@importknig

AHA — American Historical Association

AHR — American Historical Review

AR — Alabama Review

CWH — Civil War History

IMH — Indiana Magazine of History

ISHS — Illinois State Historical Society

JAH — Journal of American History

JNH — Journal of Negro History

JSH — Journal of Southern History

KSHS — Kansas State Historical Society

LHQ — Louisiana Historical Quarterly

MHR — Missouri Historical Review

MVHA — Mississippi Valley Historical Association

MVHR — Mississippi Valley Historical Review

NCHR — North Carolina Historical Review

NEQ — New England Quarterly

NYH — New York History

PMHB — Pennsylvania Magazine of History and Biography

SAQ — South Atlantic Quarterly

SWHQ — Southwestern Historical Quarterly

В середине 1830-х годов, рассуждая о перспективах прочного союза в Соединенных Штатах, великий Токвиль признавался:

В основе этого прогноза лежало признание разрушительной и неразрешимой природы рабства. Несколькими годами ранее Джефферсон сказал примерно то же самое: «Я трепещу за свою страну, когда думаю, что Бог справедлив и что его справедливость не может спать вечно». Однако когда «Демократия» Токвиля была впервые опубликована, его предсказание о конечном распаде американского союза казалось почти извращенным, поскольку новая нация — опять же по словам Джефферсона — «быстро продвигалась к судьбам, недоступным для смертного глаза». В сороковом десятилетии младенческая республика достигла Тихого океана, и это расширение, скорость и эффективность которого не имели прецедентов в истории, стало моментом её величайшего триумфа, а также величайшей опасности. Сейчас мы видим то, что в то время некоторые видели лишь смутно: «Манифест Судьбы» был концепцией, имеющей две стороны: Была ли это одна нация или много?

Одним из достоинств книги профессора Поттера «Надвигающийся кризис» является то, что он не навязывает этические приоритеты и императивы науки конца двадцатого века образцу середины прошлого века.

Он не пытается упростить историю XIX века, но смотрит на сложные и извилистые проблемы рабства, экспансии, секционализма, партий и политики прежде всего глазами тех, кому пришлось с ними бороться; не пытается упростить то, что было сплетением проблем самого неразрешимого характера, пренебрегая тем, что вызывало беспокойство современников, в пользу того, что интересует нас сегодня. Он знает, что, по выражению Дэвида Дональда, историки обычно становятся последователями победоносных армий, и отказывается играть эту роль. Он знает, что рабство действительно было главной проблемой десятилетия, но не настаивает на том, что современники видели его глазами Теодора Паркера или Линкольна, или, если на то пошло, Уильяма Гилмора Симмса или Джорджа Фицхью, или что оно монополизировало политику десятилетия, как сегодня оно имеет тенденцию монополизировать его историю. Поттер также не предполагает, что государственные деятели видели то, что мы склонны видеть, — что неспособность найти компромисс по вопросам рабства и территорий приведет к отделению, или что отделение неизбежно приведет к гражданской войне, или что в такой войне Юг будет заведомо проигран. Он ничего не принимает на веру, а тщательно и терпеливо выясняет все обстоятельства и позволяет тому, что мы сейчас считаем самым трагическим десятилетием нашей истории, развиваться своим чередом.

Дэвид Поттер, один из самых выдающихся и уважаемых историков своего поколения, умер в 1971 году, так и не успев завершить то, что должно было стать его magnum opus: историю 1850-х годов, которую мы можем видеть сейчас, которая действительно была историей надвигающегося кризиса, но которая имела свою собственную жизнь. Эта глава нашей истории привлекла внимание целой плеяды выдающихся историков — от Джеймса Форда Родса до Альберта Бевериджа и Джорджа Форта Милтона, от Николая и Хэя до Аллана Невинса; никто не воссоздал её и не проанализировал с более богатыми знаниями, более глубокой проницательностью и более тонкой проницательностью, чем Поттер; в эту самую противоречивую главу нашей истории он привнес — что было редкостью — справедливость, беспристрастность и сочувствие даже к тем, кто оказался наиболее заблуждающимся. И нам очень повезло, что давний соратник Поттера по Стэнфордскому университету, профессор Дон Ференбахер, сам историк Гражданской войны большого масштаба, взялся нанести последние штрихи на эту проницательную работу, написать две последние главы и довести её до печати и публикации.

Книга «Надвигающийся кризис» входит в серию «Новая американская нация», которая представляет собой всеобъемлющее совместное исследование территории, которая в настоящее время входит в состав Соединенных Штатов. Другие аспекты периода, охватываемого профессором Поттером, рассматриваются в книгах «Дальний западный рубеж» Биллингтона, «Крестовый поход против рабства» Филлера, «Общество и культура в Америке» Ная, а также в готовящемся томе по конституционной истории этих лет.

В субботу вечером, 19 февраля 1848 года, чуть позже наступления сумерек, в Вашингтон прибыл специальный курьер, совершивший удивительно быстрое путешествие из Мехико. Он покинул мексиканскую столицу всего две недели назад, поспешил через горы в Веракрус, где сел на корабль до Мобила, а оттуда всего за четыре дня добрался до Вашингтона. Первым делом по прибытии он передал миссис Николас П. Трист два письма от её мужа из Мексики, после чего отправился в дом государственного секретаря Джеймса Бьюкенена. Бьюкенену он передал договор, который Трист заключил 2 февраля в Гваделупе-Идальго, чтобы положить конец войне с Мексикой.[1] По этому договору Соединенные Штаты должны были получить территорию площадью более 500 000 квадратных миль, включая нынешние Калифорнию, Неваду и Юту, большую часть Нью-Мексико и Аризоны, а также часть Вайоминга и Колорадо — после Луизианской покупки это самое крупное пополнение национальных владений.[2]

Более века спустя читатели в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Солт-Лейк-Сити, Фениксе, Тусоне, Альбукерке, Санта-Фе и даже Лас-Вегасе могли бы предположить, что такое огромное приобретение было бы встречено с диким энтузиазмом, но это было отнюдь не так. Напротив, Джеймс К. Полк, целеустремленный человек, находившийся тогда на третьем году своего президентства, нашел договор крайне нежелательным. Правда, его условия полностью совпадали с тем, чего он хотел, отправляя Триста в Мексику в апреле предыдущего года. Но с тех пор произошло много событий. В сентябре генерал Уинфилд Скотт победным маршем вошёл в Мехико. Оккупация столицы привела Мексику к кризису, во время которого Санта-Анна подал в отставку с поста президента, оставив правительство в шаге от краха, а саму страну — готовой к захвату. Эти события подтолкнули некоторых орлиных экспансионистов в Соединенных Штатах к расширению своих устремлений и присоединению к нараставшему с 1846 г. призыву к аннексии всей Мексиканской республики. Ещё до этих событий Полк готовился повысить цену мира, и, составляя планы своего ежегодного послания в конце 1847 года, он подготовил заявление, в котором угрожал, что «если Мексика затянет войну», то, помимо Калифорнии и Юго-Запада, «необходимо будет потребовать уступки ещё нескольких земель в качестве дальнейших репараций». Впоследствии его политическая осторожность заставила его вернуться к более двусмысленным формулировкам, но к 1848 году его первоначальные цели в отношении Калифорнии и Юго-Запада, которые когда-то казались такими смелыми и устремленными, теперь стали казаться приходскими и лишёнными воображения.[3]

В то самое время, когда победа раздувала амбиции Полка, его эмиссар мира впал в глубокую немилость. Николас Трист, единственными отличиями которого в прошлом были брак с внучкой Томаса Джефферсона и должность главного клерка в Государственном департаменте, был выбран для поездки в Мексику, потому что казался лояльным демократом, который будет делать то, что ему скажут, и оставит потенциальную славу на усмотрение секретаря Бьюкенена или других светил. Но он сильно разочаровал Полка. Во-первых, он заявил мексиканцам о готовности рассмотреть вопрос об уступке территории на юге Техаса между реками Нуэсес и Рио-Гранде, что, согласно инструкциям, он не должен был делать по своему усмотрению. Только это заставило Полка в октябре поспешить с отзывом, который уже был заказан просто потому, что президент не хотел показаться слишком заинтересованным в мире.[4] Затем, в декабре, президент узнал, что Трист, после того как вначале жестоко поссорился с Уинфилдом Скоттом, стал теплым другом главнокомандующего генерала вигов, и что они вдвоем планировали использовать военный фонд Скотта для покупки договора у мексиканских мирных комиссаров. Это было бичом президентства Полка, что его лучшие генералы были вигами, которых он ненавидел больше, чем мексиканцев, и он не собирался поддерживать демократического мирного комиссара, который бы сотрудничал с ними. Полк, разбуженный сообщениями о подкупе, начал планировать отзыв Скотта и с нетерпением ждал возвращения уволенного эмиссара.[5]

Затем произошло невероятное. 15 января пришло письмо на шестидесяти пяти страницах от Триста, который не получал послания от 25 октября, отзывающего его, пока не оказался в глубине переговоров о заключении договора. Он знал, что администрация хочет заключить договор; он считал, что в его силах добиться мира и что его моральный долг — не тратить эти силы попусту. Он считал, что письмо с его отзывом не имело обязательной силы, поскольку было написано без учета обстоятельств в Мехико. Таким образом, главный секретарь, который был назначен отчасти из-за его ожидаемой уступчивости, отказался от отзыва и 6 декабря написал письмо, чтобы сообщить правительству, что в качестве частного лица он продолжает вести переговоры о заключении мирного договора.

Администрация могла использовать или не использовать этот договор по своему усмотрению. Для пущей убедительности Трист прочитал президенту лекцию: намекнул, что Полк планировал неправомерную завоевательную войну; намекнул, что он и генерал Скотт спасут администрацию вопреки ей самой; осудил близкого друга Полка Гидеона Пиллоу как «интригана… …с непостижимой подлостью характера». Когда Полк прочитал это, его захлестнул гнев , и слова удушливой ярости полились на страницы его дневника: «Его депеша высокомерна, дерзка, очень оскорбительна для его правительства и даже лично для президента… Для меня очевидно, что он стал орудием генерала Скотта… Никогда в жизни я не испытывал такого негодования… Он лишён чести и принципов… очень низкий человек».[6]

Полк написал эти слова 15 января. Ровно через пять недель на пороге его дома появился договор мистера Триста.

В течение двух дней президент боролся с неизбежным, но на самом деле у него не было выбора, и он это знал. Мексиканская война была крайне непопулярна в значительной части страны; её считали неоправданной агрессией в защиту порочного института рабства, а Полка осуждали как поджигателя войны. Палата представителей, находящаяся под контролем вигов, фактически проголосовала за резолюцию, в которой заявила, что считает войну «ненужной и неконституционной, начатой президентом Соединенных Штатов»;[7] общественность жаждала мира, а договор, в конце концов, был точным выполнением условий самого Полка, сформулированных десятью месяцами ранее. Он сам определил своё положение и решительно заявил об этом своему кабинету:

Ничего не оставалось делать, как отправить документ Триста в Сенат.

Сенат получил договор 23 февраля, но не сразу приступил к его обсуждению, поскольку двадцать второго числа Джон Куинси Адамс был зарублен на полу палаты представителей, и дела конгресса были приостановлены до его похорон.[9] Но затем Сенат начал действовать с удивительной быстротой. Менее чем через две недели ратификация была проголосована. Но ещё до того, как закончилась эта короткая борьба, события показали, что за голосами, спасшими мирное урегулирование, стояли сложные и весьма неоднозначные позиции. Две особенно важные поправки были внесены на голосование, и они выявили перекрестные течения в Сенате. 6 марта Джефферсон Дэвис из Миссисипи внес поправку, которая должна была изменить границу таким образом, чтобы включить большую часть территории, которая сейчас является северной Мексикой. Поскольку вряд ли можно было ожидать, что Мексика согласится с таким изменением, голосование за поправку фактически означало голосование за продолжение войны, но, тем не менее, поправка получила голоса одиннадцати демократов, включая Стивена А. Дугласа из Иллинойса, Дэниела С. Дикинсона из Нью-Йорка, Эдварда А. Ханнегана из Индианы, Уильяма Аллена из Огайо и семи сенаторов от рабовладельческих штатов. 8 марта Джордж Э. Баджер, виг из Северной Каролины, предложил поправку, которая должна была исключить из договора все территориальные приобретения. Поскольку было предрешено, что в таком виде договор никогда не наберет большинства в две трети голосов, внесение этой меры поставило вигов, выступавших против аннексии и войны, перед дилеммой: чтобы прекратить войну, им придётся согласиться на аннексию, или, чтобы предотвратить аннексию, им придётся продлить войну. Тем не менее, пятнадцать вигов проголосовали за поправку Бэджера. Восемь из них, включая Дэниела Уэбстера, представляли Новую Англию, один — Нью-Джерси, один — Огайо, три — пограничные штаты Делавэр, Мэриленд и Кентукки, и по одному — Северную Каролину и Джорджию. По результатам этих двух голосований было очевидно, что достаточное количество сенаторов недовольны договором, чтобы его провалить. Но когда 10 марта состоялось решающее голосование, противоборствующие группы не смогли объединиться. Экспансионисты, которые хотели аннексировать северную Мексику, боялись отвергнуть договор, обеспечивающий безопасность Калифорнии и Юго-Запада, и по вопросу о ратификации только пять из одиннадцати, голосовавших за поправку Дэвиса, теперь проголосовали против. Если бы к этим пяти присоединились пятнадцать вигов, не желавших никаких территориальных приобретений, они образовали бы блок, превышающий одну треть, необходимую для поражения договора, но противники экспансии боялись отвергнуть аннексию, когда это означало также отвергнуть мир, и только семь из пятнадцати, голосовавших за поправку Бэджера, проголосовали против ратификации. По вопросу ратификации ещё два сенатора, Томас Харт Бентон из Миссури и Сидни Брис из Иллинойса, проголосовали против. В общей сложности двадцать шесть из пятидесяти восьми сенаторов в разное время голосовали против основных положений договора, но, тем не менее, был ратифицирован 38 голосами против 14.[10] Затем он был спешно возвращен в Мексику и там одобрен обеими палатами Конгресса, чтобы 30 мая можно было обменяться ратификациями.[11]

Таким образом, в результате действий уволенного эмиссара, разочарованного президента и разделенного Сената Соединенные Штаты приобрели Калифорнию и Юго-Запад. Этот гигантский шаг в развитии американской республики не был воспринят с энтузиазмом ни президентом, ни Конгрессом, а стал результатом того, что оппозиционные элементы не смогли найти жизнеспособной альтернативы и основы, на которой они могли бы объединиться. Это был ироничный триумф «Судьбы Манифеста», зловещее воплощение импульсов американского национализма. Он отражал зловещее двойственное качество этого национализма, поскольку в то самое время, когда национальные силы, во всей полноте подлинной энергии, добивались внешнего триумфа, сам триумф подвергал их национализм внутреннему напряжению, которое в течение тринадцати лет приведет нацию к высшему кризису.

Хотя под видимым единством торжествующей нации в 1848 году скрывались серьёзные потенциальные разногласия, факт остается фактом: видимость была действительно благоприятной. Судя по материальным признакам, ни одна страна на планете не добилась таких стремительных успехов в достижении национального величия и национального единства, как Соединенные Штаты в середине этого века национализма в западном мире.

Это была настолько молодая страна, что многие её жители были старше репатриантов, однако менее чем за шестьдесят лет, прошедших с момента инаугурации Джорджа Вашингтона, население почти удваивалось каждые двадцать лет, увеличившись с 4 миллионов в 1790 году до 23 миллионов к 1850 году. Площадь страны увеличилась с 890 000 до 2 997 000 квадратных миль, и марш империи, начатый тринадцатью штатами, неуверенно расположившимися вдоль Атлантического побережья, не замедлил своего хода, пока Соединенные Штаты не превратились в трансконтинентальный колосс с двумя океанами, обладающий великолепными природными ресурсами, которые позволили ему в двадцатом веке занять позицию мирового лидера. Тем временем первоначальные тринадцать штатов увеличились до двадцати девяти, так что большинство из них были обязаны своим существованием творческому акту федерального правительства. Сила младенца Геркулеса казалась впечатляющей, как никогда прежде, когда добровольцы-янки патрулировали улицы Мехико.

В сфере государственного управления национализм, похоже, также добился больших успехов. Эндрю Джексон показал, что президент может быть национальным лидером, а не просто председателем федерального совета директоров. Националистически настроенный Конгресс принял тарифные законы для развития национальной самодостаточной экономики и закон о внутреннем благоустройстве для развития национальной системы транспорта. В 1823 году президент Монро провозгласил для Соединенных Штатов роль в Западном полушарии, которую могла выполнить только энергичная нация. Тем временем федеральные суды терпеливо закладывали основу для системы национального права, основу, которую провозгласил Джон Маршалл, заявив: «Соединенные Штаты образуют, для многих и для самых важных целей, единую нацию… В войне мы один народ. В заключении мира мы — один народ. Во всех коммерческих делах мы — один и тот же народ… Америка решила быть, во многих отношениях и для многих целей, нацией».[12]

По современным меркам политическая структура Америки середины XIX века все ещё была неадекватна для жизнеспособной нации. Эндрю Джексон избегал широкого использования федеральной власти, мудро заметив, что сила нации зависит от преданности, с которой её граждане поддерживают её, а не от энергии, с которой она выполняет правительственные функции. Сам он, воспрепятствовав повторному учреждению Банка Соединенных Штатов, фактически отказался от любых усилий по поддержанию национальной денежной системы. Его партия и партия вигов были скорее коалициями местных организаций, чем полноценными национальными политическими организациями.

Но даже если политический механизм не свидетельствовал о зрелой или полноценной национальности, тем не менее существовали широкие основы общего опыта и общей культуры, на которых базировалось американское национальное единство. Изучающие теорию национализма обычно соглашаются с тем, что хотя национализм сам по себе является субъективным, психологическим феноменом — вопросом настроения, воли, чувства, лояльности — а не объективным явлением, которое можно измерить с помощью определенных ингредиентов, тем не менее верно, что определенное ядро культурных условий способствует развитию национализма, и что среди этих условий «общее происхождение, язык, территория, политическое образование, обычаи и традиции, а также религия».[13] Хотя ни один из этих компонентов не является обязательным, большинство из них обычно присутствует в любой полностью развитой национальности.

По всем этим показателям американский народ в 1840-х годах демонстрировал значительную степень однородности и сплоченности. В это десятилетие началась большая иммиграция из Ирландии и Германии, но большинство населения, за исключением негров на Юге, было британского происхождения, приуроченного к длительному проживанию в Америке. В этническом плане Америка, вероятно, никогда не демонстрировала большей степени однородности, чем в то время, когда нация была разделена и двигалась к гражданской войне.[14]

Американская речь, уже отличавшаяся от английской, стала именно таким средством общенационального общения, к которому стремился Ной Уэбстер, поставивший своей целью с помощью орфографии и словаря способствовать созданию «национального языка [как] оркестра национального союза».[15] Янки и южный говор, конечно, приправляли речь разных слоев населения, но они были менее серьёзными барьерами для общения, чем провинциальные диалекты Йоркшира и Сомерсета в Англии или Гаскони и Эльзаса во Франции.

Проблема общей территории не давала покоя американским патриотам, которые в своё время опасались, что горные барьеры между Атлантическим побережьем и долиной Огайо превратят жителей этих районов в отдельные группы, или что обширность Луизианы слишком размажет население, чтобы можно было добиться реального единства. Но развитие, сначала турпайков и пароходов, а затем каналов и железных дорог, дало возможность преодолеть расстояние и нейтрализовать его дисперсионный эффект. Многие американцы остро осознавали этот факт. Так, Джон Кэлхун из Южной Каролины в 1817 году, выступая в Палате представителей, предупредил, что «все, что препятствует общению крайностей с центром республики, ослабляет Союз» и что «даже несхожесть языков больше [чем расстояние] отдаляет человека от человека»; поэтому, призвал он своих коллег, «давайте же скрепим республику совершенной системой дорог и каналов». К середине века транспортная система все ещё не была совершенной, но она достаточно развилась, чтобы внутренняя торговля, которая была незначительной на момент революции, к 1831 году превысила внешнюю, а к 1847 году достигла объема, в три раза превышающего объем внешней торговли. Фактически сложилось региональное разделение труда, при котором Юг производил экспорт для всей страны, Северо-Запад поставлял продукты питания для Юга и растущих городских и промышленных центров на Востоке, а Новая Англия и Средние штаты занимались большей частью торговли и обрабатывающей промышленности страны. Эти особенности секционной дифференциации привели к трениям на некоторых уровнях. Но они также привели к экономической взаимозависимости и способствовали превращению территории республики в общую территорию в функциональном смысле.[16]

В религии все районы Соединенных Штатов откликнулись на пыл евангелического протестантского христианства и этику Евангелия, которое, обещая проклятие за грех и спасение за покаяние и добродетель, подчеркивало ответственность человека. Трудолюбие и самоотречение были добродетелями, праздность и саморазвлечение — пороками, и это было не менее верно в глубинке Миссисипи, чем в самых каменных оплотах пуританства янки — хотя в глубинке отступления от благодати могли принимать более экстравагантные формы и требовать более эмоционального покаяния. Анклавы аристократического англиканства и интеллектуализированного унитарного христианства существовали, но были незначительны, по крайней мере, в количественном отношении, в то время как католицизм все ещё казался экзотическим и подозрительным для большинства американцев.[17] Когда в деморализующий час после смерти Линкольна Джеймс А. Гарфилд заявил, что «Бог царствует, а правительство в Вашингтоне живёт», было понятно, что речь идет о протестантском божестве, так же как и о правительстве — демократической республике.

Тот факт, что это была демократическая республика, стал ещё одним фактором, объединяющим американский народ в политическую общность. Путешественникам из-за рубежа не раз приходилось напоминать о прочности политических уз, связывающих граждан Соединенных Штатов, поскольку американцы постоянно хвастались ими. После того как путешественника спрашивали, как ему нравятся «наши институты», он редко успевал ответить, прежде чем его собеседник пускался в ёрническую проповедь об упадке монархий, достоинствах системы, в которой народ является сувереном, и превосходстве республиканства в американском стиле. Вера в американские политические ценности была настолько сильна, что Эндрю Джексон в своём прощальном обращении вряд ли посчитал чрезмерным сказать, что американцы являются «хранителями свободы, чтобы сохранить её для… человеческой расы», или Джеймс К. Полк назвал Федеративный союз «самой восхитительной и мудрой системой хорошо регулируемого правительства среди людей, когда-либо придуманной человеческим разумом».[18]

Если общие политические идеалы и лояльность связывали американский народ воедино, то общая культура и общие традиции укрепляли политические узы. В стране с населением более 20 миллионов человек не было привилегированной аристократии и, за исключением негров, пролетариата и крестьянства. Правда, на Юге существовала традиция лидерства плантаторов, а в Новой Англии все ещё оказывалось почтение министрам, магистратам, морским капитанам и купцам из Ост-Индии. Но в обеих областях лидерство элиты должно было осуществляться демократическим путем, как обнаружили федералисты, когда Джефферсон в 1804 году победил во всех штатах Новой Англии, кроме Коннектикута, и как узнали вигские дворяне плантаторского Юга, когда чертовски ревущие джексонианцы сместили их с постов и не отпускали до тех пор, пока они не научились сопоставлять крепкий сидр и бревенчатые хижины с пряжками и простым гикори.[19] Несмотря на то что городские рабочие начали составлять значительную часть населения, подавляющее большинство американцев все ещё жили земледелием, и их жизнь была подчинена ритмам и суровости природы.[20] Противостоящие стихии, эти люди были независимы, агрессивно индивидуалистичны и яростно враждебны внешнему контролю. Ценя возможность стать неравными в личных достижениях и ненавидя неравенство, связанное с претензией на статус, они лелеяли недремлющее недоверие к государственной власти и прославляли добродетели простоты, бережливости, свободы и самодостаточности. Несмотря на нюансы региональных различий, американцы следовали этому основному образцу от одного конца Союза до другого. Тот факт, что негры были в значительной степени исключены из этой модели, представлял собой большое исключение, но в остальном не ослаблял распространенности этих взглядов.

Их объединяли общие ценности, и они гордились воспоминаниями о Войне за независимость. По мере того как поколение революционеров уходило со сцены, американцы осознавали своё наследие от людей той эпохи, которая стала считаться героической. Именно это сознание сделало визит Лафайета национальным праздником в 1824–1825 годах; побудило завершить строительство памятника на Банкер-Хилл в 1843 году и начать возведение памятника Вашингтону в 1848 году; вдохновило жительницу Южной Каролины в 1854 году основать Женскую ассоциацию Маунт-Вернона, чтобы сохранить дом Вашингтона как национальную святыню; и заставило людей обнажить голову перед бронзовым колоколом, который прозвонил о независимости в 1776 году. Глубокие патриотические чувства вдохновили Эверетта и Уэбстера на знаменитые ораторские речи, которые эхом отдавались в бесчисленных школах; они закрепили Конституцию как «палладиум всех наших свобод», который нужно не просто восхищать, а почитать; они апофеозировали Джорджа Вашингтона, который, конечно же, не был демократом, но избежал причисления к аристократам, перейдя в разряд богов. Она сделала двадцать второе февраля и четвертое июля национальными праздниками в то время, когда День благодарения все ещё оставался региональным праздником, а Рождество все ещё казалось слишком попсовым, чтобы янки истинного убеждения могли его терпеть. В эти дни гигантского количества еды и выпивки американцы изливали потоки раздутой риторики, чтобы выразить безграничную невинность и гордость, с которой они любили свою страну.[21]

Буйный национализм сороковых годов уже давно отмечен историками, но часто упускается из виду, что на Юге эти настроения преобладали так же активно, как и в других странах. Хотя южане последовательно придерживались конституционной доктрины о том, что Соединенные Штаты — это федерация, а не нация, в моменты энтузиазма они иногда забывали о своей политической метафизике и позволяли себе несдержанные высказывания. Так поступил и сам Томас Джефферсон в 1785 году, сказав: «Интересы штатов… …должны быть объединены во всех возможных случаях, чтобы культивировать идею того, что мы являемся единой нацией».[22] В ранний период Республики буйный национализм был так же распространен на Юге, как и в других странах, и даже после обострения межнациональных противоречий националистические настроения продолжали находить своё выражение. Так, в 1845 году в Чарльстоне (Южная Каролина) молодой Эдвин Де Леон, ставший впоследствии сторонником отделения, положил начало ультранационалистическому движению «Молодая Америка», провозгласив, что Соединенные Штаты находятся в полном расцвете «ликующей мужественности» и что если есть молодая Италия, молодая Ирландия и так далее, то должна быть и «молодая Америка».[23] В 1849 году в Роли, Северная Каролина, местный редактор мог похвастаться по поводу Четвертого июля: «В Союзе найдётся не так много мест, где этот день, пропорционально средствам и населению, отмечается с более живым энтузиазмом».[24] В 1854 году «Southern Qiiarterly Review» радовался «нашему положению ведущей державы западного мира», а в январе 1861 года «De Bow’s Review» из Нового Орлеана провозгласил, что европейская иммиграция в Америку может привести к появлению «расы людей, более благородной, чем любая другая, которая до сих пор украшала прекрасную Божью землю». Даже такой южный пожиратель огня, как Пьер Суле из Луизианы, в 1852 году был способен вызвать «благоговение перед институтами нашей страны, ту благочестивую веру в их эффективность, которая направлена на их распространение по всему миру». Стивен Р. Мэллори из Флориды в 1859 году использовал нефедеративную фигуру речи, когда ликовал, что «не более возможно, чтобы эта страна приостановилась в своей карьере, чем свободный и ничем не ограниченный орел перестал парить». Два года спустя он стал военно-морским министром в правительстве, воюющем с Соединенными Штатами.[25]

На фоне базовой однородности, общих идеалов, интегрирующей политики, растущей сплоченности, быстрого роста республики и пылкой национальной лояльности договор Гваделупе-Идальго казался венцом американского национализма.

Это был своевременный момент для такого триумфа, поскольку в первые месяцы 1848 года национализм, похоже, вступал в свои права во всём западном мире. В Европе, где национализм отличался ярко выраженным революционным привкусом, новый всплеск национализма по-настоящему начался 24 февраля. В этот день, пока Полк в Вашингтоне ждал, когда Сенат примет договор Триста, толпа в Париже, толпившаяся у Тюильри, напугала Луи Филиппа, заставив его отречься от престола Франции и освободить место не для своего внука, как он предполагал, а для республики. В тот же день на одном из лондонских складов лежали свежие экземпляры тридцатистраничного памфлета формата октаво, написанного на немецком языке Карлом Марксом, находившимся в то время в Брюсселе. Коммунистический манифест, как его назвали, был опубликован через четыре дня, но огромный взрыв, который он в итоге вызвал, был отложен надолго, и поэтому самое важное событие 1848 года не оказало заметного влияния в течение этого года. Вместо этого волнения в Париже привели в действие целую череду революций, которые, сменяя друг друга, изгнали Меттерниха из Вены, императора Габсбургов с его трона и папу из Ватикана. В тот короткий промежуток времени, пока Америка ждала, когда Мексика ратифицирует договор о мире, национализм одержал несколько триумфов в разных частях Европы. В Италии в марте патриоты со всех частей полуострова объединились под началом короля Пьемонта и загнали австрийцев в горные оборонительные сооружения Четырехугольника. За дело взялись Кавур, Мадзини и Гарибальди. В Венгрии в апреле мадьяры под руководством Луи Кошута потребовали и получили обещание создать отдельное венгерское министерство для своей страны. В мае во Франкфурте либеральные немцы, свергнувшие короля Баварии и покорившие короля Пруссии, собрались в парламенте, чтобы разработать конституцию, которая принесёт либеральный национализм во всю Германию. Тем временем Дания уже мирно перешла от абсолютизма к конституционному правлению. В Праге, также в мае, Комитет святого Вацлава подтвердил исторические права Богемии и призвал к панславистскому съезду для объединения славянских народов. В Польше, в Хорватии, в Сербии национализм разгорался с новой силой.

Но этот прилив спал так же быстро, как и поднялся. Последние американские войска покинули Мексику в августе. К тому времени, когда они это сделали, французская армия подавила восстание рабочих в страшные июньские дни на баррикадах Парижа, и Франция перестала быть генератором либерального национализма в Европе; к концу года во главе правительства будет стоять Наполеон Малый. В Италии пьемонтские войска потерпели сокрушительное поражение при Кустоцце, и Милан вновь оказался под австрийским контролем; ещё через год король отречется от престола, последняя отчаянная борьба итальянского народа будет подавлена в Риме и Венеции, а Гарибальди отправится в ссылку в качестве свечного мастера на Статен-Айленде. В Германии Франкфуртский парламент начал растрачивать свою националистическую энергию в бесполезной войне с Данией и в тщетных академических дебатах; ещё через год его члены узнают, что никому не нужна имперская корона, которую они присвоили, и остатки их тела, переведенные в Штутгарт, будут бесславно заперты в своём зале. После 48-го года в Германии Карл Шурц уехал в Америку, Карл Маркс отправился в Британский музей, чтобы стать проповедником, а не практиком революции, а Отто фон Бисмарк начал планировать национальное объединение, которое будет основано на крови и железе, а не на либеральных реформах. В Богемии маршал Виндишгратц быстро расправился с Панславянским конгрессом, а в Будапеште мадьяры столкнулись с той самой силой, на которую сами ссылались, когда хорватские и сербские националисты восстали против венгерского контроля; Кошут вскоре стал героем, возвышенным в своём поражении, львиным изгнанником в триумфальном американском турне, которое привело его в 1852 году на обед в Белый дом с президентом Филлмором, в то время как его пылкая свита разбирала мебель в «Хотеле Брауна».[26]

После скоротечного часа славы, приправленного невероятно романтическими эпизодами героизма и драматизма, либеральный национализм в Европе потерпел катастрофу, от которой так и не смог оправиться. Тот факт, что это произошло, сделал успех национального эксперимента в Америке ещё более важным для судьбы демократического национализма в современном мире. Это была важнейшая истина, которую позже подтвердил Авраам Линкольн в Геттисберге, когда, ни разу не упомянув слово «Америка», он определил Гражданскую войну как испытание, призванное определить, сможет ли «эта нация или любая другая нация, так задуманная и так преданная, долго продержаться».

Но хотя в конце 1848 года либеральный национализм в Америке, казалось, находился на подъеме, что резко контрастировало с его поражением в Европе того времени, на самом деле он столкнулся в Новом Свете с проблемами почти столь же серьёзными, как и те, что одолели его в Старом. Победа американцев над Мексикой и завоевание Юго-Запада закрепили триумф национальной экспансии, но в то же время он вызвал высвобождение сил, вызывавших междоусобные противоречия. Национальное согласие во многом зависело от существования некоего баланса между северной и южной частями Соединенных Штатов. Решение о войне нарушило этот баланс, а приобретение новой империи, в которой каждая из частей хотела доминировать, поставило его под ещё большую угрозу. Таким образом, события, ознаменовавшие кульминацию шести десятилетий захватывающего национального роста, в то же время ознаменовали начало межнациональных распрей, которые на протяжении четверти века будут подвергать американский национализм самым суровым испытаниям. Возможно, можно даже сказать, что события, которые дали американскому национализму силы выжить, также породили высшую угрозу его выживанию.

Если кульминацией раннего роста американского национализма стал договор, превративший Соединенные Штаты в трансконтинентальную республику, то зарождение секционализма, едва не погубившего нацию, символизировала поправка к законопроекту об ассигнованиях, которая так и не была принята. Оба символа появились неожиданно, как работа малоизвестных людей — отвергнутого эмиссара, который до этого был клерком в Государственном департаменте, и новичка из Пенсильвании по имени Уилмот. О любопытном совпадении и взаимодействии национальных и секционных сил говорит тот факт, что поправка Уилмота, поднявшая занавес секционной драмы, была принята 8 августа 1846 года, почти за два года до того, как договор Триста стал сигналом к апогею национализма, которому уже начали угрожать секционные силы.

Восьмое августа пришлось на субботу. Первая сессия первого Конгресса Джеймса К. Полка проголосовала за отставку в следующий понедельник, и обе палаты находились в обычной суматохе конца сессии. В этот одиннадцатый час Полк принял запоздалое решение проглотить неприятную необходимость. В течение многих недель, ещё до начала Мексиканской войны в мае, он маневрировал, чтобы получить средства для переговоров о договоре, по которому Соединенные Штаты приобрели бы территорию у Мексики. Не желая преждевременно раскрывать свои цели, он сначала пытался договориться об ассигнованиях, которые должны были быть проголосованы Сенатом на тайном исполнительном заседании, после чего их можно было бы направить в Палату представителей и принять без обсуждения. Но виги наконец дали понять, что огласка будет ценой их поддержки. После этого Полк решил раскрыть свои намерения и около полудня 8 августа направил в Палату представителей публичное послание, в котором выразил надежду, что «Мексика может уступить территорию…», за что «мы должны заплатить им справедливый эквивалент», и попросил ассигновать 2 миллиона долларов на проведение переговоров.[27]

Таким образом, президент объявил о цели, которую все понимали в частном порядке, но никто не знал публично.[28] Отложив объявление до кануна перерыва, он оставил лишь несколько часов для выражения протеста, но также и минимум времени для принятия своей меры. Однако фактор времени не обескуражил лидеров демократов. Они сразу же привели в движение механизм партийного контроля, и Палата проголосовала за рассмотрение предложенных ассигнований в тот же вечер, руководствуясь правилом, которое ограничивало дебаты двумя часами, при этом ни одному члену не предоставлялось более десяти минут.[29]

Когда Палата собралась после ужина, члены — некоторые частично в состоянии алкогольного опьянения — потащились внутрь с неохотой, лишь наполовину смирившись с мыслью о тяжелом заседании в одну из самых знойных августовских ночей в Вашингтоне. Ледяная вода и вентиляторы были в большом дефиците, и не было никаких дам, чтобы украсить Палату, как это делалось в дни, когда ожидались крупные ораторские выступления. Но по мере того, как сессия начинала продвигаться, в воздухе витала атмосфера ожидания.[30]

Опытные политические практики, возможно, предчувствовали, что может произойти нечто вроде потрясения. В течение семи месяцев администрация проводила свои меры через Конгресс с чрезвычайно жестким контролем, мало заботясь о чувствах рядовых членов. Объявление войны Мексике, меры по поддержке войны, Орегонский договор, снижение тарифов, разработанное министром финансов Робертом Дж. Уокером, вето президента на законопроект о реках и гаванях, который обеспечил бы свинину, дорогую многим конгрессменам, — все это сопровождалось треском кнута партийной дисциплины, все это вызвало негодование в различных кругах, и все они подверглись нападкам в выступлениях на заседании. По некоторым вопросам демократы-северяне нарушали партийные ряды, чтобы голосовать против администрации. Внутри партии пока не возникло серьёзной оппозиции, но настроение многих демократов было гневным, а вопрос о территориальных приобретениях оставался острым.

В начале заседания Хью Уайт, виг из Нью-Йорка, начал дебаты с нападок на экспансионистские планы администрации, предположив, что скрытой целью было расширение зоны рабства, и бросив вызов демократам-северянам внести в законопроект поправки, исключающие рабство на любой вновь приобретенной территории. Далее выступил Роберт К. Уинтроп из Массачусетса, одно из главных орудий батареи вигов, который предсказуемо выступил против. Два других оратора защищали Полка, а затем Дэвид Уилмот, ещё не закончивший свой первый срок от округа Брэдфорд в Пенсильвании, присоединился к шуму тех, кто добивался слова.[31]

В условиях столь жесткого ограничения дебатов председатель Комитета полного состава, должно быть, раздумывал, признать ли Уилмота или какого-то другого претендента. Если да, то он мог вспомнить, что пенсильванец был исключительно верным администратором. Уилмот голосовал за меры по аннексии Техаса, решение о которой было принято ещё предыдущим Конгрессом; он поддержал компромисс по Орегону с его постыдным отступлением от требований провести границу по 54°40′; и, что самое важное, он поддержал снижение тарифов администрации, когда все остальные демократы от Пенсильвании перешли партийную черту и голосовали против него.[32] Председательствующий представил мистера Уилмота.

За отведенные десять минут Уилмот занял достойное место в истории. В первой же фразе он неожиданно осудил Полка за то, что тот не действовал более открыто. Что касается экспансии, то Уилмот одобрял её, а если она касалась такого региона, как Техас, в котором уже существовало рабство, то он не протестовал против этого. Но если будет приобретена свободная территория, «не дай Бог, чтобы мы стали средством насаждения на ней этого института».

До сих пор Уилмот лишь громко выражал недовольство администрацией, а небольшой такой протест всегда мог быть принят завсегдатаями партии, если конгрессмену нужно было укрепить свои позиции в родном округе в год выборов. Но теперь Уилмот перешел от обсуждения к действиям. Ссылаясь на язык Северо-Западного ордонанса, он предложил поправку к ассигнованиям: «что в качестве явного и фундаментального условия приобретения любой территории у Мексиканской Республики… ни рабство, ни недобровольное подневольное состояние никогда не должны существовать ни в одной части указанной территории, кроме как за преступление, за которое сторона должна быть сначала должным образом осуждена». Это было Провизо Уилмота.[33]

Весть о том, что Уилмот поднял штандарт восстания, быстро распространилась, и члены администрации поспешили в кулуары Палаты представителей. Вскоре в зале присутствовало не менее трех членов кабинета. Но, несмотря на растущее волнение, дебаты все же были строго ограничены, и менее чем через два часа палата проголосовала. Во время голосования Уильям У. Вик, демократ от штата Индиана, попытался внести другую поправку, которая бы распространяла линию Миссурийского компромисса 36°30′ на любую новую территорию, но она была отклонена 89 голосами против 54. Поправка Уилмота прошла 80 против 64, причём все голоса против, кроме трех, были поданы от рабовладельческих штатов. Теперь выяснилось, что южные члены, которые были самыми горячими сторонниками законопроекта, предпочли бы вообще его отменить, чем принять его с исключением рабства, и они предложили отложить рассмотрение. В связи с этим предложением произошло зловещее событие. В результате голосования произошел раскол не между вигами и демократами, а между северянами и южанами. Семьдесят четыре южанина и четыре северянина проголосовали за внесение изменений в законопроект; девяносто один северянин и три южанина проголосовали против внесения изменений. Сам законопроект с внесенными в него поправками был принят 85 голосами против 80, причём обе стороны снова разделились почти полностью по секционному признаку, и был отправлен в Сенат.[34]

Поскольку следующий день был воскресеньем, Сенат приступил к рассмотрению этой меры только 10 августа, в последний день сессии, и фактически перешел к ней лишь за час до назначенного времени отбоя. Теперь время стало решающим фактором в стратегии лидеров администрации. Они планировали вычеркнуть поправку Уилмота из законопроекта Палаты представителей и поспешно вернуть его в Палату, где нехватка времени заставит представителей принять его без поправки. Но время — это игра, в которую могут играть двое, и сенатор Джон Дэвис из Массачусетса, виг и друг поправки, очевидно, задумал говорить до тех пор, пока не станет слишком поздно возвращать законопроект, после чего сенаторы будут вынуждены принять его в том виде, в каком его предложила Палата представителей, — с поправкой. Но если это действительно было его целью, он просчитался, и, взяв слово по предложению исключить поправку Палаты представителей, он продолжал говорить до тех пор, пока часы не показали восемь минут, оставшихся до конца заседания. В этот момент его прервали, сообщив, что Палата представителей, чьи часы показывают больше, уже объявила перерыв, и сессия закончилась.[35]

Срок действия Двухмиллионного билля истек, и поправка мистера Уилмота, по-видимому, истекла вместе с ним, но на самом деле эта короткая резолюция уже начала перестраивать структуру американской политики. Бостонский виг верно заметил: «Словно по волшебству, она поставила точку в великом вопросе, который вот-вот разделит американский народ».[36]

Эпизод произошел так внезапно и закончился так неудачно, что его полное значение было осознано лишь много позже. Но в ту эпоху довольно строгой партийной дисциплины, должно быть, было шокирующим видеть, как северные демократы дезертируют из администрации, причём не отрядами, а сплошным строем.

Разумеется, это не могло произойти без антагонизма внутри Демократической партии. Оглядываясь назад, можно сказать, что зарождающиеся разногласия существовали уже давно. Ещё с тех времен, когда Мартин Ван Бюрен боролся за право сместить Джона К. Кэлхуна в пользу Эндрю Джексона, в партии существовали северное и южное крылья, но сам Джексон сурово предостерегал от подобных расколов, а переход Кэлхуна к вигам в значительной степени уничтожил его секционное влияние среди южных демократов. Партия оставалась единой под умелым руководством Ван Бюрена, и поражение в 1840 году лишь обострило решимость восстановить демократический контроль в 1844 году. Но тут на первый план вышел вопрос об аннексии Техаса, и с этим вопросом в демократической партии произошли три роковые вещи. Во-первых, южные демократы саботировали переизбрание Ван Бурена и сделал это при обстоятельствах, которые оставили после себя глубокую горечь. До того как техасский вопрос стал актуальным, многие делегаты от Юга на съезде демократов уже были выбраны и привержены Ван Бюрену таким образом, что у них не оставалось другого выбора, кроме как голосовать за него. Затем, когда Ван Бюрен выступил против аннексии, они искали способ заблокировать его выдвижение и нашли его в применении правила, которое использовалось на съезде 1832 года и требовало голосования двух третей делегатов за выдвижение. Эта стратегия не только блокировала волю большинства, но, что ещё хуже, означала, что несколько человек, приверженцев Ван Бюрена, голосовали за правило, призванное предотвратить его выдвижение. В их глазах это выглядело законным средством вернуть себе свободу действий, которую они потеряли из-за преждевременного обещания. Но друзьям Ван Бюрена казалось, что лидера партии вероломно убивают в доме его друзей и что зловещая сила, действующая в этом случае, — это нечто, получившее название «Власть рабов». Многие демократы-северяне так и не забыли и не простили этого, о чём завсегдатаи партии узнали, когда четыре года спустя Ван Бюрен выставил свою кандидатуру от третьей партии.[37]

Единственное, что удерживало партию в этом кризисе, — то, что сама номинация оказалась не столько победой врагов Ван Бюрена, сколько компромиссом между его врагами и его друзьями. Приз не достался Льюису Кассу, главному сопернику Ван Бюрена в голосовании; платформа также не одобряла аннексию рабовладельческого Техаса. Вместо этого съезд выдвинул тёмную лошадку, Джеймса К. Полка из Теннесси, и у южных менеджеров этого кандидата хватило ума договориться, чтобы его имя сначала выдвинули делегации из Массачусетса и Пенсильвании. Кроме того, съезд уравновесил цель расширения Техаса с целью расширения Орегона. Таким образом, новые свободные территории компенсировали бы новые рабские территории, и общенациональный импульс экспансии мог быть реализован без возбуждения межнациональной ревности. С неискренним заявлением о том, что обе территории уже по праву принадлежат Соединенным Штатам, платформа призывала к «повторной оккупации Орегона и повторной аннексии Техаса — всей территории Орегона». Баллотируясь на этой платформе, Полк получил близкое, но решающее большинство голосов в каждом штате нижнего Юга, победил во всех штатах Северо-Запада, кроме Огайо, а также выиграл Мэн, Нью-Гэмпшир, Нью-Йорк и Пенсильванию, таким образом, получив президентское кресло с хорошо распределенной поддержкой по двум направлениям.

Орегонскому вопросу не уделялось особого внимания в этой кампании, а использование агрессивного лозунга «Пятьдесят четыре сорок или сражайся», который многие историки приписывают этой кампании, на самом деле появилось позже.[38] Но у северных демократов были все основания ожидать, что Полк будет настаивать на свободной территории в Орегоне так же энергично, как и на рабской территории в Техасе. Однако по мере развития событий они увидели, что претензии на весь Орегон отошли на второй план, в то время как в феврале 1845 года было проведено голосование об аннексии Техаса, в январе 1846 года войска были отправлены на самый дальний край спорной зоны между реками Нуэсес и Рио-Гранде, а в мае была объявлена война с Мексикой. Они поддержали эти шаги с большой солидарностью, но в июне Полк представил Сенату договор о разделе страны Орегон примерно поровну между Великобританией и Соединенными Штатами, вдоль 49-й параллели. В этот момент сдерживаемое негодование северных демократов вырвалось наружу в виде потока горьких обвинений. «Техас и Орегон родились в один и тот же миг, их выхаживали и лелеяли в одной и той же колыбели — на Балтиморском конвенте», и никто не колебался по поводу Орегона, пока Техас не был принят, воскликнул сенатор Ханнеган из Индианы; но затем «своеобразные друзья Техаса повернулись и стали делать все возможное, чтобы задушить Орегон!» Представитель Джон Уэнтуорт из Иллинойса принял к сведению циркулировавшие в то время предсказания, что Юг, «использовав Запад, чтобы получить Техас, теперь откажется от него и выступит против Орегона». В вопросе о ратификации сенаторы-демократы Севера впервые открыто восстали против администрации. Двенадцать из них проголосовали против договора и только трое — за. Их голоса были едва компенсированы голосами демократов из рабовладельческих штатов, шестнадцать из которых проголосовали «за», а двое — «против». Президент-демократ добился желанной ратификации только потому, что все виги в Сенате поддержали его, и окончательный результат голосования составил 41 к 14. Но это было дорогостоящее мероприятие.

Как вскоре узнал Полк, победа была куплена. Орегонский компромисс оставил у многих северных демократов чувство предательства; он стал сигналом первого открытого разрыва в Конгрессе между южным и северным крылом Демократической партии; он разрушил биссектрису экспансии. Таким образом, он стал второй роковой причиной раскола в демократической партии.[39]

Третьим яблоком раздора стал тариф. И здесь снова слишком ловкие методы ведения предвыборной кампании Полка создали проблемы для его администрации. Во время кампании он написал двусмысленное письмо Джону К. Кейну из Филадельфии, в котором не совсем точно указал, что выступает за защитный тариф, но выразил одобрение «защиты всех великих интересов всего Союза… включая мануфактуры». Имея на руках этот документ, лидеры демократов Пенсильвании смогли убедить избирателей, а возможно, и самих себя, что Полк не будет снижать пошлины, и они провели его в штате против Клэя. Но когда Полк назначил Роберта Дж. Уокера, человека, придерживавшегося убеждений свободной торговли, своим секретарем казначейства, и когда Уокер подготовил при поддержке администрации меру, которая стала одним из немногих реальных снижений тарифов в американской истории, демократы Севера снова почувствовали себя обманутыми. В июле 1846 года законопроект Уокера прошел Палату представителей с перевесом в 1 14 голосов против 95, причём семнадцать демократов-северян присоединились к вигам, голосовавшим категорически против. В Сенате он прошел с перевесом в один голос, 28 против 27, причём три демократа-северянина выступили против, а один виг, под давлением указаний законодательного собрания своего штата, поддержал законопроект. Противники северян быстро отметили, что мера не могла бы пройти без голосов двух новых сенаторов из Техаса.[40]

Спустя 26 месяцев после поражения Ван Бюрена на съезде в Балтиморе, через семь недель после принятия Орегонского компромисса, спустя чуть больше недели после введения в действие тарифа Уокера, Дэвид Уилмот предложил свою провокацию. Реакция северных демократов показала, что у многих из них были счеты с жизнью. В этом смысле провизорий Уилмота можно объяснить с точки зрения партийной политики, как кульминацию серии внутрипартийных разборок, которые приняли секционную форму в демократической организации.

Однако в перспективе более чем столетия эти партийные дрязги кажутся не столь важными сами по себе, сколько свидетельствуют о глубоком расколе среди американского народа. Если политики предпочитали бунтовать по вопросу о рабстве, а не по тарифному вопросу или вопросу о границах Орегона, это само по себе отражало их понимание того, что общественное мнение по вопросу о рабстве было таким, что оно могло стать стратегическим фокусом для их действий. По секционным линиям происходило резкое разделение, и это разделение находило своё выражение в расстановке сил в национальной политике. Эта политизация секционности может показаться слишком очевидной, чтобы заслуживать формального анализа, но важно признать, что в более ранние времена важные секционные различия существовали, не принимая хронической политической формы, и секционное разделение всегда могло принимать и иногда принимало другие формы, такие как экономическое соперничество между Новым Орлеаном и Буффало за торговлю в верхней части долины Миссисипи или более поздний культурный сепаратизм, с помощью которого южане стремились развивать литературу, издательское дело и систему образования, независимую от северной. Но вместо того, чтобы развиваться в основном в экономическом или культурном контексте, секционализм середины века выражался в первую очередь в политических распрях. Лидерами секций были партийные вожди; секционные битвы происходили в Конгрессе, на съездах и в законодательных органах; власть, за которую они боролись, была политическим контролем; а их цели были мерами политическими, такими как акты Конгресса, организация территорий, принятие штатов. Тот факт, что секционный импульс действовал в рамках политической среды, очень важен, поскольку он означал, что условия и обстоятельства этой среды оказывали важное влияние на то, как секционные силы проявляли себя. Например, частота американских выборов означала постоянную эксплуатацию секционной напряженности для возбуждения избирателей; в системе с меньшим количеством обращений к избирательной урне секционная агитация могла бы быть менее хронической. Другой политической особенностью, которая в значительной степени обусловила действие секционных сил, была несхожесть баз представительства в Сенате и Палате представителей. Такая система, как правило, делала южное влияние доминирующим в одной ветви власти, а северное — в другой, что, в свою очередь, означало, что в Конгрессе возникали тупиковые ситуации, продлевающие междоусобные распри. Кроме того, огромное значение имело взаимодействие между секционализмом и партийной системой. Принято считать, что существование двух национальных партий, каждая из которых имела как северное, так и южное крыло, оказывало объединяющее воздействие, которое нивелировало разрушительные тенденции секционизма. В каком-то смысле это может быть правдой: безусловно, верно, что каждое секционное крыло пыталось сотрудничать с другим крылом своей собственной партии. Например, экстремизм северных и южных демократов сдерживался их связью друг с другом. Но, с другой стороны, внутрипартийное соперничество заставляло каждое секционное крыло соревноваться с соответствующим секционным крылом другой партии в проявлении секционного рвения: южные демократы и южные виги старались превзойти друг друга в доказательствах преданности рабству; северные демократы и северные виги — в приверженности свободной земле. И каждый пытался дискредитировать своего соперника внутри секции, предполагая, что этот соперник продался своему коллеге из другой секции. Южные виги настаивали на том, что южные демократы — союзники фрекен-сойлеров; когда Тейлор выдвинул свою кандидатуру на пост президента в 1848 году, северные демократы воспользовались тем, что северные виги приняли луизианского рабовладельца в качестве своего лидера.

Другой важнейшей особенностью политической системы, которая также определяла функционирование секционализма, было преобладающее признание концепции негативного государства и сильных конституционных ограничений власти центрального правительства. Эти ограничения, по сути, означали, что Конгресс мало что мог сделать с рабством, кроме как говорить о нём. Служа доской для непрекращающейся секционной дискриминации, Конгресс не имел полномочий выступать в качестве эффективного арбитра в секционных спорах и, по сути, даже не мог напрямую обратиться к вопросу о рабстве.

Поскольку секционный импульс принял политическую форму, а политические обстоятельства обусловили действие секционизма, эта книга, представляющая собой исследование секционного конфликта, будет посвящена в первую очередь политическим событиям. Но предварительно следует признать, что секционализм не был изначально или по своей сути политическим явлением, и важно рассмотреть секционализм в его дополитической форме. Что изначально отличало Север от Юга? Как различия стали источниками напряженности? Какую роль сыграли культурные различия, экономическое соперничество, идеологические разногласия? И, прежде всего, какова была роль рабства в возникновении межнационального конфликта?

Рассматривая секционализм в самых общих чертах, можно заметить, что в стране с такими масштабами и физическим разнообразием, как Соединенные Штаты, обязательно существуют региональные различия, которые могут привести к несходству, четко отличающему один регион от другого, или к конфликтам интересов, в результате которых региональные группы начинают соперничать друг с другом. Такой процесс всегда происходит в большей или меньшей степени и обычно уравновешивается другими, объединяющими силами, так что секционные тенденции не становятся разрушительными. Но секционность была хроническим явлением в американской истории. Временами раскол между Востоком и Западом казался даже более глубоким и серьёзным, чем раскол между Севером и Югом. В этом смысле можно утверждать, что раскол между Севером и Югом, закончившийся Гражданской войной, не был чем-то уникальным, а был лишь наиболее острым проявлением явления, которое возникало снова и снова.[41]

Однако остается проблема, почему секционность 1850-х годов была гораздо более разрушительной, чем любая другая секционная борьба в американской истории. Это единственный случай, когда объединяющие силы не смогли уравновесить раскольничьи тенденции, когда накал междоусобных чувств был практически ничем не сглажен. Чем объясняется эта уникальная неудача?

Объяснение неконтролируемого роста сектантства в 1850-е годы было одной из главных проблем американской исторической науки. Уточнения в интерпретации были бесконечными, но в целом сложилась одна школа мысли, которая рассматривает наличие негритянского рабства на Юге и его отсутствие на Севере как суть секционных противоречий, в результате чего термин «секционный конфликт» становится не более чем эвфемизмом для обозначения борьбы из-за рабства. В противовес этой точке зрения другие историки утверждают, что приверженность Севера идее равенства негров была минимальной, что длительная борьба за рабство на территориях едва ли касалась жизненно важного вопроса о подневольном состоянии более 3 миллионов человеческих жертв, и поэтому в движении «против рабства» было недостаточно антирабов, чтобы оправдать объяснение секционного конфликта в первую очередь с точки зрения проблемы рабства. Такие авторы предложили два альтернативных объяснения: одно из них рассматривает борьбу как столкновение глубоко несхожих культур, чьи различия выходили за рамки разногласий по поводу рабства; другое — как столкновение экономических интересов зарождающегося индустриализма, с одной стороны, и плантационного сельского хозяйства — с другой.

Сторонники культурного объяснения секционизма утверждают, что жители Севера и Юга враждовали не только потому, что не соглашались с негритянским рабством, но и потому, что жили в разных культурных мирах. По их мнению, хлопковые и табачные плантации, изолированные поселения в глубинке и натуральные хозяйства Юга были частью сельского и сельскохозяйственного образа жизни, статичного по скорости изменений, децентрализованного и более или менее примитивного по своей социальной и экономической организации и личного по своим отношениям. Южане придавали большое значение таким ценностям, как верность, вежливость и физическая храбрость — это привычные добродетели простых сельскохозяйственных обществ с примитивными технологиями, в которых интеллект и навыки не имеют большого значения для экономики. Напротив, Север и Запад, хотя и оставались сельскохозяйственными и сельскими по статистическим меркам, начали реагировать на динамичные силы индустриализации, массового транспорта и современных технологий и предвосхищать мобильную, подвижную, равноправную, высокоорганизованную и безличную культуру городов и машин. Их ценности — предприимчивость, адаптивность и способность добиваться успеха в конкурентной борьбе — не были ценностями Юга. По мнению некоторых ученых, сумма этих различий была настолько велика, что Север и Юг фактически стали отдельными культурами, или, как говорят, разными цивилизациями. Любое их объединение, лишённое основы гомогенности, должно быть искусственным и, так сказать, фиктивным. Если Север и Юг вступали в политическое противостояние, то только из-за этой общей несовместимости, а не из-за разногласий по поводу рабства или какого-то другого отдельного, конкретного вопроса. Две культуры все равно столкнулись бы, даже если бы все негры были свободны. Что касается рабства, то, конечно, южная система подневольного труда была статичной и архаичной, а северная система наемного труда — изменчивой и конкурентоспособной. Но каждая из них, по-своему, могла быть жестоко эксплуататорской, и различия между ними сами по себе не разделяли два общества, а были лишь отражением или аспектом более широкого и глубокого дуализма. Кроме того, как утверждает культурное объяснение, рабство само по себе не было определяющим фактом в жизни негра. Контролирующим фактором — тем, что делало его тем, кем он был, — был не его юридический статус в качестве движимого имущества, а его экономический статус в качестве сборщика и собирателя хлопка. Он был неквалифицированным рабочим в производстве сырья для мирового рынка, и все такие рабочие, будь то рабы или свободные, вели жизнь в лишениях. Сторонники этой точки зрения отмечают, что даже после освобождения повседневная жизнь негра не претерпела заметных изменений в течение почти семидесяти лет и, по сути, не менялась до тех пор, пока он не перестал работать на хлопковых полях.[42]

Слабость этой культурной интерпретации заключается в том, что она преувеличивает различия между Севером и Югом, преуменьшает сходства и оставляет без внимания все общие черты и общие ценности двух секций, которые обсуждались в предыдущей главе. Эти черты доказали свою реальность и важность, подпитывая сильный национализм, который был в полном расцвете сил к 1840-м годам. Кроме того, любое объяснение, подчеркивающее традиционализм Юга, скорее всего, упустит из виду интенсивные коммерческие и приобретательские особенности хлопковой экономики.

Экономическое объяснение секционализма позволяет избежать этой трудности, поскольку оно не подчеркивает различия, а вместо того, чтобы объяснять конфликт несхожестью, объясняет его столкновением интересов. Вытекающий из экономического детерминизма, он утверждает, что два региона с несхожей экономикой будут развивать различные экономические цели, что, в свою очередь, приведет к конфликту по поводу политики. Когда такой конфликт повторяется по географическим линиям, речь идет о секционализме.

Если говорить конкретно, то южная экономика, основанная на хлопке и табаке, доставляла свою продукцию по рекам и океанам для продажи на мировом рынке, и для её функционирования требовались щедрые кредитные условия. Северная и западная экономика, основанная на производстве, диверсифицированном сельском хозяйстве и производстве зерна, отправляла свою продукцию по железным дорогам или каналам на внутренние рынки, а её меркантильные интересы накопили достаточно капитала, чтобы опасаться инфляционных дешевых кредитов. В результате этих различий Юг, не имевший внутренних продаж, которые нужно было защищать, выступал против защитных тарифов, в то время как Север и Запад поддерживали их. Юг выступал против государственных ассигнований на улучшение транспортных средств, в то время как не имеющий выхода к морю Северо-Запад неизменно поддерживал их. Юг выступал против контроля над банковской деятельностью со стороны центральных властей, в то время как центры капитала выступали за такой контроль. Эти и подобные им точки соперничества привели к хроническим трениям, которые разделили противоборствующие стороны по линиям, повторявшимся с достаточной регулярностью, чтобы превратиться в барьеры секционного разделения.[43]

Утверждается, что до тех пор, пока противоборствующие стороны были равномерно сбалансированы и их темпы роста стабилизировались, они могли бы мирно существовать в равновесии союза, где ни одна из сторон не должна опасаться доминирования другой. Действительно, Север и Юг были довольно равномерно сбалансированы, когда штаты обоих регионов ратифицировали «более совершенный союз» 1787 года. Но не прошло и поколения, как экономические преобразования индустриальной эпохи привели к тому, что Север стал развиваться быстрее, чем Юг, в результате чего Север стал неуклонно опережать Юг по численности населения, богатству и производительности труда. Это нашло отражение в растущем перевесе северян в Конгрессе. Вскоре Юг начал проявлять психологические признаки страха, что его могут переиграть. Осознание своего статуса меньшинства стимулировало южное чувство солидарности, обособленности и оборонительности, а также привело к разработке многолетней южной политической доктрины прав штатов.[44] В то же время непредвиденная экспансия Америки на запад, сначала в Скалистые горы, а затем в Тихий океан, открыла перспективу гонки между секциями за доминирование в новых регионах и за создание штатов, которые либо увековечат, либо нарушат баланс, который все ещё сохранялся в Сенате между двумя секциями. Когда это произошло, Юг начал возмущаться успехами Севера в гонке за физический рост, а Север — решимостью Юга сохранить политический паритет, хотя он потерял численную основу для претензий на равенство. Согласно этому анализу, межнациональный конфликт на самом деле был борьбой за власть.

Недостаток экономического объяснения, когда оно жестко применяется, заключается в том, что история может показать множество случаев, когда экономические различия и конфликты существовали, не порождая сепаратистских тенденций, свойственных острому секционализму. Экономические различия могут, наоборот, способствовать гармонии между двумя регионами, если каждый из них дополняет другой и если их совместные ресурсы могут обеспечить им самодостаточность.[45] Например, в Соединенных Штатах Средний Запад и Восток имели очень несхожие экономики, и их интересы часто жестоко сталкивались, но поскольку различные экономики могли дополнять друг друга в важных аспектах, на Среднем Западе никогда не развивался сепаратистский секционализм. Не могла ли экономика Юга быть втянута в подобную взаимозависимость? В Соединенных Штатах в сороковых годах экспорт хлопка Юга оплачивал импорт всей страны, и это произвольная теория, которая отрицает, что Север и Юг могли бы найти роль, в какой-то степени дополняющую друг друга, в экономике национальной самодостаточности.

Можно объединить культурные и экономические объяснения в один общий анализ, который начинается с демонстрации существования социальных различий, которые сами по себе не обязательно вызывают трения, а затем переходит к показу того, как эти различия выливаются в конкретные конфликты интересов. Но хотя эти два подхода можно рассматривать как взаимодополняющие, они в основном различаются по акцентам. Культурное объяснение предполагает, что люди ссорятся, когда они не похожи друг на друга; экономическое объяснение предполагает, что независимо от того, насколько они похожи, они будут ссориться, если преимущество одного будет недостатком другого. Один утверждает, что важные культурные различия вызывают раздоры; другой — что раздоры заставляют враждующие группы рационализировать свою враждебность друг к другу, преувеличивая несущественные различия. Один объясняет секционализм как конфликт ценностей, другой — как конфликт интересов. Один видит в нём борьбу за идентичность, другой — борьбу за власть.

Оба объяснения сходятся в том, что минимизируют рабство как причину разделения на части, но опять же расходятся в причинах, по которым они это делают. Культурное объяснение отрицает, что разницы между системами наемного и надельного труда было достаточно для того, чтобы вызвать огромное неравенство, которое развилось между Севером и Югом, и вместо этого утверждает, что широкое культурное различие между двумя обществами — одним, подчеркивающим статус и фиксированность, другим — равенство и изменчивость — отразилось в различиях их систем труда. Короче говоря, глубокое культурное разделение между двумя принципиально несхожими системами выходило за рамки рабства. Экономический подход, с другой стороны, ставит под сомнение первичность фактора рабства на совершенно иных основаниях. Он подходит к проблеме с детерминистскими предположениями о том, что людьми движут интересы, а не идеалы, что они борются за власть, а не за принципы, и что моральные аргументы обычно являются простыми рационализациями или вторичными «проекциями», используемыми противоборствующими группами интересов, чтобы убедить себя или общественность в том, что право на их стороне. Исходя из таких предпосылок, сторонники экономического объяснения скептически оценивают точные различия между отношением северян и южан к рабству и неграм и ставят под сомнение интенсивность разногласий между секциями по этим вопросам. Такие термины, как «свободный» и «раб», «антирабовладельческий» и «прорабовладельческий», предполагают полную противоположность, но на уровне конкретной политики и поведения жители Севера не предлагали эмансипировать рабов и сами не предоставляли неграм равноправия.

Свободный негр северных штатов, конечно, избежал подневольного состояния, но он не избежал сегрегации или дискриминации и не имел практически никаких гражданских прав. К северу от Мэриленда свободные негры были лишены избирательных прав во всех свободных штатах, кроме четырех верхних районов Новой Англии; ни в одном штате до 1860 года им не разрешалось работать в суде присяжных; везде они были либо помещены в отдельные государственные школы, либо вообще исключены из государственных школ, за исключением некоторых районов Массачусетса после 1845 года; Они были разделены по месту жительства и работы и занимали самые низкие уровни доходов; и по крайней мере четыре штата — Огайо, Индиана, Иллинойс и Орегон — приняли законы, запрещающие или препятствующие приезду негров в их пределы.[46]

По иронии судьбы, даже движение против рабства не было в явном смысле пронегритянским движением, но на самом деле имело антинегритянский аспект и было призвано отчасти избавиться от негров. В течение нескольких десятилетий главное агентство, выступавшее за эмансипацию, также выступало за «колонизацию», или, как это можно назвать сейчас, депортацию. Когда в 1830-х годах на сцену вышли воинствующие аболиционисты, они начали ожесточенную борьбу с колонизаторами, но широкой публике это казалось лишь внутрипартийным, доктринальным спором. Большинство антирабочих были сторонниками колонизации, как, например, Томас Джефферсон и Авраам Линкольн. Линкольн выступал за колонизацию на протяжении всей своей карьеры и фактически ввел её в действие на экспериментальной основе, отправив в 1863 году корабль с неграми на остров у побережья Гаити. В 1862 году Линкольн сказал делегации негров, что «для нас лучше быть разделенными» и что им следует эмигрировать.[47] Распространенность подобных взглядов даже среди людей, выступавших против рабства, позволяет сделать вывод о том, что если рабство носило секционный характер, то негрофобия — национальный.

Историки, ставящие под сомнение реальную первостепенную роль вопроса о рабстве в межнациональном конфликте, находят свой весомый аргумент в особой направленности и целях движения за освобождение земель, которое политически затмило движение за отмену рабства на Севере. Вместо того чтобы бороться с рабами там, где они находились в рабстве — в южных штатах, — движение за свободные земли боролось с ними там, где их не было — на территориях; вместо того чтобы предлагать освободить их, оно предлагало не пускать их (и свободных негров тоже) в новые районы, где они могли бы конкурировать с белыми поселенцами. Лишь горстка воинствующих аболиционистов предлагала освободить несколько миллионов негров, находившихся в рабстве, и эти немногие подвергались гонениям и преследованиям за своё бескомпромиссное рвение или экстремизм; им не удалось создать народное движение, подобное большой политической партии, и в итоге они остались ничтожным меньшинством. Подавляющее большинство «антирабовладельческих» вигов, демократов или, позднее, республиканцев, включая даже таких людей, как Линкольн, сосредоточили все свои усилия на том, чтобы не допустить рабства на новых территориях, заявляя при этом, что они никогда не будут вмешиваться в рабство в штатах. Их позиция позволила утверждать, что мотивом северян была скорее враждебность к рабовладельцам, чем гуманная забота о рабах, и что рабство было предосудительным — перефразируя Маколея — не потому, что оно причиняло боль рабам, а потому, что доставляло удовольствие рабовладельцам. Оно позволяло плантаторам поддерживать аристократический тон, который был неприятен и оскорбителен для простых американских демократов. Благодаря статье о трех пятых в Конституции, она давала плантаторам дополнительное представительство и, следовательно, дополнительную силу в Конгрессе.[48] Когда пришло время открывать новые территории, белые северяне не хотели делить их ни с рабовладельцами, ни с рабами — не хотели конкурировать с рабским трудом и допускать дальнейшее расширение политической власти плантаторов. Если это означало не допустить рабовладельцев, а также не допустить негров, то трудно сказать, какое исключение свободные труженики приветствовали бы больше. Сам Дэвид Уилмот в 1847 году жестоко дал понять, что, проводя кампанию за свободные территории, он заботился исключительно о свободных белых рабочих Севера, а вовсе не о скованных неграх-рабах Юга.[49]

Эти аномалии в антирабовладельческом движении и глубокие различия между моральной позицией свободных поработителей и аболиционистов заслуживают внимания, если мы хотим реалистично понять эту сложную позицию.[50] Но хотя признание парадоксальных элементов необходимо, остается много убедительных доказательств того, что жители Севера действительно глубоко отличались от жителей Юга в своём отношении к рабству, если не к неграм. Эти различия росли с начала девятнадцатого века и достигли больших масштабов.

В колониальный период практически не было различий во мнениях секций относительно морали рабства, хотя существовала огромная разница в степени зависимости северных и южных колоний от рабского труда. Мораль XVIII века почти не рассматривала рабство как этическую проблему,[51] и этот институт существовал с юридической санкции во всех колониях. Позже, когда началась Война за независимость, а вместе с ней и революционные идеалы свободы, равенства и прав человека, и Север, и Юг в один голос осудили рабство как зло. На верхнем Юге развернулось мощное движение за добровольное освобождение рабов от их хозяев, а общества по освобождению и колонизации рабов процветали на Юге в течение более чем одного поколения после революции. И конгрессмены Юга, и конгрессмены Севера вместе голосовали за отмену ввоза рабов после 1808 года. Ордонансом 1787 года рабство было запрещено на Старом Северо-Западе; даже на Юге оно ограничивалось в основном ограниченными областями культуры табака и риса, которые были статичными. В этот момент многим мужчинам в обеих частях света казалось, что это лишь вопрос времени, когда институт увянет и умрет.[52]

Однако, несмотря на наличие определенной доли антирабовладельческих настроений на послереволюционном Юге, есть серьёзные основания сомневаться в том, что антирабовладельческая философия Эпохи Разума когда-либо распространялась далеко за пределы интеллигенции Юга или очень глубоко в нижние слои Юга даже среди интеллигенции. В любом случае, по мере того как хлопковая экономика с её потребностью в рабском труде закреплялась в регионе, а центр южного населения и лидерства смещался на юг из Виргинии в Южную Каролину, наступала реакция. К 1832 году движение южан против рабства сошло на нет, и южане начали формулировать доктрину, согласно которой рабство было постоянным, морально правильным и социально желательным. По мере того как аболиционисты становились все более жестокими, Юг все больше оборонялся. Когда в 1829 году Дэвид Уокер опубликовал памфлет с призывом к восстанию, а в 1831 году последовало кровавое восстание Ната Тернера, многие южане восприняли это как доказательство того, что такая пропаганда начала действовать. В ответ на это Юг принял доктрину прорабовладельческого движения как вопрос веры, не подлежащий сомнению. Открытое обсуждение рабства попало под табу, и Юг установил то, что называют «интеллектуальной блокадой».[53]

Тем временем в штатах к северу от Мэриленда и Делавэра рабство было отменено — либо сразу, либо постепенно. Эти штаты демонстрировали устойчивое неприятие рабства задолго до того, как началось воинственное движение за отмену рабства. Но в 1830-х годах появилась группа реформаторов — аболиционистов, — которые поставили вопрос о рабстве и вызвали широкие общественные настроения против него. Если предыдущие критики рабства довольствовались постепенностью, добровольным освобождением рабовладельцев и убеждением как методом, то аболиционисты требовали немедленных действий с помощью принудительных средств и прибегали к безудержному обличению рабовладельцев. Аболиционизм подпитывался всепроникающим гуманизмом, который превратил всю эту эпоху в период реформ; его стимулировал пыл великого евангелического возрождения; и он был поощрен британской отменой вест-индского рабства в 1837 году. Аболиционисты проповедовали своё дело с сотен кафедр, заваливали почту брошюрами, посылали на места многочисленных лекторов, организовали десятки местных обществ против рабства, а также две национальные ассоциации. Из аболиционистов лучше всего запомнился воинственный Уильям Ллойд Гаррисон и его сторонники Уэнделл Филлипс, Джон Гринлиф Уиттиер и Теодор Паркер, но более умеренные братья Таппан в Нью-Йорке, талантливый бывший раб Фредерик Дуглас и преданный и красноречивый проповедник Теодор Дуайт Уэлд в регионе Огайо при поддержке Джеймса Г. Бирни и сестер Гримке помогли активизировать общественное сопротивление рабству на моральных основаниях. Временами аболиционистов осуждали и преследовали, но к 1840-м годам они обрели несколько голосов в Конгрессе, включая не менее известного человека, чем бывший президент Джон Куинси Адамс, а к 1845 году им удалось добиться отмены «правила кляпа», которое не позволяло обсуждать антирабовладельческие петиции на заседаниях Конгресса. Таким образом, движение против рабства к середине сороковых годов прошлого века доказало, что оно является мощной силой в жизни Америки.[54] Отчасти это произошло потому, что становилось все более очевидным, что рабство не находится в процессе исчезновения, и этот вопрос не решится сам собой. Более того, это произошло потому, что очень многие люди чувствовали, что рабство представляет собой гигантское противоречие с двумя самыми основными американскими ценностями — равенством и свободой — и с христианской концепцией братства людей. Реакцию против рабства с точки зрения этих ценностей нельзя рассматривать как простую рационализированную защиту промышленных интересов Севера, поскольку некоторые из самых жестких критиков рабства также выступали против эксплуататорских элементов в северной системе фабричного труда, а некоторые промышленные магнаты Севера, такие как «хлопковые виги» из текстильной промышленности Массачусетса, в своём отношении к рабству были примирительны к Югу.[55]

Таким образом, с этой точки зрения, в основе секционного раскола лежал конфликт ценностей, а не конфликт интересов или конфликт культур.

Эти три объяснения — культурное, экономическое и идеологическое — долгое время были стандартными формулами для объяснения конфликта между сектами. Каждое из них отстаивается так, как будто оно обязательно несовместимо с двумя другими. Но культура, экономические интересы и ценности могут отражать одни и те же фундаментальные силы, действующие в обществе, и в этом случае каждая из них будет выглядеть как аспект другой. Разнообразие культур может естественным образом порождать как разнообразие интересов, так и разнообразие ценностей. Кроме того, различия между рабовладельческим и нерабовладельческим обществом будут отражаться во всех трех аспектах. Рабство представляло собой неизбежный этический вопрос, который привел к острому конфликту ценностей. Оно представляло собой огромный экономический интерес, а прокламация об эмансипации стала крупнейшей конфискацией имущества в истории Америки. Ставки были велики в соперничестве рабства и свободы за господство на территориях. Кроме того, рабство сыграло ключевую роль в культурном расхождении Севера и Юга, поскольку оно было неразрывно связано с ключевыми элементами южной жизни — основной культурой и системой плантаций, социальным и политическим господством класса плантаторов, авторитарной системой социального контроля. Аналогичным образом рабство сформировало экономические особенности Юга таким образом, чтобы усилить их столкновение с экономикой Севера. Приверженность южан к использованию рабского труда препятствовала диверсификации и индустриализации экономики и укрепляла тиранию короля Коттона. Если бы этого не происходило, экономические различия двух частей света были бы менее четкими и не встретились бы в таком лобовом столкновении.

Важность рабства во всех этих трех аспектах очевидна ещё и по его поляризующему воздействию на секции. Никакой другой секционный фактор не смог бы оказать такого же воздействия. В культурном плане дуализм демократического Севера и аристократического Юга не был полным, поскольку на Севере была своя доля голубых кровей и грандов, которые чувствовали родство с южанами, а на Юге — свои демократы из глубинки, которых возмущало лордство плантаторов. Аналогичным образом, за яркой антитезой динамичного «коммерческого» Севера и статичного «феодального» Юга невозможно скрыть глубокие коммерческие и капиталистические импульсы плантаторской системы. Но рабство действительно имело поляризующий эффект, поскольку на Севере не было рабовладельцев — по крайней мере, не было рабов-резидентов, а на Юге практически не было аболиционистов. В экономическом плане дуализм также не был полным, поскольку на Севере существовали интересы судоходства, которые выступали против защиты, фермеры прерий, которые хотели получить дешевый кредит, и бостонские купцы, которые не хотели платить за каналы и дороги в пользу своих конкурентов в Нью-Йорке. Политики Севера, поддерживая главные интересы своего региона, должны были учитывать и эти второстепенные интересы и избегать излишнего антагонизма с ними. Но нигде к северу от линии Мейсона-Диксона и реки Огайо не было никаких рабовладельческих интересов, по крайней мере в прямом смысле, и северные политики находили больше выгоды в осуждении рабовладельцев, чем в примирении с ними. И наоборот, на Юге были банкиры Чарльстона и Нового Орлеана, которые хотели консервативной кредитной политики, не имеющие выхода к морю общины Аппалачей, которые жаждали субсидированных дорог, и начинающие местные производители, которые верили, что у Юга есть промышленное будущее, которое поможет реализовать тариф. Политикам Юга пришлось приспосабливаться к этим второстепенным интересам. Но на Юге после 1830 года было мало белых жителей, которые не содрогались бы от тревоги при мысли о подневольном восстании, которое может вызвать борьба с рабством, и южные политики обнаружили, что они получили много голосов и потеряли мало, заклеймив как аболициониста любого, кто испытывал какие-либо сомнения по поводу рабства.

Таким образом, в культурном и экономическом плане, а также с точки зрения ценностей рабство оказало такое влияние, какого не оказывал ни один другой секционный фактор, изолировав Север и Юг друг от друга. В условиях изоляции вместо того, чтобы реагировать друг на друга так, как это было на самом деле, каждый реагировал на искаженный мысленный образ другого: Север — на образ южного мира развратных и садистских рабовладельцев; Юг — на образ северного мира хитрых торговцев-янки и яростных аболиционистов, замышляющих восстания рабов. Этот процесс подмены стереотипов реальностью мог нанести серьёзный ущерб духу объединения, поскольку заставлял и северян, и южан терять из виду, насколько они похожи и как много у них общих ценностей. Кроме того, это привело к изменению отношения людей к разногласиям, которые всегда неизбежно возникают в политике: обычные, разрешимые споры превращались в принципиальные вопросы, включающие жесткие, не подлежащие обсуждению догмы. Абстракции, такие как вопрос о правовом статусе рабства в районах, где не было рабов и куда никто не собирался их завозить, стали пунктами почета и очагами споров, которые раскачивали правительство до основания. Таким образом, вопрос о рабстве придал ложную ясность и простоту секционным различиям, которые в остальном были неопределенными и разрозненными. Можно сказать, что этот вопрос структурировал и поляризовал множество случайных, неориентированных точек конфликта, по которым расходились интересы секций. Он превратил политическое действие из процесса приспособления в способ борьбы. Как только эта тенденция к расколу проявилась, соперничество секций усилило напряженность проблемы рабства, а проблема рабства обострила соперничество секций, в результате чего большинство американцев оказались не в состоянии остановить этот процесс, хотя и сожалели о нём.[56]

С этой точки зрения центральная роль вопроса о рабстве представляется очевидной. Рабство, в том или ином аспекте, пронизывало все аспекты секционализма. Но признание этого факта часто затушевывалось заблуждениями в преобладающем анализе отношения северян к рабству. Отмечая явную враждебность северной общественности к аболиционистам, признание северянами рабства в южных штатах и акцент северян на недопущении рабов на территории, историки пытались понять отношение северян, задавая простой вопрос: Действительно ли жители Севера выступали против рабства?, а не сложный вопрос: Какое место занимала антирабовладельческая позиция в иерархии ценностей северян?

Если вопрос поставлен в простой форме, как это обычно бывает, то трудность утвердительного ответа очевидна. Было слишком много ситуаций, в которых северная общественность не поддержала бы антирабовладельческий активизм. Этот неизбежный факт подчеркивают как проюжные историки, стремящиеся продемонстрировать отсутствие идеализма у северян, так и либеральные историки, разочарованные тем, что антирабовладельческая деятельность XIX века не соответствует ожиданиям XX века. Но если вопрос будет поставлен в комплексной форме — то есть как исследование отношений между антирабовладением и другими ценностями, — это даст возможность признать часто игнорируемую истину, что политика, как правило, меньше озабочена достижением одной ценности, чем примирением ряда ценностей. Проблема американцев, которые в эпоху Линкольна хотели освободить рабов, заключалась не просто в том, что южане хотели обратного, а в том, что они сами лелеяли противоречивые ценности: они хотели, чтобы Конституция, защищавшая рабство, была соблюдена, а Союз, который был содружеством с рабовладельцами, был сохранен. Таким образом, они были привержены ценностям, которые логически невозможно примирить.

Вопрос для них заключался не в выборе альтернатив — против рабства или за рабство, — а в распределении ценностей: Насколько гармония Союза должна быть принесена в жертву принципу свободы, насколько их чувство против рабства должно быть сдержано их благоговением перед Союзом? Насколько мораль должна уступать патриотизму, или наоборот? Разница между «антирабовладельцами» и «примиренцами» на Севере заключалась не в том, что они думали только о рабстве, а в том, как они расставляли эти приоритеты.[57] Некоторые придерживались позиции, что Союз не стоит спасать, если он не воплощает в себе принцип свободы, и поэтому они отдавали вопросу рабства явный приоритет. Они были согласны с Джоном П. Хейлом из Нью-Гэмпшира, когда он заявил: «Если у этого Союза, со всеми его преимуществами, нет другого цемента, кроме крови человеческого рабства, пусть он погибнет». Некоторые другие придерживались четкого мнения, что Союз бесконечно важнее вопроса о рабстве и не должен подвергаться опасности из-за него. Как Джон Чипман из Мичигана, они сказали бы: «Когда джентльмены, притворяющиеся, что любят свою страну, ставят на одну чашу весов номинальное освобождение горстки деградировавших африканцев, а на другую — Союз, и заставляют последний пинать балку, он ничуть не жалеет об их патриотизме».[58] Но большинство людей глубоко не желали жертвовать одной ценностью ради другой.

Функционально существует стандартный способ сохранения двух или более ценностей, которые не могут логически сосуществовать в одном контексте: они должны находиться в разных контекстах. Именно это и научилось делать население Севера, найдя таким образом способ одновременно выступать против рабства и бережно относиться к Конституции и Союзу, которые его защищали.[59] Они поместили свои антирабовладельческие настроения в контекст действий государства, приняв на себя личную ответственность за рабство в своих конкретных штатах. Отменив рабство в каждом северном штате, они были верны антирабовладельческим принципам в государственном контексте. В то же время они поместили свой патриотизм в контекст наследственной обязанности выполнить торжественные обещания, данные в Конституции в качестве побуждения Юга к присоединению к Союзу. Подчеркивая святость фиксированного обязательства, они устраняли элемент воли или личной ответственности за рабство на федеральном уровне и, таким образом, были верны ценности Союза в этом контексте.

В обоих случаях обстоятельства делали их отношение реалистичным. Их представление о Союзе как о довольно свободном объединении штатов, каждый из которых обладал высокой степенью автономии, было исторически достоверным, и им было легче снять с себя личную ответственность за рабство в отдалённых штатах, которые приняли его ещё до их рождения. Это отношение настолько укоренилось, что накануне Гражданской войны Авраам Линкольн, категорически не одобрявший рабство, был готов внести поправку в Конституцию, гарантирующую его защиту в штатах, которые решили его сохранить. Убеждая себя в том, что они не несут ответственности за рабство на Юге, антирабовладельцы также убеждали себя — опять же правдоподобно — в том, что, поддерживая рабство на Юге, они не предали долгосрочную цель свободы, но что если они просто не позволят рабству распространиться на новые территории, оно в конце концов вымрет — как с надеждой выразился Линкольн, оно «будет поставлено на путь окончательного исчезновения». На федеральном уровне их представление о Конституции как об обмене обещаниями, в ходе которого каждая партия взяла на себя большие обязательства.

Уступки в обмен на большие преимущества, также были исторически реалистичны. Но конституционные обязательства не только не позволяли им нападать на рабство в южных штатах; они также давали прекрасное оправдание тем, кто на самом деле не хотел нападать на него, потому что знал, что такое нападение поставит под угрозу Союз. Это конституционное обязательство оказалось психологическим спасением для такого человека, как Джон Куинси Адамс, который был одновременно великим антирабовладельческим лидером и великим защитником Союза. Адамс был слишком протестантом, чтобы понять, что он получает от Отцов-основателей отпущение грехов за временное отношение к рабству, когда заявляет, что защита этого института «записана в узах» и что, хотя он и сожалеет об этом факте, он, тем не менее, должен «добросовестно выполнять свои обязательства».[60]

Таким образом, люди Севера, которые не любили рабство, но испытывали патриотическую преданность Союзу в соответствии с Конституцией, нашли способ быть одновременно и антиработниками, и юнионистами. Нужно было только не разрывать эти два контекста. Если лидеры Севера не признавали этого факта открыто, многие из них чувствовали его, и очень важно, что человек, который в конечном итоге стал величайшей фигурой в антирабовладельческом движении, был не тем, кто был самым ярым, а тем, кто наиболее успешно удерживал эти два контекста друг от друга. Авраам Линкольн мог сказать, что «если рабство не является неправильным, то ничто не является неправильным», но он также мог пообещать себя обеспечить соблюдение статьи Конституции о беглых рабах и отложить цель эмансипации в отдалённое будущее.

Все, что обнажало несовместимость этих ценностей, ставя их на один уровень и заставляя противостоять друг другу в одном и том же контексте, конечно же, было крайне опасно для спокойствия северных умов. Именно поэтому аболиционисты вызывали столько враждебности. Часто предполагают, что их непопулярность проистекает из их оппозиции рабству, но на самом деле их не любили за то, что они настаивали на необходимости выбора между принципом борьбы с рабством и принципом Союза. Гаррисон, возможно, самый ненавистный из аболиционистов, также был тем, кто утверждал эту необходимость наиболее открыто. Он признавал, что Конституция защищает рабство, но вместо того, чтобы прийти к обычному выводу, что этот факт оправдывает бездействие, он утверждал, что это проклятие Конституции. Чтобы никто не понял, что он имел в виду, он публично сжег копию Конституции, объявив её «заветом со смертью и соглашением с адом».[61] Гаррисон откровенно, почти с радостью, провозглашал неизбежность выбора: либо рабство, либо воссоединение. Северная общественность ненавидела его за то, что он настаивал на том, что это необходимые альтернативы, так же сильно, как и за альтернативу, которую он выбрал.[62]

Когда Гаррисон обнажил дилемму людей на идеологическом уровне, они все ещё могли избежать её, подвергая его остракизму, накладывая табу на его идеи и цепляясь за приспособления, с помощью которых они удерживали принцип борьбы с рабством и принцип Союза от столкновения ни в сфере общественных дел, ни в своём собственном сознании. Но это было шаткое интеллектуальное соглашение, и когда двухмиллионный билль Полка обнажил дилемму на оперативном уровне, хрупкое приспособление разрушилось. Как только был поднят вопрос о приобретении земель у Мексики, угроза антирабовладельческого принципа для союза, объединяющего нерабовладельцев с рабовладельцами, и угроза такого союза для идеала борьбы с рабством, больше не могли быть скрыты.

Проблему рабства, которую так тщательно раздували и локализовывали, теперь нельзя было удержать от того, чтобы она не оказалась в центре внимания как национальный вопрос, когда она была представлена в виде вопроса о том, принесёт ли американский флаг рабство на землю, которая была свободной под флагом «угнетенной» Мексики. Его больше нельзя было скрывать за конституционными санкциями и запретами, когда он возник в области, где, по мнению большинства северян, Конгресс имел право и обязан был действовать. Люди, которые успокаивали себя мыслью о том, что рабство в южных штатах их не касается, не могли избавиться от чувства личной ответственности за рабство на общих территориях.

Таким образом, рабство внезапно превратилось в самостоятельную межнациональную проблему и катализатор всех межнациональных антагонизмов, политических, экономических и культурных. Устранив хрупкие механизмы, которые не давали этой проблеме выйти на первый план, билль Полка и поправка Уилмота открыли шлюзы секционизма, поскольку теперь все сдерживаемое моральное негодование, которое до этого сдерживалось конституционным запретом, могло быть выплеснуто в территориальный вопрос.[63] По мере того как это происходило, вопрос о рабстве стал доминировать в национальной политике, а Конгресс на пятнадцать лет превратился в арену непрерывной борьбы, за которой наблюдали миллионы возбужденных секционных приверженцев. Ни один другой вопрос в американской истории так не монополизировал политическую сцену. Уже в 1848 году вездесущность вопроса о рабстве напомнила Томасу Харту Бентону о чуме лягушек, описанной в Библии. «Вы не могли смотреть на стол, но там были лягушки, вы не могли сесть на пир, но там были лягушки, вы не могли подойти к брачному ложу и поднять простыни, но там были лягушки!» Так было и с «этим чёрным вопросом, вечно лежащим на столе, на брачном ложе, повсюду!».[64] После этого высказывания Бентон прожил ещё десять лет, но не дожил до конца чумы.

Таким образом, в обстоятельствах, которые озадачили столь многих американцев двадцатого века, вопрос о рабстве стал секционным вопросом, секционный вопрос стал вопросом о рабстве, и оба они превратились в территориальный вопрос. В результате такой транспозиции они вышли на арену политики и стали подвержены всей эскалации и интенсификации, которую могла придать им политическая среда. В результате такого переноса вопрос о рабстве также стал загадочным. Вместо того чтобы бороться за прямые и понятные альтернативы — освобождение против дальнейшего рабства, — он превратился в соревнование по техническим аспектам юридической доктрины, касающейся отношения Конгресса и штатов к территориям, организованным или неорганизованным. Вместо того чтобы оспаривать рабство там, где оно преобладало, его оспаривали там, где его не существовало. Вместо того чтобы провозгласить цель освобождения, противники рабства начали долгую борьбу так, что не могли признаться в ней даже самим себе. Конечно, о ней не мечтали в философии Дэвида Уилмота. Но с той знойной августовской ночи 1846 года, когда Уилмот привлек внимание председателя, вопрос о рабстве неуклонно расширял раскол между сектами до апрельского рассвета 1861 года, когда батареи на набережной Чарльстона открыли огонь по форту Самтер и привели энергичную силу американского национализма к высшему кризису.

Если в 1846 году американский секционализм вступил в новую фазу, то не потому, что Север и Юг впервые столкнулись друг с другом, и не потому, что вопрос о рабстве впервые приобрел важное значение. Ещё во времена Конфедерации Север и Юг враждовали по вопросам налогообложения импорта и экспорта, степени риска при получении прав на навигацию в устье Миссисипи и налогообложения собственности рабов. После вступления в силу конституционного правительства разгорелись ожесточенные междоусобные конфликты по поводу принятия на себя государственных долгов, создания центрального банка и других вопросов. Это секционное соперничество имело тенденцию к институционализации в противостоящих друг другу организациях федералистов и республиканцев Джефферсона, и оно стало настолько серьёзным, что Вашингтон в своём Прощальном послании торжественно предостерег от секционизма. Позже, когда джефферсоновцы в течение четверти века доминировали в национальной политике, они стали более националистичными в своих взглядах, в то время как национализм федералистов угас. Но независимо от того, какой регион принимал национализм, а какой — партикуляризм, секционный конфликт оставался постоянным явлением.[65]

С самого начала рабство было самой серьёзной причиной конфликта между сектами. На конституционном съезде вопросы обложения налогом имущества рабов и учета его при определении представительства вызвали сильные трения. Эти разногласия были если не разрешены, то скорректированы компромиссом трех пятых и другими положениями Конституции. Но чаще всего секционные разногласия откладывались, а не примирялись. Если трения и уменьшались, то не столько из-за согласия секций по моральному вопросу о рабстве, сколько из-за общего понимания того, что рабство — это в первую очередь проблема штатов, а не федеральная проблема. Небольшие споры, иногда очень упорные, велись по поводу рабства в округе Колумбия, пресечения международной работорговли и выдачи беглых рабов.[66] Позже аналогичные споры велись по поводу рассмотрения антирабовладельческих петиций в Конгрессе и аннексии Техаса в качестве рабовладельческого штата.[67]

Но это были второстепенные вопросы. В главном вопросе — о рабстве — решение принимали штаты, которые отменили рабство в Новой Англии и Среднеатлантическом регионе, но при этом увековечили его в южном Делавэре. В конце двадцатого века, когда кажется, что федеральная власть простирается повсюду и на неё ссылаются для любых целей, трудно осознать, что на протяжении большей части девятнадцатого века правительство штатов, а не федеральное правительство символизировало государственную власть для большинства граждан. Так, в течение нескольких десятилетий после основания Республики вопрос о рабстве не входил в федеральную орбиту, и только благодаря каким-то особым ухищрениям даже его аспект мог быть вынесен на арену конгресса. Именно этот факт, а не какое-либо согласие по существу вопроса, привел к взрыву взрывоопасной проблемы.

Однако было одно обстоятельство, которое сразу и неотвратимо переносило вопрос о рабстве на федеральный уровень. Это произошло, когда федеральное правительство получило юрисдикцию над западными землями, ещё не организованными и не принятыми в качестве штатов, где статус рабства был неопределенным. В 1787 году такие земли уже существовали, но Конгресс, при минимальных разногласиях между секциями, принял решение исключить рабство из Северо-Западной территории Ордонансом 1787 года. К югу от реки Огайо Кентукки вошёл в Союз как рабовладельческий штат, так и не став федеральной территорией, а западные земли, составлявшие большую часть Юго-Западной территории, а позднее территории Алабамы и Миссисипи, были уступлены Северной Каролиной и Джорджией с оговорками, что Конгресс не должен нарушать существующее положение рабства в этих районах. Таким образом, Конгресс был лишён полномочий, которые могли бы стать причиной раздора, и статус рабства был урегулирован на всей территории Соединенных Штатов, существовавшей на тот момент.

Деструктивный потенциал территории, находящейся в неопределенном статусе, в полной мере проявился лишь в 1820 году. Миссури подал заявку на принятие в качестве рабовладельческого штата, тем самым поставив вопрос о рабстве на всей территории Луизианской покупки и создав неизбежную возможность того, что рабовладельческих штатов в Союзе станет больше, чем свободных. Последовала бурная политическая конвульсия, завершившаяся компромиссом, который решил территориальный вопрос ещё на четверть века.[68] За это время ожесточение, вызванное правилом кляпа против антирабовладельческих петиций, и десятилетняя борьба за аннексию Техаса (который, как и Кентукки, миновал территориальный этап) показали, какие разрушительные силы были готовы вырваться наружу. Но потенциальная возможность вновь стала актуальной только после того, как перспектива приобретения земель у Мексики возродила вопрос о рабстве на территориях, тем самым вернув проблему рабства на федеральный уровень и сделав Конгресс ареной борьбы всего комплекса секционных антагонизмов. В сложившейся ситуации каждый политик нуждался в определенной позиции по территориальному статусу рабства даже больше, чем в позиции по самому рабству. Боевикам с обеих сторон нужны были аргументы, оправдывающие полное ограничение или полное неограничение, в зависимости от ситуации, а политикам, стремящимся сохранить некую национальную гармонию, нужны были формулы, не допускающие полной победы ни одной из сторон.

В течение пятнадцати лет, с 1846 по 1861 год, в бесчисленных речах, резолюциях, редакционных статьях и партийных платформах выдвигались самые разные предложения по решению территориального вопроса. Но в основном существовали четыре основные позиции. Примечательно, что все четыре были выдвинуты в течение шестнадцати месяцев после того, как территориальный вопрос вновь стал заметным в 1846 году. В течение более чем десятилетия после этого они оставались неизменными точками опоры в меняющейся политической войне. Иногда оппортунисты шли по извилистому пути среди имеющихся вариантов, а на выборах 1848 года обе основные партии умудрились обойти их. Но рано или поздно почти каждый человек в общественной жизни становился приверженцем одной из четырех основных формул.

Первой из них была формула Дэвида Уилмота, согласно которой Конгресс обладал полномочиями регулировать рабство на территориях и должен был использовать их для полного искоренения этого института. Эта формула освобождения территорий была в некотором смысле старше Конституции, получив свою первую санкцию в вдохновленном Джефферсоном Ордонансе 1787 года, который провозглашал: «На указанной территории не должно быть ни рабства, ни невольного подневольного состояния, кроме как в наказание за преступления, за которые лицо было должным образом осуждено». Именно эту формулировку принял Уилмот, и поэтому иногда говорят, что настоящим автором Провизо Уилмота был Томас Джефферсон.[69]

Как только Северо-Западный ордонанс был принят в рамках Конфедерации, он остался основной политикой для Старого Северо-Запада в рамках Конституции. Конгресс подтвердил её 2 августа 1789 года, а затем ещё раз при создании следующих территорий региона — Индианы (1800), Мичигана (1805), Иллинойса (1809) и Висконсина (1836).[70] Таким образом, президенты Вашингтон, Джон Адамс, Джефферсон, Монро и Джексон поддержали принцип, согласно которому Конгресс обладал конституционными полномочиями запрещать рабство на территориях.

Но не все, кто верил в существование этой власти, считали, что её следует использовать. Некоторые политические лидеры придерживались мнения, что власть Конгресса должна быть использована таким образом, чтобы признать претензии обеих частей. В соответствии с этим Конгресс принял уступки западных земель от Северной Каролины в 1790 году и от Джорджии в 1802 году с условием, что «любое постановление, принятое или которое будет принято Конгрессом, будет направлено на освобождение рабов». В 1791 году была организована Юго-Западная территория (из уступки Северной Каролины), а в 1798 году — Территория Миссисипи (первоначально северная зона Западной Флориды, к которой позже была присоединена уступка Джорджии), обе без ограничений на рабство. В то же время Кентукки (отделившийся от Вирджинии) был принят в качестве рабовладельческого штата в 1792 году.[71] Таким образом, федеральное правительство не проводило единой политики в отношении рабства на территориях, а вместо этого практиковало своего рода раздел, в результате которого река Огайо стала границей между свободной территорией на севере и рабовладельческой территорией на юге.

Поначалу эта практика была скорее уловкой или рефлексом, чем продуманной политикой, но она приобрела официальный характер во время Миссурийского кризиса, который больше всего напоминал кризис конца 1840-х годов. В каждом случае конгрессмен от свободных штатов вносил в палату предложение об исключении рабства из какой-то части транссисиппийского Запада. Оба предложения вызвали разногласия по строго секционным линиям; оба прошли в Палате представителей и не прошли в Сенате. Каждое из них вызвало кризис, который не был разрешен до более поздней сессии Конгресса. Каждое из них вдохновило на разработку альтернативного плана, предусматривающего некое территориальное урегулирование между прорабовладельческими и антирабовладельческими интересами. В 1820 году Конгресс принял компромисс, предложенный сенатором Джесси Томасом из Иллинойса, который признал Миссури рабовладельческим штатом и разделил остальную часть Луизианской покупки (кроме уже принятого штата Луизиана) вдоль 36°30′ широты, при этом рабство было запрещено к северу от этой линии. К 1846 году эта компромиссная формула стала привычной и традиционной, и уже через несколько минут после того, как Уилмот представил свою оговорку, представитель Уильям У. Вик из Индианы предложил резолюцию о расширении 36°30′ широты до предполагаемой мексиканской уступки.

Таким образом, этот принцип территориального деления стал второй базовой формулой, и впоследствии на него претендовала санкция торжественного соглашения между противоборствующими сторонами. На самом деле он был принят только потому, что Генри Клей и другие компромиссщики умело использовали два отдельных большинства, чтобы добиться его принятия: один — сплоченный блок южан при поддержке северян, чтобы отменить ограничения на рабство в Миссури; другой — сплоченный блок северян вместе с чуть более чем половиной южных членов, чтобы исключить рабство к северу от 36°30′ на остальной территории Луизианской покупки. Но, несмотря на отсутствие четкого мандата, который был бы необходим для настоящего соглашения, и несмотря на то, что ограничивал это соглашение Луизианской покупкой, Компромисс принёс мир, и, следовательно, линия 36°30′ позже приобрела определенный ореол святости. Возможно, именно по этой причине Вик так быстро выдвинул её в ночь принятия Уилмотского провизория.[72]

В течение четырех лет между 1846 и 1850 годами предложение о продлении Миссурийского компромисса получило широкую поддержку со стороны влиятельных лиц. Администрация поддержала его: Полк, как лидер партии, призвал демократов в Конгрессе поддержать его; а государственный секретарь Джеймс Бьюкенен сделал его своим главным вопросом в борьбе за демократическую номинацию в 1848 году. В Конгрессе южные демократы, хотя и сомневались в его конституционности, неоднократно голосовали за его применение в качестве основы для урегулирования, а Стивен А. Дуглас, впоследствии поборник народного суверенитета, стал его спонсором в Сенате. В июле 1848 года линия 36°30′ почти стала основой компромисса, предложенного Джоном М. Клейтоном из Делавэра, который поддержали все силы примирения. Многим представителям обеих партий и обеих секций Миссурийский компромисс казался лучшей надеждой на мирное урегулирование.[73]

В удивительной степени историки упустили из виду силу движения за расширение линии Миссурийского компромисса, и оно стало, в некотором смысле, забытой альтернативой междоусобных споров. История сделала героями таких вольнодумцев, как Линкольн. У Дугласа есть поклонники, которые утверждают, что народный суверенитет был наиболее реалистичным способом ограничить рабство, не доводя дело до гражданской войны. А Кэлхуна очень уважают за интеллектуальную проницательность, с которой он разглядел поверхностность компромисса. Но поборники 36°30′ забыты, и даже биографы Джеймса Бьюкенена едва ли признают его роль как защитника принципа Миссурийского компромисса.[74]

Несомненно, такое пренебрежение вызвано прежде всего тем, что предложение разделить новую территорию, как и старую, по географической линии было первым из четырех альтернативных вариантов, от которых отказались в конце 1840-х годов. Возможно, историки также посчитали, что как простая, без прикрас сделка, в результате которой обе стороны отказались бы от части того, во что верили, она не имела идеологического обоснования, чтобы сделать её интересной. Но в ситуации, когда, очевидно, не существовало рациональных решений, приемлемых для обеих сторон, она уже доказала, что является удивительно эффективным иррациональным решением. Если в итоге она не смогла обеспечить ни ненасильственного решения вопроса о рабстве, ни прочного мира, то никакая другая альтернатива не преуспела лучше. С её помощью страна более тридцати лет избегала двойной опасности — беспорядков и войны.

Какими бы ни были её философские недостатки, формула Миссури обладала одним мнимым достоинством, которое оказалось более невыгодным, чем все её недостатки. Она была лишена двусмысленности; в ней было четко прописано, что получит и что потеряет каждая из сторон. Таким образом, она не давала ни одной из сторон надежды получить преимущества за счет благоприятного толкования двусмысленных формулировок.

Пока президент Полк поддерживал план «Миссурийский компромисс», главный претендент на президентский престол выступил с предложением, обладающим всеми прелестями двусмысленности. Этим претендентом был Льюис Касс из Мичигана, и в его «письме Николсона» от декабря 1847 года была сформулирована доктрина того, что позже было названо народным суверенитетом, в качестве третьей основной позиции по территориальному вопросу. Не занимая решительной позиции по вопросу о том, обладает ли Конгресс полномочиями регулировать рабство на территориях, Касс утверждал, что если такие полномочия существуют, то их не следует применять, а рабство должно быть оставлено под контролем — на неопределенном этапе — территориального правительства. Его доктрина основывалась на правдоподобной и вполне демократической предпосылке, что граждане территорий обладают такой же способностью к самоуправлению, как и граждане штатов. Если демократия позволяет гражданам каждого штата самостоятельно решать вопрос о рабстве, то она в равной степени соответствует демократии и в том, чтобы позволить гражданам территории «регулировать свои внутренние проблемы своим собственным способом». Для пущей убедительности можно сказать, что это было не только вопросом разумной политики, но и конституционным обязательством: Касс «не видел в Конституции никакого предоставления Конгрессу необходимых полномочий [для регулирования рабства]» и считал, что такое регулирование было бы «деспотичным» и имело бы «сомнительную и недобросовестную власть».

На первый взгляд, эта позиция казалась простой и заманчивой: ссылаясь на принцип местного самоуправления, против которого никто не стал бы спорить, она обещала снять с повестки дня Конгресса очень хлопотный вопрос и сделать возможным достижение консенсуса в сильно расколотой Демократической партии. Она казалась беспристрастной, поскольку призывала как северных, так и южных партизан принять вердикт местного большинства.

Но то ли по недомыслию, то ли по случайности формула народного суверенитета содержала глубоко скрытую и фундаментальную двусмысленность: она не указывала, на каком этапе своей политической эволюции жители той или иной территории имеют право регулировать рабство. Если они могли регулировать, находясь на территориальной стадии, тогда могли существовать «свободные» территории, как и «свободные» штаты; но если они могли регулировать только при разработке конституции, чтобы подать заявку на статус штата, тогда рабство было бы законным на протяжении всего территориального периода, и эффект был бы таким же, как и от юридического открытия территории для рабства. Из письма Касса можно сделать вывод, что законодательные органы территорий могут исключить рабство на территориальном этапе. Но его заявление о том, что он выступает за то, чтобы оставить за жителями территории «право самим регулировать его [рабство] в соответствии с общими принципами Конституции», говорило гораздо меньше, чем казалось, поскольку все, к чему оно в конечном итоге сводилось, — это предложение дать территориальным правительствам столько власти, сколько позволит Конституция, не уточняя, каков может быть объем этой власти. Касс, правда, заявил, что не видит в Конституции ничего, что давало бы Конгрессу право исключать рабство, и это заявление неявно поднимало вопрос о том, может ли Конгресс наделять территориальные законодательные органы полномочиями, которыми он сам не обладает. Однако Касс воздержался от исследования и этого подтекста. Доктрина невмешательства Конгресса, как он её впервые сформулировал, была скорее приёмом, чтобы вывести территориальный вопрос из-под контроля Конгресса, чем решением, чтобы передать его в руки территориальных законодательных органов.[75]

Доктрина народного суверенитета не должна была быть столь двусмысленной. Чтобы придать ей более четкий смысл, Кассу нужно было лишь с самого начала сделать то, что и он, и Дуглас сделали позже, а именно — заявить о своей вере в конституционность и желательность системы, при которой территориальные законодательные органы, а не Конгресс, будут регулировать рабство на территориях. Но в течение почти двух лет Касс избегал этого разъяснения и сохранял двусмысленность. Эта двусмысленность делала доктрину особенно привлекательной для политиков, поскольку позволяла демократам-северянам обещать своим избирателям, что народный суверенитет позволит законодательным органам первопроходцев сохранить территории свободными, а демократам-южанам уверять прославянскую аудиторию, что народный суверенитет уничтожит Провизо Уилмота и даст рабству шанс закрепиться, прежде чем вопрос об исключении рабства сможет возникнуть по окончании территориального периода. Каждое крыло партии, разумеется, понимало, что замышляет другое, потворствовало этому как политической целесообразности для избрания демократов и надеялось навязать свою собственную интерпретацию после победы на выборах. Но через два года после каждых выборов всегда проходили новые выборы, и четкой конфронтации по поводу значения народного суверенитета неоднократно удавалось избежать. Таким образом, территориальный вопрос, сложный в лучшем случае и остро нуждающийся в откровенности и понимании с обеих сторон, более десяти лет оставался предметом софистики, уклонений и конституционных причесок, а также разногласий.

Пока администрация и Кас разрабатывали промежуточные варианты Уилмота, лидеры рабовладельческих штатов уже сформулировали четвертую основную позицию, которая являлась логической противоположностью позиции «свободных земель». Она заключалась в том, что Конгресс не обладает конституционными полномочиями регулировать рабство на территориях и, следовательно, рабство не может быть исключено из территории до её принятия в качестве штата. Как и все основные доктрины южан на протяжении более чем одного поколения, эта была более эффективно изложена Джоном К. Кэлхуном, чем кем-либо другим. Так, общепринятая формулировка появилась в ряде резолюций, которые Кэлхун внес в Сенат 19 февраля 1847 года. По сути, в этих резолюциях утверждалось, что территории Соединенных Штатов являются общей собственностью нескольких штатов, которые владеют ими как совладельцы; что граждане любого штата имеют такие же права по Конституции, как и граждане других штатов, на вывоз своей собственности — то есть рабов — на общие территории, и что дискриминация прав граждан разных штатов в этом отношении нарушает Конституцию; Поэтому любой закон Конгресса (или местного законодательного органа, действующего на основании полномочий Конгресса), ущемляющий права граждан на владение своей собственностью (рабами) на территориях, будет неконституционным и недействительным.[76]

Согласно этим рассуждениям, Провизо Уилмота было бы неконституционным, как и осуществление народного суверенитета территориальным законодательным органом. Эти последствия Кэлхун предполагал. Но, кроме того, его аргументы явно означали, что Миссурийский компромисс также неконституционен, поскольку он воплощал в себе акт Конгресса, лишающий граждан права перевозить рабов на территории к северу от 36°30′. Этот вызов конституционности компромисса 1820 года не был новым. На самом деле значительное число южан — особенно строгие конструктивисты из Вирджинии — голосовали против закона по конституционным соображениям, когда он был первоначально принят. Но, несмотря на свою теорию, Кэлхун лишь наполовину оспаривал линию 36°30′. Были обнаружены постыдные доказательства того, что он сам поддерживал её в 1820 году, будучи членом кабинета Монро, и в любом случае считал её справедливым операционным соглашением. На самом деле, двадцать девятый Конгресс стал свидетелем странного зрелища: верный последователь Кэлхуна, Армистед Берт, предложил расширить Миссурийскую линию в Палате представителей почти в то же время, когда сам Кэлхун излагал доктрину, которая косвенно оспаривала конституционность линии в Сенате. В этот момент он был бы готов отказаться от последовательности и принять линию Миссури, если бы Север был готов её продлить. Но когда он увидел, что предложение Берта было отклонено твёрдым северным большинством, его позиция ужесточилась, и впоследствии он стал непреклонно настаивать на том, что Юг должен принять не что иное, как полное признание своих законных прав на всех территориях.[77] К 1848 году многие южане заявляли, что никогда не поддержат кандидата в президенты или партию, выступающую за принятие любого федерального закона, затрагивающего «опосредованно или немедленно» институт рабства.[78]

Кэлхун никогда не ставил свои резолюции на голосование, да у него и не было причин для этого, поскольку они наверняка были провалены. Он не мог знать, что десять лет спустя, уже после того, как все надежды на их принятие в Конгрессе были потеряны, они будут приняты, в несколько измененной форме, Верховным судом в решении по делу Дреда Скотта.[79] В первую очередь он стремился изложить позицию южан, которая могла бы служить противовесом, объединяющим Юг, как позиция свободной почвы уже объединяла Север. Историки недостаточно учитывают тот факт, что в этой попытке Кэлхун добился одного из немногих явных успехов в своей карьере. Большая часть его жизни прошла в попытках создать политическую солидарность среди южан, и большинство этих попыток провалились. Но доктрина о том, что Конгресс не может ни сам исключить рабство из территории, ни предоставить территориальному правительству полномочия сделать это, стала одним из кардинальных догматов южной ортодоксии и послужила одним из ключевых элементов единства южан в последующих кризисах.

Во второй половине 1846 года американские интересы на Дальнем Западе быстро продвигались вперёд. Ратификация Орегонского договора в июне открыла путь для эксклюзивного заселения американцами территории к югу от 49°, и первопроходцы быстро организовали временное правительство для будущей территории. В Альта Калифорнии, где восстание Медвежьего флага ознаменовало конец мексиканского правления, Джон К. Фремонт, Стивен В. Керни и коммодоры Джон Д. Слоут и Роберт Ф. Стоктон поставили весь регион под американский контроль.

В этих обстоятельствах президент Полк больше, чем когда-либо, хотел завершить формальные процессы приобретения и организации. Когда Конгресс собрался в декабре, он рекомендовал организовать Орегон как территорию и снова попросил ассигнования (3 миллиона долларов вместо 2 миллионов, которые ему не удалось получить в августе), чтобы приобрести право собственности на землю у Мексики. Ещё через год он сможет просить законопроекты об организации территориальных правительств в Калифорнии и Нью-Мексико.[81]

Несмотря на ворчание вигов, у Полка были основания для оптимизма. Орегонская проблема была решена, война шла хорошо, а серьёзный характер вспышки в конце предыдущей сессии ещё не был осознан. Полк, который по своему темпераменту не доверял мотивам любого, кто выступал против него, и рассматривал Дэвида Уилмота и его сторонников просто как недовольных искателей покровительства, пытающихся использовать их неприятное значение. В это время территориальный вопрос не казался зловещим. Географические разногласия в Конгрессе ещё не выкристаллизовались; секционные разногласия не приобрели хронический характер; секционные догмы не оказали своего ожесточающего воздействия. Более того, Полк считал, что соперничество секций не имеет отношения к экспансии на Дальнем Западе. Никто не сомневался, что регион Орегон будет свободным. Что касается Калифорнии, то общественность приветствовала это перспективное приобретение и после обнаружения золота в январе 1848 года думала о нём в терминах закваски, а не рабов, старателей, а не плантаторов.

Полк вряд ли мог предвидеть, что он стоит в начале тупиковой ситуации по территориальному вопросу. Но на самом деле Орегон не был организован, а требование поселенцев о создании правительства не было удовлетворено до конца ожесточенной борьбы, длившейся на протяжении двух сессий Конгресса. Что касается Нью-Мексико с населением в 60 000 человек и Калифорнии, в которую хлынул поток мигрантов после «золотой лихорадки», то их насущные политические потребности оставались без внимания до конца 1850 года. Только когда Полк и его преемник уже лежали в могиле, Конгресс вышел из затянувшегося на четыре года тупика, который блокировал все действия по организации Калифорнии и Нью-Мексико.

Первый конгресс Закари Тейлора собрался 3 декабря 1849 года. С момента созыва дела пошли плохо. Прежде всего, палата зашла в тупик по вопросу о выборах спикера, отчасти потому, что ни виги, ни демократы не имели явного большинства, поскольку в тесно разделенной палате было десять свободных сойлеров. Кроме того, секционные разногласия внутри каждой партии привели к разбросу голосов. Некоторые северные демократы не поддержали кандидата от демократов, потому что он был южанином, Хауэлла Кобба из Джорджии, а некоторые южные виги не поддержали кандидата от вигов, потому что он был северянином, Роберта К. Уинтропа из Массачусетса, и потому что фракция вигов не стала выступать против Уилмотского провизория. В течение трех недель, на фоне сцен ссоры и зарождающегося насилия, Палата продолжала безрезультатно голосовать, в то время как Сенат собирался и откладывал заседания изо дня в день, а послание президента оставалось непрочитанным.

Наконец, после 59 голосований Палата протащила резолюцию о выборах по принципу плюрализма, и Кобб, все ещё не имея большинства, был избран. Но хотя спикера можно было выбрать по принципу плюрализма, законодательство на этой основе приниматься не могло, и затянувшаяся борьба продемонстрировала паралич, который может наступить, когда партийная лояльность достаточно сильна, чтобы нейтрализовать секционное большинство, и в то же время секционная лояльность достаточно сильна, чтобы нейтрализовать партийное большинство. В результате борьбы Палата представителей оказалась в руках оппозиционной партии там, где уже находился Сенат.[144]

В этот момент Тейлор отправил своё послание Конгрессу. Написанный в задумчивой риторике, явно не похожей на личный стиль Тейлора, этот документ содержал по крайней мере один ревун, вызывающий насмешки демократов: «Мы находимся в мире со всеми странами мира и стремимся поддерживать наши заветные отношения с остальным человечеством». Но документ был прямым и энергичным по смыслу, и в нём без уклонений излагалась политика в отношении земель, находящихся в мексиканской уступке. Жители Калифорнии, сказал Тейлор, собрались, чтобы сформировать для себя правительство штата после того, как Конгресс не смог обеспечить их; вскоре они подадут заявку на получение статуса штата, и если предложенная ими конституция будет соответствовать Конституции Соединенных Штатов, «я рекомендую их заявку на благоприятное рассмотрение Конгресса». Что касается Нью-Мексико, то его жители также «в недалёком будущем» подадут заявку на получение статуса штата, и когда они это сделают, подразумевал Тейлор, они должны получить такое же отношение. Что касается междоусобных распрей, то он выразил сожаление по этому поводу, напомнил Конгрессу о предупреждениях Вашингтона против «характеристики партий по географическим признакам» и прямо заявил о своём намерении пресечь любую попытку объединения: «Какие бы опасности ни угрожали ему [Союзу], я буду стоять на его стороне и поддерживать его в целостности».[145]

Рассматриваемая исключительно как решение проблемных вопросов Калифорнии и Юго-Запада, политика Тейлора демонстрировала определенное мастерство замысла. Поскольку Калифорния и Нью-Мексико наверняка станут свободными штатами, у Севера были все основания для положительного ответа; но в то же время можно было избежать Уилмотского провизо, ставшего анафемой для Юга. Южане неоднократно настаивали на том, что они не ожидают распространения рабства на Юго-Запад, но возражают против того, чтобы Конгресс проводил неправомерное различие между их институтами и институтами Севера. Если они имели в виду то, что говорили, то формула Тейлора могла их удовлетворить. Более того, его план мог претендовать на несколько впечатляющих прецедентов. Стивен А. Дуглас в предыдущем Конгрессе предложил избежать вопроса Уилмота, приведя Мексиканскую уступку непосредственно к статусу штата, без прохождения территориального этапа. Уильям Б. Престон из Вирджинии, который был военно-морским министром при Тейлоре, был автором такого предложения в предыдущем Конгрессе, и в то время ведущие южные виги проявили готовность поддержать его.[146]

Защитник послания президента мог бы указать на то, что, оставляя вопрос о рабстве на усмотрение местных властей, Тейлор на самом деле принимал своего рода народный суверенитет. Можно также утверждать, что, оторвавшись от навязчивого спора по поводу Уилмотского провизория, Тейлор дал южанам шанс отвернуться от проблемы, сулящей лишь абстрактные выгоды, и заняться преследованием более осязаемых целей — например, Джон Белл из Теннесси считал, что им следует обратить внимание на раздел Техаса, чтобы получить более одного рабовладельческого штата.[147]

Но если предложение Тейлора могло предложить возможное решение чисто территориального аспекта секционного спора, то сам спор стремительно обострялся и приобретал все более серьёзные масштабы. Во время затянувшегося и гневного территориального тупика южане все больше убеждались в том, что проблема, поднятая Провизией Уилмота, была лишь симптомом гораздо более серьёзной опасности для них. Давнее секционное равновесие в Союзе исчезало, и Юг превращался в меньшинство, превосходящее его по численности населения, уже давно имеющее перевес в Палате представителей и защищенное лишь балансом в Сенате. Но не было ни одной рабовладельческой территории, ожидающей превращения в другой рабовладельческий штат, в то время как вся верхняя часть Луизианской покупки, вся страна Орегон, а теперь и вся Мексиканская уступка были готовы породить свободные штаты в изобилии.[148] Президент, делая вид, что желает, чтобы Калифорния сама решала вопрос о рабстве, на самом деле способствовал превращению Калифорнии в свободный штат. Его главным советником был человек, который прямо заявил, что «рабство… можно и нужно отменить, и мы с вами можем и должны это сделать».[149] Когда такие люди превратят достаточное количество потенциально свободных штатов в реально свободные, они конституционными шагами приведут свою угрозу в исполнение. Южане со страшной убежденностью верили, что отмена буквально уничтожит южное общество. Она подвергнет «обе расы величайшему бедствию, а часть — нищете, запустению и убогости»; нападая на рабство, северяне решили «начать войну против внутреннего института, на который поставлена наша собственность, наша социальная организация, наш мир и безопасность».[150] Когда конгрессмен-северянин открыто говорил о подневольной войне,[151] как о более предпочтительной, чем расширение рабства, он задевал южан за живое. Независимо от того, были ли их страхи реальными или фантастическими, доминирующим фактом является то, что они верили, что отмена рабства приведет к «кровавому холокосту», и сопротивлялись всему, что могло бы привести к отмене рабства, как если бы они сопротивлялись самому холокосту.

Испытывая подобные опасения, многие южане пришли к выводу, что стоят перед решающим выбором: они должны каким-то образом стабилизировать своё положение в Союзе, предусмотрев гарантии сохранения рабовладельческой системы, либо отделиться, пока их положение меньшинства не сделало их бессильными. Хотя форма плана Тейлора не оскорбляла их так сильно, как план Уилмота, они видели, что он так же решительно исключит их из Юго-Запада. Поэтому теперь они хотели не просто урегулировать территориальный вопрос, а провести широкую секционную корректировку. Тейлор столкнулся не с территориальным тупиком, который разочаровал Полка, а с кризисом Союза.

Признаки отчуждения южан от Союза были налицо и, по мнению многих наблюдателей, вызывали тревогу. Сам Кэлхун с радостью писал, что никогда не знал Юга таким «единым… смелым и решительным». Многие южные члены Конгресса, по его словам, «объявили себя дезунионистами». Во время конкурса на звание спикера Роберт Тумбс выступал под грохот возбужденной Палаты представителей, чтобы заявить о своём неповиновении:

Пока южные конгрессмены заявляли о своей воинственности, южные штаты готовились к действиям. В октябре 1849 года большой двухпартийный съезд в Миссисипи призвал к встрече в Нэшвилле в июне следующего года представителей всех рабовладельческих штатов. В декабре законодательное собрание Южной Каролины приняло это предложение и назначило делегатов на встречу в Нэшвилле. В феврале и марте Джорджия, Техас, Вирджиния и Миссисипи также проголосовали за участие, а некоторые другие штаты приняли резолюции, выражающие одобрение конвенции и решимость не подчиняться Провизии Уилмота, но воздержались от отправки делегатов. Нэшвиллский проект пользовался достаточной общественной поддержкой на Юге, особенно среди демократов, чтобы сделать его грозным и показать, что если Конгресс примет политику свободных земель, то последует серьёзный кризис.[153]

На этот кризис Закари Тейлор предлагал прямолинейный джексоновский ответ. Тейлор намеревался не идти на уступки тем, кто говорил о разрушении Союза, а отстаивать его перед всеми противниками, будучи уверенным, что они уступят, если столкнутся с сильной политикой. Поскольку его теория никогда не проверялась, её нельзя ни доказать, ни опровергнуть, но одно очевидно, хотя часто упускается из виду: Тейлор занимал определенную и позитивную позицию. Если он был прав, полагая, что Юг уступил бы твёрдой бескомпромиссной позиции на данном этапе, пока его сепаратистские импульсы не закалились десятилетием противостояния, то отказ Конгресса следовать его политике стоил республике десяти лет раздоров, которых можно было избежать и которые закончились титанической гражданской войной. Если бы он ошибался, то его политика заставила бы Север пройти высшее испытание войной за Союз, прежде чем он достиг бы перевеса сил, или технологического напряжения, или убежденности в национальном единстве, которые позволили бы ему выиграть войну, которая в конце концов наступила в 1861 году.

Даже если бы позиция Тейлора была эффективно защищена в ходе дебатов, она столкнулась бы с жесткой оппозицией, поскольку многие члены Конгресса считали, что опасность воссоединения была острой и необходимость уступок была неотложной. Но взгляды Тейлора так и не получили адекватного изложения. Сам Тейлор не мог хорошо их сформулировать, будучи политически наивным и неумело владея словом. Как партийный лидер он был ничтожен, поскольку до избрания не был вигом, а великие виги, Уэбстер и Клей, по-прежнему не считали его таковым. Хуже всего то, что у него не было эффективных лидеров, которые могли бы представлять администрацию в Конгрессе. Из двух его сторонников, которые могли бы лучше всего поддерживать его политику в Конгрессе, один, Джон М. Клейтон, перешел из Сената в кабинет министров, а другой, Джон Дж. Криттенден, покинул Вашингтон, чтобы стать губернатором Кентукки.[154] Конечно, был ещё Уильям Х. Сьюард, но в решающий момент Сьюард предпочел высказать свои личные взгляды, а не взгляды администрации, и в любом случае Сьюард вызвал недоверие южан, которые видели в нём закулисного манипулятора Старого Грубого и Готового и Яго в партии вигов. Даже у северян его передовые взгляды на рабство вызывали подозрения. Немногие президенты так остро нуждались в эффективном представителе в Конгрессе, как Тейлор; ни одному из них не хватало такого представителя так явно.

Если политика Тейлора страдала от недостатка адекватного изложения, то ещё больше она страдала от растущего числа свидетельств недовольства Юга. Казалось, что все средства массовой информации Юга посылали одно и то же сообщение. С кафедры, из редакционного святилища, из законодательных органов штатов, с партийных съездов, с массовых собраний, от южных конгрессменов лился непрерывный поток проповедей, редакционных статей, резолюций, выступлений и совместных заявлений, предупреждающих о скорой возможности воссоединения. Большинство историков пришли к выводу, что опасность была слишком велика, чтобы её можно было предотвратить с помощью чего-либо, кроме радикального компромисса,[155] и большинство государственных деятелей того времени были глубоко впечатлены серьезностью кризиса. Одним из них был Генри Клей из Кентукки. Хорошо зная о своей репутации умиротворителя, завоеванной во время кризисов 1820 и 1833 годов, Клей начал разрабатывать планы масштабного компромисса ещё до того, как послание Тейлора попало в Конгресс. При этом, Клей не просто оказался без лидера или в политическом вакууме, как полагают многие историки. Скорее, он оспаривал лидерство Тейлора в партии вигов и готовил альтернативу политике Тейлора.[156]

Бурной январской ночью старый кентукиец обратился к Дэниелу Уэбстеру, и Уэбстер согласился поддержать его в поисках компромисса.[157] Через восемь дней после этой беседы Клей поднялся в Сенат и, произнеся краткую речь, в которой его знаменитые ораторские способности были тщательно в резерве, представил серию из восьми резолюций, призванных обеспечить всеобъемлющее урегулирование всех различных пунктов политических разногласий, связанных с рабством.[158] Как вскоре показали события, Клей успешно перехватил инициативу. Ограниченное внимание, которое ранее уделялось планам Тейлора, теперь сместилось, и Клей оказался в центре внимания.

В течение следующих шести месяцев Конгресс в той или иной форме обсуждал предложения Клея и в итоге принял большинство из них в рамках важного законодательного решения, которое история окрестила Компромиссом 1850 года. История этих обсуждений и великих дебатов, которые проходили в их ходе, стала одним из классических и неизбежных сюжетов в американской исторической литературе. Серьезность кризиса, неопределенность исхода и блестящие эффекты ораторского искусства в величественной манере — все это в совокупности создавало сцены потрясающего драматического эффекта. Сценой послужил Старый зал Сената, столь богатый историческими ассоциациями. (Всегда понимают, но редко упоминают, что Палата представителей также приняла Компромисс; ни одна картина маслом не изображает эту часть истории). Тема была героической — сохранение Союза. Напряжение было всепоглощающим и длительным, когда протагонист и антагонист сражались в равной борьбе, чтобы решить судьбу республики. А ещё были действующие лица. Здесь, в последний раз вместе, появился триумвират стариков, реликтов золотого века, которые все ещё возвышались, как гиганты, над созданиями более позднего времени: Уэбстер, сенатор, которого Ричард Вагнер мог бы создать в расцвете сил; Кэлхун, самый величественный поборник заблуждений со времен мильтоновского Сатаны в «Потерянном рае»; и Клей, старый примиритель, который уже дважды спасал Союз и теперь вышел из отставки, чтобы ещё раз перед смертью спасти его своим серебряным голосом и мастерским прикосновением. Кроме них, в спектакле участвовал талантливый актерский состав второго плана — Сьюард, Белл, Дуглас, Бентон, Кас, Дэвис, Чейз, — которые стали бы звездами на любой другой сцене. И не только люди, но и сценические эффекты. Филипп Гедалла однажды сказал о старшем Питте: «Он был освещен, он был задрапирован, он был почти настроен на музыку». Но драматические штрихи Питта казались надуманными, а иногда и вынужденными. Не то с усилением эффекта 1850 года. Кэлхун стоял в тени смерти и говорил голосом из могилы; они похоронят его прежде, чем проголосуют. Вебстер, подобный Джову, никогда не казался более великим, чем когда он начал свою классическую речь седьмого марта: «Господин президент, я хочу выступить сегодня не как житель Массачусетса, не как житель Севера, а как американец… Я выступаю сегодня за сохранение Унген. Выслушайте меня за моё дело». Клей, в свои семьдесят два года все ещё воплощавший изящество, остроумие и красноречие, знал, как вызвать в своей лебединой песне ту же магию, которой он очаровывал даже своих врагов на протяжении почти сорока лет.

Если не воспринимать её слишком буквально, в этой легенде о 1850 годе есть большая доля правды. Клей, Уэбстер, Кэлхун и другие придерживались превосходных стандартов ведения дебатов, и если они не сказали многого из того, что не было сказано ранее, то выразили это несколько лучше, чем когда-либо прежде. Клей и Уэбстер в решающей степени служили выразителями интересов Союза, но в ещё более значительной степени — символами дела, которое они отстаивали. Они взывали к лучшим чувствам своих соотечественников, и Союз был спасен. Если бы впоследствии дело дошло до более непроходимого кризиса, это была бы уже другая история. В первую очередь, драматизируя проблему, они вызвали эмоции, которые подготовили американский народ к примирению, и в этом отношении драма стала реальностью. В более широком смысле предупреждения Кэлхуна, уступки Уэбстера и призывы Клея к гармонии стали тем материалом, из которого было сделано соглашение.

Но в другом смысле важно признать, наряду с ораторским искусством, некоторые прозаические и часто игнорируемые особенности урегулирования — его конкретные термины, значение различных пунктов, сложный процесс принятия и значение парламентской тактики, ведущей к принятию. Ведь эти особенности покажут как меру провала, так и меру успеха великой попытки компромисса.

Генри Клей разработал свои восемь резолюций таким образом, чтобы закинуть широкую сеть на все точки, где разногласия между сектами затрагивали орбиту федеральной власти. Во-первых, он столкнулся с территориальным вопросом, предложив принять Калифорнию в качестве штата на её собственных условиях в отношении рабства — что означало свободный штат — и создать территориальные правительства на остальной территории Мексиканской уступки «без принятия каких-либо ограничений или условий в отношении рабства» — что могло означать либо народный суверенитет, осуществляемый территориальными законодательными органами, либо доктрину Кэлхуна об обязательном распространении конституции, но, безусловно, не означало исключения Конгресса — никакого Уилмотского провизо. Далее в резолюциях рассматривался быстро развивающийся и ожесточенный спор о границах штата Техас. Штат Одинокой Звезды, в дни своего грандиозного становления как республики, претендовал на верховья Рио-Гранде в качестве западной границы, что сделало бы более половины нынешнего штата Нью-Мексико частью рабовладельческого штата Техас. Клей предложил решить эту проблему, установив границу примерно в нынешних границах Техаса, тем самым сохранив Нью-Мексико нетронутым и успокоив техасцев, взяв на себя государственный долг Техаса — мера, которая имела бы важный побочный эффект, привлекая отнюдь не незначительное влияние держателей техасских облигаций в поддержку компромисса. Ещё одна точка трения возникла в связи с рабством в округе Колумбия. В этом вопросе Клей предложил отменить работорговлю, но подтвердить сохранение рабства до тех пор, пока оно будет существовать в Мэриленде, если только штат Мэриленд и жители округа не согласятся прекратить его. Наконец, резолюции подтверждали иммунитет межштатной работорговли от вмешательства Конгресса и предлагали закон о беглых рабах для более эффективного применения конституционного положения, согласно которому «лицо, содержащееся на службе или в труде в одном штате… сбежавшее в другой… должно быть выдано по требованию стороны, которой причитается такая служба или труд».

В качестве компромисса предложения Клея предусматривали большинство материальных уступок Северу: Калифорния по закону становилась свободным штатом; остальная часть мексиканской уступки якобы не подходила для рабства, и поэтому её организация на нейтральной основе предположительно приведет к свободе; большая часть спорной территории к востоку от Рио-Гранде отходила к Новой Мексике, а не к Техасу; работорговля в округе Колумбия была отменена. Юг, не получив ощутимых преимуществ, добился бы, по крайней мере, формального признания «прав» рабства, то есть подтверждения существования рабства в округе Колумбия; более активного осуществления конституционного права на возвращение беглых рабов; и территориального урегулирования, отвергающего Провизию Уилмота. Более того, весь территориальный вопрос был бы снят, поскольку оставшаяся неорганизованная территория уже была охвачена Миссурийским компромиссом.[159] Эти положения не внесли никакого вклада в силу «рабовладельческой державы», но символически они были важны для Юга; неявно они обещали то, что на самом деле не мог обещать ни один законодательный акт — а именно, что крестовый поход против рабства утихнет из-за отсутствия вопросов, которыми можно было бы питаться.

5 февраля Клей начал знаменитые дебаты в Сенате в полном составе, подробно изложив свои резолюции — эти дебаты впечатляют прежде всего своим трогательным изображением опасности для Союза, искренним предсказанием того, что разъединение приведет к войне, и пронзительным призывом к духу примирения. Позже в том же месяце Сэм Хьюстон из Техаса выступил с важным обращением, поддержав Клея в целом; Джефферсон Дэвис озвучил воинственную веру южан в то, что нет никаких физических причин, по которым рабство не могло бы процветать в Калифорнии, и что предложения несправедливы по отношению к Югу; а Джейкоб Миллер из Нью-Джерси выступил от имени администрации, требуя, чтобы Калифорния была принята немедленно, по её достоинству и без учета условных вопросов.[160]

Затем 4 марта Кэлхун поднялся с больничной койки, чтобы представить речь, которую за него прочитал сенатор Джеймс М. Мейсон из Вирджинии. В этом обращении проблема Союза рассматривалась на высоком интеллектуальном уровне, анализировались социальные и культурные факторы, способствовавшие росту американского национализма. «Большая ошибка полагать, что воссоединение может быть осуществлено одним ударом. Путы, связывающие эти штаты в один общий Союз, слишком многочисленны и сильны для этого… Пуповины… не только многочисленны, но и разнообразны по своему характеру. Одни из них духовные или церковные; другие — политические, третьи — социальные. Одни связаны с выгодой, которую дает Союз, другие — с чувством долга и обязательства… Уже сейчас возбуждение вопроса о рабстве привело к разрыву некоторых из наиболее важных и значительно ослабило все остальные, как я покажу далее». По мнению Кэлхуна, когда путы будут разорваны, для удержания Союза останется только сила, и тогда должно произойти воссоединение. Он также говорил о значении равновесия как важнейшего фактора союза Севера и Юга и о средствах, с помощью которых равновесие может быть сохранено. Хотя он не развил эту идею в своей речи, возможно, он думал о поправке к конституции, в результате которой президентство станет двойной должностью, а Север и Юг будут иметь по одному исполнительному органу с полным правом вето. Таким образом, в прямом смысле речь Кэлхуна, казалось бы, не имела никакого отношения к обсуждаемым резолюциям, поскольку он игнорировал план Клея, предупреждал о более глубокой проблеме, выступал за решения, которые не могли быть приняты, и фактически предсказывал воссоединение. Тем не менее, в каком-то смысле его речь внесла мощный вклад в достижение компромисса, поскольку за три десятилетия междоусобных споров никогда не было более ясного или торжественного предупреждения о глубоком недовольстве Юга и основных опасностях, стоящих перед Союзом.[161]

Три дня спустя Кэлхун пришёл в Сенат почти в последний раз,[162] чтобы послушать Дэниела Уэбстера. Выступление Вебстера приобрело особую важность из-за того, что никто не знал, какой будет его позиция, а он считался сторонником свободы. Если бы он выступил за уступки рабству, то на него обрушилась бы ярость аболиционистов; тем не менее, Вебстер с гордостью встретил эту бурю. Хотя он со всей силой утверждал, что без гражданской войны не может быть воссоединения, он признал, что у Юга есть законные претензии, которые должны быть устранены. Повторив с превосходной эффективностью идею, которую выдвигали Полк, Клей и многие другие, он утверждал, что оскорблять Юг, дискриминируя южные институты в области, где физические условия исключают их в любом случае, было бы сверхъестественно: «Я бы не стал трудиться над тем, чтобы подтвердить постановление природы или повторить волю Бога. И я не стал бы вводить Положение Уилмота с целью насмешки или упрека. Я бы не стал включать в него никаких доказательств голосов высшей власти, чтобы уязвить гордость, пусть даже справедливую, рациональную или иррациональную, чтобы уязвить гордость джентльменов, принадлежащих к южным штатам». Дебаты продолжались до апреля, но когда Уэбстер сел за стол, его слушатели поняли, что он сделал высшее предложение мира и кульминационный призыв к примирению.[163]

Уильям Х. Сьюард ответил 11 марта. Будучи самым умелым и близким сторонником Тейлора, Сьюард должен был посвятить свои усилия изложению и защите президентской программы, которая не имела адекватного представителя в Конгрессе, но вместо этого он воспользовался случаем, чтобы высказать, по сути, своё личное мнение, что законодательный компромисс «в корне неверен и по сути порочен». В более трезвом контексте, чем обычно признается, он также сделал поразительное замечание о том, что «есть более высокий закон, чем Конституция», создав тем самым впечатление пренебрежения конституционными обязательствами и оставив некоторые сомнения в том, был ли он полководцем для Закари Тейлора или для Бога. Историки с тех пор признают важность речи «Высший закон», но они упускают из виду тот факт, что Сьюард упустил возможность выступить в защиту программы Тейлора. Сам президент, несомненно, осознавал этот факт с острым сожалением.[164]

В конце марта Кэлхун умер. В апреле Клей добился назначения Специального комитета из тринадцати человек, председателем которого он стал, для рассмотрения своих и других компромиссных предложений. В комитете он принял план, разработанный Генри С. Футом, против которого он сначала выступал, чтобы включить большинство предложений, которые были рекомендованы, в один всеобъемлющий, общий законопроект. Энергичными усилиями он добился принятия этого плана. Получившаяся в результате всеобъемлющая мера вскоре стала известна под несколько насмешливым названием «омнибус», поскольку она представляла собой транспортное средство, на котором можно было передвигаться по любому конкретному положению. Очевидно, что это воплощало определенную стратегию: говоря простым языком, Клей делал ставку на то, что сторонники компромисса составят большинство и что если весь компромиссный план будет сведен в единый законодательный пакет, то это большинство проголосует за него, тогда как если бы он был представлен по частям, то отдельные меры голосовались бы ad hoc, по их собственным достоинствам, а не обязательно как часть компромисса, и в этом случае некоторые из них могли бы быть провалены. Или, выражаясь иначе, Клей рассчитывал на то, что «Омнибус» станет инструментом, который побудит конгрессменов голосовать за те пункты, которые они не поддерживали, увязывая их с другими, которые они поддерживали. Считалось, что принятие Калифорнии станет тем канатом, с помощью которого можно будет протащить весь компромисс. Омнибус также имел тактическое преимущество, позволяя всем сторонам быть уверенными в том, что они получат обещанные им уступки в то же время, когда они уступят просимые у них уступки; это позволяло избежать неловкости, когда одна сторона должна была пойти на уступки до того, как это сделает другая, и надеяться на добрую волю другой стороны, чтобы она ответила взаимностью позже.

Комитет принял стратегию Клея, и в мае он представил свои меры Сенату.[165] До этого времени он продолжал притворяться, что его предложения соответствуют духу программы Тейлора, но 21 мая он открыто бросил вызов администрации. Газета Washington Republic, отвечая от имени президента, объявила «национальным несчастьем» то, что Клей нарушил единство поддержки плана Тейлора, и обвинила сенатора от Кентукки в «честолюбии присвоить себе славу третьего компромисса».[166] В этот момент партия вигов столкнулась с ожесточенной внутренней борьбой.

3 июня делегаты девяти южных штатов собрались на съезд в Нэшвилле. Это был конечный результат многолетних усилий воинственных южан по обеспечению единства Юга. В течение предыдущей зимы, когда южане чувствовали, что вот-вот будет наложено принуждение в виде Уилмотского провизория, они смотрели на эту встречу южных штатов как на начало новой эры для Юга. Больше у защитников прав южан не будет повода сожалеть о бессилии одного штата действовать самостоятельно. Партизанские разногласия между вигами и демократами больше не будут нейтрализовать могучую силу региона, действующего как единое целое. Впервые южные штаты, объединившись, смогли бы добиться признания своих прав в рамках Союза или согласованными действиями выйти из него.

Для более оптимистичных поборников прав Юга это был славный день. Пять штатов — Вирджиния, Южная Каролина, Джорджия, Миссисипи и Техас — направили официальные делегации, выбранные на официальных выборах, проведенных в соответствии с актами законодательных собраний штатов. Четыре других — Флорида, Алабама, Арканзас и Теннесси — были неофициально представлены делегатами, назначенными на партийных съездах, законодательных собраниях или иным образом. Но южане, настроенные реалистично, наверняка обратили внимание на отсутствие шести рабовладельческих штатов. Не были представлены не только Делавэр, Мэриленд, Кентукки и Миссури, но и Северная Каролина и Луизиана. Попытка создать единый Юг снова провалилась по тем же причинам, по которым она провалилась раньше и будет проваливаться впредь. Южане были почти полностью едины в своём стремлении сохранить права Юга, но они глубоко расходились во мнениях относительно того, как эти права должны быть защищены. Меньшинство, которое стали называть пожирателями огня, считало, что Юг с его рабовладельческим строем не может быть в безопасности в союзе с Севером, который все больше выступал против рабства, и хотело выйти из состава Союза. Роберт Барнуэлл Ретт, редактор газеты Charleston Mercury, Уильям Л. Янси из Алабамы и Эдмунд Раффин из Вирджинии были одними из самых видных представителей этой группы.[167] Однако большинство южан, продолжая надеяться на безопасность рабства в рамках Союза, считали идею воссоединения нелояльной, если не изменнической, и осуждали тактику «пожирателей огня». Как правило, они старались откреститься от своих намерений, как это было на открытии Нэшвиллской конвенции. Но всегда какая-нибудь горячая голова делала то, что сделал Ретт сразу после съезда, то есть выпускала сепаратистский пронунсиаменто, в котором были замешаны все они. Недоверие, которое испытывали друг к другу сторонники южного союза и сецессионисты, продолжало препятствовать созданию единого Юга даже в 1861 году. Кроме того, большинство южан настолько не желало занимать твёрдую позицию, что даже временное единство достигалось только в условиях острого кризиса и угасало при малейшем признаке того, что опасность для Юга может быть предотвращена. Так, усилия Кэлхуна по обеспечению южного обращения в предыдущем Конгрессе были обусловлены голосованием в Палате представителей в пользу отмены рабства в округе Колумбия и утратили свою силу, как только это голосование было пересмотрено. Точно так же движение за созыв съезда южан в Нэшвилле было вызвано перспективой того, что властное большинство заставит южан, превосходящих по численности, принять Провизию Уилмота. Но к тому времени, когда делегаты собрались, Комитет тринадцати доложил Сенату о компромиссе Клея, и все, что мог сделать Нэшвиллский съезд, — это ждать результатов. Он заседал девять дней, принял резолюции, провозглашающие права Юга и одобряющие линию Миссурийского компромисса, и удалился, договорившись собраться вновь, если его требования не будут удовлетворены.[168]

Тем временем центр кризиса неожиданно переместился из Нэшвилла в Остин, где внезапно возникла угроза столкновения между штатом Техас и правительством Соединенных Штатов. Вопрос о праве собственности Техаса на восточную часть верхней долины Рио-Гранде (на территории нынешней Нью-Мексико) был сложным. Он требовал тщательных переговоров между Соединенными Штатами и Техасом, и с этим не следовало торопиться. Но в рамках своего плана по урегулированию территориальных разногласий Тейлор стремился сделать Нью-Мексико штатом. Поэтому в мае он направил в Санта-Фе своих агентов для организации конституционного съезда, и эти агенты в своих планах организации рассматривали спорную территорию как часть Нью-Мексико. Хотя Тейлор отказался от намерения прибегнуть к односторонним действиям, похоже, что он намеревался создать ситуацию, при которой спорная территория будет функционировать как часть Нью-Мексико. Когда этот факт стал очевиден, Техас едва не взорвался. Гневные протесты осудили «раздел» Техаса. Губернатор, поддерживаемый южными правозащитниками по всему Югу, бросил вызов Тейлору, предпринял шаги по организации спорного региона в техасские графства и разработал планы по отправке техасских войск для изгнания федерального гарнизона из Нью-Мексико. Сэм Хьюстон заявил в Сенате, что Техас никогда не попустит воссоединение, но если техасским солдатам придётся сражаться с армией Соединенных Штатов, чтобы защитить территорию, принадлежащую Техасу, они, конечно, сделают это.

К концу июня южане узнали, что на съезде в Нью-Мексико была принята конституция, которая уже направлялась в Вашингтон. В последней попытке остановить безумный, по их мнению, курс Тейлора, южные виги направили комитет для переговоров с ним. Но он остался непреклонен и дал понять, что намерен продолжать реализацию своих планов по принятию Нью-Мексико в качестве штата с включением в него спорного региона, по крайней мере, на временной основе. Он заявил, что применит силу, чтобы подавить любое сопротивление, которое могут вызвать его действия.[169] Именно в этом вопросе, а не в своём отношении к компромиссу в целом, Тейлор наиболее ярко продемонстрировал своё безразличие к опасностям ситуации. Территориальная проблема в целом возникла не по его вине, и предложенное им решение получило одобрение со стороны некоторых компетентных современников во время кризиса и некоторых компетентных историков много позже. Но он сам спровоцировал кризис в Нью-Мексико своей поспешной попыткой отдать спорную территорию новому штату до того, как были урегулированы давние и решительно поддержанные претензии соседнего штата. События вскоре должны были показать, что риск, на который пошёл Тейлор, был излишним и что желаемое им пограничное урегулирование могло быть легко достигнуто с помощью такта, денег и терпения. Но Тейлор, отказываясь видеть такую возможность, упорно продолжал политику, которая, если бы она продолжалась до конца, вполне могла бы привести к войне.

Таким образом, пока Клей пытался преодолеть один кризис, казалось, что в другом месте разразился другой, ещё более взрывоопасный. Но в ночь на 4 июля Тейлор заболел, а через пять дней умер. К Кэлхуну смерть пришла как некая кульминация и почти по назначению, а к Тейлору — внезапно и безотносительно, как одно из тех посторонних событий, которые неожиданно и иррационально меняют ход истории. Однако обе смерти были похожи тем, что, вероятно, способствовали окончательному успеху предложений Клея.

31 июля, почти до того, как новая администрация Милларда Филлмора вступила в свои права, «Омнибус» Клея был вынесен на рассмотрение Сената. Чрезвычайно деликатная ситуация в отношениях между Техасом и Нью-Мексико заставила сенатора Джеймса А. Пирса, который вел законопроект на заседании, предпринять сложный парламентский маневр. На предыдущих сессиях в омнибусный законопроект были внесены поправки о Новой Мексике, которые благоприятствовали притязаниям Техаса на восточную часть Нью-Мексико. Пирс хотел избавиться от этой поправки, и он наивно согласился с предложением сделать это в два этапа — сначала удалить из законопроекта раздел о Новой Мексике, а затем снова включить его без нежелательной поправки. Первый шаг — удаление — удался, но когда Пирс перешел к повторному включению своих заменяющих положений, он обнаружил, что сам устроил себе ловушку. Сначала он проиграл при повторном включении положения о границах Техаса, 28 против 29; затем он проиграл при повторном включении положения о территориальном управлении в Нью-Мексико, 25 против 28. В этот момент противники компромисса с ликованием перехватили инициативу и двинулись к тому, чтобы вычеркнуть принятие Калифорнии. Некоторые южане, рассчитывавшие проголосовать за Калифорнию в составе омнибуса, побоялись сделать это до голосования по другим пунктам, и Калифорния также была исключена. Теперь Юта осталась единственным пассажиром в омнибусе, и этот жалкий остаток был принят 32 голосами против 18.[170]

В конце шести месяцев упорных усилий компромисс Клея потерпел поражение. После голосования ликующие противники примирения были описаны как находящиеся в состоянии восторга — Джефферсон Дэвис ухмылялся, Сьюард танцевал, Уильям Л. Дейтон смеялся, а Томас Харт Бентон торжествовал, что наконец-то победил Клея. Но Кас был несчастлив, а Роберт К. Уинтроп, сменивший Уэбстера, когда тот перешел в кабинет Филлмора, являл собой картину уныния. Сам Клей сидел «меланхолично, как Кай Марий над руинами Карфагена».[171] На самом деле Клей был совершенно измотан; он постоянно работал, отказывая себе в светских удовольствиях, которые так много для него значили, и семьдесят раз выступал в Сенате в защиту своего плана. Через два дня, чувствуя себя на все свои семьдесят три года, он отправился в Ньюпорт, чтобы восстановить силы.[172]

В этот момент Стивен А. Дуглас вышел из кулуаров, где он целенаправленно ждал в течение многих недель, и взял на себя руководство компромиссными мерами. Дуглас отказался работать в Комитете тринадцати, поскольку никогда не верил в «Омнибус» и хотел сохранить себя без обязательств, и Клей согласился на эту меру подстраховки. Несмотря на поражение 31 июля, Дуглас испытывал оправданный оптимизм. Он знал, что тень вето Тейлора всегда висела над «Омнибусом» Клея, но теперь президент Филлмор, антирабовладельческий виг, который когда-то казался южанам единственным пятном на билете Тейлора, оказался дружелюбным к компромиссу. Обратная сторона монеты, которая была ироничной с обеих сторон, начала проявляться, поскольку южные виги нашли в этом нью-йоркском вице-президенте спасителя от судьбы, которую им уготовил их собственный луизианский плантатор под влиянием нью-йоркского сенатора. Кроме того, Дуглас знал, что Клей не смог захватить контроль над партией вигов и не в состоянии возглавить её; решающими будут голоса демократов, и Дуглас был тем человеком, который мог их собрать. Но самое главное, Дуглас придерживался стратегии, совершенно отличной от стратегии Клея. Если Клей полагался на существование большинства в пользу компромисса и поэтому объединял несколько мер вместе, чтобы подкрепить друг друга и сделать вопрос компромиссом в целом, то Дуглас был достаточно проницателен, чтобы понять, что не существует работоспособного большинства в пользу компромисса. Но существовали сильные секционные блоки, в одних случаях северные, в других — южные, в пользу каждой из мер в отдельности, и был блок в пользу компромисса. Этот компромиссный блок, голосуя сначала с одним секционным блоком, а затем с другим, мог сформировать большинство за каждую из мер, и все они, таким образом, могли быть приняты.[173] Таким образом, Дуглас вспомнил то, что забыл Клей, ведь именно благодаря такой стратегии Клей добился принятия Миссурийского соглашения в 1820 году.[174] Дуглас также знал, что реальное препятствие находится не в Белом доме и в Сенате, но в Палате представителей, и уже в феврале он начал согласовывать стратегические планы с лидерами обеих партий.[175]

Прежде чем сенатор из Иллинойса начал действовать, Миллард Филлмор уже решительно выступил в поддержку компромисса. Сразу же после вступления в должность Филлмор принял отставку всего кабинета своего предшественника — он был единственным преемником вице-президента, который когда-либо делал это. Назначив Уэбстера государственным секретарем, он поддержал компромисс, и вскоре вес его администрации стал ощутим среди вигов. 6 августа он выступил с длинным посланием по поводу границы между Техасом и Нью-Мексико, которое показало, насколько ненужным был пограничный кризис. Филлмор как никогда ясно дал понять Тейлору, что Соединенные Штаты при необходимости применят силу, чтобы предотвратить любые односторонние действия Техаса против Нью-Мексико, но он также косвенно пообещал, что сам воздержится от любых односторонних действий и будет настаивать на «каком-либо акте Конгресса, на который может потребоваться согласие штата Техас, или… каком-либо соответствующем способе правового решения». Не ограничиваясь этим обещанием не форсировать вопрос о границе, Филлмор также красноречиво опустил все упоминания о создании штата Нью-Мексико, а когда предложенная конституция штата достигла Вашингтона в официальной форме, он спокойно её отклонил. Таким образом, Филлмор разрешил очень острый кризис — в некотором смысле более взрывоопасный, чем тот, над которым работал Клей, — и разрешил его с такой ловкостью и кажущейся легкостью, что история едва ли осознает масштабы его достижения.[176]

В августе редкая парламентская виртуозность Дугласа начала приносить плоды в Сенате, который сильно изменился со времен величественных речей предыдущей зимы. Кэлхун был мертв, Уэбстер — в кабинете, а Клей — в Ньюпорте, зализывая раны. 9 августа Сенат принял новый законопроект о границах Техаса, который давал этому штату на 33 333 квадратных мили больше, чем позволял «Омнибус», а также ставил соглашение в зависимость от согласия Техаса, но не давал спорной территории к востоку от Рио-Гранде.[177] В течение двух недель после этого первого решения были также приняты законопроекты о принятии Калифорнии, о создании территориального правительства в Нью-Мексико и об исполнении положения Конституции о беглых рабах.[178] Затем Сенат отложил в сторону законопроект об округе Колумбия до тех пор, пока Палата представителей не сможет принять решение. Но ждать пришлось недолго, поскольку Палата действовала ещё более оперативно, чем Сенат. 6 сентября она приняла «маленький омнибус», который объединял урегулирование техасской границы с территориальным управлением для Нью-Мексико, и приняла его 108 голосами против 97.

Палата представителей наконец-то отказалась от Провизии Уилмота. Важно отметить, что это было сделано в законопроекте, активно поддерживаемом влиятельным лобби, поскольку он выделял 5 миллионов долларов для оплаты по номиналу некоторых сильно обесценившихся техасских ценных бумаг.[179] В течение девяти дней в порядке очереди были приняты законопроект о статусе штата Калифорния, статус территории для Юты и законопроект о беглых рабах. 16 и 17 сентября Сенат и Палата представителей приняли законопроект об отмене работорговли в округе Колумбия. Тем временем президент Филлмор подписывал меры так быстро, как только они попадали к нему на стол, и таким образом к 17 сентября долгая борьба подошла к концу.[180] Стратегия Дугласа увенчалась полным успехом. Его мастерство становится особенно очевидным при анализе поименных голосований по последовательным законопроектам, которые показывают, что голосование проходило в основном по секционным линиям. Большинство южан выступало против двух мер — принятия Калифорнии и отмены работорговли в округе Колумбия, а большинство северян — против Закона о беглых рабах и организации территорий Нью-Мексико и Юты без соблюдения Провизии Уилмота. Весьма важным и до сих пор не замеченным фактом является то, что во всех решающих голосованиях, в результате которых шесть компромиссных мер были приняты как в Сенате, так и в Палате представителей, только один раз в одной палате большинство северян и большинство южан объединились в поддержку одного законопроекта. По законопроекту о Нью-Мексико в Сенате северные сенаторы проголосовали 11 против 10 за то, что южные сенаторы также поддержали 16 против 0. Но в остальном Север и Юг всегда голосовали вразнобой. Палата представителей не голосовала по Нью-Мексико как отдельному законопроекту, но на голосовании по присоединению Нью-Мексико к законопроекту о границах Техаса северяне набрали большинство в 23 голоса против; это было компенсировано большинством в 31 голос в пользу южан. При голосовании по объединенному законопроекту большинство северян против составило 9 голосов, а большинство южан за — 22. Тем временем в Сенате законопроект о границах Техаса сам по себе получил поддержку северных сенаторов 18 голосами против 8, в то время как южане разделились поровну — 12–12. По другим вопросам контрасты были ещё более выраженными. Законопроект о Юте был принят, несмотря на то, что северяне проголосовали против него в Сенате 11 против 16, а в Палате представителей — 41 против 70. Закон о беглых рабах прошел главным образом потому, что воздержавшиеся северяне скрывались в коридорах, в то время как каждый южный конгрессмен, участвовавший в голосовании, отдал свой голос «за», таким образом перевесив неблагоприятные результаты северян — 3 к 12 в Сенате и 31 к 76 в Палате представителей. С другой стороны, единодушное большинство северян провело законопроект о Калифорнии, хотя южане выступили против, проголосовав 6 против 18 в Сенате и 27 против 56 в Палате представителей. Аналогичным образом, законопроект об округе Колумбия получил единодушную поддержку северян и таким образом преодолел оппозицию южан, которые проголосовали против 6 против 19 и 4 против 49.

Последовательно преобладающая сила одной секции противостояла преобладающей силе другой, но в каждом случае мера проходила. Это происходило потому, что, как и предполагал Дуглас, существовали небольшие блоки сторонников компромисса, готовые обеспечить баланс сил. В Сенате четыре сенатора голосовали за компромиссную меру каждый раз, а восемь других делали это четыре раза, воздерживаясь в пятом случае; в Палате представителей 28 членов поддержали компромисс пять раз и 35 сделали это четыре раза из пяти.[181]

Эти факты ставят вопрос о том, был ли так называемый Компромисс 1850 года компромиссом вообще. Если компромисс — это соглашение между противниками, по которому каждый из них соглашается на определенные условия, желаемые другим, и если для регистрации согласия секции необходимо большинство голосов, то следует сказать, что Север и Юг не согласились на условия друг друга, и что на самом деле никакого компромисса не было — возможно, перемирие, перемирие, конечно, урегулирование, но не настоящий компромисс. Тем не менее, после четырех лет тупика любое положительное решение казалось большим достижением. Калифорния наконец-то была принята, и Юго-Западу больше не нужно было оставаться неорганизованным. Впервые с 1846 года Конгресс мог собираться, не сталкиваясь с вопросами, которые автоматически приводили к столкновениям между сектами.[182]

После решающих голосований в Палате представителей конгрессмены начали расслабляться, и в последние дни сессии наблюдались сцены большого веселья и ликования. Толпы людей выходили на улицы Вашингтона и пели серенады лидерам компромисса. В одну из славных ночей по миру разнеслась молва, что долг каждого патриота — напиться. До следующего утра многие граждане доказали свой патриотизм, а сенаторы Фут, Дуглас и другие, по сообщениям, страдали от различных неправдоподобных недугов — головных болей, тепловой прострации или чрезмерного употребления фруктов.[183]

Если спросить более века спустя, что именно они праздновали, то невозможно найти категоричный ответ. Отчасти, несомненно, они радовались окончанию самой долгой и трудной сессии, которую когда-либо проводил американский Конгресс. Отчасти они испытывали облегчение от того, что катастрофа, которой они боялись, не произошла, ведь Дэниел Уэбстер был не одинок в своём убеждении, что «если бы генерал Тейлор остался жив, у нас была бы гражданская война».[184] Отчасти они были рады верить, что вечный территориальный вопрос, вечное Уилмотское провизо, вездесущий вопрос о рабстве не будут теперь довлеть над всеми их сделками, и они чувствовали себя так же, как Стивен А. Дуглас, который заявил, что «решил никогда больше не произносить речи по вопросу о рабстве в палатах Конгресса», или как Льюис Касс, который сказал: «Я не верю, что какая-либо партия может быть создана сейчас в связи с этим вопросом о рабстве. Я думаю, что этот вопрос решен в общественном сознании. Я не считаю нужным произносить речи по этому поводу».[185]

Но хотя они могли с некоторой уверенностью праздновать урегулирование, было не совсем ясно, что это за урегулирование. Большинство мер, конечно, выглядели четко сформулированными: принятие Калифорнии, границы Техаса, положения о беглых рабах и положения, касающиеся рабства и работорговли в округе Колумбия, были достаточно очевидны. Но, за исключением Калифорнии, эти вопросы не представляли собой серьёзных проблем. Большой проблемой, центральным вопросом, был вопрос о рабстве на территориях. Что же предприняло поселение в связи с этим?

Ответ, конечно же, заключался в том, что Нью-Мексико и Юта были организованы как территории без каких-либо ограничений на рабство. Очевидно, что здесь не было Провизо Уилмота; столь же очевидно, что не было и географической границы. Но означало ли это принятие южной доктрины об обязательном конституционном распространении рабства или подразумевало народный суверенитет в том смысле, что статус рабства оставлялся на усмотрение территориального законодательного органа? Когда «Омнибус» Клея вышел из комитета, он содержал кажущийся ответ на этот вопрос, поскольку конкретно запрещал территориальным законодательным органам принимать какие-либо законы «в отношении африканского рабства». Некоторые северяне надеялись, что это означает, что закон Мексики, запрещавший рабство, останется в силе, но представляется достаточно очевидным, что больше всего выиграл Юг, поскольку этот пункт оставлял ситуацию, при которой Конгресс сам не исключал рабство на территории и не позволял это сделать законодательным органам территории. Но это положение в измененном виде было вычеркнуто до поражения «Омнибуса», причём и Клей, и Дуглас добивались его исключения.[186] Ещё до этого, когда Дуглас представлял законопроекты о территориях в комитете, он сделал весьма многозначительное замечание о том, что в комитете существуют разногласия по некоторым вопросам, в отношении которых каждый член комитета оставляет за собой право высказывать своё собственное мнение и действовать в соответствии с ним. По всей видимости, это означало, что двусмысленность первоначального народного суверенитета Касса все ещё сохранялась, хотя Дуглас лично не прибегал к ней, а Касс перестал это делать.[187] Для них и других северных конгрессменов «невмешательство» Конгресса означало, что законодательный орган территории может исключить рабство из территории, но для южных конгрессменов это означало, что рабство не может быть исключено, по крайней мере до образования штата. Только поддержка обеих этих групп обеспечила тот небольшой перевес, с которым были приняты территориальные законопроекты, и если бы смысл был явным, то меры потерпели бы неудачу. Дуглас, ясно понимая ситуацию, расценил двусмысленность как благотворную и оставил её без внимания. Но вопрос должен был быть как-то решен, и общее осознание этого факта, вероятно, послужило толчком к включению поправок, распространяющих действие Конституции на все территории и предусматривающих возможность обжалования решения о рабстве в Верховном суде. Эти поправки имели двойной эффект: они признавали недействительными местные мексиканские законы, запрещавшие рабство, если такие законы противоречили Конституции, а также предоставляли федеральным судам эффективную юрисдикцию по вопросу о том, может ли законодательный орган территории конституционно ограничивать рабство. Поскольку территориальный вопрос был обойден путем передачи его на рассмотрение судов, урегулирование 1850 года, при всей его кажущейся конкретности, очень напоминало компромисс Клейтона, принятый двумя годами ранее, который, по словам Томаса Корвина, предлагал принять иск вместо закона. Истинный смысл актов 1850 года стал бы очевиден, если бы законодательное собрание территории Нью-Мексико или Юты приняло закон, исключающий рабство, после чего судебный иск, без сомнения, оспорил бы его конституционность. Но поскольку ни одна из территорий не предприняла таких действий, многие историки упустили из виду этот аспект Компромисса.

После принятия мер 1850 года Дуглас вполне мог вернуться в Чикаго и заявить, что соглашение признает «право» народа регулировать «свои внутренние проблемы и внутренние институты своим собственным способом», а Роберт Тумбс, тесно сотрудничавший с лейтенантами Дугласа в Палате представителей, мог вернуться в Джорджию и сказать своим избирателям, что они вновь обрели принцип, который так неразумно выторговали в 1820 году, — право жителей любого штата держать рабов на общих территориях. Ещё до того, как Конгресс закрылся, Салмон П. Чейз уже едко заявил: «Вопрос о рабстве на территориях был обойден. Он не был решен».[188]

Если такой человек, как Чейз, рассматривая поселение с близкого расстояния, заметил, что территориальная проблема не была решена, то читатель двадцатого века, рассматривая его с дальнего расстояния, может заметить, что две великие проблемы — рабство и Союз — также не были решены. Из-за этих упущений вердикт о мерах 1850 года стал предметом постоянных споров среди историков, частично связанных с разногласиями в отношении ценностей, а частично — с разногласиями в отношении возможных альтернатив в 1850 году. Если говорить о ценностях, то авторы, придающие большое значение сохранению Союза или поддержанию мира, склонны считать компромисс конструктивным, поскольку он помог сохранить эти две ценности, в то время как авторы, придающие большое значение искоренению рабства, обычно осуждают компромисс как направленный на увековечивание рабства. Поскольку историк не обладает особой компетенцией в оценке относительного приоритета этих ценностей, что является скорее вопросом этики, чем истории, он не может внести большой вклад в разрешение разногласий по их поводу, разве что отметить, что наиболее успешные государственные деятели обычно стремились прагматично примирить ценности, а не следовать жесткой логике, жертвуя одной ценностью ради другой. Но как специалист по сбору фактов историк должен быть в состоянии внести свой вклад в разрешение разногласий относительно характера альтернатив в 1850 году. И Север, и Юг неохотно шли на уступки, потому что компромиссщики были убеждены, что ближайшими альтернативами компромиссу являются воссоединение или война, а возможно, и то, и другое. Такое прочтение альтернатив подразумевает как убеждения, так и факты, и историки, конечно же, не согласны с ними, как с фактами. Некоторые историки утверждают, что твёрдая политика Тейлора позволила бы преодолеть кризис и предотвратить опасность сецессионизма, пока он ещё только зарождался, до того как его частичная победа в 1850 году и последующее десятилетие разногласий сделали его неуправляемым. Другие утверждают, что разрушительные силы в 1850 году были чрезвычайно мощными и что компромисс дал Союзу ещё одно необходимое десятилетие для роста силы и сплоченности, прежде чем он столкнулся с испытанием, которое даже в 1860 году оказалось для него слишком сильным.

Ни один историк не может с уверенностью заявить, что любая из этих оценок ситуации верна. Что же тогда он может сказать? Он может сказать, что в 1832 и в 1861 годах люди также столкнулись с кризисами, в которых некоторые считали, что опасность воссоединения преувеличена, что она утихнет, если с ней твёрдо справиться и не поощрять её «умиротворением». В 1832 году это оказалось хотя бы отчасти верным, хотя уступки, конечно, были сделаны; в 1861 году это оказалось неверным. Были ли опасности 1850 года более похожи на опасности 1832 или 1861 года? На мой взгляд, факты свидетельствуют о том, что к 1850 году сопротивление южан позиции свободных земель было настолько сильным и широко распространенным, что для сохранения Союза Юг нужно было либо примирить, либо принудить. Верно, что сторонники воссоединения Юга начали уступать позиции южным умеренным задолго до принятия Компромисса, но я считаю, что это произошло потому, что компромисс был уверенно ожидаем, и Юг явно предпочел компромисс воссоединению.

Если бы согласие по этому вопросу было возможно, а это не так, то какой вывод можно было бы сделать о достоинствах политики умиротворения в 1850 году с точки зрения ценностей мира, союза и даже борьбы с рабством? Что касается мира, то умиротворение 1850 года длилось менее десяти лет, и его можно легко списать на то, что это была лишь временная остановка или отсрочка войны. Но ни один мир не бывает вечным, и ни один миротворец, включая Генри Клея, не несет ответственности за последующие акты, такие как закон Канзаса-Небраски и решение по делу Дреда Скотта, благодаря которым хорошо продуманный, но хрупкий мир может быть впоследствии разрушен. Что касается Союза, то высший вызов Союзу в конечном итоге не был предотвращен; он был лишь отложен. Но десятилетие задержки стало также десятилетием роста физической силы, сплоченности и технологических ресурсов, что позволило Союзу противостоять высшему вызову гораздо более эффективно. (И это не говоря уже об относительном преимуществе, которое никто не мог предвидеть, — о том, что в момент, когда жизненно необходимо было лидерское величие, в Белом доме оказался Авраам Линкольн, а не Миллард Филлмор). Даже если говорить о борьбе с рабством, трудно понять, что компромисс в конечном итоге служил целям идеалистов-антирабов в меньшей степени, чем тем, кто заботился прежде всего о мире и союзе, хотя легко понять, почему антирабовладельцы находили это лекарство более неприятным. Если, как считал Линкольн, дело свободы было связано с делом Союза, то политика, безрассудно решавшая судьбу Союза, вряд ли могла способствовать делу свободы.

Эти выводы кажутся тем более обоснованными, если принять во внимание данные о том, чего на самом деле стоили уступки Югу. Число беглых рабов, возвращенных своим хозяевам, было относительно невелико, и практически ни один раб не был перевезен в Юту или Нью-Мексико.[189] Оживлённые исторические споры о том, могли ли там перевозить рабов, не должны заслонять тот факт, что их практически не было. Таким образом, Север практически ничего не заплатил за десятилетнюю отсрочку, которая в конечном итоге оказалась благоприятной для борьбы с рабством и Союза. Тем не менее, в то время и впоследствии историки критиковали это соглашение, в основном с антирабовладельческой точки зрения, потому что, конечно, оно не было задумано как отсрочка — оно было задумано как постоянное урегулирование, чтобы спасти Союз, который остался бы наполовину рабским и наполовину свободным. С точки зрения антирабовладельцев, это соглашение может быть оправдано впоследствии с точки зрения результатов, но оно никогда не будет оправдано с точки зрения намерений.

С другой стороны, ирония заключается в том, что историки, симпатизирующие Конфедерации, редко сожалеют об этом урегулировании, хотя оно привело к фатальной десятилетней задержке в утверждении независимости Юга. К 1850 году некоторые южане, такие как Кэлхун, поняли, что время работает против них и что они проиграют, если будут медлить. События последующих двух десятилетий показали, насколько реалистичными они были. Такие люди, как Роберт Тумбс, который так яростно говорил о сецессии, а затем принял компромисс, подготавливали почву для Аппоматтокса. Ирония заключается в том, что историки Юга не были достаточно логичны, чтобы осудить Тумбса и других сторонников Южного союза за компромисс, который, очевидно, оказался гибельным для Юга, в то время как историки, выступающие против рабства, осуждали Вебстера за компромисс, который в конечном итоге пошёл на пользу делу борьбы с рабством.

Очевидность давно показала, что Компромисс 1850 года не принёс ни безопасности для Союза, на которую надеялись многие, ни безопасности для рабства, которой опасались другие. Но в то время это ещё не было очевидным. Такие реалисты, как Дуглас и Чейз, понимали, что Север и Юг действовали не совсем согласованно и что договоренности по Юте и Нью-Мексико не давали ответа на территориальный вопрос. Но если сами по себе эти меры не были компромиссом, то могут ли они стать таковым? Дэниел С. Дикинсон надеялся на это и отмечал, что «ни Комитет тринадцати, ни какой-либо другой комитет, ни Конгресс не решили эти вопросы. Они были решены благодаря здоровому влиянию общественного мнения».[190] По крайней мере, этот Конгресс под руководством Генри Клея, Дэниела Уэбстера, Милларда Филлмора и Стивена А. Дугласа предотвратил кризис и урегулировал вопросы, с которыми не смогли справиться четыре предыдущие сессии Конгресса.[191] Оставалось выяснить, сможет ли американский народ, Север и Юг, своей санкцией превратить это урегулирование в компромисс.

В послании Милларда Филлмора к Конгрессу в декабре 1850 года была озвучена доктрина, которая вскоре была принята защитниками компромисса в качестве статьи веры. По словам президента, меры, принятые на предыдущей сессии, урегулировали некоторые чрезвычайно опасные и волнующие вопросы. Законодательство было «по своему характеру окончательным и бесповоротным», и он рекомендовал Конгрессу придерживаться его как «окончательного решения».[192] Слово «окончательный» быстро стало нарицательным и звучало в залах Конгресса на протяжении двух следующих сессий. Стивен А. Дуглас также озвучил его, когда назвал компромисс «окончательным решением» и призвал своих коллег считать вопрос о рабстве решенным. «Давайте прекратим агитацию», — сказал он, — «остановим дебаты и закроем тему». Вскоре сторонники окончательного решения не ограничились простым обещанием поддержать соглашение, а призвали запретить всех, кто не согласится с ним. В Конгрессе десять членов от свободных штатов и тридцать четыре от рабовладельческих поставили свои подписи под обещанием, что они никогда не окажут политической поддержки тому, кто не будет положительно настроен на соблюдение компромисса. Тем временем сенатор Генри С. Фут представил резолюции, подтверждающие одобрение конгрессом окончательного решения. Он не смог провести их на короткой сессии, но аналогичные резолюции прошли в Палате представителей на следующей сессии 103 голосами против 74, причём 54 северянина и 20 южан высказались против.[193] На той же сессии приверженность окончательному решению возникла и в обеих партийных фракциях, но демократы по тактическим соображениям уклонились от принятия обязательства, а виги приняли резолюцию на фракции, в которой участвовало так мало людей, что её принятие мало что значило.[194]

Но пока сторонники союза делали «окончательность» частью своего кредо, возникали серьёзные сомнения в том, что компромиссные меры действительно будут приняты Севером или Югом. Реакция северян была неопределенной, потому что борцы с рабством, которые с пламенем обсуждали законность рабства на отдалённых территориях, теперь столкнулись с Законом о беглых рабах, который был для них гораздо более оскорбительным, чем любая территориальная ситуация. С другой стороны, на Юге радикальные лидеры в течение многих месяцев призывали народ готовиться к воссоединению, и были сомнения, что движение за отделение можно будет остановить довольно ограниченными уступками, которые предлагал компромисс.

Фактическая опасность воссоединения в 1850 году до сих пор вызывает споры среди историков. Одни считают, что несколько штатов стояли на грани отделения, другие — что в сецессионном волнении было больше шума, чем сути.[195] Споры по этому важному вопросу в некоторой степени отвлекли внимание от не менее важного факта, что идея отделения как возможного выхода впервые получила широкое признание на Юге во время затянувшегося тупика 1846–1850. К моменту принятия Провизо Уилмота доктрина, согласно которой каждый штат сохраняет свой полный суверенитет, уже была широко распространена, основываясь на резолюциях Вирджинии и Кентукки 1798–1799 годов и гораздо более сложных теориях Кэлхуна. Кроме того, несколько одиноких духов, таких как Роберт Дж. Тернбулл и Томас Купер в Южной Каролине, а позже Беверли Такер и Эдмунд Раффин в Вирджинии, Роберт Барнуэлл Ретт в Южной Каролине и Уильям Л. Янси в Алабаме, действительно выступали за отделение как направление действий.[196] Но даже самые ярые защитники прав штатов обычно признавали, что понятие «дезунионизм» несет на себе клеймо, и избегали его. Кэлхун, например, защищал нуллификацию, утверждая, что она предотвратит воссоединение. Жители Южной Каролины с горечью вспоминали, что их штат стоял в одиночестве во время кризиса нуллификации, и они знали, что остальной Юг продолжает не доверять их усилиям по руководству секциями.[197] Уже в 1846 году южане обычно ассоциировали воссоединение с изменой. Какой бы привлекательной ни была эта абстракция, они с патриотическим отвращением относились к сецессии. Только под воздействием сильных эмоций они упоминали о нём как о возможном варианте — обычно с каким-нибудь отказом от ответственности, которым они, так сказать, перекрещивали себя, чтобы искупить возможный грех. Часто они использовали такой эвфемизм, как «сопротивление до последней крайности», или сопровождали слово «воссоединение» спасительной фразой, например, «Пусть Бог навсегда избавит нас от необходимости», или предполагали, что допускают эту ужасную возможность только потому, что альтернативой было нечто ещё худшее, например, «деградация» или «бесчестье». Тот факт, что подобный язык стал общепринятым, сам по себе свидетельствует о том, что прорабовладельческий Юг в 1846 году все ещё оставался просоюзным.[198]

Но за четыре года, предшествовавшие 1850 году, произошли огромные перемены. К декабрю 1849 года Александр Х. Стивенс сообщал своему брату: «Я вижу, что среди членов Южного союза чувство, что Союз может распасться — если антирабовладельческие [меры] будут доведены до крайности, — становится гораздо более общим, чем вначале. Сейчас об этом начинают всерьез говорить люди, которые двенадцать месяцев назад едва ли позволяли себе думать об этом». Почти в то же время Джеймс Дж. Петтигрю из Северной Каролины согласился: «Я поражаюсь, когда вижу, каких стремительных успехов добился дух воссоединения во всех кругах в течение года. Никого не удивляет, что этот вопрос обсуждается в спокойном тоне, тогда как несколько лет назад, прежде чем произнести слово, нужно было разгореться до бешеной страсти».[199] Эти замечания, действительно, казались оправданными такими выражениями, как у сенатора Джеремайи Клеменса из Алабамы, когда он осуждал «жалких шелковых червей, которые в мирные времена зарабатывают дешевую репутацию патриота, исповедуя безграничную любовь к Союзу», или такими, какие использовал Роберт Тумбс, когда утверждал, что политическое равенство Юга «стоит тысячи таких союзов, как у нас», и говорил о клятве своих детей «на вечную вражду с вашим подлым господством».[200]

Как оказалось, и Клеменс, и Тумбс решили поддержать компромисс, но многие другие южане согласились с Кэлхуном в том, что меры Клея были поверхностными. Они считали, что Юг в конечном итоге должен сделать выбор между Федеративным союзом и институтом рабства.[201] Поэтому некоторые были готовы отвергнуть компромисс и давление на сецессию. В штатах Джорджия, Миссисипи и Южная Каролина эти сепаратистские группы были грозными, и первое время после компромисса шла ожесточенная борьба между ними и юнионистами.

Сепаратисты готовились к удару без промедления. 23 сентября 1850 года губернатор Джордж У. Таунс из Джорджии, действуя в соответствии с инструкциями, принятыми ранее законодательным собранием штата, призвал избрать в ноябре специальный съезд штата, который должен был собраться в декабре. В конце сентября губернатор Миссисипи Джон А. Куитман созвал законодательное собрание своего штата на специальную сессию в ноябре. Тем временем губернатор Южной Каролины Уайтмарш Б. Сибрук воздержался от созыва специальной законодательной сессии только потому, что Таунс предупредил его, что излишняя поспешность с его стороны может вызвать традиционный страх Джорджии перед экстремизмом Южной Каролины, но в любом случае легислатура провела очередную сессию в ноябре, и мало кто сомневался, что Южная Каролина готова идти до самого конца. Более того, все три губернатора ясно дали понять, что ожидают отделения своих штатов.[202]

Если бы Миссисипи и Южная Каролина выступили первыми, вероятно, сецессия была бы принята в обоих штатах,[203] но последовательность событий полностью расстроила сторонников сецессии. Прежде всего, 11 ноября собралась вторая сессия Нэшвиллского конвента, который заранее договорился собраться после закрытия Конгресса. Сразу же стало очевидно, что юнионисты бойкотируют съезд, поскольку на него явились только 59 нерегулярно выбранных делегатов из семи штатов, тогда как изначально присутствовало более ста делегатов из девяти штатов. Это оставило сецессионистов под контролем, но их чувство бесполезности было настолько велико, что, хотя они и приняли резолюции, осуждающие Компромисс и утверждающие право на отделение, они не рекомендовали никаких действий, кроме воздержания южан от участия в съездах национальных партий и назначения другого съезда южан.[204]

Менее чем через неделю после перерыва Джорджия избрала делегатов на съезд штата. Тумбс и Стивенс, два ключевых лидера этого стратегически важного штата, флиртовали с дезунионизмом, пока Тейлор находился в Белом доме, но после принятия Компромисса вернулись к поддержке Союза. Вместе с Хауэллом Коббом они поспешно организовали коалицию вигов-демократов «конституционных юнионистов», чтобы противостоять демократам-южанам, возглавляемым губернатором Таунсом и Хершелом В. Джонсоном. Могущественная комбинация Тумбса-Стивенса-Кобба пользовалась преимуществом высоких цен на хлопок и всеобщего процветания. В стране было слишком много довольства, чтобы движение за отделение могло укорениться. На выборах они победили сепаратистов с разгромным большинством голосов — 46 000 против 24 000, что означало доминирование юнионистов в конвенте.

Выборы в Джорджии состоялись в тот же день, когда собралось законодательное собрание Южной Каролины, и ровно через неделю после открытия сессии законодательного собрания Миссисипи. Таким образом, в обоих штатах сецессионисты обнаружили, что действовали недостаточно быстро. События в Нэшвилле и Джорджии показали, что не было единого Юга, готового к отделению, а вопрос, стоявший перед ними, уже претерпел тонкую, но решающую трансформацию. Двумя месяцами ранее выбор казался выбором между Севером и Югом, между альтернативами подчинения и сопротивления. Но теперь сепаратистам пришлось выбирать: либо отложить свои действия в надежде на последующее «сотрудничество» с другими южными штатами, либо действовать немедленно и в одиночку в одном или двух штатах, которые они могли контролировать. Оба пути таили в себе опасность: «сотрудничество» могло обездвижить их и лишить инициативы; самостоятельные действия штатов могли расколоть Юг и оттолкнуть их друг от друга. Из-за этой дилеммы их единство исчезло, а ряды разделились на две враждебные фракции: одна — «сторонников сепаратного действия», которых их противники называли революционерами, готовыми разрушить единство Юга; другая — «сторонников сотрудничества», которых, в свою очередь, клеймили «покорными», боящимися сопротивляться северному порабощению Юга. Вместо того чтобы сецессионисты противостояли юнионистам, непосредственные сецессионисты теперь выступали против кооперативных сецессионистов, в то время как последние получали поддержку от союзников-юнионистов.[205]

В результате программа отделения потерпела неудачу. В декабре сторонники действия штата в законодательном собрании Южной Каролины попытались санкционировать съезд штата, но сторонники сотрудничества отклонили это предложение. Последовавший за этим тупик удалось преодолеть только благодаря компромиссу, призвав к проведению как южного «конгресса», так и конвенции штата. Делегаты конвента должны были быть избраны в феврале 1851 года, но губернатор не мог созвать его до тех пор, пока не будет обеспечено проведение южного конгресса, а делегаты на конгресс должны были быть избраны только в октябре следующего года! В законодательном собрании Миссисипи сторонники действия штата оказались сильнее, и они провели закон, предусматривающий проведение съезда штата в ноябре. Оппозиция в Миссисипи состояла в большей степени из сторонников союза и в меньшей — из сторонников сецессии, чем в Южной Каролине. Несмотря на то, что эта группа переигрывала почти по всем пунктам, ей все же удалось победить законопроект, дававший губернатору право созвать съезд в более ранние сроки.

В феврале в Южной Каролине выбирали делегатов на съезд штата, и сторонники раздельного правления победили с большим отрывом, но голосование было настолько легким, что свидетельствовало о явной апатии среди избирателей. Уже в мае губернатор Южной Каролины заявил: «Теперь нет ни малейших сомнений в том, что…штат отделится». Но на самом деле сторонники отделения уступили инициативу и потеряли свою возможность. Назначение даты акции почти на двенадцать месяцев вперёд дало время остыть и организоваться противникам.

Ещё раньше наступила реакция. 14 декабря съезд Джорджии утвердил резолюции, которые, как «Платформа Джорджии», стали краеугольным камнем политики Юга на несколько лет. Эти резолюции начинались с заявления о том, что Джорджия «не полностью одобряет» Компромисс, но будет «придерживаться его как постоянного решения этого секционного спора». Затем в них категорически указывалось, на каком основании Джорджия останется в Союзе:

Платформа Джорджии олицетворяла отношение подавляющего большинства южан в 1850 году. Они по-прежнему дорожили своим «любимым Союзом» и не желали легкомысленно расставаться с ним. Им не совсем нравился Компромисс, особенно присоединение Калифорнии, но они ценили тот факт, что Компромисс похоронил Провизо Уилмота, и поэтому они будут его соблюдать. Однако их согласие было категорически условным, а не абсолютным; они будут сопротивляться любому будущему шагу, который поставит под угрозу то, что они считают безопасностью, правами или честью рабовладельческих штатов. И, отнюдь не отказываясь от права на отделение, они прямо заявили, что если выдвинутые ими условия будут нарушены, они будут сопротивляться «вплоть до разрыва всех уз, связывающих Джорджию с Союзом».

Умело соединив два принципа — юнионизм и права южан, которые все ещё дороги жителям Юга, — «Платформа Джорджии» поставила сторонников немедленного отделения в почти неприемлемое положение. События 1851 года показали, насколько оно было несостоятельным, поскольку в четырех ключевых штатах — Миссисипи, Алабаме, Джорджии и даже Южной Каролине — сепаратисты потерпели ошеломляющие поражения. Осенью 1851 года жители Джорджии ратифицировали «Платформу Джорджии», предоставив кандидату-юнионисту на пост губернатора большинство в 18 000 голосов над кандидатом от «Права Юга». Алабама избрала конгрессменов-юнионистов после острой кампании, в которой Уильям Л. Янси бросил все свои ораторские таланты на борьбу за «права южан». Миссисипи избрала губернатором юниониста Генри С. Фута, а не кандидата от «Права Юга» Джефферсона Дэвиса. Миссисипский съезд, собравшийся в январе 1852 года, проголосовал за принятие компромисса. В нём были перечислены определенные действия, которым следует противостоять, как представляющим собой «невыносимое угнетение», но также было заявлено, что отделение «совершенно не санкционировано федеральной конституцией». В это же время в Южной Каролине сторонники сотрудничества победили сторонников отделения штата 25 000 против 17 000. Это были выборы делегатов на Южный конгресс, который, как теперь стало ясно, никогда не соберется, но обе фракции в Южной Каролине договорились рассматривать выборы как плебисцит и подчиниться его результатам. Акционисты штата добросовестно выполнили это соглашение, когда съезд штата, в котором они имели большинство, наконец собрался в апреле 1852 года. Они просто заявили, что нарушение федеральным правительством прав Южной Каролины оправдывает отделение и что штат воздерживается от соответствующих действий «только из соображений целесообразности». После этого Роберт Барнуэлл Ретт, который был столь же фанатичен в своей личной честности, как и в преданности правам штатов, оставил место в Сенате, на которое он был избран после смерти Кэлхуна. Ничто не могло бы более драматично символизировать тот факт, что первая согласованная попытка вывести Юг из состава Союза провалилась. Это не означало, что Юг смирился с окончательностью компромисса или неизменностью Союза. Скорее, он принял Союз, если компромисс действительно был окончательным.[207]

Но для многих людей, находящихся на расстоянии, единственным очевидным фактом было то, что весь шум, поднятый на Юге в связи с движением за отделение, привел к ещё меньшим действиям, чем в 1832 году обеспечила одна только Южная Каролина. Соответственно, многие северяне пришли к стереотипному выводу: разговоры о сецессии — это «гасконада»; никто на самом деле не собирался отделяться; единственной реальной целью было запугать северных «любителей Союза», чтобы они пошли на уступки. Это убеждение стало устойчивой идеей, особенно среди республиканцев, и должно было сыграть важную роль в питании иллюзий северян о несерьезности ситуации, когда один за другим южные штаты начали отделяться десятилетие спустя.

Очевидность, главное достоинство историка и главная его беда, позволила всем историческим писателям узнать, что десятилетие пятидесятых годов завершилось великой гражданской войной. Зная это, они последовательно рассматривали десятилетие не как отрезок времени с собственным характером, а как прелюдию к чему-то другому. Самим термином «антебеллум» они ставили диагноз целому периоду в свете того, что наступило после него. Даже названия их книг «Приближение гражданской войны», «Неудержимый конфликт», «Испытание Союза», «Канун конфликта», «Пролог к конфликту» — несут в себе оттенок борьбы, которая будет в конце.

При таком рассмотрении десятилетие пятидесятых становится своеобразным вихрем, закручивающим страну все более узкими кругами и все более стремительными оборотами в яму войны. В силу необходимости темы и фокуса в любой истории это, вероятно, неизбежно. Но ради реализма следует помнить, что большинство людей в эти годы занимались своей повседневной жизнью, были озабочены своими личными делами, не ощущали надвигающейся катастрофы и не зацикливались на проблеме рабства. Реалистично также признать, что для многих людей существовали другие общественные проблемы, казавшиеся более важными, чем рабство. Вопросы тарифной политики, банковской политики, политики в отношении государственных земель, субсидирования железных дорог — все они вырисовывались и вызывали сильные чувства. Такие вопросы не обязательно были секционными, и внешне они казались не связанными с рабством, но их, как правило, переводили в плоскость секционного конфликта, в который так или иначе было вовлечено рабство. Вопрос о тарифах был так переведен во время кризиса 1832 года.

Аналогичным образом, вопрос о расширении, который в 1844 году казался лишь частично связанным с рабством, к 1846 году стал почти полностью аспектом вопроса о рабстве.

Одним из главных вопросов начала пятидесятых годов прошлого века был вопрос о сообщении с Тихоокеанским побережьем по железной дороге или по транстихоокеанским маршрутам через Центральную Америку. К тому времени, когда в декабре 1853 года собрался первый Конгресс Франклина Пирса, этот вопрос уже почти десять лет привлекал к себе все большее внимание общественности. В 1844 году нью-йоркский торговец Аса Уитни, мечтавший о великих мечтах, опубликовал предложение построить железную дорогу от Милуоки до реки Колумбия, если Конгресс продаст ему за шестнадцать центов за акр полосу земли шириной шестьдесят миль вдоль маршрута. На средства, вырученные от продажи этой земли, он построит железную дорогу для правительства, возводя её по мере продажи.[236] Замыслу Уитни не суждено было сбыться. Выбор северного маршрута, график в двадцать пять или, как он позже говорил, пятнадцать лет, схема реализации проекта одним человеком, без продажи акций или выпуска облигаций, мечта о государственной собственности — все это должно было остаться за бортом. Но три пункта плана Уитни стали верой для многих американцев его поколения. Железная дорога к Тихому океану должна быть; она должна финансироваться за счет грантов на государственные земли вдоль маршрута; и она должна быть построена частными компаниями, получившими эти гранты.

Для разных слоев населения схема Тихоокеанской железной дороги имела разные последствия. Для простых, граждански настроенных американцев она означала скрепление разрозненной трансконтинентальной республики в более тесное единство.[237] Но для многих местных жителей в общинах по всей долине Миссисипи это было похоже на гигантскую лотерею, в которой целая община могла выиграть богатый приз — стать большим столичным терминалом для всех огромных перевозок с тихоокеанским побережьем. Для начинающих капиталистов это означало шанс построить самую длинную железную дорогу на земле и владеть ею, не платя за неё самостоятельно. Одним словом, проект отвечал многим мотивам и вызывал огромное волнение и рекламную активность. В течение пятнадцати лет долина Миссисипи кипела соперничеством конкурирующих городов и интригами конкурирующих групп промоутеров, каждая из которых стремилась контролировать дорогу — или, скорее, активы, которые будут предоставлены для её строительства. Тем временем второстепенные и третьестепенные промоутеры спекулировали местной недвижимостью, стоимость которой зависела от конечного маршрута.

Менее чем через год после того, как Уитни опубликовал свой план, Стивен А. Дуглас, тогда тридцатидвухлетний конгрессмен-первокурсник из Иллинойса, написал открытое письмо, в котором предложил альтернативу схеме Уитни. Вместо того чтобы вести дорогу из Милуоки в Колумбию, он хотел бы вести её из Чикаго. Война с Мексикой ещё не началась, но он хотел бы разместить западный терминал в заливе Сан-Франциско, «если эту страну удастся вовремя аннексировать». Вместо того чтобы рассчитывать на продвижение поселенцев как на средство продажи земли и постепенного строительства дороги, как предлагал Уитни, Дуглас хотел быстро продвинуть дорогу вперёд как средство привлечения поселенцев. Чтобы облегчить реализацию своего плана, он собирался выделить регион к западу от Айовы в качестве новой территории, которая должна была носить индейское название Небраска. Одновременно со своим письмом он внес в Палату представителей законопроект об организации этой территории.[238] Законопроект не был принят, но он ознаменовал появление Дугласа как одного из первых, самых настойчивых и, в конечном счете, самых влиятельных сторонников строительства Тихоокеанской железной дороги.

В оставшуюся часть правления Полка и всю администрацию Тейлора-Филлмора наблюдался постоянный рост интереса к вопросу о Тихоокеанской железной дороге и обострение соперничества между различными городами, которые надеялись получить выгоду от расположения маршрута. В эту борьбу была вложена значительная часть политической энергии того времени. Не менее восемнадцати законодательных собраний штатов приняли резолюции в пользу плана Уитни.[239] Ни одна сессия Конгресса не проходила без внесения ряда законопроектов, касающихся трансконтинентального проекта.

По мере развития движения стали вырисовываться определенные направления и закономерности. В общем и целом, наиболее активное участие в строительстве железной дороги приняли штаты вдоль Миссисипи и за её пределами, в то время как большинство оппозиционеров сосредоточились на Востоке и Юге. Консервативные сторонники строгой экономии и честности в управлении были потрясены масштабами предложений по раздаче государственных земель, а также жадностью потенциальных барыг. Старомодные приверженцы строгой конструкции, придерживающиеся взглядов Джефферсона, считали, что подобные меры по внутреннему благоустройству неконституционны, и сожалели о консолидации федеральной власти, которая могла бы стать результатом такого грандиозного проекта. Но Запад отбросил эти благоразумные соображения и действовал почти как единое целое, требуя, чтобы дорога была.

Однако на Западе различные населенные пункты соперничали друг с другом, чтобы получить восточный терминал железной дороги. Основными соперниками поначалу были Чикаго и Сент-Луис, а Новый Орлеан не спешил вступать в борьбу, отчасти потому, что его лидеры понимали: если железной дороги внутри Соединенных Штатов окажется невозможным ни с инженерной, ни с финансовой точки зрения, их город станет логичным портом для перевозок к тихоокеанскому побережью через Панаму, Никарагуа или Техуантепекский перешеек. Были разработаны планы строительства железных дорог или судоходных каналов в каждом из этих трех пунктов, а во время правления Филмора и Пирса было заключено не менее пяти договоров (хотя не все они были представлены в Сенат) для защиты американских интересов на этих стратегических позициях.[240] Но пока Новый Орлеан продолжал смотреть на юг, Чикаго уже в 1849 году прокладывал железные дороги на запад, к Рок-Айленду и Галене, чтобы служить «взлетными» точками, откуда можно было бы протянуть Тихоокеанскую линию; а в Сент-Луисе проходил огромный железнодорожный съезд с участием более тысячи делегатов. Другие города также мечтали о величии: Куинси, штат Иллинойс, по заверениям восторженного промоутера, мог бы «соперничать с Карфагеном в гордом могуществе», а Мемфису, штат Теннесси, было обещано, что он получит «несметные богатства великолепного Востока».[241] Там, где амбиции были столь высоки, политические лидеры поспешили выдвинуть себя в качестве поборников проектов, на которые возлагались надежды их общин, а также занять положение, позволяющее им участвовать в прибылях. В Новом Орлеане Джуда П. Бенджамин и Пьер Суле были глубоко вовлечены в деятельность железнодорожной компании Техуантепек.[242] В Мемфисе Джон К. Кэлхун на съезде в 1845 году почти отказался от строгого строительства, выступая за строительство железной дороги для Юга.[243] В Нью-Йорке бывший министр финансов президента Полка Роберт Дж. Уокер возглавил грандиозное предприятие «Атлантическая и Тихоокеанская железнодорожная компания», которое превосходило все остальные если не по своим достижениям, то хотя бы по правительственной помощи, которой оно жаждало.[244] В Миссури сенатор Томас Харт Бентон провозглашал свою готовность стать Петром Отшельником в этом железнодорожном крестовом походе, в котором он подразумевал, хотя и не утверждал, что Сент-Луис — это святой город.[245] Тем временем в Иллинойсе сторонники Чикаго как конечного пункта знали, что их интересы в безопасности в руках их «Маленького гиганта», Стивена А. Дугласа.[246]

Когда срок правления Филлмора подходил к концу, казалось, что вопрос о Тихоокеанской железной дороге приближается к кульминации и что один или другой из соперничающих городов вскоре должен получить приз. Поэтому на короткой сессии Конгресса в декабре 1852 года царила атмосфера ожидания. Уже давно было очевидно, что законопроект, предусматривающий какой-либо один конкретный маршрут, будет провален объединенными усилиями сторонников всех остальных маршрутов. Поэтому сенатор Уильям М. Гвин из Калифорнии попытался заручиться широкой поддержкой с помощью законопроекта, обещающего терминал для всех. Его мера предусматривала прокладку основной магистрали через Нью-Мексико и Северный Техас, но с ответвлениями на западе к Сан-Франциско и Пьюджет-Саунду, а на востоке — к Совет-Блаффс, штат Айова, Канзас-Сити и к Мексиканскому заливу. В общей сложности это потребовало бы строительства 5115 миль железной дороги, для чего понадобилось бы 97 536 000 акров государственных земель. Но, пытаясь угодить всем, в том числе и всем «портивникам», Гвин перегнул палку. Слишком многие сенаторы согласились с Льюисом Кассом, который сказал, что проект «слишком грандиозен для меня». План Гвина провалился, и сторонники железной дороги поняли, что им придётся довольствоваться законодательством только для одной линии.[247]

Поскольку все ещё было аксиомой, что ни один законопроект, определяющий тот или иной маршрут, не может получить большинство голосов, сенатор Томас Дж. Раск из Техаса, будучи председателем специального комитета, внес законопроект, который оставлял выбор маршрута и терминалов на усмотрение президента, а присуждение контракта определялось конкурсными торгами вместо того, чтобы называть подрядчиков в законопроекте. В этих и других положениях законопроект Раска был искусно составлен, и в феврале некоторые предварительные голосования, проверявшие расстановку сил, показали, что он, несомненно, пройдет.[248] Однако в последний момент сенатор Касс горько пожаловался, что ни одна федеральная мера не должна субсидировать строительство железной дороги в пределах штата, что по конституции отличается от строительства на территории. Его протест заставил сенатора Джеймса Шилдса из Иллинойса проконсультироваться с Дугласом, который к тому времени стал сенатором, и с Генри С. Гейером из Миссури, после чего он предложил поправку, согласно которой ни одна часть из 20 миллионов долларов, предусмотренных в законопроекте, не должна быть использована для «дороги в пределах любого существующего штата Союза». На первый взгляд, это было лишь абстрактное конституционное ограничение, но на самом деле это был меткий удар по любому южному маршруту, поскольку ни одна дорога не могла протянуться на запад от Нового Орлеана, Виксбурга или даже Мемфиса, не пройдя сотни миль по территории штата Техас. О том, насколько реалистично сенаторы понимали этот функциональный подтекст, говорит тот факт, что за поправку проголосовали девять членов от штатов, расположенных к северу от Теннесси и Арканзаса, хотя они, как северяне, обычно менее чувствительны к конституционным ограничениям, чем южане, которые в данном случае не проявили никаких конституционных угрызений и проголосовали против поправки. Но хотя теперь северный блок изменил законопроект таким образом, что пришлось выбрать северный маршрут, триумф был недолгим. Южные сенаторы полностью отказались от поддержки, и друзья меры оказались не в состоянии довести её до голосования.[249] Таким образом, продолжительные усилия по принятию закона о железных дорогах закончились межнациональным тупиком, и Конгресс больше ничего не сделал в течение сессии, кроме того, что уполномочил военного министра потратить 150 000 долларов на исследование возможных железнодорожных маршрутов.[250]

Тем временем конгрессмены из Айовы, Миссури и Иллинойса внесли в Палату представителей законопроект об организации территории к западу от Миссури и Айовы как Территории Небраска и об аннулировании индейских титулов. Выступая за этот законопроект, они четко заявили, что их цель — облегчить строительство железной дороги на запад через этот регион. Автор законопроекта фактически сказал: «Все говорят о железной дороге к Тихому океану. Во имя всего святого, как можно построить железную дорогу, если вы никогда не позволите людям жить на землях, через которые проходит дорога?» Эта мера легко прошла в Палате представителей 107 голосами против 49, хотя техасцы, которые и раньше не проявляли никакой нежности к индейцам, теперь выражали большую озабоченность по поводу неприкосновенности индейских титулов в районе Небраски.[251] В Сенате эта мера попала под крыло председателя Комитета по территориям, сенатора Дугласа, который сам уже дважды вносил законопроекты об организации территории Небраски. Но Дуглас столкнулся с переполненным календарем, что всегда было опасно на короткой сессии, и ему удалось вынести законопроект на обсуждение только за два дня до отбоя в начале марта 1853 года. На этом этапе Дэвид Атчисон из Миссури заявил, что поддержит законопроект, но выразил своё решительное несогласие с организацией территории к западу от Миссури, из которой будут исключены рабовладельцы. Законопроект Дугласа не исключал их, но они были исключены, поскольку Небраска находилась в пределах Луизианской покупки севернее 36°30′ и, следовательно, согласно Миссурийскому компромиссу 1820 года, была закрыта для рабства. По его словам, Атчисон рассматривал возможность отмены Миссурийского акта, но не смог заручиться необходимой поддержкой, и поэтому он с неохотой примет эту меру в её нынешнем виде. Но если Атчисон соглашался лишь неохотно, то другие сенаторы от рабовладельческих штатов не желали этого вовсе. Сенаторы из Техаса, Арканзаса, Миссисипи и Теннесси дали понять, что будут подавать в суд, если законопроект будет принят. В этих условиях в последний день сессии предложение было отложено голосованием 23 против 17. За отклонение проголосовали все сенаторы от всех штатов к югу от Миссури. Таким образом, южане дали отпор сторонникам поправки Шилдса. Если одна фракция фактически препятствовала строительству железной дороги через Техас, то другая, наложив вето на законопроект по Небраске, препятствовала строительству дороги на запад от Сент-Луиса или Чикаго.[252]

Это поражение поставило карьеру Стивена А. Дугласа на решающую точку. В последующие месяцы, пока зимой не собрался первый Конгресс при президенте Пирсе, Дугласу было над чем поразмыслить. Он был глубоко привержен идее строительства железной дороги или даже двух железных дорог, ведущих с Северо-Запада на Тихоокеанское побережье. Лично он вложил значительные средства в недвижимость в Чикаго и в Супериор-Сити, штат Мичиган, и ему было выгодно построить дороги либо по центральному маршруту от Совет-Блаффс на запад через Южный перевал, либо по северному маршруту от верховьев озера Верхнего до Пьюджет-Саунд. Но что ещё более важно, он был признанным защитником интересов Северо-Запада и красноречивым глашатаем его будущего величия. Именно он провозгласил в Сенате: «В этой нации есть сила, более мощная, чем Север или Юг, — растущая, усиливающаяся, набухающая сила, которая сможет говорить закон для этой нации… Эта сила — страна, известная как Великий Запад — долина Миссисипи, единая и неделимая от залива до Великих озер и простирающаяся… от Аллеганий до Скалистых гор. Там, сэр, надежда этой нации — место упокоения силы, которая не только будет контролировать, но и спасет Союз». Именно он, будучи председателем сенатского комитета по территориям, руководил организацией правительств для западного региона, простирающегося от Техаса (законопроект о создании штата которого он представил в Палате представителей) до Миннесоты (законопроект о территориях которой он спонсировал в Сенате). Именно он добивался принятия закона для Небраски с 1844 года. Его талант, находчивость и целеустремленность сделали его признанным защитником демократии на Северо-Западе.[253]

И хотя требования о строительстве северного маршрута продолжали нарастать, реальные перспективы северного маршрута были поставлены под серьёзную угрозу. Начнём с того, что Франклин Пирс попал под влияние старых партийных завсегдатаев и южан в демократической организации, а Дуглас был обделен при распределении патронажа; очевидно, что он не имел большого влияния на новую администрацию. Но среди тех, кто имел влияние, был Джефферсон Дэвис. Будучи военным министром, Дэвис отвечал за железнодорожные изыскания. Он отправил геодезистов для проведения рекогносцировки трех трансконтинентальных маршрутов: один — северный, от Сент-Пола через Великую излучину Миссури; другой — между 38-й и 39-й параллелями от истоков Арканзаса через перевал Кочетопа (в южном Колорадо) и через Солт-Лейк; и третий — от Форт-Смита, Арканзас, через Альбукерке. Дэвис объяснил отсутствие каких-либо изысканий для предпочтительного для Дугласа центрального маршрута через Южный перевал тем, что он уже достаточно изучен. Но это заверение не внушало доверия, поскольку Дэвис, как известно, симпатизировал южному маршруту, а его начальник Корпуса топографических инженеров Уильям Х. Эмори был ещё более приверженцем такого маршрута. Эмори публично выражал энтузиазм в отношении маршрута по реке Гила ещё до 1850 года; он владел недвижимостью в Сан-Диего, а его шурин, Роберт Дж. Уокер, возглавлял Атлантическую и Тихоокеанскую железнодорожную компанию, которая была зарегистрирована в Нью-Йорке в 1853 году и уже направила частных геодезистов в район реки Гила.[254] Что было ещё более зловещим, Пирс назначил Джеймса Гадсдена, железнодорожного промоутера из Южной Каролины, министром в Мексике и отправил его туда с инструкциями провести переговоры о покупке территории к югу от реки Гила, которая будет иметь стратегическое значение для строительства железной дороги по южному маршруту.[255] В этот момент Мемфис, Виксбург, Новый Орлеан и Техас собирались предпринять свои главные усилия, чтобы получить Тихоокеанскую железную дорогу для своего региона, и, казалось, могли добиться успеха.

Дуглас вернулся в Вашингтон в декабре 1853 года, все ещё надеясь организовать Территорию Небраска. Но вместе с этой непрерывностью было и много прерывистости. После смерти жены менее чем за два месяца до окончания предыдущей сессии он отправился в длительную поездку в Европу как раз в тот момент, когда Франклин Пирс вступил в должность президента. По возвращении он обнаружил, что Пирс не смог проявить никакой эффективной инициативы и был окружен пристрастными южанами, а Гадсден, долгое время выступавший за строительство железной дороги по южному маршруту, находился с миссией в Мексике. Хуже того, он быстро понял, что больше не может рассчитывать на поддержку сенатора Атчисона в отношении его законопроекта о Небраске, и вскоре оказался под сильным давлением со стороны Атчисона.

Во время перерыва в работе Конгресса Атчисон вступил в первую фазу кампании по переизбранию в Миссури, в которой ему противостоял Томас Харт Бентон. Кампания носила характер борьбы за обиду, поскольку силы Атчисона сместили Бентона в 1851 году после тридцати лет работы в Сенате. Старый римлянин жаждал мести и знал, как её добиться, ведь он был популярным, опасным и зачастую беспринципным противником. Нащупывая уязвимые места Атчисона, Бентон сделал ставку на его поддержку законопроекта о Небраске, который сделал бы Небраску свободной территорией и поэтому вызывал возражения у сторонников рабства Атчисона. Бентон фактически поставил Атчисона перед дилеммой: если Атчисон поддержит законопроект, он предаст интересы рабства Миссури; если он выступит против него, он предаст интересы железных дорог Миссури.

После жестокого избиения Бентона Атчисон начал говорить, что он увидит, как Небраска «утонет в аду», прежде чем передаст её свободным сойлерам. Кроме того, он придумал способ переломить дилемму и уязвить Бентона: убрать из билля о Небраске пункт о Миссурийском компромиссе и поставить Бентона перед выбором: принять его, что вызвало бы антагонизм со стороны сторонников свободных почв, или выступить против него, что вызвало бы антагонизм со стороны поддерживавших его железнодорожных кругов Миссури.

То, какое именно давление оказал Атчисон на Дугласа, стало предметом длительных и довольно ненужных споров. Позднее Атчисон, очевидно, заявил, что он был инициатором идеи отмены Миссурийского компромисса и заставил Дугласа осуществить свой план, угрожая занять пост председателя Комитета по территориям и самому внести законопроект, если Дуглас этого не сделает.[256] Действительно ли Атчисон угрожал таким образом, вряд ли имеет значение. Несомненно, он дал Дугласу понять, что передумал и больше не будет поддерживать законопроект о Небраске с сохранением Миссурийского компромисса. Дуглас знал, что Атчисон был влиятельным сенатором — фактически старшим членом Сената по выслуге лет — и соратником Джеймса М. Мейсона, Роберта М. Т. Хантера из Вирджинии и Эндрю П. Батлера из Южной Каролины — столь могущественного трио, какое только было в Сенате. Он также знал, что его законопроект не прошел в 1853 году даже при поддержке Атчисона, а если это было так, то он точно не мог пройти в 1854 году без поддержки Атчисона. Более того, Дуглас понимал, что если бы восточные антижелезнодорожные интересы выступили против, законопроект не смог бы пройти, если бы он встретил серьёзную оппозицию и со стороны южных сенаторов. У южан просто не было стимула голосовать за меру, которая приведет к созданию ещё одной свободной территории, а также поможет Чикаго или Сент-Луису отобрать Тихоокеанскую железную дорогу у южных городов в то время, когда их перспективы были как никогда радужными. Поэтому предложение по Небраске должно быть оформлено в виде уступок, чтобы заручиться поддержкой южан, иначе оно провалится. Для такого ума, как у Дугласа, это должно было казаться аксиомой и непреложным.[257]

В январе и феврале Дуглас предпринял ряд шагов, направленных на уступки. Об их обосновании можно только догадываться, но некоторые из них очень убедительны. Начнём с того, что Миссурийский компромисс был серьёзным препятствием для Дугласа, поскольку, пока он сохранялся, он не мог надеяться склонить южных сенаторов к голосованию за организацию Небраски. Но это препятствие казалось слишком грозным, чтобы его можно было устранить прямой отменой. Слишком долгое время многие считали Акт 1820 года «торжественным договором», не подлежащим отмене. Сам Дуглас с почтением говорил о нём ещё в 1849 году, а его законопроект о Небраске, принятый на предыдущей сессии, молчаливо признавал ограничение Миссури. Когда Атчисон заявил на заседании Сената, что хотел бы снять ограничение, но не видит надежды на это, молчание Дугласа и других сенаторов показало, что они разделяют понимание Атчисона о том, что Миссурийский компромисс все ещё действует.[258]

Однако, несмотря на санкцию, которой когда-то пользовался этот компромисс, в 1846–1850 годах Конгресс, как хорошо знал Дуглас, неоднократно отказывался распространить его на Мексиканскую уступку и в итоге применил принцип народного суверенитета в качестве новой основы для урегулирования. С точки зрения логики, это ставило вопрос: Если в 1850 году Конгресс занял позицию, согласно которой народ территории должен решать вопрос о рабстве на местном уровне, а Конгресс должен воздерживаться, не противоречит ли это тому типу регулирования, который был установлен Конгрессом в Акте 1820 года? А если противоречило, то не заменила ли более поздняя основа урегулирования более раннюю? Короче говоря, разве Миссурийский компромисс не был «заменен» законодательством 1850 года? Человеку, который отчаянно нуждался в освобождении от ограничений Миссурийского компромисса, но боялся вступить в прямое противостояние с ним, такая линия расследования казалась очень полезной.

Как чисто силлогистическое рассуждение, этот аргумент не лишён достоинств,[259] но два момента должны были быть вычеркнуты из поля зрения. Во-первых, Конгресс не обязательно придерживался какого-то одного «принципа» для определения статуса рабства на территориях. Исторически он не придерживался какого-то одного принципа, но использовал принцип исключения в Северо-Западной территории, принцип географического деления в Луизианской территории и принцип народного суверенитета в Мексиканской уступки. В прагматичных традициях англо-американской политики не было причин, по которым принятие одного из этих принципов для одного региона должно мешать применению другого принципа для другого региона. Географическое разделение применимо к одному региону, народный суверенитет — к другому, и не было причин, по которым эти два принципа должны встретиться.[260] Во-вторых, в 1850 году никто не предполагал, что законодательство Юты и Нью-Мексико имеет какое-либо отношение к Миссурийскому компромиссу. Прорабовладельцы не утверждали, что это так;

Антирабовладельцы, которые подняли бы крышу при одном только намеке на такую идею, не протестовали, что это так.[261] Таким образом, желание Дугласа обойти Миссурийский компромисс, а не столкнуться с задачей его устранения, привело его к удивительной выдумке. Вместо того чтобы просто заявить, что Миссурийское поселение было случайно удалено четыре года назад людьми, которые не знали, что делают, — что само по себе было бы трудно поверить, — он, по сути, сделал ещё более потрясающее заявление, что это важнейшее политическое действие было предпринято сознательно и без конкурса людьми, которые даже не удосужились обсудить, что они делают.

Дуглас не по своей воле пришёл к этому логическому туру. Неумолимые обстоятельства шаг за шагом подталкивали его к этому. Он сделал шаг, от которого уже не было возврата, 4 января, когда внес новый законопроект по Небраске. Этот законопроект просто предусматривал организацию территории Небраска, и в нём точно таким же языком, как и в законах о Юте и Нью-Мексико 1850 года, говорилось, что «после принятия в качестве штата или штатов указанная территория или любая её часть должна быть принята в Союз с рабством или без него, как это может быть предписано их конституцией на момент принятия». Кроме того, в нём предусматривалось, что новая территория должна включать не только территорию к западу от Айовы и Миссури, как это было предусмотрено предыдущим законопроектом, но и простираться до канадской границы и охватывать всю территорию Луизианской покупки, которая оставалась неорганизованной.[262]

В законопроекте от 4 января ничего не говорилось ни о Миссурийском компромиссе, ни о статусе рабства на территории. Задумывал ли Дуглас его как молчаливую отмену Акта 1820 года, как предполагают многие историки, или как тонкий приём, чтобы задобрить южан, заставив их думать, что он отказался от Акта 1820 года, не отказываясь от него на самом деле, как утверждается, не совсем ясно. С другой стороны, совершенно ясно, что он предлагал наименьшую уступку, которая, как он надеялся, могла бы заручиться поддержкой южан.

Он быстро обнаружил, что этого минимума недостаточно, поскольку южане совершенно правильно указали на то, что Акт 1820 года все ещё действует: законопроект позволял жителям территории принять прорабовладельческую конституцию только после принятия её в состав штата; пока она была территорией, Акт 1820 года все ещё оставался в силе. Короче говоря, законопроект Дугласа создавал ситуацию, при которой в момент принятия территории в штат рабовладельцы могли проголосовать за прорабовладельческую конституцию, но при этом ни один из таких рабовладельцев не мог обосноваться на территории до этого голосования.[263] Атчисон и другие, очевидно, оказали сильное и, возможно, даже жесткое давление по этому вопросу. Дуглас попытался ответить на него любопытным способом: 10 января газета «Вашингтон Юнион» напечатала дополнительный раздел законопроекта, который, по её словам, был опущен в первоначальной опубликованной версии из-за «канцелярской ошибки». В этом дополнении говорилось, что «все вопросы, касающиеся рабства на территориях и в новых штатах, которые будут образованы на их основе, должны быть оставлены на усмотрение проживающих там людей через их соответствующих представителей».[264] Однако более проницательные юридические умы Юга не были удовлетворены даже этим вторым шагом, поскольку, если Акт 1820 года не будет отменен полностью, он все равно будет исключать рабов до тех пор, пока правительство территории не примет решение впустить их, чего нельзя было ожидать от такого правительства, если бы ему не было позволено изначально закрепиться в интересах рабовладельцев. Представитель Филипп Филлипс из Алабамы понял этот момент и привлек внимание других южных демократов к его важности.[265] Они в частном порядке убеждали Дугласа пойти на дальнейшую уступку, когда сенатор Арчибальд Диксон, виг из Кентукки, самостоятельно пришёл к выводу, что отмены по умолчанию недостаточно. 16 января Диксон предложил поправку, предусматривающую прямую отмену всей части Акта 1820 года, запрещавшей рабство к северу от 36°30′.[266] Эта поправка наконец-то поставила вопрос об отмене Компромисса на широкую ногу. Последовавшая за этим неделя была напряженной для многих людей. Диксон предложил свою поправку в понедельник. В среду Дуглас отправился на прогулку в карете с Диксоном, который объяснил свои взгляды на необходимость явной отмены. Дуглас показал, что ему не хотелось принимать план Диксона, но он откликнулся на логику Диксона и после длительного обсуждения наконец импульсивно воскликнул: «Боже, сэр, вы правы. Я включу это в свой законопроект, хотя знаю, что это вызовет адскую бурю».[267] С того момента и до конца недели территориальные комитеты Сената и Палаты представителей работали над новыми проектами законопроекта. Они согласились сделать третий радикальный шаг — включить в него конкретную отмену Миссурийского компромисса, а также организовать две территории — Канзас к западу от Миссури и Небраску к западу от Айовы и Миннесоты. По всей видимости, это было сделано для того, чтобы дать широко разбросанным поселениям в долине Платте и в долине Канзаса равные шансы на развитие без зависимости одного от другого, или чтобы уравнять шансы сторонников северного и центрального железнодорожных маршрутов, но в целом это было истолковано как намерение сделать одну территорию рабовладельческим штатом, а другую — свободным государством. Этот подтекст, разумеется, ещё больше разозлил антирабовладельческие силы.[268]

На этом позднем этапе Франклин Пирс, который до сих пор не проявлял никакой инициативы, теперь попытался высказать своё мнение по этому вопросу. И сенатор Касс, и секретарь Уильям Л. Марси предупредили президента, что отмена закона может повлечь за собой серьёзные трудности для его администрации. В субботу кабинет министров обсудил эту проблему, и, судя по всему, все его члены, кроме Джеймса К. Доббина из Северной Каролины и Дэвиса из Миссисипи, не одобрили готовящуюся акцию. Более того, похоже, что президент и кабинет фактически разработали и отправили Дугласу альтернативное предложение, которое предусматривало судебное решение вопроса о конституционности Компромисса. Но поскольку Атчисон, Мейсон, Батлер и другие лидеры южан стремились удержать Дугласа в узде, он отверг план кабинета.

Поздно вечером в субботу Комитет решил представить отчет в следующий понедельник, но они понимали, что прежде чем вносить на рассмотрение столь важную и противоречивую меру, какой обещала стать эта, они должны обязать президента поддержать её. Они знали, что Пирс не любит вести дела в воскресенье, и поэтому, вместо того чтобы обратиться к нему напрямую, они отправились к Джефферсону Дэвису и попросили его организовать беседу. Дэвис, Дуглас, Атчисон, Мейсон, Хантер, Джон К. Брекинридж и Филлипс вместе отправились в Белый дом, и Дэвис пошёл прямо к президенту. Пирс принял их всех в библиотеке, и, судя по всему, его манера поведения была отстраненной и без энтузиазма, что вполне можно было принять во внимание, учитывая их отказ от его предложения, сделанного накануне, и его собственные опасения относительно их планов. Но Пирс не мог противостоять силе южного сенаторского хунто, как и Дуглас. После некоторого обсуждения он согласился, что администрация поддержит их план. К тому времени Пирс уже достаточно долго находился на своём посту, чтобы знающие конгрессмены поняли, что он имеет свойство давать импульсивные обязательства, которые впоследствии не хотел выполнять, поэтому Дуглас Пирс предусмотрительно заставил его собственноручно написать роковое заявление о том, что Миссурийский компромисс «был заменен принципами законодательства 1850 года, обычно называемого компромиссными мерами, и настоящим объявляется недействительным и не имеющим юридической силы». Пирс допустил ошибку, позволив провести эту встречу без присутствия кого-либо из своих советников, кроме Дэвиса, и в последней, полусерьезной попытке сохранить открытым один из возможных люков для отступления, он попросил участников совещания проконсультироваться с секретарем Марси. Но они уже получили то, за чем пришли, и позже использовали тот факт, что Марси не было дома, когда они позвонили, как оправдание для того, чтобы не советоваться с ним вообще.[269]

Дуглас, Пирс и сенаторское джойнт были не единственными людьми в Вашингтоне, которые были заняты в это воскресенье. В другой части города Салмон П. Чейз и Чарльз Самнер из Сената, а также Геррит Смит, Джошуа Р. Гиддингс и два других члена Палаты представителей собирались, чтобы завершить свои планы по протесту против того, чтобы вновь открыть для рабства территорию, которая была официально посвящена свободе. На самом деле представители антирабовладельческого движения выразили своё неодобрение сразу же, ещё в начале месяца, когда Дуглас представил свой законопроект в его первой форме, а Самнер предложил поправку, подтверждающую Миссурийский компромисс. Но события развивались так быстро, что до этого момента не было серьёзного сопротивления. Однако теперь шесть конгрессменов, выступавших против рабства, готовились к организованной оппозиции. Они взяли черновой вариант заявления, написанного Гиддингсом в основном для использования в Огайо, а Чейз подготовил новую версию в более широких выражениях. Самнер придал ему окончательную литературную форму, а затем эти шесть «независимых демократов», как они себя называли, отправили своё сочинение редактору National Era, еженедельника против рабства, издававшегося в Вашингтоне.[270]

В понедельник утром Дуглас представил новый законопроект в комитете. Во вторник он предложил вынести его на обсуждение. Чейз с поразительной непринужденностью попросил отсрочки, чтобы изучить законопроект. Дуглас согласился на эту просьбу. Но не успел закончиться день, как из печати вышла газета National Era. В нём был опубликован «Призыв независимых демократов». Обращение явно предвещало ожесточенную борьбу демократов свободных земель против законопроекта и против администрации, поскольку в нём эта мера была подвергнута нападкам «как грубое нарушение священного обещания, как преступное предательство драгоценных прав, как неотъемлемая часть зверского заговора» с целью превратить свободную Небраску в «мрачный край деспотии, населенный господами и рабами». В нём осуждался лично Дуглас, обвинявшийся в том, что он пожертвовал спокойствием нации ради удовлетворения своих президентских амбиций, и клеймились «подневольные демагоги», служившие «деспотизму рабства». Это была первая канонада в том, что, возможно, и по сей день является самой ожесточенной битвой в конгрессе Америки.[271]

Сказать, когда вопрос о Небраске перестал быть в первую очередь железнодорожным и стал в первую очередь вопросом о рабстве, было бы весьма сомнительным занятием. Но, безусловно, после выхода из печати номера National Era от 24 января он уже никогда не был железнодорожным вопросом.

Призыв независимых демократов знаменателен тем, что в нём очень эффективно использовалась тактика борьбы с рабством, которую уже применяли аболиционисты и которая, пожалуй, всегда используется в любой ситуации ожесточенной полемики, но которая достигла высшей степени эффективности в 1854 году и в последующие годы. Это была тактика нападения на защитников рабства не по достоинствам или недостаткам их позиции, а на основании того, что они порочны, нечестны и злы. По иронии судьбы, это обвинение, которое во многих случаях не соответствовало действительности, оказалось гораздо более эффективным в пропагандистских целях, чем обвинение в поддержке пагубной системы, которое было правдой. Таким образом, «независимым демократам» было недостаточно основывать свою атаку на том, что мера Дугласа нарушает мир, попирает устоявшийся закон и дает преимущество рабству, а также является ошибочной и безответственной. Вместо этого им пришлось представить его, как и Уэбстера, как заблудшую душу. Дуглас стал предателем, говорили они, в обмен на поддержку рабовладельцев в борьбе за президентское кресло.

Эта реклама в значительной степени опиралась на моральные абсолюты: Миссурийский компромисс был не просто актом Конгресса, это было священное обещание. Отмена компромисса была не просто политическим маневром, а результатом злодейского заговора. Дуглас не пытался, как можно предположить, найти способ сохранить Небраску свободной и одновременно организовать её; он был Иудой, Бенедиктом Арнольдом, продавшим Небраску в рабство. То, что он сделал, не было ошибкой; это было преступное предательство. Эти обличения были облечены в форму самого ханжеского негодования, и создавалось впечатление, что жалобщики были, по выражению Чарльза Самнера, «рабами принципа», которые никогда не опустятся до политики. Однако дело в том, что конгрессмены, выступавшие против рабства, обычно были политическими вольными стрелками, не имевшими нормальной основы для политической поддержки через партийную организацию, и они нашли в этом виде пропаганды стратегический способ компенсировать слабость своей организационной позиции. Дело также в том, что в большинстве своём они были весьма проницательны в политическом плане и способны на крайне острые приёмы. Например, в то самое время, когда они отправляли Дугласа во тьму за его святотатство в игре с Миссурийским компромиссом, Уильям Х. Сьюард, выдающийся лидер против рабства, делал политическое лекарство для партии вигов, поощряя южных вигов требовать полной отмены компромисса, чтобы Дуглас был вынужден также предложить его, чтобы соответствовать заявке вигов на поддержку юга.[272] Историки уже более века порицают Дугласа за его моральную черствость, однако в документах нет ни одного акта политического трюкачества со стороны Дугласа, сравнимого с этим. Дело, однако, не в том, что лидеры антирабовладельческого движения были одновременно более ловкими в своей политике и менее нравственными в своей практике, чем казалось на первый взгляд. Дело в том, что после 1854 года они все больше приобретали силу.

В этом им помогала не только праведность их дела, но и техническое мастерство характерного стиля публицистики, который дискредитировал их оппонентов не только как принципиально неверных, но и как морально развращенных и одиозных личностей.

Следующие три с половиной месяца стали свидетелями беспрецедентной по интенсивности борьбы. Хор откликов свободных земель на призыв независимых демократов поднялся до рёва, который ошеломил сторонников Канзас-Небраски и, должно быть, наполнил их страхом. Только самый хладнокровный из политических воинов смог бы сохранить голову среди такого фурора. Но в сенатском хунто были опытные ветераны, и за кулисами они поддерживали постоянное давление, чтобы удержать линию партийной регулярности. Тем временем на сцене Сената Дуглас вел такую борьбу, какой старейшие члены ещё не видели. Будучи прирожденным бойцом, он лучше всего действовал, когда его атаковали, и ни один член американского Конгресса не подвергался таким нападкам как в Конгрессе, так и за его пределами, как сейчас. Как он сам позже говорил, он мог бы доехать до Чикаго при свете своих собственных горящих чучел. Перед лицом этого нападения он защищался с поразительными ресурсами — точной памятью на мелкие детали политических сделок тридцатилетней давности, режущей прямотой и убедительностью в опровержениях, устойчивой силой, обусловленной объемом и уместностью доказательств, которые он мог привести практически по любому вопросу, и высшей виртуозностью в передаче и приёме дебатов. В течение пяти недель он доминировал в Сенате, а затем, наконец, в пяти с половиной часовом выступлении, начавшемся около полуночи 3 марта, загнал своих противников в угол и заставил их признать недостатки в своих аргументах. После такого завершения дебатов законопроект о Канзасе и Небраске был принят 37 голосами против 14.[273]

В Палате представителей восстание вольноотпущенников было гораздо более масштабным, чем в Сенате. 21 марта Палата отказалась передать законопроект в Комитет по территориям, а вместо этого отправила его в Комитет полного состава, где он был погребен под пятьюдесятью другими законопроектами. Это действие показало, что Демократическая партия была расколота, и большинство членов Палаты представителей выступали против этой меры. Но лидеры администрации сразу же начали использовать покровительство, примирять и оказывать давление. Постепенно, в течение марта и апреля, они накапливали голоса, пока в мае Дуглас, руководивший кампанией, не решил, что большинство собрано, и выбрал стратегию, согласно которой все законопроекты будут рассматриваться до принятия меры по Канзасу-Небраске. Таким образом, Палата представителей, проводя одно голосование за другим, отложила все остальные законопроекты и наконец-то подошла к «похороненной» мере. Спор продолжался пятнадцать дней, и напряжение нарастало по мере приближения финального голосования. На фоне дикого возбуждения в ход шло оружие, и кровопролитие казалось неизбежным. Александр Х. Стивенс из Джорджии, менее властный, чем Дуглас, но не менее изобретательный в использовании деталей многолетней политической истории в своих аргументах и не менее упорный в своей цели, выступал в качестве руководителя администрации. 22 мая, применив «кнут и шпоры», он довел законопроект до третьего чтения, и он был принят 113 голосами против 100. Пирс подписал его восемь дней спустя.[274]

Акт Канзас-Небраска, 1854 год

Так билль Канзаса-Небраски стал законом и привел к ряду результатов, предвиденных и непредвиденных, желаемых и нежелательных. После десяти лет усилий земля за рекой Миссури теперь имела территориальное правительство, к удовольствию некоторых предприимчивых типов в Уайандот-Сити и в Совет-Блаффс, которых, так или иначе, мало волновали моральные проблемы, будоражившие Конгресс. Предварительное условие для строительства Тихоокеанской железной дороги к западу от Чикаго или Сент-Луиса было выполнено, но на самом деле никакие пути не будут проложены до тех пор, пока сыновья северных и южных демократов, которые вместе принимали законопроект, не начнут убивать друг друга на полях сражений в Виргинии. Более непосредственное значение имел тот факт, что Демократическая партия раскололась на противоборствующие фракции, положив конец нелегкому перемирию 1850 года. Франклин Пирс мог бы стать символом окончательности компромисса, но главной заботой его администрации стали беспорядки «кровоточащего Канзаса».

Немногие события отклонили американскую историю от намеченного курса так внезапно и так резко, как Акт Канзаса-Небраски. Из-за этого отклонения он остается чем-то вроде загадки. Почему администрация Пирса, триумфально избранная на платформе «окончательности», выступила спонсором меры, которая, как признавал Дуглас, наверняка вызовет «адскую бурю»? Почему молодой и амбициозный сенатор от свободных штатов, не поддерживавший рабство, представил меру, которая служила «власти рабов» и разрушала его собственную карьеру? Загадке способствовало изменение курса Дугласа, который шаг за шагом шёл на уступки, его двусмысленность — не похожая на ту двусмысленность, которая окружала территориальный вопрос со времен письма Николсона, и его молчание относительно своих железнодорожных целей. Но самая большая проблема для историка, сталкивающегося с событиями 1854 года, заключается не в том, чтобы проникнуть в то, что скрыто, а в том, чтобы убрать пропагандистскую дымовую завесу, которую с большой эффективностью использовали свободные поработители в своей кампании против закона Канзас-Небраска. Сказав это, мы, конечно, не отрицаем, что они были правы, выступая против него, и не ставим под сомнение, что они были справедливо возмущены отменой Миссурийского компромисса. Если компромисс и не стоял вечно, как они предполагали, то он простоял тридцать лет, и, как знал Дуглас, заслуживал уважительного отношения.

Но для психологических целей ведения мрачной битвы вольнодумцам было недостаточно того, что различные силы, представленные разными людьми, сошлись, чтобы добиться отмены Миссурийского компромисса. Им нужен был один злодей, несущий полную ответственность, и этим злодеем стал Дуглас. По их мнению, недостаточно, чтобы он проводил ошибочную или неразумную политику; он должен был совершить своё злодеяние ради подлой и злой цели. И, кроме того, недостаточно, чтобы его действия пошли на пользу рабству; он должен предстать как один из группы прорабовладельческих заговорщиков. Поэтому свободные поработители сделали Дугласа единственным архитектором закона Канзаса-Небраски; они сделали его мотивом президентские амбиции; и они сделали отмену закона 1820 года преднамеренной попыткой превратить регион Небраски в оплот рабства. Самих участников борьбы не стоит сильно винить, ведь это признанная тактика политического конфликта. Но ведущие историки конца XIX века придерживались мнения, что Дуглас единолично спланировал принятие закона Канзас-Небраска как часть плана по достижению президентского кресла. Когда обвинения в партизанской войне стали выводами исторической науки, внимание было отвлечено от некоторых важных вопросов: В какой степени Дуглас действительно владел ситуацией? Какие факторы, кроме президентских амбиций, побудили его принять решение об отмене? Намеревался ли Дуглас добавить Канзас-Небраску к области рабства?

Если эти свидетельства что-то и доказывают, то только то, что Дуглас на самом деле не владел ситуацией. Конечно, он показал себя чрезвычайно способным тактиком. Он руководил всей законодательной кампанией, а влиятельные члены сенатской клики и даже президент служили его лейтенантами. Он создал и обеспечил большинство, которое вырвало победу у поражения. Но в более широком смысле он потерял инициативу, поскольку не смог помешать своим политическим союзникам определить цель, а своим политическим противникам — вопрос, на котором он победил. Начав с простого законопроекта об организации территории для простой цели — строительства Тихоокеанской железной дороги, он сел на мель в результате Миссурийского компромисса, и, пытаясь снова подняться на плаву, поддался искушению применить тактику непрямых действий, которую его критики называли смещением или обманом. Он был человеком, чья сила обычно заключалась в прямоте, и его двусмысленность в этот момент показала, в каком затруднительном положении он находился. Сам факт того, что он воздерживался от утверждения прямой цели отменить Миссурийский компромисс, был его собственной перевернутой данью той мере, которую он отменял. Это указывало на то, до какой степени Атчисон и другие принуждали его к этому. Рой Ф. Николс хорошо сказал: «В разгар катаклизма мы видим, как Дуглас рушится и мечется, попав, как камень в поток лавы».[275]

Но почему он был так уязвим перед этим давлением, которое на него оказывалось? Старейшая и самая слабая причина, которая когда-либо приводилась, но которая до сих пор бальзамируется в истории, заключается в том, что он пытался заручиться поддержкой южан для выдвижения своей кандидатуры на пост президента. Это обвинение, однако, всегда можно использовать для объяснения мотивации любого поступка в любое время любого человека, который всерьез упоминался в качестве кандидата в президенты. Но в конкретном плане оно не очень подходит к обстоятельствам. Дуглас уже пользовался определенной благосклонностью южных демократов, и нет никаких свидетельств того, что ему пришлось предлагать им какие-то особые стимулы, чтобы заручиться их поддержкой, или что отмена Миссурийского компромисса была услугой, о которой они просили. На самом деле один из трагических аспектов отмены компромисса заключается в том, что, хотя он был предложен южанам в качестве своеобразной приманки, южане не настаивали на нём и, по сути, не отреагировали на эту идею, когда Дуглас впервые представил её. Только после того, как лидеры антирабовладельческого движения осудили Дугласа как орудие рабовладельческой власти, сторонники рабства выступили в его поддержку. В этом ироничном, но вполне реальном смысле Салмон П. Чейз внес большой вклад в создание поддержки Дугласа со стороны прорабовладельцев, просто обвинив его в том, что он её заслуживает.[276]

Другое объяснение, которое иногда предлагают, заключается в том, что Дуглас был под влиянием Атчисона. Если это означает, что Дуглас добровольно спонсировал то, что, как он знал, будет непопулярной мерой, чтобы помочь Атчисону, то можно только сказать, что это тот случай, который трудно доказать, для него нет доказательств, и он неправдоподобен. Несомненно, Дуглас недолюбливал Бентона и надеялся, что Атчисон уничтожит его в Миссури, но из этого вовсе не следует, что Дуглас был готов поставить под угрозу собственную карьеру, чтобы повлиять на политические события в соседнем штате. Если это означает, что Дуглас действовал непроизвольно, реагируя на политические рычаги Атчисона, то, вероятно, так оно и есть, но в свою очередь возникает вопрос, почему законопроект о Небраске был настолько важен для него, что он готов был сунуть шею в петлю, чтобы добиться его принятия.[277] Здесь мы возвращаемся к вопросу о Тихоокеанской железной дороге. Неоспоримым фактом является то, что Дуглас был глубоко заинтересован в проекте Тихоокеанской железной дороги, как лично, так и политически, начиная с 1844 года. Если он сам не объявил о своём намерении использовать Канзас-Небраску в качестве ступеньки для реализации железной дороги по центральному или северному маршруту, то это потому, что он не мог этого сделать, не признав, что приманил свой законопроект мясом отмены Миссурийского компромисса, чтобы заманить южан поддержать его план по завоеванию Тихоокеанской железной дороги для своего собственного региона. Если бы он заявил о своей цели, это означало бы его поражение. Однако важным фактом, который часто игнорируется историками, является то, что на следующей сессии Конгресса после принятия законопроекта о Канзас-Небраске основной деятельностью Дугласа было спонсирование законопроекта о Тихоокеанской железной дороге. Этот законопроект предусматривал строительство трех железных дорог, идущих на запад из Техаса, из Миссури или Айовы и из Миннесоты. Такое предложение было бы осуществимо только после организации региона, включающего территории Канзаса и Небраски. В Палате представителей этот законопроект был сокращен поправками до предложения об одной дороге, идущей на запад из Айовы или Миссури. Если бы он прошел Палату представителей в таком виде, что, возможно, и было целью Дугласа, его можно было бы затем передать в Сенат и принять там, и в этом случае Акт Канзаса-Небраски принёс бы немедленные плоды в виде Тихоокеанской железной дороги по центральному маршруту. Но после того как закон был принят в Палате представителей, он был повторно рассмотрен и провален с перевесом в 105 голосов против 91. Впоследствии Дуглас добился принятия своего первоначального законопроекта о трех дорогах в Сенате, и он остался единственным законопроектом о Тихоокеанской железной дороге прошедшим через обе палаты Конгресса до Гражданской войны. Возможно, непризнанной трагедией в карьере Стивена А. Дугласа стало то, что после первоначального успеха в обеих палатах он потерпел поражение при голосовании за повторное рассмотрение в нижней палате и с таким небольшим перевесом потерял свою великую цель, предпосылка для достижения которой стоила ему таких усилий и таких жертв в 1854 году.[278] В любом случае, то, что ему не удалось добиться принятия законопроекта о Тихоокеанской железной дороге, не должно ослеплять историков, поскольку эта цель долгое время оставалась одной из его главных задач.[279]

Хотя Дуглас исторически страдал от обвинений в подлых мотивах, он, вероятно, ещё больше мучался от неявного предположения, что его мера была равносильна простой капитуляции Небраски перед рабством. Это предположение часто высказывается даже без вопроса о том, каким на самом деле Дуглас считал эффект от отмены Миссурийского компромисса. Безусловно, отмена устраняла исключение рабства, и, конечно, это вызывало возражения у антирабовладельцев. Но отмена ни в коем случае не была предложением предоставить рабству право голоса в Небраске. Скорее, это было предложение отменить одну форму контроля, а именно исключение Конгресса, которое, по общему мнению, было неконституционным в любом случае и которое фактически было признано неконституционным Верховным судом три года спустя, и заменить его другой формой контроля, а именно местным регулированием через демократический процесс. Такой контроль, по мнению Дугласа, означал, что народ Небраски сделает территорию свободной. Во время принятия Компромисса 1850 года он заявлял: «У нас есть огромная территория, простирающаяся от Миссисипи до Тихого океана, которая быстро заполняется выносливым, предприимчивым и трудолюбивым населением, достаточно большим, чтобы образовать по меньшей мере семнадцать новых свободных штатов, половина из которых, как мы можем ожидать, будет представлена в этом органе в течение нашего дня… Я думаю, что могу с уверенностью предположить, что каждый из них будет свободной территорией и свободным штатом, независимо от того, запретит ли Конгресс рабство или нет». В 1854 году и на протяжении всей своей карьеры он продолжал верить, что применение принципа народного суверенитета сделает все территории свободными. Но помимо этой санкции, в случае с Небраской он также считал, что территория дополнительно защищена тем фактом, что климатические и физико-географические условия будут служить препятствием для рабства. Во время дебатов по Небраске он написал в одну из газет Нью-Гэмпшира, что каждый разумный человек знает, что предлагаемая отмена — «вопрос, не имеющий практического значения», поскольку, по его словам, «все честные люди, понимающие предмет, признают, что законы климата, производства и физической географии исключили рабство из этой страны».[280]

Функционально Дуглас был противником рабства в том смысле, что он не хотел, чтобы рабство распространялось на территории. Но он не был противником рабства в том же смысле, что Чейз и Сьюард. Он не соглашался с ними отчасти потому, что готов был полагаться на физические условия, чтобы не допустить рабства, а они — нет; он готов был полагаться на местные решения, чтобы не допустить рабства, а они — нет. Но не всегда признается, что их разногласия лежат глубже, чем просто разногласия по поводу того, какое влияние на рабство могут оказывать физические условия и местные решения. Они также не соглашались с тем, должны ли Соединенные Штаты придерживаться национальной политики в отношении института рабства. В каком-то смысле исключение рабства к северу от 36°30′ (а также на Северо-Западной территории в соответствии с Ордонансом 1787 года) воплощало такую политику. Она косвенно признавала необходимость уступить Югу некоторые территории, но при этом устанавливала своего рода национальное предпочтение свободы перед рабством. Отмена исключения могла привести или не привести к появлению рабов в Небраске, но это, безусловно, означало бы отказ от национальной политики. Таким образом, даже если закон Канзаса-Небраски не способствовал бы распространению рабства, он все равно вызывал возражения у антирабовладельцев, поскольку отменял политику неодобрения рабства и устанавливал, что рабство — это местный вопрос, а не предмет какого-либо национального предпочтения в ту или иную сторону.

Дуглас горячо верил в демократический принцип местной автономии, но его оппоненты не менее горячо верили в моральный примат свободы. Дуглас, очевидно, считал, что рабство можно и нужно не допускать на новые территории и что это можно сделать на местном уровне. Противники рабства считали, что рабство нарушает национальные ценности и что оно слишком важно, чтобы противостоять ему ограниченными или местными средствами. Дугласа устраивало сдерживать рабство, не осуждая его, но в глазах свободных поработителей человеку, который не осуждает, нельзя было доверять сдерживание. Дуглас больше заботился о Союзе, чем об искоренении рабства, и никогда не доводил проблему рабства до такой степени, чтобы она стала слишком тяжелой для Союза. Многие противники рабства считали, что Союз вряд ли стоит сохранять до тех пор, пока в нём существует рабство. Таковы были барьеры, которые всегда, в самые критические моменты, возникали между антирабовладельческой позицией Дугласа и антирабовладельческой позицией свободных тружеников.

В эпоху множества бесполезных мер закон Канзаса-Небраски приблизился к вершине бесполезности. Как бы его ни оценивали, он кажется бесплодным с точки зрения положительных результатов. Даже на уровне простой политической комбинации он не оправдал ничьих ожиданий, поскольку, хотя он объединил голоса северян, которые надеялись получить трансконтинентальную железную дорогу, и южан, которые надеялись или были побуждены надеяться на расширение рабства, последующий законопроект о железной дороге не прошел, и, несмотря на годы беспорядков, в Канзасе так и не появилось рабство, разве что в номинальном смысле. Однако за принятие законопроекта нация заплатила непомерно высокую цену.

Одним из самых пагубных последствий этого стало загрязнение доктрины народного суверенитета путем использования её в качестве средства для открытия свободных территорий для рабства. Когда Дуглас использовал её таким образом, это привело к тому, что люди забыли (и даже последующие историки забыли), что до 1854 года народный суверенитет обладал важным потенциалом как возможное средство блокирования распространения рабства, не вызывая политических конвульсий. Конечно, он не гарантировал свободу, но Дуглас верил, как верили Полк, Уэбстер и другие, что люди, которые будут заселять территории, не захотят рабства. Таким образом, народный суверенитет можно рассматривать как менее хлопотный способ добиться всего того, чего добился бы Уилмот Провизо. Антирабовладельцы, которые хотели «сдержать» рабство умеренными методами и добиться свободы без кризиса — например, такие, как Линкольн, — имели все основания отнестись к этой идее серьёзно. До 1854 года народный суверенитет был, возможно, лучшей надеждой страны на то, чтобы сохранить территории свободными и в то же время избежать междоусобной розни.

Но когда Дуглас, широко подмигнув южанам в Конгрессе, предложил им проголосовать за народный суверенитет как средство отмены гарантий свободы к северу от 36°30′, он окончательно дискредитировал свою собственную доктрину в глазах всех потенциальных сторонников борьбы с рабством. Их отвращение к его уловке укрепило позиции боевиков в рядах антирабовладельцев — таких, как Самнер и Чейз. Антирабовладельцы больше никогда не доверяли Дугласу, даже когда он впоследствии сражался за свободу в Канзасе. Ни одно событие этого периода — даже решение по делу Дреда Скотта — не стимулировало антирабовладельческие элементы к таким шагам, как попытка аннулировать Закон о беглых рабах с помощью неблагоприятного законодательства штатов и одобрение применения насилия со стороны Джона Брауна. Таким образом, Акт Канзаса-Небраски далеко перекрыл умеренные способы действий, которые могли бы использовать антирабовладельческие силы, и лишил Дугласа того реального влияния, которое до 1854 года он ещё мог оказывать на формирование антирабовладельческой политики.

Эти последствия были очевидны только в перспективе времени, но быстро стало ясно, что Канзас-Небраска разрушила господство демократической партии в свободных штатах, а также нарушила баланс биссектрис внутри Демократической партии. При любом анализе динамики юнионизма важно понимать, что со времен Эндрю Джексона демократы были доминирующей партией как на Севере, так и на Юге. Сила каждого географического крыла в своём регионе давала ему право голоса в делах партии и делала его ценным союзником для другого крыла. Короче говоря, Демократическая партия была мощной силой национализма, потому что ни одно из её секционных крыльев не было настолько слабым, чтобы подчиняться другому, в то время как каждое из них было достаточно сильным, чтобы оказывать сдерживающее влияние на другое. Так, Джексон в 1828 и 1832 годах, Ван Бюрен в 1836 году, Полк в 1844 году и Пирс в 1852 году получили большинство голосов как в рабовладельческих, так и в свободных штатах. В Конгрессе два географических крыла партии были довольно равномерно сбалансированы. В Палате представителей в 1847–1849 годах было 108 демократов (против 115 вигов), из которых 54 представляли свободные штаты и 54 — рабовладельческие. В первом Конгрессе при администрации Тейлора-Филлмора демократы, насчитывавшие 116 членов, имели большинство в палате; 55 из них были от свободных штатов, 61 — от рабовладельческих. Во втором конгрессе режима Тейлора-Филлмора их общее число возросло до 141 члена, разделившись между свободными и рабовладельческими штатами на 81 и 60 соответственно. В Конгрессе, принявшем закон Канзаса-Небраски, их число достигло нового максимума — 162, причём демократы от свободных штатов преобладали над демократами от рабовладельческих штатов в соотношении 91 к 67.[281]

Но реакция на Канзас-Небраску была ожесточенной, и на выборах в Конгресс в 1854 и 1855 годах северные демократы потерпели сокрушительные поражения. Эти поражения повлекли за собой внезапный подъем новой политической организации, партии «Незнайка», а также распад партии вигов и зарождение Республиканской партии, что потребует обсуждения в одной из последующих глав. Из-за этих сложностей Дуглас всегда в своей лучшей партийной манере утверждал, что именно «Незнайка», а не оппозиция Канзас-Небраска, стала причиной поражения демократов в 1854–1855 годах. Но хотя можно спорить о том, что стало причиной такого результата, нет никаких сомнений в том, что он был масштабным. В то время как демократы сохранили все, кроме четырех, из 67 мест в рабовладельческих штатах, которые они занимали, они смогли сохранить только 25 из 91 места в свободных штатах, которые они завоевали в 1852 году.[282] Эта потеря 66 из 91 места в свободных штатах так и не была восстановлена. Демократическая партия, конечно, выиграла ещё одни президентские выборы в 1856 году и получила контроль над Палатой представителей на тех же выборах. Но в 1856 году Бьюкенен получил лишь пять из шестнадцати свободных штатов, и своим избранием он был обязан в основном поддержке южан. Северные демократы никогда больше не были в два раза многочисленнее южных демократов в Палате представителей до окончания Гражданской войны. Дуглас оставался выдающимся демократом в стране, но его причисляли к фракции меньшинства в его собственной партии. Демократическая партия оставалась двуполой в том смысле, что она была активна в обеих секциях и стремилась проводить политику, которая была бы приемлема для обеих, но равновесие внутри партии не пережило отмены Миссурийского компромисса. Эффект был кумулятивным: восприимчивость Демократической партии к контролю Юга ослабила её на Севере, а её слабость на Севере увеличила её восприимчивость к контролю Юга.

Таким образом, организация двух новых территорий на Северных равнинах не достигла ничего из того, что задумывалось, и многого из того, что не задумывалось никем. Она не привела ни к строительству железной дороги, что было целью Дугласа, ни к расширению рабства, что было целью южан. Но он стимулировал реакцию против рабства, ещё более сильную, чем та, которую вызвал Закон о беглых рабах. Он заразил доктрину народного суверенитета фатальным прорабовладельческим пятном. И он подорвал структуру Демократической партии, которая была самой сильной национальной организацией, все ещё поддерживавшей Союз.

Историки обычно пишут о событиях прошлого так, как будто каждое из них произошло само по себе, аккуратно заключенное в герметичный контейнер, или главу, которая не позволяет ему смешиваться с другими событиями в их собственных контейнерах. Такая практика основана на здравом предположении, что и писатель, и читатель могут лучше всего заниматься одним делом за раз. Альтернативой было бы сделать историю такой же хаотичной, как словарь дат. Однако реалист всегда будет помнить, что этот аккуратный исторический порядок — лишь удобная фикция, а иногда и обманчивая, и что разнообразные события постоянно влияют друг на друга и изменяют друг друга.

Об этом свидетельствуют некоторые события, пересекавшиеся с биллем Канзаса-Небраски. Законопроект не имел долгой законодательной истории по сравнению со многими крупными актами Конгресса. Дуглас внес свой первоначальный законопроект 4 января 1854 года. Через два месяца он прошел Сенат. Палата представителей приняла его 22 мая, а 30 мая Пирс подписал его. Весь промежуток времени составил чуть менее пяти месяцев.

Что ещё происходило в это время? Любой ответ историка предполагает произвольный выбор, но вот семь других событий, которые имели место:

1. 18 января, в тот самый день, когда Дуглас договорился с Диксоном об отмене Миссурийского компромисса, Уильям Уокер, самозваный президент суверенной Республики Нижняя Калифорния, издал указ о присоединении Соноры к своей Республике и изменении её названия на Республику Сонора. Имея менее трехсот человек, Уокер бросал вызов всей Мексике. Восхитительная нелепость его притязаний заставила газету «Альта Калифорния» из Сан-Франциско заметить: «Санта-Анна должен чувствовать себя обязанным новому президенту тем, что он не аннексировал больше своей территории, чем Сонора. Было бы так же дешево и легко аннексировать всю Мексику сразу, и это избавило бы от необходимости делать будущие прокламации».[283]

2. 10 февраля президент Пирс представил Сенату договор с Мексикой, который американский министр Джеймс Гадсден недавно заключил с Санта-Анной, о покупке земель к югу от реки Гила, на территории нынешних южных штатов Нью-Мексико и Аризоны. Эта территория была жизненно необходима для строительства Тихоокеанской железной дороги по южному маршруту и поэтому имела почти такое же стратегическое значение в железнодорожном соперничестве того времени, как и законопроект Канзас-Небраска.

3. Вечером накануне дня рождения Вашингтона Джордж Н. Сандерс, американский консул в Лондоне, устроил званый ужин, на котором присутствовали семь революционеров — Мадзини, Гарибальди и Орсини из Италии, Кошут из Венгрии, Арнольд Руге из Германии, Ледру-Роллен из Франции, Александр Герцен из России — и один нереволюционер, Джеймс Бьюкенен из Пенсильвании. Сандерс был одним из самых агрессивных членов движения «Молодая Америка», члены которого свято верили как в мировую миссию, так и в территориальный рост Соединенных Штатов. Он и его гости пили тосты за «будущий союз Америки с федерацией свободных народов Европы».[284]

4. 28 февраля Маркес де ла Пезуэла, генерал-губернатор Кубы, конфисковал в гаванском порту американское торговое судно «Блэк Уорриор» и поместил его капитана Джеймса Д. Буллоха, офицера американского флота, под арест. Он сделал это на том основании, что в судовом манифесте были указаны неверные сведения о грузе, но это был всего лишь предлог, поскольку судно только заходило в Гавану, не выгружало и не принимало груз и неоднократно оформляло свой манифест таким образом по договоренности с портовыми властями.[285]

5. 3 апреля государственный секретарь Уильям Л. Марси направил Пьеру Соулу, американскому министру в Мадриде, было поручено провести переговоры о покупке Кубы за максимальную цену в 130 миллионов долларов. Если это не удастся сделать, продолжал Марси гораздо более загадочно: «Тогда вы направите свои усилия на следующий наиболее желательный объект, который заключается в том, чтобы отделить этот остров от испанского владычества и от любой зависимости от любой европейской державы».[286]

6. 16 мая Солон Борланд из Арканзаса, американский министр в Никарагуа, был ранен разбитой бутылкой, брошенной кем-то из враждебной толпы, к которой он пытался обратиться, в Грейтауне (Сан-Хуан-дель-Норте) на Москитовом побережье. Шесть лет назад британцы создали Грейтаун как независимый, суверенный «вольный город», поскольку, хотя это было жалкое скопление хижин, он также был логической восточной конечной точкой маршрута через перешеек, который Британия не хотела, чтобы контролировали Соединенные Штаты. Американская корпорация Accessory Transit Company управляла судами на реке Сан-Хуан, и между ней и туземцами возникла вражда. Именно в этой ситуации 16 мая американский капитан одного из судов компании застрелил туземца из своей команды. Когда негры из Грейтауна попытались арестовать капитана, Борланд вмешался, задерживая их с помощью пистолета. Это, в свою очередь, привело к аресту самого Борланда. Именно во время протеста против этого ареста он был ранен. Через два дня его освободили, и он возобновил своё путешествие в Вашингтон, где изложил своё дело секретарю Марси. В ответ правительство направило в Грейтаун командира Джорджа Холлинза с американским военным кораблем Cyane, чтобы потребовать удовлетворения требований. Инструкции Холлинзу предписывали ему объяснить нарушителям в Грейтауне, что Соединенные Штаты не потерпят подобных бесчинств, и в то же время избегать разрушения имущества или гибели людей, но при этом оставляли ему широкую свободу действий. Соответственно, властям Грейтауна дважды предъявлялись требования извиниться и пообещать уважать американские права в будущем. Когда эти требования были проигнорированы, Холлинс 13 июля, предупредив жителей за двадцать четыре часа и предоставив им возможность покинуть город, начал его обстрел. К концу дня он разрушил его, но без человеческих жертв.[287]

7. 31 мая, на следующий день после подписания закона Канзаса-Небраски, президент Пирс издал прокламацию, в которой предупредил, что администрация будет преследовать все нарушения законов о нейтралитете.[288] По общему мнению, эта прокламация была направлена против Джона А. Квитмана, который, как известно, возглавлял гигантский филистерский проект против Кубы, имея в своём распоряжении, по слухам, миллион долларов и пятьдесят тысяч человек.[289] Квитмен ранее полагал, что его также поддерживает администрация.

Оглядываясь назад, легко понять, что эти события ознаменовали кульминацию, а также конец агрессивной, возвеличивающей внешней политики, которая носит ироничный ярлык «Manifest Destiny». Отождествляемая с программой территориальных приобретений и с тем, что сейчас кажется наивной, пристрастной и самодовольной верой в «возрождающее» воздействие американских ценностей на общества, которые тогда прямо называли «отсталыми», а не «неразвитыми», «Manifest Destiny» противоречит преобладающим взглядам двадцатого века и сегодня почти полностью не признается даже среди американцев, которые не предлагают вернуть Калифорнию Мексике. Но в 1854 году устремления «Манифест Дестини» все ещё сохраняли свой блеск. Как считал Франклин Пирс, он был носителем славной демократической традиции распространения демократии под американским флагом в Западном полушарии. Джефферсон приобрел Луизиану у Наполеона, не задавая вопросов о праве Наполеона продавать то, что было испанской территорией. Полк, придя к власти после восьмилетней задержки с аннексией Техаса, снова дал волю силам экспансии и раздвинул национальные границы до Тихого океана. Если бы не препятствия со стороны вигов, он, вероятно, аннексировал бы большую часть Мексики к югу от Рио-Гранде. Полк также пытался приобрести Кубу.

После Полка виги снова позволили Судьбе Манифеста утихнуть. Клейтон, будучи государственным секретарем при Тейлоре, заключил с Великобританией договор Клейтона-Булвера, по которому Соединенные Штаты отказались от претензий на исключительный контроль над любым будущим истмийским каналом, а также разрешил британцам оккупировать Москитовое побережье.[290]

Уэбстер, будучи государственным секретарем при Филлморе, не смог настоять на наиболее благоприятной линии, когда проводилась мексиканская граница.[291] Сам Филлмор не выразил никакого протеста в 1851 году, когда кубинское правительство предало смерти американских членов разбитой экспедиции филистеров, возглавляемой кубинским революционером Нар-чисо Лопесом (среди погибших был племянник генерального прокурора Криттендена).[292] Не оказал Филлмор никакого сопротивления и в 1852 году, когда генерал-капитан Кубы отказался разрешить пароходу «Кресент-Сити» Почтовой компании Соединенных Штатов высадиться в Гаване, пока на борту находился некий кошелек, писавший о генерал-капитане пренебрежительные отзывы.[293] Но Филлмор дорого заплатил за свою политику потерей популярности, и помощник редактора газеты «Вашингтон Юнион» написал: «По общему мнению, Куба убила Филлмора».[294]

Демократы 1852 года намеревались продолжить начатое Полком дело и отвергнуть программу вигов как неспособную защитить национальную честь. Они не скрывали своего экспансионизма. Напротив, они превозносили его. Пирс был избран на платформе, которая восхваляла Мексиканскую войну как «справедливую и необходимую» и «поздравляла американский народ с результатами этой войны».[295] Его инаугурационная речь, посвященная в основном общим словам и негативным обещаниям, таким как обещание «жесткой экономии», включала два позитивных утверждения: что меры 1850 года должны быть «безоговорочно приведены в действие» и что «моя администрация не будет управляться никакими робкими предчувствиями зла от расширения. Действительно, не стоит скрывать, что наше отношение как нации и наше положение на земном шаре делают приобретение некоторых владений, не входящих в нашу юрисдикцию, чрезвычайно важным для нашей защиты».[296]

Назначения Пирса отражали его приверженность этой политике. На пост главы Государственного департамента он выбрал Уильяма Л. Марси из Нью-Йорка, который при Полке занимал должность военного министра. На иностранные посты он назначил непропорционально большое количество южан и членов того, что называют «мексиканской бандой». Некоторые из мелких назначений были особенно показательны: в их число входили Эдвин де Леон, автор названия «Молодая Америка», и Джон Л. О’Салливан, редактор Democratic Review и создатель термина «Manifest Destiny» — человек, дважды обвинявшийся в нарушении законов о нейтралитете. Джеймс Бьюкенен, занимавший пост министра в Лондоне, был единственным северянином, назначенным на важный пост. Во Францию Пирс отправил Джона Й. Мейсона из Виргинии, в Испанию — Пьера Суле из Луизианы, в Мексику — Джеймса Гадсдена из Южной Каролины.[297]

Гадсден был одновременно южанином и президентом железной дороги, и он неустанно выступал за строительство трансконтинентальной железной дороги по южному маршруту. Он был направлен в Мексику для приобретения территории, необходимой для проведения железной дороги через район реки Гила, и его инструкции уполномочили его вести переговоры об уступке. По возможности он должен был приобрести северную часть Тамаулипаса, Нуэво-Леона, Коауилы, Чиуауа и Соноры, а также всю Нижнюю Калифорнию, за которую он мог предложить до 50 миллионов долларов. Как минимум, он должен был найти линию, которая обеспечила бы необходимый железнодорожный маршрут, а также порт на берегу Калифорнийского залива. Однако, несмотря на самые энергичные уговоры, Гадсден не смог убедить Санта-Анну уступить что-то большее, чем район реки Гила, даже без порта. Он согласился на этот минимум и в январе 1854 года привёз договор. Пирс, хотя и был разочарован тем, что Гадсден не приобрел больше, все же представил договор в Сенат.[298]

Действия Сената быстро показали, что нежелание Мексики уступить территорию больше не было главным препятствием для американской экспансии, так как сенаторы жестко отнеслись к небольшому триумфу Гадсдена. Некоторые выступали против договора, потому что он приобретал недостаточно земли; другие — потому что он принимал на себя американскую ответственность за претензии сторон, имевших мексиканские франшизы, от которых Мексика теперь отказалась, на строительство железной дороги через Техуантепекский перешеек (этот фактор был осложнен соперничеством двух отдельных групп претендентов на Техуантепек); но основная оппозиция исходила от сенаторов свободных штатов, которые просто не хотели приобретать больше территории, которая могла бы расширить зону рабства. В своё время эта оппозиция фактически сорвала ратификацию, когда двенадцать сенаторов, выступавших против рабства, объединились с тремя сторонниками более широкого приобретения и тремя защитниками претендентов на Техуантепек. Двадцать семь голосов «за» не обеспечили необходимых двух третей против этих восемнадцати, и казалось, что договор погиб. Друзьям удалось возродить его, но они добились этого, лишь приняв поправку, которая сокращала площадь, полученную Гадсденом, на 9000 квадратных миль. Но даже в этом случае двенадцать северных противников договора уравновешивали двенадцать северных сторонников, и только поддержка солидного блока из двадцати одного южного сенатора предотвратила поражение. Южный маршрут Тихоокеанской железной дороги удалось протащить, но впервые в истории Сенат отказался принять земли, уступленные Соединенным Штатам.[299]

Если Пирс плохо справился с попыткой приобрести мексиканские территории, то со второй главной целью — Кубой — дела обстояли ещё хуже. Здесь безрассудство его тактики проявилось с самого начала, когда он назначил Пьера Суле из Луизианы министром по делам Испании. В целом Суле не подходил для этой цели из-за мелодраматического темперамента и склонности к излишествам во всём, что он делал. Уроженец Франции и изгнанник из Европы из-за своей революционной деятельности, Суле странным образом сочетал в себе красную республиканскую идентификацию с революционными делами в Европе, с одной стороны, и горячую поддержку рабства в Америке — с другой. Таким образом, и у европейских консерваторов, и у американских либералов были причины не доверять ему. В частности, Мадрид был худшим местом в мире для его отправки, поскольку он отличился в Сенате своими цветистыми восхвалениями Лопеса и кубинских филистеров, а также утверждением, что военное завоевание Кубы соответствует духу Молодой Америки. В ночь перед отплытием в Испанию этому невероятному посланнику исполнили серенаду кубинские хунты в Нью-Йорке. Он стоял на балконе отеля и благодушно слушал, как представитель хунты в присутствии нескольких тысяч человек призывает его привезти «новую звезду», чтобы она «сияла на небосклоне Молодой Америки». В ответ он сказал, что Америка будет говорить «огромные истины тиранам старого континента». На следующий день он отплыл ко двору одного из тиранов.[300]

Суле пробыл в Испании пятнадцать месяцев, в течение которых было мало скучных моментов. Со своим гипертиреозом и склонностью к пиротехнике он большую часть времени держал Мадрид в напряжении. Через два месяца после приезда он ранил на дуэли французского посла за то, что кто-то — не посол — слишком вольно отозвался о декольте миссис Суле. Два месяца спустя, когда секретарь Марси поручил ему опротестовать захват в Гаване американского парохода Black Warrior, Соул усовершенствовал свои инструкции, предъявив сорокавосьмичасовой ультиматум; министр иностранных дел Испании проницательно заподозрил, что это требование не было санкционировано в Вашингтоне, и отказался его выполнять. Спустя ещё два месяца испанские республиканцы предприняли попытку революции; Соул уже был в контакте с ними, и считалось, что он субсидировал их; он публично приветствовал революцию «со всем пылом святого энтузиазма»; и он сообщил Марси, что добился от революционеров обещания отдать Кубу Соединенным Штатам, если Марси выплатит им 300 000 долларов. До окончания своей миссии он связался с международной сетью революционеров, включая, возможно, одного рецидивиста, и ему был временно запрещен въезд во Францию.[301]

Экстравагантность поведения Соула отвлекла внимание от более важного вопроса о действительных намерениях Вашингтона в отношении Кубы. Соул с самого начала действовал так, как будто единственной целью его миссии было приобретение Кубы с помощью крючка или мошенничества, но на самом деле в его инструкциях было указано, что Соединенные Штаты не должны нарушать испанский суверенитет на Кубе и что он должен воздерживаться от любых переговоров о покупке. Он сам заявил, что покупка «устарела». Администрация надеялась, как сказали Соулу, что Куба «освободится сама или будет освобождена» от испанского контроля. В то время эта фраза имела вполне понятный смысл, эвфемистически обозначая внутреннюю революцию, поддержанную помощью извне, которая произошла в Техасе. Такая революция действительно готовилась, а её публично признанным лидером был Джон А. Квитман из Миссисипи. Проект Квитмена по созданию филистеров пользовался финансовой и политической поддержкой во многих местах, особенно в Нью-Йорке, Новом Орлеане и Кентукки. У него были друзья в кабинете министров, особенно Джефферсон Дэвис и Калеб Кушинг. Он посетил Вашингтон в июле 1853 года, проконсультировался с этими друзьями и, по-видимому, получил заверения в том, что администрация не вмешиваться, чтобы помешать его планам вторжения. В августе 1853 года Квитмен подписал официальное соглашение с лидерами кубинской хунты в Нью-Йорке, по которому он становился «гражданским и военным вождем революции», с полным контролем над всеми фондами, правом выпуска облигаций и военных комиссий, правом собирать войска и фрахтовать суда, а также всеми прерогативами диктатора. Квитман должен был посвятить эти полномочия созданию независимого правительства на Кубе, которое сохранит рабство; он должен был получить 1 миллион долларов, если и когда Куба станет свободной.[302]

Как бы отвечая на вызов широко разрекламированного проекта Квитмана, испанское правительство в сентябре 1853 года предприняло экстраординарный шаг. Оно назначило Маркеса де ла Пезелу генерал-капитаном Кубы, и вскоре Пезела приступил к реализации программы по улучшению положения негритянского населения Кубы, которая не была похожа ни на что, что когда-либо происходило на острове до этого времени. До его назначения Куба оставалась одним из немногих мест, где африканская работорговля все ещё процветала в больших масштабах. Ни кубинские плантаторы, ни реакционные правители Испании не испытывали никакой гуманитарной озабоченности по поводу рабства. Поэтому, когда в Пезуэле был принят указ о жестких мерах по пресечению работорговли и объявлено, что все рабы, ввезенные на остров с 1835 года, должны быть освобождены, это стало неожиданностью. Большая часть негритянского населения Кубы действительно прибыла на остров после 1835 года, поэтому такой шаг был равносилен провозглашению эмансипации. Кроме того, он поощрял межрасовые браки и организовывал освобожденных негров в ополчение, одновременно запрещая белым носить оружие. Проводимая правительством, которое не претендовало на либеральные или реформистские цели, эта политика «африканизации» имела парадоксальный и в то же время совершенно ясный смысл. Кубинское правительство готовилось использовать негритянские войска против всех потенциальных филистеров и против всех кубинских плантаторов, сочувствующих филистерам.[303] Это был иронический аналог политики самого Суле, ибо если Суле стремился создать союз между революционными республиканцами Европы и рабовладельческими плантаторами Юга и Кубы против правительства Испании, то Пезуэла с ещё более смелым оппортунизмом стремился сделать порабощенные чёрные массы Кубы оплотом поддержки испанского абсолютизма против американского и кубинского республиканства. Политика Пецуэлы была не только рискованной, но и изобретательной, поскольку она пробудила у жителей южных штатов сильное чувство необходимости действовать быстро, пока программа «африканизации» не вступила в силу. Но, увеличивая риск американской интервенции, она также давала потенциальным филистерам отрезвляющее осознание того, что вторжение на Кубу может повлечь за собой жестокие бои против сражающихся рабов, защищающих свою новую свободу. Пецуэла ещё больше подчеркнул свою готовность бросить вызов американцам, когда захватил «Чёрную воительницу» и отказался вести переговоры с американским консулом о её освобождении.

Таким образом, в разгар кризиса Канзас-Небраска разразился и кризис Кубы. Когда законодательное собрание Луизианы призвало к «решительным и энергичным мерам», когда Пирс сообщил Конгрессу, что захват «Чёрного воина» был «бессмысленной травмой», за которую он потребовал «немедленного возмещения», когда сенатор Слайделл из Луизианы потребовал отмены законов о нейтралитете, ограничивавших деятельность филистеров, и когда Калеб Кушинг в кабинете министров призвал к блокаде Кубы, казалось, что какие-то действия должны быть неизбежны.[304] Если бы Джон А. Куитман решил действовать именно в это время, он мог бы заставить администрацию поддержать его. Но Квитмен был слишком благоразумен, чтобы стать успешным филистером, и продолжал свои бесконечные приготовления. 16 апреля он сообщил хунте, что выступит, как только в его распоряжении будет три тысячи человек, один вооруженный пароход и 220 000 долларов.[305]

Но пока Квитмен ждал, снисходительное отношение администрации стало остывать, и политика изменилась. Правительство решило полагаться на покупку, а не на филистерство как средство приобретения Кубы. Причина такой перемены не совсем ясна. По всей видимости, некоторые ярые сторонники экспансии искренне верили, что покупку можно легко осуществить, что филистерство ставит её под угрозу и что поэтому Квитман должен быть подавлен. Но отчасти это было отступление от экспансионизма, вызванное тем, что администрация Пирса, уже потрясенная «делом Канзаса-Небраски», начала понимать, к какой ошеломляющей критике приведет агрессивная экспансионистская политика, и особенно поддержка прорабовладельческого вторжения на Кубу.[306]

Отсюда и движение в сторону покупки. Поворотный момент в этом изменении политики наступил 3 апреля, когда секретарь Марси направил Соулу совершенно новые инструкции, отменяющие его предыдущий запрет воздерживаться от переговоров о покупке, разрешая ему предложить 130 миллионов долларов и добавляя уже цитировавшееся загадочное заявление, что если это предложение окажется неудачным, «вы направите свои усилия на следующий желательный объект, который заключается в отделении этого острова от испанского владения».[307] Восемь недель спустя администрация завершила свою смену, когда Пирс издал прокламацию, предупреждающую, что правительство будет преследовать любого, кто нарушит законы о нейтралитете. Это произошло на следующий день после подписания им законопроекта Канзас-Небраска, и, возможно, он действовал отчасти потому, что у него не было сил на ещё одну подобную борьбу. В тот самый момент, когда сенатский комитет по международным отношениям собирался расчистить путь для филистеров, положительно отозвавшись о законопроекте Слайделла об отмене законов о нейтралитете, Пирс не только остановил их, но и положительно подтвердил эти законы.[308] Это был, пожалуй, самый решительный шаг, который Пирс лично предпринял за четыре года своего президентства.

Квитмен, конечно же, выразил протест. Через своего представителя в Вашингтоне он с полным основанием утверждал, что прокламация Пирса нарушает его договоренности с администрацией. Кроме того, он продолжал заниматься подготовкой к экспедиции. Но после того как суд присяжных в Новом Орлеане потребовал от него взять на себя обязательство в размере 3000 долларов соблюдать законы о нейтралитете в течение девяти месяцев, он отложил свою экспедицию до 1855 года. Задержка ухудшила его перспективы. В январе генерал-губернатор арестовал более сотни кубинских сторонников филибастера, и некоторые из них были преданы смерти. Квитмен всегда надеялся поддержать революцию на Кубе, а не просто вторгнуться на остров, и это стало ударом по его надеждам. Позже зимой Пирс, очевидно, вызвал Квитмена в Вашингтон, где ему были представлены убедительные доказательства того, что остров надежно защищен. Наконец, в апреле 1855 года, после почти двух лет отсрочек, Квитмен вернул хунте полномочия, которыми она его наделила.[309]

Тем временем кубинский кризис затихал. Испания не только отказалась продавать Кубу, но даже не дала Суле возможности предложить её купить. Но «Чёрный воин» был возвращен владельцам после взимания штрафа в размере 6000 долларов, против которого Соединенные Штаты продолжали протестовать. Пецуэла стал несколько менее драконовским в своих мерах по «африканизации» и в сентябре 1854 года вернулся в Испанию.[310] Казалось, что все кубинское дело должно было закончиться под хныканье Квитмана, когда Соул, что характерно, придумал завершить его ещё одним взрывом, который положил конец его министерству.

Сул никогда не упускал из виду тот загадочный отрывок из инструкций Марси — «следующая желательная цель — отделить остров от испанского владычества». Возможно, Марси и сам забыл об этом. Во всяком случае, Марси, возможно, под давлением Пирса, позволил убедить себя в том, что было бы неплохо, чтобы три главных американских министра в Европе — Бьюкенен в Лондоне, Мейсон в Париже и Соул — встретились в частном порядке для «полного и свободного обмена мнениями» относительно Кубы. В августе 1854 года он уполномочил Соула организовать такую встречу. В это время Бьюкенен убедительно доказывал, что давление на испанское правительство с целью продажи Кубы может быть оказано держателями испанских облигаций, и вполне вероятно, что Марси ожидал, что Бьюкенен заменит эту более тонкую политику гистрионными методами Соула. В любом случае он должен был надеяться, что известная осторожность Бьюкенена окажет сдерживающее влияние на Соула. Но он опять-таки не учел таланта Соула превращать любую сделку в мелодраму. Большой ущерб был нанесен ещё до встречи участников совещания, поскольку о тайне их встречи было объявлено таким сценическим шёпотом, что каждый дипломат в Европе знал, что происходит нечто необычное. Затем, когда трое мужчин собрались вместе, вместо того чтобы Бьюкенен навязывал свои взгляды Суле, Суле каким-то образом навязал свои взгляды Бьюкенену.

Участники совещания встретились в Остенде в октябре 1854 года, затем переехали в Экс-Иа-Шапель и после трех дней обсуждения поставили свои имена под заявлением, которое, по замыслу Марси, должно было стать меморандумом для Государственного департамента, но внезапно приобрело характер заявления, обращенного ко всему миру. В этом Остендском манифесте, как его стали называть, три посланника заявили о своём общем убеждении, что «Куба так же необходима североамериканской республике, как и любой из её нынешних членов, и что она естественным образом принадлежит к той великой семье государств, провиденциальным питомником которых является Союз», а также о том, что Соединенные Штаты должны предпринять «немедленные и серьёзные усилия» для покупки Кубы «по любой цене, за которую её можно получить», при условии, что цена не превысит 120 миллионов долларов. С чрезмерной риторикой они изобразили процветание, которое принесёт Испании цена покупки, поскольку эта страна «быстро станет тем, чем, по замыслу щедрого Провидения, она должна быть, — одной из первых наций континентальной Европы — богатой, могущественной и довольной».

Пока это был лишь ещё один образец прозаического стиля, который «Manifest Destiny» уже сделал привычным для большинства американцев, если не для европейцев. Но острие заявления Остенде было в хвосте. Если Испания откажется продавать, и если владение Испанией Кубой «будет серьёзно угрожать нашему внутреннему миру» — возможно, в результате программы африканизации — тогда «по всем законам, человеческим и Божественным, мы будем оправданы, чтобы вырвать её у Испании, если у нас есть такая возможность».[311]

Что побудило Джеймса Бьюкенена поставить свою подпись под этим заявлением, остается предметом догадок. Возможно, предполагают, что он был заворожен Соулом. Но Бьюкенена нелегко было склонить к шагам, которые могли бы пойти ему во вред, и вполне возможно, что он увидел возможность поставить в неловкое положение Уильяма Л. Марси, своего самого серьёзного будущего соперника в борьбе за президентскую номинацию. Старые маневры Марси, направленные на то, чтобы «отделить этот остров», сделали его уязвимым. Он не мог полностью отречься от заявления в Остенде, но это поставило бы его в очень неловкое положение, и это сделало бы Бьюкенена популярным среди сторонников экспансии. Возможно, такое объяснение приписывает усталому, пожилому выпускнику пенсильванской школы политики слишком много макиавеллизма, но как бы то ни было, Бьюкенен подписал договор.[312]

В тот же день в ноябре 1854 года, когда Марси получил заявление священнослужителей, он также узнал, что ни один из девяти нью-йоркских конгрессменов, голосовавших за закон Канзаса-Небраски, не выжил после выборов.[313] Трудно сказать, какая новость была хуже. Но хуже всего было то, что в течение двух недель газета New York Herald узнала о случившемся и опубликовала содержание рекомендаций министров. Это вызвало столь настойчивые требования к администрации отказаться от секретности, что в марте следующего года, после нескольких месяцев уговоров, Пирс был вынужден отправить переписку в Конгресс — с небольшим редактированием. Слова Марси «отделить этот остров» были опущены, но из-за настойчивости Соула и сторонников экспансии больше ничего не удалось скрыть. Марси вынудил Соула уйти в отставку, холодно отрекшись от всего этого, но ущерб был нанесен. В течение нескольких месяцев администрация предстала перед страной и миром как защитница политики «позора и бесчестия», сторонница «буканьерского документа», «мольбы разбойника». Американская дипломатия, писала лондонская «Таймс», была склонна к «привычному преследованию бесчестных целей тайными средствами».[314]

Остендский манифест и закон Канзаса-Небраски стали двумя большими бедствиями президентства Франклина Пирса. Это верно в том смысле, что оба они обрушили на администрацию лавину общественной критики. Но это верно и в более глубоком смысле: каждый из них окончательно дискредитировал доктрину администрации, которая до этого времени считалась вполне респектабельной. Доктрина народного суверенитета была респектабельной до тех пор, пока отмена Миссурийского компромисса не связала её с целями расширения рабства. Доктрина Manifest Destiny, с её целью распространения американских демократических институтов под американским флагом, считалась респектабельной, пока Остендский манифест не связал её с голой агрессией. Таким образом, Дуглас и Соул, взявшись друг за друга, нанесли удар по двум лучшим оружиям демократической партии в том, что сегодня можно назвать битвой за умы людей.

И Акт, и Манифест стали результатом давления, которое оказывали сторонники рабства. Обе меры стоили администрации страшной потери политической поддержки. На политическом балансе столь щедрая трата политических сил может быть оправдана только солидными и важными приобретениями. Поэтому следует спросить, что получили рабовладельческие интересы в обмен на эту растрату власти, завоеванной в 1852 году. По этому критерию их политика в 1854 году была делом безрассудным. Они заплатили больше непопулярностью за пустое право брать рабов там, где мало кто собирался их брать, чем они могли бы заплатить за выделение нового рабовладельческого штата из Техаса. Они подверглись такому же осуждению за потворство вычурной риторике в Остенде, как и за поддержку Джона А. Куитмана с оружием и деньгами в операции по созданию Кубы на пути Техаса и Калифорнии.

В практических целях Остендский манифест поставил крест на экспансионизме — по крайней мере, до 1898 года, когда рабство было отменено уже тридцать лет назад. То, что это был переломный момент, становится яснее в ретроспективе, чем в то время,[315] ведь демократические администрации Пирса и Бьюкенена продолжали поддерживать экспансионизм, а Линкольн все ещё боялся его в 1861 году.[316] Эта президентская поддержка привела как минимум к двум шагам, которые на мгновение выглядели как победы Манифеста Судьбы. Первый из них произошел в мае 1856 года, когда администрация Пирса предоставила дипломатическое признание правительству Уильяма Уокера в качестве президента Никарагуа. Уокер был невыразительным на вид, немного невнятным маленьким человечком из Теннесси, но он не был лишён способности принимать решения. Переехав в Калифорнию, он стал филистером, убежденным в своём предназначении «возрождать» и править в Латинской Америке. В 1853 году он безуспешно вторгся в Нижнюю Калифорнию и, провозгласив свою Республику Нижней Калифорнии (а затем и Соноры), был вынужден отступить в Сан-Диего, где сдался американским властям, которые поместили его под арест. Суд присяжных в Сан-Франциско оправдал его, продержав на свободе восемь минут. Это оправдание подтолкнуло его к новым попыткам, и в мае 1855 года «сероглазый человек судьбы» отплыл с шестьюдесятью последователями («бессмертными») для участия в гражданской войне в Никарагуа. Уже через полгода он контролировал страну. Чуть больше чем через год он стал президентом, и Франклин Пирс признал его правительство. Но его не признал Корнелиус Вандербильт, так как он опрометчиво отозвал франшизу на пароходную компанию, контролируемую Вандербильтом, в Никарагуа, и это стало его гибелью. Вандербильт смог прекратить его поддержку, и ещё через год его противники в Никарагуа одолели его и позволили ему бежать из страны на американском военном судне. Но филистерство было у него в крови, и в 1860 году он вернулся в Центральную Америку, где встретил свою смерть перед расстрельной командой.[317]

Карьера Уокера представляет собой интересный контраст с карьерой Квитмена, ведь Уокер был настоящим филистером, в то время как Квитмен оказался лишь политиком-экспансионистом, мечтавшим стать филистером. Уокер понимал, что не должен ждать, пока робкие люди согласятся на смелые меры. Напротив, поставив их перед свершившимся фактом, он облегчит им принятие того, чего они хотели, но не решались. Квитмен же ждал консенсуса в поддержку своего вторжения на Кубу, но он так и не был достигнут. Возможно, выходя за рамки этой истории, стоит добавить, что Квитман, конечно же, умер в постели.

Опыт Уокера также дает представление о взаимоотношениях между филибастерством и рабством. Человек Судьбы, конечно, был родом из рабовладельческого штата и принимал рабство как нечто само собой разумеющееся, но нет никаких доказательств того, что он был предан делу расширения рабства, и стремление некоторых историков представить его как приспешника «рабовладельческой власти» отражает неспособность признать, что Уокер мог эксплуатировать прорабовладельческие элементы, а не они эксплуатировали его.[318] В сентябре 1856 года, когда поражение смотрело ему в лицо, Уокер отменил декреты бывшей Федерации центральноамериканских государств, которые отменили рабство в Никарагуа, а в 1860 году в своей книге «Война в Никарагуа» он изобразил свою республику как потенциальное поле для распространения рабства. Но в обоих случаях, очевидно, он пытался заручиться крайне необходимой поддержкой для своего личного правления в Никарагуа.[319] Пока эта необходимость не возникла, его история была просто приключенческой историей, драмой смелости и завоеваний, направленных на выполнение славной судьбы сверхчеловека, а не на удовлетворение интересов какой-либо части населения. Как таковая, она очень понравилась романтическому воображению американцев, которые в то время не были скованы понятиями о международной ответственности, и Уокер казался американской общественности, как северной, так и южной, чем-то вроде героя.

Вторая кажущаяся выгода для экспансионизма появилась в январе 1860 года, когда президент Бьюкенен представил Сенату договор, заключенный с правительством Хуареса, которое в то время пыталось свергнуть правительство в Мехико. Договор был заключен после того, как длительный период беспорядков в Мексике привел к невыполнению обязательств перед американскими гражданами, к условиям, которые ставили под угрозу жизнь американцев в Мексике, а также к слабости и отчаянной нужде в деньгах мексиканского правительства. Некоторые проницательные американцы увидели в слабости Мексики возможность получить ценные права на собственность и расширить американский контроль. При администрации Пирса американский министр Джон Форсайт заключил договор о предоставлении Мексике займа в 15 миллионов долларов, который, по его словам, представлял собой своего рода «плавающую закладную на территорию бедного соседа», которую она не могла погасить и которая «могла быть погашена только путем мирного обращения взыскания с её согласия». Таким образом, «обнаружив невозможность немедленного приобретения территории», Форсайт попытался «проложить путь для приобретения в будущем».[320] Но президент Пирс, все ещё ожесточенный Остендским манифестом, не представил договор Форсайта в Сенат и оставил решение мексиканской проблемы на усмотрение Бьюкенена. Бьюкенен также воздержался от представления договора Форсайта, но активно выступал за экспансию, неоднократно поднимая эту тему в своих посланиях к Конгрессу, причём как в отношении Мексики, так и Кубы. Он также поручил своим посланникам добиваться территориальных приобретений и рекомендовал Конгрессу предоставить ему «необходимые полномочия для вступления во владение достаточной частью отдалённой и незаселенной территории Мексики, чтобы держать её в залоге» для выплаты американских требований. Кроме того, он предложил, чтобы Соединенные Штаты установили временный протекторат над северными районами Соноры и Чиуауа. Конгресс проигнорировал эти предложения, но через год Бьюкенен попросил разрешения направить «достаточные военные силы в Мексику», чтобы получить «компенсацию за прошлое и безопасность на будущее». Тем временем он уполномочил своего министра в Мексике Роберта М. Маклейна вести переговоры с Хуаресом. Режим Хуареса, вовлеченный в гражданскую войну, отчаянно нуждался в американском сотрудничестве, и он предоставил Маклейну договор, содержащий чрезвычайные уступки. За 4 миллиона долларов Мексика предоставит Соединенным Штатам две бессрочные полосы от Атлантического до Тихого океана: одну — через Техуантепекский перешеек, другую — от точки в низовьях Рио-Гранде до порта Мазат-Лан. Соединенные Штаты также были уполномочены защищать эти маршруты односторонними военными действиями и вмешиваться с применением силы для поддержания прав и безопасности американских граждан в Мексике. Немногие договоры, представленные на рассмотрение Сената, когда-либо предоставляли Соединенным Штатам так много, как этот, и легко представить себе, с каким радушием он был бы принят во время правления Полка. Но Сенат отклонил его 18 против 27. Четырнадцать южан и четыре северянина проголосовали за него; четыре южанина и двадцать три северянина — против.[321]

Возможно, 1850-е годы и ознаменовали, как полагают некоторые историки, прилив Манифеста Судьбы, но когда вся пыль манифестов, филистеров, договоров об аннексии и речей с орлами осела, единственной территорией, перешедшей из рук в руки за это десятилетие, стала полоска земли, полученная в результате «Покупки Гадсдена».

В 1852 году экспансионизм, казалось бы, завоевал народный мандат, а популярность Филлмора сильно пострадала из-за того, что он не занял экспансионистскую позицию. Однако к 1855 году его сила была практически исчерпана. Объяснение столь стремительного спада должно заключаться в том, что экспансия утратила своё национальное значение и превратилась в межнациональный вопрос. Сам Полк предположительно выиграл свои выборы в 1844 году, связав «повторное занятие» Орегона с «повторной аннексией» Техаса, и таким образом преодолев секционные ограничения Техасского вопроса. Но его неспособность «вновь занять» весь Орегон после «аннексии» всего Техаса показала, как трудно сохранить биссекционный баланс экспансионизма. Экспансионистское движение «Молодая Америка» пятидесятых годов, с его буйным республиканизмом, шумным презрением к «загнивающим монархиям» и пронзительным настаиванием на возрождающей миссии Америки, представляло собой ещё одну попытку сделать экспансионизм снова национальной программой. Именно поэтому Джордж Сандерс и сторонники экспансии рабства сотрудничали с Мадзини, Коссутом и пламенными знаками европейской революции.[322] Но экспансионизм означал экспансию на юг, а экспансия на юг означала расширение рабства. Поэтому экспансия все больше и больше становилась целью южан, а значит, и проблемой секций.[323] В конце пятидесятых годов двумя главными проводниками экспансионизма стали «De Bow’s Review», ярое проюжное периодическое издание, издававшееся в Новом Орлеане, редактор которого, Джеймс Д. Б. Де Боу, хотел сделать Новый Орлеан торговым центром богатой тропической империи;[324] и «Рыцари Золотого Круга», тайное общество южан, стремившихся распространить рабство и власть Юга по всему кругу тропических и полутропических золотых земель, граничащих с Мексиканским заливом. В 1860 году «Рыцари» с имперской программой экспансии заявили о своём членстве в 65 000 человек, включая всех губернаторов рабовладельческих штатов, кроме трех, и нескольких членов кабинета президента Бьюкенена.[325]

К моменту отделения южных штатов «Судьба на широкую ногу» достигла высшей точки парадокса: сторонники Северного союза, верившие в американский национализм, сопротивлялись большинству предложений по дальнейшему территориальному росту нации, в то время как южане, выступавшие за права штатов и отрицавшие, что Союз — это нация, стремились расширить национальные владения от полюса до полюса. Экспансионисты не были националистами, а националисты не были экспансионистами. Таким образом, многие из южан, которые были наиболее грандиозны в своих мечтах о том, чтобы привести далёкие и экзотические земли под американский флаг, которые были наиболее экстравагантны в своих претензиях на миссию Америки в чужих краях, были также наиболее ревностны в отрицании верховенства американского правительства на внутренней арене. Для многих из них между последними усилиями по привлечению в Союз новых потенциальных штатов и решениями о выходе из него собственных штатов прошел лишь короткий промежуток времени.[326]

Но это не единственная ирония «Манифеста Судьбы». Высшая ирония, как можно утверждать, возвращает нас к закону Канзаса-Небраски и была предложена Уильямом Л. Марси всего через несколько недель после принятия этой катастрофической меры и до того, как большинство южан поняли, что их надежды на Кубу уже потеряны. «Небрасский вопрос», — сказал Марси, — «сильно пошатнул нашу партию во всех свободных штатах и лишил её той силы, которая была необходима и могла быть гораздо более выгодно использована для приобретения Кубы».[327] С точки зрения реальной политики, у партии и её южных лидеров было достаточно сил, чтобы провести одну крайне непопулярную меру, но не две. Они могли использовать эту силу, чтобы создать сомнительную возможность для рабства в Канзасе, или использовать её для аннексии Кубы. Но они не могли использовать её для того и другого. Не признавая необходимости выбора, они проводили политику, которая, по сути, жертвовала кубинским содержанием ради канзасской тени. Многие разумные южане даже в этот момент осознавали пустоту своей победы в Канзасе, но вряд ли хотя бы немногие из них понимали, насколько пустой она была на самом деле.

25 мая 1854 года, вскоре после того, как законопроект о Канзасе-Небраске прошел Палату представителей, Уильям Х. Сьюард выступил в Сенате с боевой речью. «Ну же, господа из рабовладельческих штатов, — сказал он, — поскольку от вашего вызова никуда не деться, я принимаю его от имени дела свободы. Мы вступим в борьбу за девственную землю Канзаса, и дай Бог, чтобы победу одержала та сторона, которая сильнее числом, как и правом».[328]

Независимо от того, имел ли Сьюард это в виду буквально или нет, на самом деле это был необычайно точный прогноз для территориального Канзаса. Вместо того чтобы разрешить противоречия, принятие акта перенесло их из залов Конгресса на равнины Канзаса. Силы, которые так ожесточенно сражались друг с другом в Вашингтоне, продолжали бороться и за широкой Миссури.

Позднее каждая сторона обвинила другую в том, что именно она взяла на себя инициативу в развязывании этого противостояния, но, судя по всему, первую запланированную попытку организовать миграцию в Канзас таким образом, чтобы решить вопрос о рабстве, предпринял Эли Тайер из Массачусетса. Возбужденный очень рано в ходе борьбы в Конгрессе, Тайер действовал быстро — настолько быстро, что за месяц до принятия закона Канзаса-Небраски он получил от законодательного собрания Массачусетса устав о создании Массачусетской компании помощи эмигрантам с капиталом не более 5 миллионов долларов «с целью оказания помощи эмигрантам в переселении на Запад».[329]

Грандиозный замысел Тейера, конечно же, был скорее надеждой, чем реальностью, и он не получил ни одной части 5 миллионов долларов. На самом деле, когда его проект наконец стартовал, он уже не работал по этому первоначальному уставу. Его безответственная манера относиться к мечтам, как к фактам, впоследствии огорчала его друзей даже больше, чем врагов. Но когда жители западной части Миссури прочитали в газете Горация Грили «Нью-Йорк Трибьюн» рассказ о «Плане операций» Тейера, в их сознании возникла картина огромной, богатой и всепоглощающей аболиционистской организации, готовой бросить 20 000 наемников на их границы.[330] Их реакцию отразил корреспондент сенатора Атчисона, который в тревоге писал: «Нам угрожают… [стать] невольным вместилищем грязи, отбросов и отбросов Востока… чтобы загрязнять нашу честную землю… проповедовать аболиционизм и рыть подземные железные дороги».[331] Миссурийцы были не из тех, кто безропотно подчиняется подобному вторжению, и 29 июля в Уэстоне, штат Миссури, возбужденное собрание организовало «Ассоциацию самообороны округа Платт», заявив о своей готовности отправиться в Канзас «для оказания помощи в удалении всех эмигрантов, которые отправятся туда под эгидой Северных обществ помощи эмигрантам».[332] Таким образом, если антирабовладельцы первыми организовали миграцию как средство продолжения борьбы за рабство, то миссурийцы первыми открыто призвали к применению силы. Вскоре миссурийцы начали понимать преимущества работы без огласки, и тогда они организовали тайные общества, в том числе «Голубые ложи» и «Регуляторы округа Платт».[333]

Таким образом, границы уже были очерчены до прибытия Эндрю Ридера в качестве первого губернатора территории в октябре. Ридер распорядился провести перепись населения и назначил выборы законодательного собрания территории. Перепись показала, что население составляет 8601 человек, из которых 2905 имели право голоса. Выборы в любом случае должны были пройти нерегулярно, поскольку закон с расплывчатыми формулировками позволял голосовать любому «жителю», как бы недавно он ни прибыл. Это побудило обе стороны в последнюю минуту задействовать всех «жителей», которых они могли собрать. Так, компания помощи эмигрантам ускорила отъезд партий эмигрантов в надежде, что они успеют добраться до Канзаса к выборам. Миссурийцы энергично отреагировали на эту угрозу. Большая их часть, возглавляемая сенатором Атчисоном, перебралась через границу, переполненная виски и негодованием к аболиционистским «захватчикам», и проголосовала на выборах 30 марта 1855 года, обеспечив тем самым прорабовладельческое большинство в 6307 голосов.[334]

На большей части своей протяженности граница между Миссури и Канзасом была лишь геодезической линией, и, как считали возбужденные миссурийцы, они защищали свою родину от вторжения наемников-янки. Но на самом деле они украли выборы. Помимо моральной неправоты этой операции, она была и тактически неверной, поскольку при честном голосовании они бы победили. Концентрация свободных поселенцев в одном районе вокруг Лоуренса, трубки газеты «Вестник свободы» и преувеличенные заявления «Нью-Йорк трибюн» — все это делало контингент свободных штатов грозным в сравнении с его реальной численностью, но на самом деле число поселенцев, отправленных несколькими действующими обществами помощи эмигрантам, было невелико. Общество Тайера — первое и самое значительное — оказало помощь примерно 650 эмигрантам в 1854 году и около 1000 в 1855-м, но маловероятно, что многие из них прибыли к 30 марта. Такие здравомыслящие люди, как Александр Х. Стивенс, изучая перепись населения, понимали, что эмигрантов из рабовладельческих штатов больше, чем эмигрантов из свободных штатов, 1670 против 1018, и что силы, поддерживающие рабство, должны победить. Агрессивный акт миссурийцев, таким образом, был также актом самоуправства, которым они поставили под угрозу свою собственную победу.[335]

Если жители Миссури насмехались над народным суверенитетом, подавая эти фальшивые голоса, то губернатор Ридер уничтожил перспективы нормального урегулирования ситуации на местах, когда позволил этому результату остаться в силе. Ридер позволил себе руководствоваться формальным соображением, что во многих округах результаты голосования не были оспорены. Он выбросил результаты голосования в некоторых округах, где результат был оспорен, но он считал, что там, где результат не оспаривался, он не может вмешиваться. Его сдержанность привела к тому, что избранная обманным путем группа оказалась под контролем, и это вызвало реакцию, которая вскоре привела Канзас к анархии.[336]

Большая аномалия «Кровоточащего Канзаса» заключается в том, что проблема рабства впервые достигла состояния невыносимой напряженности и насилия в районе, где большинство жителей, очевидно, не очень заботились о рабстве в той или иной степени. Факты свидетельствуют о том, что подавляющая часть поселенцев была гораздо больше озабочена земельными правами, чем любым другим общественным вопросом. Большинство из них были жаждущими земли жителями Запада, которые занимались освященной демократической практикой самозахвата новых земель, чтобы заявить на них свои права. Большинство из них были явно безразличны к закону, как в его «высшей» форме, так и в обычном статутном варианте. Самая естественная причина раздоров между ними заключалась в том, что к моменту их прибытия правительство плохо справлялось с предоставлением земли с четким правом собственности. Ряд индейских племен все ещё владели правами на землю, и когда 30 мая 1854 года территория была открыта для заселения, на ней даже не было проведено межевание. Шесть месяцев спустя ни один акр не был легально доступен для выкупа или за наличные, а первые землемерные планы поступили в земельное управление только в январе.[337] Поэтому во время первого большого наплыва эмигрантов никто не имел права собственности на занимаемую землю, и споры между претендентами стали хроническими. Соответственно, последующие ссоры стали чем-то вроде шаблона. Миссурийцы, считавшие Канзас своим районом, относились к янки-иммигрантам как к захватчикам, а янки ненавидели миссурийцев за то, что те захватили лучшие земли, не поселившись на них честно, и клеймили их как полудиких «пуков». Такие трения не были редкостью в приграничных районах, и они часто приводили к спорам, беззаконию и даже насилию.

Большая часть трений в Канзасе в пятидесятые годы началась именно с таких споров о земельных претензиях. Мало что свидетельствует о глубоких идеологических разногласиях по вопросам рабства или негров, хотя одна фракция хотела завозить негров в качестве рабов, а другая не хотела, чтобы они приезжали ни рабами, ни свободными. Позднее, когда фракция «свободных штатов» создала собственную правительственную организацию, они приняли жесткие дискриминационные законы, запрещающие въезд негров в Канзас и лишающие их права голоса. Один священнослужитель из «свободных штатов» объяснил свою позицию так: «Я приехал в Канзас, чтобы жить в свободном штате, и я не хочу, чтобы негры топтались над моей могилой».[338]

Таким образом, вопрос о рабстве, возможно, не был основным источником разногласий между «прорабовладельческой» и «антирабовладельческой» партиями в Канзасе. Но если он и не сыграл решающей роли в возникновении трений, то уж точно сыграл решающую роль в их структурировании и усилении. Когда одна группа претендентов на землю приезжала на деньги, предоставленные антирабовладельческими организациями, а другая обращалась за руководством к сенатору Атчисону, который яростно говорил о своём желании «убить каждого проклятого Богом аболициониста в округе»;[339] когда одна группа тяготела к городу Лоуренс, субсидируемому на деньги Общества помощи, а другая концентрировалась вокруг Ливенуорта; Когда каждый сквоттер обнаруживал, что его агрессивным действиям аплодирует огромная секционная группа, а противостоит ему не просто другой такой же сквоттер, а организованная группа противников, это приводило к поляризации и организации всех разрозненных и случайных антагонизмов, которые иначе могли бы остаться лишь индивидуальными и локальными.

Влияние проблемы рабства на многие личные побуждения и разочарования пионеров Канзаса было бы достаточно серьёзным само по себе, но оно стало гораздо более острым из-за политического продолжения выборов 1855 года. Когда обманным путем избранное законодательное собрание собралось, оно действовало самым фанатичным и деспотичным образом. Преодолев вето губернатора, оно приняло уникальный репрессивный свод законов для защиты рабства, сделав смертным преступлением оказание помощи беглому рабу и уголовным преступлением оспаривание права держать рабов в Канзасе. Кроме того, прорабовладельческое большинство изгнало горстку антирабовладельческих законодателей, которые были избраны в округах, где губернатор Ридер распорядился провести перевыборы.[340] Хотя это изгнание было менее эффектным, чем невероятные статуты, оно оказалось гораздо более серьёзным по своим последствиям, поскольку побудило людей из свободных штатов отрицать законность территориального правительства и создать собственное конкурирующее правительство. Летом и осенью 1855 года они подготовили почву для съезда в Топике, на котором была разработана конституция штата Канзас. В декабре выборы, в которых участвовали только свободные штаты, «ратифицировали» эту конституцию, а в январе 1856 года избиратели свободных штатов избрали «губернатора» и членов «законодательного собрания». В марте законодательное собрание собралось в Топике, чтобы предпринять шаги, подготовительные к созданию штата — принять «статуты» и даже назначить сенаторов Соединенных Штатов.[341]

Эта процедура имела весьма двусмысленный характер, поскольку, с одной стороны, она представляла собой признанное право населения территорий на создание организаций, которые можно было бы назвать «теневыми правительствами», в рамках подготовки к созданию государства. С другой стороны, не существовало никаких юридических санкций за неповиновение власти официально признанного территориального правительства — каким бы возмутительным ни было его законодательство. Некоторое время было неясно, чего добиваются организаторы правительства Топики, и фактически они расходились во мнениях между собой. Более трезвые и благоразумные лидеры, такие как Амос A. Лоуренс, главный сторонник Общества помощи эмигрантам Новой Англии, предупреждал, что сторонники свободных штатов не смогут создать действующее правительство штата, «не столкнувшись напрямую с Соединенными Штатами». Позже Эндрю Ридер, уволенный с поста губернатора территории и присоединившийся к группе свободных штатов, предупредил своих единомышленников, что, «введя в действие свод законов в противовес правительству территории», они поставят себя, «с точки зрения законности, в невыгодное положение».[342]

Большинство антирабовладельцев прислушались к этому совету и в своём законодательном собрании проголосовали за то, что законы, которые они разрабатывают, должны вступить в силу только после принятия Канзаса в штат. На съезде в Биг-Спрингс умеренные внесли резолюцию, в которой заявили, что было бы «несвоевременно и нецелесообразно» пытаться создать правительство свободного штата, которое вступило бы в конфликт с территориальным правительством.[343]

Но более воинственные элементы во фракции Свободного штата стали проявлять нетерпение, и Ридер, который ещё не пришёл к своей более поздней умеренной позиции, заявил звонким голосом: «Мы не должны быть верными или послушными тираническим постановлениям этого фальшивого законодательного органа». Более импульсивные сторонники «правительства свободного штата» поддержали заявление Ридера и приняли резолюцию, одобряющую силовые меры, если мирные методы окажутся безуспешными. Самым жестоким представителем этого крыла партии был Джим Лейн, который без колебаний поднимал войска и угрожал территориальным чиновникам военной силой.[344]

Временами разделение на «горячих голов» и осторожных людей вызывало глубокую внутреннюю напряженность в рядах свободных штатов. Но в конечном итоге, вместо того чтобы ослабить позиции антирабовладельцев, это разделение, похоже, их укрепило. Оно служило той же цели, что и «ненасильственное сопротивление» для более поздних групп протеста, давая им драматическое и психологическое преимущество бросать вызов власти, против которой они выступали, при этом выставляя своих противников агрессорами. В Канзасе открытые акты сопротивления территориальным властям часто угрожали, но редко совершались. В результате возникла такая форма борьбы, которая вывела из равновесия фракцию сторонников рабства и не раз подталкивала их к репрессиям, дискредитировавшим их собственное дело.

Формирование конкурирующего правительства также оказало решающее влияние на закрепление и увековечивание раскола жителей Канзаса на враждебные лагеря. В ситуации, когда рабов почти не было, вопрос о рабстве сам по себе вряд ли мог бы вызвать столь глубокие разногласия, если бы он не был подкреплен организационными разногласиями, которые невозможно было преодолеть. Но когда фракция «за рабство» поддержала правительство в Лекомптоне, которое другая фракция считала мошенническим или «фальшивым», а фракция «против рабства» поддержала правительство в Топике, которое другая фракция считала незаконным и революционным, демаркация между «за рабство» и «против рабства» стала гораздо более резкой, чем это могло бы сделать отношение к этому своеобразному институту как таковому. Структурно это было противоположно демократической ситуации, в которой силы притяжения влекут соперничающие группы к среднему положению. В Канзасе же ситуация заставляла силы притяжения тянуться к крайностям. Если одно правительство было действительным, то другое было ложным, либо морально, либо юридически, в зависимости от ситуации. Если акты одного из них были обязательны для граждан, то подчинение власти другого, например, уплата налогов или служба в ополчении, считалось мятежом или даже государственной изменой.[345]

Риторически говоря, две фракции к этому времени находились в состоянии войны, и, как и подобает воюющим сторонам, они вскоре начали собирать своё вооружение. Всего через три дня после выборов в законодательное собрание территории Чарльз Робинсон, агент Общества помощи эмигрантам в Канзасе и впоследствии «губернатор» движения в Топике, отправил в Бостон срочную просьбу о предоставлении двухсот винтовок Шарпса и двух полевых орудий. В мае Амос А. Лоуренс и другие антирабовладельцы в Массачусетсе отправили сто винтовок в ответ на эту просьбу; позже дополнительные поставки той же группы увеличили общую сумму до 325 винтовок. Кроме того, позднее винтовки были предоставлены северным эмигрантам при их отъезде, и другие группы стали присылать оружие. Преподобный Генри Уорд Бичер, например, стал особенно ассоциироваться с этой деятельностью, потому что винтовки, которые поставляла его община, называли «Библиями Бичера», но было и много других людей, которые занимались доставкой огнестрельного оружия в Канзас.[346] Со стороны прорабовладельцев таких усилий не было, возможно, потому, что оружие изначально было частью обычного костюма взрослого мужчины-миссурийца. Но некий полковник Джефферсон Бьюфорд из Алабамы организовывал «экспедицию» с примерно тремя сотнями трудоспособных молодых южан, которые без колебаний готовы были сражаться, и потратил на этот проект 20 000 долларов из собственных средств. По всему Югу предпринимались усилия по сбору средств для Канзаса и стимулированию миграции туда.[347]

К концу 1855 года поляризация сил в Канзасе была практически завершена. Население было разделено на две группы, каждая из которых была вооружена до зубов и организована в секретные военные подразделения. К этому времени столкновение было, пожалуй, неизбежным, и оно произошло в нескольких эпизодах в период с ноября 1855 года по май 1856. Все началось с того, что прорабовладелец Коулман убил свободного землевладельца Доу в ходе ссоры из-за земельных претензий, а затем заявил о самообороне. Коулман не был арестован, и в ответ свободные штатовцы стали угрожать жизни Коулмана и двух его свидетелей и сожгли их хижины. После этого шериф округа Дуглас Сэмюэл Джонс арестовал одного из угрожавших ему вольноотпущенников, но не успел он отвести пленника в тюрьму, как его перехватили Сэмюэл Н. Вуд и группа вооруженных вольноотпущенников, которые силой вызволили арестованного. После этого шериф решил собрать отряд из трех тысяч человек, чтобы арестовать Вуда и его последователей. Но, к ужасу губернатора Уилсона Шеннона, сменившего Ридера, вскоре выяснилось, что Джонс принял на службу армию вторгшихся миссурийцев, чтобы обеспечить «закон и порядок в Канзасе». Впервые после избрания «фальшивого» законодательного собрания пограничные хулиганы вернулись в полном составе, и их мобилизация у города Лоуренс выглядела настолько зловеще, что вошла в историю как война Вакарусы. Но на самом деле губернатор сумел предотвратить военные действия. Он обратился к президенту Пирсу с просьбой поддержать его федеральными войсками, расквартированными в Канзасе, и хотя Пирс слабо выполнил эту просьбу, ему удалось, используя авторитет и убеждение, убедить Атчисона и его лейтенантов в том, что шерифу оказали сопротивление лишь несколько вольных жителей и что не следует предпринимать никаких массовых действий против всех вольных жителей штата без разбора. Поэтому армия Атчисона была распущена, хотя и с большой неохотой, и в последующие месяцы суровая зима, одна из самых суровых в истории Канзаса, послужила для поддержания мира.[348]

Но весной 1856 года шериф Джонс вернулся в Лоуренс. Там его дважды насильно удерживали от арестов. Несколько ночей спустя он был ранен выстрелом неизвестно откуда.[349] Одновременно с этим событием в Лекомптоне собралось большое жюри округа Дуглас перед Сэмюэлем Д. Лекомптом, главным судьей Верховного суда территории. Они выслушали его указания о том, что законы территории были нарушены, что повстанческие военные силы организуются, оснащаются и бурят, и что такие действия являются государственной изменой. В ответ большое жюри предъявило обвинения трем лидерам свободных штатов, двум газетам в Лоуренсе — «Вестнику свободы» и «Свободному штату Канзас» — и отелю «Свободный штат» в Лоуренсе, который, как утверждалось, фактически являлся крепостью, «регулярно оборудованной парапетом и портовыми отверстиями для использования небольших пушек и оружия». Вооружившись этими обвинениями и ордерами на арест, федеральный маршал, а не шериф, отправился в город-нарушитель. Поддерживаемый отрядом, в котором, опять же, было много добровольцев-миссурийцев, он намеревался держать этих последователей под контролем. Он вошёл в город в сопровождении лишь эскорта федеральных войск и нескольких лидеров отряда, в то время как основная масса людей осталась снаружи. Он арестовал несколько мелких фигур, обнаружив, что все лидеры свободных штатов разбежались, а затем сказал своим солдатам, что они свободны.[350] Это был уже второй раз, когда миссурийцам помешали в их намерении вступить в схватку с «аболиционистами», и они, вполне вероятно, взбунтовались бы там и тогда, если бы шериф Джонс, к тому времени оправившийся от ранения, не предложил им немедленную альтернативу. Он тут же зачислил их в отряд шерифа и отвел в Лоуренс.

Джонс и его люди вошли в город с развевающимися знаменами, словно армия завоевателей. Они бросили в реку два печатных станка, «освободили» столько виски, сколько смогли найти, и направили пять своих пушек на отель «Свободное государство». (Позже, когда все это стало историей, люди Свободного штата попеременно протестовали против того, что это сооружение никогда не предназначалось для укрепления, и хвастались тем, что оно было построено настолько неприступно, что пять залпов из пяти пушек могли сделать не больше, чем нанести шрамы на стены). В конце концов, люди Джонса сожгли здание. Они также сожгли дом «губернатора» Робинсона и забрали некоторое количество движимого имущества. Представители свободных штатов назвали это «разграблением Лоуренса», но, несмотря на грабежи и беспорядки, никто не погиб, кроме одного рабовладельца, которого ударило упавшим куском стены из отеля «Свободный штат».[351]

Разграбление Лоуренса произошло 21 мая. 22 мая в Вашингтоне представитель Южной Каролины Престон Брукс наведался в зал заседаний Сената, когда тот ещё не заседал. Он искал сенатора Чарльза Самнера, потому что Самнер двумя днями ранее выступил с филиппикой под названием «Преступление против Канзаса». Придя в Сенат в 1851 году, Самнер компенсировал недостаток законодательных способностей, используя Сенат как трибуну для возбуждения общественного мнения, произнося серию тщательно спланированных и удивительно язвительных речей против рабства. Речь «Преступление против Канзаса» — пышная, отточенная и язвительная — была самой оскорбительной из этих театральных постановок. Чередуя напыщенную корректность и искусное очернение, Самнер уверял сенатора Дугласа, что «против него — Бог», и характеризовал сенатора Эндрю П. Батлера из Южной Каролины как «Дон Кихота, выбравшего любовницу, которой он дал обет, и которая… хотя и загрязнена в глазах мира, целомудренна в его глазах — я имею в виду блудницу, рабство». Для пущей убедительности Самнер высмеял «свободное произношение» речи сенатора Батлера, сославшись на несовершенный контроль над губами старика. Сенаторы сочли эту речь почти уникально оскорбительной, но никто из них не воспринял её так серьёзно, как представитель Брукс, который был родственником Батлера и чувствовал себя обязанным по южному кодексу отомстить за оскорбление своего престарелого родственника. Зная, что Самнер не примет вызов, Брукс колебался, какой линии поведения ему придерживаться, но теперь его решение было принято. Вооружившись гуттаперчевой тростью и обнаружив Самнера сидящим за своим сенатским столом, он сначала набросился на сенатора из Массачусетса, заявив, что его речь — клевета на Южную Каролину и на Батлера, а затем начал осыпать Самнера ударами трости по голове. Самнер, пытаясь подняться на ноги, вырвал свой стол, который был привинчен к полу. Брукс продолжал наносить удары, хотя трость, которая была легкой, сломалась после первых пяти или шести ударов. После перерыва, который оказался гораздо короче, чем могло показаться, кто-то — по-видимому, представитель Амброуз С. Мюррей — позвал Брукса, чтобы удержать его. Самнер рухнул с окровавленной головой на пол Сената, и впоследствии возникли разногласия по поводу того, продолжал ли Брукс бить его после того, как он упал.[352]

Самнер не возвращался на своё место в Сенате в течение следующих двух с половиной лет. Его враги говорили, что он притворялся; его друзья говорили, что он получил инвалидные физические травмы; теперь мы знаем, что ни то, ни другое не было буквально верно, но на самом деле Самнер пережил сильный психосоматический шок. Однако не стоит забывать, что в то время все знали только то, что Брукс напал на Самнера и ранил его, и что после этих травм он выглядел инвалидом и не вернулся в Сенат.[353]

Нападение на Самнер имело последствия, которые будут рассмотрены позже, но сначала необходимо упомянуть о третьем событии, которое последовало на следующий день после нападения, так же как нападение последовало на следующий день после набега на Лоуренс. Это событие связано с эмигрантом из Канзаса по имени Джон Браун. В мае 1856 года Брауну было пятьдесят шесть лет. Он родился в Торрингтоне, штат Коннектикут, и прожил жизнь, полную превратностей, в которой было не менее двадцати различных бизнес-предприятий в шести разных штатах. Некоторые из этих предприятий закончились неудачно; Браун обанкротился и часто становился ответчиком в судебных процессах. Однако, несмотря на неудачи и ненадежность, он сумел произвести впечатление на влиятельных и авторитетных людей и даже вызвать их преданность. Уже в 1834 году он стал горячо сочувствовать неграм и был жизненно заинтересован как в воспитании негритянского юноши в своей собственной семье, так и в том, чтобы помочь колонии негров на ферме богатого аболициониста Геррита Смита в Северной Эльбе, штат Нью-Йорк. Нет никакой уверенности в том, что вопрос о рабстве занимал его мысли, когда в октябре 1855 года он последовал за пятью своими сыновьями в Канзас. Однако после его прибытия распри между свободными штатами и сторонниками рабства не давали ему покоя, и вскоре он стал презирать умеренных свободных штатов за то, что они не решались нарушать законы территориального правительства. В мае 1856 года он отправился с одной из добровольческих компаний свободных штатов, «Винтовки Поттаватоми», защищать город Лоуренс, но ещё до прибытия они узнали, что город «разграблен», что там теперь командуют войска Соединенных Штатов и что нет необходимости идти дальше.[354]

На следующий день Джон Браун уговорил семерых членов этой роты покинуть свой отряд и отправиться с ним. В их число входили четверо его сыновей и зять. Он вооружил свою группу мечами, отточенными до бритвенной остроты, и отправился на юг, к ручью Поттаватоми.

Около одиннадцати часов вечера двадцать четвертого числа Браун и его люди пришли к хижине поселенца Джеймса Дойла. Когда Дойл ответил на их стук, они силой ворвались внутрь, приказали ему сдаться именем армии Севера и, оставив двоих из своих людей стоять на страже, вывели его на улицу. Через несколько минут они вернулись и забрали двух старших сыновей Дойла, хотя оставили младшего, шестнадцати лет, когда мать умоляла сохранить ему жизнь. Они застрелили отца, раскололи черепа двум сыновьям своими саблями и разрубили тела всех троих. Примерно через час они посетили хижину Аллена Уилкинсона, члена территориального законодательного собрания, и, несмотря на уговоры его жены, раскроили ему череп и проткнули бок. Оттуда они отправились в дом Джеймса Харриса, где взяли с собой гостя Уильяма Шермана, но оставили Харриса и ещё одного гостя. Шерману тоже раскроили череп и проткнули бок, а кроме того, отрезали руку. Браун и его люди загнали несколько лошадей, принадлежавших убитым ими людям, а затем поскакали обратно, чтобы присоединиться к стрелковой роте Поттаватоми. Эти убийства вошли в историю как резня Поттаватоми.[355]

Так до конца и не ясно, почему Браун выбрал именно эти жертвы. Возможно, единственное, что их объединяло, помимо общей идентификации с прорабовладельческой партией, это то, что все они, кроме одного несовершеннолетнего, были связаны с территориальным окружным судом района Осаватоми: один был присяжным, другой — судебным приставом, третий — окружным прокурором, а четвертый — владельцем дома, в котором заседал суд. Менее чем за месяц до «резни» Джон Браун-младший, будучи капитаном Поттаватомских стрелков, явился в суд и потребовал сообщить, будут ли соблюдаться законы территории. Когда суд проигнорировал этот запрос, компания приняла резолюцию, обязывающую оказать силовое сопротивление любой попытке заставить подчиниться территориальным властям, и комитет, который, возможно, сопровождали пятьдесят вооруженных людей, а возможно, и нет, доставил эти резолюции в суд. Этим актом члены Pottawatomie Rifles подставили себя под обвинения в государственной измене. Через два дня после «резни» генеральный прокурор утверждал, что жертвы были убиты, чтобы помешать им дать показания о предательском поведении тех, кто их убил.[356] Но даже если принять такое объяснение весьма спорного вопроса, оно все равно не объяснит ни разрубленных черепов, ни отрубленных рук, ни украденных лошадей. В любом случае, многие авторы видели в Брауне прежде всего человека, который считал себя агентом гнева Иеговы, и, по крайней мере, один из них видел в нём прежде всего конокрада.[357] Мог ли человек, искренне считавший себя агентом Иеговы, опуститься до кражи лошадей, и мог ли человек, у которого на уме только бегство лошадей, искренне верить, что это дело рук Иеговы, — сложный вопрос. Но каковы бы ни были мотивы, на следующее утро соседи по реке Поттаватоми обнаружили тела пяти погибших мужчин.

В Канзасе было много оружия и смертельных случаев, почти все они были результатом драк между вооруженными сторонами, но до этого времени убийство беззащитных пленников не было частью модели поведения. Резня в Поттаватоми, в сочетании с разграблением Лоуренса, привела обе стороны в Канзасе к убеждению, что гражданская война надвигается на них и что они должны убить своих противников или быть убитыми ими. С прорабовладельческой стороны в Миссури вернулись организованные в армию «Пограничные ряженые», а в антирабовладельческом лагере руководство перешло в руки Джима Лейна, жестокого, драчливого, политического авантюриста, который поставил себя во главе армии из нескольких сотен человек и взывал к жажде крови своих сторонников, угрожая истребить все прорабовладельческое население Канзаса. В течение лета и начала осени 1856 года армии совершали марши и контрмарши, угрожая друг другу леденящими кровь угрозами, терроризируя мирно настроенных поселенцев, совершая грабежи в отношении тех, кто не мог защитить себя, и убивая с такой частотой, что это дало основание назвать это явление «кровоточащим Канзасом».[358]

Осенью на территорию прибыл новый губернатор Джон В. Гири, которому удалось восстановить порядок.[359] Он смог сделать это, убедив каждую сторону в том, что будет защищать её от насилия со стороны другой. В сущности, большинство мужчин с каждой стороны стремились к личной безопасности для себя и своих семей. Но когда мужчины из Лоуренса увидели, что в их район вторглись нецензурные и жестокие грубияны из Миссури при попустительстве властей, они взялись за оружие. Когда жители Ливенуорта узнали о прибытии субсидируемых иммигрантов, вооруженных винтовками Шарпса и подстрекаемых северной прессой к неповиновению местным властям, они приготовились к бою. Каждая из сторон постоянно угрожала друг другу поголовной резней, и, похоже, лидерам приходилось выступать с такими угрозами, чтобы поддержать боевой дух своих добровольцев. Но не было простой удачей в том, что, когда враждебные армии сталкивались друг с другом, они всегда избегали сражения. На самом деле обе стороны хотели мира и готовы были сражаться только потому, что чувствовали угрозу со стороны страшного противника. Обе стороны знали, что после окончания боевых действий им придётся снова стать соседями и согражданами. Поэтому каждая из сторон, вероятно, с тайным облегчением подчинилась энергичным мерам губернатора Гири по умиротворению, хотя каждая из них старалась сначала показать своё нежелание, а потом заявить о полном достижении всех своих целей.[360]

В конце правления Пирса вопрос о Канзасе все ещё оставался главной проблемой. На самой территории воюющие армии больше не маршировали и не контрмаршировали, но прорабовладельческие лидеры в судебной и законодательной власти все ещё использовали свой контроль, чтобы держать лидеров свободных штатов в тюрьме и подтасовывать принятие прорабовладельческой конституции штата без вынесения её на голосование. Они сделали жизнь Гири настолько трудной и даже опасной, что он сложил с себя полномочия губернатора в тот день, когда закончился срок полномочий Пирса.[361] Тем временем в Вашингтоне разрушительное воздействие канзасского вопроса давало о себе знать в Конгрессе в дебатах, столь же продолжительных и ожесточенных, как и дебаты по поводу закона Канзаса-Небраски. Сенатор Сьюард внес законопроект о признании Канзаса свободным штатом в соответствии с Конституцией Топики, несмотря на то, что съезд Топики не был ни законным, ни представительным для народа Канзаса. У этого законопроекта не было никаких шансов быть принятым, но он был полезен для поддержания эмоций общественности на высоком уровне. Почти единственной попыткой обеих сторон добиться конструктивного решения стал законопроект Роберта Тумбса о проведении новой регистрации избирателей в Канзасе под наблюдением федеральных комиссаров и выборов делегатов на съезд, который должен был разработать конституцию штата. Законопроект Тумбса прошел Сенат в начале июля 1856 года с перевесом в 33 голоса против 12, но для Палаты представителей он был слишком беспристрастным, и там его почти не рассматривали. Дуглас возмущенно утверждал, что беспорядки в Канзасе были жизненно важным источником политических преимуществ для антирабовладельцев и что они не желали умиротворения территории до президентских выборов.[362]

Но если споры ещё продолжали бушевать, то, по крайней мере, эпоха организованного насилия закончилась, и в некоторых отношениях казалось, что в Канзас может прийти мир. С самого начала большинство первопроходцев руководствовались в первую очередь стремлением использовать экономические ресурсы территории, и умиротворение Гири создало ситуацию, в которой впервые такие мотивы могли проявиться. Представители обеих фракций с готовностью отреагировали на эти новые обстоятельства. На первый план вышли возможности для спекуляций, которые привели к результатам, которые ещё несколько месяцев назад показались бы невероятными. Один из авторов газеты «Миссурийский республиканец» писал: «Мы видим, как Стрингфеллоу, Атчисон и Абелл [все воинствующие сторонники рабства из Миссури] и пресловутый Лейн лежат вместе, „приветствуя хорошо знакомых парней“ и партнеров по торговле, наживают свои кошельки и лица спекуляциями на городских участках, едят жареных индеек и пьют шампанское на те самые деньги, которые прислали из Миссури и других стран, чтобы сделать Канзас рабовладельческим штатом, и отказываются предоставить отчет, хотя от них требуют, как они расходовали свои средства».

Примерно в то же время газета New York Tribune сообщила, что «любовь к всемогущему доллару растопила железо ожесточения, и люди, выступающие против рабства и за рабство, вместе отстаивают свои права скваттеров». Сэмюэл К. Померой, лидер антирабовладельческой партии, чьи ханжеские манеры скрывали ненасытную тягу к наживе, и который впоследствии послужил прототипом полковника Малберри Селлерса из «Позолоченного века» Марка Твена, писал главе Эмигрантской компании, что все внимание теперь обращено на недвижимость, и «нам теперь неважно, „липовые“ законы или нет». Очень скоро Померой вместе с Бенджамином Стрингфеллоу, ранее одним из самых свирепых пограничных бунтовщиков, сколотит состояние, манипулируя земельными грантами и железнодорожными чартерами, что впоследствии приведет к созданию железной дороги Атчисон, Топика и Санта-Фе.

Ещё один комментарий по поводу нового отъезда пришёл от Джона У. Уитфилда, который в своё время был избран прорабовладельческим законодательным органом в качестве делегата территории в Конгрессе. Уитфилд писал из Ливенуорта: «Весь мир и все остальное человечество здесь. Спекуляции идут в гору. Политику редко называют, теперь, похоже, речь идет о деньгах. Стрингфеллоу и Лейн — хорошие приятели, и не пугайтесь, когда я скажу, что живу в одном городе с Джимом Лейном. Слава Богу, у меня слишком много самоуважения, чтобы сделать его своим единомышленником… Что будет делать Грили теперь, когда Канзас перестал истекать кровью?»[363]

Последний вопрос Уитфилда отражает лишь частичное осознание реального значения того, что произошло в Канзасе. Он понимал, что для антирабовладельческих сил на национальной арене Канзас имел лишь пропагандистское значение. Номинальный статус рабства в Канзасе — даже наличие или отсутствие незначительного числа рабов — был гораздо менее важен, чем общенациональная реакция на территориальную мелодраму. Возможно, Уитфилд не заметил, что эта реакция уже была определена тем, как канзасская история подавалась в северной прессе. Для Канзаса война была своего рода кустарным соревнованием между соперничающими группировками за контроль над земельными претензиями, политическими должностями и местными экономическими возможностями, а также борьбой за рабство. К концу правления Пирса результат этого противостояния все ещё оставался под вопросом. Но для Соединенных Штатов война была пропагандистской (или, наоборот, борьбой за умы людей), и к 1857 году Юг и администрация решительно проиграли её. Канзасский крестовый поход в частности и крестовый поход против рабства в целом, как и большинство моральных крестовых походов в демократических обществах, представляли собой борьбу за идеалы. Но крестоносцы, как и большинство крестоносцев, были не только идеалистами, но и публицистами, и не настолько идеалистами, чтобы полагать, что они могут полагаться только на привлекательность своих идеалов. С рациональной точки зрения, доводы против партии сторонников рабства могли бы основываться лишь на том, что она стремилась узаконить рабство на данной территории. Но этого было недостаточно. Чтобы вызвать общественное мнение против партии сторонников рабства, необходима была драма, в которой были бы герои и злодеи, олицетворяющие добро и зло. Как только эта концепция была воплощена в жизнь, она исказила большую часть свидетельств, доступных историку. И все же для понимания того, что происходило в стране, возможно, менее важно знать, что происходило в Канзасе, чем то, что американская общественность думала, что происходило в Канзасе.

То, что общественность узнала о Канзасе, было в основном получено через антирабовладельческую прессу и, в некотором смысле, стало продуктом замечательной пропагандистской операции. На первый взгляд, аболиционисты были сильно ограничены в возможностях проведения большой кампании по завоеванию общественного мнения. Они никогда не были популярны лично, никогда не преодолевали неблагоприятный общественный имидж чудаков и фанатиков и никогда не обладали более чем незначительными финансовыми ресурсами. Тем не менее, ухватившись за череду проблем — правила кляпа, мексиканская война, провизо Уилмота, Закон о беглых рабах, Остендский манифест, а затем решение по делу Дреда Скотта и мученическая смерть Джона Брауна, — они поддерживали постоянный и невероятно эффективный шквал рекламы. После принятия закона Канзас-Небраска они сосредоточились на территории Канзаса, и «обескровленный Канзас» стал высшим достижением их публицистики. Здесь они достигли некоторых из своих самых поразительных эффектов; здесь же они практиковали некоторые из своих самых ощутимых и самых успешных искажений доказательств.

Информация о Канзасе, доходившая до американской общественности, конечно же, поступала по определенным каналам. Прежде всего, это были газеты самого Канзаса. Существовало несколько прорабовладельческих газет, все они имели ограниченные возможности для сбора новостей и распространялись исключительно местными тиражами. Существовало как минимум три антирабовладельческие газеты, но самой важной из них и первой газетой в Канзасе был «Вестник свободы», первоначально издававшийся в Пенсильвании. Примечательно, что задолго до того, как на запад были отправлены первые винтовки Шарпса, Общество помощи эмигрантам Новой Англии профинансировало перевозку этой газеты в Канзас и приобрело право собственности на её печатный станок. Общество также выступало в роли распространителя, широко распространяя «Геральд» по всей Новой Англии, так что он стал единственной канзасской газетой, имевшей не только местную аудиторию.[364] Во-вторых, существовали восточные газеты, такие как «Нэшнл интеллидженсер» в Вашингтоне и ведущие нью-йоркские газеты, в частности «Таймс», «Геральд» и «Трибьюн». Но эти газеты отнюдь не были одинаковы в том, как они обрабатывали новости из Канзаса. Например, «Интеллидженсер» передавала депеши с территории только тогда, когда волнения были более острыми, чем обычно, и тогда она полагалась на биржи и телеграфные депеши, а не на корреспондентов.[365] Самой активной газетой, освещавшей события в Канзасе, была New York Tribune, редактируемая Горацием Грили, который оказался настоящим фельдмаршалом в пропагандистской войне и четко изложил свою стратегию следующим образом: «Мы не можем, боюсь, принять Ридера [в качестве делегата Конгресса]; мы не можем принять Канзас как штат; мы можем только создать вопросы, по которым мы пойдём к народу на президентских выборах». Соответственно, Грили держал одного из своих лучших корреспондентов, Уильяма Филлипса, в Канзасе, где тот стабильно и надежно поставлял антирабовладельческие новости. Филлипс был хорошим антирабочим, но, возможно, не таким хорошим, как корреспондент National Era Джон Х. Каги, который доказал своё рвение, застрелив прорабовладельческого территориального судью.[366] Третьим важным источником информации о Канзасе стали выступления в Конгрессе, поскольку «Глобус Конгресса» распространялся по всей стране. Речь Самнера «Преступление против Канзаса» стала самым ярким примером законодательного ораторства, с помощью которого конгрессмены-антирабовладельцы держали канзасский вопрос на виду у общественности. Кроме того, Палата представителей назначила комитет, в который вошли два республиканца — Уильям Говард из Мичигана и Джон Шерман из Огайо — и один демократ — Мордекай Оливер из Миссури, чтобы отправиться в Канзас и изучить там условия. Комитет Говарда подготовил отчет, содержащий показания 323 свидетелей и занимающий более 1300 страниц.[367]

Поскольку антирабовладельческие элементы стремились монополизировать «производство новостей Канзаса», сторонники рабства на этой территории систематически выставлялись в самом невыгодном свете. В периоды, когда миссурийцы не совершали никаких оскорбительных действий, их все равно можно было осудить за нецензурную речь, неопрятные манеры и пристрастие к виски. На самом деле то, насколько сильно их осуждали за эти черты, является своего рода перевернутой данью тому факту, что их лай был намного хуже, чем их укус. Термин «хулиган» закрепился за ними так прочно, что они сами стали его употреблять, а сенатор Атчисон вынужден был провозглашать достоинства настоящего пограничного хулигана.[368] Когда миссурийцы прибегали к насилию, что случалось не так уж редко, их действия описывались в риторике, заимствованной из рассказов о гонениях на первых христиан.

Конкретным примером того, что происходило с новостями, когда они проходили через эти СМИ, может служить освещение событий 22–24 мая 1856 года — «разграбления» Лоуренса, нападения на Самнер и «резни» в Поттаватоми.

Когда шерифджонс вошёл в Лоуренс с большим «отрядом», он возвращался в город, где ему дважды оказывали сопротивление при аресте и где он однажды был застрелен. (Антирабовладельческие газеты сообщали, что в него вообще не стреляли, что стрелял прорабовладелец и что, хотя стрелял антирабовладелец, он намеренно сидел в освещенной палатке, делая из себя мишень).[369] Конечно, Джонса можно было критиковать за то, что он вообще поехал в Лоуренс, особенно после того, как там только что побывал федеральный маршал, а также за то, что он допустил беспорядки и мародерство. Но в прессе его обвиняли не в этих преступлениях. Вместо этого разграбление Лоуренса изображалось как оргия кровопролития. Газета New York Tribune представила свой отчет с кричащими заголовками: «Поразительные новости из Канзаса — война фактически началась — триумф пограничных хулиганов — Лоуренс в руинах — несколько человек убиты — свобода кроваво покорена». Газета «Нью-Йорк Таймс» также озаглавила свою первую статью о массовых убийствах. Через несколько дней, менее заметным шрифтом, обе газеты сообщили, что Лоуренс был разграблен, почти никто не пострадал, но мелодраматические заголовки первых статей сделали своё дело.[370]

Антирабовладельческая пресса сообщила о нападении на Самнера довольно точно, поскольку правда была достаточно разрушительной. Но, опять же, она максимально использовала это нападение в пропагандистских целях. В то время личные нападения были относительно обычным делом в большинстве стран Союза, но чтобы один член Конгресса избивал другого в зале заседаний Сената Соединенных Штатов — это было что-то новое, а то, что Брукс ударил Самнера, когда тот сидел, было грубым нарушением даже кодекса мужчин, которые считали личное нападение надлежащим способом ответа на личное оскорбление. Таким образом, поступок Брукса стал своего рода пародией на рыцарство, о котором заявлял Юг; соответственно, «цивилизация» Юга подверглась всеобщему осуждению в антирабовладельческой прессе. Когда многие южане впали в ошибку, защищая то, что они сами бы не сделали, только потому, что это было сделано с человеком, которого они ненавидели, их защита подтвердила самую серьёзную часть обвинений Севера — что дух Брукса был духом Юга.[371]

Но отношение к убийствам в Поттаватоми предлагает, возможно, наиболее показательный взгляд на высокоразвитую технику пропаганды.

В Канзасе было известно, что Джон Браун и его люди были убийцами Поттаватоми. Джон Браун-младший понимал это настолько ясно, что пережил острое психическое расстройство менее чем через сорок восемь часов после того, как узнал, что произошло на ручье Поттаватоми. Члены «Винтовки Поттаватоми» понимали это настолько ясно, что заставили Джона Брауна-младшего сложить с себя капитанские полномочия. Антирабовладельцы в округе были так глубоко потрясены этим поступком, что многие из них объединились с прорабовладельцами и провели собрание, на котором решительно осудили убийства и пообещали отбросить все секционные и партийные чувства и «действовать сообща, чтобы вычислить и передать преступным властям виновных для наказания». Роль Брауна в «резне» неоднократно упоминалась в газетах Нью-Йорка и Чикаго в течение месяца после этого события.[372]

Однако вскоре восточная антирабовладельческая пресса взяла верх и начала отрицать участие Брауна, порицать характер жертв, предполагать, что, возможно, никаких убийств на самом деле не было,[373] и фабриковать истории о том, что убийства были совершены в целях самообороны.[374] Газета «Нью-Йорк Таймс» впервые напечатала историю о резне в одиннадцати неприметных строчках, как пришедшую из газеты «Сент-Луис Репабликэн», и сочла её «столь же неправдоподобной, как и многие другие [истории], появившиеся в этом журнале».[375] Корреспондент «Нью-Йорк Трибьюн» с ловкостью использовал дикие черты преступления Брауна, чтобы оправдать его, утверждая, что изуродованное тело Генри Шермана свидетельствует о том, что его убили индейцы команчи и что сторонники рабства пытались свалить это злодеяние на вольноотпущенников.[376] Автор «Трибьюн» также очернил характер каждой из жертв, описал убийства как результат драки между вооруженными и равными по численности группами сторонников и противников рабства и добавил, благочестиво: «В газетах ходят ужасные истории, искаженные и представленные в ложном свете теми, кто заинтересован в их искажении».[377]

Во время убийства Поттаватоми конгрессмены Говард, Шерман и Оливер находились в Уэстпорте, штат Миссури, и проводили своё расследование условий в Канзасе. Они вызвали Джеймса Харриса, из дома которого Генри Шерман был вызван на смерть, и Харрис начал рассказывать некоторые факты. Большинство членов комиссии, состоявшее из двух антирабочих, остановило его на том основании, что «не будут приниматься никакие показания относительно актов насилия, совершенных после принятия постановлений, организующих эту комиссию». (Позже они не очень строго придерживались этого правила и нашли место для двух несмертельных актов насилия, совершенных сторонниками рабства). Однако член меньшинства, выступавший за рабство, представил письменные показания под присягой, в которые были включены показания, которые были подавлены. Среди них было заявление, в котором Харрис назвал «человека по имени Старик Браун» лидером армии Севера, состоявшей из восьми человек. Также были приведены показания вдов Джеймса Дойла и Аллена Уилкинсона. Шестнадцатилетний Джон Дойл дал показания о том, как на следующий день он нашел тела своего отца и двух братьев. Представитель Оливер добился, чтобы все эти свидетельства были опубликованы в объемной стенограмме показаний. Но Говард и Шерман не включили их в отчет большинства, который получил широкое распространение и стал арсеналом материалов для северной прессы.[378]

Сам Джон Браун был человеком, который всегда бесстрашно признавал все, что можно было неопровержимо доказать. В данном случае доказать это было бы нелегко, и он предпочел позволить своим друзьям отрицать своё участие, а сам ничего не сказал, разве что почти случайно заметил в одном из писем своей семье: «Сразу после этого нас обвинили в убийстве пяти человек в Поттаватоми»[379] как будто это обвинение не заслуживало опровержения. Его товарищи продолжали отрицать свою роль, пока Джеймс Таунсли, один из группы, наконец не решил высказаться, подтвердив в официальном заявлении, что он вел Брауна и его людей, и «что Джон Браун-старший действительно командовал партией и приказал убить Уилкерсона [sic], Дойла с двумя сыновьями и Уильямом Шерманом».[380]

Но это произошло только в 1879 году. За двадцать лет, прошедших с тех пор, по реке Поттаватоми протекло много воды. Кроме того, появилась и исчезла Южная конфедерация. К тому времени, когда Таунсли сказал то, что хотел сказать, это уже не представляло особого интереса ни для кого, кроме историков. Кровоточащий Канзас уже давно перестал кровоточить, и Джон Уитфилд давно получил ответ на свой вопрос о том, что будет делать Гораций Грили, когда это случится. Ответ заключался в том, что Канзас истекал кровью достаточно долго, чтобы служить целям Горация Грили.

В великой борьбе, бушевавшей на протяжении пятидесятых годов, Юг столкнулся с непреодолимым препятствием: в западном мире середины девятнадцатого века он пытался защитить огромную систему человеческого рабства. Вероятно, этот недостаток был неизбежен для общества, основанного на рабстве. Но в то же время южане страдали от других и ещё более пагубных препятствий, участвуя в сражениях за несущественные цели. В этих беспричинных конфликтах Юг одержал ряд побед, которые обошлись ему дороже, чем стоили. Такой победой стал Закон о беглых рабах. Другой победой стал Остендский манифест. Закон Канзаса-Небраски был третьей. Но ни одна из них не оказалась более бесплодной для прорабовладельческих сил, чем получение контроля над первым территориальным правительством в Канзасе. Когда Пирс покинул свой пост, люди в Канзасе все ещё боролись за контроль над территорией, но битва символов уже закончилась, и «обескровленный Канзас» был присужден общественным мнением антирабовладельческому делу как одна из самых решительных побед, когда-либо одержанных в пропагандистской войне.

В своей знаменитой последней речи, прочитанной в Сенате во время кризиса 1850 года, Джон К. Кэлхун сделал поразительный анализ «шнуров», которые удерживали Союз вместе. По его словам, эти нити были многочисленны и разнообразны, и некоторые из них уже лопнули от напряжения по мере того, как секции отдалялись друг от друга. Например, национальные церковные организации методистов, баптистов и пресвитериан уже разошлись под действием напряжения. Но другие связи продолжали держаться.[381]

Из всех этих оставшихся связей ни одна не была более признана в качестве сильного объединяющего фактора, чем две национальные политические партии — вигов и демократов. Эти два замечательных организма выполняли уникальную функцию в федеральной системе Америки. В силу природы этой системы каждый штат на уровне штата имел свои собственные политические проблемы и политические организации, но каждый штат был также общим участником национальных дел и, как таковой, нуждался в координирующем механизме для приведения своих собственных политических импульсов в рабочее взаимодействие с политической жизнью других штатов. Две национальные партии удовлетворяли эту важную политическую потребность.[382] Будучи слабо артикулированными структурами, они могли функционировать как оппортунистические коалиции различных государственных организаций. Но в то же время определенное единомыслие среди демократов и вигов придавало каждой группе определенную философскую сплоченность. Демократы имели обобщенную и мягкую популистскую ориентацию, а виги — столь же мягкую ориентацию на ценности собственности. Эти различия придавали партийным различиям некоторый реальный смысл. Однако в англо-американской политической традиции партии выражали себя диффузно, в установках и тональных качествах, а не в доктринах и догмах. Представляя интересы, а не идеологию, они демонстрировали покладистость, уступчивость, некоторую циничность и антиинтеллектуальные тенденции, которые свойственны коалициям групп интересов. Отсутствие четкой рационализации целей способствовало определенной расхлябанности, которая позволяла обеим партиям удерживать в своих руках смешанный пакет разнообразных государственных организаций.

Относительно не обремененные идеологической миссией, эти две партии не обладали достаточной интеллектуальной направленностью, чтобы предложить избирателям четкие альтернативы. Таким образом, они не справились с одной из классических функций, теоретически приписываемых политическим партиям. Но, потерпев неудачу, они прекрасно выполнили другую, не менее важную, хотя и менее ортодоксальную функцию: они способствовали консенсусу, а не расколу. Побуждая людей искать широкую основу для народной поддержки, они способствовали сплоченности общества и не позволяли обострять разногласия до опасной остроты. Не имея идеологического согласия в качестве основы для сплоченности, партии все же могли культивировать единство, основанное на атмосфере, которую люди развивают, работая вместе, или на практической потребности, которую различные группы могут испытывать в поддержке друг друга.

Национальные политические партии Америки до крайности преувеличивали эти элементы консенсуса. Не доводя вопросы до логического завершения, они часто практиковали искусство уклонения и двусмысленности, чтобы получить как можно более широкую базу поддержки. Они подменяли узы личной преданности лидеру — Джексону или Клею — общими убеждениями относительно целей политики. Они в значительной степени полагались на сентиментальные узы, которые развиваются среди людей, работавших в одной команде в победах и поражениях, и на прагматическую важность победы ради получения должности или осуществления власти.

Это сочетание esprit и интереса оказалось мощным цементом, даже при отсутствии реального согласия по вопросам политики. Таким образом, единство партии казалось способным пережить основные разногласия, а партийные завсегдатаи ценили партийную гармонию выше партийной политики. Когда вопрос о рабстве начал приобретать форму общественной проблемы, обе партии, чувствуя его раскольничий потенциал, энергично сопротивлялись его внедрению в политику.

Идеологи как южан, так и антирабовладельцев неоднократно оказывались в затруднительном положении из-за этого сопротивления. Например, Кэлхуну снова и снова не удавалось добиться единого фронта южан, потому что южные виги не доверяли ему в политическом плане, а южные демократы не хотели создавать никаких комбинаций, которые отделили бы их от союзников-северян из числа демократов. В 1848 году, когда Кэлхун, казалось, собирался заручиться двухпартийной поддержкой южан для своего «Обращения к народу южных штатов», южные виги в последний момент свернули с пути, потому что, только что избрав Тейлора на пост президента, они не хотели ставить под угрозу результаты своей победы до того, как их кандидат вступит в должность. Для вига из Джорджии Роберта Тумбса проект Кэлхуна был просто «смелым ходом, чтобы дезорганизовать южных вигов».[383] Среди противников рабства притяжение партийной лояльности также иногда брало верх над антирабовладельческими идеалами. Так, когда в 1848 году раскольники-антирабовладельцы в обеих старых партиях объединились в партию «Свободная почва», выдвинув бывшего демократа Ван Бюрена и бывшего вига Чарльза Фрэнсиса Адамса в президенты и вице-президенты, многие искренние антирабовладельцы решили остаться в своих традиционных партиях. Хотя Томас Харт Бентон уже начал выступать против прорабовладельческой группы в Демократической партии, он предпочел оказать хотя бы номинальную поддержку Льюису Кассу, а не присоединиться к «Свободным почвенникам». Аналогичным образом, среди вигов даже такие антирабовладельцы, как Уильям Х. Сьюард, Хорас Грили и Бенджамин Ф. Уэйд, не говоря уже об Аврааме Линкольне, поддержали луизианского рабовладельца Закари Тейлора, а не «билет свободных почвенников».[384]

Лишь после выборов 1848 года раскольническое влияние вопроса о рабстве стало глубоко ощущаться в двух великих организациях, разделенных на две части. В 1844 году рабство ещё не стало доминирующим вопросом, а в 1848 году значительная часть антирабовладельческого растворителя перетекла в партию «Свободная почва». Для организаторов третьей партии, проводящих свою первую кампанию, «Свободные почвенники» показали в 1848 году выдающиеся результаты. Они набрали 14,4% голосов избирателей, поданных в свободных штатах, и опередили демократов в Нью-Йорке, Массачусетсе и Вермонте.[385] Их взлет казался почти метеоритным, и многие энтузиасты-антирабовладельцы надеялись, что новая партия станет доминирующей политической организацией на Севере.

Если бы комбинация «Свободные почвы» удержалась, сила антирабовладельческого движения действовала бы на старые партии в основном извне, оттягивая антирабовладельцев как от вигов, так и от демократических организаций. Но на самом деле «Свободные почвенники» не смогли эффективно использовать антирабовладельческие настроения на Севере, потому что слишком многие антирабовладельцы предпочитали вести борьбу за ограничение рабства в рамках традиционных партий. Кроме того, движение «Свободная почва» в 1848 году пользовалось поддержкой нью-йоркских «Барнбернеров», которые были больше заинтересованы в том, чтобы подмять под себя конкурирующую фракцию в политике штата, чем в том, чтобы служить делу борьбы с рабством.[386] В 1849 году Джон Ван Бюрен привел большинство последователей Барнбернера своего отца обратно в ряды демократов.[387] Поскольку 43 процента голосов «свободных почвенников» были сосредоточены в Имперском штате, этот шаг сам по себе нанес непоправимый ущерб «свободным почвенникам», и к 1852 году третья партия практически распалась. На выборах 1852 года она получила лишь 6,6% голосов, поданных в свободных штатах. Многие борцы с рабством были глубоко обескуражены. Ещё до выборов Чарльз Фрэнсис Адамс сетовал: «Моральный тон свободных штатов никогда не был так основательно подорван». Другой свободный почвенник написал Чарльзу Самнеру, что «моральный дух нашей партии пропитан хлороформом».[388]

Движение «Свободная почва» ослабило нагрузку на старые партии, устранив наиболее сильное антирабовладельческое давление внутри них. Эта диверсия оставила контроль в руках людей, которые стремились к партийной солидарности и культивировали двусмысленность в вопросе о рабстве как средство сохранения межпартийной гармонии. Но распад партии «Свободная почва» принёс новые опасности для двух старых партий, поставив их перед одной и той же дилеммой. Северные демократы и северные виги нуждались в части голосов бывших «свободных почвенников» для победы на выборах в штатах, а для победы на национальных выборах им также была необходима поддержка южных партийных союзников; но они не могли культивировать одну из них, не враждуя с другой. В той мере, в какой они укрепляли свои организации в штатах, они ослабляли свою национальную организацию, и наоборот.

Местная сила была более важна, чем национальная. Политическая партия может оказаться выносливой, несмотря на поражение на национальном уровне, но она не сможет выстоять без силы на уровне штата. По этой причине, а также потому, что большинство из них испытывали антипатию к рабству, северные виги и северные демократы в период с 1848 по 1852 год часто оказывались в положении соперников, борющихся друг с другом за поддержку «Свободной почвы», которая составляла баланс сил между ними. Хорошим примером тому служат политические события в Огайо и Массачусетсе после выборов 1848 года.

В Огайо «Свободные труженики» удерживали баланс сил между вигами и демократами в законодательном собрании. Их стратегия в запутанной ситуации заключалась в том, чтобы отдать предпочтение той партии, которая поддержит ярого антирабовладельца в Сенате — либо Салмона П. Чейза от демократов, либо Джошуа Р. Гиддингса от вигов. Демократы приняли это предложение, а многие виги — нет, и в 1849 году Чейза избрала коалиция демократов и свободных почвенников.[389] Урок избрания Чейза отнюдь не прошел даром для вигов. В 1850–1851 годах, когда нужно было выбрать ещё одного сенатора, они уже не стали упорствовать в поддержке такого старого вига, как Томас Юинг. Вместо этого они предложили свободным сойлерам несколько возможных кандидатов, в том числе Бенджамина Ф. Уэйда — пламенного крестоносца против рабства. Когда «Свободные труженики» положительно отнеслись к Уэйду, он был избран при твёрдой поддержке вигов.[390]

Партия «Свободная почва» «рухнула» в Огайо. Пока она это делала, демократы не позволили вигам избрать одного сенатора, а виги не позволили демократам избрать другого. Они достигли этих целей, отдав места в сенате штата Чейзу и Уэйду, двум самым ярым противникам рабства в общественной жизни. Единственным реальным победителем стала «отпавшая» партия «Свободная почва», а отношения между вигами Огайо и южными вигами, демократами Огайо и южными демократами больше не были иллюстрацией гармонии между двумя сторонами.

В Массачусетсе свободные почвенники были несколько менее оппортунистичны, чем в Огайо, поскольку доминирующая фракция, возглавляемая Генри Уилсоном и Чарльзом Самнером, предпочитала заключать союз с демократами, а не с вигами. Но здесь, как и в Огайо, они намеревались, что демократы должны вознаградить их в предстоящем сенатском конкурсе, поддержав кандидата от «Свободных почвенников».

Демократы на своём съезде штата в 1849 году подготовили почву для этого сближения, приняв резолюции, выступающие против рабства «в любой форме и цвете». После выборов 1850 года, на которых виги получили большинство голосов, демократы и свободные почвенники сформировали отдельную коалицию, несмотря на сильную оппозицию со стороны проюжных элементов среди демократов и виггистских элементов среди свободных почвенников. В 1850 году эта коалиция избрала Джорджа С. Баутвелла, демократа, на пост губернатора, а в 1851 году направила Чарльза Самнера в Сенат.[391]

В условиях, когда обе партийные организации разрывались между необходимостью заручиться поддержкой свободных почвенников на Севере и прорабовладельческой поддержкой на Юге, эра по-настоящему разделенных партий к 1852 году уже прошла. Но, как говорил Кэлхун, путы Союза не могут быть разрушены одним ударом, и в 1852 году принцип расчленения одержал свой последний крупный триумф. Франклин Пирс, кандидат от национальной демократической партии, получил четырнадцать свободных и двенадцать рабовладельческих штатов, победив таким образом Уинфилда Скотта, кандидата от национальной партии вигов, который получил только два свободных и два рабовладельческих штата, но 43,6% голосов избирателей в свободных штатах и 44,2% в рабовладельческих.. Как уже говорилось, «Свободные труженики» набрали всего 6,1% голосов в свободных штатах.[392]

Победа Пирса как победителя как к северу, так и к югу от линии Мейсона-Диксона, казалось, ознаменовала триумфальное подтверждение схемы расчленения, которая преобладала на всех президентских выборах, кроме четырех. В 1796, 1800, 1824 и 1828 годах одна часть населения преимущественно поддерживала победителя, а другая — выступала против него. Но на остальных двенадцати президентских выборах, состоявшихся до 1852 года, избранный человек побеждал как в свободных, так и в рабовладельческих штатах: одна секция не навязывала свой выбор другой.[393]

Внимательные наблюдатели в 1852 году вполне могли заметить изъян в этой картине, поскольку за большим количеством голосов на выборах Пирса скрывались некоторые существенные недостатки. Его победы в каждом штате были крайне незначительными, и на самом деле он не получил большинства от общего числа голосов, поданных в свободных штатах. Но даже когда этот факт был признан, его победа все равно казалась впечатляющей, и никто не мог предположить, сколько времени пройдет, прежде чем Север и Юг снова отдадут большинство своих избирательных голосов одному и тому же кандидату. Вудро Вильсон одержит такую победу в 1912 году, но даже тогда он не получит большинства голосов избирателей за пределами Юга.[394] Только в 1932 году Пирсу удалось приблизиться к победе и на Севере, и на Юге, как это обычно делали победившие кандидаты в течение первых шести десятилетий существования республики.[395]

Если избрание Пирса представляло собой окончательное проявление гармонии между сектами, то в то же время действовали мощные силы раскола. В 1852 году виги были сильно разделены, и их биссектриса не пережила поражения на выборах. Что касается демократов, то они выглядели гораздо более сплоченными, но вскоре им пришлось пережить травматическое разрушение биссекционного баланса в своей партии в результате кризиса Канзас-Небраска. Несмотря на то, что эти события уже были рассмотрены, возможно, стоит более подробно изучить их влияние на партийные структуры.

Выборы 1852 года, казалось, оказали объединяющее воздействие на демократов. Выдвинув Франклина Пирса, они отвергли Льюиса Касса и Джеймса Бьюкенена, которые пользовались поддержкой, сосредоточенной в той или иной секции.[396] Утверждая «окончательность» компромисса, они проницательно избегали обсуждения его достоинств и исходили из того, что споры, которые были мирно урегулированы, не должны возобновляться. Демократы Севера и Юга почувствовали запах победы и, предвкушая грядущее покровительство, сработались настолько, что победили во всех штатах, кроме четырех, и получили значительное большинство в Конгрессе.

Однако для «вигов» последствия секционализма оказались куда более разрушительными. Когда в июне 1852 года в Балтиморе собрался партийный съезд, делегаты с юга все ещё испытывали горечь из-за того, что рабовладелец, которого они с таким трудом избрали в 1848 году, оказался политическим ставленником Уильяма Х. Сьюарда. Эти воспоминания преследовали их, потому что Сьюард снова поддерживал южанина, военного героя и возможного ставленника в лице Уинфилда Скотта из Вирджинии.[397] Их недоверие к северным вигам ещё больше усилилось после того, как конгрессмены-виги отказались поддержать резолюции, подтверждающие окончательность Компромисса.[398] Они решили, что съезд должен одобрить компромисс и выдвинуть кандидатуру Милларда Филлмора в знак признания его лидерства в обеспечении его принятия.

В условиях раскола между вигами как по платформе, так и по кандидатам, партийный съезд 1852 года был не более чем сценой для разыгрывания драмы раскола. Свидетельства недоверия между северными и южными делегатами были заметны с самого начала. Делегаты даже не смогли договориться о том, чтобы «преподобный джентльмен» открыл заседание молитвой, а секретаря обвинили в том, что он зачитал результаты поименного голосования не тем тоном. Южане успешно настояли на том, чтобы разработка платформы предшествовала выдвижению кандидата, и добились принятия резолюции, одобряющей компромисс, включая Закон о беглых рабах, как окончательное решение, «в принципе и по существу». Любое удовлетворение, которое могло принести им это голосование, было значительно уменьшено двумя фактами. Во-первых, каждый из 66 голосов против резолюции исходил от сторонников Скотта в свободных штатах; во-вторых, Генри Дж. Рэймонд, делегат и одновременно редактор газеты «Нью-Йорк Таймс», заявил в газете «Таймс», что было достигнуто соглашение, согласно которому Север уступит по платформе, а Юг примет Скотта в качестве кандидата. Южные делегаты, которые не были согласны с выдвижением Скотта, поняли это так, что их предали, заключив сделку, которая давала им только абстрактную бумажную резолюцию, а Северу — контроль над билетом и право игнорировать резолюцию. Опасаясь, что сказанное Раймондом — правда, они объявили его лжецом и потребовали исключить его из конвента.

При голосовании учитывалась секционность. При первом голосовании Филлмор получил 133 голоса, из которых все, кроме 18, были получены от рабовладельческих штатов; Скотт получил 132 голоса, из которых все, кроме 4, были получены от свободных штатов. Дэниел Вебстер получил 29 голосов. Тупиковая ситуация между Филлмором и Скоттом сохранялась на протяжении 52 голосований, что в истории американской партии превышало показатели только демократических съездов 1860 и 1924 годов. Победа Скотта с 159 голосами на пятьдесят третьем голосовании все ещё включала только 17 голосов от рабовладельческих штатов.[399]

После выдвижения Скотт оказался совершенно не в состоянии залечить раскол в партии. Во время съезда Джон Минор Боттс из Вирджинии представил письмо Скотта, в котором говорилось, что если он будет номинирован, то в своём письме о принятии полностью одобрит резолюции компромисса. Позже южные виги потребовали от него выполнения этого обещания. Однако под сильным давлением свободной почвы он лишь нехотя заявил, что принимает номинацию «с приложенными резолюциями».[400] Это был единственный комментарий Скотта на протяжении всей кампании по главному вопросу выборов. Шесть дней спустя девять южных конгрессменов-вигов, правильно поняв, что номинант не осмелился одобрить платформу, объявили, что не будут его поддерживать. Среди них были Александр Х. Стивенс и Роберт Тумбс из Джорджии, а также представители Алабамы, Миссисипи, Вирджинии и Теннесси. В ходе кампании в оппозицию перешли и такие видные виги, как Кеннет Рейнер из Северной Каролины, Уодди Томпсон из Южной Каролины и Уильям Г. Браунлоу из Теннесси.[401]

По мере продолжения кампании Скотт оказался не в состоянии остановить это дезертирство на нижнем Юге. Легко критиковать его тактическую некомпетентность, но на самом деле он столкнулся с ужасной дилеммой. Он мог вернуть утраченные позиции на Юге, только поддержав Компромисс, что привело бы к более чем эквивалентным потерям на Севере. Его дилемма была ещё хуже, чем у демократов, потому что северные виги, будучи в целом более решительными противниками рабства, чем северные демократы, не пошли бы на такие уступки, на которые были готовы пойти северные демократы ради поддержки южан. Поэтому он не мог избежать тяжелых потерь в той или иной части страны и предпочел, по сути, понести их на Юге.[402]

Масштабные последствия этого выбора проявились в результатах выборов. Шесть штатов нижнего Юга отдали Скотту только 35 процентов своих голосов. В 1848 году эти же штаты отдали Тейлору 49,8 процентов. Любой читатель, знающий, насколько стабильной обычно остается сила партии от одних выборов к другим, даже в условиях так называемых обвалов и фиаско, поймет, что южные виги понесли одно из самых резких поражений в американской политической истории.

Говорить, как это делают некоторые авторы, о «разрушении» партии вигов на Юге — преувеличение. Хотя кандидатура Скотта была очень слабой в штатах Персидского залива, он сохранил значительную силу на верхнем Юге, взяв Теннесси и Кентукки и добившись значительных успехов в других пограничных штатах. В результате Скотт получил 44,2% голосов избирателей в рабовладельческих штатах, что превышало его процент в свободных штатах. Хотя многие видные виги нижнего Юга отказались от него, другие упорно боролись за его дело.[403] Организации вигов штатов продолжали держаться вместе и посылать сенаторов и представителей в Конгресс, и в 1856 году Миллард Филлмор, баллотировавшийся как двойной кандидат от вигов и американцев, получил 43,9% голосов в рабовладельческих штатах и 41% в нижнем Юге — на 6% больше, чем имел Скотт. Но этот результат был получен только в сочетании с американской партией и в то время, когда кандидат не вел серьёзной борьбы за голоса северян и поэтому мог обратиться к южанам за поддержкой. Опыт Скотта показал, что сильная биссекционная комбинация вигов уже не выдержит.

Напряжение, вызванное проблемой рабства, оказалось сильнее для вигов, чем для демократов, по ряду причин. Во-первых, коалиция вигов с самого начала была исключительно рыхлой; она так и не достигла той сплоченности, которой демократы добились при Джексоне, Ван Бюрене и Полке. Две президентские кампании, которые выиграли виги в 1840 и 1848 годах, прошли без партийной платформы. Основой для единства вигов стала их преданность двум вдохновляющим лидерам — Генри Клею и Дэниелу Вебстеру, оба из которых умерли в период между выдвижением Скотта и его поражением, но не раньше, чем Вебстер, озлобленный собственной неудачей в выдвижении и раздражённый секционализмом северных вигов, отказался поддержать билет вигов.[404]

Во-вторых, идеологические разногласия по поводу рабства поразили вигов в момент стратегической слабости, когда, будучи партией меньшинства, они не имели материальных средств для победы, которые иногда удерживают партию вместе даже в отсутствие согласия по принципам. Простое влечение к победе часто заставляет фракции избегать обсуждения вопросов, по которым они идеологически несовместимы. Демократическое единство после выборов 1852 года поддерживалось именно такими соображениями целесообразности. Но северные и южные виги расходились во мнениях по принципиальным вопросам и в то же время не доверяли друг другу как политическим обязательствам, чья поддержка стоила больше, чем она того стоила. С этой точки зрения оба были в основном правы. По мнению северных вигов, южные виги потребовали отвратительную платформу в качестве цены за поддержку южан, а затем имели несчастье массово покинуть партию. Южные виги, напротив, возмущались навязыванием Скотта в качестве кандидата северной фракцией, которая, даже имея собственного кандидата, все равно проиграла весь Север, за исключением штатов Массачусетса и Вермонта, которые всегда принадлежали вигам. В то время, когда и виги, и демократы были разделены по секционному признаку, стратегически решающим было то, что демократы одержали победу, которая заставила их подчинить свои разногласия, в то время как виги потерпели поражение, которое обострило их.

Помимо этих слабостей, которые были присущи исторической рыхлости их организации и обстоятельствам, в которых они оказались в качестве проигравшей партии, виги, вероятно, были более восприимчивы к секционным потрясениям, чем демократы, из-за разницы в степени их реакции на вопрос о рабстве. Хотя в северном крыле обеих партий было много антирабовладельческих настроений, похоже, что виги реагировали против рабства гораздо сильнее.[405]

Со времен Джефферсона и Джексона Демократическая партия с её южным руководством пользовалась на Севере поддержкой элементов, более или менее близких к Югу, но она никогда не пользовалась особой привлекательностью для закоренелых янки из Новой Англии. Политическая оппозиция демократам была сосредоточена в Новой Англии, сначала под руководством федералистов, а затем вигов. Так, единственными двумя штатами, которые никогда не голосовали за Джексона и оставались вигами на всех президентских выборах с 1836 по 1852 год, были Массачусетс и Вермонт.[406]

Сказать, что в партии вигов была большая доля янки, значит сказать, что в ней была большая доля людей с пуританскими взглядами. А сказать так — значит сказать, что в партии было больше, чем потенциальных антирабов.[407] Конечно, было бы грубым упрощением полагать, что все пуритане были аболиционистами, поскольку пуританство было слишком сложным для таких простых обобщений. Пуритане верили в нравственное управление — быть хранителями своих братьев, — и этот или какой-то другой аспект их веры приводил к склонности к антирабовладению. Но они также верили в собственность и респектабельность, и многих из них отталкивал жестокий язык аболиционизма, его осуждение Союза как союза с рабовладельцами и его безрассудное презрение к статус-кво и законным правам собственности.

Поэтому более консервативные выразители традиций Новой Англии сопротивлялись включению вопроса о рабстве, а такие люди, как Уэбстер, Эдвард Эверетт, Руфус Чоут, Роберт К. Уинтроп, Миллард Филлмор и Томас Юинг, стремились поддерживать теплые отношения с рабовладельческими вигами Юга. В Массачусетсе их группа была известна как «хлопковые» виги, из-за предполагаемого экономического союза между хлопковыми плантаторами Юга и производителями хлопчатобумажного текстиля Новой Англии.[408] Но если эти особенности и усложняли реакцию вигов на рабство, то факт оставался фактом: к 1852 году в северном крыле партии вигов преобладали «совестливые» элементы — те, кто реагировал прежде всего на моральный вопрос о рабстве. Это превосходство было настолько полным, что во время кампании 1852 года стало обычным делом говорить: «Мы принимаем кандидата, но плюем на платформу».[409]

Таким образом, к 1852 году напряженность в вопросе о рабстве, которая сильно напрягала как демократов, так и вигов, окончательно подорвала организацию вигов как национальной партии. Этот факт хорошо известен. Но что не было понято или даже адекватно признано в качестве отдельной проблемы, так это то, почему партия вигов на Севере также распалась почти в то же время, когда секционные крылья разделились. Поскольку эти два события совпали по времени, историки, проводящие коронерские расследования по делу партии вигов, часто предполагали, что эти два процесса едины, и приравнивали их, говоря о том, что потеря секционного баланса неизбежно привела к упадку партии на Севере, исходя из теории, что партия, как птица, не может летать только с одним крылом. Однако, как бы правдоподобно это ни выглядело, факты свидетельствуют о том, что секционные партии могут быть энергичными и успешными. Республиканская партия, преемница вигов, возникла как секционная партия и процветала в течение столетия, не развивая никакой заметной силы на Юге. Также очевидно, что демократы в 1854 году пережили потерю секционного равновесия, сравнимую с потерей равновесия у вигов. Тем не менее демократы выжили.

Стоит внимательно изучить масштабы потери демократами баланса между секциями и их способность продолжать движение, несмотря на эту потерю. Сама потеря произошла в результате принятия закона Канзаса-Небраски. Когда в 1854 году эта мера была вынесена на рассмотрение Палаты представителей, демократы имели триумфальное большинство: девяносто один член от свободных штатов и шестьдесят семь членов от рабовладельческих штатов. Предположительно, каждая группа была достаточно многочисленной, чтобы пользоваться уважением другой и настаивать на том, что все основные политические решения должны основываться на консенсусе. Таким образом, секционное равновесие казалось обеспеченным. Но когда Дуглас и администрация решили форсировать принятие Канзас-Небраски, они ослабили северное крыло, во-первых, заставив некоторых северных членов выйти из партии, а во-вторых, подвергнув тех, кто следовал партийному мандату, децимации со стороны северных избирателей. Ожесточенная парламентская борьба сильно разорвала партию, и южные демократы, по сути, переиграли своих северных союзников, подав 57 голосов в пользу законопроекта и только 2 голоса против, в то время как 88 демократов из свободных штатов разделились 44 против 44. Тактика Дугласа в Сенате и Александра Х. Стивенса в Палате представителей оставила глубокие шрамы. Но более серьёзным в долгосрочной перспективе был тот факт, что северные демократы потерпели столь серьёзное поражение на последующих выборах в Конгресс, что больше не могли противостоять южным демократам в партийных собраниях. Потеряв однажды это равенство в советах партии, они оставались в меньшинстве в течение следующих восьмидесяти лет. На выборах 1854 года представительство северных демократов, как уже было показано, одним махом сократилось с 91 до 25, в то время как представительство южных сократилось лишь незначительно, с 67 до 58.

Это означало, что после 1854 года южное крыло могло диктовать партийные решения, как это никогда не удавалось сделать на предыдущих конгрессах. До этого времени обвинение вигов в том, что в партии доминируют южные элементы, было предвзятым утверждением и никогда не было более чем частично верным. Но выборы 1854 года в некотором смысле сделали его правдой. Северные демократы больше никогда не достигали паритета с южными демократами в Палате представителей до времен «Нового курса» (за исключением периода Гражданской войны и Реконструкции), и большую часть времени они составляли незначительное меньшинство. В 1856 году они оправились от сокрушительного поражения после Небраски, получив 53 места вместо 25, но в советах партии их все ещё превосходили 75 южан, а в Сенате их численность внутри собственной партии составляла 25 к 12. В 1858 году их сила снова уменьшилась, и демократы в Палате представителей насчитывали 34 представителя Севера и 68 представителей Юга, в то время как в Сенате — 10 представителей Севера и 27 представителей Юга.[410] Это был последний Конгресс, в котором южане заседали до Аппоматтокса, что означает, что после 1854 года и вплоть до Гражданской войны двуполый баланс в Демократической партии был разрушен. В отличие от республиканцев, партия все ещё пыталась сохранить свои силы в обеих секциях, но в то же время она как никогда раньше находилась в руках своего южного крыла.

Весь смысл этого дисбаланса проявился в 1858 году, когда Дуглас объединил северных демократов против прорабовладельческой Лекомптонской конституции для Канзаса. Если бы он сделал нечто подобное до 1854 года, он мог бы увлечь за собой почти половину партии. Но в 1858 году южный блок, контролировавший как администрацию, так и партийную организацию в Конгрессе, смог рассматривать его как девиациониста и пустить в ход весь механизм партийной дисциплины. Единственным местом, где он мог бороться на равных, был съезд партии, проходящий раз в четыре года, потому что там были полностью представлены северные штаты, независимо от того, избирали они демократов на должности или нет.[411]

Таким образом, и виги, и демократы пострадали от потери секционного баланса. В 1852 году виги нанесли сокрушительный удар по своему южному крылу, в 1854 году демократы — по своему северному крылу. Но в то время как потери партии вигов на Юге, казалось, прокладывали путь к краху партии и на Севере, потери демократов на Севере, казалось, на самом деле сделали демократов сильнее на Юге, поскольку южане получили контроль и сделали партию все более подчинённой южным интересам и, следовательно, все более привлекательной для секционно настроенных южных вигов. Таким образом, в то время как партия вигов распалась менее чем через два года после потери своего биссекционного баланса, Демократическая партия выстояла и все ещё избирала своих кандидатов в президенты более века спустя. Если Демократическая партия усиливалась на Юге по мере ослабления на Севере, то почему — вопрос, требующий ответа, — партия вигов не усиливалась на Севере по мере ослабления на Юге?

Даже в масштабном поражении 1852 года были некоторые свидетельства такой тенденции. Скотт победил только в двух северных штатах, но в девяти из четырнадцати свободных штатов он набрал больше голосов, чем Тейлор в 1848 году. В Род-Айленде, Нью-Йорке, Иллинойсе, Индиане, Мичигане, Висконсине и Айове Скотт получил больше голосов, чем когда-либо получал любой другой кандидат от вигов.[412] В то время как конфликт вокруг рабства ослаблял противоречия между северными вигами и их южными союзниками, тяготение северной группы к антирабовладельческой позиции, казалось, укрепляло партию на Севере. Сьюард уже развивал этот потенциал партии вигов как антирабовладельческой партии в Нью-Йорке, а Авраам Линкольн собирался попробовать сделать это в Иллинойсе.[413] Однако этот потенциал не был реализован, и почему этого не произошло, остается одной из великих непознанных загадок этой эпохи в американской истории.

Это осталось непризнанным, возможно, из-за чрезмерной увлеченности историков проблемой рабства как единственным ключом к событиям пятидесятых годов. Тем не менее, должно быть ясно, что, что бы ни разрушило партию вигов на Севере, это не было исключительно «разрушительным эффектом проблемы рабства». Было, однако, и совершенно иное развитие событий, которое нанесло партии серьёзный ущерб. Речь идет о растущем напряжении в американском обществе между группами иммигрантов, которые были преимущественно католиками, и коренными жителями, которые в подавляющем большинстве были протестантами.

Чтобы оценить разрушительное воздействие этого антагонизма в середине девятнадцатого века, необходимо осознать два фактора, которые сейчас трудно оценить. Один из них — огромные масштабы волны иммиграции, внезапно обрушившейся на страну в конце сороковых годов, другой — степень откровенного, неприкрытого антагонизма, существовавшего тогда между протестантами и католиками.

Конечно, широко известно, что миграция в Америку во время ирландского голода была очень интенсивной. Но редко кто понимает, что в пропорциональном отношении это был самый сильный приток иммигрантов за всю историю Америки. Общее число 2 939 000 иммигрантов за десятилетие между 1845 и 1854 годами составляло менее трети от числа иммигрантов за десятилетие перед Первой мировой войной, но и общая численность населения была гораздо меньше, и фактически иммигранты 1845–1854 годов составляли 14,5 процента населения в 1845 году, в то время как 9 000 000 новоприбывших в 1905–1914 годах составляли лишь 10,8 процента населения 1905 года. Более того, этот прилив иммиграции между 1845 и 1854 годами нанес серьёзный удар по обществу, в котором доля иностранцев была очень мала. Общий объем иммиграции никогда не достигал 100 000 человек до 1842 года и 200 000 человек до 1847 года, но за четыре года между 1851 и 1855 годами он трижды превышал 400 000 человек.[414]

Помимо общего факта, что иммиграция была чрезвычайно тяжелой, была ещё одна, более специфическая особенность: не менее 1 200 000 иммигрантов 1845–1854 годов прибыли из одной страны — Ирландии. Только в 1851 году из Ирландии прибыло в общей сложности 221 000 зарегистрированных иммигрантов, что означает, что только ирландские иммигранты за один год составили более 1% населения. В отличие от этого, массовые миграции 1905–1914 годов никогда не показывали притока из одной страны в один год даже в два раза меньше в пропорциональном отношении.[415]

Такой большой наплыв чужаков, особенно часто обедневших, мог бы вызвать напряженность при самых благоприятных обстоятельствах. Но в данном случае антагонизм был гораздо более острым из-за того, что лишь небольшая часть новоприбывших была протестантами из Ольстера, в то время как подавляющее большинство, прибывшее из западных и южных графств Ирландии, было римскими католиками. Многие американцы в ту эпоху враждебно относились к католицизму, отчасти потому, что отождествляли его с монархизмом и реакцией в мире, где республика была ещё несколько одинока, а ещё больше из-за пуританского наследия вражды к «папству» — вражды, восходящей к Кровавой Мэри, Армаде, Пороховому заговору и революции 1688 года, когда с английского трона был свергнут король-католик. Благодаря этому наследию во многих американских домах до сих пор хранятся экземпляры «Книги мучеников» Фокса, а в Бостоне ещё в 1775 году было санкционировано проведение ежегодного Дня Папы как повода для антикатолических демонстраций. В середине XIX века католики по-прежнему жестоко обращались с протестантами в странах, где они занимали господствующее положение, а протестанты по-прежнему налагали на католиков ограничения. Американские протестанты и католики терпимо относились друг к другу, но их «терпимость» была в прямом смысле, а не в современном смысле уважения к верованиям друг друга. Священнослужители и церковные периодические издания протестантских церквей часто осуждали католицизм как папизм, идолопоклонство или «зверя», и даже такие уважаемые и влиятельные фигуры, как преподобный Лайман Бичер, участвовали в этой травле католиков. Католические священники и католические периодические издания оказались вполне способны ответить добром на добро.[416]

В 1850-х годах религиозная терпимость рассматривалась скорее как договоренность между протестантскими сектами, чем как универсальный принцип. На фоне религиозного антагонизма, этноцентризма с обеих сторон и экономического соперничества между коренными жителями и иммигрантами в борьбе за рабочие места трения между коренными протестантами и иммигрантами-католиками стали почти неизбежными. При высокой степени социального разделения — возможно, даже сегрегации — они воспринимали друг друга на расстоянии с недоверием и враждебностью. Многие местные жители считали ирландцев незваными гостями и относились к ним как к нижестоящим. Ирландцы, в свою очередь, возмущались дискриминацией и даже преследованиями, которым они подвергались со стороны янки. Недоброжелательность приводила к враждебным действиям, которые, конечно же, усиливали недоброжелательность в замкнутом круге. И хотя сегодня об этом почти забыли, а в американской истории это постоянно преуменьшается, тем не менее верно, что на протяжении значительной части девятнадцатого века католическая церковь постоянно находилась под обстрелом. Её верования осуждались, её лидеры подвергались нападкам, на её монастыри клеветали, а её собственность подвергалась угрозам и даже нападениям. Как протестантская, так и светская пресса поддерживала постоянный шквал оскорблений, что иногда приводило к самосуду. С 1834 года до конца пятидесятых годов серьёзные беспорядки с человеческими жертвами произошли в Чарльзтауне, штат Массачусетс, в Филадельфии, в Луисвилле и других местах. Нападениям подвергались монастыри, один из которых в Чарльзтауне был сожжен дотла, а в городах и поселках от Мэна до Техаса было сожжено, вероятно, до двадцати католических церквей.[417]

Поэтому именно в условиях серьёзной напряженности ирландцы-иммигранты начали участвовать в политической жизни Америки. Одним из самых ранних шагов в этом участии был выбор между вигами и демократами. Если бы этот выбор был чисто интеллектуальным, предполагающим решение между формалистическими «принципами» двух партий, реакция ирландцев могла бы быть довольно равномерной. Но на самом деле традиции двух партий делали почти неизбежным то, что ирландцы должны были предпочесть демократическую партию. С самого своего джефферсоновского начала Демократическая партия была несколько более космополитичной, менее сектантской и более озабоченной благосостоянием простых людей, чем оппозиционная партия. Федералисты, а за ними и виги, с другой стороны, были носителями политической традиции, отражавшей консервативное пуританство Новой Англии XVIII века. Они склонялись к вере в учреждение «церкви и государства», в котором доминируют духовно и временно избранные. По сравнению с демократами, они отличались аристократическим тоном, почтительным отношением к собственности и стойкой верностью пуританским ценностям. Они ненавидели Джефферсона за его деизм, галлицизм и симпатии к революции, и многие из них были узко протестантскими, подозрительными ко всему экзотическому и нетерпимыми к любым отклонениям от принятых ценностей янки.

Конечно, все пуритане не были вигами; и уж тем более не все виги были пуританами. Но корреляция существовала, и она была достаточно сильной, чтобы быть хорошо заметной для ирландских избирателей. По данным Ли Бенсона, изучавшего политику штата Нью-Йорк, избиратели из Новой Англии были склонны голосовать за вигов в соотношении 55:45. Иммигранты из Англии, по мнению Бенсона, голосовали за вигов в соотношении 75:25, а за выходцев из Шотландии, Ольстера и Уэльса — в соотношении 90:10. Немецкие иммигранты, напротив, обычно были демократами в соотношении 80:20.[418]

Ирландцы, как можно предположить, взглянули, увидели англичан и пуритан с одной стороны и поняли, что их место — на другой. Что бы ни побудило их к этому, они в подавляющем большинстве перешли на сторону демократов. Бенсон утверждает, что к 1844 году ирландцы-католики Нью-Йорка были демократами в соотношении 95 к 5. И как только первые ирландские иммигранты вступили в Демократическую партию, процесс стал самоподдерживающимся. Новые ирландские иммигранты, ориентируясь на предыдущих ирландских предшественников, приняли как факт жизни, что Демократическая партия — это партия ирландцев. Демократы в целом, радуясь новым союзникам, приняли ирландцев как друзей, в то время как виги отнеслись к пополнению демократов с осуждением и заговорили о том, что для натурализации необходимо прожить двадцать один год.

Некоторые виги, конечно, считали необходимым конкурировать с демократами за поддержку ирландцев. Например, Уильям Х. Сьюард, будучи губернатором Нью-Йорка от вигов, выступал за выделение государственных средств на поддержку католических школ.[419] Но лишь немногие виги выступали за конкретные меры, привлекательные для ирландцев, а большинство из них делали не более того, что пытались задобрить ирландских избирателей. Яркий пример тому — 1852 год, когда Уинфилд Скотт с элегантной неуклюжестью обхаживал этих избирателей. Подсаживая ирландских сторонников в свои аудитории, он приветствовал их заранее подготовленные перебивки заверениями, что ему «нравится слушать этот богатый ирландский говор». Но его уловки были столь же безуспешны, сколь и прозрачны, и после выборов Том Корвин написал в крайне унылом тоне: «Мы знаем, что все они голосовали за другой билет».[420]

Жерновом на шее северных вигов в 1852 году стала не потеря южного крыла их партии, а объем иммиграции, который за четыре года превысил общее количество голосов, поданных за Скотта. Виги знали, что этот резервуар потенциальных новых голосов вскоре переполнит их. Если бы этот зловещий фактор не омрачал будущее организации вигов, вполне вероятно, что антирабовладельческие виги начали бы борьбу за превращение партии вигов в антирабовладельческую партию, а нативистские виги приступили бы к работе по превращению её в нативистскую партию. Но обстоятельства сложились так, что и антирабовладельцы, и нативисты имели основания сомневаться в том, что они смогут добиться своих целей внутри партии так же хорошо, как и вне её. Борцы с рабством находились в плену неловкой принадлежности к хлопковым вигам и, таким образом, были отделены от борцов с рабством в Демократической партии и Партии свободной почвы, которые были их естественными союзниками. Нативисты были связаны с партией, в которой было много людей, которые либо решительно осуждали нативизм, как Уильям Х. Сьюард,[421] либо, по крайней мере, избегали его, поскольку считали его дискредитирующим. Таким образом, нативисты оказались отделены от тех демократов, которые разделяли их враждебное отношение к иммигрантам или католикам. Многие антирабовладельцы хотели избавиться от проблемы нативизма, а многие нативисты хотели уйти от проблемы рабства и подчеркнуть идею Союза. Партия вигов, с её странными соратниками, двусмысленностями и поражениями, расстраивала все эти порывы, не предлагая никаких существенных политических преимуществ, которые могли бы компенсировать эти разочарования.

Импульс к созданию четкой антирабовладельческой партии проявился ещё в 1840 году в партии Свободы и достиг больших масштабов в движении «Свободная почва» в 1848 году. Нативистские партии также начали возникать на местном уровне в 1830-х годах, но ни одна из них не превратилась в общенациональную организацию. В то же время ряд неполитических организаций, таких как Американское библейское общество и Американское трактатное общество, становились все более антикатолическими по своим целям и, следовательно, нативистскими по влиянию. Особый интерес представляет Орден звездно-полосатого знамени — тайное общество, основанное, по-видимому, в Нью-Йорке в 1849 году, но ставшее политической силой после избрания Пирса, когда оно приобрело ярлык «Не знаю ничего».[422]

Таким образом, после 1852 года многие нативистски настроенные виги и многие антирабовладельческие виги были одинаково готовы покинуть свою партию ради новых политических союзов, если таковые удастся организовать. Закон Канзаса-Небраски привел в действие эти импульсы, заставив многих демократов, выступавших против Небраски, покинуть Демократическую партию и тем самым сделать себя доступными в качестве потенциальных союзников. Таким образом, прорабовладельческая мера (закон Канзаса-Небраски) не только нанесла серьёзный ущерб прорабовладельческой партии, которая её спонсировала, но и ещё больше навредила конкурирующей организации вигов, поскольку предложила антирабовладельческим вигам новый набор потенциальных союзников, поддержку которых они могли бы получить, покинув партию вигов.

Когда виги, выступающие против рабства, и виги-нативисты увидели, что люди, выступающие против Небраски, откололись от Демократической партии, они сразу же отреагировали на это шагами по созданию новых политических организаций. Весна и лето 1854 года стали свидетелями быстрых перемен и интенсивной политической деятельности. Усилия антирабовладельцев, конечно, были относительно более заметны, чем усилия нативистов, поскольку реакция на билль о Небраске была антирабовладельческой реакцией. В каждом свободном штате эта реакция оказала значительное влияние на структуру партий. В некоторых штатах, таких как Мичиган и Висконсин, Индиана и Мэн, где виги изначально были слабы, можно было с относительной легкостью и быстротой сформировать полностью интегрированную новую партию, основанную в основном на борьбе с рабством. Но темп перехода был неодинаков в двух штатах. Там, где организация вигов была сильна, как в Нью-Йорке, или где соседство с рабовладельческими штатами способствовало снисходительному отношению к рабству, как в Пенсильвании и Нью-Джерси, организации вигов оказались живучими, и антирабовладельцам пришлось довольствоваться слабыми коалициями. В Нью-Йорке проницательный босс вигов Турлоу Вид понимал, что должен привести вигов к новой организации. Но он собирался сделать это по-своему и в своё время, и только после того, как обеспечит безопасное избрание Уильяма Х. Сьюарда ещё на шесть лет в Сенат. В Иллинойсе группа людей, чье антирабовладельческое рвение доходило почти до аболиционизма, объявила о планах создания «Республиканской» партии и попыталась включить Авраама Линкольна в свой центральный комитет. Он отклонил это предложение и решил баллотироваться в законодательное собрание штата от партии вигов. Линкольн не был равнодушен к антирабочему делу, но в 1854 году он надеялся сделать партию вигов антирабочей партией, по крайней мере в Иллинойсе.

При таком большом различии от штата к штату в процессе, в ходе которого антирабовладельческие виги тяготели к новой антирабовладельческой организации, партийные модели представляли собой обескураживающее разнообразие, а изменения происходили под запутанным разнообразием ярлыков. Термин «республиканец» был предложен в Рипоне, штат Висконсин, в феврале 1854 года; он был одобрен на встрече тридцати конгрессменов в Вашингтоне в мае; и был принят на съезде штата в Джексоне, штат Мичиган, 6 июля. Но антирабовладельцы сплотились под знаменем Народной партии в Огайо и Айове, а в некоторых штатах они использовали термины «партия слияния» и «партия против Небраски». Терминология имела меньшее значение, чем то, что происходило. Уже через несколько недель после принятия закона Канзас-Небраска в Вермонте, Массачусетсе, Огайо, Индиане, Мичигане, Айове и Висконсине образовались новые антирабовладельческие партии, и в каждом северном штате началось брожение, которое привело к созданию подобных партий.[423]

Архитекторы новой антирабочей партии достигли апогея своей деятельности 13 июля, в годовщину принятия Северо-Западного ордонанса, когда они провели съезды одновременно в Вермонте, Огайо и Индиане, всего через неделю после того, как съезд в Мичигане принял название республиканцев.[424] Но антирабовладельческие виги были далеко не одиноки в своём стремлении создать новую партию. Нативисты тоже были в деле. Через четыре дня после трех одновременных антирабовладельческих собраний Орден звездно-полосатого знамени провел в Нью-Йорке съезд делегатов из тринадцати штатов, чтобы создать национальную организацию. Они учредили Большой совет ордена с иерархией подчинённых ему советов штатов и местных советов; установили тайный ритуал, включавший множество заманчивых приспособлений, например, договоренность о том, что собрания будут созываться раздачей бумажек в форме сердца — в обычное время белых, но при угрозе опасности — красных; и приняли клятву, в которой члены обещали отказаться от партийной верности и никогда не голосовать за кандидатов на пост президента, родившихся за границей или в Римской католической церкви. Члены также обязались хранить всю информацию об Ордене в тайне, а при расспросах говорить: «Я ничего не знаю». Политически они причисляли себя к Американской партии, но неизбежно их называли «Незнающими».[425]

В общем политическом брожении пятидесятых годов антирабовладельческий и нативистский движения были не единственными новыми силами. Существовало также мощное движение за воздержание, которое добилось принятия в штате Мэн в 1851 году закона о запрете продажи спиртных напитков.[426] К 1854 году сторонники умеренности организовали политическую деятельность в других штатах и поддерживали кандидатов на многих выборах. Таким образом, избиратели в 1854 году столкнулись с ошеломляющим набором партий и фракций. Наряду со старыми знакомыми демократами, вигами и свободными почвенниками, здесь были республиканцы, члены Народной партии, антинебраскайты, фьюженисты, ноу-ноттингс, ноу-сометингс (нативисты, выступающие против рабства), мэнские законники, сторонники умеренности, ромовые демократы, серебристо-серые виги, индусы, демократы в твёрдой оболочке, в мягкой оболочке, в полуоболочке, усыновленные граждане и многие другие.

Историкам, пишущим после того, как пыль осела, кажется, что появление Республиканской партии было центральным событием во всём этом сложном процессе политической дезинтеграции и реинтеграции. Но в 1854 году результаты выборов, хотя в некоторых отношениях и неоднозначные, казалось, указывали на возможный триумф скорее «Незнайки», чем антирабовладельческой партии. В этот момент появилась вероятность того, что вопрос о католиках или иммигрантах заменит вопрос о рабстве в качестве основного вопроса американской политической жизни.[427]

В мае 1854 года, ещё до того, как «Незнайки» создали свою национальную организацию, они продемонстрировали свою нежданную силу, получив большинство в 8000 голосов на выборах мэра Филадельфии. К июлю стало очевидно, что нативизм может стать доминирующим национальным вопросом, и Стивен А. Дуглас, хотя политическая кровь все ещё кровоточила от ран, нанесенных антирабовладельцами во время дебатов по Канзас-Небраске, начал нападать на «Знающих», а не на антирабовладельческие группы, как на главную опасность для Демократической партии.[428]

Летом и осенью на выборах в различные штаты и муниципалитеты «Незнайки» добились поразительных успехов, часто выдвигая тайных кандидатов, чьи имена даже не были напечатаны в бюллетене. Наконец, на ноябрьских выборах они одержали несколько ошеломляющих побед. Особенно в Массачусетсе, где они набрали 63% голосов и избрали всех сенаторов штата и всех, кроме двух, из 378 представителей. Они получили более 40 процентов голосов в Пенсильвании и 25 процентов в Нью-Йорке, несмотря на то, что в этом штате по-прежнему сильны были виги. Значительное меньшинство людей, избранных в национальную Палату представителей, были «Незнайками». За этими победами, можно добавить, последовали в 1855 году новые триумфы в трех других штатах Новой Англии, а также в Нью-Йорке, Пенсильвании, Калифорнии и на Юге. В этих условиях предсказание газеты New York Herald о том, что в 1856 году президентство достанется «Незнающим», выглядело вполне правдоподобным.[429]

Антирабовладельческие и нативистские группы часто избегали противостояния друг с другом по той веской причине, что обе они апеллировали к одним и тем же элементам населения. В конце двадцатого века может показаться парадоксальным, что те же люди, которые выступали против угнетения расового меньшинства, также поддерживали дискриминацию религиозного меньшинства, но история часто бывает нелогичной, и факт заключается в том, что большая часть сельского, протестантского, пуританского населения Севера симпатизировала антирабовладельческому, умеренному и нативистскому движению и не симпатизировала крепко пьющим ирландским католикам. Политики, конечно, понимали, что можно объединить поддержку республиканцев, «знающих» и групп умеренности, чтобы создать выигрышную политическую комбинацию. Так и получилось, что в 1854 году нативизм и антирабовладение чаще действовали сообща, чем в оппозиции. Когда был избран новый состав Конгресса, в нём было около 121 члена, которые были избраны при поддержке «Незнайки», и около 115, которые были избраны как антинебраскинцы, поддерживающие рабство. Около 23 были противниками рабства, но не нативистами; около 29 были нативистами, но не противниками рабства (большинство из них были южанами); но около 92 были одновременно противниками рабства и ассоциировались с нативизмом. Такая ситуация означала, что большинство нативистов были противниками рабства, а большинство антирабовладельцев в той или иной степени были нативистами. Как ни странно, можно было сказать, что большинство в Палате имели люди, выступавшие против Небраски, а также что большинство в Палате было у «знающих».[430] На тот момент казалось очевидным, что антирабовладение будет тесно связано с нативизмом, и единственный вопрос, по-видимому, заключался в том, какая из этих сил будет преобладать в коалиции.

Американские историки не спешат признать связь между «Незнайкой» и республиканцами в 1854 году. Возможно, отчасти это объясняется тем, что они были сбиты с толку сложной ситуацией, почти уникальной в американской истории, когда две разные партии могли законно претендовать на победу на выборах. Но также им было психологически трудно, в силу их преимущественно либеральной ориентации, справиться с тем, что борьба с рабством, которую они склонны идеализировать, и нативизм, который они презирают, должны были действовать в партнерстве.

Сходство нативизма и антирабовладельческого движения поразительно, даже если не считать того факта, что оба черпали свою силу в одних и тех же религиозных и социальных кругах.[431] Оба, например, психологически отражали драматизированный страх перед могущественной силой, которая стремилась заговорщическим путем подмять под себя ценности республики: в одном случае это была рабовладельческая власть с её «повелителями плети», в другом — Римская церковь с её хитрыми священниками и коварными иезуитами. И те, и другие отражали в своей пропаганде нескромное увлечение предполагаемыми сексуальными излишествами рабовладельцев и священников. В эпоху, когда сексуальные репрессии были широко распространены, а тема секса в большинстве литературных произведений была табуирована, «разоблачение» зла давало санкцию на сальные описания сексуальных проступков. В пышной и сенсационной литературе двух движений излюбленными темами были разврат священников и кровосмешение рабовладельцев. Подвергающееся опасности целомудрие — будь то прекрасные девушки-окторуны или девственные монахини — было важной частью послания реформ. Если побег девушки-мулатки стал кульминацией «Хижины дяди Тома», то побег монахини из монастыря стал кульминацией «Ужасных разоблачений Марии Монк». Если дядя Том превзошел Марию, то Мария превзошла все остальное и была названа, возможно, с большей значимостью, чем предполагалось, «Хижиной дяди Тома». Если Уэнделл Филлипс говорил, что рабовладельцы превратили весь Юг в «один большой бордель», то американский протестант И’индикатор утверждал, что неженатое священство превратило целые народы в «один огромный бордель».[432]

Признание этих параллелей не должно заслонять принципиальную разницу между антирабовладением и нативизмом — разницу, на которую указывал Линкольн, говоря: «Как может тот, кто отвергает угнетение негров, выступать за унижение классов белых людей?.. Как нация, мы начали с того, что провозгласили: „Все люди созданы равными“. Теперь мы практически читаем это как „все люди созданы равными, кроме негров“. Когда „Невежды“ возьмут власть в свои руки, это будет звучать так: „Все люди созданы равными, кроме негров, иностранцев и католиков“».[433] Но хотя рациональные призывы нативизма и антирабовладельческого движения могли быть совершенно разными, иррациональные призывы этих двух идей, особенно для людей с высоким уровнем страха или тревоги, были в некотором роде одинаковыми.[434]

В таких обстоятельствах казалось вероятным, что оба движения останутся взаимодополняемыми. Там же, где был силен компонент иррациональности, не было никакой уверенности в том, что более рациональный крестовый поход будет продолжительным, а менее рациональный — преходящим. В некоторых отношениях антикатолический импульс, казалось, обладал большим психологическим напряжением, чем импульс против рабства. Число погибших и раненых в ходе антикатолических беспорядков в «Кровавый понедельник» в Луисвилле в 1855 году намного превысило потери в результате рейда Джона Брауна.[435] Безусловно, оба вопроса обладали достаточной силой, чтобы сделать коалицию антирабовладельцев и нативистов весьма целесообразной, и даже Авраам Линкольн публично хранил молчание о своём неодобрении «Незнайки».[436] Если нативизм не вытеснит антирабовладельческую партию совсем, то антирабовладельческой партии, как оказалось, придётся, по крайней мере, принять нативистские планы в свои платформы и нативистских кандидатов в свои избирательные списки. Но чтобы заручиться поддержкой нативистов, ей придётся смириться с клеймом нативистской нетерпимости.

Такова была ситуация, когда Конгресс собрался в декабре 1855 года. Однако шесть месяцев спустя, когда были названы кандидаты в президенты 1856 года, ни в одном из них не было ни одного антирабовладельческого нативиста, а северные «всезнайки» поддержали Джона К. Фремонта, человека, который никогда не состоял в ложе «всезнаек» и чей брак с дочерью сенатора Бентона был заключен католическим священником.[437] История о том, как это произошло, — один из неясных и забытых аспектов американской политической истории.

Начнём с того, что в июне 1855 года нативисты узнали, что, будучи организацией, состоящей из двух сект, они обладают не большим иммунитетом от разрушительного воздействия вопроса о рабстве, чем их предшественники, виги. Они стремились возвеличить национализм в вероучении ордена, как оплот против секционных сил, и даже ввели в свой ритуал «степень Союза». По оценкам, эту степень приняли 1 500 000 членов, поклявшихся вместе противостоять сектантским силам Севера и Юга. Но как только Орден занялся национальной политикой, ему пришлось занять позицию по вопросу Канзас-Небраска, и в этом вопросе северные и южные нативисты обнаружили, что общие тайные ритуалы не помогли им прийти к согласию. Когда Национальный совет собрался в Филадельфии в июне 1855 года, южные делегаты воспользовались возможностью провести резолюцию, известную как Двенадцатый раздел, в которой говорилось, что существующие законы должны быть сохранены в качестве окончательного решения вопроса о рабстве.[438] Это косвенное одобрение закона Канзаса-Небраски заставило делегации всех свободных штатов, кроме Нью-Йорка, Пенсильвании, Нью-Джерси и Калифорнии, отказаться от участия в заседании и собраться в отдельном конклаве, чтобы выразить свой протест.[439]

Это разделение не было окончательным, да и не должно было стать фатальным. Советы северных штатов не собирались выходить из ордена, а возобновили борьбу на очередном заседании Национального совета незадолго до национального съезда в феврале 1856 года. На этом втором заседании Совета Двенадцатый раздел был отменен, но восстановленная таким образом гармония не продержалась и недели.[440] Национальная конвенция превратилась в сцену раздора, где «члены бегали по залу, как сумасшедшие, и ревели, как быки». На третий день южные делегаты, при поддержке Нью-Йорка, проголосовали за резолюцию в пользу восстановления Миссурийского компромисса (то есть отмены Канзас-Небраски). Это голосование спровоцировало действия пятидесяти делегатов Севера из восьми штатов. Они покинули съезд, собрались на отдельное заседание вечером и выступили с призывом провести отдельный съезд северных «Незнаек» в июне. Оставшиеся делегаты выдвинули Милларда Филлмора в президенты, а Эндрю Дж. Донелсона в качестве его помощника.[441] С этого момента северные и южные «Незнайки» полностью разделились, а номенклатура политических партий обогатилась двумя новыми терминами — «североамериканцы» и «южноамериканцы».

Этот раскол по секциям означал неудачу «Незнайки» в попытках создать национальную партию, но он оставил североамериканцев в сильной конкуренции с республиканцами за роль главной оппозиционной партии в свободных штатах. Конкуренция осложнялась тем, что нативистские и антинебраскские настроения так часто объединялись в одном и том же человеке. Кроме того, в рядах антинебраскистов ещё не было единства на национальном уровне; рождение Республиканской партии все ещё находилось в процессе. Неразбериха в партийной политике стала очевидной, когда в декабре 1855 года собрался Тридцать четвертый Конгресс. Глядя на этот орган, состоящий из разных и зачастую многочисленных приверженцев, редактор «Глобуса Конгресса» отменил практику обозначения партийной принадлежности членов. Демократы в результате реакции против закона Канзаса-Небраски потеряли контроль над Палатой представителей, но оппозиция не могла объединиться в большинство под лозунгом «Незнайка», «Против Небраски» или любым другим. Результатом стало ожесточенное двухмесячное соревнование за пост спикера, закончившееся избранием Натаниэля П. Бэнкса из Массачусетса.[442]

Бэнкс, в прошлом демократ, в недавнем прошлом «Незнайка», а теперь явный республиканец, лишь постепенно накапливал достаточную поддержку противников Небраски, чтобы одержать победу. Это была секционная, антирабовладельческая победа, причём значительная в нескольких отношениях. Бэнкс олицетворял связь между нативизмом и антирабовладельческим движением, а также большую привлекательность антирабовладельческого движения. Его избрание означало, что большой блок конгрессменов с нативистскими и антинебрасскими взглядами, за редким исключением, отдал свою основную верность антирабовладельческой партии, а значит, и формирующейся Республиканской партии.[443] По словам одного из редакторов, «некоторые, кто приехал сюда более „американцем“, чем республиканцем, теперь больше республиканцы, чем американцы».[444] Альянс нативистов и антирабовладельцев был создан для того, чтобы работать с минимумом нативизма и максимумом антирабовладельчества. В то же время конкурс на пост спикера заставил рыхлую антинебрасскую коалицию в Конгрессе сделать долгий шаг к единству и постоянной организации.[445]

Четыре месяца спустя республиканцы завершили процесс нейтрализации нативизма и захвата контроля над движением «Незнайки» на Севере. На этот раз они заставили североамериканцев согласиться с кандидатом в президенты, который даже не был нативистом. Это было сделано с большой ловкостью и в сложнейших обстоятельствах, поскольку североамериканцы во время своего разрыва с южными нативистами в феврале проявили большую изобретательность, созвав съезд для выдвижения кандидата в президенты и назначив его на пять дней раньше республиканского съезда по выдвижению кандидатов.[446] Проведение съезда в такое время поставило республиканцев перед дилеммой: если североамериканцы выдвинут иного кандидата, чем республиканцы, это расколет голоса противников рабства; если они выдвинут того же кандидата, то тот факт, что их кандидатура будет выдвинута первой, создаст впечатление, что кандидат — это прежде всего североамериканец, которого республиканцы поддерживают во вторую очередь.[447] Единственным выходом из этой дилеммы было убедить североамериканцев отложить выдвижение своей кандидатуры, что было невозможно, или маневрировать, чтобы они выдвинули «лошадку для преследования», которая в стратегический момент откажется в пользу республиканского кандидата. Они уговорили Натаниэля П. Бэнкса согласиться на эту сомнительную роль,[448] и после этого дела пошли как по маслу. 16 июня «Незнайки» выдвинули Бэнкса в президенты, а Уильяма П. Джонстона — в вице-президенты; 18 июня республиканцы выдвинули Джона К. Фремонта, не запятнанного предварительным одобрением «Незнаек». Незнайки предпринимали отчаянные попытки убедить республиканцев принять совместный билет Фремонта и Джонстона, чтобы нативисты могли сохранить лицо. Но республиканцы, поняв, что они наконец-то в седле, отказались от всех уговоров;[449] 19 июня североамериканцы вновь собрались и, зная, что Бэнкс не примет их кандидатуру, полностью капитулировали, хотя и с горькими протестами. Бэнкса сняли, выдвинули Фремонта и позволили себе лишь жест — выдвинуть Джонстона в вице-президенты.[450] Эта шарада закончилась в августе, когда Джонстон имел беседу с Фримонтом, который, возможно, пообещал ему покровительство, после чего тоже снял свою кандидатуру.[451]

В 1855 году казалось, что «Незнайки» могут выиграть президентское кресло в следующем году. Но когда в 1856 году нативисты пришли на избирательные участки, их выбор остановился на Филлморе, которого выдвинули южноамериканцы, но чья принадлежность к ордену «Незнайки» была сомнительной,[452] и Фремонте, выдвинутом республиканцами, поддержанном североамериканцами, которого многие, хотя и ошибочно, считали католиком и уж точно не «Незнайкой». Таков был антиклимакс великого волнения «Незнайки».

Теперь антирабовладельческая партия явно и несколько неожиданно стала доминирующей на Севере. Таким образом, как представляется в ретроспективе, фаза «Незнайки» в американской политике послужила своего рода промежуточным этапом в переходе от вигизма к республиканизму. Историкам ушедшего поколения с их телеологическим взглядом на историю все это казалось предопределенным: как писал один из них, партия «Незнайки» «выполнила свою историческую миссию», «подготовив путь для республиканцев», и «единственная задача партии теперь — умереть».[453] Сегодня более скептически настроенный критик может согласиться с тем, что нативизм по своей сути был преходящим явлением и что проблема рабства была более долгосрочной. Но он поставит под сомнение провидческую роль «Незнайки» и будет с тревогой размышлять о том, какими могли бы быть отношения нативизма и антирабовладельческой партии, если бы «Незнайки» были более умны, а республиканцы менее хитры в своей политической тактике, и если бы Натаниэль П. Бэнкс, «мальчик-шпулька» из Массачусетса, не решил обратить свои удивительно гибкие таланты на политику.

После 1856 года партия «Незнайка» умерла, и было легко предположить, что нативизм тоже умер. Но политический эквивалент закона сохранения материи должен напомнить нам, что нативизм не просто испарился. Лишённый собственной формальной организации, он остался мощной силой и, по сути, вошёл в Республиканскую партию, как и вышел из партии вигов. Ни одно событие в истории республиканской партии не было более важным или более удачным, чем этот союз sub rosa. Благодаря ему Республиканская партия получила постоянную поддержку нативистов, которая, вероятно, избрала Линкольна в 1860 году и которая укрепляла партию на каждых выборах в течение более чем столетия. Но эта поддержка была получена без каких-либо формальных уступок, которые привели бы к потере поддержки иммигрантов, также жизненно важной для политического успеха. Республиканцы смогли съесть пирог нативистской поддержки и получить ещё и пирог религиозной и этнической терпимости.

Процесс перестройки партий достиг завершения на президентских выборах 1856 года. В ходе кампании того года первым и последним кандидатом был выдвинут Миллард Филлмор — сначала южноамериканцами в феврале, после второго отделения североамериканцев от партии «Ничего не знаю», а последним — остатками партии вигов в сентябре, на собрании, отличавшемся высокой долей пожилых мужчин.[454] Следующее выдвижение было произведено демократами, собравшимися в Цинциннати в начале июня. Делегации южан отдали предпочтение сначала Пирсу, а затем Дугласу, в обоих случаях из-за той важной роли, которую они сыграли в продвижении закона Канзас-Небраска, но делегации северян выступили против них по той же причине. Однако на семнадцатом голосовании обе стороны остановились на кандидате, который, как известно, симпатизировал взглядам южан, но, к счастью, был американским министром в Великобритании и поэтому во время принятия Канзас-Небраски находился за пределами страны.[455] Это был Джеймс Бьюкенен из Пенсильвании, шестидесятичетырехлетний человек, ветеран политических войн, десять лет в Палате представителей, ещё десять лет в Сенате, дипломатическая служба в Санкт-Петербурге и Лондоне и четыре года на посту государственного секретаря при Полке. «Старый государственный функционер», как он себя называл, был опытным политиком — человеком со способностями и большим опытом, но организатором, вряд ли способным на неортодоксальные поступки. Третьим кандидатом, как уже говорилось, был Джон К. Фремонт, выдвинутый в первую очередь республиканцами, а во вторую — североамериканцами. Этот выбор был чем-то вроде аномалии, поскольку Фремонт, хотя и был знаменитым исследователем, не имел никаких заслуг ни как республиканец, ни как политический лидер, и руководители республиканцев, включая, в частности, Турлоу Уида, не стали бы его выдвигать, если бы думали, что у них есть реальные шансы выиграть выборы. Но они рассчитывали проиграть, а Уид хотел сохранить своего кандидата, Уильяма Х. Сьюарда, для 1860 года. Поэтому республиканцы выдвинули «Следопыта», человека молодого, энергичного, красивого и привлекательного. Его жена Джесси, дочь Томаса Харта Бентона, на которой он женился после романтического побега, была, как позже с горечью говорил Авраам Линкольн, «вполне себе женщиной-политиком», и она принимала гораздо большее участие в планировании кампании, чем её муж, который был политически некомпетентен.[456]

Последовавшая за этим кампания между тремя кандидатами, которые занимали пять разных номинаций, была в нескольких отношениях парадоксальной. Фремонт, выдвинутый республиканцами и североамериканцами, едва ли был республиканцем и уж точно не был Незнайкой. Филлмор, выдвинутый южноамериканцами и вигами, имел настолько непрочные отношения с «Незнающими», что возникли споры о том, вступал ли он когда-либо в Орден, и согласие с тем, что он никогда не посещал собрания. Однако на выборах Филлмор испытал на себе часть неприязни, которая начала распространяться на нативизм, в то время как Фремонту удалось избежать её полностью. Это различие частично объясняется тем, что Фремонт действительно не заигрывал с нативизмом так сильно, как Филлмор, но в ещё большей степени оно объясняется тем, что выдвижение Фремонта от партии «Незнайка» последовало за его выдвижением от республиканцев, так что в общественном сознании он изначально идентифицировался как кандидат от республиканцев, в то время как Филлмор имел несчастье получить свою кандидатуру от партии «Незнайка» первым, так что его одобрение вигами семь месяцев спустя не изменило существенно его образ как кандидата от нативистов.

Трехугольные состязания, в тех редких случаях, когда они происходят в американской президентской политике, имеют тенденцию создавать любопытные электоральные модели, и состязание 1856 года не стало исключением. Основная особенность этих выборов заключалась в том, что, хотя внешне они выглядели как треугольное соперничество, на самом деле в одно и то же время проходили два отдельных состязания — одно между Бьюкененом и Фремонтом в свободных штатах, другое между Бьюкененом и Филлмором в рабовладельческих штатах. Филлмор не выиграл ни одного свободного штата, а единственным штатом, в котором он занял второе место, была Калифорния. В Нью-Джерси он получил 24% голосов, в своём штате Нью-Йорк — 21%, в Пенсильвании — 13%, в шести других свободных штатах — от 5% до 15%, а в остальных шести — менее 5%. В общей сложности Фремонт и Бьюкенен разделили между собой 86 процентов голосов в свободных штатах. В рабовладельческих штатах, напротив, Фремонту не досталось ни одного голоса, кроме как в Делавэре, Мэриленде, Вирджинии и Кентукки, и только в первом из этих четырех штатов он получил не более 1 процента голосов.

В рабовладельческих штатах борьба шла исключительно между Филлмором и Бьюкененом. Филлмор выиграл только один штат Мэриленд, но продемонстрировал значительную силу и фактически набрал больше голосов избирателей, чем Скотт в Миссури и Мэриленде, а также в каждом штате нижнего Юга от Джорджии до Техаса. Филлмор получил более 40 процентов голосов в десяти рабовладельческих штатах. В Миссури и Техасе он победил сильнее, чем когда-либо побеждал любой виг.[457]

В каком-то смысле характер соревнования ставил Бьюкенена в невыгодное положение, поскольку заставлял его занимать позицию, которая могла бы завоевать благосклонность и Севера, и Юга, в то время как Фремонт мог рассчитывать исключительно на голоса северян, а Филлмор — на поддержку южан. Но в долгосрочной перспективе эта ситуация помогла Бьюкенену, поскольку она определила его как единственного по-настоящему национального кандидата в гонке — единственного, чья победа не была бы однозначной победой секций. Это также обозначило его как единственного кандидата, который мог бы победить Фримонта, и это соображение, хотя и было чисто тактическим, оказалось губительным для Филлмора. Роль Бьюкенена как национального кандидата становилась все более и более важной. Впервые со времен Компромисса 1850 года широко распространился страх за безопасность Союза, что, несомненно, повлияло на многих избирателей.

Казалось бы, основное различие между кандидатами было в вопросе о рабстве на территориях. В этом вопросе демократы выступали за «невмешательство Конгресса в рабство в штате или территории, или в округе Колумбия». Это однозначно исключало вмешательство Конгресса и в то же время сохраняло удобную двусмысленность в вопросе о том, могут ли сами территориальные правительства (как настаивал Дуглас) или не могут (как настаивали южане) исключить рабство в пределах своей юрисдикции. Американская платформа осуждала отмену Миссурийского компромисса, но не обещала восстановить его, и, как и демократическая, предлагала избирателям двусмысленную форму народного суверенитета. Республиканцы же осуждали рабство и многоженство как «близнецы-реликты варварства» и подтверждали право и обязанность Конгресса исключить и то, и другое из всех территорий.

Позиция республиканцев заключалась в принятии Уилмотского провизо и, таким образом, в отказе от условий Компромисса 1850 года. После принятия компромисса несколько южных штатов торжественно заявили, что выйдут из Союза, если соглашение будет нарушено, и по мере того как приближалась возможность избрания Фремонта, на Юге вновь встал вопрос о воссоединении. На протяжении лета и ранней осени 1856 года ряд южных лидеров заявляли, что в случае избрания Фримонта они будут выступать за воссоединение. Газета De Bow’s Review заняла эту позицию в июне, почти перед самым выдвижением Фремонта. В июле Роберт Тумбс написал: «Избрание Фремонта станет концом Союза, и так и должно быть». Джеймс М. Мейсон заявил, что ответом Юга на победу республиканцев должно стать «немедленное, абсолютное, вечное отделение». Джон Слайделл, Джефферсон Дэвис, Эндрю П. Батлер и многие другие высказывались в том же духе. В сентябре Генри А. Уайз, губернатор Вирджинии, пригласил губернаторов других южных штатов собраться в Роли, Северная Каролина, чтобы посоветоваться о том, каким курсом должен следовать Юг. Он получил неоднозначную реакцию: отрицательные ответы от Мэриленда, Джорджии и Луизианы и согласие от Северной Каролины, Южной Каролины, Флориды и Алабамы. В конечном итоге с Уайзом встретились только два других губернатора, но он, вероятно, достиг своей цели, драматизировав желание многих южан отделиться, если Фремонт будет избран.[458] Некоторые представители Юга, такие как губернатор Джорджии Хершель В. Джонсон, могли бы отрицать, что большинство южан придерживаются дезунионистских идей, а некоторые северяне могли бы насмехаться, как Генри Уилсон, что Юг нельзя выкинуть из Союза,[459] но очень многие жители Севера были убеждены, что избрание Фремонта означает дезунионизм, и что голосовать нужно за того кандидата, который может победить Фремонта. Поскольку у Бьюкенена было больше шансов, этот тактический фактор, как никакой другой, привел к его победе и гибели Филмора. В той мере, в какой старые виги опасались победы Фримонта, они начали перетекать от Филлмора к Бьюкенену. Люди, которые всю жизнь были врагами демократической партии — Руфус Чоут, Джеймс А. Пирс из Мэриленда, сыновья Генри Клея и Дэниела Уэбстера — теперь объявили о своей поддержке Бьюкенена, и каждый из них усиливал притяжение кандидатуры Бьюкенена и ослаблял кандидатуру Филлмора.[460]

Бьюкенен сам четко и ясно обозначил главную проблему. В частном письме он писал: «Я считаю, что все побочные вопросы имеют сравнительно небольшое значение… по сравнению с великим и ужасающим вопросом Союза или Разъединения… В этом регионе битва ведется в основном по этому вопросу».[461] Демократы знали, что на Севере у них нет шансов получить большинство, но они надеялись получить достаточно голосов выборщиков, чтобы составить большинство в сочетании с голосами выборщиков Юга. Если бы им удалось провести Бьюкенена в его собственный штат Пенсильвания, а также в Нью-Джерси, Калифорнию и практически все южные штаты, они бы выиграли выборы. Если бы Филлмору удалось провести несколько южных штатов, он мог бы перенести выборы в Палату представителей, где были бы хорошие шансы на его избрание.

Многое зависело от Пенсильвании, и, соответственно, на этот штат были потрачены деньги и энергия. Борьба там была ожесточенной и отчаянной и вызывала большие сомнения до тех пор, пока демократы не выиграли выборы в штате в октябре. После этого избрание Бьюкенена казалось гарантированным.[462]

В ноябре Бьюкенен был избран пятнадцатым президентом Соединенных Штатов. Он одержал победу над Филлмором в рабовладельческих штатах, проиграв только Мэриленду. Но в свободных штатах он проиграл Фримонту, получив лишь пять штатов — Пенсильванию, Нью-Джерси, Иллинойс, Индиану и Калифорнию, в то время как «Следопыт» получил ещё одиннадцать.[463] О полноте секционирования говорит тот факт, что, за исключением Огайо, все одиннадцать штатов Фремонта находились дальше на север, чем любой из двадцати штатов Бьюкенена. Бьюкенен победил в целом, потому что его перевес на Юге был больше, чем перевес Фремонта на Севере. Но республиканцы правильно назвали своё поражение «победоносным поражением», поскольку знали, что в 1860 году, если они смогут добавить Пенсильванию и Индиану или Иллинойс к уже захваченному блоку штатов, они выиграют выборы. Демократы осуждали республиканцев за их «секционность», но их собственное равновесие было сильно нарушено, поскольку Бьюкенен стал первым президентом с 1828 года, который выиграл выборы, не получив большинства как в свободных, так и в рабовладельческих штатах. Тот факт, что демократы из рабовладельческих штатов значительно преобладали над демократами из свободных штатов в Конгрессе, подчеркивал этот дисбаланс.

Если бы Кэлхун был жив, чтобы наблюдать за результатом, он мог бы заметить, как ещё больше ослабли путы Союза. Пуповина вигов порвалась между 1852 и 1856 годами, а пуповина демократов была сильно натянута из-за секционного нарушения географического равновесия партии. Он не мог выдержать ещё большего натяжения, чтобы не порваться. Что касается Республиканской партии, то она претендовала на то, чтобы быть единственной партией, отстаивающей националистические принципы, но она была полностью секционной в своём избирательном округе, не претендуя на биссектрису, и её вообще нельзя было рассматривать как пуповину Союза.

Бюро переписи населения США. Историческая статистика США: от колониальных времен до 1957 года (Washington. D.C.. 1960).

* в тысячах.

† Общее количество голосов превышает сумму голосов демократов и вигов из-за голосов, отданных за второстепенных кандидатов.

Неприятности постигли многих американских президентов вскоре после вступления в должность, но Джеймс Бьюкенен оказался в этом отношении хуже всех, за исключением Авраама Линкольна и Герберта Гувера. Через два дня после того, как он был приведен к присяге, Верховный суд вынес решение по делу Дреда Скотта против Джона Ф. А. Сэнфорда.

Это было судебное разбирательство, которое назревало уже давно. В 1834 году армейский хирург по имени Джон Эмерсон прибыл на службу в Рок-Айленд, штат Иллинойс, и вместе с ним отправился Дред Скотт, раб, которого он недавно купил у семьи Питера Блоу в Сент-Луисе. Эмерсон держал Скотта при себе в Иллинойсе в течение двух лет, несмотря на то, что законы этого штата запрещали рабство. В 1836 году Эмерсон был отправлен в Форт Снеллинг, расположенный в северной части Луизианской покупки, на территории Висконсина (ныне Миннесота). И снова он взял с собой раба, хотя Миссурийский компромисс запрещал рабство в части Луизианской покупки к северу от 36°30′. В форте Снеллинг Эмерсон купил рабыню по имени Харриет, и Харриет и Дред официально поженились. Через несколько лет Эмерсона снова перевели, а рабы вернулись в Миссури.[464]

Эмерсон умер в 1843 году. Он оставил своё имущество, включая рабов, в пожизненное пользование своей жене и, в конечном счете, завещал дочери. В течение нескольких последующих лет Дред Скотт, по-видимому, безуспешно пытался выкупить свою свободу. Затем, в апреле 1846 года, в год принятия Уилмотского провизо, Дред Скотт или члены семьи Блоу, которые поддерживали его,[465] решились на решительный шаг. Он, или они от его имени, подали иск против миссис Эмерсон в окружной суд округа Сент-Луис, требуя своей свободы на том основании, что его прежнее проживание в Иллинойсе и на территории Висконсина сделало его свободным. Он проиграл этот иск, но был назначен повторный суд, и в 1850 году — в год компромисса — присяжные вынесли вердикт в его пользу. Судя по всему, Дред Скотт был свободным человеком.[466]

Однако миссис Эмерсон не согласилась с этим решением. Она подала апелляцию в Верховный суд Миссури, который в 1852 году решением два к одному отменил решение суда низшей инстанции. Признав, что в предыдущих случаях суды Миссури освобождали рабов из Миссури, которые попадали под действие законов об освобождении в других штатах, суд отметил, что это делалось на основании принципа вежливости между штатами, и эта вежливость была факультативной, а не обязательной: каждый штат оставлял за собой «право определять, в какой степени, в духе вежливости, он будет уважать законы других штатов». Откровенно говоря о растущем раздражении, которое вызвал спор о рабстве, суд теперь воспользовался своей возможностью отказаться от расширения вежливости, которую он ранее допускал. В настоящее время Скотт находился в рабстве по закону штата Миссури, и суды штата Миссури не будут ссылаться на законы другой юрисдикции, чтобы освободить его.[467]

Если и оставалось что-то ещё, то только Верховный суд Соединенных Штатов, но недавнее решение этого суда («Страдер против Грэма», 1851 г.) показало, что он, скорее всего, не примет к рассмотрению такое дело по апелляции из верховного суда штата. Миссис Эмерсон, тем временем, снова вышла замуж и теперь жила в Массачусетсе со своим мужем, Келвином К. Чаффи, который позже будет избран в Конгресс как антирабовладельческий нативист. Она оставила Дреда Скотта и его семью в Сент-Луисе под контролем своего брата, Джона Сэнфорда, который также переехал на восток и стал гражданином Нью-Йорка, сохранив при этом деловые интересы в Миссури. Такая ситуация позволила адвокату Скотта в 1853 году инициировать новый иск против нового ответчика в федеральном окружном суде в Сент-Луисе на основании статьи Конституции о различном гражданстве.[468]

По протесту ответчика окружной суд постановил, что Скотт может подать иск в соответствии с формулой многообразия гражданства, но в 1854 году — в год Канзас-Небраски — он вынес решение против Скотта по существу, признав его по-прежнему рабом.[469] Его адвокаты обжаловали это решение в Верховном суде США.

В феврале 1856 года Верховный суд заслушал дело, аргументированное видными адвокатами. За истца выступал будущий член кабинета Линкольна Монтгомери Блэр, а за ответчика — бывший член кабинета Тейлора Реверди Джонсон, а также действующий сенатор от Миссури Генри С. Гейер. В ходе рассмотрения дела стало очевидно, что судьи столкнулись с непростыми проблемами, причём не только в выработке ответов на возникающие вопросы, но и в принятии решения о том, на какие вопросы нужно отвечать, а на какие нет. В деле было два существенных вопроса, но по техническим причинам казалось неясным, нужно ли отвечать на один из них. Первым был вопрос о том, являлся ли Дред Скотт гражданином штата Миссури в том смысле, который позволил бы ему подать иск против гражданина другого штата. Если он был рабом, то, конечно, не был гражданином, и даже если он был свободным, его гражданство было сомнительным с юридической точки зрения. Но окружной суд постановил, что Скотт может подать иск, и Сэнфорд, удовлетворенный окончательным решением в свою пользу, не стал подавать апелляцию на это постановление; апелляцию подал Скотт. Поэтому можно утверждать, что эта часть решения не была предметом апелляции, а все, что было предметом апелляции, — это обоснованность иска Скотта.[470]

Второй вопрос заключался в том, где проживал Скотт — в Иллинойсе или на территории Висконсина, и был ли антирабовладельческий закон последнего конституционным. Но и здесь Верховный суд не обязательно вынесет прямое решение по этому вопросу. Он мог бы отказать в юрисдикции на том основании, что Скотт не был гражданином, или постановить, как это было сделано в деле «Страдер против Грэма» (1851), касавшемся рабов из Кентукки, которые были перевезены в Огайо, что решение судов штата является окончательным при определении статуса раба или свободного негра, который проживал на территории штата на момент принятия решения. Короче говоря, суд должен был сначала решить, какие вопросы он собирается решать.

В частности, это означало, что девяти судьям, которые считали себя в значительной степени вне политической орбиты, придётся решать, стоит ли сталкиваться с политическим вопросом, от которого политики уклонялись годами. Через все бесконечные дебаты о Провизо Уилмота, Компромиссе 1850 года, Акте Канзаса-Небраски проходил вопрос о том, обладает ли Конгресс полномочиями (и может ли он делегировать их территориальным законодательным органам) регулировать рабство на территориях. «Соглашения» Конгресса постоянно подрывались скрытыми разногласиями по этому вопросу. Так, в 1850 году конгрессмены Юга и Севера «договорились», что территории Юта и Нью-Мексико могут осуществлять такой контроль над рабством, какой Конгресс может делегировать по Конституции, но они разошлись во мнениях относительно степени такого контроля. В 1854 году они согласились с тем, что ограничение Конгресса на рабство в Канзасе и Небраске должно быть снято, но разошлись во мнениях, означает ли это, что вместо него территориальный законодательный орган может принять ограничение.[471] Все кажущееся согласие по вопросу о народном суверенитете, которое удерживало демократическую партию вместе, было просто принятием «в принципе» предложения о том, что территории должны иметь столько власти, сколько Конгресс может им предоставить, без какого-либо соглашения о том, сколько именно власти.

Конгресс, уклоняясь от решения этого вопроса, неоднократно пытался переложить ответственность на суды. Так, ещё в 1848 году компромиссный проект сенатора Джона М. Клейтона, принятый Сенатом, предусматривал, что статус рабства на территориях Калифорнии и Нью-Мексико не должен определяться Конгрессом, а введение или запрет рабства должны основываться «на Конституции, как она будет изложена [территориальными] судьями, с правом апелляции в Верховный суд Соединенных Штатов».

Мера Клейтона не прошла в Палату представителей, но два года спустя, когда Конгресс принял Компромисс 1850 года, и Закон о Техасе и Нью-Мексико, и Закон о Юте заимствовали буквальный язык законопроекта Клейтона, а также воспроизвели его положение о том, что апелляции из территориальных судов могут быть легко поданы. Именно это положение о проверке судами позволило сенатору Томасу Корвину из Огайо заявить, что Конгресс принял не закон, а судебный процесс. Тем не менее, четыре года спустя Закон Канзаса-Небраски вновь включил в себя точные слова билля Клейтона, предусматривая, что «все дела, касающиеся права собственности на рабов и „вопросов личной свободы“, передаются на рассмотрение местных судов с правом апелляции в Верховный суд Соединенных Штатов».[472]

Из статутов 1850 и 1854 годов было очевидно, что Конгресс будет рад возможности избавиться от назойливого территориального вопроса. Фактически, Конгресс сделал все возможное, чтобы способствовать судебному решению проблемы. Но, несмотря на затяжные споры о рабстве на территории, приобретенной у Мексики, и несмотря на фактическую войну в Канзасе, в суды не поступало ни одного дела из этих районов, возможно, потому, что дело не могло возникнуть до тех пор, пока либо Конгресс, либо законодательное собрание территории не потребовали исключить рабство из территории, а этого не произошло ни в Нью-Мексико, ни в Юте, ни в Канзасе, ни в Небраске. Таким образом, дело, которое в конечном итоге привело к рассмотрению этого животрепещущего вопроса в Верховном суде, возникло не в одной из областей активных споров, где акты Конгресса специально предлагали судебное урегулирование. Вместо этого оно возникло в связи с проживанием почти двадцать лет назад раба в районе Луизианы к северу от 36°30′, который был объявлен свободным в соответствии со статутом — Актом 1820 года, — который был отменен почти за три года до вынесения решения по этому делу.

В 1856 году вопрос заключался в том, решат ли девять судей, или, скорее, большинство из девяти судей, броситься туда, куда Конгресс боялся ступить. Но в течение нескольких месяцев этот вопрос оставался в тени, пока судьи решали юрисдикционный вопрос о гражданстве и связанную с ним техническую проблему о том, подлежит ли Верховный суд рассмотрению ходатайство о прекращении дела, связанное с этим юрисдикционным вопросом, поскольку ни истец, ни ответчик не обжаловали решение окружного суда по этому ходатайству. Когда суд проводил консультации в апреле 1856 года, выяснилось, что мнения судей по этому последнему вопросу разделились, четыре к четырем, причём судья Сэмюэл Нельсон из Нью-Йорка сомневался. Нельсон ходатайствовал о проведении повторного слушания, которое было назначено на следующий срок работы суда. Возможно, судьи приняли это постановление с некоторым облегчением, поскольку оно откладывало решение до окончания выборов и давало им немного больше времени, прежде чем предпринимать шаги, которые, как все они признавали, будут серьёзными.[473]

После повторных слушаний, состоявшихся в декабре 1856 года, судьи провели консультации по делу только 14 февраля, за три недели до принятия окончательного решения. На этом позднем этапе большинство решило последовать решению по делу «Страдер против Грэма», постановив, что дело регулируется законодательством штата Миссури, применяемым судами этого штата, и что оно не подлежит рассмотрению в федеральных судах. Судья Сэмюэл Нельсон получил задание написать мнение суда в этом ключе.[474]

Такое «узкое» решение было предрешено с самого начала, и многие люди ожидали его с самого начала. Ещё в апреле 1856 года судья Бенджамин Р. Кертис написал своему дяде, Джорджу Тикнору, что «суд не будет решать вопрос о линии Миссурийского компромисса — большинство судей считают, что в этом нет необходимости». Ранее газета New York Tribune осудила суд за «удобное уклонение», обвинила большинство в том, что оно мешает меньшинству поддержать конституционность Миссурийского компромисса, и пожаловалась: «Чёрные мантии стали ловкими плутами».[475]

Но между 14 и 19 февраля суд внезапно изменил свою позицию и решил вынести решение по Миссурийскому компромиссу. Вероятно, на это судьбоносное решение повлияло несколько факторов. Во-первых, двое северян в Суде, Джон Маклин из Огайо и Бенджамин Р. Кертис из Массачусетса, дали понять, что напишут особые мнения, объявив Скотта свободным в соответствии с условиями Миссурийского компромисса, который они признают конституционным. Если бы большинство ничего не сказало по этому вопросу, то, по всей видимости, оно по умолчанию оставило бы этот спор без внимания. Как выразился судья Джон Катрон, «большинство моих братьев будет вынуждено встать на этот путь благодаря двум несогласным», а как сказал судья Роберт К. Герье, «те, кто придерживается отличного от господ Маклина и Кертиса мнения о полномочиях Конгресса и действительности Акта о компромиссе, чувствуют себя вынужденными высказать своё мнение по этому вопросу».[476] Но помимо ситуации, созданной Кертисом и Маклином, некоторые судьи считали, что конфликт между секциями в течение десятилетия питался неопределенностью конституционного вопроса, и что их судебная обязанность — разрешить его. Кроме того, все пять южных членов суда — главный судья Роджер Б. Тейни из Мэриленда, Джеймс М. Уэйн из Джорджии, Джон Катрон из Теннесси, Питер В. Дэниел из Вирджинии и Джон Арчибальд Кэмпбелл из Алабамы — несомненно, стремились воплотить в жизнь своё мнение о том, что закон 1820 года был неконституционным.

Именно судья Уэйн на совещании, на котором не присутствовал Нельсон, предложил обратиться к председателю суда с просьбой подготовить широкое решение. Это предложение, очевидно, нашло отклик на сайте у других, например у судьи Дэниела, который все это время хотел получить такое решение.[477]

Предложение Уэйна прошло, но он и его южные собратья, несомненно, чувствовали нежелание некоторых своих коллег. Было бы крайне неловко, если бы пять южных членов в одиночку выступили против компромисса, но если бы Нельсон и Гриер из Пенсильвании придерживались узкого решения, это было бы результатом. Из-за этого беспокойства судья Катрон предпринял шаг, который, безусловно, был сомнительным, хотя его и склонял к нему избранный президент. В начале февраля Бьюкенен написал ему письмо с вопросом о том, когда будет принято решение по делу, и теперь Катрон ответил на него, сообщив Бьюкенену, что ожидается широкое решение, и выразив беспокойство по поводу того, что судья Гриер может «взяться за гладкую ручку для успокоения». Затем Катрон призвал Бьюкенена «написать Гриеру письмо, в котором говорилось бы о том, как необходимо и как хороша возможность уладить волнения положительным решением Верховного суда, в ту или иную сторону». Бьюкенен отправил Гриеру быстрое письмо, которое больше не сохранилось, но из его ответа можно понять, что он, Тейни и Уэйн приверженцы широкого решения и что они попытаются привлечь Дэниела, Кэмпбелла и Катрона к поддержке той же позиции.[478] К тому времени, когда суд вынес своё заключение, все судьи, за исключением Нельсона, решили разобраться с конституционным вопросом. С какой степенью предчувствия или внутреннего сомнения каждый из них это сделал, сказать невозможно.

Таким образом, все сигналы были изменены менее чем за три недели до принятия окончательного решения. Мнение, которое судья Нельсон написал как мнение Суда, он представил как исключительно своё собственное, и семидесятидевятилетний председатель Верховного суда 6 марта представил длинное мнение, которое он подготовил менее чем за три недели.[479]

Тейни начал с того, что подробно рассмотрел вопрос о гражданстве Дреда Скотта и с помощью сложных аргументов утверждал, что Скотт не был гражданином и что освобожденные рабы или их потомки не могут стать гражданами. Проводя различие между гражданством Соединенных Штатов и гражданством конкретного штата, он утверждал, что человек может получить федеральное гражданство, только родившись гражданином, а рабы таковыми не являются, или будучи натурализованным, а рабы таковыми не были и не могли быть. Далее он утверждал, что негры не получили гражданства ни от одного штата.

В свете последующего анализа оказывается, что аргументы Тейни по этому вопросу были, безусловно, ошибочными. Судья Кертис в своём диссенте показал, что исторически негры были признаны гражданами и осуществляли функции гражданства в нескольких штатах. Если бы гражданство штата для негров существовало, это, очевидно, давало бы им право подавать иск в федеральный суд в соответствии с клаузулой о разнообразии гражданства, независимо от наличия или отсутствия у них федерального гражданства, и делало бы неуместными все аргументы Тейни о невозможности федерального гражданства. Но вместо того, чтобы подчеркнуть эти недостатки, многие критики Главного судьи яростно нападали на него за провокационный отрывок, вырванный из контекста. Анализируя отношение общества к неграм на момент создания Конституции, Тейни заявил: «Более века они считались существами низшего порядка… настолько низшего, что у них не было прав, которые белый человек обязан был уважать». Антирабовладельческое осуждение этих слов, хотя и было полностью оправданным, создало впечатление, что главный судья искажен, а также отвлекло внимание от более фундаментальных слабостей в его аргументации.[480]

Мнение Тейни началось с отрицания того, что Скотт имеет право подавать иск, даже если он свободен, но в дальнейшем он перешел к тому, что если бы Скотт не был свободен, он, безусловно, не мог бы подавать иск. Этот второй аспект вопроса о юрисдикции заставил Танея задуматься о том, делало ли проживание в Иллинойсе и Висконсине Скотта свободным. Из его собственных слов стало ясно, что, занявшись этим вопросом, он не переходит к рассмотрению дела по существу, а продолжает решать проблему юрисдикции. «Итак, — сказал он, — если высылка [в Иллинойс и Висконсин]… …не дало им [семье Скоттов] свободы, то, по его собственному признанию, он все ещё остается рабом; и какие бы мнения ни высказывались в пользу гражданства свободного человека африканской расы, никто не считает, что раб является гражданином штата или Соединенных Штатов. Таким образом, если действия, совершенные его владельцем, не сделали их свободными людьми, он все ещё остается рабом и, безусловно, не может подавать иск в качестве гражданина».[481]

В этом контексте Тейни рассмотрел в качестве второй важной части своего решения вопрос о том, имел ли Конгресс конституционное право исключить рабство из территории к северу от 36°30′. В своём пространном рассуждении он утверждал, что граждане всех штатов в равной степени имеют право вывозить свою собственность на территорию и что акт Конгресса, исключающий один вид собственности, а не другой, является ущемлением этого права собственности и нарушением гарантии Пятой поправки, согласно которой никто не должен быть «лишён жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры». До этого времени «надлежащая правовая процедура» обычно рассматривалась как вопрос процедуры, включающий суд присяжных, право на перекрестный допрос свидетелей и т. п., но в решении по делу Дреда Скотта Тейни придал этому положению то значение, которое оно приобрело в двадцатом веке: закон, посягающий на защищенные Конституцией права личности, такие как свобода слова, печати или религии, сам по себе является нарушением надлежащей правовой процедуры — материальным, а не процедурным нарушением. По мнению Тани, закон 1820 года был нарушением надлежащей правовой процедуры, поскольку «акт Конгресса, лишающий гражданина Соединенных Штатов свободы или собственности [включая собственность рабов] только потому, что он сам прибыл или привёз свою собственность на определенную территорию Соединенных Штатов и не совершил никакого преступления против законов, вряд ли может быть удостоен названия надлежащей правовой процедуры».[482]

С конституционной точки зрения этот аргумент был важен как одно из первых применений концепции, имеющей значительную будущую историю. Однако в контексте конкретного дела аргументы Тейни вновь оказались ошибочными, поскольку он прибег к крайне узкому взгляду на федеральные полномочия и был вынужден дать вымученное толкование конституционной статьи, предусматривающей, что «Конгресс имеет право распоряжаться и устанавливать все необходимые правила и нормы в отношении территории или другой собственности, принадлежащей Соединенным Штатам». На основании этого он пришёл к выводу, что Миссурийский компромисс был неконституционным и, следовательно, не освободил Скотта, который оставался рабом и, следовательно, вдвойне не имел гражданства, которое позволило бы ему подать иск.

Каждый из остальных судей представил своё совпадающее или несогласное мнение, и, помимо того, что Скотт оставался рабом, нелегко с уверенностью сказать, с какими пунктами согласилось большинство членов суда. Шесть судей придерживались мнения, что Скотт не был гражданином, не соглашаясь полностью с тем, что свободный негр не может быть гражданином.[483] Точно так же шестеро согласились с тем, что Акт 1820 года был неконституционным, не объяснив, почему. Кэлхун, конечно, ещё в 1848 году провозгласил его неконституционность на том основании, что территории находятся в совместном владении штатов, а Конгресс является лишь агентом этих совместных владельцев, не имея права проводить различия между теми, кто признает рабство как форму собственности, и теми, кто его не признает. Поскольку этот аргумент стал ортодоксальной догмой южан, естественно, что критики предположили, что суд принял его, и осудили решение как чистый калхунизм. Однако на самом деле ни один из судей не опирался исключительно на доктрину Кэлхунистов. Судья Кэмпбелл использовал её в некоторой степени.[484] Судья Катрон утверждал, что рабство в Луизиане было защищено договором о покупке Луизианы 1803 года. Тейни, выступая от своего имени, от имени судей Герье и Уэйна, а также в некоторой степени от имени судьи Дэниела (который все же склонялся к кэлхунизму), основывал свои аргументы в основном на положении о надлежащей правовой процедуре.

Тейни, Уэйн, Катрон, Грайер, Дэниел и Кэмпбелл составили нерешительное большинство, но, должно быть, их смущало то, что Грайер был единственным северянином среди них[485] — в остальном большинство было южным. Нельсон согласился с их решением в пользу обвиняемого, но не с их аргументацией, и он не занял позицию по Миссурийскому компромиссу. Два других судьи, Маклин и Кертис, выразили несогласие: Маклин — скорее с акцентом, чем с логикой, а Кертис — с мощным и тщательно аргументированным доводом в пользу того, что свободные негры являются гражданами и что Акт 1820 года имеет конституционную силу и сделал Скотта свободным негром. Кертис также заявил, что не считает мнение большинства по поводу Акта 1820 года имеющим судебную силу: «Я не считаю обязательным ни одно мнение этого суда или любого другого суда, если оно выражено по вопросу, не находящемуся на его законном рассмотрении… По мнению этого суда, дело должно быть прекращено за отсутствием юрисдикции, поскольку истец не был гражданином Миссури… В это решение, в соответствии с устоявшимся порядком этого суда, не может быть внесено ничего, появившегося после признания иска по существу. Большой вопрос конституционного права, глубоко затрагивающий мир и благосостояние страны, не является, по моему мнению, подходящим предметом для рассмотрения таким образом».[486] Придя к решению не «браться за гладкую ручку ради отдыха», большинство Суда ухватилось за крапиву. Переоценив полномочия судебной власти в разрешении сложного политического вопроса, они взяли на себя ответственность за решение вопроса, вокруг которого законодатели выстроили сложную структуру уклонения. В каком-то смысле они выполнили стандарт официальной ответственности гораздо лучше, чем Конгресс, поскольку столкнулись с вопросом, от которого могли бы уклониться. В течение нескольких лет сторонники как антирабовладельческого, так и прорабовладельческого движения заявляли, что суды обязаны «разрешить» неопределенность в вопросе о полномочиях регулировать рабство на территориях.[487] Они приняли эту обязанность и, насколько это было возможно, устранили неопределенность.

Но и решение о том, что свободный негр не является гражданином, и решение о том, что Конгресс не может исключить рабство из числа территорий, вызывали сильное отвращение у многих жителей свободных штатов, и все в этом решении подчеркивало его противоречивый аспект. Это было мнение по вопросу, который широко рассматривался как секционный и политический, принятое в пользу позиции южан большинством, состоящим из пяти южан и одного северянина, при этом трое других северян активно выражали несогласие или не соглашались с важнейшими частями решения. Впервые с момента принятия Конституции Верховный суд признал недействительным важный акт Конгресса. Семидесятидевятилетний председатель Верховного суда выдвигал аргументы относительно гражданства и власти Конгресса на территориях, которые не выдерживали ни исторического, ни логического анализа. Но качество аргументации имело меньшее значение, чем тот факт, что Верховный суд поддержал рабство. Неудивительно, что это решение вызвало яростный протест, а сам суд подвергся массированной атаке.

Удивительным, однако, было то, в какой форме эта атака была предпринята. Несмотря на уязвимость позиции Тейни по вопросам негритянского гражданства и законодательства для территорий, дебаты разгорелись не в основном вокруг этих пунктов. Вместо этого критики чаще делали акцент на двух других утверждениях, которые были гораздо менее обоснованными, чем аргументы против конституционной аргументации Суда. Во-первых, утверждалось, что заявления, касающиеся Акта 1820 года, не были необходимой частью решения суда о праве Скотта на подачу иска, а потому были просто диктой, не имеющей силы судебного постановления.[488] Во-вторых, решение подверглось нападкам как продукт глубоко запрятанного заговора между судьями и другими интриганами. Короче говоря, атака, которая быстро развилась, была не атакой на решение, а атакой на суд.

Основа для нападок, по сути, была заложена ещё до дня вынесения решения. Ещё в апреле 1856 года республиканские газеты начали узнавать, вероятно, от судьи Маклина, какие разногласия складываются среди судей, и, зная, что решение, будь оно широким или узким, будет не в пользу Скотта, они начали заранее сбрасывать его со счетов. Газета «Нью-Йорк курьер» заявила: «Суд, рассматривая это дело, сам себя судит». Джеймс Э. Харви, друг Маклейна, писал в газете «Трибьюн»: «Актуальность проблемы рабовладельческой власти велика… наши судебные решения по конституционным вопросам, касающимся рабства, быстро превращаются в изложение простых партийных догм».[489] Республиканцы призывали суд рассмотреть территориальный вопрос, но чередовали эти требования с предупреждениями о том, что решение против Скотта не будет принято. За два месяца до вынесения решения газета Tribune, комментируя слухи о том, что решение будет отрицать право Конгресса ограничивать рабство на территориях, заявила: «Судебной тирании достаточно трудно противостоять при любых обстоятельствах, поскольку она выступает под видом беспристрастности и с престижем справедливости. Если суд должен придерживаться политических взглядов и выносить политические решения, то давайте, во что бы то ни стало, озвучим их четко и прямо сейчас. Общественное мнение в состоянии принять его с тем презрением, которого оно заслуживает».[490]

Как только решение было принято, началась ожесточенная атака, которая продолжалась несколько дней, причём ведущую роль сыграла газета «Нью-Йорк трибюн», а хором выступили «Индепендент», «Ивнинг пост» и другие газеты, выступающие против рабства. В этих нападках особенно сильно осуждался Тейни. Председатель Верховного суда, выходец из старинной католической семьи плантаторов из Мэриленда, был человеком честным и совестливым. Много лет назад он освободил своих собственных рабов. Но антирабовладельческая пресса, постоянно говоря о нём как о рабовладельце, обвиняла его в «грубой исторической неправде» и в «иезуитском решении», бесконечно повторяя, что он отрицал наличие у негра каких-либо прав, которые белый человек обязан уважать. Что касается самого решения, то оно было «нечестивым и ложным суждением»… «зверская доктрина»… «преднамеренное беззаконие»… «умышленное извращение»… «Если народ подчинится этому решению, он ослушается Бога». Один из корреспондентов заметил: «Если бы эпитеты и обличения могли потопить судебный орган, о Верховном суде Соединенных Штатов больше никогда бы не услышали».[491]

Эпитеты и обличения служили для разжигания эмоций, но по мере развития аргументации против решения, она приняла форму, прежде всего, развития утверждения в диссенте судьи Кертиса, что, рассматривая конституционность Миссурийского компромисса, суд занялся вопросом, который не был надлежащим образом поставлен перед ним. Возмущение против этого диктума сопровождалось возмущенными протестами против «политического решения». Эти обвинения приобрели силу благодаря уверенности, с которой Кертис первоначально изложил свою точку зрения, и были широко подхвачены. Томас Харт Бентон, почти находясь на смертном одре, написал длинную и полемическую атаку на это решение, в которой заявил, что Скотт «был отброшен от двери за неимением права войти в зал суда, лишён возможности подать иск из-за отсутствия гражданства; после этого представляется серьёзным судебным эксцессом продолжать судить человека, когда он не был в суде». Джордж Тикнор Кертис, брат судьи Кертиса и адвокат Скотта вместе с Монтгомери Блэром, позже писал с олимпийским авторитетом: «Дело Дреда Скотта не является судебным прецедентом или судебным решением».[492]

Эти догматические утверждения завоевали доверие тем больше, что существовала правдоподобная точка зрения, согласно которой Тейни принял отрицательное решение по заявлению Скотта после того, как сначала постановил, что это заявление не должно рассматриваться. Если Скотт не был гражданином, он не мог возбудить дело, а если он не мог возбудить дело, то суду, очевидно, не было никакого дела до того, какое влияние оказал на него Закон 1820 года, пока он жил на территории Висконсина. Поэтому любые замечания, сделанные им по этому поводу, были бы просто побочными комментариями или obiter dicta, не имеющими силы закона.

Такая точка зрения на дело быстро получила признание, и на протяжении более полувека отказ от наиболее важной части решения как dicta повторялся практически всеми историческими или юридическими авторитетами. Однако последовательность рассуждений была чрезвычайно запутанной, поскольку действие Закона 1820 года в отношении Скотта, когда он проживал на территории Висконсина, влияло не только на суть претензий Скотта, но и на его право на подачу иска. Это касалось не только существа иска, который он хотел предъявить в качестве истца, но и его права выступать в качестве истца. Если Закон 1820 года был недействительным, то он не только противоречил свободе, на которую претендовал Скотт, но и гражданству, с помощью которого он хотел её получить. Поскольку суд не мог в полной мере рассмотреть вопрос о том, является ли Скотт гражданином, не определив, освободил ли его Акт 1820 года, он оказался в парадоксальном положении, когда ему пришлось решать, был ли Миссурийский компромисс конституционным, прежде чем он смог полностью решить, имел ли Дред Скотт законное право возбуждать дело о его конституционности. Суд решил, что акт неконституционен, и что по этой причине, помимо прочего, Скотт не свободен; а раз не свободен, то, конечно, не гражданин, которым, возможно, он не был бы, даже если бы был свободен; а раз не гражданин, то не имеет права возбуждать дело, касающееся вопроса конституционности. Короче говоря, суд должен был ответить на вопрос о конституционности для себя, прежде чем он мог быть уверен, что ему не придётся отвечать на этот вопрос для Дреда Скотта.

Эти тонкие взаимосвязи в любом случае сбивают с толку, и нет ничего странного в том, что осуждение решения как диктума получило широкое признание, особенно среди тех, кто хотел отвергнуть его в любом случае. Но нет более убедительного доказательства ошеломляющего успеха рекламной кампании против этого решения, чем тот факт, что в течение полувека ни один квалифицированный авторитет не осмеливался утверждать, что заявления Суда относительно Миссурийского компромисса были совершенно обычным и законным судебным заключением — независимо от того, правильно оно было обосновано или нет — и вовсе не являлись диктой. Когда Эдвард С. Корвин занял эту позицию в своём важном исследовании в 1911 году, он нашел основание для своих рассуждений в мнении Тейни от 1857 года. Оно было там все время.[493]

Настоящая проблема для историков, которую часто упускают из виду, заключается не в том, было ли мнение Тейни диктумом, а в том, почему вопрос о диктуме был раздут до таких огромных масштабов и затмил обсуждение всех остальных аспектов дела. В этой ситуации главный судья выдвинул весьма уязвимые аргументы о гражданстве негров и о власти Конгресса над территориями. Но на протяжении десятилетий историки обходили эти недостатки стороной, уделяя минимум внимания утверждениям о том, что Тейни не имел права выносить решение по вопросу, по которому они, несомненно, были бы рады, если бы он принял иное решение. Такое пристальное внимание к техническому и юридическому вопросу о диктуме в ущерб заботе о существенном вопросе о силе Акта 1820 года само по себе является аномалией, требующей объяснения. Эта аномалия, в свою очередь, может быть объяснена путем изучения целей тех, кто выступал против решения.

Лидеры антирабовладельческого движения находились в положении, когда они хотели бы бросить вызов суду, но не хотели открыто пренебрегать законом. Газета «Нью-Йорк Индепендент», крупное конгрегациональное периодическое издание, заявила в заголовке: «Решение Верховного суда — это моральное убийство расы, и ему нельзя подчиниться». Газета New York Tribune заявила, что ни один человек, действительно желающий победы свободы над рабством на территориях, не подчинится решению суда, в котором заседают «пять рабовладельцев и два бабника».[494] Таким образом, оппозиция была настроена не подчиниться решению суда. Поскольку в американской системе решение Верховного суда, вынесенное должным образом, является законом, даже если оно ошибочно, неповиновение решению суда означает неповиновение закону. Однако существуют строгие запреты на открытое неповиновение закону, даже если закон считается неправильным. Поэтому, если бы люди хотели оспаривать решение по делу «Скотт против Сэндфорда», не нарушая своих запретов в отношении закона, они должны были бы найти способ рассматривать это решение как не имеющее обычной судебной силы. Сделать это можно было, только классифицировав решение как диктум. Такая категоризация стала для них психологической находкой; она избавила их от невыносимой дилеммы.

Любопытным побочным эффектом всеобщей одержимости концепцией диктума стало предположение о том, что раз широкое решение было необоснованным, значит, любой, кто способствовал его принятию, заслуживает порицания. Таким образом, историки вступили в ожесточенный спор о том, кто из судей был «ответственен» (то есть виноват) за создание ситуации, которая привела к широкому решению. Фрэнк Ходдер в 1933 году обвинил судей Маклина и Кертиса в том, что они вынудили большинство неохотно взяться за неуместный вопрос, сами подняв его таким образом, что это потребовало ответа. Аллан Невинс в 1950 году возразил, что «правда, скорее, заключается в том, что ответственность лежит на ряде судей и что Уэйн должен быть включен в число тех, чья доля в принятии широкого решения была наибольшей… Ответственность должна быть широко распределена». Оба автора предположили, что мотив поддержки широкого решения должен быть каким-то эгоистичным или предвзятым.[495]

Это ложное внимание к вопросу о диктуме привело к тому, что историки критикуют Суд за то, что он вообще решил важнейший вопрос, в то время как, возможно, настоящая критика должна быть за то, что он решил его неправильно. Такая критика широты, а не качества решения упускает из виду тот факт, что в течение десяти лет страна была охвачена спором о конституционности законодательства, регулирующего рабство на территориях. Дважды за это десятилетие Конгресс принимал законы, призванные обеспечить судебное решение по этому вопросу, но ни одно дело, по которому можно было бы принять такое решение, не доходило до Верховного суда. Наконец, в 1857 году неожиданно поступившее дело дало суду повод решить, предоставил ли Закон 1820 года негру-истцу свободу, которая была одной из предпосылок для получения гражданства, позволяющего ему выступать в качестве истца. В ответ суд постановил, что закон не имел такого действия. Решив ответить на этот вопрос, суд сделал то, что, по мнению всех сторон, он должен был сделать, и проявил чувство мужественной ответственности, что разительно отличается от затянувшейся двусмысленности Конгресса. Поэтому, если бы целью критиков действительно была оценка решения, они бы нападали на ответ, который дал Суд, а не на решение Суда о том, что он должен дать ответ. Но цель была не только в этом: она заключалась в отрицании обязательного характера решения, что можно было сделать, только обвинив Суд в узурпации власти путем принятия решения по вопросу, который он не имел права решать. Это обвинение, выдвинутое в политических целях того времени, сместило почву для дискуссии, и впоследствии это смещение было принято даже историками, симпатизирующими Тейни, которые пытались защитить его, обвиняя Маклейна и Кертиса в широком решении, вместо того чтобы поддержать законность широкого решения как такового.

Необходимо также признать, что большая часть критики решения по делу Дреда Скотта была сформулирована в те времена, когда считалось, что судьи должны проявлять должную нерешительность при отмене актов законодательных органов. В 1857 году судьи четко осознавали эту традицию, и, соответственно, их первым побуждением было решить дело Дреда Скотта на узкой основе дела «Страдер против Грэма». Но даже сторонники судебной сдержанности не отрицают обязанности судов решать вопросы конституционности, когда конкретные обстоятельства ставят эти вопросы перед ними. Если Корвин прав, то вопрос о конституционности неизбежно встал перед судом в 1857 году, и, как заметил Карл Б. Свишер, «большинство решений Верховного суда, которые выделяются как знаковые в сознании студентов американской истории и американского конституционного права, были решениями по выработке политики».[496]

От «Дреда Скотта против Сэндфорда» до «Брауна против Совета по образованию» (1954 г.) прошло немало времени, и предположение о каком-либо сходстве между этими двумя знаковыми решениями может показаться порочным, поскольку они были полярно противоположны по своему отношению к американскому негру и, возможно, по степени своего морального просвещения. Тем не менее, в чисто судебном смысле между ними, а также между нападками на них существуют определенные интересные параллели. Оба решения были, по сути, широкими решениями, в которых Суд сознательно стремился решить важный общественный вопрос и оказать влияние на общественные дела, а не отступать в узкий юридизм или полагаться на ограничивающие прецеденты (например, «Страдер против Грэма»). Оба решения были приняты судами, которые, вероятно, недооценивали оппозицию, которую вызовут их решения, и надеялись, что их действия ослабят напряжение, вызванное острой национальной проблемой. Эти два решения встретили более жесткую оппозицию, чем едва ли какое-либо другое решение американского суда.

Если эти параллели кажутся парадоксальными, то вершина парадокса проявляется в сходстве позиций рабовладельцев 1857 года и защитников гражданских прав 1954 года, поддерживающих авторитет Верховного суда, и в сходстве аболиционистов 1857 года и Советов белых граждан 1954 года, отвергающих его. Если в 1857 году сторонники рабства в высокоморальном тоне напоминали аболиционистам об обязанности гражданина принимать решения Верховного суда как закон, независимо от того, нравятся они ему или нет, то столетие спустя сторонники прав негров указывают на эту обязанность белым южанам. Конечно, не случайно, что эта праведная забота о святости закона в обоих случаях выражалась группами, которые были довольны тем, что говорил закон. И наоборот, пронегритянские группы 1857 года и антинегритянские группы 1954 года были похожи в своём отношении к судебной власти, если не во всём остальном, поскольку и те, и другие находили способы отрицать законность решений, которые они отвергали. Белые гражданские советы делали это, утверждая, что решение по делу Брауна было «неконституционным» и являлось результатом коммунистического заговора. Гораций Грили и республиканская пресса делали то же самое, утверждая, что решение по делу Скотта — это obiter dictum и результат заговора рабовладельцев. Их обвинения в заговоре были второй главной темой в атаке на Суд, и это было ярким проявлением психологической тенденции интерпретировать поведение оппозиции в заговорщицких терминах.[497]

Обвинения в заговоре были основаны на последовательности событий с 4 по 6 марта 1857 года. 4 марта, во время инаугурации Бьюкенена, избранный президент обменялся несколькими отрывистыми словами с председателем Верховного суда в присутствии толпы зрителей, для которых разговор был неслышен. Затем в своей инаугурационной речи Бьюкенен заявил, что вопрос о статусе рабства на территориях — это «судебный вопрос, который по праву принадлежит Верховному суду Соединенных Штатов, в котором он сейчас рассматривается и, как можно предположить, будет быстро и окончательно решен. Я, как и все добропорядочные граждане, с радостью подчинюсь их решению, каким бы оно ни было, хотя лично я всегда считал, что, согласно Акту Канзас-Небраска, подходящим периодом будет тот, когда число фактических жителей территории оправдает принятие конституции с целью её принятия в качестве штата». Наконец, два дня спустя Тейни вынес решение, в котором объявил Миссурийский компромисс неконституционным.[498]

Бьюкенен действительно нарушил приличия, призывая судью Герье поддержать широкое решение, а не узкое, и был элемент лицемерия в его обещании «с радостью подчиниться», как будто он не знал, каким будет решение, в то время как на самом деле он ясно понимал от Герье, что его ожидает.[499] Но критики решения представляли себе нечто гораздо худшее. По их мнению, все дело было надуманным, сфабрикованным рабовладельческой властью — фиктивным с самого начала, когда прорабовладельческие силы контролировали как адвокатов истца, так и ответчика.[500] Как выразился Уильям Х. Сьюард в 1858 году в классическом изложении тезиса о заговоре, Верховный суд воспользовался тем, что был поднят территориальный вопрос, ухватился за эту «постороннюю и пустую судебную дискуссию» и решил её так, «чтобы угодить будущему президенту». Затем,

Позже, продолжал Сьюард, судьи обратились к президенту со своим обычным официальным визитом, и он «принял их так же милостиво, как Карл Первый принял судей, которые по его приказу ниспровергли статуты английской свободы».[501]

Тогда главный республиканец страны без колебаний обвинил президента и Верховный суд в заговоре, тирании, обмане и подрывной деятельности — сравнимых с самыми страшными злодеяниями в истории. В сравнении с этими мелодраматическими обвинениями очень интересно отметить, как Авраам Линкольн изложил свою критику в тоне насмешки и презрительного веселья, вызванного обнаружением беззакония. Линкольн признал, что нет никаких доказательств того, что политика администрации Пирса в Канзасе, избрание Бьюкенена, решение суда и одобрение решения суда Дугласом, Пирсом и Бьюкененом были частью согласованного плана. Однако, по его словам, «когда мы видим множество каркасных бревен, различные части которых, как мы знаем, были изготовлены в разное время и в разных местах и разными рабочими — например, Стивеном, Франклином, Роджером и Джеймсом, — и когда мы видим, что эти бревна соединены вместе… или, если не хватает одного куска, мы видим, что место в раме точно подогнано и подготовлено для того, чтобы этот кусок можно было вставить, — в таком случае мы не можем не поверить, что Стивен, Франклин, Роджер и Джеймс с самого начала понимали друг друга и работали по общему плану или проекту, составленному до того, как был сделан первый удар».[502]

Когда Линкольн сказал, что Стивен (Дуглас), Франклин (Пирс), Роджер (Тейни) и Джеймс (Бьюкенен) понимают друг друга, он сказал истину, ибо так оно и было, так же как, например, Самнер и Чейз понимали друг друга. Но когда он сказал, что все они работали по общему плану, это было совсем другое утверждение. Хотя Бьюкенен повел себя неподобающим образом, написав письмо Гриеру, сам факт, что он почувствовал себя вынужденным сделать это, показывает, насколько далеко это дело не было заранее подготовленным переворотом «рабовладельческой державы». До последнего момента судьи сомневались, выносить ли решение о полномочиях Конгресса запрещать рабство на территориях, и хотя Уэйн и Дэниел, возможно, хотели принять широкое решение, они так и не смогли заставить большинство согласиться с ними до последнего момента и пока антирабовладельческие судьи не уведомили их о намерении провентилировать этот вопрос. Некоторые из обвинений республиканцев были явно несостоятельными: например, утверждалось, что Бьюкенен добавил свои комментарии о предстоящем решении в инаугурационную речь в последний момент после «шёпота» с Тейни на инаугурационной платформе. На самом деле обращение с включенным в него комментарием было напечатано ещё до инаугурации.[503] Но антирабовладельцы поверили собственной пропаганде. Чарльз Самнер, после смерти Тейни семь лет спустя, заявил: «Имя Тейни должно быть вычеркнуто из истории… Эмансипированная страна наложит на него клеймо, которого он заслуживает. Он отправлял правосудие, наконец, нечестиво, и деградировала судебная система страны, и деградировала эпоха».[504] Взгляды Самнера распространялись настолько успешно, что в течение девяти лет Конгресс отказывался голосовать за установку бюста Тейни в зале Верховного суда вместе с бюстами других верховных судей, и в течение полувека ценный вклад Тейни в развитие американской конституции оставался непризнанным из-за решения по делу Дреда Скотта.

Во время бури гнева республиканцев, последовавшей за этим решением, демократические газеты обнародовали тот факт, что Дред Скотт, вероятно, все ещё является собственностью бывшей миссис Эмерсон, а ныне жены Келвина Чаффи, конгрессмена от Массачусетса, выступавшего против рабства. Вскоре после этого Джон Сэнфорд (брат миссис Чаффи) умер в психушке, и Чафлфи поспешили положить конец связи, которая была позорной не только для них, но и для всей республиканской партии. Они передали право собственности на Дреда Скотта и его семью Тейлору Блоу из Сент-Луиса, сыну первоначального владельца Скотта, и 26 мая 1857 года Блоу манумитировал их. Дред Скотт прожил ещё только один год, но умер свободным человеком.[505] К тому времени его дело уже стало и остается одним из знаковых в американской истории.

Как и многие другие меры тех лет — например, Компромисс 1850 года, Акт Канзаса-Небраски и Остендский манифест, — решение по делу Дреда Скотта явно не достигло того, чего от него ожидали ни его сторонники, ни его противники. Как и эти меры, оно странным образом сочетало теоретическую значимость с тривиальными последствиями. Вероятно, ни одно крупное судебное решение в истории не повлияло на повседневную жизнь столь малого количества людей, как это. Оно отменяло закон, который фактически был отменен тремя годами ранее, и отказывало в свободе рабам в той области, где их не было. В некоторых отношениях это решение было настолько абстрактным, насколько оно вообще может быть абстрактным. При таком рассмотрении оно кажется не столько расколом, сколько контекстом, в котором нашли своё выражение более широкие раскольнические силы, перекрестком, на котором они встретились, знаком смутного времени.

Однако в других отношениях она была судьбоносной по своему значению и косвенным результатам, и по всем функциональным тестам она стала провалом для тех, кто её поддерживал, и катастрофой для американского народа. Масштабы этого провала и катастрофы можно измерить тремя способами.

Во-первых, правомерно спросить, какой эффект это решение оказало на снижение напряженности в отношениях между сектами. Очевидно, что оно не оказало никакого, а наоборот, создало препятствия на пути урегулирования межконфессиональных отношений. На Юге, например, оно подтолкнуло сторонников прав южан к мысли о том, что их крайние требования узаконены конституционной санкцией, и, следовательно, к более жесткому отстаиванию своих «прав». С другой стороны, на Севере она укрепляла убежденность в том, что агрессивная рабовладельческая демократия замышляет навязать рабство нации и что любые попытки договориться с такими агрессорами бесполезны. Укрепляя экстремистов, она одновременно выбивала почву из-под ног умеренных. Миротворцы-сектанты всегда стремились избежать альтернатив, предложенных Уилмотом и Кэлхуном, поскольку любая из этих альтернатив означала полную победу секций — рабство ни на одной из территорий или рабство на всех. Миссурийский компромисс пытался найти почву между этими альтернативами и полагался на силу и умеренность Конгресса, чтобы занять эту почву. Решение Тейни, конечно, не повлияло на Миссурийский компромисс, поскольку он уже был разрушен, но оно повлияло на власть Конгресса — власть, которая оставалась нетронутой до этого времени, — занять промежуточную позицию. В частности, это нарушало доктрину Дугласа о народном суверенитете, поскольку если Конгресс сам не мог ограничить рабство на территориях, то сразу же возникал вопрос о том, мог ли он уполномочить территориальные законодательные органы сделать это. Этот подтекст, касающийся полномочий территориальных законодательных органов, не был столь ясен, как это показалось некоторым более поздним авторам,[506] и было бы преувеличением говорить, как утверждали такие авторы, что решение Дреда Скотта уничтожило Дугласа[507] — это ошибка, потому что события в Канзасе развивались ещё более фатальным для Дугласа образом, чем это решение, а также потому, что удар, который решение Скотта нанесло народному суверенитету, был косвенным, и многие современники все ещё продолжали верить, что законодательные органы территорий могут исключить рабство, даже если Конгресс не может этого сделать. Но в лучшем случае решение поставило Дугласа в неловкое положение. Таким образом, оно укрепило силы, работавшие против секционного регулирования, и ослабило те, которые работали за него.

Во-вторых, в связи с тем, что решение было принято в последнюю минуту, возникает вопрос о реалистичности судей, полагавших, что они смогут уладить межнациональную борьбу, решив вопрос, которого избежал Конгресс. Если говорить конкретно, то те, кто считал, что решение будет иметь успокаивающий эффект, исходили из теории, что северная общественность примет благоприятное для Юга решение пяти южных судей в сопровождении лишь одного из четырех их северных коллег.[508] Это было решение, в котором говорилось, что Миссурийский компромисс, который долгое время почитался как краеугольный камень урегулирования межнациональных отношений, был недействителен, что Уилмотское провидение недействительно, и что народный суверенитет, вероятно, недействителен. Это было постановление, которое признавало недействительной меру, принятую Конгрессом, и пыталось подтвердить позицию, против которой Конгресс неоднократно голосовал. Помимо общего общественного почитания судебной власти, в обстоятельствах не было ничего, что оправдывало бы веру в то, что шесть судей могут разрешить вопрос, который признали неспособными разрешить несколько конгрессов. Каким бы достойным восхищения ни было мужество судей, столкнувшихся с музыкой, их тактическое решение было просто ужасным.

Наконец, решение по делу Дреда Скотта было неудачным, потому что судьи придерживались узкого юридического подхода, который привел их к несостоятельной позиции противопоставления Конституции основным американским ценностям, хотя на самом деле Конституция черпает свою силу из воплощения в ней американских ценностей. Если говорить конкретно, то американский народ хотел, чтобы Соединенные Штаты были республикой свободных людей, и рассматривал Конституцию, по сути, как хартию свободного народа. Крайним исключением, на которое они пошли бы, было признание права местных территорий (штатов) на сохранение рабства в качестве местного — и, как они надеялись, временного — института. Но всегда они считали, что рабство имеет только местную санкцию, а свобода — национальную. Однако к 1850-м годам превратности междоусобной борьбы привели к аномальной ситуации. Юг, пытаясь обороняться от нападок на рабство, занял позицию, выходящую далеко за рамки оборонительной. Южные лидеры разработали доктрину, согласно которой южные граждане с южной собственностью (рабами) не могут быть законно выдворены за пределы федеральной территории. Этот аргумент был не лишён юридического правдоподобия, но он коренным образом менял место рабства и свободы в американской системе. Он делал свободу локальной — атрибутом тех штатов, которые отменили рабство, но не Соединенных Штатов; он делал рабство национальным, в том смысле, что рабство было законным в любой части Соединенных Штатов, где правительство штата не отменило его. Помимо морали, это было губительное решение, потому что в процессе логического расщепления волосков оно привело к результату, который превратил хартию свободы в гарантию рабства.[509]

История решения по делу Дреда Скотта неизменно затмевает все остальные аспекты роли судебной власти в межнациональном конфликте. Однако это крупное дело в одном смысле не было показательным: по своим обстоятельствам оно не поддавалось оспариванию; его можно было осудить, но поскольку никто из рабовладельцев не предлагал теперь брать рабов в территориальную зону, а Акт 1820 года в любом случае был отменен за три года до этого, решение было абстракцией, применимой к предложенному республиканскому законодательству, но не к любым известным лицам, содержащимся в рабстве, кроме Дреда Скотта и его семьи. Как и большинство прорабовладельческих триумфов 1846–1860 годов, решение по делу Дреда Скотта было пустой победой.

Но в эти годы в федеральных судах рассматривались и другие дела, связанные с конкретным применением федерального закона — в частности, Закона о беглых рабах — в делах, касающихся рабов. В этих случаях силы, выступающие против рабства, начали систематическую атаку как с целью предотвратить исполнение закона, так и с целью дискредитировать федеральные суды. Федеральная судебная система неоднократно подвергалась жестоким нападкам по разным причинам в американской истории — в частности, в 1801, 1896, 1934–1935 и после 1954 года, но одна из самых серьёзных и продолжительных атак началась около 1850 года и продолжалась вплоть до Гражданской войны. Предвестники этой атаки появились ещё в 1848 году, когда сенатор Клейтон предложил оставить на усмотрение судебной власти вопрос о конституционности ограничений на рабство на территориях. Антирабовладельцы понимали, что такое решение, скорее всего, будет направлено против них, и некоторые из них предприняли упреждающую атаку на суд. Уже в 1600 1850 году в Сенате Салмон П. Чейз отрицал, что Конгресс должен быть связан решениями судов, а Джон П. Хейл выступил с обвинениями, которые через год вылились в то, что он назвал Верховный суд «цитаделью американского рабства» — фраза, которую он с удовольствием повторял время от времени на протяжении всего десятилетия.[510]

Эта негативная критика становилась все более интенсивной. В деле Страдер против Грэма (1851) суд единогласно отказался отменить решение суда штата Кентукки, отказавшего в свободе группе рабов, которые были временно вывезены в Огайо, и в результате подвергся шквалу антирабовладельческой критики.[511] В том же году были и другие нападки, когда несколько судей, действуя отдельно в своих округах, поддержали конституционность Закона о беглых рабах.[512] Несколько лет спустя верховный суд штата Висконсин попытался аннулировать решения федеральных судов по делу о спасении беглого раба. В 1854 году Шерман М. Бут, редактор-аболиционист, принял участие в подстрекательстве толпы, чтобы выломать дверь тюрьмы в Милуоки и спасти беглого раба, который находился под стражей у федерального маршала Стивена В. Р. Эблемана. После этого Бут был арестован и помещен в федеральный суд по обвинению в нарушении Закона о беглых рабах, но прежде чем его дело было рассмотрено, он подал апелляцию в Верховный суд штата Висконсин с просьбой выдать ему ордер хабеас корпус, и этот суд штата постановил освободить его на основании того, что Закон о беглых рабах является неконституционным. После этого Эйблман подал иск, обжаловав решение суда штата Висконсин в Верховном суде США, а также добился повторного ареста Бута по распоряжению федерального судьи, а не комиссара, издавшего первый приказ об аресте. По этому случаю. Бута судили и осудили в федеральном окружном суде. Но снова вмешался верховный суд штата Висконсин, выдал разрешение на хабеас корпус, рассмотрел дело и освободил Бута, сославшись на неконституционность Закона о беглых рабах. Это означало, что суд штата заявил о своей власти освободить заключенного, должным образом судимого, осужденного и приговоренного федеральным судом за нарушение федерального закона. За всю историю сопротивления штатов федеральной власти мало какой акт неповиновения мог сравниться с этим, который предусматривал нуллификацию в форме, за которую не выступал даже Джон К. Кэлхун. Четыре года спустя, в 1859 году, Верховный судья Тейни положил конец этому делу, вынеся единогласное решение Верховного суда, в котором говорилось, что решения федеральных судов по делам, касающимся федерального законодательства, не подлежат пересмотру или вмешательству со стороны судов штатов.[513] К тому времени до отделения оставалось менее двух лет, и суд Висконсина, понимая, что для антирабовладельцев поддерживать доктрины суверенитета штатов — тактическая ошибка, согласился с этим решением. Но на момент принятия решения по делу Дреда Скотта апелляция Эйблмана в Верховный суд все ещё находилась на рассмотрении, и антирабовладельцы в целом все ещё поддерживали Висконсин. Например, газета New York Tribune писала: «Примеру, который подал Висконсин, будут следовать так быстро, как позволят обстоятельства. Ещё через год мы ожидаем, что Огайо будет придерживаться того же благородного курса. После этого мы ожидаем гонки среди других свободных штатов в том же направлении, пока все не достигнут цели независимости штата».[514]

Ещё через пять лет события показали, что Висконсин и Огайо могут достичь своих целей, лучше контролируя федеральный механизм, чем сопротивляясь ему. Вскоре Юг вернулся к своей традиционной роли главного защитника прав штатов, а Север вновь стал ассоциироваться с признанием федеральной власти. Но в течение короткого времени, когда закон земли был законом суда Тейни, события показали, насколько мало северные или южные взгляды определялись врожденной преданностью закону земли, с одной стороны, или правам штатов — с другой. События пятидесятых годов стали наглядной демонстрацией того, что отношение различных групп общества к соблюдению закона прямо пропорционально их одобрению или неодобрению закона, который необходимо соблюдать.

Более чем столетие исторических трудов заклеймило правление Джеймса Бьюкенена как неудачное. Этот вердикт настолько привычен, что трудно взглянуть на Бьюкенена таким, каким он казался в 1857 году.[515] Имея за плечами сорокалетний опыт работы в Палате представителей, Сенате, на дипломатической службе и в кабинете министров, он был уже в преклонном возрасте, но являлся одним из самых подготовленных людей, когда-либо занимавших президентский пост. Тщательно соблюдая профессиональные стандарты и остро осознавая своё место в истории, он верил, что сможет избежать ошибок менее опытных лидеров, таких как Тейлор и Пирс, и намеревался стать прославленным президентом. В частности, он намеревался довести «долгую агитацию» вопроса о рабстве как политического вопроса «до конца» и, таким образом, добиться исчезновения междоусобной борьбы и междоусобных политических партий. Он полагал, что это будет не так сложно, как может показаться, поскольку никто не оспаривал статус рабства в штатах. Только на территориях оно оспаривалось, и то без всякой необходимости, сказал он в своей инаугурации. Принцип народного суверенитета дал ответ: Предоставить жителям территорий «полную свободу формировать и регулировать свои внутренние институты по своему усмотрению, подчиняясь только Конституции». Для реализации этого принципа правительство должно «обеспечить каждому жителю свободное и независимое выражение своего мнения путем голосования».[516]

Когда Бьюкенен добавил, что ничто не может быть «более справедливым», чем такое урегулирование,[517] он обошел стороной тот факт, что республиканцы верили в исключение конгресса и что демократы Севера и Юга расходились во мнениях относительно времени, когда местное исключение может стать эффективным. Но он понимал, что вопрос был конкретным, а не теоретическим. Это был вопрос о статусе штата Канзас, и если он сможет создать ситуацию, которая даст каждому жителю Канзаса свободный и независимый голос в принятии решения о том, должна ли эта территория быть рабовладельческим или свободным штатом, он будет на пути к решению. Но чтобы добиться этого, ему нужно было создать нечто лучшее, чем существующее в Канзасе непростое перемирие. Он должен был дать территории губернатора, достаточно сильного, чтобы навести порядок и одержать верх над враждующими элементами, и достаточно беспристрастного, чтобы завоевать доверие антирабовладельцев, которые испытывали такое глубокое недоверие к территориальному правительству, что отказывались участвовать в выборах.

Но, как хорошо знал Бьюкенен, для выполнения этой задачи требовался человек с большим авторитетом, в отличие от обычных губернаторов территорий, которые обычно были политическими хаками. Он нашел такого человека в лице Роберта Дж. Уокера из Пенсильвании и Миссисипи, своего бывшего коллеги по кабинету Полка и одного из ведущих демократов страны. Уокер питал слабость к грандиозным и сомнительным спекулятивным предприятиям, но он был твёрд и искусен в политических делах и умел широко смотреть на государственные вопросы. Он не хотел обременительной работы в Канзасе, и ему потребовалось много уговоров, чтобы добиться его согласия.[518] Кроме того, он был слишком проницателен, чтобы занять этот пост без публичного обязательства администрации поддерживать политику, которой он предлагал следовать. Зная, что Бьюкенен подвержен влиянию южан, он написал открытое письмо, в котором постарался изложить своё понимание того, что президент и кабинет министров «искренне разделяют мнение… что действительным добросовестным жителям территории Канзаса, путем честного и регулярного голосования, не затронутого мошенничеством или насилием, должно быть позволено при принятии конституции штата самим решать, какими должны быть их социальные институты».[519]

Когда он писал свою инаугурационную речь в качестве губернатора перед отъездом из Вашингтона, Бьюкенен пришёл к нему домой и просмотрел её вместе с ним, предположительно одобрив отрывок, который гласил: «Ни при каких обстоятельствах Конгресс не примет Канзас в качестве рабовладельческого или свободного штата, если только большинство жителей Канзаса сначала не решит этот вопрос честно и свободно путем прямого голосования по принятию Конституции, исключая всякий обман или насилие».[520] Вооруженный этими принципами, новый губернатор отправился в Канзас, будучи лучше, чем любой из трех его предшественников, подготовленным к установлению жесткого контроля над всеми фракциями. По мере продвижения на запад Уокер останавливался в Чикаго, чтобы посоветоваться с Дугласом и получить его одобрение на инаугурацию.[521] Вскоре после прибытия в Канзас он отправил Бьюкенену анализ политического состава территории, ясно указывающий на стратегию, которой он намеревался следовать: «Если предположить, что общее число поселенцев составляет 24 000 человек, — писал он, — то относительное количество, вероятно, будет следующим: Демократы Свободного государства — 9000, Республиканцы — 8000, Прорабовладельческие демократы — 6500, Прорабовладельческие ноу-ноуты — 500».[522] Это означало, что антирабовладельческие элементы превосходили прорабовладельческую группу 17 000 против 7000, а демократы превосходили приверженцев других партий 15 500 против 8500. Уокер предположил, что администрация сможет легко принять Канзас в Союз в качестве демократического штата, что Бьюкенен очень хотел сделать, если не совершит ошибку, пытаясь создать рабовладельческий штат, против чего выступит большинство, включая многих демократов.

Главным препятствием на пути к победе программы свободных штатов был раскол в рядах свободных штатовцев. Многие из демократов участвовали в работе созданного правительства, главой которого стал Уокер, но некоторые демократы и почти все республиканцы отказывались признавать это правительство, считая его «фальшивым», основанным на подтасовке результатов выборов и мошеннических действиях.[523] Когда Уокер прибыл на место, он обнаружил, что насилие утихло. Губернатору Гири удалось восстановить порядок, а соблазн спекуляции землей соблазнил многих из бывших воюющих сторон. Большинство поселенцев были жаждущими земли первопроходцами, для которых мир и процветание были важнее рабства или свободы для негров. Но глубокий раскол между «правительством» свободного штата в Топике и признанным правительством в Ле-Комптоне отдалял людей друг от друга. Более того, старые противоречия проявляли признаки того, что они снова вспыхнут, потому что в феврале 1857 года, незадолго до того, как Бьюкенен стал президентом, законодательное собрание территории Канзаса разрешило провести в июне выборы конституционного конвента, который должен был собраться в сентябре и положить начало пути территории к государственности.[524]

Уокер добрался до Канзаса только в конце мая, слишком поздно, чтобы выработать основу, на которой фракция свободных штатов согласилась бы голосовать на выборах. Они утверждали, что их лишили избирательных прав, разделили на группы и просто обсчитали с помощью набитых бюллетеней, и что если они проголосуют, то будут связаны результатами выборов, которые, как они знали, будут фальсифицированы или, в лучшем случае, непредставительны. Только если Уокер отменит процедуру, указанную в акте о назначении выборов, они смогут принять в них участие. Но у него не было на это полномочий, и, хотя он предупредил их, что их воздержание даст победу прорабовладельческой партии по умолчанию, они отказались от своего решения.

В июне произошло именно то, что он предвидел. В ходе тихих выборов, когда многие прорабовладельческие кандидаты не получили поддержки, а на избирательные участки пришли лишь 2200 из 9000 зарегистрированных избирателей, значительное большинство крайне прорабовладельческих людей выиграли выборы в качестве делегатов конституционного конвента в сентябре.[525]

Эти выборы, состоявшиеся в самом начале губернаторства Уокера, поставили его в затруднительное положение, из которого он так и не смог выбраться. На его плечи легла ответственность за конституционный съезд, который, как представительный орган народа Канзаса, был фарсом, но который был избран совершенно законным образом. Вряд ли он мог отрицать законность выборов после того, как предупредил свободных сторонников, что они должны проголосовать за него, поскольку будут связаны с ним обязательствами.[526] Однако эта ситуация полностью перечеркнула его усилия по объединению всех демократов — как свободных штатов, так и прорабов — в комбинацию, которая создала бы ещё один демократический штат и обеспечила бы приемлемое для народа решение вечного вопроса о рабстве.

Ещё хуже для Уокера было то, что, пытаясь завоевать доверие свободных сторонников, он проявил к ним пристрастность, которая теперь вызвала реакцию против него на Юге. С самого начала южане считали его южанином и убеждали Бьюкенена включить его в кабинет, поскольку он служил сенатором от Миссисипи и был активным сторонником аннексии Кубы. Но он был уроженцем Пенсильвании, прожил в Миссисипи всего девять лет и, как и другой видный рабовладелец, Закари Тейлор, не был сторонником рабства в политике. Во время предвыборной кампании Бьюкенена он публично заявил в широко распространенном памфлете, что не верит в то, что Канзас станет рабовладельческим штатом. Он повторил это в своей инаугурационной речи в качестве губернатора Канзаса, заученно намекнув на «изотермическую» линию, севернее которой рабство не может процветать, и предложив сторонникам рабства искать компенсацию в виде рабовладельческого штата на индейской территории к югу от Канзаса. Для тех, кто надеялся, что Канзас сам по себе станет компенсацией за скорое принятие Миннесоты в качестве свободного штата, разговоры о рабовладельческом штате на Индийской территории были чистым пирогом — «мерзким лицемерием» и «хлипкой чепухой», как выразился один южанин.[527] Уокер не только делал такие откровенные заявления, но и самым тревожным образом общался с теми самыми людьми, которые отрицали легитимность возглавляемого им правительства. Въехав в Канзас, он отправился в штаб-квартиру свободных штатов в Топике и устроил там любовный пир с Джимом Лейном и другими людьми, которые вели вооруженную борьбу против признанного правительства. Он угощал их выпивкой и ходил с ними в церковь. Он выступал с одной трибуны с претендентом на пост губернатора от свободных штатов и, в общем, вел себя с той степенью благодушной терпимости, на которую на Юге смотрели очень кисло.[528]

Ещё в июне 1857 года южане не могли серьёзно возражать против того, что Уокер считал, что Канзас станет свободным штатом, поскольку большинство из них сами верили в это, как и Бьюкенен.[529] Но все же они возражали, когда человек, которого Бьюкенен послал в Канзас для строгого беспристрастного применения народного суверенитета, начал делать публичные заявления, предрешающие исход. Одно дело — верить в то, что Канзас станет свободным штатом, и совсем другое — когда человек, председательствующий в споре, уверяет одну из спорящих сторон в том, что их победа предрешена. Более того, победа на июньских выборах ставила прорабовладельческую партию перед непреодолимым искушением. В то время как большинство из них считали своё дело безнадежным, они вдруг осознали, что создание нового рабовладельческого штата находится в пределах их возможностей. Законно избранному съезду нужно было лишь разработать конституцию и отправить её на утверждение в Конгресс, контролируемый демократами. Самым большим препятствием было неловкое обещание Уокера предоставить выбор избирателям.

В этих условиях многие прорабовладельческие демократы обрушили на Уокера мощный шквал атак от одного конца Юга до другого. Газеты в Ричмонде, Новом Орлеане, Виксбурге, Джексоне и других городах обрушились на него. К нападкам присоединились такие лидеры партии, как Джефферсон Дэвис, Альберт Г. Браун и Роберт Тумбс. Демократические съезды штатов Джорджия и Миссисипи торжественно приняли резолюции осуждения.[530]

Таким образом, уже через несколько недель после своего прибытия в Канзас Уокер оказался в серьёзной беде. Как ни стремился он склонить всех демократов к соглашению о конституции свободного штата Канзас, ему не удалось предотвратить избрание прорабовладельческого съезда. Желая поддержать принцип народного суверенитета, он сам нарушил его своими открытыми заверениями о свободном штате. Он надеялся получить широкую поддержку, убедив голосовать свободных сторонников и объединив прорабовладельческих и антирабовладельческих демократов, но ему не удалось привлечь на свою сторону свободных сторонников, в то же время он так сильно разозлил прорабовладельческую группу, что её лидеры публично порвали с ним.

В этих обстоятельствах между Уокером и администрацией, естественно, возникло напряжение. Бьюкенен, должно быть, был разочарован результатами, и у него были конкретные причины возражать против двух событий: во-первых, отказа Уокера от любой претензии на беспристрастность в вопросе о том, должен ли Канзас быть свободным или рабовладельческим; во-вторых, все более настойчивого требования Уокера, чтобы избиратели Канзаса имели возможность не просто выбирать между пунктом о рабстве и пунктом о нерабстве в предлагаемой конституции, но чтобы у них была возможность принять или отвергнуть конституцию в целом. Это различие впоследствии стало настолько противоречивым, что историки склонны считать его проблемой с самого начала, однако факты свидетельствуют об обратном. Например, 12 июля Бьюкенен заверил Уокера: «По вопросу представления конституции добросовестным поселенцам Канзаса я готов стоять или падать».[531] Уокер, в свою очередь, как и с самого начала, опасался поддержки администрации. Он знал о судьбе Гири и других своих предшественников на посту губернатора Канзаса; он знал о проюжных пристрастиях Бьюкенена; его беспокоила растущая критика со стороны южных демократов; и когда Бьюкенен назначил его на должность судьи в Канзасе, не посоветовавшись с ним, он был встревожен последствиями.[532]

Генри С. Фут, который очень активно работал на Юге в поддержку Уокера, позже утверждал, что Бьюкенен сдался под давлением южан и в июле 1857 года выступил против губернатора. Многие историки согласились с тем, что так оно и было на самом деле.[533] Но на самом деле Бьюкенен, похоже, энергично поддерживал Уокера. В своём июльском письме, посвященном «стойкости или падению», президент похвалил Уокера за попытку «создать великую демократическую партию в Канзасе», независимо от того, выступала ли она за или против рабства, заверил его, что «строгости конвенций Джорджии и Миссисипи» пройдут, и открыл ему перспективу «триумфального возвращения» из его «трудной, важной и ответственной миссии». В октябре позиция Бьюкенена, очевидно, не изменилась, поскольку он писал: «Я рад… что съезд в Канзасе представит Конституцию народу… Я думаю, что теперь мы можем с уверенностью ожидать счастливого завершения всех трудностей… Я убежден, что с каждым днём общественность все больше и больше настроена на то, чтобы отдать вам справедливость». Сам Уокер три года спустя заявил, что, по его мнению, Бьюкенен был невиновен в каких-либо планах по его подрыву.[534]

Бьюкенен действительно поддерживал Уокера лучше, чем Пирс поддерживал Ридера, Шеннона или Гири. Но если сам президент поддерживал своего ставленника в Канзасе, то кабинет стал очень недоволен, и, как показали события, Бьюкенен не всегда мог контролировать свой кабинет. С самого начала четверо южан — Хауэлл Кобб из Джорджии в Казначействе, Джон Б. Флойд из Вирджинии в Военном министерстве, Аарон В. Браун из Теннесси в качестве генерального почтмейстера и Джейкоб Томпсон из Миссисипи, министр внутренних дел — имели основания возражать против широко разрекламированного союза Уокера со сторонниками свободных государств. Но на самом деле Кобб поддерживал Уокера твёрдо, хотя и с некоторыми сомнениями,[535] и северные члены кабинета были так же нетерпимы к нему, как и южане. Это проявилось в июле, когда, когда Бьюкенен уехал в отпуск, кабинету пришлось рассматривать просьбу Уокера о предоставлении двух тысяч солдат. Жители антирабовладельческой общины Лоуренса создали муниципальное правительство без согласия Уокера. В ответ он расценил это как вызов своей власти, издал воинственную прокламацию, направил в город драгун и обратился к администрации с просьбой о предоставлении солдат.[536] Советники Бьюкенена сочли реакцию Уокера чрезмерной и категорически отклонили его просьбу. По словам Флойда, они считали, что Уокер надеялся переложить вину за свою неудачу на других. Льюис Касс, который, будучи государственным секретарем, вероятно, председательствовал в отсутствие Бьюкенена, сообщил президенту: «Нам не нравится письмо губернатора Уокера. Мы все опасаемся, что губернатор Уокер пытается сделать запись на будущее».[537]

Что бы ни думали члены кабинета, никто из них ничего не предпринимал до начала октября. К тому времени съезд в Лекомптоне уже собрался 7–11 сентября, но решил не продолжать заседание, поскольку предстояли ещё одни из частых выборов в Канзасе. Избрав в июне конституционный конвент, избиратели должны были в октябре избрать новый законодательный орган территории. Не сумев убедить вольноотпущенников проголосовать на июньских выборах, Уокер был занят тем, что пытался убедить их принять участие в октябрьских. Поэтому съезд прервался до 19 октября, чтобы посмотреть, что произойдет.[538] Так обстояли дела, когда 1 октября министр внутренних дел Томпсон направил в Лекомптон клерка Земельного управления Генри Л. Мартина. Официально Мартину было поручено изучить земельные документы в подвале здания, где должен был собраться съезд Лекомптона, но никто не отрицал, что важная часть его миссии была политической.[539]

Почему он был послан и действовал ли Томпсон в интересах администрации, отправляя его, вероятно, останется предметом споров до тех пор, пока эти события будут кому-то интересны. Но кажется вполне определенным, что миссия не была дружественной Уокеру, поскольку Томпсон был его давним личным врагом. В 1845 году Уокер намеренно воздержался от передачи Томпсону тайно подготовленной губернатором Миссисипи комиссии, которая должна была сделать Томпсона сенатором Соединенных Штатов; Томпсон был сторонником Уокера, но Уокер хотел, чтобы вместо него в сенат был назначен кто-то другой.[540] И вот теперь, двенадцать лет спустя, агент Томпсона появился в Лекомп-тоне, как раз во время съезда, с видом специального посланника администрации. Более того, его приезд пришёлся на то самое время, когда октябрьские выборы разрушили все оставшиеся связи между Уокером и прорабовладельческой партией.

В этих выборах наконец-то решили принять участие свободные люди, и борьба была очень напряженной. Однако, когда голоса были возвращены, они показали прорабовладельческое большинство за новый законодательный орган, но это большинство было получено в основном благодаря удивительному подсчету 1628 и 1200 голосов в двух местах, Оксфорде в округе Джонсон и трех участках в округе Макги. Уолкер изучил эти результаты и обнаружил ещё одну из «избирательных нелепостей» Канзаса. В Макги было около двадцати избирателей, но выборы вообще не проводились; в Оксфорде, где было шесть домов, на самом деле было подано менее тридцати голосов, но 1601 имя, все в одной руке и все на одном огромном рулоне бумаги, было скопировано в список для голосования в последовательном порядке из справочника Уильямса в Цинциннати. Секретарь Касс уже предупредил Уокера, что у него нет законных полномочий пересматривать результаты выборов — это дело судов. Но это было уже слишком. Проигнорировав юридический момент, губернатор императивно отбросил результаты выборов в этих округах. В результате силы свободного штата получили большинство. Впервые признанный законодательный орган Канзаса оказался в руках антирабовладельческой фракции.[541]

Смелый ответ Уокера на это удивительное мошенничество показал, что он не утратил способности к решительным действиям. Однако факты свидетельствуют о том, что к этому времени ему уже надоело все это дело с Канзасом. Он отправился на эту территорию, возлагая большие надежды на то, что ему удастся добиться мастерского урегулирования и вернуться триумфальным проконсулом, возможно, для того, чтобы выставить свою кандидатуру на президентский пост. Вместо этого он обнаружил, что свободные жители отказываются сотрудничать, а фракция сторонников рабства преследует его всеми возможными способами; он нигде не приблизился к своей цели — конституции, которая успокоила бы Канзас и положила начало демократическому Pax Romana; и он стал мишенью для шквалов критики с Юга. Он был недоволен поддержкой, которую получал от администрации. Кроме того, в августе с неожиданной яростью разразилась Паника 1857 года, поставившая под угрозу его спекулятивные инвестиции, что потребовало его присутствия на Востоке. Канзас оказался унылым, сырым, негостеприимным местом, и его здоровье страдало. Возможно, члены кабинета были правы, считая, что Уокер осознал свою несостоятельность и искал выход из положения, поскольку 10 октября, за девять дней до того, как съезд в Лекомптоне должен был собраться вновь, он попросил тридцатидневный отпуск — именно в тот момент, когда его присутствие могло быть наиболее критичным.[542] Его отношения с прорабовладельческой партией к этому времени были настолько плохими, что он, возможно, решил, что дела пойдут лучше, если он будет отсутствовать, поэтому он покинул Лекомптон и отправился к другу в Ливенуорт, расположенный в сорока милях от него. К ноябрю он узнал от Бьюкенена, что может взять просимый отпуск после окончания съезда. Съезд закончился 8 ноября, и через девять дней он покинул Канзас, чтобы больше никогда не вернуться.[543]

Пока Уокер находился в Ливенворте, съезд в Лекомптоне приступил к написанию конституции, которую можно легко описать. В ряде моментов она отличалась от обычного образца конституций новых штатов, включая запрет на внесение любых поправок в течение семи лет и требование двадцатилетнего гражданства для получения права занимать пост губернатора. Кроме того, в конституции было жесткое ограничение на открытие банков и пункт, исключающий въезд в штат свободных негров. (Аналогичное положение содержала конституция свободного штата Топика.) С помощью сильной риторики конституция гарантировала рабовладельцам их права собственности на двести или около того рабов, уже находившихся в Канзасе. Главный вопрос о том, можно ли ввозить в Канзас новых рабов, она оставила на усмотрение избирателей, которые должны были проголосовать на референдуме за «конституцию с рабством» или «конституцию без рабства». Но им не дали возможности принять или отвергнуть всю конституцию.[544]

Однако если сами положения ясны, то их смысл вызывает бесконечные споры. Как была принята эта конституция, что происходило за кулисами, кто контролировал ситуацию и даже где была одержана победа — все это вопросы, вызывающие ожесточенные споры. По сути, возникли две версии истории Лекомптона.

По одной из версий, крайняя прорабовладельческая фракция при тайной поддержке администрации захватила контроль, нарушила все обещания, данные Уокеру, приняла конституцию о рабстве и предала обещание предоставить избирателям выбор между принятием и отказом, но скрыла это предательство, предложив фиктивный выбор, который на самом деле вынудил избирателей принять прорабовладельческую конституцию либо в более отвратительной, либо в менее отвратительной форме.

Эта версия отличается драматизмом. В ней утверждается, что прорабовладельческие силы никогда не поддерживали идею народного суверенитета более чем на словах, а когда они неожиданно победили на июньских выборах, в Вашингтоне, в советах администрации, началось движение за то, чтобы подорвать Уокера и протолкнуть прорабовладельческую конституцию для Канзаса. В рамках этого движения Генри Мартин отправился в Канзас, чтобы вместе с прорабовладельческими лидерами контролировать съезд. Мартин привёз с собой сообщение о том, что секретарь Томпсон выступает за вынесение конституции на рассмотрение избирателей, но не будет возражать, «если прорабовладельческая конституция будет составлена и направлена съездом непосредственно в Конгресс». Внешне это заявление соответствовало официальной позиции администрации, но критически, с подмигиванием и кивком, оно побуждало делегатов сделать прямо противоположное тому, что хотел от них Уокер. Когда Мартин добрался до Лекомптона, его приняли как представителя администрации. Он присутствовал на собраниях прорабовладельческой партии и занимал почетное место на съезде. Он объединил свои усилия с Джоном Кэлхуном, местным лидером партии сторонников рабства и президентом съезда. Действуя как политические менеджеры, эти двое выполнили план, придуманный в Вашингтоне, заменив обещанный референдум притворным. Конечно, им все ещё приходилось считаться с Уокером, и Кэлхун в одном из интервью попросил его поддержать схему, которая стала известна как «частичное подчинение», то есть голосование за или против пункта о рабстве, а не за или против конституции в целом. Уокер ответил, что так поступать нельзя, что это противоречит политике администрации. Он процитировал июльское письмо Бьюкенена «Стоять или падать» и горячо осудил план Кэлхуна как «гнусное мошенничество» и «низменную подделку». Но Кэлхун ответил, что администрация изменила свою политику. Когда Уокер спросил, есть ли у Кэлхуна письмо от Бьюкенена, Кэлхун ответил, что нет, но что заверение пришло к нему «таким образом, чтобы быть полностью надежным», предположительно имея в виду, что оно исходит от Мартина. Затем Кэлхун и Мартин приступили к обеспечению принятия своего плана в конвенте, завершив тем самым предательство Уокера и принципа народного суверенитета.[545]

В этой версии, безусловно, есть несколько моментов. Несомненно, южане очень хотели получить ещё один рабовладельческий штат и перестарались, пытаясь его заполучить. Несомненно, Бьюкенен действительно склонялся к южной точке зрения, и, несомненно, его иногда обходили члены его кабинета. Мартин почти наверняка был послан в Канзас для работы с фракцией сторонников рабства, и, без сомнения, он сыграл важную роль в результате. Безусловно, между Уокером и Кэлхуном не было любви. Но есть и некоторые моменты, в которых теория того, что можно назвать Лекомптонским заговором, распадается. Эти моменты позволяют выдвинуть вторую версию.

Прежде всего, Кэлхун не был сопливой посредственностью или приспешником рабовладельцев, каким его часто изображали антирабовладельческие писатели. Он был способным политиком и последователем Стивена А. Дугласа; он писал Дугласу, чтобы тот подсказал ему, как действовать в ситуации с Канзасом, и пытался выяснить взгляды Дугласа из «Чикаго таймс», когда «Маленький гигант» не ответил. В марте он посетил Вашингтон, и Бьюкенен изложил ему план представления конституции избирателям и сказал, что от него «ожидают добросовестного выполнения этого плана». Кэлхун попытался это сделать. Он голосовал и выступал в поддержку «полного подчинения» — то есть представления всей конституции для принятия или отклонения. Во время своего избрания почти все делегаты обещали поддержать подобный референдум, но после того как Уокер вскрыл фальсификацию результатов выборов, они так разозлились на него, что многие из них обратились к идее разработать конституцию и отправить её непосредственно в Конгресс. В конце концов, это была процедура, которой следовали при принятии многих штатов.[546] Таким образом, Кэлхун, которого впоследствии стереотипно называли ультрапрорабовладельцем, на самом деле боролся с крайней прорабовладельческой группой в конвенте. К своему ужасу, он обнаружил, что они имеют большинство в конвенте, и 6 ноября они проголосовали за включение в конституцию пункта о рабстве и отправку её в Вашингтон без какого-либо референдума. В этот момент Кэлхуну потребовалась вся его находчивость, чтобы избежать полного поражения, но он поспешно организовал перерыв в работе. Только тогда он и Мартин обратились к плану «частичного подчинения». Они поддержали этот план не как уловку, чтобы скрыть отказ от реального выбора между принятием и отклонением конституции, а как способ сохранить существенный элемент принципа «подчинения» — избиратели все ещё могли выбирать, открыть Канзас для рабства или оставить его свободным, за исключением ограниченного числа уже проживающих там рабов.[547]

В конечном счете, спор свелся к вопросу о том, предлагало ли «частичное подчинение» избирателям Канзаса реальный или ложный выбор. Для антирабовладельцев факты были просты: Избирателям обещали дать шанс принять или отвергнуть предложенную конституцию, и это обещание не было выполнено; им обещали дать шанс проголосовать против рабства, и теперь единственным вариантом для них было проголосовать либо за ограниченное рабство, либо за неограниченное рабство. Противников конституции не впечатлили аргументы демократов о том, что число рабов невелико и что существует хороший прецедент признания права собственности на рабов, уже находившихся в юрисдикции до вступления в силу эмансипационного или запретительного акта. (Например, рабы находились в Нью-Йорке, Пенсильвании и Нью-Джерси в течение многих лет после того, как эти штаты стали «свободными»; а Иллинойс, принятый в качестве свободного штата в 1818 году, специально поддерживал дальнейшее рабство несвободной рабочей силы, уже находившейся на территории штата). Антирабовладельцы указывали на то, что штаты, приведенные в качестве прецедентов, тщательно избегали использования термина «рабство» и специально предусматривали свободу лиц, родившихся после указанной даты; но Лекомптонская конвенция не сделала ни того, ни другого и агрессивно выставляла напоказ положение о том, что «право владельца раба на такого раба и его прирост является таким же и неприкосновенным, как и право владельца на любую собственность».[548]

Защитники конституции Лекомптона убедительно доказывали, что к этому времени конституции штатов стали несколько стандартизированными и что вся конституция, в некотором смысле, является упаковкой, содержащей выбор между рабством и отказом от рабства. Если избиратели должны были принять или отклонить прорабовладельческую конституцию, то это означало бы, что за отказ от рабства им придётся заплатить штраф в виде потери статуса штата, но если бы они голосовали только по пункту о рабстве в конституции, который в остальном не вызывал вопросов, они могли бы отклонить рабство, не жертвуя статусом штата. При таком подходе обещание создания штата становилось своего рода взяткой избирателям за принятие конституции, и было бесконечно предпочтительнее не ставить создание штата в зависимость от решения вопроса о рабстве. Демократы считали, что антирабовладельческая фракция отвергла выбор, предложенный конвентом, потому что хотела получить боеприпасы для пропаганды и не желала честного урегулирования. Эти взгляды имели некоторые основания, но их конечная слабость заключалась в том, что избирателям не разрешили проголосовать за четкое положение о запрете рабства. Единственным вариантом, открытым для избирателей, выступающих против рабства, был тот, который исключал ввоз рабов, но подтверждал принцип сохранения рабства для всех людей, уже находящихся в Канзасе, а также для их потомков, а этого было недостаточно.

Сторонники Лекомптона также утверждали, что администрация никогда не собиралась обещать избирателям возможность проголосовать за или против Конституции в целом. По всей видимости, это было правдой, поскольку в мыслях и словах было много двусмысленности. В большинстве случаев «подчинение» не обсуждалось прямо, а просто упоминалось «право народа решать», но не уточнялось, каким образом. В связи с последующими утверждениями антирабовладельцев о том, что первоначальное намерение, впоследствии извращенное, состояло в том, чтобы предложить выбор между полным принятием и полным отказом, важно отметить, что ряд представителей демократов (включая редакторов газеты Washington Star, сенатора Уильяма Биглера из Пенсильвании и секретаря территории Фредерика Стэнтона) ещё в мае предложили съезду в Лекомптоне подготовить отдельную статью о рабстве для представления избирателям.[549] В то время эти предложения не вызвали никаких протестов со стороны антирабовладельческой партии, из чего можно сделать вывод, что вопрос о полном или частичном подчинении ещё не был поставлен. Сам президент Бьюкенен позже настаивал на том, что это не так. Он утверждал, что Акт Канзаса-Небраски, само воплощение народного суверенитета, не требовал, чтобы избирателям была предоставлена возможность принять или отвергнуть конституцию в целом, а только то, что они должны быть (цитируя акт) «совершенно свободны формировать и регулировать свои внутренние институты [эвфемизм для рабства] своим собственным способом». По словам Бьюкенена, его собственные заявления были «в общих чертах», и хотя он имел в виду, что съезд «обязан вынести этот важный вопрос о рабстве на рассмотрение народа», он никогда не имел в виду, что «они обязаны вынести какую-либо часть Конституции на всенародное голосование, чтобы придать ей законную силу».[550]

Возможно, это и верно с точки зрения намерений Бьюкенена, но на самом деле это серьёзно вводит в заблуждение относительно того, что он сказал на самом деле. Ведь в его письменных инструкциях Уокеру было категорически заявлено, что народ Канзаса «должен быть защищен в осуществлении своего права голосовать за или против этого документа». В декабре Бьюкенен публично процитировал свои собственные слова в послании к Конгрессу. Однако десять дней спустя в письме, приняв отставку Уокера, он отрицал, что когда-либо «разделял или выражал мнение, что конвенция обязана представить народу любую часть конституции, кроме вопроса о рабстве». В его неспособности осознать, что его последующее заявление явно не соответствует предыдущему, проявилась удивительная слепота — настолько слепая, что он даже не попытался скрыть это несоответствие.[551]

Вполне возможно, что Бьюкенен слишком благосклонно отнесся к принятому положению о «частичном подчинении», потому что вместо того, чтобы сравнивать его с тем, чего хотели антирабовладельцы, он сравнивал его с тем, чего опасался сам — а именно, что съезд в Лекомптоне откажется выносить на рассмотрение избирателей любой вопрос. Опасность того, что съезд ничего не уступит, заставляла сторонников администрации быть излишне благодарными за то, что он вообще хоть что-то уступил. Таким образом, «частичное подчинение» можно было рассматривать как частичную победу над прорабовладельческими экстремистами, и Джон Кэлхун, очевидно, считал, что заслужил благодарность своего шефа, Бьюкенена, и своего покровителя, Дугласа. Даже сам Бьюкенен, похоже, испытывал некоторую эйфорию по поводу результата. Он убеждал себя в том, что его обещание было выполнено и что канзасский кризис вот-вот будет исчерпан. Пусть Канзас будет принят, свободным или рабом, думал он, и волнение, которое «в течение нескольких лет занимало слишком много внимания общественности», «быстро пройдет».[552]

Это был опасный настрой для человека, которому предстояло принять критическое и ужасно трудное решение. Бьюкенен действительно оказался перед дилеммой. Если бы он отказался поддержать Лекомптона, то оказался бы в неприемлемом положении, отвергнув работу конвента, законность которого он упорно отстаивал. Таким поступком он оттолкнул бы от себя почти весь южный контингент партии, а это было не просто крыло партии, а почти сама партия. Сто двенадцать из 174 голосов выборщиков были получены на Юге. В Конгрессе 75 из 128 представителей демократов и 25 из 37 сенаторов-демократов были южанами. Кроме того, он зависел от своих южных соратников, с которыми всегда был в теплых отношениях. Уильям Р. Кинг из Алабамы и Джон Слайделл из Луизианы были его самыми близкими друзьями. Три сенатора от рабовладельческих штатов — Слайделл, Баярд из Делавэра и Бенджамин из Луизианы — и один рабовладелец-эмигрант, живший на северном берегу Огайо, Брайт из Индианы, способствовали его выдвижению. Четыре члена кабинета были южанами, и одного из них, Хауэлла Кобба, постоянно приглашали остаться в Белом доме в качестве компании для одинокого холостяка-президента во время частых отлучек миссис Кобб в Джорджию. Бьюкенен не мог заставить себя порвать с южанами. Он не смог бы сделать это в 1861 году, даже когда они разорвали Союз, президентом которого он был. Конечно же, он не мог сделать этого из-за Лекомптона.[553]

Если рассматривать их один за другим, то каждый из шагов, приведших к Лекомптонской конституции, имел определенное правдоподобие, и каждый из них можно было признать законным.[554] Но конечный результат оказался несостоятельным. Две тысячи избирателей на территории с 24 тысячами человек, имеющих право голоса, избрали делегатов, которых никто всерьез не рассматривал как представителей мнения большинства в Канзасе. Эти делегаты, действуя во имя народного суверенитета, предложили избирателям «выбор», который утверждал незыблемость рабства независимо от того, какой вариант будет принят. Затем, для пущей убедительности, они передали контроль над голосованием не в руки губернатора Уокера, а под контроль чиновников, которые потворствовали, а то и совершали неоднократные мошенничества.[555]

Допустив развитие дилеммы, Бьюкенен теперь должен был выбрать один из её рогов. Некоторые историки обвиняют его в том, что он сделал неправильный выбор,[556] но на самом деле любой из вариантов привел бы к катастрофе. Его администрация потерпела неудачу, когда он удержал поддержку, которая была необходима Уокеру для контроля над силами, действующими в Канзасе. Однако нет никаких доказательств того, что Бьюкенен это понял, поскольку он не проявил никаких признаков нерешительности, которая иногда была характерна для него, когда он сталкивался с менее сложными решениями. Вместо этого он быстро и решительно перешел к поддержке Лекомптонской формулы.

События развивались стремительно в течение семи недель после того, как 7 ноября съезд в Лекомптоне закрылся. 18 ноября, всего через день или два после того, как новости достигли Востока, в газете Washington Union появилась редакционная статья, одобренная лично Бьюкененом, в которой поддерживались договоренности Лекомптона.[557] 26 ноября Уокер, только что прибывший из Канзаса, имел беседу с Бьюкененом и членами кабинета, в которой столкновение мнений было полным. Уокер настаивал на том, что Лекомптон не выполняет обещания народного суверенитета, что он обманывает народ Канзаса и что попытка провести его приведет к кровопролитию. Кобб и Блэк возразили, что он дает шанс проголосовать по единственному реальному вопросу — рабству — и что если беззаконные вольные жители восстанут против вполне законной процедуры, их следует подавить.[558] Ко 2 декабря Бьюкенен закончил работу над заявлением по Канзасу, которое должно было войти в его послание Конгрессу 8 декабря. Он написал его, не посоветовавшись с Дугласом, и отправил предварительную копию Фредерику Стэнтону, в отсутствие Уокера исполнявшему обязанности губернатора Канзаса, желая, чтобы оно было «как можно более широко опубликовано на всей территории до выборов 21 декабря». В послании решительно одобрялись действия съезда в Лекомптоне; утверждалось, что вопрос о рабстве был «справедливо и ясно передан на рассмотрение народа», что этот волнующий вопрос теперь может быть мирно решен «в том самом порядке, которого требует органический закон», и что если кто-то из канзасцев откажется от этой справедливой возможности проголосовать, то только он один будет «отвечать за последствия».[559]

3 декабря в Белом доме появился Стивен А. Дуглас, и между ним и Бьюкененом состоялся гневный разговор, закончившийся, по словам Дугласа, классическим рипостом. Дуглас призвал Бьюкенена не поддерживать Лекомптона и пригрозил, что выступит против него, если он это сделает. Это спровоцировало Бьюкенена на предупреждение: «Мистер Дуглас, я хочу, чтобы вы помнили, что ни один демократ ещё никогда не отличался от администрации, которую он сам выбрал, не будучи раздавленным… Опасайтесь судьбы Таллмаджа и Райвза». Бьюкенен имел в виду двух политиков, которые якобы совершили роковую ошибку, пойдя на поводу у Эндрю Джексона. Но Дуглас в ответ придал этому сравнению нелепый оборот. «Господин президент, — сказал он, — я хочу, чтобы вы помнили, что генерал Джексон мертв».[560] К моменту этого интервью Бьюкенен был полностью готов выступить перед Конгрессом и поставить успех своей администрации на конституцию Лекомптона.

Тем временем в Канзасе исполняющий обязанности губернатора Фредерик Стэнтон предоставил президенту последний шанс выбраться из ловушки, в которую тот угодил. Стэнтон, прорабовладельческий житель Теннесси, испытывал отвращение к мошенничеству, совершаемому прорабовладельческой группировкой, и опасался новой вспышки гражданской войны. Он знал, что раздоры в Канзасе никогда не лежат далеко под поверхностью. Свободные жители постоянно поддерживали своё собственное «правительство» и вооруженные силы. Самой насущной задачей Уокера было умиротворить их, и ему это удалось только благодаря энергичности и убедительности, с которыми он обещал, что все избиратели получат шанс выступить против конституции Лекомптона на честных выборах. Но теперь Уокер уехал в Вашингтон, а канзасцы знали, что уехавшие губернаторы не возвращаются. Они находились накануне выборов, которые проводились партиями, чьи предыдущие выборы никогда не были честными, и на которых им было отказано в обещанной возможности проголосовать против работы «фальшивого» конвента. Казалось, их волнение вот-вот закипит. Стэнтон считал ситуацию крайне опасной; ему стало известно о «замыслах самого отчаянного характера», и он опасался «насильственных мер». Поэтому 1 декабря он созвал законодательное собрание, которое должно было собраться 7 декабря. Это был орган с большинством свободных штатов, который был избран в октябре после того, как были отброшены махинации Макги и Оксфорда. Он сообщил Бьюкенену о своих действиях только через девять дней, в результате чего новость впервые попала к президенту через газеты. 8 декабря Стэнтон направил вновь собравшимся законодателям послание о надвигающихся «злодеяниях и опасностях» и рекомендовал им принять закон, представляющий всю конституцию избирателям для полного принятия или отклонения. Он настаивал на том, что такой закон не будет противоречить решению конвента, назначившего выборы на 21 декабря. По его словам, законным, но не обязательным для Конгресса, было бы проведение законодательным органом Канзаса отдельного голосования, которое показало бы Конгрессу, хочет ли народ Канзаса принять конституцию Лекомптона. Законодательное собрание приняло рекомендованную меру, и Стэнтон подписал её 17 декабря.[561]

Таким образом, выбор между принятием и отклонением конституции Лекомптона все же был представлен избирателям. Обещание Уокера было выполнено. Если бы Бьюкенен поддержал этот референдум, он, возможно, все же выполнил бы своё инаугурационное обещание. Такое решение Бьюкенена, конечно, вызвало бы возмущение Юга, но есть много свидетельств того, что южане были больше озабочены сохранением своих абстрактных прав в Канзасе, чем превращением его в рабовладельческий штат, и Бьюкенен мог бы собрать значительные силы на Юге, если бы поддержал назначенные выборы как соглашение, дающее всем сторонам справедливый шанс.[562] Безусловно, в качестве основы для поддержки расчленения он нашел бы не хуже, чем его узкая, легалистская защита Лекомптона. Но его курс был уже определен. 8 декабря он отправил в Конгресс своё послание в поддержку плана Лекомптона, и в тот же день, который был днём послания Стэнтона к законодательному собранию Канзаса, он издал приказ о снятии Стэнтона с должности исполняющего обязанности губернатора. Но из-за времени, необходимого для связи с Канзасом, Стэнтон оставался на своём посту ровно столько, чтобы подписать рекомендованный им законопроект.[563]

Стремительный ход событий продолжался. На следующий день после послания президента Дуглас выступил в Сенате и обрушился на политику Бьюкенена в длинной, бесстрастной речи, которую некоторые обозреватели сочли лучшей из всех, что он когда-либо произносил в Конгрессе. 15 декабря Уокер направил президенту длинное письмо, в котором отстаивал свой собственный курс, упрекал Бьюкенена в отказе от своих первоначальных позиций и предлагал подать в отставку, которая была с укором принята.[564] 21 декабря в Канзасе прошло голосование на выборах, назначенных Лекомптонским съездом. Свободные сторонники воздержались, и официальные результаты показали 6226 голосов за Лекомптонскую конституцию с рабством и 569 голосов за конституцию без рабства. Сразу же были выдвинуты обвинения в мошенничестве, которые впоследствии во многих случаях оказались обоснованными.[565]

4 января в Канзасе прошло ещё одно голосование, на этот раз на выборах, назначенных законодательным собранием. Теперь настала очередь сторонников рабства воздержаться, и новый губернатор сообщил о 10 226 голосах против Лекомптона, 138 за него с рабством и 24 за него без рабства.[566] По оценкам Уокера, в голосовании участвовало 24 000 человек, и суммарные результаты этих двух опросов подтвердили относительную точность его оценки. Результаты показали, что большинство жителей Канзаса были против Лекомптона.

Бьюкенен, тем не менее, мрачно шёл вперёд. При этом он задействовал все ресурсы сорокалетнего политического опыта. Он, конечно, тщательно опросил Конгресс и знал, что уверен в Сенате. Там у демократов было большинство в 14 голосов, и максимум три северных демократа могли последовать за Дугласом в оппозицию. В Палате представителей все было бы гораздо сложнее.

Для этого требовалось 118 голосов, а он мог быть уверен только в 100. Чтобы получить дополнительные 18, придётся потрудиться, но демократы были в большинстве, имея 128 голосов против 92 у республиканцев и 14 у американцев, и если многие северные демократы казались неохотными, существовали средства, с помощью которых можно было перехватить несколько шальных голосов. Администрация могла регулярно применять партийный кнут, подкрепляя его покровительством сторонников и угрозами увольнения для друзей тех, кто дезертировал. Существовали правительственные контракты, всевозможные комиссионные и даже наличные деньги. Были и светские приманки: званые обеды, спиртное и женское обаяние. Ни одно из этих орудий не останется неиспользованным в ближайшие месяцы. Это было неприятное дело, требующее крепких нервов, но оно многого стоило бы, если бы вечный канзасский вопрос был решен.[567]

Тактические соображения Бьюкенена были здравыми, и он небезосновательно полагал, что может победить. Он вел борьбу проницательно и умело. Его основная ошибка — часть основной дилеммы — заключалась в том, что он не понял, насколько сильно пострадает северное крыло демократии даже в случае победы, и не осознал, какой страшный урон понесут его сторонники на севере, если поддержат его в этом вопросе.[568]

Дебаты по этому вопросу велись с момента созыва Конгресса, но настоящая борьба началась 2 февраля, когда Бьюкенен направил в обе палаты конституцию Лекомптона с посланием, в котором настоятельно призывал принять её, осуждал свободных сторонников Канзаса за поддержание незаконного правительства и глупо утверждал: «Канзас… в данный момент является таким же рабовладельческим штатом, как Джорджия или Южная Каролина». Это послание положило начало титанической борьбе, полной напряжения и драматизма. В течение нескольких недель внимание всей страны было постоянно приковано к этому вопросу. Обе стороны прилагали героические усилия, бросая в борьбу все свои ресурсы ораторского таланта, парламентского мастерства и политической хватки. Обе стороны оказывали огромное давление на своих приверженцев. Филибустеры, поздние заседания и драки на полу знаменовали собой ход борьбы. Близость и неопределенность разногласий добавляли много волнения. Например, при критическом голосовании по отправке законопроекта на конференцию спикер нарушил равное соотношение голосов — 108 против 108. В течение нескольких недель в Палате представителей каждое голосование было настолько близким, что результат оставался неопределенным до самого конца поименного голосования.[569]

Во многих отношениях это был снова 1854 год. Вновь избранный президент, обладающий всем тем влиянием, которым обладает новый президент, из-за своих южных симпатий был вынужден поддержать законопроект, который вызывал серьёзные возражения у северных членов его собственной партии. Вновь последовал партийный бунт, который снова привел к ожесточенной политической битве, вошедшей в анналы партийных войн. И снова администрация одержала верх в Сенате, но столкнулась с более длительной и трудной борьбой в Палате представителей. В Палате представителей снова выступал Александр Х. Стивенс из Джорджии, и Бьюкенен рассчитывал, что ему удастся собрать недостающие голоса, как он блестяще преодолел дефицит в двадцать один голос в 1854 году.[570] В очередной раз дорогостоящая борьба нанесла огромный ущерб партии большинства и практически уничтожила администрацию, которая её инициировала.

Наряду с этими сходствами были и два важных различия. Во-первых, Стивен А. Дуглас, ранее возглавлявший в Сенате администрацию, теперь стал лидером оппозиции. Та же неутомимая энергия, та же беспримерная готовность и находчивость в дебатах, которые привели к победе Канзас-Небраску, теперь были направлены на поражение Лекомптона. Если Бьюкенен не мог столкнуться с восстанием южан, выступив против Лекомптона, то Дуглас не мог столкнуться с враждебной реакцией Иллинойса и Севера в целом, если бы поддержал его. Таким образом, Конгресс представил новое зрелище. День за днём Дуглас голосовал на одной стороне с Чейзом, Уэйдом и теми, кто в 1854 году обращался с ним, как с Антихристом. Более странного политического сожительства никто никогда не видел, но в течение некоторого времени всерьез считалось, что Дуглас может стать республиканцем. Некоторые из восточных республиканцев, в особенности восточные, поддержали идею его поддержки и привлечения в партию. Генри Уилсон верил, что Дуглас присоединится к республиканцам, и хвалил его как «имеющего больший вес для нашего дела, чем любые десять человек в стране». Гораций Грили, при всём своём идеализме, теперь заявлял: «Республиканский стандарт слишком высок; нам нужно что-то практичное». Его идея практичности заключалась в том, чтобы поддержать Дугласа на предстоящих выборах в Иллинойсе. Он обратился к Дугласу в Вашингтоне, и его газета «Трибьюн» стала преувеличенно восхвалять Дугласа. До конца жизни он считал, что поддержка Дугласа была бы разумной стратегией республиканцев. В Массачусетсе Натаниэль П. Бэнкс призвал республиканцев Иллинойса «поддержать» Дугласа. В Вашингтоне уже 14 декабря Дуглас обсуждал с Энсоном Берлингеймом и Шуйлером Колфаксом создание новой большой партии для противостояния южным дезунионистам.

Некоторые из более опытных деятелей партии, такие как Сьюард и Лайман Трамбулл, признавали, что их отношения с Дугласом были альянсом, а не союзом. Он выступал против Лекомптона, потому что тот нарушал народный суверенитет; они выступали против него, потому что он разрешал рабство. Они были готовы действовать добросовестно, как временные союзники — и не более того. Но движение в поддержку Дугласа со стороны республиканцев набрало достаточно оборотов, чтобы обеспокоить Авраама Линкольна, которому нужна была надежная поддержка республиканцев, если он хотел успешно бороться с Дугласом на выборах в сенат Иллинойса осенью того года. Линкольн с тревогой написал Трумбуллу, спрашивая: «Что имеет в виду газета New York Tribune, постоянно восхваляя, восхищаясь и превознося Дугласа? Говорит ли она при этом о настроениях республиканцев в Вашингтоне? Пришли ли они к выводу, что республиканское дело в целом может быть лучше продвинуто, если пожертвовать нами здесь, в Иллинойсе? Если да, то мы хотели бы узнать это поскорее; сдача сразу сэкономит нам много труда». Кроме того, партнер Линкольна, Уильям Х. Херндон, совершил поездку на восток, чтобы повидаться с Грили, Бэнксом и самим Дугласом. В долгосрочной перспективе, конечно, из этой временной коалиции ничего не вышло, но она является симптомом того, насколько северные демократы были отчуждены от своих однопартийцев под влиянием разрушительной силы Лекомптонского поединка.[571]

Второе существенное различие между двумя политическими кризисами заключается в том, что в 1854 году победа администрации обошлась чрезвычайно дорого, а в 1858 году администрация, несмотря на огромные усилия, не выиграла вообще. В феврале и марте общественность северных штатов, казалось, все больше ополчалась против Лекомптона. Газеты всех северных штатов осудили его; законодательные органы Нью-Джерси, Род-Айленда и Мичигана приняли резолюции против; Ассамблея Нью-Йорка пригласила недавно уволенного Стэнтона выступить с речью; а законодательное собрание Огайо поручило сенатору Джорджу Пью голосовать против принятия. Губернатор Пенсильвании публично выразил мнение, что народ Канзаса должен иметь возможность отвергнуть конституцию. Резолюции массовых собраний, заседания партийных съездов, голосование на местных выборах — все это свидетельствовало о том, что Север охвачен бунтом.[572] Против этой волны и против боевой мощи Дугласа администрация держалась стойко, оказывая неослабевающее давление в Сенате, пока 23 марта Лекомптон не был принят 33 голосами против 25. Но все знали, что решающее действие будет происходить по другую сторону Капитолия.

В Палате представителей развернулась одна из самых ожесточенных схваток за всю её историю. Здесь северные демократы были гораздо более отзывчивы к руководству Дугласа, чем в Сенате, и блок из девятнадцати-двадцати четырех антилекомповских демократов объединился против администрации. В первых пробных голосованиях по парламентским вопросам они победили, но с таким небольшим перевесом, что опасались окончательного поражения, и 29 марта они предложили проголосовать за Лекомптон, если администрация включит положение о том, что народ Канзаса может изменить свою конституцию в любое время, а не ждать, как того требовал Лекомптон, до 1864 года. В этот момент силы администрации могли бы принять Канзас в соответствии с Лекомптонской конституцией, с пунктом о рабстве и всем остальным, и трудно понять, почему они отвергли эту ослепительную возможность, которая давала им почти всю суть того, за что они боролись.[573] Но, добавив ещё одну ошибку к череде ошибок, они отказались от неё и, делая это, орудовали кнутом и шпорами, чтобы прогнать Лекомптон «голым», по выражению Бьюкенена, «через Палату представителей». Но по мере того как в северных штатах множились признаки недовольства Лекомптоном, их задача усложнялась. Более того, появилась конкурирующая мера. Джон Дж. Криттенден из Кентукки предложил в Сенате законопроект о повторном вынесении конституции Лекомптона на тщательно контролируемое голосование народа Канзаса. Эта попытка провалилась, но 1 апреля, когда лидеры администрации надеялись протащить законопроект Лекомптона и навсегда решить канзасский вопрос, Палата представителей с перевесом в 120 голосов против 112 проголосовала за принятие резолюции Криттендена-Монтгомери (так она теперь называлась) вместо Лекомптона, а затем тем же голосованием провела заменяющую её меру до окончательного принятия.[574]

Сенат и Палата представителей зашли в тупик, и единственной надеждой партийных завсегдатаев оставался конференц-комитет, где можно было бы выработать какие-то коррективы, чтобы спасти лицо администрации. Но теперь разгоряченная оппозиция, стимулированная победой в Палате представителей, отказывалась даже договариваться о конференции с Сенатом, и когда вопрос был поставлен на поименное голосование, администрация выиграла только благодаря голосу спикера, чтобы сломать ничью.[575]

Администрация добилась назначения Уильяма Х. Инглиша из Индианы одним из трех представителей Палаты представителей. Инглиш был представителем округа, настроенного против Лекомптона, но другом администрации. Поэтому он искренне желал полюбовного урегулирования, и члены администрации, включая Стивенса, сделали ему несколько заманчивых предложений. Так родилась схема, которая отправила бы конституцию Лекомптона обратно избирателям Канзаса, но при этом позволила бы избежать открытого принятия принципа повторного представления. Эта схема основывалась на том факте, что Лекомптонская конституция сопровождалась экстраординарным запросом на более чем 23 миллиона акров государственных земель, что в шесть раз превышало обычный размер гранта новым штатам. Замена Криттендена привела бы к сокращению этой суммы примерно до 4 миллионов акров. Почему бы тогда не сократить земельный грант и не вынести на рассмотрение избирателей Канзаса вопрос о том, примут ли они конституцию с таким сокращением или отвергнут её? Для Юга это давало несколько преимуществ. Это позволяло избежать «принципа» прямого повторного представления, которому южане так яростно сопротивлялись, и несколько перегружало альтернативы в пользу рабства, предлагая канзасцам получить статус штата, если они примут рабство, и отказывая им в этом, если они не примут. Кроме того, это гарантировало южанам, что, хотя они, возможно, и получат рабовладельческий штат, они не рискуют сразу же принять свободный штат, поскольку, если Канзас отвергнет это предложение, английская мера предусматривала, что он не сможет снова подать заявку на получение статуса штата, пока перепись населения не покажет, что его население составляет 90 000. Для Севера главным стимулом было то, что это наконец-то даст избирателям Канзаса возможность проголосовать против конституции Лекомптона, одобренной федеральным правительством.[576]

Комитет конференции согласовал английский билль, как его вскоре назвали, и, очевидно, надеялся, что все партии примут его. Но некоторые радикально настроенные южане сначала выступили против, и оппозиция южан могла бы быть более общей, если бы Дуглас согласился на него. Дуглас почти сделал это, но в последний момент некоторые из его более воинственных сторонников убедили его остаться в оппозиции. К тому времени многие южане достигли той точки, когда они считали, что все, против чего выступает Дуглас, должно быть в порядке вещей, и они сплотились под новым и несколько менее вдохновляющим знаменем, которое теперь подняла администрация. При их поддержке английский законопроект прошел Сенат 30 апреля 31 голосом против 22 и Палату представителей 112 голосами против 103 в тот же день. Бьюкенен подписал его, и он стал законом.[577]

2 августа избиратели Канзаса, следуя непривычной практике, пришли на избирательные участки и в третий раз за неполные восемь месяцев проголосовали за конституцию Лекомптона, на этот раз под видом плебисцита по вопросу о земельном гранте. Они отвергли её, проголосовав 11 300 против 1788.[578] Канзас должен был оставаться территорией до 1861 года.

Это положило конец политической борьбе, которая потрясла страну и практически уничтожила две администрации, но все последствия затянувшейся борьбы ещё не проявились. Только после Гражданской войны, которую канзасский вопрос во многом ускорил, только после того, как Уильям Квантрилл совершил свои дикие рейды вдоль границы, только после того, как мальчики Джеймс — Джесси и Фрэнк — совершили свои преступления, нация узнала окончательную цену, которую она должна была заплатить за «обескровленный Канзас».

В июле Бьюкенен написал представителю Инглиша безвкусное письмо, в котором поблагодарил его за принятую меру, как будто она была победой администрации.[579] Действительно, оппозиция Дугласа и республиканцев придавала видимость правдоподобия этой вежливой фикции. Но на самом деле администрация и Юг потерпели сокрушительное поражение, и все, чего они избежали, — это принятия Канзаса в качестве свободного штата.

В течение десяти лет Союз переживал непрерывную череду кризисов, которые всегда заканчивались той или иной «победой» Юга, но каждый из них оставлял Юг с пустым призом, а Союз — в более слабом состоянии, чем прежде. В 1850 году Юг заплатил дорогую цену за Закон о беглых рабах; в 1853 году он растратил часть своего влияния, чтобы добиться принятия Остендского манифеста; в 1854 году он пожертвовал биссекционным восхождением демократической партии ради Кан-сас-Небраски; в 1857 году он был готов заплатить любую цену за поддержку решения по делу Дреда Скотта. В 1858 году она пожертвовала тем, что осталось от северной демократии, в тщетной попытке заставить принять конституцию Лекомптона. Таковы были трофеи победы. Ни один из них не добавил ничего ни к территории, ни к силе, ни к влиянию, ни даже к безопасности южной системы. Однако каждый из них обошелся Югу дорогой ценой, как в виде отчуждения общественного мнения нации, так и в виде ослабления этого великого оплота биссектрисы — Демократической партии, которая одна стояла между Югом и секционным господством республиканцев. Когда Пирс пришёл к власти, в Палате представителей было 92 демократа из свободных штатов и 67 демократов из рабовладельческих штатов. Канзас-Небраска, наряду с зачисткой от «Незнайки», стоила демократам 70 мест на севере в 1854 году. В 1856 году им удалось немного восстановить свои позиции, так что к моменту прихода Бьюкенена к власти в стране было 53 демократа из свободных штатов и 75 демократов из рабовладельческих штатов. Но теперь этим 53 предстояло ещё одно испытание на выборах, подобное тому, что было после Канзас-Небраски. Когда подсчитали оставшихся в живых, осталось только 32 места в свободных штатах, и 12 из них занимали люди, которые спасли себя, отказавшись от политики администрации Лекомптона. Демократическая партия в Палате представителей, когда Конгресс собрался в 1859 году, состояла из 69 южан, 19 постоянных членов партии из свободных штатов и 12 демократов, выступавших против Лекомптона.[580] Очевидно, что секционный баланс в партии был нарушен, а концентрация сил на Юге привела к принятию прорабовладельческой политики, которая ещё больше усилила концентрацию сил в секциях, образовав замкнутый круг. На самом деле, межсекторальное перераспределение сил в Демократической партии в Конгрессе достигло такой степени, что только на национальном партийном съезде, где каждый штат имел своё представительство, северные демократы могли получить хоть какую-то власть. Этот съезд, разумеется, собирался лишь раз в четыре года, и у северных сторонников Дугласа не было шанса вновь заявить о себе до 1860 года. Когда это время пришло, Демократическая партия оказалась слишком слабой, чтобы выдержать напряжение, и последовал окончательный кризис Союза.

Но прежде чем северные демократы смогли бросить вызов южному руководству своей партии в 1860 году, им сначала пришлось вести борьбу за политическое выживание в своих собственных избирательных округах. К тому времени, когда в августе 1858 года Канзас проголосовал за английскую меру, такие битвы уже велись. Многие из них были драматичными и значительными. Но в одном, затмившем все остальные, великий противник из Лекомптона, Маленький гигант из Иллинойса, боролся за сохранение своего места в Сенате, своей карьеры и своей партии. Дуглас столкнулся с трюизмом американской политики, а именно: человек не может быть национальным лидером, если он не продемонстрировал своё превосходство в своей местности. Только если он сохранит свои силы в Иллинойсе, он сможет оставаться влиятельной фигурой в национальной демократии. Но позиции Дугласа в Иллинойсе теперь оспаривались как демократами из администрации, которые ненавидели его за то, что он осмелился бросить вызов Бьюкенену, так и республиканцами, которые хотели свободной земли, а не народного суверенитета. Претендент-республиканец, хотя и был относительно неизвестным адвокатом из Спрингфилда, был достаточно грозен политически, чтобы серьёзно угрожать знаменитому сенатору, и достаточно грозен интеллектуально, чтобы испытание на прочность между ними стало поводом для классического изложения идей, которые лежали в основе всей этой затянувшейся секционной борьбы.

В период с 1850 по 1858 годы Стивен А. Дуглас занимал важнейшую командную должность в трёх титанических конфликтах в Конгрессе. Сначала, в 1850 году, он возглавил силы примирения против сторонников и противников рабства, которые сопротивлялись предложениям Генри Клея о компромиссе. Затем, в 1854 году, он возглавил южных демократов в применении народного суверенитета в Канзасе, несмотря на сопротивление многих северных демократов, желавших сохранить исключение рабства, принятое в 1820 году. Наконец, в 1858 году он возглавил северных демократов и многих республиканцев в борьбе против южных демократов, стремясь показать, что народный суверенитет может означать как исключение рабства, так и его расширение.[581]

Положение Дугласа летом 1858 года, в конце этого третьего этапа борьбы, было исключительным. Демократы в администрации и южная хунта, которые в 1854 году считали его своим защитником, теперь смотрели на него как на предателя, пытающегося лишить их плодов победы на выборах в Канзасе. Подобно тому, как воинствующие противники рабства в 1854 году видели в народном суверенитете уловку для достижения скрытых целей сторонников расширения рабства, воинствующие сторонники рабства в 1858 году видели в нём уловку для достижения скрытых целей сторонников исключения рабства. Они ненавидели Дугласа сильнее, чем чернокожих республиканцев. Вскоре они попытаются помешать ему переизбраться в Сенат, а на следующей сессии Конгресса лишат его почётного поста председателя Комитета по территориям.

С другой стороны, антирабовладельцы увидели его в новом свете — как крестоносца, выступающего против навязанной Канзасу прорабовладельческой конституции, как неутомимого борца, который с огромным трудом блокирует агрессию со стороны бабок и рабовладельцев из своей собственной партии. Уильям Х. Сьюард, лидер республиканцев в Конгрессе, тесно сотрудничал с ним, Хорас Грили хвалил его; республиканцы в Конгрессе надеялись на него как на лидера в борьбе с силами Лекомптона.[582] Спустя четыре года после того, как он получил своё уникальное прозвище в «Обращении независимых демократов», Дуглас, казалось, был в сильной позиции, чтобы взять на себя командование антирабовладельческими силами.

В некоторых отношениях эта потенциальная возможность представляется реалистичной даже в исторической перспективе. Есть свидетельства того, что Дуглас в своих частных и личных мыслях был противником рабства. Сказать это — не значит утверждать, что в нём кипели стремления к улучшению участи негров. Напротив, он, казалось, из кожи вон лез, чтобы выразить некое бездушное презрение к неграм, как к людям, с которыми он не признавал никакого родства. Его тонко завуалированное презрение к рабству, похоже, отражало в первую очередь ощущение того, что это довольно убогий, непривлекательный институт, недостойный такого прогрессивного общества, как Соединенные Штаты.[583] Таким образом, не особо заботясь о рабах и не считая, что вопрос рабства стоит политического кризиса, Дуглас все же считал ограничение рабства желательным и думал о народном суверенитете как об эффективном средстве, с помощью которого можно ограничить рабство, не вызывая постоянной борьбы в Конгрессе.

Для человека с подобными настроениями событий 1857 и 1858 годов могло оказаться достаточно, чтобы в корне пересмотреть свои взгляды. Мало того, что рабовладельцы перестарались и попытались извратить народный суверенитет, навязав прорабовладельческую конституцию зарождающемуся штату Канзас, так ещё и главный судья Роджер Б. Тейни в решении по делу Дреда Скотта уничтожил народный суверенитет, отрицая, что законодательный орган территории может вообще исключить рабство. Таким образом, Дуглас оказался вовлечен в подрывную борьбу внутри собственной партии и был вынужден искать способ свести на нет действие мнения Тейни, не показавшись при этом отрицающим авторитет суда. Многие в такой момент могли бы отказаться от доктрины народного суверенитета и искать средство, с помощью которого можно было бы перейти в лагерь противников рабства. Особенно если перед ним, как перед Дугласом, стояла необходимость переизбираться в Сенат по преимущественно антирабовладельческому округу в Иллинойсе, где на него нападали как демократы из администрации, так и антирабовладельческие республиканцы.

Но Дуглас, при всём своём тактическом оппортунизме, при всём своём общении с баловнями, при всём своём презрении к моралистам в политике, был глубоко привержен определенным позициям, которые стали для него принципиальными. Он считал, что целостность Союза важнее решения вопроса о рабстве, но в любом случае эти два вопроса не являются несовместимыми, поскольку вопрос о рабстве может быть вынесен за рамки национальной политики и решен на уровне местного самоуправления. Кроме того, он считал, что местное самоуправление — это самая истинная форма демократии.[584] Следовательно, и демократия, и Союз будут спасены путем локализации вопроса о рабстве, и если Верховный суд будет препятствовать его локализации, он должен будет найти способ обойти эти препятствия. Короче говоря, Дуглас решил отстаивать главную идею народного суверенитета. Он защищал её против рабовладельцев во время Лекомптонского конкурса; теперь он будет защищать её против республиканцев во время сенаторского конкурса.

Позиция Дугласа имела важные последствия как для демократов из администрации, так и для республиканцев. Его попытка переизбраться на основе, которую отвергли и Верховный суд, и южные демократы, была попыткой захватить контроль над демократической партией на Севере и, опираясь на эту базу, бросить вызов южным демократам.

Доминирование в партии, которое неуклонно росло с момента поражения Ван Бюрена на выборах в 1844 году. Демократические завсегдатаи не могли не видеть, что раскол в партии, начавшийся с борьбы в Лекомптоне, либо завершится поражением Дугласа в Иллинойсе в 1858 году, либо дойдет до кульминационной схватки на национальном съезде в 1860 году. Поэтому Бьюкенен и хранители партийной машины решили победить Дугласа и не остановились перед мерами, которые помогли бы иллинойским республиканцам в ходе кампании.[585]

С другой стороны, республиканцы должны были решить, стоит ли выступать против сенатора, который, хотя и был демократом, стал незаменимым лидером в борьбе за Лекомптон. Многие восточные республиканцы считали, что их партия должна помочь Маленькому гиганту в его нелегкой борьбе с Бьюкененом. Если иллинойские республиканцы собирались выставить против него своего кандидата, им следовало убедить лидеров восточных партий в том, что антирабовладельческие взгляды Дугласа в корне отличаются от республиканских, и что они выступают против него не из чисто партийных соображений.

Республиканцы, конечно же, решили оспорить результаты выборов. Они официально выдвинули своим кандидатом в Сенат Авраама Линкольна, бывшего вига из Спрингфилда, который один срок проработал в Конгрессе в 1845–1847 годах, но никогда не был заметен в национальной политике. Люди, знавшие его, понимали, что Линкольн — находчивый человек, обладающий способностью к запасной и мускулистой логике, которая в полной мере проявилась во время предвыборной кампании.

Результатом стало одно из самых важных интеллектуальных обсуждений вопроса о рабстве, которое происходило на протяжении трех десятилетий почти непрерывных споров. Большая часть дискуссий аболиционистов сегодня кажется неинтересной, потому что сводилась к обличению греха, а большая часть дискуссий политиков кажется ещё более бесплодной, потому что они не касались непосредственно рабства, а фокусировались на таких юридических моментах, как полномочия территориального законодательного органа. Но Линкольн и Дуглас спорили о том, что Америка должна делать с рабством, и именно это придает особое историческое значение поединку между ними. Однако следует добавить, что даже в их случае было много банальностей и повторений, и хотя дебаты были знамениты с тех пор, как их провели, иногда они были знамениты не по тем причинам. Прежде чем добраться до сути дебатов, необходимо преодолеть целый пласт фольклора.

Линкольн и Дуглас вели активную предвыборную кампанию в 1858 году. Линкольн произнёс шестьдесят три речи, Дуглас утверждал, что произнёс сто тридцать.[586] Кроме того, в следующем году оба мужчины выступали в Огайо, и хотя они не встречались на одной платформе, они отвечали на аргументы друг друга, как на дебатах, и продолжали оспаривать некоторые моменты, впервые разработанные во время кампании 1858 года.[587] Таким образом, случаи, когда эти двое встречались в личном противостоянии, были лишь частью гораздо более масштабной операции. Но 24 июля Линкольн предложил Дугласу в письме, чтобы они «разделили время и выступали перед одними и теми же аудиториями во время нынешней агитации». Дуглас, более привлекательный из них, не приветствовал идею предоставить аудиторию своему оппоненту, но согласился на одни совместные дебаты в каждом из девяти округов Конгресса, кроме округов Спрингфилда и Чикаго, где оба уже выступали. Таким образом, с 21 августа по 15 октября состоялось семь совместных дебатов.[588]

Благодаря этим встречам выборы в сенат штата Иллинойс в 1858 году стали, возможно, самым известным местным политическим состязанием в истории Америки. Все знают или должны знать, что Линкольн и Дуглас вели активную кампанию в прериях Иллинойса, что они боролись друг с другом в драматических испытаниях на прочность, что Дуглас выиграл непосредственную ставку — место в сенате, но что Линкольн занял позицию, с которой он смог победить Дугласа в борьбе за более значительный приз — президентство — только два года спустя. Во многих отношениях популярный образ этих дебатов соответствует действительности. Начнём с того, что они были почти идеальным примером американской демократической практики девятнадцатого века в её лучшем виде. По пыльным дорогам сельского Иллинойса фермеры гнали свои упряжки в провинциальные городки — в Оттаву, Фрипорт, Джонсборо, Чарльстон, Гейлсбург, Куинси, Альтон — чтобы послушать выступления кандидатов. В жаркие августовские и сентябрьские дни эти простые люди, люди с ограниченным образованием, в течение двух с половиной — трех часов слушали аргументы и опровержения двух кандидатов. В зале царила праздничная атмосфера, которую можно было сравнить с днём Большой игры в любом американском студенческом городке.[589] Музыка оркестра будоражила знойный воздух, а кандидаты оживляли мероприятие шутками и оживлёнными парированиями и нападениями. В этих схватках лицом к лицу соперники иногда нападали друг на друга с грубой боевитостью людей, которые верят в своё дело и не боятся драки, но всегда по американской моде, когда после обмена ударами можно пожать друг другу руки. Это было то, что обыватели называют хорошим спортивным стилем, а ученые — консенсусом, и в основе своей это означало, что ценности, объединявшие их как американцев, были важнее тех, что разделяли их как кандидатов, или, если не это, то хотя бы то, что право бороться за свои идеи подразумевало обязательство вести честную борьбу и признавать демократические узы с другими борцами за другие идеи. Линкольн и Дуглас оба говорили с силой, в прямом, непритязательном стиле, но, хотя они иногда приправляли свои речи домашними анекдотами и деревенским остроумием, они не были снисходительны к своим сельским слушателям. Более того, в ходе дебатов были рассмотрены некоторые глубокие вопросы демократии с интеллектуальной строгостью.

В общем, неудивительно, что американцы двадцатого века, сидящие в креслах в кондиционированных помещениях и смотрящие на экраны телевизоров, где кандидаты в течение нескольких скучных минут решают вопросы жизни и смерти, с ностальгией вспоминают дебаты Линкольна-Дугласа. Неудивительно также, что гражданская компетентность относительно необразованных иллинойсцев середины XIX века должна казаться впечатляющей более позднему поколению, в котором длительное образование, невежество и политическая апатия часто идут рука об руку. Как и то, что личная терпимость, с которой Линкольн и Дуглас могли соглашаться с разногласиями, должна оказаться привлекательной во времена, когда «терпимость» часто приравнивается к безразличию и когда трудно найти согласие в отношении базовых ценностей. Есть много причин, по которым конкурс Линкольна-Дугласа стал символом демократии на низовом уровне, и вполне естественно, что он стал частью американской памяти и национального фольклора.

Однако когда фольклор присваивает себе место действия, он, к сожалению, сразу же начинает улучшать историю, добавляя к ней характерные вымышленные штрихи. Прежде всего, он превращает обычное состязание в эпическую борьбу между добродетельным и, казалось бы, беззащитным героем с одной стороны и злым, казалось бы, непобедимым противником с другой. В этой борьбе добродетель неизменно побеждает злобу с помощью какого-то простого, но сверхъестественно эффективного средства — серебряной пули, волшебной фразы, пращи для Давида против Голиафа.

Когда в 1858 году конкурс на место в Сенате Соединенных Штатов от Иллинойса был таким образом драматизирован, история претерпела некоторые удивительные изменения. Хотя Линкольн в течение двадцати лет был преуспевающим адвокатом в Спрингфилде и признанным лидером среди вигов, легенда превратила его в простого рельсоукладчика, первопроходца, только что вышедшего из леса. Хотя Дуглас был загнан в угол и боролся за свою политическую жизнь с боссами собственной партии, и хотя он пришёл в кампанию прямо с битвы, чтобы дать жителям Канзаса шанс проголосовать против рабства, его обязательно изображали злодеем, орудием рабовладельческой власти, вооруженным всеми несправедливыми преимуществами, которые могли дать слава, влияние и финансовые ресурсы. Более того, место в сенате — недостаточно большой приз для фольклора, и вскоре в новой версии конкурса рассказывалось, как Линкольн придумал стратегию, при которой он проиграет в краткосрочной перспективе, но выиграет президентство в последующем. Разумеется, вопреки советам своих мудрых советников, наш невинный, но сверхъестественно дальновидный герой решил сыграть на большее. Так он потерял место в Сенате, но благодаря той врожденной сообразительности, которая всегда компенсирует народным героям их недостаток, он получил Белый дом. И наконец, он сразил своего Маленького Гиганта одним очень маленьким и безобидным на вид оружием, магию которого постиг только он. Это был простой, но искусно придуманный вопрос, на который Великан не мог ответить, не погубив себя.

В течение многих десятилетий на дебаты Линкольна и Дугласа ложился тяжелый груз фольклора, и когда его наконец сняли, скептики отреагировали, заявив, что под ним мало что скрывается, что дебаты имеют ничтожное значение. На самом деле и традиционалисты, и скептики были неправы, но чтобы оценить историю дебатов, нужно начать с рассмотрения версии, в которой суть всей кампании заключается в вопросе, заданном Линкольном во Фрипорте 27 августа: «Может ли население территории Соединенных Штатов каким-либо законным способом, вопреки желанию любого гражданина Соединенных Штатов, исключить рабство из своих пределов до принятия конституции штата?»[590]

Вопрос о Фрипорте, разумеется, был поставлен на фоне решения Тейни по делу Дреда Скотта, в котором утверждалось, что территории не могут исключать рабство. Вопрос ставил перед Дугласом дилемму: если бы Дуглас ответил на него безоговорочным утверждением, он подтвердил бы доктрину народного суверенитета и отрекся бы от решения по делу Скотта, что стоило бы ему поддержки среди южных демократов и ухудшило бы его шансы на президентство в 1860 году. Но если бы он ответил безоговорочно отрицательно, это означало бы согласие с решением по делу Скотта и отказ от собственной доктрины народного суверенитета; это стоило бы ему поддержки среди демократов-северян и, возможно, помешало бы его переизбранию в Сенат.

Дилемма была реальной, но вместо того, чтобы подчеркнуть трудности, которые она создавала для Дугласа, некоторые историки приняли историю, впервые записанную в 1860 году, о том, что все советники Линкольна советовали ему не задавать этот вопрос, опасаясь, что Дуглас придумает ответ, который поможет ему выиграть гонку в Сенате. Но когда они хором сказали ему: «Если вы зададите вопрос, вы никогда не сможете стать сенатором», Линкольн ответил: «Джентльмены, я убиваю более крупную дичь. Если Дуглас ответит, он никогда не сможет стать президентом, а битва 1860 года стоит сотни таких».[591]

Анекдот о «большой игре» является частью традиции готовности Линкольна пожертвовать собственной карьерой ради высоких принципов. Так, несколькими месяцами ранее, когда ему аналогичным образом посоветовали не произносить речь «Дом разделен», он, по словам Уильяма Х. Херндона, ответил: «Пришло время, когда эти чувства должны быть произнесены, и если будет решено, что я должен пойти на дно из-за этой речи, то пусть я пойду на дно, связанный с истиной, — пусть я умру, отстаивая справедливость и правоту».[592] Конечно, есть основания сомневаться, что политик, беседующий в неформальной обстановке со своими близкими советниками, стал бы предаваться подобному бафосу, или что человек, написавший впоследствии Геттисбергское обращение, стал бы использовать такую мелодраматическую риторику, или что Линкольн рассчитывал улучшить свои перспективы на президентский пост, проиграв сенаторский конкурс в своём собственном штате. Но помимо правдоподобия, существует и более осязаемый вопрос доказательств. Кто-нибудь из свидетелей утверждал, что присутствовал или разговаривал с кем-то ещё, кто присутствовал, когда Линкольн объявил о своём стремлении к «более крупной игре»? Ответ заключается в том, что был один запоздалый «очевидец», Джозеф Медилл, писавший тридцать семь лет спустя, и ещё двое, которые утверждали, что слышали эту историю от очевидцев, уже умерших — Гораций Уайт (1892) от Чарльза Х. Рэя и Уильям Х. Херндон (1890) от Нормана Б. Джадда. Однако было доказано, что Рэй не мог присутствовать на конференции и что и Джадд, и Медилл, вопреки позднейшим воспоминаниям, призывали Линкольна использовать вопрос о Фрипорте.[593]

Легенда о том, что Линкольн доказал свою сверхчеловеческую прозорливость, заглянув в будущее до 1860 года, заслонила реальную проблему важности допроса во Фрипорте. На самом деле, если бы Фрипорт был первым местом, где его задали или на него ответили, вопрос мог бы заслуживать того внимания, которое ему придают историки. Но из протокола ясно, что вопрос уже был задан, и Дуглас на него уже ответил. На самом деле, возможно, он ответил на него ещё до того, как он был задан, поскольку 12 июня 1857 года в своей речи в Спрингфилде Дуглас нашел способ обойти рога дилеммы. Решение по делу Дреда Скотта, сказал он, гарантировало право хозяина взять раба на территорию. Но это право остается «бесплодным и бесполезным… если его не поддерживать, не защищать и не обеспечивать соответствующими полицейскими правилами и местным законодательством… Эти правила …должны полностью зависеть от воли и желания жителей территории, поскольку они могут быть установлены только местными законодательными органами».[594] Короче говоря, рабство не могло существовать без поддерживающего его позитивного законодательства, и жители территории могли фактически исключить рабство, воздерживаясь от принятия позитивного законодательства.

Вероятно, Дуглас имел бы возможность расширить эту точку зрения в последующие месяцы, но ярость поединка в Лекомптоне затмила другие вопросы. Однако, как только началась кампания 1858 года в Иллинойсе, Линкольн позаботился о том, чтобы снова поднять этот вопрос, и 10 июля в Чикаго он задал вопрос, который затрагивал суть вопроса о Фрипорте: «Может ли кто-нибудь сказать вам сейчас, что жители территории имеют право управлять собой в отношении этого спорного вопроса о рабстве, прежде чем они сформируют конституцию штата?» Возможно, Дуглас взялся бы за этот вопрос, даже если бы Линкольн его не задал, но в любом случае он поспешил с ответом. Дважды в течение следующей недели, сначала в Блумингтоне, а затем в Спрингфилде, причём в обоих случаях в зале присутствовал Линкольн, Дуглас снова предложил свою формулу: «Рабство не может существовать ни дня в окружении недружелюбного народа с недружелюбными законами».[595] Сам Линкольн уже понял, что Дуглас подготовил ответ: «Он немедленно встанет на точку зрения, — предсказывал Линкольн, — что рабство не может существовать на территориях, если только народ не пожелает этого и не даст ему защитное территориальное законодательство». Что ещё более важно, Линкольн правильно понял, что именно Лекомптонское состязание разрушило позиции Дугласа на Юге и что он это знал: «[Дугласу] нет никакого дела до Юга; он знает, что там он уже мертв».[596]

Линкольн не преследовал никакой важной цели, задавая вопрос о Фрипорте. Он просто хотел привлечь внимание к уже установленному факту, что Дуглас мог примирить решение по делу Дреда Скотта с народным суверенитетом только с помощью неубедительной уловки — сказать Югу, что у него есть конституционные права, которые он не может обеспечить, а Северу — что у него есть конституционные обязательства, которые он не должен выполнять. Но даже поставив вопрос и получив ожидаемый ответ, что «рабство не может существовать ни дня, ни часа нигде, если оно не поддерживается местными полицейскими правилами»,[597] Линкольн не стал энергично развивать этот вопрос ни в одном из пяти последующих совместных дебатов.[598] Таким образом, можно сказать, что вопрос о Фрипорте был одним из величайших несобытий американской истории, как в прямом смысле, поскольку Линкольн не был первым, кто его задал, а Дуглас уже неоднократно отвечал на него, так и в более глубоком смысле, поскольку вопрос о народном суверенитете не был главной темой дебатов. На самом деле Линкольн хотел сместить акцент с территориального вопроса, поскольку знал, что это тот вопрос, по которому Дуглас и республиканцы могут прийти к одному и тому же ответу по совершенно разным причинам — Дуглас поддерживал исключение рабства, потому что верил в право местного большинства решать этот вопрос, а республиканцы — потому что считали рабство морально неправильным. Линкольн с болью осознавал, что многие республиканцы, например Гораций Грили, были готовы поддержать Дугласа в этом вопросе.

Поэтому Линкольн хотел переключить внимание с политических аспектов вопроса, где позиции Дугласа и республиканцев могли сходиться, на философские аспекты, где, по его мнению, их различия были заметны и фундаментальны. Линкольн с самого начала кампании стремился сосредоточиться на этих аспектах. В день своего выдвижения в качестве кандидата в Сенат от республиканцев он в своей знаменитой речи «Дом разделен» попытался определить основные философские различия, которые он будет стремиться развить в последующих предвыборных речах. С одной стороны, были противники рабства, которые хотели остановить его дальнейшее распространение и «поместить его туда, где общественное сознание успокоится в убеждении, что оно находится на пути к окончательному исчезновению». С другой стороны, сторонники «политики невмешательства», которые сначала, в 1854 году, открыли для рабства все национальные территории, а затем, в 1857 году, отрицая, что негры когда-либо смогут стать гражданами, предоставили конституционные гарантии рабства на территориях и проложили путь, как он считал, к конституционным гарантиям рабства в штатах. В условиях такого раскола, говорил Линкольн, «наше дело должно быть доверено и вестись его несомненными друзьями» — то есть людьми, считающими рабство неправильным, а не просто теми, кто выступал против Лекомптонской конституции только потому, что ей не хватало ратификации всенародным голосованием в Канзасе.[599] Как позже выразился Линкольн, речь шла о правильном и неправильном: создатели Конституции, признавая неправильность, тщательно избегали явного, словесного признания рабства и ограничивали его, чтобы оно в конце концов угасло. Отцы-основатели, исключив рабство на Северо-Западе и приняв предварительные меры по отмене африканской работорговли, ясно дали понять, что они «намеревались и ожидали окончательного уничтожения» рабства.[600] Дуглас и демократы, отказываясь признать ошибку, обеспечили конституционную санкцию для рабства и сделали возможным его расширение. В последних дебатах Линкольн продолжал настаивать на этом: «Настоящий вопрос в этом споре — тот, который давит на все умы, — заключается в настроениях одного класса, который считает институт рабства неправильным, и другого класса, который не считает его неправильным… Республиканская партия… рассматривает его как моральную, социальную и политическую ошибку… и один из методов обращения с ним как с ошибкой состоит в том, чтобы предусмотреть, чтобы он не увеличивался… Это реальная проблема. Именно этот вопрос будет стоять в этой стране, когда умолкнут эти бедные языки судьи Дугласа и меня. Это вечная борьба между двумя принципами — правильным и неправильным — во всём мире».[601]

В целом Линкольну удалось превратить дебаты в открытое и прямое рассмотрение места рабства в американском обществе. Они с Дугласом не справились со многими задачами, но они ближе, чем кто-либо из двух публичных людей своего поколения, подошли к необходимости рассмотрения аномалии рабства в её отношении к американской демократической мысли.

В основе своей Дуглас исходил из убеждения в неполноценности негра, и у него была привычка заявлять об этом с жестокой прямотой: «Я не сомневаюсь, что он [Линкольн]… верит, что Всевышний сделал негра равным белому человеку. Он считает, что негр — его брат. Я не думаю, что негр вообще является моим родственником… Я считаю, что наше правительство было основано, и основано мудро, на белой основе. Оно было создано белыми людьми, для блага белых людей и их потомков, для исполнения и управления белыми людьми».[602] В той же речи: «Я категорически против любого политического слияния или любого другого слияния на этом континенте».[603] И в другой раз: «Негр не является гражданином, не может быть гражданином и не должен быть гражданином».[604] Это не означало, что негры обязательно должны быть рабами, ибо «негр, как… низшая раса, должен обладать всеми правами, всеми привилегиями, всеми иммунитетами, которыми он может безопасно пользоваться, в соответствии с безопасностью общества, в котором он живёт… Человечество требует, а христианство повелевает распространять на каждое низшее существо и на каждое зависимое существо все привилегии, иммунитеты и преимущества, которые могут быть им предоставлены в соответствии с безопасностью общества».[605]

Но хотя Дуглас и говорил о правах, он явно не имел в виду неотъемлемые права, которые сами по себе требуют реализации. Вместо этого он думал о «правах», предоставляемых в качестве дара, по усмотрению штата, и не считал, что они должны быть очень обширными. В Иллинойсе они включали свободу, но не гражданство или право голоса. Что касается равенства, то его «у них никогда не должно быть, ни в политическом, ни в социальном, ни в каком-либо другом отношении».[606]

Хотя Дуглас стал почти одержим доктриной народного суверенитета, ключ к его мысли лежал не в его политической теории, а в его вере в неполноценность негров и индейцев. Раз уж они уступают, подумал он, то должны быть и подчинёнными. Рабство казалось ему слишком суровой формой подчинения, и в частном порядке он желал, чтобы рабовладельцы отказались от этого института. Кроме того, он искренне верил, что народный суверенитет предотвратит распространение рабства на территории. Но он не считал, что выбор между рабством и другой формой подчинения для неполноценного народа был настолько важен, чтобы делать из него проблему, рискуя разрушить Союз. Когда он перевел свои ценности, цели и приоритеты в политические формулы, народный суверенитет служил его целям как нельзя лучше. Он обещал убрать опасный вопрос о рабстве с национальной арены. Казалось, что он сможет удержать рабство на территориях.[607] К тому же он предлагал гибкий и демократичный способ принятия решений. Рассматривая рабство как чисто факультативное приспособление к определенному набору физических или экономических обстоятельств, он утверждал, что в Соединенных Штатах слишком много разнообразия, чтобы можно было выработать единую политику в отношении этого института: «Нежелательно и невозможно, — говорил он, — чтобы местные учреждения и внутренние правила различных штатов Союза были единообразны. Создатели нашего правительства никогда не предполагали единообразия в его внутренних делах… Они прекрасно понимали, что огромные различия в почве, производстве и интересах в такой большой республике, как эта, требуют различных местных и внутренних правил в каждом населенном пункте… Разнообразие, непохожесть, разнообразие во всех наших местных и внутренних учреждениях является великой гарантией наших свобод».[608]

В качестве дополнительного аргумента против единообразия Дуглас указал на то, что при системе, которая оставляла за каждым штатом право самостоятельно принимать решения, шесть бывших рабовладельческих штатов (Массачусетс, Коннектикут, Род-Айленд, Нью-Йорк, Нью-Джерси и Пенсильвания) приняли эмансипацию, но ни один свободный штат не принял рабство. Доктрина единообразия, принятая в 1787 году, привела бы к тому, что все штаты стали бы рабовладельческими. Автономия штатов способствовала свободе.[609]

Существует мнение, что демократия Стивена А. Дугласа была демократией большинства, в которой доминирующие силы навязывают принудительную волю меньшинству, а не демократией свободы, в которой бережно хранятся свободы отдельных людей.[610] В целом это верно, и все же, по сути, дело не в том, что мажоритаризм заставлял его быть готовым подчинить чёрных, а в том, что готовность подчинить чёрных делала его отзывчивым на мажоритаризм. Кроме того, его мажоритаризм был обусловлен его намерением применять его на местном (или территориальном), а не на национальном уровне. Небольшое местное большинство было бы менее склонно к произвольным действиям, осуществляемым без учета местных интересов, чем большое монолитное большинство. Для человека, у которого, как заметил Линкольн, «не было яркого впечатления, что негр — это человек»,[611] рабство не представлялось ни великой моральной проблемой, ни мучительной дилеммой. Самым важным было избежать ожесточенной национальной ссоры по этому поводу, а это можно было сделать, рассматривая его как местный вопрос.

Для Линкольна, напротив, рабство представляло собой моральную проблему и дилемму, а поскольку подобный опыт был распространен на Севере, трудности Линкольна с этим вопросом во многом отражают то недоумение и двусмысленность, с которыми к нему относилась значительная часть северной общественности.

Если бы вопрос о рабстве был исключительно вопросом этики и не затрагивал другие главные ценности, Линкольн нашел бы его ясным и простым, поскольку его этические взгляды были безоговорочными: «Я… рассматриваю рабство как моральное, социальное и политическое зло»; «Если рабство не является злом, то ничто не является злом. Я не помню, когда я так не думал и не чувствовал».[612]

Линкольн ненавидел рабство, потому что считал негров людьми и потому что верил, по крайней мере философски, в равенство всех людей. Естественно, в качестве критерия он обратился к Декларации независимости, а в своей речи в Чикаго, ещё до начала совместных дебатов, он звонко подтвердил принцип равенства. Если взять Декларацию с её утверждением, что все люди равны, и начать делать из неё исключения, «где, — спрашивал он, — это остановится? Если один человек говорит, что это не означает негра [что Дуглас и сделал], почему другой не может сказать, что это не означает какого-то другого человека?.. Давайте отбросим все эти споры о том, что этот человек и другой человек — эта раса и та раса, и другая раса — низшие, и поэтому они должны быть поставлены в более низкое положение… Давайте отбросим все эти вещи и объединимся как один народ по всей этой земле, пока мы снова не встанем, провозгласив, что все люди созданы равными».[613]

От несколько абстрактной веры в равенство Линкольн перешел к убеждению, что рабству, как нарушению равенства, нельзя позволять распространяться, и, как он заявил в речи «Дом разделен», оно должно быть помещено «туда, где общественное мнение успокоится в убеждении, что оно находится на пути к окончательному исчезновению». Очевидно, он придавал большое значение этой фразе «окончательное исчезновение», поскольку она звучала во всех совместных дебатах и во всех речах Линкольна во время сенатской кампании.[614]

Однако как только он вышел за рамки этического абсолюта и несколько туманной конечной цели, Линкольн начал сталкиваться с трудностями. Во-первых, он оказался в ловушке конфликта ценностей. Он ценил свободу, которая побуждала его к эмансипации, но он также ценил Союз, который отталкивал его от эмансипации, потому что любая попытка добиться её могла вызвать на Юге реакцию против Союза. Такой убежденный аболиционист, как Гаррисон, мог сказать: «Тем хуже для Союза», но Линкольн не хотел «делать ничего, что привело бы к войне между свободными и рабовладельческими штатами».[615] Живя в эпоху романтического национализма, более сильного, чем в Соединенных Штатах, Линкольн стал приверженцем культа Союза, проповедуемого Уэбстером и Клеем. Рассматривая этот Союз как главный оплот свободы в мире, он не мог сознательно занять позицию, которая ослабила бы гармонию его частей. Ориентируясь на правовые нормы, он направил эти националистические импульсы в конституционное русло. Гарантии Конституции были почти как свадебные клятвы, которые дали Север и Юг, соглашаясь на свой союз. Какими бы обременительными ни были некоторые из этих гарантий, они были обещаниями, которые давались и должны были выполняться. Поэтому Линкольн принял обязательство оставить рабство нетронутым в тех штатах, которые решили его сохранить, и даже обязательство обеспечить соблюдение закона о возвращении беглых рабов.[616]

Цель окончательного уничтожения рабства кажется более или менее несовместимой с молчаливым согласием Линкольна на сохранение рабства на юге. Дуглас использовал этот конфликт, предположив, что Линкольн хочет внести поправки в Конституцию, отменив гарантии, на которые опирались рабовладельческие штаты, или даже предпринять более радикальные меры против рабства.[617] Линкольн отрицал это, говоря: «Я не предлагаю ничего, кроме того, что имеет самую мирную тенденцию».[618] Он даже признал, что до желаемой цели ещё далеко: «Я не предполагаю, что… окончательное уничтожение произойдет менее чем через сто лет, по крайней мере».[619] Это означало бы, что эмансипация завершится не в 1865, а примерно в 1958 году. Такой спокойный подход к чудовищной несправедливости рабства резко контрастировал с требованиями аболиционистов о «немедленном» освобождении.

Второе серьёзное осложнение для Линкольна было отмечено Дугласом во время дебатов в Оттаве. «Рабство, — обратился он к аудитории, — не единственный вопрос, который поднимается в этом споре. Есть гораздо более важный для вас вопрос — что делать со свободным негром?»[620] На самом деле у Линкольна не было удовлетворительного ответа. Он уже говорил об этом в Пеории в 1854 году и повторил в Оттаве: «Если бы мне была дана вся земная власть, я бы не знал, что делать».[621] Трижды во время дебатов Линкольн заявлял о своей убежденности в том, что между белой и чёрной расами существует «физическое различие», которое «навсегда запрещает двум расам жить вместе на условиях социального и политического равенства». Так оно и есть: «Пока они остаются вместе, должно существовать положение высших и низших, и я, как и любой другой человек, выступаю за то, чтобы высшее положение было закреплено за белой расой».[622]

В результате Линкольн, обычно отличавшийся строгой логикой, оказался в сложном положении, когда нужно было примирить подчинение с равенством. Он упорно взялся за решение этой задачи, определив ряд прав, которые он не хотел предоставлять чернокожим: он не разрешал им вступать в законные браки с белыми; не позволял им быть присяжными или занимать должности; не давал им гражданства в штате Иллинойс; и он не предоставлял им права голоса.[623] Здесь он заметно отставал от своего коллеги-республиканца Уильяма Х. Сьюарда, который давно выступал за гражданство и избирательное право негров в Нью-Йорке.[624]

Теперь, если политическое и социальное равенство отрицалось, а чернокожие люди были низведены до положения неполноценных, как это сочеталось с отказом от всех вопросов, связанных с расовой принадлежностью, и с подтверждением того, что все люди созданы равными? Линкольн постарался как можно лучше ответить на этот вопрос, заявив, что чернокожие «имеют право на все естественные права, перечисленные в Декларации независимости, право на жизнь, свободу и стремление к счастью… В праве есть хлеб, без чьей-либо помощи, который зарабатывает его собственная рука, он равен мне, равен судье Дугласу и равен каждому живому человеку».[625]

Как бы часто и энергично Линкольн ни повторял это утверждение, оно означало, что равенство — это не более чем право не быть скотом и не иметь в собственности чужой труд. Без права голоса, без гражданства, без социального паритета с другими людьми «равенство» негра было бы странным двусмысленным статусом, ничейной землей, находящейся где-то между свободой и рабством. Линкольн уже как минимум четыре года признавал, что «освободить их [негров] и держать их среди нас в качестве подчинённых»[626] будет не очень удовлетворительно и что сомнительно, что это «действительно улучшит их положение». В Спрингфилде в 1858 году, в порыве откровенности, он сказал: «Больше всего я хотел бы разделить белую и чёрную расы».[627] Из-за этого желания он более десяти лет вынашивал идею колонизации чернокожих за пределами Соединенных Штатов. Его первым побуждением, сказал он в 1854 году, «было бы освободить всех рабов и отправить их в Либерии на свою родную землю».[628] Очевидно, он игнорировал тот факт, что Либерия на самом деле не была родиной этих коренных американцев и даже не была землей их предков, но он признавал, что даже «минутное размышление» разоблачит идею колонизации как фантазию — не было достаточно денег и не было достаточно судов.[629] Поскольку он не знал, что делать со свободным негром, возможно, было бы неплохо, чтобы эмансипация была решительно постепенной.

Но, возможно, это совершенно неправильный подход к оценке позиции Линкольна. Главный момент, как утверждают некоторые, заключается в том, что он участвовал в борьбе за голоса избирателей в округе, где преобладали сильные антинегритянские настроения. Он мог наилучшим образом послужить делу борьбы с рабством, выиграв выборы, и с тактической точки зрения лучшим способом выиграть выборы было занять минимальную антирабовладельческую позицию — такую, которая сделала бы его предпочтительнее Дугласа в глазах всех антирабовладельцев, но которая бы антагонизировала как можно меньше тех, кого рабство волновало мало. Согласно этой точке зрения, которая подчеркивает, что политика — это искусство возможного, ему достаточно было заявить о принципе равенства, а оговорки и двусмысленности, которые окружали это утверждение, должны были быть отброшены как необходимый политический оппортунизм.

Оппортунизм может быть как эгоистичным, так и бескорыстным. Если рассматривать его как эгоистичный, то он означает, что единственной целью кандидата является избрание и что он будет говорить и делать все, что служит этой цели. На самом деле Дуглас выдвигал эти обвинения против Линкольна на протяжении всех совместных дебатов — что его позиция зависит от его широты, что он говорит о равенстве одним способом в Чикаго и совсем другим способом в Чарльстоне, далеко за пределами штата. Линкольн отвергал эти обвинения с той же решительностью, с какой Дуглас утверждал их. Читая дебаты более века спустя, можно не сомневаться, что к тому времени, как Линкольн добрался до Чарльстона, его равенство, определенное в Чикаго, сильно пошатнулось, но вместо того чтобы объяснять это изменение географическим оппортунизмом, можно утверждать, что Линкольн стал более осторожным в своём равенстве по мере продвижения кампании — больше стремился подчеркнуть абстрактную сторону своей антирабовладельческой позиции и отвести на второй план связанные с ней практические проблемы.[630]

Оппортунизм, рассматриваемый как бескорыстие, может означать, что человек признает ограничения ситуации, в которой он работает, и что он решает принять их реалистично. Безусловно, Линкольн понимал, что большинство его сограждан, как в Иллинойсе, так и на Севере в целом, могут поддержать абстрактную идею эмансипации, но не идею расового равенства. Как он сказал в 1854 году и ещё раз в 1858-м: «Что дальше? Освободить их и сделать их политически и социально равными нам? Мои собственные чувства не допустят этого; а если мои и допустят, то мы хорошо знаем, что и чувства огромной массы белых людей не допустят». Затем последовал наиболее значимый комментарий: «Согласуется ли это чувство со справедливостью и здравым смыслом — не единственный вопрос, если, конечно, это хоть какая-то его часть. Всеобщее чувство, будь оно обоснованным или необоснованным, нельзя с уверенностью игнорировать. Мы не можем, таким образом, сделать их равными».[631] Это заявление не отличалось от другого мрачно-утешительного заявления, которое Линкольн позже сделал перед комитетом из пяти чернокожих 14 августа 1862 года, уже после того, как он сообщил своему кабинету о намерении издать Прокламацию об эмансипации. Обращаясь к комитету, он сказал: «Даже когда вы перестанете быть рабами, вы ещё далеки от того, чтобы стать равными с белой расой…На этом широком континенте ни один человек вашей расы не стал равным ни одному человеку нашей расы… Я не могу изменить это, даже если бы захотел. Это факт».[632]

Для Линкольна общественные настроения были частью комплекса детерминирующих сил, которые устанавливали границы возможного действия — такой же реальной частью, как конституционные гарантии, экономические механизмы и физические различия между чёрными и белыми. Эти установки были «фактом», тем, что ни один реалист не мог спокойно игнорировать, и ни один идеалист не мог изменить. Это был тот бескорыстный оппортунизм, который говорит, что политика — это искусство возможного.[633]

В первом приливе энтузиазма в предвыборной кампании 1858 года Линкольн призывал к безоговорочному равноправию — ещё раз встать и заявить, что все люди созданы равными. Но по мере того, как реалии общественного резонанса и тактической необходимости начали подтверждать себя в ходе кампании, Линкольн, по сути, разделил то, что он сделает для раба, и то, что он сделает для негра. Для раба он предложит окончательное освобождение, причём неким неопределенным способом в некое неопределенное время, но не настолько скоро, чтобы это кого-то встревожило. Неграм он не предлагал никаких прав на избирательный участок, суд присяжных или гражданство, не обещал политического или социального равенства. В качестве ограниченного шага к своим далёким целям Линкольн исключит рабство на территориях путем принятия федеральных мер. Но даже этот шаг приобрел двусмысленное значение, когда Линкольн заговорил о том, что приведет территории в законное состояние, «чтобы белые люди могли найти там дом… Я выступаю за это не только для наших людей, которые родились среди нас, но и как выход для свободных людей во всём мире».[634] Таким образом, аккуратно открестившись от «Незнайки», он одновременно одобрил расизм, который отдал бы предпочтение белым иностранного происхождения перед чёрными коренными жителями, и поставил себя в ситуацию, которая позволила историкам позже сказать, что Линкольн умело объединил голоса противников рабства с голосами противников негров — голоса тех, кто освободил бы чёрных, с голосами тех, кто сегрегировал бы территории для белых.[635]

Чем внимательнее изучаешь подход Линкольна к подчинению негров, тем более убогими кажутся его предложения. Помимо того, что он выступал за «окончательное уничтожение» рабства, лишённое каких-либо конкретных планов по его осуществлению, различия между его позицией и позицией Дугласа, похоже, были незначительными. Линкольн, вероятно, осознавал и был смущен таким близким параллелизмом, и, возможно, для того, чтобы резко обозначить проблему, он раскрыл тайную цель Дугласа и демократов национализировать рабство с помощью другого решения Верховного суда, которое лишило бы штаты конституционных полномочий запрещать этот институт в их границах. Здесь он четко вписал Дугласа в свою картину, заявив, что позиция Дугласа, не заботящегося о том, будет ли рабство проголосовано «за» или «против», притупит моральную оппозицию рабству и, таким образом, в конечном итоге будет способствовать «национализации рабства в той же степени, что и доктрина самого Джеффа Дэвиса».[636]

Линкольн сформулировал эту опасность в речи «Дом разделен», которая послужила своеобразным планом всей его предвыборной кампании. «Возможно, в скором времени, — сказал он, — мы увидим… ещё одно решение Верховного суда, объявляющее, что Конституция Соединенных Штатов не позволяет штату исключать рабство из своих пределов».[637] В последующих выступлениях на дебатах он развил это предупреждение. Так, в Оттаве он спросил: «Что необходимо для национализации рабства? Это просто следующее решение по делу Дреда Скотта. Верховный суд просто должен решить, что ни один штат по Конституции не может исключить его, точно так же, как они уже решили, что по Конституции ни Конгресс, ни территориальные законодательные органы не могут этого сделать».[638]

Это предложение, похоже, привело Дугласа в ярость, отчасти, несомненно, потому, что обвиняло его в участии в заговоре, а отчасти потому, что он считал его абсурдным. Ни один момент в совместных дебатах не вызвал у него столь резких выражений, какие он использовал, заявив, что «не предполагает, что в Америке есть человек с настолько испорченным сердцем, чтобы поверить, что такое обвинение может быть правдой», и что Линкольн обвинил Верховный суд в «акте моральной измены, до которого ни один человек на скамье подсудимых никогда не опустится». Когда Линкольн во Фрипорте спросил Дугласа, согласится ли он с решением Верховного суда, объявляющим, что «штаты не могут исключить рабство из своих пределов», тот ответил, что «поражен тем, что Линкольн задал такой вопрос… Мистер Линкольн… …знает, что в Америке не было ни одного человека, претендующего на какую-либо степень интеллекта или порядочности [а именно редактора газеты „Вашингтон юнион“], который бы хоть на мгновение притворился таковым…Школьник знает лучше».[639]

Долгое время историки были склонны соглашаться с Дугласом в том, что Линкольн поднимает выдуманный вопрос. Один из видных ученых назвал заговор, который предложил Линкольн, «весьма причудливым и несуществующим», а аргумент о том, что судебное решение о защите рабов на территориях приведет к решению о защите рабов и в штатах, охарактеризовал как «нечто не имеющее последствий». Другой заявил, что было бы более реалистично обсудить опасности, связанные с будущей аннексией потенциально рабовладельческих территорий, или с категоричными требованиями южан о позитивной защите рабства на территориях, но ни один из этих вопросов не был рассмотрен, а вместо этого была придумана «абсурдная гипотеза» о легализации рабства во всех штатах.[640]

Теперь можно понять, что никаких планов национализации рабства путем принятия второго решения по делу Дреда Скотта, которое узаконило бы его в штатах, не существовало, и можно даже рассматривать опасения по поводу такого плана как ещё один пример параноидального фактора в американской политике. Но Линкольн, конечно, не обладал преимуществом ретроспективного взгляда, и несколько недавних исследователей показали, что обстоятельства 1858 года придавали его опасениям определенную правдоподобность. Например, газета «Вашингтонский союз» утверждала, что законодательство штатов, запрещающее рабство, является нарушением прав собственности и, по сути, неконституционным. А «Союз», хотя и был всего лишь одной газетой, был не просто газетой, а органом администрации Бьюкенена. Верно и то, что председатель Верховного суда Тейни заявил в решении по делу Дреда Скотта: «Право собственности на раба четко и ясно подтверждено в Конституции». Линкольн во время дебатов в Гейлсбурге указал на это заявление и добавил своё собственное опровержение: «Я считаю, что право собственности на раба не подтверждено четко и ясно в Конституции». Судья Нельсон в своём решении по делу Дреда Скотта включил загадочное замечание о том, что «за исключением случаев, когда власть ограничена Конституцией… закон штата имеет верховенство над рабством». Но что он имел в виду, хотел бы знать Линкольн, говоря «за исключением случаев, когда власть ограничена Конституцией»? В то время ещё не существовало Четырнадцатой поправки с её ограничением полномочий штатов по лишению людей собственности, но Пятая поправка с её положением о защите собственности могла быть истолкована как распространяющаяся на штаты, а статья IV, раздел 2, Конституции («Граждане каждого штата имеют право на все привилегии и иммунитеты граждан нескольких штатов»).[641]

Короче говоря, юридические ингредиенты для принятия решения о легализации рабства на национальном уровне отнюдь не были полностью отсутствующими, но кажется невероятным, что девять здравомыслящих судей могли додуматься до такого решения. Однако если бы решение по делу Дреда Скотта не было вынесено, могло бы показаться невероятным, что Суд мог отрицать право Конгресса регулировать рабство на территориях, несмотря на то, что он делал это с 1789 года в соответствии со статьей IV, раздел 3, Конституции, которая гласила, что «Конгресс имеет право… устанавливать все необходимые правила и постановления в отношении территории или другой собственности, принадлежащей Соединенным Штатам». Кроме того, следует помнить о всеобщем страхе перед рабовладельческой властью и довольно зловещем конкретном контексте, который так умело использовал Линкольн: сначала моральные возражения против рабства будут сведены на нет политикой Дугласа «наплевать», а затем, когда путь будет подготовлен, юридические препятствия для национализации рабства будут устранены судом.[642]

«В своём контексте» страх перед национализацией рабства был «далеко не абсурдным»,[643] и, возможно, главное, что можно сказать против него, — это то, что он рассматривал потенциальную возможность так, как если бы она была актуальной. Как сказал один писатель, возможно, Линкольну «следовало довольствоваться тем, чтобы осудить решение [Дреда Скотта] таким, каким оно было, а не предсказывать воображаемое новое решение».[644]

Линкольн хотел бросить вызов рабовладельческой власти таким образом, чтобы резко отличить свою позицию от позиции Дугласа. Он сделал это, скорее приписав Дугласу зловещий замысел будущего расширения рабства, чем критикуя конкретные предложения Дугласа. Можно признать, что некоторые опасения Линкольна относительно будущего были отнюдь не абсурдными, и в то же время понять, что его побуждало к этому отсутствие конкретной политики по освобождению рабов или устранению расовой дискриминации в отношении чернокожих, поскольку его позиция была постыдно близка к позиции Дугласа.[645]

Главное возражение против вывода о том, что Линкольн, как и Дуглас, был «белым супремасистом», заключается не в том, что этот вывод буквально ложен, а в том, что категоризация, настолько свободная, что она подходит как Дугласу, так и Линкольну, не говорит о многом.[646] Между этими двумя людьми действительно было несколько существенных различий, но, возможно, ни одно из них не было более глубоким, чем тот факт, что Линкольн постоянно призывал своих слушателей признать, что они разделяют общую человечность с чернокожими, в то время как Дуглас щекотал расистскую восприимчивость тех же слушателей обвинениями, что Линкольн считал негра «своим братом».

Эта забота о человечестве проходит через большую часть произведений и речей Линкольна, но, как мы видели, она смешивается с его признанием практики американской культуры, которая относилась к неграм как к низшим. Поэтому его позиция часто кажется двусмысленной, а для враждебного критика — лицемерной. Но иногда можно заметить явные свидетельства того, что, когда Линкольн наиболее интенсивно размышлял над вопросом о рабстве, он не думал о неграх именно как о неграх; он мыслил более широко, в терминах собственности людей на других людей. Как он писал, но не говорил публично,

Здесь Линкольн явно видел чёрных и белых вместе, без разбора попавших в паутину несправедливости, которую часто плетет общество. Его личная ситуация и ситуация раба были потенциально взаимозаменяемы; только случайность сделала его свободным, а «Самбо» (термин Линкольна) — рабом.[648]

Та же забота о базовой человечности отразилась и в остром понимании Линкольном того, что даже рабовладельцы, хотя и хотели рассматривать рабов как собственность, а не как человечество, тем не менее не могли подавить в себе признание того, что рабы — их собратья. Как он выразился,

В этой же связи Линкольн утверждал, что склонность южан избегать общения с работорговцами отражает ощущение того, что они занимаются бесчеловечным бизнесом. Он также отметил, что в рабовладельческих штатах проживало более 500 000 свободных негров, потенциальное состояние которых превышало 200 миллионов долларов. Все они либо сами были рабами, либо являлись потомками рабов. Почему они не были в рабстве? Потому что «что-то подействовало на их белых владельцев, побудив их, ценой огромных материальных жертв, освободить их. Что это за нечто? Можно ли ошибиться? Во всех этих случаях ваше чувство справедливости и человеческое сочувствие постоянно говорят вам, что бедный негр имеет какое-то естественное право на себя».[650]

Разница между Дугласом и Линкольном — и в значительной степени между прорабовладельческим и антирабовладельческим мышлением — заключалась не в том, что Дуглас верил в подневольное состояние (ибо он не верил) или что Линкольн верил в безусловное, полное равенство чёрных и белых (ибо он не верил). Разница заключалась в том, что Дуглас не верил, что рабство действительно имеет большое значение, потому что не считал, что негры настолько близки ему, чтобы он был вынужден заботиться о них. Линкольн, напротив, считал, что рабство имеет значение, потому что он признавал человеческую близость с неграми, которая делала их положение необходимым предметом его заботы. Это не означает, что его позиция была логически последовательной или что он был свободен от предрассудков. На самом деле он был классической иллюстрацией американской дилеммы Гуннара Мюрдаля: философски и абстрактно он верил в человечность негров и равенство людей; конкретно и культурно он принимал преобладающую практику подчинения негров. В самом деле, его позиция была двусмысленной. Но даже двусмысленная позиция значительно отличалась от позиции Дугласа. И, надо добавить, неоднозначная позиция — это по определению позиция, в которой противоположные ценности вступают в конфликт друг с другом. Трудно поверить, что в случае Линкольна конфликтующие ценности были действительно одинаковой силы. В долгосрочном конфликте между глубоко укоренившимися убеждениями, с одной стороны, и привычками соответствовать культурным обычаям бирасового общества, с другой, силы притяжения были направлены в сторону равенства. При статическом анализе Линкольн был умеренным противником рабства и умеренным защитником расовой дискриминации. При динамическом анализе он придерживался концепции человечества, которая неумолимо влекла его в сторону свободы и равенства.

2 ноября 1858 года избиратели Иллинойса отдали около 125 000 голосов за республиканцев, 121 000 — за демократов Дугласа и 5000 для демократов Бьюкенена. В результате голосования по законодательным округам было избрано сорок шесть законодателей-демократов и сорок один республиканец. Этот результат обеспечил Дугласу переизбрание в законодательном органе. Поскольку республиканцы не получили мест в законодательном органе пропорционально количеству голосов, отданных за них, некоторые историки предположили, что Линкольн проиграл из-за отсутствия действительно пропорционального представительства. Однако это не так. Тринадцать сенаторов штата остались на прежних местах после предыдущих выборов, и восемь из них были демократами. Если бы республиканцы получили места в законодательных органах точно пропорционально количеству голосов избирателей (сорок четыре республиканца против сорока трех демократов), эти оставшиеся в штате депутаты все равно обеспечили бы Дугласу победу.[651]

Поражение Линкольна стало также поражением Джеймса Бьюкенена и постоянных членов Демократической партии. Выиграв ещё один срок в Сенате, Дуглас укрепил своё лидерство среди северных демократов, что позволило ему в 1860 году сделать высшую ставку на контроль над партией.

Линкольн добился своего рода успеха, не позволив Дугласу свести антирабовладельческие силы к оппортунистической поддержке народного суверенитета, который действовал против рабства в Канзасе, но по своей сути вовсе не был антирабовладельческим. Линкольн продемонстрировал свой собственный авторитет в качестве антирабовладельческого лидера и предоставил части американской общественности возможность всестороннего обсуждения реальных проблем рабства в американском обществе — такого обсуждения, какого не давали все моралисты в крестовом походе за отмену рабства и все конституционные юристы в политике. Но, возможно, это не было для него большим утешением, поскольку он оставался проигравшим кандидатом, который не занимал государственную должность в течение десяти долгих лет.

Если Линкольн и Дуглас в 1858 году заставили значительную часть американской общественности задуматься о философских аспектах рабства, то Джон Браун в 1859 году резко сфокусировал внимание на его эмоциональных аспектах. Эмоциональные аспекты оказались гораздо более сильными из двух.

О Джоне Брауне почти ничего нельзя сказать с уверенностью, но, судя по всему, отец внушил ему ненависть к рабству, и постепенно он все больше становился приверженцем борьбы с ним, хотя до своих канзасских приключений в возрасте пятидесяти шести лет большую часть жизни он занимался фермерством, держал кожевенный завод, разводил овец, спекулировал землей, водил скот и выступал в качестве агента компании по производству шерсти.[652] Судя по всему, он был человеком очень высоких абстрактных стандартов — строго нравственным, осуждающим ошибки и презирающим слабость. Но он не соответствовал своим жестким стандартам, и его жизнь была изрезана эпизодами, которые, должно быть, очень сильно ударили по самоуважению человека такой строгой праведности. Он выдал вексель в банке Вустера на деньги, которых у него не было. Он тайно заложил участок земли, который уже заложил в качестве залога человеку, который понес убытки в размере 6000 долларов, подписав за него вексель. Впоследствии его посадили в тюрьму за отказ отдать землю законному владельцу. Он убедил шерстяную компанию сделать его своим агентом и выдать ему 2800 долларов на покупку шерсти, а затем использовал эти деньги в своих целях.

Он избежал уголовного преследования за это деяние, пообещав возместить ущерб, но так и не сделав этого. На него подавали в суд не менее двадцати одного раза, как правило, за невыполнение финансовых обязательств.[653]

На протяжении всех лет, когда происходили эти эпизоды, он постоянно выражал самые благочестивые идеалы и высокодуховные убеждения. У некоторых людей такое расхождение между словами и поступками свидетельствовало бы о преднамеренном обмане и плутовстве, и это действительно приписывали Брауну. Однако из полного отчета о его жизни следует, что он действительно имел очень высокие стандарты, но не смог им соответствовать. До своего пятьдесят шестого года «старина Браун» терпел неудачи во всех предприятиях, к которым прикладывал руку, и неоднократно нарушал свои собственные принципы. Вероятно, чтобы не сталкиваться с этой реальностью, он начал создавать образ себя как человека, не подверженного обычным человеческим слабостям: железного в физической выносливости; глубоко целеустремленного, с самоотдачей, не смягченной никакими элементами легкомыслия, самообольщения или даже случайности; человека дела, а не слова. Возможно, большинство людей приписывали себе такие сверхчеловеческие качества в случайных компенсаторных фантазиях, но замечательный факт о Джоне Брауне заключается в том, что он начал вести себя так, как будто действительно обладал этими качествами, так что через некоторое время фантазии стали в некотором смысле реальностью, за исключением того, что внешние качества силы — героическая выносливость, вдохновляющее лидерство и неустанная целеустремленность — скрывали внутренние качества слабости — ошибочные суждения, убийственный импульс и простую некомпетентность.[654] Джон Браун так и не смог развить в себе базовую человеческую способность заставлять средства служить целям, и его окончательный триумфальный провал был основан на случайности его выживания, чтобы предстать перед судом после Харперс-Ферри.

Чем больше Браун жаждал посвятить себя делу, тем больше он обращался к борьбе с рабством как к главной цели своей жизни.[655] Сказанное не означает сомнений в том, что дело борьбы с рабством может завладеть человеком благодаря присущей ему нравственной силе. Но как бы то ни было, Джон Браун действительно начал делать карьеру антиработника после резни в Поттаватоми. На три года, с 1856 по 1859 год, он отказался от всех других занятий и посвятил себя исключительно разработке планов военных операций против рабства, как в Канзасе, так и в других местах.[656]

У Брауна не было собственных денег, а поскольку военная рота не может функционировать без снаряжения и припасов, он вскоре обнаружил иронию в том, что, посвятив свою жизнь военным действиям, он фактически занялся делом, которое состояло из одной части боевых действий и нескольких частей сбора средств. В течение примерно тридцати месяцев, с января 1857 по июль 1859 года, он проводил примерно половину своего времени в разъездах, собирая деньги. Он совершил семь поездок в Бостон, пять поездок в Питерборо, Нью-Йорк, чтобы увидеться с Герритом Смитом, и множество визитов в другие места, так что он стал своего рода круговым гонщиком, часто вынужденным, как он сам чувствовал, униженно умолять о помощи, которая позволила бы ему действовать. С помощью этой помощи он смог собрать небольшую группу из дюжины преданных молодых людей, нанять за неадекватную плату английского авантюриста по имени Хью Форбс в качестве инструктора по военной подготовке и заказать тысячу пик для цели, которая казалась неясной, когда он их покупал. Между ним и его финансовыми спонсорами царило постоянное напряжение: он ждал, что они дадут достаточно денег, чтобы он мог действовать, а они ждали, что он сделает что-то с тем, что они уже дали, прежде чем дать ещё.[657]

Когда в начале 1857 года Браун начал эту карьеру, он был свеж после почти четырехмесячной «военной службы» в Канзасе, и его цель не была чем-то необычным. В Канзасе было полно вольных бойцов, действовавших с отрядами, которые они собирали сами. Браун был одним из них, и вначале он хотел снарядить и возглавить небольшую военную роту из пятидесяти человек, чтобы продолжать сражаться в битвах, которые тогда велись на территории. Возможно, его собственный опыт участия в канзасских разборках и убийство его сына Фредерика сторонником рабства укрепили его цель, а возможно, к тому времени у него появилась idee fixe, не связанная с обычными эмоциями. Как бы то ни было, люди, выступавшие против рабства на Востоке, оказали ему весьма ограниченную финансовую помощь, когда он впервые переехал в Канзас в 1855 году, и теперь у него возникла идея обратиться к этим же источникам за поддержкой в своём проекте. Он получил два письма от Чарльза Робинсона, «губернатора» Канзаса, выражавшего благодарность за «ваши быстрые, эффективные и своевременные действия против захватчиков наших прав» и призывавшего всех «поселенцев Канзаса» «оказать капитану Джону Брауну всю помощь, которая может ему понадобиться для защиты Канзаса от захватчиков и преступников».[658] Вооружившись этим, он отправился на Восток в октябре 1856 года. В Чикаго он встретился с членами Национального комитета Канзаса; в Огайо Салмон П. Чейз снабдил его письмом с общей похвалой; а в Спрингфилде, штат Массачусетс, он получил рекомендательное письмо к Франклину Б. Сэнборну, молодому школьному учителю и борцу против рабства в Бостоне, имевшему хорошие связи. Он прибыл в Бостон 4 января 1857 года.[659]

Приём Брауна был огромным личным успехом и большим финансовым разочарованием. Элита Бостона была глубоко идеологически привержена делу свободы в Канзасе и, вероятно, чувствовала некоторую вину за то, что большая часть их поддержки была просто риторической. Поэтому они были готовы обожествлять настоящего боевого человека Канзаса, и Джон Браун идеально вписался в эту роль своим мрачным молчанием, выражением презрения к словам, а не к делу, и своей живописной одеждой пограничника, включая нож-бауи в сапоге, который он отобрал у известного прорабовладельческого бушвакера. Это был человек, за которым охотились его враги, который всегда ходил вооруженным и по ночам баррикадировался в своей комнате даже в Бостоне. Сэнборн, молодой школьный учитель, был совершенно очарован и стал его учеником; он взял Брауна к доктору Сэмюэлю Гридли Хау, известному на всю страну своей работой со слепыми и другими благотворительными акциями, и Теодору Паркеру, возможно, самому выдающемуся священнослужителю в Соединенных Штатах. Очень скоро Браун познакомился со многими выдающимися деятелями Бостона: Амос А. Лоуренс, текстильный магнат; Джордж Л. Стернс, ещё один человек с собственностью; Томас Вентворт Хиггинсон, молодой унитарианский священник из семьи браминов; доктор Сэмюэл Кэбот, Уэнделл Филлипс, Уильям Ллойд Гаррисон (чья доктрина непротивления препятствовала близким отношениям с Брауном), а чуть позже Генри Дэвид Торо и Ральф Уолдо Эмерсон (в обоих домах которых Браун останавливался в качестве гостя), а также Бронсон Олкотт.

Жесткая угловатость осанки, манер и речи Джона Брауна напомнила высокограмотным бостонцам некоторые знакомые литературные, исторические и библейские образы. Браун был вождем горцев, кромвелевским ковенантером, ветхозаветным пророком. Они видели в нём по природе и инстинкту человека действия, начисто лишённого артистизма и риторики, и совершенно не чувствовали, что он в некотором смысле был большим художником и человеком слова, чем любой из них. Он романтизировал себя не меньше, чем другие, и, хотя не был широко образован, осознавал значимость вождей и пророков горцев как моделей для своего образа и как альтернативных личностей для Джона Брауна, чья прежняя личность была дряхлой и неудовлетворительной. Природа Джона Брауна, как зеркало перед искусством, покорила литераторов своей непревзойденной «естественностью». Так, Торо видел в нём человека «редкого здравого смысла и прямоты речи», а Бронсон Олкотт писал с трансцендентной точки зрения: «Я привык определять темперамент людей по их голосам — его голос был сводчатым и металлическим, выдавая подавленную силу и неукротимую волю». Эмерсон сделал его практически благородным дикарем: «Пастух и скотовод, он изучил манеры животных и знал тайные сигналы, с помощью которых животные общаются».[660]

В личном плане Браун в Бостоне имел успех. Бостонские интеллектуалы приостанавливали свои обычные критические способности, когда дело касалось его, и в конечном итоге это приостановление должно было иметь серьёзные последствия. Но хотя они идеализировали его и принимали в своих домах, они не собрали для него много денег. После того как провалилась попытка получить для него 100 000 долларов по решению законодательного собрания Массачусетса, ему пришлось довольствоваться небольшими подарками — немногим лучше подачек — и условным обещанием Джорджа Стернса выделить 7000 долларов на пропитание ста добровольцев-регуляров, если возникнет необходимость призвать это число на службу в Канзас.[661] По мере того как поступали ограниченные пожертвования, он все чаще чувствовал себя вынужденным вернуться на территорию и заняться прямыми действиями, которые, как предполагалось, были его сильной стороной. Поэтому к июню он отправился на запад, в Айову, а в ноябре снова перебрался в Канзас.

Канзас в ноябре 1857 года сильно отличался от территории, которую он покинул в октябре 1856 года. Роберт Дж. Уокер сменил Джона В. Гири на посту губернатора, боевые действия утихли, а сторонники свободы получили большинство в новом законодательном собрании благодаря решительным действиям Уокера по уничтожению фальсифицированных результатов выборов. Партия против рабства ничего не выиграла от возобновления пограничных войн. Они с неприязнью вспоминали о том, что Браун сделал в Поттаватоми (чего не знали бостонцы); они считали его нарушителем спокойствия; и они явно не приветствовали его возвращение. Браун понял, что Канзас — не место для него, что его карьера канзасского партизана подошла к концу, и покинул территорию менее чем через две недели, вернувшись на свою базу в Таборе, штат Айова.[662]

В этот момент Браун столкнулся с трудным и судьбоносным решением. Он должен был либо отказаться от роли борца с рабством, признав очередной провал, либо переосмыслить свою миссию. Свой ответ он дал в Таборе в конце ноября или начале декабря девяти мужчинам, которые сопровождали его туда. Он сказал им, что его конечным пунктом назначения является штат Вирджиния.[663] Это, должно быть, стало для них шоком, и некоторые из них были настроены возразить, но гипнотическое красноречие Брауна покорило их.

На первый взгляд может показаться, что Браун ухватился за виргинский план как за отчаянную альтернативу, когда приключение в Канзасе подошло к неизбежному концу. Но при ближайшем рассмотрении становится ясно, что Аллегенские горы давно привлекали этого странного, замаскированного романтика. Канзас был лишь окольным путем на пути его судьбы. Судя по всему, возможность обосноваться в горах и оттуда начать освобождение рабов в Вирджинии была главной темой обсуждения во время его первой встречи с Фредериком Дугласом, самым известным негром Америки, в 1848 году. Кроме того, дочь Брауна, спустя полвека, утверждала, что план вторжения с гор свободно обсуждался в их доме ещё в 1854 году.[664] Браун собирал информацию о восстаниях рабов уже в 1855 году. Но нет никаких свидетельств о каких-либо четких планах или обязательствах до августа 1857 года, незадолго до своего возвращения в Канзас. В это время он рассказал своему соратнику, английскому солдату удачи Хью Форбсу, о плане вторжения в Виргинию и освобождения рабов, и Форбс поставил под сомнение осуществимость этого плана.[665] Но Браун все равно продолжил реализацию своего проекта, и после ноября он предстал в виде грандиозного и революционного замысла, совершенно не похожего на его участие в домашних войнах в Канзасе. Ему снова нужны были деньги, и на этот раз это был проект, который нельзя было отстаивать перед законодательным собранием. Многие из тех, к кому он обращался ранее, были слишком мягкими, чтобы обращаться к ним по этому вопросу, и Браун презирал робость большинства аболиционистов, в любом случае. Но в Бостоне было несколько человек, которым, как ему казалось, можно было доверять. В январе 1858 года он снова отправился на восток.

В начале февраля он раскрыл свой план Фредерику Дугласу, который был и рабом, и беглецом и реально понимал, о чём идет речь. Дуглас предостерег его от этого плана, но Браун поступил с ним так же, как и со всеми советами, — проигнорировал их.[666] Позже в том же месяце в доме Геррита Смита в Питерборо, штат Нью-Йорк, он изложил Смиту и Франклину Сэнборну план кампании на территории рабовладельцев где-то к востоку от Аллегени, чтобы создать правительство, которое свергнет рабство. Сэнборн точно описал его как «удивительное предложение, отчаянное по своему характеру, совершенно неадекватное по предоставленным средствам» и, как он мог бы добавить, глубоко незаконное по своим целям. Смит и Сэнборн пытались убедить его отказаться от этой идеи, но когда он оказался непреклонен, они поддержали его, и, как он вскоре написал своей семье, «мистер Смит и семья идут со мной на все сто».[667]

Из Питерборо Браун отправился в Бостон, где встретился с пятью своими самыми ярыми сторонниками: Джорджем Л. Стернсом, Франклином Б. Сэнборном, Томасом Уэнтуортом Хиггинсоном, Теодором Паркером и Сэмюэлом Гридли Хау. Им он также рассказал о своём плане, и все они согласились собрать деньги на его поддержку. Эти пятеро, вместе с Герритом Смитом, стали известны как «Секретная шестерка», и именно их довольно ограниченная помощь позволила Брауну нанести удар в Харперс-Ферри.

Эти пятеро запомнились прежде всего как интеллигенты и филантропы: Хау, пионер в области ухода за слепыми и умственно отсталыми; Паркер, унитарианский священник с поразительной эрудицией и ученостью; Хиггинсон, ещё один унитарианец, живший в самом центре браминского общества, в котором он родился, и впоследствии ставший «дорогим наставником» Эмили Дикинсон; Стернс, самый богатый человек в Медфорде, муж племянницы Лидии Марии Чайлд, близкий друг Самнера и покровитель всех добрых дел; Сэнборн, более молодой человек, трудолюбивый, который становился секретарем каждой группы, в которую вступал, и в конечном итоге сделал карьеру, используя свои отношения с великими людьми, которым он поклонялся — Брауном, Хау, Эмерсоном, Торо и Бронсоном Олкоттом. Но в то время все они были известны как необычайно воинственные борцы с рабством. Хау, Хиггинсон и Сэнборн побывали в Канзасе. Стернс был одним из главных организаторов сбора средств на покупку винтовок Шарпса. Паркер возглавлял Бостонский комитет бдительности, который был намерен противостоять закону о беглых рабах с помощью насилия, если ненасильственные методы окажутся безуспешными. Остальные четверо также были его членами. Стернс и Паркер прятали беглецов в своих домах. Хиггинсон, самый крайний из них, лично возглавил атаку, чтобы спасти Энтони Бернса из здания Бостонского суда в 1854 году, а три года спустя он спонсировал «Конвенцию о воссоединении» в Вустере.[668]

В конце концов, известие о рейде в Харперс-Ферри повергло четверых из «Тайной шестерки» в панику при мысли о том, что они могут быть замешаны. Паркер умирал в Европе, и только Хиггинсон устоял, не отказавшись от связи с Брауном, не сбежав и не уничтожив его переписку. Однако даже Хиггинсон в более поздние годы был склонен преуменьшать революционный характер планов Брауна, и на самом деле никогда нельзя было с уверенностью сказать, были ли у него какие-либо тщательно разработанные планы, а если и были, то в какой степени он придерживался их после того, как отправился на Мэриленд. Кроме того, он был настолько скрытен и настолько не доверял некоторым своим сторонникам, что нельзя считать, что он раскрывал свои планы — особенно людям, которые откровенно заявляли, что не хотят знать слишком много подробностей. Таким образом, споры ведутся вокруг трех вопросов: (1) были ли у Брауна определенные планы, (2) раскрывал ли он их и (3) были ли эти откровения понятны тем, кому они были раскрыты. Эти вопросы всегда будут оставлять некоторую ауру неопределенности, но дело в том, что никогда не было столько неопределенности в том, что Браун предлагал сделать, сколько в том, как это интерпретировать. Он предлагал ввести вооруженные силы в Виргинию, собрать рабов, дать им в руки оружие и силой противостоять любым попыткам помешать их освобождению. Такие действия вряд ли могли не привести к кровавому восстанию рабов, и Хау, Смит и Паркер говорили об этом именно в таких выражениях. С другой стороны, можно утверждать, что рабы не прибегали бы к насилию, если бы белые не пытались их подчинить, и в этом случае ответственность за любое насилие несли бы не рабы, а рабовладельцы. Кроме того, можно придерживаться мнения, что Браун намеревался завербовать большое количество рабов и поспешить с ними на север к свободе, а не спровоцировать масштабное восстание в рабовладельческих штатах. Заявления самого Брауна иллюстрируют двусмысленность проекта: вскоре после захвата он утверждал, что освобождение рабов было «абсолютно нашей единственной целью», но уже на следующем дыхании признал, что забрал деньги и часы пленника и что «мы намеревались свободно присвоить имущество рабовладельцев, чтобы осуществить нашу цель».[669] В знаменитой речи по случаю смертного приговора он признался, что «задумал освободить рабов», и предположил, что этого можно добиться, просто выкрав рабов. «Я никогда не собирался убивать или изменять, — сказал он, — или уничтожать имущество, или возбуждать или подстрекать рабов к восстанию, или устраивать мятеж».[670] Позже он изменил это второе утверждение, сказав: «Я хотел донести до людей мысль, что моя цель — поставить рабов в условия, при которых они смогут защищать свои свободы, если захотят, без кровопролития, но не то, чтобы я намеревался изгнать их из рабовладельческих штатов».[671] Несомненно, Браун хотел сказать, что его главной целью было освобождение рабов, а не убийство рабовладельцев. Тем не менее, это было непрочное различие, если сказать, что рабов будут поощрять защищать свою свободу, но не подстрекать к восстанию; или что правительственный арсенал будет захвачен, его защитники будут побеждены, а оружие отобрано, но что измена не предполагается; или что кровопролития удастся избежать, но имущество рабовладельцев будет конфисковано. Отказ Брауна от ответственности был равносилен заверению в том, что никто не будет убит, если не будет мешать тому, чем занимался Браун. В этом смысле любой из «шестерки» мог заявить, что не собирался поддерживать восстание. Но все они знали, что Браун намеревался нанести удар вооруженными людьми, при необходимости силой отобрать рабов у их хозяев, взять заложников и не дать хозяевам восстановить контроль над рабами.[672] Они должны были знать и, вероятно, знали, что это равносильно началу подневольного мятежа, как бы он ни назывался. Паркер и Хиг-гинсон, а также некоторое время Хоу и Смит, похоже, были готовы откровенно признать эту реальность. Они рассматривали само рабство как своего рода войну, которая давала философское оправдание сопротивлению раба.

Примечательно, что слово «измена» впервые применили к ним не их обвинители, а они сами. Не только Хиггинсон, по его собственным словам, «всегда готов вложить деньги в измену»,[673] но и Сэнборн, почти в то же время, заявил: «Союз, очевидно, стоит на последних ногах, и Бьюкенен трудится, чтобы разорвать его на части. Измена будет уже не изменой, а патриотизмом».[674] Тот факт, что «шестерка» не раскрыла план другим антирабовладельцам, говорит об их осведомленности о том, что это сильное лекарство; их осторожные настойчивые просьбы к Брауну воздержаться от информирования их о деталях его плана свидетельствовали об осознании незаконности задуманных им мер.

Однако, возможно, самым ярким свидетельством того, как много они знали, является косвенное. В начале 1858 года на Хау и Сэнборна обрушились две бомбы в виде писем от Хью Форбса.[675] Браун никогда не рассказывал им о Форбсе, но, очевидно, он рассказал Форбсу о них, поскольку Форбс сообщил, что Браун нанял его для обучения войск и говорил о своей финансовой поддержке в Бостоне, но не заплатил ему обещанного. Форбс возложил ответственность за это невыполнение обязательств на сторонников Брауна. Он также пренебрежительно отозвался о суждениях Брауна, потребовал, чтобы ему заплатили или поставили во главе всей операции, и пригрозил продать свои секреты газете New York Herald, если ему не выплатят компенсацию. «Шестерка» не поддалась на этот шантаж, но важно то, что они почти случайно узнали не то, что Форбс знал о Брауне, а то, что он знал о них — то, что мог рассказать ему только Браун. Сэнборн, объясняя Хиггинсону суть дела, написал, что Форбс знал «то, что знают очень немногие, — что доктор [Хау], мистер Стернс и я осведомлены об этом. Как он получил это знание, остается загадкой».[676] Короче говоря, Сэнборн и Хоу знали о планах Брауна достаточно, чтобы быть глубоко обеспокоенными тем, что кто-то ещё должен быть осведомлен об их планах.

Несмотря на многочисленные последующие попытки создать впечатление, что Браун совершил просто «набег», в ходе которого он намеревался лишь захватить несколько рабов и быстро скрыться в каком-нибудь убежище в горах Вирджинии, совершенно очевидно, что его предприятие должно было иметь огромный размах и привести к революционному восстанию рабов по всему Югу. Первым доказательством этого служит «Временная конституция», которую Браун неосмотрительно представил группе из тридцати пяти негров и нескольких белых мужчин в Чатеме, Онтарио, в апреле 1858 года. Этот документ был настолько странным, что должен был возникнуть вопрос о здравомыслии его составителя. Но с его положениями о конфискации всего личного и недвижимого имущества рабовладельцев, о введении военного положения и о создании продуманного правительства на большой территории, он явно предполагал длительную военную оккупацию обширного региона, в котором рабство будет свергнуто. Поскольку Браун никогда не рассчитывал иметь в своём ударном отряде более пятидесяти или ста человек и поскольку впоследствии он дал военные поручения тринадцати из семнадцати своих белых последователей (но ни одному из пяти негров), очевидно, что большая армия, необходимая для этой операции, должна была состоять из рабов, сбросивших своё рабство.[677] Второе доказательство кроется в его решении захватить оружейный склад в Харперс-Ферри, штат Вирджиния. Харперс-Ферри находился в труднодоступном месте, и атаковать федеральную собственность было гораздо рискованнее, чем частную. Единственное, что можно было получить, захватив оружейный склад, — это оружие, а поскольку у маленькой группы Брауна уже было гораздо больше оружия, чем им требовалось, можно сделать вывод, что он намеревался дать оружие в руки большому количеству рабов.

Если бы все шло по плану, Браун нанес бы удар летом 1858 года, но в последний момент Хью Форбс пригрозил сорвать проект, раскрыв все секретные планы. Форбс присоединился к предприятию, полагая, что Браун сможет сделать его очень прибыльным за счет использования больших богатств Новой Англии (возможно, Браун и сам когда-то верил в это). Позже, когда Браун смог дать ему всего несколько сотен долларов за многомесячную службу и когда он разочаровался в ошибках планирования Брауна, он дезертировал и обратился к сенаторам Генри Уилсону (лично) и Уильяму Х. Сьюарду (по письму) с информацией о заговоре. В ответ Вильсон направил Хау очень резкое письмо, в котором задавал вопросы о том, почему Канзасский комитет оказался замешан в подобном деле, и предупреждал, что это нанесет серьёзный ущерб делу борьбы с рабством.[678] «Шестерка» быстро провела спешные собрания, на которых они передали имущество Канзасского комитета Стернсу, чтобы отрицать причастность комитета, а затем, несмотря на протесты Хоу и Хиггинсона, дали Брауну указание приостановить свой план и уехать на запад.[679]

Хиггинсон считал, что предприятие никогда не будет возобновлено, и, если бы во главе его стоял кто-нибудь, кроме Брауна, оно, вероятно, и не было бы возобновлено. Конечно, отсрочка была опасной не только потому, что трудно было удержать маленькую группу вместе во время неопределенной задержки, но и потому, что вряд ли можно было долго сохранять шаткую тайну заговора. Многие молодые последователи Брауна вели неосторожные разговоры и писали; многие негры Онтарио наверняка знали о «съезде» в Чатеме; Форбс уже позволил себе поболтать языком; а меры безопасности «Секретной шестерки» могли показаться дилетантскими даже маленькому мальчику. Более того, один из последователей Брауна, Джон Х. Кук, уже находился в Харперс-Ферри, где вскоре нашел работу и жену. Браун очень боялся, что Кук будет слишком много говорить.

Возможно, только безумный проект мог выжить, но, во всяком случае, этот проект выжил. В третий и последний раз Браун вернулся в Канзас в июне 1858 года, а в декабре возглавил рейд в Миссури, в ходе которого его последователи убили одного рабовладельца, захватили некоторое количество скота и имущества и освободили одиннадцать рабов, которых затем в середине зимы повезли на восток, через северные прерии, до самого Онтарио.[680] Это была, пожалуй, самая успешная операция, в которой когда-либо участвовал Браун. После ещё трех с половиной месяцев сбора средств и промедления он отправился в Мэриленд и арендовал ферму в пяти милях от Харперс-Ферри. Там он обосновался и ещё три с половиной месяца ждал дополнительных людей и денег, которые, по большей части, так и не поступили. К середине октября у него было двадцать два последователя, и, вероятно, он понимал, что его маленький отряд никогда не станет сильнее. Вечером 16 октября он отправился со всеми этими людьми, кроме трех, спустился к Потомаку с повозкой, груженной оружием, перерезал телеграфные провода, перешел мост, захватил сторожа, охранявшего мост, и двинулся в Харперс-Ферри. Без особого труда он захватил оружейный и стрелковый склады. Затем он отправил отряд, чтобы захватить двух окрестных рабовладельцев вместе с их рабами. Одним из них был полковник Льюис Вашингтон, правнучатый племянник Джорджа Вашингтона, и Браун велел своим людям обязательно принести одну из семейных реликвий — меч, который Фредерик Великий подарил Джорджу Вашингтону. Эта миссия была выполнена, и к рассвету отряд с пленными вернулся в оружейную мастерскую. Тем временем, около часа ночи, люди Брауна остановили поезд компании «Балтимор и Огайо» и по неосторожности убили негра-багальщика, но затем позволили поезду продолжить путь.

Утром, когда служащие оружейного завода потянулись на работу, Браун взял нескольких из них в плен и попытался отправить группу на свою ферму, чтобы перевезти оттуда часть военного снаряжения в школьный дом неподалёку от Ферри. Но в остальном он сидел и ждал. В мыслях он ждал, когда восстанут рабы, но на самом деле он ждал, когда медленно движущиеся силы организованного общества придут в движение и захлестнут его. К середине утра местные ополченцы из близлежащих городов Мэриленда и Вирджинии уже направлялись к парому, а президент железной дороги Балтимора и Огайо решил рискнуть стать посмешищем, сообщив в Вашингтон невероятную информацию о том, что в Харперс-Ферри назревает восстание. Кроме того, местные жители начали брать инициативу в свои руки. Сначала они затаились, логично полагая, что никто не осмелится захватить правительственный арсенал, не имея за спиной больших сил. Но теперь они начали вести беспорядочную стрельбу в направлении арсенала.

К середине дня 17 октября прибыли роты ополчения и взяли под контроль оба моста. Заставы, которые расставил Браун, были убиты, загнаны внутрь или сбежали, а сам Браун был вынужден затаиться в машинном отделении. К десяти часам вечера подполковник Роберт Э. Ли, кавалерист Соединенных Штатов, со своим помощником лейтенантом Дж.

Машинное отделение можно было захватить этой ночью, в течение двадцати четырех часов после начала рейда, но Ли, будучи профессиональным солдатом, не спешил. Он предпочитал соблюдать протокол, давая вирджинским войскам возможность возглавить штурм, если они того хотели (а они этого не делали), давая мятежникам шанс сдаться и принимая меры предосторожности, чтобы не расстрелять ни одного из пленных Брауна. На следующее утро он послал Стюарта на переговоры с лидером мятежников, и когда они разговаривали через щель в двери машинного отделения, Стюарт, служивший в Канзасе, с удивлением узнал Джона Брауна из Осаватоми. До этого момента никто из посторонних не знал, кто нападает. Через несколько мгновений, когда Браун отказался сдаться, Стюарт отошел в сторону и махнул рукой отряду из двенадцати пехотинцев, которые бросились в атаку с примкнутыми штыками, не сделав ни единого выстрела. Через несколько мгновений все было кончено. Один морпех и двое людей Брауна были убиты во время штурма. Сам Браун был бы убит, если бы нападавший на него лейтенант Израэль Грин, командовавший отрядом, не был вооружен лишь декоративной парадной шпагой, которая нанесла ему несколько болезненных, но не очень серьёзных ран. В общей сложности люди Брауна убили четырех человек и ранили девять. Из его собственного небольшого отряда десять человек были мертвы или умирали; пятеро сбежали накануне, а семеро попали в плен.[681]

Технически операции Брауна были почти невероятно плохими. Ведя армию из двадцати двух человек против федерального арсенала и целого штата Вирджиния, он лишил себя шансов на спасение, заняв позицию, где две реки заперли его, словно в ловушке. Проводя, как предполагалось, совершенно секретную операцию, он оставил после себя на ферме в Мэриленде большое количество писем, которые раскрывали все его планы и разоблачали всех его конфедератов; как писал Хью Форбс, «самым страшным орудием разрушения, которое он [Браун] будет иметь с собой в своей кампании, будет ковровая сумка, набитая 400 письмами, которые будут обращены против его друзей, из которых, как утверждают журналы, более сорока семи уже скомпрометированы».[682] После трех с половиной месяцев подготовки он наконец выступил в поход, не взяв с собой продуктов для следующего приёма пищи своих солдат, так что на следующее утро главнокомандующий Временной армией Севера, не имея комиссара, был вынужден заказать сорок пять завтраков, присланных из дома Вагнера. В течение оставшихся двадцати четырех часов страдания осажденных людей Брауна усугублялись острым и ненужным голодом. Его связь с союзниками на Севере была настолько плохой, что они не знали, когда он нанесет удар, а Джон Браун-младший, которому было поручено переправить дополнительных рекрутов, позже заявил, что рейд застал его врасплох. Если, как иногда предполагают, это свидетельствует о расстройстве психики Брауна-младшего, а не о недостатке информации у его отца, все равно остается вопрос, почему столь важную роль следовало доверить тому, чья психическая нестабильность бросалась в глаза ещё со времен Поттаватоми. И наконец, самое странное из всего этого — то, что Браун пытался возглавить восстание рабов, не поставив рабов в известность об этом. Это так же очевидно.

Невероятно, чтобы его идея восстания рабов заключалась в том, чтобы похитить несколько рабов, всадить им в руки пики, держа их под принуждением, и сообщить, что они свободны. После этого он ожидал, что они, не спрашивая дальнейших подробностей, засунут свои шеи в петлю.[683] Как позже с обескураживающей точностью сказал Авраам Линкольн, «это не было восстанием рабов. Это была попытка белых людей поднять восстание среди рабов, в котором рабы отказались участвовать. На самом деле она была настолько абсурдной, что рабы, при всём их невежестве, прекрасно понимали, что она не может увенчаться успехом».[684]

Линкольн также сказал: «Усилия Джона Брауна были своеобразными». Учитывая все, что было написано о том, был ли Джон Браун «невменяемым», это, пожалуй, настолько точное высказывание, насколько это вообще возможно. Но давайте коротко скажем, что, во-первых, безумие — это четкая юридическая концепция, касающаяся психического состояния, которое редко бывает однозначным; и, во-вторых, объяснение безумия слишком часто используется людьми, преследующими скрытые цели: сначала теми, кто надеялся спасти жизнь Брауна, затем республиканцами, которые хотели откреститься от его поступка, не осуждая его морально, и, наконец, противными критиками, которые надеялись дискредитировать его поступки, назвав их действиями сумасшедшего. Свидетельства показывают, что Браун был очень напряженным и отстраненным, что он был поглощён исключительно своим грандиозным замыслом, что иногда он вел себя очень растерянно, что он чередовал короткие периоды решительных действий с длительными промежутками, когда трудно сказать, что он делал, что психическая нестабильность встречалась в его семье с большой частотой, и что некоторые считали, что у него была мстительная или даже убийственная черта с фантазиями о сверхчеловеческом величии. Также следует помнить о Поттаватоми. Из всего этого можно сделать вывод, что Браун не был, как мы теперь говорим, хорошо воспитанным человеком.[685] Но самым сильным элементом в доказательстве его безумия является кажущаяся иррациональность всей операции в Харперс-Ферри. С точки зрения обывателя, человек, пытающийся завоевать штат Вирджиния с двадцатью двумя людьми, может считаться сумасшедшим. Был ли Браун сумасшедшим с этой точки зрения?

Этот вопрос представляет определенную сложность, поскольку если вера в возможность масштабного восстания рабов была заблуждением, то Браун разделял её с Теодором Паркером, Сэмюэлем Гридли Хау, Томасом Уэнтуортом Хиггинсоном и многими другими, чье здравомыслие никогда не подвергалось сомнению. Среди аболиционистов было принято считать, что рабы Юга кипят от недовольства и ждут только сигнала, чтобы сбросить свои цепи. Геррит Смит верил в это, и за два месяца до попытки переворота Брауна он писал: «Чувство среди чернокожих, что они должны освободиться, набирает силу с пугающей быстротой».[686] Сэмюэл Гридли Хоу верил в это, и даже после провала Брауна, когда началась война, он писал, что от двадцати до сорока тысяч добровольцев могут «пронестись по Югу и за ними последует пламя подневольной войны, которая полностью и навсегда искоренит рабовладение и рабство».[687] Теодор Паркер верил в это и писал после Харперс-Ферри: «Огонь мести можно разбудить даже в сердце африканца, особенно когда его раздувает злоба белого человека; тогда он переходит от человека к человеку, от города к городу. Что может его потушить? Кровь белого человека».[688] Томас Уэнтуорт Хиггинсон верил в это и считал, что белые люди глупы, если их бреют негры-парикмахеры. «За всеми этими годами сдерживания и долгими годами радостной покорности, — добавлял он, — может скрываться кинжал и сила, чтобы использовать его, когда придёт время».[689] По словам Дж. К. Фернаса, среди аболиционистов был широко распространен «комплекс спартака» — завороженная вера в то, что Юг стоит на пороге огромного восстания рабов и поголовного истребления белых. «Нелегко, хотя и необходимо, — говорит Фернас, — понять, что аболиционизм мог на одном дыхании предупреждать Юг о поджогах, изнасилованиях и убийствах и сентиментально восхищаться предполагаемыми лидерами негритянских толп, размахивающими топорами, факелами и человеческими головами».[690] Если Браун верил, что Юг — это костер, который ждет своего часа, и что двадцати двух человек без пайка достаточно, чтобы поджечь его, то это убеждение было одним из наименее оригинальных во всём его запасе идей. Таким образом, бостонская газета «Пост» высказалась по этому поводу так: «Джон Браун может быть сумасшедшим, но если это так, то четвертая часть жителей Массачусетса — сумасшедшие».[691]

Газета «Пост», конечно, не собиралась переносить вопрос о личном здравомыслии Брауна на вопрос о массовой патологии аболиционистов. Однако историк может рассматривать последний как законный объект исследования, особенно сейчас, когда признано, что рациональность отнюдь не является константой в человеческом обществе. Но любой вопрос о том, были ли аболиционисты в контакте с реальностью, должен сопровождаться признанием того, что спартаковский комплекс был присущ отнюдь не только аболиционистам. Южане разделяли его в том смысле, что постоянно опасались восстания рабов и испытали огромное облегчение, узнав, что рабы не пришли на помощь Брауну. Очевидно, они чувствовали, что все может быть иначе.[692]

Полтора года спустя, когда началась Гражданская война, опыт доказал, что рабы не были такими обиженными или кровожадными, как думали аболиционисты, и хотя они толпами бежали из своих плантаций, путь, который они выбрали для обретения свободы, не был путем восстаний, грабежей и резни. В свете опыта Гражданской войны кажется оправданным утверждение, что Браун ошибался, полагая, что рабы созрели для восстания.[693] Однако даже этот вывод следует ограничить тем фактом, что Браун не подверг свою гипотезу честной проверке. Он не дал рабам шанса показать, как они отреагируют на восстание. Несмотря на все притворные заявления Брауна о том, что он глубоко изучил Спартака, Туссена и других практиков искусства восстания рабов, он осуществил свои планы таким образом, что Туссен или Габриэль Проссер, не говоря уже о Дании Весей, презрели бы их. Более чем за год до его нападения Хью Форбс предупредил его, что даже рабы, созревшие для восстания, не придут по такому плану, как его. «Рабы не были предупреждены заранее, — говорил он, — и приглашение подняться может не встретить отклика или встретить слабый отклик, если только они уже не находятся в возбужденном состоянии».[694] Но Браун отмахнулся от этого: он был уверен в отклике и подсчитал, что в первую ночь восстания к нему придут от двухсот до пятисот рабов.[695] Эти ожидания многое объясняют: почему Браун решился начать войну с армией из двадцати двух человек, почему он хотел получить оружие в Харперс-Ферри, почему семнадцать его людей имели офицерские чины, почему он не взял с собой паек, почему он потратил время на разработку временной конституции и её принятие, и, самое главное, почему он ничего не делал, а только ждал в арсенале 16 октября, пока его враги собирались, чтобы напасть на него.

Брауну и аболиционистам этот план казался вполне разумным, а литераторы Бостона безмерно восхищались им как человеком дела, решившимся на это. Но для Фредерика Дугласа и негров из Чатема, Онтарио, почти каждый из которых на личном опыте узнал, как обрести свободу, Браун был человеком слова, пытавшимся стать человеком дела, и они не пошли за ним. Они понимали его так, как никогда не понимали Торо, Эмерсон и Паркер.

Два сына Брауна были убиты в Харперс-Ферри. Если бы он тоже был убит, а он, несомненно, был бы убит, если бы не нехватка парадного меча Израэля Грина, влияние его переворота, вероятно, сильно уменьшилось бы, поскольку широкая общественность не симпатизировала организаторам восстаний рабов, и она могла бы быстро счесть Брауна простым отчаянным преступником. Но его не убили, и в течение шести последующих недель он превзошел себя так, как мало кто превзошел. Самым ярким свидетельством его превосходного поведения стал тот факт, что он вызвал полное восхищение виргинцев. Они считали всех аболиционистов ползунами, но Браун проявил мужество, которое пленило южных приверженцев культа мужества вопреки им самим. Губернатор Генри А. Уайз, виргинец, далеко ушедший в рыцарство, был поражен, пожалуй, сильнее, чем кто-либо из них. «Он — пучок лучших нервов, которые я когда-либо видел, изрезанный и израненный, истекающий кровью и связанный», — сказал Уайз. «Он человек с ясной головой, мужества, стойкости и простой гениальности. Он хладнокровен, собран и неукротим, и справедливо будет сказать, что он был гуманен к своим пленникам».[696] Позже, отказавшись от экспертизы Брауна на предмет невменяемости, он сказал: «Я знаю, что он был в здравом уме, и в удивительно здравом уме, если быстрое и ясное восприятие, если рациональные предпосылки и последовательные рассуждения из них, если осторожный такт в избегании разоблачений и в прикрытии выводов и умозаключений, если память и представление и практический здравый смысл, и если самообладание и самоконтроль свидетельствуют о здравом состоянии ума».[697]

Восхищение виргинцев азартностью Брауна, конечно же, не помешает им судить его и повесить за совершенное преступление, и он спокойно признал этот факт, не дожидаясь оглашения приговора. При этом у него было достаточно самообладания и бескорыстия, чтобы понять, что способ его смерти может оказать большую услугу антирабочему движению, и он приготовился умереть так, чтобы прославить своё дело. Харперс-Ферри стал ещё одним провалом после целой череды неудач, но ему предстояло ещё одно испытание — ожидание виселицы, и, хотя оно могло показаться более суровым, чем все остальные, он знал, что это испытание он не провалит. «Меня, как говорится, выпороли, — писал он жене, — но я уверен, что смогу вернуть весь потерянный капитал, вызванный этой катастрофой, всего лишь повисев несколько мгновений на шее; и я чувствую полную решимость извлечь из поражения максимум возможного».[698]

Описание вряд ли может передать справедливость его поведения. Ему предъявили обвинение с чрезмерной оперативностью, пока он ещё страдал от ран, и предъявили обвинение и предали суду в день предъявления обвинения, через неделю после его захвата. Суд длился неделю, после чего он был приговорен к повешению через месяц после вынесения приговора. Такая поспешность была шокирующей по любым меркам и ужасающей по современным стандартам бесконечного затягивания процесса, но Браун и другие люди в целом согласились с тем, что суд был проведен справедливо и с грубым правосудием.[699] Во время процесса, когда Браун лежал израненный на поддоне, и позже, в ожидании казни, он вел себя с неизменным достоинством и самообладанием. Судя по всему, он ни разу не дрогнул с момента поимки и до самой смерти. Его поведение произвело глубокое впечатление на тюремщика, покорило сердца его охранников и произвело глубокое впечатление на миллионы людей, которые стояли на страже смерти, викарируя вместе с ним, когда приближалась его казнь. На вынесение приговора он ответил одним из классических высказываний в американской прозе:

По своим широким историческим последствиям смерть Джона Брауна была значима прежде всего тем, что вызвала огромную эмоциональную симпатию к нему на Севере, а эта симпатия, в свою очередь, вызвала глубокое чувство отчуждения со стороны Юга, который считал, что Север канонизирует изверга, стремящегося ввергнуть Юг в кровавую баню.

Когда 2 декабря 1859 года Джон Браун был повешен в Чарльзтауне, штат Вирджиния, организованное выражение сочувствия на Севере достигло поразительных масштабов. Звонили церковные колокола, вывешивались чёрные банты, стреляли минутные пушки, собирались молитвенные собрания и принимались мемориальные резолюции. В последующие недели эмоциональное излияние продолжалось: огромными тиражами расходились литографии Брауна, организовывались подписки для поддержки его семьи, в Нью-Йорке, Бостоне и Филадельфии проходили огромные поминальные собрания, через прессу был выпущен мемориальный том, а на его могилу в Северной Эльбе (штат Нью-Йорк) хлынул поток паломников. Смерть национального героя не могла вызвать большего излияния скорби.

Если бы эта вспышка национального траура — а это было не что иное, — ограничилась лишь выражением восхищения мужеством Брауна и скорбью по поводу его смерти, возможно, её конечное значение было бы не столь велико. Общество позволяет всем в значительной степени выражать хвалебные речи при оплакивании смерти, и, вероятно, никто не стал бы всерьез возражать, когда юная Луиза Мэй Олкотт написала:

Однако быстро выяснилось, что празднование памяти Джона Брауна было не столько трауром по погибшему, сколько оправданием его целей и проклятием рабовладельцев. Через два дня после вынесения приговора газета Liberator призвала своих читателей «пусть день его казни… станет поводом для такой публичной моральной демонстрации против кровавого и безжалостного рабовладельческого строя, какой ещё не было на земле»,[701] и, по сути, так оно и вышло. Уэнделл Филлипс взял ноту осуждения, которая звучала почти бесконечно, когда перед смертью Брауна провозгласил: «Вирджиния — это пиратский корабль, и Джон Браун плавает по морю, лорд верховный адмирал Всемогущего, с поручением потопить каждого пирата, которого он встретит в Божьем океане девятнадцатого века…У Джона Брауна в два раза больше прав повесить губернатора Уайза, чем у губернатора Уайза повесить его».[702]

Моральный эффект осуждения рабовладельческого строя достигался отчасти косвенным путем — экстравагантным почитанием Брауна. В хорошо запомнившихся фразах Эмерсон заявил, что Браун «сделает виселицу столь же славной, как и крест». Торо сравнивал его с Христом и называл «ангелом света».[703] Гаррисон говорил, что огромное собрание в Тремонтском храме в Бостоне собралось, чтобы стать свидетелем воскрешения Джона Брауна. Но во многих случаях аболиционистские ораторы и писатели выходили за рамки простого прославления Брауна и прямо одобряли идею восстания рабов. Гаррисон заявил: «Я готов сказать „успех любому восстанию рабов на Юге и в любой рабовладельческой стране“. И я не вижу, чем я компрометирую или запятнаю свою мирную профессию, делая такое заявление».[704] Уэнделл Филлипс, выступая на тему «Урок дома», сказал: «Урок часа — это восстание». Преподобный Джордж Б. Чивер считал, что «было бы бесконечно лучше, если бы триста тысяч рабовладельцев были упразднены, вычеркнуты из жизни», чем чтобы рабство продолжало существовать; преподобный Эдвин М. Уилок полагал, что миссия Брауна заключалась в «открытии восстания рабов как божественного оружия антирабовладельческого дела» и что люди не должны «уклоняться от кровопролития, которое за этим последует». Для него деятельность Брауна была «священной и сияющей изменой», а для преподобного Фейлза Х. Ньюхолла слово «измена» «стало святым в американском языке».[705]

Газета «Олбани Аргус» попыталась заверить общественность в целом и Юга в частности, что эти высказывания вовсе не являются репрезентативными. «Это мода, — говорилось в газете, — вменять духовенству в вину сочувствие сектантской нетерпимости сегодняшнего дня. Ничто не может быть более ложным или более несправедливым… Священнослужителей, которые проповедуют „убийство без убийства“, действительно мало. В Нью-Йорке — Чивер (пенсионер британских обществ по борьбе с рабством), в Бруклине — Бичер, в Бостоне — один или два таких же, а во внутренних районах — несколько разрозненных подражателей — вот и все священнослужители, участвующие в этом крестовом походе».[706] В поддержку «Аргуса» можно было привести множество доказательств того, что ответственное мнение на Севере не поддерживало сторонников восстания. Два ведущих республиканца, Авраам Линкольн и Уильям Х. Сьюард, осудили поступок Брауна: Линкольн заявил, что, хотя Браун «согласен с нами в том, что рабство неправильно, это не может оправдать насилие, кровопролитие и измену», а Сьюард — что казнь Брауна была «необходимой и справедливой», хотя и достойной сожаления. Через год в республиканской платформе 1860 года переворот Брауна будет охарактеризован как «одно из самых тяжких преступлений».[707] Кроме того, многие люди, не являвшиеся республиканцами, организовывали собрания Союза, на которых такие видные деятели, как Джон А. Дикс и Эдвард Эверетт, пытались развеять впечатление, что все северяне симпатизируют Брауну.[708]

Но для Юга эти заверения не были убедительными. Отказы республиканцев от своих слов попахивали тактическими маневрами, чтобы не потерять голоса умеренных; в рядах республиканцев трудно было увидеть какое-либо реальное сожаление о Брауне, кроме сожаления о том, что он потерпел неудачу. Что касается собраний Союза, то они мало чем помогли. Они были слишком явно инспирированы северными купцами, частично мотивированными страхом потерять южную торговлю; и они имели слишком прорабовладельческий тон.[709] Защищая рабство, они создавали впечатление, что Север разделен на сторонников рабства и сторонников восстания рабов, и нет средней группы, которая выступала бы против рабства, но также против восстания и перерезания горла как средства борьбы с рабством.

Несмотря на все попытки оправдать Брауна, Юг знал, что произошедшее в Харперс-Ферри — это нечто большее, чем фанатичная затея одного человека и горстки последователей. Он знал, что огромные толпы людей пришли почтить память Брауна; знал, что законодательное собрание Массачусетса едва не прервало работу в день его казни; знал, что Джошуа Гиддингс может рассчитывать на тысячи голосов в Огайо, когда бы он ни выдвинул свою кандидатуру, несмотря на то — а может, и благодаря тому, — что он говорил, что с нетерпением ждет часа, «когда факел поджигателя осветит города Юга и уничтожит последние остатки рабства».[710] Обнаружение большей части переписки Брауна на ферме в Мэриленде быстро показало, что он пользовался поддержкой в высших кругах на Севере. И действительно, если среди его сторонников были имена Хау, Паркера, Эмерсона и Торо, то было ясно, что его поддерживала культурная аристократия Новой Англии. По поведению «Тайной шестерки» также было ясно, что значительная часть этой элиты придерживалась взглядов, которые выходили далеко за рамки простого неприятия рабства и заставляли считать союз штатов действительно сомнительной связью. Эти взгляды включали в себя враждебность к Союзу и ненависть к белому Югу. Южане 1859 года, конечно, не знали всего того, что выяснилось позже. Они не знали, что Франклин Сэнборн восхвалял Брауна, называя его «лучшим защитником Союза, какого только можно найти»,[711] или что, если бы Томас Вентворт Хиггинсон добился своего, Браун осуществил бы свой первоначальный план по захвату Харперс-Ферри годом раньше.[712] Но публично было известно, что Хиггинсон сотрудничал с Гаррисоном на его съезде против воссоединения в 1857 году, что Геррит Смит советовал антирабовладельцам в Канзасе сражаться с федеральными войсками и что Уэнделл Филлипс называл американского орла американским стервятником.[713] Они знали Теодора Паркера как одного из сторонников Брауна, но не знали, что Паркер после Харперс-Ферри написал: «Это хорошая антирабочая картинка на щите Вирджинии: человек, стоящий на тиране и отрубающий ему голову мечом; только я бы изобразил обладателя меча чёрным, а тирана — белым, чтобы показать непосредственное применение принципа».[714] Они не знали, насколько «шестерка» разделяла вину Брауна, но им было известно, что у Геррита Смита случился психический срыв из-за опасений, что кто-то узнает об этом, и что Франклин Сэнборн и Сэмюэл Гридли Хоу бежали в Канаду, чтобы избежать допроса, а Хиггинсон отказался предстать перед комитетом Конгресса. Они не знали, что Хиггинсон всерьез обсуждал экспедицию по спасению Брауна, хотя им было известно, что слухи о спасении ходили по Северу.[715]

Очевидно, что некоторые ведущие интеллектуалы Севера поддержали Брауна, чтобы он возглавил восстание рабов, и когда он поплатился за этот поступок, его оплакивали больше, чем любого американца со времен Вашингтона. Юг, осознав этот факт, усомнился в том, что Американский союз — это реальность или лишь оболочка того, что когда-то было реальностью. Что касается храбрости Брауна, то, по мнению газеты Baltimore American, это ничего не доказывает. «Пираты умирали решительно, как мученики». Что касается высоких принципов Брауна, то, по словам Джефферсона Дэвиса, его реальной миссией было «подстрекать рабов к убийству беспомощных женщин и детей».[716]

Если верить Джону В. Берджессу, в течение шести недель после Харперс-Ферри на Юге произошел переворот мнений. Юнионистские настроения, которые до этого момента оставались устойчивыми, внезапно начали угасать, поскольку Юг увидел себя изолированным и окруженным союзом с согражданами, которые выплеснут на него ужас, который он слишком сильно боялся, чтобы назвать. Для многих южан эта опасность означала только одно: те, кто не за нас, — против нас. «Мы считаем врагом институтов Юга любого человека в нашей среде, — заявляла конфедерация Атланты, — который не заявляет смело, что считает африканское рабство социальным, моральным и политическим благом».[717]

Согласно этому определению, почти каждый человек на Севере был врагом. Джеймс М. Мейсон из Вирджинии заявил в Сенате, что «вторжение Джона Брауна было осуждено [на Севере] только потому, что оно провалилось». Джефферсон Дэвис заявил, что республиканская партия «организована на основе ведения войны» против Юга. Законодатель из Миссисипи предупредил своих избирателей: «Мистер Сьюард и его последователи… объявили нам войну». Губернатор Южной Каролины сообщил законодательному собранию, что весь Север «настроен против рабовладельческих штатов». Это были хорошо известные фразы, но Джон Браун придал им новый смысл. Южному юнионисту было трудно ответить на заявление газеты Richmond Enquirer о том, что «северяне помогали и пособничали этому изменническому вторжению в южный штат», трудно было опровергнуть С. К. Меммингера из Южной Каролины, когда он сказал: «Каждый деревенский колокол, прозвонивший торжественную ноту во время казни Брауна, возвещает Югу об одобрении этой деревней мятежа и подневольной войны».[718]

Но если внешне Юг был без друзей, то, по крайней мере, внутренне он был солидарен. «Никогда ещё, со времен Декларации независимости, — провозглашал „Сторож Самтера“ (Южная Каролина), — Юг не был так един в своих чувствах».[719] Теперь это единство должно быть использовано для защиты Юга: Губернатор Уильям Х. Гист считал, что если Юг «сейчас не объединится для своей защиты», то южные лидеры «заслужат порицание потомков».[720] Роберт Тумбс был более конкретен: «Никогда не позволяйте федеральному правительству перейти в предательские руки чёрной республиканской партии».[721] Законодательное собрание Миссисипи приняло резолюцию, в которой заявило, что избрание президентом партии, не готовой защищать собственность рабов, станет поводом для проведения конференции южных штатов и что Миссисипи готова помочь Вирджинии или другим штатам отразить нападки таких агрессоров, как Браун.[722] Учитывая, что до президентских выборов оставалось всего девять месяцев, этот запрет не был ни расплывчатым, ни абстрактным. Но газете Baltimore Sun даже не нужно было ждать выборов. Она объявила, что Юг не может позволить себе «жить под властью правительства, большинство подданных или граждан которого считают Джона Брауна мучеником и христианским героем, а не убийцей и грабителем».[723] Губернатор Флориды тоже считал, что насмотрелся: он выступал за «вечное отделение от тех, чьи нечестие и фанатизм не позволяют нам больше жить с ними в мире и безопасности».[724]

Две ричмондские газеты подвели итог тому, что произошло в Виргинии и на Юге. 25 октября газета Enquirer заметила: «Вторжение в Харперс-Ферри продвинуло дело воссоединения больше, чем любое другое событие, произошедшее с момента формирования [sic] правительства». Месяц спустя газета Wig заявила: «Недавние события произвели почти полную революцию в чувствах, мыслях, надеждах старейших и самых стойких консерваторов во всех южных штатах. В Вирджинии, в частности, эта революция была действительно замечательной. Среди нас тысячи и тысячи людей, которые ещё месяц назад с насмешкой относились к идее распада Союза как к мечте безумца, а теперь придерживаются мнения, что дни Союза сочтены, слава его погибла».[725]

Безусловно, психологические узы союза были значительно ослаблены в конце 1859 года. Харперс-Ферри выявил раскол между Севером и Югом, настолько глубокий, что одна из газет в Мобиле задалась вопросом, остается ли американская республика единой нацией или она превратилась в две нации, выдающие себя за одну.[726]

К моменту рейда Джона Брауна администрации Бьюкенена оставалось ещё шестнадцать месяцев, в течение которых Тридцать шестой Конгресс проведет как длинную, так и короткую сессии. Если судить по последовательности заседаний Конгресса, то администрация находилась лишь на полпути, что объясняется любопытным промежутком времени между выборами и заседанием Конгресса. Если Конгресс не созывался на специальную сессию, он собирался на своё первое заседание только через тринадцать месяцев после избрания, а на второе — только после избрания своего преемника. В некотором смысле почти половина любого Конгресса проходила вне фазы. Эта аномалия всегда проявлялась ещё более отчетливо во втором Конгрессе любой администрации, поскольку первая его сессия проходила в начале президентской кампании, а Конгресс обычно заседал во время партийных съездов и часто подчинял законодательные дела предвыборной активности, как на сцене, так и вне её. Вторая сессия собралась только после избрания нового президента.

Единственная сессия, которая могла быть полностью функциональной, — это первая сессия первого Конгресса любой администрации. Президент Полк добился принятия своего тарифа Уокера, поселения в Орегоне и войны с Мексикой на первой сессии Конгресса двадцать девятого созыва, а затем, натолкнувшись на риф Провизо Уилмота, ничего не добился в дальнейшем. Филлмор добился принятия компромиссных мер 1850 года на первой сессии Тридцать первого, и практически ничего после этого. Пирс потратил значительное большинство голосов, чтобы купить принятие Канзас-Небраски на первой сессии Тридцать третьего, и не получил ничего до конца своего срока. Бьюкенен, который понимал политическую систему как никто другой, тем не менее также использовал все свои рычаги на первой сессии Тридцать пятого Конгресса в тщетной попытке заставить принять конституцию Ле-Комптона. Законодательная история второй сессии, как уже было показано, была просто ужасной. К концу 1859 года процесс выбора преемника Бьюкенена был уже в самом разгаре, но половина конгрессовой деятельности его президентства была ещё впереди.

Первая сессия Тридцать шестого Конгресса была важна не тем, что она сделала, а тем, что она символизировала. Она состоялась 5 декабря, ровно через три дня после повешения Джона Брауна. Атмосфера все ещё была напряженной, и обстоятельства новой сессии никак не способствовали её разрядке. Демократы контролировали Сенат, но никто не знал, кто контролирует Палату представителей. Для избрания спикера требовалось сто девятнадцать голосов, но у республиканцев было только 109, а демократы претендовали на 101, но из них 13 были противниками Лекомптона и вряд ли поддержали бы прорабовладельческого демократа. Двадцать семь вигов или американцев, в основном с Юга, скорее всего, поддержали бы прорабовладельца, но их собственные успехи на выборах в 1859 году и беспорядок в Демократической партии не позволили им поддержать демократа. Поскольку спикер в то время назначал всех председателей комитетов, борьба обещала быть такой же ожесточенной, как в 1849–1850 и 1600 годах.[727]

Республиканцы быстро сосредоточили свою поддержку на Джоне Шермане из Огайо. Шерман, вступающий в свой третий срок в Палате представителей, был вдумчивым, умеренным человеком, в первую очередь интересующимся финансами, и он не был воинственным в вопросе о рабстве. Как он сам отмечал, он неоднократно заявлял, что «выступает против любого вмешательства жителей свободных штатов в отношения хозяина и раба в рабовладельческих штатах».[728] Но Шерман сам подставил себя под энергичную атаку южан. За десять месяцев до этого он в рабочем порядке согласился поддержать дайджест книги, вызывавшей яростный антагонизм на Юге, «Надвигающийся кризис» Хинтона Р. Хелпера, опубликованной в 1857 году. Хелпер, довольно малоизвестный нерабовладельческий белый из Северной Каролины, твёрдо ухватился за идею о том, что Север стремительно обгоняет Юг в гонке за экономическим прогрессом, а Юг, по сути, впадает в состояние экономического упадка. Больше всего, по его мнению, страдали южане, не владеющие рабством, среди которых все больше и больше становилось «бедных белых». Рабство, с его расточительностью, неэффективностью и монополизмом, было проклятием Юга и особенно нерабовладельцев. Хелпер не жалел рабов; более того, он яростно призывал к их депортации, а позже стал одним из самых яростных антинегритянских писателей страны. Но его нападки на рабство были особенно тревожными для Юга, потому что он апеллировал к классовым противоречиям между белыми, владеющими и не владеющими рабами. Ни одна догма южного вероучения не была более священной, чем догмат о том, что раса превосходит класс и, более того, уничтожает его — что все белые находятся на одной ступени, просто в силу своего статуса белых. И ни одна форма нападения — даже призыв к восстанию рабов — не делала Юг более уязвимым, чем призыв к нерабовладельцам отвергнуть рабовладельческую систему. Южане осуждали Хелпера как «поджигателя и мятежника», как предателя, ренегата, отступника, «бесчестного, деградировавшего и опозоренного человека».[729] Теперь республиканская партия готовилась наводнить Север 100 000 экземпляров удобного сокращения книги Хелпера, и, чтобы усугубить ситуацию, они добавили несколько оскорбительных подписей, таких как: «Тупые массы Юга» и «Революция — мирная, если мы можем, насильственная, если мы должны».[730] Джон Шерман был одним из шестидесяти конгрессменов-республиканцев, которые подписали письмо, одобряющее план выпуска сборника работ Хелпера.[731]

Сразу же после первого, безрезультатного голосования за спикера Джон B. Кларк из Миссури представил резолюцию, в которой заявлялось, что «ни один член этой палаты, одобривший… [„Надвигающийся кризис“] или сборник из него, не может быть спикером этой палаты».

Резолюции Кларка так и не были приняты, а Шерман заявил в Палате представителей, что никогда не видел ни книги Хелпера, ни сборника, но этот вопрос настроил против него достаточное количество жителей пограничных штатов и южноамериканцев, чтобы помешать его избранию, хотя республиканцы продолжали неуклонно поддерживать его в течение восьми недель, и он был в трех голосах от победы.[732]

Пока республиканцы поддерживали Шермана, демократы пытались выдвинуть ряд кандидатов — начиная с Томаса С. Бокока из Вирджинии и заканчивая Джоном А. МакКлернандом из Иллинойса, главным демократом Дугласа в Палате представителей. Как оказалось, МакКлернанд мог бы быть избран, если бы небольшая группа демократов с нижнего Юга не отказалась его поддержать.[733] Его поражение стало своеобразным прологом к обострению ссоры между демократами Бьюкенена и демократами Дугласа, которая вскоре приведет к катастрофическим последствиям для партии. Этот конфликт уже стоил демократам контроля над Палатой представителей.

Состязание за пост спикера продолжалось два месяца, прежде чем демократы поняли, что не могут объединиться, а республиканцы — что не могут избрать Шермана. В этот момент Шерман снял свою кандидатуру, и через два дня республиканцы смогли избрать Уильяма Пеннингтона из Нью-Джерси, набрав ровно столько голосов, сколько требовалось для победы. Пеннингтон был некомпетентен на посту спикера, но республиканцы сочли его приемлемым, поскольку он неуклонно поддерживал исключение рабства из территорий, а среди южноамериканцев он набрал решающие голоса, поскольку был консерватором, поддерживавшим Закон о беглых рабах, и давним вигом, лишь недавно перешедшим в республиканцы.[734]

С точки зрения результатов, это соревнование не было очень решающим, но оно выявило более глубокое отчуждение Юга, чем все предыдущие кризисы. Начнём с того, что многие южные члены не очень-то хотели организовывать Палату представителей, а значит, вполне были готовы парализовать работу федерального правительства. Они вели затяжные и беспорядочные дебаты, часто прибегали к тактике затягивания, позволили провести всего сорок четыре голосования за сорок дней сессии (по сравнению со 130 голосованиями за аналогичный период в 1855–1856 годах) и до конца сопротивлялись правилу, принятому в 1850 и 1856 годах, позволявшему избирать большинством поданных голосов. В итоге они завели Палату в тупик с 5 декабря по 1 февраля, что стало вторым по продолжительности параличом в её истории.[735]

За это время члены палаты проявили такую враждебность, что палата превратилась просто в арену, а едва ли вообще в совещательный орган. Речи достигли беспрецедентного уровня ярости, и, очевидно, многие члены имели при себе оружие. Во время одной ожесточенной дискуссии из кармана одного нью-йоркского конгрессмена выпал пистолет, и другие члены палаты, решив, что он достал его, намереваясь выстрелить, чуть не пришли в ярость. Сенатор Хэммонд сказал: «Единственные, у кого нет револьвера и ножа, — это те, у кого два револьвера», а сенатор Граймс написал: «Члены обеих сторон в основном вооружены смертоносным оружием, и говорят, что друзья каждого из них вооружены на галереях». Широко распространенное ожидание перестрелки на полу Конгресса не казалось нереальным.[736]

В такой атмосфере неудивительно, что люди заговорили о воссоединении в более откровенных выражениях, чем когда-либо прежде. Хотя мало кто из южан был готов к отделению из-за вопроса о спикерстве, многие теперь были готовы заявить, что Юг должен выйти из Союза, если республиканцы выиграют президентское кресло. Так, конгрессмен из Джорджии заявил, что его избиратели готовы к «независимости сейчас и навсегда»; депутат из Алабамы предсказал, что его штат и действительно «большинство, если не все южные штаты, со Старой Виргинией во главе» выйдут из Союза, предпочтительно мирным путем, но в случае необходимости будут сражаться. Лоуренс Китт из Южной Каролины был готов «разрушить эту Республику от башни до фундамента». Таддеус Стивенс мрачно ответил, что не винит южан за угрозы отделения: «Они пробовали это пятьдесят раз, и пятьдесят раз находили на севере слабых и невосприимчивых трепачей… которые действовали, поддавшись этим запугиваниям». Стивенс подразумевал, что все это — пустой блеф, но даже в то время губернатор Южной Каролины Гист писал конгрессмену Майлзу из этого штата: «Я готов скорее погрязнуть в крови, чем подчиниться неравенству и деградации; но если можно совершить бескровную революцию, конечно, это было бы предпочтительнее. Если же вы, посоветовавшись, решите применить силу в Вашингтоне, напишите или телеграфируйте мне, и я в кратчайшие сроки направлю полк в Вашингтон или его окрестности».[737] Из замечательного предложения Гиста ничего не вышло, и многие республиканцы вместе со Стивенсом продолжали считать, что разговоры о сецессии — это все ветер. Но через год после письма Гиста Южная Каролина примет ордонанс об отделении.

Если конкурс на пост спикера и предвещал распад, то он также драматизировал непоправимый раскол в Демократической партии. После того как Бокок снял свою кандидатуру, выбор демократов пал на МакКлернанда. Хотя МакКлернанд был человеком Дугласа, он упорно работал над примирением внутри партии, и его кандидатуру одобрил даже Джефферсон Дэвис, который приехал из Сената, чтобы заручиться его поддержкой. МакКлернанд получил 91 голос в сорок третьем туре голосования и был в 26 голосах от избрания. Это было самое близкое приближение демократов к получению поста спикера, но сенатор Джеймс Грин из Миссури, заядлый противник дугласовского крыла партии, появился в Палате представителей, чтобы остановить банду МакКлернанда. Девять демократов из Алабамы и Южной Каролины проголосовали против МакКлернанда и тем самым предотвратили его избрание. Очевидно, они предпочли потерять пост спикера, чем получить его от сторонника Дугласа.[738]

Борьба за пост спикера, благодаря своей ожесточенности, продемонстрировала глубину раскола между секциями. Последовавшая за этим законодательная сессия проиллюстрировала тот же раскол ещё одним образом. Северные депутаты были в первую очередь озабочены принятием новой экономической программы, соответствующей зарождающемуся индустриальному обществу, в то время как южные депутаты были озабочены тем, чтобы символически защитить рабовладельческий строй, навязав северному крылу территориальную доктрину своей партии — хотя при этом они могли разрушить партию. Короче говоря, Север и Юг просто двигались в противоположных направлениях, и Юг почти навязчиво определял свою позицию в терминах, изолирующих его от Севера и отождествляющих его с политикой, которая, в силу тенденций современного мира, была обречена на поражение.

Устойчивый рост силы Республиканской партии был продемонстрирован на этой сессии действиями по защитному тарифу и законопроекту об усадьбе. На предыдущей сессии законопроект об усадьбе, позволяющий человеку получить 160 акров государственной земли, просто поселившись на ней, прошел Палату представителей, но был заблокирован в Сенате, когда вице-президент Брекинридж подал против него решающий голос. Теперь, однако, законопроект о приусадебном участке прошел обе палаты, но Бьюкенен наложил на него вето.[739] Острота секционных противоречий проявилась при голосовании в Палате представителей, когда 114 из 115 голосов «за» были поданы членами свободных штатов; 64 из 65 голосов «против» — членами рабовладельческих штатов. На предыдущей сессии республиканцы тщетно пытались принять законопроект о защитном тарифе. Теперь они провели такую меру в Палате представителей со счетом 105 против 64, но Сенат отменил её, проголосовав за отсрочку. Республиканцы также боролись за законопроект о Тихоокеанской железной дороге и законопроект об улучшении судоходства на Великих озерах, но ни в том, ни в другом случае не добились успеха.[740]

У южан были логичные причины выступать против всех этих мер. Они понимали, что никто не сможет основать плантацию на 160 акрах, но соблазн свободной земли мог привлечь иммигрантов, которые пополнили бы и без того значительный перевес населения свободных штатов. Они рассматривали защитный тариф как форму субсидирования, которая позволила бы янки-производителям усилить эксплуатацию всех сельскохозяйственных производителей, и особенно производителей хлопка, которые продавали продукцию на открытом мировом рынке и ничего не выигрывали, покупая её на защищенном внутреннем рынке. Они предвидели, что Тихоокеанская железная дорога, по сути, свяжет Тихоокеанское побережье с Севером. И они рассматривали крупные федеральные ассигнования на внутренние улучшения как меры по усилению центрального правительства, которое они не хотели укреплять, и по стимулированию высокоразвитой внутренней торговли, которую они не хотели строить.

Но противодействие Юга было почти слишком логичным, поскольку оно ставило Юг не только в позицию защиты рабства, но и в позицию сопротивления прогрессу. По сути, блокируя динамичные экономические силы, действовавшие на Севере и Западе, Юг вынудил сторонников этих сил вступить в коалицию с антирабовладельческими силами, которая в противном случае могла бы и не возникнуть. Логичным средством для такой коалиции стала Республиканская партия, и фактически республиканская платформа 1860 года заложила основы для коалиции ещё до того, как Бьюкенен наложил вето на законопроект о гомстеде или Сенат заблокировал защитный тариф.

Во время этой сессии Конгресса республиканцы также собрали эффективный предвыборный материал, проведя одно из первых крупных расследований, когда-либо проводившихся комитетом Конгресса. Демократическая партия, состоящая из фракций, была уязвима по нескольким пунктам: Партия выделила большие ассигнования государственному печатнику Корнелиусу Уэнделлу, а затем ожидала от него крупных «взносов», когда партия нуждалась в средствах. Военный министр Джон Б. Флойд благоволил друзьям, заключая правительственные контракты, которые не были должным образом проверены, а когда ассигнования Конгресса поступали медленно, он поощрял банки выдавать средства подрядчикам по их векселям, которые он одобрил. Президент отрицал, что когда-либо одобрял обещание губернатора Уокера провести плебисцит по конституции Канзаса, но Уокер имел письмо от Бьюкенена, в котором тот выражал своё одобрение, и был готов предстать перед комитетом.

Палата представителей назначила такой комитет во главе с Джоном Ководе из Пенсильвании, который провел обширное расследование, вызвав множество свидетелей и изучив каждую гнусную сделку, о которой мог узнать. В конце концов, комитет обнаружил достаточно, чтобы указать на повсеместную финансовую нечистоплотность и скандалы в администрации. Его отчет появился в июне 1860 года, за пять месяцев до выборов, то есть как раз вовремя, чтобы вопрос о коррупции стал важным фактором в предвыборной кампании.[741]

В то время как республиканцы были заняты расширением базы своей популярности и разоблачением грязного белья демократов, последние, казалось, тратили большую часть своей энергии на сужение основы своей привлекательности и дискредитации друг друга. Зимой и весной 1859–1860 годов затянувшийся процесс, в результате которого Демократическая партия перестала быть единой национальной партией, достиг своей кульминации.

До 1852 года партия обладала достаточной силой как на Севере, так и на Юге, чтобы поддерживать равновесие между двумя фракциями. Но северное крыло сначала было подорвано законом Канзаса-Небраски, а затем отказом южного крыла во время Лекомптонского поединка дать народному суверенитету справедливое испытание в Канзасе.

Ослабление северного крыла наиболее ярко проявилось в том, что Джеймс МакГрегор Бернс назвал «партией конгресса», то есть в аппарате партийных фракций, структуре комитетов и т. д. в Сенате и Палате представителей. Они находились под господством южан, и, действительно, демократы северного конгресса были настолько слабы, что, когда Дуглас проводил конкурс в Лекомптоне, ему пришлось полагаться на голоса республиканцев, чтобы компенсировать недостаток сил в рядах северных демократов.

Ещё одним следствием уменьшения силы Демократической партии на Севере стало то, что в штатах, где у неё больше не было шансов победить на выборах, она, как и положено партиям в таких обстоятельствах, превратилась в патронажную организацию, существующую для распределения почтмейстерских должностей и других политических благ, а не в организацию для участия в выборах. В худшем случае патронажная организация даже не поощряет новых сторонников, сохраняя свою численность небольшой, чтобы контролирующие инсайдеры могли монополизировать сливы для себя. Именно такой модели придерживались республиканские организации штатов на Юге в течение более чем полувека после Реконструкции.[742] Такие организации, конечно, особенно подвержены влиянию администрации, и это было верно в 1859 году, когда почти в каждом северном штате была «регулярная» демократическая организация, которая действовала как податливый инструмент администрации Бьюкенена.

Это означало, что если в северных штатах и существовала народная демократия, возглавляемая Стивеном А. Дугласом, то она действовала в условиях двойного противодействия наемников администрации в северных штатах и доминирования в Конгрессе южного крыла, которое навязывало прорабовладельческую политику, что ещё больше ослабляло северное крыло.

В каком-то смысле существовали две демократические партии: одна северная, другая южная (но с покровительственными союзниками на Севере); одна имела центр власти в северном электорате и на съезде партии, проводимом раз в четыре года (где все штаты имели полное представительство, независимо от того, голосовали они на самом деле за демократов или нет), другая имела центр власти в Конгрессе; одна стремилась расширить базу поддержки, чтобы привлечь умеренных республиканцев, другая была больше озабочена сохранением доктринальной защиты рабства, даже если это означало изгнание еретиков из партии.

Базовая структура Демократической партии сама по себе была достаточным основанием для внутрипартийной борьбы, но этот антагонизм развивался ещё более интенсивно из-за горечи, оставшейся после борьбы в Лекомптоне, и из-за личной несовместимости противоборствующих лидеров, Бьюкенена и Дугласа. Оба они обладали определенной силой — Бьюкенен упрямой оборонительностью и проницательной инертностью, Дуглас — огромной энергией, воображением и стремительностью. Оба верили в лояльность — Бьюкенен в слепую преданность партийной иерархии, Дуглас — в жертвенную преданность товарищам по партии. Оба заботились о власти — Бьюкенен ценил её как нечто, что должно быть накоплено и передано по наследству; Дуглас считал её чем-то, что должно быть завоевано в бою. Бьюкенен был хранителем, который любил безопасность; Дуглас был новатором, который любил риск.

Для Дугласа Бьюкенен казался холодным, эгоистичным, придерживающимся общепринятых взглядов партийным хамом, властным, но в то же время робким и угодливым по отношению к аристократическим лидерам Юга, одержимым партийной регулярностью в её наиболее удушающей форме. Для Бьюкенена Дуглас казался крепко пьющим дебоширом, политическим вором, амбициозным выскочкой, нарушителем спокойствия и, что хуже всего, нелояльным демократом, который вступил в союз с республиканцами против лекомптонской политики администрации своей партии.[743]

Таким образом, распри внутри демократической партии, достигнув нового накала во время Лекомптонского поединка, продолжали бушевать как внутрипартийная вражда на протяжении второй сессии Тридцать пятого Конгресса и первой сессии Тридцать шестого, и достигли своего апогея на съезде, точнее, съездах, 1860 года. В течение нескольких месяцев, пока вражда Бьюкенена и Дугласа была в самом разгаре, Бьюкенен использовал патронаж как оружие, чтобы разрушить организацию Дугласа, а Дуглас выступал с мощными призывами, призывая общественность отказаться от политики, которая, как он считал, разрушала демократическую партию на Севере.

На первом этапе этого соревнования главной ареной борьбы был Конгресс. Там преобладали завсегдатаи партии и южные демократы. Южане уже давно проявляли чрезмерный интерес к символическим победам, и по мере того как секционные антагонизмы все больше накалялись, избиратели нижнего Юга проявляли все большую склонность награждать тех кандидатов, которые могли проявить наибольшую степень пылкости в деле прорабовладения. Абстракции могли быть бесполезными на национальном уровне, но они прекрасно оплачивались на уровне штата. Южные политические кандидаты отреагировали соответствующим образом, и, отдавая предпочтение популярности на родине перед поддержанием широкой национальной основы силы партии, они становились все более готовыми к решению любых вопросов, касающихся рабства, и к разработке доктринальных тестов, с помощью которых можно было бы измерить ортодоксальность северных демократов.

В 1858–1859 годах некоторые защитники рабства в поисках настолько экстремального требования, что никто другой не смог бы его выполнить, нашли свою проблему в предложении возобновить работорговлю с Африкой — торговлю, которая была запрещена в 1808 году, как только запрет стал возможен в соответствии с Конституцией. Чтобы оценить значение этого требования, следует сразу понять, что оно так и не получило сколько-нибудь значительной поддержки, однако оно поразительным образом раскрывает некоторые важные аспекты ситуации накануне Гражданской войны.[744]

Предложение о возобновлении торговли африканскими товарами появилось в 1839 году в газете «Нью-Орлеанский курьер». В 1853 году Леонидас У. Спратт, редактор газеты Charleston Standard, начал систематически выступать за отмену запрета на торговлю. В 1854 году газета Роберта Барнуэлла Ретта Charleston Mercury подхватила этот клич. Два года спустя губернатор Южной Каролины Джеймс Х. Адамс заявил: «Юг в целом нуждается в возобновлении африканской работорговли». Но законодательное собрание штата в 1857–1859 годах отклонило ряд попыток вынести этот вопрос на голосование, как и законодательное собрание Техаса в 1857 году. Возможно, кульминация попыток добиться принятия закона пришлась на март 1858 года, когда палата представителей Луизианы проголосовала 46 голосами против 21 за разрешение ввоза в Луизиану «двадцати пяти сотен свободных африканцев» в качестве подмастерьев. Использование «подмастерьев» было уже хорошо известно в Вест-Индии, где после отмены рабства индусы и африканцы работали по системе подмастерьев. Теоретически «подмастерья» могли быть импортированы без нарушения запрета на африканскую работорговлю, но практически они становились эквивалентом рабов. Этот законопроект прошел бы в сенате Луизианы, если бы оппозиционные сенаторы не помешали ему, отлучившись и нарушив тем самым кворум.[745]

Когда стало ясно, что ни один представительный орган не одобрит возобновление торговли, сторонники этой идеи все чаще обращались к агитации в Южном торговом съезде — организации, призванной содействовать экономическому развитию Юга. Первоначально такие съезды проводились нерегулярно, но начиная с 1852 года крупные собрания с определенной долей постоянства стали проводиться ежегодно до 1859 года. По мере того как съезды продолжались, их экономический и коммерческий электорат уменьшался, и они все больше переходили под контроль редакторов и политиков, выступавших за права крайних южан. Так, в 1855 году в Новом Орлеане один из делегатов внес резолюцию, призывающую конгрессменов Юга добиваться отмены всех законов, подавляющих работорговлю, но съезд отказался действовать в соответствии с этим предложением. В 1856, 1857 и 1858 годах он снова воздерживался от действий, хотя давление требований постоянно росло, и в 1858 году Спратт, Уильям Л. Янси (оба за) и Роджер А. Прайор (против) вступили в продолжительные и ожесточенные дебаты. Наконец, в мае 1859 года в Виксбурге большинством голосов 40 против 19 было утверждено заявление: «По мнению этой конвенции, все законы, государственные или федеральные, запрещающие африканскую работорговлю, должны быть отменены».[746]

Больше ничего не было сделано. Движение получило поддержку нескольких политиков и нескольких газет, включая New Orleans Delta, Charleston Standard, Houston Telegraph, а также на некоторое время двух газет Галвестона и Charleston Mercury при некоторой редакционной поддержке других. Но самым большим законодательным триумфом этой программы стало одно голосование в одной палате законодательного собрания одного штата. До Конгресса она вообще не дошла, разве что в виде резолюций, отвергающих её. Рабы, прибывшие из Африки, были ввезены нелегально, и, похоже, их число сильно преувеличено.[747] В целом, историки, возможно, уделили этому вопросу больше внимания, чем он того стоит.

Однако требование возобновить торговлю и отказ Юга поддержать это требование многое говорят о проблемах, которые занимали регион на этом заключительном этапе междоусобной борьбы. Возможность возобновления торговли, на первый взгляд, обещала решить определенные проблемы Юга, но при дальнейшем рассмотрении она также представляла серьёзные трудности в связи с большинством этих проблем.

Прежде всего, она удовлетворяла психологическую потребность, предоставляя возможность драматизировать интеллектуальную защиту рабства. Если рабство, как утверждал Кэлхун, было положительным благом, то почему привоз рабов из Африки был положительным злом, подлежащим наказанию как пиратство? «Если правильно, — спрашивал Уильям Л. Янси, — покупать рабов в Вирджинии и везти их в Новый Орлеан, то почему нельзя покупать их в Африке и везти туда?»[748] Янси мог бы заметить, что покупка рабов в Вирджинии не увеличивает их число и никого не переводит из состояния свободы в состояние рабства; он мог бы даже перевернуть свой вопрос и спросить, что если неправильно покупать рабов в Африке, то почему нельзя покупать их в Вирджинии. Но в утверждении, что нельзя осуждать этику работорговли и при этом поддерживать этику рабства, была определенная логика.[749]

Ещё одно соображение совершенно иного рода касалось тревоги, которую так искусно затронул Хинтон Хелпер, — вопроса, почему белые, не владеющие рабами, должны поддерживать систему, в которой они лично не заинтересованы, и, более того, будут ли они продолжать поддерживать её. Поскольку цена на рабов неуклонно росла, как это происходило с начала века, лучший полевой рабочий, которого можно было купить менее чем за 400 долларов в 1800 году, стоил 1500 долларов в 1857. Столько могли платить только люди с собственностью; бедняки были вытеснены с рынка. Если владение рабами станет слишком концентрированным, слишком прерогативой богатых, не владеющие рабами белые могут отказаться от своей поддержки, которая была жизненно необходима для защиты плантаторского режима от врагов Севера. Но рабы из Африки были бы дешевыми, и их низкая цена могла бы позволить Югу расширить основы рабовладения — «демократизировать» практику рабовладения. Так, дельта Нового Орлеана утверждала: «Мы вновь откроем торговлю африканскими рабами, чтобы каждый белый мог получить шанс стать владельцем одного или нескольких негров». Губернатор Адамс заявил: «Наша истинная цель — как можно больше распространить рабовладельческое население и тем самым обеспечить всему обществу корыстные мотивы для его поддержки».[750]

Помимо мотивации нерабовладельцев, высокая цена на рабов означала высокую цену на рабочую силу. В то время как растущий объем иммиграции из Европы обеспечивал северную промышленность большим количеством рабочих, которых можно было нанять, рост цен на рабов на Юге отражал нехватку рабочей силы и рост производственных затрат. Возобновление африканской торговли помогло бы обеспечить достаточное количество рабочей силы по разумной цене.

Наконец, сторонники возобновления торговли надеялись, что этот вопрос поможет консолидировать мнение южан против Севера. Вместо того чтобы продолжать обещанную проигрышную борьбу за контроль над Канзасом, почему бы Югу не занять позицию «активной агрессии»? Почему бы не проявить «некую злобу к северянам и пренебрежение к их мнению»? Это воодушевило бы южан, которые слишком долго находились в обороне.[751]

Однако по мере развития дискуссии стало очевидно, что каждое из этих позитивных предложений имело негативное следствие. Вместо того чтобы укрепить солидарность южан, сам вопрос о возобновлении торговли оказался раскольническим по целому ряду причин. Он представлял собой угрозу для верхнего Юга, который находил рынок сбыта для своих избыточных рабов в хлопковых штатах. Как убедительно заявил У. Э. Б. Дю Буа, «все движение представляло собой экономический бунт рабовладельческого хлопкового пояса против своей базы поставок рабочей силы».[752] Газета Richmond Enquirer выразила ту же мысль более деликатно, но с ещё более резким предупреждением для хлопковых штатов: «Если за распадом Союза последует возрождение работорговли, Вирджинии лучше подумать, не будет ли Юг Северной конфедерации для неё гораздо предпочтительнее, чем Север Южной конфедерации».[753]

Возобновление торговли не только озлобило бы весь верхний Юг, но и создало бы серьёзную экономическую угрозу как для рабовладельцев, несмотря на заявления о том, что им нужно больше рабочей силы, так и для нерабовладельцев, несмотря на заявления о том, что снижение цен позволит им иметь рабов. Для рабовладельцев возобновление торговли означало снижение цен на рабов, что, в свою очередь, означало ошеломляющую потерю стоимости уже имеющейся у них собственности на рабов. Для нерабовладельцев рабы из Африки означали бы конкуренцию с дешевой рабочей силой на их собственном рынке труда, и вместо возможности владеть рабами это могло означать обнищание. Один нерабовладелец, написавший в газету Edgefield Advertiser в Южной Каролине, спрашивал: «Если у нас будет в изобилии негритянский труд, откуда возьмется моя поддержка? Если мой труд будет вытеснен трудом негров, как я смогу жить?»[754]

Но самое главное, пожалуй, заключалось в том, что значительная часть южной общественности имела реальные моральные возражения против торговли. Сейчас может показаться сложным поверить, что люди на Юге могли осуждать торговлю как морально неправильную и в то же время считать само рабство морально правильным; но это, пожалуй, не более аномально, чем тот факт, что люди на Севере осуждали рабство как морально неправильное и считали расовую дискриминацию морально правильной. Дело в том, что Юг думал о рабстве и работорговле не логически, а в виде наборов образов. Его образ рабства был несколько идеализирован, и он был готов защищать этот идеал. Образ работорговли был одиозным, и логика Леонида Спратта его не трогала. Мысли южан о рабстве имели свои тёмные стороны, но в целом их можно было выразить такими словами Бенджамина Ф. Перри: «В настоящее время у нас в Южной Каролине двести пятьдесят тысяч мирных и цивилизованных рабов, счастливых и довольных своим рабством».[755] Это была слишком привлекательная и идиллическая картина, чтобы омрачать её введением тех, кого Роджер А. Прайор называл «каннибалами», «похищенными из Африки». Идея привезти таких дикарей с тёмного континента, по словам Прайора, была «противна инстинктам южного рыцарства».[756] Вот вам и Леонидас Спратт со своими мучительными рассуждениями. По всей видимости, Прайор правильно оценил мнение южан, поскольку, по оценкам Джеймса Х. Хэммонда, девять десятых жителей Юга выступали против возобновления торговли. Александр Х. Стивенс, который лично выступал за возобновление торговли, тем не менее советовал не делать из этого проблему, потому что, по его словам, «люди здесь [в Джорджии] в настоящее время, я полагаю, так же настроены против этого, как и на Севере».[757]

Через некоторое время южные правые поняли, что ухватились не за тот вопрос. Роберт Барнуэлл Ретт, который ранее поддержал Спратта с помощью газеты Charleston Mercury, к 1858 году увидел, что вопрос о работорговле серьёзно расколол демократов в Южной Каролине и что он мешает делу прав Юга даже внутри страны. В итоге он стал очень враждебно относиться к тому, за что недавно выступал. Уильям Л. Янси, который ещё в 1858 году красноречиво выступал за возобновление торговли, в 1860 году был готов признать, что общественное мнение Юга никогда не было за это.[758]

Когда южные демократы в своём оплоте в Конгрессе искали вопрос, на котором они могли бы основывать свою защиту прав южан, они снова обратились к защите абстрактного принципа, а не к принятию программы. Теперь, наконец, они почувствовали, что, опираясь на решение по делу Дреда Скотта, они могут очистить демократическую партию от ереси, раз и навсегда уничтожив двусмысленность, которая так долго окружала вопрос о статусе рабства на территориях. В партии давно существовало общее согласие с тем, что, когда территория становится штатом, она должна сама решать вопрос о рабстве (это согласие не оспаривалось в Лекомптонском споре; там вопрос заключался в том, должен ли он решаться народным голосованием или выборным конвентом), но никогда не было согласия по поводу власти территориального правительства на территориальном этапе. Сам Льюис Касс никогда однозначно не утверждал, что законодательный орган территории может исключить рабство на территории. Однако на протяжении более десяти лет другие демократы-северяне делали такое утверждение, а южане отрицали его. Затем, когда Тейни в своём решении по делу Дреда Скотта заявил, что Конгресс не может ни исключить рабство на территории, ни уполномочить на это законодательный орган территории, Дуглас, выступая в качестве представителя северных демократов, попытался спасти то, что мог, утверждая в «Доктрине Фрипорта», что территории могут фактически исключить рабство просто путем отказа от законов, которые необходимы рабству для существования. Позже Дуглас подтвердил свою веру в то, что народный суверенитет все ещё может быть применен к территориям, несмотря на решение Дреда Скотта. В июне 1859 года он заявил, что не примет президентскую номинацию на платформе, поддерживающей «доктрину о том, что Конституция… либо устанавливает, либо запрещает рабство на территориях, не зависящих от законной власти народа контролировать его как другую собственность».[759] В сентябре в амбициозной, но плохо аргументированной статье в журнале Harper’s он попытался спасти народный суверенитет, доказывая, что отношение территорий к Союзу параллельно отношению американских колоний к британской короне; он также попытался примирить свою доктрину с решением по делу Дреда Скотта, проведя сложные конституционные различия между полномочиями, которые Конгресс может осуществлять, но не может предоставлять, и теми, которые он может предоставлять, но не может осуществлять. Слабость этих аргументов показала, в какое несостоятельное положение Верховный суд поставил демократов-северян, но также показала, что они все ещё отчаянно цеплялись за идею, что жители территории могут исключить рабство.[760] Администрация и большинство южных демократов были полны решимости заставить их отказаться от этой доктрины.

На открытии Конгресса в 1859 году, когда президент Бьюкенен направил своё ежегодное послание Сенату (Палата представителей ещё не была сформирована), он прокомментировал решение по делу Дреда Скотта как «окончательное решение… вопроса о рабстве на территориях», устанавливающее «право… каждого гражданина» не только «вывозить свою собственность любого рода, включая рабов, на общие территории», но и «защищать её там в соответствии с Федеральной конституцией».[761] Что имел в виду Бьюкенен, когда говорил «чтобы она была там защищена»? Джефферсон Дэвис дал ответ Юга в резолюции, внесенной в Сенат 2 февраля, на следующий день после того, как Палата избрала своего спикера: «Федеральное правительство обязано обеспечить… необходимую защиту, и если опыт докажет, что судебная власть не обладает достаточной силой для обеспечения надлежащей защиты, то обязанностью Конгресса станет восполнение этого недостатка».[762] Дэвис требовал ввести федеральный рабский кодекс для территорий.

Важно, что Дэвис энергично добивался одобрения своей резолюции демократической фракцией Сената, но не настаивал на скорейшем принятии её самим Сенатом.[763] На самом деле ему нужен был доктринальный тест, чтобы навязать его демократам Дугласа на национальном съезде, до которого оставалось менее трех месяцев. Эта стратегия уже проявилась. Назначая делегатов на национальный съезд, алабамские демократы поручили им настаивать на декларации об обязательстве федерального правительства держать территории открытыми «для всех граждан Соединенных Штатов, вместе с их собственностью любого вида [то есть рабами], и что они должны оставаться под защитой Соединенных Штатов, пока территории находятся под их властью». Если съезд откажется принять такую декларацию, делегатам Алабамы «положительно предписывалось» выйти из состава съезда.[764]

Демократическая фракция Сената приняла резолюции Дэвиса в несколько измененном виде. Но демократы, которые хотели сохранить остатки сил своей партии на Севере и даже надеялись на возможную победу на выборах 1860 года, осуждали такие резолюции. Не было никакой вероятности, что Конгресс примет рабские кодексы для территорий, и резолюции не могли иметь никакого эффекта, кроме вреда для партии на Севере. Дуглас с горечью жаловался, что «целостность демократической партии [оказалась] под угрозой из-за абстрактных резолюций». Вигфолл из Техаса протестовал против того, чтобы калечить демократию накануне её великого поединка с республиканцами. А Тумбс из Джорджии писал: «Враждебность к Дугласу — единственный мотив тех, кто затевает это зло. Я желаю Дугласу поражения в Чарльстоне, но я не хочу, чтобы он и его друзья были искалечены или изгнаны. Где мы возьмем столько же или столько же хороших людей на Севере, чтобы занять их места?»[765]

Резолюции Дэвиса предлагали превратить позицию южных прав в обязательную партийную доктрину. Лидеры «Права Юга» максимально использовали своё преимущество в Демократической партии Конгресса. Но в своеобразном дуализме демократической организации южные права доминировали только в партии конгресса. В общенациональном комплексе организаций штатов демократы Дугласа по-прежнему сохраняли огромную власть, и на национальном съезде, который проходит раз в четыре года, они встречались с южными демократами на равных. К этому времени партия стала настолько шизоидной, что южные члены склонны были отвергать претензии дугласовцев на право голоса, мотивируя это тем, что они прибыли из штатов, которые наверняка проголосуют за республиканцев. Но сторонники Дугласа отвечали, что именно неуступчивость южан ослабила их в штатах, где партия так недавно доминировала.

Менее чем через десять недель после того, как демократическая фракция Сената приняла резолюции Дэвиса, и пока Конгресс ещё заседал, другая демократическая партия — партия организаций штатов — собралась в Чарльстоне 23 апреля 1860 года. В четвертый раз с тех пор, как Джеймс К. Полк привел разделенную на две части демократическую партию к победе на программе территориальной экспансии — без вопросов о рабстве — стране предстояли президентские выборы.

К 1860 году Соединенные Штаты завершили разработку ряда формальных и неформальных механизмов, с помощью которых президент выбирается каждые четыре года. Некоторые из этих механизмов, хотя и воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, в высшей степени необычны и делают американские президентские выборы уникальным способом выбора главы государства.

Согласно Конституции, президент выбирался не избирателями, а выборщиками, причём каждый штат имел число выборщиков, равное общему числу его сенаторов и представителей. Способ выбора выборщиков Конституция полностью оставляла на усмотрение законодательных органов штатов, которые могли действовать одним из нескольких способов: Они могли сами выбирать выборщиков, что в то или иное время делали все тринадцать первоначальных штатов, кроме Вирджинии, и что восемь штатов продолжали делать до 1820 года. Или же они могли предусмотреть выбор путем всенародных выборов, что и сделали все штаты, кроме Южной Каролины, к 1832 году. В процессе всенародных выборов штат мог отдать каждому кандидату голоса выборщиков пропорционально количеству голосов, полученных в штате, но ни один штат так никогда не поступал. Они могли выбирать выборщиков по округам, и на самом деле десять штатов в разное время между 1788 и 1832 годами использовали этот метод. Но в целом штаты ревниво относились к политической власти, которую они могли получить, голосуя единым блоком, и к 1836 году каждый штат (кроме Южной Каролины) проводил всенародные выборы по «общему билету», на которых отдавал свой общий избирательный голос за того, кто получил большинство или даже большинство голосов на выборах в штате. Хотя ноябрьские выборы проводились одновременно по всей стране, они не были общенациональными, а состояли из множества выборов по штатам, в которых народные голоса не имели никакого значения для электорального итога, если кандидат, получивший их, не побеждал в штате, в котором они были поданы. Короче говоря, избрание зависело не от победы в народных выборах, а от победы в комбинации штатов, в которых было большинство голосов выборщиков. В 1860 году, как выяснилось, 39 процентов голосов избирателей было достаточно, чтобы обеспечить такую комбинацию.

Эти избирательные механизмы хорошо известны, но они имели глубокие последствия, которые не всегда признавались. Поскольку на уровне штата голос за кандидата «пропадал зря», если у него не было реальных шансов набрать больше голосов, чем у любого другого кандидата, второстепенные кандидаты вытеснялись, и выборы сводились к состязанию двух лидирующих кандидатов. Это было верно как внутри штата, так и между штатами, поскольку кандидату не было смысла набирать народные голоса, если они не могли быть преобразованы в голоса выборщиков, а штату не было смысла отдавать кандидату голоса выборщиков, если у него не было хороших шансов набрать достаточное количество голосов выборщиков в других штатах, чтобы составить большинство.

Железная логика этих обстоятельств с самого начала привела к тому, что американская политическая система стала двухпартийной, а партийная структура — федеративной. В ситуации, когда голоса меньшинства «тратились впустую», третьи партии имели короткую жизнь и сторонников, которые часто хотели просто выразить протест или помочь победить одному из основных кандидатов, оттянув на себя часть его голосов. Таким образом, даже когда в гонке участвовали три или более партий, выборы в любом штате, как правило, становились двусторонним соревнованием, как в 1856 году, когда эффективное соперничество шло между Бьюкененом и Фримонтом в северных штатах и между Бьюкененом и Филлмором в южных штатах. В то же время политическая организация каждого штата, ревностно относясь к собственной автономии, была заинтересована в том, чтобы её партийные коллеги в других штатах были достаточно сильны, чтобы обеспечить благоприятные перспективы для победы на «общенациональных» выборах. В 1830-х годах были учреждены национальные съезды, сначала демократов, а затем вигов, что дало возможность каждой партии штата выразить свой голос в национальных партийных советах, а ещё больше — увидеть зримые доказательства энергичности и совместимости партийных организаций в других штатах.

После того как система съездов и выборов была создана, необходимо было разработать средства для обучения и возбуждения электората. Кандидаты от партии не должны были участвовать в этом процессе, поскольку предполагалось, что должность должна искать человека, а не человек должность. Но были целые стаи редакторов, должностных лиц и партийных лидеров, готовых освещать проблемы, организовывать сторонников и активизировать электорат с помощью хоров, марширующих клубов и других подобных мероприятий для избирателей, которые реагировали на волнение больше, чем на разум. К 1860 году цвета были заданы. Выбор президента, проводимый раз в четыре года, осуществлялся в контексте ритуальной «кампании», которая начиналась летом с национальных съездов и заканчивалась в ноябре выборами.

Согласно ритуалу, демократы должны были выдвигать свои кандидатуры первыми, и в 1860 году они готовились сделать это в Чарльстоне, Южная Каролина. Именно тогда, когда партия как никогда нуждалась в гармонии между избирателями, она собралась в городе, который меньше всего был способен поддержать дело гармонии между избирателями. Атмосфера Чарльстона — физически неподходящего места для такого большого съезда — усилила напряженность внутри партии. Менее чем через год в этом же городе, где в апреле 1860 года некоторые лидеры партии пытались предотвратить политическую войну, начнутся военные действия между Севером и Югом.

Демократический съезд 1860 года заседал десять дней в Чарльстоне, а затем прервался на шесть недель, чтобы вновь собраться в Балтиморе 18 июня на ещё одну шестидневную сессию. Ни один съезд американской партии не превзошел его по продолжительности, за исключением съезда демократов 1924 года, и ни один из них не был ареной такого ожесточенного и сложного противостояния. В общей сложности съезд принял пятьдесят девять бюллетеней по выдвижению кандидата в президенты, помимо множества голосований по парламентским вопросам, и стал свидетелем двух крупных срывов, вызванных отзывом делегатов с Юга. Съезд закончился расколом, который не только уничтожил последнюю оставшуюся партию с общенациональным электоратом, но и с удивительной точностью предвосхитил раскол, возникший в самом Союзе менее чем через год.[766]

Несмотря на все изощренные маневры в борьбе за преимущество на съезде и все голосования на волоске, которые в то время казались такими решающими, основная ситуация была довольно простой: Дуглас пользовался поддержкой едва ли не большинства делегатов. С таким большинством он мог предотвратить принятие платформы, призывающей к введению рабского кодекса в конгрессе, как того требовали резолюции Дэвиса; но из-за правила двух третей (которое заблокировало выдвижение другого кандидата от северян, Мартина Ван Бюрена, в 1844 году) он не мог получить номинацию. Кроме того, ни одна из сторон не была готова к уступкам, которые так часто выходят из тупика на партийных съездах. Как считали сторонники прав Юга, Верховный суд решением по делу Дреда Скотта подтвердил их требования, и они не собирались отказываться от них в двусмысленной платформе. Но Дуглас мог ответить, что он не настаивает на доктринальном испытании, вызывающем раскол, — это Юг занял жесткую позицию. А что касается правила двух третей, то он считал, что его большинство налагает на оппозицию моральное обязательство согласиться на его выдвижение; он дважды отступал, сначала за Пирса в 1852 году, а затем за Бьюкенена в 1856 году, хотя он определенно мог заблокировать Бьюкенена; теперь он не позволит меньшинству лишить его номинации, создав тупик.

Съезд проходил в атмосфере острого напряжения и волнения, поскольку все его участники чувствовали, что срыв съезда неизбежен. Делегаты от Северо-Запада были полны решимости противостоять требованиям южан принять платформу с планом, призывающим к введению рабского кодекса, и Генри Б. Пейн из Огайо за месяц до съезда написал Дугласу, что в случае принятия такой платформы делегация Огайо «будет готова выйти из состава съезда. У меня нет причин сомневаться, что так поступят и семь северо-западных штатов».[767] Но Юг был настроен не менее решительно. Демократический съезд в Алабаме дал четкое указание своим делегатам выйти из состава съезда, если не будет принята платформа о рабовладельческом кодексе, а съезды других штатов нижнего Юга поручили своим делегациям настаивать на принятии такой платформы. За три дня до официального открытия съезда делегаты Джорджии, Арканзаса и пяти штатов побережья Мексиканского залива провели собрание и договорились выйти из состава съезда, если Дуглас будет выдвинут.[768]

В условиях столь неизбежного разрыва умеренные элементы конвента предпринимали отчаянные попытки найти формулу, по которой противоборствующие стороны могли бы договориться, а также прибегали к тактике затягивания, пытаясь избежать страшной схватки. Но задержки давали больше возможностей для пылких речей, произносимых в театральных обстоятельствах перед переполненными галереями ярых южан. Некоторые из этих ораторских выступлений даже выходили за пределы съезда и произносились с балконов отелей или в общественных парках. По мере того как задержки продолжались, напряжение нарастало, и в атмосфере нарастало ощущение драматизма.

Ораторская кульминация наступила вечером пятого дня, когда в центре внимания оказался Уильям Л. Янси из Алабамы. Уже хорошо известный на Юге как самый одаренный оратор и самый горячий защитник прав южан, Янси был встречен продолжительной овацией, после чего начал энергичную и безоговорочную защиту крайней южной позиции. Отбросив все второстепенные вопросы о правах на территориях, он заявил северным делегатам, что их первоначальной ошибкой было принятие мнения о том, что рабство — это зло, а затем попустительство его сдерживанию. Вместо этого они должны были защищать рабство по его достоинствам. Юг, утверждал он, теперь, наконец, будет настаивать на своих правах, включая планку для территориального рабского кодекса.[769]

Ответ Севера исходил от сенатора Джорджа Э. Пью из Огайо. Более резкий, чем Янси, но не менее решительный, Пью упрекнул Юг в том, что сначала он привел к разорению северных демократов, а затем насмехался над их слабостью. Теперь, по его словам, им говорят, что они должны закрыть рот рукой, а рот положить в пыль. «Господа южане, — сказал он, — вы заблуждаетесь. Мы этого не сделаем».[770]

Линии сражения были очерчены, и на следующий день съезд приступил к рассмотрению вопроса о платформе. После долгих предварительных препирательств и одного возвращения в комитет по платформе вопрос в конце концов решился в пользу выбора между докладом большинства от южной группы (которая контролировала большинство делегаций штатов и, следовательно, большинство в комитете по платформе, в котором каждый штат имел один голос) и докладом меньшинства от сил Дугласа. Южное крыло предложило платформу, которая утверждала «обязанность федерального правительства во всех его департаментах [имеется в виду также Конгресс] защищать, когда это необходимо, права людей и собственности [имеются в виду рабы]… на территориях». Северное крыло предлагало оставить на усмотрение Верховного суда вопрос «о характере и объеме полномочий территориального законодательного органа, а также о полномочиях и обязанностях Конгресса… в отношении института рабства на территориях». Для сил Дугласа это означало, что они готовы оставить вопрос открытым, вместо того чтобы навязывать категоричную доктрину; для Юга это был ещё один отказ признать четко установленные права южан.[771]

Когда вопрос был поставлен на голосование, доклад меньшинства был принят 165 голосами против 138 (свободные штаты — 154 против 30; рабовладельческие штаты — 11 против 108). Как только этот результат был объявлен, начался процесс срыва. Алабама официально вышла из конвенции, за ней последовали Миссисипи, Луизиана, Южная Каролина, Флорида, Техас, треть делегации Делавэра, часть делегации Арканзаса, а на следующий день — Джорджия и большинство оставшихся делегатов от Арканзаса.[772] Двенадцатью годами ранее Уильям Л. Янси, имея всего одного сторонника, покинул съезд демократов по этому же вопросу. Но теперь он вел за собой весь нижний Юг.

Раскол ожидался давно и был срежиссирован с большим драматизмом. Но как только он произошел, наступил своего рода антиклимакс. Если бы оставшиеся делегаты продолжили выдвигать кандидатуру Дугласа, сбежавшие делегаты, несомненно, сразу же приступили бы к созданию собственного конкурирующего билета. Но вместо этого съезд остался в тупике. Тем временем болтеры организовали конкурирующий съезд и приняли отвергнутую платформу большинства, но не стали выдвигать кандидатов, а просто слонялись без дела, слушая речи, как будто втайне жаждали вернуться на обычный съезд.

Демократы Дугласа не пожалели, что делегаты с нижнего Юга сняли свои кандидатуры, поскольку теперь у них было больше шансов получить большинство в две трети голосов, необходимое для выдвижения.[773] В результате отзыва из конвента ушло 50 делегатских голосов, осталось 253. Сторонники Дугласа ожидали, что это сократит необходимое большинство в две трети голосов с 202 (из 303) до 169 (из 253). Но они получили грубый шок, когда председатель конвента Калеб Кушинг постановил, что для выдвижения по-прежнему требуется две трети голосов от первоначального числа делегатов, и ещё более грубый шок, когда делегация Нью-Йорка, которая в остальном поддерживала Дугласа, подала 35 решающих голосов, чтобы поддержать решение председателя, 144 против 108. С трудом преодолевая это препятствие, силы Дугласа наконец довели съезд до стадии выдвижения кандидатур. На восьмой и девятый день съезда было проведено пятьдесят семь голосований, в ходе которых сила Дугласа ни разу не упала ниже 145½ и ни разу не поднялась выше 152½ (что было на один голос больше, чем большинство всего съезда). Голоса оппозиции были сильно разбросаны между Р. М. Т. Хантером из Вирджинии, Джеймсом Гатри из Кентукки и другими, ни одному из которых не удалось сосредоточить более 66½ голосов.[774] Историки часто приписывают поражение Дугласа отказу разрешить выдвижение двумя третями действующих делегатов, но факт в том, что Дуглас никогда не приближался к двум третям действующих делегатов ближе, чем на 16½ голоса. Конечно, остановить его, когда он подошел так близко, было бы невозможно, но в данном случае оппозиция была особенно решительной, и трудно представить, где бы он мог получить дополнительные голоса. Хотя восемь штатов вышли из гонки, у него осталось достаточно противников, чтобы победить его при любом применении правила двух третей. Его сторонники признали этот факт, и на десятый день съезда они объявили перерыв, чтобы собраться снова в Балтиморе 18 июня. Пока они это делали, болтеры, несколько обескураженные тем, что им не удалось добиться выдвижения компромиссного кандидата, перенесли свой съезд в Ричмонд, чтобы собраться там 11 июня.

В это время силы Дугласа предпринимали активные усилия на нижнем Юге по созданию новых организаций штатов, которые могли бы направить новые делегации сторонников Дугласа в Балтимор. Эти усилия не увенчались полным успехом — ни в одном случае силы Дугласа не захватили очередные съезды штатов, которые были созваны вновь. Но в Луизиане, Алабаме и Джорджии им удалось организовать впечатляющие собрания, на которых были назначены новые делегации взамен делегаций, сбежавших из Чарльстона.[775] Когда собрался съезд в Ричмонде, он ничего не сделал, а когда собрался съезд в Балтиморе, силы Янси из Алабамы и пожиратели огня из Луизианы и Джорджии требовали возвращения, в то время как силы Дугласа поддерживали конкурирующие делегации. Таким образом, в Балтиморе возник спорный вопрос о делегациях. Продугласовское большинство представило отчет о присуждении всех мест от Алабамы и Луизианы новым делегациям Дугласа, а также половины голосов от Джорджии и двух голосов от Арканзаса.[776]

Силы, выступавшие против Дугласа, считали, что если этот отчет будет принят, то это приведет к выдвижению Дугласа, который также забрал большинство из тех немногих голосов северян, которые ранее были против него. Делегации южан вели мрачную борьбу, но они были в меньшинстве.[777]

Доклад большинства был принят, и это стало началом второго срыва съезда. Первой о своём выходе из партии объявила Вирджиния, за ней последовали Северная Каролина, Теннесси, более половины Мэриленда, Калифорния и Орегон, а за ними — большая часть Кентукки, Миссури и Арканзаса.[778] На этот раз партия действительно раскололась на две части. Но силы Дугласа продолжали выдвигать кандидатов. В первом туре голосования Дуглас получил 173½ голосов против 17, при этом 113 голосов не были поданы. Он все ещё не набрал двух третей голосов, как того требовало правило, принятое в Чарльстоне, но съезд после второго голосования принял резолюцию, объявив Дугласа единогласно выдвинутым. На пост вице-президента был выдвинут Бенджамин Фитцпатрик из Алабамы, но впоследствии он отказался от участия в выборах, и его заменил в билете Хершель В. Джонсон из Джорджии.[779]

На следующий день после срыва в Балтиморе собрание делегатов, претендующих на статус делегата, с 23½ голосами от свободных штатов и 81½ от рабовладельческих, собралось в другом зале в Балтиморе, приняло платформу большинства, как сообщалось в Чарльстоне, и выдвинуло вице-президента Джона К. Брекинриджа на пост президента и сенатора Джозефа Лейна из Орегона на пост вице-президента, оба с первого голосования и с подавляющим большинством голосов.[780]

Таким образом, междоусобная рознь наконец-то раздробила единственную оставшуюся национальную политическую партию, и с тех пор историки гадают, какие мотивы побудили южан принять курс, который, казалось, гарантировал победу республиканцев, и почему сторонники Дугласа не пошли на уступки, чтобы удержать партию. Вероятно, у южан были разные мотивы. Некоторые, несомненно, надеялись вырвать победу у поражения, создав электоральный тупик и тем самым перебросив выборы в Палату представителей, а возможно, и в Сенат.[781] Вероятно, большинство южан не рассчитывали на столь замысловатый процесс, но продолжали надеяться, что их тактика приведет в ярость сторонников Дугласа и заставит их пойти на уступки. К тому времени, когда тщетность такой стратегии была продемонстрирована, у южан не осталось никакой приемлемой альтернативы. У неопределенного числа ультрарадикальных южан была другая причина. Они хотели расколоть демократическую партию, чтобы обеспечить победу республиканцев, которая, по их мнению, подтолкнет Юг к отделению. Важность этого фактора «заговора» с целью добиться воссоединения трудно оценить, отчасти потому, что он почти наверняка был преувеличен политическими противниками пожирателей огня в то время и историками-северянами позже. Но это, несомненно, был один из элементов ситуации. В Чарльстоне южные радикалы без колебаний заявили о своей готовности покинуть партию или федеральный союз, лишивший их прав по Конституции. В день беспорядков в Чарльстоне делегат от Миссисипи произнёс «впечатляющую и захватывающую» речь, в которой «с пронзительным акцентом заявил, что менее чем через шестьдесят дней будет создан Объединенный Юг; и в ответ на это заявление раздались самые восторженные крики, которые когда-либо звучали на конвенте». Вечером того же дня южане устроили грандиозное массовое собрание, на котором царило «четвертое радостное чувство — юбилей». Ни одно такое мероприятие не было бы полным без красноречия Уильяма Л. Янси, и алабамский оратор сказал собравшимся, что «возможно, уже сейчас перо историка занесено, чтобы написать историю новой революции».[782]

Споры о том, хотели ли болтеры сорвать выборы в Конгресс, или вырвать уступки у сил Дугласа, или развалить Союз, страдают одним общим недостатком: Они слишком рациональны. Делегаты в Чарльстоне и Балтиморе работали в атмосфере крайнего возбуждения, когда порывы эмоций постоянно бушевали как в зале, так и на галереях. В разгар этой суматохи люди занимали позиции, которые приводили к последствиям, которых они не представляли. Мужчины, одержимые идеей во что бы то ни стало остановить Дугласа, с готовностью покидали съезд с надеждой, что каким-то неопределенным образом они смогут вернуться обратно с более сильной позицией. Другие люди, столь же единодушно решившие выдвинуть Дугласа, были рады, что некоторые из его оппонентов уйдут, если это облегчит выдвижение. Многие с обеих сторон цеплялись за оппортунистическую идею о том, что позже некие неизвестные лица каким-то неизвестным образом уладят раскол.

Но независимо от того, был ли подрыв демократической партии преднамеренным, чтобы привести к подрыву американского Союза, однако он с удивительной точностью предвещал его распад. Семь из восьми штатов, делегаты которых покинули съезд в Чарльстоне, были теми же семью, которые составляли первоначальную Южную конфедерацию, когда Джефферсон Дэвис был введен в должность президента. Во время второго срыва съезда в Балтиморе делегаты Вирджинии, Северной Каролины и Теннесси вышли из съезда, а Кентукки и Миссури разделились. Точно такая же картина повторилась после форта Самтер, когда первые три из этих штатов полностью, а два других частично перешли на сторону Конфедерации. Только Арканзас, который был в первой волне партийного разлада, через год перешел во вторую волну сецессии.

Демократы, разумеется, дрейфовали к этому фиаско ещё со времен конкурса в Лекомптоне. По мере того как они это делали, их проблемы начали вселять новые надежды в, казалось бы, безжизненное тело старых вигов. В 1852 году виги практически перестали быть общенациональной партией. Резкое падение силы партии на нижнем Юге, казалось, ознаменовало уничтожение южных вигов, и это ускорило отказ от партии со стороны обескураженных северных вигов, которые отчаялись восстановить достаточно сил, чтобы сохранить свой статус основной партии. Но отступление северного крыла позволило южным вигам восстановить контроль над тем, что осталось от национальной организации, а подъем нативистской Американской партии дал им важных союзников, хотя и ценой немалых усилий. Таким образом, объединенные виги и американцы выдвинули в 1856 году кандидатуру человека, которого им не дали выдвинуть в 1852 году, а именно Милларда Филлмора. Поскольку большинство северных вигов к тому времени влились в Республиканскую партию, Филлмор развивал свою политическую силу в основном на Юге. И хотя он выиграл только Мэриленд, на нижнем Юге он оказался сильнее Скотта, набрав более 40 процентов голосов в десяти южных штатах. Хотя его сила была секционной, его политическая позиция была национальной, поскольку он был юнионистским кандидатом на Юге, противостоящим демократам Южных прав. Таким образом, виг-американский контингент сохранился на Юге как группа «спасения Союза» в этой части страны в противовес демократам-поджигателям, в то время как на Севере именно Демократическая партия претендовала на роль «спасения Союза» в противовес республиканцам. В той мере, в какой экстремисты получали контроль над южной демократической организацией, умеренные южане переходили на сторону вигов. Между тем быстрые успехи республиканцев и растущая секционализация политики на Севере привели к тому, что после 1856 года многие старые виги почувствовали, что партии Союза больше не существует. Республиканцы, победившие во всех свободных штатах, кроме пяти, совершенно не имели сторонников на Юге, а в Демократической партии все больше доминировали воинственно настроенные южане, которые свободно обращались с угрозами воссоединения. У партии Генри Клея, занимавшей первое место среди сторонников Союза, все ещё была своя миссия. Она больше не могла называться партией вигов, так как это могло оттолкнуть демократов, склонных к сочувствию, и не могла называться Американской партией, так как это слишком сильно смахивало на «Незнайку», который впал в немилость. Но они собирались попытаться реабилитировать её, и они легко могли призвать обратно многих старых вигов, которые в 1856 году неохотно проголосовали за Бьюкенена, чтобы спасти Союз.

Ожесточенный раскол в Демократической партии по поводу Лекомптонской конституции усилил этот импульс. Сенатор Джон Дж. Криттенден из Кентукки, преемник Генри Клея, выступил против Лекомптона и вызвал значительную поддержку среди южных консерваторов. Тем временем северные консерваторы организовывались, и в декабре 1858 года представители тринадцати штатов собрались в Вашингтоне, где обсуждали планы по созданию билета на 1860 год, который оттянул бы консерваторов как от Республиканской, так и от Демократической партий. В 1859 году это движение набрало силу, поскольку кандидаты от Американской партии провели очень сильную гонку за пост губернатора Вирджинии и получили несколько мест в Конгрессе в Северной Каролине, Теннесси и Кентукки. В декабре 1859 года сенатор Криттенден созвал конференцию, в которой приняли участие около пятидесяти «оппозиционных» членов Конгресса. На этой встрече была установлена связь с центральными комитетами Вигов и Американской партии, и к январю были разработаны планы создания новой партии «Конституционный союз». В день рождения Вашингтона организаторы выпустили «Обращение», в котором осуждали обе существующие партии, призывали к борьбе за Союз и призывали делегатов собраться 9 мая в Балтиморе для выдвижения президентского билета.[783]

Съезд Конституционного союза оказался самым «гармоничным» за год раздирающих друг друга партийных конгрессов. Делегаты прибыли из двадцати трех штатов и с готовностью согласились не принимать платформу, а стоять на Конституции (как бы она ни трактовалась) и Союзе. Когда они перешли к выдвижению кандидатур, их первым выбором, несомненно, был бы Криттенден, но ему было семьдесят четыре года, и он отказался быть кандидатом. Более подходящие кандидатуры были не намного моложе. Среди них были Уинфилд Скотт, также семидесяти четырех лет, который оказался очень неумелым кандидатом в возрасте шестидесяти шести лет; Сэм Хьюстон, которому в шестьдесят семь лет мешали отчасти фантастические планы по установлению протектората над Мексикой, а ещё больше — то, что он был слишком старым демократом для партии старых вигов; Эдвард Бейтс из Миссури, также шестидесяти семи лет; и Джон Белл из Теннесси, шестидесяти четырех лет. Бейтс, как старый виг и житель приграничного штата с мягкими антирабовладельческими настроениями, был привлекателен как для конституционных юнионистов, так и для очень умеренных или очень оппортунистических республиканцев, которые считали целесообразным приглушить свои антирабовладельческие крики. В течение многих месяцев Бейтс умело (или нерешительно) оседлал обеих лошадей, но в конце марта он, наконец, уступил требованиям разъяснить свою позицию. Его утверждение, что Конгресс контролирует рабство на территориях и что рабство там не может существовать без согласия Конгресса, делало его республиканцем, а не претендентом на Конституционный союз.[784]

Джон Белл не был человеком большого роста. Его характер был холодным, манеры — формальными, речь — расчетливой и не вдохновляющей. Но у него были соответствующие полномочия. Будучи пожизненным вигом из приграничного штата, он голосовал против закона Канзаса-Небраски и билля Лекомпа. Он был крупным рабовладельцем, но не был активным защитником политических прав рабства. Съезд выдвинул его во втором туре голосования, а затем выбрал человека, который затмил его, Эдварда Эверетта из Массачусетса, шестидесяти семи лет, в качестве вице– кандидата в президенты. Таким образом, Белл и Эверетт стали первыми кандидатами, выдвинутыми в ходе кампании 1860 года.[785]

Через шесть дней после закрытия съезда Конституционного союза республиканский съезд собрался в Чикаго в Вигваме, новом зале, построенном специально для этой встречи.[786] Партия прошла долгий путь с момента выдвижения Фремонта четырьмя годами ранее. В то время это была новая и неопытная организация, которая боролась с американцами за место второй крупной партии и занималась крайне щекотливым делом по привлечению нативистской поддержки без явного принятия нативистских взглядов. Республиканцы так решительно отождествляли себя с антирабовладельцами, что их считали партией одной идеи. В 1856 году республиканцы не рассчитывали на победу в выборах, а Турлоу Уид, мастер реалистичной политики, даже не хотел, чтобы его соратник Уильям Х. Сьюард получил номинацию.[787]

Даже по прошествии четырех лет цвета партии ещё не вполне определились, и границы, отделявшие антирабовладельческих республиканцев от антилекомптоновских демократов, или отличавшие умеренных вигов, которые мягко выступали против рабства, от консервативных республиканцев, которые выступали против рабства лишь умеренно, были далеко не ясны. Так, Гораций Грили в 1858 году, казалось, был готов к политическому браку с демократами Дугласа, а в 1860 году он стремился к тому, чтобы республиканцы присоединились к вигам приграничных штатов в поддержке Эдварда Бейтса, пожизненного вига, голосовавшего за Филлмора в 1856 году. Другие республиканцы, в частности Авраам Линкольн, выступали против таких политических комбинаций и стремились определить и выделить позицию республиканцев.

Но, несмотря на продолжающееся размывание на периферии, партия добилась огромных успехов как в создании широкой политической базы, так и в укреплении своей организационной структуры. Республиканцы в Конгрессе поддержали законопроекты о защитном тарифе, о внутренних улучшениях и о бесплатных приусадебных участках в 160 акров. Такие поместья должны были предоставляться иммигрантам, даже если они не были гражданами, и это позволило избавить республиканцев от клейма нативизма. Противодействие администрации Бьюкенена и Демократической партии этим мерам привело к тому, что республиканцы стали друзьями поддерживающих их экстенсивных интересов. Республиканцы больше не были партией одной идеи. Кроме того, на выборах 1856 года Фремонт получил 114 голосов выборщиков в одиннадцати свободных штатах, что составляло всего 35 голосов, не хватавших для большинства. С тех пор в Союз вошли Миннесота и Орегон, и республиканцы были вполне уверены в Миннесоте, но для получения большинства им нужно было получить ещё 34 голоса в пяти свободных штатах, которые они проиграли Бьюкенену в 1856 году. На Калифорнию надежды было мало, и это означало, что им нужно было получить Пенсильванию с её 27 голосами и либо Иллинойс (11), либо Индиану (13), либо Нью-Джерси (7). Короче говоря, для победы в президентской гонке им нужно было переломить ситуацию в Пенсильвании и любом из трех других стратегических штатов.

Все четыре штата были пограничными, в том смысле, что примыкали к рабовладельческим штатам. Как таковые, они были более умеренными в вопросе о рабстве, чем штаты «верхнего Севера» (Новая Англия, Нью-Йорк, Мичиган, Висконсин и Миннесота). Поэтому, чтобы провести их, республиканская партия должна была соответствующим образом перестроиться. Это было очевидно с 1856 года, но стало все более очевидным после того, как события в Чарльстоне показали, что демократы Дугласа намерены остаться в гонке, а выдвижение Джона Белла дало всем «умеренным» кандидата, за которого они могли голосовать, если считали республиканского кандидата слишком радикальным.

Таким образом, претенденты и организаторы республиканцев начали по-разному продвигаться к умеренной позиции или искать умеренных кандидатов. Самой заметной фигурой в этом плане был Уильям Х. Сьюард. После четырех лет работы губернатором Нью-Йорка и двенадцати лет работы сенатором Сьюард, несомненно, был самым известным республиканцем в стране. Он занимался более широким кругом общественных вопросов, чем большинство лидеров республиканцев, многие из которых, такие как Салмон П. Чейз и Чарльз Самнер, несколько ограниченно отождествлялись только с антирабовладельческим движением. Однако Сьюард претендовал на лидерство и в борьбе с рабством, провозгласив в 1850 году, что существует «более высокий закон, чем Конституция», а в 1858 году — что существует «неудержимый конфликт между свободой и рабством». К 1860 году стало казаться, что эти фразы слишком удались, и 29 февраля Сьюард произнёс в Сенате большую речь, призывая к «взаимной терпимости» и «братскому духу». Даже дуализм «свободных штатов» и «рабовладельческих штатов» исчез, а на смену им пришли «штаты труда» и «штаты капитала». Но примирительные жесты Сьюарда были слишком откровенно оппортунистическими, чтобы завоевать доверие умеренных. Более десяти лет он создавал себе имидж лидера, выступающего против рабства. Пожиратели Юга, которые приняли этот образ буквально, не собирались позволить ему выйти из него теперь. Почти единственными людьми, на которых повлияла речь, были некоторые радикальные антирабовладельцы, которые были возмущены.[788]

Пока Сьюард превращал себя в умеренного, главный журналистский лидер республиканцев искал кандидата от умеренных. Гораций Грили из New York Tribune, непостоянный, импульсивный и в большинстве случаев решительно настроенный против рабства, уже принял решение. «На этот раз я хочу добиться успеха, — писал он в частном порядке, — но я знаю, что страна не настроена против рабства. Она проглотит лишь немного антирабовладельческого в большом количестве подсластителя. Человек, выступающий против рабства, не может быть избран; но человек, выступающий против тарифов, рек и гаваней, тихоокеанских железных дорог, свободных усадеб, может добиться успеха, хотя он и выступает против рабства… Я хочу иметь настолько хорошего кандидата, насколько его изберет большинство».[789] К тому времени, когда Грили произнёс эту формулу, он уже давно выбрал Эдварда Бейтса из Миссури в качестве человека, отвечающего всем требованиям. В течение 1859 года, отчасти по настоянию Грили, Шуйлер Колфакс из Индианы и два Фрэнсиса П. Блэрса, младший и старший, из Миссури и Мэриленда, начали подготавливать Бейтса как человека, который мог бы провести пограничные штаты. В то же время газета Грили «Трибьюн» начала рекламировать Бейтса как «практичного эмансипациониста», освободившего своих собственных рабов. «Тарифные люди, — говорил Грили, — не могут возражать против него, потому что он полностью с ними. Люди, занимающиеся реками и гаванями, будут рады приветствовать в качестве кандидата президента Чикагской конвенции по рекам и гаваням. Что касается Тихоокеанской железной дороги, то слово Сент-Луис [место жительства Бейтса] говорит все, что нужно сказать по этому поводу».[790] Однако на самом деле у Бейтса были серьёзные обязательства. Ему было шестьдесят семь лет, он был открытым нативистом и оставался вигом до 1856 года. Кроме того, он был бесцветной личностью, а его взгляды на рабство казались двусмысленными. Его убежденность в том, что Конгресс контролирует рабство на территориях, была четко выражена только за два месяца до съезда в Чикаго. До этого он назвал вопрос о рабстве «язвенным вопросом, агитация которого никогда не приносила пользы ни одной партии, секции или классу, и никогда не сможет принести пользы». Грили и Блэйры, должно быть, хорошо знали о недостатках Бейтса, но они держали свои опасения при себе и поехали в Чикаго, поддерживая его.[791]

Третьим человеком, который корректировал свою позицию в консервативном направлении, был Авраам Линкольн. Ещё со времен дебатов с Дугласом осведомленные республиканцы признали Линкольна находчивой фигурой определенного масштаба, и небольшая группа иллинойцев втихомолку работала над выдвижением его кандидатуры на республиканский пост. В октябре 1859 года он получил приглашение прочитать лекцию в Нью-Йорке, которое охотно принял. Так, 27 февраля 1860 года, за два дня до речи Сьюарда о «капитальных» и «рабочих» штатах, Линкольн выступил в Cooper Union перед большой аудиторией, в которой было много влиятельных республиканцев.

В обращении к Купер-Юнион Линкольн, по сути, отвечал Дугласу — на этот раз на его аргументы в журнале Harper’s о том, что народный суверенитет был принципом Американской революции. Линкольн, опираясь на более глубокие исторические исследования, обосновал мнение о том, что основатели Республики считали рабство злом и «обозначили его как зло, которое не следует расширять, а следует терпеть и защищать только потому, что его фактическое присутствие среди нас делает это терпение и защиту необходимостью». Республиканцы продолжали бы оставлять южное рабство без защиты «в силу необходимости, вытекающей из его фактического присутствия в стране», но они не отказались бы от своей убежденности в том, что рабство неправильно, и от своих усилий по его исключению из территорий. По мнению Линкольна, республиканцы не отказывали рабству ни в каких правах, которые не были отвергнуты основателями.[792]

Таким образом, за несколько месяцев, предшествовавших съезду в Чикаго, произошел ряд значительных перестановок в умеренном направлении. Когда кланы собрались, стало ясно, что Сьюард значительно опережает всех остальных кандидатов. Турлоу Уид триумфально прибыл в Чикаго на поезде из тринадцати вагонов, битком набитых сторонниками Сьюарда. Он также привёз большие запасы шампанского и, как сообщалось, огромные средства — все это должно было быть использовано для получения номинации нью-йоркского сенатора. Перспективы Сьюарда казались более радужными, поскольку ни один из других кандидатов, кроме Бейтса, не пользовался поддержкой более чем одного штата (у Бейтса были Миссури, Мэриленд и Делавэр). Поэтому основной вопрос заключался в том, получит ли Сьюард номинацию благодаря своей большой первоначальной силе, прежде чем оппозиция сможет объединиться. Казалось, что Сьюард будет против.[793]

Сам тон съезда свидетельствовал об изменениях в характере Республиканской партии с 1856 года. В 1856 году в составе съезда была заметна большая доля евангелистов, выступавших против рабства. К 1860 году дух преданности не исчез. Один из репортеров писал: «Любимое слово на конвенте — „торжественный“. В Чарльстоне любимым словом был „кризис“. Здесь же каждые десять минут происходит что-то торжественное». Но если решения были торжественными, то атмосфера — нет. Тринадцать вагонов Уида со сторонниками Сьюарда были лишь малой частью того потока людей, который заполонил Чикаго, набился в «Вигвам» до отказа, собрался в 20-тысячную толпу у здания и сделал этот съезд крупнейшим политическим собранием — возможно, крупнейшим собранием любого рода, которое когда-либо видели Соединенные Штаты до этого времени. Духовые оркестры и группы делегатов, размахивающих шляпами и тростями, породили буйный дух. Добродетельные делегаты, помнившие крестовый дух 1856 года, были шокированы свободным употреблением спиртного, и Мурат Халстед написал: «Я не чувствую себя компетентным, чтобы назвать точные пропорции тех, кто пьян, и тех, кто трезв. Есть большое количество представителей обоих классов».[794]

Смена тона была очевидна в новой платформе. В 1856 году платформа посвятила более половины своих девяти кратких резолюций проблеме рабства и не касалась никаких других общественных вопросов, кроме вопроса о государственной помощи для Тихоокеанской железной дороги. Но в 1860 году антирабовладельческая позиция была смягчена и в то же время подтверждена. Платформа осуждала дезунионизм, попытки возобновить африканскую работорговлю и распространение рабства на территории, но в ней не было формулировок, сравнимых с прежним осуждением рабства как «пережитка варварства». Она осуждала набег Джона Брауна как «одно из тягчайших преступлений»; обещала «сохранить в неприкосновенности… право каждого штата устанавливать порядок и контролировать свои внутренние институты»; и в своём первоначальном виде она включала лишь общую ссылку на Декларацию независимости, тогда как платформа 1856 года содержала конкретную цитату из Декларации. Джошуа Гиддингс, один из патриархов партии по борьбе с рабством, добился восстановления цитируемого отрывка, но только после того, как пригрозил покинуть съезд.

После этих корректировок антирабовладельческой позиции платформа перешла к одобрению тарифа, который будет способствовать «развитию промышленных интересов всей страны», «требованию» принятия закона об усадьбе, осуждению законов штата или федеральных законов, которые будут ущемлять «права гражданства, до сих пор предоставляемые иммигрантам из иностранных государств», и к поддержке «немедленной и эффективной помощи» в строительстве Тихоокеанской железной дороги. Показательно, что, хотя вся платформа была принята с бурным энтузиазмом, ни одна её часть не была встречена более громкими возгласами, чем тарифный план, который привел Пенсильванию, особенно Пенсильванию, в «спазмы радости… вся её делегация поднимается и размахивает шляпами и тростями».[795]

В то время как зрители были очарованы шумом и возбуждением — «стадо бизонов… не смогло бы издать более грандиозного рёва», — политические менеджеры вели отчаянную борьбу за контроль над делегатами. По сути, борьба, как она в итоге сложилась, велась между штатами верхней части Севера (Новая Англия, Нью-Йорк, Мичиган, Висконсин, Миннесота) и штатами южнее, граничащими с рабовладельческой территорией (Нью-Джерси, Пенсильвания, Огайо, Индиана, Иллинойс, Айова). От Юга на съезде были представлены только пограничные рабовладельческие штаты Мэриленд, Делавэр, Вирджиния, Кентукки и Миссури (и несколько синтетическая делегация из Техаса). Остальные делегаты были только от Калифорнии, Орегона, двух территорий — Канзаса и Небраски, а также округа Колумбия. По сути, делегации южных, дальнезападных и территориальных штатов были незначительными, и основное внимание на съезде было приковано к двум группам штатов — верхнему и нижнему Северу. Верхние северные штаты казались надежными республиканцами, независимо от того, кто будет номинирован. Имея такую свободу выбора, они отдали предпочтение Сьюарду, и когда началось голосование, они дали Сьюарду 132 голоса в первом туре против 49 у всех его оппонентов. Если не учитывать Новую Англию, которая была настроена против Сьюарда из-за сомнений в его способности победить в решающих штатах, то результат был 100 к 0. Среди штатов нижнего Севера, с другой стороны, только два (Огайо и Айова) голосовали за республиканцев в 1856 году, и все, кроме Айовы, рассматривались как сомнительные штаты, в которых результат мог зависеть от того, какой кандидат будет выбран. При первичном голосовании эти штаты отдали Сьюарду только 3½ голоса, а его соперникам — 166½.[796] Для выдвижения кандидата требовалось 233 голоса.

Сьюард начал свою карьеру с впечатляющими достоинствами. Он пользовался национальной репутацией, с которой из его противников мог сравниться только Салмон П. Чейз. Имея солидную поддержку в 70 голосов от Нью-Йорка и безраздельные делегации Мичигана, Висконсина, Миннесоты и Калифорнии, он имел очень большой перевес над всеми остальными претендентами. Его поддерживал Турлоу Уид, проницательный политический менеджер и политик-машинист, который, по слухам, обладал «океанами денег», которыми он мог соблазнить тех, кто нуждался в средствах на избирательную кампанию.[797]

Единственным серьёзным препятствием для выдвижения Сьюарда были сохраняющиеся сомнения в том, сможет ли он победить в штатах «поля боя» — вопрос, жизненно важный для партийных стратегов не только в этих штатах, но и во всех остальных. Так, Ганнибал Хэмлин из Мэна, который не присутствовал на съезде, посоветовал делегатам штатов: «Назначьте одного из ваших членов для опроса делегатов из трех сомнительных штатов — Пенсильвании, Индианы и Иллинойса. Пусть он получит от них в письменном виде имена трех человек, которые смогут провести эти штаты». В Массачусетсе губернатор Джон Эндрю дал понять, что делегаты от штата Залив будут руководствоваться любым консенсусом, к которому могут прийти решающие штаты. У Сьюарда были сторонники на нижнем Севере, но эти люди, возможно, ставили свои надежды на личное преимущество выше максимизации шансов на победу партии. Республиканские кандидаты в губернаторы Пенсильвании (Эндрю Кертин) и Индианы (Генри С. Лейн) присутствовали на конференции, и оба заявляли о своей убежденности в том, что Сьюард проиграет в их штатах — Лейн, как говорят, повторял это утверждение «сотни раз».[798] Гораций Грили также использовал этот аргумент, но в коварной манере: он притворялся, что предпочитает Сьюарда и откажется от него только под убедительным давлением доступности, в то время как на самом деле он недолюбливал Сьюарда и радовался его поражению.[799] Но Грили, возможно, не повлиял на многих делегатов, в то время как негативные взгляды Лейна и Куртина, несомненно, оказали влияние на большое количество делегатов.

Основная логика ситуации работала против Сьюарда, и в итоге он потерпел поражение, но его первоначальное преимущество было настолько велико, а облако неразберихи настолько плотным, что казалось вероятным, что он будет выдвинут, тем более что оппозиция была разделена, а некоторые из её фаворитов были малоизвестны и не более «доступны», чем был бы Сьюард.

Салмон П. Чейз, бывший губернатор, а ныне сенатор от Огайо, был одним из самых известных, но Чейз был ещё более радикален в вопросах рабства, чем Сьюард, и поэтому ещё более неприемлем для таких людей, как Лейн и Куртин. Хотя Чейз и был заметным кандидатом, он так и не стал настоящим соперником.[800] С точки зрения контроля над большим блоком голосов Саймон Камерон из Пенсильвании выглядел грозно, и при подходящих личных качествах он мог бы стать неотразимым претендентом, поскольку был сенатором от самого важного из четырех решающих штатов; но Камерон приобрел — возможно, заслужил — национальную репутацию баловня и политика-машиниста в высшей степени, и эта репутация затруднила ему получение каких-либо голосов, кроме тех, которые он просто контролировал.[801] Были и «любимые сыновья» — Джейкоб Колламер из Вермонта и Уильям Л. Дейтон из Нью-Джерси, но их кандидатуры были не совсем серьёзными. Если бы Сьюард не был выдвинут, то самым сильным претендентом на победу был либо Бейтс, либо Линкольн. Грили и Блэйры все ещё продвигали Бейтса, но ему не хватало привлекательности, поскольку казалось сомнительным, что он сможет победить в Миссури; он практически отказался от использования вопроса о рабстве в качестве предвыборной темы; и он не был членом республиканской партии в каком-либо четком смысле — рабовладельцы Миссури были единственными людьми, которые считали его таковым.

Линкольн, напротив, был республиканцем; он, как никто другой, мог победить в Иллинойсе; он сочетает умеренность и антирабовладение в наиболее привлекательной комбинации из всех возможных, полностью признавая конституционное право южных штатов на сохранение рабства и ограничивая свою атаку мнением, что рабство морально неправильно и что оно не должно распространяться на территории. Кроме того, он был уроженцем рабовладельческого штата Кентукки и на протяжении многих лет был вигом Генри Клея. Кандидатурой Линкольна руководила малоизвестная, но очень проницательная и политически опытная группа иллинойцев — Дэвид Дэвис, Леонард Свэтт, Норман Джадд, Стивен Т. Логан, Джесси Фелл и другие, которые вели мастерскую кампанию по сбору «второго выбора» в поддержку Линкольна. Сдерживая своего кандидата, не враждуя ни с кем, они могли продемонстрировать поразительные успехи по мере того, как исчезали кандидаты первого выбора.[802] Они так тщательно избегали преждевременной огласки своего кандидата, что Линкольн даже не был указан в современном буклете, описывающем двадцать один возможный выбор на пост президента.[803] Он не был одобрен в качестве кандидата от Иллинойса до съезда штата в Декатуре, за неделю до открытия национального съезда в Вигваме; и он не приобрел свою мифическую идентичность как рельсотронщик до съезда в Декатуре.[804]

В последние бешеные дни и часы перед голосованием опытные политические обозреватели, включая Грили и Мурата Халстеда, делали прогнозы, что Сьюард будет номинирован, а силы Линкольна и лидеры делегаций Пенсильвании и Индианы предпринимали отчаянные усилия, чтобы объединить оппозицию. На этом заключительном, последнем этапе менеджеры Линкольна прибегли практически ко всем известным в политике уловкам. Они заполнили галереи сторонниками Линкольна, используя поддельные входные билеты; они подсадили людей с известной силой легких, чтобы они кричали по заранее подготовленному сигналу; и, что более серьёзно, они сделали предложения постов в кабинете министров людям из Индианы, Пенсильвании и, возможно, Мэриленда. Линкольн дважды инструктировал своих менеджеров «не заключать никаких договоров, которые могли бы меня связать», но Дэвид Дэвис, как говорят, проигнорировал эти предупреждения с комментарием: «Линкольна здесь нет, и мы не знаем, с чем нам придётся встретиться, поэтому мы будем действовать так, как будто ничего не слышали от него, и он должен это ратифицировать».[805] Эти манипулятивные действия впоследствии породили своего рода мифологию о том, что Линкольн получил номинацию благодаря резким действиям и беспринципным маневрам своих друзей. Этот миф был любопытно сопоставлен с контрмифом о том, что неизвестный Линкольн был номинирован благодаря прямому вмешательству Провидения. Эти две легенды о таинственных действиях Провидения и не менее тайных, но несколько менее загадочных действиях Дэвида Дэвиса соответствуют общему дуализму фольклора, в котором представлены альтернативные образы богоподобного скорбного человека и земного пограничного плута. Но на самом деле, несмотря на то, что борьба оказалась достаточно близкой, чтобы оправдать мнение о том, что многие мелкие детали могли сыграть решающую роль в результате, ничего особо загадочного в исходе не было. Что касается обещаний постов в кабинете министров, то они, конечно, были сделаны, но из этого не следует, что они сыграли решающую роль в получении делегатов. Уид, несомненно, делал подобные предложения, но они вряд ли стоили бы многого людям, которые не верили, что Сьюард может быть избран. Кроме того, проницательные политики обычно стараются получить как можно больше выгоды от согласия сделать то, что они уже решили, что сделают в любом случае. Тот факт, что обещания были востребованы и даны, не доказывает, что голоса были изменены.

В первом туре голосования Сьюард получил 173½ голоса, из которых 134 были получены из Новой Англии и верхних районов Севера. Линкольн занял второе место — что свидетельствует о том, что разрозненная оппозиция уже концентрировалась в его поддержку, — получив 102 голоса, в том числе только в двух штатах, Иллинойсе и Индиане, которые твёрдо стояли за него. У Камерона было 50½, у Чейза — 49, у Бейтса — 48, и ни у кого больше 14. Во втором туре голосования Сьюард набрал всего 11 голосов, а Линкольн, получив большую часть поддержки Кэмерона в Пенсильвании, Колламера в Вермонте и Бейтса в Делавэре, набрал 79 голосов. На третьем голосовании Линкольн получил большую часть поддержки Чейза в Огайо, Бейтса в Мэриленде, Дейтона в Нью-Джерси и многих разрозненных кандидатов. В этот момент ему не хватало всего 1½ голосов до номинации, и Огайо оказался быстрее других штатов, переключив четыре голоса, чтобы Линкольн стал номинантом.[806] Позже в тот же день сенатор Ганнибал Хэмлин, бывший демократ из штата Мэн, был выдвинут на пост вице-президента, чтобы сбалансировать билет как политически, так и географически.[807]

Историки постоянно подчеркивают тот факт, что Линкольн получил номинацию благодаря аргументу о доступности в стратегических штатах — аргументу, который использовали против Сьюарда одни, например Хорас Грили, потому что хотели победить его в любом случае, и другие, например Кертин из Пенсильвании и Лейн из Индианы, потому что искренне верили, что он не может быть избран и что они не могут быть избраны по одному с ним билету. Но мало кто из историков рассматривал вопрос о том, была ли эта вера реалистичной. Конечно, невозможно определить, как голоса, которые могли быть отданы за Сьюарда, отличались бы от тех, что были отданы за Линкольна, но попытаться сделать выводы из некоторых результатов выборов, возможно, стоит. В Пенсильвании и Индиане выборы губернаторов проходили в октябре, предвещая президентские выборы месяцем позже и увеличивая преимущество победившей партии в ноябре. В Индиане Генри Лейн получил 135 000 голосов против 125 000, а Эндрю Кертин победил в Пенсильвании 262 000 голосов против 230 000.[808] Оба голосования были достаточно близкими, чтобы внушить веру в то, что Линкольн, а не Сьюард во главе билета, имел решающее значение. В ноябре Линкольн получил дополнительное преимущество в виде разделенной оппозиции. Он победил в Пенсильвании с перевесом в 268 000 против 179 000 у ближайшего соперника и 209 000 у объединенной оппозиции. С таким перевесом Сьюард, вероятно, мог бы также провести Пенсильванию, вопреки прогнозам Куртина. Однако Линкольн выиграл три штата и часть четвертого с относительно небольшим отрывом: Иллинойс — 171 000 против 158 000 у его ближайшего оппонента и 165 000 у объединенной оппозиции; Индиана — 139 000 против 116 000 у его ближайшего оппонента и 133 000 у объединенной оппозиции; Калифорния — 39 000 против 38 000 для его ближайшего соперника и 81 000 для объединенной оппозиции; и четыре из семи голосов выборщиков в Нью-Джерси с 58 000 голосов против 63 000 за оппозицию, частично объединенную в единый билет. Благодаря этим незначительным победам Линкольн получил 32 из 180 голосов выборщиков. Без них у него было бы 148, у его объединенной оппозиции — 155, и выборы были бы перенесены в Палату представителей. Поскольку Линкольн, очевидно, получил много голосов умеренных, которые мог потерять Сьюард, и потерял очень мало голосов, которые мог получить Сьюард, есть все основания полагать, что чикагские стратеги были реалистами, считая Линкольна единственным настоящим республиканцем, который мог быть избран.

За выдвижением Белла и Линкольна в мае 1860 года последовало выдвижение Дугласа и Брекинриджа в июне. После этого страна перешла к странному четырехгодичному сочетанию беспорядков и организованных усилий, которое составляет американскую президентскую кампанию.

Как и положено выборам в Соединенных Штатах, кандидаты 1860 года представили избирателям выбор, который был более четким, чем обычно. По первичному вопросу различия, хотя и ограничивались политикой в отношении территорий, были ощутимы. Брекинридж выступал за защиту рабства на территориях со стороны Конгресса, Дуглас все ещё стремился найти способ обойти решение Дреда Скотта, чтобы жители территории могли определять статус рабства на местах, а Линкольн был намерен полностью исключить рабство на территориях. По второстепенным вопросам также наблюдалось более четкое разделение, чем обычно: республиканцы поддерживали защитный тариф и закон об усадьбе. Мало кто сомневается, что на определенном уровне эти второстепенные вопросы сыграли решающую роль в исходе выборов. Например, тариф, вероятно, сыграл важную роль в Пенсильвании.[809]

Но помимо «вопросов», по которым партии могут официально выбрать сторону, в президентских кампаниях иногда возникают проблемы, которых партии стараются избегать, просто потому, что нет возможности ими воспользоваться. В 1860 году перед выборами стояла огромная проблема — возможный распад Союза. Тысячи людей во всех частях страны ясно осознавали эту проблему, и, по сути, именно неотложность этого вопроса стала главным стимулом для выдвижения кандидатур Белла и Дугласа. Дуглас прилагал титанические усилия, чтобы сфокусировать кампанию на опасности для Союза. Но силы Брекинриджа ничего не выигрывали от привлечения внимания к тому факту, что при определенных обстоятельствах они станут дезунионистами; поэтому они настаивали на своей преданности Союзу — то есть Союзу на своих собственных условиях — и не смогли донести до избирателей, что кризис близок. Сторонникам Линкольна также было невыгодно указывать на то, что избрание их кандидата может привести к самой ужасной чрезвычайной ситуации, которую когда-либо видела республика, поэтому они постоянно замалчивали предупреждения о том, что кризис Союза близок. Они считали угрозы Юга блефом и относились к ним с насмешкой. Вместо того чтобы признать, что им, возможно, придётся либо допустить распад Союза, либо начать войну, чтобы предотвратить его, они смеялись над «старой игрой в запугивание и издевательства над Севером, чтобы заставить его подчиниться требованиям Юга и южной тирании». Джеймс Рассел Лоуэлл назвал угрозу отделения «старым мумбо-джамбо». Карл Шурц сказал, что Юг уже дважды отделялся: один раз, когда студенты-южане покинули Медицинскую школу в Филадельфии, а другой — когда конгрессмены-южане вышли из Палаты представителей после того, как Пеннингтон был избран спикером. Тогда, сказал Шурц, они выпили и вернулись; после избрания Линкольна они выпили две рюмки и снова вернулись. Газета New York Tribune насмехалась над тем, что «Юг не сможет объединиться для решения вопроса об отделении, как компания сумасшедших может сговориться выйти из бедлама». Сьюард, ведущий республиканский агитатор, заявил, что рабовладельческая власть «слабым и бормочущим голосом» угрожает разорвать Союз на части. «Кто боится?» — спросил он. «Никто не боится. Никто не может быть куплен».

Что касается Линкольна, то он ничего не говорил публично на эту или любую другую тему, но в частном порядке проявлял беспечность, которая встревожила известного журналиста из Огайо Донна Пиатта, который беседовал с ним по меньшей мере дважды во время предвыборной кампании и позже написал:

За четыре года до этого, во время кампании Фремонта, Линкольн прямо заявил: «Все эти разговоры о распаде Союза — просто глупость, не более. Мы не хотим распускать Союз, и вы не будете». Во время предвыборной кампании 1860 года он писал корреспонденту, что получил «множество заверений… с Юга, что, скорее всего, не будет предпринято никаких грозных попыток разорвать Союз. У жителей Юга слишком много здравого смысла и доброго нрава, чтобы пытаться разрушить правительство, а не видеть его управляемым так, как оно управлялось людьми, которые его создали. По крайней мере, я надеюсь и верю в это».[810]

Эта полная неспособность осознать, что Союз стоит на грани распада, была, по словам Аллана Невинса, «кардинальной ошибкой» республиканцев. С тактической точки зрения, возможно, было разумно, если не мудро, делать вид, что серьёзной опасности не существует. Однако тактика не требовала от них обманывать самих себя своим же притворством.

Теоретически целью политической кампании является обсуждение проблем и просвещение избирателей, так же как теоретически капитализм существует для поддержания конкурентной рыночной экономики. Но в обоих случаях цель участников сильно отличается от цели института. Участники избирательных кампаний стремятся завоевать голоса избирателей, даже замалчивая проблемы, как капиталисты стремятся получить прибыль, даже устраняя конкурентов. Добиваясь голосов, они знают, что при прояснении вопроса они, вероятно, потеряют часть поддержки и приобретут часть. Но когда они заменяют проблемы энтузиазмом, эффект для избирателей может быть почти чистым выигрышем. Как лучше историков понимают политики, большинство избирателей руководствуются не столько разумом, сколько эмоциями, групповой принадлежностью, искусственно созданным волнением, в котором они могут участвовать, и желанием быть отождествленными с властью, олицетворяемой человеком, который демонстрирует сильную и привлекательную личность. Поэтому успешная кампания может полностью исключить внимание к самому серьёзному вопросу дня, но она не должна исключать групповые мероприятия, возбуждение, стереотип победы и привлекательный образ кандидата.

Таковы, таким образом, основные составляющие кампании 1860 года. Партии сформировали марширующие клубы, которые шествовали в униформе на митингах. Члены республиканских клубов были «широкими пробужденцами», которые несли факелы или масляные лампы и носили глазурованную ткань, чтобы защитить их от капающего масла. Конституционные юнионисты несли не только факелы, но и колокольчики, в тонком намеке на имя своего кандидата. Последователи Дугласа были «Маленькими гигантами» или «Маленькими дагами», а организации Брекинриджа носили менее красочное название «Национальные демократические волонтеры».[811]

Все партии активно прибегали к подобной политической демонстрации, но исторически сложилось так, что больше всего в ней нуждались и полагались на неё виги. Они довели до совершенства кампанию типа «ура», характеризующуюся массовыми празднествами, живописными символами — такими, как бревенчатая хижина и бочка сидра, — которые подчеркивали скромное происхождение и демократические вкусы их кандидата, привлекательными стереотипами о нём, а также тем, что самого кандидата держали в тени, чтобы он не показал свою некомпетентность или не сделал бестактного откровения.

Сейчас никто не считает Линкольна кандидатом «на ура», и поэтому кампанию 1860 года редко признают кампанией «на ура». Но на самом деле республиканцы были естественными наследниками вигов. Они использовали тактику «ура», чтобы прикрыть неумелого кандидата в 1856 году, и в 1860 году они снова применили «ура». Они полагались на «Широкие пробуждения», чтобы обеспечить шум, зрелище и возможность участия. Для ликования они непрерывно распевали «Разве я не рад, что присоединился к республиканцам». Они стереотипно представляли Линкольна как «честного старого Эйба», сына фронтира. Для символизма они использовали рельсы или копии рельсов, которые он расщепил, неся их в процессиях, чтобы напомнить всем, что, хотя он и был вигом, он не несет на себе аристократического пятна. Что касается разрешения кандидату повысить голос, то они не стали ждать, пока он станет эффективным и находчивым оратором, а сразу сказали ему то же самое, что говорили Гаррисону и Тейлору. Уильям Каллен Брайант твёрдо сообщил Линкольну, что его друзья хотят, чтобы он «не произносил речей и не писал писем как кандидат». Линкольн подчинился, по крайней мере, в том, что касалось публичной видимости: он не делал никаких заявлений и держался очень близко к Спрингфилду.[812] Но, несмотря на свою незаметность, он был весьма активен, совещаясь с партийными вождями, беседуя с газетчиками, направляя по письмам ход кампании и сглаживая трения в партийной организации. Все, кто наблюдал за ним, начали замечать, что он был человеком удивительной рассудительности и способностей.[813] Но этот факт редко доводился до сведения избирателей, большинство из которых знали его только как «Честного старого Эйба». Одна демократическая газета жаловалась, что если бы его кандидатура не была выдвинута одной из ведущих партий, то это было бы расценено как фарс: «„Он честный!“ Да, мы это признаем. А кто не честен? „Он стар!“ Таких тысячи. „Он переломал рельсы!“ Какой фермер из глубинки не делал этого? Но что он сделал для своей страны? Разве он государственный деятель?»[814] Не было очевидно, что доказательство его государственной мудрости могло бы значительно повысить его привлекательность для избирателей, и ораторы и редакционные писатели не прилагали особых усилий, чтобы продемонстрировать пригодность Линкольна для президентства.

Под всем этим весельем и азартом, которые использовались для создания энтузиазма избирателей, все партии полагались в основном на два средства коммуникации — агитационных ораторов и яростно пристрастных газет — для ведения реальной борьбы со своими соперниками. В этих аспектах республиканцы демонстрировали энергичность, инициативу и уверенность в себе, заметно отличаясь от своих противников. Республиканцы легко собирали деньги, легко и эффективно организовывались, наводняли Север ораторами и агитационной литературой. Они также приложили немало усилий, чтобы повысить авторитет партии среди избирателей-иммигрантов. Во-первых, они включили в Чикагскую платформу пункт, осуждающий изменения в законах о натурализации или в законодательстве штатов, «посредством которых права гражданства, до сих пор предоставляемые иммигрантам… будут урезаны или ущемлены». Во-вторых, выступая за закон о приусадебных участках, они предложили, чтобы иммигранты-неграждане имели право на получение приусадебных участков. В-третьих, отвергнув Бейтса, который был «Незнайкой», и назвав Линкольна своим кандидатом, они отказались от своих нативистских пристрастий. В-четвертых, они назначили специальное бюро в рамках организации кампании для обращения избирателей-иммигрантов в республиканскую веру, а главой этого подразделения сделали Карла Шурца, немца сорок восьмого года. Шурц, чья энергия превышала только его самолюбие, усердно работал над этой операцией, и нет сомнений, что он привлек многих иммигрантов, особенно протестантских, к республиканскому делу. Позже, после апофеоза Линкольна, когда люди из числа иммигрантов захотели вспомнить, что они внесли существенный вклад в его избрание, а республиканцы захотели забыть, насколько близки они были к «Незнайкам», возникла легенда о том, что Линкольн выиграл голоса иммигрантов и что это сыграло решающую роль в его избрании. Эта легенда вошла в историю. Но ещё в 1941 году Джозеф Шафер показал, что на самом деле большинство иммигрантов, особенно немецкие католики, которых было значительно больше, чем немецких протестантов, голосовали против Линкольна. Поскольку ирландцы оставались непоколебимыми демократами, это означает, что нативистские предрассудки и реакция иммигрантов на эти предрассудки были наиболее глубокими там, где речь шла о религии, а также об «иностранном» происхождении. Более поздние и более тщательные исследования подтвердили, что религиозные, а не этнические предрассудки были первичны в нативизме, и что, хотя Линкольн, возможно, и получил поддержку большей части протестантского иммигрантского меньшинства, он очень мало продвинулся вперёд среди католиков, как немецких, так и ирландских, которые составляли основную часть иммигрантского населения. Только значительная поддержка коренных избирателей компенсировала значительное большинство иммигрантов, выступавших против него.[815]

В нескольких отношениях выборы 1860 года стали «кампанией, подобной которой не было в американской истории». Во-первых, тот факт, что в гонке участвовали четыре основных кандидата, придал новый поворот политической системе, которая развивалась в контексте двухпартийных состязаний. Теоретически, четыре кандидата представляли избирателям необычайно ясные альтернативы по вопросу рабства и, в некоторой степени, по вопросам тарифов, свободных земель и Тихоокеанской железной дороги, но зачастую выбор человека зависел не от того, какому кандидату он отдает предпочтение, а от того, кто из них имеет больше шансов победить кандидата, против которого он выступает. Уже объяснялось, что для победы Линкольну достаточно было удержать штаты, занятые Фремонтом, и получить дополнительно 35 голосов выборщиков от Пенсильвании (27), Индианы (13), Иллинойса (11) и Нью-Джерси (7). И если бы его оппозиция разделилась на три части, он почти наверняка победил бы во всех этих штатах. Таким образом, электоральная логика фактически вынуждала организации трех оппозиционных партий в штатах попытаться сделать то, что не удалось их национальным организациям, а именно создать некую коалицию. Однако, если необходимость была велика, то препятствия на пути «слияния», как его называли, были огромны. На пути стояла вся горечь старой вражды между Бьюкененом и Дугласом, усиленная тем фактом, что Дуглас осуждал демократов Брекинриджа как дезунионистов; многочисленные иммигранты, поддерживавшие Дугласа, ненавидели «Незнайку» последователей Джона Белла; а рядовые избиратели хотели голосовать за кандидата, а не за комбинацию. На самом деле слияние, возможно, потеряло больше голосов, которые оно отдалило, чем приобрело, которые оно объединило. Но необходимость избежать распыления оппозиции была непреодолимой, и часто слияние казалось важным на местном уровне для демократов, которые видели шанс выиграть выборы в штате, даже если они не могли выиграть национальные выборы. Так, в конце концов, сложилось, что в Нью-Йорке, Нью-Джерси и Род-Айленде были организованы «слитные» билеты всех трех оппозиционных кандидатов, а в Пенсильвании — сторонников Брекинриджа и Дугласа. Но отколовшиеся группы непримиримых демократов Дугласа упорно продолжали выдвигать отдельные билеты в Пенсильвании и Нью-Джерси, так что, по сути, Дуглас имел два билета в этих двух штатах. В Техасе между сторонниками Дугласа и Белла был создан объединенный билет. В важнейших штатах Индиана и Иллинойс, где не было слияния, конкурс, тем не менее, превратился в двухпартийное дело между Линкольном и Дугласом, а совокупная сила Брекинриджа и Белла составляла менее 7 процентов в Индиане и 2 процента в Иллинойсе. Однако даже такого разброса было достаточно, чтобы сделать безнадежной оппозицию, которая была бы отчаянной даже в случае концентрации.[816]

Ни у одного из оппозиционных кандидатов не было реальных шансов на победу в коллегии выборщиков; в крайнем случае они могли надеяться на то, что им удастся не допустить большинства выборщиков и таким образом передать выборы в Палату представителей. Если бы это произошло, то право на участие в выборах получили бы только три кандидата, занявшие первые места, а в их число с большой долей вероятности входили Линкольн и Брекинридж, а третьим мог стать либо Белл, либо Дуглас. На выборах в Палату представителей делегация каждого штата голосует один раз. Республиканцы контролировали пятнадцать таких делегаций, демократы Брекинриджа — тринадцать (одиннадцать рабовладельческих штатов плюс Орегон и Калифорния), демократы Дугласа — одну (Иллинойс), сторонники Белла — одну (Теннесси), а в трех (Кентукки, Мэриленд и Северная Каролина) делегации были поделены поровну между демократами и американцами.[817] При таком раскладе казалось маловероятным, что Линкольн сможет получить два штата, необходимые для большинства, и ситуация была бы благоприятной для южных демократов. У них не было причин опасаться сочетания сторонников Белла и Линкольна, поскольку для этого потребовалась бы либо поддержка Линкольна со стороны рабовладельческих штатов, либо поддержка республиканцами крупного рабовладельца из рабовладельческого штата. Если бы три конгрессмена из Теннесси и по одному из трех поделенных поровну рабовладельческих штатов перешли на сторону Брекинриджа, он получил бы достаточно штатов для избрания. Однако если Палата зайдет в тупик, то вице-президент, избранный Сенатом, станет исполняющим обязанности президента 4 марта. Состав Сената был таков, что кандидат Брекинриджа, Джозеф Лейн, мог быть избран. Но сложность всех этих проблем слияния и альтернативных случайностей заставляла тактику казаться более важной, чем вопросы существа, и это отчасти нейтрализовало ясность выбора, которую, казалось, предлагали резко определенные позиции кандидатов.[818]

В итоге потенциальное четырехстороннее соревнование превратилось в два двухсторонних: между Линкольном и Дугласом в свободных штатах и между Беллом и Брекинриджем в рабовладельческих.[819] Эта ситуация представляла собой дальнейшее развитие тенденции, начатой в 1856 году, поскольку тогда Бьюкенен баллотировался против Фремонта на Севере и против Филлмора на Юге. В 1860 году Брекинридж получил более трети голосов, поданных в Орегоне, более четверти голосов в Калифорнии и более пятой части в Коннектикуте, но, за исключением этих штатов, он не набрал и 6 процентов ни в одном свободном штате. Белл получил 13 процентов голосов в Массачусетсе, но в целом по свободным штатам он получил менее 5 процентов голосов. В рабовладельческих штатах концентрация была такой же сильной. Линкольн получил 23% голосов в Делавэре и 10% в Миссури, но в остальном ни в одном из рабовладельческих штатов не набрал и 3%. К югу от Вирджинии, Кентукки и Миссури он даже не был включен в избирательный бюллетень. Что касается Дугласа, то он набрал 35,5% голосов в рабовладельческом штате Миссури, 17% голосов в Кентукки, 15% в Алабаме, 15% в Луизиане и 11% в Джорджии, но не набрал и 10% ни в одном из оставшихся десяти рабовладельческих штатов.[820]

Не будет сильным преувеличением сказать, что 6 ноября 1860 года в Соединенных Штатах одновременно проходили двое выборов. Это означало, что каждая часть страны оставалась в некоторой степени изолированной от того, что делала другая. Если бы республиканцы проводили кампанию на Юге, они обязательно подчеркнули бы признание Линкольном права южных штатов самим решать вопрос о рабстве; они представили бы его в образе старомодного вига Генри Клея, уроженца Кентукки. Если бы они это сделали, это могло бы предотвратить создание полностью негативного и вымышленного образа Линкольна, который развивался на Юге, — образа «чёрного республиканца», ярого аболициониста Джона Брауна, закоренелого врага Юга. Однако эта картина преобладала на протяжении всех месяцев кампании, и психологически не было ничего странного в том, что южане испытывали враждебность к кандидату, который даже не был представлен на выборах в их части страны. Когда Линкольн был избран, результат стал для южан гораздо большим потрясением, чем если бы республиканские ораторы или даже сам Линкольн носились по Югу взад-вперед и вверх, прося избирателей довериться ему. Республиканцы ничего бы не выиграли от такой кампании, и южане никогда бы не допустили её, но дело в том, что избиратели Юга, естественно, были готовы поверить в худшее о кандидате, когда большинство из них никогда не видели даже одного из его сторонников, не говоря уже о самом человеке, и когда его партия даже не искала их поддержки. Фактически, американская партийная система перестала действовать в общенациональном масштабе.

В то время как Юг не смог составить реалистичного впечатления о Линкольне, Север не смог понять настроения Юга. Озадаченные захватывающим поединком между Линкольном и Дугласом, избиратели Севера не обращали внимания на постоянный барабанный бой редакционных статей и речей южан, направленных против воссоединения. Возможно, такие избиратели следовали практике республиканцев, считая все подобные заявления блефом, призванным помешать робким гражданам голосовать за свои принципы. Возможно, они слишком легко успокоились благодаря одной речи, которую Брекинридж произнёс во время кампании. В Эшленде, штат Кентукки, 5 сентября, он три часа твердил о своём унионизме, не давая понять, что имеет в виду Союз на его собственных условиях.[821] Возможно, их слишком легко убаюкали юнионисты в пограничных штатах и люди, пытавшиеся поощрять умеренность на Севере, которые на самом деле зачастую были готовы не столько противостоять воссоединению, сколько выступать за него. Этим заблуждениям республиканцев способствовал дуализм кампании, который возводил барьеры в общении между Севером и Югом.

Единственным человеком в общественной жизни, который прилагал напряженные усилия, чтобы разрушить эти барьеры, был Стивен А. Дуглас. Постаревший в возрасте сорока семи лет, ослабленный выпивкой, плохим здоровьем, политическими неудачами и безрассудной импульсивностью, с которой он бросал свои силы в политическую борьбу, Дуглас был в течение года перед смертью. Его голос был хриплым, но его огромный драйв не ослабевал, и он один среди кандидатов был полон решимости донести до американского народа мысль о том, что эти выборы — кризис, а не просто очередная кампания «ура»: до северян — что Союз находится на грани распада, а до южан — что, говоря об отделении, они заигрывают с изменой и катастрофой. Конечно, Дуглас был заинтересован в том, чтобы подчеркнуть эти реалии, но в том, как он это сделал, он превзошел самого себя и продемонстрировал чувство общественной ответственности, не сравнимое ни с одним из других кандидатов. Он рано решил, что, невзирая на прецеденты, будет вести активную кампанию, и на самом деле его кампания стала не только первой, но и одной из величайших кампаний кандидата в президенты. В июле он проехал по верхнему Нью-Йорку и Новой Англии. В августе он отправился в Виргинию и Северную Каролину. В Норфолке он заявил своей аудитории, что избрание Линкольна не оправдывает отделение Юга и что если отделение произойдет, он сделает все возможное, чтобы сохранить верховенство законов. В Роли он заявил, что будет выступать за повешение любого, кто попытается насильственно противостоять Конституции. В сентябре он отправился в Балтимор, выступил в Нью-Йорке, а затем провел кампанию через Пенсильванию, в Цинциннати, Индианаполисе, Чикаго и далее на запад. В начале октября в Сидар-Рапидсе он получил депеши из Пенсильвании и Индианы о победе республиканцев на губернаторских выборах в этих штатах. В ответ он сразу же изменил свои планы на оставшуюся часть кампании: «Мистер Линкольн — следующий президент», — сказал он. «Мы должны попытаться спасти Союз. Я поеду на Юг». Ему ещё предстояло выступить в Милуоки и в старых, знакомых городах Иллинойса — Блумингтоне, Спрингфилде, Альтоне, — но к 19 октября он был в Сент-Луисе, «не для того, чтобы просить ваших голосов за президентство… а чтобы обратиться к вам с призывом от имени Союза». Оттуда он с ощутимым риском для себя отправился на враждебную территорию. В Теннесси он выступал в Мемфисе, Нэшвилле, Джексоне и Чаттануге; в Джорджии — в Атланте и Мейконе; в Алабаме — в Сельме и Монтгомери. День выборов настиг его и завершил его одиссею в Мобиле.

Во всех широтах его послание было одинаковым: Союз находится в опасности. Аллан Невинс, отнюдь не один из самых горячих поклонников Дугласа, хорошо сказал: «Никогда претензии Дугласа на государственную мудрость не были выше, чем когда он таким образом указал на опасность, которую большинство республиканцев отрицали или преуменьшали, и бросил вызов южанам и пограничникам, которые нападали на него на том основании, что он был жестоким принудителем».[822]

6 ноября избиратели зарегистрировали результат. Линкольн получил около 1 865 000 голосов и победил во всех восемнадцати свободных штатах, кроме Нью-Джерси, где он получил четыре из семи голосов выборщиков, уступив три Дугласу. Это дало ему в общей сложности 180 голосов выборщиков — на 27 больше, чем требовалось для победы. Он получил только 39 процентов голосов избирателей, что привело некоторых авторов к ошибочному мнению, что он победил потому, что его оппозиция была разделена. Но это не так; он победил потому, что его голоса были распределены стратегически. Все голоса были распределены там, где они учитывались при подсчете голосов выборщиков, и практически ни один из них не был «потрачен впустую» в штатах, которые он проиграл. Фактически он выиграл с явным перевесом в каждом штате, за исключением Орегона, Калифорнии и Нью-Джерси, которые он мог бы проиграть, не проиграв выборы. Дуглас занял второе место, набрав около 1 000 000 голосов плюс большая, но неопределенная доля почти 600 000 голосов избирателей, почти все из которых были сосредоточены в свободных штатах, где его постоянно побеждал Линкольн. Он выиграл только один штат (Миссури, с перевесом над Беллом) и три голоса выборщиков в Нью-Джерси. Брекинридж занял третье место, а Белл — четвертое, причём оба получили неопределенные результаты, поскольку их соответствующая доля голосов за объединение не поддается исчислению. Сила обоих была сосредоточена на Юге, где Брекинридж победил в одиннадцати штатах, уступив Миссури Дугласу, а Вирджинию, Кентукки и Теннесси — Беллу. Но, в отличие от Линкольна, он получил большинство голосов в нескольких штатах — Флориде, Алабаме, Миссисипи и Арканзасе. Южная Каролина, если бы в ней проводились всенародные выборы президента, была бы добавлена к этому списку. Но в качестве теста на противостояние юнионизма и диссидентства доминирующим фактом было то, что объединенная оппозиция Брекинриджу набрала более 55% голосов в рабовладельческих штатах и получила большинство в десяти из них. Этот факт, вероятно, помог увековечить заблуждения республиканцев о силе и природе юнионизма на Юге.[823]

Поразительной особенностью распределения голосов была сильная тенденция городов голосовать за «умеренных» кандидатов. Эта тенденция особенно показательна, поскольку ученики Чарльза А. Бирда в своё время получили широкое признание за идею о том, что секционный конфликт был по сути борьбой северного бизнеса и промышленности против южного сельского хозяйства. Если бы это было так, можно было бы ожидать, что северные города были бы оплотом республиканизма. Но такие города, как Бостон и Нью-Йорк, были коммерческими центрами, имевшими тесные связи с Югом и многое терявшими в случае разрыва этих связей.[824] Кроме того, среди городского населения Севера была высока доля иммигрантов, большинство из которых придерживались демократических взглядов. По этим и, возможно, по другим причинам Линкольн получил гораздо меньшую поддержку на городском Севере, чем на сельском. В то время как Север в целом дал ему 55% голосов, в семи из одиннадцати городов с населением 50 000 человек и более он не смог получить большинства.

Аналогичным образом, городской Юг, возможно, из-за коммерческих связей и меньшей заинтересованности в рабстве, проявлял настороженность к воссоединению. Из восемнадцати городов с населением не менее 10 000 человек Брекинридж победил только в двух с явным перевесом и сделал бы то же самое в Чарльстоне, если бы в Южной Каролине проводилось народное голосование. В таких городах, как Ричмонд, Норфолк, Мобил, Новый Орлеан и Мемфис, он получил менее 30% голосов от общего числа избирателей.[825]

Выборы 1860 года

В южных штатах самыми сильными центрами голосования юнионистов, помимо городов, были районы с наибольшим количеством рабовладельцев. Анализ результатов выборов в 537 округах Вирджинии, Северной Каролины, Теннесси, Джорджии, Алабамы, Миссисипи и Луизианы показывает, что если разделить эти округа на три группы в зависимости от доли рабов в населении, то в округах с наибольшей долей рабов за Брекинриджа проголосовало 52%; в округах со средней долей — 56%; а в округах с наименьшей долей — 64%.[826] Парадоксально, но оказалось, что районы, где было мало рабов, более рьяно защищали их, чем районы, где их было много. Этот результат должен был обнадежить южан, опасавшихся, что нерабовладельцы недостаточно заинтересованы в сохранении «особого института». Конечно, голосование по вопросу отделения было бы другим, но на президентских выборах простые люди, очевидно, все ещё поддерживали Демократическую партию, которую они сначала поддерживали как партию Джексона, хотя теперь она стала партией южных прав, в то время как крупные плантаторы все ещё голосовали за преемников вигов, которых они сначала поддерживали как партию собственности, хотя теперь она стала партией компромисса. В этой политической преемственности можно увидеть сильные элементы традиционализма и политической инерции.

Тем не менее, это было не что иное, как революция, когда страна приняла на себя электоральную ответственность за партию, выступающую против рабства, хотя бы в той степени, в которой она согласна с Линкольном, что этот институт должен быть «поставлен на путь окончательного уничтожения». Сколько времени это займет и какими средствами может быть достигнуто, Линкольн не сказал. Очевидно, он надеялся на постепенный процесс, продвигаемый с помощью убеждения, а не силы. Его политика казалась аболиционистам леденяще медленной. Но его избрание означало триумф новой позиции. В течение семидесяти двух лет, с 1789 по 1861 год, рабовладельцы занимали президентское кресло в течение пятидесяти лет. До 1856 года ни одна из ведущих партий не выражала явной оппозиции рабству. Но в 1860 году партия, победившая на выборах, прямо заявила, что «нормальное состояние всей территории Соединенных Штатов — это свобода». Несмотря на то что на сайте термин «территория» использовался в ограниченном смысле, это заявление стало симптомом масштабных преобразований.

С точки зрения политической структуры выборы 1860 года также ознаменовали конец эпохи. Более тридцати лет разделенные на две части партии укрепляли сплоченность Союза. Внутри каждой партии иногда возникали острые разногласия между секционными крыльями, но, тем не менее, эти крылья оставались зависимыми друг от друга и находились в рабочем взаимодействии друг с другом. Выборы Джексона, Ван Бюрена, Гаррисона, Полка, Тейлора и Пирса были победой двух секций: большинство свободных штатов и большинство рабовладельческих штатов голосовали за победителя. Хотя междоусобные распри бушевали, партии служили буфером, сдерживающим их. Но в 1854 году возникла новая партия, все силы которой были сосредоточены в свободных штатах. Она не делала никаких попыток заручиться поддержкой южан или даже заявить о себе на Юге. Юг стоял совершенно отдельно от неё, и если бы эта партия стала правительством, Юг стоял бы отдельно от правительства. В 1856 году новая партия начала становиться правительством; она получила пост спикера для Натаниэля П. Бэнкса. Кроме того, в 1856 году она получила контроль над одной из секций, поскольку на президентских выборах ей достались все свободные штаты, кроме пяти. Но полностью секционированная партия[827] не выиграла выборы, и победа Бьюкенена все ещё была победой партии, состоящей из двух секций, хотя и несколько однобокой, без прежней магии большинства в обеих секциях.

В 1860 году революция была завершена. В феврале секционная партия снова получила пост спикера Палаты представителей. В апреле секционная партия была разорвана на части в Чарльстоне, а попытки возродить её в Балтиморе в июне оказались безуспешными. С июня по ноябрь две секционные партии проводили избирательные кампании, в ходе которых они не вступали в прямую конфронтацию друг с другом, а лишь работали над укреплением своих секционных позиций, в то время как две юнионистские партии предпринимали тщетные усилия, чтобы остановить центробежную тенденцию. В ноябре юнионистские партии потерпели поражение, получив лишь четыре штата и часть пятого. Правда, эти две партии получили большинство голосов в рабовладельческих штатах в целом, но хотя это могло свидетельствовать о готовности пойти на уступки в надежде избежать секционирования политики, это не обязательно означало готовность к попустительству, если секционирование все равно восторжествует. Секционализация действительно восторжествовала. Линкольн получил семнадцать свободных штатов и ни одного рабского; Брекинридж — одиннадцать рабских штатов и ни одного свободного; Белл — три рабских штата и ни одного свободного. Жалким остатком расчлененности стали 10 голосов избирателей Дугласа в Миссури и 3 в Нью-Джерси.

Выборы ознаменовали собой кристаллизацию двух полностью секционированных партий. Но победила партия северной части, которая, получив президентское кресло, стала правительством десяти штатов, в которых она даже не выдвигала своего кандидата. Процесс секционной поляризации был почти завершён, и оставалось только посмотреть, какой ответ последует со стороны той части, которая оказалась на проигравшем конце оси.

Через десять дней после избрания Линкольна газета «Дэйли Конститусьон» из Огасты, штат Джорджия, опубликовала редакционную статью, в которой размышляла о том, что случилось с американским национализмом:

Когда «Конституционалист» заявил, что между двумя секциями не осталось ни одной симпатии, он преувеличил степень эрозии юнионизма. Упорство, с которым Мэриленд, Вирджиния, Северная Каролина, Кентукки, Теннесси, Миссури и Арканзас держались за Союз в течение следующих пяти месяцев, доказывало, что юнионизм сохранил большую силу. Большая часть американцев, как на Севере, так и на Юге, все ещё лелеяла образ республики, которой они могли бы откликнуться с патриотической преданностью, и в этом смысле американский национализм оставался очень живым — настолько живым, что он смог быстро возродиться после четырех лет разрушительной войны. Но хотя они и лелеяли этот образ, конфликт между сектами нейтрализовал их многочисленные сродства, заставив антирабовладельцев обесценить ценность Союза, который был порочен рабством, а людей в рабовладельческих штатах придать защите рабовладельческого строя столь высокий приоритет, что они больше не могли хранить верность Союзу, который, казалось, угрожал этой системе. По мере того как эти силы отталкивания между Севером и Югом вступали в действие, южные штаты в то же время сближались друг с другом благодаря их общей приверженности рабовладельческому строю и чувству необходимости взаимной защиты от враждебного антирабовладельческого большинства. Сепаратизм южан развивался на протяжении нескольких десятилетий, и теперь он должен был завершиться образованием Конфедеративных Штатов Америки. Историки говорят об этом сепаратизме как о «южном национализме», а о Конфедерации как о «нации». Тем не менее очевидно, что многие жители Юга все ещё сохраняли былую преданность Союзу и даже определяли действия некоторых южных штатов, пока те не оказались вынуждены сражаться на одной или другой стороне. Поэтому необходимо задать вопрос: какова была природа южного сепаратизма? Какова была степень сплоченности Юга накануне Гражданской войны? Достигла ли культурная однородность южан, их осознание общих ценностей и региональная лояльность уровня, напоминающего черты национализма? Влекло ли их вместе чувство отдельной судьбы, требующей отдельной нации, или же к объединенным действиям их побуждал общий страх перед силами, которые, казалось, угрожали основам их общества?[829]

Понимание любого так называемого национализма — да и вообще любого развития, предполагающего устойчивое сплоченное поведение большой группы людей, — осложняется двумя видами дуализма. Один из них — дуализм объективных и субъективных факторов, или, можно сказать, культурных реалий и умонастроений. Сплоченность вряд ли может существовать среди совокупности людей, если они не разделяют некоторые объективные характеристики. Классическими критериями являются общее происхождение (или этническое родство), общий язык, общая религия и, что самое важное и неосязаемое, общие обычаи и верования. Но сами по себе эти черты не приведут к сплоченности, если те, кто их разделяет, также не осознают, что их объединяет, если они не придают особого значения тому, что разделяют, и если они не чувствуют себя идентифицированными друг с другом благодаря этому общему. Второй дуализм заключается во взаимодействии сил притяжения и сил отталкивания. Везде и всегда, где национализм развивался в особенно энергичной форме, он возникал в условиях конфликта между национализирующейся группой и какой-то другой группой. В такой ситуации отторжение аутгруппы не только укрепляет сплоченность ингруппы, но и дает членам ингруппы большее осознание того, что их объединяет. Более того, оно дает им новые поводы для обмена — общая опасность, общие усилия в борьбе с противником, общая жертва и, возможно, общий триумф. Иногда это даже побуждает их придумывать фиктивные родственные связи. Таким образом, конфликты и войны стали великими катализаторами национализма, а силы отталкивания между антагонистическими группами, вероятно, сделали больше, чем силы сродства внутри совместимых групп, чтобы сформировать тот вид единства, который выливается в национализм.

Проблема Юга в 1860 году заключалась не просто в противостоянии южного национализма и американского национализма, а скорее в сосуществовании двух лояльностей — лояльности к Югу и лояльности к Союзу. Поскольку эти лояльности вскоре должны были вступить в конфликт, их часто называли «конфликтующими лояльностями», подразумевая, что если у человека есть две политические лояльности, то они обязательно будут конфликтовать, что одна из них должна быть незаконной, и что здравомыслящий человек не станет поддерживать две лояльности, так как он совершит двоеженство. Но на самом деле сильные региональные лояльности существуют во многих странах, и в Соединенных Штатах они существовали не только на Юге. Между региональной и национальной лояльностью нет ничего несовместимого по своей сути, если только они обе могут быть выровнены по схеме, в которой они оставались конгруэнтными друг другу, а не пересекались. Любой регион, обладавший достаточной властью в федеральном правительстве, всегда мог предотвратить серьёзное столкновение федеральной политики и политики региона. Но Юг к 1860 году уже не обладал такой властью или, по крайней мере, не был уверен в её сохранении. Таким образом, лояльность южан стала «противоречивой», не обязательно потому, что они меньше любили Союз, но потому, что они потеряли важнейшую власть, которая удерживала их от противоречий.[830]

Но какие факторы сродства способствовали сплочению Юга в 1860 году и какие факторы отталкивания между Югом и остальной частью Союза негативно влияли на южное единство?

Огромный и разнообразный регион, простирающийся от линии Мейсон-Диксон до Рио-Гранде и от Озарков до Флорида-Кис, конечно, не представлял собой единства ни в физико-географическом, ни в культурном плане. Но вся эта территория находилась в поле тяготения сельскохозяйственной экономики, специализирующейся на основных культурах, для которой плантации оказались эффективными единицами производства и для которой негры-рабы стали важнейшим источником рабочей силы. Это, конечно, не означало, что все белые южане занимались плантационным сельским хозяйством и владели рабами — на самом деле так поступало лишь небольшое, но очень влиятельное меньшинство. Это даже не означало, что все штаты были крупными производителями основных культур, поскольку хлопковые штаты находились только в нижней части Юга. Но это означало, что экономика всех этих штатов была связана, иногда вторично или третично, с системой плантационного сельского хозяйства.

Сельскохозяйственные общества, как правило, консервативны и ортодоксальны, в них большое внимание уделяется родственным связям и соблюдению установленных обычаев. Если земля находится в крупных поместьях, такие общества склонны к иерархии и подчинению. Таким образом, даже без рабства южные штаты в значительной степени разделяли бы определенные признаки. Но наличие рабства диктовало свои условия, и они тоже были очень распространены на Юге. Более того, они стали критерием для определения того, что представляет собой Юг.

Рабовладельческий строй, поскольку он подразумевает недобровольное подчинение значительной части населения, требует наличия социального аппарата, приспособленного во всех своих частях к навязыванию и поддержанию такого подчинения. На Юге это подчинение было ещё и расовым, предполагая не только контроль рабов со стороны их хозяев, но и контроль 4 миллионов чернокожих над 8 миллионами белых. Такую систему невозможно сохранить, просто введя законы в законодательные акты и сделав официальные записи о том, что один человек приобрел законное право собственности на другого. Аксиомой является то, что порабощенные будут сопротивляться своему рабству и что рабовладельцы должны разработать эффективные, практические средства контроля. Первое условие — система должна быть способна справиться с непредвиденными обстоятельствами, связанными с восстанием. Это меняет приоритеты, поскольку, хотя система подчинения могла возникнуть как средство достижения цели — обеспечить постоянный приток рабочей силы для выращивания основных культур, — непосредственная опасность восстания вскоре превращает подчинение рабов в самоцель. Именно это имел в виду Томас Джефферсон, когда сказал: «У нас волк за ушами».

Вопрос о том, в какой степени Юг подвергался реальной опасности восстания рабов, очень сложен, поскольку белый Юг ни на минуту не мог избавиться от страха перед восстанием и в то же время не мог признаться даже себе, а тем более другим, что его «цивилизованные», «довольные» и «лояльные» рабы могут в один прекрасный день расправиться со своими хозяевами.[831] Вероятно, страх был несоизмерим с реальной опасностью. Но дело в том, что белые южане субъективно боялись того, что могут сделать рабы, а объективно — разделяли социальную систему, призванную не допустить этого.

Со времен Спартака все рабовладельческие общества жили с опасностью восстания рабов. Но для Юга напоминания о древности не требовались. На острове Санто-Доминго в период с 1791 по 1804 год чернокожие повстанцы под руководством нескольких лидеров, включая Туссена Л’Овертюра и Жана Жака Дессалина, подняли восстание, практически истребив все белое население острова и совершив страшные зверства, например, закапывая людей живьем и распиливая их на две части. Выжившие бежали в Новый Орлеан, Норфолк и другие города США, и южане могли слышать из их собственных уст рассказы об их испытаниях. Санто-Доминго жил в сознании южан как кошмарный сон.[832] На самом Юге, конечно, тоже происходили восстания или попытки восстаний.[833] Габриэль Проссер возглавил одно из них в Ричмонде в 1800 году. Некий заговор под руководством Дании Весей, по-видимому, был близок к тому, чтобы вылупиться в Чарльстоне в 1822 году. Нат Тернер возглавил своё знаменитое восстание в округе Саутгемптон, штат Вирджиния, в 1831 году. Все эти события были незначительными по сравнению с Санто-Доминго или даже с восстаниями в Бразилии,[834] но каждое из них задело незащищенный нерв в психике южан. Кроме того, были и местные волнения. В общей сложности один историк собрал более двухсот случаев «восстаний», и хотя есть основания полагать, что некоторые из них были полностью вымышленными, а многие другие не имели большого значения, все же каждый из них является доказательством реальности опасений южан, если не фактической распространенности опасности.[835] На изолированных плантациях и в районах, где чернокожие значительно превосходили белых, опасность казалась постоянной. Каждый признак беспокойства в рабских кварталах, каждый незнакомец, встреченный на одинокой дороге, каждый замкнутый или загадочный взгляд на лице раба, даже отсутствие привычного жеста почтения могли быть предвестием безымянных ужасов, таящихся под безмятежной поверхностью жизни.

Это всепроникающее опасение, конечно, многое объясняет в реакции южан на движение против рабства. Южане были глубоко озабочены не тем, что аболиционисты могут убедить Конгресс или северную общественность сделать — на самом деле весь этот сложный территориальный спор имел много аспектов шарады, — а тем, что они могут убедить сделать рабов. Южане остро воспринимали прямые подстрекательские попытки аболиционистов, такие как речь Генри Х. Харнетта на национальном съезде негров в 1843 году, в которой он призывал рабов убить любого хозяина, отказавшегося освободить их.[836] Уравнять увещевания аболиционистов и насилие над рабами было не так уж сложно. Так, южане пытались связать восстание Ната Тернера в августе 1831 года с первым появлением «Освободителя» за восемь месяцев до этого, но на самом деле, скорее всего, на Тернера больше повлияло затмение солнца в феврале, чем Уильям Ллойд Гаррисон в январе. Однако двадцать восемь лет спустя Джон Браун сделал это уравнение явным: белый аболиционист был пойман при попытке подстрекать рабов к восстанию. То, что Браун связал воедино аболицию и восстание рабов, придало электрическое значение тому, что в противном случае могло быть расценено как самоубийственное безрассудство.

Эта озабоченность антирабовладельческой пропагандой как потенциальной причиной волнений рабов также отчасти объясняет, почему белые южане, казалось, не замечали большой разницы между умеренной позицией «окончательного борца за вымирание», как Линкольн, и пламенным аболиционизмом «непосредственного борца», как Гаррисон. Когда южане думали о вымирании, они имели в виду Санто-Доминго, а не постепенную реформу, которая должна быть завершена, возможно, в двадцатом веке. С их точки зрения, избрание на пост президента человека, который прямо заявлял, что рабство морально неправильно, могло оказать на рабов более возбуждающее воздействие, чем обличительная риторика редактора аболиционистского еженедельника в Бостоне.[837]

Поскольку стремление держать чернокожих в подчинении имело приоритет над другими целями южного общества, вся социально-экономическая система должна была строиться таким образом, чтобы максимально повысить эффективность расового контроля. Это выходило далеко за рамки принятия рабских кодексов и создания ночных патрулей во время тревоги.[838] Это также означало, что вся структура общества должна соответствовать цели, и нельзя допускать никаких институциональных механизмов, которые могли бы ослабить контроль. Чернокожие должны были жить на плантациях не только потому, что плантации были эффективными единицами производства хлопка, но и потому, что в эпоху, предшествующую электронному и бюрократическому наблюдению, плантация была очень эффективной единицей надзора и контроля. Кроме того, она обеспечивала максимальную изоляцию от потенциально подрывных чужаков. Рабы должны быть неграмотными, неквалифицированными сельскими рабочими не только потому, что хлопковая экономика нуждалась в неквалифицированных сельских рабочих для выполнения задач, в которых грамотность не повышала их полезность, но и потому, что неквалифицированные сельские рабочие были ограничены в доступе к контактам с незнакомцами без присмотра, и потому, что неграмотные не могли ни читать подстрекательскую литературу, ни обмениваться тайными письменными сообщениями. Фактически, условия труда в хлопковой культуре, казалось, соответствовали потребностям рабовладельческого строя так же точно, как условия рабства соответствовали потребностям труда в хлопковой культуре, и если хлопок скрепил рабство с Югом, то верно и то, что рабство скрепило хлопок с Югом.

Даже за пределами этих широких отношений система подчинения простиралась ещё дальше, требуя определенного типа общества, в котором некоторые вопросы не обсуждались бы публично. Оно не должно давать чернокожим никакой надежды на разжигание раскола среди белых. Оно должно обязывать нерабовладельцев беспрекословно поддерживать расовое подчинение, даже если они могут испытывать определенные неудобства от рабовладельческой системы, в которой они не имеют экономической доли. Это означало, что такие книги, как «Надвигающийся кризис», не должны распространяться, и, более того, не следует поощрять всеобщее образование, распространяющее грамотность без разбора на всех белых из низшего класса. В мобильном обществе было бы труднее удерживать рабов на предписанных им местах; следовательно, общество должно быть относительно статичным, без экономической гибкости и динамизма денежной экономики и системы оплаты труда. Чем более спекулятивным становилось общество в своей социальной мысли, тем охотнее оно бросало вызов догматам установленного порядка. Поэтому Юг склонялся к религии, которая делала основной упор на личное спасение и ортодоксию, основанную на Библии; к системе образования, которая делала упор на классическое обучение; и к реформам прагматического характера, таким как улучшение ухода за слепыми, а не к реформам, связанным с идеологией.[839] Одним словом, Юг становился все более закрытым обществом, недоверчивым к пришедшим извне исмам и несимпатичным к инакомыслящим. Таковы были повсеместные последствия того, что первоочередное внимание уделялось поддержанию системы расового подчинения.[840]

К 1860 году южное общество пришло к полному развитию плантаторской, рабовладельческой системы с консервативными ценностями, иерархическими отношениями и авторитарным контролем. Разумеется, ни одно общество не может быть полноценным без этики, соответствующей его социальному устройству, и Юг разработал её, начав с убеждения в высших достоинствах сельской жизни. На одном уровне это убеждение воплощало джефферсоновский аграризм, который считал землевладельцев, обрабатывающих землю, лучшими гражданами, поскольку их владение землей и производство продукции для использования давало им самодостаточность и независимость, не испорченные коммерческой алчностью, а также потому, что их труд имел достоинство и разнообразие, подходящее для всесторонне развитых людей. Но на другом уровне приверженность сельским ценностям привела к прославлению плантаторской жизни, в которой даже рабство идеализировалось с помощью аргумента, что зависимость раба развивает в хозяине чувство ответственности за благосостояние рабов, а в рабах — чувство лояльности и привязанности к хозяину. Такие отношения, утверждали южане, гораздо лучше, чем безличная, дегуманизированная безответственность «наемного рабства», в котором труд рассматривался как товар.

От идиллического образа рабства и плантаторских условий до создания аналогичного образа плантатора как человека с отличительными качествами было всего несколько шагов. Так, такие плантаторские добродетели, как великодушие, гостеприимство, личная храбрость и верность людям, а не идеям, пользовались большим спросом в обществе, и даже такие плантаторские пороки, как высокомерие, вспыльчивость и самообольщение, воспринимались с терпимостью. На основе этих материалов в эпоху безудержного романтизма и сентиментальности южная аристократия создала тщательно продуманный культ рыцарства, вдохновленный романами сэра Вальтера Скотта и включавший турниры, замковую архитектуру, кодекс чести и посвящение женщин. Так, с примесью самообмана и идеализма, Юг принял образ самого себя, который одни использовали как фикцию, чтобы избежать столкновения с гнусной реальностью, а другие — как стандарт, к которому нужно стремиться, чтобы развить, насколько они могли, лучшие стороны человеческого поведения, которые были скрыты даже в рабовладельческом обществе.[841]

Ещё одно убеждение, разделяемое мужчинами Юга в 1860 году, было особенно важным, потому что они чувствовали себя достаточно неуверенно и неуверенно, чтобы почти навязчиво и агрессивно отстаивать его. Это была доктрина о врожденном превосходстве белых над неграми. Эта идея не была специфически южной, но она имела особое значение для Юга, поскольку служила для рационализации рабства, а также для объединения рабовладельцев и нерабовладельцев в защиту этого института как системы, прежде всего, расового подчинения, в которой все члены доминирующей расы были одинаково заинтересованы.

Расовые предрассудки в отношении негров, конечно, нельзя рассматривать лишь как рационализацию для оправдания подчинения чернокожих, ведь на самом деле именно такие предрассудки изначально привели к тому, что негры и индейцы стали объектом порабощения, а слуги других рас — нет. Изначально предрассудки могли проистекать из превосходства технологически развитых обществ над менее развитыми; они могли отражать отношение христиан к «язычникам»; они могли отражать всеобщий антагонизм между «своими» и «чужими» группами или всеобщее недоверие к незнакомым людям. В этих аспектах предрассудки можно даже рассматривать как относительно невинную форму этноцентризма, не испорченную соображениями собственной выгоды. Но как только предрассудки стали прочно связаны с рабством, они приобрели определенное функциональное назначение, которое неизмеримо усилило как силу рабства, так и его жестокость. Расовые предрассудки и рабство вместе создали порочный круг, в котором предполагаемая неполноценность негров использовалась как оправдание их порабощения, а затем их подчинённое положение в качестве рабов использовалось для оправдания убеждения в их неполноценности. Расовое клеймо усиливало деградацию рабства, а подневольный статус, в свою очередь, усиливал расовое клеймо.[842]

Расовые доктрины не только минимизировали потенциально серьёзные экономические противоречия между рабовладельцами и нерабовладельцами, но и давали южанам возможность избежать столкновения с невыносимым парадоксом: они были привержены равенству людей в принципе, но рабству на практике. Парадокс был подлинным, а не случаем лицемерия, поскольку, хотя южане были более склонны к принятию социальной иерархии, чем люди из других регионов, они все же очень положительно реагировали на идеал равенства, примером которого были Джефферсон из Вирджинии и Джексон из Теннесси. В своей политике они неуклонно двигались к демократическим практикам для белых, и, в сущности, можно было утверждать, с некоторой долей правдоподобия, что система рабства способствовала большей степени демократии в той части общества, которая была свободной, подобно тому, как она способствовала демократии среди свободных людей в древних рабовладельческих Афинах.[843] Тем не менее, это лишь делало парадокс ещё более очевидным, и, несомненно, именно из-за психологического стресса, вызванного осознанием парадокса, лидеры Юга конца XVIII – начала XIX веков играли с идеей когда-нибудь избавиться от рабства. Отчасти именно поэтому Юг согласился на исключение рабства из Северо-Западной территории в 1787 году и на отмену африканской работорговли в 1808 году. Именно поэтому ограниченное число южан освободило своих рабов, особенно в течение полувека после принятия Декларации независимости, а ещё большее число — предавалось риторике, которая выражала сожаление по поводу рабства, но не осуждала его в полной мере. Некоторые даже вступили в антирабовладельческие общества, а южане взяли на себя инициативу по освобождению рабов и их колонизации в Либерии. Таким образом, на протяжении целого поколения великий парадокс был замаскирован смутным и благочестивым представлением о том, что в каком-то отдалённом будущем, в полноте времени и бесконечной мудрости Бога, рабство исчезнет.[844]

Однако к 1830-м годам эта идея начала терять свою правдоподобность, поскольку даже самый самообманчивый из желающих не мог полностью игнорировать происходящие изменения. На нижнем Юге великий хлопковый бум привел к распространению рабства на запад через Джорджию, Алабаму, Миссисипи и Луизиану, а также в Арканзас и Миссури. Техас превратился в независимую рабовладельческую республику. Поток рабов между этими новыми штатами и старыми центрами рабства был, вероятно, больше по масштабам, чем поток рабов из Африки в тринадцать колоний.[845] По сравнению с рождаемостью новых рабов, темпы освобождения были ничтожны. Тем временем штаты Новой Англии, Нью-Йорк, Пенсильвания и Нью-Джерси отменили рабство.[846] Одновременно с этим северные борцы против рабства начали отказываться от мягкого, убедительного тона упрека при обсуждении рабства и перешли не только к обличению рабства как чудовищного греха, но и к порицанию рабовладельцев как отвратительных грешников.[847] Не стоит принимать апологию того, что Юг сам избавился бы от рабства, если бы этот огульный натиск не подорвал позиции южных эмансипаторов,[848] но представляется правомерным сказать, что перед лицом столь яростного осуждения белые южане утратили готовность признать, что рабство было злом — даже наследственным, ответственность за которое разделяли работорговцы-янки и южные рабовладельцы XVIII века. Вместо этого они стали защищать рабство как положительное благо.[849] Но это ещё больше обостряло противоречие между равенством в теории и рабством на практике, и единственным выходом было отрицание того, что негры имеют право на равенство наравне с другими людьми. Некоторые теоретики расы даже отрицали, что чернокожие являются потомками Адама, что стало длинным шагом к их исключению не только из равенства, но и из братства людей.[850]

Так как теория расы была прочно связана с теорией рабства, вера в неполноценность негров была столь же функциональна и выгодна психологически, как и само рабство экономически. Это убеждение можно было использовать для оправдания определенного плохого обращения с неграми и даже враждебности по отношению к ним, поскольку, не обладая полной человечностью, они не заслуживали полностью человеческого обращения и могли быть оправданно презираемы за присущие им недостатки. Сохранив рабство, Юг нарушил свой собственный идеал равенства, но, приняв расистскую доктрину, он одновременно извратил и отверг этот идеал как единственный способ, кроме эмансипации, выйти из дилеммы.

Все эти общие институты, практики, взгляды, ценности и убеждения придавали южному обществу определенную однородность, а южанам — чувство родства.[851] Но чувство родства — это одно, а импульс к политическому единству — совсем другое. Если искать явные свидетельства усилий по политическому объединению Юга из-за культурной однородности, общих ценностей и других позитивных влияний, а не как общей негативной реакции на Север, то их можно найти сравнительно немного.

И все же любое сепаратистское движение середины XIX века не могло не впитать в себя часть романтического национализма, которым был пропитан западный мир. На съезде в Нэшвилле в 1850 году Лэнгдон Чевс из Южной Каролины обратился ко всем рабовладельческим штатам с призывом: «Объединитесь, и вы образуете одну из самых великолепных империй, в которых когда-либо сияло солнце, одну из самых однородных популяций, все одной крови и рода [обратите внимание, что для Чевса чёрное население было невидимо], самую плодородную почву и самый прекрасный климат».[852] Примерно в то же время другой южнокаролинец заявил, что пока Юг находится в составе Союза, он занимает ложное и опасное положение «нации внутри нации».[853]

В пятидесятые годы дух южан продолжал расти. Например, в 1852 году губернатор Южной Каролины говорил о «нашем месте южной конфедерации среди народов земли».[854] В конце десятилетия один юнионист из Вирджинии жаловался, что жители Алабамы осуждают «любого, кто исповедует хоть малейшую любовь к Союзу, как предателя своей страны, а именно Юга».[855] Когда отделение произошло, многие южане, выступавшие за него, воздержались от действий в рамках отдельных штатов, поскольку хотели, чтобы Юг действовал как единое целое. Так, главный противник немедленного отделения Алабамы писал своему другу в Теннесси: «Я сопротивлялся отделению Алабамы до последнего момента не потому, что сомневался, что рано или поздно оно должно произойти, а потому, что предпочитал подождать, пока вы в Теннесси не будете готовы пойти с нами».[856] Более того, некоторые южане, решившие остаться в Союзе, в то же время готовились защищать других южан, которые могли бы выйти из него. Одна из миссурийских газет заявила, что жители приграничных штатов, «хотя они и преданы Союзу, … не будут стоять в стороне и видеть, как их штаты-сестры — кость от их кости и плоть от их плоти — растаптываются в пыль. Они этого не сделают».[857]

Даже если жители южных штатов видели свою политическую судьбу вне американского союза, они не обязательно представляли себе южную республику в качестве альтернативы. В 1832 году Джон Пендлтон Кеннеди заявил: «Виргиния имеет чувства и мнения независимой нации», но он имел в виду независимость штатов побережья Персидского залива, а также янки.[858] Двадцать восемь лет спустя Кеннеди осудил отделение Южной Каролины как «великий акт высшей глупости и несправедливости, совершенный группой людей, которые разжигали страсти народа».[859]

Лояльность штату, несомненно, уступила место региональной лояльности в период с 1830-х по 1860-е годы, но локализм ни в коем случае не перестал конкурировать с южанами. Примечательно, что Роберт Э. Ли, который был противником отделения, не думал о том, чтобы сложить свои полномочия в армии Соединенных Штатов, пока Вирджиния не отделилась, но затем он «пошёл со своим штатом». Возможно, также важно, что вице-президент Конфедерации, который неоднократно препятствовал её власти своими локалистскими возражениями, после войны, находясь в заключении в Форте Уоррен, написал: «Моя родина, моя страна, единственная страна для меня — это Джорджия».[860]

В «группу людей», которых Кеннеди осуждал за разжигание страстей в народе, могли входить по меньшей мере четыре известных южных деятеля. Двоих из них, Эдмунда Раффина из Вирджинии и Уильяма Лоундеса Янси, вполне можно назвать южными националистами, поскольку они оба представляли себе Юг, объединенный общими отличительными качествами, и оба, казалось, больше заботились о Юге в целом, чем о своих собственных штатах. Двое других, Роберт Барнуэлл Ретт из Южной Каролины и Джеймс Д. Б. де Боу из Луизианы, также были основными участниками движения за отделение, но для них объединенный Юг был в первую очередь союзом против Севера. Если национализм означает нечто большее, чем просто озлобленность против другой страны, то будет трудно доказать, что Ретт и Де Боу были южными националистами.

Ещё в 1845 году Руффин заявил: «Нам придётся защищать свои права сильной рукой от аболиционистов Севера и, возможно, от тарификаторов», и у него сформировалось стойкое отвращение ко всем янки. Позже он хвастался, что был «первым и в течение нескольких лет единственным человеком в Вирджинии, который был достаточно смел и бескорыстен, чтобы выступать за распад Союза». После более чем десятилетней работы по пропаганде прав южан, в начале 1858 года Руффин выступил с предложением о создании Лиги объединенных южан, которую он просил возглавить Янси. Лига должна была состоять из граждан, которые обязуются защищать и обеспечивать конституционные права и интересы южных штатов. Члены Лиги могли создавать местные клубы или отделения, которые могли посылать делегатов на общий совет. «Путем дискуссий, публикаций и публичных выступлений» Лига должна была оказывать влияние на общественное сознание Юга и компенсировать чрезмерный индивидуализм, с которым многие южане подходили к государственным вопросам. В 1860 году, после избрания Линкольна, Руффин писал: «Если Виргиния останется в Союзе под властью этой позорной, низкой, вульгарной тирании чёрного республиканизма, а в Союзе останется ещё один штат, который смело сбросит это иго, я буду искать своё местожительство в этом штате и навсегда покину Виргинию». Верный своему слову, Руффин в декабре отправился в Южную Каролину, чтобы способствовать отделению, а в последующие недели — в Джорджию и Флориду с той же целью. В апреле этот шестидесятисемилетний поборник сецессии удостоился чести выпустить один из первых снарядов во время бомбардировки форта Самтер. Весной 1865 года, совершенно сломленный и не желающий жить в Конфедерации, он покончил с собой, застрелившись.[861]

Друг и соратник Руффина Янси был ещё одним южанином, который проявил себя крайне ревностно в отстаивании прав южан, как в Конгрессе в 1845–1847 годах, так и в своём отказе поддержать Демократическую партию в 1848 году, потому что она не подтвердила бы права рабства на территориях. Однако его публичная пропаганда южного сепаратизма началась гораздо позже и была несколько заторможена до 1861 года из-за общего клейма, наложенного на идею воссоединения. Однако к 1858 году он, похоже, стал полностью приверженцем идеи южной республики. В том же году он последовал предложению Руффина, организовав в Монтгомери первое отделение Лиги объединенных южан. В том же году на встрече в Монтгомери одного из ежегодных коммерческих съездов он попытался подчеркнуть южную, а не чисто штатовскую тему, обратившись к своим слушателям как «Мои соотечественники с Юга» и предположив, что их собрание было «предвестием гораздо более важного органа», который должен «вскоре собраться на южной земле», если несправедливость и неправда «будут продолжать править часами и советами доминирующей части этой страны». Именно в это время Янси задал риторический вопрос: «Готовы ли вы, соотечественники? Достигло ли ваше мужество высшей точки? Готовы ли вы вступить на великое поле самоотречения, как это делали ваши отцы, и пройти, если потребуется, ещё семь лет войны, чтобы вы и ваши потомки могли наслаждаться благами свободы?» Но, возможно, наиболее прямолинейно он высказался в письме к своему соотечественнику из Алабамы, также в 1858 году: «Ни одна национальная партия не может спасти нас; ни одна секционная партия не может этого сделать. Но если мы сможем поступить, как наши отцы, организовать Комитеты безопасности по всем хлопковым штатам (а только в них мы можем надеяться на какое-либо эффективное движение), мы разожжем сердца южан, обучим их умы, вселим мужество друг в друга, и в нужный момент, путем единых, организованных, согласованных действий, мы сможем подтолкнуть хлопковые штаты к революции».[862]

Джеймс Д. Б. Де Боу внес свой вклад в дело Юга прежде всего тем, что с 1846 года был редактором De Bow’s Review, самого энергичного и эффективного из южных периодических изданий эпохи антебеллума. Обладая просвещенным чувством широты охвата, он превратил «Обозрение» в средство распространения информации о Юге в целом и, особенно, о южной экономике. В конце пятидесятых годов он стал одним из самых активных сторонников отделения. Ни один южный националист не превзошел его в рвении, но при анализе его южанина кажется, что он на одну часть заботится о единстве и культурной целостности Юга и на девять частей враждебен аболиционистам и экономической гегемонии Севера. Если бы не было аболиционистов, то, судя по всему, де Боу мог бы оставаться, как и начинал, ликующим выразителем экспансионистского американского национализма.[863]

Роберт Барнуэлл Ретт, сотрудничавший с 1830 года в газете Charleston Mercury, на протяжении целого поколения периодически требовал отделения от Севера. Его речь в Грэмвилле, Южная Каролина, 4 июля 1859 года стала прелюдией к финальному натиску пожирателей огня, поскольку Ретт заявил, что Юг должен либо предотвратить избрание президента-республиканца в 1860 году, либо отделиться. В своём выступлении он начал с невероятного заявления о том, что двадцать лет пытался сохранить Союз, а затем, по его словам, «я наконец обратился к спасению моей родной земли — Юга — и в последние годы жизни делал все возможное, чтобы разорвать её связь с Севером и создать для неё южную Конфедерацию». В тот день был поднят тост за «избрание чернокожего президента-республиканца — сигнал к распаду Федерального союза и созданию Южной конфедерации».[864]

При всей зажигательной риторике по этому и другим поводам не было никаких комитетов по переписке, а Лига объединенных южан, очевидно, никогда не выходила за пределы трех городов в Алабаме. Однако была одна широко распространенная южная организация, хотя она никогда не делала ничего эффективного для дела южного национализма. В 1859 году в Луисвилле, штат Кентукки, несколько странствующий промоутер и самозваный генерал Джордж Ф. Бикли основал братство, которое он назвал «Рыцари Золотого круга». Действительно ли Бикли мечтал о тропической империи или просто продавал эти мечты, чтобы заработать на жизнь, неясно, но в течение 1860 года он проводил большую часть своего времени, путешествуя по Югу и набирая рыцарей. КГК, проницательно воспользовавшись духом филистерства как на Юге, так и в других частях страны, а также нарастающей волной южан, предложил приобрести Мексику для Соединенных Штатов путем переговоров с Бенито Хуаресом. Эта аннексия решила бы проблемы Юга как меньшинства, присоединив к Союзу двадцать пять новых рабовладельческих штатов. Но если Север отвергнет эту великолепную возможность или если секционные антагонизмы приведут к распаду Союза, Юг сможет осуществить аннексию в одиночку и создать великую тропическую империю, простирающуюся золотым кругом от оконечности Флориды, вокруг берегов Мексиканского залива и до полуострова Юкатан. Южная пресса уделила удивительно много благосклонного внимания этой заячьей затее, а генерал Бикли, человек, не склонный к преуменьшениям, утверждал, что в сентябре 1860 года в рядах рыцарей состояло 65 000 человек, а в ноябре — 115 000. Вероятно, одна цифра была столь же достоверной, как и другая. В любом случае, в 1861 году рыцари не сыграли никакой значительной роли ни в формировании, ни в поддержании южной Конфедерации.[865]

Южные коммерческие съезды предоставили, пожалуй, наилучшие возможности для координации импульсов южного национализма. Поначалу они старательно открещивались от духа секционного антагонизма, даже поднимали тосты за Север и провозглашали цель подражать предприимчивости своих северных братьев. Но в 1854 году в Чарльстоне Альберт Пайк из Арканзаса выступил за программу совместных действий южан в виде корпорации, зафрахтованной и финансируемой пятнадцатью рабовладельческими штатами совместно, для строительства Тихоокеанской железной дороги по южному маршруту. Пайк также открыто представил, возможно, впервые на одном из этих съездов, тему воссоединения. Юг, по его словам, должен стремиться к равенству с Севером в рамках Союза, но если Юг «будет вынужден занять более низкое положение, ему будет лучше выйти из Союза, чем быть в нём». В следующем году в Новом Орлеане один из делегатов предложил возобновить африканскую работорговлю, другой пожаловался, что монополия северных учебников в южных школах делает образование «неюжным», а газета St. Louis Democrat осудила съезды как дезунионистские. В Ричмонде в 1856 году был произнесен тост, который впервые определил границы будущей южной республики: «на севере — линия Мейсона-Диксона, на юге — Техуантепекский перешеек, включая Кубу и все другие земли на нашем южном берегу, которым угрожает африканизация».

На последних четырех съездах, проходивших в Саванне, Ноксвилле, Монтгомери и Виксбурге с 1856 по 1859 год, политики и пожиратели огня в значительной степени заменили бизнесменов в качестве доминирующих делегатов, а сами собрания в значительной степени превратились в митинги в поддержку воссоединения и южной нации. В Саванне председатель собрания говорил о «любимой южной части» и обращался к своим слушателям как к «свободным гражданам Юга». Газета New York Times пришла к выводу, что главной целью съездов было «отделить в общественном сознании Юга интересы Юга от национальных интересов», а Louisville Journal осудила большинство членов съезда как «наглых дезунионистов… столь же глубоко предательских, как и самый гнусный конклав, когда-либо загрязнявший землю Южной Каролины».[866]

Съезд в Монтгомери в 1858 году ознаменовал прилив воинствующего южанства. На съезде присутствовали Раффин, Янси и Ретт, но дискуссии также показали отсутствие единого Юга и дилемму, с которой столкнулись сторонники сецессии: если они будут форсировать решение вопроса, они могут разрушить единство Юга, которое они стремились создать; если они будут ждать, пока это единство станет полным, они могут никогда не действовать. Янси красноречиво говорил о «единстве климата, единстве почвы, единстве производства и единстве социальных отношений». Деловой комитет гармонично поддержал Лигу объединенных южан. Но когда Янси призвал к возобновлению африканской работорговли, Роджер Прайор из Вирджинии обвинил его в том, что его истинная цель — распад Союза. Он, Прайор, не стал бы распускать его на этом основании. На вопрос о том, на каком основании он готов его распустить, он ответил: «Дайте мне случай угнетения и тирании, достаточный для оправдания роспуска Союза, и дайте мне объединенный Юг, и тогда я готов выйти из Союза». Один из делегатов возразил, что если Прайору придётся ждать неразделенного Юга, он никогда не отделится, но Прайор, ничуть не смутившись, сказал ему, что в случае войны «первый удар придётся принять Вирджинии, и не стоит ожидать от неё того же неумеренного энтузиазма, который испытывают другие, не столь уязвимые, как она». Тупик был частично преодолен более консервативным жителем Алабамы Генри Хиллиардом, который предположил, что избрание чернокожего республиканца на пост президента приведет к подрыву правительства и распаду Союза — подразумевалось, что первое оправдает второе. Прайор согласился, что избрание президента-республиканца, вероятно, станет достаточным основанием для отделения, добавив, что в этом случае Виргиния будет готова действовать так же, как и Алабама.[867]

Поскольку национализм — явление зачастую не только негативное, но и позитивное, не стоит опровергать реальность южного национализма, если сказать, что южное движение возникло в первую очередь из антагонизма к Северу. Однако остается ощущение, что Юг хотел не столько отдельной судьбы, сколько признания достоинств южного общества и безопасности рабовладельческого строя, и что все культурные составляющие южного национализма имели бы очень малый вес, если бы это признание и эта безопасность были получены. Южный национализм был порожден обидой, а не чувством отдельной культурной идентичности. Но культурные различия Севера и Юга были достаточно значительными, чтобы превратить кампанию по защите южных интересов в движение с сильной окраской национализма. Это не означает, что южный национализм никогда не был глубоко прочувствован. Он был. Но он стал результатом общих жертв, общих усилий и общего поражения (которое часто бывает более объединяющим, чем победа) в Гражданской войне. Гражданская война сделала гораздо больше для возникновения южного национализма, который расцвел в культе «Потерянного дела», чем южный национализм для возникновения войны.

Даже в манифестах самозваных хранителей южного германизма не отражен порыв реализовать уникальный потенциал уникального общества. Они жаловались не на то, что Союз препятствовал рождению сильной, но подавленной культуры, а на то, что их культурная зависимость от янки была унизительной. Почему южные дети должны изучать учебники, написанные и изданные на Севере и несовместимые с южными ценностями? Почему южные читатели должны подписываться на северные журналы вместо того, чтобы поддерживать южные журналы, публикующие южных авторов? Частота и назойливость этих вопросов свидетельствует о довольно самосознательном литературном ирредентизме очень небольшого числа южных писателей, но они также являются ярким доказательством отсутствия культурного самосознания у большого числа южных читателей, которые игнорировали эти мольбы и продолжали получать литературу с Севера. Борющиеся авторы Юга хотели не отделения от Севера, а его признания. Почему северные критики должны настаивать на восхвалении доггеров Джона Гринлифа Уиттиера, игнорируя при этом гений Уильяма Гилмора Симмса? Невыносимо было, когда «Atlantic Monthly» характеризовал Юг как грубую и подлую олигархию, не освященную древностью и не украшенную культурой. Но вместо отделения они хотели избежать снисходительного отношения метрополии к провинциалам, добиться какого-нибудь литературного триумфа, который заставил бы Север признать заслуги южан. Тем временем они отвечали добром на добро, унижая северное общество как наемническое, материалистическое, лицемерное, безбожное, плохо воспитанное и лишённое всякого класса джентльменов.[868] В 1858 году видный историк из Теннесси заявил: «Высокопарный дух Новой Англии выродился в клановое чувство глубокого янкиизма… Массы Севера продажные, коррумпированные, жадные, подлые и эгоистичные». Но «гордый кавалерский дух Юга», добавил он, не только сохранился, но и «усилился».[869] В начале 1860 года Роберт Тумбс заметил в Сенате: «Чувство общности интересов и общей судьбы, на котором только и может надежно и прочно покоиться общество, … быстро проходит».[870] Позже в том же году условия напомнили Фрэнсису Либеру слова Фукидида о Греции времен Пелопоннесской войны: «Греки больше не понимали друг друга, хотя говорили на одном языке».[871] По мере развития движения за отделение антитезы становились все более резкими, а стереотипы превращались в карикатуры. «Союз янки» был «мерзким, гнилым, неверным, пуританским и негропоклонническим».[872] Люди Юга происходили от кавалеров, люди Севера — от круглоголовых; люди Юга — от норманнов-завоевателей 1066 года; люди Севера — от покоренной расы саксов.[873] С такими дуализмами было легко перейти к мнению, что день братства «прошел, безвозвратно прошел», или что Север и Юг должны разделиться не из-за избрания Линкольна, а из-за «несовместимости, растущей из двух систем труда, кристаллизующих в себе две формы цивилизации».[874]

В декабре 1860 года, когда Южная Каролина отделилась, она дала официальное подтверждение всем этим идеям в Обращении народа Южной Каролины. «Конституция Соединенных Штатов, — говорилось в нём, — была экспериментом. Эксперимент заключался в том, чтобы объединить под одним правительством народы, живущие в разных климатических условиях, имеющие разные занятия и институты». Короче говоря, эксперимент провалился. Вместо того, чтобы сблизиться, районы ещё больше отдалились друг от друга. К 1860 году «их институты и промышленные занятия сделали их совершенно разными народами… Все братские чувства между Севером и Югом утрачены или превратились в ненависть; и мы, южане, наконец, оказались вынуждены объединиться под влиянием суровой судьбы, которая управляет существованием наций».[875]

В течение зимы, когда происходило отделение, Юг непрерывно выпускал подобные заявления — все они утверждались с такой интенсивностью, что наводили на мысль о подъеме южного национализма до его полного созревания, триумфа и неоспоримого воплощения.[876] Если бы антипатию к янки и антипатию к Американскому союзу можно было бы приравнять, такой вывод мог бы быть обоснованным. Но чувство гнева и страха, которое часть общества может испытывать по отношению к другой части, — это не то же самое, что культурные различия между двумя разными цивилизациями. Враждебность к другим элементам Союза также не обязательно означала враждебность к самому Союзу. На Юге все ещё сохранялся активный союзный национализм, и, несмотря на всю эмоциональную ярость, в американском обществе накануне отделения, вероятно, было больше культурной однородности, чем в момент создания Союза или чем будет столетие спустя. Большинство северян и большинство южан были фермерами, возделывавшими свою землю и хранившими яростную преданность принципам личной независимости и социального равенства. Они гордились наследием революции, Конституцией и «республиканскими институтами», а также невежеством в отношении Европы, которую они считали упадочной и бесконечно уступающей Соединенным Штатам. Их также объединяли несколько нетерпимый, ортодоксальный протестантизм, вера в сельские добродетели и стремление распространять на сайте евангелие о тяжелом труде, приобретении и успехе. Южные аристократы могли бы пренебрежительно относиться к этим последним качествам, но хлопковая экономика сама по себе была ярким доказательством того, что южане ими обладали. Развитие пароходов, железных дорог и телеграфа породило внутреннюю торговлю, которая все больше сближала регионы в экономическом плане, и породило общенациональную веру в американский прогресс и величие судьбы Америки. Юг участвовал во всех этих событиях, и кризис 1860 года стал результатом передачи власти в гораздо большей степени, чем того, что некоторые авторы называют расхождением двух цивилизаций.[877]

О том, что южный национализм все ещё не достиг кульминации, свидетельствует преданность Союзу значительной части населения Юга. На выборах 1860 года южные избиратели могли выбирать между двумя ярыми защитниками Союза — Дугласом и Беллом — и одним кандидатом, который отрицал, что выступает за воссоединение. Кандидаты-юнионисты набрали 49 процентов голосов в семи штатах первоначальной Конфедерации.[878] Даже после избрания Линкольна юнионизм сохранился в этих штатах и продолжал доминировать на верхнем Юге. Значительная часть бывших вигов, поддержавших Белла на выборах, смело подтвердила свой юнионизм. Газета «Виксбургский виг» заявила: «Отделение — это измена». Она также предсказывала последствия отделения: «раздоры, разногласия, кровопролитие, война, если не анархия». Отсоединение было бы «слепым и самоубийственным курсом».[879] Юнионисты также осуждали сторонников отделения за их безответственность. Губернатор Луизианы с сожалением отметил, что о распаде Союза говорят «если не с абсолютным легкомыслием, то с положительным безразличием»; а Александр Х. Стивенс пожаловался, что сецессионисты на самом деле не хотят возмещения своих обид; они «за разрыв» только потому, что «устали от правительства».[880] На верхнем Юге юнионисты напоминали друг другу о важности их материальных связей с Севером. Сенатор Криттенден из Кентукки в 1858 году отмечал, что «само разнообразие… ресурсов» двух секций ведет к взаимозависимости и является «причиной естественного союза между нами». В 1860 году одна из газет Теннесси заявила: «Мы не можем обойтись без их (Севера) продукции, а они не могут обойтись без нашего риса, сахара и хлопка».[881]

Кроме того, сам Союз оставался бесценным достоянием, «империей свободных людей», по словам одного южного президента, с «самым стабильным и постоянным правительством на земле».[882] «Как нация, — писала газета из Северной Каролины, — мы обладаем всеми элементами величия и могущества. Мир улыбается нам со всех концов земного шара; материальное процветание, не имеющее аналогов в летописи мира, окружает нас; наша территория охватывает почти весь континент; мы наслаждаемся широко распространенным интеллектом и всеобщим изобилием; мы счастливы; МЫ СВОБОДНЫ».[883]

Национализм Юга пришёл, но национализм Союза ни в коем случае не ушёл. Иногда, правда, человек мог заявить о своей верности и тому, и другому в одном дыхании. Так, Александр Х. Стивенс ещё в 1845 году заявил: «Мой патриотизм охватывает, я верю, все части Союза, … но я должен признаться, что мои чувства привязанности наиболее горячи к тому, с чем связаны все мои интересы и ассоциации… Юг — мой дом, моё отечество».[884]

Для того, кто считает национализм уникальной и исключительной формой лояльности, разделение Юга на национализм Союза и национализм Юга, а также переход людей из одного лагеря в другой будут выглядеть как своего рода политическая шизофрения. Но если рассматривать национализм лишь как одну из форм групповой лояльности, становится легче понять, что выбор между национализмом Союза и национализмом Юга был, по сути, вопросом средств — вопросом о том, в каком обществе рабовладельцы будут в большей безопасности: в Союзе или в южной Конфедерации. В Союзе 1787 года Югу было очень хорошо: он был разделен на две части, в нём отсутствовала централизованная власть, а главное — он снисходительно относился к рабству. По мере того как эти преимущества уменьшались, люди стали говорить о Союзе 1787 года как о «Старом Союзе», а Юг с ностальгией и благоговением хранил память о нём, как о «Союзе наших отцов». В 1861 году газета New Orleans Picayune выступила против отделения и призвала к «восстановлению старого Союза».[885]

Южане не только с нежностью думали о нации, в рамках которой южная социальная система была бы в безопасности. Они также прямо говорили, что безопасность их системы — это критерий, по которому они должны выбирать между существующей и зарождающейся нацией. Многие признавали, что даже если южная конфедерация будет успешно создана, её существование не предотвратит бегство рабов на север к свободе, не заглушит нападки аболиционистов на рабство и, вероятно, будет означать отказ от прав, которыми рабство, согласно решению Дреда Скотта, пользовалось на территориях. Югу в любом случае придётся противостоять антирабовладельцам, и поэтому, возможно, он сможет более эффективно бороться внутри Союза, чем за его пределами. Аболиционисты могут быть более опасны как иностранные соседи, чем как сограждане. Союз, по словам Бенджамина Ф. Перри из Южной Каролины, «должен быть сохранен как оплот против аболиционизма».[886] Сецессия поставила бы рабство под угрозу больше, чем Линкольн. Александр Х. Стивенс предупреждал, что для Юга нет ничего опаснее, чем «ненужные изменения и революции в правительстве». Он считал, что «рабство гораздо более безопасно в Союзе, чем вне его», и полагал, что Линкольн станет «таким же хорошим президентом, как и Филлмор».[887] Гершель В. Джонсон, сторонник сецессии в 1850 году, но перешедший в юнионизм к 1860 году, предложил простое и прагматичное объяснение своей перемены: «Я убедился, что рабство безопаснее в Союзе, чем вне его».[888] Газета North Carolina State Journal отрицала, что основная проблема заключалась в конфликте лояльностей. «Вопрос, — говорилось в нём, — не в союзе или воссоединении, а в том, что ей [Северной Каролине] делать, чтобы защитить себя».[889]

Пока Север и Юг оставались равными по экономической и политической мощи и пока рабство не подвергалось серьёзным нападкам, эти две части сосуществовали достаточно гармонично. Они могли расходиться во мнениях и даже ожесточенно ссориться по различным политическим вопросам, не подвергая Союз большой опасности. Но со временем между секциями перестало быть равновесие, и рабство потеряло свой иммунитет. Эти одновременные события оказали подавляющее воздействие на Юг. Они породили ощущение оборонительной позиции, психологию осажденного гарнизона.[890]

В начале века население рабовладельческих штатов было равно населению Севера, а на Юге проживало 40% всего белого населения. Но к 1860 году северяне преобладали над южанами в соотношении 6:4 по общей численности населения и 7:3 по численности белого населения. В начале века Вирджиния и Кентукки могли говорить о власти отдельных штатов, чтобы предотвратить исполнение законов об иностранцах и подстрекательстве, но на самом деле им не нужно было прибегать к подобным средствам борьбы с меньшинством, поскольку у них все ещё было достаточно политических сил, чтобы в 1801 году в Белом доме оказался вирджинец, и чтобы президентство оставалось в руках южан на протяжении сорока двух из следующих пятидесяти лет. Но к 1860 году человек мог выиграть президентское кресло, даже не будучи избранным в большинстве южных штатов. Растущие различия в богатстве, производственном потенциале и технологическом прогрессе были столь же очевидны. Уильям Л. Янси говорил нью-йоркской аудитории в 1860 году: «У вас есть власть во всех ветвях правительства, чтобы принимать такие законы, какие вы хотите. Если вы руководствуетесь властью, или предрассудками, или желанием самовозвеличиться, то в ваших силах… превзойти нас и совершить агрессию против нас». Юг оказался не только в меньшинстве, но, что ещё более зловеще, в постоянном и сокращающемся меньшинстве.[891]

Кроме того, его власть уменьшалась как раз в то время, когда Юг подвергался все более резким нападкам со стороны представителей антирабовладельческого движения. В течение первых сорока лет существования республики рабство, конечно, критиковали, но практически никогда не угрожали ему. Люди, выступавшие против рабства, были постепенниками, не предлагавшими резких действий; эмансипационистами, которые полагались на аргументированные призывы к рабовладельцам практиковать добровольную эмансипацию; колонизаторами, чья программа предусматривала выселение негров вместе с отменой рабства. Рабство было респектабельным, и восемь из первых двенадцати человек, занявших президентский пост, были рабовладельцами. До 1856 года ни одна крупная политическая партия на национальном уровне не выступала с публичными заявлениями против рабства, а в северных городах толпы, в которые входили «джентльмены с имуществом и положением», преследовали и донимали аболиционистов.[892] Но в 1830-х годах аболиционисты захватили антирабовладельческое движение, требуя немедленного принудительного освобождения, закрепленного законом, обличая всех рабовладельцев безмерной инвективой и даже иногда провозглашая равенство негров.[893] Антирабовладельческие партии впервые появились в 1840-х годах, а крупная антирабовладельческая партия — в середине пятидесятых. В 1856 году республиканцы заклеймили рабство как пережиток варварства, а в 1860 году избрали в президенты человека, который заявил, что рабство должно быть поставлено на путь окончательного уничтожения. В 1859 году многие северяне оплакивали повешение потенциального лидера восстания рабов. Тем временем рабство исчезало из западного мира и сохранялось только в Бразилии, на Кубе и на юге Соединенных Штатов.

Если правительство Соединенных Штатов перейдет под контроль противников рабства, как это, казалось, должно было произойти в 1860 году, у Юга были реальные основания опасаться последствий, и не столько из-за законов, которые могла бы принять доминирующая партия, сколько из-за того, что монолитная, закрытая система социальных и интеллектуальных механизмов, на которую полагался Юг в деле сохранения рабства, могла быть нарушена. Как только Линкольн окажется у власти, он сможет назначить республиканских судей, маршалов, таможенников и почтмейстеров на Юге. Это нанесло бы сильный удар по мистике контроля плантаторов, которая была жизненно важна для поддержания южной системы. Оказавшись под угрозой политического господства, плантаторы могли потерять и часть своего социального превосходства. В частности, Линкольн мог назначить аболиционистов или даже свободных негров на государственные должности на Юге. И даже если он этого не сделает, новые республиканские почтмейстеры откажутся цензурировать почту или сжигать аболиционистские газеты.[894] Соблазн получить должность почтмейстера мог привлечь некоторых нерабовладельцев Юга и сделать их ядром антирабовладельческой силы на Юге. Для рабовладельческой системы, жизненно зависящей от солидарности белых, это представляло собой страшную угрозу. Говорить о том, что республиканцы не представляют угрозы, потому что у них все ещё нет большинства, которое позволило бы им принимать законы в Конгрессе, было бы неуместно. Им и не нужно было принимать законы.[895]

К 1860 году южане остро осознавали своё меньшинство и уязвимость перед аболиционистской агитацией. После Харперс-Ферри по Югу прокатилась волна страха, которая немного утихла весной, а затем вновь поднялась во время президентской кампании. Появились сообщения о тёмных заговорах с целью восстания рабов, которые организовывали подстрекатели-аболиционисты, проникавшие на Юг под видом торговцев и странствующих настройщиков пианино. Хотя слухи редко подтверждались, они обычно изобиловали подробностями: заговоры раскрывались, убийства, изнасилования и поджоги предотвращались, а злоумышленники наказывались. Некоторое время атмосфера была такова, что любой пожар неизвестного происхождения или смерть белого южанина по непонятным причинам могли стать поводом для сообщения о поджоге или отравлении. И редакторы, не более защищенные, чем их читатели, превращали в «новости» фантазии общества, одержимого страхом восстания рабов и апокалиптическими видениями ужасного возмездия.[896]

Когда Линкольн наконец был избран, жителей рабовладельческих штатов не объединяло ни стремление к южному национализму, ни к южной республике, ни даже к политическому сепаратизму. Но их объединяло чувство страшной опасности. Их также объединяла решимость защищать рабство, противостоять аболиционизму и заставить янки признать не только их права, но и их статус вполне приличных, уважаемых людей. «Я — южанин, — утверждал на съезде в Балтиморе делегат из Миссури, — я родился и вырос под солнечным небом Юга. Ни одна капля крови в моих жилах никогда не текла к северу от линии Мейсона и Диксона. Мои предки вот уже 300 лет спят под дерном, укрывающим кости Вашингтона, и я благодарю Бога, что они покоятся в могилах честных рабовладельцев».[897]

Движимые этим глубоко защитным чувством, жители Юга также были склонны принять толкование Конституции, максимизирующее автономию отдельных штатов. Согласно этой точке зрения, каждый штат при ратификации Конституции сохранил свой полный суверенитет. Штаты уполномочили федеральное правительство, как своего агента, осуществлять для них коллективное управление некоторыми функциями, вытекающими из суверенитета, но они никогда не передавали сам суверенитет и могли в любой момент возобновить осуществление всех суверенных функций путем принятия акта об отделении, принятого на том же съезде штатов, который ратифицировал Конституцию. Какой бы заумной и антикварной она ни казалась сейчас, принятие этой доктрины большинством граждан Старого Юга придало ей историческое значение, не зависящее от её обоснованности как конституционной теории. Невозможно понять раскол между Севером и Югом, не признав, что одним из факторов этого раскола было фундаментальное разногласие между секциями относительно того, является ли американская республика унитарной нацией, в которой штаты объединили свои суверенные идентичности, или плюралистической лигой суверенных политических единиц, объединенных в федерацию для определенных совместных, но ограниченных целей. Возможно, Соединенные Штаты — единственная нация в истории, которая на протяжении семи десятилетий вела себя политически и культурно как нация и неуклонно укреплялась в своей нации, прежде чем решительно ответить на вопрос, была ли она нацией вообще. Создатели Конституции намеренно оставили этот вопрос в состоянии благодушной двусмысленности. Они сделали это по наилучшей из возможных причин, а именно потому, что штаты в 1787 году безнадежно расходились во мнениях по этому поводу, и некоторые из них отказались бы ратифицировать Конституцию с явно выраженной национальной направленностью. Таким образом, фраза «Epluribus unum» была как загадкой, так и девизом. Максимум, чего смогли добиться националисты 1787 года, — это создать рамки, в которых могла бы расти нация, и надеяться, что она будет расти именно там. Но юридический вопрос о природе Союза остался под вопросом и стал предметом споров. Ведущими представителями обеих сторон были юристы, которые в основном ограничивались тем, что делали изысканные выводы из точных формулировок Конституции и следили за каждой подсказкой о намерениях её создателей. Как выяснилось, в этом виде дедуктивных рассуждений у защитников государственного суверенитета были довольно веские аргументы, состоящие в основном из пяти доводов:

Во-первых, во время принятия Статей Конфедерации, предложенных в 1777 году и ратифицированных в 1781 году, штаты прямо указали, что «каждый штат сохраняет свой суверенитет, свободу и независимость», а в договоре, которым Великобритания признала независимость в 1783 году, каждый из тринадцати штатов был назван отдельно и признан «свободным, суверенным и независимым государством».[898]

Во-вторых, когда в 1787 году была принята Конституция, её ратифицировал каждый штат, действуя отдельно и только для себя, так что ратификация необходимым количеством штатов (девятью) не сделала бы ни один другой штат членом «более совершенного союза» в соответствии с Конституцией, если бы этот другой штат не ратифицировал её.[899] Правда, в преамбуле говорилось: «Мы, народ Соединенных Штатов… постановляем и учреждаем настоящую Конституцию», и Дэниел Уэбстер, великий толкователь Конституции и великий оракул национализма, ввел изменение «Мы, народ» как доказательство того, что граждане всех штатов объединяются в единый Союз.[900] Но термин «народ» использовался не для того, чтобы указать, что ратифицирует Конституцию один народ, а не тринадцать, а скорее для того, чтобы провести различие между действиями правительств штатов и действиями граждан, осуществляющих свою высшую власть. В соответствии со Статьями, центральное правительство получало свою власть от правительств штатов, а они, в свою очередь, получали свою власть от народа. Таким образом, центральное правительство могло действовать только в отношении правительств штатов, а не непосредственно в отношении граждан. Но согласно конституциям штатов и Конституции 1787 года, народ каждого штата (или народ тринадцати штатов) двумя отдельными актами учредил для себя два отдельных правительства — правительство штата, действующее на местном уровне только для данного штата, и центральное правительство, действующее коллективно для всех штатов вместе. Ни одно из правительств не создавало другое; ни одно из них не подчинялось другому; это были правительства-координаты, оба санкционированные непосредственно действиями граждан, оба действующие непосредственно на граждан без необходимости посредничества через механизм другого правительства, и оба подчиняющиеся высшей власти не одного или другого,[901] а избирателей, которые их учредили. Это была поистине дуалистическая система. Таков был реальный смысл термина «Мы, народ», и в Конвенте его авторы изначально планировали использовать формулировку, которая позволила бы избежать путаницы, возникшей впоследствии. Они договорились перечислить поименно, один за другим, «народ» каждого из тринадцати штатов по отдельности в качестве рукополагающей и учреждающей стороны. Но, осознавая неловкость, которая возникла бы, если бы Конституция назвала членом Союза штат, народ которого впоследствии отказался ратифицировать её, они заменили термин «Мы, народ Соединенных Штатов», используя его как множественное, а не как единственное число.[902]

В-третьих, работа конвента ясно показала, что его члены сознательно взялись за решение вопроса о том, может ли федеральное правительство принуждать правительство штата, и положительно отказались наделять его такими полномочиями.[903]

В-четвертых, на момент ратификации три государства специально оставили за собой право возобновить полномочия, которые они предоставляли своими ратификационными актами.[904]

В-пятых, сохранение целостности штатов было отражено в структурных особенностях нового правительства, которые предусматривали, что штаты должны быть представлены в Сенате поровну, что только штаты могут голосовать на выборах президента, что только штаты могут ратифицировать поправки к Конституции, и что, согласно Десятой поправке к Биллю о правах, «полномочия, не делегированные Соединенным Штатам Конституцией и не запрещенные ею штатам, сохраняются за штатами соответственно или за народом».[905]

На основе этих аргументов политические теоретики Юга разработали доктрину государственного суверенитета и, исходя из неё, права на отделение. Резолюции Вирджинии и Кентукки 1798 года, написанные Джефферсоном и Мэдисоном, утверждали суверенитет штатов и объявляли каждый штат «судьей… способа и меры возмещения ущерба» в случаях, когда федеральное правительство могло нарушить Конституцию. В 1803 году Сент-Джордж Такер из Вирджинии в трактате о Конституции утверждал, что каждый штат, «все ещё суверенный, все ещё независимый… способен… возобновить осуществление своих функций в самых неограниченных пределах». Позже Спенсер Роан и Джон Тейлор из Вирджинии, а также Роберт Й. Хейн из Южной Каролины в своих знаменитых дебатах с Уэбстером добавили убедительные подтверждения суверенитета штатов. В 1832 году в документах Кэлхуна о нуллификации штатов была дана классическая формулировка той же доктрины. Кэлхун не хотел отделения и не делал акцент на доктрине сецессии, но он четко сформулировал своё мнение о том, что конечным выходом штата из Союза является выход из него. В 1840 году Абель П. Апшур из Вирджинии опубликовал трактат, который современный критик назвал «возможно, самым сильным историческим анализом в поддержку государственного суверенитета… из когда-либо написанных…». Три года спустя Генри Сент-Джордж Такер, профессор права, как и его отец, собрал существующие аргументы и добавил несколько своих. Перед смертью в 1850 году Кэлхун вновь обсудил природу Союза в своей работе «Рассуждения о Конституции». К этому времени доктрина сецессии стала для большинства политически мыслящих южан основополагающим догматом южной ортодоксии.[906]

Конечно, среди южан было немало тех, кто предпочитал отстаивать право на революцию, провозглашенное в Декларации независимости. Но во время кризиса 1846–1850 годов южное большинство придерживалось права на отделение, и Джеймс М. Мейсон в 1860 году мог сказать: «К счастью для случая и его последствий, этот вопрос в Виргинии не является открытым. Наш почтенный штат всегда утверждал, что наша федеральная система — это конфедерация суверенных держав, а не объединение штатов в один народ… Если какой-либо штат считал, что договор нарушен и угрожает его безопасности, то такой штат, как суверенное право, мог самостоятельно определять…как способ, так и меру возмещения ущерба».[907]

Против защитников этой доктрины защитники национализма выступили не так удачно, как могли бы, отчасти потому, что они приняли предположение, что природа Союза должна быть определена юридическими средствами, как если бы речь шла о договорном праве. Однако на самом деле природа Союза постоянно менялась, по мере того как увеличивалось число штатов, пока число штатов, создавших Союз, не превысило число штатов, которые Союз создал. В период с 1804 по 1865 год в Конституцию не было внесено ни одной поправки, что стало самым продолжительным интервалом в истории США. Но в то время как текст хартии оставался неизменным, сама республика претерпевала изменения.

Появились тысячи форм экономической и культурной взаимозависимости. Такие изменения не происходят без соответствующих изменений в отношении людей, и в век разгула национализма во всём западном мире, вероятно, не было народа, который бы довел национальный патриотизм и самовосхваление до большей степени, чем американцы, включая Юг. Независимо от договоренностей, достигнутых в 1787 году, национализм изменил природу Союза и стал ответом на загадку pluribus or unum. Но национализм рос разными темпами и по-разному на Севере и Юге, и к 1860 году эти части оказались разделены общим национализмом. Каждая из них была предана своему собственному образу Союза, и каждая часть отчетливо осознавала, что её образ не разделяется другой. Юг не знал, насколько безжалостно его северные союзники-демократы готовы расправиться с любым, кто попытается нарушить Союз. Север не представлял, как яростно юнионисты, ценившие Союз для себя, будут защищать право других южан отвергать его для себя и распадаться, не подвергаясь притеснениям.

Двойная направленность лояльности южан даже в 1860 году позволила одному автору метко сказать, что к тому времени Юг превратился в королевство, но нацией он стал только после того, как оказался в горниле Гражданской войны.[908] Внутри этого королевства существовали острые разногласия между сторонниками южной Конфедерации и теми, кто выступал за сохранение Союза. Однако под этими разногласиями скрывался консенсус по двум важным пунктам. Большинство южных юнионистов разделяли с сецессионистами убеждение, что ни один штат нельзя принуждать оставаться в Союзе, и большинство из них также верили в отделение как в теоретическое право. Вопрос о том, было ли оно оправданным или целесообразным, ещё можно обсуждать. Но для южан в целом право штата на отделение, если он решит это сделать, стало стать статьей веры.

День выборов в 1860 году выпал на 6 ноября, и уже к полуночи общественность знала, что Линкольн избран. 8 ноября газета Charleston Mercury объявила: «Чай выброшен за борт; революция 1860 года началась».[909]

Но если аналогия уместна, то на данный момент произошло то, что чай был доставлен в гавань Чарльстона. Оставалось выяснить, выбросит ли кто-нибудь его за борт, и если да, то когда и как. Избрание Линкольна заставило южан столкнуться с вопросами, которые они не могли решить на протяжении почти целого поколения. Оно спровоцировало внутренний кризис на Юге ещё до того, как сецессия стала кризисом для нации.

Южане могли бы согласиться с тем, что у них общая культура, что они сталкиваются с общим врагом и остро нуждаются в общей обороне. Они также могли согласиться с тем, что право на отделение или право на революцию должно быть признано здравой доктриной. Но южный консенсус резко оборвался в момент перехода от общих положений к конкретике. Конечно, продолжались разногласия по поводу того, где Юг может лучше защищаться — в Союзе или вне его. Всегда будут существовать разногласия по поводу того, пришло ли время для отделения, каким бы оправданным оно ни было в теории. Но даже помимо этих препятствий существовал весьма спорный вопрос о том, как осуществить отделение от Союза, не подвергая невыносимому стрессу собственное региональное единство. Если бы каждый из южных штатов действовал отдельно, они могли бы пойти разными путями и отдалиться друг от друга, а в этом случае изоляция могла бы привести к бездействию. Если же они будут ждать совместных действий, то инертность одних может превратиться в паралич других, и они вообще не смогут проявить никакой инициативы.

К 1860 году эта дилемма — действовать отдельно или сотрудничать, как назывались альтернативные варианты, — стала привычной и болезненной. Технически проблема была несложной, поскольку южным штатам нужно было лишь собраться на съезд, сообща решить, что делать, а затем по отдельности исполнить это решение. Однако реальная проблема заключалась не в процедуре, а в том, как привести её в действие, и, в случае Южной Каролины, действовать ли в одиночку или дождаться других южных штатов. На собственном горьком опыте Южная Каролина знала, чем чреваты обе альтернативы. В 1832 году она действовала в одиночку, отменив тариф, была оставлена в одиночестве другими южными штатами и приведена в движение Эндрю Джексоном, хотя и не без некоторых приятных уступок по тарифу. В феврале 1851 года она снова сделала шаг к самостоятельным действиям штата, но на этот раз более осторожно, избрав съезд штата, который должен был проголосовать за отделение после заседания предложенного южного съезда. Но южный съезд так и не собрался, и движение за отделение сошло на нет. Однако если самостоятельные действия оказались бесполезными, то совместные действия были не менее успешными. В 1848–1849 годах Кэлхуну не удалось заручиться единой поддержкой южан в Конгрессе для своего «Южного обращения». В 1850 году Нэшвиллская конвенция оказалась скорее препятствием для отделения, чем инструментом для него. Кроме того, за десять месяцев, предшествовавших избранию Линкольна, Южная Каролина тщетно пыталась задействовать механизм сотрудничества, предприняв не менее трех попыток.

В конце пятидесятых годов прошлого века огненные тенденции Южной Каролины, казалось, перегорели, и фракция «Национальных демократов» во главе с Джеймсом Л. Орром заняла господствующее положение.[910] Но зимой 1859–1860 годов, после Харперс-Ферри и в разгар ожесточенной борьбы за пост спикера Палаты представителей, старые импульсы вспыхнули вновь. 22 декабря 1859 года законодательное собрание штата проголосовало за отправку специального уполномоченного в Виргинию с предложением о сотрудничестве двух штатов в мерах общей обороны, а также за приглашение других южных штатов инициировать конференцию с целью рассмотрения общих опасностей и планирования совместных действий.[911] В обоих предложениях явно просматривалась возможность совместных шагов, ведущих к отделению.

Губернатор штата назначил Кристофера К. Меммингера уполномоченным в Виргинии. Меммингер, не принадлежавший к числу «пожирателей огня» Южной Каролины и потому более приемлемый в качестве посланника, отправился в Виргинию 11 января, был принят с полной вежливостью губернатором Джоном Летчером и 19 января выступил перед законодательным собранием Виргинии. В своей речи он осторожно избегал прямых разговоров об отделении и вместо этого сосредоточился на призыве к Виргинии принять участие в конференции южных штатов, которую предложило законодательное собрание Каролины. Однако он предположил, что «если наступит худшее, и мы должны взять наши судьбы в свои руки, то конференция южан — это необходимый шаг к таким договоренностям, которые потребуются, чтобы занять наше место среди народов земли». После этого обращения он задержался в Ричмонде почти на три недели, надеясь, что законодательное собрание откликнется на его призыв, но обнаружил, что два видных виргинца, Роберт М. Т. Хантер и Генри А. Уайз, надеялись получить президентскую номинацию от демократов двумя месяцами позже. Он пришёл к выводу, что сторонники обоих мужчин хотят не ставить под угрозу доступность своих кандидатов, делая что-либо, что могло бы напоминать о воссоединении, и уехал, не получив ответа.[912]

Южная Каролина, прекрасно понимая, что другие южные штаты с недоверием относятся к её диссонистским наклонностям, скромно воздержалась от того, чтобы назвать время или место проведения конференции. Поэтому в феврале Миссисипи предложила провести встречу в Атланте в июне. Но в марте законодательные органы сначала Вирджинии, а затем Теннесси отказались от участия в конференции; заявления о поддержке со стороны Флориды и Алабамы оказались безрезультатными, и конференция так и не состоялась.[913]

Это были два отказа от сотрудничества. Третий последовал после того, как южане покинули съезд демократов в Чарльстоне в апреле. После того как основной съезд отбыл в Балтимор, чтобы собраться 18 июня, делегации из восьми штатов договорились встретиться в Ричмонде 11 июня. Для демократов Южной Каролины раскол в Чарльстоне был окончательным. Они рассчитывали организовать партию южных демократов в Ричмонде и не думали ехать в Балтимор, чтобы снова вступить в организацию, из которой они так резко вышли несколькими неделями ранее. Они призвали и другие делегации держаться в стороне и были шокированы, когда шесть из них — от Джорджии, Алабамы, Миссисипи, Луизианы, Техаса и Арканзаса — покинули съезд в Ричмонде и отправились в Балтимор, где даже группа Янси просила принять её в состав «регулярного» съезда. И снова кажущееся единство южной группы быстро испарилось, оставив Южную Каролину практически в изоляции. Вирджиния оказала ей полный отпор; только Миссисипи поддержала её призыв к проведению южного съезда; и теперь только Флорида поддержала её в отказе «вползти» обратно в национальный демократический конклав.[914]

В октябре Южная Каролина предприняла ещё одну попытку сотрудничества, когда губернатор Уильям Х. Гист обратился с письмом к губернаторам других штатов глубокого Юга: «Южная Каролина желает, чтобы какой-нибудь другой штат взял на себя инициативу или, по крайней мере, действовал одновременно с ней. Она, несомненно, созовет съезд, как только убедится, что большинство выборщиков поддержат Линкольна. Если хоть один штат возьмет на себя инициативу, она последует за ним. Если ни один другой штат не отделится, Южная Каролина отделится (по моему мнению) одна, если у неё есть уверенность, что за ней вскоре последует другой или другие штаты; в противном случае это сомнительно».[915]

Единственный удовлетворительный ответ был получен от губернатора Флориды, который заявил, что его штат не будет играть ведущую роль, но «несомненно… последует за любым хлопковым штатом», который может отделиться. Алабама и Миссисипи были вполне готовы сопротивляться контролю чёрных республиканцев, готовы, возможно, последовать за одним или двумя другими южными штатами, готовы также сопротивляться федеральному принуждению любого штата, но оба благосклонно отзывались о южном съезде, который, должно быть, казался южнокаролинцам очень зловещим. Джорджия, Луизиана и Северная Каролина практически не поощряла его и не считала, что только избрание Линкольна может стать основанием для отделения. Если бы Линкольн, будучи президентом, совершил открытое действие, это было бы другое дело.[916]

В день избрания Линкольна усилия по созданию единого Юга, казалось, окончились полным провалом. Со времен Харперс-Ферри южные ораторы и редакторы провозглашали, что избрание чернокожего президента-республиканца станет сигналом для действий южан.[917] Однако теперь трубные гласы затихли, и люди говорили о том, что нужно подождать консультаций или «открытых действий». Ни одна мышь не была готова к звонку кошки, и Юг снова подвергся бы, вполне оправданно, унизительному обвинению в том, что он хвастался и блеял, но ничего не делал.[918]

Даже в самой Южной Каролине существовали глубокие разногласия. Все конгрессмены штата заранее заявили о своей поддержке отделения в ответ на избрание Линкольна,[919] но один из сенаторов, Джеймс Чеснат, ничего не говорил,[920] а другой, Джеймс Х. Хэммонд, некогда пламенный борец за права южан, в частном порядке саботировал непосредственных сторонников сецессии. Уже более года он испытывал растущий скептицизм в отношении готовности южан к отделению. В 1858 году он в частном порядке писал, что «999 из 1000» южных избирателей будут выступать за Союз, пока он их не ущемит, и что «с хлопком по цене 10¢ и неграми по цене $1000» Юг не будет знать ущемления.[921] Через два дня после избрания Линкольна он направил письмо в законодательное собрание Южной Каролины, в котором утверждал, что положение Юга в Союзе отнюдь не безнадежно, советовал не принимать поспешных мер и предупреждал, что другие южные штаты оставят Южную Каролину в беде.[922]

Законодательное собрание Южной Каролины собралось 5 ноября 1860 года, чтобы проголосовать за выборщиков штата. Сразу после того, как стали известны результаты выборов, законодательное собрание приняло законопроект, согласно которому съезд штата должен был быть избран 8 января и собраться 15 января. Значение этого документа заключалось в датах. Южной Каролине предстояло ждать два месяца, пока какой-нибудь другой штат не предпримет первые действия, рискуя тем, что никто из них не сделает этого, и тогда весь импульс отделения будет сведен на нет. Непосредственные сторонники отделения неохотно согласились на эти даты из-за острой необходимости в гармонии внутри штата и из-за страха, что их штат снова останется изолированным.[923]

Но 9 ноября произошло решающее событие, которое, возможно, изменило ход истории. В Колумбию поступила ложная информация о том, что Роберт Тумбс из Джорджии ушёл в отставку из Сената. Правильная информация гласила, что губернатор Джорджии призвал своё законодательное собрание созвать конвенцию штата. Сенатор Чес-нут в своей речи в Колумбии отказался от двусмысленности, объявил о своей поддержке сецессии и предложил выпить всю кровь, которая может пролиться в результате сецессии.[924] В этот решающий момент в Чарльстон из Саванны прибыла большая делегация джорджийцев, чтобы отпраздновать завершение строительства железной дороги между двумя городами, и в ночь на 9 ноября состоялся грандиозный сецессионный митинг, на котором были избраны делегаты для оказания давления на законодательное собрание Южной Каролины с целью созвать конвенцию «в кратчайшие сроки». Крупные митинги в поддержку отделения уже прошли в Монтгомери и Мобиле в Алабаме, а также в Джексоне, штат Миссисипи.[925] Сецессионисты Южной Каролины решили, что это самый хороший шанс, который у них когда-либо будет, и 10 ноября они поспешно провели через обе палаты законопроект о выборах 6 декабря конвента, который должен был собраться 17 декабря. Южная Каролина снова рисковала действовать в одностороннем порядке.[926]

Не приходится сомневаться, что быстрота действий Южной Каролины послужила решающим стимулом для сторонников сецессии по всему Югу и решительно ускорила темп движения за воссоединение. Первые результаты появились в Алабаме, где законодательное собрание ранее приняло законопроект, уполномочивающий губернатора назначить выборы конвента штата в случае избрания республиканца на пост президента. После 6 ноября губернатор неожиданно стал уклончивым и предположил, что не сможет действовать в соответствии с этим разрешением до тех пор, пока Линкольн не будет официально выбран коллегией выборщиков или, возможно, даже до подсчета голосов выборщиков в Конгрессе. Но под давлением граждан Алабамы 14 ноября он объявил, что 6 декабря (после голосования коллегии выборщиков) он назначит выборы на 24 декабря, чтобы съезд собрался 7 января.[927] Также 14 ноября губернатор Миссисипи созвал законодательное собрание на внеочередную сессию 26 ноября. Когда оно собралось, он рекомендовал созвать съезд штата, и 29 ноября законодательное собрание проголосовало за его проведение, которое должно было быть избрано 20 декабря и собраться 7 января. Тем временем законодательное собрание Джорджии 18 ноября уже приняло законопроект, призывающий избрать конвент 2 января и провести заседание 16 января. 22 ноября губернатор Луизианы созвал специальную сессию легислатуры, которая должна была собраться 10 декабря. Законодательное собрание Флориды 28 ноября приняло закон о созыве конвента. В Техасе график сецессии нарушил губернатор Сэм Хьюстон, который выступил против воссоединения и отказался созывать законодательное собрание на сессию. В остальном хлопковые штаты двигались с быстротой, которую никто не мог предвидеть. В течение двадцати трех дней после избрания Линкольна пять из них созвали конвенты штатов, а шестой (Луизиана) созвал специальную сессию легислатуры для созыва такого конвента. Ни один из них не выдвинул требования о предварительной встрече южных штатов на общем съезде.

Однако Южная Каролина лидировала на каждом этапе. Её съезд был избран 6 декабря и собрался 17 декабря, до того как в других штатах прошли выборы. 20 декабря съезд единогласно принял ордонанс об отделении.[928] В тот же день Миссисипи избрал свой съезд, через два дня состоялись выборы во Флориде, а ещё через два дня — в Алабаме. И снова можно не сомневаться, что быстрые действия Южной Каролины воодушевили сторонников сецессии в других странах и усилили их поддержку против юнионистов и сторонников промедления.

Ещё один важный элемент поддержки пришёл из Вашингтона 14 декабря. Конгресс собрался 3 декабря, а днём позже Палата представителей назначила Комитет из тридцати трех человек (т. е. по одному от каждого штата) для рассмотрения «нынешнего опасного состояния страны» — что означало, по сути, рассмотрение предложений о компромиссе. Но назначение аналогичного комитета в Сенате затянулось из-за ожесточенных дебатов; тридцать восемь республиканцев подали единственные голоса против комитета Палаты представителей; комитет собрался только 11 декабря, а 13 декабря члены-республиканцы разделились восемь против восьми в резолюции о том, что независимо от того, оправдано ли недовольство Юга или нет, «гарантии их особых прав и интересов, признанных Конституцией… должны быть предоставлены незамедлительно и с радостью».[929] В тот вечер семь сенаторов и двадцать три представителя от девяти южных штатов выступили с публичным обращением к своим избирателям, в котором говорилось: «Спор исчерпан… Мы убеждены, что честь, безопасность и независимость южного народа можно обрести только в южной конфедерации — результат может быть достигнут только путем отделения отдельных штатов».[930] Роберт Тумбс не подписал это сообщение, но через десять дней, после того как был создан сенатский комитет и его ожидания не оправдались, он опубликовал свой собственный манифест, обращенный к народу Джорджии. По его словам, комитеты, которые могли бы стать органами компромисса, «контролируются чёрными республиканцами, вашими врагами, которые только и делают, что забавляют вас обманчивыми надеждами… Я говорю вам с верой истинного человека, что все дальнейшие надежды на Север для обеспечения ваших конституционных прав в Союзе должны быть немедленно отброшены… Сецессия, к четвертому марта следующего года, должна быть выбита из избирательной урны единодушным голосом Джорджии во второй день января следующего года».[931]

Таким образом, ещё до того, как южные избиратели за пределами Южной Каролины проголосовали по вопросу об отделении, выбирая делегатов на съезды, процесс отделения уже набрал значительные обороты. Теоретически каждый южный штат действовал самостоятельно, но на самом деле уже существовала сеть уполномоченных, поддерживавших связь между штатами, а члены Конгресса от юга, часто собирающиеся на заседания, служили своего рода готовым координирующим органом, чтобы гарантировать, что разрозненные действия нескольких штатов сойдутся в «ударе за национальную независимость».[932] В Южной Каролине Роберт Барнуэлл Ретт предложил пригласить другие южные штаты на конференцию для формирования правительства и предложил в качестве места проведения Монтгомери. 31 декабря съезд Южной Каролины проголосовал за избрание комиссаров в каждый другой южный штат, созвавший съезд, и уполномочил их предложить встречу для создания временного правительства. 3 января комиссары предложили провести встречу в Монтгомери 4 февраля. Это предложение стало краеугольным камнем Конфедеративных Штатов Америки, и оно было заложено ещё до того, как собрался съезд любого южного штата, кроме Южной Каролины, хотя съезд Флориды собрался в тот же день.[933]

В период с 20 декабря (день отделения Южной Каролины) по 8 января избиратели ещё шести южных штатов выбирали делегатов на съезды, которые должны были решить, оставаться ли им в Союзе. Партийные ярлыки на этих выборах не использовались, и граждане южных штатов, которые были достаточно едины в своей абстрактной приверженности защите прав южан, внезапно оказались перед конкретным вопросом о том, как их права должны быть защищены на оперативном уровне. Они склонялись к одной из двух позиций, которые получили названия «немедленное отделение» и «сотрудничество». Эта антитеза вовсе не была похожа на простой дисунионизм против юнионизма, поскольку на Юге было очень мало избирателей, которые хотели бы дисунионизма ради него самого — почти все предпочли бы остаться в Союзе с удовлетворительными гарантиями, которые, однако, они не надеялись получить; и было так же мало юнионистов, чья лояльность Союзу имела безоговорочный приоритет над защитой прав южан. Таким образом, разногласия приняли форму разделения на тех, кто считал, что для защиты прав Юга необходимо быстрое отделение штатов по отдельности, и тех, кто полагал, что права Юга лучше всего можно защитить, если все рабовладельческие штаты будут действовать сообща, через южную конференцию, сначала выдвинув коллективные требования, которые Север, столкнувшись с такой мощной фалангой, мог бы уступить, или, если это не удастся, отделиться с такой степенью южного единства, которая обеспечила бы им успех.

В некоторых отношениях эти две группы казались довольно близкими друг другу, в других — далёкими друг от друга. Обе заявляли о своей приверженности правам Юга и об использовании сецессии в случае необходимости в качестве средства обеспечения этих прав — в этом смысле их разногласия выглядели чисто тактическими. Но на оперативном уровне сторонники отделения были готовы действовать, используя механизм конвентов штатов для реализации своего решения; «сторонники сотрудничества» не принимали решения об отделении и последовательно выступали против отделения доступными и доступными средствами. Это означало, что, по сути, сецессионисты были в какой-то степени едины в рамках одной четкой программы; а вот кооперационисты представляли собой спектр позиций от подлинного сецессионизма, прочно связанного с убеждением, что действия через южный конвент — лучшая политика, до сильного юнионизма, маскирующегося под кооперативный сецессионизм из тактических соображений. Разумеется, невозможно определить распределение избирателей по этому спектру. Некоторые историки, подчеркивая теоретическую готовность обеих групп к отделению — одной путем действий отдельных штатов, другой путем действий, координируемых южным съездом, — считают их в основном двумя разными разновидностями сецессионистов и рассматривают весь нижний Юг как подавляющее большинство сецессионистов. Но если смотреть инструментально, то «сепаратисты отдельных штатов» и «кооперационисты» были далеки друг от друга. Последние ставили в качестве предварительного условия для отделения такую высокую степень единодушия среди южных штатов, что их оппонентам казалось, что они вообще не желают отделяться. Короче говоря, сторонники отделения рассматривали сторонников сотрудничества не просто как более благоразумных сецессионистов, а как юнионистов, которые сочли дело объединения слишком непопулярным, чтобы поддерживать его открыто, и которые прибегли к «сотрудничеству» как к обструкции, чтобы предотвратить любые действия.[934]

Избирательные кампании, в которых эти частично неопределенные группы противостояли друг другу, мало что дали для уточнения различий, поскольку они оказались бессистемными и довольно плохо скоординированными делами, в которых не было ни регулярных партийных подразделений, которые могли бы придать общую картину соревнованиям, ни централизованных сепаратистских или кооперативных организаций, которые могли бы выдвинуть общенациональные билеты в поле. В результате местные округа подходили к этому вопросу по-разному: иногда с противоположными списками; иногда, в попытке достичь гармонии, со смешанными списками; иногда кандидаты занимали определенную позицию, но в других случаях они баллотировались просто как влиятельные местные лидеры, которые будут принимать решение по мере развития событий; а иногда сепаратисты или коллаборационисты, в зависимости от ситуации, баллотировались без оппозиции.

Все эти обстоятельства значительно затрудняют оценку как самих кампаний, так и их результатов. Очевидно, что кампании проходили в атмосфере постоянно растущего возбуждения. Во время их проведения создавались организации бдительности для защиты от гнусных аболиционистских планов; организовывались и вооружались военные роты с живописными названиями; шились флаги; молодые люди, особенно молодые, радовались военным приготовлениям; сторонники сотрудничества осуждали сецессионистов за безрассудное разрушение бесценного союза; а сторонники сецессии отвечали обвинениями в том, что сторонники сотрудничества — старухи и покорные «покорники». Похоже, что в ходе большинства этих кампаний сторонники сотрудничества теряли позиции.[935] Но результаты выборов, насколько их можно проанализировать, показывают, что в ряде штатов результаты были очень близки. Это в меньшей степени относится к Миссисипи и Флориде, чем к последующим штатам, но даже в этих двух штатах коллаборационисты показали сильные результаты. В Миссисипи 20 декабря было подано около 41 000 голосов, из которых около 12 000 были отданы за кандидатов, чьи позиции не были указаны или теперь неизвестны, а из оставшихся 29 000 около 16 800 были отданы за сторонников сецессии и 12 218 — за сторонников сотрудничества. Во Флориде, двумя днями позже, коллаборационисты показали силу от 36 до 43% голосов. В Алабаме через два дня после этого сецессионисты подали 35 600 бюллетеней, а коллаборационисты — 28 100.[936]

На январских выборах сепаратисты победили — если вообще победили — с ещё более незначительным перевесом. В Джорджии 2 января их преимущество составило 44 152 против 41 632, по самым щедрым оценкам, и есть все основания полагать, что у коллаборационистов могло быть очень узкое большинство.[937] В Луизиане 7 января сецессионисты одержали верх со счетом 20 214 против 18 451.[938] В Техасе вся процедура была нерегулярной, поскольку губернатор Сэм Хьюстон отказался созвать законодательное собрание, а выборы делегатов на конвенцию были официально призваны неформальной группой лидеров сецессии в Остине. Голосование, начавшееся 8 января, очевидно, проходило в разные дни в разных местах, и нет никакой уверенности в том, что сторонникам кооперации всегда предлагали выставить своего кандидата. В результате съезд принял ордонанс об отделении 166 голосами против 8, но, возможно, сомневаясь в собственной легитимности, затем представил ордонанс избирателям для ратификации. На этих выборах сецессионисты получили более значительное большинство голосов, чем где-либо, кроме Южной Каролины. За них проголосовали 44 317 человек против 13 020.[939]

В американской системе мажоритарного, а не пропорционального представительства узкое народное большинство часто превращается в весомое большинство в избираемом органе, что и произошло с конвентами штатов, собравшимися между 3 и 28 января. Все они проходили под контролем сторонников прямой сецессии, и процедуры их проведения были в чем-то схожи. Уполномоченные из других штатов выступали с обращениями, призывающими к отделению. В Алабаме и Луизиане в посланиях представителей штатов в Конгрессе утверждалось, что республиканцы отказываются идти на какие-либо уступки. Во всех штатах, кроме Техаса, сторонники кооперирования пытались принять меры, призывающие к проведению своего рода южной конференции, чтобы выдвинуть окончательные требования республиканцам или организовать согласованные действия южных штатов — или и то, и другое; и в каждом штате, кроме Джорджии, сторонники кооперирования также пытались передать любой акт об отделении на ратификацию избирателям. Именно в этом вопросе противники немедленного отделения проявили свою максимальную силу, но даже в этом случае они потерпели поражение во всех штатах: в Миссисипи — 74 против 25; во Флориде — 39 против 30; в Алабаме — 54 против 46; в Джорджии — 164 против 133; и в Луизиане — 84 против 43. Только Техас проголосовал за вынесение постановления на всенародную ратификацию, и это решение было принято самими сепаратистами (145 против 29), а не навязано им оппозицией. После этих стычек, когда были проведены окончательные голосования по вопросу отделения, делегаты-кооперационисты продемонстрировали свою твёрдую убежденность в важности представления единого фронта, и большинство голосов в пользу отделения было подавляющим. Миссисипи, второй штат, решивший отделиться, сделал это 9 января, проголосовав 85 против 15; Флорида — 10 января, 62 против 7; Алабама — 11 января, 61 против 39; Джорджия — 19 января, 208 против 89; Луизиана — 26 января, 113 против 17; и Техас — 1 февраля, 166 против 8. В течение сорока двух дней семь штатов, от Южной Каролины до Техаса, отделились.[940] Все они приняли приглашение 4 февраля в Монтгомери собрались уполномоченные Южной Каролины (техасские делегаты прибыли лишь позднее). 7 февраля эти делегаты, наделенные всеми полномочиями от своих штатов, приняли для Конфедеративных Штатов Америки временную конституцию, основанную на Конституции Соединенных Штатов. 9 февраля они избрали Джефферсона Дэвиса президентом, а 18 февраля провели его инаугурацию. Через сорок дней после того, как Миссисипи вслед за Южной Каролиной вышла из состава Союза, Южная республика начала своё существование.[941]

Азартная игра Южной Каролины, предпринятая 10 ноября, когда она на полной скорости перешла к односторонним действиям, оправдала себя. На этот раз штат Пальметто не остался униженным и одиноким, и Генри Тимрод в своей поэме «Этногенез» мог написать

Однако за фасадом единых действий все было гораздо ближе, чем казалось. Если бы один или два штата — особенно Джорджия и Алабама — проголосовали иначе, магическое заклинание было бы разрушено, и положение конвентов Луизианы и Техаса было бы совершенно иным, чем в конце января, когда эти штаты отделились. Голосование в Джорджии, Алабаме и Луизиане было настолько близким, что ограниченное изменение ситуации могло склонить чашу весов в другую сторону. В этой ситуации относительно небольшое число решительных сторонников отделения смогло направить растерянный и возбужденный электорат к программе распада Союза. Некоторое замешательство отразилось в низкой активности избирателей на выборах в конгрессы. Хотя это было одно из самых важных политических решений, которые когда-либо приходилось принимать избирателям, голосование было крайне незначительным по сравнению с голосованием на ноябрьских президентских выборах. В Джорджии общее количество голосов составило лишь 82% от того, что было на президентских выборах; в Луизиане — 75%; в Алабаме — 70%; в Миссисипи — 60%. Ни в одном штате сепаратисты не набрали достаточно голосов, чтобы стать большинством на ноябрьских выборах.

Решающим фактом, как ясно осознавали сецессионисты, было то, что все штаты действовали в атмосфере возбуждения, приближающегося к истерии, впервые порожденной попыткой восстания рабов Джона Брауна и вновь поднявшейся на последних этапах президентской кампании. Это волнение все ещё преобладало, когда сепаратисты начали действовать. Они стимулировали и поддерживали его частыми публичными собраниями, непрекращающимся шквалом речей, организацией добровольных военных отрядов, известных как «минитмены» и т. п., а также доносами и, в некоторых случаях, физическим запугиванием сторонников сецессии. Это настроение было повсеместным, оно охватило даже церкви, так что священнослужители с кафедры почти так же громко, как политики с трибуны, предупреждали об опасности для Юга, призывали народ заявить о своей независимости и поддерживали эмоции на высоком уровне.[943] Трудно поверить, что такое настроение опасений сохранилось бы, если бы Юг дождался прихода Линкольна к власти и получил бы шанс проявить свою вигговскую умеренность.

Но сецессионисты знали, что их железо раскалено, и они наносили удары. Один из сторонников отделения в Южной Каролине писал: «Я не верю, что простые люди понимают это; но кто когда-либо ждал простых людей, когда нужно было сделать большое движение. Мы должны сделать шаг и заставить их последовать за нами». Комиссар Южной Каролины во Флориде, защищая быстрые действия своего штата, с удивительной откровенностью заявил: «Я… считаю, что если… Южная Каролина назначила какой-то отдалённый день для будущих действий, чтобы посмотреть, присоединятся ли к нам другие штаты, и таким образом позволила общественному чувству утихнуть, она сама потеряла бы дух авантюризма и дрогнула бы от потрясения, вызванного этим великим спором».[944] Кристофер Меммингер, писавший в ноябре, сказал: «Наша главная задача — заставить другие южные штаты присоединиться к нам, прежде чем произойдет откат». Очевидно, что Хауэлл Кобб, встревоженный быстрыми действиями Южной Каролины, был прав, когда сказал: «Похоже, что они боятся, что кровь народа остынет».[945]

Приверженцы сецессии понимали, что, несмотря на популярность их дела, его популярность преходяща. Промедление, с их точки зрения, было едва ли не хуже противодействия. Они воспользовались импульсом эмоциональной реакции населения на избрание Линкольна и пронесли его с поразительной скоростью.

За девяносто дней они выиграли десять законодательных решений о проведении выборов в конвенты штатов, провели семь таких выборов, получили большинство голосов на каждом из них, собрали семь конвентов, приняли семь ордонансов об отделении, а также сделали первые шаги к созданию южной конфедерации.

В этом достижении сторонники сецессии привели в полное замешательство сторонников сотрудничества, настаивая на том, что именно они являются истинными сторонниками сотрудничества. Как выразился Роберт Барнуэлл Ретт, он поддерживал односторонние действия Южной Каролины, потому что верил, что, как только эти действия будут предприняты, за ними последуют другие штаты.[946] По мере того как другие штаты следовали за ним, позиция Ретта постепенно становилась все более функциональной формой кооперирования, и к тому времени, когда собрались съезды Луизианы и Техаса, перед ними встал вопрос о том, будут ли они «сотрудничать» с пятью другими штатами нижнего Юга. Таким образом, как выразился один историк, «сецессия спокойно выдавалась за сотрудничество». Или, как заявил член конвенции от Джорджии, выступавший за отделение, он тоже выступает за сотрудничество, «но со штатами, которые намерены отделиться», в то время как антисецессионисты «выступают за сотрудничество со штатами, которые настроены остаться в Союзе».[947] Во всём этом не было никакого заговора, направленного на то, чтобы помешать воле большинства населения какого-либо штата.[948] На самом деле население требовало действий. Но сторонники отделения постарались действовать до того, как оппозиция успела организоваться; свести к минимуму перспективы смертельной войны; добиться принятия решения, пока эмоции были на высоте; и создать ситуацию, которая в конечном итоге заставила бы жителей всех рабовладельческих штатов, большинство из которых выступало против отделения, сделать ненавистный выбор между выходом из Союза и войной против Юга.[949]

Как хорошо знали сторонники отделения, внутри отделившихся штатов существовали серьёзные политические разногласия, и эти разногласия представляли собой перестройку, которая, если бы она получила дальнейшее развитие, открыла бы опасную брешь между рабовладельческими и нерабовладельческими белыми. На выборах 1860 года южный электорат продолжал голосовать по традиционной схеме. Джексоновская демократическая организация была партией простых людей, нерабовладельцев, жителей сосновых бесплодных графств, горных графств и глубинки, в то время как виги и их преемники были наиболее сильны среди плантаторов и в богатых, хлопкопроизводящих, населенных рабами графствах Чёрного пояса.[950] Со временем, демократическая партия становилась все менее джексонианской, но жители холмов, «красношеие» и «пекари» продолжали голосовать за демократов. Так, если 537 округов Вирджинии, Северной Каролины, Теннесси, Джорджии, Алабамы, Миссисипи и Луизианы в 1860 году разделить на три группы в зависимости от того, занимал ли округ высокий, средний или низкий рейтинг по доле рабов по сравнению с другими округами того же штата, то окажется, что Брекинридж получил 64% округов с низкой долей рабов, 56% округов со средней долей и 52% округов с большой долей. Поскольку Брекинридж был ближе к сторонникам воссоединения, чем Белл или Дуглас, похоже, что нерабовладельцы были более восприимчивы к идее воссоединения, чем крупные рабовладельцы, или, по крайней мере, округа, в которых они жили, были более восприимчивы. Но в 1861 году графства с самым низким соотношением рабовладельцев (в той же группе из 537 человек) отдали лишь 37 процентов своих голосов за немедленное отделение, в то время как округа с самым высоким соотношением рабов были на 72 процента за отделение. Среди округов с низким соотношением рабов было 130, которые проголосовали за Брекинриджа, но только 65 из них впоследствии проголосовали за отделение. Среди округов с высоким коэффициентом рабства было 87, которые голосовали за Белла или Дугласа, но только 34 из них проголосовали против одностороннего отделения штата. Среди округов с низким соотношением рабов половина округов Брекинриджа сменила сторону и не поддержала отделение, а среди округов с высоким соотношением рабов 53 из 87 округов Белла или Дугласа сменили сторону и не поддержали Союз. В гораздо большей степени, чем того желали рабовладельцы, отделение стало движением рабовладельцев, к которому жители графств с небольшим количеством рабов относились преимущественно отрицательно.[951]

Прохладное отношение к отделению населения в графствах с низким процентом рабов могли представлять угрозу для сецессионистов в долгосрочной перспективе, но в первые два месяца 1861 года их беспокоили не местные разногласия. Это была холодность верхнего Юга.

Фактически, с принятием постановления об отделении Техаса импульс к отделению был исчерпан. Хотя семь рабовладельческих штатов вышли из состава Союза, восемь других не вышли. Рабовладельческие штаты были далеки от создания политически единого Юга, и хотя Южная Каролина не была брошена на произвол судьбы, Конфедерации на побережье Персидского залива не хватало населения, ресурсов и богатства рабовладельческих штатов, которые все ещё оставались в Союзе. С самого начала сторонники сецессии столкнулись с дилеммой, что любой штат может оказаться бессильным, если будет действовать в одиночку, или парализованным, если будет ждать совместных действий с другими штатами. Когда 4 февраля штаты Персидского залива собрались в Монтгомери, чтобы образовать конфедерацию, не было никакой уверенности в том, что они избежали опасности бессилия, хотя их было семь, а не один. Конфедерация на побережье залива никого особо не впечатляла. Никто не был уверен, что она будет экономически или политически жизнеспособной.

Однако 4 февраля сецессионисты все ещё надеялись привлечь на свою сторону другие штаты в течение месяца, поскольку с 12 по 29 января законодательные органы ещё пяти штатов назначили выборы для съездов: Арканзас 12 января для выборов 18 февраля; Вирджиния 14 января для выборов 4 февраля; Миссури 18 января для выборов 18 февраля; Теннесси 19 января для выборов 9 февраля; и Северная Каролина 29 января для выборов 28 февраля. Однако все эти меры накладывали ограничения на предлагаемый съезд: Вирджиния предоставила избирателям возможность потребовать проведения всенародного референдума по любому действию, которое может предпринять съезд; законодательный орган Миссури потребовал проведения такого референдума, не дожидаясь требования избирателей; Арканзас и Теннесси предоставили избирателям право решать, проводить ли съезд, а также выбирать делегатов; а Северная Каролина предусматривала как референдум в стиле Вирджинии-Миссури, так и решение в стиле Арканзаса-Теннесси о том, должен ли съезд собираться.

Выборы в эти съезды проходили в условиях, совершенно отличных от тех, что были на нижнем Юге. В основном, верхний Юг не был так навязчиво привержен рабству, как нижний. Из семи штатов, только в Техасе негритянское население составляло менее 40 процентов, а в пяти штатах, которые собирались выйти из состава Юга, негритянское население составляло в среднем менее 30 процентов. Кроме того, штаты верхнего Юга знали, что у них более прочные экономические связи с Севером, чем с нижним Югом, и что их разрыв может привести к серьёзным экономическим потрясениям.[952] Кроме того, у них была давняя и прочная традиция юнионизма. В 1860 году Белл и Дуглас вместе получили 234 000 голосов в пяти штатах, которые собирались вступить в союз, по сравнению с 206 000 голосов за Брекинриджа; но в штатах, которые уже отделились, Брекинридж получил 220 000 голосов, по сравнению с 171 000 для Белла и Дугласа. В Теннесси и Виргинии также были энергичные юнионистские лидеры, такие как Эндрю Джонсон, Эмерсон Этеридж, Уильям Г. Браунлоу и Джон Минор Боттс.[953] Многие умеренные в этих штатах горько возмущались поспешностью Южной Каролины, которая была «вредной ворчуньей», «в любом случае занудой», штатом, предававшимся «безумию, [которое] превосходит по глупости и нечестию все, что фантазия в её самом диком настроении ещё способна была вообразить». Газета Wilmington, North Carolina, Herald спрашивала своих читателей: «Неужели вы потерпите, чтобы в вас так плевали? Неужели вы подчиняетесь диктату Южной Каролины… Неужели вас назовут трусами за то, что вы не следуете безумной воле этого безумного штата?» Газета Charlottesville, Virginia, Review заявила, что «ненавидит Южную Каролину за то, что она спровоцировала отделение».[954]

Сепаратисты столкнулись со всеми этими препятствиями, пытаясь распространить своё движение на верхние районы Юга, но больше всего им мешали возродившиеся надежды на уступки со стороны Севера. Сенаторы Криттенден и Дуглас возобновили своего рода мирное наступление, и 19 января, после конференции с сенаторами-республиканцами Сьюардом и Джеймсом Диксоном из Коннектикута, Криттенден отправил в Северную Каролину телеграмму, в которой выражал оптимизм по поводу перспектив урегулирования и призывал повременить. 25 января он и Дуглас отправили телеграмму аналогичного содержания в Виргинию.[955] Тем временем законодательное собрание Вирджинии вынашивало план мирной конференции. 19 января оно предложило всем штатам, как рабовладельческим, так и свободным, прислать делегатов для встречи в Вашингтоне 4 февраля и обсуждения «всех разумных средств для предотвращения» распада Союза.[956]

В декабре и начале января сепаратисты продолжали активную деятельность и заметно окрепли в Вирджинии, но обещания Криттендена и Дугласа, а также надежды на мирную конференцию и обязательство дать ей справедливый шанс как собственному творению Вирджинии — все это, как правило, обездвиживало сепаратистов. Виргинцы пришли на избирательные участки 4 февраля, в тот же день, когда в Монтгомери собрался зарождающийся Конгресс Конфедерации, а в Вашингтоне — хромающая мирная конференция, на которой присутствовал лишь двадцать один из тридцати четырех штатов. Когда были подсчитаны голоса, сепаратисты потерпели ошеломляющее поражение. Вопрос о том, должно ли любое решение конвента быть вынесено на ратификацию избирателями, рассматривался как своего рода испытание, и сецессионисты выступили против. Они потерпели поражение — 100 536 против 45 161. Кроме того, только 32 сторонника сецессии получили места в конвенте, который должен был состоять из 152 членов, когда он соберется 18 февраля.[957]

Влияние этого подавляющего большинства голосов становится более очевидным, если рассмотреть сопутствующие обстоятельства. В течение трех месяцев сторонники сецессии одерживали непрерывную череду быстрых побед. После избрания Линкольна не проходило и недели, чтобы какой-нибудь губернатор не созвал специальную законодательную сессию, или чтобы какой-нибудь законодательный орган не созвал съезд, или чтобы какой-нибудь штат не избрал съезд, или чтобы какой-нибудь съезд не собрался, или, собравшись, не проголосовал за отделение. После такой череды событий казалось великим переломным моментом, когда Виргиния, со всем её престижем «матери штатов», культурной столицы Юга, самого густонаселенного и экономически важного из южных штатов, нанесла сепаратистам такой сокрушительный удар. Поражение действительно было значительным, но даже в этом случае и сепаратисты в своём унынии, и жители Севера в своём ликовании преувеличивали его. Одна из чарльстонских газет сетовала, что «теперь Вирджиния никогда не отделится»,[958] а корреспондент Уильяма Х. Сьюарда ликующе уверял его: «Мы едва ли оставили хоть малейший след сецессии в западной части Вирджинии, да и вообще в любой части штата… Конфедерация Залива может исключить Вирджинию из своей маленькой семьи — она никогда к ним не присоединится».[959]

Со временем стало очевидно, что всплеск юнионизма в Вирджинии был не сильнее, чем надежда на компромисс и вера в мирную конференцию. По мере того как они ослабевали, ослабевал и юнионизм Вирджинии. Но по состоянию на 4 февраля многие соглашались со Сьюардом, что сецессия была временной лихорадкой, которая прошла свой апогей.[960] И действительно, четыре последующих выборов, похоже, оправдали его оценку. 9 февраля Теннесси проголосовал 69 387 против 57 798 против созыва конвента. В то же время были проведены голосования за людей, которые стали бы делегатами, если бы этот предложенный съезд собрался, и жители Теннесси насыпали соль на раны сепаратистов, отдав 88 803 голоса за юнионистов против 24 749 за сепаратистов.[961] 18 февраля сепаратисты потерпели двойное поражение. В Арканзасе избиратели высказались за созыв конвента — 27 412 против 15 826, но в качестве делегатов они избрали большинство юнионистов.[962] В Миссури юнионисты, как условные, так и безусловные, набрали около 110 000 голосов по сравнению с сепаратистами.

30 000, и ни один явный сторонник сецессии не был избран делегатом на съезд, который должен был собраться 28 февраля.[963] Наконец, 28 февраля Северная Каролина завершила разгром сецессионистов. К этому времени мирная конференция уже распустилась, выработав несколько слабых рекомендаций с сомнительными перспективами выполнения, но один из делегатов Северной Каролины отправил домой телеграмму, в которой говорилось: «Все в порядке. Компромисс [предложенный мирной конференцией] будет одобрен национальным конгрессом». Вероятно, этот маневр и стал причиной поражения конвенции с минимальным перевесом голосов — 47 323 против 46 672. Но если бы съезд состоялся, сецессия была бы разгромлена, поскольку среди 120 делегатов, выбранных для участия в съезде, если бы он был одобрен избирателями, было всего 42 сторонника сецессии.[964]

В трех других рабовладельческих штатах дела у сторонников отделения шли ещё хуже. Губернатор штата Кентукки Берия Магоффин склонился к поддержке Конфедерации и созвал специальную сессию законодательного собрания. Собравшись 17 января, он рекомендовал созвать конвенцию штата, но легислатура, проголосовав в нижней палате 54 против 36, отказалась её созывать и 11 февраля удалилась, не предприняв никаких решительных действий.[965] В Мэриленде, где были сильны сепаратистские настроения, губернатор Томас Х. Хикс, как и Сэм Хьюстон в Техасе, не поддался давлению и созвал специальную сессию легислатуры. Как и в Техасе, сторонники сецессии предприняли внеправовые шаги для созыва конвента, но эти усилия не смогли заставить Хикса действовать так же, как и Хьюстона.[966] В Делавэре легислатура штата проголосовала за «безоговорочное неодобрение» сецессии как средства устранения недовольства южан. Голосование было единогласным в нижней палате и 8 против 5 в верхней.[967]

Таким образом, конец зимы 1860–1861 годов оказался для сепаратистов столь же удручающим, как и начало зимы. В начале зимы они не встретили ни одного поражения. После 4 февраля они не добились ни одного успеха. В месяц, ставший свидетелем рождения конфедерации из семи штатов, были полностью разрушены надежды на создание единой южной республики. Такой поворот событий вселил надежду в юнионистов повсюду, и многие юнионисты верхнего Юга теперь начали верить, что инициатива перешла в их руки и что они могут определять судьбу республики. Как лояльные члены Союза, штаты верхнего Юга, казалось, имели все шансы настоять на уступках, которые были бы необходимы, чтобы вернуть в Союз импульсивные штаты Персидского залива. Как сестры других рабовладельческих штатов, они могли обратиться к ним с призывом вернуться в Республику по мосту, который они строили. Как выразился один виргинец, «не подчиняясь Северу и не дезертируя с Юга, Виргиния занимает в Союзе такое моральное положение, которое дает ей право третейского суда между секциями». Или, как утверждали три видных жителя Теннесси, на их штат была возложена «великая миссия миротворца между штатами Юга и общим правительством». Север, как оказалось, был отрезвлен и потрясен отделением штата в Персидском заливе; с другой стороны, пожиратели огня были приведены в чувство пятью тяжелыми поражениями. Возможно, верхний Юг сможет предотвратить кризис, восстановить Союз и спасти страну от войны.[968]

Так, должно быть, казалось и многим ошарашенным сторонникам сецессии, которые теперь сомневались в способности Конфедерации на побережье Мексиканского залива выстоять в одиночку, так же как сторонники сотрудничества Южной Каролины на протяжении трех десятилетий сомневались в способности штата Пальметто выстоять в одиночку. Но все лидеры верхнего Юга, считавшие, что контролируют ситуацию, забывали об одном жизненно важном факте: они были готовы противостоять принуждению любого отделившегося штата. Законодательное собрание Вирджинии приняло соответствующую резолюцию ещё в начале января. Генеральная ассамблея Теннесси, проинформированная о предложениях Нью-Йорка предоставить вооруженные силы «для принуждения некоторых суверенных штатов Юга», выразила убеждение, что в случае отправки таких сил «народ Теннесси, объединившись со своими собратьями на Юге, как один человек, будет сопротивляться такому вторжению на землю Юга при любой опасности и до последней крайности». Официальные законодательные резолюции не были приняты в Северной Каролине и Кентукки, но в этих штатах также были сделаны многочисленные публичные заявления, которые не были оспорены, что народ будет сопротивляться принуждению любого южного штата. Хотя население Юга было сильно разделено по вопросу отделения, оно оставалось единым в своём убеждении, что «права Юга» должны быть сохранены и что ни один южный штат не может согласиться на применение федеральной силы против любого другого южного штата. По крайней мере, в этой степени южный национализм был реальностью.[969]

Но если верхний Юг стремился защитить нижний Юг против принуждения, действительно ли нижний Юг был так изолирован? И действительно ли верхний Юг занимал такую контролирующую позицию? Не находился ли верхний Юг скорее в положении, подобном положению умеренной и могущественной нации, заключившей неограниченный союз для защиты слабого, но воинственного соседа, и тем самым поставившей свой собственный мир на усмотрение своего вспыльчивого союзника? Разве нижний Юг, в конце концов, не владел инициативой и не мог втянуть верхний Юг в воронку односторонними действиями, ещё более радикальными, чем те, что использовала Южная Каролина для втягивания стран Персидского залива?

Годом ранее, ближе к концу тщетной миссии Кристофера Меммингера в Ричмонд, расстроенный комиссар писал другу в Южную Каролину: «Я пришёл к мнению, что мы, южане, будем вынуждены действовать и потащим за собой эти разделенные штаты».[970] Если Меммингер и знал, как их тащить, то не раскрыл этого. Но Роберт Барнуэлл Ретт в октябре 1860 года высказал ту же мысль в более определенных выражениях. По его словам, штатами Верхнего Юга можно было «управлять только тем курсом, который проводился на [заседаниях Демократического конвента 1860 года] в Чарльстоне 8c Ричмонде 8c Балтиморе… Их нужно заставить выбирать между Севером и Югом, и тогда они искупят свою вину, но не раньше».[971]

Тот факт, что они обязывались противостоять принуждению любого южного штата, означал, что их выбор можно было предугадать — и можно было заставить. Дэвид Гамильтон из Южной Каролины, вероятно, осознавал это, когда писал: «Меня забавляет хладнокровие, с которым южные штаты предлагают выступить на помощь Со Кар — они, должно быть, спят в мнимой безопасности, ведь менее чем через год более чем вероятно, что весь Юг будет в огне от одного конца до другого».[972] Однако некоторые представители верхнего Юга не спали в полной безопасности. На съезде в Вирджинии один из делегатов-юнионистов горько ругал Южную Каролину и штаты Персидского залива за то, что они привели к избранию Линкольна, расколов демократическую партию, и за то, что они бросили другие рабовладельческие штаты, отделившись без согласования с ними.[973] Однако он, как и большинство других, не стал озвучивать истину, которую, должно быть, понимал: штаты Персидского залива (или северные штаты) могут спровоцировать войну, от которой верхний Юг не сможет спастись.

Большинство жителей Южной Каролины также не стали описывать эту ситуацию в резких выражениях, но конгрессмен Уильям Бойс, старый сторонник сотрудничества, выступивший за немедленное отделение ещё в августе 1860 года, объяснил, почему он больше не опасается изоляции как последствия односторонних действий. «Если Южная Каролина отделится сама, — сказал он, — то у наших врагов останется только два пути. Во-первых, они должны оставить нас в покое; во-вторых, они должны попытаться принудить нас…Предположим, что они попытаются принудить нас; тогда южные штаты будут вынуждены сделать общее дело с нами, и мы проснёмся однажды утром и обнаружим, что над нами развевается флаг южной конфедерации».[974] В конце февраля 1861 года Юг все ещё оставался разделенным, но ещё предстояло увидеть, что произойдет, когда логика, обрисованная Бойсом, начнёт действовать.

Современному читателю, увлекшемуся стремительным развитием событий, приведших к войне весной 1861 года, трудно осознать длительность заключительной интермедии перед боем. С момента избрания Линкольна до бомбардировки форта Самтер прошло почти полгода. Это было намного дольше, чем «Сто дней», в течение которых Франклин Рузвельт добился принятия большей части «Нового курса». Он был длиннее, чем вся испано-американская война, от объявления до перемирия. Для Юга это был период бешеной активности; для Вашингтона — период периодического паралича; для Севера — время медленного пробуждения к тому, что происходящее на Юге было действием, а не риторикой.

Этот большой промежуток времени дал штатам Персидского залива время для тщательно разработанного процесса отделения, с его созывом законодательных органов, принятием законодательных решений о проведении выборов в конвенты штатов, короткими избирательными кампаниями, сбором конвентов, принятием постановлений об отделении и даже сбором отделившихся штатов для формирования временного правительства, избрания Джефферсона Дэвиса президентом и его инаугурации в Монтгомери до того, как Линкольн мог быть инаугурирован в Вашингтоне. Такой промежуток времени был заложен в Конституцию благодаря положению о «хромой» сессии Конгресса и о промежутке примерно в 120 дней между избранием президента и принятием им присяги.

Этот конституционный анахронизм стал главным фактором, вызвавшим паралич в Вашингтоне зимой 1860–1861 годов. Бьюкенен обладал официальной властью, но не имел реальной власти; Линкольн не имел официальной власти и не проявлял особого желания использовать свой доступ к реальной власти. Всю зиму он оставался в Спрингфилде. Тем временем неформальные механизмы, позволявшие государственным деятелям управлять политическим механизмом, стали менее эффективными, поскольку сеть личного знакомства и совместного опыта в Вашингтоне была частично разрушена. Избранный президент не только отсутствовал, но и был чужаком — экс-конгрессменом от Иллинойса, проработавшим всего один срок, и человеком, который едва ли ступал в Вашингтон в течение десяти лет. Согласно племенным обычаям партии вигов, из которой он происходил, он мог остаться неизвестным даже на посту президента. До начала избирательной кампании Линкольн не был лично знаком ни со своим кандидатом в вице-президенты, ни с большинством людей, которые должны были составить его кабинет.

Все эти обстоятельства способствовали дефолту власти в Вашингтоне в важнейший период американской истории. Но за этими факторами стояли и другие, ещё более фундаментальные. В некотором смысле зима 1860–1861 годов ознаменовала собой последний бой старого Федерального союза, ориентированного скорее на штаты, чем на нацию. Две основные партии все ещё представляли собой свободные коалиции партий штатов, и некоторые из самых сильных политиков — такие, как Турлоу Уид, Джон А. Эндрю, Саймон Камерон и Генри С. Лейн — сделали власть штатов основой своей политической силы.[975] Национальная кампания, как правило, представляла собой не одно состязание, а множество одновременных состязаний на уровне штатов с различными тактиками и проблемами. Особенно это было характерно для 1860 года, когда фактически состоялись двое выборов: на Севере — между Линкольном и Дугласом, на Юге — между Беллом и Брекинриджем. Каждая секция вела свою кампанию так, как будто другой секции просто не существовало. В то время это было проще сделать, поскольку кандидаты в президенты не имели обыкновения произносить речи, и не было ничего, что могло бы сфокусировать всю местную активность на одном человеке или одном вопросе. Линкольн оставался дома и не выступал с публичными речами во время кампании; он никогда в жизни не оставался в Спрингфилде так постоянно, как в период между выдвижением в мае 1860 года и инаугурацией десять месяцев спустя. Брекинридж выступил лишь с одной речью, в которой он ловко обошел вопрос о воссоединении. Белл не отъезжал от своего дома в Нэшвилле дальше Боулинг-Грина, штат Кентукки, и сделал несколько публичных выступлений, но не произнёс ни одной речи. Только Дуглас разорвал в клочья прецедент и провел обширную кампанию от Мэна до Нового Орлеана. Он объяснял избирателям, как северянам, так и южанам, в чём суть выборов; он предупреждал северян, что избрание чисто секционного кандидата приведет к воссоединению, а южан — что отделение повлечет за собой смертельную кару, которую он сам поможет осуществить. Но Дуглас был обречен на роль Кассандры. Южане неверно истолковали его предупреждения как стратегический приём, призванный отпугнуть их от голосования за Брекинриджа, а северяне решили, что он пытается отпугнуть их от голосования за Линкольна.[976]

Таким образом, в стране разразился кризис четырех тревог, в то время как избиратели, многие из них, наслаждались веселыми выходками старой кампании, в которой вопросы были недостаточно важны, чтобы о них думать, а фривольности вполне можно было наслаждаться.

Оглядываясь назад, можно увидеть, что тридцатилетний кризис вступил в свою финальную стадию с распадом Чарльстонского конвента за год до форта Самтер. Но на самом деле сама привычность кризиса — его хроническое присутствие на протяжении трех десятилетий — породила презрение к нему. Столько раз раздавался грохот без продолжения, что люди стали воспринимать частоту предупреждений как уверенность в том, что ничего не случится, а не как указание на то, что что-то в конце концов должно произойти. Кроме того, на Севере забыли, что одна из причин, по которой угрозы южан никогда не приводились в исполнение, заключалась в том, что они никогда не подвергались настоящему испытанию неповиновением. Провизо Уилмота так и не было принято; Канзас и Небраска не были организованы как свободные территории в соответствии с требованиями Миссурийского компромисса; Фремон не был избран. Конечно, Юг не смог добиться принятия Канзаса в соответствии с конституцией Ле-Комптона, но тогда Канзас не был принят и по конституции Топики. Кроме того, представителям Юга не удалось предотвратить избрание спикера-республиканца в 1859 году, но им удалось лишить Джона Шермана поста спикера в качестве наказания за его поддержку «Надвигающегося кризиса». Дред Скотт против Сатидфорда был законом страны. Джон Браун был повешен. Угрозы южан могли иметь театральный оттенок, и даже сами южане стали чувствительны к южному хамству, но на самом деле единственные случаи, когда южане не выполняли свои угрозы, — это когда их соратники оставляли их в изоляции, как в случае с Южной Каролиной во время кризиса нуллификации и ещё раз в 1852 году. Тем не менее, на Севере все ещё сохранялся непреодолимый импульс не принимать во внимание сигналы с Юга и полагать, что Южная Каролина просто закатила очередную истерику.[977]

В старом Союзе 1860–1861 годов не было ни национальных пресс-служб, ни сети электронных СМИ, ни большого корпуса специалистов по общественной информации, ни множества новостных журналов, которые сегодня насытили бы общественное внимание таким срочным вопросом, как отделение. Но в 1860 году Конгресс был единственным органом, который хоть как-то фокусировал внимание на национальных делах. В ноябре 1860 года, когда начался кризис отделения, он не заседал, и страна была плохо подготовлена к пониманию ситуации, даже в течение многих недель после того, как Конгресс собрался в декабре.

Но и тогда лидерство не появилось, поскольку потерпевшая поражение администрация была дискредитирована и находилась в беспорядке; победившие республиканцы, никогда прежде не бывшие у власти, не были готовы действовать; а двумя национальными лидерами, осознавшими всю серьезность ситуации и необходимость срочных действий, были Стивен А. Дуглас, которого результаты выборов едва не сломили, и Джеймс Бьюкенен, занимавший Белый дом с перерывами.

В истории сложился стереотип о Бьюкенене как о слабом президенте — «маленьком Бьюкенене», по словам Теодора Рузвельта. Этот стереотип не лишён оснований, но, по крайней мере, Бьюкенен понимал одну вещь, которую в ноябре осознавали немногие северяне, а именно то, что опасность, которую представляло отделение, была велика и непосредственна. Через три дня после выборов он встретился со своим кабинетом на заседании, которое назвал самым важным за все время своего правления. Он обратил особое внимание на укрепления Чарльстона, построенные для защиты города от морского нападения иностранного врага, но теперь угрожаемые с тыла его собственными гражданами-сепаратистами. Наиболее важными были форт Моултри, охранявший вход в гавань с северо-востока, и форт Самтер, расположенный на небольшом острове в центре входа. Крошечный федеральный гарнизон численностью менее ста человек под командованием полковника Джона Л. Гарднера был сосредоточен в Моултри, который был уязвим для нападения с суши. Самтер, строительство которого длилось несколько десятилетий и было практически завершено, был гораздо более защищенным, но практически не занятым, за исключением рабочих. Эта ситуация поставила Бьюкенена перед первой из нескольких дилемм, которые должны были мучить его: Если он оставит гарнизон на месте, то может потерять всю позицию, но если попытается укрепить его или перебросить на Самтер, то может ускорить войну, которая в любом случае не казалась неизбежной. После некоторых споров в кабинете министров было решено не предпринимать никаких передвижений войск, а заменить Гарднера более молодым и бдительным офицером южного происхождения, майором Робертом Андерсоном из Кентукки.[978]

Если им удастся избежать преждевременного столкновения в гавани Чарльстона, то, по мнению Бьюкенена, он сможет предпринять конструктивные действия в более широком масштабе. В частности, он рассматривал возможность либо незамедлительно выпустить прокламацию, утверждающую его намерение привести закон в исполнение, либо дождаться своего ежегодного послания, до которого оставалось всего три недели, и в котором он призвал бы Конгресс созвать конституционный съезд с целью выработки компромисса.[979] Такое предложение имело дополнительное преимущество: оно позволило бы выиграть время, поставив сепаратистов и республиканцев в положение непримиримых, если бы они сразу отвергли его.

В этот момент кабинет министров мало чем помог президенту. Хауэлл Кобб из Джорджии и Джейкоб Томпсон из Миссисипи просто коротали время, пока их штаты не отделились, хотя лично они оставались верны Бьюкенену. Джон Б. Флойд из Вирджинии, уже уличенный в некомпетентности и запятнавший себя финансовыми махинациями, оказался слабым человеком в неподходящее время в критически важном Военном министерстве. Айзек Туси из Коннектикута был человеком, который «не имел собственных идей». Льюис Касс, древний госсекретарь, уже начал занудно выступать против сецессии, и к нему присоединились Джозеф Холт, юнионист из Кентукки, и способный генеральный прокурор Джеремайя С. Блэк, пытаясь ужесточить позицию президента. В условиях гневного раскола в кабинете, более или менее схожего с секционным, Бьюкенен наконец отложил идею выпуска прокламации и вместо этого дал официальный ответ на кризис сецессии в своём ежегодном послании Конгрессу 3 декабря. В нём он рекомендовал созвать федеральный конституционный конвент, причём сделал это с любопытным сочетанием реализма и фантазии. Наиболее реалистичным аспектом его предложения было признание того, что на самом деле стало причиной недовольства южан — не забота о территориальных абстракциях или конституционных изысках, а скорее прагматичный страх, что продолжение пропаганды вопроса о рабстве приведет к восстанию рабов. «Непрерывная и ожесточенная агитация вопроса о рабстве на Севере в течение последней четверти века, — заявил президент, — в конце концов оказала своё пагубное влияние на рабов и внушила им смутные представления о свободе. Поэтому чувство безопасности вокруг семейного алтаря больше не существует. Чувство мира в доме уступило место опасениям восстания рабов… Если это ощущение внутренней опасности, реальное или мнимое, будет распространяться и усиливаться до тех пор, пока не охватит массы южан, то воссоединение станет неизбежным».[980]

Такая проницательность позволила Бьюкенену докопаться до самой сути секционной проблемы, но когда дело дошло до предложения средств защиты, он не смог предложить ничего нового, кроме более драматичной процедуры. По его словам, для предотвращения сецессии необходимо предпринять дальнейшие шаги, чтобы гарантировать возвращение беглых рабов и сделать рабство безопасным в штатах, где оно уже существовало, и на федеральных территориях. Эти гарантии могут быть лучше достигнуты путем внесения поправок в конституцию, чем обычным законодательством, поэтому следует созвать конституционный конвент.

Хотя Бьюкенен проявил государственную мудрость, понимая мотивы южан, и хотя он, возможно, лелеял практическую надежду, что созыв конституционного конвента нарушит график сецессионистов и тем самым даст юнионистам больше времени на организацию, его план был явно нереалистичным в некоторых других отношениях. Во-первых, то, что он рекомендовал, было не компромиссом, а принятием крайних требований пожирателей огня в отношении территорий; с точки зрения северян, это было скорее предложение о капитуляции, чем о переговорах. Кроме того, он утратил своё положение нейтрального арбитра, открыто встав на сторону Севера. По его словам, именно «длительное и яростное вмешательство северян в вопрос о рабстве в южных штатах» настраивало различные партии друг против друга. Кроме того, он тщетно пытался решить первостепенный юридический вопрос, связанный с угрозой воссоединения. Его вывод о том, что отделение не может быть ни законно осуществлено штатом, ни законно предотвращено федеральным правительством, хотя и аргументирован с большим умением, придает его аргументам схоластичность, которая значительно ослабляет их силу. «Редко, — заявил один редактор из Цинциннати, — мы знаем, чтобы столь сильные аргументы приводились к столь неубедительным и бессильным выводам».[981]

Как и большинство подобных документов, президентское послание было принято неоднозначно и с разным подходом, но голосов, выражающих безоговорочное одобрение, было крайне мало. Республиканцы сочли вдвойне возмутительным возложение вины за кризис на свою партию и неспособность встретить лицом к лицу угрозу воссоединения.[982] Северные демократы, принадлежавшие к партии Дугласа, хотя и были искренне согласны с упреками в адрес антирабовладельческих агитаторов, были не менее недовольны очевидной беспечностью, с которой Бьюкенен рассматривал перспективу отделения.[983] Однако послание не вызвало радости и у сторонников сецессии, поскольку оно признавало справедливость их жалоб, но затем объявляло их средства защиты незаконными и «ни больше, ни меньше, чем революцией». Кроме того, старательное отречение президента от полномочий по принуждению штата было несколько скомпрометировано его подтверждением клятвенной обязанности «заботиться о том, чтобы законы исполнялись добросовестно», насколько это было в его силах. Бдительные южане быстро уловили опасность: нет необходимости «принуждать» штат, если можно «обеспечить исполнение законов» для каждого его гражданина. С этим различием республиканцы легко смирились, и в 1864 году Шерман мог опустошить Джорджию, ни разу не принудив её.[984] Таким образом, в послании, которое явно было делом рук заядлого болвана, Бьюкенен, тем не менее, «сделал первый серьёзный шаг к отчуждению Юга».[985]

Ежегодное послание и различные реакции на него лишь укрепили общее мнение о том, что от Белого дома можно ожидать мало предприимчивости и вдохновения, необходимых для спасения Союза. Когда до окончания срока его полномочий оставалось всего три месяца, Бьюкенен уже не пользовался уважением общественности и не мог контролировать свою потерпевшую поражение и разделенную партию. Его влияние на Капитолийском холме, столь ярко проявившееся во время Лекомптонского спора, теперь практически растаяло. Удерживать вместе свой собственный кабинет, не говоря уже о нации, казалось, было почти выше его сил. Он фактически утратил большую часть морального влияния и неформальных рычагов, составляющих основную часть президентской власти. В ближайшие недели он мог делать лишь то, что было в его власти, и исполнять обязанности главы исполнительной власти в том виде, в каком они были официально прописаны в Конституции. Конечно, даже эта ограниченная роль была крайне важна в сложившихся обстоятельствах. Решения президента чисто административного характера могли спровоцировать гражданскую войну или привести к необратимому согласию на отделение. Цель Бьюкенена, как выяснилось, заключалась в том, чтобы избежать обеих этих крайностей до тех пор, пока наступление 4 марта не освободит его от ответственности. Эта политика выжидания отражала его конституционные взгляды на кризис и не была простым перекладыванием вины на Линкольна; ведь фундаментальная проблема сецессии, по мнению Бьюкенена, находилась вне власти любого президента и могла быть решена только Конгрессом.[986]

В конце концов, именно Конгресс, с помощью или без помощи президента, достигал всех великих секционных компромиссов, и именно в Конгрессе, а не в президентском кресле, на протяжении многих лет были сосредоточены лучшие политические таланты. Однако основные кризисы прошлого возникали внутри самого Конгресса в связи с предлагаемым законодательством, и их разрешение было в основном вопросом внутреннего управления. Кризис 1860–1861 годов зловеще отличался от других, поскольку он возник вне законодательного процесса, в результате бесповоротного решения народа. Конгресс, как и президент, потерял контроль над ситуацией. Справедливо выигранные выборы можно было скомпрометировать только путем принятия закона, компенсирующего или ограничивающего ожидаемые последствия. Короче говоря, компромисс на этот раз означал убеждение или принуждение победившей партии отказаться от значительной части своей собственной платформы — в надежде, что такой жертвы будет достаточно, чтобы остановить продвижение сецессии. «Кризис, — заявил один из сенаторов Юга, — может быть эффективно преодолен только одним способом…а именно: северяне должны пересмотреть и перевернуть всю свою политику в отношении рабства». Он добавил, что нет никаких доказательств такой готовности.[987]

Таким образом, вторая сессия Тридцать шестого Конгресса собралась 3 декабря, чтобы столкнуться с беспрецедентным по своей серьезности кризисом, возникшим не по её вине. Многие из его членов были «хромыми утками», отстраненными от власти на недавних выборах, а многие другие приехали лишь для того, чтобы скоротать время до официального выхода их штатов из состава Союза. Кроме того, не могло быть и речи о привычной задумчивости по поводу компромисса, поскольку темпы отделения были стремительными, и жизнь этого Конгресса заканчивалась через четыре месяца. Поэтому неудивительно, что в воздухе витала смесь срочности и отставки, отбрасывая странные тени на запутанную сцену и создавая общее ощущение нереальности происходящего. Компромиссные мероприятия последующих недель часто казались в первую очередь жестами для исторической справки, отвечая скорее общепринятым ожиданиям, чем реальным надеждам, и даже в самых отчаянных речах было что-то перфунктическое. По поводу предложения о создании специального компромиссного комитета сенатор Джеймс М. Мейсон из Вирджинии высказался не совсем обычно. «Я буду голосовать за резолюцию», — сказал он, — «но без мысли о том, что все, что может сделать Конгресс, может достичь опасностей, которые нам угрожают».[988]

Это не означает, что сильные настроения и эффективное руководство отсутствовали в деле урегулирования междоусобных отношений. Действительно, силы примирения, подстегиваемые спасительными для Союза собраниями по всей стране, вероятно, никогда не были столь многочисленными и красноречивыми. Но прошло то время, когда формулой компромисса можно было манипулировать в Конгрессе, разыгрывая между собой крайности прорабов и антирабов. Ни одно законодательное решение, каким бы благоприятным оно ни было для Юга, не смогло бы повлиять на движение за отделение, если бы не получило твёрдой поддержки со стороны Республиканской партии. Сейчас южанам нужен был не закон как таковой, а что-то вроде железных гарантий от своих врагов. Такие компромиссщики, как Криттенден и Дуглас, были низведены с руководящих должностей до роли посредников, пытающихся совершить политическое чудо.

Если она вообще существовала, то сила, способная остановить продвижение сецессии, принадлежала республиканцам, но они не были готовы предпринять такие драматические и согласованные усилия, которых требовал кризис. Огромный новый прирост республиканской власти, в конце концов, все ещё был скорее потенциальным, чем действующим, и власть внутри партии была слишком разрозненной для быстрых, объединенных действий. Из Спрингфилда, где избранный президент принимал постоянный поток посетителей и решал проблему формирования кабинета, не пришло никакой помощи для сторонников Союза. Линкольн отклонил все просьбы о публичном заявлении, успокаивающем Юг. Он настаивал на том, что его политические принципы уже ясно изложены, и дальнейшие заявления могут быть неверно истолкованы. «Это создаст впечатление, будто я раскаиваюсь в том, что был избран, и хочу извиниться и попросить прощения. Чтобы представить меня таким образом, было бы главным использованием любого письма, которое я мог бы сейчас бросить публике».[989] В Вашингтоне республиканская фракция также решила не привлекать к себе внимания в период междуцарствия. Оно пыталось, хотя и с частичным успехом, навязать своим членам политику «сдержанности». Сьюард, все ещё лелеявший обиду на то, что ему отказали в выдвижении на пост президента, пока что довольствовался тем, что наблюдал и ждал. Другого лидера, способного занять его место и активизировать партию, не появилось. Тем временем огромный смешанный хор республиканских редакторов, чиновников штата и местных политиков пытался определить позицию и цель партии. Из такого окружения вряд ли могла выйти кристаллизованная программа действий.[990]

Таким образом, в одной части страны царила неразбериха, а в другой — решительные действия. На данный момент республиканцы и другие северяне просто не могли сравниться с инициативой глубокого Юга. В тысячах речей и редакционных статей за предыдущее десятилетие южане разработали обоснование сецессии и отрепетировали её процедуру. Северяне, напротив, ещё не сталкивались с вопросом о том, что именно следует предпринять, если угроза отделения станет реальностью. Но хотя это первоначальное замешательство препятствовало действиям республиканцев, оно также способствовало временной пластичности их взглядов. Например, в первые недели кризиса ряд партийных газет вторили «Нью-Йорк трибюн» Хораса Грили, предлагая дать хлопковым штатам возможность «уйти с миром». Это «доброе избавление» от проблемы рабства и межнационального конфликта, когда-то считавшееся ересью Гаррисона, похоже, было либо пустой риторикой, либо стратегическим маневром, вдохновленным не столько пацифизмом, сколько враждебностью к компромиссу. Из-за условий, которые он выдвинул, проект Грили по «мирному отделению» никогда не был чем-то большим, чем теоретической альтернативой, и он вскоре испарился в пылу кризиса.[991]

Более значимыми были признаки того, что некоторые влиятельные республиканцы готовы изучить возможность примирения. Самое сильное давление в этом направлении исходило от некоторых северных бизнесменов, которые видели в затяжном секционном конфликте трудности и даже разорение для себя.[992] Опасения Уолл-стрит, несомненно, оказали влияние на Турлоу Уида, чья газета Albany Evening Journal в конце ноября и снова в середине декабря предложила восстановить Миссурийский компромисс в качестве основы для урегулирования. Хотя Уид предпринял этот шаг, не посоветовавшись со Сьюардом, сенатору от Нью-Йорка было трудно откреститься от этого предложения, и впоследствии он был отмечен как человек, возможно, склонный к компромиссу.[993] У Джона Шермана, первого кандидата республиканцев на пост спикера Палаты представителей в предыдущую сессию, был другой план. Пусть все оставшиеся западные территории будут разделены «на штаты удобного размера с целью их скорейшего принятия в Союз».[994] Предполагалось, что таким образом смертельно опасный территориальный вопрос, который никак не удавалось решить, будет просто стерт. Были и другие разрозненные признаки готовности республиканцев пойти на уступки, например, призыв к отмене законов о личной свободе и официальное гарантирование безопасности рабства в южных штатах.[995]

Но нельзя не отметить и значительные колебания в степени серьезности, с которой республиканцы поначалу относились к кризису. Первые недели максимальной текучести были также временем недоверия к сецессии в рядах республиканцев. В партии уже давно было принято считать, что разговоры южан о воссоединении — это в основном блеф и уловки, направленные на получение уступок от слабонервных северян. Это заблуждение продержалось некоторое время благодаря ряду адаптаций: сначала ни один штат не пойдёт на отделение; затем только Южная Каролина пойдёт на отделение; затем только несколько других штатов последуют за Южной Каролиной; затем на Юге вскоре возникнут юнионистские элементы и отменят большую часть отделения контратакой; наконец, южная конфедерация не должна была стать постоянной, а скорее укрепить руки Юга в переговорах о воссоединении. К тому времени, когда размах и интенсивность движения за отделение стали полностью очевидны, взгляды республиканцев уже прочно укоренились в партийной ортодоксии.[996]

Ничто так не препятствовало зарождающимся мыслям о компромиссе среди республиканцев, как неофициально распространяемая информация о ледяном противостоянии Линкольна, особенно в отношении территориального вопроса. «Пусть не будет никакого компромисса по вопросу о расширении рабства», — предупреждал он в начале декабря. «Если это произойдет, весь наш труд будет потерян, и в скором времени все придётся делать заново». Одному южанину он написал: «В территориальном вопросе я непреклонен».[997]

Линкольн, похоже, был одним из тех республиканцев, которые недооценили серьезность кризиса и ожидали от южных юнионистов слишком многого.[998] Однако было бы ошибочно делать вывод, что лучшее понимание нравов южан сделало бы его и некоторых других членов его партии более склонными к компромиссу. Сам Линкольн в 1858 году предсказывал, что межнациональный конфликт не утихнет, пока не будет «достигнут и пройден кризис». Когда кризис действительно наступил, он не проявил склонности к отступлению. «Буксир должен прийти, — заявил он, — и лучше сейчас, чем когда-либо в будущем».[999]

К такому выводу рано или поздно пришло подавляющее большинство республиканцев. Многие, например сенатор Лайман Трамбулл из Иллинойса, с самого начала решительно выступали против компромисса, и такая позиция не обязательно отражала радикализм в вопросе о рабстве.[1000] На самом деле умеренные противники рабства часто оказывались воинствующими противниками сецессии. Прогресс воссоединения не только не пугал республиканцев, заставляя их идти на уступки, но и давал им дополнительную причину твёрдо стоять на своём — а именно, что любая уступка сецессионистам была бы капитуляцией перед вымогательством и подрывом народного правительства. Здесь кроется ключ к пониманию того, почему многие республиканцы становились все более непримиримыми по мере того, как опасность воссоединения становилась все более ощутимой. Сецессия в реальности, как правило, меняла всю природу межнационального конфликта. Главной проблемой стало уже не расширение рабства, а выживание Соединенных Штатов, и наиболее острой моральной проблемой стало уже не рабство, а правление большинства.[1001] Другими словами, отделение давало республиканцам второе благородное дело, которое в конечном итоге получило бы более широкую поддержку; ведь по вопросу рабства Юг всегда был более сплоченным, чем Север, в то время как вопрос об отделении имел тенденцию раскалывать Юг и объединять Север. Поэтому не только оппозиция Линкольна, но и сама логика развития конфликта препятствовала росту компромиссных настроений в республиканской партии. Во всяком случае, такие люди, как Турлоу Уид, оказывались под яростными нападками партийной прессы и умолкали, отступали или объясняли своё заигрывание с умиротворением тонкой стратегией.[1002]

Историки обычно рассматривают кризис 1860–1861 годов как ситуацию, в которой американскому народу было предложено три различных и взаимоисключающих варианта: мирное отделение, компромисс или война. В таких рамках, учитывая импульс отделения и фундаментальные установки республиканцев, можно с уверенностью сказать, что компромисс был невозможен с самого начала. Максимум, который республиканцы могли бы уступить, далеко не соответствовал тому минимуму, который сепаратисты могли бы принять в качестве основы для примирения. Никакие действия Конгресса не были бы достаточно решительными или даже достаточно скорыми, чтобы остановить первоначальный прилив сецессии — конечно, не в Южной Каролине и, вероятно, не в других штатах глубокого Юга. И пока движение за отделение продолжалось, создавая точки серьёзных трений, такие как форты в Чарльстоне, война оставалась неминуемой опасностью. Действительно, не было никакой возможности выбрать «компромисс» и тем самым заставить исчезнуть два других варианта. Как исключительная альтернатива отделению или войне, «компромисс» просто не существовал зимой 1860–1861 годов.

Однако если отрешиться от иллюзии, порожденной научной логикой, пропитанной научной ретроспективностью, и взглянуть на кризис, как это делали современники, во всём беспорядочном и изменчивом многообразии вариантов и потенциальных последствий, то бесперспективные попытки компромисса той зимой приобретают иное историческое значение.[1003] В середине декабря на Юге движение за отделение только-только вступало в свою официальную фазу. Как далеко оно зайдет, никто не знал — возможно, через все рабовладельческие штаты и даже дальше; ведь поговаривали о дальнейшем дроблении, о независимой республике на Тихоокеанском побережье и свободном городе Нью-Йорке.[1004] На Севере, где лишь разрозненные голоса поддерживали политику «идти с миром», ещё меньше людей требовали немедленной отправки армии для подавления мятежных южнокаролинцев.[1005] Между этими двумя крайностями находился широкий спектр возможных ответов на отделение, включая отказ от сопротивления в сочетании с официальным молчанием; временное молчание в надежде на последующее примирение; ненасильственное поддержание некоторых федеральных полномочий (например, сбор пошлин с кораблей, стоящих вне гаваней); защита федеральной собственности, при необходимости с помощью военных действий; экономические санкции (например, эмбарго); ограниченное принуждение (например, введение блокады) и так далее.

Это были условные аспекты кризиса отделения, который, следует помнить, был кризисом из-за отделения, а не из-за рабства. Тем не менее все усилия по достижению компромисса в Конгрессе были направлены на решение проблемы рабства и лишь косвенно — на решение проблемы сецессии. Поддержка компромисса исходила в основном от тех групп, которые все ещё не определились с вопросом отделения, особенно от приграничных рабовладельческих штатов и северных демократов. В той мере, в какой они надеялись своими усилиями снять кризис отделения, компромиссники должны были потерпеть неудачу, но решающий вопрос заключался в том, как они поведут себя перед лицом неудачи. Какую сторону они будут винить больше — сецессионистов или республиканцев? Что они будут делать, эти компромиссники, которых неудержимо толкали от решения вопроса о рабстве к принятию на себя обязательств по вопросу об отделении? Как бы они ответили, эти миротворцы, если бы их заставили принять сторону в войне? Отменить сецессию и предотвратить гражданскую войну, несомненно, было не в их силах, но они и их компромиссное движение могли оказать определяющее влияние на то, насколько далеко зайдет сецессия, и на характер войны, которую, возможно, придётся вести. Таким образом, компромисс в 1860–1861 гг. был чем-то большим, чем великое событие.

Некоторые сторонники сецессии и республиканцы в Конгрессе прекрасно понимали, какую роль переговоры о компромиссе могут сыграть в определении конечной верности самих компромиссных сторонников и других более или менее нейтральных элементов в кризисе сецессии. Не рассчитывая на успех компромисса, они могли видеть преимущество в том, чтобы заставить другую сторону выглядеть препятствующей ему. Так было, например, с Чарльзом Фрэнсисом Адамсом, который стал одним из лидеров республиканцев в Палате представителей. Этот сын и внук президентов, человек антирабовладельческих взглядов и консервативного темперамента, заявил, что готов уступить «каждый сомнительный пункт в пользу Союза», лишь бы не отказываться от республиканских принципов. Он не надеялся договориться с лидерами сецессии, но пришёл к мнению, что ограниченные уступки — это средство отделить приграничные рабовладельческие штаты от глубокого Юга.[1006]

Адамс почти сразу же занял видное место в качестве ключевой фигуры в специальном комитете Палаты представителей, созданном в начале новой сессии для рассмотрения «опасного состояния страны». Этот «Комитет тридцати трех» (по одному члену от каждого штата) был не только плохо подобранным и громоздким, но и затмевал в глазах общественности «Комитет тринадцати», который Сенат после двух недель ораторских выступлений и ссор создал для той же цели.[1007] От Сената, который, в конце концов, уже давно стал матрицей секционного компромисса, ожидалось гораздо больше. Лидером сенатского комитета (хотя и не его официальным председателем) стал Джон Дж. Криттенден, кентуккийский виг в традициях Генри Клея, готовый выступить со своими собственными «омнибусными» предложениями. В состав комитета, объявленного в тот самый день, когда Южная Каролина отделилась, вошли такие политические вожди, как Сьюард, Дуглас и Джефферсон Дэвис. В отличие от них, комитет Палаты представителей по большей части состоял из забытых имен. Его председатель, Томас Корвин из Огайо, был ветераном вигов-республиканцев, обладавшим определенными способностями и выдающимися качествами, но, тем не менее, игравшим в работе комитета меньшую роль, чем Криттенден.[1008] Кроме того, он и его коллеги не пытались привлечь внимание страны драматическим пакетом компромиссных предложений, подобных плану Криттендена. Тем не менее, для изучения возможностей компромисса и его пределов в 1860–1861 годах записи комитета Палаты представителей могут быть более полезными из двух.

Во-первых, Комитет тринадцати с самого начала принял правила процедуры, которые предполагали провал. По предложению Джефферсона Дэвиса было решено, что никакие решения не будут приниматься иначе, как двойным большинством голосов пяти республиканцев и остальных восьми членов комитета. Это внедрение принципа одновременного большинства Кэлхуна в законодательный процесс в некотором смысле имело смысл; ведь никакие компромиссные меры, и уж тем более меры, требующие внесения поправок в Конституцию, не имели больших шансов на успех без твёрдой двухпартийной и двухсекционной поддержки.[1009] Однако следует помнить, что такое правило в 1820 или 1850 году означало бы поражение компромисса, а его принятие в 1860 году практически ограничило сенатский комитет очередной драматизацией несовместимости республиканцев и пожирателей огня.

Криттенден последовал примеру Клея и представил на рассмотрение своего комитета аккуратный пакет компромиссных предложений, хотя он, должно быть, помнил, что омнибусный законопроект не сработал в 1850 году. Пакет состоял из шести поправок к конституции и четырех дополнительных резолюций. Только один из этих десяти пунктов можно было считать уступкой антирабовладельческому элементу, что придавало убедительности жалобам республиканцев на то, что все это было не компромиссом, а капитуляцией.[1010] Тем не менее, большая часть плана, вероятно, подлежала обсуждению, поскольку имела либо второстепенное значение, либо просто декларативный характер. Например, одна из поправок запрещала отмену рабства на федеральной территории, расположенной в рабовладельческих штатах; другая предлагала выплачивать компенсацию владельцам беглых рабов; а одна из резолюций призывала северные штаты отменить свои законы о личной свободе.

Важнейшим пунктом пакета была поправка, восстанавливающая линию Миссурийского компромисса:

Следует обратить внимание на несколько особенностей этого предложения. Во-первых, оно отвергало самый старый и самый важный пункт республиканской платформы. Во-вторых, оно выходило за рамки Миссурийского компромисса, распространяя на рабство позитивную федеральную защиту, и фактически впервые вводило в Конституцию само слово «рабство». В-третьих, фраза «или приобретенные впоследствии», казалось, приглашала к расширению на юг для включения большего количества рабовладельческих территорий. В-четвертых, гарантия, предлагаемая таким образом рабовладельцам, сама по себе была бы абсолютно гарантирована от последующих изменений.

Эта дополнительная безопасность должна была быть достигнута за счет того, что следует считать самой необычной частью грандиозного замысла Криттендена. Последняя из его шести поправок предусматривала, что остальные пять никогда не могут быть затронуты никакими будущими поправками, и распространяла тот же иммунитет на положение о трех пятых и положение о беглых рабах Конституции. Она также запрещала любые поправки, уполномочивающие Конгресс «отменять или вмешиваться» в рабство в тех штатах, где оно было разрешено. Идея сделать некоторые части Конституции не подлежащими изменению была, возможно, иллюзорной как в теории, так и на практике. Но это предложение хорошо иллюстрирует широко распространенное признание того, что Юг больше всего хотел гарантий, и широко распространенное желание сделать любое урегулирование по разделам окончательным.

Работа комитета Криттендена началась 22 декабря и завершилась всего через шесть дней. Некоторую надежду на успех внушало то, что Уид вновь выступил за компромисс, но вскоре стало ясно, что он не говорил от имени Сьюарда. Последний присоединился к остальным четырем членам-республиканцам, проголосовав против самой важной части плана Криттендена — предложения продлить линию Миссурийского компромисса. Это само по себе означало поражение из-за специального правила, требующего двойного большинства. Тем не менее, два сенатора от глубокого Юга, Джефферсон Дэвис и Роберт Тумбс, сделали это вдвойне очевидным, присоединившись к голосованию против, хотя ранее они заявили о готовности поддержать меру, если республиканцы сделают то же самое. Другие предложения, включая предложение Дугласа, были не более успешными. Республиканцы все же более или менее поддержали два пункта плана Криттендена — против федерального вмешательства в рабство в южных штатах и призыв к северным штатам пересмотреть свои законы о личной свободе. Но это были незначительные уступки, и в канун Нового года Сенату было сообщено, что комитет не смог согласовать «какой-либо общий план урегулирования». Это, конечно, не означало конец всех попыток компромисса в Сенате. Однако ещё одна дверь, очевидно, была закрыта. «День для корректировки прошел», — заявил Джуда П. Бенджамин из Луизианы в тот же день после полудня. «Если вы хотите сделать это сейчас, вы опоздали…В течение нескольких недель нам предстоит встретиться в качестве сенаторов в одной общей палате совета нации и больше никогда не встречаться. Мы хотим, мы умоляем вас, пусть это расставание будет мирным».[1011]

Республиканцы составляли меньшинство из пяти человек в Комитете тринадцати, и они держались вместе, играя, по сути, отрицательную роль в его обсуждениях. Однако в Комитете тридцати трех республиканцы составляли виртуальное большинство, которое, как группа, проявляло меньше единства и больше заинтересованности в том, чтобы избежать видимости простого обструкционизма. Например, при принятии предварительной резолюции, в которой квалифицированно одобрялся общий принцип примирения, члены-республиканцы разделились поровну и тем самым внесли значительный вклад в голосование «за» — 22 против 8.[1012] Конечно, они сомкнули ряды по важнейшему вопросу о рабстве на территориях, единогласно проголосовав против предложения продлить линию Миссурийского компромисса. Но в отличие от сенатских республиканцев, они хотя бы предложили альтернативную уступку — немедленное принятие Нью-Мексико, предположительно в качестве рабовладельческого штата. Это была новая версия знакомой схемы обхода территориального вопроса, предложенной в данном случае Генри Уинтером Дэвисом из Мэриленда с конкретной целью. Будучи «Незнайкой», который только начинал становиться республиканцем, Дэвис объяснил Чарльзу Фрэнсису Адамсу, что предложение Нью-Мексико было разработано, чтобы угодить пограничным штатам и отделить их от глубокого Юга, представители которого, несомненно, выступили бы против. Адамс счел эти доводы убедительными и согласился выступить спонсором предложения вместе с резолюцией в пользу поправки к конституции, защищающей рабство в штатах. Последняя была одобрена комитетом 28 декабря 21 голосом против 3 (республиканцы голосовали 11 голосами против 3). Днём позже комитет одобрил меру Нью-Мексико — 13 против 11, при этом республиканцы высказались 9 против 6, а южане — 5 против 2.[1013]

И тут произошли любопытные события. Палата представителей всегда была менее склонна к компромиссам, чем Сенат, и республиканцы в обеих палатах никогда не колебались в своей враждебности к расширению линии Миссурийского компромисса. Однако теперь большинство республиканцев в комитете Палаты представителей одобряли принятие штата в Союз при молчаливом понимании того, что это будет рабовладельческий штат, и зная, что его граница будет проходить далеко к северу от 36°30′. А большинство южан, в свою очередь, отказались принять это, казалось бы, щедрое предложение в качестве замены формулы Миссури. Однако эта аномалия не является необъяснимой. Признание Нью-Мексико, в отличие от разрешения рабства на федеральной территории, не имело бы для Юга особой символической ценности, и оно не обеспечило бы безопасность этого института на любой территории, приобретенной впоследствии. Кроме того, обе стороны были согласны с тем, что рабство никогда не будет процветать в Нью-Мексико. Адамс и его единомышленники получили заверения в этом от бывшего федерального судьи, работавшего на этой территории.[1014] Таким образом, республиканцы в действительности уступали меньше, а рабовладельцы выигрывали меньше, чем казалось на первый взгляд.

Стратегия Адамса-Дэвиса, тем не менее, начала работать, поскольку южане в комитете оказались в роли маневра, препятствующего предлагаемому компромиссу. Очевидно, что был достигнут определенный прогресс в отделении пограничных штатов от глубокого Юга. Позже Адамс расширил брешь, заручившись поддержкой четырех членов комитета от приграничных штатов в принятии резолюции, провозглашающей, что «высоким и непреложным долгом каждого добропорядочного гражданина» является согласие с избранием президента.[1015] Элементы развивающегося quid pro quo казались достаточно простыми — ограниченные уступки рабству в обмен на воздержание от отделения некоторых рабовладельческих штатов. Однако дальше стратегии дело не пошло, и вскоре она начала распадаться. Сам Адамс впоследствии голосовал против своей же резолюции, приводя неубедительные доводы. В некоторых республиканских кругах его упрекали в заигрывании с компромиссом, но в результате он, очевидно, стал более осторожным. На самом деле стало до боли ясно, что любая стратегия, достаточно мощная, чтобы расколоть Юг, вероятно, расколет и Республиканскую партию. Поэтому заседания Комитета Тридцати Трех потихоньку сходили на нет, и в середине января он закончил свою работу весьма любопытно, представив Палате представителей ряд предложений, которые он не одобрил в явной форме.[1016]

Выйдя из своих непродуктивных комитетов, Корвин и Криттенден перенесли борьбу за компромисс на полы Палаты представителей и Сената. В январе и феврале законодательное собрание страны продолжало пытаться преодолеть кризис сецессии, добившись какого-то прорыва в споре о рабстве. Тем временем исполнительная власть должна была непосредственно реагировать на проблему сецессии. Следует добавить, что в это время президент и Конгресс не слишком сотрудничали друг с другом. Они шли каждый своим путем, не оказывая друг другу особой помощи.

Уже 11 декабря, когда законодательное собрание Луизианы распорядилось провести съезд штатов, стало ясно, что в ближайшие два месяца по меньшей мере шесть штатов глубокого Юга, скорее всего, выйдут из состава Союза. Оставалось выяснить, смогут ли они сделать это, не спровоцировав гражданскую войну, и сколько других штатов последуют их примеру. Эти два вопроса были тесно связаны между собой, поскольку любое напоминание о попытке военного принуждения со стороны Севера почти наверняка подтолкнет ряд все ещё не решившихся южных штатов (например, Вирджинию) к отделению. Ответ на оба вопроса, как оказалось, во многом зависел от того, что президент решит предпринять в отношении небольшого армейского гарнизона, удерживающего форт у входа в гавань Чарльстона.

Однако при Бьюкенене принятие президентских решений обычно было совместной деятельностью. Чаще всего он позволял себе руководствоваться коллективной волей своего кабинета, в котором, как правило, преобладали южные взгляды. Но кабинет был первым органом в Вашингтоне, который ощутил на себе сокрушительный эффект кризиса. В течение чуть более месяца четверо из семи его членов подали в отставку, а двое перешли на другие должности. Лишь министр военно-морского флота Айзек Тоуси остался на прежнем месте. Учитывая характер президентства Бьюкенена и тип решений, с которыми он сталкивался, эта быстрая реорганизация кабинета, вероятно, была гораздо более важным событием, чем все, что происходило в Конгрессе.

Все началось 8 декабря с отставки Хауэлла Кобба с поста министра финансов. Будучи в прошлом юнионистом, а теперь готовым к отделению, Кобб был одним из близких друзей президента и ведущим южанином в кабинете. Он ушёл раньше, чем было необходимо, — за целых шесть недель до отделения Джорджии, — и нельзя не задаться вопросом, как все могло бы измениться, если бы он решил остаться, ведя более макиавеллистскую игру. Кажется, вполне возможно, что его влияния на Бьюкенена было бы достаточно, чтобы вытеснить гарнизон майора Андерсона из Чарльстона. Но вместо этого Кобб отправился укреплять свои политические позиции на родине и позже стал председателем конвента в Монтгомери, штат Алабама, на котором были созданы Конфедеративные Штаты Америки. Его преемник, Филип Ф. Томас из Мэриленда, был проюжанином, но легковесом, продержавшимся всего около месяца.[1017]

С другой стороны, самый высокопоставленный южнокаролинец в администрации оставался на работе до тех пор, пока его штат не отделился. Уильям Х. Трескот, помощник государственного секретаря, который был ещё более влиятельным из-за недугов своего начальника Льюиса Касса, в ноябре и декабре 1860 года открыто выступал в качестве сторонника отделения и агента Южной Каролины, продолжая выполнять свои официальные обязанности. Аналогичным образом, житель Миссисипи Джейкоб Томпсон, сохраняя свой пост министра внутренних дел, выступал в качестве «сторонника сотрудничества» за одновременное отделение всех рабовладельческих штатов 4 марта. В интересах южной солидарности Томпсон даже согласился служить эмиссаром от губернатора Миссисипи в штате Северная Каролина, и, что самое удивительное, сославшись на то, что он будет пытаться отсрочить отделение (до 4 марта, то есть), он получил одобрение президента на свою миссию.[1018]

Следующим, кто покинул кабинет, был Касс, государственный секретарь. Он пришёл в себя и 15 декабря на один день стал героем-республиканцем, подав в отставку в знак протеста против того, что Бьюкенен не укрепил Андерсона.[1019] Вместо него президент назначил генерального прокурора Джеремайю С. Блэка, который в этот момент, если не раньше, стал сильной личностью в администрации. Можно утверждать, что именно Блэк стал ключевой фигурой всего кризиса сецессии. Этот «шотландско-ирландский сын грома» из Пенсильвании был экспертом и красноречивым конституционным юристом, а также твердолобым, но иногда эмоциональным политиком.[1020] Не критикуя рабство, он был верным другом и лейтенантом на протяжении всей администрации Бьюкенена, особенно в битвах против Дугласа и народного суверенитета. Совсем недавно он стал вдохновителем той части ежегодного послания, в которой говорилось, что, хотя отделение является неконституционным, федеральное правительство не имеет права принуждать отделившийся штат вернуться в Союз. Однако он также твёрдо верил, что правительство имеет конституционное право и обязанность защищать свою собственность и поддерживать свои законы в рабочем состоянии. Короче говоря, Блэк не исключал применения силы, если она была явно оборонительной, и в этом отношении он мало чем отличался от многих республиканцев.

В качестве своего заместителя Блэк убедил неохотно согласившегося Бьюкенена назначить Эдвина М. Стэнтона, юриста с большими способностями, неустойчивым темпераментом и антирабовладельческими убеждениями. Итогом этих изменений стал выигрыш для юнионизма — не в численности, а в эмоциональной энергии и силе воли. Вместе с генеральным почтмейстером Джозефом Холтом, юнионистом из Кентукки, Блэк и Стэнтон вскоре начали одерживать верх в кабинете министров.[1021]

В это время наиболее нервное напряжение испытывал тот высокопоставленный чиновник, который занимал место, имеющее наибольшее стратегическое значение. Ничто так не иллюстрировало слабость Бьюкенена как руководителя, как тот факт, что Джон Б. Флойд продолжал занимать пост военного министра. Его небрежное и беспринципное управление министерством уже вызвало не один публичный скандал, и теперь худшее из его беззаконий должно было полностью раскрыться. Он индоссировал векселя одного из армейских подрядчиков на общую сумму в несколько миллионов долларов и продолжал эту практику даже после того, как Бьюкенен приказал ему прекратить. Теперь, незадолго до Рождества, стало известно, что подрядчик, Уильям Х. Рассел, убедил правительственного клерка принять 870 000 долларов этих сомнительных векселей в обмен на оборотные облигации в Трастовом фонде для индейцев. Это было равносильно растрате, а виновный клерк оказался родственником миссис Флойд.[1022]

Очевидно, что Флойду придётся уйти (хотя у Бьюкенена не хватило духу сказать ему об этом прямо), но на данный момент он отказывался уходить в отставку, настаивая на том, что сначала должен оправдаться. Флойд, виргинец по происхождению, считался юнионистом, по крайней мере, «условным». Однако после избрания Линкольна он все больше склонялся к поддержке сецессии, и эта тенденция усиливалась по мере того, как на него обрушивался личный позор. Дело Юга дало ему шанс уйти с воинственным блеском.[1023]

Будучи военным министром, Флойд, конечно же, помогал формировать политику администрации в отношении фортов Чарльстона. Давление на форты постоянно возрастало по мере того, как Южная Каролина быстро переходила к подготовке к отделению. В конце ноября, осмотрев своё новое командование, майор Андерсон начал требовать подкреплений, утверждая, что слабость его гарнизона располагает к нападению и, следовательно, представляет угрозу миру. Бьюкенен колебался. Сначала он согласился с Кассом и Блэком, что просьба Андерсона должна быть удовлетворена. Затем Флойд убедил его подождать, пока он не сможет посоветоваться с Уинфилдом Скоттом, семидесятичетырехлетним командующим армией. Но оказалось, что Скотт болен в Нью-Йорке, где он устроил свою штаб-квартиру после ссоры с предыдущим военным министром Джефферсоном Дэвисом. Воспользовавшись задержкой, южные члены кабинета поспешно составили «джентльменское соглашение» и заручились его поддержкой губернатора Южной Каролины. Если Андерсону не будут присланы подкрепления, то не будет предпринято никаких усилий по его вытеснению из форта Моултри. С большим облегчением Бьюкенен согласился, надеясь выиграть время для продвижения компромиссного движения. 8 декабря делегация конгрессменов Южной Каролины попыталась подтвердить соглашение. Они попросили президента дать четкое обещание не укреплять Андерсона. Бьюкенен ответил на это характерным для него двойным, в котором он избегал буквального обещания, создавая при этом впечатление, что он взял на себя обязательства.[1024]

Тем временем Андерсон запрашивал конкретные инструкции в связи с ожидаемым нападением на его крайне уязвимую позицию. В Вашингтоне решили, что он не должен предпринимать никаких провокационных действий, но в случае необходимости будет энергично защищаться. Флойд отправил майора Дона Карлоса Бьюэлла из канцелярии генерал-адъютанта лично передать эти приказы и проинспектировать положение Андерсона. Прибыв в форт Моултри, Бьюэлл вскоре согласился с Андерсоном, что оборонять его будет трудно. Очевидно, выходя за рамки своих полномочий, он написал инструкции, которые фактически разрешали Андерсону перевести свои войска в форт Самтер для большей безопасности, если у него есть «ощутимые доказательства намерения приступить к враждебным действиям».[1025] Копия этого меморандума, датированного 11 декабря, прошла через руки Флойда в архив Военного министерства, была им одобрена, но, возможно, не очень внимательно прочитана.

12 декабря генерал Скотт прибыл в Вашингтон и присоединил свой голос к тем, кто призывал к усилению Андерсона. Именно в этот момент Касс подал в отставку, жалуясь на слабость администрации. Но давление в пользу эвакуации также усиливалось как в Чарльстоне, так и в Вашингтоне, когда съезд Южной Каролины собрался для своей судьбоносной цели. 20 декабря по телеграфным проводам разнеслась новость — ордонанс об отделении был одобрен без разногласий. Вскоре три комиссара от нового «независимого государства» поспешили на север, чтобы посоветоваться с Бьюкененом по поводу расположения чарльстонских фортов. Теперь ситуация изменилась. Джентльменское соглашение, вероятно, больше не было жизнеспособным. Слухи в Чарльстоне убедили Андерсона, что нападения на форт Самтер и форт Моултри неминуемы. Очевидно, ему нужны были новые инструкции, и они пришли 23 декабря, подписанные Флойдом, но написанные Блэком, теперь уже государственным секретарем. Андерсон должен «проявлять разумную военную осмотрительность», защищаться в случае нападения, но не приносить «бесполезных жертв». Если вражеские силы окажутся слишком сильны, он должен добиться наилучших условий для сдачи своего командования. Ключевыми словами здесь были «военное усмотрение». Ничто в этой депеше не противоречило инструкциям Бьюэлла от 11 декабря.[1026]

Как профессиональному военному Андерсону было не по нутру сдавать недавно вверенный ему пост, а как южанину ему не хотелось ускорять военные действия между Южной Каролиной и США. Однако сама слабость форта Моултри располагала к атаке, которой он должен был противостоять. Его просьба о выделении дополнительных войск была отклонена, но оставалась возможность переместиться на более защищенную позицию. На острове у входа в гавань стоял форт Самтер, его укрепления уже почти достроены, но все ещё практически безлюдны — вакуум власти в самом центре междоусобной бури. То, что последовало за этим, несомненно, было проявлением «здравого военного благоразумия». В ночь на 26 декабря Андерсон подорвал орудия Моултри и с большим мастерством перевел все своё командование на Самтер.[1027] Жители Чарльстона, проснувшись от звуков горького открытия, были громко возмущены. Андерсон отверг грубое требование вернуться в форт Моултри, который вместе с другой федеральной собственностью был захвачен войсками Южной Каролины. В Чарльстоне звезды и полосы теперь развевались только над фортом Самтер.[1028]

Маневр Андерсона, возможно, стал самым важным решением одного человека за всю зиму сецессии. В то время как политические лидеры страны ораторствовали, проводили переговоры и разногласия, этот армейский офицер среднего звена одним быстрым движением определил место и характер финальной конфронтации между Севером и Югом. Рёв аплодисментов за проявленную им инициативу эхом прокатился по свободным штатам. Однако смелые и, казалось бы, агрессивные действия Андерсона на самом деле были консервативной попыткой разъединиться. К форту Самтер его в первую очередь влекла не столько вера в то, что он сможет отразить нападение, сколько надежда на то, что его очевидная мощь может вообще сдержать атаку. Будучи южанином, испытывавшим смешанные чувства по поводу кризиса отделения, он прежде всего хотел избежать начала войны и поэтому предпочитал, чтобы день расплаты был отложен. В этом отношении майор не слишком отличался от своего рукоплещущего главнокомандующего. На самом деле Андерсон, скорее всего, сбил Бьюкенена с толку.

Если бы он остался в более уязвимом форте Моултри, давление на него, вероятно, стало бы невыносимым задолго до 4 марта, и тогда Бьюкенену, а не Линкольну, пришлось бы делать окончательный выбор между отступлением и сражением.

Кроме того, пока Моултри оставался в центре внимания, было бы легче выбрать отступление, возможно, после слабых жестов сопротивления. Или, даже если бы серьёзные боевые действия и произошли, они все равно были бы иного рода, чем официальное, почти ритуальное нападение на Самтер, предпринятое три с половиной месяца спустя не одним мятежным штатом, а скорее гордой новой конфедерацией. Моултри в декабре не имел ничего похожего на то символическое значение, которое Самтер приобрел к апрелю. День ото дня эмоциональные вложения росли, а престиж, поставленный на карту, становился огромным, пока войска Андерсона и чарльстонцы смотрели друг на друга через небольшой участок воды. В итоге форт Самтер стал высшим символом конфликта между государственным и национальным суверенитетом. Андерсону удалось отсрочить день расплаты в гавани Чарльстона, но ценой усиления его последствий. Маневр, отсрочивший войну, мог в то же время сделать её в конечном итоге более неизбежной.

Новости из Чарльстона вызвали тревогу в Белом доме. Южные сенаторы во главе с Джефферсоном Дэвисом, как шершни, слетались к Бьюкенену, обвиняя его в нарушении торжественных обещаний и настаивая на том, что Андерсону необходимо отдать приказ вернуться в форт Моултри. Томпсон присоединился к их хору, а Флойд разразился негодованием в последней демонстрации бравады, но Блэк, Стэнтон и Холт горячо приветствовали переезд в форт Самтер. Несчастный президент, хотя и горячо желал, чтобы Андерсон остался на месте, все же пришёл к выводу, что никакого неповиновения приказам не было, и отказался принимать поспешные меры.[1029]

В этот момент, 28 декабря, на переговоры с Бьюкененом прибыли три комиссара из Южной Каролины, которые быстро перестарались, выдвинув императивное требование о немедленной эвакуации всех войск из Чарльстона.[1030] Если бы они просто попросили Андерсона вернуться в Моултри, Бьюкенен, возможно, и согласился бы, но полный вывод войск под угрозой был вне рассмотрения.[1031] Тем не менее он подготовил ответ, в котором уступал настолько, что Блэк пригрозил уйти в отставку, если он будет доставлен. Наступил критический момент, но президент, после нескольких упорных споров, уступил. Его переработанный и более жесткий ответ включал заявление о намерении защищать форт Самтер «от враждебных нападений, с какой бы стороны они ни исходили».[1032] Комиссары ответили оскорбительным письмом и удалились. Флойд уже подал в отставку. Томас и Томпсон вскоре сделают то же самое. Последнее влияние южан вытеснялось из кабинета. В начале января администрация Бьюкенена представляла собой сплошной фронт юнионизма.[1033]

Обязательство защищать форт Самтер подразумевало обещание усилить его гарнизон. 31 декабря, на следующий день после своего решительного ответа комиссарам Южной Каролины, Бьюкенен дал разрешение на подготовку экспедиции помощи с использованием военного шлюпа «Бруклин». Однако генерал Скотт предпочел отправить торговое судно с меньшей осадкой, аргументируя это тем, что оно будет менее заметным и с большей вероятностью сможет пройти мимо препятствий в гавани. Таким образом, 5 января зафрахтованный пароход Star of the West тихо вышел из Нью-Йорка, загруженный припасами и примерно двумя сотнями солдат. Бьюкенен с болью осознавал, что это предприятие может ускорить войну, и вскоре у него появилась ещё большая причина для беспокойства. В тот же день пришло сообщение от Андерсона, в котором говорилось, что он находится в хорошем положении и не нуждается в срочной помощи. Приказ об отмене приказа дошел до Нью-Йорка слишком поздно. Корабль уже бросил якорь. Следующие несколько дней для президента и его советников прошли в почти невыносимом напряжении.[1034]

Когда 9 января «Звезда Запада» подошла к Чарльстону, жители Южной Каролины ждали её. Их предупредили несколько южан в Вашингтоне, в том числе Джейкоб Томпсон, хотя он все ещё получал жалованье как министр внутренних дел.[1035] Береговые батареи открыли огонь по безоружному судну, которое поспешно отступило без особых повреждений и направилось обратно в Нью-Йорк. Во время этой маленькой драмы орудия форта Самтер молчали. Андерсон, не имевший никаких приказов на подобный случай и даже официального уведомления о том, что подкрепление уже в пути, решил не открывать ответный огонь по южнокаролинцам. За эту сдержанность он получил официальную благодарность от Джозефа Холта, который теперь занимал пост военного министра вместо Флойда. В Белом доме чувствовали огромное облегчение от того, что рискованная и, казалось бы, ненужная затея закончилась без кровопролития.[1036]

Северяне в большом количестве и всех политических взглядов сочли эпизод со «Звездой Запада» унизительным. Многие из них требовали немедленного возмездия. Президент мог бы завершить свой срок в героическом стиле, объявив призыв к войскам и организовав мощный штурм Чарльстона. В конце концов, флаг Соединенных Штатов подвергся преднамеренному нападению. Фактически прозвучали первые выстрелы Гражданской войны, но сама война так и не началась. Вместо этого Бьюкенен пассивно согласился на новое перемирие, которое организовал майор Андерсон. Последний, столкнувшись с очередным требованием о капитуляции, убедил губернатора Южной Каролины Фрэнсиса У. Пикенса присоединиться к нему и передать вопрос обратно в Вашингтон. Пикенс назначил своим эмиссаром Айзека У. Хейна, а Андерсон выделил офицера для его сопровождения. Таким образом, ситуация в гавани Чарльстона была вновь стабилизирована в ожидании результатов новых переговоров в Вашингтоне.[1037]

Хейн взял с собой письмо от Пикенса с требованием отдать форт Самтер, но отложил его передачу Бьюкенену по настоянию десяти сенаторов от глубокого Юга. Это были кульминационные часы в хлопковом королевстве. Миссисипи, Флорида и Алабама только что отделились друг от друга в один день (9–11 января); Джорджия, Луизиана и Техас последуют их примеру в течение трех недель. Однако впереди стояла более сложная задача достижения единства. Это было время, требовавшее смелых государственных решений, но военной сдержанности. Лидеры сецессионистов, как и Бьюкенен, стремились избежать кровопролития — по крайней мере, до тех пор, пока не будет создана новая конфедерация. В конце января Хейн всё-таки представил президенту требование Пикенса, а 6 февраля получил от Холта твёрдое письмо с отказом. Затем, как и трое комиссаров в декабре, Хейн дал оскорбительный ответ и отправился домой. Перемирие, заключенное Андерсоном, очевидно, закончилось. Однако Пикенс, вместо того чтобы готовить штурм форта Самтер, решил передать решение проблемы новому правительству, которое только формировалось в Монтгомери, штат Алабама. Таким образом, пройдет ещё несколько недель, прежде чем какая-либо инициатива южан станет угрожать статус-кво в Чарльстоне.[1038]

Разумеется, любой modus vivendi закончился бы внезапно, если бы попытка укрепить Самтер возобновилась. Тем не менее Блэк и Стэнтон настоятельно рекомендовали срочно отправить ещё одну экспедицию, но в данном случае возобладала природная осторожность Бьюкенена, отчасти потому, что теперь она была подкреплена заверениями Андерсона. Обязательства по удержанию форта Самтер остались неизменными. В специальном послании Конгрессу 8 января президент решительно подтвердил своё «право и обязанность использовать военную силу в оборонительных целях» против лиц, оказывающих сопротивление федеральным офицерам и нападающих на федеральную собственность.[1039] Поэтому он согласился с Блэком и Стэнтоном в том, что необходимо организовать новую экспедицию помощи, но отправлять её следовало только после того, как Андерсон явно обратится за помощью. А такой призыв никогда не поступит, поскольку Андерсон теперь был абсолютно убежден, что любая попытка подкрепления будет означать войну. Тем временем со стороны сепаратистов Джефферсон Дэвис и новое правительство Конфедерации постепенно брали на себя ответственность за проблему Самтера и предупреждали южнокаролинцев, чтобы они не рисковали провалиться при преждевременной атаке на форт. Таким образом, Бьюкенен мог более или менее спокойно провести оставшиеся недели своего срока. Однако все это время баланс сил в гавани Чарльстона менялся, поскольку местные войска день ото дня укрепляли кольцо батарей, противостоящих гарнизону Самтера. Андерсон, как видно, позволил личным чувствам окрасить его периодические отчеты в Вашингтон. Он вводил Бьюкенена в заблуждение относительно прочности своих позиций, но президент, в свою очередь, практически напрашивался на обман. Оба человека руководствовались желанием избежать кровопролития и гражданского конфликта. Вместо этого они добились капитуляции форта Самтер на несколько дюймов в течение нескольких месяцев.[1040]

Бьюкенен вдвойне не хотел форсировать решение вопроса в гавани Чарльстона: он оправданно опасался придать дополнительный стимул сецессии и нанести смертельный удар по компромиссу в тот момент, когда на обоих фронтах, казалось, были основания для новой надежды. 1 февраля Техас преодолел сопротивление своего губернатора Сэма Хьюстона и стал седьмым штатом, вышедшим из состава Союза. Но, по крайней мере, на данный момент, больше никаких отступлений не предвиделось. Движение за отделение, очевидно, утратило свой первоначальный импульс. Восемь из пятнадцати рабовладельческих штатов не будут участвовать в съезде, который соберется в Монтгомери 4 февраля для создания новой южной республики. В Джорджии и некоторых других частях хлопкового королевства голоса за отделение были на удивление близкими. На большей части Юга ни юнионисты, ни дезунионисты пока не имели перевеса, и все были склонны повременить с выводами, давая время на ещё одну попытку примирения секций. Перспективы варьировались от штата к штату, но самое важное решение, как все знали, будет принято в Виргинии.

Сколько немецко-американцев проголосовало за Линкольна в 1860 году, является предметом многочисленных научных споров, но, по крайней мере, в Иллинойсе их число было значительным. Среди них был, например, бывший вице-губернатор Густав Кёрнер, который сыграл важную роль в выдвижении Линкольна в Чикаго и в последующей кампании.[1065] Менее известным, но не менее горячим республиканцем был Джон Г. Николей, двадцати с небольшим лет, в прошлом журналист из небольшого городка, а ныне клерк государственного секретаря штата Иллинойс. Родители Николая эмигрировали в Америку, когда ему было пять лет. Поселившись сначала в Цинциннати, семья переехала в Индиану, затем в Миссури и, наконец, в Иллинойс. То тут, то там ему удавалось получить несколько месяцев школьного образования, но в основном он был самоучкой, особенно благодаря интенсивному изучению Библии и Шекспира. Возможно, Линкольн распознал в нём родственную душу и, нуждаясь в постоянном личном секретаре после своего выдвижения, предложил эту должность Николаю. Спокойный, методичный молодой немец привнес в дела своего нового работодателя, который никогда не занимал административных должностей, больше порядка. Они были яркими представителями социальной мобильности в американской жизни — следующий президент и его секретарь, между которыми едва ли было два года формального образования.[1066]

Именно Николай направлял поток посетителей во временный офис, предоставленный в распоряжение Линкольна на втором этаже капитолия штата. После выборов их число резко возросло. «Они стекались к нему в таком количестве, — пишет Бенджамин П. Томас, — что гостиницы и пансионаты Спрингфилда были переполнены, а их переполнение размещалось в спальных вагонах».[1067] Объем почты также стал обременительным, и Николаю разрешили взять одного из своих друзей в помощники. Так, в возрасте двадцати двух лет, Джон Хэй начал свою долгую карьеру на государственной службе.[1068]

Наряду с назойливым воем соискателей должностей и их рекомендателей, приходили письма и визиты от многих партийных лидеров, предлагавших свои советы, особенно по двум вопросам — назначению кабинета министров и кризису отделения. Очень рано Линкольн, видимо, решил, что широко представительный кабинет более важен, чем доктринально сплоченный. После нескольких месяцев работы над этой задачей ему удалось достичь определенного баланса между бывшими вигами и бывшими демократами, между радикалами и консерваторами, между выходцами с Востока и Запада (хотя ему не удалось привлечь к работе никого из тех, кто считался истинным южанином). Ещё одним свидетельством его желания включить в свою администрацию все основные фракции Республиканской партии стало то, что в итоге Линкольн заполнил четыре из семи постов в кабинете министров четырьмя людьми, которые были его главными конкурентами в борьбе за президентскую номинацию. Но все эти вопросы решались медленно и с большим количеством сопутствующих слухов и неразберихи. Когда 11 февраля, более чем через три месяца после избрания, он уезжал из Спрингфилда в Вашингтон, официально было объявлено только о двух назначениях: Уильяма Х. Сьюарда на пост государственного секретаря и Эдварда Бейтса на пост генерального прокурора.[1069]

Первые важные решения Линкольна на посту избранного президента были, по сути, негативными. Он отказался выступить с каким-либо публичным заявлением, направленным на умиротворение Юга, и в частной переписке на сайте дал понять, что выступает против любого компромисса, связанного с отступлением от республиканской платформы. Его мотивы были изложены в письме от 16 ноября редактору из Сент-Луиса:

Сотни посетителей и авторов писем навязывали ему свои взгляды. Турлоу Вид и Дафф Грин (неофициальный эмиссар президента Бьюкенена) были, пожалуй, самыми заметными сторонниками умиротворения; Гораций Грили, Уильям Каллен Брайант и Салмон П. Чейз были среди тех, кто взялся укрепить его решимость против того, что Грили назвал «ещё одним мерзким компромиссом».[1071] Он внимательно слушал, но есть все основания полагать, что он уже самостоятельно принял решение.

Некоторые лидеры республиканцев предупреждали его, что любая «уступка» Югу, вероятно, будет означать развал партии. Несомненно, это соображение сильно бы повлияло на Линкольна, если бы он был настроен на компромисс, но так как он не был настроен, нет достаточных оснований утверждать, что он сознательно предпочел спасти свою партию, а не страну.[1072] Критическими элементами в принятии решения на этом этапе были его собственное прочтение кризиса и его собственное представление о роли, которую он должен сыграть. Сильные эмоции пронизывали его размышления на эту тему, а порой и доминировали над ними. Здесь больше проявлений гордости и гнева, больше признаков самосознания, чем на любом другом этапе карьеры Линкольна. (Знаменательно, что именно в эти месяцы междуцарствия он произвел самое значительное изменение в своей внешности, отрастив бороду). Он казался почти невротически чувствительным к тому, чтобы произвести впечатление «слабости», «робости», «подхалимства» или «трусости» — все это его слова. Он считал, что публичные заявления о своём консерватизме могут подтолкнуть «смелых плохих людей» к мысли, что они имеют дело с человеком, которого можно «запугать чем угодно».[1073]

Короче говоря, для Линкольна сецессия как массовое движение была невероятна. Он мог понять её только как заговорщическую акцию рабовладельческого меньшинства, чьи преимущества на раннем этапе, как он надеялся, в конечном итоге будут сведены на нет эскалацией южного юнионизма, и чьей истинной целью, как он подозревал, было не столько отделение, сколько шантаж. По его мнению, вопрос заключался не в компромиссе, а в управлении государством путем принуждения меньшинства:

Здесь следует ещё раз отметить, что, когда сецессия заменила рабство в центре споров, старые различия между радикальными и консервативными республиканцами потеряли часть своего значения. Так, Линкольн, который был явно менее радикален, чем Чейз, в вопросе о рабстве, был явно более воинственным из них двоих в вопросе о сохранении Союза. В конце декабря, когда до Спрингфилда дошли слухи о том, что Бьюкенен решил сдать форты Чарльстона, Линкольн, как говорят, воскликнул: «Если это правда, то его надо повесить!» В письме Лайману Трамбуллу он предложил парировать любой подобный шаг, публично объявив о своём намерении вернуть форты после того, как он будет приведен к присяге. Такая готовность пообещать насильственное возвращение утраченной федеральной собственности ставила Линкольна в ряд более агрессивных республиканцев, и незадолго до своей инаугурации он все ещё планировал взять на себя это обязательство.[1075]

В своём воинственном отношении к отделению Линкольн отразил сильные чувства не только партии, но и региона. Для жителей верхней части долины Миссисипи отделение представляло особую угрозу закрытия доступа к морю. Строительство железных дорог уменьшило, но ни в коем случае не устранило их зависимость от речной торговли, и в любом случае потребность в беспрепятственном проходе была отчасти психологической. Сама мысль о возвращении к временам, когда иностранные власти контролировали устье могучего потока, вызывала у них нечто вроде клаустрофобической тревоги и воинственного крика. «Нет никаких сомнений, — предупреждал один редактор из Милуоки, — что любая насильственная преграда на Миссисипи сразу же приведет к войне между Западом и Югом». Жители Северо-Запада, писала газета «Чикаго Трибьюн», никогда не пойдут ни на какие переговоры ради свободного судоходства по реке. «Это их право, и они будут отстаивать его вплоть до того, что сотрут Луизиану с карты». Эти и подобные угрозы, исходившие как от демократов, так и от республиканцев, служили напоминанием американцам о том, что кроме форта Самтер есть много мест, где трения, вызванные воссоединением, могут послужить искрой для гражданской войны.[1076]

Другой точкой опасности, как оказалось, была сама столица страны. Ощущение того, что Линкольн стал объектом заговора, несомненно, усилилось после того, как он начал получать сообщения о заговорах с целью помешать официальному подсчету избирательных бюллетеней, сорвать инаугурацию, убить его или даже захватить контроль над Вашингтоном с помощью военной силы.[1077] Это были не фантазии сумасшедших, а опасения трезвомыслящих, ответственных людей. Чарльз Фрэнсис Адамс, например, был абсолютно уверен, что сторонники воссоединения попытаются «насильственно завладеть правительством» до 4 марта, а военный секретарь генерала Скотта сообщил конгрессмену из Иллинойса, что у него есть «неопровержимые» доказательства «широкомасштабного и мощного заговора с целью захвата Капитолия». Зажатый между рабовладельческой Виргинией и рабовладельческим Мэрилендом, Вашингтон, безусловно, был уязвим. Многое зависело от судьбы Балтимора на севере, города, разделенного в своей лояльности и полного разговоров о заговорах и контрзаговорах.[1078]

В этих обстоятельствах путешествие из Спрингфилда в Вашингтон стало приобретать не только символическое значение, но и некую напряженность. Игнорируя советы из некоторых кругов о том, что ему следует совершить поездку быстро и незаметно, Линкольн выбрал медленный, кружной маршрут с множеством остановок по пути — нечто, не похожее на королевский ход. Причины этого никогда не указывались прямо, но он получил множество приглашений посетить конкретные населенные пункты, и, как человек, внезапно поднявшийся из относительной безвестности, он, очевидно, чувствовал себя обязанным предстать перед народом, который его избрал. Тем не менее в некоторых отношениях это было странное решение. Две недели путешествия утомили бы его, когда он должен был беречь силы, и выставили бы его перед толпой, когда над ним нависла бы угроза покушения. Кроме того, все ещё решив не объявлять преждевременно о политике своей администрации, он поставил себя в положение, когда ему пришлось бы произносить многочисленные речи, в которых говорилось бы не более того, что ему нечего сказать.

И вот 11 февраля 1861 года Линкольн отправился в Вашингтон через Цинциннати, Питтсбург, Кливленд, Буффало, Олбани и Нью-Йорк — расстояние почти в две тысячи миль, для чего пришлось воспользоваться более чем двадцатью различными железными дорогами.[1079] Толпам, собиравшимся на каждой остановке, он отвечал краткими замечаниями, которые часто казались пешеходными, неуклюжими и даже откровенно тривиальными. Его взгляд на движение за отделение как на заговор проявился в неоднократных утверждениях о том, что кризис был «искусственным», таким, который «может быть создан в любое время политиками-затейниками». По его словам, «ничего не происходит… …ничего, что могло бы причинить кому-либо реальный ущерб». Кризис «не имеет под собой фактической основы… Оставьте его в покое, и он сам собой рассосется». Неудивительно, что такие слова показались многим американцам ужасающе неадекватными обстоятельствам.[1080]

И все же временами его заученная сдержанность давала о себе знать, и он по крупицам раскрывал общую картину своих взглядов и намерений. Так, в самом начале путешествия он впервые публично заговорил о возможности «повторного взятия» сдавшихся фортов, а также об удержании тех, которые все ещё находятся в руках федералов. Он также говорил об обеспечении соблюдения законов, взимании импортных пошлин и, возможно, о приостановке почтовой службы в тех районах, где ей мешали. Кроме того, утверждая, что штат — это, по сути, «район страны с жителями», он нанес косой удар по южной доктрине суверенитета штатов. «Если штат в одном случае и графство в другом, — говорил он, — должны быть равны по площади территории и по количеству жителей, то чем этот штат лучше графства?»[1081]

13 февраля в Колумбусе, штат Огайо, Линкольн получил телеграмму о том, что подсчет голосов выборщиков официально подтвердил его избрание. Пять дней спустя, когда его поезд катил на восток через долину реки Мохок в сторону Олбани, Джефферсон Дэвис принёс президентскую присягу и произнёс инаугурационную речь в Монтгомери, штат Алабама. Вопрос был поставлен более четко, и в своих выступлениях на протяжении оставшейся части пути Линкольн уделял больше внимания опасности войны. Он настаивал на своей преданности как миру, так и Союзу, но как честный человек должен был признать, что одно или другое может оказаться в приоритете. Таким образом, его приверженность сохранению Союза была практически безоговорочной, в то время как его обещания сохранить мир сопровождались оговорками. «Не будет пролито ни капли крови, если это не будет вынуждено сделать правительство», — заявил он. «Я буду стремиться сохранить мир в этой стране настолько, насколько это возможно, в соответствии с поддержанием институтов страны». Возможно, наиболее показательными были слова, произнесенные перед законодательным собранием Нью-Джерси и встреченные громкими и продолжительными аплодисментами: «Не живёт человек, который был бы более предан миру, чем я. Нет человека, который бы сделал больше для его сохранения. Но, возможно, придётся решительно поставить точку».[1082]

На самом деле Линкольн уже написал первый черновик своего инаугурационного обращения ещё до отъезда из Спрингфилда. Поэтому неудивительно, что в своих современных речах по пути в Вашингтон он должен был дать несколько четких указаний на политику, которую он провозгласит 4 марта. И реакция толпы, как правило, подтверждала его суждения и укрепляла его решимость.

Прибыв 21 февраля в Филадельфию, Линкольн был предупрежден о заговоре с целью покушения на него, когда он проезжал через Балтимор — город, который в любом случае был враждебной территорией для республиканца. Тем не менее, он продолжил свой обычный график публичных выступлений, включая поездку в Харрисбург. Но на следующий день посыльный от Сьюарда и генерала Скотта убедил его, что опасность может быть серьёзной, и он согласился изменить свои планы. С единственным спутником он тихо проскользнул на борт ночного поезда, который незамеченным провез его через Балтимор в Вашингтон в предрассветные часы 23 февраля. Это был антиклимактерический и даже бесславный финал путешествия, которое в некоторых отношениях было длительным праздником. Оппозиционные газеты с радостью подхватили этот эпизод и сделали избранного президента объектом насмешек в редакционных статьях и карикатурах. Его престиж, который никогда не был чрезвычайно высок, упал, вероятно, до самой низкой точки с момента избрания.[1083]

В любом случае было много американцев, которые считали, что судьба страны зависит не столько от Авраама Линкольна, сколько от Уильяма Х. Сьюарда, и сам Сьюард категорически принадлежал к их числу. Этот первый «мистер республиканец», проницательный, убедительный и протестантский, теперь, по словам его биографа, «находился на вершине власти».[1084] Будучи государственным секретарем, работающим под началом человека с гораздо меньшим опытом и известностью, он рассчитывал стать фактически премьером новой администрации — роль, которую он некоторое время практиковал под локтем Закари Тейлора. Тщательно поддерживая дружеские личные связи с некоторыми южными лидерами, Сьюард более чем наполовину верил, что он — единственный незаменимый человек в час кризиса нации. Некоторые из его высказываний, как следствие, напоминают нам генерала Джорджа Б. Макклеллана годом позже. «Я постараюсь спасти свободу и свою страну», — написал он жене после того, как принял назначение Линкольна. «Мне кажется, — добавил он в конце января, — что, если я буду отсутствовать всего три дня, эта администрация, Конгресс и округ впадут в смятение и отчаяние. Я здесь единственный надеющийся, спокойный, примирительный человек». Молодой Генри Адамс, который часто виделся со Сьюардом в эти дни, назвал его «виртуальным правителем этой страны».[1085]

Сьюард умел придать непоследовательности вид глубокой мысли, и его цели всегда были несколько затуманены его собственным плутовством, но он, очевидно, составил хотя бы смутные контуры плана по спасению Союза. Как и Линкольн, он считал сецессию делом рук ретивого меньшинства и верил, что южный юнионизм со временем вновь заявит о себе. Решающее различие между этими двумя людьми заключалось в их оценке того, как примирительные жесты повлияют на ход сецессии. Линкольн опасался, что излишняя временность в отношении воссоединения приведет к его узакониванию на глубоком Юге и поощрению его сторонников в приграничных штатах. Сьюард, напротив, убеждал себя, что политика «терпения, примирения, великодушия» и даже негласного согласия на выход семи штатов обеспечит лояльность верхнего Юга и тем самым остановит продвижение сецессии. Затем, в считанные месяцы, воссоединение потеряло бы свой блеск и импульс в несостоявшейся республике рабовладельцев. Юнионисты и дезунионисты там «держали бы руки на горле друг друга», и процесс «добровольного восстановления» мог бы начаться. Но на случай, если примирение окажется более трудным, чем ожидалось, Сьюард разрабатывал планы по его стимулированию самым драматическим образом. Американцы, полагал он, все равно сомкнут ряды против любой угрозы из-за рубежа. Раздуйте кризис с Испанией, Францией или Англией, даже начните войну с одной или несколькими из них, и проблема воссоединения исчезнет. Если бы Нью-Йорк подвергся нападению иностранного врага, публично заявил он в декабре, «все холмы Южной Каролины бросили бы своё население на помощь».[1086]

«Консерватор» — вряд ли подходящий ярлык для человека, вынашивающего подобные планы. И все же Сьюард, отчасти из-за своего собственного двусмысленного поведения, а отчасти из-за продолжающейся политической близости с заклятым компромиссником Турлоу Уидом, теперь считался главой консервативного крыла в республиканской партии. Радикалы вроде Чарльза Самнера считали его заблудшей душой и начали борьбу за то, чтобы не допустить его в кабинет. Элементы Сьюарда, в свою очередь, прилагали не меньше усилий, чтобы сформировать кабинет, совместимый с функционированием премьерства. Это означало, прежде всего, предотвращение назначения Чейза, признанного лидера радикального крыла, на пост министра финансов. Ожесточенная борьба достигла своего апогея незадолго до дня инаугурации, когда Сьюард пригрозил снять свою кандидатуру. Как оказалось, ни одна из сторон не победила. Линкольн выдвинул кабинет, в который вошли Сьюард и Чейз, а также Саймон Камерон из Пенсильвании — военный министр, Гидеон Уэллс из Коннектикута — военно-морской министр, Калеб Б. Смит из Индианы — министр внутренних дел, Эдвард Бейтс из Миссури — генеральный прокурор, и Монтгомери Блэр из Мэриленда — генеральный почтмейстер.[1087]

В процессе работы над кабинетом, а также в некоторых своих речах по дороге из Спрингфилда Линкольн давал понять, что намерен быть сам себе хозяином. Но он был гибким по натуре; он очень уважал Сьюарда и проводил много времени в его обществе после прибытия в Вашингтон. Было бы удивительно, если бы убежденный житель Нью-Йорка не оказал определенного влияния на его мышление. Кроме того, целая процессия уважаемых гостей, включая Криттендена, Дугласа и Джона Белла, убеждала его в необходимости проведения примирительной политики. Изнутри Вашингтона кризис выглядел иначе. Он был уже не отдалённым и абстрактным, а близким и реальным. Сложности, которые не были видны из Иллинойса, теперь стали очевидны, и округ Колумбия, анклав приграничных штатов, был заряжен неопределенностью и опасениями дилеммы приграничных штатов. Виргиния — критическая важность удержания Виргинии — казалось, доминировала над всем пейзажем.

К концу февраля, несмотря на активность мирной конференции и последний шквал усилий в Конгрессе, вопрос перешел от компромисса к принуждению. Юнионисты Вирджинии, обращаясь к Линкольну, предупреждали его, что любое напоминание о применении силы против Конфедерации безвозвратно склонит хрупкое равновесие в их штате в сторону отделения. Прежде всего они требовали эвакуации форта Самтер. В ответ Линкольн, очевидно, проявил первые признаки ослабления позиций по этому вопросу, по крайней мере до такой степени, что предложил сделку: он выведет гарнизон из форта Самтер, если виргинцы прекратят проведение съезда штата. Ученые расходятся во мнениях относительно того, насколько серьёзно Линкольн относился к этому предложению — то есть, действительно ли он считал, что есть хоть какой-то шанс, что оно будет принято. Однако даже в качестве простого разговора оно продемонстрировало большую гибкость, чем он проявлял ранее при рассмотрении проблемы фортов.[1088]

Влияние Сьюарда и других сторонников примирения прослеживается и в окончательном варианте инаугурационного обращения, несколько более умеренном, чем первый проект, который Линкольн подготовил в Спрингфилде. Например, он исключил фрагменты, декларирующие его намерение придерживаться республиканской платформы. Он изменил свою прежнюю точку зрения и поддержал идею Сьюарда и Бьюкенена о созыве конституционного съезда. Он дал своё благословение поправке Корвина, запрещающей федеральное вмешательство в рабство в штатах. По предложению Сьюарда он удалил вторую половину следующего предложения: «Правительство не будет нападать на вас, если вы сами не нападете на него». Он также принял предложенный Сьюардом проект заключительного обращения к узам Союза, переделав его в один из самых красноречивых и знакомых параграфов в политической литературе.[1089]

Самое главное, Линкольн согласился изменить этот весьма провокационный отрывок: «Вся власть, находящаяся в моем распоряжении, будет использована для возвращения государственной собственности и мест, которые пали; для удержания, занятия и владения ими, а также всей другой собственностью и местами, принадлежащими правительству, и для сбора пошлин на импорт». Сьюард рекомендовал вычеркнуть все предложение и заменить его безобидными общими словами. Линкольн не захотел идти так далеко, но, по предложению своего друга Орвилла Х. Браунинга, он все же удалил обещание «вернуть» федеральную собственность, уже находившуюся в руках Конфедерации.[1090] Это была не маленькая уступка для человека, который в декабре уведомил генерала Скотта о готовности «либо удержать, либо вновь захватить форты, в зависимости от обстоятельств».[1091] Это означало значительное сокращение количества угроз принуждения, которые южане могли прочитать в обращении. Тем не менее, слова, которые Линкольн отказался изменить, в конечном итоге оказались решающими, поскольку они официально обязали его администрацию защищать форт Самтер.

Возможно, в качестве ещё одного жеста доброй воли Линкольн вечером 3 марта отправился в Сенат, чтобы выслушать прощальную мольбу Криттендена о примирении. На следующий день около полудня Джеймс Бьюкенен вызвал избранного президента в отель Уилларда, и вместе в открытой карете они отправились по Пенсильвания-авеню, вдоль которой шли ликующие толпы. Их сопровождало чувство напряженности, поскольку слухи о заговорах с целью убийства продолжали циркулировать. Помимо шестисот военнослужащих Соединенных Штатов, направленных Скоттом, здесь находилось около двух тысяч добровольцев, одетых в самые разные формы. Военная демонстрация и тщательно продуманный парад празднующих республиканцев, по словам газеты «Нэшнл интеллидженсер», «в некоторых отношениях стали самым блестящим и впечатляющим зрелищем, когда-либо наблюдавшимся в этой столице».[1092]

На временной платформе у восточного фасада Капитолия Линкольн произнёс свою инаугурационную речь и принёс президентскую присягу, которую произнёс верховный судья Тейни. Он начал с заверений в адрес Юга, сначала отказавшись от какой-либо цели или законного права вмешиваться в рабство в тех штатах, где оно уже существовало. Он одобрил, как конституционное обязательство, принцип закона о беглых рабах, хотя и не без некоторого недовольства пресловутым статутом, действующим в настоящее время. По его словам, не будет никакого вторжения на Юг, и не нужно никакого кровопролития или насилия. Он намеревался действовать «с целью и надеждой на мирное разрешение национальных проблем и восстановление братских симпатий и привязанностей».

Но наряду с надеждой на мир он решительно отверг сецессию. «Я считаю, — сурово заявил он, — что с точки зрения всеобщего права и Конституции Союз этих штатов является вечным». Это означало, что ни один штат «по собственному желанию» не может законно отделиться от Союза; что декреты об отделении «юридически ничтожны»; и что акты насилия против власти Соединенных Штатов представляют собой мятеж или революцию. Центральная идея отделения, по его мнению, была «сущностью анархии», поскольку она основывалась на губительном принципе, что меньшинство может отделиться вместо того, чтобы подчиниться воле большинства — процесс, который, будучи создан как прецедент, может повторяться бесконечно. В любом случае, как президент он не был наделен конституционными полномочиями «устанавливать условия для отделения штатов». Вместо этого его обязанностью было «управлять нынешним правительством, как оно попало к нему в руки, и передать его в неизменном виде своему преемнику».

Но как же, в чрезвычайных обстоятельствах того времени, он собирался выполнять эту обязанность? Он должен был «удерживать, занимать и владеть» федеральной собственностью на территории отделившихся штатов (имеются в виду, в основном, форты Самтер и Пикенс). Импортные пошлины будут взиматься (но с кораблей, стоящих в открытом море). Почта будет доставляться по всей стране (то есть «если не будет оказано сопротивление»). Что касается правительственных назначений в отделившихся штатах, то здесь Линкольн предложил ещё одну уступку, призванную развеять страхи южан перед тем, что в их кабинетах будут заседать республиканцы: «Если враждебность Соединенным Штатам в какой-либо внутренней местности будет столь велика и столь всеобъемлюща, что не позволит компетентным гражданам-резидентам занимать федеральные должности, не будет никаких попыток навязать народу несносных чужаков для этой цели». Короче говоря, решительно подтверждая федеральную власть на всем Юге, он будет избегать, насколько это возможно, провокационных усилий по обеспечению этой власти.

Таким образом, его позиция была твёрдой, но оборонительной и спокойной. Он не проявлял желания форсировать решение вопроса, а призывал американцев, всех и каждого, «спокойно и хорошо» подумать над всем этим вопросом, добавляя, что ничего ценного нельзя потерять, если «не торопиться». Выбор между миром и войной, однако, оставался за его «недовольными соотечественниками» с Юга. «Вы не можете вести конфликт, — сказал он, — не будучи сами агрессорами. У вас нет зарегистрированной на небесах клятвы уничтожить правительство, в то время как у меня будет самая торжественная клятва „сохранять, охранять и защищать“ его». Затем последовал последний абзац, подготовленный Сьюардом:

Принятие этой Первой инаугурации с её противовесом суровости и доброй воли отразило межнациональные и межпартийные настроения горько разделенной страны. С тех пор историки также расходятся во мнениях относительно её истинного смысла. Одной из проблем, по мнению многих недоброжелательных критиков, был литературный стиль Линкольна, который редактор из Нью-Джерси счел «вовлеченным, грубым, разговорным, лишённым легкости и изящества, изобилующим неясностями и нарушающим самые простые правила синтаксиса». Республиканские газеты, напротив, настаивали на том, что «простые, краткие, сплетенные из проволоки предложения» Линкольна были «ясными, как горный ручей», и действительно «поразительно подходили к случаю».[1094]

Обращение понравилось республиканцам прежде всего своей «твердостью». В то же время его примирительные черты порадовали многих юнионистов из приграничных штатов и северных сторонников компромисса (включая Дугласа, который назвал его «мирным предложением»). Но на большей части Юга и для значительного меньшинства на Севере слова Линкольна означали принуждение, а принуждение означало войну. Если его объявленная политика будет реализована, говорил один из редакторов из Огайо, кровь «окрасит почву и воды всего континента».[1095]

Многие люди во всех частях страны, считавшие отделение незаконным или необоснованным, или и то и другое вместе, тем не менее полагали, что существование южной Конфедерации теперь должно быть принято как факт жизни и с ним следует поступить соответствующим образом. «Сецессия налицо — явная и ощутимая, — заявила газета из Род-Айленда, поддерживавшая Дугласа, — и если мы отказываемся признать её сегодня, то завтра нам придётся признать её с оружием в руках. От этого нельзя долго уклоняться. Существует неустранимый конфликт между фактом, который смотрит нам в лицо, когда мы смотрим на юг, и исполнением законов, предложенных президентом».[1096]

Подобные взгляды, очевидно, набирали популярность среди многих заинтересованных наблюдателей в Европе, по мере того как прежнее неодобрение отделения уступало место убежденности в том, что оно все же стало необратимым. «Я не вижу, как можно снова собрать Соединенные Штаты», — писал в январе министр иностранных дел Великобритании лорд Джон Рассел. «Лучше всего сейчас, — добавил он, — признать право на отделение… Но прежде всего я надеюсь, что сила не будет применена». Лондонская газета «Таймс», которая в начале своего пути приветствовала избрание Линкольна и осуждала распущенность южан, вскоре сместила акцент с неоспоримого зла рабства на ужасающие перспективы вооруженного конфликта. Если в январе ежегодное послание Бьюкенена было воспринято как пассивное согласие на воссоединение, то в марте «Таймс» осудила инаугурацию Линкольна как «не более и не менее чем объявление гражданской войны».[1097]

Здесь озадачивает тот факт, что политика, объявленная Линкольном, не слишком отличалась от политики, уже принятой уходящей администрацией. В каждом случае это была «стратегия обороны», включающая удержание форта Самтер и «исполнение законов», если это возможно. Бьюкенен, по словам его биографа, внимательно изучил инаугурационную речь и нашел в ней много параллелей со своими собственными посланиями к Конгрессу.[1098] Однако дневник Джорджа Темплтона Стронга, не являвшегося ярым пристрастным радикалом, услышал в словах Линкольна «лязг металла», а Бьюкенена назвал «низшим… в грязном каталоге изменнических злоумышленников».[1099] Конечно, разница отчасти заключается в контексте. Политика Бьюкенена в последние недели его правления оценивалась на фоне его прорабовладельческого поведения в предшествующие четыре года; поведение Линкольна в первые недели его правления оценивалось на фоне всего, что последовало в следующие четыре года; и, как следствие, интервал преемственности между двумя администрациями часто упускается из виду.

Сдержанность Линкольна как избранного президента в определенной степени была вызвана осознанием того, что стремительный ход событий может быстро обогнать любое заявление и сделать его устаревшим. Аналогичным образом, в инаугурационной речи прозвучала нотка непредвиденности. «Указанный здесь курс будет продолжен, — сказал он, — если только текущие события и опыт не покажут, что необходимо его изменить».[1100] Предварительно, но не менее четко, Линкольн изложил политику, которая была похожа на ограниченную версию мирной реконструкции. Он не собирался заходить так далеко, чтобы добровольно сдавать федеральную собственность или признавать существование Конфедерации, но он постарается избежать конфронтации в любой точке, где она может произойти, давая, как он сказал, время для «спокойных размышлений и раздумий». Такая сдержанность могла бы побудить юнионистов, которые уже остановили волну сецессии на верхнем Юге, сплотиться на нижнем Юге и вернуть свои штаты в Союз. Такая политика явно зависела от сохранения статус-кво на значительный период, но это, как вскоре обнаружил Линкольн, оказалось гораздо сложнее, чем он предполагал.

Плохие новости пришли через день после его инаугурации. От уходящего военного министра Джозефа Холта он получил депешу, написанную майором Андерсоном 28 февраля. Ранее Андерсон отговаривал от укрепления форта Самтер на том основании, что в этом нет необходимости; теперь он перешел к отговорам на том основании, что это невозможно. Он заявил, что для освобождения форта в сроки, установленные в связи с истощением запасов провизии, вероятно, потребуется не менее двадцати тысяч хорошо дисциплинированных солдат. Этот срок, согласно дополнительному докладу, составлял от четырех до шести недель.[1101] Андерсон, предпочитавший мир даже ценой разрыва союза, очевидно, ожидал, что ответом на его мрачный диагноз станет приказ об эвакуации. Для Холта доклад был крайне неловким. Он притворился, что все это стало для него неожиданностью, но на самом деле администрация Бьюкенена получила более чем достаточно подробной информации, чтобы понять истинное положение дел в гавани Чарльстона. В течение нескольких месяцев мирная оккупация Самтера была куплена невмешательством в строительство южнокаролинцами «огненного круга», который с каждым днём делал окончательное падение форта все более определенным. Эти события не были секретом. Все, в том числе и Линкольн, имели все основания понимать, что время Андерсона и его гарнизона истекает. Но избранного президента шокировали профессиональные военные, которые на месте оценили, как скоро он должен действовать и сколько усилий потребуется для спасения форта Самтер.[1102]

Линкольн незамедлительно обратился за советом к своему командующему генералу и получил совершенно неутешительный ответ. Эвакуация казалась «почти неизбежной», заявил Скотт. Что касается подкрепления Андерсона, то для этого потребуется флот военных судов и транспортов, а также двадцать пять тысяч дополнительных солдат и шесть или восемь месяцев на их подготовку. Решение Скотта, которое имело тем больший вес, что ранее он выступал за отправку экспедиции помощи, несомненно, основывалось в первую очередь на военных соображениях. Но также очевидно, что к этому времени он был полностью склонен к программе Сьюарда по примирению и мирному восстановлению.[1103]

Большинство членов кабинета, ещё не освоившихся в своих новых должностях, также были склонны считать форт Самтер проигранным делом. Официальный опрос их мнений, проведенный 15 марта, показал, что только один из семи человек, Монтгомери Блэр, безоговорочно поддерживал попытку обеспечения форта. Слухи о предстоящем приказе об эвакуации вскоре распространились сначала в Вашингтоне, а затем и по всей стране. То тут, то там некоторые республиканцы выражали своё согласие с тем, что казалось военной необходимостью, но доминирующим настроением в партии был нарастающий гнев и разочарование. «Птица нашей страны, — писал Джордж Темплтон Стронг, — это ослабленная курица, переодетая в орлиные перья… Мы — слабый, разделенный, опозоренный народ, не способный поддерживать своё национальное существование».[1104]

Под тяжелым давлением мрачных фактов и мнений экспертов Линкольн на какое-то время всерьез задумался об оставлении форта Самтер, но так и не смог заставить себя разрешить это. Вместо этого он обратился за дополнительной информацией, отправив сначала одного, а затем ещё двух человек для изучения ситуации в Чарльстоне.[1105] Он также приказал немедленно укрепить форт Пикенс, чтобы хотя бы частично компенсировать потерю Самтера, если эвакуация окажется неизбежной.[1106]

Тем временем Сьюард занимал пост «премьера», разрабатывая свою собственную независимую линию политики. Правительство Дэвиса направило трех комиссаров для переговоров о признании Конфедерации, и, будучи якобы «иностранными» эмиссарами, они, естественно, пытались совершить сделку с государственным секретарем. Сьюард, по настоянию Линкольна, отказался встретиться с тремя мужчинами лицом к лицу, но общался с ними через ряд посредников. Одним из них был судья Джон А. Кэмпбелл из Алабамы, который ещё не подал прошение об отставке из Верховного суда. На встрече с Кэмпбеллом 15 марта Сьюард опрометчиво сообщил, что форт Самтер будет эвакуирован в течение нескольких дней. Получив эту радостную информацию, комиссары согласились на время приостановить свои требования о проведении переговоров. Небольшая задержка, по их мнению, в любом случае пойдёт на пользу их республике, просуществовавшей один месяц. Однако дни шли, а на Самтере ничего не происходило. Сьюард, от которого потребовали объяснений, 21 марта повторил свои заверения Кэмпбеллу, хотя и в несколько менее ясных выражениях.[1107] Любое беспокойство, которое он мог испытывать в этот момент, вероятно, было ещё незначительным, но ещё через неделю все было бы иначе. На самом деле он предложил членам комиссии предсказание, в котором был настолько уверен, что позволил принять его как авторитетное обещание. События должны были сделать его в лучшем случае плохим пророком, а в глазах южан — мастером двуличия.[1108]

В конце марта Линкольн все ещё размышлял над проблемой Самтера. Он чувствовал, как горячо республиканцы реагируют на слухи о предстоящем выводе войск, и выслушал несколько убедительных аргументов в пользу целесообразности экспедиции, особенно от бывшего морского офицера по имени Густавус В. Фокс. Он также потерял часть своего доверия к пессимистическим взглядам генерала Скотта на Самтер, возможно, потому, что Скотт теперь официально выступал за эвакуацию форта Пикенс, причём по явно политическим причинам.[1109] Но решающее влияние могло оказать просто давление календаря. Предположительно, Андерсон мог продержаться только до середины апреля. Наступало время, когда администрация должна была решить, начинать ли подготовку экспедиции помощи. В сложившихся обстоятельствах отрицательное решение было бы бесповоротным, а утвердительное — нет. Линкольн решил не откладывать решение ещё на неделю, а это означало, что нужно действовать. 29 марта он снова опросил свой кабинет министров по поводу обеспечения форта Самтер. С середины месяца произошли разительные перемены. Сьюард теперь почти в одиночку выступал против, в то время как четыре члена кабинета были твёрдо на стороне президента. Позже в тот же день Линкольн отдал приказ о подготовке экспедиции, готовой к отплытию к 6 апреля.[1110]

Однако Сьюард не сдался. Он пересмотрел свою стратегию и предпринял контратаку, что привело к путанице, которую так и не удалось полностью развеять. До этого госсекретарь не проявлял особой заботы о безопасности форта Пикенс. Более того, не один член кабинета подозревал его в том, что он вдохновил генерала Скотта на предложение эвакуировать Пикенс вместе с Самтером. То, что подозрения были верными, кажется вероятным, и не только из-за очевидного влияния Сьюарда на физически дряхлого генерала. План Сьюарда по спасению Союза требовал избегать вооруженного конфликта везде, но особенно в двух точках наибольшего трения — Самтере и Пикенсе. Укрепление Пикенса было бы гораздо проще стратегически, но чуть менее опасно политически, чем укрепление Самтера. Друг Сьюарда Джон А. Гилмер из Вирджинии настаивал на том, что оба форта должны быть сданы, если мы хотим сохранить мир и предотвратить дальнейшие сецессии. Так же считали и юнионисты приграничных штатов. Как и Стивен А. Дуглас и многие другие демократы Севера. И все же Сьюард теперь ясно видел, что политика двойного отступления не получит поддержки в кабинете министров и очень мало от республиканцев. Поэтому он решил по возможности довольствоваться половиной буханки. То есть он попытается переключить внимание с форта Самтер на форт Пикенс, продолжая настаивать на мирной эвакуации Самтера и одновременно взяв на себя ответственность за подготовку к резкому укреплению Пикенса. Таким образом, ему удалось бы сдержать обещание, данное южным комиссарам, и при этом освободить себя от обвинений в том, что он стал республиканским болваном.[1111]

Так, на решающем заседании кабинета министров 29 марта Сьюард уравновесил свой отрицательный голос по поводу освобождения форта Самтер категорическим заявлением в пользу удержания форта Пикенс. В тот же день он призвал Линкольна назначить капитана Монтгомери К. Мейгса, армейского инженера, командующим экспедицией в Пикенс. Через два дня Линкольн согласился и отдал необходимые приказы.[1112] С этого момента готовились две отдельные экспедиции. Экспедицию, предназначенную для Самтера, организованную по обычным каналам кабинета министров, возглавил Густавус Фокс, бывший морской офицер, который разработал и убедительно продвигал свой собственный план по освобождению форта. Фокс, человек с динамичным характером, был первым из трех недавних посетителей Линкольна в Чарльстоне, вернувшись оттуда, все ещё был уверен, что план сработает. Он также оказался шурином Монтгомери Блэра, самого воинственного члена кабинета, с которым поддерживал тесную связь. Экспедиция Пикенса была организована более аномально — Мейгсом и морским офицером под руководством Сьюарда, без ведома военного секретаря или министра военно-морского флота. В некотором смысле ястребиное и голубиное крылья кабинета готовили каждый свою собственную экспедицию.[1113]

1 апреля судья Кэмпбелл имел ещё одну беседу со Сьюардом, который представил ему письменное заявление, якобы санкционированное Линкольном, в котором говорилось, что правительство не будет осуществлять снабжение форта Самтер без предварительного уведомления губернатора Южной Каролины. На первый взгляд, это было резким отклонением от первоначального «обещания», но Кэмпбелл довольно доверчиво позволил убедить себя в том, что на самом деле ничего не изменилось.[1114] На самом деле Сьюард все ещё был готов сказать, что попыток освободить Самтер не будет, потому что все ещё верил, что сможет сделать так, чтобы предсказание сбылось. Он надеялся убедить Линкольна, что форт Пикенс, который был более защищенным и менее спорным, чем форт Самтер, будет так же хорошо символизировать сохранение федеральной власти на территории отделившихся штатов.

Однако подкрепление Пикенса в сочетании с эвакуацией Самтера, вероятно, само по себе не сделало бы мир более вероятным, чем война. Нужно было что-то другое, и Сьюард обнародовал эффектную стратегию, которую он держал в резерве. 1 апреля он отправил Линкольну печально известный меморандум, озаглавленный «Некоторые соображения на рассмотрение президента». Открываясь утверждением о том, что администрация все ещё «не имеет ни внутренней, ни внешней политики», документ содержал три основных предложения: Во-первых, Сьюард повторил свою убежденность в том, что форт Самтер должен быть эвакуирован, а форт Пикенс укреплен, утверждая, что это каким-то образом изменит всю секционную проблему с вопроса о рабстве на вопрос о союзе или воссоединении. Во-вторых, он предложил начать агрессивную внешнюю политику, направленную, прежде всего, против Испании, которая недавно предприняла шаги по аннексии Санто-Доминго, и против Франции, которая подозревалась в аналогичных планах в Карибском бассейне и Мексике. Он «потребует объяснений» от обеих стран и, если удовлетворительные ответы не будут получены, «созовет Конгресс и объявит им войну». В-третьих, с некоторой долей прозрачного иносказания он предложил президенту делегировать ему ответственность за «энергичное преследование» любой политики, которая будет принята. Это было равносильно официальной заявке на неформальную роль премьера.

Эвакуация, внешняя война и частичное отречение от престола — все это было завернуто для Линкольна в одну аккуратную упаковку. Он отреагировал с удивительной сдержанностью, но с безошибочной твердостью, разоблачив слабые места в аргументах Сьюарда и добавив, что он сам должен сделать все, что должно быть сделано.[1115] Однако наглость документа, возможно, укрепила его намерение предпринять что-то решительное. На Севере нарастало требование положить конец колебаниям и бездействию. Например, 3 апреля республиканская газета New York Times опубликовала язвительную редакционную статью под заголовком «Требуется политика!». Новая Конфедерация, утверждала «Таймс», вела себя «энергично, умно и успешно», чего нельзя было заметить нигде в Вашингтоне. «Президент, — предупреждала газета, — должен принять какую-то ясную и четкую политику в отношении отделения, иначе Союз не только будет разорван, но и страна будет опозорена».[1116]

Когда окончательный срок сдачи Самтера был уже почти наступил, Линкольн, тем не менее, продолжал взвешивать альтернативы. По договоренности со Сьюардом он встретился 4 апреля с одним из членов съезда в Вирджинии. Вопрос о том, поднимал ли он вновь возможность эвакуации форта Самтер в обмен на отсрочку съезда, является спорным, но в любом случае обсуждение оказалось бесплодным.[1117] Согласно его собственным последующим показаниям, Линкольн также серьёзно обдумывал план Сьюарда по выводу войск из форта Самтер, одновременно усиливая федеральный контроль над фортом Пикенс.[1118] Однако как раз в это время безопасность последнего казалась особенно сомнительной. Форт удерживали менее пятидесяти солдат под командованием лейтенанта, в то время как генерал Конфедерации Брэкстон Брэгг имел более тысячи солдат в районе Пенсаколы, и ещё многие направлялись к нему. Артиллерийская рота, прибывшая в начале февраля для усиления форта, была оставлена на борту транспорта в соответствии с перемирием, заключенным между лидерами Флоридской сецессии и администрацией Бьюкенена. По указанию Линкольна приказ о высадке подкрепления был отправлен из Вашингтона 12 марта, но спустя более трех недель не было никаких признаков того, что высадка была произведена. В поступавших сообщениях говорилось об усилении батарей Конфедерации, усталости гарнизона и истощении запасов на стоявших наготове военных кораблях. Что же делать, если правительство Линкольна добровольно покинет форт Самтер и узнает, что форт Пикенс был взят штурмом? Дело Союза может не выдержать такого двойного удара.[1119]

4 апреля Линкольн составил письмо Андерсону, в котором сообщал, что помощь скоро будет оказана. Он также послал за Фоксом и сообщил, что «решил отпустить экспедицию». Однако первоначальный план был изменен таким образом, чтобы показать, что он все ещё лелеял надежду избежать дилеммы, поставленной Самтером. То есть, оказавшись перед выбором между эвакуацией и войной, он предложил другой стороне выбор между войной и сохранением статус-кво. Прибыв в гавань Чарльстона, Фокс должен был сначала попытаться просто снабдить форт Самтер безоружными лодками. Если по ним откроют огонь, то он должен был прорваться в форт с припасами и подкреплениями. Если же снабжение будет проходить мирно, то попыток прислать подкрепление не будет, и военно-морские силы уйдут из окрестностей. Кроме того, власти Южной Каролины были бы заблаговременно уведомлены о том, что экспедиция направлена не более чем на «пропитание голодных».[1120]

Тем не менее Линкольн откладывал отправку рокового уведомления до тех пор, пока 6 апреля не пришли новые тревожные новости из Флориды. Командующий флотом в Пенсаколе отказался сотрудничать в высадке подкреплений в форт Пикенс, сославшись на то, что не получал прямых приказов от своего начальства. Таким образом, Пикенс по-прежнему удерживался горсткой людей, и его судьба не могла быть определена ещё как минимум неделю.[1121] Линкольн больше не ждал. В тот же день он отправил гонца в Чарльстон со следующим уведомлением для губернатора Южной Каролины: «Президент Соединенных Штатов поручил мне уведомить вас, что ожидается попытка снабдить форт Самтер только провизией; и что, если эта попытка не встретит сопротивления, никаких усилий по доставке людей, оружия или боеприпасов не будет предпринято, без дальнейшего уведомления или в случае нападения на форт».[1122]

Эти слова не похожи на ультиматум, но лидеры Конфедерации восприняли их как ультиматум и поступили соответствующим образом. Линкольн, как утверждают, должен был понимать, что делает шаг, способный ускорить войну. Однако на самом деле это означает лишь то, что любая линия поведения, кроме безоговорочной капитуляции, должна была быть провокационной, учитывая бурные настроения в Чарльстоне и Монтгомери. Короче говоря, Линкольн не решил начать военные действия, но он отказался принять условия мира Конфедерации. Он предпринял последнюю попытку проложить себе путь между войной и воссоединением. Простое снабжение форта Самтер, если бы оно было разрешено, поставило бы отношения в нём на те же условия, которые уже были установлены в форте Пикенс. Но стратегия Линкольна, помимо предложения продлить статус-кво, имела и второстепенную цель, которая, в конце концов, стала главной. То есть, пытаясь выполнить своё инаугурационное обещание, что форты будут удержаны, он также был полон решимости сдержать своё обещание, что правительство не будет применять военное принуждение, если только на него не нападут первым.

В этот момент Линкольн начал расплачиваться за то, что позволил своему госсекретарю такую свободу действий. Ключевым судном в планах экспедиции на Самтер был военный корабль «Поухатан», но поздно вечером 5 апреля министр военно-морского флота Уэллс узнал, что он был выделен для экспедиции Пикенса. Как выяснилось, Сьюард организовал этот перевод четырьмя днями ранее, заручившись подписью Линкольна на приказе. Президент, столкнувшись с проблемой, признал, что был несколько смущен, но приказал Сьюарду вернуть «Поухатан» в состав флота Самтера. Сьюард не спешил отправлять телеграмму, а затем подписал её своим именем. Послание настигло «Поухатан» после выхода в море, но командир корабля отказался повернуть назад, заявив, что подчиняется приказам президента и будет следовать в Пенсаколу.[1123]

Тем временем Фокс задержался с последними приготовлениями и отправился в Чарльстон только утром 9 апреля. Но даже тогда он не получил информации о том, куда направляется «Поухатан». Штормовая погода задержала его прибытие к Чарльстону до 12 апреля, а затем ещё больше времени было потрачено на тщетное ожидание «Поухатана». Прежде чем он смог организовать какие-либо усилия, чтобы добраться до форта Самтер, он был отбит до основания. Форт, несомненно, в любом случае было уже не спасти, но если бы «Поухатан» был в его распоряжении, Фокс, вероятно, попытался бы прорваться в гавань. Шансы, как теперь стало ясно, были не в его пользу. Таким образом, вмешательство Сьюарда, возможно, способствовало простому фиаско вместо кровавого, героического провала.[1124]

Решение о начале гражданской войны в Чарльстоне было принято Джефферсоном Дэвисом и его кабинетом в Монтгомери 9 апреля, за четыре года до того, как Ли капитулировал в Аппоматтокс-Кортхаусе. Известие о намерениях Линкольна пришло к ним накануне вечером, после недельного замешательства. Сьюарда и других людей убедили в том, что форт Самтер будет эвакуирован, но все это время они также получали зловещие сообщения о военных и морских приготовлениях. Теперь оказалось, что правительство чёрных республиканцев в Вашингтоне намеренно обмануло их. Неподтвержденное уведомление от Линкольна могло быть ещё одним трюком, маскирующим общее наступление на Чарльстон. Плутовство Сьюарда и колебания Линкольна окончательно подорвали доверие к администрации в Монтгомери.[1125]

И все же, даже если бы связь между Монтгомери и Вашингтоном была такой же прямой, сердечной и взаимно доверительной, как между майором Андерсоном и генералом Борегаром в Чарльстоне, это ничего бы не изменило. Линкольн был готов скорее согласиться на войну, чем признать распад Федерального союза, который в глазах Дэвиса перестал существовать; Дэвис, в свою очередь, был готов вести войну за территориальную целостность южной Конфедерации, которая в глазах Линкольна так и не начала существовать. Если бы мирную эвакуацию форта Самтер удалось как-то организовать или принудить, Линкольн лишь удвоил бы усилия по удержанию форта Пикенс, а правительство Дэвиса было так же решительно настроено на получение одного, как и другого. На самом деле лидеры Конфедерации гораздо меньше сомневались в начале военных действий, чем их коллеги в Вашингтоне. Для Дэвиса и большинства членов его кабинета форты теперь были, по сути, военными проблемами. Генерал Брэгг уже имел инструкции атаковать Пикенс, когда посчитает это возможным, а Самтер был пощажен в основном в надежде получить его неповрежденным.[1126] Узкие военные соображения также диктовали критическое решение кабинета министров от 9 апреля, имевшее печальные последствия для Конфедерации.

В Чарльстоне у Борегара был постоянный приказ не допускать в гавань ни одной экспедиции помощи, и он вряд ли нуждался в повторении. Но правительство Дэвиса пошло дальше и решило, что форт Самтер должен быть взят до прибытия экспедиции Фокса. Это устранило бы опасность одновременной борьбы с Андерсоном и его морскими спасателями. Чтобы получить это военное преимущество сомнительной ценности, Конфедерация добровольно приняла на себя роль агрессора, готовясь в случае необходимости открыть огонь по американскому флагу, по крепости, наделенной глубоким символическим значением, и по солдату, ставшему национальным героем. Трудно было бы придумать стратегию, лучше рассчитанную на то, чтобы пробудить и объединить разделенный, непоколебимый Север. Главное значение нападения южан на форт Самтер заключается не в том, что оно положило начало Гражданской войне, а скорее в том, что оно положило начало войне таким образом, чтобы придать делу Союза взрывную силу, которую в противном случае оно могло бы медленно обрести.

10 апреля Борегар получил приказ от Монтгомери: потребовать эвакуации Самтера, а если Андерсон откажется, приступить к снижению форта. Андерсон отказался, но с тоской добавил, что ещё несколько дней — и он был бы уничтожен голодом. Это замечание вдохновило на дальнейшие переговоры, которые в итоге оказались безрезультатными, и в 4:30 утра 12 апреля первый снаряд Конфедерации разорвался в небе в направлении форта.

Бомбардировка продолжалась около тридцати трех часов. Затем, когда огонь бушевал в его казармах, боеприпасы были почти исчерпаны, а помощи не предвиделось, Андерсон признал своё поражение. «Я принял условия эвакуации, предложенные генералом Борегаром, — докладывал он, — и вышел из форта в воскресенье днём, 14-го числа, с развевающимися знаменами и барабанами, забрав роту и частное имущество, и салютуя своему флагу из пятидесяти орудий».[1127] За время сражения было произведено в общей сложности около пяти тысяч артиллерийских выстрелов, чудом не приведших к гибели ни одной из сторон. Это было обманчиво бескровное начало одной из самых кровопролитных войн в истории.[1128]

Ровно через четыре года после капитуляции, то есть 14 апреля 1865 года, Роберт Андерсон вернулся, чтобы поднять свой старый флаг над фортом Самтер. К тому времени звуки битвы уступили место тишине в Аппоматтоксе, и вопросы, которые бушевали в предбеллумские годы, были решены. Рабство было мертво, сецессия — мертва, а шестьсот тысяч человек погибли. Таков был основной баланс междоусобного конфликта.

Начать следует с общего выражения благодарности всем, кто так или иначе способствовал написанию и публикации этой книги; приводимый ниже список конкретных благодарностей, несомненно, к сожалению, неполный. Фред Перлман, Джеймс Коун и Ричард Рекун работали в этом порядке в качестве ассистентов исследователей, сосредоточившись в основном на проверке и стандартизации цитат. Критика Фрэнка О. Гейтелла первых двенадцати глав была удивительно тщательной и неоценимо ценной. В окончательный вариант главы 8, посвященной международным отношениям, был включен ряд экспертных предложений, предложенных Томасом А. Бейли. Джордж Форги и Роберт М. Сенкевич взялись за проверку некоторых статистических данных о выборах. Советы и помощь на разных этапах также оказывали Карл Н. Деглер, Джордж Х. Ноулз и Ричард В. Лайман. Значительная часть работы по окончательному набору текста была выполнена сотрудниками исторического факультета Стэнфорда, в том числе Патрицией Бернье, Бетти Элдон, Нэнси Рэй, Барбарой Ричмонд и Лорейн Синклер. До своей смерти в 1969 году Дилис М. (миссис Дэвид М.) Поттер принимала участие в работе по пересмотру некоторых ранних глав. Сотрудничество Кэтрин М. Поттер сделало возможным завершение работы над книгой, и она вместе с Вирджинией Фехренбахер оказала помощь в корректуре. Институт американской истории в Стэнфорде оказал значительную финансовую поддержку.

Norman A. Graebner, Empire on the Pacific (New York, 1955), p. 1; Milo Milton Quaife (ed.). The Diary ofJames K. Polk (4 vols.; Chicago, 1910), III, 345.

Площадь мексиканской уступки составила бы 522 000 квадратных миль, если бы не включала части территории нынешних Нью-Мексико, Колорадо и Вайоминга, на которые Техас претендовал как на часть Техасской Республики, или 619 000 квадратных миль с учетом этих частей. Площадь континентальной части Соединенных Штатов составляет 3 022 000 квадратных миль. U.S. Bureau of the Census, Historical Statistics of the United States, 1789–1945 (Washington, 1949), p. 25; Thomas Donaldson, The Public Domain (Washington, 1884), pp. 12, 124, 134.

Quaife (ed.), Polk Diary, III, 161, 163, 216–217. О движении за приобретение всей Мексики см. Edward Gaylord Bourne, «The Proposed Absorption of Mexico in 1847–1848», in his Essays in Historical Criticism (New York, 1901), pp. 227–242; John D. P. Fuller, The Movement for the Acquisition of All Mexico, 1846–1848 (Baltimore, 1936); Albert K. Weinberg, Manifest Destiny (Baltimore, 1935).

О роли Триста как своего рода заместителя Бьюкенена с небольшими дискреционными полномочиями см. в Quaife (ed.), Polk Diary, II, 465–468; о его отзыве см. там же, III, 185–199, и Senate Executive Documents, 30 Cong., 1 sess., No. 52 (Serial 509), pp. 91–95, 195.

Полк жаловался, что с самого начала был вынужден вести войну через посредство двух генералов, Скотта и Тейлора, которые были «враждебны» его администрации. Quaife (ed.), Polk Diary, III, 58. О ссоре Триста со Скоттом см. переписку в Senate Executive Documents, 30 Cong., 1 sess. No. 52 (Serial 509), pp. 120–127, 159–173. Юджин Ирвинг Маккормак, James K. Polk (Berkeley, 1922), pp. 509–512, полностью цитирует письма из бумаг Триста о примирении Триста и Скотта, а также письма Триста к Скотту от 16 июля и Скотта к Тристу от 17 июля 1847 г., ясно показывающие намерение использовать взятки для обеспечения договора.

Письмо Триста в «Исполнительных документах Сената», 30 Cong., 1 sess., № 52 (Serial 509), pp. 231–200; реакция Полка в «Дневнике Полка» (Quaife (ed.), Polk Diary, 111, 300–301).

При голосовании 85 против 81, Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., p. 95.

Куэйф (ред.), Дневник Полка, III, 347–348.

Сэмюэл Флэгг Бемис, Джон Куинси Адамс и Союз (Нью-Йорк, 1956), с. 534–538; Исполнительные документы Сената, 30 Конгресс, 1 сессия, № 52 (серия 509), с. 4.

Положения о секретности исполнительных заседаний, на которых был одобрен договор, были быстро отменены, и, хотя дебаты не были опубликованы, журнал заседаний с поименным голосованием был напечатан как Senate Executive Documents, 30 Cong., 1 sess., No. 52 (Serial 509). См. стр. 18, 24 и 36, где говорится о голосовании по поправкам Дэвиса и Бэджера и об одобрении договора. Историки (за исключением Джорджа Локхарта Ривеса, The United States and Mexico, 1821–1848 [2 vols.; New York, 1913], II, 630–637) постоянно пренебрегали историей одобрения договора сенатом, снова и снова переписывая историю миссии Трисла.

Исполнительные документы Сената, 30 Конгресс, 1 сессия, № 60 (серия 509).

Коэнс против Вирджинии, 6 Уитон 413–414 (1821).

Об условиях, необходимых для роста национализма, см. Hans Kohn, The Idea of Nationalism (New York, 1944), pp. 13–18 (цитата приведена на стр. 14); Frederick Hertz, Nationality in History and Politics (London, 1944), pp. 7–8; Carlton J. H. Hayes, Essays on Nationalism (New York, 1926); Louis L. Snyder, The Meaning of Nationalism (New Brunswick, N.J., 1954), pp. 38, 67–69, 113; Karl W. Deutsch et al, Political Community and the North Atlantic Area (Princeton, 1957), pp. 46–59. Большинство авторов согласны с тем, что названные в тексте факторы так или иначе важны для развития национализма, но они не согласны с природой процесса, в рамках которого эти факторы действуют.

В 1850 году более девяти человек из десяти были коренными жителями. Общая численность населения составляла 23 191 000 человек, а иностранцев — 2 244 000. Более чем за десятилетие 1840–1850 годов в Америку приехало 420 000 человек, что, даже с учетом смертности и обратной миграции, все равно указывает на то, что в 1840 году, когда население США составляло около 17 миллионов человек, в стране было едва ли 1 миллион уроженцев других стран. Историческая статистика (1949), стр. 32.

Ной Вебстер, Диссертации по английскому языку (Бостон, 1789), с. 397 и прим. О языке как факторе см. Hertz, Nationality, pp. 78–89. Лингвистическое изучение самобытной американской речи не поддается историческим обобщениям или исследованиям исторического развития, но см. H. L. Mencken, The American Language (4th ed.; New York, 1936), pp. 104–163, и The American Language, Supplement (New York, 1945), pp. 151–226. По смежной теме литературного национализма см. Hans Kohn, American Nationalism (New York, 1957), pp. 41–89, с ценными цитатами.

Речь Кэлхуна см. в Richard K. Cralle (ed.), IForAs of John C. Calhoun (6 vols.; New York, 1854–57), II, 188–192. Другие высказывания современников, свидетельствующие об осознании важности коммуникаций для национального единства, см. в Merle Curti, The Roots of American Loyalty (New York, 1946), pp. 113–118. Выражение озабоченности тем, чтобы слишком обширная территория не помешала развитию национального единства, см. там же, p. 32; Фишер Эймс Кристоферу Гору, 3 октября 1803 г., о приобретении Луизианы («Мы мчимся, как комета, в бесконечное пространство»), в Seth Ames (ed.), Works of Fisher Ames (2 vols.; Boston, 1854), I, 323–324; предупреждения Джеймса Джексона об открытии Луизианы для поселения, фев. 1804 г., как сообщается в меморандуме Уильяма Плюмера, в Everett Somerville Brown, The Constitutional History of the Louisiana Purchase (Berkeley, 1920), pp. 226, 228, 230; речь Джозайи Куинси, 14 января 1811 г., о создании штата Луизиана в Annals of Congress, 11 Cong, 3 sess., cols. 534, 537 («Конституция… никогда не может быть натянута, чтобы охватить всю пустыню Запада»); письмо Джефферсона Джону Брекинриджу, 12 августа 1803 г. («Федералисты видят в этом приобретении [Луизианы] образование новой Конфедерации… и отделение… от нас»), в Andrew A. Lipscomb (ed.), The Writings of Thomas Jefferson (20 vols.Washington, 1903–04), X, 409; отчет майора Стивена Лонга о его исследованиях и открытии большой американской пустыни, непригодной для заселения, но «бесконечно важной… поскольку она призвана служить барьером, препятствующим слишком большому распространению нашего населения на запад», в Reuben Gold Thwaites (ed.), Early Western Travels (32 vols.; Cleveland, 1904–07), XVII, 148.

Примечательно, что Кэлхун и другие со своей идеей укрепления Союза путем улучшения коммуникаций пришли в оперативном плане почти к тому же функциональному подходу к национализму, который на концептуальном уровне выдвинул Карл В. Дойч. Дойч утверждает, что национализм лучше всего измерять не в терминах «общих атрибутов», которые представляют собой определенные заблуждения и круговую поруку, а в терминах фактического объема и интенсивности коммуникаций. Высокая интенсивность коммуникации свидетельствует о «взаимодополняемости» и тенденции к национальному единству среди людей, которые в ней участвуют, а низкая интенсивность между этими людьми и другими указывает на границы национальной единицы. Если рассматривать их в этом функциональном смысле, то общий язык и общая религия значимы, поскольку они усиливают коммуникацию внутри ин-группы и уменьшают коммуникацию между ин-группой и другими группами. Дойч, Национализм и социальная коммуникация: An Inquiry into the Foundations of Nationality (New York, 1953).

«Протестантизм был, по сути, патриотическим камнем… Библия была священным патриотическим символом». Curti, Roots, pp. 77–79. О религии как факторе см. Hertz, Nationality, pp. 98–145. В 1850 году в переписи населения были указаны все церковные здания и количество людей, которых они вмещают. Перепись показала 37 еврейских церквей, 1227 римско-католических и 36 534 протестантских. По оценкам, еврейские церкви вмещали 19 000 человек, католические — 676 000, протестантские — 14 000 000. Было признано, что католики имеют большее количество людей, пропорциональное их церковным помещениям, но даже с учетом значительных скидок эти цифры являются показательными и более надежными, чем многие церковные статистические данные. Составлено автором по материалам J. D. B. De Bow, Statistical View of the United States: Сборник седьмой переписи населения (Вашингтон, 1854). По независимым оценкам Роберта Бэрда, опубликованным в 1844 году в книге «Религия в Америке» (Нью-Йорк, 1844), стр. 264, 271, 283, цифры были следующими: протестанты — 15 364 000; католики — 1 300 000; евреи — 50 000.

James D. Richardson (ed.), A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents (11 vols.; New York, 1907), II, 1527; III, 2225. Примечательные образцы экстравагантного прославления Америки см. в Curti, Roots, pp. 30–64; Weinberg, Manifest Destiny, pp. 107–111, 117–119, 127, 171, 194, 202–207.

Флетчер М. Грин, «Демократия на Старом Юге», JSH, XII (1946), 3–23; Грин, Конституционное развитие в южноатлантических штатах, 1776–1860 (Чапел Хилл, 1930).

В 1850 году население Соединенных Штатов составляло 15% городского и 85% сельского. Население Севера (свободные штаты плюс Миссури) составляло 20% городского и 80% сельского; население Юга (рабовладельческие штаты, кроме Миссури) составляло 8% городского и 92% сельского. (Калифорния сюда не включена). «Городские» означает живущие в городах с населением более 2500 человек. Бюро переписи населения США, Шестнадцатая перепись населения Соединенных Штатов: Population (4 vols.; Washington, 1942), I, Tables 7 and 8. Также в 1850 году число свободных мужчин, имеющих доходное занятие, составило 5 371 000 человек, из которых 2 400 000 были заняты в сельском хозяйстве, а 944 000 — в обрабатывающей промышленности, выпускавшей продукцию более чем на 500 долларов в год. В рабовладельческих штатах 1 569 000 человек были заняты в сельском хозяйстве, 957 000 — в обрабатывающей промышленности, 160 000 — в обрабатывающей промышленности; в свободных штатах 3 802 000 человек были заняты в сельском хозяйстве, 1 572 000 — в обрабатывающей промышленности, 784 000 — в обрабатывающей промышленности. Только в четырех штатах (Массачусетс, Род-Айленд, Коннектикут и Нью-Джерси) число занятых в обрабатывающей промышленности превышало число занятых в сельском хозяйстве. Составлено автором по материалам De Bow, Compendium of the Seventh Census.

Об американском национализме, рассматриваемом с учетом теоретических концепций национализма, см. Kohn, The Idea of Nationalism, pp. 263–325; Kohn, American Nationalism; Curti, Roots; Wesley Frank Craven, The Legend of the Founding Fathers (New York, 1956); David M. Potter, «The Historian’s Use of Nationalism and Vice Versa», in Potter, The South and the Sectional Conflict (Baton Rouge, 1968), pp. 34–83; Paul C. Nagel, One Nation Indivisible: The Union in American Thought, 1776–1861 (New York, 1964) — последняя особенно богата иллюстрациями.

Джефферсон — Джеймсу Монро, 17 июня 1785 г., в Lipscomb (ed.), Writings of Jefferson, V, 14. Другое употребление термина «нация» — XV, 46.

Эдвин Ди Си Леон, «Положение и обязанности „Молодой Америки“» (Чарльстон, 1845 г.); Мерл Э. Курти, «Молодая Америка», AHR XXXII (1926 г.), 34.

Цитируется по Raleigh Register, 7 июля 1849 г. Флетчер М. Грин, «Слушай крик орла: Сто лет празднования Четвертого июля в Северной Каролине (1776–1876)», NCHR, XXXI (1954), 318.

Цитаты из Southern Qiiarterly Review и из Мэллори приведены в Weinberg, Manifest Destiny, pp. 199–207; из De Row’s Review в Curti, Roots, p. 72; из Soulé в Curti, «‘Young America’», p. 39.

Присцилла С. Робертсон, Революции 1848 года: Социальная история (New York, 1960); Arnold Whitridge, Men in Crisis: The Revolutions of 1848 (New York, 1949); Carl Wittke, «The German Forty-Eighters in America», AHR, LIII (1948), 711–725.

Milo Milton Quaife (ed.), The Diary of James K. Polk (4 vols.; Chicago, 1910), II, 70–73; James D. Richardson (ed.), A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents (11 vols.; New York, 1907), IV, 456.

Разумеется, о аннексионистских планах Полка постоянно ходили слухи; например, см. «Балтимор Америкэн» от 9 июля 1846 года.

Congressional Globe, 29 Cong., 1 sess., pp. 1211–1213.

Нью-Йорк Геральд, 11 августа 1846 г.

Congressional Globe, 29 Cong., 1 sess., pp. 1213–1214.

Чарльз Бакстон Гоинг, Дэвид Уилмот, свободный почвенник (Нью-Йорк, 1924), с. 61–93; Ричард Р. Стенберг, «Мотивация Уилмотского провизо», MVHR, XVIII (1932), 535–541.

Congressional Globe, 29 Cong., 1 sess., p. 1217; Chaplain W. Morrison, Democratic Politics and Sectionalism: The Wilmot Proviso Controversy (Chapel Hill, 1967), pp. 16–18. Позднее авторство Провизо было поставлено под сомнение. Джейкоб Бринкерхофф, демократ из Огайо, в письме от 16 сентября 1846 года, опубликованном в газете Columbus Statesman от 2 октября 1846 года, утверждал, что он написал проект Провизо (цитируется в Stenberg, «Motivation of Wilmot Proviso»), а позже ещё более категорично повторил это утверждение в письме Генри Уилсону от 4 апреля 1868 года (New York Times, April 23, 1868), менее чем через три недели после смерти Уилмота. Также утверждалось, что копия Провизо, написанная рукой Бринкерхоффса, была передана на хранение в Библиотеку Конгресса после его смерти в 1880 году, но исчезла около 1890 года. Уильям Генри Смит, Политическая история рабства (Нью-Йорк, 1903), I, 83, 84. Согласно этой истории, группа демократов-северян, включавшая Престона Кинга, Ганнибала Хэмлина, Гидеона Уэллса, Бринкерхоффа и Уилмота, провела консультации по стратегии освобождения почвы и выбрала Уилмота своим представителем, поскольку он с большей вероятностью мог получить признание председателя, так как регулярно поддерживал меры администрации.

Долгое время историки принимали утверждение Бринкерхоффа (фон Хольст, Макмастер, А. Б. Харт, Г. П. Гаррисон, Ченнинг), но Мило Милтон Куэйф, The Doctrine of NonIntervention with Slavery in the Territories (Chicago, 1910), pp. 13–16, и Going, David Wilmot, pp. 117–141, показали, что Уилмот сделал подробные заявления о своём авторстве в речах в Тиоге, Пенсильвания, и Олбани, Нью-Йорк, окт. 21 и 29 октября 1847 года, которые никогда не оспаривались, хотя были люди, которые могли признать ложные заявления по этому вопросу; и что оригинал рукописи резолюции, внесенной в Конгресс, находится в файлах 29-го Конгресса и написан рукой самого Уилмота, с исправлениями, также сделанными им собственноручно. Получается, что ни Бринкерхофф, ни кто-либо другой не имел больших прав на авторство, чем Уилмот. Однако Эрик Фонер, «The Wilmot Proviso Revisited», JAH, LVI (1969), 264, указывает на свидетельства того, что каждый из конгрессменов-антирабовладельцев в группе планирования написал свою собственную копию Провизо, и каждый пытался получить признание спикера. Язык Провизо, в конце концов, был языком Северо-Западного ордонанса, и поэтому в некотором смысле Уилмот, как он сам позже заявил, «был всего лишь копировщиком Джефферсона». Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., appendix, p. 1076. Как бы там ни было, Уилмот стал первым лицом, стратегия была делом группы, и, согласно Фонеру, стр. 265, «трудно удержаться от вывода, что нью-йоркские ван бюренцы, и особенно [Престон] Кинг, были ведущими духами этой группы». Именно Кинг, а не Уилмот, добавляет Фонер, вновь представил Провизо на следующей сессии Конгресса. О политической подоплеке Провизо, с акцентом на фракционность демократов, см. также Charles Sellers, James K. Polk: Continentalist, 1843–1846 (Princeton, 1966), pp. 476–484.

Concessional Globe, 29 Cong., 1 sess., pp. 1217–1218; New York Herald, Aug. 11, 1846; Quaife, Doctnne of Non-Intervention, p. 16.

Congressional Globe, 29 Cong., 1 sess., pp. 1220–1221. Вопрос о том, почему Дэвис, который поддерживал измененный законопроект, должен был обсуждать его до смерти, вызывает небольшие разногласия среди историков. Джеймс Г. Блейн, «Двадцать лет Конгресса» (2 тома; Norwich, Conn., 1884–86), 1, 68, предполагает, что Дэвис намеревался провалить всю меру, но на самом деле он был за законопроект с поправками. Х. Э. фон Хольст, Конституционная и политическая история Соединенных Штатов (8 томов; Чикаго, 1877–92), III, 287–288, считает, что Дэвис был просто глуп и что его «неразумное красноречие» нанесло ущерб его собственным целям. Но Going, David Wilmot, p. 103, показывает, что Дэвис сам объяснил свою стратегию, как она описана выше, в речи 25 февраля 1847 года. См. Congressional Globe, 29 Cong., 2 sess., pp. 508–509. Иной результат изменил бы ход американской истории, и было много спекуляций по поводу того, смогла бы пройти мера с Провизо, если бы она была поставлена на голосование. Сам Уилмот (ibid., appendix, p. 315) говорит, что так бы и произошло. Генри Уилсон, История подъема и падения рабовладельческой державы в Америке (3 тома; Бостон, 1872–77), II, 17, обсуждает мнение Салмона П. Чейза и Джейкоба Бринкерхофа о том, что он прошел бы, но затем Уилсон переходит к анализу, показывающему, что расчеты Бринкерхофа были неверными. Полк сказал, что он потерпел бы поражение (Quaife (ed.), Polk Diaiy, II, 75–76), и его общая политика указывает на то, что он наложил бы вето, если бы Конгресс принял его.

Boston Whig, Aug. 15, 1846, цитируется в Frank Otto Gatell, John Gorham Palfrey and the New England Conscience (Cambridge, Mass., 1963), pp. 130–131.

О разрушительных последствиях восстания против Ван Бюрена и вопроса об аннексии Техаса см. в особенности James C. N. Paul, Rift in the Democracy (Philadelphia, 1951). Также Чарльз М. Уилтс, Джон К. Кэлхун, секционалист (Индианаполис, 1951), стр. 60–186; Джастин Х. Смит, Аннексия Техаса (Нью-Йорк, 1911), стр. 234–257; Джеймс П. Шентон, Роберт Джон Уокер: A Politician from Jackson to Lincoln (New York, 1961), pp. 22–50; Foner, «Wilmot Proviso Revisited», pp. 267–273. В конечном счете, правило двух третей было доктриной Кэлхуна о совпадающем большинстве, применяемой в Демократической партии, и оно объясняло своеобразные отношения между Югом и Демократической партией не только в добеллумскую эпоху, но и до администрации Франклина Рузвельта, когда лидеры Юга, временно забыв о своём историческом статусе меньшинства, позволили его отменить. См. David M. Potter, The South and the Concurrent Majority (Baton Rouge, 1972)..

Эдвин А. Майлз, «„Пятьдесят четыре сорок или бой“ — американская политическая легенда», MVHR, XLIV (1957), 291–309.

Congressional Globe, 29 Cong., 1 sess., pp. 110, 460 (Hannegan); 205–206 (Wentworth), цитируется в Avery O. Craven, The Growth of Southern Nationalism, 1848–1861 (Baton Rouge, 1953), pp. 30–32. См. также Morrison, Democratic Politics, pp. 1 1–13. Об орегонском поселении в целом см. Frederick Merk, The Oregon Question (Cambridge, Mass., 1967); и предыдущий том в серии New American Nation, Glvndon G. Van Deusen, The Jacksonian Era, 1828–1848 (New York, 1959), pp. 209–213. Кларк Э. Персингер, «The ‘Bargain of 1844’ as the Origin of the Wilmot Proviso», AHA Annual Report, 1911, I, 189–195, выдвинул тезис о том, что Техас и Орегон были quid pro quos в «сделке» 1844 года, и что восстание против Орегонского договора и движение за запрет рабства на Юго-Западе были реакцией северян на нарушение этого соглашения. Этот аргумент отражает важную истину, но в двух отношениях он был сформулирован слишком ограниченно: Во-первых, мало свидетельств того, что какая-либо из сторон явно согласилась поддержать аннексию одной территории в обмен на аннексию другой; например, Огайо не могла быть участницей такой сделки, поскольку не голосовала за Полка ни при выдвижении, ни на выборах; для Огайо не существовало quo, за которое можно было бы ожидать quid. Вероятно, Техас и Орегон были связаны просто в смысле придания экспансии сбалансированного секционного характера, а не перекоса в пользу одной из секций. Во-вторых, Персингер предполагает, что Уилмотское провизо было продиктовано не антирабовладельческими идеалами, а просто желанием отомстить южанам за компромисс в Орегоне. Однако очевидны факты, свидетельствующие о том, что большинство людей, выступавших против рабства, были против него ещё до того, как Полк согласился на 49-ю параллель. Персингер слишком упрощает очень сложную мотивацию.

Стенберг, «Мотивация Уилмотского провизо», хорошо объясняет важность тарифного вопроса. См. также Edward Stanwood, American Tariff Controversies in the Nineteenth Century (2 vols.; Boston, 1903), II, 75–77; Shenton, Walker, pp. 52–53; и особенно Sellers, Polk, pp. 116–123, 451–468. Письмо Полка Кейну было опубликовано в Niles’ Register, LXV1 (22 июня 1844 г.), 259. Историю другого северного демократа, порвавшего с администрацией, см. в Don E. Fehrenbacher, Chicago Giant: A Biography of «LongJohn» Wentworth (Madison, 1957), chap. IV: «The Making of an Insurgent».

Об общем понятии секционализма см. Frederick Jackson Turner, The Significance of Sections in American History (New York, 1932); Merrill Jensen (ed.), Regionalism in America (Madison, 1951); David M. Potter and Thomas G. Маннинг (ред.), Национализм и секционность в Америке, 1775–1877 (Нью-Йорк, 1949); Поттер, «Использование историком национализма и наоборот», в Potter, The South and the Sectional Conflict (Baton Rouge, 1968).

О резких, безоговорочных сламентах культурной антитезы Севера и Юга см. в Edward Channing, A History of the United States (6 vols.; New York, 1905–25), VI, 3–4; James Truslow Adams, The Epic of America (Boston, 1931), pp. 250–255. Чтобы нивелировать образ Юга как чисто аристократического общества, см. книгу Томаса Дж. Вертен-бейкера «Patncian and Plebeian in Virginia» (Charlottesville, Va… 1910), в которой опровергается идея о том, что виргинские плантаторы происходили из знатных английских семей и что кавалерийское происхождение Виргинии представляет собой контраст с пуританской Новой Англией; Fletcher M. Green, «Democracy in the Old South», JSH, Xll (1946), 3–23, Frank Lawrence Owsley, Plain Folk of the Old South (Baton Rouge, 1949). Две последние статьи показывают, насколько эффективным был политический вызов плантаторам на Юге и насколько ограниченным был их социальный контроль.

Существует множество исследований, в которых описывается южное общество эпохи антебеллума, некоторые из них специально противопоставляют его северному, но не оценивают влияние отличительных особенностей на возникновение междоусобной борьбы: см. William E. Dodd, The Cotton Kingdom (New Haven, 1919); Ulrich Bonnell Phillips, Life and Labor in the Old South (Boston, 1929); Arthur Charles Cole, The Inepressible Conflict, 1850–1865 (New York, 1934); W. J. Cash, The Mind of the South (New York, 1941); Avery Cravcn, The Coming of the Civil War (New York, 1942), chaps. 1–5; Allan Nevins, Ordeal of the Стоп (2 vols., New York, 1947), I, 412–544; John Hope Franklin, The Militant South, 1800–1861 (Cambridge, Mass., 1956); J. G. Randall and David Donald, The Civil War and Reconstruction (3rd ed.; Boston, 1969), chaps. 1–3; Clement Eaton, The Growth of Southern Civilization, 1790–1860 (New York, 1961); William R. Taylor, Cavalier and Yankee: The Old South and American National Character (New York, 1961). Мнение о том, что экономические обстоятельства были важнее правового статуса (рабства) в формировании условий жизни негров, см. в Craven, Coming of Civil War, pp. 74–93.

Классическая формулировка этой интерпретации содержится в книге Charles A. and Mary R. Beard, The Rise of American Civilization (2 vols.; New York, 1927), II, 3–7, 36–38, 39–41, 105–106. См. также Robert R. Russel, Economic Aspects of Southern Sectionalism, 1840–1861 (Urbana, 111., 1924); Frederick Jackson Turner, The United States, 1830–1850 (New York, 1935).

О секционирующем эффекте различий в темпах роста см. в Jesse T. Carpenter, The South as a Conscious Minority, 1789–1861 (New York, 1930), pp. 7–33. До 1850 года перевес северян в Конгрессе ограничивался Палатой представителей.

Дж. Г. Рэндалл развивает эту мысль в работе «The Civil War Restudied», JSH, VI (1910), 441–449.

Леон Ф. Литвак, К северу от рабства: The Negro in the Free States, 1790–1860 (Chicago, 1961). На Севере существовала определенная доля прорабовладельческих настроений — см. Howard C. Perkins, «The Defense of Slavery in the Northern Press on the Eve of the Civil War» JSH, IX (1943), 501–503. Но на самом деле даже люди, выступавшие против рабства, проявляли антинегритянские настроения. Louis Filler, The Crusade Against Slavery, 1830–1860 (New York, 1960), pp. 224–225; Eugene H. Berwanger, The Frontier Against Slavery: Западные антинегритянские предрассудки и споры о расширении рабства (Урбана, 111., 1967); James A. Rawley, «Раса и политика: „Кровоточащий Канзас“ и приближение Гражданской войны» (Филадельфия, 1969), с. 11–15, 258–274. Роули выдвигает тезис о том, что расизм, а не рабство, был основной причиной Гражданской войны.

О колонизации: P. J. Staudenraus, The African Colonization Movement, 1816–1865 (New York, 1961); Frederic Bancroft, «The Colonization of American Negroes, 1801–1865», in Jacob E. Cooke, Frederic Bancroft, Historian (Norman, Okla., 1957), pp. 145–258; Brainerd Dyer, «The Persistence of the Idea ol Negro Colonization», Pacific Historical Review, XII (1943), 53–65. О взглядах Линкольна на колонизацию: J. G. Randall, Lincoln the President (4 vols.; New York, 1945–55), II, 137–148; Benjamin Quarles, Lincoln and the Negro (New York, 1962), pp. 108–123; Roy P. Basler (ed.), The Collected Works of Abraham Lincoln (8 vols.; New Brunswick, N.J., 1953), V, 370–375.

Albert F. Simpson, «The Political Significance of Slave Representation, 1787–1821», JSH, VII (1941), 315–342; Glover Moore, The Missouri Controversy, 1819–1821 (Lexington, Ky., 1953), p. 11. Представитель Нью-Йорка Джордж Ратбун жаловался, что представительство рабов дает Югу неоправданную политическую власть, и утверждал, что если Юг откажется от этого преимущества, то он готов отказаться от своего свободного почвенничества. Это заставило Дэвида Кауфмана из Техаса сказать, что возражения против рабства были «не потому, что это грех, вовсе нет, а просто потому, что для Юга оно было элементом политической власти». Congressional Globe, 29 Cong., 2 sess., pp. 364–365; appendix, p. 152, цитируется в Craven, Growth of Southern Nationalism, pp. 39–40.

Congressional Globe, 29 Cong., 2 sess., appendix, pp. 315–317. См. также Berwanger, The Frontier Against Slavery; Going, David Wilmot, p. 174 n.; Eric Foner, Free Soil, Free Labor, Free Men: Идеология Республиканской партии до Гражданской войны (Нью-Йорк, 1970), с. 261–300.

Джефферсон Дэвис сказал в Сенате в 1860 году: «Что вы предлагаете, господа из партии „Свободная почва“? Предлагаете ли вы улучшить положение рабов? Вовсе нет. Что же тогда вы предлагаете? Вы говорите, что выступаете против расширения рабства… Выиграет ли от этого раб? Ничуть. Вами движет не гуманность… а то, что вы хотите ограничить территорию рабовладения, чтобы иметь возможность обмануть нас… Вы хотите, чтобы у вас было большинство в Конгрессе Соединенных Штатов и чтобы правительство превратилось в двигатель возвеличивания Севера…Вы хотите с помощью несправедливой системы законодательства способствовать развитию промышленности штатов Новой Англии за счет населения Юга и его промышленности». Цитируется в книге Beard and Beard, Rise of American Civilization, II, 5–6.

Лоуренс В. Таунер, «Диалог Сьюолла и Саффина о рабстве», William and Mary Quarterly, 3rd series, XXI (1964), 40–52, приходит к выводу, что рабство как таковое «не вызывало особых возражений вплоть до десятилетий революции». Об интеллектуальных истоках антирабовладельческого движения см. в David Brion Davis, The Problem of Slavery in Western Culture (Ithaca, N.Y., 1966), chaps. 10–14; о революции как поворотном пункте в отношении к рабству — Winthrop D. Jordan, White Over Black: Amencan Attitudes toward the Xegro (Chapel Hill, 1968), chap. 7.

О развитии и характере раннего антирабовладельческого движения и его силе на Юге см. в статье Стивена Б. Weeks, «Anti-Slavery Sentiment in the South», Southern History Association Publications, II (1898), 87–130; Mary Stoughton Locke, Anti-Slaveiy in Amenca, 1619–1808 (Boston, 1901); Alice Dana Adams, The Xeglected Period of Anti-Slavery in America, 1808–1831 (Boston, 1908); Robert McColley, Slavery and Jeffersonian Virginia (Urbana, 111., 1964); Donald L. Robinson, Slaveiy in the Stmcture of Amencan Politics, 1765–1820 (New York, 1971); Arthur Zilversmit, The First Emancipation: The Abolition of Slaveiy in the Xorth (Chicago, 1967); Clement Eaton, Freedom of Thought in the Old South (Durham, N.C., 1940), pp. 1–26; Gordon E. Finnic, «The Antislavcrv Movement in the Upper South before 1840», JSII, XXXV (1969), 319–342.

Eaton, Freedom of Thought, pp. 27–161; Ulrich Bonnell Phillips, American Xegro Slavery (New York, 1918), pp. 132–149, о ранней защите рабства на Юге; Theodore M. Whitfield, Slavery Agitation in Virginia, 1829–1832 (Baltimore, 1930); Joseph Clarke Robert, The Road from Monticello: A Study of the Virginia Slavery Debate of 1832 (Durham, N.C., 1941); Kenneth M. Stampp, «The Fate of the Southern Antislavery Movement», JXH, XXVIII (1943), 10–22; Russel B. Nye, Fettered Freedom: Civil Liberties and the Slavery Controversy, 1830–1860 (East Lansing, Mich, 1949); Joseph Cephas Carroll, Slave Insurrections in the United States, 1800–1865 (Boston, 1938); Herbert Aptheker, American Xegro Slave Revolts (New York, 1943); William Sumner Jenkins, Pro-Slavery Thought in the Old South (Chapel Hill, 1935); Richard N. Current, «John C. Calhoun, Philosopher of Reaction», Antioch Review, III (1943), 223–234; William W. Freehling, Prelude to Civil I or: The Xullification Controversy in South Carolina, 1816–1836 (New York, 1965), в которой развивается тезис о том, что движение за нуллификацию, «хотя якобы и направленное на снижение тарифа, было также попыткой сдержать аболиционистов» (p. xii).

О движении против рабства в целом и превосходную библиографию обширной литературы см. в Filler, Crusade Against Slavery. Кроме того, ниже приводятся не цитированные Филлером и не опубликованные впоследствии статьи: Benjamin P. Thomas, Theodore Weld, Crusader for Freedom (New Brunswick, N.J., 1950); Ralph Korngold, Two Friends of Man: The Story of William Floyd Garrison and Wendell Phillips (Boston, 1950); Russel B. Nye, William Lloyd Garrison and the Humanitarian Reformers (Boston, 1955); John L. Thomas, The Liberator: William Lloyd Garrison (Boston, 19G3); Walter M. Merrill, Against Wind and Tide: A Biography of William Lloyd Garrison (Cambridge, Mass., 19G3); Aileen S. Kradi-tor, Means and Ends in American Abolitionism: Garrison and His Critics on Strategy and Tactics, 1833–1850 (New York, 1969); Irving H. Bartlett, Wendell Phillips, Brahmin Radical (Boston, 1961); Tilden G. Edelstcin, Strange Enthusiasm: A Life of Thomas Wentworth Higginson (New Haven, 1968); Bertram Wyatt-Brown, Leuns Tappan and the Evangelical 1Гяг Against Slavery (Cleveland, 1969); Merton Dillon, Benjamin Lundy (Urbana, 111., 1966); Cerda Lerner, The Grimke’ Sisters from South Carolina (Boston, 1967); Martin Duberman, James Russell Lowell (Boston, 1966); Milton Meltzcr, Tongue of Flame: The Life of Lydia Maria Child (New York, 1965); James Brewer Stewart, Joshua R. Giddings and the Tactics of Radical Politics (Cleveland, 1970); Gatell, John Gorham Palfrey; Edward Magdol, Owen Lovejoy, Abolitionist m Congress (New Brunswick, N.J., 1967); David Donald, Charles Sumner and the Coming of the Civil Илг (New York, 1961); Richard H. Srwell, Jolm P Hale and the Politics of Abolition (Cambridge, Mass., 1965); Dwight Lowell Dumond, Antislavery: The Crusade for Freedom in America (Ann Arbor, Mich., 1961), важная работа с огромной эрудицией, но с недостаточной перспективой; Lawrence Lader, The Bold Brahmins: New England’s War Against Slavery, 1831–1863 (New York, 1961); Martin Dubennan (ed.), The Antislavery Vanguard: New Essays on the Abolitionists (Princeton, 1965); Clifford S. Griffin, Their Brothers’ Keepers: Moral Stewardship in the United States, 1800–1865 (New Brunswick, N.J., 1960); Benjamin Quarles, Black Abolitionists (New York, 1969); Hans L. Trefousse, The Radical Republicans: Lincoln’s Vanguard for Racial Justice (New York, 1969); Gerald Sorin, Abolitionism: A New Perspective (New York, 1972). О правиле кляпа Роберт П. Ладлум, «The Anti-Slavery ‘Gag Rule’, History and Argument», JHN, XXVI (1941), 203–243; Nye, Fettered Freedom, pp. 32–54; Samuel Flagg Bemis, John Quincy Adams and the Union (New York, 1956), pp. 326–383, 416–448; James M. McPherson, «The Fight Against the Gag Rule: Джошуа Ливитт и антирабовладельческое повстанческое движение в партии вигов, 1839–1842», JHN, XLVIII (1963), 177–195.

Филип С. Фонер, Бизнес и рабство: The New York Merchants and the Irrepressible Conflict (Chapel Hill, 1941), pp. 1–168; Thomas H. O’Connor, Lords of the Loom: The Cotton IVhigs and the Coming of the Civil War (New York, 1968).

Этот поляризующий эффект вопроса о рабстве был четко осознан и часто упоминался современниками. Например, Джеймс К. Полк писал 22 января 1848 г.: «Он [вопрос о рабстве] выдвигается на Севере несколькими ультрасеверными членами, чтобы улучшить перспективы своего фаворита [кандидата в президенты], и не раньше, чем он вводится, несколько ультраюжных членов явно довольны, что он выдвинут, потому что, ухватившись за него, они надеются склонить южную партию в пользу своего фаворита». Quaife (ed.), Polk Diary, II, 348, также II, 457–459; IV, 33–34. Стивен А. Дуглас, обращаясь к Генри С. Футу из Миссисипи в Конгрессе 20 апреля 1848 г., сказал, что сенатор Хейл, свободный почвенник, «должен быть поддержан на Севере, потому что он — поборник отмены; а вы должны быть поддержаны на Юге, потому что вы — поборники, которые встречают его; так что дело доходит до того, что между этими двумя ультрапартиями мы, северяне, которые не принадлежат ни к одной из них, отброшены в сторону». Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., appendix, pp. 506–507. Томас Харт Бентон из Миссури почти сделал карьеру, обвинив Кэлхуна в том, что он использует вопрос о рабстве для борьбы секций против секций. Отметив противопоставление аболиционистской оппозиции рабству на всех территориях и заявления Кэлхуна о том, что рабство может быть введено на любых территориях, Бентон сказал: «Это правда, что крайности встречаются, и что любой фанатизм, за или против любой догмы, заканчивается в одной и той же точке нетерпимости и неповиновения». Речь в Сент-Луисе, 1847 г., Niles’ Register, LXXII (5 июня 1847 г.), 222–223. См. Фрэнк Л. Оусли, «Фундаментальная причина Гражданской войны: эгоцентрический секционализм», JHS, VII (1941), 3–18.

Путаница в представлениях о позициях Севера и Юга отразилась в отсутствии точности в терминологии, применяемой к политическим группам. Тех, кто отдавал приоритет Союзу, часто называют «умеренными», с коннотацией одобрения; тех, кто отдавал приоритет вопросу рабства, либо как противники рабства, либо как ярые защитники южной системы, называют «экстремистами», с коннотацией неодобрения. В строго логическом смысле это приближается к абсурду, поскольку те, кто был «умеренным» в отношении рабства, были «крайними» в отношении Союза в той же мере, в какой те, кто был «умеренным» в отношении Союза, были «крайними» в отношении рабства. Когда есть две точки отсчета — Союз и рабство, — делать мерилом экстремизма одну, а не другую — чистый произвол.

С другой стороны, есть все основания называть людей, пытающихся примирить противоположные ценности, «умеренными» (например, Линкольна на Севере и прорабовладельческих юнионистов на Юге), а под «экстремистом» понимать человека, который преследует одну ценность, исключая все остальные (например, Гаррисона на Севере или «пожирающих огонь» сецессионистов на Юге). В этой книге эти два слова используются редко и всегда применительно к плюрализму или сингулярности ценностей, а не к тому, какая ценность — ценность Союза или ценность рабства — получила приоритет.

Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., p. 805 (Hale, May 31, 1848); 29 Cong., 2 sess., appendix, p. 322 (Chipman, Feb. 8, 1847).

Дтимонд, «Antislavers», pp. 174, 294–295, 367–370, утверждает, что Конституция не защищала рабство. Мнения аболиционистов по этому вопросу разделились, но Гаррисон и Филлипс считали, что да (Filler, Crusade Against Slavery, pp. 205–207). Независимо от того, какие выводы кто-то может сейчас сделать, суть в том, что северная общественность считала (на мой взгляд, правильно), что Конституция защищает рабство, и именно это убеждение было действующим.

[Thomas Hart Benton], Abridgment of the Debates of Congress… (Нью-Йорк, 1860), XIII, 33.

Филлер, Crusade Against Slavery, pp. 178, 205–200, 216, 258–259, приводит существенные доказательства своего вывода (p. 303) что «настроения, связанные с воссоединением, были не причудой Гаррисона, а популярным мнением северян» и что этот факт «замалчивался десятилетиями».

Возможно, одним из самых серьёзных недостатков исторической литературы этого периода является отсутствие анализа роста неприязни населения к рабству в отличие от роста готовности аболиционистов предпринимать шаги против него. Почти все истории «борьбы с рабством» на самом деле являются историями аболиционистского движения, которое никогда не пользовалось поддержкой общества, которое, тем не менее, искренне не любило рабство.

О функции территориального вопроса в обеспечении выхода для антирабовладельческих импульсов, которые в противном случае подавлялись конституционными санкциями, см. Arthur M. Schlesinger, Jr., «The Causes of the Civil War: A Note on Historical Sentimentalism», Partisan Review, XVI (1949), 969–981, перепечатано в Schlesinger, The Politics of Hope (Boston, 1963), pp. 34–47; Potter and Manning (eds.), Nationalism and Sectionalism, pp. 215–216.

Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., appendix, p. 686.

О секционализме до 1820 года см. John Richard Alden, The First South (Baton Rouge, 1961); Edmund Cody Burnett, The Continental Congress (New York, 1941), pp. 28, 78, 237–240, 248–258, 433–438, 595–706; Glover Moore, The Missouri Controversy, 1819–1821 (Lexington, Ky., 1953), pp. 1–32; Staughton Lynd, «The Abolitionist Critique of the United States Constitution», in Martin Duberman (ed.), The Antislavery Vanguard (Princeton, 1965), pp. 209–239; Donald L. Robinson, Slavery in the Structure of American Politics, 1765–1820 (New York, 1971).

Russel B. Nye, Fettered Freedom: Civil Liberties and the Slavery Controversy, 1830–1860 (East Lansing, Mich., 1949); William R. Leslie, «The Fugitive Slave Clause, 1787–1842» (докторская диссертация, Мичиганский университет, 1945); W. E. Burghardt DuBois, The Suppression of the African Slave Trade to the United States of America, 1638–1870 (New York, 1896); Hugh G. Soulsby, The Right of Search and the Slave Trade m Anglo-American Relations, 1811–1862 (Baltimore, 1933); Richard W. Van Alstyne, «The British Right of Search and the African Slave Trade», Journal of Modem History, II (1930), 37–47; Harral E. Landry, «Slavery and the Slave Trade in Atlantic Diplomacy, 1850–1861», JSH, XXVII (1961), 184–207; Warren S. Howard, American Slavers and the Federal Law, 1837–1862 (Berkeley, 1963); Peter Duignan and Clarence Clendenen, The United States and the African Slave Trade, 1619–1862 (Stanford, 1963); Stanley W. Campbell, The Slave Catchers: Enforcement of the Fugitive Slave Law, 1850–1860 (New York, 1970); Alfred G. Harris, «Lincoln and the Question of Slavery in the District of Columbia», Lincoln Herald, LI (1949), 17–21; LII (1950), 2–16; LIII (1952), 1 1–18; LIV (1953), 12–21.

О правиле кляпа см. главу 2, примечание 28. Полного изложения развития концепции «рабовладельческой державы» или «рабовладения», по-видимому, не существует, но см. Nye, Fettered Freedom, pp. 217–249; Chauncey S. Boucher, «In /?cThat Aggressive Slavocracy», MVHR, VIII (1921), 13–79. О техасском вопросе как вопросе о рабстве см. названия, приведенные в гл. 2, прим. 1 1.

Мур, «Миссурийские разногласия».

Текст положения о рабстве в Clarence Edwin Carter (ed.), The Territorial Papers of the United. States (Washington, 1934–), II, 49; также см. главу 2, примечание 7.

Там же, II, 203 (Акт 1789 г.); III, 86–88 (Индиана); X, 5–7 (Мичиган); US. Statutes at Large, II, 514–516 (Иллинойс); V, 10–16 (Висконсин).

Различные акты об уступке штатов, принятии Конгрессом и организации Конгрессом, в которых предусматривалась защита рабства или отсутствовало какое-либо его регулирование, приведены в Carter (ed.), Territorial Papers, IV, 7, 13 (Северная Каролина); V, 145 (Джорджия); IV, 18 (Юго-Западная территория); V, 20 (территория Миссисипи); William Waller Hening, Statutes at Large… Virginia (13 vols.; New York, 1823), XII, 37–40, 240–243, 788–791 (отделение Кентукки от Виргинии); U.S. Statutes at Large, I, 189 (принятие Кентукки в состав штата).

О резолюции Вика см. выше, с. 22. О кризисе и урегулировании 1820 г. книга Moore, The Missouri Controversy, превосходит все предыдущие исследования.

О попытках в период с 1846 по 1861 год расширить линию Миссурийского компромисса см. ниже, с. 65–66, 69–76, 531–534, 547–551.

Джордж Тикнор Кертис, Жизнь Джеймса Бьюкенена (2 тома; Нью-Йорк, 1883), вообще не упоминает о нём; Филип Шрайвер Клейн, Президент Джеймс Бьюкенен (Университетский парк, Па., 1962), стр. 200–201, рассматривает его кратко и без акцента.

Касс — Николсону, 24 декабря 1847 г., в Washington i’mon, 30 декабря 1847 г. Подробности о провозглашении доктрины в 1847–48 гг. см. ниже, с. 71–72; предысторию народного суверенитета см. в Allen Johnson, «Genesis of Popular Sovereignty», Iowa Journal of History and Politics, III (1905), 3–19; о конкретном развитии доктрины до того, как Касс принял её, и о встроенной двусмысленности см. в Milo Milton Quaife, The Doctrine of Non-Intervention with Slavery in the Territories (Chicago, 1910), pp. 45–55, 59–77.

Глобус Конгресса, 29 Конг., 2 sess, p. 455.

См. ниже, с. 65–66; о позиции Кэлхуна и других южан в 1820 году относительно полномочий Конгресса регулировать рабство на территориях см. Moore, The Missouri Controversy, pp. 46, 63, 122, где говорится, что большинство южных конгрессменов признавали полномочия Конгресса, но «почти половина из них не желала уступать даже это по принципиальным соображениям, хотя несколько больше половины проголосовали бы за это в форме компромисса по „торговле боссами“», а также Charles M. Wiltse, John C. Calhoun, Nationalist, 1782–1828 (Indianapolis, 1944), p. 196; Wiltse, John C. Calhoun, Sectionalism 18–10–1850 (Indianapolis, 1951), pp. 352–353.

Резолюции собрания в Лоундесе, Южная Каролина, 14 апреля 1847 г., цитируется в Quaife, Doctrine of Non-Intervention, p. 34.

См. ниже, стр. 276–277.

Thomas Hart Benton, Thirty Years’ View… 1820–1850 (2 vols.; New York, 1854–56), II, 695–696.

James D. Richardson (ed.), A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents (11 vols.; New York, 1907), IV, 457–458, 587–593, 638–639; Eugene Irving McCormac, James K. Polk (Berkeley, 1922), p. 61.

Полк записал своё мнение об этой «озорной и глупой поправке» и о своих беседах с Уилмотом в дневнике за 10 августа, 23 и 31 декабря 1846 года. Milo Milton Quaifc (ed.). The Diary of James K. Polk (4 vols.; Chicago, 1910), II, 75, 288–290, 299. Уилмот изложил свою версию беседы 17 февраля 1849 г. в Congressional Globe, 30 Cong., 2 sess., appendix, p. 139.

Congressional Globe, 29 Cong., 2 sess., p. 105; Chaplain W. Morrison, Democratic Politics and Sectionalism: The Wilmot Proviso Controversy (Chapel Hill, 1967), pp. 31–32, 187. Моррисон предлагает доказательства того, что некоторые из старших барнбернеров пытались остановить предложение Кинга. Несмотря на обещание Уилмота Полку не возобновлять действие Провизо, он все же возобновил его в Палате представителей 1 февраля 1847 г.; см. Congressional Globe, 29 Cong., 2 sess., p. 303; Charles Buxton Going, David Wilmot, Free-Soiler (New York, 1924), pp. 159–181.

Роберт Барнуэлл Ретт сказал об Орегоне: «Маловероятно, что хоть один плантатор когда-либо пожелает ступить в его пределы» (Congressional Globe, 29 Cong., 2 sess., appendix, p. 246). Джон Дж. Криттенден — Джону М. Клейтону, 19 декабря 1848 года: «Ни один здравомыслящий человек не повез бы своих рабов туда [в Калифорнию], если бы мог», цитируется в George Rawlings Poage, Henry Clay and the Whig Party (Chapel Hill, 1936), p. 193.

Об Орегонском билле и поправке Берта — Congressional Globe, 29 Cong., 2 sess., pp. 178–180 и appendix, pp. 116–119. О том, как Кэлхун поддержал эту поправку, см. его выступление в Сенате 19 февраля 1847 г. в ibid., 29 Cong., 2 sess., p. 454. О причинах, побудивших южан поставить вопрос о свободной земле в Орегоне, см. в выступлении Джеймса М. Мейсона в Сенате, там же, 30 Cong., 1 sess., p. 903.

Congressional Globe, 29 Cong., 2 sess., pp. 187–188. За — 6 от свободных штатов, 76 от рабовладельческих; против — 113 от свободных штатов. Milo Milton Quaife, The Doctrine of Non-Intervention with Slavery in the Territories (Chicago, 1910), p. 24. 15 февраля Стивен А. Дуглас в Палате представителей внес предложение применить линию Миссурийского компромисса к территории, которая должна быть приобретена у Мексики. Предложение было отклонено 82 голосами против 109. Congressional Globe, 29 Cong., 2 sess., p. 424.

Там же, приложение, стр. 244–247.

Принятие провизо палатой представителей 115 голосами (114 свободных штатов, 1 рабский штат) против 106 (18 свободных штатов, 88 рабовладельческих штатов), там же, 29 Cong., 2 sess., p. 425; Резолюции Кэлхуна, там же, p. 455. –.

Сенат отклонил Провизо в Трехмиллионном билле, 1 марта 1847 г., там же, с. 555. Голосование было 21 (1 рабовладельческий штат, 20 свободных штатов) против 31 (26 рабовладельческих штатов, 5 свободных штатов). Рассмотрение сенатом Орегонского билля, 26 против 18, там же, p. 571. 3 марта Палата представителей в комитете полного состава включила Провизо в Трехмиллионный билль, проголосовав 90 против 80, но снова убрала его, когда билль был представлен Палате, проголосовав 102 (79 рабовладельческих штатов, 23 свободных штата) против 96 (1 рабовладельческий штат, 95 свободных штатов). Затем Палата приняла холм со счетом 115 против 81. Ibid., p. 573.

Некоторые северные члены решили пропустить законопроект без поправки, поскольку он не предусматривал приобретение территории, а лишь предполагал будущее приобретение. Если бы речь шла о фактическом приобретении, они бы настояли на провизо. Дэниел Дикинсон, в Сенате, там же, стр. 553–554.

Краткое изложение резолюций законодательных собраний и конвенций штатов с цитатами см. в Herman V. Ames (ed.), State Documents on Federal Relations, No. VI, Slavery and the Union, 1845–1861 (Philadelphia, 1906), p. 3.

Quaife (ed.), Polk Diary, II, 334 (Jan. 16, 1847); Congressional Globe, 29 Cong., 2 sess., appendix, p. 218 (Feb. 11, 1847).

Congressional Globe, 29 Cong., 2 sess., pp. 119–120 (Hilliard), appendix, pp. 76–80 (Seddon), 86 (Bedinger), 134–136 (Roberts), 246 (Rhett, Butler), 281 (Delano); Avery O. Craven, The Growth of Southern Nationalism, 1848–1861 (Baton Rouge, 1953), имеет хорошее обсуждение, включая несколько из этих цитат.

По-видимому, Полк был первой значительной фигурой, развившей идею, позднее ставшую знаменитой в речи Уэбстера «Седьмое марта» (см. ниже, с. 101), о том, что юридическое исключение рабства на территориях излишне, поскольку физические условия исключают его. Quaife (ed.), Polk Diary, II, 289 (Dec. 23, 1846), 308 (Jan. 5, 1847); IV, 345 (Feb. 20, 1849). Послание Конгрессу, 5 декабря 1848 г., в Richardson (ed.), Messages and Papers, IV, 640.

Обоснованность этой точки зрения продолжает оставаться предметом споров среди историков. Чарльз В. Рамсделл, «Естественные пределы расширения рабства», MVHR, XVI (1929), 151–171, утверждал, что рабство может процветать только в плантационной экономике; что плантационные культуры не могут распространиться на Западе из-за их требований к почве и влажности; и что рабство почти достигло границ своего потенциального расширения в пределах Соединенных Штатов. По косвенным признакам это означало, что юридические ограничения на его расширение не имеют значения, о чём Полк и заявил в 1846 году. В последнее время ряд авторов, в том числе Кеннет Стэмпп, убедительно указывают на то, что ни труд негров, ни труд рабов не обязательно ограничивался выращиванием хлопка или других основных культур и что несвободный труд негров мог использоваться, как сейчас используется свободный труд негров, для различных видов экономической деятельности в различных климатических условиях по всей территории Соединенных Штатов. Хороший обзор вопроса и изложение этого аргумента см. в Harry V. Jaffa, Crisis of the House Divided: An Interpretation of the Issues in the Lincoln-Douglas Debates (New York, 1959), pp. 387–404. Хотя с экономической точки зрения Яффы, похоже, прав в том, для чего можно использовать несвободный негритянский труд, возникает вопрос, не были ли Полк и Уэбстер правы с гуманитарной точки зрения в том, для чего белые рабовладельцы будут и не будут пытаться использовать своих рабов. Плантаторы приравнивали рабство к хлопку и не могли представить себе рабство в отрыве от основных культур, как не могли представить себе основные культуры в отрыве от рабства.

Quaife (ed.), Polk Diary, II, 305 (Jan. 4, 1847); 111, 501–503 (June 24, 1848); IV, 33–34 (July 28, 1848); 67 (Aug. 12, 1848); 250–251 (Dec. 22, 1848). Полк — Кассу, 24 августа 1848 г., в бумагах Полка, цитируется Чарльзом А. Маккоем, Полк и президентство (Остин, Техас, 1960), с. 159; Послание Конгрессу, 5 декабря 1848 г., в Richardson (ed.), Messages and Papers, IV, 563–564, 639–642.

Quaife (ed.), Polk Diary, II, 309 (Jan. 5, 1847), 335 (Jan. 16).

См. выше, с. 65–66.

Бьюкенен — Чарльзу Кесслеру и другим, 25 августа 1847 г., в John Bassett Moore (ed.), The Works of James Buchanan (12 vols.; Philadelphia, 1908–11), VII, 385, 387; Qiiaife (ed.), Polk Diary, III, 142 (Aug. 25, 1847). О кандидатуре Бьюкенена см. Philip Shriver Klein, President James Buchanan (University Park, Pa., 1962), pp. 194–205.

Вашингтон, 31 августа 1847 года.

Richardson (ed.), Messages and Papers, IV, 563–564 (Dec. 7, 1847).

О первоначальной поддержке Кассом Уилмота см. Quaife (ed.), Polk Diary, II, 291–292 (Dec. 23, 1846); речь Касса в Сенате, 1 марта 1847 г., Congressional Globe, 29 Cong., 2 sess, pp. 548–551; Frank B. Woodford, Lewis Cass (New Brunswick, N.J., 1950), pp. 245–352; о Кассе и народном суверенитете см. выше, pp. 57–59; Дикинсон был сторонником Касса и, вероятно, представлял свои резолюции в сотрудничестве с Кассом. Как показано в тексте, эти резолюции были менее двусмысленными, чем письмо Николсона, утверждая, что законодательный орган территории может принимать решения о рабстве на территориальном этапе, и, возможно, именно поэтому Кас не представил их сам.

Чарльз М. Уилтск, Джон К. Кэлхун, секционист (Индианаполис, 1951 г.), стр. 326, цитируя Кэлхун — Коннору, 16 декабря 1847 г., документы Коннора, и Кэлхун — Элмору, 22 декабря 1847 г., документы Элмора.

Январское заявление в Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., p. 159; поправка в ibid., p. 773, и appendix, p. 306.

Там же, 30 Cong., 1 sess., p. 160.

Там же, p. 374.

Quaife (ed.), Polk Diary, III, 501–505 (June 24–27, 1848); IV, 12–13 (July 10), 21 (July 16), 65–67 (Aug. 10–11). Позже, потерпев поражение по этому вопросу в Конгрессе, Полк перестал так категорично отстаивать Миссурийский компромисс, там же, IV, 207 (23 ноября), но так и не отказался от него полностью (ниже, с. 77). О представлении его предложения в Конгрессе — Concessional Globe, 30 Cong., 1 sess., pp. 875–876.

Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., pp. 927–928.

Отчет Клейтона для Комитета, там же, стр. 950; Qtiaifc (ed.), Polk Diary, IV, 17–22 (14–17 июля 1848 г.); Calhoun to Thomas G. Clemson.July 23, 1848, in J. Franklin Jameson, ed., «Correspondence of John C. Calhoun», AHA Annual Report, 1899, II, 760. Хороший вторичный рассказ см. в VVillsc, Calhoun, Sectionalist, pp. 349–353.

Текст законопроекта Клейтона заполняет десять колонок в Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., pp. 1002–1005. Объяснение Клейтона, там же, стр. 950.

Веру в то, что результат будет в пользу Юга, выразили Хейл из Нью-Гэмпшира, Апхэм из Вермонта, Фелпс из Вермонта, Найлс из Коннектикута, Хэмлин из Мэна, Корвин из Огайо и Миллер из Нью-Джерси. Там же, стр. 988, 989, 992, 994, приложение, стр. 1161, 1188. С другой стороны, Фут из Миссисипи, Баджер из Северной Каролины и Стивенс из Джорджии (с убедительными аргументами) считали, что результат будет в пользу Севера, ibid., 30 Cong., 1 sess., pp. 998–1001; appendix, pp. 1103–1107. Письмо Стивенса от 30 августа 1848 г. редактору газеты «Миллдж-вилл Федерал Юнион», в книге Ульриха Боннелла Филлипса (ред.) «Переписка Роберта Тумбса, Александра Х. Стивенса и Хауэлла Кобба», AHA, Annual Report, 1911, II, 117–124.

Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., pp. 1006–1007. Заявление Стивенса о причинах этого действия см. там же, приложение, с. 1103–1107.

Там же, стр. 1061–1063.

Там же, стр. 1062–1063.

Ibid., pp. 1074–1078; Полк, Послание, 14 августа 1848 г., в Richardson (ed.), Messages and Papers, IV, 606–610; Quaife (ed.), Polk Diary, IV, 67–78.

Полк, Послание, 5 декабря 1848 г. в Richardson (ed.), Messages and Papers, IV, 641.

Quaife (ed.), Polk Diary, IV, 34–35 (July 28. 1848), 60 (Aug. 7).

О выборах 1848 года в целом: Joseph G. Rayback, Free Soil: The Election of 1848 (Lexington, Ky., 1970); Holman Hamilton, «Election of 1848», in Arthur M. Schlesinger, Jr., et al. (eds.), History of American Presidential Elections, 1789–1968 (4 vols.; New York, 1971), II, 865–896. О демократическом съезде: The Proceedings of the Democratic National Convention, held at Baltimore, May 22, 1848 (n.p. [1848]); Woodford, Cass, pp. 248–258; Klein, Buchanan, pp. 204–205; Quaife (ed.), Polk Diary, III, 463–470; Allan Nevins, Ordeal of the Union (2 vols.; New York, 1947), 1, 192–194; Lee F. Crippen, Simon Cameron, Ante Bellum Years (Oxford, Ohio, 1942), pp. 91–109; также работы, приведенные в примечаниях 38 и 39. О двух биографиях Касса см. речь Вилли П. Мангама в Сенате, 3 июля 1848 г., Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., pp. 892–893.

О партийных разногласиях в Нью-Йорке: Rayback, Free Soil, pp. 60–77; William Trimble, «Diverging Tendencies in the New York Democracy in the Period of the Loco Focos», AHR, XXIV (1919), 396–421; Herbert D. A. Donovan, The Barnburners (New York, 1925); Stewart Mitchell, Horatio Seymour of New York (Cambridge, Mass, 1938); John Arthur Garraty, Silas Wright (New York, 1949); Ivor Debenham Spencer, The Victor and the SpoiLs: A Life of William L. Many (Providence, R.I., 1959); Jabez D. Hammond, The History of Political Parties in the State of New York (2 vols.; Buffalo, 1850).

Уильям О. Лвнч, «Антирабовладельческие тенденции Демократической партии на Северо-Западе, 1848–1850 гг.», MVHR, XI (1924), 319–331; Уильям Эрнест Смит, The Francis Preston Blair Family m Politics (2 vols.; New York, 1933), I, 216–243.

О движении фритредеров в Массачусетсе см. Дэвид Дональд, Чарльз Самнер и приближение гражданской войны (Нью-Йорк, 1960), с. 130–204; Мартин Б. Дуберман, Чарльз Фрэнсис Адамс, 1807–1886 (Бостон, 1961), с. 160–174; Фрэнк Отто Гэтелл, Джон Горэм Палфри и совесть Новой Англии (Кембридж, Массачусетс, 1963), pp. 121–176; Gatell, «Conscience and Judgment: The Bolt of the Massachusetts Conscience Whigs», The Historian, XXI (1958), 18–45; KinleyJ. Brauer, Cotton versus Conscience: Massachusetts Whig Politics and Southwestern Expansion, 1843–1848 (Berkeley, 1963).

Самые последние биографии: Патрик В. Риддлбергер, Джордж Вашингтон Джулиан, радикальный республиканец (Индианаполис, 1966); Джеймс Брюэр Стюарт, Джошуа Р. Гиддингс и тактика радикальной политики (Кливленд, 1970). Что касается Северо-Запада в целом, то много ценного можно найти в книге Теодора Кларка Смита «Партии свободы и свободной почвы на Северо-Западе» (Нью-Йорк, 1897).

Ричард Х. Сьюэлл, Джон П. Хейл и политика аболиции (Кембридж, Массачусетс, 1965), стр. 89–104. О Бирни — Betty Fladeland, James Gillespie Birney: Slaveholder to Abolitionist (Ithaca, N.Y., 1955).

«Бердофредум Соин» — вымышленный персонаж, созданный Джеймсом Расселом Лоуэллом и фигурирующий в его «Бумагах Биглоу». Соин — янки, который сначала поддерживает мексикано-американскую войну, но затем становится солдатом Конфедерации во время Гражданской войны, представляя собой северного ренегата и сатирически комментируя смену подданства и лицемерие некоторых людей в ту эпоху.

James Russell Lowell, The Biglow Papers (первая серия; Cambridge, Mass., 1848), No. 9; Arthur Voss, «Backgrounds of Lowell’s Satire in ‘The Biglow Papers’», NEQ XXIII (1950), 47–64.

Оливер К. Гардинер, «Великий вопрос или три кандидата в президенты» (Нью-Йорк, 1848); фонографический отчет Оливера Дайера о работе Национального конвента свободной почвы в Буффало, штат Нью-Йорк, 9 и 10 августа 1848 года (Буффало, 1848); Rayback, Free Soil, pp. 201–230; Morrison, Democratic Politics, pp. 148–157.

Wiltse, Calhoun, Sectionalism pp. 308–311, 359–373; John Witherspoon Du Bose, The Life and Times of William Lowndes Yancey (2 vols.; Birmingham, Ala., 1892), I, 212–221. Интерпретации, подчеркивающие амбиции самого Кэлхуна, см. в Gerald M. Capers, John C. Calhoun, Opportunist (Gainesville, Fla., 1960), pp. 226–234; Joseph G. Rayback, «The Presidential Ambitions ofjohn C. Calhoun, 1844–1848», JSH, XIV (1948), 331–356.

О кандидатуре вигов особенно полно и доходчиво рассказывает Холман Гамильтон в книге «Закари Тейлор, солдат в Белом доме» (Индианаполис, 1951), стр. 38–133. Но ценными также являются Brainerd Dyer, Zachary Taylor (Baton Rouge, 1946), pp. 265–301; Rayback, Free Soil, pp. 145–170, 194–200. Poage, Clay and Whig Party, pp. 152–182; Glyndon G. Van Deusen, Life of Henry Clay (Boston, 1937), pp. 383–393; Van Deusen, Thurlow Weed, Wizard of the Lobby (Boston, 1947), pp. 154–170; Robert J. Rayback, Millard Fillmore (Buffalo, 1959), pp. 182–191; Albert D. Kirwan, John J. Crittenden: The Struggle for the Union (Lexington, Ky., 1962), pp. 200–234.

Наиболее подробные данные о выборах содержатся в книге W. Dean Burnham, Presidential Ballots, 1836–1892 (Baltimore, 1955). Джозеф Г. Рейбек, «Американский рабочий и крестовый поход против рабства», Journal of Economic History, III (1943), 152–163, анализирует высоту избирателей из рабочего класса на выборах 1848 года. Норман А. Грейнер, «1848: Southern Politics at the Crossroads», The Historian, XXV (1962), 14–35, дает зрелую оценку значения этих выборов, особенно показывая разрушительное взаимодействие секционного и партийного соперничества, поскольку каждая партия в каждой секции пыталась дискредитировать противоположную партию в той же секции, доказывая, что она предала интересы секции своим партийным филиалам в противоположной секции.

Congressional Globe, 30 Cong., 2 sess., pp. 21, 190–196, 262, 381, 685; Quaife (ed.), Polk Diary, IV, 236–237 (Dec. 14, 1848), 28B–289 (Jan. 16, 1849); хорошее резюме в Allen Johnson, Stephen A. Douglas (New York, 1908), pp. 134–142.

Congressional Globe, 30 Cong., 2 sess., pp. 595, 664, 691. Принятие Сенатом 29 голосами против 27; отклонение Палатой представителей 100 голосами против 114; отклонение Сенатом 38 голосами против 7.

Wiltse, Calhoun, Sectionalist, pp. 303–311, 313–314, 341–344, 369–373.

Ibid., p. 378. Резолюция четырнадцати сенаторов приведена в Charles Henry Ambler (ed.), «Correspondence of Robert M. T. Hunter, 1826–1876», AHA Annual Report, 1916, II, p. 104, но там она неверно датирована. Уилтсе установил правильный исторический контекст.

О резолюции Палфри — Congressional Globe, 30 Cong., 2 sess., p. 38: о резолюции Уилмот Провисо — там же, p. 39; о резолюции Гиддингса — там же, pp. 55–56; о резолюции Готта — там же, pp. 83–84. Авраам Линкольн, конгрессмен от Иллинойса, 10 января 1849 г. (там же, стр. 212) объявил, что предложит поправку к законопроекту об отмене рабства в округе. Эта поправка сделала бы законопроект менее радикальным, уточнив, что отмена (1) вступит в силу только в случае одобрения голосованием жителей округа, (2) будет постепенной, распространяясь только на детей рабов, родившихся после принятия закона, и (3) не будет распространяться на рабов чиновников, находящихся в Вашингтоне по государственным делам. План Линкольна поощрял добровольное освобождение, предусматривая, что правительство будет платить за любого раба, которого владелец в округе готов освободить. Он также предусматривал выдачу беглых рабов, скрывающихся на территории округа. Именно этот последний пункт заставил Уэнделла Филлипса позже говорить о Линкольне как о «рабовладельческой гончей Иллинойса». Степень, в которой Линкольн действовал вместе с антирабовладельческим блоком в Конгрессе и в какой степени его предложение способствовало реакции южан на «Обращение Кэлхуна», является предметом некоторых разногласий. См. Wiltse, Calhoun, Sectionalist, p. 381; Albert J. Beveridge, Abraham Lincoln, 1809–1858 (4 vols.; Boston, 1928); II, 184–188; Donald W. Riddle, Congressman Abraham Lincoln (Urbana, 111., 1957), pp. 170–175.

Washington Union, Jan. 28, 1849; Niles’ Register, LXXV, 45–46, 84, 100–101; Wiltse, Calhoun, Sectionalism pp. 378–388; Quaife (ed.), Polk Diary, IV, 249–251 (Dec. 22, 1848), 284–288 (Jan. 16, 1849), 306 (Jan. 23, 1849). The Address of the Southern Congressmen, in Washington Union, Feb. 4, 1849, или Richard K. Cralle (ed.), Works of John C. Calhoun (6 vols.; New York, 1874–88), VI, 290–313.

Congressional Globe, 30 Cong., 2 sess., pp. 210–216. За повторное рассмотрение проголосовали 119 против 81. 31 января Комитет по округу представил законопроект, отменяющий работорговлю в округе. Предложение о его рассмотрении было отклонено 72 голосами против 117 (ibid., pp. 415–416), но сам законопроект так и не был поставлен на голосование.

Quaife (cd.), Polk Diary, IV, 251, 288; Cobb to Mrs. Cobb, Feb. 8, 9, 1849 in Robert P. Brooks (ed.), «Howell Cobb Papers», Georgia Historical Qiiarterly, V (1921), 38 («Если нашему Небесному Отцу будет угодно забрать Калхуна и Бентона домой, я буду рассматривать это как национальное благословение»); Toombs to Crittenden, Jan. 3, Jan. 22, 1849 in Phillips (ed.), Toombs, Stephens, Cobb Correspondence, pp. 139–142; Wiltse, Calhoun, Sectionalist, p. 388; Henry T. Shanks, The Secession Movement in Virginia, 1847–1861 (Richmond, 1934), p. 24. Сборник цитат, свидетельствующих о недоверии южан к радикализму Южной Каролины, см. в Harold S. Schultz, Nationalism and Sectionalism in South Carolina, 1852–1860 (Durham, N.C., 1950), p. 19, n. 34.

В предвыборном памфлете «Генерал Тейлор и Уилмотское провизо» приводятся многочисленные цитаты из южных источников, выражающие уверенность в том, что Тейлор будет лоялен к интересам рабства. Один из них сказал: «Ожидать, что дома мы настолько не доверяем друг другу, чтобы требовать обещаний по этому вопросу, означало бы признать, что институт рабства сам по себе не создает уз, которые объединяют всех, кто живёт под его влиянием». Также см. Gleo Hearon, «Mississippi and the Compromise of 1850», Mississippi Historical Society Publications, XIV (1914), pp. 30–31.

См. обсуждение в Hamilton, Taylor, Soldier in the White House, pp. 43–47. Poage, Clay and Whig Party, p. 195, предполагает, что Тейлор видел возможность привлечь всех свободных поработителей и антирабовладельческих демократов в северное крыло партии Whig, тем самым значительно усилив её политическую мощь.

Hamilton, Taylor, Soldier in the White Ноше, pp. 168–170; Glyndon G. Van Deusen, William Henry Seward (New York, 1967), p. 114; Frederick W. Seward, Seward at Washington as Senator and Secretary of State (2 vols.; New York, 1891), I, 100–103, 107–108.

Arthur Charles Cole, The Whig Party m the South (Washington, 1913), p. 138, цитируя A. H. Stephens, Dec. 6, 1848, и других корреспондентов John J. Crittenden, Jan. 1849; об отрицании южанами ереси Тейлора см. Craven, Growth, p. 60.

Hamilton, Taylor, Soldier in the White House, p. 225; о миссии Кинга, там же, pp. 176–180, а также Исполнительные документы Палаты представителей, 31 Конгресс, 1 сессия, № 17 (серия 573); Исполнительные документы Сената, 31 Конгресс, 1 сессия, № 52 (серия 561). Тумбс — Джеймсу Томасу, 16 апреля 1848 г., в Phillips (ed.), Toombs, Stephens, Cobb Correspondence, pp. 103–104; Тумбс — Криттендену, 25 апреля 1850 г., в Mrs. Chapman Coleman, The Life of John J. Crittenden (2 vols.; Philadelphia, 1871), I, 364–366.

Обзор настроений в южных штатах см. в Craven, Growth, pp. 59–65; Nevins, Ordeal, I, 240–252; Wiltse, Calhoun, Sectionalist, pp. 394–410. Резолюции штатов. Разные документы Сената, 30 Конгресс, 2 сессия, № 41, 51, 58 (серия 533); Разные документы Палаты представителей, 30 Конгресс, 2 сессия. № 54 (серия 544); Разные документы Сената, 31 Конгресс, 1 сессия, № 24 (серия 563). О действиях отдельных южных штатов в 1849 году см. Shanks, Secession Movement in Virginia, pp. 18–28; Dorothy Dodd, «The Secession Movement in Florida, 1850–1861», Florida Historical Quarterly, XII (1933), 3–24; Herbert J. Doherty, Jr, «Флорида и кризис 1850 года», JSH, XIX (1953), 32–47; Philip May Hamer, The Secession and Co-operation Movements in South Carolina, 1848 to 1852, in Washington University Studies, Vol. V (1918); F.Earon, «Mississippi and the Compromise of 1850», умелый рассказ о движении в целом, а также в Миссисипи; James Kimmins Greer, «Louisiana Politics, 1845–1861», LHQ XII (1929), 381–425, 555–610, и XIII (1930), 67–116, 257–303, 444–483, 617–654; Richard Harrison Shryock, Georgia and the Union in 1850 (Durham, N.C., 1926), pp. 178–263; Clarence Phillips Denman, The Secession Movement in Alabama (Montgomery, Ala., 1933), pp. 22–30. О непопулярности Тейлора на Юге, Кобб — Бьюкенену, 17 июня 1849 г., цитируется в Nevins, Ordeal, I, 241.

Клейтон — Джону Дж. Криттендену, 23 января 1849 г., в Cole, Whig Party in South, p. 150; Ричардсон — Д. Т. Берри, 16 декабря 1849 г., и неустановленному корреспонденту, 19 февраля 1850 г., в George Fort Milton, The Eve of Conflict: Stephen A. Douglas and the Needless War (Boston, 1934), pp. 50, 57–58.

Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., pp. 1–66; Robert P. Brooks, «Howell Cobb and the Crisis of 1850», in MVHR, IV (1917), 279–284; Myrta Lockett Avary (ed.), Recollections of Alexander H. Stephens (New York, 1910), pp. 21–27; Ulrich Bonnell Phillips, The L\fe of Robert Toombs (New York, 1913), pp. 64–72; Holman Hamilton, Zachary Taylor, Soldier m the White House (Indianapolis, 1951), pp. 243–253; William Y. Thompson, Robert Toombs of Georgia (Baton Rouge, 1966), pp. 57–59.

James D. Richardson, ed., A Compilation of the Alessages and Papers of the Presidents (11 vols.; New York, 1907), V, 9–24. О множественном авторстве послания, «остальном человечестве» (удалено в опубликованной форме) и реакции общественности см. в Hamilton, Taylor, Soldier in the White House, pp. 254–259.

О предложении Дугласа см. выше, стр. 82; а о законопроекте Престона — Congressional Globe, 30 Cong., 2 sess., pp. 477–480; Hamilton, Taylor, Soldier in the White House, pp. 165, 409; Charles M. Wiltse, John C. Calhoun, Sectionalist (Indianapolis, 1951), pp. 390–391. О том, насколько ранее южане поддерживали план, предложенный Тейлором в декабре, свидетельствует письмо Роберта Тумбса Джону Дж. Криттендену от 22 января 1849 года: «Сегодня утром Престон предложит внести территориальные законопроекты в особый порядок… Затем мы попытаемся объединить всю Калифорнию и часть Нью-Мексико, лежащую к западу от Сьерры, в штат, как только она разработает конституцию и попросит её, что, как мы думаем, нынешнее состояние беспокойства там скоро заставит её сделать… Принцип, по которому я действую, таков: Это не может быть рабовладельческая страна! Мы должны служить только чести, и это послужит ей и спасет страну от всех опасностей агитации. Южные виги сейчас почти единодушно выступают за это». Mrs. Chapman Coleman, The Life of John J. Crittenden (2 vols.; Philadelphia, 1871), I, 335–336. То, насколько план Тейлора соответствовал этой ранней позиции южных вигов, не было признано историками, кроме Холмана Гамильтона, и даже он, кратко, но четко изложив этот момент в книге «Тейлор, солдат в Белом доме», стр. 257–258, игнорирует его в своём «Прологе к „Конфликту“: Кризис и компромисс 1850 года» (Lexington, Ky., 1964). Почему южные виги изменили свою позицию, также не рассматривалось должным образом. Одним из факторов, способствовавших этому, были действия северян, которые внесли поправку в законопроект Престона, предусматривающую, что новый штат не может быть принят с рабством. Эта поправка не входила в формулу Тейлора, но она разозлила южан и уменьшила их веру в общую желательность или целесообразность уступок противникам, которые ничего не уступят (Phillips, Life of Toombs, pp. 63–64). Кроме того, Тейлор не просто выступал за то, чтобы оставить одному новому штату свободу действий в вопросе о рабстве; он активно продвигал программу создания свободного государства для двух новых штатов, и его план был направлен на исключение рабства почти в той же степени, что и план Уилмота. См. также Arthur Charles Cole, The Whig Party in the South (Washington, 1913), pp. 144–145.

Джон М. Клейтон, Джон Дж. Криттенден и Александр Х. Стивенс предвидели, что Юг должен потерять Калифорнию и что быть побежденным «в наименее оскорбительной и вредной форме» — это самое большее, на что они могли рассчитывать. См. цитаты в Cole, Whig Party in the South, pp. 155–162. О взглядах Джона Белла см. в Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., pp. 436–439; Joseph H. Parks, «John Bell and the Compromise of 1850», JSH, IX (1943), 328–356.

Стивен А. Дуглас, выступая в Сенате 13 марта 1850 года, предсказал семнадцать новых свободных штатов на территории, находившейся в то время под флагом. Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., appendix, p. 371. Штаты не были разделены на части, как предсказывал Дуглас, но их общее число в итоге составило ровно семнадцать.

Речь в Кливленде, 26 октября 1848 г., в George E. Baker (ed.), The Works of William H. Seward (5 vols., Boston, 1887–90) III, 301.

Кэлхун, в Сенате, 4 марта 1850 г., Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., pp. 451–455; Обращение южных конгрессменов к жителям южных штатов, 6 мая 1850 г., текст в M. W. Cluskey, The Political Text-Book (Philadelphia, 1860), pp. 606–609.

Гораций Манн, в «Глобусе Конгресса», 31 Конгресс, I сессия, приложение, стр. 224.

Кэлхун — Томасу Г. Клемсону, 8 декабря 1849 г., и различным корреспондентам, в J. Franklin Jameson (ed.), Correspondence of John C. Calhoun, in AHA Annual Report, 1899, II, 776 and passim; Toombs in House, Dec. 13, 1849, in Congressional Globe, 31 Cong, 1 sess., pp. 27–28; Hermann V. Ames, «John C. Calhoun and the Secession Movement of 1850», in American Antiquarian Society Proceedings, New Series, XXVIII (1918), 19–50.

О движении за права южан в период с октября 1849 года по лето 1850 года см. названия в гл. 4, прим. 61, и гл. 5, прим. 25. Также см. Джозеф Карлайл Ситтерсон, Движение за отделение в Северной Каролине (Чапел-Хилл, 1939), с. 49–71; Лаура А. Уайт, Роберт Барнуэлл Ретт, отец отделения (Нью-Йорк, 1931), с. 103–134; Льюи Дорман, Партийная политика в Алабаме с 1850 по 1860 год (Ветумпка, Алания, 1935), с. 34–44; Мелвин Дж. White, The Secession Movement in the United States 1847–1852 (New Orleans, 1916); Elsie M. Lewis, «From Nationalism to Disunion: Исследование движения за отделение в Арканзасе, 1850–1861» (докторская диссертация, Чикагский университет, 1946); Эдвин Л. Уильямс, «Флорида в Союзе, 1845–1861» (докторская диссертация, Университет Северной Каролины, 1951).

Криттенден отказался от поста в кабинете прежде всего потому, что боялся, что его позиция будет неправильно истолкована, если он согласится. Поддерживая Клэя в течение многих лет, он в 1848 году перешел на сторону Тейлора и не хотел, чтобы его обвинили в том, что он сделал это для продвижения собственных интересов. Albert D. Kirwan. John J. Crittenden (Lexington, Ky., 1962), pp. 235–241. Бали Пейтон из Теннесси писал Криттендену 29 августа 1848 г. по поводу возвращения Клея в Сенат после того, как его обошли на выборах, что «движимый болезненным состоянием чувств, он будет играть в ад и ломать вещи… и если старый генерал [Тейлор] не будет подчиняться его приказам во всём, он начнёт войну и с ним». Цитируется по книге Джорджа Роулингса Поаджа «Генри Клей и партия вигов» (Chapel Hill, 1936), p. 190.

Яркое изложение этой точки зрения см. в превосходной работе Герберта Дарлинга Фостера «Речь Вебстера 7 марта и движение за отделение, 1850», AHR, XXVII (1922), 245–270; также Albert J. Beveridge, Abraham Lincoln, 1809–1858 (4 vols.; Boston, 1928), III, 71–78; противоположное мнение см. в Hamilton, Taylor, Soldier in the White House, pp. 330–344, 405–410.

Например, см. трактовку в Beveridge, Lincoln, III, 76: «Никто не обратил ни малейшего внимания на то, что он [Тейлор] сказал»; Allan Nevins, Ordeal of the Union (2 vols., New York, 1947), I, 257–260: «План президента был по ряду причин совершенно нереалистичным», в главе под названием «Клей на помощь». Гамильтон, солдат Тейлора в Белом доме, резко расходился с преобладающими взглядами, когда утверждал, что у Тейлора была определенная политика, более достойная, чем у Клея. О роли Клея см. Poage, Clay and the Whig Party, pp. 191–192, 204–205; Glyndon G. Van Deusen, Life of Henry Clay (Boston, 1937), pp. 394–413.

О том, как Клей обратился к Вебстеру 21 января 1850 г., см. George Ticknor Curtis, Life of Daniel Webster (2 vols., New York, 1870), II, 396–398.

Резолюции Клея, Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., pp. 244–245. Общая история компромисса была превосходно разработана Гамильтоном в его работах, приведенных в примечаниях 1, 3, 32, 36, 37. Два других превосходных аналитических изложения принадлежат перу Невинса и Поаджа, цитируемых в примечаниях 13 и 11 соответственно.

Стивен А. Дуглас позже утверждал, что законодательство 1850 года косвенно отменило акт 1820 года, но, как мне кажется, факты доказывают, что в 1850 году такая возможность не признавалась. См. ниже, с. 156–158.

Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., appendix, pp. 115–127 (Clay), 97–102 (Houston), 149–157 (Davis), 310–318 (Miller).

Ibid., pp. 451–455. Ценное обсуждение позиции Кэлхуна в Avery O. Craven, The Coming of the Civil War (New York, 1942), pp. 252–258; Craven, The Growth of Southern Nationalism, 1848–1861 (Baton Rouge, 1953), pp. 74–76; Wiltse, Calhoun, Sectionalist, pp. 458–465 (с хорошим критическим обзором вопроса о том, намеревался ли Кэлхун предложить двойную исполнительную власть); Hamilton, Prologue to Conflict, pp. 71–74 (реакция на речь).

Кэлхун слышал выступление Сьюарда 11 марта, а 13 марта, в свой последний визит в Сенат, он вступил в резкую перепалку с Льюисом Кассом и Генри Футом. New York Tribune, 16 марта 1850 г.; Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., pp. 519–520.

Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess, appendix, pp. 269–276; Foster, «Webster’s Seventh of March Speech»; Claude M. Fuess, Darnel Webster (2 vols.; Boston, 1930), II, 198–227; Craven, Growth, p. 77; Hamilton, Prologue to Conflict, pp. 76–81; о реакции северян, сурово осудивших Вебстера, — Godfrey Tryggve Anderson, «The Slavery Issue as a Factor in Massachusetts Politics, from the Compromise of 1850 to the Outbreak of the Civil War» (Ph.D. dissertation, University of Chicago, 1944).

Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., appendix, pp. 260–269; Glyndon G. Van Deusen, William Henry Seward (New York, 1967), pp. 122–128 (показывает, как неправильно был понят пассаж о «высшем законе»). Враги Сьюарда преувеличивали масштабы разрыва Тейлора со Сьюардом; орган администрации, «Вашингтонская республика», пошёл дальше, чем хотел Тейлор, отрекаясь от Сьюарда, но факты указывают на то, что Тейлор был разочарован речью о «Высшем законе». Hamilton, Taylor, Soldier in the White House, pp. 321–322; Hamilton, Prologue to Conflict, pp. 84–86; Poage, Clay and Whig Party, p. 215, преуменьшает степень этого разрыва. О высшем праве см. John P. Lynch, «The Higher Law Argument in American History, 1850–1860» (M.A. thesis, Columbia University, 1947).

Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., pp. 769–774; прекрасное обсуждение формирования комитета — Poage, Clay and Whig Party, pp. 211–226; также Cleo Hearon, «Mississippi and the Compromise of 1850», Mississippi Historical Society Publications, XIV (1914), p. 114, n. 34. В «Омнибус» вошли меры по установлению границ между Калифорнией, Нью-Мексико, Ютой и Техасом, но не предложения по округу Колумбия и беглым рабам.

Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., appendix, pp. 614–615, 1091–1093; Washington Republic, May 27, 1850, цитируется в Hamilton, Taylor, Soldier in the White House, p. 337.

White, Robert Barnwell Rhett; John Witherspoon Du Bose, The Life and Times of William Lowndes Yancey (2 vols.; Birmingham, Ala., 1892); Avery Craven, Edmund Ruffin, Southerner: A Study in Secession (New York, 1932); цитаты в примечаниях 10, 25; Ulrich Bonnell Phillips, The Course of the South to Secession (New York, 1939), pp. 128–149.

О Нэшвиллской конвенции, резолюции, обращении и журнале заседаний Южной конвенции, состоявшейся в Нэшвилле… с 3 по 12 июня… 1830 (Нэшвилл, 1850); Adelaide R. Hasse, «The Southern Convention of 1850», New York Public Library, Bulletin, XIV (1910), 239 (для библиографии); St. George L. Sioussat, «Tennessee, the Compromise of 1850, and the Nashville Convention», MVHR, II (1915), 316–326, возможно, лучший общий обзор; Dallas Tabor Herndon, «The Nashville Convention of 1850», Alabama Historical Society Transactions, V (Montgomery, 1906), 216–237; Craven, Growth, pp. 92–98, комментарии южных газет о съезде; цитируемые названия, глава. 4, примечание 61, и гл. 5, прим. 10, выше, для описания отношения к различным государствам.

Стандартная работа о споре между Техасом и Новой Мексикой содержится в William Campbell Binkley, The Expansionist Movement in Texas, 1836–1850 (Berkeley, 1925), pp. 152–218. Также см. Kenneth F. Neighbours, «The Taylor-Neighbors Struggle over the Upper Rio Grande Region of Texas in 1850», in SW1IQ, LXI (1958), 431–463; Loomis Morton Ganaway, New Mexico and the Sectional Controversy, 1846–1861 (Albuquerque, 1944), pp. 26–34, 46–58; William A. Keleher, Turmoil in New Mexico, 1846–1868 (Santa Fe, 1952). Существенным моментом в этом споре было то, что Техас имел серьёзные претензии на территорию к востоку от Рио-Гранде. Но вместо того, чтобы вести переговоры об урегулировании этой претензии, Тейлор пытался форсировать решение вопроса, выступая за принятие Нью-Мексико в штат с границами, включающими спорную территорию. О том, как Тейлор поощрял движение за создание штата Нью-Мексико, см. Ganaway, pp. 46–50; о конституционном конвенте в Нью-Мексико — Senate Executive Documents, 31 Cong., 1 sess., Nos. 74, 76 (Serial 562). О влиянии этого пограничного кризиса в целом см. Hamilton, Prologue to Conflict, passim.

Бернард К. Стейнер, «Джеймс Альфред Пирс», Мэрилендский исторический журнал, XVIII (1923), с. 349; Poage, Clay and Whig Party, с. 254–257, цитируя New York Express, Aug. 1, 2, and 5, 1850; для тщательного анализа голосования в этом сложном и решающем эпизоде, Hamilton, Prologue to Conflict, с. 109–117; Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., с. 1490–1491, appendix, с. 1470–1488.

New York Express, Aug. 2, 1850, цитируется по Poage, Clay and Whig Party, p. 258.

Calvin Colton, The Last Seven Years of the Life of Henry Clay (New York, 1856), pp. 200–201; Allan Nevins (ed.), The Diary of Philip Hone 1828–1851 (2 vols.; New York, 1927), II, 900.

Вопрос о тактике принятия компромисса — сложный, и принцип «омнибуса», который Клей принял с неохотой, имел много достоинств. Одна из главных проблем в начале сессии заключалась в том, что многие конгрессмены были готовы проголосовать за решение Клея, но боялись пойти на уступки противоположной части, прежде чем получат уступки для своей. Особенно южане опасались признать Калифорнию свободным штатом до того, как будут приняты меры по Юте и Нью-Мексико, поскольку Тейлор, судя по всему, наложит вето на законопроекты по последним. Таким образом, смерть Тейлора сделала «Омнибус» менее необходимым. Тем не менее, в окончательном принятии закона в Палате представителей был использован принцип омнибуса в «маленьком омнибусе». См. обсуждение в Poage, Clay and Whig Party, pp. 262–264.

3 августа 1850 года Дуглас писал Чарльзу Х. Ланфиеру и Джорджу Уокеру: «Когда все они [отдельные законопроекты] будут приняты, вы увидите, что они будут объединены компромиссом мистера Клея» George Fort Milton, The Eve of Conflict: Stephen A. Douglas and the Seedless War (Boston, 1934), p. 74. Бентон, который выступал против омнибуса, хотя и поддерживал отдельные меры, сравнил отдельные пункты с «кошками и собаками, которые были связаны за хвосты четыре месяца, царапались и кусались, [но], получив свободу, каждый из них убежал в свою нору и затих». Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., p. 1829.

Гловер Мур, Миссурийский спор, 1819–1821 (Лексингтон, Кай., 1953), стр. 94–112. Мур делает замечание об акте 1820 года, которое в точности относится к мерам 1850 года: «Одним из наиболее заметных моментов в принятии Миссурийского компромисса было то, что Палата представителей никогда не голосовала „за“ или „против“ по компромиссу в целом. Такое голосование могло бы привести только к отрицательному решению, поскольку все северяне, кроме восемнадцати, а также значительное меньшинство южан… вероятно, проголосовали бы „против“».

Дуглас не только руководил компромиссом в Сенате, доведя его до принятия после поражения «Омнибуса»; он также был автором законопроектов по Калифорнии, Нью-Мексико и Юте, которые Клей принял с его согласия; он сыграл важную роль в налаживании связи между Сенатом и Палатой представителей; и он с самого начала планировал занять позицию лидера в случае поражения «Омнибуса»; о его роли см. Frank H. Hodder, «The Authorship of the Compromise of 1850», MVHR, XXII (1936), 525–536; George D. Harmon, «Douglas and the Compromise of 1850», ISHS Journal, XXI (1929), 453–499; Hamilton, Prologue to Conjlicl, pp. 183–184; о его влиянии в Палате представителей, Hamilton, «The Cave of (he Winds) and the Compromise of 1850», JHS, XXIII (1957), 341.

Филлмор проявил приличную нерешительность, принимая отставки кабинета, но факт остается фактом: он их принял. О его поддержке компромисса см. в Robert J. Rayback, Millard Fillmore (Buffalo, 1959), pp. 224–247. О его отношении к техасско-новомексиканскому кризису см. послания Конгрессу от 6 августа и 9 сентября 1850 года, в Richardson (ed.), Messages and Papers, V, 67–73, 75.

Более поздним этапам истории проекта создания штата Нью-Мексико уделяется мало внимания. Съезд Нью-Мексико разработал конституцию штата 15–25 мая. Если этот документ был сразу же отправлен в Вашингтон (путь, который обычно занимал около шести недель), не дожидаясь ратификации избирателями, которая состоялась 20 июня, он мог попасть в Вашингтон до смерти Тейлора, и Тейлор, будучи больным, мог поручить кабинету собраться по этому поводу и подготовить послание, рекомендующее Конституцию Конгрессу, как об этом ходили слухи в Вашингтоне и сообщалось в Washington Union от 23 июля 1850 года. В книге Nevins, Ordeal, I, 332, где содержится единственное адекватное заявление об этом предполагаемом послании, говорится, что Томас Харт Бентон позже пытался получить информацию о нём от государственного секретаря Клейтона, но результат неизвестен. Существует множество свидетельств того, что южные конгрессмены были сильно встревожены, чтобы Тейлор не использовал военную силу для поддержки своей программы в Новой Мексике. Они выразили решительный протест, и ведутся подробные споры о том, какую именно форму приняли их протесты; критическое резюме приведено в Hamilton, Taylor, Soldier in the While House, pp. 380–381.

Текст конституции Нью-Мексико был доставлен в Вашингтон к 25 июля. В этот день Сьюард использовал часть текста, когда внес в Сенат предложение о принятии Нью-Мексико в качестве штата. Предложение было отклонено 42 голосами против 1 (Congressional Globe, 31 Cong. 1 sess., appendix, pp. 1442–1447). Официально ратифицированный документ был отправлен из Нью-Мексико 15 июля и вряд ли мог попасть в Вашингтон раньше 1 сентября. Территориальная мера по Нью-Мексико прошла Сенат 15 августа и Палату представителей 6 сентября. 9 сентября Филлмор передал Конгрессу конституцию штата Нью-Мексико в лаконичном послании из семи строк, в котором говорилось: «Конгресс только что принял законопроект о создании территориального правительства для Нью-Мексико, и я не считаю целесообразным представлять какие-либо рекомендации по вопросу о правительстве штата». Два дня спустя эмиссар из Нью-Мексико направил в Конгресс обращение с просьбой о принятии штата, но Конгресс закрылся 30 сентября, не рассмотрев этот вопрос. Исполнительные документы Сената, 31 Конгресс, 1 сессия, №№ 74, 76 (серия 562).

Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., pp. 1540–1556; appendix, pp. 1517, 1561–1581; о принятии Техасом пограничного соглашения — Llerena Friend, Sam Houston, the Great Designer (Austin, 1954), pp. 209–213; Binkley, Expansionist Movement in Texas, pp. 215–218.

Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., pp. 1573, 1589, 1647, 1660; Hamilton, Prologue to Conflict, p. 141. О законодательных положениях Закона о беглых рабах см. ниже, с. 131.

Окончательный анализ весьма значительной роли техасских облигаций содержится в работе Холмана Гамильтона «Техасские облигации и прибыль Севера», MVHR, XLIII (1957), 579–594, и Hamilton, Prologue to Conflict, pp. 118–132. Но см. также несколько противоречивый рассказ Элгина Уильямса «Одушевляющие стремления спекуляции: Земельный трафик и аннексия Техаса» (New York, 1949).

Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., pp. 1502–1837, passim. О принятии в Сенате см. Holman Hamilton, «Democratic Senate Leadership and the Compromise of 1850», MVHR, XLI (1954), 403–418; в Палате представителей — Hamilton, «The Cave of the Winds» overall, Hamilton, Prologue to Conflict, pp. 133–165.

Чрезвычайно подробные анализы голосов были сделаны Поаджем, «Клей и партия вигов», passim, который говорит, что проанализировал 110 списков (p. 213, n. 27), и Гамильтоном, «Пролог к „Конфликту“».

Несмотря на великолепные исследования и интерпретации, которые Поадж, Невинс и, прежде всего, Гамильтон посвятили кризису 1850 года, тот факт, что урегулирование не было в подлинном смысле компромиссом, на мой взгляд, не получил должного развития ни у одного из них.

New York Herald, Sept. 8, 10, 1850; New York Tribune, Sept. 10, 1850; Nevins, Ordeal, 1, 343.

Henry W. Hilliard, Politics and Pen lectures (New York, 1892), p. 231. Другие современные высказывания того же тона можно найти у Невинса, Ordeal, I, 345.

Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., p| 1859 (Cass); 32 Cong., 1 sess., appendix, p. 65 (Douglas); Nevins, Ordeal, 1, 345, 349.

Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., pp. 1463–1473. Первоначальная фраза «в отношении африканского рабства» была изменена на «установление или запрещение африканского рабства», чтобы, если суды признают рабство законным, законодательный орган территории мог принять закон, регулирующий или поддерживающий его. Но эта поправка была отклонена 30 июля по предложению Мозеса Коттона из Нью-Гэмпшира, голосованием 32–20.

Заявление Дугласа, 25 марта 1850 г., там же, p. 592; о позиции Касса и Дугласа по вопросу о полномочиях территориального законодательного органа по регулированию, там же, pp. 398–399, 1114.

О поправках, расширяющих Конституцию и предусматривающих судебное обжалование, см. там же, с. 1144–1146, 1212, 1379–1380, 1585, приложение, с. 897–902; сравнение интерпретаций Дугласа и Тумбса приведено в Allenjohnson, Stephen A. Douglas (New York, 1908), pp. 189–190; заявление Чейза в Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., p. 1859; Джон Белл, сенатор от Теннесси, сказал: «Кризис ещё не миновал; и не может быть восстановлена полная гармония в стране, пока Север не перестанет беспокоить Юг по вопросу рабства», Memphis Daily Eagle, Sept. 27, 1850, цитируется в Joseph Howard Parks, John Bell of Tennessee (Baton Rouge, 1950), p. 262.

Утверждая, что Компромисс оставил намеренную двусмысленность в территориальном вопросе, я неохотно соглашаюсь с искусным анализом Роберта Р. Рассела, «Что представлял собой Компромисс 1850 года?». JSH, XXII (1956), 292–309. Рассел энергично утверждает, что, когда Конгресс отменил положение, запрещавшее территориальным законодательным органам принимать решения по вопросу о рабстве, «все заинтересованные стороны понимали, что законодательные органы оставались полностью свободными в принятии законов о рабстве». Но сомнительно, что они были свободны или что это было так понято. Хотя отказ в предоставлении полномочий был снят, это снятие не означало, что полномочия были предоставлены; оно лишь оставляло вопрос о конституционности осуществления таких полномочий в отсутствие каких-либо действий Конгресса в ту или иную сторону. Что касается понимания, то сам Клей признал наличие намеренной двусмысленности, заявив: «Билль молчит; он не проявляет активности по вопросу о рабстве. Билль признает, что если рабство существует [по Конституции], то оно остается. Законопроект признает, что если рабства там нет, то его там нет» (21 мая, Congressional Globe, appendix, p. 614); «Мы не можем решить вопрос [о статусе рабства в Нью-Мексико] из-за большого разнообразия мнений, которые существуют» (7 июня, ibid., p. 1155). Дуглас признал это, когда сделал процитированное выше заявление о разногласиях в Комитете по территориям. Пьер Суле признал это, когда сказал: «Мы все знаем, что мы не понимаем этот 11-й раздел одинаково. Мы знаем, что его значение для разных умов равносильно абсолютному антагонизму. Если мы не обманываем друг друга, то мы обманываем наших избирателей» (там же, приложение, с. 631).

Стэнли В. Кэмпбелл, «Ловцы рабов: Исполнение Закона о беглых рабах, 1850–1860 гг.» (Chapel Hill, 1968), хотя и демонстрирует, что закон хорошо соблюдался, когда на него ссылались, но может документально подтвердить возвращение только приблизительно 300 беглецов за десятилетний период (почти половина из них без судебного разбирательства) — Таблица 12, стр. 207. Это составляет два раба в год на один рабовладельческий штат.

Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., p. 1829.

Провокационное сравнение взглядов Уэбстера со взглядами «свободных поработителей» см. в статье Major L. Wilson, «Of Time and the Union: Webster and His Critics in the Crisis of 1850», Cl 17/, XIV (1968), 293–306.

Послание Конгрессу, 2 декабря 1850 г., в James D. Richardson (ed.), A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents, 1789–1902 (11 vols.; New York, 1907), V, 93.

Congressional Globe, 32 Cong., 1 sess., pp. 976–983, and appendix, pp. 65–68; National Intelligencer, Jan. 29, 1851. Аллан Невинс, «Ордалия Союза» (2 тома; Нью-Йорк, 1947 г.), I, 346–352, 396–404, хорошо описывает общее принятие компромисса.

Washington Republic, Dec. 3, 1851; National Intelligencer, Dec. 2, 1851; Congressional Globe, 32 Cong., 1 sess., pp. 6–11. В апреле 1852 года фракция вигов уклонилась от подтверждения своего предыдущего голосования. National Intelligencer, May 8, 1852; Arthur Charles Cole, The Whig Party in the South (Washington, 1913), pp. 234–237.

Джеймс Форд Родс рассмотрел этот вопрос в своей книге «История Соединенных Штатов» (7 томов; Нью-Йорк, 1892–1906), I, 130–138, и заявил: «Я думаю, что опасность открытого акта сецессии была невелика», хотя многие доказательства противоречили его заключению. Несколько авторов, изучавших ситуацию на Юге, приводили доказательства, противоречащие Родсу, но, вероятно, самым важным пунктом, изменившим вердикт Родса, стало эссе Герберта Дарлинга Фостера, написанное в 1922 году (выше, гл. 5, прим. 12) и содержащее весьма обширные доказательства. После Фостера серьезность кризиса почти не подвергалась сомнению, пока Холман Гамильтон (см. выше, там же) вновь не выдвинул аргумент, что опасность для Союза была преувеличена. Литературу о ситуации в 1850 году см. в гл. 4, прим. 61; о ситуации в 1851–52 гг. см. Nevins, Ordeal, I, 354–379; Avery O. Craven, The Growth of Southern Nationalism, 18–18–1861 (Baton Rouge, 1953), pp. 83–115; Cole, IF/itg Party m the South, pp. 174–244.

Об интеллектуальных истоках доктрины сецессии и её постепенном принятии в качестве теории см. в книге Ульриха Боннелла Филлипса «Литературное движение за сецессию» в «Исследованиях по истории и политике Юга, приуроченных к Уильяму Арчибальду Даннингу» (Нью-Йорк, 1914), стр. 33–60; Dumas Malone, The Public Life of Thomas Cooper, 1783–1839 (New Haven, 1926), pp. 281–336; Arthur C. Cole, «The South and the Right of Secession in the Early Fifties», MVHR, I (1914–15), 376–399; Jesse T. Carpenter, The South as a Conscious Minority, 1789–1861 (New York, 1930), pp. 171–220.

Во время Блаффтонского движения в Южной Каролине (1844 г.) Кэлхун активно выступал против Ретта, Хаммонда и других сторонников воссоединения. Чарльз М. Уилтс, Джон К. Кэлхун, секционист (Индианаполис, 1951 г.), с. 187–198. То, как люди могли выступать за отделение, если их требования не были удовлетворены, и в то же время настаивать на том, что они сторонники союза, хорошо иллюстрирует речь Альберта Г. Брауна из Миссисипи, 2 ноября 1850 г. Цитируется в Cleo Hearon, «Mississippi and the Compromise of 1850», Mississippi Historical Society Publications, XIV (1914), 168.

Цитаты, демонстрирующие использование этих и подобных им выражений, см. там же, стр. 89, 123, 155; Henry T. Shanks, The Secession Movement in Virginia, 1847–1861 (Richmond, 1934), pp. 23–24; Joseph Carlyle Sitterson, The Secession Movement in North Carolina (Chapel Hill, 1939), pp. 42, 48, 93; Avery O. Craven, The Coming of the Civil War (New York, 1942), p. 262; Craven, Growth, p. 47.

Стивенс — Линтону Стивенсу, 5 декабря 1849 г., в Richard Malcolm Johnston and William Hand Browne, Life of Alexander II. Stephens (Philadelphia, 1883), p. 239; Pettigrew, Jan. 8, 1850, in Pettigrew Papers, quoted in Sitterson, Secession Movement in Xorth Carolina, p. 55. В мае 1851 года Джеймс Л. Орр заявил аудитории Южной Каролины: «Пять лет назад в Южной Каролине не потерпели бы воссоединения, но сейчас в этом огромном собрании нет ни одного человека, поддерживающего союз» (Nevins, Ordeal, I, 372, цит. по Columbia Transcript, May 31, 1851).

Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., p. 1216 (Toombs); appendix, pp. 52–54 (Clemens).

Джеймс М. Мейсон сказал: «Этот псевдокомпромисс… будет… фатальным либо для Союза… либо для института рабства». Virginia Mason, The Public Life and Diplomatic Correspondence of James M. Mason (New York, 1906), pp. 84–85. Александр Х. Стивенс писал своему брату 21 января 1850 г.: «Нынешний кризис может пройти, нынешнее урегулирование может быть произведено, но великий вопрос о постоянстве рабства в южных штатах будет далеко не решен таким образом. И, на мой взгляд, кризис этого вопроса не за горами». Johnston and Browne, Life of Stephens, p. 244. В редакционной статье газеты «Колумбус, Джорджия, Сентинел» говорилось: «Кратковременное затишье утихомирило голос волнения, но мира нет. И не может быть, пока рабовладельцы и аболиционисты живут под единым правительством». Цитируется по книге Ульриха Боннелла Филлипса «Жизнь Роберта Тумбса» (Нью-Йорк, 1913), с. 102.

О борьбе между партией «Правые Юга» и юнионистами в Джорджии см. Richard Harrison Shryock, Georgia and the Union in 1850 (Durham, N.C., 1926), pp. 295–363; Phillips, Life of Toombs, pp. 89–115; Percy Scott Flippin, Herschel G. Johnson of Georgia, State Rights Unionist (Richmond, 1931), pp. 33–53; Horace Montgomery, «The Crisis of 1850 and Its Effect on Political Parties in Georgia», Georgia Historical Quarterly, XXIV (1940), 293–322; Montgomery, Cracker Parties (Baton Rouge, 1950), pp. 19–71; James Z. Rabun, «Alexander H. Stephens, 1812–1861» (Ph.D. Диссертация, Чикагский университет, 1948); Хелен И. Грин, «Политика в Джорджии, 1830–1854» (докторская диссертация, Чикагский университет, 1946); Джон Т. Хаббелл, «Три юниониста Джорджии и компромисс 1850 года», Georgia Historical Quarterly, LI (1967), 307–323; Уильям Й. Томпсон, Роберт Тумбс из Джорджии (Батон-Руж, 1966), с. 71–76. Для Миссисипи: Hearon, «Mississippi and the Compromise of 1850», pp. 148–227; J. F. H. Claiborne, Life and Correspondence of John A. Quitman (2 vols.; New York, 1860), II, 114–185; James Byrne Ranck, Albert Gallatin Brown, Radical Southern Nationalist (New York, 1937), pp. 74–100. Для Южной Каролины: Чонси С. Баучер, «The Secession and Cooperation Movement in South Carolina, 1848 to 1852», Washington University Studies, V (1918), 92–138; Филипп Мэй Хамер, The Secession Movement in South Carolina, 1847–1852 (Allentown, Pa., 1918), pp. 62–143; N[athaniel] W. Stephenson, «Southern Nationalism in South Carolina in 1851», AHR, XXXVI (1931), 314–335; Laura A. White, Robert Barnwell Rhett, Father of Secession (New York, 1931), pp. 103–134; Lillian Adele Kibler, Benjamin F. Perry, South Carolina Unionist (Durham, N.C., 1946), стр. 239–277; Harold S. Schultz, Nationalism and Sectionalism in South Carolina, 1852–1860 (Durham, N.C., 1950), стр. 19–51. См. также более общие статьи в Craven, Growth, pp. 83–141; Nevins, Ordeal, I, 354–379; Cole, Whig Party in the South, pp. 174–244; Melvin J. White, The Secession Movement in the United Stales, 1847–1852 (New Orleans, 1916).

Сибрук — Квитману, 20 сентября и 23 октября 1850 г., цитируется в Nevins, Ordeal, I, 363.

О втором заседании Нэшвильского конвента см. цитаты в гл. 5, прим. 25, выше. Также: Hearon, «Mississippi and the Compromise of 1850», p. 175; National Intelligencer, Nov. 28, 1850; Journal of the Proceedings of the Southern Convention, at Its Adjourned Session, Held at Nashville, Term., Nov. II, 1850 and Subsequent Days (Nashville, 1850).

Помимо работ, приведенных в примечании 11, см. «Дебаты и протоколы конвента Джорджии 1850 года» (Милледжвилл, 1850); «Журналы конвентов народа Южной Каролины 1832, 1833 и 1852 годов» (Колумбия, 1860); «Журнал конвента штата Миссисипи и акт о созыве оного 1851 года» (Джексон, 1851).

Дебаты и протоколы съезда Джорджии, 1850, с. 7–9.

См. работы, приведенные в примечании 11, а также, что касается Алабамы, Льюи Дорман, «Партийная политика в Алабаме с 1850 по 1860 год» (Wetumpka, Ala., 1935), стр. 65–76; Джон Уизерспун Ду Боуз, «Жизнь и времена Уильяма Лоунда Янси» (Birmingham, Ala… 1892); G. F. Mellen, «Henry W. Hilliard and William L. Yancey», Sewanee Review, XVII (1909), 32–50; Clarence P. Denman, The Secession Movement in Alabama (Montgomery, Ala., 1933), pp. 45–64.

Хотя Закон о беглых рабах был принят после удивительно небольшого количества дебатов, характер голосования давал некоторое представление о том, какая буря последует за ним. Среди северных членов Конгресса за принятие закона проголосовал лишь каждый пятый (34 из 154). Тридцать два человека отсутствовали, включая поборников компромисса на севере, Стивена А. Дугласа и Льюиса Касса.

U.S. Statutes at Large, IX, 462–465. Разница в оплате объяснялась тем, что возвращение предполагаемого беглеца требовало больше бумажной работы, чем его освобождение. Крупным опубликованным исследованием Закона о беглых рабах является Стэнли В. Кэмпбелл, «Ловцы рабов: Исполнение Закона о беглых рабах, 1850–1860 гг.» (Chapel Hill, 1968), в котором есть главы, посвященные истории законодательства и вопросу конституционности. Защиту конституционности закона (критикуемую Кэмпбеллом, стр. 41) см. в Allen Johnson, «The Constitutionality of the Fugitive Slave Acts», Yale Law Journal, XXXI (1921), 161–182.

Сэмюэл Дж. Мэй, Закон о беглых рабах и его жертвах (пересмотренное издание; Нью-Йорк, 1861 г.), стр. 15. Примерно в то же время в Филадельфии некая Эуфемия Уильямс была заявлена как рабыня, сбежавшая двадцать два года назад. Её шестеро детей, родившихся на свободе, также были заявлены, но трибунал признал её не той беглянкой, о которой шла речь. Там же, с. 14, но в книге Campbell, Slave Catchers, p. 199, говорится, что Митчум был задержан в Верноне, штат Индиана, 7 марта 1851 года, и что женщину звали Тамар Уильямс.

В книге «Закон о беглых рабах» (May, Fugitive Slave Law) описано около шестидесяти случаев похищения свободных негров.

Обличение Закона о беглых рабах см. в Campbell, Slave Catchers, pp. 49–54; Craven, Growth, pp. 146–149; Nevins, Ordeal, I, 380–387; Ralph Volney Harlow, Gemt Smith, Philanthropist and Reformer (New York, 1939), pp. 289–305; Claude M. Fuess, «Daniel Webster and The Aholitionists», Massachusetts Historical Society Proceedings, LXIV (1930–32), 28–42. Уэнделл Филлипс, который уже возвел диффамацию в ранг искусства, теперь превзошел самого себя: Irving H. Bartlett, «Wendell Phillips and the Eloquence of Abuse», American Quarterly, XI (1959), 509–520. Но даже Филлипс не сравнился с Теодором Паркером в грандиозности своей язвительности: Генри Стил Комаджер, Theodore Parker (Boston, 1936), pp. 197–247; Octavius Brooks Frothingham, Theodore Parker (Boston, 1874), pp. 399–434.

Эверетт — Роберту К. Уинтропу, 21 марта 1850 г., цитируется в Nevins, Ordeal, I, 380–381; Luther Hamilton (ed.), Memoirs, Speeches and Writings of Robert Rantoul, Jr. (Boston, 1854), p. 744.

Фред Лэндон, «Миграция негров в Канаду после принятия Закона о беглых рабах», JNH, V (1920), 22–36; восемь других статей Лэндона на эту тему цитируются в Robin W. Winks, Canada and the United Slates: The Civil War Years (Baltimore, 1960), pp. 8–10, сноски; Benjamin Drew, The Refugee, or The Narratives of Fugitive Slaves in Canada, sometimes titled A Northside View of Slavery (Boston, 1856); Samuel Gridley Howe, The Refugees from Slavery m Canada West (Boston, 1864).

Джон Вайс, Жизнь и переписка Теодора Паркера (2 тома; Нью-Йорк, 1864), II, 107.

Campbell, Slave Catchers, pp. 117–121, 124–132, 148–151; Commager, Theodore Parker, pp. 214–247; Leonard W. Levy, «The ‘Abolition Riot’; Boston’s First Slave Rescue», NEQ, XXV (1952), 85–92 (дело 1836 года); Levy, «Sims’ Case: The Fugitive Slave Case in Boston, 1851», JNH, XXXV (1950), 39–74; Levy, The Law of the Commonwealth and Chief Justice Shaw (Cambridge, Mass., 1957), стр. 72–108; Гарольд Шварц, «Дни беглых рабов в Бостоне», NEQ XXVII (1954), 191–212; Шварц, Сэмюэл Гндли Хау, социальный реформатор, 1801–1876 (Кембридж, Массачусетс, 1956), pp. 177–194; Samuel Shapiro, «The Rendition of Anthony Burns», JNH, XLIV (1959), 34–51; Shapiro, Richard Henry Dana, Jr. (East Lansing, Mich., 1961), pp. 58–66, 84–93. Эти авторитеты отсылают читателя ко многим значительным публикациям, особенно мемуарного характера, написанным Паркером, Хау, Даной, Бронсоном Алькоттом, Остином Бирсом, Генри Ингерсоллом Боудичем, Лидией Марией Чайлд, Джеймсом Фрименом Кларком, Монкуром Д. Конвей, Эзра Стайлз Ганнетт, Уильям Ллойд Гаррисон, Томас Вентворт Хиггинсон, Джулия Уорд Хоу, Джеймс Рассел Лоуэлл, Генри У. Лонгфелло, Хорас Манн, Сэмюэл Дж. Мэй, Уэнделл Филлипс, Франклин Б. Сэнборн, Джон Гринлиф Уиттиер, Элизир Райт и другие. Яркий и несколько популярный рассказ об этом содержится в книге Лоуренса Лэйдера «Смелые брамины: Война Новой Англии против рабства, 1830–1863» (Нью-Йорк, 1961), с. 155–185. Ларри Кара, Линия Свободы: The Legend of the Underground Railroad (Lexington, Ky., 1961), pp. 106–109, и Луис Филлер, The Crusade Against Slavery, 1830–1860 (New York, 1960), предлагают интересные идеи.

Campbell, Slave Catchers, pp. 151–161; William Uhler Hensel, The Christiana Riot and the Treason Trials of 1851 (Lancaster, Pa., 1911); W. Freeman Galpin, «The Jerry Rescue», NYU, XIII (1945), 19–34; Joseph Schafer, «Stormy Days in Court– The Booth Case», Wisconsin Magazine of History, XX (1936), 89–1 10; Vroman Mason, «The Fugitive Slave Law in Wisconsin, with Reference to Nullification Sentiment», State Historical Society of Wisconsin Proceedings, 1895, pp. 117–144. Особые трудности с исполнением закона в Огайо показаны в книге Уильяма К. Кохрана «Западный резерв и закон о беглых рабах» (Кливленд, 1920).

Уилбур Х. Сиберт в книге «Подземная железная дорога от рабства к свободе» (Нью-Йорк, 1898) излагает традиционную историю. Среди многочисленных трудов, развивающих эту традицию, выделяются «Воспоминания Леви Коффина, предполагаемого президента Подземной железной дороги» (Цинциннати, 1876) и «Подземная железная дорога» (Филадельфия, 1886) Уильяма Стилла, негритянского секретаря Филадельфийского комитета бдительности. Две недавние работы, которые некритично следуют традиционной версии, — это Уильям Брейфогл, Make Free: The Story of the Underground Railroad (Philadelphia, 1958) и Генриетта Бакмастер, Let My People Go: The Story of the Underground Railroad and the Growth of the Abolition Movement (New York, 1941). Зиберт, стр. 346, 351, 403–439, оценивает 3000 операторов, и хотя он не дает общей оценки количества беглецов, получивших помощь, он оценивает 40 000 только для Огайо и 9000 только для Филадельфии. Альберт Бушнелл Харт, «Рабство и отмена рабства, 1831–18–41» (Нью-Йорк, 1906), стр. 230, утверждает, что в течение тридцати лет ежегодно сбегало около 2000 рабов, из которых, возможно, 10% оставались на Юге, а 10% отправлялись в Канаду.

Claiborne, Life of Quitman, II, 28; The Life of Josiah Henson, Formerly a Slave, as Xarmted by Himself (Boston, 1849), p. 97; Anti-Slavery Bugle, April 10, 1852.

С 1820 по 1850 год число белых в США увеличилось на 148%; рабов — на 108%; свободных негров — на 86% (98% в свободных штатах и 78% в рабовладельческих). Рост числа свободных негров в Новой Англии и средних штатах составил 10% и 70% соответственно. Данные переписи взяты из сборника Седьмая перепись (Вашингтон, 1854), с. 65; U.S. Census Office, Preliminary Report of the Eighth Census, 1860 (Washington, 1862), pp. 11, 12, 131; A Century of Population Growth (Washington, 1909), pp. 222–223, где показано свободное негритянское население по штатам, 1820–1850; Первый отчет секретаря [Канадского] совета по регистрации и статистике о переписи населения Канады за 1851–52 годы (Квебек, 1853), с. 36–37, 317; Перепись Канады, 1860–1861, (Квебек, 1863), I, 79; Перепись [Канады] 1871 года (Квебек, 1873), I, 332; IV, 169; V, 18. Канадская статистика дает некоторые явно противоречивые цифры, но ни одна из них не указывает на большой приток негров, о котором утверждают авторы, занимающиеся вопросом беглых рабов. Также см. Winks, Canada and the United States, pp. 7–11. О соотношении мужчин и женщин среди северного негритянского населения и его последствиях см. в Gara, Liberty Line, pp. 38–39, а также дополнительное обсуждение данных переписи населения, pp. 37–40.

Хотя Ченнинг, Невинс и другие историки отвергали утверждения о существовании обширной подпольной организации, книга Гара «Линия свободы» — первое исследование, в котором подпольная железная дорога рассматривается в полной мере как легенда и фольклор. Заметное обсуждение см. в C. Vann Woodward, «The Antislavery Myth», American Scholar, XXXI (1962), 312–318. До Гары Дж. К. Фернас по-новому взглянул на проблему беглецов в книге «Прощание с дядей Томом» (Нью-Йорк, 1956). Важное направление аболиционистской литературы — многочисленные повествования, якобы написанные беглыми рабами, — анализируется в книге Чарльза Х. Николса «Многие тысячи ушли: рассказ бывших рабов об их рабстве и свободе» (Лейден, 1963); также Марион В. Старлинг «Рассказ раба: Его место в американской литературной истории» (докторская диссертация, Нью-Йоркский университет, 1946); Маргарет Ю. Джексон, «Исследование биографий и автобиографий американских рабов, опубликованных между 1840 и 1860 годами» (докторская диссертация, Корнельский университет, 1954).

См. дебаты в Сенате 21–24 февраля 1851 г., Congressional Globe, 31 Cong., 2 sess., appendix, pp. 292–326. Об исполнении закона в целом см. в Campbell, Slave Catchers, pp. 110–147, 199–207.

Сэмюэл Дж. Мэй, «Некоторые воспоминания о нашем антирабовладельческом конфликте» (Бостон, 1869 г.), с. 349–373; Дэвид Д. Ван Тассел, «Джентльмены с имуществом и положением: Компромиссные настроения в Бостоне в 1850 году», NEQ, XXIII (1950), 307–319; Nevins, Ordeal, I, 396–404; Campbell, Slave Catchers, pp. 63–79.

Там же, стр. 87–88, 170–186; Norman L. Rosenberg, «Personal Liberty Laws and Sectional Crisis, 1850–1861», CWH, XVII (1971), 25–44.

Congressional Globe, 32 Cong., 1 sess., appendix, pp. 1113–1125; David Donald, Charles Sumner and the Coming of the Civil War (New York, 1960), pp. 224–237.

Gara, Liberty Line, pp. 55–57.

О популярности «Хижины дяди Тома» см. в книге Фрэнка Лютера Мотта «Золотые толпы: История бестселлеров в Соединенных Штатах» (Нью-Йорк, 1947), с. 114–122.

Литература о Гарриет Бичер-Стоу весьма обширна, но особенно см: Edmund Wilson, Patriotic Gore: Studies in the Literature of the American Civil War (New York, 1962), pp. 3–58; Charles Edward Stowe, Life of Harriet Beecher Stowe (Boston, 1889); Forrest Wilson, Crusader in Crinoline: The Life of Harriet Beecher Stowe (Philadelphia, 1941); Charles Howell Foster, The Rungless Ladder: Harriet Beecher Stowe and New England Puritanism (Durham, N.C., 1954); Philip van Doren Stern, Uncle Tom’s Cabin, an Annotated Edition (New York, 1964); Chester E. Jorgenson (ed.), Uncle Tom’s Cabin as Book and Legend (Detroit, 1952): Furnas, Goodbye to Uncle Tom. О южном восприятии книги и ответах на неё см. в Craven, Growth, pp. 150–157; Jeannette Reid Tandy, «Pro-Slavery Propaganda in American Fiction of the Fifties», SAQ, XXI (1922), 41–50, 170–178. Из-за своего неодобрительного отношения к театру миссис Стоу возражала против превращения «Дяди Тома» в драму, и в романе не было ищейки.

Лучший отчет о выборах 1852 года с точки зрения демократов — Рой Ф. Николс, Демократическая машина, 1850–1854 (Нью-Йорк, 1923), с. 15–168. Об отдельных кандидатурах см. Frank B. Woodford, Lewis Cass (New Brunswick, N.J., 1950), pp. 292–294; Philip Shriver Klein, President James Buchanan (University Park, Pa., 1962), pp. 215–220; George Fort Milton, The Eve of Conflict: Stephen A. Douglas and the Needless War (Boston, 1934), pp. 79–96; Ivor Debenham Spencer, The Victor and the Spoils: A Life of William L. Marcy (Providence, R.I., 1959), pp. 175–183. О кампании в целом: Roy and Jeannette Nichols, «Election of 1852», in Arthur M. Schlesinger, Jr., et al. (eds.), History of American Presidential Elections, 1789–1968 (4 vols.; New York, 1971), II, 921–950. Также Nevins, Ordeal, II, 3–39.

Рой Франклин Николс, Франклин Пирс, молодой гикори с Гранитных холмов (пересмотренное издание; Филадельфия, 1958), с. 189–215; Материалы Демократической национальной конвенции, 1852 (н.с., 1856).

Ричард Х. Сьюэлл, Джон П. Хейл и политика аболиции (Кембридж, Массачусетс, 1965), стр. 144–150.

Более подробный анализ влияния кампании и выборов на партию вигов см. ниже, с. 232–247.

Nevins, Ordeal, II, 38–39. Статистика в Nichols, «Election of 1852», p. 1003.

Согласно Мартину Б. Дуберману, Чарльзу Фрэнсису Адамсу, 1807–1886 (Бостон, 1961), стр. 179, зима и весна 1851–52 гг. «ознаменовали низшую точку, достигнутую в крестовом походе против рабства», а год спустя, после избрания Пирса, не было никаких признаков улучшения.

Пирс получил 1 153 097 голосов в свободных штатах; книга миссис Стоу была продана в количестве 305 000 экземпляров в первый год. «Это число (скорректированное путем исключения населения Юга, среди которого почти не было покупателей) эквивалентно продаже более 3 000 000 экземпляров в Соединенных Штатах в 1947 году». Джеймс Д. Харт, «Популярная книга: История литературного вкуса Америки» (Berkeley, 1961), p. 112.

Лучшим источником информации о движении за трансконтинентальную железную дорогу является книга Роберта Р. Рассела «Улучшение сообщения с Тихоокеанским побережьем как проблема американской политики, 1783–1864» (Cedar Rapids, Iowa, 1948). Но также см. Nelson H. Loomis, «Asa Whitney, Father of the Pacific Railroads», MVHA Proceedings, VI (1912), 166–175; Robert S. Cotterill, «Early Agitation for a Pacific Railroad, 1845–1850», MVHR, V (1919), 396–414; Margaret L. Brown, «Asa Whitney and His Pacific Railroad Publicity Campaign», MVIIR, XX (1933), 209–224. Заявления самого Уитни: Asa Whitney, A Project for a Railroad to the Pacific (New York, 1849); Senatorial Executive Documents, 29 Cong., 1 sess., No. 161 (Serial 473).

См. гл. 1, примечание 16, выше.

Дуглас — Уитни, 15 октября 1845 г., в Robert W. Johannsen (ed.), The Letters of Stephen A. Douglas (Urbana, 111., 1961), pp. 127–133; см. также Frank Heywood Hodder, «Genesis of the Kansas Nebraska Act», State Historical Society of Wisconsin Proceedings, 1912, pp. 69–86. Представление Дугласом законопроекта о Небраске в Congressional Globe, 28 Cong., 2 sess., p. 41.

Whitney, A Project for a Railroad, pp. 89–107; House Reports, 31 Cong., 1 sess., No. 140 (Serial 583).

Общую характеристику истмийских проектов см. в Russel, Improvement of Communication, pp. 54–94. См. также John Haskell Kemble, The Panama Route, 1848–1869 (Berkeley, 1943); Mary Wilhelmine Williams, Anglo-American Isthmian Diplomacy, 1815–1915 (Washington, 1916); Paul Neff Garber, The Gadsden Treaty (Philadelphia, 1923), pp. 43–108; J. Fred Rippy, The United States and Mexico (New York, 1926), pp. 47–67.

Russel, Improvement of Communication, pp. 20–25, 34–53; Robert S. Cotterill, «The National Railroad Convention in St. Louis, 1849», MHR, XII (1918), 203–215; Cotterill, «Memphis Railroad Convention, 1849», Tennessee Historical Magazine, IV (1918), 83–94; St. George L. Sioussat, «Memphis as a Gateway to the West», ibid. III (1917), 1–27, 77–114.

Russel, Improvement of Communication, pp. 89, 102.

Чарльз М. Уилтс, Дж. К. Кэлхун, секционист (Индианаполис, 1951 г.), стр. 235–242.

Russel, Improvement of Communication, pp. 96–98, 126–129; James P. Shenton, Robert John Walker: Политик от Джексона до Линкольна (Нью-Йорк, 1961), с. 129–133.

William Nisbet Chambers, Old Bullion Benton, Senator from the New West: Thomas Hart Benton, 1782–1858 (Boston, 1956), pp. 352–353, 397–398.

Ходдер, «Генезис», и Ходдер, «Железнодорожная подоплека Акта Канзас-Небраска», MVHR, XII (1925), 3–22, были основополагающими в показе железнодорожных интересов Дугласа и их связи с Актом Канзас-Небраска.

Congressional Globe, 32 Cong., 2 sess., pp. 280–285; Russel, Improvement of Communication, pp. 97–98.

Congressional Globe, 32 Cong., 2 sess., pp. 469–470; Russel, Improvement of Communication, pp. 98–102.

Congressional Globe, 32 Cong., 2 sess., Cass statement, p. 711; Shields amendment, and vote on it, pp. 714, 744; Russel, Improvement of Communication, pp. 103–106.

Congressional Globe, 32 Cong., 2 sess., pp. 798–799, 814–823, 837–841, 996–998; Russel, Improvement of Communication, pp. 107–108; Allan Nevins, Ordeal of the Union (2 vols.; New York, 1947), II, 84–85.

Congressional Globe, 32 Cong., 2 sess., pp. 7, 47, 474–475; 542–544, 556–565; Russel, Improvement of Communication, pp. 156–159.

Congressional Globe, 32 Cong., 2 sess., pp. 1020, 1111–1117; Russel, Improvement of Communication, pp. 159–160.

Объяснение закона Канзас-Небраска с точки зрения желания Дугласа построить Тихоокеанскую железную дорогу впервые было предложено Фрэнком Х. Ходдером, как указано в примечаниях 3 и 11 выше. Важность железнодорожного фактора отрицал П. Орман Рэй, The Repeal of the Missouri Compromise (Cleveland, 1909), и «The Genesis of the Kansas-Nebraska Act», AHA Annual Report, 1914,1, 259–280. Совсем недавно Невинс, «Ордалия», II, 102–107, также сбрасывал со счетов этот фактор. Но Джордж Форт Милтон, «Канун конфликта: Стивен А. Дуглас и ненужная война» (Boston, 1934), pp. 8, 9, 97–107, представил новые доказательства, включая данные о личных инвестициях Дугласа, в поддержку объяснения с железной дорогой. Кроме того, первое прямое заявление Дугласа о необходимости железной дороги в качестве причины территориальной организации было найдено Джеймсом К. Малином в работе «Мотивы Стивена А. Дугласа при организации территории Небраска: A Letter Dated December 17, 1853», Kansas Historical Quarterly, XIX (1951), 351–352. Малин дает более общее обсуждение важности железнодорожного фактора в книге The Nebraska Question, 1852–1854 (Lawrence, Kan., 1953), pp. 123–153 и passim. Речь Дугласа о судьбе Запада: Congressional Globe, 31 Cong., 1 sess., appendix, p. 365; о его доминирующей законодательной роли как организатора территорий см. Roy F. Nichols, Blueprints for Leviathan: American Style (New York, 1963), pp. 286–287; также комментарий Джона Белла в Сенате, что Дуглас заслужил «десять гражданских корон» за его «страсть… к организации новых территорий». Congressional Globe, 33 Cong., 1 sess., appendix, pp. 407–415, цитируется в Albert J. Beveridge, Abraham Lincoln, 1809–1858 (4 vols.; Boston, 1928), III, 206.

Критическое обсуждение роли Дэвиса и Эмори и их цели обеспечить южный маршрут см. в William H. Goetzmann, Army Exploration in the American West, 1803–1863 (New Haven, 1959), pp. 262–278; Russel, Improvement of Communication, pp. 168–173, 183–186; Shenton, Walker, pp. 129–133; John Muldowny, «The Administration of Jefferson Davis as Secretary of War» (Ph.D. dissertation, Yale, 1959); о недостатке влияния Дугласа в администрации Пирса, Milton, Eve of Conflict, pp. 94–97; Roy Franklin Nichols, Franklin Pierce, Young Hickory of the Granite Hills (rev. ed.; Philadelphia, 1958), pp. 228–229.

Garber, The Gadsden Treaty, pp. 77–108.

О влиянии политических и других условий в Миссури см. в Ray, как указано в примечании 18; Malin, The Nebraska Question, pp. 123–153, 416–443 и passim — фактически, работа Малина является первой адекватной историей вопроса о Небраске как западного вопроса, включающего интересы и деятельность местных элементов в Айове, Миссури, Небраске и Канзасе; William E. Parrish, David Rice Atchison of Missouri, Border Politician (Columbia, Mo., 1961), p. 143.

Фрэнк Х. Ходдер и П. Орман Рэй (заметки 3, 11, 18) вели долгие и упорные споры о том, кто был «автором» отмены Миссурийского компромисса — Дуглас или Атчисон. В этом споре оба как-то не заметили, насколько дополняют друг друга их выводы. Ходдер показал, почему Дуглас нуждался в территориальной организации, но не показал, почему эта нужда привела его к нежеланию пойти на отмену компромисса. Рэй показал природу сил, оказывавших давление в пользу отмены, но не срочность необходимости, которая делала Дугласа уязвимым перед ними. Дуглас был подвержен общему давлению южан, и бесполезно спорить об относительной важности того или иного южанина (Атчисона) или другого (Диксона).

В 1849 году Дуглас заявил, что Миссурийский компромисс «канонизирован в сердцах американского народа как святыня, которую ни одна безжалостная рука никогда не будет настолько безрассудна, чтобы нарушить». Речь в Спрингфилде, 23 октября 1849 г., цитируется по John G. Nicolay and John Hay, Abraham Lincoln: A History (10 vols.; New York, 1890), I, 335; заявление Атчисона в Congressional Globe, 32 Cong., 2 sess., pp. 1111, 1113.

Ряд исследователей творчества Дугласа подчеркивают искренность его веры в народный суверенитет как основу территориальной политики ещё до 1854 года. Например, Роберт В. Йохансен, «Закон Канзаса-Небраски и тихоокеанская северо-западная граница», Pacific Historical Review, XXII (1953), 129–141; Гарри В. Яффа, Кризис разделенного дома: An Interpretation of the Issues in the Lincoln-Douglas Debates (New York, 1959), pp. 133–146; Gerald M. Capers, Stephen A. Douglas, Defender of the Union (Boston, 1959), pp. 43–44. Но Яффе почти один согласился с утверждением, что «задолго до 1854 года» Дуглас считал Миссурийский компромисс «вытесненным» народным суверенитетом. И даже Яффе оговаривает свою позицию, говоря, что Дуглас рассчитывал применить народный суверенитет в Канзас-Небраске без отмены Миссурийского компромисса (стр. 107).

Намеренное разнообразие ряда соглашений, определивших статус рабства в Союзе, и отсутствие какого-либо единого контролирующего принципа урегулирования были убедительно изложены Томасом Хартом Бентоном в Congressional Globe, 33 Cong., 1 sess., appendix, pp. 557–558.

Об отсутствии в 1850 году намерения отменить Миссурийский компромисс см. Nevins, Ordeal, II, 100.

Senate Reports, 33 Cong., 1 sess., No. 15 (Serial 706); Congressional Globe, 33 Cong., 1 sess., p. 115. Формально этот законопроект представлял собой поправку к законопроекту, который сенатор Огастес Цезарь Додж из Айовы внес в начале сессии и который был точной копией законопроекта Дугласа о Небраске, принятого на предыдущей сессии.

Линкольн выразил эту мысль в 1854 году, сказав: «Держите его [рабство] за пределами [территории] до тех пор, пока не будет проведено голосование, а голоса в пользу рабства нельзя получить ни при одном населении в сорок тысяч человек на земле» Roy P. Basler (ed.), The Collected Works of Abraham Lincoln (8 vols.; New Brunswick, N.J., 1953), II, 262–263.

В рукописи законопроекта дополнительный раздел был добавлен отдельно, что позволяет предположить, что «пропуск» в первой печати мог быть не просто «канцелярской ошибкой». Аллен Джонсон, Стивен А. Дуглас (Нью-Йорк, 1908 г.), стр. 233.

О давлении южан на Дугласа см. Генри Барретт Ученый, «The Relation of Philip Phillips to the Repeal of the Missouri Compromise in 1854», MVHR, VIII (1922), 303–317; Henry S. Foote, Casket of Reminiscences (Washington, 1874), p. 93; Samuel S. Cox, Three Decades of Federal Legislation (Providence, R.I., 1888), p. 49; Milton, Eve of Conflict, p. 112; Ray, Repeal of Missouri Compromise, pp. 209–219; Nevins, Ordeal, II, 95.

После того как Дуглас принял принцип отмены, он уже не мог признать, что не был полностью за отмену или что предыдущие версии его законопроекта могли не привести к её осуществлению. Подозрения южан о том, что Дуглас пытался заручиться их поддержкой, делая вид, что предлагает отмену, но на самом деле не делая этого, были вскоре забыты. Однако более века спустя Гарри В. Яффе в книге «Кризис разделенной палаты» (Crisis of the House Divided, p. 175 и passim) независимо пришёл к мнению, к которому Филлипс пришёл в 1854 г. Первое предложение Дугласа, по его мнению, устранило бы Миссури. Компромисс был принят в момент принятия штата, но оставил бы его в силе на территориальном этапе, тем самым фактически препятствуя рабовладельцам, не допуская их до выборов, которые должны были определить, могут ли они войти в штат. Обращение Яффе имеет важное значение, которое историки, к сожалению, не признают. Но ирония заключается в том, что Яффе, по-видимому, следует рассматривать это двусмысленное поведение Дугласа как государственную мудрость, в то время как Филлипс считал его простым двуличием. Обстоятельства вынудили Дугласа занять двусмысленную позицию, и в результате антирабовладельцы заподозрили его в тайной продажности прорабовладельцам, а прорабовладельцы — в тайной продажности антирабовладельцам. Предположение Яффе о том, что он обманывал своих южных единомышленников, поддерживая Миссурийский компромисс и делая вид, что это не так, едва ли заслуживает большего доверия, чем убежденность Невинса в том, что он обманывал своих северных единомышленников, отменяя Миссурийский компромисс и делая вид, что это не так.

Congressional Globe, 33 Cong., 1 sess., p. 175; Mrs. Archibald Dixon, True History of the Missouri Compromise and Its Repeal (Cincinnati, 1898), p. 445. Роль Дугласа сбила историков с толку, поскольку публично он был представителем и руководителем сил, которые в частном порядке он не мог контролировать. В своём Комитете по территориям ему приходилось идти на уступки Сэму Хьюстону (Nichols, Blueprints, p. 95); в Демократической фракции он был вынужден неохотно принимать формулировки, которые на заседаниях он энергично отстаивал, как будто они были его собственными.

Dixon, Missouri Compromise, p. 445.

Кейперс, Дуглас, стр. 94–97, особенно четко описывает шаги, с помощью которых первоначальный законопроект был изменен. После того как Дуглас принял идею отмены, он был вынужден, в качестве последней уступки, изменить заявление о том, что Миссурийский компромисс был «недейственным», на заявление о том, что он был «недействительным». О двух территориях см. Johnson, Douglas, pp. 226–227, 238–239; Milton, Eve of Conflict, pp. 148–149; Douglas, in Senate, Congressional Globe, 33 Cong., 1 sess., pp. 221–222; appendix, p. 382.

О политике администрации и воскресном собеседовании см. в: Джефферсон Дэвис — миссис Диксон, 27 сентября 1879 г., в Dixon, Missouri Compromise, pp. 457–460; New York Herald, Jan. 23, 24, 1854; письмо Филипа Филлипса, Aug. 24, 1860, в Washington Constitution, Aug. 25, 1860; Learned, «Relation of Philip Phillips to the Repeal»; Nichols, Pierce, pp. 321–324; Milton, Eve oj Conflict, pp. 115–117; Claude M. Fuess, The Life of Caleb Cushing (2 vols.; New York, 1923), II, 146–147. Об игнорировании Марси — заявление Рубена Фентона в Henry Wilson, History of the Rise and Fall of the Slave Power in America (3 vols.; Boston, 1872–77), II, 382–383; Ivor Debenham Spencer, The Victor and the Spoils: A Life of William L. Marcy (Providence, R.I., 1959), pp. 278–279.

Об авторстве «Обращения независимых демократов» Джордж В. Джулиан, Жизнь Джошуа Р. Гиддингса (Чикаго, 1892), с. 311; Чейз — Дж. Т. Троубриджу, 19 января 1854 г., в Robert B. Warden, An Account of the Private Life and Public Services of Salmon Portland Chase (Cincinnati, 1874), p. 338; J. W. Schuckers, Life and Public Services of Salmon Portland Chase (New York, 1874), pp. 140, 160–161; Chase to E. L. Pierce, Aug. 8, 1854, в Diary and Correspondence of Salmon P. Chase, AHA Annual Report, 1902, II, 263. Восхитительное краткое изложение авторства в Nichols, Blueprints, pp. 290–291. См. также James A. Rawley, Race and Politics: «Кровоточащий Канзас» и приближение Гражданской войны (Филадельфия, 1969), с. 44–45.

Представление законопроекта и просьба Чейза в Congressional Globe, 33 Cong., 1 sess., pp. 221, 239–240; текст Обращения независимых демократов, там же, pp. 281–282; критическое замечание о дате Обращения в Nichols, Blueprints, p. 291.

Монтгомери Блэр — Гидеону Уэллсу, 17 мая 1873 г., The Galaxy, XVI (1873), 691–692; Milton, Eve of Conflict, pp. 151–152; Nichols, Blueprints, p. 290, цитируя Seward to Thurlow Weed, Jan. 7, 8, 1854, in Thurlow Weed Papers.

Голосование и речь Дугласа, Congressional Globe, 33 Cong., 1 sess. p. 532; appendix, pp. 325–338; 14 сенаторов свободных штатов и 23 сенатора рабовладельческих штатов высказались «за»; 12 сенаторов свободных штатов и 2 сенатора рабовладельческих штатов (Белл из Теннесси и Хьюстон из Техаса) — «против». Отличные отчеты о дебатах в Milton, Eve of Conflict, pp. 118–141; Beveridge, Lincoln, III, 198–217 (оба благоприятны для Дугласа); Nevins, Ordeal, II, 113–145 (неблагоприятны для Дугласа).

Несравненно лучший отчет о ранее игнорировавшейся истории принятия закона в Палате представителей содержится в Nichols, Blueprints, pp. 104–120. Разделение в Палате показало, что 44 члена из свободных штатов и 69 членов из рабовладельческих штатов высказались «за» (все демократы, кроме 12 южных вигов), 91 член из свободных штатов и 9 членов из рабовладельческих штатов высказались «против» (из них 51 виг — 44 северных, 7 южных и 3 свободных почвенника). Из этого следует, что голоса северных демократов разделились поровну — 44 против 44.

Рой Ф. Николс, «Акт Канзаса-Небраски: A Century of Historiography», MVHR, XLIII (1956), 187–212, at 212. Это мастерский обзор сложной истории того, как историки относились к Канзас-Небраске, и восхитительная интерпретация событий.

Эвери О. Крейвен, Рост южного национализма, 1848–1861 (Батон-Руж, 1953), стр. 192–205, предлагает обширные доказательства первоначального отсутствия реакции южан на закон Канзаса-Небраски; также Малин, Небрасский вопрос, стр. 314–315, 320–324, 328–330.

См. примечание 22, выше.

См. примечание 18, выше. Congressional Globe, 33 Cong., 2 sess., pp. 210, 224, 251, 814 (действия в Сенате), 281–356 (действия в Палате представителей).

Очень хорошие общие рассуждения о мотивах Дугласа можно найти в Milton, Eve of Conflict, pp. 144–154, Nevins, Ordeal, II, 102–107 (не принимая во внимание железнодорожный мотив, но опубликованный до открытия Малина, упомянутого в примечании 18); Capers, Douglas, pp. 97–103.

Речь Дугласа, Глобус Конгресса, 31 Конгресс, 1 сессия, appendix, p. 371; рассказ о частной беседе в январе 1854 г., в которой Дуглас назвал рабство «проклятием, не поддающимся исчислению ни для белых, ни для чёрных», в George Murray McConnel, «Recollections of Stephen A. Douglas», ISHS Transactions, 1901, pp. 48–49; письмо Дугласа редактору газеты State Capitol Reporter (Конкорд, Нью-Гэмпшир), 16 февраля 1854 г., в Johannsen (ed.), Letters of Douglas, pp. 284–290. Мнение о том, что Дуглас был черствым равнодушным к распространению рабства, см. в Nevins, Ordeal, II, 107–109.

Составлено на основе списков членов, с указанием партийной принадлежности, опубликованных в различных выпусках газет «Глобус Конгресса», «Альманах вигов» и «Альманах трибунов».

Только семь из сорока четырех демократов Севера, проголосовавших за Канзас-Небраску, выжили после выборов. Но только пятнадцать из сорока восьми, голосовавших против или не голосовавших, были переизбраны.

Альта Калифорния, 30 января 1854 г., цитируется по Уильяму О. Скроггсу, Filibusters and Financiers: The Story of William Walker and His Associates (New York, 1916), p. 42.

Мерл Курти, «Молодая Америка», AHR, XXXII (1926), 34–55, рассказывает об ужине Сандерса.

Генри Л. Джейнс, «The Black Warrior AfFair», AHR, XII (1907), 280–298; Бэзил Раух, Американский интерес к Кубе, 1848–1855 (Нью-Йорк, 1948), стр. 279–281, 284–285; Амос Ашбах Эттингер, Миссия в Испанию Пьера Сули, 1853–1855 (Нью-Хейвен, 1932), стр. 252–290, 484–488.

Марси — Суле, 3 апреля 1854 г., в William R. Manning (ed.), Diplomatic Correspondence of the United States: Межамериканские дела, 1831–1860 гг. (12 томов; Вашингтон, 1932–39 гг.), XI, 175–178.

Scroggs, Filibusters and Financiers, pp. 72–78; Mary Wilhelmine Williams, Anglo-American Isthmian Diplomacy, 1815–1915 (Washington, 1916), pp. 171–183; Richard W. Van Alstync (ed.), «Anglo-American Relations, 1853–1857», AHR, XLII (1937), 491–500; Ivor Debenham Spencer, The Victor and the Spoib: A Life of William L. Marcy (Providence, R.I., 1959), pp. 309–317.

James D. Richardson (ed.), A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents (11 vols.; New York, 1907), V, 272–273.

National Intelligencer, 22 июня 1854 г.; см. примечание 20, ниже.

Ричард У. Ван Алстинк, «Британская дипломатия и договор Клейтона-Булвера, 1850–1860», Journal of Modem History, XI (1939), 149–183. См. также Williams, Anglo-American Isthmian Diplomacy; [David] Hunter Miller, Treaties and Other International Acts of the United States of America (8 vols.; Washington, 1931–48), V, 671–802.

Дж. Фред Риппи, Соединенные Штаты и Мексика (Нью-Йорк, 1926), стр. 106–125; Уильям Х. Гетцманн, Армейская разведка на американском Западе, 1803–1863 (Нью-Хейвен, 1959), стр. 153–208; Оди Б. Фолк, Слишком далеко на север, слишком далеко на юг (Лос-Анджелес, 1967).

Robert Granville Caldwell, The Lopez Expeditions to Cuba, 1848–1851 (Princeton, 1915); Rauch, American Interest in Cuba, pp. 121–180; Edward S. Wallace, Destiny and Glory (New York, 1957), pp. 56–96; Philip S. Foner, A History of Cuba and Its Relations with United States (2 vols.; New York, 1962–63), II, 41–65; Herminio Portell Vila, Narciso Lopez у su Epoca (Havana, 1930); Vila, Historia de Cuba en sus Relaciones con los Estados Umdos у Espana (4 vols.; Havana, 1938–41), I, 347–483; C. Stanley Urban, «New Orleans and the Cuban Question during the Lopez Expeditions of 1849–1851», LHQ XXII (1939), 1157–1165.

Rauch, American Interest in Cuba, pp. 231–235; Foner, History of Cuba, II, 68–70.

Чарльз Имс — Уильяму Л. Марси, 14 сентября 1851 г., цитируется в Rauch, American Interest in Cuba, p. 163.

Кирк Х. Портер и Дональд Брюс Джонсон (ред.), Платформы национальных партий, 1840–1960 (Урбана, 111., 1961), с. 17–18.

Richardson (ed.), Messages and Papers, V, 198. Крымская война (1854–56 гг.), занимавшая Великобританию и Францию, позволила Соединенным Штатам во время правления Пирса предаваться экспансионистским авантюрам.

Spencer, l rictor and the Spoils, pp. 228–231; Roy Franklin Nichols, Franklin Pierce, Young Hickory of the Granite Hills (rev. ed.; Philadelphia, 1958), pp. 255–257, 287–288; Henry B. Learned, «William Learned Marcy», in Samuel Flagg Bemis (ed.), The American Secretaries of State and Their Diplomacy (10 vols.; New York, 1927–29), VI, 174–182; Rauch, American Interest in Cuba, pp. 218–219. Среди мелких сторонников экспансионизма был Джордж Фрэнсис Трэйн, который поддерживал аннексию Кубы, утверждая, что Куба — это месторождение аллювия реки Миссисипи. «Что Бог соединил, того человек да не разлучит», — говорил Трэйн.

Пол Нефф Гарбер, Гадсденский договор (Филадельфия, 1923 г.), особенно стр. 64–108; Rippy, United States and Mexico, pp. 126–147; переписка между Государственным департаментом, Гадсденом и мексиканскими чиновниками по поводу договора в Manning (ed.), Diplomatic Correspondence of the United States, IX, 134–169, 600–696; тексты договора и ценная история переговоров и ратификации в Miller, Treaties of the United States, VI, 293–437.

Garber, Gadsden Treaty, pp. 109–145; Rippy, United States and Mexico, pp. 148–167; Риппи утверждает, что значение секционного фактора было преувеличено; Journal of the Executive Proceedings of the Senate of the United States of America (Washington, 1828–87), IX, 238–240, 260–315.

Эттингер, «Миссия Соута», является стандартным авторитетом. Речь Соула в Сенате от 25 января 1853 г. см. в Congressional Globe, 32 Cong., 2 sess., appendix, pp. 118–123; его речь перед хунтой — New York Herald, Aug. 6, 1853; National Intelligencer, Aug. 9, 1853; New York Evening Post, Aug. 6, 1853.

Ettinger, Mission of Soulé, pp. 190–338; о Чёрном Воине см. примечание 3, выше. Ярые экспансионисты изо всех сил пытались помешать назначению Марси, и в их число входили А. Дадли Манн из Вирджинии, помощник государственного секретаря; Джона Л. О’Салливана, министра в Португалии; Джорджа Н. Сандерса, консула в Лондоне; и Дэниела Э. Сиклса, секретаря лондонского представительства, стремилась обойти Марси и работать непосредственно с Пирсом. Насколько им это удалось, сказать сложно, но, безусловно, достаточно, чтобы Марси забеспокоился о том, действительно ли он отвечает за внешнюю политику. Кроме того, в Европе считалось, что Соул действует в обход Пирса и что он получает и расходует крупные суммы, предоставленные кубинскими экспансионистами для субсидирования революции в Испании, чтобы привести к власти правительство, которое продаст Кубу. Nichols, Pierce, p. 358; Spencer, Victor and the Spoils, pp. 326–328; Ettinger, pp. 300, 304–306, 316–338, 342, 349–355.

Раух, «Американский интерес к Кубе», стр. 262–264, делает важный вывод, упущенный Эттингером, что изначально администрация рассматривала филистерство или революцию, а не покупку в качестве средства получения Кубы. Используя документы Квитмана, Раух, стр. 265–301, также дает, вероятно, лучший критический отчет о проекте Квитмана по филигранизации. Другие важные исследования включают Portell Vila, Historia de Cuba, II, 9–134; John F. H. Claiborne, Life and Correspondence of John A. Quitman (2 vols.; New York, 1860), II, 195–209, 346–366, 379–392; C. Stanley Urban, «The Ideology of Southern Imperialism: New Orleans and the Caribbean, 1845–1860», LHQ XXXIX (1956), 48–73; Urban, «The Abortive Quitman Filibustering F.xpedition, 1853–1855», Journal of Mississippi History, XVIII (1956), 175–196. Текст официального соглашения Квитмена с хунтой см. в Claiborne, II, 389–390. Самый важный и одновременно самый неясный вопрос о Квитмане — какое именно взаимопонимание у него было с администрацией. Claiborne, II, 195, рассказывая о визите Квитмена в Вашингтон, говорит: «Его планы были откровенно сообщены уважаемым лицам в резиденции правительства, и он уехал оттуда с отчетливым впечатлением не только от того, что ему симпатизируют, но и от того, что не может быть никакого предлога для вмешательства федеральных властей». Но кто были эти уважаемые люди? Входил ли в их число сам Пирс? Ряд историков считает, что Джефферсон Дэвис, военный министр, и Калеб Кушинг, генеральный прокурор, доминировали над Пирсом и использовали своё влияние на него, чтобы поддержать Квитмена, который был другом Дэвиса. Но если они изначально поддерживали его, то доказательства этой поддержки всегда тщательно скрывались и были, по крайней мере, частично изъяты после мая 1854 года. William E. Dodd, Jefferson Davis (Philadelphia, 1907), pp. 132–141, и Claude M. Fuess, The Life of Caleb Cushing (2 vols.; New York, 1923), II, 137–177. Хотя в Claiborne, II, 209, говорится о «записях Квитмана о том, что произошло в Вашингтоне», доказательства остаются почти полностью косвенными. О том, что третьи лица считали, что администрация поддерживала Квитмена, см. в: W. H. Holderness to Lord Palmerston, Sept. 22, 1854, in Gavin B. Henderson (ed.), «Southern Designs on Cuba, 1854–1857 and Some European Opinions», JSH, V (1939), 375; Alexander H. Stephens toj. W. Duncan, May 26, 1854, in Ulrich Bonnell Phillips (ed.), The Correspondence of Robeit Toombs, Alexander II. Stephens, and Howell Cobb, AHA Annual Report, 1911, II, 345.

К. Стэнли Урбан, «Африканизация Кубы, 1853–1855», Испано-американское историческое обозрение, XXXVII (1957), 29–45; Portell Vila, Historia de Cuba, II, 9–134; Rauch, American Interest in Cuba, pp. 276–281.

Резолюция законодательного собрания Луизианы в Senate Miscellaneous Documents, 33 Cong., 1 sess., No. 63 (Serial 705); послание Пирса, 15 марта 1854 г., в Richardson (ed.), Messages and Papers, V, 234–235; Fuess, Cushing, II, 163. В мае Джон Слайделл добился принятия в Сенате резолюции, поручающей Комитету по международным отношениям изучить возможность приостановления действия законов о нейтралитете (Senate Journal, 33 Cong., 1 sess., p. 354). Такая возможность не исключалась до майской прокламации Пирса (о ней речь пойдёт ниже).

Квитман — хунте, в Claiborne, Quitman, II, 391.

Urban, «Africanization of Cuba Scare», p. 41, показывает, что в августе 1854 г. А. Дадли Манн, ярый сторонник аннексии Юга, советовал обуздать Квитмена, чтобы покупка могла быть завершена, но о влиянии вопроса Канзас-Небраска см. ниже, p. 198, и Fuess, Cushing, II, 163–164.

Сноска 4.

См. сноску 6; также Nichols, Pierce, pp. 34 1–343, о роли Пирса в сдерживании сторонников резолюции Слайделла. Предпринимая публичные шаги против филистеров, Пирс в то же время пытался задобрить их, отправив через Марси и окружного прокурора в Новом Орлеане послание, в котором заверял их в своём намерении получить Кубу путем покупки. Это послание было отправлено после конференции с Пирсом 30 мая, на которой присутствовали Джефферсон Дэвис, Джеймс М. Мейсон, Слайделл и Дуглас. Пятью месяцами ранее трое из этих людей — Дэвис, Мейсон и Дуглас — присутствовали на конференции, когда Пирс принял решение о Канзас-Небраске. Примечательно, что Марси, хотя и был государственным секретарем, не был включен ни в одну из конференций.

Фонер, История Кубы, II, 86–95; Клейборн, Ксиитман, II, 195–209, 391–392; Раух, Американский интерес к Кубе, стр. 286–300.

Там же, стр. 285; Ettinger, Mission of Soulé, pp. 272–290.

Бьюкенен — Пирсу, 11 декабря 1852 г.; Бьюкенен — Марси, II июля 1854 г., в John Bassett Moore (ed.), The Works of James Buchanan (12 vols.; Philadelphia, 1908–11), VIII, 493–499; IX, 211–213; Nichols, Pierce, pp. 357–358; Rauch, American Interest m Cuba, pp. 258–259; Spencer, Victor and the Spoils, p. 325; инструкции Марси от 16 августа 1854 г. Суле по организации конференции министров см. в Manning (ed.), Diplomatic Correspondence of the United States, XI, 193–194; текст Остендского заявления см. там же, VII, 579–585. Факсимиле черновика, сделанного рукой Джеймса Бьюкенена, см. в Nichols, Pierce, после с. 596.

Эттингер, Миссия Суле, с. 364–365, предполагает, что Суле «загипнотизировал» и «околдовал» Бьюкенена; Спенсер, Виктор и трофеи, с. 331, принимает аргумент газеты «Нью-Йорк Геральд» о том, что Бьюкенен встал на сторону экстремистов и стремился подорвать позиции Марси как кандидата в президенты (29 декабря 1854 г.); Филип Шрайвер Кляйн, Президент Джеймс Бьюкенен (Университетский парк, Па, 1962), стр. 237–241, подчеркивает нежелание Бьюкенена участвовать во встрече министров и его настойчивость в том, что в Манифесте не говорилось о безоговорочном отвоевании Кубы у Испании.

Эттингер, Миссия Суле, стр. 376–378.

Ibid., pp. 391–407; Marcy to Soulé, Nov. 13, 1854, in Manning (ed.), Diplomatic Correspondence of the United States, XI, 196–201; Foner, History of Cuba, II, 101–102. Марси заявил, что не понимает, что министры имели в виду, что Соединенные Штаты должны противопоставить Испании альтернативу — уступку или захват. Позже Марси написал полупубличное письмо Л. Б. Шепарду, одному из ведущих нью-йоркских демократов, 15 апреля 1855 года: «Разбойничья доктрина мне отвратительна». Цитируется в Ettinger, Mission of Soulé, p. 393.

В то время люди, выступавшие против рабства, были пессимистично убеждены в полной победе экспансии рабства. Уэнделл Филлипс писал миссис Элизабет Пиз Никол 7 августа 1854 года: «Правительство полностью перешло в руки рабовладельцев. Что касается национальной политики, то мы побеждены — надежды нет. Через год или два мы получим Кубу, через пять — Мексику». Уэнделл П. и Фрэнсис Дж. Гаррисон (ред.), Уильям Ллойд Гаррисон, 1805–1879: The Story of His Life Told by His Children (4 vols.; New York, 1885–89), III, 411.

Бенджамин П. Томас, Авраам Линкольн (Нью-Йорк, 1952), стр. 230.

Стандартным научным трудом об Уокере является Scroggs, Filibusters and Financiers, но см. также Wallace, Destiny and Glory, pp. 142–240; Laurence Greene, The Filibuster: The Career of William Walker (Indianapolis, 1937); Spencer, Victor and the Spoils, pp. 353–3G4. Подробным и важным источником является собственный рассказ Уокера «Война в Никарагуа» (Мобил, 1860). Признание Пирсом Уокера см. в письме Марси Джону Х. Уилеру от 3 июня 1856 г., в Manning (ed.), Diplomatic Correspondence of the United States, IV, 85–86.

Додд, Джефферсон Дэвис, стр. 136, приравнивает Уокера к Квитману, называя их обоих «пропагандистами» «рабовладельческих штатов».

Скроггс, Filibusters and Financiers, pp. 6–8, 49–51, 67–69, 210–212, и Грин, The Filibuster, pp. 311–314, убедительно опровергают идею о том, что деятельность Уокера была проявлением экспансионизма рабства, а Грин считает Уокера в некотором роде идеалистом. Он выступал против закона Канзаса-Небраски.

Форсайт — Льюису Кассу, 4 апреля 1857 г., в Manning (ed.), Diplomatic Correspondence of the United States, IX, 902–909.

Лучшие общие сведения об отношениях с Мексикой между 1854 и 1861 гг. содержатся в Rippy, The United, States and Mexico, pp. 212–229, и в James Morton Callahan, American Foreign Policy m Mexican Relations (New York, 1932), pp. 244–275. Но см. также Rippy, «Diplomacy of the United States and Mexico Regarding the Isthmus of Tehuantepec, 1848–1860», MVHR, VI (1919–20), 503–531; Howard L. Wilson, «President Buchanan’s Proposed Intervention in Mexico», AHR, V (1900), 687–701; Callahan, «The Mexican Policy of Southern Leaders under Buchanan’s Administration», AHA Annual Report, 1910, pp. 133–151. Послания Бьюкенена, в которых он неоднократно призывал Конгресс поддержать экспансионистскую политику в Мексике и приобрести Кубу, см. в Richardson (ed.), Messages and Papers, V, 510–511, 536, 561, 642 (относительно Кубы) и 514, 568, 578–579 (относительно Мексики). Дипломатическую переписку между Госдепартаментом, Маклейном и мексиканскими чиновниками см. в Manning (ed.), Diplomatic Correspondence of the United States, IX, 260–293, 1037–1234. О поражении договора Маклейна-Окампо в Сенате см. W. Stull Holt, Treaties Defeated by the Senate (Baltimore, 1933), pp. 92–96; Journal of Executive Proceedings of Senate, XI, 115–199.

Мерл Курти, «Молодая Америка», с. 34–55; Курти, «Джордж Н. Сандерс, американский патриот пятидесятых», South Atlantic Quarterly, XXVII (1928), 79–87; Джулиус В.В. Pratt, «John L. O’Sullivan and Manifest Destiny», NYH, XXXI (1933), 213–234; Rauch, American Interest in Cuba, pp. 213–297. Об экспансионизме в целом: Albert K. Weinberg, Manifest Destiny (Baltimore, 1935); Frederick Merk, Manifest Destiny and Mission in American History (New York, 1963).

Урбан, «Идеология южного империализма».

Роберт Ф. Дёрден, «Джеймс Д. Б. Де Боу: конвульсии экспансиониста рабства», JSH, XVII (1951), 441–461; Роллин Г. Остервейс, Романтизм и национализм на Старом Юге (Нью-Хейвен, 1949), с. 155–185.

Оллингер Креншоу, «Рыцари Золотого Круга: Карьера Джорджа Бикли», AHR, XLVII (1941), 23–50; К. А. Бриджес, «Рыцари Золотого Круга: Филибустерская фантазия», SWHQ XLIV (1941), 287–302.

Томас Корвин из Огайо четко сформулировал эту иронию в своей речи в Палате представителей 21 января 1861 года, обращаясь к южанам: «Вы говорите, что должны приобрести другие территории, а сами с серьёзным видом сидите здесь, в законодательных залах, в единственной успешной республике, которая ещё не появилась в нашей форме на земле, и распределяете между собой владения соседних штатов, в то время как вы собираетесь разбить на кусочки своё собственное правительство… Вы смотрите на Мексику, Никарагуа и Бразилию, чтобы определить, что вы будете делать со всеми их территориями, когда вы их получите, в то время как вы не уверены, что у вас будет правительство, которому их можно будет уступить». Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., appendix, p. 74. Разумеется, экспансионистские настроения на севере все ещё сохранялись в отношении Канады. См. Donald F. Warner, The Idea of Continental Union: Агитация за присоединение Канады к США, 1849–1893 (Lexington, Ky., 1960).

Марси — Мейсону, 23 июля 1854 г., цитируется в Spencer, Victor and the Spoils, p. 324.

Congressional Globe, 33 Cong., 1 sess., appendix, p. 769.

Private and Special Statutes of the Commonwealth of Massachusetts (Boston, 1861) X, 204 (Act of April 26, 1854), 282–283 (Act of Feb. 21, 1855); Resolutions and Private Acts of the General Assembly of the State of Connecticut, May session, 1854 (New Haven, 1854), pp. 1 18–1 19; Samuel A. Johnson, The Battle Cry of Freedom: The New England Emigrant Aid Company in the Kansas Crusade (Lawrence, Kan., 1954), pp. 16–17.

New York Tribune, May 29, 30, 31. June 22, 1854; Johnson, Battle Cry, pp. 94–95; MaryJ. Klem, «Missouri in the Kansas Struggle», MVHA Proceedings, IX (1917–18), 400; House Reports, 34 Cong., 1 sess. No. 200 (серия 869), озаглавленный «Отчет специального комитета, назначенного для расследования беспорядков на территории Канзас» (здесь и далее цитируется как «Отчет комитета Говарда»), стр. 356, 838.

Уильям Уайандот — Атчисону, 1 июля 1854 г., в Уильям Э. Пэрриш, Дэвид Райс Атчисон из Миссури: Border Politician (Columbia, Mo., 1961), p. 161.

Johnson, Battle Cry, p. 96; Klem, «Missouri in the Kansas Struggle»; Elmer I.eRoy Craik, «Southern Interest in Territorial Kansas, 1854–1858», KSHS Collections, XV (1919–22), 334–450; James A. Rawley, Race and Politics: «Кровоточащий Канзас» и приближение Гражданской войны (Филадельфия, 1969), стр. 85–86; Джеймс К. Малин, «Прорабовладельческая подоплека борьбы в Канзасе», MVHR, X (1923), 285–305.

Johnson, Battle Cry, pp. 97–98; J. N. Holloway, History of Kansas (Lafayette, Ind., 1868), pp. 122–124; William M. Paxton, Annals of Platte County, Missouri (Kansas City, Mo., 1897); Howard Committee Report, pp. 896, 902–903.

О переписи см. там же, с. 72–100, 934; о статуте, разрешающем голосовать «фактическим жителям», с. 866; о многочисленных свидетельствах о голосовании недавно прибывших групп помощи эмигрантам и жителей Миссури, с. 101–523, 834–872, 894–900; о результатах выборов, с. 30–33. Также Джеймс Р. Макклюр, «Проведение переписи и другие происшествия в 1855 году», KSHS Transactions, VIII (1903–04), 227–250.

О количестве мигрантов, отправленных Обществом помощи, см. Johnson, Battle Cry, p. 75; Louise Barry, «The Emigrant Aid Company Parties of 1854», and «The New England Emigrant Aid Company Parties of 1855», Kansas Historical Quarterly, XII (1943), 115–155, 227–268; Howard Committee Report, pp. 873–893 (со списками эмигрантов). Об анализе Стивенсом относительной силы партий, Congressional Globe, 34 Cong., 1 sess., appendix, pp. 1070–1076. О географическом происхождении населения Канзаса в это время см. James C. Malin, John Brown and the Legend of Fifty-Six (Philadelphia, 1942), pp. 511–515.

Показания Ридера в отчете комитета Говарда, стр. 935–936. Результаты переголосования в округах, где Ридер выкинул голоса, см. там же, с. 36, 524–546. За рабство проголосовало 560 человек, против рабства — 802.

Окончательное исследование ситуации с государственными землями в территориальном Канзасе и её связи с борьбой за рабство — Пол Уоллес Гейтс, «Пятьдесят миллионов акров: Конфликты по поводу земельной политики Канзаса», 1851–1890 (Ithaca, N.Y., 1954), esp. pp. 19–22, 48–71. Также Malin, Brown and the Legend of Fifty-Six, pp. 498–508.

Уильям А. Филлипс, Завоевание Канзаса Миссури и её союзниками (Бостон, 1856), с. 127–140; Отчет комитета Говарда, с. 54, 713–756; Малин, Браун и легенда о пятидесяти шести, с. 509–536; Малин, «Движение за статус штата Топика заново рассмотрено: Истоки», в книге «Территориальный Канзас: Исследования, посвященные столетию» (Lawrence, Kan., 1954), pp. 33–69.

Свидетельство доктора Г. А. Катлера, Отчет Комитета Говарда, стр. 357.

Статуты территории Канзас, принятые на первой сессии Законодательного собрания, 185.5 (Shawnee M. L. School, 1855), p. 715.

О движении Топики: выборы съезда и текст Конституции Топики в отчете комитета Говарда, стр. 661–712, 607–649; Мин, «Движение Топики пересмотрено»; Чарльз Робинсон, «Топика и её Конституция», KSHS Transactions, VI (1897–1900), 291–305; «Движение Топики: Записи Исполнительного комитета территории Канзас», KSHS Collections, XIII (1913–14), 125–249; New York Tribune, 10–18 ноября 1855 г. (материалы Топикского конвента).

Письмо Лоуренса от 16 августа 1855 г. и другие его высказывания в Malin, Brown and the Legend of Fifty-Six, pp. 521, 525, 526; письмо Ридера от 12 февраля 1856 г. в Howard Committee Report, p. 1136.

Резолюции на съезде в Биг-Спрингс, в Daniel W. Wilder, The Annals of Kansas (Topeka, 1886), pp. 75–77; R. G. Elliot, «The Big Springs Convention», KSHS Transactions, VIII (1903–04), 362–377.

Уайлдер, Анналы, стр. 77. О Лейне: Leverett W. Spring, «The Career of a Kansas Politician», AHR, IV (1898), 80–104; Wendell Holmes Stephenson, «Political Career of General James H. Lane», KSHS Publications, III (1930), 41–95.

Малин, Браун и легенда о пятидесяти шести, стр. 509–536.

У. Х. Айсли, «Эпизод с винтовкой Шарпса в истории Канзаса», AHR, XII (1907), 546–566. Джонсон, «Боевой клич», стр. 104–165, с дополнительными источниками, также рассматривает эту тему и в значительной степени подтверждает выводы Айсли. Общество помощи вызвало большие споры, отрицая факт отправки оружия. Это отрицание было основано на техническом моменте, что соответствующие лица действовали как частные лица, а не как офицеры компании, но это различие было просто уклонением, поскольку покупка, отправка и распределение оружия осуществлялись через офис Общества помощи, сбором средств и заказом винтовок руководили офицеры компании, а «оружие было передано и распределено агентами компании в Канзасе». Ibid., p. 126.

О помощи южан (в отличие от миссурийцев) прорабовладельческой фракции см. Walter L. Fleming, «The Buford Expedition to Kansas», AHR, VI (1900), 38–48; Edward Channing, A History of the United States (6 vols.; New York, 1905–25), VI, 163–166; Craik, «Southern Interest in Territorial Kansas»; Parrish, Atchison, pp. 183–192, где описывается кампания сенатора от Миссури по организации миграции южан в Канзас; Allan Nevins, Ordeal of the Union (2 vols.; New York, 1947), II, 428–430.

Показания Коулмана, губернатора Шеннона и других свидетелей событий, произошедших после смерти Доу и войны в Вакарусе, в Howard. Отчет комитета, стр. 1040–1116; О. Н. Меррилл, История Канзасского Папа (Цинциннати, 1856 г.), стр. 1–16; Г. Дуглас Брюэртон [корреспондент «Нью-Йорк Геральд»], Гаг в Канзасе: A Rough Trip to the Border (New York, 1856), pp. 149–231, 293–298; Phillips [New York Tribune correspondent], Conquest of Kansas, pp. 152–223. Среди второстепенных повествований можно назвать книгу Элис Николс «Кровоточащий Канзас» (Нью-Йорк, 1954), стр. 47–70, в которой живое повествование сочетается с разумным отделением пропаганды от свидетельств очевидцев.

Там же, стр. 278, есть краткий, умелый комментарий об источниках расстрела Джонса и попытках антиславянской партии снять с себя ответственность или свести её к минимуму.

Уилсон Шеннон — Франклину Пирсу, 31 мая 1856 г., в сборниках KSHS, IV (1886–88), 414–418; Phillips, Conquest of Kansas, pp. 288–309; Charles Robinson, The Kansas Conflict (Lawrence, Kan., 1898), pp. 251–256; соответствующие документы, такие как обвинительные акты, прокламации маршала, письма Комитета безопасности в Лоуренсе и др, в Holloway, History of Kansas, pp. 314–319, и KSHS Transactions, V (189–196), 393–403; James C. Malin, «Judge LeCompte and the ‘Sack of Lawrence’, May 21, 1856», Kansas Historical Quarterly, XX (1953), 465–494; Johnson, Battle Cry, pp. 155–160; Nichols, Bleeding Kansas, pp. 106–109; Nevins, Ordeal, II, 433–437.

В книге Johnson, Battle Cry, p. 315, n. 49, есть прекрасное резюме о гостинице «Свободный штат» как об укреплении; также см. Nichols, Bleeding Kansas, p. 280.

Дэвид Дональд, Чарльз Самнер и приход гражданской войны (Нью-Йорк, 1960), стр. 278–31 I, представляет собой окончательный научный отчет. Текст речи Самнера и последующие обличения Самнера другими сенаторами см. в Congressional Globe, 34 Cong., 1 sess., appendix, pp. 529–547. Наиболее важные исходные материалы, касающиеся нападения Брукса, содержатся в House Reports, 34 Cong., 1 sess. № 182 (серия 868), озаглавленном: «Предполагаемое нападение на сенатора Самнера». Также: Robert L. Meriwether (ed.), «Preston S. Brooks on the Caning of Charles Sumner», South Carolina Historical and Genealogical Magazine, LII (1951), 1–4; «Statement by Preston S. Brooks», Massachusetts Historical Society Publications, LXI (1927–28), 221–223.

Дональд, Самнер, стр. 312–342, содержит исчерпывающий и взвешенный анализ инвалидности Самнера.

Освальд Гаррисон Виллард, Джон Браун, 1800–1859 (Бостон, 1910), долгое время считавшийся лучшей полной биографией, был вытеснен Стивеном Б. Оутсом, To Purge This Land with Blood: A Biography of John Brown (New York, 1970). Ещё одно современное исследование, написанное для широкого круга читателей, — Jules Abels, Man on Fire: John Brown and the Cause of Liberty (New York, 1971). Нлалин, «Браун и легенда о пятидесяти шести», исчерпывающе, научно и решительно антибрауновски описывает канзасский этап карьеры Брауна. Многие материалы по Брауну были собраны в книге Луиса Рюшамса (ред.) «Читатель Джона Брауна» (Лондон, 1959), а также в пересмотренном издании в мягкой обложке под названием «Джон Браун: Создание революционера» (New York, 1969). Дополнительные названия см. в сносках к гл. 14. Историографическую критику см. в статье Stephen B. Oates, «John Brown and His Judges: A Critique of the Historical Literature», CWH, XVII (1971), 5–24.

Малин, Браун и конец пятьдесят шестого года, является наиболее полным описанием резни, но см. также Oates, To Purge This Land, pp. 126–135, 383–388, для более краткого рассказа и другой интерпретации.

Это объяснение Малина, Broum and the Legend of Fifty-Six, pp. 509–592, но Оутс ставит его под сомнение, To Purge This Land, pp. 387–388.

Хилл Пиблз Уилсон, Джон Браун, солдат удачи: A Critique (Lawrence, Kan., 1913).

Malin, Brown and the Legend of Fifty-Six, pp. 593–628, основанные на очень обширных источниках; Nichols, Bleeding Kansas, pp. 120–150; Nevins, Ordeal, II, 476–486; Johnson, Battle Cry, pp. 181–230.

Эндрю Ридер, первый губернатор, и Уилсон Шеннон, второй губернатор, были вынуждены покинуть свой пост. Оба они начинали свою деятельность на условиях сердечности с фракцией сторонников рабства, но своими попытками быть беспристрастными разозлили эту фракцию. Оба совершали поступки, которые давали основания для их смещения, как показывает Рой Ф. Николс в книге «Франклин Пирс, молодой гикори с Гранитных холмов» (Rev. ed.; Philadelphia, 1958), pp. 407–418, 435–436, 444, 473–475, 478–479. Ридер спекулировал индейскими землями и созвал первое законодательное собрание в Пауни, в открытой прерии, где находились его земельные владения. Шеннон поставил администрацию в неловкое положение, использовав федеральные войска вместо гражданских властей, чтобы предотвратить заседание законодательного собрания Топеки. См. отчет комитета Говарда, стр. 933–949; National Intelligencer, 20 июня 1855 г.; Senate Reports, 34 Cong., 1 sess. No. 34 (Serial 836); Robinson, Kansas Conflict, pp. 202–203; «Документальная история Канзаса», содержащая протоколы заседаний, переписку, речи, резолюции и т. д., касающиеся администраций Ридера и Шеннона, в KSHS Transactions, III (1883–85), 226–337; IV (1886–88), 385–403; V (1891–96), 163–264; Nichols, Bleeding Kansas, pp. 31–36, 130–139.

Об умиротворении Гири и его последующем губернаторском опыте — John H. Gihon (секретарь Гири), Geary and Kansas (Philadelphia, 1857), с текстами прокламаций Гири и т. д. Гири использовал федеральные войска, чтобы заставить «армии» обеих сторон расформироваться; он приказал распустить все существующие «ополчения»; и он приказал всем взрослым мужчинам записаться в новое ополчение. Johnson, Battle Cry, pp. 231–234; Nichols, Bleeding Kansas, pp. 145–185; Allan Nevins, The Emergence of Lincoln (2 vols.; New York, 1950), I, 133–140; «Документальная история Канзаса», содержащая протоколы заседаний, переписку и т. д. губернаторства Гири, KSHS Transactions, IV, (1886–88), 520–742; V (1891–96), 264–289.

Nevins, Emergence, I, 133–139.

Глиндон Г. Ван Деузен, Уильям Генри Сьюард (Нью-Йорк, 1967), с. 168–169; Невинс, Ордалия, II, 419–428, 471–472; Ульрих Боннелл Филлипс, Жизнь Роберта Тумбса (New York, 1913), pp. 125–128; Congressional Globe, 34 Cong. 1 sess., appendix, pp. 749–805, 844.

Это обсуждение основано на Gates, Fifty Million Acres, pp. 106–108, со ссылками на Missouri Republican, Aug. 12, 1857, New York Tribune, Dec. 15, 1856, и письма Pomeroy, Dec. 19, 1856, и Whitfield, May 9, 1857, как процитировано. 12 июня 1857 года Дэвид Атчисон написал мэру города Колумбия, штат Южная Каролина: «Некоторые из наших друзей… обращают своё внимание на спекуляцию и зарабатывание денег. Поэтому я бы предложил больше не собирать деньги [на прорабовладельческое дело] в Южной Каролине». Parrish, Atchison, p. 208.

Малин, Браун и легенда о пятидесяти шести, является классическим исследованием пропагандистской войны, которая также подробно рассматривается в Nichols, Bleeding Kansas, особенно во многих примечаниях на стр. 265–296. Также смотрите Nichols, Pierce, pp. 473–480. О «Вестнике свободы»: Malin, pp. 32–33, 63–68; Johnson, Battle Cry, pp. 89–91. См. также Ральф Вольнев Харлоу, «Взлет и падение движения помощи Канзасу», AFIR, XU (1935), 1–25.

Малин, Браун и легенда о пятидесяти шести, стр. 34.

Ibid., pp. 89–92 (содержит цитату из Грили), 228–229 (о Каги), 231–238; Jeter Allen Isely, Horace Greeley and the Republican Party, 1853–1861: A Study of the New York Tribune (Princeton, 1947), pp. 130–142, 173–184; Bernard A. Weis-berger, Reporters for the Union (Boston, 1953), pp. 23–41.

Дональд, Самнер, с. 302, считает, что «возможно, миллион копий речи Самнера „Преступление против Канзаса“ были распространены»; о предвзятом отношении комитета Говарда: Malin, Brown and the Legend of Fifty-Six, pp. 50, 59; Nichols, Bleeding Kansas, p. 118.

Малин, «Proslavery Background of the Kansas Struggle», p. 301, цитирует рукописный отчет Уильяма Хатчинсона о речи Атчисона 4 февраля 185G: «Я бы не советовал вам сжигать дома. Я бы не советовал вам стрелять в человека. Если вы сжигаете дом, вы выставляете семью за дверь; если вы стреляете в человека, вы стреляете в отца, в мужа. Не делайте ничего бесчестного. Ни один человек не достоин пограничного хулигана, который совершил бы бесчестный поступок».

Malin, Brown and the Legend of Fifty-Six, pp. 93–94, 73, цитируя New York Tribune, 31 мая, 5 июня (Джонс не стрелял), 8 мая (стрелял прорабовладелец) и 15 мая (виноват в том, что подставил себя под выстрел антирабовладельца) — последнее также в Herald of Freedom, 26 апреля 185G.

New York Tribune, 28 мая 1856 г.; Isely, Greeley and Republican Party, pp. 130–142; Malin, Brown and the Legend of Fifty-Six, pp. 92–94; Weisbergcr, Reporters, pp. 33–34.

Палата назначила комитет по расследованию, большинство членов которого рекомендовало исключить Брукса; за это предложение проголосовали 121 против 95 (все южные конгрессмены, кроме одного, были в меньшинстве), но не набрали необходимых двух третей голосов; Брукс, тем не менее, подал в отставку, выставил свою кандидатуру на перевыборы и победил. Congressional Globe, 34 Cong., 1 sess., p. 1628. О реакции южан и северян на нападение Брукса см. Nevins, Ordeal, II, 446–448; Donald, Sumner, pp. 297–311; Avery O. Craven, The Growth of Southern Nationalism, 1848–1861 (Baton Rouge, 1953), pp. 228–236 (расходится с Дональдом в заключении, что Юг не был един в одобрении нападения).

6 июня 1856 года Джеймс Харрис, присутствовавший в доме, из которого группа Брауна вывела Уильяма Шермана на улицу, чтобы убить его, показал, что он «узнал» двоих из этой группы — «мистера Брауна, чье имя я не помню, обычно известный под прозвищем „Старик Браун“, и его сын, Оуэн Браун». Показания под присягой в отчете Комитета Говарда, стр. 1178. Джон Дойл также описал лидера группы убийц, но, не зная его раньше, не смог идентифицировать его как Брауна, а миссис Уилкинсон назвала «одного из сыновей капитана Брауна» (с. 1175–1181). В книге «Малин, Браун и легенда пятидесяти шести», с. 568–577, показано, что четыре свидетеля дали показания под присягой против Брауна и что ордер на его арест по обвинению в убийстве был выдан 28 мая 1856 года. Чикагская демократическая пресса от 5 июня и нью-йоркская «Трибьют» от 17 июня (цитируется по Malin, pp. 111, 100) опубликовали сообщения, в которых назвали Брауна убийцей. Короче говоря, Браун был опознан, официально обвинен и назван в прессе лидером банды убийц в течение трех недель после резни. Несмотря на эти факты, пропагандисты свободного штата более двадцати лет продолжали поддерживать в обществе впечатление, что Браун был ложно обвинен.

New York Times, June 5, 12, 1856; Sara T. D. Robinson, Kansas, Its Interior and Extenor Life (Boston, 1856), p. 318, говорит об убийствах, совершенных Поттаватоми, но упоминает их как слухи, наряду с другими слухами, которые были доказаны как ложные, тем самым фактически предполагая, не утверждая, что сообщения Поттаватоми были ложными.

NewYoik Tribune, June 4, 5, 6, 9, 10, 12, 1856, и обсуждение в Malin, Brown and the Legend of Fifty-Six, pp. 95–1 1 1, также цитируя Chicago Tnbune, June 3, и Springfield Republican, June 4, 1856.

Нью-Йорк Таймс, 31 мая 1856 г.

Филлипс, Завоевание Канзаса, стр. 317.

Ibid., pp. 316–317. Было много сообщений о том, что группа антирабовладельцев застала группу прорабовладельцев за насилием над другим антирабовладельцем, что началась драка, и прорабовладельцы были убиты в драке. Прорабов описывали как людей, занимавшихся грабежом или другими хищническими или агрессивными действиями, и даже уничижительно называли неграмотными. Любое признание того, что безоружные мужчины, не участвовавшие в каких-либо агрессивных действиях, были выведены из своих хижин и убиты, тщательно избегалось.

Доклад меньшинства Мордекая Оливера, стр. 104–107 (не путать со стр. 104–107 свидетельских показаний) в отчете Комитета Говарда. Также стр. 1175–1181 свидетельских показаний.

Джон Браун жене и детям, июнь 1856 г., в книге Ф. Б. Санборна (ред.) «Жизнь и письма Джона Брауна» (Бостон, 1891), стр. 236–241.

Malin, Brown and the Legend of Fifty-Six, pp. 363–364, 385–387. Исповедь Таунсли, впервые опубликованная в Lawrence Daily Journal, 10 декабря 1879 года.

Выше, гл. 5, прим. 18.

10 июня 1852 года Дэвид Аутлоу из Северной Каролины заявил в Палате представителей: «Партийные узы — одна из самых сильных ассоциаций, связывающих людей вместе…Само название партии обладает талисманной силой воздействия на страсти и предрассудки людей». Congressional Globe, 32 Cong., 1 sess., appendix, p. 678. См. Аллен Джонсон, «Национализирующее влияние партии», Йельский обзор, XV (1907), 283–292.

Тумбс — Джону Дж. Криттендену, 3 января 1849 г., в книге Ульриха Боннелла Филлипса (ред.) «Переписка Роберта Тумбса, Александра Х. Стивенса и Хауэлла Кобба», AHA Annual Report, 1911, II, 139. Onjan. 22, Тумбс писал Криттендену: «Мы полностью сорвали Калхуна в его жалкой попытке создать партию Юга… Я сказал ему, что союз Юга невозможен и нежелателен до тех пор, пока мы не будем готовы распустить Союз». Ibid., p. 141.

Уильям Нисбет Чемберс, Олд Буллион Бентон: Senator from the New HVs/: Thomas Hart Benton, 1782–1858 (Boston, 1956), pp. 332–337; Glyndon G. Van Deusen, William Henry Seward (New York, 1967), pp. 107–110; Jeter Allen Isely, Horace Greeley and the Republican Party, 1853–1861: A Study of the New York Tribune (Princeton, 1947), p. 36; Hans L. Trefousse, Benjamin Franklin Wade, Radical Republican from Ohio (New York, 1963), pp. 56–59; Reinhard H. Luthin, «Abraham Lincoln and the Massachusetts Whigs in 1848», XEQ XIV (1941), 619–632.

Составлено на основе данных, приведенных в книге W. Dean Bnrnham, Presidential Ballots, 1836–1892 (Baltimore, 1955).

Стюарт Митчелл, Горацио Сеймур из Нью-Йорка (Cambridge, Mass., 1938), p. 111, замечает, что Барнбернеры, которые позже поддержали Пирса в 1852 году и Бьюкенена в 1856 году, не могли быть очень глубоко привержены антирабочему движению в 1848 году. «Кажется очевидным, — говорит он, — что в 1848 году Барнбернеры обманом заставили Свободных Солистов прикрыться реформами для собственной политической мести Полку и Кассу».

Там же, с. 112–114; Уолтер Л. Ферри, «Нью-Йоркская демократия: Разделение и воссоединение, 1847–1852» (докторская диссертация, Пенсильванский университет, 1953 г.).

Теодор Кларк Смит, Партии свободы и свободной почвы на Северо-Западе (Нью-Йорк, 1897), с. 160–161, 176; Мартин Б. Дуберман, Чарльз Фрэнсис Адамс, 1807–1886 (Бостон, 1961), с. 160–161, 174–179; см. также Дэвид Дональд, Чарльз Самнер и приближение гражданской войны (Нью-Йорк, 1960), с. 249.

Smith, Liberty and Free Soil Parties, pp. 164–175; Reinhard H. Luthin, «Salmon P. Chase’s Political Career before the Civil War», MVHR, XXIX (1943), 517–540; J. W. Schuckers, The Life and Public Services of Salmon Portland Chase (New York, 1874), pp. 91–96.

Trefousse, Wade, pp. 64–67.

Лучший и наиболее полный отчет о чрезвычайно сложных маневрах, приведших к избранию Самнера, содержится в Donald, Sumner, pp. 164–202, но см. также Duberman, Charles Francis Adams, pp. 158–174; Ernest A. McKay, «Henry Wilson and the Coalition of 1851», NEQ XXXVI (1963), 338–357.

Составлено на основе данных в Burnham, Presidential Ballots; о выборах в целом см. Roy F. andjeannette Nichols, «Election of 1852», in Arthur M. Schlesinger, Jr., et al. (eds.), History of American Presidential Elections, 1789–1968 (4 vols.; New York, 1971), II, 921–950.

Это утверждение основано на анализе голосов избирателей по штатам для рабовладельческих и свободных штатов. См. U.S. Bureau of the Census, Historical Statistics of the United States, Colonial Times to 1957 (Washington, 1960), p. 685. В 1836 году Ван Бюрен был избран без явного электорального большинства в рабовладельческих штатах, но его голоса там составили 61, в то время как у вигов было 54, а 11 голосов Южной Каролины достались антиджексоновскому билету.

Это утверждение подлежит исключению, поскольку в 1868 году Грант получил больше бывших рабовладельческих штатов (семь), чем Сеймур (пять) (52 избирательных голоса против 37), но не получил большинства, так как три штата с 26 голосами не были вовремя реконструированы для подачи голосов; а в 1872 году демократы получили шесть бывших рабовладельческих штатов и потеряли семь (63 против 53), а в двух, с 12 избирательными голосами, голоса не были подсчитаны. Ibid, pp. 688–689.

Там же, стр. 686–687.

При первом голосовании в конвенте Кас получил 116 голосов из 288; из них 72 голоса были получены от свободных штатов, 38 — от верхнего Юга (Делавэр, Мэриленд, Кентукки, Теннесси, Миссури) и только 6 — от нижнего Юга (Луизиана). Бьюкенен набрал 101 голос на 25-м голосовании (его максимум — 104); из них 27 — от его родного штата Пенсильвания, только 20 — от других свободных штатов, и 54 — от рабовладельческих штатов. Основным источником данных о голосовании на съезде является «Официальный отчет о работе Демократического национального собрания, состоявшегося в Балтиморе 22 мая 1848 года» (N.P., 1848), но данные о голосовании удобно собраны в книге «Решения съезда и протоколы голосования» (Richard C. Bain, Convention Decisions and Doting Records, Washington, D.C., 1960).

О том, насколько Скотт был политическим ставленником Сьюарда, см. Van Deusen, Seward, pp. 141–142; Charles Winslow Elliott, Winfield Scott, the Soldier and the Man (New York, 1937), pp. 607–613; Arthur Charles Cole, The Whig Party m the South (Washington, 1913), pp. 224–226, 258–261; HarryJ. Carman and Reinhard H. Luthin, «The Seward-Fillmore Feud and the Disruption of the Whig Party», ЛТ//, XLI (1943), 335–357.

Выше, стр. 122.

Джордж Тикнор Кертис, «Жизнь Дэниела Уэбстера» (2 тома; Нью-Йорк, 1870), II, 621, приводит данные о голосовании по каждому из 53 бюллетеней.

National Intelligencer, 29 июня 1852 г.

Письмо южных вигов, там же, 5 июля 1852 года. О расколе среди южных вигов см. Cole, Whig Party in the South, pp. 257–27G; Ulrich Bonnell Phillips, The Life of Robert Toombs (New York, 1913), pp. 110–115; Horace Montgomery, Cracker Parties (Baton Rouge, 1950), pp. 72–11G; Joseph Howard Parks, John Bell of Tennessee (Baton Rouge, 1950), pp. 271–282; Albert D. Kirwan, John J. Crittenden: Борьба за Стоп (Лексингтон, Кай., 19G2), стр. 2G5–288.

О безнадежности дилеммы Скотта говорит тот факт, что в Isely, Greeley and Republican Party, p. 40, говорится, что Скотт «публично заявил о своей поддержке платформы… тем самым завязав свою кандидатуру в узел» (он был слишком прорабовладельческим), а в Cole, Whig Party in the South, p. 275, говорится, что «Сьюард и его союзники были фатальными для успеха Скотта» (он был слишком антирабовладельческим).

Cole, Whig Parly in the South, pp. 259–276.

Curtis, Webster, II, 626–627, 688–689, 693.

Об относительно большей силе антирабовладельческих настроений среди северных вигов по сравнению с северными демократами ясно свидетельствуют два голосования в Палате представителей. По Закону о беглых рабах (1850) северные демократы проголосовали 26 голосов «за», 16 «против»; северные виги — 3 «за», 50 «против». По закону Канзаса-Небраски (1854) демократы-северяне проголосовали 44 голоса «за», 44 «против»; виги-северяне — 0 голосов «за», 44 «против».

Мэн и Нью-Гэмпшир были демократами, но до 1852 года Коннектикут и Род-Айленд голосовали за джексонианскую партию только один раз в период с 1824 по 1848 год. Ли Бенсон, Концепция джексонианской демократии: New York as a Test Case (Princeton, 1961), pp. 177–179, говорит, что виггистская солидарность янки преувеличена, но что нью-йоркские избиратели из Новой Англии были слегка виггистами. См. ниже, с. 244. См. также Wilfred E. Binkley, American Political Parties: Their Natural History (2nd ed.; New York, 1945), pp. 163–165.

О соотношении виггизма и пуританства см. в Benson, Concept of Jacksonian Democracy, pp. 198–207. О связи между пуританством и реформаторскими движениями см. Clifford S. Griffin, Their Brothers’ Keepers: Moral Stewardship in the United States, 1800–1865 (New Brunswick, N.J., 1960); David Donald, «Toward a Reconsideration of Abolitionists», in his Lincoln Reconsidered (New York, 1956), pp. 27, 29.

О хлопковых вигах см. Thomas H. O’Connor, Lords of the Loom: The Cotton Whigs and the Coming of the Civil War (New York, 1968).

A. G. Riddle, The Life of Benjamin F. Wade (Cleveland, 1888), p. 219; Elliott, Scott, p. 627.

Все эти данные о распределении сил демократов в Конгрессе по секциям взяты из списков членов Конгресса с указанием партийной принадлежности, опубликованных в соответствующих выпусках «Глобуса Конгресса», «Альманаха вигов» и «Альманаха Трибьюн». Для целей этого подсчета все рабовладельческие штаты (включая Делавэр) рассматриваются как «южные», а все свободные штаты (включая Калифорнию и Орегон) — как «северные».

См. ниже, с. 325–326. Сравнение относительной силы раскольнических сил внутри партии вигов и демократов в 1852 году см. в Don E. Fehrenbacher, Prelude to Greatness: Lincoln in the 1850’s (Stanford, 1962), p. 26.

См. таблицы процентного соотношения в Svend Petersen, A Statistical llistoty of the American Presidential Elections (New York, 1963). Тейлор набрал 45,5% голосов избирателей в свободных штатах, а Скотт — 43,6%, но поскольку Скотт получил большую часть голосов бывших «свободных почв», его процентное поражение было более разочаровывающим, чем можно было бы предположить по одним только цифрам.

Frederic Bancroft, The Life of William Henry Seward (2 vols.; New York, 1900), I, 365–368; Albert J. Beveridge, Abraham Lincoln, 1809–1858 (4 vols.; Boston, 1928), III, 218–361; Fehrenbacher, Prelude, pp. 19–47; Reinhard H. Luthin, «Abraham Lincoln Becomes a Republican», Political Science Quarterly, LIX (1944), 420–438.

Данные взяты из таблиц в «Исторической статистике США»; Малдвин Аллен Джонс, Американская иммиграция (Чикаго, 1960), стр. 92–116.

Там же. Об ирландской миграции см. Marcus Lee Hansen, The Atlantic Migration, 1607–1860 (Cambridge, Mass., 1940), pp. 242–306; Hansen, The Immigrant in American History (Cambridge, Mass., 1940), pp. 154–174; Cecil Woodham-Smith, The Great Hunger: Ireland, 18J5–18J9 (New York, 1962). Оливер МакДонах, «Ирландская эмиграция в Соединенные Штаты Америки и британские колонии во время голода», в R. Dudley Edwards and T. Desmond Williams (eds.). The Great Famine (New York, 1957).

О враждебном отношении к католикам в первой половине XIX века главным исследованием является Ray Allen Billington, The Protestant Crusade, 1800–1860: A Study of the Origins of American Nativism (New York, 1938, and Chicago, 1964 — ссылки даны на чикагское издание). Также сестра Мэри Августина Рэй, «Мнение американцев о римском католицизме в восемнадцатом веке» (Нью-Йорк, 1936). Другие исследования нативизма приведены в примечаниях 38, 45.

Billington, Protestant Crusade, pp. 53–90, 196–198, 220–237, 302–314.

Бенсон, Концепция джексоновской демократии, стр. 278–287. Роль ирландцев на этом этапе американской истории является предметом обширной литературы. См. в особенности Oscar Handlin, Boston’s Immigrants, 1790–1880: A Study in Acculturation (Cambridge, Mass., 1941; rev. ed., 1959); Hansen, Immigrant in American History, pp. 97–128; William G. Bean, «Puritan versus Celt, 1850–1860», L’EQ VII (1934), 70–89; Philip D. Jordan, «The Stranger Looks at the Yankee», in Henry Steele Commager (ed.), Immigration and American History: Essays in Honor of Theodore C. Blegen (Minneapolis, 1961), pp. 55–78; Thomas N. Brown, «The Origins and Character of Irish-American Nationalism», Review of Politics, XVIII (1956), 327–358; Thomas T. McAvoy, «The Formation of the Catholic Minority in the United States, 1820–1860», Review of Politics, X (1948), 13–34; Robert Ernst, Immigrant Life in Lfew York City, 1825–1863 (New York, 1949); Max Berger, «The Irish Emigrant and American Nativism as Seen by British Visitors, 1836–1860», PMHB, LXX (1946), 146–160; Florence E. Gibson, The Attitudes of the \’ew York Irish toward State and National Affairs, 1848–1892 (New York, 1951), pp. 59–1 10; Carl Wittke, The Irish in America (Baton Rouge, 1956), pp. 125–134; George W. Potter, To the Golden Door: The Story of the Irish in Ireland and America (Boston, 1960), pp. 371–386; William G. Bean, «An Aspect of Know Nothingism — the Immigrant and Slavery», SAQ XXIII (1924), 319–334.

Винсент П. Ланни, Государственные деньги и приходское образование: Епископ Хьюз, губернатор Сьюард и спор о школе в Нью-Йорке (Кливленд, 1968); Bancroft, Seward, 1, 96–101; Billington, Protestant Crusade, pp. 142–165.

Elliott, Scott, pp. 625–646; Corwin to James A. Pearce, Oct. 20, 1854, in Bernard C. Steiner, «Some Letters from the Correspondence of James Alfred Pearce», Maryland Historical Magazine, XVII (1922), 40–41. В книге Kirwan, Crittenden, pp. 293–296, приводятся многочисленные свидетельства убежденности вигов в том, что иностранные голоса стали решающим фактором их поражения в 1844, а также в 1852 году; Binkley, American Political Parties, pp. 162–163, 187–190; Nichols, «Election of 1852», pp. 947–948.

Оппозиция Сьюарда против «Знающих» была настолько сильной и откровенной, что, возможно, впоследствии стоила ему республиканской номинации на пост президента. См. его речь от 12 июля 1854 года в Congressional Globe, 33 Cong., 1 sess., pp. 1708–1709.

Billington, Protestant Crusade, pp. 166–288, 337–338; 380–407; W. Darrell Overdyke, The Know-Nothing Party in the South (Baton Rouge, 1950), pp. 34–44.

Об истоках Республиканской партии см. Andrew Wallace Crandall, The Early History of the Republican Party, 1854–1856 (Boston, 1930); Eric Foner, Free Soil, Free Labor, Free Men: The Ideology of the Republican Party before the Civil War (New York, 1970); Isely, Greeley and Republican Party, pp. 86–170; Bancroft, Seward, I, 363–424; Beveridge, Lincoln, III, 263–296; George H. Mayer, The Republican Party, 1854–1964 (New York, 1964), pp. 23–47; Fehrenbacher, Prelude, pp. 19–47; Binkley, American Political Parties, pp. 206–221; Hans L. Trefousse, The Radical Republicans: Lincoln’s Vanguard for Racial Justice (New York, 1969), pp. 66–102; Michael Fitzgibbon Holt, Forging a Majority: The Formation of the Republican Party in Pittsburgh, 1848–1860 (New Haven, 1969); Morton M. Rosenberg, Lowaon the Eve of the Civil War: A Decade of Frontier Politics (Norman, Okla., 1972).

«Нью-Йорк Трибьюн» и «Нью-Йорк Таймс», 14, 16 июля 1855 года.

О политическом нативизме и партии «Знание» см. Billington, Protestant Crusade, pp. 380–436; Overdyke, Know-Nothing Party in South, pp. 36–155; Гарри Джей Карман и Рейнхард Х. Лютин, «Некоторые аспекты движения „Незнайки“, пересмотренные», SAQ XXXIX (1940), 213–234; Джон Хайэм, «Другой взгляд на нативизм», Catholic Histoncal Review, XLIV (1958), 147–158; Томас Дж. Curran, «Seward and the Know-Nothings», New York Historical Society Quarterly, LI (1967), 141–159; Ira M. Leonard, «The Rise and Fall of the American Republican Party in New York City, 1843–1845», ibid, L (1966), 151–192; Louis Dow Scisco, Political Xativism in New York State (New York, 1901); Mary St. Patrick McConville, Political Xativism m the State of Maryland, 1830–1860 (Washington, 1928); Laurence Frederick Schmeckebier, The History of the Know Xothing Party in Maryland (Baltimore, 1899); Philip Morrison Rice, «The Know-Nothing Party in Virginia, 1854–1856», Virginia Magazine of History and Biography, LV (1947), 61–75, 159–167; James H. Broussard, «Some Determinants of Know-Nothing Electoral Strength in the South, 1856», Louisiana History, VII (1966), 5–20; Leon Cyprian Soulé, The Know-Xothing Party in New Orleans (Baton Rouge, 1962); Agnes Geraldine McGann, Xativism in Kentucky in 1860 (Washington, 1944); Carl Fremont Brand, «The History of the Know Nothing Party in Indiana», 1MH, XVIII (1922), 47–81, 177–206, 266–306; John P. Senning, «The Know-Nothing Movement in Illinois, 1854–1856», ISHS Journal, VII (1914), 7–33; Joseph Schafer, «Know-Nothingism in Wisconsin», Wisconsin Magazine of History, VIII (1924), 3–21; Ralph A. Wooster, «An Analysis of the Texas Know-Nothings», SWHQ LXX (1967), 414–423; Peyton Hurt, «The Rise and Fall of the ‘Know Nothings’ in California», California Histoncal Society Quarterly, IX (1930), 16–49, 99–128.

О раннем движении за умеренность см. John Allen Krout, The Origins of Prohibition (New York, 1925), pp. 176–177, 217–220, 262–304; Griffin, Their Brothers’ Keepers, pp. 112–151, 217–241; Joseph R. Gusfield, Symbolic Crusade: Status Politics and the Amencan Temperance Movement (Urbana, 111., 1963), pp. 36–60; Alice Felt Tyler, Freedom’s Ferment: Фазы американской социальной истории до 1860 года (Миннеаполис, 1944), с. 308–350; Frank L. Byrne, Prophet of Prohibition: Xeal Dow and His Cnisade (Madison, Wis., 1961).

Бинкли, Американские политические партии, стр. 195.

Дуглас заявил, что на выборах 1854 года победили не республиканцы, а «ноу-ноттинги»; движение против Небраски стало, по его словам, «тиглем, в который они вылили аболиционизм, алкоголизм Мэна и то, что осталось от северного виггизма, а затем протестантское чувство против католического и туземное чувство против иностранного». Congressional Globe, 33 Cong., 2 sess., appendix, pp. 216–230.

Billington, Protestant Crusade, p. 389, цитируя New York Herald и Boston Pilot. О масштабах побед Незнайки см. там же, с. 387–406; Allan Nevins, Ordeal of the Union (2 vols.; New York, 1947), II, 326–328, 341–346; Ovcrdyke, Know-Nothing Party m South, pp. 57–90.

Список американцев (Know-Nothings) в 34-м Конгрессе см. в речи представителя С. А. Смита из Теннесси, 4 апреля 1856 г., в Congressional Globe, 34 Cong., 1 sess., appendix, p. 352. Список антирабочих или антинебраскских деятелей в том же Конгрессе см. в «Альманахе вигов и реестре Соединенных Штатов» за 1855 год и «Альманахе Трибьюн и политическом реестре» за 1856 год. Сравнение этих списков показывает указанное выше распределение. Уильям А. Ричардсон, демократ от штата Иллинойс, обращаясь к оппозиции, сказал: «При любом взгляде на ваши принципы вы находитесь в большинстве. Как республиканцы, вы имеете большинство. Как американцы, вы также имеете большинство». Congressional Globe, 34 Cong., 1 sess., p. 314.

О связи между нативизмом и республиканизмом см. Foner, Free Soil, pp. 226–260.

Об использовании секс-сенсаций в аболиционистской литературе (в отличие от серьёзного внимания к сексуальной эксплуатации женщин-рабынь) см. Arthur Young Lloyd, The Slavery Controversy, 1831–1860 (Chapel Hill, 1939), pp. 83–92, 97–99. О той же теме в антикатолической литературе см. Billington, Protestant Crusade, pp. 99–108, 361–367. Об «одном огромном борделе», там же, с. 167, цитируя American Protestant Vindicator, Dec., 1, 1841; и речь Уэнделла Филлипса, 27 января 1853 г., в Phillips, Speeches, Lectures and Letters (Boston, 1864), p. 108; о «Хижине дяди Тома ноу-нигилизма», Billington, p. 108. Обратите внимание на впечатляющие эффекты и результаты, которых добился преподобный Генри Уорд Бичер, проводя шуточные аукционы по продаже девушек-негритянок в Плимутской церкви в Бруклине (), Paxton Hibben, Henry Ward Beecher (New York, 1927), pp. 136, 150. Дэвид Брион Дэвис, «Некоторые темы контрподрывной деятельности: Анализ антимасонской, антикатолической и антимормонской литературы», MVHR, XLVII (1960), 205–224, показывает сходство в «проективных фантазиях», которые использовались против трех названных групп, несмотря на их фактическую несхожесть. Антирабовладельческая пропаганда того времени проводит очевидные параллели и использует те же самые «проективные фантазии», но она не включена в анализ Дэвиса. См. также его работу «Заговор рабовладельцев и параноидальный стиль» (Батон-Руж, 1969), в которой он приходит к выводу (с. 85), что образ «рабовладельческой власти» был иррациональным, но использовался так хорошо, что был «почти провидческим».

Линкольн — Джошуа Спиду, 24 августа 1855 г., Roy P. Basler (ed.), The Collected U’orfa of Abraham Lincoln (8 vols.; New Brunswick, N.J., 1953), II, 320–323.

См. Nevins, Ordeal, II, 329–331, о «естественной симпатии… между сторонниками умеренности, противниками рабства, вигами и северными „ноу-ноттингами“».

Billington, Protestant Crusade, p. 421; Kirwan, Crittenden, p. 300.

Чарльз Грэнвилл Гамильтон, Линкольн и движение «Знание» (Вашингтон, 1954 г.), стр. 9.

Что касается брака, сравните Аллан Невинс, Фремонт: Pathmarker of the West (New York, 1939), p. 69, с его Ordeal of the Union, II, 496.

О степени Союза — Billington, Protestant Crusade, p. 423; о двенадцатом разделе — New York Timer, June 7–14, 1855; Henry Wilson, History of the Rise and Fall of the Slave Power in America (3 vols.; Boston, 1872–77), II, 423–432; Scisco, Political Nativism in New York, pp. 144–147; Overdyke, Know-Nothing Party in South, pp. 127–133; Speech of Elhelbert Barksdale, July 23, 1856, in Congressional Globe, 34 Cong, 1 sess., appendix, p. 1178; Kirwan, Crittenden, pp. 298–299.

Нью-Йорк Таймс, 15 июня 1855 г.; Harper’s New Monthly Magazine, XI (Aug 1855), 399; Wilson, Rise and Fall of Slave Power, II, 431–433.

«Нью-Йорк Таймс» и «Нью-Йорк Геральд», 19, 20, 21, 22 февраля 1855 года. Антирабовладельцы хотели, чтобы ссора на июньском заседании Совета 1855 года привела к определенному расколу, и поэтому описали её как таковую. Но на самом деле советы штатов Севера не порвали с национальным Советом; они, однако, поддержали требования о проведении второго заседания Совета для пересмотра Двенадцатого раздела. Делегации из девяти северных штатов, собравшиеся в Цинциннати в ноябре 1855 года, приняли резолюции, ведущие к этому второму заседанию. Нью-Йорк Таймс, 24 ноября 1855 года.

«Нью-Йорк Таймс» и «Нью-Йорк Геральд», 23, 24, 25, 26, 27 февраля 1856 г.

Фред Харви Харрингтон, «Первая победа Севера», JSH, V (1939), 186–205; Харрингтон, Боевой политик: Генерал-майор X. П. Бэнкс (Филадельфия, 1948), стр. 28–31. Длительная борьба закончилась только тогда, когда Палата представителей проголосовала (как и в 1849–50 гг.) за избрание большинством голосов. Бэнкс победил на 133-м голосовании, получив 103 голоса против 100 у Уильяма Эйкена из Южной Каролины и 11 разрозненных. Комментарии участников см. в Congressional Globe, 34 Cong., 1 sess., pp. 86, 174, 231, 242–245, 306, 308, 313, 315, 326, 1043; Temple R. Hollcroft (ed.), «A Congressman’s [Edwin B. Morgan] Letters on the Speaker Election in the Thirty-Fourth Congress», MVIIR, XLIII (1956), 444–458.

Очевидно, что многие номинальные «Знающие» вступили в Орден как средство продвижения антирабовладельческого дела, а на самом деле были диверсантами внутри организации. Генри Уилсон — яркий тому пример. См. его «Взлет и падение рабовладельческой власти», II, 417–419; также Эрнест А. Маккей, «Генри Уилсон: беспринципный Незнайка», Mid-America, XLVI (1964), 29–37; и Isely, Greeley and Republican Party, p. 165, цитируя Грили о «фальшивых» Незнайках.

Гамалиэль Бейли — Чарльзу Фрэнсису Адамсу, 20 января 1856 г., цитируется в Foner, Free Soil, p. 247.

Harrington, «First Northern Victory», pp. 204–205, цитируя Джошуа Р. Гид-дингса: «Мы сформировали, консолидировали и создали нашу партию»; и Турлоу Уида: «Республиканская партия теперь торжественно открыта». Двадцать дней спустя, 22 февраля, Республиканская партия провела своё первое национальное собрание в Питтсбурге.

Harrington, Fighting Politician, p. 36.

Хорас Грили заявил: «Наша настоящая беда — это съезд К.Н. 12-го числа». Цитируется в Nevins, Fremont, Pathmarker, p. 430.

Harrington, Fighting Politician, pp. 36–38; New York Times and New York Herald, June 13, 14, 15, 16, 17, 1856.

Нью-Йорк Таймс, 17, 19, 20 июня 1856 г.; Нью-Йорк Геральд, 17, 19 июня 1856 г.; Уильям Х. Сьюард своей семье, 7 июля 1856 г., в книге Фредерика В. Сьюарда, Сьюард в Вашингтоне как сенатор и государственный секретарь, 1846–1861 (Нью-Йорк, 1891), стр. 283.

Нью-Йорк Таймс и Нью-Йорк Геральд, 20, 21 июня 1856 г.

Сначала Фремонт заручился согласием североамериканцев на свою собственную номинацию, пообещав добиться снятия кандидатуры республиканского вице-президента и принять Джонстона в качестве своего товарища по выборам, но это обещание не было выполнено. См. письмо З. К. Пэнгборна Бэнксу от 25 июня 1856 г. в Fred Harvey Harrington, «Fremont and the North Americans», AHR, XLIV (1939), 847. Также письма Фрэнсиса Рагглса и Люциуса Пека из Североамериканского национального комитета в штаб-квартиру республиканцев, 30 июня и 4 августа 1856 г., цитируются Роем Франклином Николсом, «Некоторые проблемы первой президентской кампании республиканцев», AHR, XXVIII (1923), 493–494.

Роберт Дж. Рэйбек, Миллард Филлмор (Буффало, 1959 г.), стр. 386–414, рассказывает об отношениях Филлмора со «Знающими». В 1855 году Филлмор в частном порядке был посвящен в Орден, но, по-видимому, никогда не посещал собрания. Главные лейтенанты Филлмора тщательно подошли к получению политического контроля над организацией «Незнайки» в Нью-Йорке и использовали её для продвижения своего состояния. Но Филлмор не был антикатоликом; его дочь получила образование у монахинь, и он почти не касался нативистской темы во время кампании. Во время кампании членство Филлмора в то подтверждалось (New York Times, 3 марта 1856 г.), то опровергалось (New York Herald, 27 февраля 1856 г.).

Х. Э. фон Хольст, Конституционная и политическая история Соединенных Штатов (8 томов; Чикаго, 1876–92), V, 198; Schuckers, Chase, p. 161, говорит о партии «Незнайки» как о «ступеньке» для избирателей, которые собирались стать республиканцами. В Nevins, Ordeal, II, 331, говорится, что «избиратели непременно отпадут от „Незнайки“», потому что «национальная и религиозная терпимость — это абсолютно базовые элементы американской жизни». Но на самом деле дискриминационное отношение к иммигрантам и меньшинствам не исчезло вовсе; оно просто перестало выражаться в открытой политической форме.

Нью-Йорк Таймс и Нью-Йорк Геральд, 22–27 февраля 1856 г., за выдвижение Незнайки; Филлмор, который был за границей, принял выдвижение только 21 мая — письмо о принятии в Нью-Йорк Таймс, 16 июня 1856 г.; там же, 18 сентября 1856 г., на съезде в Балтиморе 150 делегатов, представлявших 21 штат, выдвинули Филлмора в качестве кандидата от партии вигов; Cole, Whig Party in the South, pp. 322–326; Overdyke, Know-Nothing Party in the South, pp. 73–155; Llerena Friend, Sam Houston, the Great Designer (Austin, 1954), p. 294; Kirwan, Crittenden, pp. 302–304, о попытках вигов убедить «Незнающих» отложить выдвижение своей кандидатуры; Rayback, Fillmore, pp. 403–405.

О съезде демократов: Рой Ф. Николс, «Разрушение американской демократии» (Нью-Йорк, 1948), стр. 2–18; Филип Шрайвер Клейн, «Президент Джеймс Бьюкенен» (Университетский парк, Па., 1962), стр. 245–260; Рой Ф. Николс, «Франклин Пирс, молодой Хикори Гранитных холмов» (rev. ed.; Philadelphia, 1958), pp. 450–469; George Fort Milton, The Eve of Conflict: Stephen A. Douglas and the Heedless liar (Boston, 1934), pp. 21 1–229; Official Proceedings of the Democratic National Convention Held in Cincinnati m 1856 (Cincinnati, 1856). О кампании в целом см. Рой Ф. Николс и Филип С. Клейн, «Выборы 1856 года», в Schlesinger, et al. (eds.), Presidential Elections, II, 1007–1033.

Nevins, Fremont, Patlirnarker, pp. 421–458; Nevins, Ordeal, II, 462–464; Ruhl Jacob Bartlett, John C. Fremont and the Republican Party (Columbus, Ohio, 1930); Glyndon G. Van Densen, Thurlow Weed, Wizard of the Lobby (Boston, 1947), pp. 208–21 1; Van Deusen, Seward, pp. 174–178; Crandall, Republican Party, pp. 154–288; William Ernest Smith, The Francis Preston Blair Family in Politics (2 vols.; New York, 1933), I, 299–379; Beveridge, Lincoln, IV, 29–81; Isely, Greeley and Republican Party, pp. 151–195; George W. Julian, «The First Republican National Convention», AHR, IV (1899), 313–322; Francis P. Вайзенбургер, «Жизнь Джона Маклина: политик в Верховном суде США» (Колумбус, Огайо, 1937), с. 146–152; Уильям Б. Хесселтайн и Рекс Г. Фишер (ред.), «Триммеры, траки и темпорализаторы: Записки Мурата Халстеда с политических съездов 1856 года» (Мэдисон, 1961).

См. данные в Petersen, Statistical History o/Amencan Presidential Elections, pp. 33–35.

О намерениях южан отделиться в случае избрания Фремонта см. Avery O. Craven, The Growth of Southern Nationalism, 1848–1861 (Baton Rouge, 1953), pp. 243–244; Nevins, Ordeal, II, 497–500; Milton, Eve of Conflict, p. 240; Barton H. Wise, The Life of Henry A. Wise of Virginia, 1806–1876 (New York, 1899), pp. 209–210; Wilson, Rise and Fall of Slave Power, II, 521 (о Генри А. Уайзе); Percy Scott Flippin, Herschel V Johnson of Georgia, State Rights Unionist (Richmond, 1931), pp. 75–79; Laura A. White, Robert Barnwell Rhett, Father of Secession (New York, 1931), pp. 137–138; Parks, John Bell, pp. 310–311; Henry T. Shanks, The Secession Movement in Virginia, 1847–1861 (Richmond, 1934), pp. 52–54; Joseph Carlyle Sitterson, The Secession Movement in North Carolina (Chapel Hill, 1939), pp. 132–135; Harold S. Schultz, Nationalism and Sectionalism in South Carolina, 1852–1860 (Durham, N.C., 1950), p. 123; Percy Lee Rainwater, Mississippi: Storm Center of Secession, 1856–1861 (Baton Rouge, 1938), pp. 37–38; Clement Eaton, «Henry A. Wise and the Virginia Fire Eaters of 1856», MVHR, XXI (1934–35), 495–512.

Вильсон, выступая в Сенате 14 апреля 1856 года, Congressional Globe, 34 Cong., 1 sess., appendix, p. 394; Эдвин Трокселл Фридли, The Issue and Its Consequences (n.p., n.d. — предвыборный памфлет, 1856), представлял южан так: «О, кровь и гром, разве вы не знаете, что все мы — кооперативные дезунионисты? Разве вы не знаете, что мы все полковники? Если вы это сделаете [изберете Фремонта], то четвертого марта следующего года целый батальон полковников подойдет к Вашингтону и захватит федеральные архивы, а также федеральное казначейство — в особенности казначейство».

О важности движения «Остановить Фремона» и стратегической ценности для демократов убеждения общественности в том, что Бьюкенен может остановить его, а Филлмор — нет, см. Kirwan, Crittenden, p. 306; Parks, John Bell, pp. 310–311; Montgomery, Cracker Parties, pp. 169–171; Rayback, Fillmore, pp. 409–413; Nevins, Ordeal, II, 491–492; Overdyke, Know-Nothing Party in South, pp. 146–151; Cole, Whig Party in the South, pp. 324–325; David M. Potter, «The Know-Nothing Party in the Presidential Election of 1856» (M.A. thesis, Yale University, 1933), pp. 98–103.

Бьюкенен — Нахуму Капену, 27 августа 1856 г., в George Ticknor Curtis, Life of James Buchanan (2 vols.; New York, 1883), II, 180–181.

Nichols, Disruption, pp. 41–50; Klein, Buchanan, pp. 257–260; Nevins, Ordeal, II, 505–507.

Хотя Бьюкенен получил 178 голосов выборщиков против 114 у Фремонта и 8 у Филлмора, он набрал лишь 45% голосов избирателей против 33% у Фремонта и 21% у Филлмора. В свободных штатах Фремонт получил 45,2%, Бьюкенен — 41,4%, Филлмор — 13,4%; в рабовладельческих штатах Бьюкенен — 56,1%, Филлмор — 43,9%, Фремон –.0005%. В Rayback, Fillmore, pp. 413–414, показано, что, хотя Филлмор, казалось бы, одерживает верх, в Кентукки процентное изменение составило менее 3 процентов от общего числа голосов (или 8016 голосов), Теннесси и Луизиана дали бы Филлмору достаточно голосов выборщиков, чтобы перебросить конкурс в Палату представителей.

О ранней истории Дреда Скотта см. Vincent C. Hopkins, Dred Scott’s Case (New York, 1951), pp. 1–8; Walter Ehrlich, «Was the Dred Scott Case Valid?». JAH, LV (1968), 256–265. Но наиболее полное исследование содержится в докторской диссертации Эрлиха (Вашингтонский университет, 1950), озаглавленной «История дела Дреда Скотта через решение».

До конца жизни Скотт был дружен с семьей Блоу. См. Джон А. Брайан, «Семья Блоу и их раб Дред Скотт», Бюллетень Миссурийского исторического общества, IV (1948), 223–231, V (1949), 19–25.

Hopkins, Dred Scott’s Case, pp. 10–18, 181–183; Ehrlich, «History of Dred Scott Case», pp. 51–97; John D. Lawson (ed.), American State Trials (17 vols.; St. Louis, 1921), XIII, 223–238.

Scott v. Emerson, 15 Missouri 413; о политической подоплеке в Миссури см. Richard R. Stcnberg, «Some Political Aspects of the Dred Scott Case», MVHR, XIX (1933), 571–577; Benjamin C. Merkel, «The Slavery Issue and the Political Decline of Thomas Hart Benton, 1846–1856», lit HR, XXXVIII (1944), 388–407; Hopkins, Dred Scott’s Case, pp. 18–22. О прецедентах, повлиявших на решения по Миссури, см. Helen T. Catterall, «Some Antecedents of the Dred Scott Case», AHR, XXX (1924), 56–71.

Юридическая связь Сэнфорда с Дредом Скоттом была одной из небольших загадок этого дела. В согласованном изложении фактов, использованном в федеральном иске, Сэнфорд был указан как владелец Скотта. Однако впоследствии именно Чаффи выступили в роли владельцев, когда Скотт был манумирован. В течение многих лет историки придерживались мнения, что миссис Чаффи (бывшая миссис Эмерсон) передала Скотта своему брату, Сэнфорду, путем «фиктивной продажи», а затем вернула себе право собственности. Хопкинс, «Дело Дреда Скотта», стр. 23–24, 29–30, 176, отвергает это объяснение, утверждая, что Сэнфорд просто действовал от имени своей сестры, возможно, потому, что он был назначен исполнителем завещания Эмерсона. Эрлих в работе «Было ли дело Дреда Скотта действительным?» подчеркнул факт, упомянутый Хопкинсом, — что Сэнфорд никогда не квалифицировался как душеприказчик Эмерсона — и предположил, что дело, следовательно, «не было должным образом рассмотрено Верховным судом» (p. 256). Однако следует добавить, что иск о свободе мог быть подан против любого, кто держал человека в качестве раба, независимо от того, утверждал он, что является законным владельцем или нет. Поскольку Сэнфорд признал, что держал Скоттов в качестве рабов, правовые отношения между ними не влияли на обоснованность иска.

Hopkins, Dred Scott’s Case, pp. 23–25; Lawson, American State Trials, XII1, 242–255.

Формально Скотт заявил о своём гражданстве в суде низшей инстанции; Сэнфорд оспорил это требование в заявлении об отказе от иска; Скотт возразил против заявления; суд поддержал возражение, но затем вынес решение в пользу Сэнфорда по существу дела. Скотт подал апелляцию, но, разумеется, не обжаловал решение по своему возражению, поскольку оно было вынесено в его пользу; Сэнфорд, заявив в суде низшей инстанции возражение по существу, согласно одной из точек зрения, отказался от своего права вновь поднимать вопрос о юрисдикции.

Эта подструктура, лежащая в основе разногласий в конгрессе, замечательно показана в работе Уоллеса Мендельсона «Дело Дреда Скотта — пересмотренное», Minnesota Law Review, XXXVIII (1953), 16–28.

Там же; Congressional Globe, 30 Cong., 1 sess., pp. 950, 1002; 9 U.S. Statutes at Large, 446, 453; 10 ibid., 277.

Роль Нельсона в проведении реорганизации впервые была установлена Чарльзом Уорреном, The Supreme Court in United States History (rev. ed., 2 vols.; Boston, 1926), II, 285, на основании заявления Джона А. Кэмпбелла от 13 октября 1874 года, опубликованного в 20 Wall x, xi. Тот факт, что решение может совпасть с президентской кампанией, очевидно, был приятен судье Маклину, который надеялся на президентскую номинацию от республиканцев и был бы рад возможности выразить несогласие с решением против Скотта. Возможно, другие судьи не хотели ни идти навстречу Маклину, ни принимать решение по делу в разгар избирательной кампании. Эдвард С. Корвин, «Решение по делу Дреда Скотта в свете современных правовых доктрин», AHR, XVII (1911), 53. Фрэнсис П. Вайзенбургер, Жизнь Джона Маклина (Колумбус, Огайо, 1937), стр. 197–198.

Джон А. Кэмпбелл, 24 ноября 1870 г., и Сэмюэл Нельсон, 13 мая 1871 г., к Сэмюэлу Тайлеру в Мемуарах Тайлера о Роджере Бруке Тейни (Балтимор, 1872), с. 382–385; Роберт К. Гриер — Джеймсу Бьюкенену, 23 февраля 1857 г., в John Bassett Moore (ed.), The Works of fames Buchanan (12 vols.; Philadelphia, 1908–11), X, 106–108.

Кертис — Тикнору, 8 апреля 1856 г., в Benjamin R. Curtis, Jr., Memoir of Benjamin Robbins Curtis (2 vols.; Boston, 1879), I, 180; New York Tribune, May 15, 1856.

Катрон — Бьюкенену, 19 февраля 1857 года; Гриер — Бьюкенену, 23 февраля 1857 года, в Moore (ed.), Works of Buchanan, X, 106–108. Главную роль Маклина и Кертиса в форсировании широкого решения с особой энергией отстаивал Фрэнк Х. Ходдер, «Некоторые этапы дела Дреда Скотта», MVHR, XVI (1929), 3–22.

Письмо Джона А. Кэмпбелла, приведенное в примечании 11, а также письмо Джорджу Т. Кертису от 30 октября 1879 года, процитированное в Allan Nevins, The Emergence of Lincoln (2 vols.; New York, 1950), II, 473, касающееся намерения суда 14 февраля и последующего ходатайства Уэйна. Невинс (стр. 473–477) утверждает, что Тейни, Дэниел и особенно Уэйн хотели широкого решения так же, как Маклейн, и даже больше, чем Кертис. См. также Alexander A. Lawrence, James Moore Wayne, Southern Unionist (Chapel Hill, 1943), pp. 153–156; Curtis, Curtis, I, 234–235.

О переписке Катрона-Гриера и Бьюкенена см. цитаты в примечании 13; о вмешательстве Бьюкенена — Philip G. Auchampaugh, «James Buchanan, the Court, and the Dred Scott Case», Tennessee Historical Magazine, IX (1926), 231–240.

Howard 393–454. В протоколе дела имя Джона А. Сэнфорда неправильно написано как Сэндфорд.

Случаи такого предполагаемого введения в заблуждение приводятся в Warren, Supreme Court, II, 303–304, 389–390; Charles W. Smith, Jr., Roger B. Taney, Jacbonian Jurist (Chapel Hill, 1936), p. 174; Tyler, Memoir of Taney, p. 373.

Howard 427. Также, стр. 394–395.

Там же, с. 450–451; Edward S. Corwin, «The Doctrine of Due Process of Law Before the Civil War», Harvard Law Review, XXIV (1911), 366–385, 460–479.

Тейни, Уэйн и Дэниел считали, что негр не может быть гражданином; Кэмпбелл, Катрон и Гриер — что Скотт был рабом, который не был освобожден к тому времени, когда он жил в Иллинойсе и на территории Висконсин, и поэтому не был гражданином; Нельсон — что вопрос не возникал; Кертис и Маклин — что Скотт был гражданином.

По иронии судьбы Кэмпбелл должен был в какой-то степени придерживаться аргументации Кэлхуна, ведь в 1848 году он написал письмо Кэлхуну, в котором утверждал, что Конгресс обладает всеми полномочиями для исключения рабства из территорий. Юджин И. Маккормак, «Судья Кэмпбелл и решение по делу Дреда Скотта», MVHR, XIX (1933), 565–571.

Сам Герье осознавал этот момент и 23 февраля написал Бьюкенену: «Я очень хочу, чтобы не оказалось, что линия широты должна обозначать линию раздела в суде».

Howard 589–590. Судья Маклин также отрицал судебную силу мнения Тейни: «Ничто из сказанного ими [большинством], не имеющее прямого отношения к юрисдикции суда, против которого они приняли решение, не может рассматриваться как авторитет. Я, конечно, не буду считать его таковым… Вопрос о юрисдикции, стоявший перед Судом, был решен ими авторитетно, но ничего сверх этого вопроса».

Хотя это мнение оказалось ошибочным, оно было широко распространено: Суд мог бы утихомирить спор о рабстве, вынеся однозначное решение. Судья Уэйн в своём согласном мнении говорил о спорных конституционных вопросах, «по которым возникли такие разногласия, что мир и согласие в стране требуют их разрешения путем судебного решения» (19 Howard 454–456). Позднее судья Кертис заявил, что Уэйн и Тейни «убедились в том, что для суда вполне осуществимо утихомирить все волнения по вопросу о рабстве на территориях, подтвердив, что у Конгресса нет конституционных полномочий запрещать его введение» (Curtis, Curtis, 1, 206, 234–236). Судья Катрон посоветовал Бьюкенену, что он может смело сказать в своей инаугурации, что «в силу его [Верховного суда] высокого и независимого характера можно предположить, что он примет решение и разрешит спор, который так долго и серьёзно будоражил страну и который в конечном итоге должен быть решен Верховным судом» (см. примечание 13 выше).

На одно слабое место в этом утверждении, обычно игнорируемое историками, указала газета Savannah, Georgia, Republican, 24 марта 1857 года: «По этому вопросу [obiter dictum] суд также является верховным судьей, в той же мере, что и по существу дела, и их решение не может быть обжаловано в соответствии с конституцией».

New York Courier, Dec. 18, 23, 1856, New York Tribune, Dec. 20, 1856, оба цитируются в Warren, Supreme Court, II, 286, 289. О политических амбициях судьи Маклина и о том, что он сообщал Джеймсу Харви из «Нью-Йорк Трибьюн» информацию о состоянии дела во время его рассмотрения, см. в Weisenburger, Life of John McLean, pp. 196–197; Jeter Allen Isely, Horace Greeley and the Republican Party, 1853–1861: A Study of the New York Tribune (Princeton, 1947), p. 226; Hopkins, Dred Scott’s Case, pp. 41–46; Auchampaugh, «Buchanan and Dred Scott Case», p. 234, цитирует Catron to Buchanan, Feb. 6, 1857: «Все наши мнения были опубликованы в N.Y. Tribune на следующий день после того, как мнения были выражены [на консультации]. Это, конечно, было грубым нарушением конфиденциальности, поскольку информация могла исходить только от судьи, который присутствовал на заседании. Это обстоятельство, я думаю, заставило шефа быть более настороженным, чем обычно».

New York Tribune, Jan. 5, 1857, и другие цитаты, в Warren, Supreme Court, II, 291–292.

Многочисленные свидетельства, из которых взяты приведенные выше цитаты, относительно нападок на суд, см. там же, II, 302–309. Пять южных судей постоянно осуждались как «рабовладельцы» (примеры приведены в Albert J. Beveridge, Abraham Lincoln, 1809–1858 [4 vols.; Boston, 1928], IV, 127), и их личное отношение к рабству представляет определенный интерес: Уэйн одно время владел рисовой плантацией с тридцатью-сорока рабами, а в 1856 году у него было девять рабов; у Дэниела обычно было четыре-пять рабов, которые использовались в качестве домашней прислуги; Катрон владел правом собственности на нескольких рабов в Теннесси, но разрешал им жить как свободным неграм, хотя эта практика была незаконной; Тейни и Кэмпбелл эмансипировали своих рабов. Lawrence, James Moore Wayne, p. 144; John P. Frank, Justice Daniel Dissenting: A Biography of Peter G. Daniel, 1784–1860 (Cambridge, Mass., 1964), p. 58; J. Merton England, «The Free Negro in Ante-Bellum Tennessee», JSH, IX (1943), 46–47 (о Катроне); Carl Brent Swisher, Roger B. Taney (New York, 1935), p. 94; Henry G. Connor, John Archibald Campbell (Boston, 1920), p. 71.

Бентон, Исторический и юридический анализ… the Dred Scott Case (New York, 1857), pp. 7–8; Curtis, Constitutional History of the United States (2 vols.; New York, 1889–96), II, 270; Frederick S. Allis, Jr., «The Dred Scott Labyrinth», in H. Stuart Hughes (ed.), Teachers of History: Essays in Honor of Lawrence Bradford Packard (Ithaca, 1954), pp. 347–349.

Корвин, «The Dred Scott Decision», pp. 56–59. «Вопрос об обоснованности способа действий Верховного судьи сводится к следующему: Может ли суд основывать решение [о том, что Скотт не был гражданином] более чем на одном основании [что он не был свободным негром, а также что свободный негр не был гражданином], и если он это делает, становится ли вспомогательная часть решения obiter dictum?» Чтобы ответить на этот вопрос, Корвин процитировал «Американскую и английскую энциклопедию права». «Если в протоколе представлены два или более пункта, любой из которых, если бы он был принят, определил бы дело, и суд решает их все, решение по любому из пунктов не может считаться obiter dictum». Корвин заключает, что у Тейни «было… неоспоримое право поднимать вопрос о подневольном состоянии Скотта в поддержку своего решения о том, что Скотт не был гражданином Соединенных Штатов, и у него было такое же право поднимать вопрос о конституционности Миссурийского компромисса в поддержку своего решения о том, что Скотт был рабом». Аллис, «Лабиринт Дреда Скотта», — лучший обзор того, что историки написали о том, что суд «на самом деле» решил.

Эти и многие другие цитаты того же тона см. в Warren, Supreme Court, II, 304–309.

Hodder, «Some Phases of the Dred Scott Case», pp. 10–16; Nevins, Emergence, II, 473–477.

Swisher, Taney, p. 505.

См. Ричард Хофстедтер, «Параноидальный стиль в американской политике и другие эссе» (Нью-Йорк, 1965), с. 3–40; Дэвид Брион Дэвис, «Заговор рабовладельцев и параноидальный стиль» (Батон-Руж, 1969).

James D. Richardson (ed.), A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents, 1789–1902 (1 1 vols., New York, 1907), V, 431.

В то время не было ничего необычного в том, что судьи информировали своих близких друзей о характере предстоящих решений. Как уже упоминалось на стр. 273, судья Кертис в 1856 году сообщил своему дяде о консультациях между судьями. В письме Герье к Бьюкенену от 23 февраля 1857 года прямо говорилось: «Таким образом, будет шесть, если не семь (возможно, Нельсон сохранит нейтралитет), которые решат, что закон о компромиссе 1820 года не имеет силы».

Об обвинениях и контробвинениях в том, что дело не было реальным спором, а было намеренно подстроено прорабовладельческими или антирабовладельческими группами, в зависимости от обстоятельств, см. в Warren, Supreme Court, II, 301, 326–327; Beveridge, Lincoln, IV, 95, 131, 133, 135–136; Hopkins, Dred Scott’s Case, pp. 24, 177, 179, 180–182; Swisher, Taney, pp. 486–487.

Congressional Globe, 35 Cong., I sess., pp. 939–945; обсуждение в Warren, Supreme Court, II, 324–329.

Речь «Дом разделен» в Спрингфилде, 16 июня 1858 года, в Roy P. Basler (ed.), Collected Works of Abraham Lincoln (8 vols., New Brunswick, N.J., 1953), II, 465–466.

Филип Шрайвер Клейн, Президент Джеймс Бьюкенен (Университетский парк, Паула, 1962), стр. 271–272. Быстрое опубликование судьями Кертисом и Маклином своих особых мнений в газетах привело к ожесточенной перепалке между Кертисом и Тейни, после которой Кертис ушёл в отставку. Краткое изложение см. в Charles Grove Haines and Foster H. Sherwood, The Role of the Supreme Court in American Government and Politics, 1835–1864 (Berkeley, 1957), pp. 425–429.

Congressional Globe, 38 Cong., 2 sess., p. 1012; Swisher, Taney, pp. 581–582.

Hopkins, Dred Scott’s Case, pp. 176–177. Участие Чаффи придало ложную убедительность обвинениям демократов в том, что дело было сфабриковано аболиционистами.

Хотя Тейни специально расширил своё мнение, чтобы отрицать действительность народного суверенитета («И если Конгресс сам не может этого сделать [исключить рабство] — если это выходит за рамки полномочий, предоставленных федеральному правительству, — то, как мы полагаем, будет признано, что он не может уполномочить территориальное правительство осуществлять их». 19 Howard 451), Don E. Fehrenbacher, Prelude to Greatness: Lincoln in the 1850’s (Stanford, 1962), pp. 133–134, 190, показывает, что это был диктум, а не часть решения, и что даже судья Кэмпбелл отказался от любого постановления, которое ограничило бы власть территориальных законодательных органов: «Сколько муниципальной власти может быть осуществлено жителями территории до её принятия в Союз, суды правосудия решить не могут». 19 Howard 514. Другие судьи хранили молчание по этому вопросу, и большинство, безусловно, не заняло никакой позиции относительно того, как это решение повлияет на полномочия территориальных законодательных органов.

Ходдер, «Некоторые этапы дела Дреда Скотта», стр. 21, делает такое утверждение.

Секционный характер решения, как подчеркивали многие критики, подчеркивался тем, что Юг был сильно перепредставлен в Суде. В то время, когда судьи ездили по округам, назначения в Верховный суд были, по сути, назначениями по округам, а округа определялись скорее расстояниями, которые нужно было проехать, чем населением. Непропорционально большая площадь малонаселенного Юга, а также, возможно, чрезмерное влияние южан привели к тому, что в округе было четыре округа свободных штатов с белым населением 12 648 000 человек и пять округов рабовладельческих штатов с белым населением 6 026 000 человек. Уоррен, Верховный суд, II, 289.

По этому вопросу и в целом о доктрине прорабовладения см. Arthur Bestor, «State Sovereignty and Slavery: A Reinterpretation of Proslavery Constitutional Doctrine, 1846–1860», ISHS Journal, LIV (1961), 117–180.

Уоррен, Верховный суд, II, 207–224.

10 Howard 305–310; Warren, Supreme Court, II, 224–220.

Уоррен, Верховный суд, II, 229–231.

О деле Бута см. Вроман Мейсон, «The Fugitive Slave Law in Wisconsin with Reference to Nullification Sentiment», State Historical Society of Wisconsin Proceedings, 1895, pp. 117–144; Бестор, «State Sovereignty and Slavery», pp. 136–142; Джозеф Шафер, «Бурные дни в суде — дело Бута», IVficonjin Magazine of History, XX (1936), 89–110; Уильям Норвуд Бриганс, Иеремия Салливан Блэк (Филадельфия, 1934), стр. 57–60; Джеймс Л. Селлерс, «Республиканство и права штата в Висконсине», MVHR, XVII (1930), 213–229; Хорас Х. Хейген, «Ableman vs. Booth, Effect of Fugitive Slave Law on Opinions as to Rights of Federal Government and of States in the North and South», American Bar Association Journal, XVII (1931), 19–24; Warren, Supreme Court, II, 258–266, 332–334; Haines and Sherwood, Role of Supreme Court, pp. 224–244; Ableman v. Booth, 21 Howard 506.

Цитируется в Warren, Supreme Court, II, 260–261.

Филип Шрайвер Клейн, Президент Джеймс Бьюкенен (Университетский парк, Паула, 1962), стр. xiv.

Инаугурационная речь, 4 марта 1857 г., в James D. Richardson (ed.), A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents, 1789–1902 (11 vols.; New York, 1907), V, 431–432.

Там же, p. 431.

Показания Уокера перед Комитетом Ководе, 18 апреля 1860 г., House Reports, 36 Cong., 1 sess., No. 648 (Serial 1071), pp. 105–106, далее цитируется как Комитет Ководе; James P. Shenton, Robert John Walker: A Politician from Jackson to Lincoln (NewYork, 1961), pp. 147–149; Allan Nevins, The Emergence of Lincoln (2 vols.; New York, 1950), I, 144; Roy F. Nichols, The Disruption of American Democracy (New York, 1948), pp. 96–98.

Уокер — Бьюкенену, 26 марта 1857 г., в KSHS Transactions, V (1891–1896), 290.

Свидетельство Уокера, 18 апреля 1860 г., Комитет Ководе, стр. 106; инаугурационная речь Уокера, KSHS Transactions, V, 339, также 329. Klein, Buchanan, p. 292, принимает письмо Альфреда Иверсона Хауэллу Коббу от 17 сентября 1857 года, в котором сообщается о разговоре с Бьюкененом, и утверждает, что «Бьюкенен… никогда не видел черновика инаугурации». В показаниях Уокера утверждалось, что когда он беседовал с Бьюкененом, «обращение было ещё не закончено, за исключением той его части, которая касалась вынесения конституции на голосование народа, и того, что я сказал по вопросу о рабстве в Канзасе. То, что я сказал по поводу вынесения конституции на голосование народа, мистер Бьюкенен полностью одобрил. Что касается того, что я сказал по поводу рабства в Канзасе, он предложил небольшую модификацию, которая, с небольшими изменениями в предложенных им словах, но воплощающая в основном ту же идею, была принята мной. Это изменение… касалось только одного предложения».

См. письмо Дугласа Уокеру от 21 июля 1857 г. в Robert W. Johannsen (ed.), The Letters of Stephen A. Douglas (Urbana, 111., 1961), pp. 386–387. Об отношениях Уокера и Дугласа см. в Shenton, Walker, pp. 152, 251.

Уокер — Бьюкенену, 28 июня 1857 г., в Covode Committee, pp. 115–119.

Выше, стр. 204–206.

Отчеты Палаты представителей, 35 конгресс, 1 sess, № 377 (серия 966), с. 17–21.

Реестр квалифицированных избирателей, в i bid., pp. 22–23; результаты выборов указаны в послании исполняющего обязанности губернатора Фредерика П. Стэнтона законодательному собранию Канзаса, в KSHS Transactions, V, 415; New York Tribune, July I 1, 1857.

Инаугурационная речь Уокера, 27 мая 1857 года, в KSHS Transactions, V, 328.

О поддержке Уокера со стороны южан — Shenton, Walker, pp. 141–144; инаугурация Уокера — в KSHS Transactions, V, 336–337. Реакцию южан на инаугурацию выразил Томас У. Томас из Джорджии в письме Александру Х. Стивенсу от 15 июня 1857 года: «Я только что прочитал инаугурацию Уокера в Канзасе, и если документ, который я видел, подлинный, то ясно, что Бьюкенен стал предателем… Сообщается, что он, Уокер, отправился в эту страну через Север, собрал свиту свободных почвенников…и попытался замаскировать своё гнусное лицемерие хлипкой болтовней о рабовладельческом штате в индейской стране к югу от Канзаса». Ульрих Боннел Филлипс (ред.), Переписка Роберта Тумбса, Александра Х. Стивенса и Хауэлла Кобба, в Ежегодном отчете AHA, 1911, II, 400.

New York Tribune, June 1, 4, 1857; New York Times, June 1, 1857; Shenton, Walker, pp. 152–154; Nichols, Disruption, p. 107.

Klein, Buchanan, p. 290.

О нападении южан на Уокера см. Nevins, Emergence, I, 163, 165–167, 169–170; George Fort Milton, The Eve of Conflict: Stephen A. Douglas and the Needless War (Boston, 1934), pp. 266–268; Shenton, Walker, pp. 165–168; Phillips, Toombs, Stephens, Cobb Correspondence, pp. 400–408; и Avery O. Craven, The Growth of Southern Nationalism, 1848–1861 (Baton Rouge, 1953), pp. 284–285. В Nichols, Disruption, pp. 113–1 14, рассматриваются свидетельства этого протеста южан, но делается вывод, что к середине июля «попытка сделать Уокера проблемой на выборах на юге… тем летом, очевидно, провалилась».

Бьюкенен — Уокеру, 12 июля 1857 г., в Covode Committee, p. 112.

Уокер — Бьюкенену, 28 июня 1857 г., там же, с. 117–118.

Генри С. Фут, Шкатулка воспоминаний (Вашингтон, 1874), стр. 116–118; Милтон, Канун конфликта, стр. 268–269; Невинс, Возникновение, I, 172.

Примечание 17, выше; Бьюкенен — Уокеру, 22 октября 1857 г., в John G. Nicolay and John Hay, Abraham Lincoln, A History (10 vols.; New York, 1890), II, 110–112; показания Уокера, Комитет Ководе, стр. 111, 114. Мнение о том, что Бьюкенен продолжал поддерживать Уокера, поддерживается в Nichols, Disruption, pp. 114, 127, и Klein, Buchanan, pp. 293–295. Шентон, Уокер, с. 163–165, считает, что Бьюкенен начал охладевать к Уокеру, но продолжал оказывать ему квалифицированную поддержку в это время.

Кобб — Александру Х. Стивенсу, 18 июня, 21 июля 1857 г., в Phillips (ed.), Toombs, Stephens, Cobb Correspondence, pp. 402–408.

См. прокламацию Уокера от 15 июля 1857 года, обращенную к жителям Лоуренса, в которой утверждалось: «Восстание, столь беззаконное… никогда прежде не позорило ни один век, ни одну страну», и его письма секретарю Кассу (через чей департамент он отчитывался) от 20, 27 июля и 3 августа, в которых говорилось: «Правительство территории находится под неминуемой угрозой свержения, если меня не поддержат по крайней мере 2000 солдат». KSHS Transactions, V, 355–360, 362–364, 370–371.

Nevins, Emergence, I, 171, ссылаясь на письмо Флойда Бьюкенену от 31 июля 1857 года и письмо Касса Бьюкенену от той же даты в бумагах Бьюкенена. 23 июля Хауэлл Кобб написал Александру Х. Стивенсу: «Нет никаких сомнений в том, что Уокер ведет дерзкую игру за престолонаследие [на посту президента] и имеет сильную поддержку в Нью-Йорке». Phillips (ed.), Toombs, Stephens, Cobb Correspondence, p. 408.

KSHS Transactions, V, 293–295, 341–348; Nichols, Disruption, pp. 111–112, 117; Журнал Лекомптонского съезда в Ноше Reports, 35 Cong., 1 sess., No. 377 (Serial 966), pp. 23–73. (Запись в этом журнале закончилась 3 ноября. Съезд прервался только 8 ноября. Таким образом, официальных записей о последних пяти решающих днях съезда не существует).

Комитет Ководе, стр. 110, 114, 157–174, 314–323.

Shcnton, Walker, pp. 64–06.

Covode Committee, p. 109; National Intelligencer, Nov. 5, 1857; KSHS Transactions, V, 375–378, 382–384, 403–408.

Уокер — Кассу, 15 июля, жалуется на мятеж вольных жителей, на то, что администрация вывела войска, на критику с Юга и на своё плохое здоровье; 10 октября просит предоставить ему 30-дневный отпуск, в KSHS Transactions, V, 341–348, 401.

Nichols, Disruption, pp. 118–122; KSHS Transactions, V, 402–403, 408–410; Covode Committee, pp. 109–111. Невинс, Emergence, I, 241, цитирует корреспондента Chicago Tribune, который сообщает, что Уокер забрал все свои книги, бумаги и личное имущество, хорошо упакованное, как будто он не ожидал возвращения.

Текст Лекомптонской конституции в отчетах Палаты представителей, 35 Конгресс, 1 сессия, № 377. (Серия 966), стр. 73–92. О персональном составе конвента, показывающем, что это был орган «обычной респектабельности», см. Robert W. Johannsen, «The Lecompton Constitutional Convention: An Analysis of Its Membership», Kansas Historical Quarterly, XXIII (1957), 225–243.

Nicolay and Hay, Lincoln, II, 101–118, предлагает хорошее изложение этой первой версии. Также см. George D. Harmon, «President James Buchanan’s Betrayal of Governor Robert J. Walker of Kansas», PMHB, LIII (1929), 51–91.

Хорошее резюме по этому вопросу см. в Klein, Buchanan, pp. 305–30G.

Приверженцы теории заговора (например, Milton, Eve of Conflict, p. 270) изображают Кэлхуна лишь номинальным сторонником программы полного подчинения и отказывающимся от неё при первой же возможности. Те, кто отвергает эту теорию (например, Nichols, Disruption, pp. 123–126, подробно цитируя канзасские газеты и переписку Дугласа), представляют его как борца за полное подчинение в первую очередь и за компромисс, когда он не смог добиться своей первоначальной цели. См. показания Уокера, Мартина и А. Дж. Айзекса в «Ководском комитете», стр. 111, 162–163, 174–176, свидетельствующие о том, что Кэлхун считал, что результат порадует Дугласа. Даже если заговор существовал, Кэлхун мог быть скорее его жертвой, чем участником, особенно с учетом его приверженности Дугласу.

Статья VII. См. примечание 30 выше. В Nevins, Emergence, I, 235, обсуждается антирабовладельческая точка зрения на конституцию, отмечая, что наличие ограниченного числа рабов «облегчило бы контрабанду новых рабов через границу». Невинс, очевидно, не обращает внимания на фразу «и их увеличение», поскольку, по его словам, оставался вопрос: «Будет ли их потомство также содержаться в рабстве?».

Nichols, Disruption, pp. 105, 115, 123, цитируя следующее: заявление Стэнтона: «Я считаю, что съезд должен подготовить отдельную статью по вопросу о рабстве, либо за, либо против него… [и] представить её народу»; New York Herald, 6 мая 1857 года; Bigler — Бьюкенену, 9 июля 1857 года, в Black Manuscripts; и Washington Star, 1 сентября 1857 года.

Бьюкенен, послания Конгрессу, 8 декабря 1857 г., 2 февраля 1858 г., в Richardson (ed.), Messages and Papers, V, 450, 477.

Инструкции Бьюкенена, переданные Кассом Уокеру 30 марта 1857 г., в KSHS Transactions, V, 322–323. На то, что это были собственные слова Бьюкенена, указывает его повторение 8 декабря. Генри С. Фут позже заявил, что инструкции были написаны собственным почерком Бьюкенена (Casket of Reminiscences, p. 114). Принятие отставки Уокера, Касс — Уокеру, 18 декабря 1857 г., KSHS Transactions, V, 431. Защита Бьюкенена основывалась на двух различиях: Во-первых, что, выступая за подчинение избирателям, он не оговаривал принятие или отклонение всей конституции; эта защита кажется несостоятельной в свете процитированных выше формулировок. Во-вторых, хотя он и был готов выступать за полное подчинение, он никогда не считал, что имеет право навязывать его съезду или отвергать конституцию, потому что съезд её не принял. Но почему он не имел права принуждать к полному подчинению, если обладал правом принуждать к принятию частичного подчинения, он не сказал.

Nichols, Disruption, p. 126; Бьюкенен, послание Конгрессу, 8 декабря 1857 г., в Richardson (ed.), Messages and Papers, V, 453.

О южных склонностях Бьюкенена см. Nevins, Emergence, I, 64–66; о влиянии южан на его выдвижение и о его дружбе с Коббом см. Nichols, Disruption, pp. 2–18, 80.

В защиту того, что Бьюкенен настаивал на важности строго юридических аспектов, см. Klein, Buchanan, p. 304.

Положения Лекомптонской конвенции о выборах, возможно, были более важными, чем вопрос о частичном или полном подчинении. Дискуссия, как правило, сосредотачивалась на последнем, потому что его можно было обсуждать в терминах принципов, а процедуру выборов — нет. Но съезд полностью вырвал контроль над выборами из рук Уокера, который больше всего на свете подчеркивал свою приверженность честным выборам, и передал его в руки Кэлхуна и «земельных чиновников», которые были замешаны в череде грубых фальсификаций на выборах. Если «частичное» подчинение лишало свободных людей возможности проголосовать против рабства уже проживающих в стране рабов, то положения о выборах угрожали им возможностью того, что голоса против любого аспекта рабства будут каким-то образом засчитаны. С такими положениями ни «полное», ни «частичное» подчинение вопроса о рабстве не могло быть действительно приемлемым для свободных людей.

Например, Nevins, Emergence, I, 239–247.

Washington Union, Nov. 18, 1857; Buchanan to Black, Nov. 18, 1857, как процитировано Shenton, Walker, p. 174, с обсуждением оригинального текста и изменений в этой редакционной статье.

New York Herald, 28, 29 ноября 1857 г.; Nevins, Emergence, 1, 242.

Касс — Стэнтону, 2 декабря 1857 г., в KSHS Transactions, V, 413; послание Бьюкенена, 8 декабря 1857 г., в Richardson (ed.), Messages and Papers, V, 449–454.

Дуглас, речь в Милуоки, 14 октября 1860 г., в «Чикаго Таймс энд Геральд», 17 октября 1860 г.

KSHS Transactions, V, 413–419, 459.

Позиция Юга в это время — один из самых спорных моментов в связи с историей Лекомптона. Существовали угрозы отделения, и в этом случае, как и в случае с Компромиссом 1850 года, выборами 1856 года и т. д., историки расходятся во мнениях относительно того, что произошло бы, если бы пожирателям огня был брошен вызов. Так, Гамильтон считает, что Закари Тейлор мог бы удержать Союз в 1850 году без каких-либо компромиссов (выше, с. 122), а большинство историков полагают, что Бьюкенен мог бы сделать это, не уступив Югу в Лекомптоне в 1858 году (например, Nevins, Emergence, I, 302). Южная Каролина, Джорджия, Алабама и Миссисипи угрожали отделением; этих угроз было достаточно, чтобы произвести впечатление на Бьюкенена и, как считает Невинс, напугать его. Но Крейвен, «Рост», стр. 289–295, решительно утверждает, что мнение южан не было сильно возбуждено и, следовательно, опасность отделения была невелика.

10 декабря Бьюкенен издал приказ об отстранении Стэнтона от должности и назначил его преемником Джеймса У. Денвера. Стэнтон подписал законопроект 17 декабря; 19 декабря Денвер стал исполняющим обязанности губернатора, а 21 декабря он принял присягу. KSHS Transactions, V, 457, 459, 465.

Congressional Globe, 35 Cong., 1 sess., pp. 14–18; Gerald M. Capers, Stephen A. Douglas, Defender of the Union (Boston, 1959), p. 165; KSHS Transactions, V, 421–431. Большинство историков рассматривают отставку Уокера как мужественный поступок совести, но многочисленные свидетельства показывают, что он был одновременно амбициозным и коррумпированным человеком. Nichols, Disruption, p. 154, говорит: «Несмотря на многочисленные исторические свидетельства обратного, Уокер, похоже, выходил из безвыходной ситуации, укрывшись в обычно выгодной роли мученика».

Письмо Джона Кэлхуна, удостоверяющее результаты выборов, в отчетах Палаты представителей, 35 Конгресс, I сессия, № 377 (серия 966), стр. 93–94. В территориальном Канзасе фальсификации на выборах достигали как живописных, так и гиперболических масштабов. На этих выборах набор бюллетеней, которые исчезли, когда их действительность была поставлена под сомнение, был найден в свечном ящике, закопанном под дровяной кучей, недалеко от офиса генерального землемера. Леверетт Уилсон Спринг, Канзас, прелюдия к войне за Союз (Бостон, 1888), стр. 229–230.

House Reports, 35 Cong., 1 sess., No. 377 (Serial 966), p. 97.

Одна школа мысли, наиболее выдающимся представителем которой является Невинс, сомневается в том, что Бьюкенен принимал какие-либо решения самостоятельно, и считает, что его контролировала своего рода «Директория», состоявшая из южных советников (Emergence, I, 239–240, 251–255). Нет сомнений в том, что он не обладал твёрдым контролем над своим кабинетом, но мнение о том, что в ситуации с Лекомптоном над ним доминировали другие, похоже, проистекает скорее из общей теории о том, что он был слабым человеком и что он должен был поддаться влиянию, поскольку менял свою позицию, чем из конкретных доказательств того, что он уступал своим советникам. Альберт Дж. Беверидж, Abraham Lincoln, 1809–1858 (4 vols.; Boston, 1928), IV, 169, говорит: «Президент, похоже, сам формировал свою политику; не было приведено никаких доказательств в поддержку обвинения в том, что он поддался влиянию Юга».

Невинс, Emergence, I, 249 n., делает резкое исключение из «любопытно близорукого» мнения Бевериджа, Lincoln, IV, 172, что если бы только Дуглас не взбунтовался, Лекомптон «был бы принят без особых проблем». На самом деле вопрос заключается не в том, обеспечила бы поддержка Дугласа легкое усыновление, а в том, как такая поддержка отразилась бы на его дальнейшей карьере. Учитывая то, с каким отрывом он переизбрался в Сенат в 1858 году, даже выступив против Лекомптона, можно предположить, что он наверняка потерпел бы поражение, если бы поддержал его.

Richardson (ed.), Messages and Papers, V, 471–481; Congressional Globe, 35 Cong., 1 less., passun; прекрасные повествования в Nevins, Emergence, I, 256–301, где несколько полнее представлена национальная картина, и Nichols, Disruption, pp. 150–176, где более подробно описывается запутанная парламентская борьба.

Там же, стр. 161.

Дон К. Фехренбахер, Прелюдия к величию: Lincoln in the 1850’s (Stanford, 1962), pp. 59–61, 78; Beveridge, Lincoln, IV, 183–189; Milton, Eve of Conflict, pp. 280–285; Nevins, Emergence, 1, 261–264; Roy P. Basler (cd.). The Collected Works of Abraham Lincoln (8 vols.; New Brunswick, N.J., 1953), II, 430; David Donald, Lincoln’s Herndon (New York, 1948), pp. 112–116.

Nevins, Emergence, I, 270–275.

New York Tribune, March 27, 29, 30, 1858; Невинс, Emergence, I, 292, указал на значение этого давно упущенного из виду эпизода. В том виде, в котором конституция Лекомптона была разработана конвентом, она не могла быть изменена в течение семи лет.

Congressional Globe, 35 Cong., 1 sess., pp. 1435–1438.

Там же, стр. 1589–1590.

Небольшое историческое заблуждение, которое надолго запутало историю английского билля, — это утверждение, что билль предлагал необычайно большой земельный грант, и что этот грант, по сути, представлял собой взятку жителям Канзаса за принятие Лекомптонской конституции. Генри Уилсон, «История подъема и падения рабовладельческой власти в Америке» (3 тома; Бостон, 1872–77), II, 558–559, впервые включил это партизанское обвинение в исторический контекст, а позже его повторили Герман фон Хольст и даже Джеймс Форд Родс. В 1906 году Фрэнк Ходдер (Frank H. Hodder), «Некоторые аспекты английского билля о принятии Канзаса», AHA Annual Report, 1906, I, 199–210, ясно показал, что земельный грант, предложенный по английскому биллю, как уже говорилось выше, составлял лишь одну шестую часть гранта, запрошенного в первоначальной конституции Лекомптона, и что он был рассчитан точно на той же основе, что и другие земельные гранты для других штатов в этот период. Старая ошибка до сих пор иногда повторяется, несмотря на опровержение Ходдера.

О колебаниях Дугласа см. Nichols, Disruption, pp. 173–174, с обширными цитатами; об окончательных дебатах и принятии закона — Congressional Globe, 35 Cong., 1 sess., pp. 1880–1906.

Губернатор Дж. У. Денвер — секретарю Кассу, 24 августа 1858 г., в KSHS Transactions, V, 540.

Бьюкенен — Инглишу, 2 июля 1858 г., цитируется в Nevins, Emergence, I, 301.

Составлено по спискам в Congressional Globe, 35 Cong., 1 sess., pp. 1–2, и 36 Cong., 1 sess., pp. 1–2.

См. выше, с. 108–1 13, 151–165, 316–326.

См. выше, с. 321–322.

Дуглас намеренно воздерживался от публичного высказывания мнения о рабстве, поскольку, по его словам, «я считаю, что в соответствии с Конституцией Соединенных Штатов каждый штат Союза имеет право поступать по своему усмотрению в вопросе рабства. В Иллинойсе мы воспользовались этим суверенным правом, запретив рабство… Я одобряю эту линию политики… Мы зашли настолько далеко, насколько имеем право зайти по Конституции… Не наше дело, существует ли рабство в Миссури… Поэтому я не хочу тратить отведенное мне время на обсуждение вопроса, по которому мы не имеем права действовать…» Речь в Куинси, 13 октября 1858 года, в Roy P. Basler (ed.), The Collected Works of Abraham Lincoln (8 vols., New Brunswick, N.J., 1953), III, 266–267.

О философской приверженности Дугласа принципу народного суверенитета см. в Robert W. Johannsen, «The Kansas-Nebraska Act and Territorial Government in the United States», Territorial Kansas (Lawrence 1954), pp. 17–32; Johannsen, Frontier Politics and the Sectional Conflict: The Pacific Northwest on the Eve of the Civil War (Seattle, 1955), pp. 132–134; Johannsen, «Stephen A. Douglas, ‘Harpers Magazine’, and Popular Sovereignty», MVHR, XLV (1959), 60G–631; Johannsen, «Stephen A. Douglas, Popular Sovereignty, and the Territories», Historian, XXII (1960), 378–395. Деймон Уэллс, Стивен Дуглас, последние годы, 1857–1861 (Остин, Техас, 1971), стр. 55–80.

Об усилиях демократов из администрации победить Дугласа в 1858 году см. в книге George Fort Milton, The Eve of Conflict: Stephen A. Douglas and the Needless War (Boston, 1934), pp. 271–275, 279, 282, 284, 286, 294–304, 309, 326–328, 345–348, 351–352; Roy F. Nichols, The Disruption of American Democracy (New York, 1948), pp. 210–215; Philip Shriver Klein, President fames Buchanan (University Park, Pa., 1962), pp. 328–329; Philip G. Auchampaugh, «The Buchanan-Douglas Feud», ISHS Journal, XXV (1932), 5–48; О. М. Дикерсон, «Стивен А. Дуглас и раскол в Демократической партии», MVHA Proceedings, VII (1913–14), 196–211; Луис Мартин Сирс, «Слайделл и Бьюкенен», A HR, XXVII (июль, 1922), 712–724; Рейнхард Х. Лютин, «Демократический раскол во время правления Бьюкенена», Pennsylvania History, XI (1944), 1335.

Дон Э. Фехренбахер, Прелюдия к величию: Lincoln in the 1850’s (Stanford, 1962), pp. 100–101. Basler (ed.), Works of Lincoln, II, 461 — III, 335, содержит отчеты о 26 речах Линкольна в этой кампании (помимо совместных дебатов), а также пять наборов заметок, которые Линкольн сделал для этих речей. Большинство отчетов занимают всего одну-две страницы.

Гарри В. Джаффа и Роберт В. Йохансен (ред.), Во имя народа: Speeches and Writings of Lincoln and Douglas in the Ohio Campaign of 1859 (Columbus, 1959).

О совместных дебатах с высокой степенью полноты и точности сообщалось в газетах Chicago Press and Tribune (республиканская) и Chicago Times (демократическая). Линкольн хранил полный архив обеих газет, и на его основе компания «Фоллетт, Фостер и компания» из Колумбуса, штат Огайо, опубликовала первое издание дебатов в виде книги в 1860 году. См. Джей Монаган, «„Дебаты Линкольна-Дугласа“: The Follett, Foster Edition of a Great Political Document», Lincoln Herald, XLV (June 1948), 2–11. Из современных научных изданий первым является Edwin Erie Sparks (ed.), The Lincoln-Douglas Debates of 1858 (Springfield, 111., 1908), содержащее обширные комментарии прессы, а также текст дебатов. Было выпущено три последующих издания: Basler (ed.), Works of Lincoln (1953), III, 1–325, с ограниченным количеством текстуальных примечаний и примечаний по идентификации; Paul M. Angle (ed.), Created Equal? The Complete Lincoln-Douglas Debates of 1858 (Chicago, 1958), с 25-страничным введением, примечаниями к каждому дебату, отчетами прессы и т. д.; Robert V/. Johannsen (ed.), The Lincoln-Douglas Debates of 1858 (New York, 1965), с 13-страничным введением и примечаниями. Среди множества вторичных описаний наиболее подробным является Richard Allen Heckman, Линкольн против Дугласа: Великая кампания дебатов (Вашингтон, 1967).

Гарри В. Яффе, Кризис разделенного дома: Интерпретация вопросов в дебатах Линкольна и Дугласа (New York, 1959), p. 432.

Basler (ed.), Worb of Lincoln, III, 43.

Джон Лок Скриппс, Жизнь Авраама Линкольна (Чикаго, 1860), стр. 28. Позднее её скопировали (как показано в Fehrenbacher, Prelude, p. 187, n. 4) длинная череда биографов Линкольна, включая Николая и Хэя, которые, однако, говорили об этом как о «традиции». Альберт Дж. Беверидж, Abraham Lincoln (4 vols.; Boston, 1928), IV, 294, сомневается в этой истории.

Paul M. Angle (ed.), Herndon’s Life of Lincoln (New York, 1930), p. 326.

Fehrenbacher, Prelude, pp. 123–124.

New York Times, 23 июня 1857 г.; Milton, Eve of Conflict, p. 260; Fehrenbacher, Prelude, p. 134.

Angle, Created Equal? pp. 28, 59; Fehrenbacher, Prelude, pp. 136–137; Milton, Eve of Conflict, p. 344.

Линкольн — Генри Эсбери, 31 июля 1858 г., в Basler (ed.), Works of Lincoln, II, 530–531.

Ibid., III, 51. Отвечая, Дуглас сказал, что когда Линкольн задал этот вопрос, «он знал, что я отвечал на него снова и снова. Он слышал мой ответ сотни раз с каждого пня в Иллинойсе, что, по моему мнению, народ территории может законными средствами исключить рабство из своих пределов до принятия конституции штата». Также, Дуглас в Джонсборо, стр. 143.

Основная критика Линкольном так называемой доктрины Фрипорта заключалась в том, что Дуглас укрылся в абсурде, заявив, что «вещь может быть законно изгнана оттуда, где она имеет законное право находиться». Речь в Колумбусе, штат Огайо, 16 сентября 1859 г., там же, с. 417. После Фрипорта состоялось пять совместных дебатов с Дугласом. В Джонсборо Линкольн подробно прокомментировал доктрину Фрипорта (там же, с. 128–133); в Куинси — кратко (с. 278–279); в Альтоне — кратко (с. 316–318); а в Чарльстоне и Гейлсбурге — вообще никак.

Текст речи «Дом разделен» и предварительный проект, ibid. II, 448–454, 461–469. Анализ её значения см. в Fehrenbacher, Prelude, pp. 70–95. Также см. Beveridge, Lincoln, IV, 181–225.

Линкольн в Чикаго, 10 июля 1858 года. Basler (ed.), U’orfa of Lincoln, II, 492.

Линкольн в Альтоне, там же, III, 312–313, 315.

Дуглас в Спрингфилде, 17 июля 1858 г., в Angle (ed.), Created Equal? pp. 62, 60.

Там же, с. 64; также 112, 156, 294–295.

Там же, стр. 295; также 60, 112.

Там же, стр. 295 и 1 12; также 23, 60, 201.

Там же, стр. 22, 23.

См. выше, с. 171.

В Чикаго, 9 июля 1858 г., в Angle (ed.), Created Equal? pp. 18–20. Также см. с. 54–55, 110, 112–114, 200, 364, где Дуглас часто возвращается к этой теме.

Там же, стр. 110, 296–297, 364.

Jaffa, Crisis of the House Divided, pp. 304–305, 332–335; Jaffa, Equality and Liberty: Теория и практика в американской политике (Нью-Йорк, 1965), стр. 82, 88–90, 95–96.

Речь в Блумингтоне, 16 октября 1854 г., в Basler (ed.), Works of Lincoln, 11,281.

Речь в Гейлсбурге, 7 октября 1858 г., Линкольн — Альберту Г. Ходжесу, 4 апреля 1864 г., там же, III, 226; VII, 281.

Там же, II, 500, 501. Другие ссылки на Декларацию независимости содержатся в II, 519–520; III, 16, 220, 249, 280, 300–304, но после первых совместных дебатов они были заметно приглушены.

Там же, II, 491 (дважды), 492 (3 раза), 493, 494, 514, 515; III, 18 (4 раза), 181, 276, 305, 306 (3 раза), 307, 308 (дважды), 316.

Там же, III, 19.

Ibid., pp. 41, 131 (о беглых рабах), 16, 116, 255, 277, 311 (о невмешательстве в рабство в штатах). В Альтоне (там же, с. 300) Линкольн процитировал своё собственное предыдущее заявление: «Среди нас [в 1787 году] были рабы, и мы не могли получить нашу Конституцию, если не позволяли им оставаться в рабстве; мы не могли бы обеспечить себе то благо, которого добились, если бы стремились к большему».

Angle (ed.), Created Equal? pp. 51–52.

Basler (ed.), Works of Lincoln, III, 309.

Там же, с. 181; также с. 18.

Там же, стр. 11.

Там же, II, 255; III, 14–15.

Там же, с. 146; также с. 16, 249.

Обо всех этих недостатках, кроме гражданства, там же, с. 145; о гражданстве, с. 179.

Согласно конституции Нью-Йорка, неграм разрешалось голосовать, если они отвечали особым имущественным требованиям, которые не предъявлялись к белым. В 1838 году Сьюард выступал против любых изменений в избирательном праве, но в 1846 году он заявил, что выступает за предоставление права голоса «каждому человеку, образованному или необразованному, связанному или свободному». Glyndon G. Van Deusen, William Henry Seward (New York, 1967), pp. 51, 94; Frederic Bancroft, The Life of William H. Seward (2 vols.; New York, 1900), I, 70, 162; Leon F. Litwack, North of Slavery: The Free Negro in the Free States, 1790–1860 (Chicago, 1961), pp. 87–88; Dixon Ryan Fox, «The Negro Vote in Old New York», Political Science Quarterly, XXXII (1917), 253–256.

Basler (ed.), Works of Lincoln, III, 16. Также, II, 520.

Речь в Пеории, 16 октября 1854 г., там же, стр. 255–256.

Там же, p. 521.

Там же, стр. 255.

Там же, стр. 255–256.

Дуглас неустанно выдвигал обвинения в том, что Линкольн менял свою позицию, переезжая из северного в южный Иллинойс, и поднимал эту тему по меньшей мере в пяти из совместных дебатах, иногда очень подробно. Там же, III, 5, 105, 174–176,213–216, 237–239, 323. Ответ Линкольна, 247–251.

Речь в Пеории, 16 октября 1854 г., там же, II, 256.

Там же, V, 372.

Litwack, North of Slavery, p. 278, пишет: «Линкольн и Республиканская партия правильно оценили общественное мнение. Защитите жизнь и собственность негра, но лишите его права голоса, права быть присяжным, права давать показания в делах, касающихся белых, социального равенства и — если возможно — колонизируйте его за пределами Соединенных Штатов». Эрик Фонер, «Свободная почва, свободный труд, свободные люди: Идеология Республиканской партии перед Гражданской войной» (New York, 1970), pp. 261–267, наиболее эффективно показывает, что республиканцы находились под постоянным шквалом нападок со стороны демократов за «амальгамацию». Республиканцы часто отвечали, как он показывает, выражениями расизма (как, например, в некоторых местах в речах Линкольна на совместных дебатах), которые были «политическими ответами на обвинения демократов, а не беспричинными оскорблениями в адрес чёрной расы». Фонер считает Линкольна архитектором «шаткого консенсуса внутри партии», между западниками, считавшими, что он зашел слишком далеко в своих абстрактных утверждениях равенства, и восточниками, считавшими, что ему следовало бы пойти дальше в расширении конкретных прав на гражданство, избирательное право и т. д. Fehrenbacher, Prelude, p. 111, заявляет: «Первый [т. е. основной] принцип расовых отношений Линкольна — что Декларация независимости принадлежит всем американцам — был фактически подрывом существующего порядка [расового неравенства], который он одобрял».

Basler (ed.), Works of Lincoln, III, 312; также см. II, 498.

Ричард Хофстедтер, Американская политическая традиция и люди, которые её создали (Нью-Йорк, 1948), стр. 110–113.

Fehrenbacher, Prelude, pp. 79–82; Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 21.

Баслер (ред.). Сочинения Линкольна, II, 467.

Ibid., p. 518; III, 27, 29–30, 233, 316, 369.

Там же, стр. 24, 43, 53.

J. G. Randall, Lincoln the President: Springfield to Gettysburg (2 vols.; New York, 1945), I, 108, 116; Allan Nevins, The Emergence of Lincoln (2 vols.; New York, 1950), I, 361–363.

Basler (ed.), Works of Lincoln, III, 230 (цитата Тани), 231, 251 (о судье Нельсоне). См. Jaffa, Crisis of the House Divided, pp. 275–293; Arthur Bestor, «State Sovereignty and Slavery: A Reinterpretation of Proslavery Constitutional Doctrine, 1846–1860», ISHS Journal, LIV (1961), 162–172.

Foner, Free Soil, pp. 97–112 (о власти рабов); Fehrenbacher, Prelude, pp. 80–81 (о контексте аргументов Дугласа и решения суда).

Fehrenbacher, Prelude, p. 81.

Рэндалл, Линкольн — президент, I, 116.

Сравните там же, с. 123–126, с Fehrenbacher, Prelude, с. 109–112.

См. Лерон Беннетт-младший, «Был ли Эйб Линкольн белым супремасистом?». Ebony, Feb. 1968, pp. 35ff.

Basler (ed.), Works of Lincoln, II, 222–223.

Там же, III, 204.

Речь в Пеории, 16 октября 1854 г., там же, II, 264. См. также фрагмент речи Линкольна от 1 октября 1858 г., там же, III, 204–205: «Например, предположим, что у преподобного доктора Росса есть раб по имени Самбо, и возникает вопрос: „Есть ли воля Божья, чтобы Самбо оставался рабом или был освобожден?“. Всемогущий не дает никакого внятного ответа на этот вопрос, а его откровение — Библия — не дает никакого, или, в крайнем случае, дает такой ответ, который допускает споры о его значении. Никто и не думает спрашивать мнение Самбо по этому поводу. И вот, наконец, дело доходит до того, что доктор Росс решает этот вопрос. А пока он решает его, он сидит в тени, надев на руки перчатки, и питается хлебом, который Самбо зарабатывает под палящим солнцем. Если он решит, что Бог желает, чтобы Самбо оставался рабом, то тем самым сохранит своё комфортное положение; если же он решит, что Бог желает, чтобы Самбо был свободным, то тем самым ему придётся выйти из тени, сбросить перчатки и самому добывать себе хлеб. Будет ли доктор Росс руководствоваться той безупречной беспристрастностью, которая всегда считалась наиболее благоприятной для принятия правильных решений?».

Там же, II, 265.

В книге Fehrenbacher, Prelude, pp. 118–120, объясняются электоральные обстоятельства победы Дугласа. О вскрытии выборов см. Heckman, Lincoln vs. Douglas, pp. 137–142.

Общие работы о Джоне Брауне см. в главе 9, прим. 27.

Стивен Б. Оутс, To Purge This Land With Blood: A Biography of John Brown (New York, 1970), pp. 35–39, 44–45, 48–49, 76; Oswald Garrison Villard, John Brown, 1800–1859: A Biography Fifty Years After (Boston, 1910), pp. 26–41; Hill Peebles Wilson, John Brown, Soldier of Fortune: A Critique (Lawrence, Kan., 1913), pp. 28–34.

Обратите внимание на рассказы о том, как Браун застрелил собаку, которую не смог приструнить; его суровые телесные наказания сына и требование, чтобы сын, в свою очередь, хлестал его до крови; его порка сына Джейсона, четырех лет, за то, что тот «лгал», настаивая на том, что сон, который он видел, был «реальным»; его неприятие всего юмористического; его общая мрачность и «неумолимая суровость»; заявление Джорджа Гилла о том, что «я узнал от Оуэна [сына Брауна] в тихой форме, а также из других источников в довольно громкой форме, что в его семье его методы были самого произвольного типа.» Джон Браун-младший, в книге F. B. Sanborn (ed.), The Life and Letters of John Brown (Boston, 1891), pp. 91–93; воспоминания Джеймса Формана, служащего Брауна в 1820–1825 годах, написанные в 1859 году, в книге Louis Ruchames (ed.), A John Brown Reader (London, 1959), pp. 163–168; Джордж Гилл, соратник Брауна, 7 июля 1893 года, там же, pp. 231–234; Salmon Brown, «My Father, John Brown», Outlook, C1II (Jan. 25, 1913), 212–217; Villard, Brown, pp. 8–9, 19, 20, 24, 36; Oates, To Purge This Land, pp. 14–24; Jules Abels, Man on Fire: John Brown and the Cause of Liberty (New York, 1971), pp. 6–7.

Джеймс Форман (см. примечание 3) описывал Брауна как убежденного антиработника в 1820-х годах; в 1832 году он, по слухам, устроил на своей ферме убежище для беглецов; в 1834 году он написал брату, рассказывая о своих планах и планах жены «взять хотя бы одного негритянского мальчика или юношу и воспитать его так, как мы воспитываем своих»; В 1849 году он переехал в Северную Эльбу, штат Нью-Йорк, чтобы жить в колонии негров, которую Геррит Смит пытался основать там — это проживание было прервано в 1851 году из-за шерстяного бизнеса Брауна, но возобновилось в 1855 году. Villard, Brown, pp. 25–26, 43, 71–74; Oates, To Purge This Land, pp. 30–33, 41–44, 65–67.

О карьере Брауна в Канзасе см. выше, стр. 211–213. Он прибыл в Канзас 6 октября 1855 года. Поттаватоми был в мае 1856 года. В последующие месяцы Браун действовал как капитан партизанского отряда. Его сын Фредерик был застрелен прорабовладельческими партизанами 30 августа 1856 года. В октябре Браун покинул Канзас и провел первую половину 1857 года на Востоке, а вторую — в Канзасе и Айове (где Табор был его штаб-квартирой). К началу 1858 года он вернулся в Новую Англию, раскрывая свои планы и ища поддержки для своей виргинской авантюры. Но в июне он в третий раз вернулся в Канзас, участвовал в рейде на форт Скотт (16 декабря) и возглавил рейд в Миссури (20–21 декабря), который снова вывел его имя в заголовки газет. В 1859 году Браун в последний раз покинул Канзас, взяв с собой одиннадцать пленных миссурийских рабов для освобождения в Канаде.

Villard, Brown, pp. 291–292; Oates, To Purge This Land, pp. 199–201; Tilden G. Edelstein, Strange Enthusiasm: A Life of Thomas Wentworth Higginson (New Haven, 1968), pp. 207–220.

Робинсон — Брауну, 13 и 15 сентября 1856 г., в Villard, Brown, pp. 262–263.

Там же, стр. 269, 271; Oates, To Purge This Land, pp. 177, 181.

Villard, Brown, pp. 271–274, 398–400; Oates, To Purge This Land, pp. 181–192.

Oates, To Purge This Land, pp. 194–195, 203. Браун собрал около 1000 долларов наличными и получил обещания ещё примерно на 2000 долларов. Кроме того, Массачусетский канзасский комитет пообещал ему оружие и припасы на сумму около 13 000 долларов, а Джордж Л. Стернс взял на себя обязательство оплатить 200 пистолетов. В апреле 1857 года, готовясь снова отправиться на запад, он выразил своё горькое разочарование в своеобразном открытом письме к Новой Англии, озаглавленном: «Прощание старого Брауна с Плимутскими скалами, памятниками Банкер-Хилла, дубами Чартера и дядей Томсом Каббинсом». Именно в ответ на этот документ Стернс пообещал свои 7000 долларов. Текст в Ruchames (ed.), Brown Reader, p. 106.

Villard, Brown, pp. 305–308, цитируя письмо Брауна к Стернсу, 16 ноября 1857 года.

Признание Джона Э. Кука (Чарльзтаун, штат Вирджиния, 1859 г.), напечатано в Richard J. Hinton, John Brown and His Men (rev. ed.; New York, 1894), p. 702; Villard, Brown, p. 308; показания Ричарда Рилфа, 21 января 1860 г., в Senate Reports, 36 Cong, 1 sess., No. 278 (Serial 1040), далее цитируется как Senate Report on Harpers Ferry, p. 92: «Во время нашего перехода через Айову план Брауна в отношении вторжения в Виргинию постепенно проявился». Также Sanborn, Brown, p. 425, цитируя Эдварда Коппока, и p. 541, цитируя Оуэна Брауна.

Дуглас написал в газете North Star от 8 декабря 1848 года о своей недавней беседе с мистером Джоном Брауном, но не указал, о чём они говорили. Годы спустя, в книге «Жизнь и Времена Фредерика Дугласа, написанные им самим» (1881; ред. 1892; репринт 1962), стр. 271–275, Дуглас рассказал о своей встрече с Брауном в Спрингфилде, штат Массачусетс, в 1847 году (он ошибся в памяти на один год), и о том, как Браун раскрыл ему план действий в Аллегенских горах для освобождения рабов Юга. «Эти горы — основа моего плана. Бог дал силу холмов для свободы; они были помещены сюда для освобождения негритянской расы; они полны естественных крепостей, где один человек для обороны будет равен сотне для нападения; они также полны хороших укрытий». Дуглас, похоже, был убежден наполовину. Его историю принимают Виллард, Браун, с. 47–48; Оутс, To Purge This Land, с. 62–63, 372; Бенджамин Кворлс, Фредерик Дуглас (Вашингтон, округ Колумбия, 1948), с. 170–171; Арна Бонтемпс, Free at Last: The Life of Frederick Douglass (Нью-Йорк, 1971), с. 176–180. Однако Ахелс, «Человек в огне», стр. 26–27, с этим не согласен: «Сэнборн, очевидно, твёрдо стоит на своём, утверждая, что несколько десятилетий спустя, когда он писал свою автобиографию, Дуглас запутался во времени, и это разоблачение на самом деле произошло одиннадцать лет спустя». См. Sanborn, Brown, p. 421 n. Villard, Brown, p. 54, приводит заявление дочери Брауна Энни, сделанное в 1908 году, о том, что она впервые услышала о плане набега на Харперс-Ферри в 1854 году.

Форбс — Сэмюэлю Гридли Хоу, 19 апреля 1858 г., в New York Herald, Oct. 27, 1859; Франклин Б. Сэнборн — Форбсу, 15 января 1858 г., в Sanborn, Brown, pp. 429–430.

Дуглас, Жизнь и времена, стр. 315–320.

Браун жене и детям, 24 февраля 1858 г., цитируется в Villard, Brown, p. 320. Из «шестерки», поддержавшей Брауна, последующее поведение Смита было, пожалуй, наименее достойным восхищения. До рейда Брауна Смит публично предсказывал восстания, но сразу после рейда он уничтожил все имеющиеся у него улики, касающиеся плана Брауна, и отправил в Бостон и Огайо, чтобы там тоже уничтожили улики. Через пять дней после того, как Браун был приговорен к смерти, Смит, которого газета «Нью-Йорк геральд» от 21 октября 1859 года обвинила в соучастии до совершения преступления и который выражал острый страх перед предъявлением обвинения, был помещен в психушку штата Нью-Йорк для умалишенных. Впоследствии Смит проявлял почти навязчивое стремление отрицать любую реальную связь с предприятием Брауна. В книге Ральфа Волни Харлоу «Гемт Смит, филантроп и реформатор» (Нью-Йорк, 1939), стр. 407–422, 450–454, приводятся подробности и доказательства противоречий и судебных разбирательств между Смитом и (1) Уоттсом Шерманом и другими и (2) «Чикаго Трибьюн» из-за их заявлений о том, что он был участником деятельности Брауна.

О Хиггинсоне см. его книгу «Веселые будни» (Бостон, 1898); Edelstein, Strange Enthusiasm; Howard N. Meyer, Colonel of the Black Regiment: The Life of Thomas Wentworth Higginson (New York, 1967). О Паркере: John Weiss, Life and Correspondence of Theodore Parker (2 vols.; New York, 1864); Henry Steele Commager, Theodore Parker, Yankee Crusader (Boston, 1936), замечательное научное исследование, но краткое о Джоне Брауне. О трех других бостонцах: Frank Preston Stearns, The Life and Public Services of George Luther Steams (Philadelphia, 1907); F. B. Sanborn, Recollections of Seventy Years (2 vols.; Boston, 1909); Harold Schwartz, Samuel Gridley Howe, Social Reformer (Cambridge, Mass., 1956). Бодрый, непочтительный и, на мой взгляд, очень острый анализ роли «Секретной шестерки» в деле Харперс-Ферри см. в J. C. Furnas, The Road to Harpers Ferry (New York, 1959), pp. 327–382.

Допрос Брауна сенатором Мейсоном, губернатором Уайзом и другими, 19 октября 1859 г., в New York Herald, 21 октября 1859 г., перепечатано в Sanborn, Brown, pp. 562–569.

См. ниже, с. 377–378.

Браун — Эндрю Хантеру, 22 ноября 1859 г., в отчете Сената о Харперс-Ферри, «Свидетельства», с. 67–68.

Таково содержание более поздних показаний Джона Брауна-младшего о планах его отца, данных 19 июля 1867 года, которые приводятся в Harlow, Geint Smith, p. 398. См. Oates, To Purge This Land, pp. 233–238.

Хиггинсон — Брауну, 8 февраля 1858 г., цитируется в Kdelslein, Strange Enthusiasm, p. 208.

Сэнборн — Хиггинсону, 11 февраля 1858 г., цитируется в ibid., p. 209.

Schwartz, Howe, pp. 227–230.

Сэнборн — Хиггинсону, 5 мая 1858 г., цитируется в Sanborn, Brown, p. 458. О Хью Форбсе и его угрозах см. в Villard, Brown, pp. 285–318.

Текст этой конституции содержится в отчете Сената о Харперс Ферри, стр. 48–59.

Свидетельства Вильсона и Сьюарда, там же, «Свидетельства», с. 140–145, 253–255; также Вильсон — Хоу, 9 мая 1858 г., в Stearns, Steams, p. 168; Хоу — Вильсону, 12 мая, 15 мая, в Sanborn, Brown, p. 462; Стернс сообщил Джону Брауну, 14 мая, 15 мая, и Браун ответил недатированным письмом, все в Stearns, Steams, pp. 169–170.

Sanborn, Broum, p. 463; телеграмма 24 мая 1858 года, Sanborn — Smith, в Harlow, Smith, p. 402; Edclstein, Strange Enthusiasm, pp. 210–212.

Villard, Brown, pp. 346–390; Oates, To Purge This Land, pp. 260–264; Allan Nevins, The Emergence of Lincoln (2 vols.; New York, 1950), II, 23–26.

Villard, Brown, pp. 402–455; Oates, To Purge This Land, pp. 288–301.

Форбс, цитируется в Villard, Brown, p. 467.

Дэвид М. Поттер, «Джон Браун и парадокс лидерства среди американских негров», в книге «Юг и секционный конфликт» (Батон-Руж, 1968), стр. 201–218.

Линкольн, Выступление в Купер Юнион, 27 февраля 1860 г., в Рой П. Баслер (ред.), Собрание сочинений Авраама Линкольна (8 томов; Нью-Брансуик, Н.Дж., 1953), 111, 541.

О психологическом состоянии Брауна см. очень компетентные рассуждения в Nevins, Emergence, 11, 5–11; C. Vann Woodward, «John Brown’s Private War», в его The Burden of Southern History (Baton Rouge, 1960), pp. 45–49.

Смит — председателю Комитета спасения Джерри, 27 августа 1859 г., в Octavius Brooks Frothingham, Gerrit Smith, (New York, 1879), p. 240. «В течение многих лет, — сказал Смит, — я опасался и публиковал свои опасения, что рабство должно исчезнуть в крови… Эти опасения переросли в веру».

Schwartz, Howe, p. 250, цитируя Howe to Martin F. Conway, Dec. 10, 1860.

Генри Стил Коммагер (ред.), Теодор Паркер: An Anthology (Boston, 1960), p. 267.

Цитируется в Edelstein, Strange Enthusiasm, p. 211.

Furnas, Road to Harper’s Ferry, p. 232.

Цитируется в Woodward, «John Brown’s Private War», p. 48.

Генри А. Уайз, выступая в Ричмонде, сказал. «И это единственное утешение, которое я могу предложить вам в этом позоре: верные рабы отказались взять в руки оружие против своих хозяев. Ни один раб не был признан неверным». Richmond Enquirer, Oct. 25, 1859.

По более широкому вопросу о том, в какой степени американские рабы были предрасположены к восстанию, см. Eugene D. Genovese, In Red and Black: Marxian Explorations in Southern and Afro-Лтепсап History (New York, 1972), pp. 73–101, 129–157. Дженовезе отмечает, что «ошеломляющая правда заключается в том, что ни одно полномасштабное восстание рабов не вспыхнуло во время войны, в которой местная белая полиция была резко сокращена» (стр. 139).

Форбс — С. Г. Хау, 14 мая 1858 г., в «Нью-Йорк геральд», 27 октября 1859 г.

Браун выразил Фредерику Дугласу уверенность в том, что, когда он вторгнется в Харперс-Ферри, рабы придут на его поддержку, и умолял Дугласа присоединиться к экспедиции: «Когда я нанесу удар, пчелы начнут роиться, и я захочу, чтобы вы помогли им укрыться». Дуглас, Жизнь и время, стр. 319–320.

Губернатор Уайз, речь от 21 октября 1859 года (см. примечание 41 выше).

Послание Уайза законодательному собранию Вирджинии, 5 декабря 1859 г.; цитируется в Villard, Brown, p. 509. См. также Nevins, Emergence, II, 92–93.

Браун — миссис Браун, 10 ноября 1859 г., в Villard, Brown, p. 540. Сторонники Брауна тоже быстро осознали тактическую пользу его смерти. Томас Вентворт Хиггинсон заявил: «Я не уверен, что его оправдание или спасение принесёт хоть половину пользы, чем его казнь», Mary Thacher Higginson (ed.), Letters and Journals of Thomas Wentworth Higginson (Boston, 1921), p. 85; Торо писал 22 октября 1859 года: «Я почти боюсь услышать о его избавлении, сомневаясь, что продолжительная жизнь, если вообще жизнь, может принести столько же пользы, сколько его смерть». Bradford Torrey and Francis H. Allen (eds.), The Journal of Henry D. Thoreau (14 vols.; Boston, 1906), XII, 429.

О судебном процессе наиболее полные отчеты были опубликованы в ежедневных газетах, таких как New York Herald, National Intelligencer и др. Хорошим сборником таких репортажей является книга «Жизнь, суд и казнь капитана Джона Брауна» (Нью-Йорк: издательство Роберта М. Де Витта; переиздание 1969 г.), стр. 55–95.

Villard, Brown, pp. 498–499, принимает текст в том виде, в каком он появился в New York Herald, Nov. 3, 1859. В других текстах наблюдаются незначительные отклонения.

Liberator, Nov. 4, 1859. О траурных демонстрациях см. Villard, Brown, pp. 558–564; Nevins, Emergence, II, 98–101; James Redpath, Echoes of Harper’s Ferry (Boston, 1860).

Речь в Бруклине, 1 ноября 1859 г., там же, с. 51–52.

Эмерсон произнёс две памятные речи в честь Брауна в Бостоне, 18 ноября 1859 года, и в Салеме, 6 января 1860 года, Ralph Waldo Emerson, Miscellanies (Boston, 1904), pp. 267–281, но его знаменитое замечание, процитированное выше, было сделано в лекции «Мужество» 8 ноября и было опущено в опубликованной версии. См. Ralph L. Rusk, The Life of Ralph Waldo Emerson (New York, 1949), p. 402. Торо «Мольба о капитане Джоне Брауне» и его «Последние дни Джона Брауна» в книге «Янки в Канаде» (Бостон, 1866), стр. 152–181, 278–286, прим. 179: «Около восемнадцатисот лет назад был распят Христос; сегодня утром, возможно, был повешен капитан Браун. Это два конца цепи, которая не лишена звеньев. Он уже не старина Браун, он ангел света». Также: Torrey and Allen (eds.), Journal of Thoreau, XII, 406, 429, 432, 437, 447; XIII, 6, 7.

Либератор, 9 декабря 1859 г.

Заявления Филлипса и Чивера в Redpath, Echoes of Harper’s Ferry, pp. 43–66, 141–175; заявления Уилока и Ньюхолла, процитированные в Woodward, «John Brown’s Private War», p. 122.

Albany Argus, перепечатано в National Intelligencer, 7 декабря 1859 г.

Линкольн, речь в Ливенворте, Канзас, 3 декабря 1859 г., и в Купер Юнион, 27 февраля 1860 г., в Basler (ed.). Works of Lincoln, III, 502, 538–542; George E. Baker (ed.), The Works of William II. Seward (5 vols.; Boston, 1887–90), IV, 637; sec below, p. 422.

Nevins, Emergence, II, 105–106.

Там же, с. 106–107; Philip S. Foner, Business and Slavery: The Mew York Merchants and the Irrepressible Conflict (Chapel Hill, 1941), pp. 156–164; William Dusinberre, Civil War Issues in Philadelphia (Philadelphia, 1965), pp. 83–94.

Цитируется в Nevins, Emergence, II, 104.

Сэнборн — Хиггинсону, 11 сентября 1857 г., в Villard, Brown, p. 303.

Edelstein, Strange Enthusiasm, pp. 210–211.

Луис Филлер замечает: «Тот факт, что настроения, связанные с воссоединением, были не причудой Гаррисона, а популярной точкой зрения северян, затушевывался десятилетиями», The Crusade Against Slavery, 1830–1860 (New York, 1960), p. 303; Филлипс, речь в Бруклине, 1 ноября 1859 года, в Redpath, Echoes of Harper’s Ferry, pp. 43–66.

Письмо Паркера из Рима Фрэнсису Джексону, Чарльз В. Вендт (ред.), Святой Бернард и другие документы (том XIV Столетнего издания работ Теодора Паркера; Бостон, 1911), стр. 425.

О многочисленных планах и слухах о планах по спасению Брауна, а также о тщательно продуманных мерах предосторожности в Вирджинии, чтобы предотвратить спасение, см. Villard, Brown, pp. 511–517; Higginson, Cheerful Yesterdays, pp. 223–234.

Baltimore American, 3 и 7 декабря 1859 г., цитируется в Villard, Brown, p. 569. Дэвис в «Клобуке Конгресса», 36 Cong., 1 sess., p. 62.

John W. Burgess, The Civil War and the Constitution (2 vols.; New York, 1901), 1, 36; Atlanta Confederacy, цитируется в Nevins, Emergence, II, 108 n.

Villard, Brown, pp. 565–567. См. также Harold S. Schultz, Nationalism and Sectionalism m South Carolina, 1852–1860 (Durham, N.C., 1950), pp. 190–199.

24 декабря 1859 г., цитируется в Nevins, Emergence, II, 110.

Цитируется в книге Генри Д. Кейперса «Жизнь и время К. Г. Меммингера» (Ричмонд, 1893), стр. 239.

Congressional Globe, 36 Cong., 1 sess., appendix, pp. 88–93.

Перси Ли Рейнуотер, Миссисипи: Центр бури сецессии (Батон-Руж, 1938), с. 105.

28 ноября 1859 г., цитируется в Villard, Brown, p. 568.

Ibid., p. 584, цитируя Liberator, 23 декабря 1859 года.

Генри Т. Шэнкс, Движение за сецессию в Вирджинии, 1847–1861 (Ричмонд, 1934), стр. 90, цитирует Enquirer, 25 октября, и Whig, 22 ноября.

Mobile Register, Oct. 25, 1859, цитируется в Avery O. Craven, The Growth of Southern Nationalism, 1848–1861 (Baton Rouge, 1953), p. 309. На страницах 305–311 приводится множество свидетельств психологического воздействия Харперс-Ферри на Юг: «Волна негодования, ненависти и страха прокатилась по всему Югу и придала ему единство, которого он никогда прежде не знал».

Оллингер Креншоу, «The Speakership Contest of 1859–1860», MYHR, XXIX (1942), 323–338; Ров Ф. Николс, The Disruption of American Democracy (New York, 1948), pp. 273–276.

Congressional Globe, 36 Cong., 1 sess., p. 21; Allan Nevins, The Emergence of Lincoln (2 vols.; New York, 1950), II, 123.

Цитата из Хью Т. Леттер, «Хинтон Роуэн Хелпер: Защитник белой Америки», в Joseph D. Eggleston, Southern Sketches, No. 1 (Charlottesville, Va., 1935). О Хелпере см. введение к книге Джорджа М. Фредриксона (ред.) «Надвигающийся кризис Юга: Как встретить его», by Hinton R. Helper (Cambridge, Mass., 1968); Hugh C. Bailey, Hinton Rowan Helper, Abolitionist-Racist (University, Ala., 1965). О реакции южан на Хелпера см. Avery O. Craven, The Growth of Southern Nationalism, 1848–1861 (Baton Rouge, 1953), pp. 249–252, где приведены дополнительные цитаты; Edward Channing, A History of the United States (6 vols.; New York, 1905–25), VI, 203–210.

Хинтон Р. Хелпер, Компендиум надвигающегося кризиса Юга (Нью-Йорк, 1860).

Congressional Globe, 36 Cong., 1 sess., p. 16.

Там же, стр. 3, 21, 430; Crenshaw, «Speakership Contest», pp. 323–328.

Congressional Globe, 36 Cong., 1 sess., pp. 649–650; Victor Hicken, «John A. McClernand and the House Speakership Struggle of 1859», ISHS Journal, LIII (1960), 163–178.

Congressional Globe, 36 Cong., 1 sess., pp. 651–652; Crenshaw, «Speakership Contest», p. 328; James Ford Rhodes, History of the United States from the Compromise of 1850 (7 vols.; New York, 1892–1906), II, 421–426.

Nevins, Emergence, II, 120; Rhodes, History, II, 427.

Crenshaw, «Speakership Contest», pp. 332–334; Rhodes, History, II, 424; Nevins, Emergence, II, 121–122; William Salter, The Life of James 1Г. Grimes (New York, 1876), p. 121.

Congressional Globe, 36 Cong., 1 sess., pp. 23, 24, 25, 71, 72, 164, 165; Henry Wilson, History of the Rue and Fall of the Slave Power in America (3 vols.; Boston, 1872–77), II, 643–654; Crenshaw, «Speakership Contest», pp. 334–335, для цитаты Гиста; Rhodes, History, II, 422.

Congressional Globe, 36 Cong., 1 sess., p. 641; Hicken, «McClernand and the House Speakership Struggle», pp. 174–175.

Nevins, Emergence, I, 444–445, 453–455; II, 188–191.

Там же, I, 455–457; II, 193–196. Анализ голосований в Палате представителей на первой сессии 36-го Конгресса см. в Thomas B. Alexander, Sectional Stress and Party Strength (Nashville, 1967), pp. 253, 257, 260, 262.

Отчет Комитета Ководе в отчетах Палаты представителей, 36 Конгресс, 1 сессия, № 648 (серия 1071). См. David E. Meerse, «Buchanan, Corruption, and the Election of 1860», CWH, XII (1966), 116–131; Nichols, Disruption, pp. 190, 284–287, 328–331.

Перспектива создания на Юге патронажной партии республиканцев была одной из главных причин, по которой южане эпохи Антанты опасались избрания президента-республиканца.

Лучшее общее описание партийных разборок — Nichols, Dismption. Важные аспекты партийного конфликта описаны в Philip G. Auchampaugh, «The Buchanan-Douglas Feud», ISHS Journal, XXV (1932), 5–18; Richard R. Stenberg, «An Unnoticed Factor in the Buchanan-Douglas Feud», ibid., XXV (1933), 271–284 (частная надежда Бьюкенена на повторное выдвижение); O. М. Дикерсон, «Стивен А. Дуглас и раскол в Демократической партии», MVHA Proceedings, VII (1913–14), 196–21 1; Reinhard II. Luthin, «The Democratic Split During Buchanan’s Administration», Pennsylvania History, XI (1944), 13–35; William O. Lynch, «Indiana in the Douglas-Buchanan Contest of 1856», IMH, XXX (1934), 119–132. Самым полным трудом о Дугласе долгое время была книга Джорджа Форта Милтона «Накануне конфликта: Стивен А. Дуглас и ненужная война» (Boston, 1934), которая теперь заменена книгой Robert W. Johannsen, Stephen A. Douglas (New York, 1973). Лучшее исследование о Бьюкенене — «Президент Джеймс Бьюкенен» Филипа Шрайвера Клейна (Университетский парк, Паутина, 1962).

По вопросу возобновления работорговли см. Ronald T. Takaki, A ProSlavery Crusade: The Agitation to Reopen the African Slave Trade (New York, 1971); Harvey Wish, «The Revival of the African Slave Trade in the United States, 1856–1860», MVHR, XXVII (1941), 569–588; Barton J. Бернштейн, «Южная политика и попытки возобновить африканскую работорговлю», JXH, LI (1966), 16–35; У. Дж. Карнатан, «Предложение возобновить африканскую работорговлю на Юге, 1854–1860», SAQ XXV (1926), 410–429. Первым современным критическим исследованием этой темы — кратким, но исчерпывающим — стала работа Роберта Р. Рассела «Экономические аспекты южного секционализма», 1840–1861 (Урбана, III., 1924; переиздание Нью-Йорк, 1960), стр. 212–224, см. примечания сразу после неё.

О Южной Каролине см. Рональд Т. Такаки, «Движение за возобновление африканской работорговли в Южной Каролине», Исторический журнал Южной Каролины, LXVI (1965), 38–54; I’akaki, Pro-Slavery Crusade, pp. 184–199; Laura A. White, Robert Barnwell Rhett, Father of Secession (New York, 1931), pp. 139–158; Harold S. Schultz, Nationalism and Sectionalism in South Carolina, 1852–1860 (Durham, N.C., 1950), pp. 130–133, 142–144, 157–164, 183–185. О Техасе см. W.J. Carnathan, «The Attempt to Reopen the African Slave Trade in Texas, 1857–1858», Southwestern Political and Social Science Association Proceedings, 1925, pp. 134–144; Earl Wesley Fornell, The Galveston Era: Техасский полумесяц накануне сецессии (Остин, 1961), стр. 215–230. Для Луизианы, см. Джеймс Пейсли Хендрикс-младший, «Усилия по возобновлению торговли африканскими рабами в Луизиане», История Луизианы, X (1969), 97–123.

John G. Van Deusen, The Ante-Bellum Southern Commercial Conventions (Durham, N.C., 1926), pp. 56–69, 75–79; Herbert Wender, Southern Commercial Conventions, 1837–1859 (Baltimore, 1930), pp. 177–181, 197–204, 211–235. Основным источником является журнал De Bow’s Review, Vols. XXII–XXVII (1857–59).

По-видимому, каждый житель Юга в конце 1850-х годов знал кого-то, кто знал кого-то ещё, кто видел карету рабов прямо из Африки. Но никто из тех, кто их видел, не оставил никаких свидетельств. Один корабль, «Странник», действительно привёз груз рабов из Африки в 1858 году, и это странное событие, по-видимому, много раз воспроизводилось в воображении. У. Э. Бургхардт Дюбуа в книге «Пресечение африканской работорговли в Соединенные Штаты Америки, 1638–1870» (Кембридж, Массачусетс, 1896), стр. 168–193, считает, что произошло значительное увеличение объемов торговли как в Бразилию, так и в Соединенные Штаты. По оценкам газеты «Нью-Йорк пост», в 1859 году было ввезено от 30 000 до 60 000 африканцев, а Стивен А. Дуглас считал, что их было 15 000 — число, которое Уиш считает «достоверным в свете современных свидетельств». Wish, «Revival of the African Slave Trade», p. 582. Уоррен С. Ховард в книге «Американские работорговцы и федеральный закон, 1837–1862» (Беркли, 1963), с. 142–154, разумно рассматривает как свидетельства, так и слухи, и показывает, что, хотя работорговцы могли активно снаряжаться из американских портов, они, скорее всего, торговали на Кубе или в Бразилии, а не в Соединенных Штатах. Он убедительно доказывает, что импорт на Юг был незначительным, и что этот феномен является яркой иллюстрацией природы слухов. См. также Takaki, Pro-Slavery Crusade, pp. 200–226; Tom Henderson Wells, The Slave Ship Wanderer (Athens, Ga., 1967).

Речь Янси в журнале The How’s Review, XXIV (1858), 473–491, 597–605.

Критику этих аргументов см. в работе Bernstein, «Southern Politics and Attempts to Reopen the African Slave T rade», где цитируется утверждение Дж. Утверждение Д. Б. де Боу: «Если рабство выгодно рабу, то наша позиция заставляет нас… вновь открыть работорговлю».

Цитаты из Wish, «Revival of the African Slave Trade», pp. 571–572.

Ibid., p. 571. Дж. Дж. Петтигрю в докладе законодательному собранию Южной Каролины по этому вопросу сказал: «Очень многие достойные люди искренне настроены на то, чтобы заключить договор с Севером из чистого боевого духа». De Bow’s Review, XXV (1858), 306.

Дюбуа, Подавление африканской работорговли, с. 173.

Цитируется в Takaki, Pro-Slavery Crusade, p. 234.

Edgefield Advertiser, Feb. 2, 1859, цитируется по Takaki, «Movement to Reopen Slave Trade», pp. 48–49. Бенджамин Ф. Перри сказал: «Глупо говорить о том, что бедняк сможет покупать рабов, если они будут дешевле, когда его труд тоже дешевеет в результате той же операции, и только благодаря своему труду он может покупать». Что касается последствий для рабовладельцев, то Перри сказал: «Это немедленно снизит стоимость всех рабов в южных штатах с половины до двух третей от их нынешней цены». Лилиан Адель Киблер, Бенджамин Ф. Перри: юнионист Южной Каролины (Durham, N.C., 1946), стр. 282–283, полностью цитирует Greenville Southern Patriot, Oct. 12, 1854.

Киблер, Перри, стр. 282–283.

Речь Роджера А. Прайора в Монтгомери, Алабама, Коммерческий съезд, май, 1858, в De Bow’s Review, XXIV (1858), 579–583.

Хэммонд в Edgefield Advertiser, 2 марта 1859 г., цитируется в Takaki, «Movement to Reopen Slave Trade», p. 52; Стивенс — Дж. Henly Smith, April 14, 1860, in Ulrich Bonnell Phillips, (ed.), The Correspondence of Robert Toombs, Alexander H. Stephens, and Howell Cobb, in AHA Annual Report, 1911, II, 467. Такаки предлагает аккуратное резюме: «Юнионисты вроде Перри видели, что это [вопрос о работорговле] разделит Союз, экстремисты вроде Ретта — что это разделит Юг, а умеренные вроде Хэммонда — что это сделает и то, и другое».

White, Rhett, 139–144, 152–154; John Witherspoon Du Bose, The Life and Times of William Lowndes Yancey (2 vols.; Birmingham, Ala., 1892), II, 570.

Роберт В. Йохансен (ред.), Письма Стивена А. Дугласа (Урбана, 111., 1961), с. 446–447.

Роберт В. Йохансен, «Стивен Л. Douglas, ‘Harpers Magazine’, and Popular Sovereignty», MVIIR, XLV (1959), 606–631; также Harry V. Jaffa and Robert W. Johannsen (eds.), In the Name of the People: Speeches and Wntings of Lincoln and Douglas in the Ohio Campaign of 1859 (Columbus, 1959), pp. 58–125, 173–199, содержащие эссе Harper’s и ответ на него Джеремайи С. Блэка, генерального прокурора США.

Ричардсон, Послания и документы, V, 554.

Congressional Globe, 36 Cong., 1 sess., p. 658; Nevins, Emergence, II, 179; Nichols, Disruption, pp. 281–284.

Мильтон, Канун конфликта, стр. 409–411. Nichols, Disruption, p. 284.

Clarence Phillips Denman, The Secession Movement in Alabama (Montgomery, Ala., 1933), pp. 80–81; текст резолюций в Official Proceedings of the Democratic National Convention Held in 1860 at Charleston and Baltimore (Cleveland, 1860), pp. 56–57.

Douglas, in Congressional Globe, 36 Cong., 1 sess., p. 2156; Wigfall, ibid., p. 1490; Toombs to Alexander H. Stephens, Feb. 10, 1860, in Phillips (ed.), Toombs, Stephens, Cobb Correspondence, p. 461.

Вероятно, лучший рассказ о демократических съездах 1860 года содержится в книге Roy F. Nichols, The Disruption of American Democracy (New York, 1948), pp. 288–322. Но Аллан Невинс, «Становление Линкольна» (2 vols.; New York, 1950), II, 203–228, 266–272, также превосходен. Также см. Robert W. Johannsen, «Douglas at Charleston», in Norman A. Graebner (ed.), Politics and the Crisis of 1860 (Urbana, 111., 1961), pp. 61–90; Avery O. Craven, The Growth of Southern Nationalism, 1848–1861 (Baton Rouge, 1953), pp. 323–334; George Fort Milton, The Eve of Conflict: Stephen A. Douglas and the Needless War (Boston, 1934), pp. 409–449, 458–479; Dwight L. Dumond, The Secession Movement, 1860–1861 (New York, 1931), pp. 35–91; Emerson David Fite, The Presidential Campaign of 1860 (New York, 191 1), pp. 106–1 16. Основными источниками по съезду являются «Официальные материалы Демократической национальной конвенции, состоявшейся в 1860 году в Чарльстоне и Балтиморе» (Кливленд, 1860); Мурат Халстед, «Фракции 1860 года» (Колумбус, 1860; перепечатано с незначительными сокращениями в издании под редакцией Уильяма Б. Хесселтайна под названием «Трое против Линкольна»: Murat Halstead Reports the Caucuses of 1860 [Baton Rouge, 1960]).

Пейн — Дугласу, 17 марта 1860 г., цит. по: Percy Lee Rainwater, Mississippi: Storm Center of Secession (Baton Rouge, 1938), p. 121.

См. выше, с. 404; Halstead, Caucuses of 1860, p. 11; Austin L. Venable, «The Conflict Between the Douglas and Yancey Forces in the Charleston Convention», JSH, VIII (1942), 237.

John Witherspoon Du Bose, The Life and Times of William Lowndes Yancey (2 vols.; Birmingham, Ala., 1892), II, 457–460; Halstead, Caucuses of 1860, pp. 42–43, 52–54; Nevins, Emergence, II, 216–217.

Halstead, Caucuses of 1860, pp. 54–55; Milton, Eve of Conflict, pp. 435–436.

Official Proceedings, pp. 47, 48; Nichols, Disruption, pp. 298–302.

Official Proceedings, pp. 55–66; Halstead, Caucuses of 1860, pp. 74–88.

25 апреля Мюрат Халстед сообщил, что сторонники Дугласа «хотят, чтобы около сорока делегатов от Юга вышли на выборы, что обеспечит выдвижение Дугласа и поможет ему на Севере. Они опасаются, что отсоединение будет неудобно большим. Небольшое отделение лишь „кусочка штатов Персидского залива“ было бы подспорьем». 30 апреля Халстед описал резкую антиюжную речь сторонника Дугласа, Стюарта из Мичигана, произнесенную незадолго до отхода южан: «Если его целью было вызвать раздражение, то он прекрасно преуспел. Но в этом взрыве было больше пороха, чем Стюарт рассчитывал. Вместо того чтобы просто отколоть пару осколков и вызвать долгожданную реакцию на Севере, половина Юга — сама цитадель и сердце демократии — была уничтожена». Caucuses of 1860, pp. 40, 74. Также Venable, «Conflict Between Douglas and Yancey Forces», p. 239.

Official Proceedings, pp. 73–89. Делегация Нью-Йорка, очевидно, следовала несколько изворотливому курсу, голосуя за Дугласа, но против конструкции правила двух третей, которая могла бы способствовать его выдвижению. Очевидно, ньюйоркцы надеялись, что тупик может привести к компромиссу между силами Дугласа и Югом, который они хотели продвигать.

Об этой деятельности в период между съездами в Чарльстоне и Балтиморе см. Dumond, The Secession Movement, pp. G2–75; Milton, Eve of Conflict, pp. 464–468; Nichols, Disruption, pp. 306–314.

Offlcinl Proceedings, pp. 113–116.

Там же, стр. 116–144.

Там же, с. 144–160.

Ibid., pp. 156–174; Percy S. Flippen, Herschel V. Johnson of Georgia: State-Rights Unionist (Richmond, 1931), pp. 121–160.

Halstead, Caucuses of 1860, pp. 265–278.

Там же, с. 36, 25 апреля (до срыва): «Сецессия Юга дала бы Дугласу силу в некоторых северных штатах. Однако его избрание было бы невозможно, поскольку он, несомненно, потерял бы несколько южных штатов. Он мог бы, и шансы на это велики, получить достаточно голосов в северных штатах, чтобы победить на выборах Сьюарда. Таким образом, выборы будут перенесены в Конгресс и, в конечном счете, в Сенат. Это, вне всякого сомнения, игра южан».

Halstead, Caucuses of 1860, pp. 84, 87, 86.

Наиболее полные и лучшие сведения о партии Конституционного союза содержатся в книге Dumond, Secession Movement, pp. 92–112, а также в биографиях людей, принимавших активное участие в её организации: Джозеф Говард Паркс, Джон Белл из Теннесси (Батон-Руж, 1950), с. 339–360; Альберт Д. Кирван, Джон Дж. Криттенден: The Struggle for the Union (Lexington, 1962), pp. 336–365. Также см. Arthur Charles Cole, The Whig Party in the South (Washington, 1913), pp. 328–338; Halstead, Caucuses of 1860, pp. 118–140; National Intelligencer, May 10, 11, 12, 1860.

Марвин Р. Кейн, «Генеральный прокурор Линкольна: Эдвард Бейтс из Миссури» (Columbia, Mo., 1965), pp. 90–105, показывает, что Бейтс старался избежать разрыва со своими сторонниками в Американской партии, но едва ли указывает на то, что он был потенциальным кандидатом от конституционных юнионистов; Kirwan, Crittenden, p. 354, показывает, что Бейтс, в своё время, «казалось, стремился к номинации»; о стремлениях Хьюстона см. Llerena B. Friend, Sam Houston: The Great Designer (Austin, 1954), pp. 311–320.

Паркс, Джон Белл, стр. 353–355.

О выдвижении кандидатуры от республиканцев и событиях, предшествовавших этому, лучше всего рассказывают Уильям Барингер, «Восхождение Линкольна к власти» (Бостон, 1937); Рейнхард Х. Лютин, «Первая кампания Линкольна» (Кембридж, Массачусетс, 1944), с. 3–119, 136–167; (Дж, 1944), pp. 3–119, 136–167; J. G. Randall, Lincoln the President (2 vols.; New York, 1945), I, 129–177; Nevins, Emergence, II, 229–260; Don E. Fehrenbacher, «The Republican Decision at Chicago», in Graebner (ed.), Politics and the Crisis of 1860 (Urbana, 111., 1961), pp. 32–60; Fehrenbacher, Prelude to Greatness: Lincoln in the 1850’s (Stanford, 1962), pp. 143–161. Основные источники: «Материалы первых трех республиканских национальных съездов», составитель К. В. Джонсон (Миннеаполис, 1893); Halstead, Caucuses of 1860, pp. 141–177.

Глиндон Г. Ван Деузен, Уильям Нету Сьюард (Нью-Йорк, 1967), с. 175–178. Сьюард — миссис Сьюард, 6 июня 1856 г., в книге: Frederick W. Seward, Seward at Washington as Senator and Secretary of State, 1846–1861 (New York, 1891), p. 276.

Congressional Globe, 36 Cong., 1 sess., pp. 910–915; Van Deusen, Seward, pp. 217–220; Seward, Seward at Washington, pp. 443–444.

Грили — миссис Р. М. Уиппл, апрель 1860 г., цитируется в Jeter Allen Isely, Horace Greeley and the Republican Party, 1853–1861: A Study of the New York Tribune (Princeton, 1947), p. 266.

«Нью-Йорк Трибьюн», 20 февраля 1860 г., цит. по: ibid., p. 273.

О кандидатуре Бейтса и спонсировании её Грили и Блэром см. в Cain, Bates, pp. 90–116; Marvin R. Cain, «Edward Bates and the Decision of 1860», Mid-Amenca, XLIV (1962), 109–124; Reinhard H. Luthin, «Organizing the Republican Party in the ‘Border Slave’ Regions: Edward Bates’s Presidential Candidacy in 1860», MHR, XXXVIII (1944), 138–161; Luthin, First Lincoln Campaign, pp. 51–68; Howard K. Beale (ed.), The Diary of Edward Bates, 1859–1866, AHA Annual Report, 1930, IV, 127–131; William Ernest Smith, The Francis Preston Blair Family in Politics (2 vols.; New York, 1933), I, 464–469; Willard H. Smith, Schuyler Colfax (Indianapolis, 1952), pp. 116–117, 133–134; Isely, Greeley and the Republican Party, pp. 255–286.

Текст обращения к Куперскому союзу в Roy P. Basler (ed.), The Collected Works of Abraham Lincoln (8 vols.; New Brunswick, N.J., 1953), III, 522–550. Лютин, Первая кампания Линкольна, стр. 81, назвал обращение в Купер-Юнион «консервативным», не объяснив, почему он так его расценил. Это мнение соответствует тенденции некоторых историков подчеркивать умеренность Линкольна и минимизировать различия между его позицией и позицией Дугласа (например, Randall, Lincoln the President, I, 107–109, 1 17, 123–128). Фехренбахер (Fehrenbacher, Prelude, pp. 146–148) оспаривает интерпретацию Лютина и приводит эффективный аргумент, что «позиция Линкольна в республиканской партии осталась такой же», как и в 1858 году, и «не была ни на левом крыле, ни на правом, а была очень близка к мертвому центру». Я считаю, что можно согласиться с общей интерпретацией Фехренбахера и в то же время отметить, что в обращении к Купер-Юнион Линкольн делал меньший акцент на ограничении рабства на территориях и больший на мнении, что «мы можем позволить себе оставить его в покое там, где оно есть». Ранее он никогда этого не отрицал, но в той мере, в какой он сейчас это подчеркивал, он корректировал свою позицию в умеренном направлении.

Luthin, First Lincoln Campaign, pp. 23–35; Van Deusen, Seward, pp. 213–227; Frederic Bancroft, The Life of William II. Seward (2 vols.; New York, 1900), I, 507–545.

Halstead, Caucuses of 1860, pp. 148, 142; Nevins, Emergence, II, 229–233, 247–251; William E. Baringer, Lincoln’s Rise to Power (Boston, 1937), pp. 209–218, 246–247.

Кайтинг Морисон, «Выборы 1860 года», в Артур М. Шлезингкр, младший, и др. (ред.), История американских президентских выборов (4 тома; Нью-Йорк, 1971), 11, 1124–1127; Халстед, Фракции 1860 года, стр. 152–158. О перепалке в зале по поводу Декларации независимости, там же, с. 153–156. Fehrenbacher, Prelude, p. 156, показывает, что контраст между платформами 1856 и 1860 годов был преувеличен, но остается верным, что платформа 1860 года была более умеренной в своих формулировках и более обобщенной в своём содержании.

Этот анализ верхнего и нижнего Севера взят из Fehrenbacher, Prelude, p. 158, за исключением подсчета верхнего Севера без Новой Англии, который рассчитан самостоятельно.

Glyndon G. Van Deusen, Thurlow Weed, Wizard of the Lobby (Boston, 1947), pp. 235–254; Baringer, Lincoln’s Rise to Power, pp. 213, 219–222, 234–238, 264–265, 270–273.

Чарльз Юджин Хэмлин, Жизнь и времена Ганнибала Хэмлина (Кембридж, Массачусетс, 1899), сс. 335, 339–344; Томас Х. Дадли, «Внутренние факты о выдвижении Линкольна», Century Magazine, XL (1890), 477–479; Nevins, Emergence, II, 258 n.; Александр Х. Макклюр, Авраам Линкольн и люди военного времени (Филадельфия, 1892), сс. 24, 138–139; Charles Roll, «Indiana’s Part in the Nomination of Abraham Lincoln for President in 1860», IMH, XXV (1929), 1–13; Reinhard H. Luthin, «Indiana and Lincoln’s Rise to the Presidency», IMH, XXXVIII (1942), 385–405; Luthin, «Pennsylvania and Lincoln’s Rise to the Presidency», PMHB, LXVII (1943), 61–82; Luthin, First Lincoln Campaign, pp. 141, 143, 145.

Роль Грили в победе над Сьюардом стала достоянием широкой общественности вскоре после выдвижения, когда Генри Джей Реймонд в газете «Нью-Йорк Таймс» от 24 мая 1860 года обвинил Грили в том, что он вероломно вызвал поражение Сьюарда, притворившись, что отказывается от него с неохотой из-за невозможности быть избранным, в то время как втайне питал к нему личную враждебность. Последовавшая за этим полемика хорошо описана в Harlan Hoyt Horner, Lincoln and Greeley (Urbana, 111., 1953), pp. 178–181; Glyndon G. Van Deusen, Horace Greeley, Nineteenth Century Crusader (Philadelphia, 1953), pp. 246–251. lsely, Greeley and the Republican Party, pp. 276–281, в целом благосклонно относясь к Грили, анализирует доказательства, а затем задается вопросом: «Использовал ли Грили свою предполагаемую дружбу со Сьюардом, чтобы помочь проиграть выдвижение последнего? Ответ — да».

Reinhard H. Luthin, «Salmon P. Ghase’s Political Career before the Civil War», MVHR, XXIX (1943), 527–532; Luthin, First Lincoln Campaign, pp. 36–50. Чейз, возможно, больше всего страдал от собственного неумеренного эгоцентризма, но он также страдал от того, что у него было два соперника из его собственного штата — Бенджамин Ф. Уэйд и Джон Маклейн. См. H. L. Trefousse, Benjamin Franklin Wade, Radical Republican from Ohio (New York, 1963), pp. 121–128; Francis P. Weisenburger, The Life of John McLean: A Politician on the United States Supreme Court (Columbus, Ohio, 1937), pp. 211–214.

Ли Ф. Гриппен, Саймон Камерон: Ante-Bellum Years (Oxford, Ohio, 1942), pp. 204–221; Erwin Stanley Bradley, Simon Cameron, I.incoln’s Secretary of War (Philadelphia, 1966), pp. 136–157; Luthin, First Lincoln Campaign, pp. 92–105.

Не существует адекватного общего описания замечательной работы команды иллинойсцев, которые руководили кампанией по выдвижению Линкольна. См. Willard L. King, Lincoln’s Manager, David Davis (Cambridge, Mass., 1960), pp. 133–142; Frances M. I. Morehouse, The Life of Jesse W. Fell (Urbana, 111., 1916), pp. 58–62; Maurice Baxter, Orville H. Browning: Lincoln’s Friend and Critic (Bloomington, Ind., 1957), pp. 95–102; David Donald, Lincoln’s Herndon (New York, 1948), pp. 131–137; Mark M. Krug, Lyman Trumbull, Conservative Radical (New York, 1965), pp. 158–162.

Nevins, Emergence, II, 277.

Джесси В. Вейк, Настоящий Линкольн (Бостон, 1922), стр. 276–277; Бэрингер, Восхождение Линкольна к власти, стр. 181–187; Бенджамин П. Томас, Авраам Линкольн (Нью-Йорк, 1952), стр. 206–207.

Генри К. Уитни, «Линкольн — гражданин» (Нью-Йорк, 1907), стр. 289.

Halstead, Caucuses of 1860, pp. 167–170.

H. Draper Hunt, Hannibal Hamlin of Maine: Первый вице-президент Линкольна (Сиракузы, 1969), с. 116–118; Halstead, Caucuses of 1860, с. 174–176.

Luthin, First Lincoln Campaign, pp. 200, 208.

Джон Р. Коммонс, «Horace Greeley and the Working Class Origins of the Republican Party», Political Science Qkiarteiiy, XXIV (1909), 468–488, утверждал, что политика усадеб была основной движущей силой республиканцев. Пол В. Гейтс, «Закон об усадьбах в Айове», Сельскохозяйственная история, XXXVIII (1964), 67–78, также подчеркивает этот вопрос. О значении, которое придавалось защитному тарифу, особенно в Пенсильвании, см. Артур М. Ли, «Развитие экономической политики в ранней республиканской партии» (докторская диссертация, Сиракузский университет, 1953); Малькольм Роджерс Эйсклен, «Подъем пенсильванского протекционизма» (Филадельфия, 1932); Элвин Б. Робинсон, «„Североамериканец“: Сторонник защиты», PMHR, LXIV (1940), 345–355. Тарифный вопрос может быть представлен с нативистским подтекстом, как это сделал Эрик Фонер, Свободная почва, свободный труд, свободные люди: The Ideology of the Republican Party before the Civil War (New York, 1970), p. 203, предполагает. По мнению Уильяма Дюсинбера, «Вопросы Гражданской войны в Филадельфии, 1856–1865» (Филадельфия, 1965), с. 78, республиканцы делали акцент на тарифе в Филадельфии, чтобы приуменьшить значение проблемы рабства и примирить нативистов, не принимая их откровенной нетерпимости. Майкл Фитцгиббон Холт, Формирование большинства: The Formation of the Republican Party in Pittsburgh, 1848–1860 (New Haven, 1969), pp. 275–280, находит демократов Дугласа такими же сторонниками тарифов, как и республиканцев в Пенсильвании, и выражает сомнение в важности этого вопроса в Питтсбурге. Томас М. Питкин, «Западные республиканцы и тариф в 1860 году», MVHR, XXVII (1940), 401–420, обнаруживает несколько негативное отношение Запада к протекционизму. Рейнхард Х. Лютин, «Авраам Линкольн и тариф», AHR, XLIX (1944), 609–629, показывает, как тщательно Линкольн пытался удовлетворить ожидания Пенсильвании, не занимая безоговорочно протекционистской позиции.

Джон Уэнтуорт, в New York Herald, 1 августа 1860 г.; James Russell Lowell, Political Essays (New York, 1904), p. 50; New York Tribune, 28 июля, 22 сентября 1860 г.; Schurz, цитируется в Mary Scrugham, The Peaceable Americans of 1860–1861 (New York, 1921), p. 46; Seward, цитируется в Fite, Presidential Campaign of 1860, p. 189; Thaddeus Stevens, в Congressional Globe, 36 Cong, 1 sess., p. 24. Эдвин Д. Морган, конгрессмен-республиканец, писал 22 декабря 1855 года: «Один из самых необычных фактов заключается в том, что некоторые из наших новых членов, когда они слышат, как старые южные мошенники говорят о распаде Союза, действительно верят им на полном серьезе. Мы приняли правило, что когда кто-то из них говорит о распаде в Палате, мы заставляем нашу часть Палаты звонко смеяться, петь „Goodbyejohn“ и другие подобные вещи, что всегда превращает их высказывания и угрозы в насмешку». Темпл Р. Холлкрофт (ред.), «Письма конгрессмена о выборах спикера в тридцать четвертом Конгрессе». MVHR, XLIII (1956), 444–458. О Линкольне см. Donn Piatt, Memories of the Men Who Saved the Union (New York, 1887), pp. 28–30; Basler (ed.), Works of Lincoln, II, 355; IV, 95. См. также Fite, Presidential Campaign of 1860, pp. 187–189; David M. Potter, Lincoln and His Party in the Secession Crisis (New Haven, 1942), pp. 9–19; Nevins, Emergence, II, pp. 305–306.

О кампании, включая организацию, шумиху и ораторское искусство, см. Nevins, Emergence, II, 272–31 7; Nichols, Disruption, pp. 334–350; Randall, Lincoln the President, I, 178–206; Luthin, First Lincoln Campaign, pp. 168–177; Baringer, Lincoln’s Rise to Power, pp. 296–329; Baringer, «Campaign Techniques in Illinois–1860», ISHS Transactions, 1932, pp. 202–281; H. Preston James, «Political Pageantry in the Campaign of 1860 in Illinois», Abraham Lincoln Quarterly, IV (1947), 313–347; Holt, Forging a Majority, pp. 264–303 — особенно ценное исследование; File, Presidential Campaign of 1860, pp. 132–235; Ollingcr Crenshaw, The Slave States in the Presidential Election of 1860 (Baltimore, 1945), pp. 74–298.

Брайант — Линкольну, 16 июня 1860 г., цитируется в Nevins, Emergence, II, 278; Линкольн — Сэмюэлю Галлоуэю, 19 июня 1860 г., в Basler (cd.), !!!orfcs of Lincoln, IV, 80, сказал: «Согласно урокам прошлого и единому голосу всех благоразумных друзей, я не буду [писать или говорить] ни слова для публики».

Nevins, Emergence, II, 273–279.

Бельвиль, Иллинойс, Демократ, 2 июня 1860 г., цитируется в Baringer, Lincoln’s Rise to Power, p. 310.

Легенда о том, что голоса иностранцев сыграли решающую роль в избрании Линкольна, изложена в Уильяме Э. Додде, «Борьба за Северо-Запад, 1860», AHR, XVI (1911), 774–788; Артур Чарльз Коул, Эпоха гражданской войны, 1848–1870 (Чикаго, 1922), с. 341–342; Доннал В. Smith, «The Influence of the Foreign Born of the Northwest in the Election of 1860», MVHR, XIX (1932), 192–204; Charles Wilson Emery, «The Iowa Germans in the Election of 1860», Annals of Iowa, 3rd series, XXII (1940), 421–453; Andreas Dorpalen, «The German Element and the Issues of the Civil War», MVHR, XXIX (1942), 55–76. Первый серьёзный вызов этой точке зрения был брошен Джозефом Шафером, «Четыре округа Висконсина» (Мэдисон, 1927), с. 140–158, и «Кто избрал Линкольна», AHR, XLVII (1941), 51–63, а затем Хильдегард Биндер Джонсон, «Выборы 1860 года и немцы в Миннесоте», Minnesota History, XXVIII (1947), 20–36. Шаферу неэффективно противостоял Джей Монаган, «Получил ли Авраам Линкольн голоса немцев Иллинойса?» (Jay Monaghan, «Did Abraham Lincoln Receive the Illinois German Vote?»). ISHS Journal, XXXV (1942), 133–139. К значительным недавним исследованиям относятся: Роберт П. Свиренга, «Этнический избиратель и первые выборы Линкольна», 017/, XI (1965), 27–43; Джордж Х. Дэниелс, «Голос иммигрантов на выборах 1860 года: Случай Айовы», Mid-Amenca, XLIV (1962), 146–162; Paul J. Kleppner, «Lincoln and the Immigrant Vote: A Case of Religious Polarization», Mid-America, XLVIII (1966), 176–195; Donald E. Simon, «Brooklyn in the Election of 1860», New York Historical Society Quarterly, LI (1967), 249–262; Holt, Forgmg a Majority, pp. 215–219, 299–303. Многие из этих эссе были собраны в книге Фредерика К. Любке (ред.) «Этнические избиратели и выборы Линкольна» (Линкольн, Неб., 1971).

О слиянии: Nichols, Disruption, pp. 341–350; Parks, John Bell, pp. 361–388; Kirwan, Crittenden, pp. 357–360; Louis Martin Sears, «New York and the Fusion Movement of 1860», ISHS Journal, XVI (1923), 58–62; Milledge L. Bonham, jr. «New York and the Election of 1860», XYH, XXXII (1934), 124–143; Erwin Stanley Bradley, The Triumph of Militant Republicanism: A Study of Pennsylvania and Presidential Politics 1860–1872 (Philadelphia, 1964), pp. 77–81; Charles Merriam Knapp, New Jersey Politics During the Period of the Civil War and Reconstruction (Geneva, N.Y., 1924), pp. 30–33; Friend, Sam Houston, pp. 319–320.

Nichols, Disruption, p. 341. Иной расчет возможных результатов, если бы выборы прошли в Палату представителей, см. в Crenshaw, Slave States in Election of 1860, pp. 68–69.

Креншоу (Crenshaw, ibid., pp. 59–63, 69–73) приводит многочисленные доказательства того, что шансы на то, что выборы пройдут в Палату представителей, были признаны, но выражает сомнение в том, что южане предприняли «согласованные действия» для достижения этого результата. Также см. Fite, Presidential Campaign of 1860, pp. 221–222; Nevins, Emergence, II, 211; Dumond, Secession Movement, p. 108; Craven, Growth, p. 339; Frank H. Heck, «John C. Breckinridge in the Crisis of 1860–1861», JSH, XXI (1955), 329; Parks, John Bell, p. 377; Alexander H. Stephens, A Constitutional View of the Late War Between the States (2 vols.; Philadelphia, 1868–70), II, 275–276; Milton, Eve of Conflict, p. 482.

У. Дин Бернхэм, Президентские бюллетени, 1836–1892 (Балтимор, 1955), стр. 77.

Подсчитано по результатам выборов, там же, стр. 246–256.

Heck, «Breckinridge in the Crisis», pp. 326–328; Crenshaw, Slave Slates in Election of 1860, pp. 160–161.

Nevins, Emergence, II, 290–298; Milton, Eve of Conflict, pp. 480–500; Crenshaw, Slave States in Election of 1860, pp. 74–88; Robert W. Johannsen, «Stephen A. Douglas’ New England Campaign, 1860», NEQ XXXV (1962), 162–186; Johannsen, «The Douglas Democracy and the Crisis of Disunion», CWH, IX (1963), 229–247; Johannsen, «Douglas and the South», JSH, XXX1I1 (1967), 26–50; Lionel Crocker, «The Campaign of Stephen A. Douglas in the South, 1860», in J. Jeffery Auer (ed.), Antislavery and Disunion, 1858–1861: Studies in the Rhetoric of Compromise and Conflict (New York, 1963), pp. 262–278; David R. Barbee and Milledge L. Bonham, Jr. (eds.), «The Montgomery Address of Stephen A. Douglas», JSH, V (1939), 527–552; Rita McK. Cary, The First Campaigner: Stephen A. Douglas (New York, 1964); Quincy Wright, «Stephen A. Douglas and the Campaign of 1860», Vermont History, XXVIII (1960), 250–255; Damon Wells, Stephen Douglas, the Last Years, 1857–1861 (Austin, 1971), pp. 241–258.

Цифры народного голосования на выборах 1860 года не позволяют с полной точностью определить относительную силу кандидатов, противостоящих Линкольну, поскольку в ряде штатов два или все три кандидата были объединены в единый билет. Кроме того, сила Брекинриджа несколько занижена, поскольку в Южной Каролине, которую он выиграл, не было подано ни одного народного голоса. Следующие цифры, собранные с небольшими исправлениями из Burnham, Presidential Ballots, pp. 246–256, показывают размеры движения за объединение, которые стандартные таблицы выборов 1860 года просто полностью игнорируют:

О проюжных настроениях северного торгового сообщества во время выборов — Philip S. Foner, Business and Slavery: The New York Merchants and the Irrepressible Conflict (Chapel Hill, 1941), pp. 169–207; Dusinberre, Civil Il’ar Issues in Philadelphia, pp. 87–94.

Оллингер Креншоу, «Городское и сельское голосование на выборах 1860 года», в Эрик Ф. Голдман (ред.), Историография и урбанизация: Essays in American History in Honor of IF. Stull Holt (Baltimore, 1941), pp. 43–66; разбивка по округам — Burnham, Presidential Ballots, pp. 235–243. Фонер, «Free Soil», pp. 226–227, 306 n., отмечает заявление Карла Шурца о том, что Республиканская партия состоит «в основном из… коренных американских фермеров» и что «сила наших противников лежит главным образом в густонаселенных городах и состоит в основном из ирландцев и необразованной массы немецких иммигрантов». А также сетования нью-йоркского конгрессмена-демократа Хораса Кларка о том, что «мы были вынуждены укрыться в стенах наших северных городов».

Сеймур Мартин Липсет, «Возникновение однопартийного Юга — выборы 1860 года», в книге «Политический человек: Социальные основы политики» (New York, 1960), pp. 372–384. Дэвид Й. Томас, «Нерабовладельцы Юга на выборах 1860 года», Political Science Quarterly, XXVI (1911), 222–237, приходит к аналогичным выводам, проводя несколько иной анализ для Миссисипи, Луизианы и Джорджии.

Термин «секционированный», а не «секционный», используется здесь потому, что термин «секционный» неоднозначно использовался демократами, которые считали, что республиканцы намеренно «секционные», в то время как последние утверждали, что Юг был «секционным», отказываясь поддержать позицию республиканцев. Не может быть никаких разногласий по поводу того, что партии, независимо от их собственных целей, стали секционными к 1860 году.

Дуайт Лоуэлл Дюмонд (ред.), «Редакционные статьи южан о сецессии» (Нью-Йорк, 1931), стр. 242.

«Единственный вопрос заключается в том… могут ли Союз и рабство существовать вместе». Уильям Генри Трескот — Уильяму Порчеру Майлзу, 8 февраля 1859 г., цитируется в Steven A. Chan-ning, Crisis of Fear: Secession in South Carolina (New York, 1970), p. 69.

Дэвид М. Поттер, «Использование историком национализма и наоборот», в книге «Юг и секционный кризис» (Батон-Руж, 1968), с. 34–83.

О страхе южан перед восстанием рабов см. в частности: Clement Eaton, Freedom of Thought in the Old South (Durham, N.C., 1940), pp. 89–117; Eaton, The Growth of Southern Civilization, 1790–1860 (New York, 1961), pp. 72–97; John S. Kendall, «Shadow over the City» [New Orleans], LHQ, XXII (1939), 142–165; Harvey Wish, «The Slave Insurrection Panic of 1856», JSH, V (1939), 206–222; Ollinger Crenshaw, The Slave States m the Presidential Election of 1860 (Baltimore, 1945), pp. 89–111; Channing, Crisis of Fear, pp. 17–62, 92–93, 264–273; Kenneth M. Stampp, The Peculiar Institution: Slavery in the Ante-Bellum South (New York, 1956), pp. 132–140; также цитаты в примечании 6, ниже.

Уинтроп Д. Джордан, «Белые над чёрными: Отношение американцев к неграм, 1550–1812 гг.» (Chapel Hill, 1968), pp. 375–386.

Джозеф Сефас Кэрролл, Восстания рабов в Соединенных Штатах, 1800–1S65 (Бостон, 1938); Герберт Аптекер, Восстания американских негров-рабов (Нью-Йорк, 1943); Марион Д. деБ. Kilson, «Towards Freedom: Анализ восстаний рабов в Соединенных Штатах», Филон, XXV (1964), 175–187; Харви Уиш, «Восстания американских рабов до 1861 года», JNH, XXII (1937), 299–320; Николас Халасц, «Гремучие цепи: Волнения и восстания рабов на антибеллумском Юге» (New York, 1966); R. H. Taylor, «Slave Conspiracies in North Carolina», NCHR, V (1928), 20–34; Davidson Burns McKibben, «Negro Slave Insurrections in Mississippi, 1800–1865», JNH, XXXIV (1949), 73–90; William W. White, «The Texas Slave Insurrection of 1860», SWHQ, LII (1949), 259–285; Wendell G. Addington, «Slave Insurrections in Texas», JNH, XXXV (1950), 408–434; Edwin A. Miles, «The Mississippi Slave Insurrection Scare of 1835», JNH, XLII (1957), 48–60.

Об этих восстаниях см. Aptheker и Carroll, цитируемые в примечании 6. Также Джон М. Лофтон, «Восстание в Южной Каролине: Бурный мир Дании Весей» (Yellow Springs, Ohio, 1964); Richard C. Wade, «The Vesey Plot: A Reconsideration», JSH, XXX (1964), 143–161; Carl N. Degler, Neither White nor Black: Slavery and Race Relations in Brazil and the United States (New York, 1971), pp. 47–51; John W. Cromwell, «The Aftermath of Nat Turner’s Insurrection», JNH, V (1920), 208–234; F. Roy Johnson, The Nat Turner Slave Insurrection (Murfreesboro, N.C., 1966); Herbert Aptheker, Nat Turner’s Slave Rebellion (New York, 1966); Kenneth Wiggins Porter, «Florida Slaves and Free Negroes in the Seminole War, 1835–1842», JNH, XXVIII (1943), 390–121; Porter, «Negroes and the Seminole War, 1817–1818», JNH, XXXVI (1951), 249–280.

Аптекер, Восстания американских негров-рабов.

Бенджамин Кворлс, «Блок аболиционистов» (Нью-Йорк, 1969), стр. 225–235; Говард Х. Белл, «Национальные негритянские съезды середины 1840-х годов: Моральное убеждение против политического действия», JNH, XLII (1957), 247–260; Bell, «Expressions of Negro Militancy in the North, 1840–1860», JNH, XLV (1960), 11–20.

Когда Джон Слайделл выступал с прощальной речью перед уходом из Сената после отделения Луизианы, он заявил, что инаугурация Линкольна будет воспринята рабами как «день их освобождения». Congressional Globe, 36 Cong, 2 sess., pp. 720–721. Кроме того, 12 декабря 1860 года Джон Белл написал открытое письмо, в котором заявил, что «простое объявление общественности о том, что большая партия на Севере, выступающая против рабства, добилась успеха в избрании своего кандидата в президенты, как бы мы ни маскировали это, хорошо рассчитано на то, чтобы поднять ожидания среди рабов и может привести к подневольному мятежу в южных штатах». Цитируется по книге Мэри Эмили Робертсон Кэмпбелл «Отношение жителей Теннесси к Союзу в 1847–1861 годах» (Нью-Йорк, 1961), с. 147–148.

H. M. Henry, The Police Control of the Slave in South Carolina (Emory, Va., 1914); Ulrich Bonnell Phillips, American Negro Slavery (New York, 1918), pp. 489–502, о рабских кодексах и полицейском контроле над рабами.

Клемент Итон, «Сопротивление Юга северному радикализму», NEQ VIII (1935), 215–231.

«Все социальные институты людей в рабовладельческих штатах опирались, как они тогда полагали, на стабильность права, связанного с владением рабами. Считалось, что оно является краеугольным камнем общества, которое веками покоилось на нём и которое, как предполагалось, будет низвергнуто при его отмене. На нём основывались все жизненные сделки; на нём строились все мероприятия, направленные на прогресс общества… Именно поэтому во всех этих государствах было достигнуто удивительное единодушие. Никакая другая причина не могла бы привести к нему». А. Г. Маграт, 20 ноября 1865 г., цитируется в Charles Edward Cauthen, South Carolina Goes to War (Chapel Hill, 1950), p. 72. См. также Eaton, Freedom of Thought, pp. 280–332.

Ульрих Боннел Филлипс, Жизнь и труд на старом Юге (Бостон, 1929); Уильям Э. Додд, Хлопковое королевство (Нью-Хейвен, 1919); Эвери О. Крейвен, Приход гражданской войны (Нью-Йорк, 1942), с. 17–38; Дж. Randall and David Donald, The Civil War and Reconstruction (2nd ed.; Boston, 1969), pp. 29–49; Eaton, Growth of Southern Civilization, pp. 295–324; Eugene Genovese, «Marxian Interpretations of the Slave South», in Barton J. Bernstein (ed.), Toward a New Past: Dissenting Essays in American History (New York, 1968), pp. 90–125; Genovese, «The Slave South: Интерпретация» в его книге «Политическая экономия рабства» (Нью-Йорк, 1965), стр. 13–39; Уильям Э. Додд, «Социальная философия Старого Юга», Американский социологический журнал, XXIII (1918), 735–746; Уилбур Дж. Кэш, Разум Юга (Нью-Йорк, 1941), книга I; Роллин Дж. Osterweis, Romanticism and Nationalism in the Old South (New Haven, 1949); Louis Hartz, The Liberal Tradition in America (New York, 1955), часть IV, «The Feudal Dream of the South»; John Hope Franklin, The Militant South, 1800–1861 (Cambridge, Mass, 1956); William R. Taylor, Cavalier and Yankee: The Old South and the American National Character (New York, 1961); Clement Eaton, The Mind of the Old South (Baton Rouge, 1964); David Donald, «The Proslavery Argument Reconsidered», JSH, XXXVII (1971), 3–18; Jay B. Hubbell, «Cavalier and Indentured Servant in Virginia Fiction», SAQ XXVI (1927), 23–39; Esther J. Crooks and Ruth W. Crooks, The Ring Tournament in the United States (Richmond, 1936); William O. Stevens, Pistols at Ten Paces: История кодекса чести в Америке (Бостон, 1940); Guy A. Cardwell, «The Duel in the Old South: Crux of a Concept», SAQ LXVI (1967), 50–69; David Donald, «The Southerner as Fighting Man», in Charles G. Sellers (ed.), The Southerner as American (New York, 1966), pp. 72–88; Grace Warren Landrum, «Sir Walter Scott and His Literary Rivals in the South», American Literature, II (1930), 256–276; George Harrison Orians, The Influence of Walter Scott upon America and American Literature before 1860 (Urbana, 111., 1929); Orians, «Walter Scott, Mark Twain and the Civil War», SAQ XL (1941), 342–359.

Два крупных исследования, ни одно из которых не несет полной ответственности за приведенную выше интерпретацию, но которые доминируют в обширной литературе, посвященной истокам и природе расовых предрассудков и расового подчинения в негритянско-белом контексте, — это Jordan, White Over Black, и David Brion Davis, The Problem of Slavery in Western Culture (Ithaca, N.Y., 1966).

Eaton, Growth of Southern Civilization, pp. 152, 158, 307–309; Fletcher M. Green, «Democracy in the Old South», JSH, XII (1946), 3–23; Frank L. and Harriet C. Owsley, «The Economic Basis of Society in the Late Ante-Bellum South», JSH, VI (1940), 24–45; Blanche H. Clarke, The Tennessee Yeoman, 1840–1860 (Nashville, 1942); Herbert Weaver, Mississippi Fanners, 1850–1860 (Nashville, 1945); Frank L. Owsley, Plain Folk of the Old South (Baton Rouge, 1949); Fabian Linden, «Economic Democracy in the Slave South: An Appraisal of Some Recent Views», JXH, XXXI (1946), 140–189; James C. Bonner, «Profile of a Late Ante-Bellum Community», AHR, XLIX (1944), 663–680.

О борьбе с рабством на раннем Юге см. цитаты в гл. 2, прим. 26. Также Джон Спенсер Бассетт, Лидеры антирабовладельческого движения в Северной Каролине (Балтимор, 1898); Рут Скарборо, Оппозиция рабству в Джорджии до 1860 года (Нэшвилл, 1933); H. M. Wagstaff (ed.), North Carolina Manumission Society, 1816–1834 (Chapel Hill, 1934); Early Lee Fox, The American Colonization Society, 1817–1840 (Baltimore, 1919); P. J. Staudenraus, The African Colonization Movement, 1816–1865 (New York, 1961); Beverley B. Munford, Virginia’s Attitude toward Slavety and Secession (New York, 1909); Asa Earl Martin, The Anti-Slavery Movement in Kentucky Prior to 1850 (Louisville, 1918); Merton L. Dillon, Benjamin Lundy and the Struggle for Negro Freedom (Urbana, 111., 1966); Matthew T. Mellon, Early American Views on Negro Slavery (Boston, 1934); Richard Beale Davis, Intellectual Life of Jefferson’s Virginia, 1790–1830 (Chapel Hill, 1964).

Фредерик Бэнкрофт, «Торговля рабами на Старом Юге» (Балтимор, 1931), стр. 269–364, 382–406.

Артур Зилвкрсмит, Первая эмансипация: Отмена рабства на Севере (Чикаго, 1967).

Об изменениях в тоне аболиционистской литературы см. примечание 66, ниже.

Хилари А. Герберт, «Крестовый поход за отмену смертной казни и его последствия» (Нью-Йорк, 1912).

Уильям Самнер Дженкинс, «Мысль о рабстве на Старом Юге» (Чапел Хилл, 1935); Уильям Б. Хессельтайн, «Некоторые новые аспекты аргументации в пользу рабства», JNH, XXI (1936), 1–14; Эрик Л. Маккитрик (ред.), «Защита рабства: Взгляды старого Юга» (Englewood Cliffs, N.J., 1963); Harvey Wish, George Fitzhugh, Propagandist of the Old South (Baton Rouge, 1943); Eugene D. Genovese, The World the Slaveholders Made (New York, 1969), часть II: «The Logical Outcome of the Slaveholders’ Philosophy», pp. 1 15–244; Wilfred Carsel, «The Slaveholders’ Indictment of Northern Wage Slavery», JSH, VI (1940), 504–520; Robert Gardner, «A Tenth Hour Apology for Slavery», JSH, XXVI (1960), 352–367; Ralph E. Morrow, «The Proslavery Argument Revisited», MVHR, XLVIII (1961), 79–94; Alan Dowty, «Urban Slavery in ProSouthern Fiction of the 1850’s» JSH, XXXII (1966), 25–41; Lewis M. Purifoy, «The Southern Methodist Church and the Pro-Slavery Argument», JSH, XXXII (1966), 325–341; Jeannette Reid Tandy, «Pro-Slavery Propaganda in American Fiction of the Fifties», SAQ XXI (1922), 41–50, 170–178.

Уильям Р. Стэнтон, Пятна леопарда: Научное отношение к расе в Америке, 1815–1859 (Чикаго, 1960), стр. 1 10–112, 155–160.

«Между пятнадцатью южными штатами существует общность интересов и чувств, не меньшая, а может быть, и большая, чем между первоначальными тринадцатью». Augusta, Georgia, Daily Chronicle and Sentinel, Nov. 13, 1860, цитируется в Dumond, Southern Editorials, p. 232.

Цитируется в Натаниэль В. Стефенсон, «Южный национализм в Южной Каролине в 1851 году», A HR, XXXVI (1931), 314–335.

Уильям Х. Трескот, Положение и курс Юга (Чарльстон, 1850), стр. 6–18.

Послание губернатора Джона Х. Минса в 1852 году, цитируется в Cauthen, South Carolina Coes to Мяг, p. 6.

Юджин Блэкфорд — Мэри Л. Минор, 9 ноября 1860 г. Цитируется по Crenshaw, Slave States in the Election of 1860, p. 251.

Иеремия Клеменс — Солону Борланду, цитируется в Durward Long, «Unanimity and Disloyalty in Secessionist Alabama», СИ’//, XI (1965), 259.

Сент-Луис Миссурийский республиканец, 21 ноября 1860 г., в Dumond, Southern Editorials, p. 259.

Джей Б. Хаббелл, «Литературный национализм на Старом Юге», в Дэвид Келли Джексон (ред.), Американские исследования в честь Уильяма Кеннета Бойда (Дарем, штат Северная Каролина, 1940), стр. 177.

Hubbell, The South in American Literature (Durham, N.C., 1954), p. 487; также William P. Trent, English Culture in Virginia (Baltimore, 1889).

Мирта Локетт Эйвери (ред.), Воспоминания Александра Х. Стивенса (Нью-Йорк, 1910), стр. 253.

Эйвери Крейвен, Эдмунд Руффин, южанин: A Study in Secession (New York, 1932), цитаты с pp. 107, 162, 198. Текст устава Лиги объединенных южан приводится в John Witherspoon Du Bose, The Life and Times of William Lowndes Yancey (2 vols.; Birmingham, Ala., 1892), I, 377–378.

Du Bose, Life of Yancey, I, 358–360, 376; Joseph Hodgson, The Cradle of the Confederacy; or the Times of Troup, Quitman, and Yancey (Mobile, 1876); Austin L. Venable, «William L. Yancey’s Transition from Unionism to State Rights», JSH, X (1944), 331–342; Venable, «The Public Career of William Lowndes Yancey», AR, XVI (1963), 200–212; Eaton, The Mind of the Old South, pp. 202–221; Alto L. Garner and Nathan Stott, «William Lowndes Yancey: Statesman of Secession», AR, XV (1962), 190–202; Malcolm C. McMillan, «William L. Yancey and the Historians: Сто лет», AR, XX (1967), 163–186; De Bow’s Review, XXIV (1858), 578–588.

Оттис Кларк Скиппер, «J. D. B. Dc Bow, the Man», JSH, X (1944), 404–123; Skipper, J. D. B. De Bow, Mngazimst of the Old South (Athens, Ga. 1958); Robert F. Durden, «J. D. B. Dc Bow: Convolutions of a Slavery Expansionist», JSll, XVII (1951), 441–461.

Лаура А. Уайт, Роберт Барнуэлл Ретт, отец сецессии (Нью-Йорк, 1931), является стандартным и превосходным исследованием. Более поздним исследованием является II. Харди Перритт, «Роберт Барнуэлл Ретт, представитель сецессии Южной Каролины» (докторская диссертация, Университет Флориды, 1954 г.). Перритт, «Речь Роберта Барнуэлла Ретта, 4 июля 1859 года», в J. Jeffery Auer (cd.), Anti-Slavery and Disunion, 1858–1861: Studies in the Rhetoric of Compromise and Conflict (New York, 1963), pp. 98–107, особенно уместно в связи с приведенным выше абзацем.

Оллингер Креншоу, «Рыцари Золотого Круга: Карьера Джорджа Бикли», AHR, XLVII (1941), 23–50; К. А. Бриджес, «Рыцари Золотого Круга: A Filibustering Fantasy», S1FHQ, XLIV (1941), 287–302; Jimmie Hicks, «Some Letters Concerning the Knights of the Golden Circle in Texas, 1860–1861», SWHQ, LXV (1961), 80–86; Roy Sylvan Dunn, «The KGC in Texas, 1860–1861», SWHQ, LXX (1967), 543–573.

Герберт Вендер, Южные коммерческие конвенции, 1837–1859 (Балтимор, 1930), стр. 123–129, 155–156, 162–228.

Там же, стр. 208–209, 214–217, 220–222. Robert R. Russel, Economic Aspects of Southern Sectionalism, 1840–1861 (Urbana, 111., 1924), pp. 123–150; John G. Van Deusen, The Ante-Bellum Southern Commercial Conventions (Durham, N.C., 1926); Weymouth T. Jordan, Rebels in the Making: Planters’ Conventions and Southern Propaganda (Tuscaloosa, Ala., 1958).

О литературном и культурном национализме на Юге см. статьи Хаббелла, приведенные выше в примечаниях 31, 32; Остервейса и Итона, приведенные в примечании 14; а также: Merle Curti, The Growth of American Thought (New York, 1943), pp. 427–453; John S. Ezell, «A Southern Education for Southrons», JSH, XVII (1951), 303–327; Howard R. Floan, The South in Nothern Eyes, 1831–1861 (Austin, 1958).

Дж. Г. Рэмси — Л. В. Спратту, цитируется в James Welch Patton, Unionism and Reconstruction in Tennessee (Chapel Hill, 1934), p. 3.

Глобус Конгресса, 36 Конг. 1 sess., appendix, pp. 88–93.

Томас Сержант Перри (ред.), Жизнь и письма Фрэнсиса Либера (Бостон, 1882), с. 314.

Джозеф Карлайл Ситтерсон, Движение за сецессию в Северной Каролине (Чапел Хилл, 1939), стр. 238. См. также William Howard Russell, Pictures of Southern Life (New York, 1861), pp. 5–8.

Остервейс, Романтизм и национализм, стр. 110, 148.

Clarence Phillips Denman, The Secession Movement in Alabama (Montgomery, Ala., 1933), p. 89; Cauthen, South Carolina Goes to War, p. 40. См. также Henry T. Shanks, The Secession Movement in Virginia, 1847–1861 (Richmond, 1934), p. 166.

Эдвард Макферсон (ред.), Политическая история Соединенных Штатов во время Великого восстания (Вашингтон, 1876), стр. 12–15.

«Мы разошлись из-за несовместимости нравов; мы развелись, Север от Юга, потому что так ненавидели друг друга». Мэри Бойкин Чеснат, Дневник из Дикси (Бостон, 1949), стр. 20.

Классическое утверждение об однородности американской культуры во всех частях страны в поколение, предшествовавшее Гражданской войне, см. в Allan Nevins, Ordeal of the Union (2 vols.; New York, 1947), I, 34–112. Также J. G. Randall and David Donald, The Civil War and Reconstruction (2nd ed.; Lexington, Mass., 1969), pp. 1–28 и особенно p. 29; Randall, Lincoln: The Liberal Statesman (New York, 1947), pp. 41–43, 49–54; Carl Bode, The Anatomy of American Popular Culture, 1810–1861 (Berkeley, 1959).

Томас Б. Александер, «Устойчивая виггерия на конфедеративном Юге, 1860–1877», JHS, XXVII (1961), 307.

Цитируется в книге Перси Ли Рейнуотера «Миссисипи: Центр бури в Сецессии, 1856–1861 гг.» (Baton Rouge, 1938), p. 164.

Джефферсон Дэвис Брэгг, Луизиана в Конфедерации (Батон-Руж, 1941), стр. 2; Ульрих Боннелл Филлипс (ред.), Переписка Роберта Тумбса, Александра Х. Стивенса и Хаутала Кобба, Ежегодный отчет AHA, 1911, II, 526.

Congressional Globe, 35 Cong., 1 sess., pp. 1153–1159; Campbell, Attitude of Tennesseans, p. 140.

Первое ежегодное послание Закари Тейлора, 4 декабря 1849 г., James D. Richardson (ed.), A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents (11 vols.; New York, 1907), V, 9.

Dumond, Southern Editorials, p. 227. Джеймс Л. Орр из Южной Каролины сказал: «Когда это правительство будет разрушено, ни вы, ни я, ни ваши дети, ни мои дети никогда не доживут до восстановления такого хорошего правительства». Цитируется в Laura A. White, «The National Democrats in South Carolina, 1850 to 1860», SAQ XXVIII (1929), 381.

Congressional Globe, 28 Cong., 2 sess., appendix, p. 314.

Хауэлл Кобб — Абсалому Х. Чаппеллу, 7 февраля 1851 г., в Phillips (ed.), Toombs, Stephens, Cobb Correspondence, p. 221; New Orleans Picayune, цитируется в Willie Malvin Caskey, Secession and Restoration of Louisiana (University, La., 1938), p. 36. См. также Campbell, Attitude of Tennesseans, p. 171; Richard Harrison Shryock, Georgia and the Стоп in 1850 (Durham, N.C., 1926), pp. 293–294.

Бенджамин Франклин Перри, Биографические очерки выдающихся американских государственных деятелей (Филадельфия, 1887), с. 171–180.

Стивенс — Дж. Хенли Смит, 10 июля 1860 г., в Phillips (ed.), Toombs, Stephens, Cobb Coirespondence, pp. 486–487.

Перси Скотт Флиппин, Гершель В. Джонсон из Джорджии: State-Rights Unionist (Richmond, 1931), p. 93.

Sitterson, Secession Movement in Xorth Carolina, p. 213.

Богатый соответствующими данными и цитатами труд Джесси Т. Карпентера «Юг как сознательное меньшинство, 1789–1861» (Нью-Йорк, 1930).

Эмерсон Дэвид Файт, Президентская кампания 1860 года (Нью-Йорк, 1911), стр. 301–329.

Леонард Л. Ричардс, Джентльмены с имуществом и положением: Anti-Abolition Mobs in Jacksonian America (New York, 1970).

О мягком тоне ранней аболиционистской литературы см. статьи Локка и Адамса, приведенные в гл. 2, прим. 26. О все более воинственном тоне после 1831 года см. названия в гл. 2, прим. 28; а также: Herbert Aptheker, «Militant Abolitionism», JNH, XXVI (1941), 438–484; Bell, «Expressions of Negro Militancy», pp. 1 1–12; Bell, «National Negro Conventions», pp. 247–260; Quarles, Black Abolitionists; John Demos, «The Antislavery Movement and the Problem of Violent Means», NEQ XXXVII (1964), 501–526; Martin Duberman (ed.), The Antislavery Vanguard: New Essays on the Abolitionists (Princeton, 1965), pp. 71–101, 270–298, 417–451; James B. Stewart, Joshua R. Giddings and the Tactics of Radical Politics (Cleveland, 1970); Stewart, «The Aims and Impact of Garrisonian Abolitionism, 1840–1860», CWH, XV (1969), 197–209; Lewis Curtis Perry, «Antislavery and Anarchy: Исследование идей аболиционизма до Гражданской войны» (докторская диссертация, Корнельский университет, 1967). О влиянии этой воинственности на Юг можно прочесть: Arthur Y. Lloyd, The Slavery Controversy, 1831–1860 (Chapel Hill, 1931); Henry H. Simms, «A Critical Analysis of Abolitionist Literature», JSH, VI (1940), 368–382; Simms, A Decade of Sectional Controversy, 1851–1861 (Chapel Hill, 1942), pp. 146–168; Simms, Emotion at High Tide: Abolition as a Controversial Factor (n.p., 1960).

О значении почтовой цензуры для Юга см. Клемент Итон, «Цензура южной почты», AHR, XLVIII (1943), 266–280; Уильям Шерман Сэвидж, «Спор о распространении аболиционистской литературы, 1830–1860» (Вашингтон, 1938).

Рой Ф. Николс, Разрушение американской демократии (Нью-Йорк, 1948), с. 352–353. О беспокойстве южан по поводу белых, не владеющих рабами, см. Hesseltine, «Some New Aspects of the Proslavery Argument»; Channing, Crisis of Fear, pp. 254–256.

Crenshaw, Slave States in the Election of 1860, pp. 89–111; Nichols, Disruption, pp. 351, 367.

Н. К. Клейборн, 22 июня 1860 г., в Murat Halstead, Caucuses of 1860 (Columbus, 1860), p. 239.

Генри Стил Коммагер (ред.), Документы американской истории (7-е изд., 2 тома; Нью-Йорк, 1963), I, 111, 117.

Северная Каролина ратифицировала Конституцию только 21 ноября 1789 года, а Род-Айленд — только 29 мая 1790 года, и ни один из этих штатов не был членом Союза, когда Вашингтон стал президентом.

Например, речь Вебстера в Сенате, 27 января 1830 года, в Регистре дебатов в Конгрессе, 21 Cong., 1 sess., cols. 74, 77. Уэбстер утверждал, что полномочия, которыми наделялось новое правительство, совершенно четко понимались как предоставленные (1) не каким-либо штатом или (2) народом какого-либо штата, а (3) народом Соединенных Штатов. Поскольку единственное, что делало Конституцию применимой в любом штате, — это ратификация конвенцией этого штата, очень трудно найти рациональное обоснование для отказа Вебстера от пункта (2).

Разумеется, утверждается, что этот координатный статус отменяется и федеральное главенство устанавливается Статьей VI Конституции, которая провозглашает, что Конституция и «Законы Соединенных Штатов, которые должны быть приняты во исполнение их… должны быть Высшим законом страны». Но согласно теории дуалистической системы федеральное верховенство не следует. Вместо этого можно утверждать, что каждый штат, приняв две конституции — одну самостоятельно, для решения местных вопросов, контролирующую только правительство штата, и другую совместно с другими штатами, для решения общих вопросов, контролирующую как правительства штатов, так и федеральное правительство, — не уменьшает своей автономии, предусматривая, что в случае конфликта между двумя конституциями приоритет отдается последней. Положение о «высшем законе» придает федеральному закону силу только в том случае, если он «соответствует» Конституции. Поскольку обе конституции исходят от одного и того же органа власти — народа штатов, действующего в одном случае раздельно, а в другом — совместно, окончательный вопрос заключается не в том, какая конституция должна иметь силу в случае конфликта, а в том, какое правительство — федеральное или штата — должно выступать в качестве арбитра для народа штата при толковании конституции, о которой идет речь. Должен ли каждый штат выступать в качестве собственного арбитра, как утверждали Джефферсон и Мэдисон в резолюциях Вирджинии и Кентукки 1798 года; или же в качестве арбитра должна выступать федеральная судебная власть, как в делах Флетчер против Пека (1810) и Коэнс против Вирджинии (1821), когда Верховный суд заявил о своём праве объявить акт законодательного собрания штата недействительным, если он противоречит федеральной конституции, и отменить решение высшего суда штата?.

Клинтон Росситер, 1787: The Grand Convention (New York, 1966), p. 229; преамбулу в том виде, в каком она была представлена комитетом по деталям 6 августа 1787 года, и в том виде, в каком она была возвращена комитетом по стилю, см. Charles C. Tansill (ed.), Documents Illustrative of the Formation of the Union of the American States (Washington, 1927), pp. 471, 989.

29 мая 1787 года Эдмунд Рэндольф внес на рассмотрение конституционного конвента резолюции, в том числе положение о том, что «национальный законодательный орган должен быть уполномочен… призывать силу Союза против любого члена Союза, не выполняющего свои обязанности в соответствии с его статьями». Этот вопрос был рассмотрен 31 мая. Мэдисон был, по-видимому, единственным оратором. Он выступил против, сославшись на то, что «использование силы против государства будет больше похоже на объявление войны, чем на применение наказания, и, вероятно, будет рассматриваться стороной, подвергшейся нападению, как расторжение всех предыдущих договоров, которыми она могла быть связана». Он предложил отложить, и предложение было принято единогласно. Tansill, Documents, pp. 117, 131. Эндрю К. Маклафлин, «Конституционная история Соединенных Штатов» (Нью-Йорк, 1935), стр. 598, предлагает аргумент, что действие этой резолюции не означало того, что она, по-видимому, означала.

Ратификация Вирджинии от 27 июня 1788 года гласила, что «полномочия, предоставленные по Конституции народом Соединенных Штатов, могут быть возобновлены им, когда бы они ни были извращены к его ущербу или угнетению». В ратификационной грамоте Нью-Йорка от 26 июля говорилось: «Мы, делегаты, заявляем и делаем известным, что полномочия правительства могут быть возобновлены народом, когда это станет необходимым для его счастья»; Род-Айленд от 29 мая 1790 года принял то же положение, что и Нью-Йорк. Tansill, Documents, pp. 1027, 1034, 1052.

Стало истиной, что правительство, созданное в соответствии с Конституцией, не было ни полностью федеральным, ни полностью национальным, а было смешанным. Лучший анализ природы этой смеси дан Мэдисоном в «Федералисте», номер 39. Уильям Патерсон заявил, что «поскольку в некоторых отношениях штаты должны рассматриваться в их политическом качестве, а в других — как округа отдельных граждан, эти две идеи, вместо того чтобы быть противоположными друг другу, должны быть объединены; что в одной ветви должен быть представлен народ, а в другой — штаты». Tansill, Documents, p. 297.

Историческая литература о развитии доктрины сецессии скудна. Краткое, но очень толковое изложение — Carpenter, The South as a Conscious Minority, pp. 171–220. Также см. Ульрих Боннелл Филлипс, «Литературное движение за сецессию», в «Исследованиях по истории и политике Юга, приписанных Уильяму Арчибальду Даннингу» (Нью-Йорк, 1914), с. 33–60; Уильям Э. Додд, «Джон Тейлор: Пророк сецессии», в Исторических документах Джона П. Бранча, 1908 (Ашленд, штат Ва, 1908), стр. 214–252; статьи и переписка Спенсера Роана, там же, 1905, стр. 51–142, и 1906, стр. 78–183.

В книге «Юг как сознательное меньшинство» (Carpenter, South as a Conscious Minority, pp. 194–200) обсуждается предпочтение некоторых южан заявлять о праве на революцию, а не о праве на сецессию. Цитата из Мейсона, взятая из Richmond Enquirer, 23 ноября 1860 г., приведена на с. 200.

Генри Сэвидж-младший, Семена времени: истоки южного мышления (Нью-Йорк, 1959), с. 49–136.

Цитируется в книге Чарльза Эдварда Каутена «Южная Каролина идет на Ивар, 1860–1865» (Чапел Хилл, 1950), с. 30.

Джоэл Х. Силби, «Южные национальные демократы, 1845–1861», Мид-Аменка, XLVII (1965), 176–190. Лаура А. Уайт, «Национальные демократы в Южной Каролине, 1852–1860», SAQ, XXVIII (1929), 370–389.

Стивен А. Ченнинг, Кризис страха: сецессия в Южной Каролине (Нью-Йорк, 1970), стр. 102, 112.

Оллингер Креншоу, «Миссия Кристофера Г. Меммингера в Виргинии, 1860», JSH, VIII (1942), 334–349; Генри Д. Кейперс, Жизнь и время К. Г. Меммингера (Ричмонд, 1893), с текстом обращения Меммингера на стр. 247–278; Ченнинг, Кризис страха, стр. 17–18, 112–130.

Роберт В. Дубей, «Миссисипи и предложенная Атлантская конвенция 1860 года», Southern Quarterly, V (1966–67), 347–362.

Cauthen, South Carolina Goes to War, pp. 20–25.

Письмо Гиста в книге John G. Nicolay and John Hay, Abraham Lincoln: A History (10 vols.; New York, 1890), II, 306–307.

Ibid., II, 307–314. Моё прочтение этой переписки не совпадает с мнением Каутена, South Carolina Goes to War, p. 52, где говорится, что ответы «в целом были очень обнадеживающими».

Разумеется, это были повторные угрозы, прозвучавшие в 1856 году. См. выше, с. 262.

Чувствительность жителей Южной Каролины к своей репутации угрожающих, но не действующих, хорошо рассмотрена в книге Laura A. White, Robert Barnwell Rhett, Father of Secession (New York, 1931), pp. 177–178, где цитируется письмо William Porcher Miles to James Henry Hammond, Aug. 5, 1860: «Меня тошнит и отвращает вся эта шумиха, угрозы, манифесты и „Резолюции“, которые Юг столько лет проецирует и с такой силой бросает на преданные головы „наших низких угнетателей“» (см. также речь Майлза в Чарльстоне, цитируется в Cauthen, South Carolina Goes to War, p. 69, n. 36); Уайт также цитирует британского консула в Чарльстоне: «Похоже, Южная Каролина должна либо отделиться при любой опасности, во время или до инаугурации мистера Линкольна, либо довольствоваться тем, что её выставят на посмешище всему миру».

Уайт, Ретт, стр. 172, приводит точные даты, когда каждый из конгрессменов объявил о своей поддержке сецессии.

Там же, с. 175; Cauthen, South Carolina Goes to War, pp. 49–50, 53–54.

Хэммонд — Уильяму Порчеру Майлзу, 23 ноября 1858 г., цитируется в Channing, Crisis of Fear, p. 144.

Цитируется в White, Rhett, pp. 178–179.

Там же, с. 179.

Чеснат был не одинок. В феврале 1861 года А. В. Венабл из Северной Каролины пообещал «вытереть каждую каплю крови, пролитой на войне, этим моим платком». Цитируется в Joseph Carlyle Sitterson, The Secession Movement in North Carolina (Chapel Hill, 1939), p. 218. Э. Мертон Коултер, Конфедеративные Штаты Америки, 1861–1865 (Батон-Руж, 1950), стр. 15, цитирует распространенную поговорку: «В женском наперстке поместится вся кровь, которая будет пролита».

Cauthen, South Carolina Goes to War, p. 58; John Witherspoon Du Bose, The Life and Times of William Lowndes Yancey (2 vols.; Birmingham, Ala., 1892), II, 539; Percy Lee Rainwater, Mississippi: Storm Center of Secession, 1856–1861 (Baton Rouge, 1938), pp. 198–200, перечисляет 25 собраний в графствах между 8 и 24 ноября, на всех из которых были приняты резолюции, выступающие за ту или иную форму сопротивления.

Чарльз Эдвард Каутен, «Решение Южной Каролины возглавить движение за отделение», ЛТЧР, XIX (1941), 360–372; Cauthen, South Carolina Goes to War, pp. 49–61.

Кларенс Филлипс Денман, Движение за отделение в Алабаме (Монтгомери, Алабама, 1933), стр. 89–92. О тревоге в Южной Каролине из-за неопределенности с датой заседания алабамского конвента см. в White, Rhett, p. 175, n. 39.

О сецессии в Южной Каролине: Chauncey Samuel Boucher, South Carolina and the South on the Eve of Secession, 1852 to 1860, in «Washington University Studies», Humanistic Series, VI (1919), 85–144; White, Rhett; Lilliam Adele Kibler, Benjamin F. Perry, South Carolina Unionist (Durham, N.C., 1946); Cauthen, South Carolina Goes to War; Harold S. Schultz, Nationalism and Sectionalism in South Carolina, 1852–1860 (Durham, N.C., 1950); Channing, Crisis of Fear, не рассматривает фактическую процедуру отделения, но является превосходной. Тексты «Обращения народа Южной Каролины» (автор Ретт) и «Декларации о причинах, оправдывающих отделение Южной Каролины» (автор Меммингер) приведены в книге Эдварда Макферсона (ред.) «Политическая история Соединенных Штатов… во время Великого восстания»… во время Великого восстания (Вашингтон, 1876 г.), стр. 12–16.

Учреждение Комитета тридцати трех, Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., p. 6; материалы в House Reports, 36 Cong., 2 sess., No. 31 (Serial 1104), «Journal of the Committee of Thirty-three». Анализ членства и голосований приводится в David M. Potter, Lincoln and His Party in the Secession Crisis (New Haven, 1942), pp. 89–98.

Текст в McPherson, History of the Rebellion, p. 37.

Текст, там же, с. 37–38.

Список уполномоченных Южной Каролины, Джорджии, Алабамы и Миссисипи в другие штаты см. там же, с. 11; о роли уполномоченных — Dwight L. Dumond, The Secession Movement, 1860–1861 (New York, 1931), pp. 134 n, 135–136, 195–196; о координирующей деятельности южных конгрессменов в Вашингтоне — Roy F. Nichols, The Disruption of American Democracy (New York, 1948), pp. 392, 399–404, 436, 441, 446–448. Ульрих Боннелл Филлипс, «Литературное движение за отделение», в «Исследованиях по истории и политике Юга, приписанных Уильяму Арчибальду Даннингу» (Нью-Йорк, 1914), стр. 59, говорит: «Государственный суверенитет использовался для того, чтобы придать знак законности попытке добиться национальной независимости».

Cauthen, South Carolina Coes to War, pp. 84–85; Armand J. Gerson, «The Inceplion of ihe Montgomery Convention», AHA, Annual Report, 1910, pp. 179–187.

Проблема значения кооперационизма очень важна, поскольку от того, была ли сецессия народным движением, во многом зависит, было ли сотрудничество в первую очередь благоразумной формой сецессионизма или запуганной формой юнионизма. См. Dumond, Secession Movement, pp. 121–134; Denman, Secession Movement in Alabama, pp. 93–115; Rainwater, Mississippi, pp. 180–193; White, Rhett, pp. 173–174. Вилли Малвин Каски, Сецессия и восстановление Луизианы (Университет, Ла, 1938), стр. 20–40, приводит цитату из газеты New Orleans Daily Crescent от 5 января 1861 г.: «Здесь, в Новом Орлеане, никто точно не знает, что означает сотрудничество. Для кого-то это означает отсрочку, для кого-то — конференцию с другими штатами, для кого-то — подчинение».

Об общих условиях и событиях, сопровождавших отделение, см. Du-mond, Secession Movement, и работы об отделении в различных штатах, приведенные в сносках 20, 31, 32. Что касается сецессионных конвенций, то стандартным трудом является Ralph A. Wooster, The Secession Conventions of the South (Princeton, 1962).

Rainwater, Mississippi, pp. 196–200; Dorothy Dodd, «The Secession Movement in Florida, 1850–1861», Florida Historical Qiiarterly, XII (1933–34), 3–24, 45–66, esp. pp. 52–54.

25 апреля 1861 года губернатор Джозеф Э. Браун в ответ на запрос заявил, что «делегаты конвента, проголосовавшие за постановление об отделении, были избраны явным большинством… в 13 120 голосов, или 50 243 за отделение и 37 123 против отделения». С тех пор историки опираются на эти цифры. Читатель, однако, заметит, что Браун не говорит, что 50 243 голоса были отданы за кандидатов, выступавших за отделение; он говорит только, что они были отданы за кандидатов, которые впоследствии проголосовали за отделение. Но эта цифра вводит в заблуждение, поскольку многие делегаты, голосовавшие на предварительных голосованиях против немедленного отделения, на окончательном голосовании решили подчиниться воле большинства ради гармонии и солидарности. Проблема заключается в том, чтобы, во-первых, узнать, как голосовали избиратели в случаях, когда известный сецессионист баллотировался против известного несецессиониста; и, во-вторых, в многочисленных случаях, когда позиции кандидатов не известны, узнать, как голосовали делегаты, которые позже проголосовали за или против сецессии на предварительных пробных голосованиях. Майкл П. Джонсон, «Новый взгляд на народное голосование за делегатов на сецессионном съезде Джорджии», Georgia Historical Quarterly, LVI (1972), 259–275, провел полный анализ на основе этих двух критериев, придя к вышеуказанным цифрам. В заключение этого важного анализа Джонсон заявляет (стр. 270): «…самая щедрая оценка народных настроений за отделение — чуть более 51% проголосовавших. По более точной оценке, большинство за сотрудничество составляет чуть более 50% избирателей».

Полный отчет о выборах конвента в Луизиане был передан конвенту во время его заседания, но не был опубликован. Уже в феврале 1861 года появились публичные обвинения в том, что результаты выборов замалчиваются. В ответ на эти обвинения газета New Orleans Daily Delta 27 марта 1861 года опубликовала неадекватную запись, которой, за неимением ничего лучшего, историки пользовались с тех пор и до 1970 года. В нём сообщалось, что за сепаратистов проголосовало 20 448 человек, а за коллаборационистов — 17 296. Тем временем записи были захвачены федеральными властями в 1865 году и доставлены в Вашингтон. Они находились в Военном министерстве до 1934 года, а затем в Национальном архиве до 1961 года, после чего были возвращены в Луизиану. Чарльз Б. Дью воскресил и проанализировал эти записи, интерпретация которых осложняется совпадением голосов между сенаторскими и представительскими округами. Дью приходит к выводу, что «фактические результаты показывают, что в представительных округах проголосовало 20 557 сецессионистов против 18 651 коллаборациониста, то есть разница составила 1906 голосов. Когда итоги подсчитываются на основе сенаторских округов, что, вероятно, является наиболее справедливой проверкой, поскольку в них было меньше непобежденных кандидатов, … результаты показывают, что сецессионисты получили 20 214 голосов, а коллаборационисты — 18 451, что составляет радикальное большинство всего в 1763 голоса». Дью, «Давно потерянные результаты: The Candidates and Their Totals in Louisiana’s Secession Election», Louisiana History, X (1969), 353–369; Dew, «Who Won the Secession Election in Louisiana?»/Stf, XXXVI (1970), 18–32.

Наиболее полное описание сецессии в Техасе можно найти у Эдварда Р. Махера-младшего, «Сецессия в Техасе» (докторская диссертация, Фордхэмский университет, 1960). См. также Maher, «Sam Houston and Secession», SWHQ LV (1952), 448–458; Earl Wesley Fornell, The Galveston Era: The Texas Crescent on the Eve of Secession (Austin, 1961), esp. pp. 267–302; Wooster, Secession Conventions, pp. 121–135, ценный пересмотр предыдущих анализов; Бен Х. Проктер, «Ксот без чести: Жизнь Джона Х. Рейгана» (Austin, 1962), pp. 118–129; Llerena Friend, Sam Houston, The Great Designer (Austin, 1954), pp. 321–354; Аппл Айрин Сандбо, «Начало сецессионного движения в Техасе», SWHQj XVIII (1914), 51–73; Чарльз Уильям Рамсделл, «Фронтир и сецессия», в Исследованиях по истории и политике Юга, приуроченных к Уильяму Арчибальду Даннингу (Нью-Йорк, 1914), стр. 61–79; Рамсделл, Реконструкция в Техасе (Нью-Йорк, 1910), стр. 11–20; Чарльз А. Калберсон, «Генерал Сэм Хьюстон и сецессия», Scribner’s Magazine, XXXIX (1906), 586–587.

Об отделении в Миссисипи см. Rainwater, Mississippi; Rainwater, «Экономические выгоды от слияния: Мнения в Миссисипи в 1850-х годах», JNH, I (1935), 459–474.

О Флориде: Дороти Додд, «Движение за отделение во Флориде»; Додд (ред.), «Отчет Эдмунда Руффина о конвенции по отделению Флориды, 1861 год: A Diary», Florida Historical Quarterly, XII (1933), 67–76; John E. Johns, Florida During the Civil War (Gainesville, 1963), pp. 1–22; John F. Reiger, «Secession of Florida from the Union: Решение меньшинства?». Florida Historical Quarterly, XLVI (1968), 358–368; Herbert J. Doherty, Jr., Richard Keith Call, Southern Unionist (Gainesville, 1961), pp. 154–160; Arthur W. Thompson, «Political Nativism in Florida, 1848–1860: A Phase of Anti-Secessionism», JSH, XV (1949), 39–65.

Об Алабаме: Денман, Движение за сецессию в Алабаме: Lewy Dorman, Party Politics in Alabama from 1850 to 1860 (Wetumpka, Ala, 1935); David L. Darden, «The Alabama Secession Convention», Alabama Historical Quarterly, III (1941), 269–451; William Brantley, «Alabama Secedes», AR, VII (1954), 165–185; Hugh C. Bailey, «Disloyalty in Early Confederate Alabama», JSH, XXIII (1957), 522–528; Bailey, «Disaffection in the Alabama Hill Country, 1861», CWH, IV (1958), 183–193; William Stanley Hoole, Alabama Tories (Tuscaloosa, Ala, 1960); Durward Long, «Unanimity and Disloyalty in Secessionist Alabama», CWH, XI (1965), 257–273, представляет собой хорошее общее обсуждение и эффективно доказывает, что большая часть нежелания отделения в северной Алабаме возникла не из-за какого-либо квалифицированного юнионизма, а скорее из-за тесного родства этого региона с Теннесси. См. также цитаты об Уильяме Л. Янси в гл. 17, прим. 35.

О Джорджии: Ульрих Боннелл Филлипс, «Джорджия и права штатов» в Ежегодном отчете AHA, 1901, II, 193–210; Томас Конн Брайан, «Сецессия Джорджии», Georgia Historical Quarterly, XXXI (1947), 89–111; Уильям М. Бейтс, «Последнее стояние за Союз в Джорджии», Georgia Review, VII (1953), 455–467; N. B. Beck, «The Secession Debate in Georgia, November, 1860–January, 1861», in J. Jeffrey Auer (ed.), Antislavery and Disunion, 1858–1861 (New York, 1963), pp. 331–359 — особенно полезен тем, что указывает, где можно найти тексты основных речей участников.

О Луизиане: Caskey, Secession and Restoration: James Kimmias Greer, «Louisiana Politics, 1845–1861», LHQ XII (1929), 381–425, 555–610; XIII (1930), 67–116, 257–303, 444–483, 617–654; Lane Carter Kendall, «The Interregnum in Louisiana in 1861», ibid, XVI (1933), 175–208, 374–408, 639–669; XVII (1934), 339–348, 524–536; Roger Wallace Shugg, «A Suppressed Co-operationist Protest against Secession», ibid, XIX (1936), 199–203: Shugg, Origins of Class Struggle in Louisiana (Baton Rouge, 1939), pp. 157–170; Jefferson Davis Bragg, Louisiana in the Confederacy (Baton Rouge, 1941), pp. 1–33. Обо всех этих штатах см. соответствующие главы в Wooster, Secession Conventions.

Герсон, «Зарождение конвенции Монтгомери»; Альберт Н. Фиттс, «Конвенция Конфедерации: Временная конституция» и «Конвенция Конфедерации: конституционные дебаты», AR, II (1949), 83–101, 189–210; Charles R. Lee, Jr., The Confederate Constitutions (Chapel Hill, 1963); Ralph Richardson, «The Choice of Jefferson Davis as Confederate President», Journal of Mississippi History, XVII (1955), 161–176; Wilfred Buck Yearns, The Confederate Congress (Athens, Ga., 1960), pp. 1–41; Coulter, Confederate States, pp. 1–56.

Стихи Генри Тимрода (Бостон, 1899), с. 150.

См. названия, приведенные в примечаниях 31 и 32; также James W. Silver, Confederate Morale and Church Propaganda (Tuscaloosa, Ala., 1957), esp. pp. 7–41.

А. П. Олдрич — Джеймсу Генри Хэммонду, 25 ноября 1860 г.; Леонидас Спратт, комиссар во Флориде, речь в «Чарльстон Меркьюри», 12 января 1861 г., обе цитаты приведены в White, Rhett, pp. 177, 180.

Кристофер Меммингер — Джону Рутерфорду, 27 ноября 1860 г.; Хауэлл Кобб — «Моему судье», 11 ноября, цитируется в Channing, Crisis of Fear, pp. 283, 248.

Уайт, Ретт, стр. 176.

«С какими штатами Луизиана должна сотрудничать?.. Должна ли она оставить своих пять сестер [которые уже отделились]?» New Orleans Bee, Dec. 24, 1860, in Dwight Lowell Dumond (ed.), Southern Editorials on Secession (New York, 1931), p. 367; White, Rhett, p. 176; William M. Bates, «The Last Stand for the Union in Georgia», Georgia Review, VII (1953), 459.

Уильям Дж. Доннелли, «Заговор или народное движение: Историография поддержки Югом отделения», MCHR, XLII (1965), 70–84. Заголовок статьи Доннелли иллюстрирует заблуждение, которое во многом запутало понимание сецессии штатов Персидского залива. Он предполагает, что если отделение не было заговором, то, следовательно, это было движение, поддержанное народом, а если движение не было поддержано народом, то оно должно было быть глубоко замаранным заговором. Существует множество доказательств того, что оно не было ни тем, ни другим, а скорее представляло собой программу, открыто и прямолинейно реализованную решающим меньшинством в то время, когда большинство было растеряно и нерешительно.

Об утверждениях, что войны не будет, см. с. 489 и примечание 16 выше. Дэвид Хок, представитель в законодательном собрании Южной Каролины от Гринвилла, писал 8 ноября 1860 года, что поспешность Ретта была направлена на то, чтобы «поскорее решить все дело, и притом до того, как в Южной Каролине сформируются две партии». Россер Х. Тейлор (ред.), «Письма, касающиеся сецессионного движения в Южной Каролине», Бюллетень факультетских исследований Университета Фурмана, XVI (1934), 3–12.

Классическое отождествление вигов с классом плантаторов см. в: Ulrich B. Phillips, «The Southern Whigs, 1834–1854», in Essays in American History Dedicated to Frederick Jacbon Turner (New York, 1910), pp. 203–229; Arthur Charles Cole, The Whig Party in the South (Washington, 1913), с обширными и впечатляющими доказательствами. Чарльз Г. Селлерс, «Кто были южные виги», A HR, LIX (1954), 335–346, выдвинул тезис о том, что виги были связаны с городами, финансами и торговлей, а не в первую очередь с плантационным сельским хозяйством. Таким образом, он тоже считал их партией собственности, но другого рода. Грейди Маквайни, «Были ли виги классовой партией в Алабаме?»/Stf, XXXIII (1957), 510–522, проанализировал большое количество представителей вигов и демократов в Алабаме, не обнаружил значительных различий в богатстве, образовании, роде занятий или происхождении, а потому сделал вывод: «Люди, которые заседали в Конгрессе и законодательном собрании Алабамы, не могут доказать, что между двумя партиями существовали большие социальные различия». МакУини, несомненно, прав, показывая, что лидеры обеих партий были выходцами из элиты, но это не означает, что крупные рабовладельцы и нерабовладельцы были одинаково склонны голосовать за вигов. На самом деле, МакУини показывает, что на шести президентских выборах в Алабаме округа с менее чем 30-процентным рабским населением давали вигам большинство только 23 раза из 117, в то время как округа с более чем 50-процентным рабским населением давали вигам большинство 49 раз из 83. Представляется обоснованным вывод о том, что в 1850-х годах на Юге существовало политическое выравнивание: собственники, рабовладельцы, коммерческие и финансовые интересы были склонны голосовать за вигов, а нерабовладельцы, мелкие фермеры и другие люди были склонны голосовать за демократов.

Результаты по этим округам приведены в книге Сеймура Мартина Липсета «Политический человек» (Нью-Йорк, 1960), с. 344–354. Читатель должен заметить, что эти данные не включают Флориду, Луизиану и Техас (а также Южную Каролину, чей президентский голос отдавался законодательным органом), и включают Вирджинию, Северную Каролину и Теннесси (но не Арканзас и Миссури). Также см. Дэвид Й. Томас, «Нерабовладельцы Юга на выборах 1860 года», Political Science Quarterly, XXVI (1911), 222–237. Вустер, «Сецессионные съезды», не сравнивает результаты президентских выборов с результатами сецессионных съездов, но он показывает, что графства с большим количеством рабов были гораздо более склонны поддержать сецессию на съездах, чем графства с малым количеством рабов. Что касается нижнего Юга, то среди округов с менее чем 25-процентным рабским населением 70 выступали за немедленное отделение, 39 — за условный союз или сотрудничество, а 9 — за разделение. Среди графств с населением более 50% рабов 113 высказались за немедленное отделение, 15 — за условный союз или сотрудничество, а 14 — разделились. Что касается верхнего Юга, то среди графств с менее чем 25-процентным рабским населением 72 выступали за отделение, 109 — против отделения и 9 разделились; среди графств с более чем 50-процентным рабским населением 35 выступали за отделение, 13 — против отделения и 4 разделились.

В качестве исключения из этих общих тенденций важно отметить, что Луизиана и Миссисипи не соответствовали этой схеме. В Миссисипи был 31 округ с населением более 50% рабов, из которых 19 голосовали за отделение и поражение всех поправок, а 12 в то или иное время голосовали иначе; в 29 округах с населением менее 50% рабов, из которых 20 голосовали за отделение и поражение всех поправок, а только 9 в то или иное время голосовали иначе. (Составлено по Rainwater, Mississippi, pp. 198–210.) В Луизиане билеты Белла и Дугласа победили в 12 округах на ноябрьских выборах, а кооперисты победили в 11 из этих же округов (плюс ещё 8) на январских выборах. Вустер проводит различие между различными классами плантаторов в Луизиане: «Приходы, поддержавшие немедленное отделение, были сильно населенными рабами хлопкопроизводящими приходами, в которых богатство на душу населения было самым высоким в штате. Эти приходы считали, что экономическая система Юга может быть сохранена вне Союза. Противники немедленного разрыва… половина богатых сахарных приходов Южной Луизианы». Вустер также считает, что приходы с большим количеством французского креольского населения, как правило, выступали против отделения. Wooster, pp. 265, 46, 117–120.

Mary Emily Robertson Campbell, The Attitude of Tennesseans toward the Union, 1847–1861 (New York, 1961), pp. 153–154; сенатор Гаррет Дэвис из Кентукки, 23 января 1862 г., сказал: «Господин президент, Кентукки почти заселил северо-западные штаты, особенно Индиану и Иллинойс… Они — кость от нашей кости и плоть от нашей плоти. Когда вы предложите союзным людям Кентукки выбор, останутся ли они навеки едины с Индианой, Огайо и Иллинойсом или пойдут с Джорджией, Южной Каролиной и Флоридой, они ответят: „В тысячу раз скорее мы будем едины с Северо-Западом, чем с этими далёкими штатами“». Congressional Globe, 37 Gong., 2 sess., pp. 452–453; см. E. Merton Coulter, The Civil War and Readjustment in Kentucky (Chapel Hill, 1926), pp. 1–56.

О юнионистах из приграничных штатов см. особенно Albert D. Kirwan, /о/ш J. Crittenden: The Struggle for the Union (Lexington, 1962); LeRoy P. Graf, «Andrewjohnson and the Coming of the War», Tennessee Historical Qiiarterly, XIX (1960), 208–221; E. Merton Coulter, William G. Brownlow: Fighting Parson of the Southern Highlands (Chapel Hill, 1937); Thomas B. Alexander, Thomas A. R. Nelson of East Tennessee (Nashville, 1956); Joseph Howard Parks, John Bell of Tennessee (Baton Rouge, 1950); John Minor Botts, The Great Rebellion: Its Secret History, Rise, Progress, and Disastrous Failure (New York, 1866), pp. 230–232.

Негодование других южных штатов по поводу поспешности Южной Каролины было несколько упущено, но свидетельств тому множество. См. Коултер, Гражданская война в Кентукки, p. 45; James Welch Patton, Unionism and Reconstruction m Tennessee, 1860–1869 (Chapel Hill, 1934), pp. 5, 8, 9 (цитата из Knoxville Whig, Dec. 8, 1860, которая говорила Южной Каролине: «Вы можете покинуть судно [Союз], вы можете выйти на шатких лодках вашего маленького штата и поднять свой жалкий капустный лист флага Пальметто; но будьте уверены, люди и братья, вы будете разбиты вдребезги о скалы»); Campbell, Attitude of Tennesseans, p. 141; Henry T. Shanks, The Secession Movement in 1’irgima, 1847–1861 (Richmond, 1934), pp. 134–135, 145, 164; Sitterson, Secession Movement in North Carolina, pp. 193, 242; Coulter, Confederate States, p. 1; Dumond, Southern Editorials, pp. 228, 389–editorials from Wilmington Daily Herald, Nov. 9, 1860 («В Союзе нет двух соседних штатов, жители которых имели бы так мало общих чувств, как Северная и Южная Каролина»); Charlottesville Review, Jan. 4, 1861 («Мы питаем к Южной Каролине самую горькую неприязнь»).

Potter, Lincoln and His Party, pp. 304–306; Nichols, Disruption, p. 456; Kirwan, Crittenden, p. 406; George Fort Milton, The Eve of Conflict: Stephen A. Douglas and the Needless War (Boston, 1934), pp. 532–533.

См. ниже, с. 545–547.

Shanks, Secession Movement in I’irginia, pp. 120–157; Beverley B. Munford, Virginia’s Attitude toward Slavery and Secession (New York, 1909), pp. 248–260; James C. McGregor, The Disruption of Virginia (New York, 1922), pp. 99–123; Richard Orr Curry, A House Divided: A Study of Statehood Politics and the Copperhead Movement in West Virginia (Pittsburgh, 1964), pp. 28–32; James Elliott Walmsley, «The Change of Secession Sentiment in Virginia in 1861», AHR, XXXI (1925), 82–101; Henry T. Shanks, «Conservative Constitutional Tendencies of the Virginia Secession Convention», in Fletcher M. Green (ed.), Essays in Southern History Presented to J. G. de R. Hamilton (Chapel Hill, 1949), pp. 28–48; F. N. Boney, John Letcher of Virginia (University, Ala… 1966), с. 104–108; Barton H. Wise, The Life of Henry A. Wise of Virginia, 1806–1876 (New York, 1899), с. 268–281; Craig Simpson, «Henry A. Wise in Antebellum Politics, 1850–1861» (Ph.D. dissertation, Stanford University, 1973).

МакГрегор, Разрушение Вирджинии, стр. 116.

У. Д. Мосс, Маундсвилл, Вирджиния, Сьюарду, 6 февраля 1861 г., в книге Фредерика Бэнкрофта «Жизнь Уильяма Х. Сьюарда» (2 тома; Нью-Йорк, 1900), II, 533–534.

Неподписанное письмо Генри Адамса, Фе. 5, в Boston Daily Advertiser, 8 февраля 1861 г.

Лучший рассказ о борьбе за отделение в Теннесси — Campbell, Attitude of Tennesseans. См. также: Thomas Perkins Abernethy, From Frontier to Plantation in Tennessee (Chapel Hill, 1932); Patton, Unionism and Reconstruction in Tennessee; Robert Love Partin, «The Secession Movement in Tennessee» (Ph.D. dissertation, George Peabody College, 1935).

Элси М. Льюис, «От национализма к воссоединению: A Study in the Secession Movement in Arkansas, 1850–1861» (докторская диссертация, Чикагский университет, 1946); Jack B. Scroggs, «Arkansas in the Secession Crisis», Arkansas Historical Quarterly, XII (1953), 179–224; David Y. Thomas, «Calling the Secession Convention in Arkansas», Southwestern Political and Social Saence Quarterly, V (1924), 246–254.

Уолтер Харрингтон Райл, Миссури: Union or Secession (Nashville, 1931); William H. Lyon, «Claiborne Fox Jackson and the Secession Crisis in Missouri», MHR, LVIII (1964), 422–441; Arthur Roy Kirkpatrick, «Missouri on the Eve of the Civil War», ibid., LV (1961), 99–108; Kirkpatrick, «Missouri in the Early Months of the Civil War», ibid, LV (1961), 235–266; Kirkpatrick, «Missouri’s Secessionist Government, 1861–1865», ibid., XLV (1951), 124–137; Jonas Viles, «Sections and Sectionalism in a Border State», MVHR, XXI (1934), 3–22; Thomas L. Snead, The Fight for Missouri from the Election of Lincoln to the Death of Lyon (New York, 1886).

Ситтерсон, «Сецессионное движение в Северной Каролине», с. 177–229, является базовым. См. также Уильям К. Бойд, «Северная Каролина накануне сецессии», AHA Annual Report, 1910, pp. 165–178.

Coulter, Civil War in Kentucky, pp. 1–34; Kirwan, Crittenden, pp. 430–431; Edward C. Smith, The Borderland in the Civil War (New York, 1927); William T. McKinney, «The Defeat of the Secessionists in Kentucky in 1861», JNH, I (1916), 377–391; Thomas Speed, The Union Саше in Kentucky, 1860–1865 (New York, 1907).

Чарльз Бранч Кларк, «Политика в Мэриленде во время Гражданской войны», Мэрилендский исторический журнал, XXXVI (1941), 239–262; Карл М. Фрейзер, «Союзные настроения в Мэриленде, 1859–1861», там же, XXIV (1929), 210–224; Джордж Л. П. Рэдклифте, губернатор Томас II. Хикс из Мэриленда и Гражданская война (Балтимор, 1901), стр. 19–42.

Гарольд Хэнкок, «Гражданская война приходит в Делавэр», CWH, II (1956), 29–46.

Б. Дж. Барбур из Вирджинии, цитируется в Shanks, Secession Movement in Virginia, p. 151; «Обращение Джона Белла и других к жителям Теннесси», в Frank Moore (ed.), The Rebellion Record (12 vols.; New York, 1861–68), I, 71–72; Джеймс Гатри из Кентукки сказал, что Бог «избрал Кентукки великим посредником для восстановления мира и сохранения нашей страны», там же, p. 73.

Резолюции были приняты в январе в палате делегатов Вирджинии 117 голосами против 5, а в сенате — только один голос против, Shanks, Secession Movement in Virginia, pp. 144–145. Резолюции Теннесси также приняты в январе, Campbell, Attitude of Tennesseans, pp. 161–162; Sitterson, Secession Movement in North Carolina, pp. 196–197; Coulter, Civil War in Kentucky, pp. 28, 29, 44.

Цитируется в Cauthen, South Carolina Goes to War, p. 13.

Ретт — Эдмунду Руффину, 20 октября 1860 г., цитируется в Channing, Crisis of Fear, pp. 263–264.

Цитируется в Cauthen, South Carolina Goes to War, p. 134.

С. М. Мур на съезде в Вирджинии 25 февраля 1861 г., речь описана в Shanks, Secession Movement in Virginia, pp. 163–164.

Цитируется в Cauthen, South Carolina Goes to War, p. 26.

Рой Ф. Николс, «Чертежи Левиафана: Американский стиль» (New York, 1963), pp. 86–87; William B. Hesseltine, «Abraham Lincoln and the Politicians», CIVH, VI (1960), 48.

Roy F. Nichols, The Disruption of American Democracy (New York, 1948), pp. 346–347; John Howard Parks, John Bell of Tennessee (Baton Rouge, 1950), p. 368; Benjamin P. Thomas, Abraham Lincoln (New York, 1952), p. 220; J. G. Randall, Lincoln the President (2 vols.; New York, 1945), 1, 178; Allan Nevins, The Emergence of Lincoln (2 vols.; New York, 1950), 11, 290–296; George Fort Milton, The Eve of Conflict: Stephen A Douglas and the Needless War (Boston, 1934), pp. 490–500; Robert W. Johannsen, Stephen A Douglas (New York, 1973), pp. 778–802.

Дэвид М. Поттер, Линкольн и его партия в кризисе сецессии (Нью-Хейвен, 1942), с. 47–49, 76–80.

Филип Шривер Клейн, Президент Джеймс Бьюкенен (Университетский парк, Па., 1962), с. 354–358; Брюс Кэттон, Грядущая ярость (Гарден-Сити, Н.Я., 1961), с. 141–145; Nevins, Emergence, II, 340–343. О форте Самтер в целом см. Samuel Wylie Crawford, The Genesis of the Civil War: The Story of Sumter, 1860–1861 (New York, 1887); W. A. Swanberg, First Blood: The Story of Fort Sumter (New York, 1957).

Пример Эндрю Джексона во время кризиса с нуллификацией, возможно, сделал идею выпуска прокламации вдвойне привлекательной для Бьюкенена.

James D. Richardson (ed.), A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents (11 vols.; New York, 1907), V, 626–627; Klein, Buchanan, pp. 357–363; Nichols, Disruption, pp. 375–387. О Бьюкенене и кризисе сецессии в целом см. его собственную защиту, «Администрация мистера Бьюкенена накануне восстания» (Нью-Йорк, 1866); Philip Gerald Auchampaugh, James Buchanan and His Cabinet on the Eve of Secession (Lancaster, Pa., 1926).

Cincinnati Enquirer (газета демократов Дугласа), цитируется в Nevins, Emergence, II, 353.

Мартин Б. Дуберман, Чарльз Фрэнсис Адамс, 1807–1886 (Бостон, 1961), стр. 227, цитирует Адамса, который заявил, что послание было «во всех отношениях похоже на его автора, робкого и колеблющегося перед лицом рабовладельческого восстания, смелого и оскорбительного по отношению к своим соотечественникам, которых он не боится». В Сенате Джон П. Хейл из Нью-Гэмпшира сказал о Бьюкенене: «Он поступил как страус, который прячет голову и таким образом думает избежать опасности». Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., p. 9. Джордж Темплтон Стронг записал в своём дневнике: «То, что Бьюкенен может быть повешен по закону Линча, почти примиряет меня с этим кодексом». Allan Nevins and Milton Halsey Thomas (eds.), The Diary of George Templeton Strong (4 vols.; New York, 1952), III, 74.

Howard Cecil Perkins (ed.), Northern Editorials on Secession (2 vols.; New York, 1942), I, 138–140. Сам Дуглас в своей «Норфолкской доктрине» уже давно категорически отказывался признавать мирную сецессию. Johannsen, Douglas, pp. 788–799, 813–814.

См. выступления в Сенате Альфреда Иверсона (Джорджия) и Джуды П. Бенджамина (Луизиана), Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., pp. 11, 215.

Кеннет М. Стэмпп, «И пришла война» (Батон-Руж, 1950), с. 57.

По словам Бьюкенена, президент «не имеет права решать, какими должны быть отношения между федеральным правительством и Южной Каролиной». Предлагая своё мнение и рекомендации Конгрессу, он добавил: «Поэтому мой долг — представить Конгрессу весь вопрос во всех его аспектах». Richardson (ed.), Messages and Papers, V, 635.

Альберт Г. Браун (Миссисипи), «Глобус Конгресса», 36 Cong., 2 sess., p. 33.

Там же, стр. 35.

Roy P. Basler (ed.), The Collected Worh of Abraham Lincoln (8 vols.; New Brunswick, N.J., 1953), IV, 151–152.

Stampp, And the War Came, pp. 64–65. Об одном сенаторе, который не держал язык за зубами, см. H. L. Trefousse, Benjamin Franklin Wade, Radical Republican from Ohio (New York, 1963), pp. 133–136.

New York Tribune, Nov. 9, 1860; Potter, Lincoln and His Party, pp. 51–57; Potter, The South and the Sectional Conflict (Baton Rouge, 1968), pp. 219–242, с ответом на Thomas N. Bonner, «Horace Greeley and the Secession Movement, 1860–1861», MTIIR, XXXVIII (1951), 425–444; Stampp, And the War Came, pp. 22–25; Jeter Allen Isely, Horace Greeley and the Republican Party, 1853–1861 (Princeton, 1947), pp. 304, 312. Боннер утверждал, что Грили действительно выступал за мирное отделение, если бы оно было осуществлено надлежащим образом. Айзли пришёл к выводу, что Грили был искренен в своём предложении, полагая, что если его попытаются осуществить, то «проверят силу юнионистских настроений на юге и, в случае необходимости, обеспечат спокойное средство для выхода этого региона из состава национального правительства». Стэмпп, напротив, назвал этот план «мошенничеством с самого начала».

Potter, Lincoln and His Party, pp. 116–127; Philip S. Foner, Business and Slavery: The New York Merchants and the Irrepressible Conflict (Chapel Hill, 1941), pp. 169–322; Thomas H. O’Connor, Lords of the Loom: The Cotton Whigs and the Coming of the Civil War (New York, 1968), pp. 144–146.

New York Tribune, 27 ноября 1860 г.; Glyndon G. Van Deusen, Thurlow Weed, Wizard of the Lobby (Boston, 1947), pp. 266–267; Van Deusen, William Henry Seward (New York, 1967), pp. 238–239; Сьюард — Уиду, 3 декабря 1860 г., в Thurlow Weed Barnes, Memoir of Thurlow Weed (Boston, 1884), p. 308; Potter, Lincoln and His Party, pp. 69–72, 81–87, 165–166. HenryJ. Реймонда «New York Tunes» также стал благосклонен к компромиссу, особенно в феврале. См. Карл Ф. Крюммель, «Генри Дж. Raymond and the New York Times in the Secession Crisis, 1860–61», XYH, XXXII (1951), 377–398.

Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., pp. 77–78. Однако Шермана вряд ли можно отнести к компромиссам. См. его яростно антисецессионное письмо от 22 декабря группе филадельфийцев в его «Воспоминаниях о сорока годах работы в Палате представителей, Сенате и Кабинете министров» (2 тома; Чикаго, 1895), I, 203.

Stampp, And the War Came, pp. 21–22. Однако большинство компромиссных предложений исходило от приграничных рабовладельческих штатов и северных демократов. См., например, резолюции, представленные в Палату представителей 12 декабря, Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., pp. 76–79.

Potter, Lincoln and His Parly, pp. 77–80. Сьюард был одним из многих, кто считал, что сецессия — дело рук «относительно небольшого числа горячих голов», Van Deusen, Seward, p. 242. См. также Stampp, And the War Came, pp. 13–14, с цитатой Уильяма Каллена Брайанта от 29 ноября: «Что касается воссоединения, никто, кроме глупых людей, не ожидает, что оно произойдет». Обсуждение сецессии как временной стратагемы см. в Catton, Coming Fury, pp. 139–140; Nichols, Blueprints, pp. 143–147, 160–161. По мнению Николса, истинным мотивом многих лидеров сецессии «было создание Конфедерации как переговорного органа, более эффективного, чем группа меньшинства, ведущая переговоры внутри Союза».

Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 149–150, 152; Nevins, Emergence, II, 394–397.

Potter, Lincoln and His Party, pp. 18, 245–248. Генри Дж. Рэймонд был ещё одним человеком, который, например, ожидал подъема южных юнионистов. См. Krummel, «Raymond», pp. 389, 395.

Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 150. Марк М. Круг, Лайман Трамбулл, консервативный радикал (Нью-Йорк, 1965), с. 174–175.

Там же, с. 177–178.

Ричард Генри Дана заявил, что Север не может «купить право на управление государством», пойдя на уступки рабству, цитата из книги «Свободная почва, свободный труд, свободные люди» Eric Foner, Free Soil, Free Labor, Free Men: The Ideology of the Republican Party before the Civil War (New York, 1970), p. 220. См. также Trefousse, Wade, p. 135. Линкольн в своей первой инаугурации провозгласил: «Если меньшинство не согласится, то большинство должно согласиться, или правительство должно прекратить своё существование. Очевидно, что центральная идея отделения — это суть анархии. Большинство, сдерживаемое конституционными сдержками и ограничениями и всегда легко меняющееся, с сознательными изменениями народных мнений и настроений, является единственным истинным сувереном свободного народа». Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 268.

Stampp, And the War Came, pp. 172–173.

О недостатках ретроспективы при изучении кризиса отделения см. в David M. Potter, «Why the Republicans Rejected Both Compromise and Secession», in George Harmon Knoles (ed.), The Crisis of the Umon, 1860–1861 (Baton Rouge, 1965), pp. 90–106.

Perkins (ed.), Northern Editorials, I, 389–390, 396–398; Samuel Augustus Pleasants, Fernando Wood of New York (New York, 1948), pp. 102–119; Joseph Ellison, California and the Nation, 1850–1869 (Berkeley, 1927), pp. 178–188; William Henry Ellison, A Self-Coveming Dominion: California, 1849–1860 (Berkeley, 1950), pp. 309–314. Будущий лидер «медноголовых» Клемент Валландигхем предлагал спасти Союз, разделив его на четыре части, каждая из которых имела бы право вето на акты федерального правительства — вариация на тему одновременного большинства Кэлхуна. См. Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., pp. 794–795; Frank L. Klement, The Limits of Dissent: Clement L. Vallandigham and the Civil War (Lexington, Ky., 1970), pp. 53–56.

«Идея о том, что свободные штаты намерены ввести армии в отделившиеся штаты, чтобы заставить их вернуться к лояльности, кажется слишком чудовищной для серьёзного отрицания». Спрингфилд, Массачусетс, республиканец, в Perkins (ed.), Northern Editorials, I, 225. Но см. Stampp, And the War Came, pp. 25–28, где говорится о некоторой поддержке военного принуждения.

Дуберман, Чарльз Фрэнсис Адамс, стр. 224–226.

Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., pp. 6–7, 19, 22, 117, 158; Ncvins, Emergence, II, 390, 405.

Председателем сенатского комитета был коллега Криттендена по штату Кентукки, Лазарус В. Пауэлл, который внес резолюцию о его создании. О Криттендене см. Albert D. Kirwan, John J. Crittenden: The Struggle for the Union (Lexington, Ky., 1962). О Корвине см. Daryl Pendergraft, «Thomas Corwin and the Conservative Republican Reaction, 1858–1861», Ohio State Archeological and Historical Quarterly, LVII (1948), 1–23.

Senate Reports, 36 Cong., 2 sess., no. 288 (Serial 1090), p. 2; Potter, Lincoln and His Party, p. 171.

Единственная уступка Северу была сделана в одной из резолюций, которая несколько изменила положения Закона о беглых рабах. Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., p. 114.

Отчеты Сената, 36 Конгресс, 2 сессия, № 288 (серия 1090), стр. 5, 8–11; Глобус Конгресса, 36 Конгресс, 2 сессия, стр. 211, 217.

House Reports, 36 Cong., 2 sess., no. 31 (Serial 1104), p. 8; Duberman, Charles Francis Adams, p. 229. Однако Адамс проголосовал против резолюции.

Таковы были результаты голосования по предварительным, но решающим резолюциям. По проекту поправки голосование было 20–5 в пользу; по законопроекту Нью-Мексико — 14–9 в пользу. House Reports, 36 Cong., 2 sess., no. 31 (Serial 1104), pp. 19, 20–21, 35–37; Duberman, Charles Francis Adams, pp. 231–233, 236.

Там же, стр. 235.

Ibid., p. 246; Home Reports, 36 Cong. 2 sess., no. 31 (Serial 1104), pp. 32–34.

Dubcrman, Charles Francis Adams, pp. 247–248; Home Reports, 36 Cong., 2 sess. no. 31 (Serial 1104), pp. 39–40. Комитет просто сообщал о своих действиях. Было семь отчетов меньшинства с четырнадцатью подписями.

Klein, Buchanan, pp. 370–371; Nichols, Disruption, pp. 402, 437–438.

Klein, Buchanan, pp. 3G8–369, 373; Auchampaugh, Buchanan and His Cabinet, pp. 1 18–119; Nichols, Disruption, p. 4 11; Swanberg, First Blood, pp. 52–54. Трескот, по его собственным воспоминаниям, продолжал работать в Госдепартаменте до 17 декабря. См. Gaillard Hunt (ed.), «Narrative and Letter of William Henry Trescot, Concerning the Negotiations between South Carolina and President Buchanan in December, 1860», AHR, XIII (1908), 528–556, and esp. p. 540.

Фрэнк Б. Вудфорд, Льюис Касс, последний Джефферсон (Нью-Брансуик, штат Нью-Джерси, 1950), стр. 325–329; Nichols, Disruption, pp. 408–410; Auchampaugh, Buchanan and His Cabinet, pp. 71–73.

Nichols, Disruption, p. 80. О Блэке в целом см. William Norwood Brigance, Jeremiah Sullivan Black (Philadelphia, 1934).

Klein, Buchanan, pp. 358–360, 372; Nevins, Emergence, II, 342, 358–359; Benjamin P. Thomas and Harold M. Hyman, Stanton: The Life and Times of Lincoln’s Secretary of War (New York, 1962), pp. 87, 90–91.

Nevins, Emergence, II, 373–374. Это была фирма Russell, Majors and Waddell, о которой см. Raymond W. and Mary Lund Settle, War Drums and Wagon Wheels (Lincoln, Neb., 1966).

Nichols, Disruption, pp. 423–427; Klein, Buchanan, pp. 377–378. Впоследствии Флойд стал генералом Конфедерации и умер в 1863 году. См. очерк Джеймса Эллиота Уолмсли в «Словаре американской биографии», VI, 482–483.

John Bassett Moore (ed.), The Works of James Buchanan (12 vols.; Philadelphia, 1908–11), XI, 56–57. Nichols, Disruption, pp. 382–383, 386–387, 408; Klein, Buchanan, pp. 368, 370–371; Catton, Coming Fury, pp. 145–146.

Nichols, Disruption, p. 407; Mr. Buchanan’s Administration, pp. 165–166; The War of the Rebellion: A Compilation of the Official Records of the Union and Confederate Armies (128 vols.; Washington, 1880–1901), series I, vol. I (далее — Official Records, I), 81–82, 89–90.

Official Records, 1, 103; Nichols, Disruption, p. 423; депеша Флойда, тем не менее, как представляется, облегчала сдачу форта, оставляя решение за Андерсоном. Это также способствовало созданию впоследствии образа Флойда как сепаратистского заговорщика. См. например, Рой Мередит, «Буря над Самтером» (Нью-Йорк, 1957), стр. 2, 19, 30–31, 199–200.

Official Records, I, 108–109; Abner Doubleday, Reminiscences of Forts Sumter and Moultrie in 1860–61 (New York, 1876), pp. 58–67; Cation, Coming Fury, pp. 143–145, 149–150, 153–157; Swanberg, First Blood, pp. 95–101.

Crawford, Genesis, pp. 108–118; Swanberg, First Blood, pp. 104–108. «Теперь я могу вздохнуть свободно», — писал Андерсон жене 26 декабря. «Все силы Южной Каролины не осмелятся напасть на нас». Эба Андерсон Лоутон, майор Роберт Андерсон и форт Самтер (Нью-Йорк, 1911 г.), стр. 8.

Klein, Buchanan, pp. 378–380; Thomas and Hyman, Stanton, pp. 95–96; Au-champaugh, Buchanan and His Cabinet, p. 158; Jefferson Davis, The Rise and Fall of Confederate Government (2 vols.; New York, 1881), I, 215–216.

Moore (ed.), Works of Buchanan, XI, 76–77; Nichols, Disruption, pp. 429–430.

Администрация мистера Бьюкенена, стр. 181–182. Не следует упускать из виду значение поспешного захвата губернатором Пикенсом других чарльстонских фортов. Этот шаг, предпринятый, по-видимому, для того, чтобы сдержать недовольство общественности тем, что он позволил Андерсону занять Самтер, значительно усложнил переговоры о возвращении последнего в Моултри, откуда его было бы легче эвакуировать.

Moore (ed.), IVorks of Buchanan, XI, 79–91; Nichols, Disruption, pp. 429–432; Mr Buchanan’s Administration, p. 183; Thomas and Hyman, Stanton, pp. 97–102.

Officiat Records, I, 120–125; Moore (ed.), Works of Buchanan, XI, 100–104; Mr. Buchanan’s Administration, pp. 183–184.

Official Records, I, 120, 131–132; Charles Winslow Elliott, Winfield Scott, the Soldier and the Man (Newr York, 1937), pp. 684–685, 688–689; Mr. Buchanan’s Administration, pp. 189–191; Crawford, Genesis, pp. 174–177; Klein, Buchanan, pp. 388–389; Nichols, Disruption, p. 435.

Кроуфорд, Генезис, с. 179–183; Сванберг, Первая кровь, с. 129–130.

Official Records, I, 9–10, 120; Doubleday, Reminiscences, pp. 102–104; Catton, Coming Fury, pp. 178–182; Crawford, Genesis, pp. 183–186.

Official Records, I, 134–140; Klein, Buchanan, p. 390.

Moore (ed.), Works of Buchanan, XI, 126–141; Klein, Buchanan, pp. 393–395; Crawford, Genesis, pp. 226–234, 266–267.

Ричардсон (ред.), Послания и документы, V, 656.

Moore (ed.), Works of Buchanan, XI, 123–124; Doubleday, Reminiscences, pp. 129, 136; Stampp, And the War Came, pp. 100, 263–264; Swanberg, First Blood, pp. 203–204.

Роберт Грей Гандерсон, Конвенция старых джентльменов: Вашингтонская мирная конференция 1861 года (Мэдисон, 1961), стр. 24–25.

Там же, стр. 33–42.

Nevins, Emergence, II, 411.

L. E. Chittenden, A Report of the Debates and Proceedings in the Secret Sessions of the Conference Convention, for Proposing Amendments to the Constitution of the United States, Held at Washington, D.C., in February, A.D. 1861 (New York, 1864). Список делегатов приведен на стр. 465–466.

Там же, стр. 438, 441; Gunderson, Old Gentlemen’s Convention, pp. 87–90, 107–109. См. также Gunderson (ed.), «Letters from the Washington Peace Conference of 1861», JSH, XVII (1951), 382–392, где приведены показательные комментарии делегата-республиканца из Огайо.

James D. Richardson (ed.), A Compilation of the Messages and Papers of the Confederacy (2 vols.; Nashville, 1905), I, 29–54; Davis, Rise and Fall, I, 229–240.

Official Records, I, 333–342; Grady McWhiney, «The Confederacy’s First Shot», CWH, XIV (1968), 6–7; J. H. Gilman, «With Slemmer in Pensacola Harbor», in Robert Underwood Johnson and Clarence Clough Buel (eds.), Battles and Leaders of the Civil War (4 vols.; New York, 1887), I, 26–32.

См. выше, с. 504–510.

О проюжных настроениях в одной из частей Севера см. William C. Wright, The Secession Movement in the Middle Atlantic States (Rutherford, N.J., 1973). На Вашингтонской мирной конференции делегаты услышали такие слова от Роберта Ф. Стоктона, отставного флотоводца и бывшего сенатора: «Вы говорите здесь о полках для вторжения, для принуждения — вы, джентльмены Севера? Вам лучше знать; я знаею лучше. На каждый полк, поднятый для принуждения, найдётся другой, поднятый для сопротивления принуждению». Chittenden, Debates and Proceedings, p. 116.

Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., p. 237; appendix, p. 42; Johannsen, Douglas, pp. 819–821.

Horace Greeley, The American Conflict (2 vols.; Hartford, 1864), I, 380. Но Грили не думал, что это окажет какое-либо влияние на сторонников сецессии. См. также Kirwan, Crittenden, p. 404; Dwight Lowell Dumond, The Secession Movement, 1860–1861 (New York, 1931), p. 168 n.

Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., pp. 351–352.

Там же, стр. 402, 657.

Чейз — Линкольну, 28 января 1861 г., в David C. Mearns (ed.), The Lincoln Papers (2 vols.; Garden City, N.Y., 1948), II, 424–425; Stampp, And the It’ar Came, pp. 136–141; Mr. Buchanan’s Administration, pp. 144–145.

Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., pp. 1258, 1285, 1327, 1333; Nichols, Disruption, pp. 476–477.

Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., pp. 1374–1403.

Там же, p. 1405.

Там же, с. 728–729, 766, 1003–1005, 1206–1208, 1334–1335, 1391.

Nevins, Emergence, II, 448; Foner, Free Soil, p. 133.

Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., pp. 487–489, 603–604. 21 января Сенат 36 голосами против 16 утвердил измененный вариант законопроекта о приёме в члены Палаты, принятого на предыдущей сессии. 28 января Палата приняла поправку Сената без поименного голосования, но на предварительном пробном голосовании было 119 голосов «за» и 41 «против».

Это были слова Дугласа, ibid., p. 1391.

Ibid., p. 1391.

Можно сказать, что курс, которого фактически придерживались республиканцы, был сопряжен с риском войны, не избавляя полностью от опасности воссоединения, поскольку война, которая действительно последовала, могла быть проиграна; в то время как политика «добровольной реконструкции» была бы сопряжена с риском постоянного воссоединения, не избавляя полностью от опасности войны, поскольку конфликт мог возникнуть позже — из-за рабства в случае успеха реконструкции и из-за территорий или судоходства по Миссисипи, если бы оно не было успешным.

См. Potter, Lincoln and His Party, pp. 219–248.

О Кёрнере см. его содержательные «Мемуары», под ред. Томаса Дж. Маккормака (2 тома; Сидар-Рапидс, Айова, 1909).

О Николае см. Helen Nicolay, Lincoln’s Secretary: A Biography of John G. Xicolay (New York, 1949).

Benjamin P. Thomas, Abraham Lincoln (New York, 1952), p. 231. О соискателях должностей в целом см. Harry J. Carman and Reinhard H. Luthin, Lincoln and the Patronage (New York, 1943), pp. 3–109.

Тайлер Деннетт, Джон Хэй (Нью-Йорк, 1933), с. 33–35. Хэй, в отличие от Николая, официально не был секретарем Линкольна, а скорее клерком в Министерстве внутренних дел, прикомандированным к специальной службе в Белом доме.

J. G. Randall, Lincoln the President (2 vols.; New York, 1945), I, 256–272. О Линкольне как избранном президенте в целом см. William E. Baringer, A House Dividing: Lincoln as President-Elect (Springfield, 111., 1945).

Roy P. Basler (ed.), The Collected Works of Abraham Lincoln (8 vols.; New Brunswick, N.J., 1953), IV, 139–140; также 149–155.

Randall, Lincoln the President, I, 248–249; John G. Nicolay andjohn Hay, Abraham Lincoln: A History (10 vols.; New York, 1890), III, 286–287; Jeter Allen Isely, Horace Greeley and the Republican Party, 1853–1861 (Princeton, N.J., 1947), pp. 325–326; David C. Mearns (ed.), The Lincoln Papers (2 vols.; Garden Citv, N.Y., 1948), II, 349–350, 399, 424–125; Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 158, 162–163. Линкольн, однако, отрицал, что Уид во время их беседы настаивал на компромиссе. Ibid., p. 163.

Для толкового обсуждения этого вопроса см. Kenneth M. Stampp, And the War Came (Baton Rouge, 1950), p. 186; также Stampp, «Lincoln and the Strategy of Defense in the Crisis of 1861», JSH, XI (1945), 300–301.

Баслер (ред.). Сочинения Линкольна, IV, 132–133, 134–135, 138.

Ibid., p. 172.

Ibid., pp. 159, 162, 164; Lincoln Day by Day: A Chronology (3 vols.; Washington, 1960), II, 302.

Howard Cecil Perkins (ed.), Xorthem Editorials on Secession (2 vols.; New York, 1942), II 545, 558.

Mearns (ed.), Lincoln Papers, II, 354–357, 358–360, 363, 377, 398, 401, 407, 409, 424–425, 427–128.

Ibid., pp. 434–435; David M. Potter, Lincoln and His Party in the Secession Crisis (New Haven, 1942), pp. 254–257.

О поездке в целом см. Виктор Серчер, «Путешествие Линкольна к величию» (Филадельфия, 1960).

Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 204, 211, 215–216, 238.

Там же, стр. 195–196.

Там же, стр. 233, 237, 240–241, 243–244.

Mearns, (ed.), Lincoln Papers, II, 442–443; Randall, Lincoln the President, I, 288–291; Nicolay and Hay, Lincoln, III, 302–316; Ward H. Lanion, The Life of Abraham Lincoln (Boston, 1872), pp. 511–527. Неясно, был ли этот сюжет реальным или плодом воображения детектива Аллена Пинкертона. Документы из досье Пинкертона приведены в книге Norma B. Cuthberl (ed.), Lincoln and the Baltimore Plot (San Marino, Calif., 1949); также Edward Stanley Lanis, «Allen Pinkerton and the Baltimore ‘Assassination’ Plot Against Lincoln», Mainland Historical Magazine, XLV (1950), 1–13.

Глиндон Г. Ван Денсен, Уильям Илений Сьюард (Нью-Йорк, 1967), стр. 246.

Ibid., pp. 241, 246; Worthington Channcey Ford (ed.), Letters of Henry Adams, 1858–1891 (Boston, 1930), p. 81. О характере и мировоззрении Сьюарда см. Bancroft, The Life of William H. Seward (2 vols.; New York, 1900), II, 70–90; и Major L. Wilson, «The Repressible Conflict: Концепция прогресса Сьюарда и движение за свободную почву», JSH, XXXVII (1971), 533–556.

Potter, Lincoln and His Party, pp. 240–245; Van Deusen, Seward, pp. 242, 246–248; Ford (ed.), Letters of Нету Adams, p. 87.

Рэндалл, Линкольн — президент. I, 256–272; Thomas, Lincoln, pp. 232–235; Nicolay and Hay, Lincoln, III, 345–374; Van Deusen, Seward, pp. 249–254; Allan Nevins, The Emergence of Lincoln (2 vols.; New York, 1950), II, 438–446, 452–455.

Lincoln Day by Day, III, 22–23; Potter, Lincoln and His Parly, pp. 353–354; Stampp, And the War Came, pp. 274–275; Allan Nevins, The War for the Union (4 vols.; New York, 1959–71), I, 46–47; Richard N. Current, Lincoln and the First Shot (Philadelphia, 1963), pp. 34–35.

Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 249–271, содержащий первый и окончательный тексты с указанием редакций и их источников.

Там же, стр. 254.

Там же, стр. 159.

Альберт Д. Кирван, Джон Дж. Криттенден: The Stmggle for the Union (Lexington, Ky., 1962), p. 415; Washington National Intelligencer, March 5, 1861; Charles Winslow Elliott, Winfield Scott, the Soldier and the Man (New York, 1937), pp. 694–696. См. также Чарльз П. Стоун, «Вашингтон накануне войны», в Robert Underwood Johnson and Clarence Clough Buel (eds.). Battles and Leaders of the Civil War (4 vols.; New York, 1887), I, 7–25.

Об инаугурации в целом см. Randall, Lincoln the President, I, 293–302; Potter, Lincoln and His Party, pp. 319–329; Marie Hochmuth Nichols, «Lincoln’s First Inaugural Address», in J. Jeffery Auer (ed.), Antislavery and Disunion, 1858–1861 (New York, 1963), pp. 392–414.

Perkins (ed.), Northern Editonals, II, 618, 623, 625. Лондонская газета «Таймс» заявила, что заключение обращения было «едва ли задумано в достойном случаю ключе».

Перкинс (ред.). Northern Editonak, II, 624, 629, 634, 639. Другие газетные комментарии см. в Randall, Lincoln the President, I, 303–308; Nichols, «Lincoln’s First Inaugural», pp. 409–411; Donald E. Reynolds, Editors Make War: Southern Newspapers in the Secession Crisis (Nashville, 1970), pp. 190–193.

Перкинс (ред.), Северные издания, II, 647.

Ephraim Douglass Adams, Great Britain and the American Civil War (2 vols.; New York, 1925), I, 52–53; London Times, Jan. 9, March 18, 1861.

Филип Шрайвер Клейн, Президент Джеймс Бьюкенен (Университетский парк, Паула, 1962), с. 405–406.

Allan Nevins and Milton Halsey Thomas (eds.), The Diary of George Templeton Strong (4 vols.; New York, 1952), III, 103, 106.

Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 266; также 204, 210, 221,226, 231, для объяснения его сдержанности.

Письмо Андерсона, ставшее предметом споров из-за того, что оригинал не был найден, находится в Mearns (ed.), Lincoln Papers, 11, 450–451. Смета поставок приведена там же, стр. 453–454, 477.

Холт — Линкольну, 5 марта 1861 г., там же, стр. 461–464. Оценка Андерсоном численности необходимых войск была выше, чем у большинства его офицеров. Например, его второй командир, капитан Абнер Даблдей, говорил о 10 000. См. The War of the Rebellion: A Compilation of the Official Records of the Union and Confederate Armies (128 vols.; Washington, 1880–1901), series I, vol. I (далее — Official Records, I), p. 202. Рассказ Даблдея см. в его «Воспоминаниях о фортах Самтер и Моултри в 1860–61 годах» (Нью-Йорк, 1876).

Mearns (ed.), Lincoln Papers, II, 464–465, 477–478; Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 279; Elliott, Scott, pp. 697–701; Bancroft, Seward, II, 95–96, 124–125. На самом деле Скотт составил приказ об эвакуации и попросил у Камерона разрешения отправить его Андерсону. См. Mearns (ed.), Lincoln Papers, II, 476.

Basler (ed.), Worb of Lincoln, IV, 284–85; Current, Lincoln and the First Shot, pp. 65–67; Bancroft, Seward, II, 97–101; Mearns (ed.), Lincoln Papers, II, 483–485; Nevins and Thomas (eds.), Diary of Strong, III, 109. Меморандум кабинета министров о плюсах и минусах снабжения Самтера см. в Basler (ed.), U’orks of Lincoln, IV, 288–290. Чейз, следует отметить, фактически голосовал за снабжение Самтера, но только потому, что считал, что это не приведет к началу войны. См. его более поздние письма по этому вопросу, напечатанные в книге Samuel Wylie Crawford, The Genesis of the Civil War: The Story of Sumter, 1860–1861 (New York, 1887), pp. 366–367. Луис Т. Вигфолл, техасский сенатор, все ещё находившийся в Вашингтоне, телеграфировал властям Конфедерации 11 марта: «В республиканских кругах Чёрной считается, что Андерсону будет приказано освободить форт Самтер через пять дней». Official Records, I, 273.

Первым из этих посетителей был Густавус В. Фокс, который уже планировал и вскоре возглавил экспедицию на Самтер. Власти Конфедерации разрешили ему посетить форт Самтер 21 марта, думая, что он занимается подготовкой к его эвакуации. Фокс не стал подробно рассказывать Андерсону о своих планах эвакуации, но вернулся в Вашингтон, убежденный в их осуществимости. Двумя другими посетителями (25–27 марта) были иллинойские друзья Линкольна, Стивен С. Херлбут и Уорд Х. Лэймон (человек, который сопровождал его в тайной ночной поездке через Балтимор). Херлбут провел зондирование в Чарльстоне и сообщил, что любая попытка взять Самтер наверняка встретит сопротивление. Лэймон создал впечатление, что говорит от имени администрации, и заверил Андерсона, а также лидеров Конфедерации, что эвакуация неизбежна. Это дало ещё одно основание для обвинения правительства Линкольна в предательстве, выдвинутого последним. Official Records, I, 208–209, 218, 222, 230, 280, 281, 282, 294; Current, Lincoln and the First Shot, pp. 71–74; Crawford, Genesis, pp. 369–373; Ari Hoogenboom, «Gustavus Fox and the Relief of Fort Sumter», CWH, IX (1963), 385–387; Nicolay and Hay, Lincoln, III, 389–392.

Official Records, I, 360; Nicolay and Hay, Lincoln, III, 393–394; «General M. C. Meigs on the Conduct of the Civil War», AHR, XXVI (1921), 300. Линкольн, судя по всему, отдал устный приказ об укреплении форта Пикенс вскоре после своей инаугурации. Они не были выполнены, и он повторил их в письменном виде. Они были отправлены 12 марта.

Генри Г. Коннор, Джон Арчибальд Кэмпбелл (Бостон, 1920), с. 122–127; Кроуфорд, Генезис, с. 325–332. В беседах со Сьюардом Кэмпбелла сопровождал его коллега по Верховному суду Сэмюэл Нельсон.

Многие ученые считают, что Сьюард без ведома Линкольна действительно дал комиссарам обещание. См. например, Stampp, And the War Came, pp. 273–274; Bancroft, Seward, II, 113–117; Ludwell H. Johnson, «Fort Sumter and Confederate Diplomacy», JSH, XXVI (1960), 455–461; Burton J. Hendrick, Lincoln’s War Cabinet (Boston, 1946), pp. 166–169. Но противоположный аргумент см. в Nevins, War for the Union, I, 51 n. Nicolay and Hay, Lincoln, III, 404–413, сурово рассматривает Кэмпбелла как агента мятежников, указывая, что он поддерживал связь не только с комиссарами, но и с Джефферсоном Дэвисом. То, что Сьюард практиковал обман, кажется достаточно очевидным, однако следует отметить следующее: (1) Последующий рассказ Кэмпбелла об этом деле, практически единственный первоисточник, по своей природе был корыстным. (2) Как бы кто ни относился к его методам, целью Сьюарда было отсрочить официальный отпор комиссарам, который мог бы означать войну. (3) Комиссары так же, как и Сьюард, хотели продлить своё пребывание в Вашингтоне и думали, что ловко обманывают Сьюарда. (4) Формально никаких обещаний от Сьюарда к комиссарам не переходило, поскольку Кэмпбелл в разговоре с последними отказался использовать имя Сьюарда и сказал, что комиссары «не вправе делать вывод», что он «действует по поручению какого-либо агентства». (5) До 15 марта комиссары уже были уверены, что Самтер будет эвакуирован, но лидеры Конфедерации в Монтгомери, по словам военного секретаря, «ни в коем случае не полагались на заверения правительства в Вашингтоне в отношении эвакуации форта Самтер». Official Records, I, 275, 285. Короче говоря, нет никаких признаков того, что двойные речи Сьюарда имели какой-либо эффект, которого не желали и не попустительствовали сами конфедераты.

Robert Means Thompson and Richard Wainwright (eds.), Confidential Correspondence of Gustavus Vasa Fox (2 vols.; New York, 1920), I, 7–9; Official Records, I, 200–201. Существует история, общепринятая, хотя и опирающаяся в основном на последующие воспоминания Монтгомери Блэра, что Линкольн в ночь на 28 марта сообщил кабинету министров о совете Скотта эвакуировать оба форта. Это якобы подтолкнуло их к более решительным действиям на следующий день. См. например, Nicolay and Hay, Lincoln, 111, 394–395; Gideon Welles, Lincoln and Seward (New York, 1874), pp. 57–58, 64–65; Nevins, War for the Union, I, 55; Current, Lincoln and the First Shot, pp. 76–77; Bancroft, Seward, II, 123–124. Тем не менее, Линкольн предположительно получил меморандум Скотта в свои руки примерно 16 или 17 марта, поскольку он был приложен к ответу Камерона на запрос Линкольна от 15-го числа. См. Hoogenboom, «Fox and Fort Sumter», p. 387 n., и Kenneth P. Williams, Lincoln Finds a General (5 vols.; New York, 1949–59), I, 387, для несогласных мнений. «Мейгс о гражданской войне», стр. 300 (дневниковая запись за 31 марта 1861 г.), подтверждает версию Блэра.

Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 301–302; Nicolay and Hay, Lincoln, III, 429–433; Howard K. Beale (ed.), The Diary of Edward Bates (Washington, 1933), p. 180. Калеб Б. Смит несколько менее решительно присоединился к Сьюарду в отрицательном вопросе. Бейтс заявил, что настало время «либо эвакуировать, либо освободить Самтер». Все члены кабинета были согласны с тем, чтобы укрепить Пикенса. Похоже, что решение Линкольна повлияло на голосование кабинета, а не наоборот.

Bancroft, Seward, II, 124–125, 545–548 (письма Гилмера к Сьюарду): Robert W. Johannsen, Stephen A. Douglas (New York, 1973), pp. 847–858.

Van Deusen, Seward, pp. 279–280; «Meigs on the Civil War», pp. 299–300; Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 313–315.

Howard K. Beale (ed.). Diary of Gideon Welles (3 vols.; New York, 1960), I, 14–26 (эта часть «дневника» на самом деле является мемуарами); «Meigs on the Civil War», pp. 300–301; Hoogenboom, «Fox and Fort Sumter», pp. 387–389; John Niven, Gideon Welles: Lincoln’s Secretary of the Xavy (New York, 1973), pp. 329–332.

Connor, Campbell, pp. 127–129. В этой беседе 1 апреля, по словам Кэмпбелла, Сьюард сказал ему, что Леймон (который обещал эвакуировать Самтер во время своего недавнего визита в Чарльстон) не действовал на основании каких-либо полномочий от Линкольна. Затем Сьюард передал ему письменное заявление о том, «что президент может пожелать снабдить форт Самтер, но не возьмется за это без предварительного уведомления губернатора Пикенса». Якобы посоветовавшись с Линкольном, Сьюард затем пересмотрел заявление и сказал: «Я уверен, что правительство не возьмется за снабжение форта Самтер, не уведомив об этом губернатора Пикенса». Это было единственное официальное обещание, которое Кэмпбелл когда-либо получал, и оно было выполнено пять дней спустя. По неподтвержденному объяснению Кэмпбелла, эти явные указания были компенсированы устными заверениями Сьюарда. Там же, стр. 132, 134.

Баслер (ред.). Works of Lincoln, IV, 316–318. Van Deusen, Seward, pp. 281–284, указывает, что некоторые идеи в меморандуме «были позже реализованы». О том, что Сьюард работал совместно с Турлоу Уидом и Генри Дж. Рэймондом, редактором «Нью-Йорк Таймс», см. в Patrick Sowle, «A Reappraisal of Seward’s Memorandum of April 1, 1861, to Lincoln», JSH, XXXIII (1967), 234–239. 3 и 5 апреля три комиссара доложили Монтгомери, что готовящаяся экспедиция может быть направлена в Санто-Доминго. Официальные отчеты, I, 286.

Перкинс (ред.), Северные издания, II, 660–664.

Виргинец Джон Б. Болдуин впоследствии утверждал, что Линкольн не делал никакого предложения. Это оспаривал, но не очень убедительно, другой житель Вирджинии юнионист, Джон Минор Боттс. См. Potter, Lincoln and His Party, pp. 356–358; Current, Lincoln and the First Shot, pp. 94–96; Thompson and Wainwright (eds.), Correspondence of Fox, I, 39; Tyler Dennett (ed.), Lincoln and the Civil War in the Dianes and Letters of John Hay (New York, 1939), p. 30.

В своём послании специальной сессии Конгресса от 4 июля 1861 года Линкольн указал, что экспедиция на Самтер оставалась предварительной до тех пор, пока он не узнал (6 апреля) о неудаче с подкреплением Пикенса. Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 424–425. Однако это утверждение было решительно оспорено. Например, см. Stampp, «Lincoln and the Strategy of Defense», pp. 313–314; Richard N. Current, The Lincoln Nobody Knows (New York, 1958), pp. 121–124. Опровержение см. в новом предисловии в мягком издании 1962 г. Potter, Lincoln and His Party, pp. xxvi-xxvii.

Official Records, I, 352, 355–356, 363–365; Grady McWhiney, «The Confederacy’s First Shot», CWH, XIV (1968), 8.

Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 321–322; Official Records, I, 232–235, 248, 294. Андерсон получил послание 7 апреля и выразил своё категорическое неодобрение экспедиции.

Official Records of the Union and Confederate Navies in the War of the Rebellion (30 vols.; Washington, 1894–1922), series I, vol. IV, 109–111, 115. Новые приказы о подкреплении были отправлены в тот же день, и дополнительные войска были высажены в форте Пикенс 12 апреля. Экспедиция Мейгса прибыла через четыре дня. Пикенс оставался в руках Союза на протяжении всей войны.

Basler (ed.), Works of Lincoln, IV, 323–324. Послание было передано губернатору Пикенсу и генералу Борегару вечером 8 апреля. Официальные записи, I, 291.

Official Records, Navies, IV, 108–109, 111–112; Niven, Gideon Welles, pp. 329–336. Монтгомери Блэр позже обвинил Сьюарда в том, что тот намеренно пытался саботировать экспедицию на Самтер (Welles, Lincoln and Seward, p. 66), и с этим согласились более чем несколько историков; но см. опровержение в Bancroft, Seward, II, 144; Van Deusen, Seward, p. 285.

Томпсон и Уэйнрайт (ред.), Переписка Фокса, I, 31–36, 38–41; Official Records, Navies, IV, 248–251; Niven, Gideon Welles, p. 336.

Johnson, «Sumter and Confederate Diplomacy», pp. 472–476, но сравните с Nevins, War for the Union, I, 73.

Данбар Роуланд (ред.), Джефферсон Дэвис, конституционалист: His Letters, Papers, and Speeches (10 vols.; Jackson, Miss., 1923), V, 61; McWhiney, «Confederacy’s First Shot», pp. 10–12. Дэвис в своей книге «Взлет и падение правительства Конфедерации» (2 тома; Нью-Йорк, 1881), I, 292, заявляет: «Тот, кто совершает нападение, не обязательно наносит первый удар или стреляет из первого орудия». Обвинение в том, что Линкольн сознательно выбрал войну, а затем «маневрировал, чтобы конфедераты сделали первый выстрел», никогда не получало широкой поддержки. Дебаты по этому вопросу см. в Charles W. Ramsdell, «Lincoln and Fort Sumter», JSH, III (1937), 259–288; J. G. Randall, Lincoln the Liberal Statesman (New York, 1947), pp. 88–117; Stampp, «Lincoln and the Strategy of Defense», pp. 311–323; McWhiney, «Confederacy’s First Shot», pp. 5–6, 14; Richard N. Currenl, «The Confederates and the First Shot», GWH, VII (1961), 357–369; Current, Lincoln mid the First Shot, pp. 182–208; Williams, Lincoln Finds a General, I, 56–57, 390; Potter, Lincoln and His Party, pp. 371–374; Potter, «Why the Republicans Rejected Both Compromise and Secession», in George Harmon Knoles (ed.), The Crisis of the Union, 1860–1861 (Baton Rouge, 1965), pp. 90–106, with comment hy Kenneth M. Slampp, pp. 107–113.

Official Records, 1, 12–25, 28–35, 297, 300–302, 305–306, 309; Crawford, Genesis, pp. 421–448; Bruce Cation, The Coming Fury (Garden City, N.Y., 1961), pp. 302–324; W. A. Swanbcrg, First Blood: The Story of Fort Sumter (New York, 1957), pp. 285–325; T. Harry Williams, P. G. T. Beauregard, Napoleon in Gray (Baton Rouge, 1954), pp. 51–61. О причудливой роли техасского сенатора в падении Самтера см. Alvy L. King, Louis T. Wigfall, Southern Fire-Eater (Baton Rouge, 1970), pp. 118–122.

Однако была и антиклиматическая смерть, которая стала примером смешения трагедии и абсурда, так часто проявлявшегося в Гражданской войне. Андерсон, успевший сделать около тысячи выстрелов при обороне форта Самтер, настоял на том, чтобы произвести ещё сотню выстрелов во время церемонии капитуляции. Взрыв на середине пути убил одного солдата на месте и ранил нескольких других, один из которых вскоре умер. Doubleday, Reminiscences, p. 171; Crawford, Genesis, pp. 446–447; Oliver Lyman Spaulding, Jr., «The Bombardment of Fort Sumter, 1861», AHA Annual Report, 1913, I, 198–199.