Ганглери спросил: «Что же было вначале? И откуда взялось? И что было ещё раньше?» Высокий отвечает: «Как сказано в Прорицании вёльвы:

Ганглери спросил: «Что же было в мире до того, как возникли племена и умножился род людской?» […]

И сказал Равновысокий: «Мировая Бездна на севере вся заполнилась тяжестью льда и инея, южнее царили дожди и ветры, самая же южная часть Мировой Бездны была свободна от них, ибо туда залетали искры из Муспелльсхейма» […] Когда ж повстречались иней и тёплый воздух, так что тот иней стал таять и стекать вниз, капли ожили от теплотворной силы и приняли образ человека, и был тот человек Имир […]

Тогда спросил Ганглери: «Где жил Имир? И чем он питался?» Высокий отвечает: «Как растаял иней, тотчас возникла из него корова по имени Аудумла, и текли из её вымени четыре молочные реки, и кормила она Имира».

Сказал тогда Ганглери: «За что же принялись тогда сыновья Бора, если они были, как ты думаешь, богами?»

Высокий сказал: «Есть тут о чём поведать. Они взяли Имира, бросили в самую глубь Мировой Бездны и сделали из него землю, а из крови его — море и все воды. Сама земля была сделана из плоти его, горы же из костей, валуны и камни — из передних и коренных его зубов и осколков костей».

Тогда молвил Равновысокий: «Из крови, что вытекла из ран его, сделали они океан и заключили в него землю. И окружил океан всю землю кольцом, и кажется людям, что беспределен тот океан и нельзя его переплыть».[5]

В одном из уголков Рогаланда находится королевская усадьба, в которой на родильном ложе лежит женщина по имени Льюфвина. В те времена люди думали, что во время родов являются норны, чтобы определить судьбу новорождённого: продолжительность жизни, меру счастья и богатства. Скальды зовут смерть «приговором норн», судьба закладывается в человека, lagt i en (вспомните слово «lagnad», судьба). Мы можем присоединиться к полёту норн, направляющихся к ложу Льюфвины. Пролетая над полями и лугами, мы видим лошадей и скот, спящий в сырой от утренней росы траве. Мы видим нивы, которые едва начали давать всходы после весеннего жертвоприношения.

Раннее утро становится светлее. Серо-зелёные дерновые крыши хорошо вписываются в окружающий пейзаж. Люди ещё не встали. В море на якоре стоит пара кораблей с высокими мачтами, лодочные сараи на берегу покрыты звериными шкурами. Из дымового отверстия в крыше жилища конунга поднимается дым. Из дома доносятся крики.

Мы пока мало знаем о роженице, известно, что у неё необычная внешность, она не похожа ни на скандинавских, ни на германских женщин. У неё чёрные волосы и такая тёмная кожа, какой большинству из её приближённых не доводилось видеть. На её круглом плоском лице раскосые монгольские глаза. Можно предположить, что она окружена другими женщинами, некоторые из них белые, другие — тёмные, как и она сама. С обеих сторон резного деревянного ложа мерцает пламя масляных ламп из мыльного камня. Темнокожие женщины призывают могущественный дух, скандинавские обращаются к своим богиням. Одна из северянок «радея о помощи, громко запела»[7], другая прижала к животу роженицы родовспомогательные руны, бьяргрунир.

Как только на свет показывается головка младенца, женщины перестают призывать высшие силы. Теперь они обращаются к роженице.

Появляется мальчик.

А потом появляется ещё один мальчик.

Каждого из младенцев заворачивают в суконное одеяльце. У новорождённых тёмная кожа и чёрные чёлки, их лица круглы и плоски, как у матери. Носы плоские, ноздри едва различимы. Монгольский разрез глаз. Младенцы ничуть не похожи на своего отца! Окружающие женщины пребывают в шоке.[8]

Есть все причины полагать, что королю это не понравится. Действительно ли он приходится отцом этим двум младенцам?

История двух близнецов, Гейрмунда и Хамунда Чёрная Кожа, с самого начала была сказочной, но она больше, чем просто сказка.[9] Она представляет собой отдельное сказание, сохранившееся в «Книге о занятии земли», и её необходимо привести здесь во всей полноте. Такого обстоятельного рассказа о детстве не удостоился ни один другой исландский первопоселенец, и мы вполне можем доверять содержанию этого сказания:

Конунг Хьёр совершил набег на Бьярмаланд. Там он пленил Льюфвину, дочь бьярмского конунга. Она осталась в Рогаланде, когда Хьёр отправился в поход. Тогда она родила двух сыновей, одного звали Гейрмунд, другого Хамунд. Они были совершенно чёрными. Тогда её рабыня родила сына, его звали Лейв, сын раба Лодхётта. Лейв был белым. Поэтому королева поменялась сыновьями с рабыней и взяла себе Лейва. Но когда конунг вернулся домой, ему не понравился Лейв, и он назвал его трусом. Когда конунг в следующий раз отправился в викингский поход, королева позвала домой скальда Браги и попросила его взглянуть на мальчиков. Тогда им было по три года. Она закрыла мальчиков в комнате с Браги, а сама устроилась на деревянном уступе. Браги сложил об этом такую песнь:

Он стукнул веретеном по уступу, где стояла королева. Когда конунг вернулся домой, она рассказала ему об этом и показала его сыновей. Он сказал, что никогда прежде не видывал такой чёрной, как у Хель, кожи, так их и прозвали, обоих братьев.[10]

Стих Браги важен: наверняка именно он спас сказание о происхождении Гейрмунда от забвения. В древнескандинавской культуре скальдические висы использовались для того, чтобы помнить сказания о важных событиях. Как пишет Снорри Стурлусон: «Лишь по прошествии более двух сотен двенадцати зим с основания Исландии люди принялись записывать саги, и вряд ли они так долго сохранились бы в памяти, если бы не скальдические висы, новые и старые, которыми подкреплялась истинность сказанного».[11]

Из небольшой висы о братьях мы узнаём об их королевском происхождении и об отречении матери от них, а также о том, что ей предлагается сделать. Стихотворение Браги существует в шести различных рукописных вариантах, все они тематически идентичны, но различаются подбором слов. Подобная вариативность появилась, скорее всего, из-за различных традиций устного пересказа из поколения в поколение до момента записи[12]. Многое указывает на древнее происхождение висы[13], значит, таково и сказание. Благодаря стиху Браги Старого мы можем представить себе драматические события первых лет жизни Гейрмунда.

Браги Старый сочинил свою знаменитую «Драпу о Рагнаре» приблизительно в то же время, когда Гейрмунд и Хамунд сделали свои первые шаги. Многое говорит в пользу того, что Браги служил скальдом у короля Хьёра, но поскольку Харальд Прекрасноволосый едва ли потерпел бы восхваление своих старых противников, о королях вроде Хьёра не сохранилось скальдических вис.

Общим для всех источников является то, что мальчиков называют не только чёрными, но и ужасно уродливыми, furðu ljótir. Существует также описание происшествия, когда Гейрмунд и Хамунд увидели, что сын раба Лейв играет с золотым самородком. Они подошли к нему, отобрали золото и оттолкнули так сильно, что Лейв заплакал. Эта история, видимо, является декоративным элементом сказания, который призван помочь скальду Браги понять, кем на самом деле являются близнецы.

В «Саге о Хальве» описывается, как их отец, конунг Хьёр, едва не лишился чувств, впервые увидев своих сыновей — им тогда шёл четвёртый год. Он захотел отослать их прочь, сказав, что никогда раньше не видел, чтобы у людей была кожа, «как у Хель». Это отсылка к Хель, женскому образу смерти в старейших скальдических стихах. У Хель лицо чёрное, как и у покойников, которыми она правит. Прозвище Heljarskinn, Чёрная Кожа, которое мальчикам дал их отец Хьёр или Браги Старый, означает «человек с кожей, как у Хель», то есть с чёрной кожей. Хель произвели на свет Локи и злая великанша по имени Ангрбода, то есть «несущая горе». Во времена викингов позитивных ассоциаций этот образ не вызывал. Но вернёмся к загадочному сказанию.

В нём не все концы сходятся с концами, и мы должны попытаться выяснить причину этого. Первое, что лишено смысла: сама королева считает, что её сыновья чёрные и уродливые, их невозможно полюбить, как говорится в Пряди о Гейрмунде в «Саге о Стурлунгах» (прядь — это короткий рассказ), и поэтому она решает обменять их на белого сына рабыни. В «Саге о Хальве» королева носит древнескандинавское имя Хагни Хакадоттир. Абстрактные сведения, как правило, подвергаются изменениям при передаче сказания из поколения в поколение, то же самое касается имён собственных. В данном случае просматривается тенденция к враждебному отношению к чужакам в исландской традиции сагосложения: тот, кто пишет, концентрирует внимание на норвежском происхождении первопоселенцев и изо всех сил покрывает туманом представителей других культур. При дальнейшем переписывании кто-то дал «бьярмской» женщине древнескандинавское имя. Суть самого сказания при этом остаётся неизменной.

Если представить, что речь идёт о древнескандинавской королеве, выходит, она изменила конунгу, возможно, с рабом. В таком случае она боится, что внешность мальчиков выдаст её тайну, и поэтому обменивает их на белого ребёнка.[14] Однако происхождение мальчиков не подвергается сомнению ни в стихе, ни в тексте: они сыновья Хьёра. Королевское происхождение постепенно начинает проявляться в качествах мальчиков, кроме того, их принадлежность к знати становится заметной, невзирая на внешность, которая говорит об их низком статусе. В то же время «низкая» природа проступает в белом сыне рабыни, он становится всё хуже, пишет Браги Старый.

Я много думал, пытаясь придать этому сказанию смысл, и вернулся мыслями к тому, что сообщает нам «Книга о занятии земли», а именно: королева Льюфвина приехала из Бьярмаланда. Конунг Хьёр происходит из западнонорвежского королевского рода, он древний скандинав с германской физиогномикой — в общем, белый человек. Откуда же тогда взялось уродство и тёмный цвет кожи? Историк Петер Андреас Мунк решил довериться традиции, считающей, что корни мальчиков находятся в Бьярмаланде, и написал, что тёмные волосы мальчиков и цвет их кожи можно объяснить их «происхождением от чуди по материнской линии».[15]

Мы также можем полагаться на описание внешности Гейрмунда и Хамунда, поскольку оно идёт вразрез со стереотипами своего времени. И в сагах, и в поэтическом искусстве рабы последовательно описываются как чёрные и уродливые.[16] Поэтому существует лишь один способ придать смысл описанию внешности сыновей конунга, а именно считать, что оно основывается на фактах. Все источники описывают внешность братьев одинаково, а это подтверждает, что конунг Хьёр действительно имел связи с Дальним Севером.

Однако, если вспомнить Прядь о Гейрмунде, возникает новая загадка. Почему королеве не понравилась внешность братьев, раз они были похожи на неё?

Сказание говорит, что её пленили в Бьярмаланде: [Hjǫr] tók þar at herfangi Ljúfvinu dóttur Bjarmakonungs. / Хьёр взял Льюфвину, дочь бьярмского конунга, в качестве военной добычи. Человек, который записал всю историю на пергаменте в Средние века, добавил кое-что по собственному усмотрению — тоже пытался вложить смысл в отрывочные сведения. Вдобавок к страху перед чужаками мы обнаруживаем другую явную тенденцию у пионеров записи саг, а именно отношение к прошлому, основанное на уверенности в том, что единственным способом разбогатеть во времена викингов был грабёж и разбой. Если человек, живший во времена викингов, умудрился приумножить своё богатство, в средневековых источниках он наверняка будет описан как варвар-грабитель. Такой взгляд мы можем назвать «предубеждением против викингов»[17].

Давайте пока предположим, что писец прав: Льюфвину взяли в плен, и она стала конкубиной конунга Хьёра, ведь мы знаем, что зачастую именно так и случалось. Но если она была конкубиной и имела статус рабыни, то она обрадовалась бы, если бы её сыновья походили на неё, а не на людей, которые захватили её в плен!

Более подробное изучение вопроса заставляет усомниться в том, что она была конкубиной. Во-первых, её имя в переводе с древнескандинавского означает «милая подруга».[18] Во-вторых, говорится, что она была полноценной королевой, супругой конунга — в «Книге о занятии земли» так и написано, королева. Она обменивает мальчиков на сына своей собственной рабыни, сказание не сложилось бы, если бы Льюфвина имела менее высокий статус, чем рабыня.

Из этого можно сделать множество важных выводов. Сведения о том, что Льюфвина была захвачена в плен у врага и стала рабыней, безусловно внесены в сказание средневековым писцом. Он пытался дать объяснение длительному походу Хьёра в Бьярмаланд: наверняка он отправился в викингский набег (подобно, например, Ториру Собаке из «Круга земного»). Но мы скоро увидим, что конунг Хьёр поехал туда по другим делам, а это переписчик сказания совершенно упустил из вида. Тот факт, что Льюфвина была королевой, доказывает существование в XI веке н. э. брачного альянса между северонорвежскими аристократами откуда-то из Рогаланда и пока ещё неизвестного народа из далёкого Бьярмаланда. Пока что мы знаем, что представители этого народа не похожи на германцев. У них тёмная кожа, они кажутся уродливыми. И, тем не менее, конунг Хьёр взял себе жену с такой внешностью? Мы смутно догадываемся, что со скандинавской стороны едва ли речь идёт о girndarráð, т. е. о «браке, заключённом из-за страсти», который совершенно естественен для нашего времени. Скорее, мы наблюдаем случай, довольно распространённый во времена викингов: брак как альянс между двумя группами, имеющими общие экономические интересы.

И мы начинаем понимать: мнение о том, что с мальчиками что-то неладно, едва ли возникло у самой королевы, наверняка она думала и действовала в соответствии с тем, что, по её представлениям, являлось мнением и волей конунга и «белых людей».

Когда у представителей германского народа и монгольского или азиатского народа рождается ребёнок, он с большей степенью вероятности унаследует монгольские гены, а не германские.[19] Льюфвина, конечно, поменялась детьми не только потому, что древние скандинавы были не в восторге от их внешнего вида, но ещё потому, что во внешности детей совершенно не просматривается биологическое наследие отца.

Таким образом, древнее сказание обретает смысл. Льюфвина желает нравиться своему мужу, она знает мнение «белых людей» о её внешности и о внешности её сыновей, она стыдится, что мальчики унаследовали её внешность.

И поэтому мы можем понять реакцию конунга Хьёра, когда он наконец видит своих сыновей. В сказании говорится, что, когда Льюфвина взяла мальчиков обратно к себе и по совету скальда Браги показала их Хьёру, мальчикам уже шёл четвёртый год. Льюфвина, очевидно, страшилась встречи с конунгом. Почти четыре года она дурила ему голову и совершенно забросила своих сыновей. В её истории немало оскорбительных моментов.

Как утверждает «Сага о Хальве», увидев своих сыновей, Хьёр воскликнул: Ber í burt! — то есть: «Унеси прочь!» Он не вынес вида своих детей. С точки зрения детей, это вряд ли можно назвать приятным знакомством. Наверное, самый большой шок вызвал тот факт, что дети ни капли не были похожи на конунга.

Конунг Хьёр преодолел шок то ли сразу после первой встречи с ними, выслушав примирительные речи мудрого скальда, то ли позже, когда мальчики подросли. По обычаям того времени, конунг должен был пригласить своих чёрных сыновей в новую жизнь в королевской усадьбе. Мальчиков положили на колени сидящего на троне конунга, это называлось «установление», после чего конунг окропил[20] их чёрные чёлки водой и дал им имена и наверняка бормотал при этом сквозь зубы, что мальчишки с чёрной кожей совершенно на него не похожи. Но эту горькую пилюлю ему пришлось проглотить, поскольку, по свидетельствам источников, других сыновей у него не было. Только после завершения ритуала мальчики стали полноправными членами семьи конунга.

Именно в этот момент началась их настоящая жизнь.[21] Несмотря на то что конунг Хьёр и другие обитатели королевской усадьбы привыкли к внешности мальчиков, ведь люди перестают считать других уродливыми или красивыми после продолжительного знакомства, с другой проблемой примириться оказалось сложнее. Их было двое. Исходя из известных нам сведений о праве наследования во времена викингов, для устойчивости королевства престолу требовался лишь один наследник. Ситуация была серьёзной, она предрекала внутреннюю борьбу за первенство и конфликты, способные ослабить королевскую власть. Если доверять сведениям об обмене сыновьями сразу после родов Льюфвины, трудно представить, что кто-то мог знать, кто из двух мальчиков родился первым, а по правилам первый рождённый наследовал земли и власть. Судя по всему, мальчики были очень похожи друг на друга, вполне вероятно, они были однояйцевыми близнецами.

Итак, конунг Хьёр имел контакты с далёким народом из места, которое средневековые писцы называли Бьярмаландом. В середине IX века жена Хьёра, представительница этого чужого народа, где-то в Рогаланде родила ему близнецов.[22]

Так где же родился Гейрмунд? Поскольку источники утверждают, что он вырос в какой-то королевской усадьбе в Рогаланде, выбирать приходится между ограниченным количеством локаций. Судя по всему, в IX веке важнейшие центры власти располагались в Эгвальдснесе на острове Кармэй, на Рейннисэйе (Утстейн) и Норд-Ярене (Сула). Значит, Гейрмунд связан с одним из этих мест.

Генеалогическое древо Гейрмунда немедленно ассоциирует его с королевской усадьбой в Эгвальдснесе. Западнонорвежский королевский род, к которому он принадлежит, связан с местом, имеющим стратегическое расположение у старого северного пути: «Гейрмунд Чёрная Кожа и Хамунд Чёрная Кожа были сыновьями Хьёра Хальвссона, сына Хальва, сына конунга Хьёрлейва Женолюба, сына Хьёра, сына Йёсура, сына Эгвальда из Эгвальдснеса».[23] Принадлежность Гейрмунда к такому знатному роду заставила бы любого его современника, алчущего власти, захлебнуться от зависти. Возможно, род Гейрмунда был единственным аутентичным норвежским королевским родом в южной Норвегии, сведения о котором сохранились в источниках. Харальд Прекрасноволосый едва ли мог похвастаться принадлежностью к такому роду[24], поэтому у Гейрмунда Чёрная Кожа по многим причинам имелись лучшие предпосылки для того, чтобы стать королём всей Норвегии, чем у Харальда.[25]

Королевский род из Эгвальдснеса связывают с разными доисторическими и мифологическими предками, как это было принято в Средние века, но нам будет достаточно начать с короля Эгвальда, в честь которого, как говорит сказание, названо это место.

Вот так выглядит генеалогическое древо Гейрмунда Чёрная Кожа и его родича и побратима Ульва Косого (см след. стр.). Как мы видим, отец Ульва, Хёгни Белый, был братом Сигни, жены Эрлюга Бёдварссона, который стал ближайшим сподвижником Гейрмунда в Исландии. Сын Эрлюга и Сигни, Кетиль Гува, стал зятем Гейрмунда в Исландии.

Источники сходятся в отношении этой генеалогии — единственное несоответствие заключается в том, что Отрюгг и Облауд помещаются в линию Ульва Косого.[26] Основываясь на моих расчётах времени первых экспедиций в Исландию под предводительством Гейрмунда, я присоединяюсь к мнению Гвюдбрандюра Вигфуссона о том, что братья родились в 846 году. Если отмерять одно поколение тридцатью годами, то конунг Огвальд родился во второй половине VII века.

И всё же этих сведений недостаточно, поскольку королевский род, естественно, мог перемещать центры власти.

В исландских средневековых источниках размеры Рогаланда не так велики, как сегодня. Говоря Jaðarr, (Йадарр, совр. норв. Йэрен), исландцы, скорее всего, имеют в виду Южный Рогаланд, а говоря «Рогаланд», подразумевали район к северу от Бокнафьорда, возможно, доходящий на севере до Сторда и Квиннехерада.[27] У нас нет источников, которые связывают Гейрмунда с каким-либо центром силы в Йадарре. Если же следовать старинным представлениям о Рогаланде, то и Утстейн, и Сула буду располагаться в Йадарре, поскольку они находятся южнее Бокнафьорда. Если рассуждать подобным образом, то вопрос решается сам собой: Гейрмунд должен происходить из Эгвальдснеса. К сожалению, всё не так просто, потому что не существует единого мнения о том, как именно древние источники делят местность Рогаланд.

Нам необходимо произвести более глубокие изыскания.

Мои поиски Гейрмунда постепенно начали приобретать черты детективного расследования, в котором 1100-летний труп уже давно превратился в прах. Я задумался, существует ли нечто, что люди обычно берут с собой при переселении в другую страну, и может ли это нечто поведать нам о родине переселенцев? Предметы? Строительные традиции? В Исландии все физические следы исчезли, но кое-что для решения загадки всё же осталось: географические названия! Во всяком случае, существует более поздняя традиция. Например, когда норвежские и исландские эмигранты в XIX веке переселялись на Средний Запад, они привозили с собой знакомые географические названия из дорогих сердцу родных мест. В научной литературе это называется «переприсвоением географических названий». Когда я начал копать в этом направлении, оказалось, что в древнескандинавских письменных источниках присутствует довольно много подобных примеров.

Конкретным примером является Восс, или Vǫrs, как эта местность называется на древнеисландском. Исследователи сходятся во мнении о том, что этот норвежский топоним имеет очень древнее происхождение, но на этом единство и заканчивается. Одни связывают его с рекой Воссоэльва, другие с возвышенностями ландшафта. Этот топоним появился в праскандинавские времена (200–600 годы) и был настолько старым, что люди времён викингов, совсем как мы, не могли точно знать, что оно означает или с какой природной формой связан. И всё же в Исландии существует по меньшей мере пять усадеб под названием Восс. Воссцы привезли это название с собой в Исландию, десять из них упоминаются в «Книге о занятии земли». Одним из этих воссцев был Торвид Ульвссон, который «уехал из Восса в Исландию, и Лофт, его друг дал ему землю в Брейдамюри, и он стал жить в Воссабэ» (Н324). Его друг Лофт сам приехал из Гаулена и жил в «Гаулверьябэ во Флои».

Как оказалось, некая непоследовательность довольно часто прослеживается в присвоении таких географических названий: заново использованные топонимы не всегда подходили к особенностям ландшафта новой страны. Такие милые сердцу названия привозят с собой из сентиментальных побуждений, поэтому они далеко не всегда совпадают с природой нового места. Конкретный пример — топоним Alviðra, Альвидра в исландском фьорде Дирафьёрд, который люди из Альвера в Хордаланде, вероятно, привезли с собой.[28] В буквальном переводе топоним означает «любая погода», по определению Олуфа Рига — «полностью беззащитный, подверженный любым погодным явлениям». В Исландии топоним не соответствует определению, поскольку в действительности Дирафьёрд является одним из самых спокойных мест в северо-западной части острова, особенно хорошо защищённым от господствующего северного ветра!

Соседка Гейрмунда, Ауд Мудрая, прибыла из Квама в Аурланде (др. — сканд. Hvammr). Свою усадьбу в Исландии она назвала Хваммр. Исследование показало, что между топографией этих двух мест, то есть главной родовой усадьбы в Кваме и Хваммра у фьорда Кваммсфьёрд в Исландии, нет ничего общего.[29] По этой причине мы можем предположить, что при присвоении наименования новому исландскому поселению Ауд мыслями возвращалась к «отцовской усадьбе, где она в детстве топала ножками».[30] Есть все причины считать, что Гейрмунд и его люди поступали точно так же.

Одно дело — придумать хорошую идею, другое — воплотить её в жизнь. К моему ужасу, ничего из актуального топографического материала не оказалось оцифровано, поэтому осенью 2009 года мне пришлось закатать рукава и вручную провести сравнение. Я выписал топонимы из Сулы, Утстейна и Эгвальдснеса и сравнил их с географическими названиями во владениях Гейрмунда у Брейдафьёрда, чтобы выяснить, где в Исландии находится наибольшее количество идентичных топонимов. Я разделил материал на три группы. В первую группу я включил все сохранившиеся топонимы из Сулы, Утстейна и Эгвальдснеса и посмотрел, какой процент из них совпадёт с топонимами главных усадеб Гейрмунда, т. е. Будардаля, Скарда и Гейрмюндарстадира (см. карту 1 на стр. 46). В группу вошли также названия гаваней, близлежащих островов, скал и шхер.[31]

Во вторую группу вошли географические названия из местностей, окружающих эти главные усадьбы в Норвегии и Исландии (см. карту 2 на стр. 46)[32], а в третью группу попали названия усадеб, расположенных вокруг трёх королевских усадеб.[33] Благодаря всеобъемлющему труду Олуфа Рига «Названия норвежских усадеб», эта часть норвежских топонимов задокументирована лучше всего.[34]

Результаты получились весьма убедительными: Эгвальдснес набрал наибольшее количество очков во всех трёх категориях. Совпали соответственно 19 процентов топонимов у главных усадеб Гейрмунда в Исландии и в Эгвальдснесе, 40 процентов топонимов в местности, окружающей главные усадьбы (Эгвальдснес и Скард), оказались идентичными, и 16 процентов названий усадеб, окружающих Эгвальдснес, были вновь использованы в главных владениях Гейрмунда в Исландии.

Карта 1: Совпадающие топонимы, топонимы из Эгвальдснеса в скобках. Все исландские топонимы расположены в главных владениях Гейрмунда (см. таблицу в примечании 25 «Топонимы»)

Карта 2: Совпадение топонимов, расположенных вокруг Эгвальдснеса и главной усадьбы Гейрмунда (см. таблицу в примечании 25 «Топонимы поблизости»)

Довольно большое количество совпадений между Эгвальдснесом и Скардсстрёндом вызвано широким распространением типичных топонимов в обеих странах.[35] Однако выяснилось также, что существовала некая «непоследовательность» в присвоении названий, которые Гейрмунд и его люди привезли с собой в Исландию. Неподалёку от церкви в Эгвальдснесе (и, вероятно, от бывшей королевской усадьбы) находится небольшая, но заметная расселина, которая называется Фантаскар. Скорее всего, во времена Гейрмунда она называлась просто Скард, Skarð, «расселина», без первой части. «Фанта» происходит от древнескандинавского слова fantr, «приезжий», которое появилось в древнескандинавском языке только в христианское время.[36] Скард — важный топоним возле исландского Гейрмундарстадира, и всё побережье у места первого поселения Гейрмунда носит название Скардсстрёнд. Скард — довольно обычный топоним, но интересен тот необычный способ, каким его использовали в Брейдафьёрде. В Эгвальдснесе топоним Фантаскар означает то, что мы привыкли понимать под «расселиной», то есть трещина в земле. В Исландии же, наоборот, Скардом назвали широкую долину, протянувшуюся от усадьбы на восток.

Я не обнаружил других случаев в исландской топографии, когда долину назвали бы расселиной. Этот факт может указывать на сентиментальные причины присвоения топонима Скард (см. карту на стр. 58).

Рассмотрим топонимы Грауташер (исл. Grautarsker) и Клакксхолмен (Klakkhólmi). Сайт Norgeskart.no показывает всего два места, носящих первое название: Грауташер у Аустеволла к северу от Сторда и Грауташер у Тведестранда, в дополнение к нашему примеру — Грауташер у острова Буккэйа недалеко от Эгвальдснеса (совр. Авальдснес). По сведениям «Атласа Исландии» (2006) в Исландии есть только одно место, носящее аналогичное название, и располагается оно к северу от Олавсейяр, который, судя по всему, принадлежал Гейрмунду, и где, как полагают некоторые, он похоронен.[37] При просмотре топографического регистра местности вокруг Скардсстрёнда обнаружился ещё один Грейтаскер, расположенный ещё ближе к главной усадьбе Гейрмунда в Брейдафьёрде.

Это интересно, поскольку первая часть слова graut-[38] рассказывает нам, что речь идёт о старинном топониме из Норвегии, значение которого люди, жившие во времена викингов, едва ли понимали. В Исландии «граут» использовали лишь при наименовании упомянутых шхер.[39] Всё указывает на то, что этот топоним первопоселенцы привезли с собой из дома. Ещё более редким является топоним Клакксхолмен, встречающийся рядом с Авалдснесом (Эгвальдснесом). На ресурсе Norgeskart.no не зарегистрировано ни одного Клакксхолмена, и всего один такой аналогичный встречается в Исландии[40], а именно около Клопнинга (Кловнинга) у самой западной точки Скардсстрёнда.

И наконец: исландцы называют район, который позже стал именоваться Даласисла, где Гейрмунд являлся главным первопоселенцем, «долины» (исл. fara í dalina («поехать в долины»/ vestur í dali [ «на западе в долинах»]). Это довольно необычно, поскольку нельзя сказать, что в этой местности больше разнообразных долин, чем в других районах Исландии. Вопрос заключается в том, могут ли привезённые с собой из дома лингвистические традиции Гейрмунда и его людей быть причиной такого наименования? Любопытно отметить, что люди острова Кёрмт/ Кармэй издавна называли район расположения крупнейших усадеб от Эгвальдснеса до Виснеса на западе «Долиной».[41] Гейрмунд прибыл из Долины и поселился в Долинах.

Вывод, намёки на который мы видим в письменных источниках, таков: Гейрмунд, вероятнее всего, родился в королевской усадьбе Эгвальдснес на острове Кармэй в Рогаланде.

* * *

Однажды я ехал в библиотеку за книгами и слушал по радио интервью с директором Государственного пенсионного фонда Норвегии Ингве Слингстадом. Я узнал, что он и его сотрудники при помощи удачных инвестиций за последний год увеличили фонд на несколько сотен миллиардов. Они представили свой квартальный отчёт, который с восторгом был встречен прессой. Я же, со своей стороны, поехал в Исторический центр Эгвальдснеса и представил на праздновании пятилетия центра свой квартальный отчёт: исследования о происхождении Гейрмунда. В зале оказался один археолог из Ставангера. Он не согласился с моим выводом и в довольно типичном академическом стиле заметил: «Всё это, вместе взятое, — совершенно обычные географические названия», а потом добавил, не без налёта местного патриотизма, что, по его мнению, Гейрмунд родился в Йэрене.

Вот так.

Многие из моих попыток придать связность этой истории, к сожалению, не привели к окончательным выводам и ответам, и было бы нечестно утверждать обратное. Но я пытался, и я глубоко погружался в источники. Мы, насколько смогли, ушли вглубь веков, а на грани доисторических времён ответы редко бывают однозначными. Но, как мы увидим в дальнейшем, большое количество других деталей подтверждают выводы, сделанные после изучения топонимов.

Снорри Стурлусон так описывает Кармэй:

«Это большой остров, длинный, по большей части неширокий, он лежит к западу от главного морского пути; там есть большое поселение, но часть острова, обращённая к открытому морю, практически не заселена».[42]

В этом описании отмечается стратегическое расположение Эгвальдснеса. Фарватер проходит у острова в том месте, которое сегодня называется проливом Кармсунн (в древности — Кармтсунд). Страна, где вырос Гейрмунд, получила название от пролегающего вдоль побережья пути. На древнескандинавском он назывался Norðrvegr, позже название трансформировалось в Noregr, Норегр. «Норвегия» означает всего лишь «путь на север». Эгвальдснес имел стратегическое расположение, потому что суда, двигавшиеся по старому северному пути как в северном, так и в южном направлениях, не могли миновать захода в Кармтсунд. А в одном месте, совсем недалеко от Эгвальдснеса, залив сжимается в узкий проток шириной всего пару сотен метров. Сегодня это называется Салхусстрёммен (др. — сканд. Салухусстраум), возможно, производное от древнескандинавского sáluhús, то есть «дом для приезжих».

Когда корабли приближались к Салухусстрауму во времена Гейрмунда, приезжие видели величественный холм Салухусхауген на острове Кёрмт 40–50 метров в диаметре и высотой шесть метров. В этом месте проходящие суда часто останавливались для ожидания перемены течения. Тот, кто властвовал над этой частью пролива, контролировал все проходящие суда. Один археолог указывал, что пролив Кармсунн не просто был судоходным коридором из Северной Норвегии к побережью Северного моря, но и отправной точкой для движения к островам Атлантического океана.[43] История, которую мы пытаемся раскопать, хорошо вписывается в такие рамки.

Едва ли случайность, что письменные источники ассоциируют самый могущественный королевский род Западной Норвегии с этой местностью: множество величественных погребальных курганов, северных пирамид, свидетельствуют о том же. Исследователи сравнили Эгвальдснес с Лайре, главной королевской усадьбой Дании, и Уппсалой в Швеции.[44] В Эгвальдснесе обнаружились уникальный культурный ландшафт, а также самая большая в Норвегии концентрация древних памятников.[45] В этом кроется также причина того, что после победы в Хаврсфьорде Харальд Прекрасноволосый захватил Эгвальдснес — он желал обеспечить себе контроль над судоходством по северному пути.

Естественно, в те времена, когда рос Гейрмунд, его отец, конунг Хьёр, со своими людьми контролировал Салухусстраум. Если мы называем Гейрмунда тенью, то его отца Хьёра следовало бы назвать тенью тени. Он был сыном прославленного викинга Хальва (о нём позже) и, судя по всему, человеком, который предпочитал торговлю важными ресурсами войне, хотя наверняка был великолепным моряком.

Если мы попробуем представить себе, как велись дела в Кармсунде, то Эгвальдснес вряд ли сравним с современным таможенным пунктом на границе между странами. В районе Эгвальдснеса и Салхуса немало удобных гаваней, где швартуются корабли. Эти гавани можно назвать заправочными станциями того времени, где предлагались различные услуги для корабля и экипажа. Можно предположить, что в некоторых случаях там велась торговля или производился обмен товарами. Конунг Эгвальдснеса вёл себя, как капитан порта, подобно крупным хёвдингам Исландии во времена саг.[46] Вполне вероятно, что за такие стоянки пошлины уплачивались без особых сомнений, поскольку хёвдинги или их представители предоставляли путешественникам разнообразные услуги. Эти услуги были частью повседневности, и авторы саг не видели причин тратить на их описание чернила: некоторые корабли имели пробоины, их требовалось вытащить на сушу и залатать, другим было необходимо просмолить днище, третьи нуждались в заклёпках, масле, смоле. Штаги или верёвки были нужны для крепления такелажа, для парусов требовались заплаты или новая ткань, кто-то хотел арендовать эллинг или небольшую лодку для передвижений по округе, кто-то запасался едой, водой и так далее. Рядом с большой дорогой всегда требуются услуги. Здесь люди конунга Хьёра во главе с его доверенным лицом всегда были готовы оказать их ради блага своего господина, ведь размер пошлины рос сообразно объёму оказанных услуг.

Здесь бурлила жизнь. Громкоголосые продавцы торговались с прохожими, судостроители в облаках опилок пилили доски, чумазые кузнецы стучали по наковальням у кузнечных мехов, парусные мастера кроили ткань, зажав в губах иглы, военные отрабатывали навыки во дворе усадьбы. А по вечерам скальды пели песни слушателям, потягивающим «мьёд»[47] из козьих рогов.

Должно быть, конунг Хьёр располагал большим количеством боеспособных людей. В противном случае, если бы несколько кораблей сбились в группу и попытались пройти через пролив, не уплатив пошлину, Хьёр не справился бы с ними и не смог бы защитить своё имущество и усадьбу. Скорее всего, его люди были свободными, frelsingjar, они могли вступать в брак и иметь детей, ведь вооружённая толпа рабов могла быстро обратиться против своего хозяина.

* * *

Во времена взросления Гейрмунда в просторном и плодородном Эгвальдснесе жило множество рабов и работников, которые ухаживали за домашним скотом, занимались земледелием и заготовкой фуража.

Земледельческий регистр предоставляет нам сведения лишь начиная с 1723 года. Тогда священник Эгвальдснеса посадил 28 и собрал 120 бочек зерна.[48] И, хотя мы можем предположить, что во времена викингов эти цифры были выше, потому что земледельческие угодья были больше, а средняя температура воздуха выше, всё же невозможно себе представить, что жители Эгвальдснеса обеспечивали себя этим необходимым для жизни продуктом. Конечно, доверенные люди Хьёра могли забирать часть зерна, которое везли в северные регионы (как позже поступали доверенные люди Харальда), но многое говорит в пользу существования альянсов с крупными землевладельцами из районов, богатых зерном. Вполне уместно упомянуть Окру, крупнейшую усадьбу на острове Кармэй, которая в древнейших источниках называется «богатой зерном сельскохозяйственной землёй», о чём нам также говорит само название Akrar, Акрар, поля.

Второй момент, говорящий в пользу существования такого альянса, это необходимость контроля за фарватером с западной стороны острова — наверняка кто-то пытался проскользнуть тем путём, и их можно было перехватить в важнейшей гавани западного побережья, Åkrahamn, Окрахамн, гавань в полях.

Проживание большого количества людей подразумевает наличие большого количества скота. Маленький Гейрмунд рос в окружении коров, свиней, овец и коз и наверняка научился обращаться с животными, к тому же настоящие аристократы пользовались лошадьми в качестве транспортного средства. Вполне вероятно, у мальчишки было много весёлых игр: он мог бегать за расхаживающими повсюду курами и пытаться их поймать, а мог оседлать самого жирного хряка и кататься на нём. Рабы и рабыни (на древнескандинавском man) доили скотину и ухаживали за ней, так что к моменту забоя она становилась жирной. Более поздние традиционные источники утверждают, что Эгвальдснес располагал высокогорным пастбищем в Вормедале на другой стороне пролива, и мы можем предположить, что во времена викингов Эгвальдснес владел обширными территориями. Усадебные работники ловили свежую рыбу для королевской усадьбы, и по крайней мере с западной стороны острова водились тюлени. И всё же доход от земледелия и рыболовства в Эгвальдснесе не мог сравниться с доходами, получаемыми от транзита судов.

Вернёмся к детству Гейрмунда. Первые три-четыре года жизни он провёл у неназванной рабыни, муж которой по имени Лодхётт руководил другими работниками. Её сына звали Лейв. Как уже упоминалось, конунг Хьёр не видел мальчиков до тех пор, пока их не предъявили ему на четвёртом году их жизни. Значит, мальчики росли не в самой королевской усадьбе, а в специальном доме для проживания рабов. В Средние века рабы часто жили отдельно неподалёку от усадьбы, которую обслуживали, вероятно, так же было и во времена викингов: в том, чтобы рабы находились на расстоянии, имелись свои преимущества, однако держать их слишком далеко не слишком практично. Например, приблизительно в 150 метрах от главной исландской усадьбы Гейрмунда, Гейрмундарстадир, существует место под названием Манхеймар, «дом рабов».[49]

Итак, жизненный путь Гейрмунда Чёрная Кожа начинается в доме рабов.

Был ли он окружён заботой и любовью, или до них с братом совершенно никому не было дела? Рос ли он «в соломе вместе с другими детьми рабов», как говорится в «Саге о Стурлунгах», на цепи, полуголодным, в грязных холщовых лохмотьях? Для ответа на эти вопросы надо вернуться к сказанию о его матери Льюфвине.

В сказании Льюфвина ведёт себя, мягко говоря, странно. В «Книге о занятии земли» говорится, что она спряталась от пришедшего скальда, хотя сама его позвала, чтобы посоветоваться насчёт мальчиков. По другим версиям, она забралась под кучу одежды, как будто хотела скрыться от невыносимой действительности. Возможно, она погрузилась в депрессию, потому что устала разрываться между материнской любовью и желаниями и волей других? Устала от необходимости скрывать правду? Этого мы не знаем, но легко представить, что она мучилась угрызениями совести, ведь мальчики были похожи на неё и напоминали о её далёком родном народе.

Есть причины полагать, что Льюфвине не удалось полностью отстраниться от мальчиков, и она навещала их, когда конунг этого не видел или был в отъезде. Но дело в том, что ей всегда приходилось покидать детей, поворачиваться к ним спиной. Вряд ли между ними возникли естественные узы родства. И хотя мальчики тепло и близко общались с матерью, она могла исчезнуть в любой момент, а они вновь оказывались подле белой рабыни, подле той, кому не слишком нравился произведённый обмен, но королеве перечить нельзя.

Отказ родителей от детей в раннем возрасте может оставить глубокие раны, которые способны причинить более острую боль, если ребёнок попеременно испытывает тепло и холод, близость и отторжение, исходящие от одного и того же человека. Мы предполагаем, что в детстве мальчиков мать то появлялась, то пропадала, а послушная, но не слишком близкая рабыня вполне могла срывать своё раздражение на детях, когда этого никто не видел. Перед нами также довольно суровый отец. Не слишком идеальное начало жизни.

В этом сказании о детстве сразу бросается в глаза сильное отличие от архетипического сюжета о Запечнике, который на древнескандинавском назывался kolbítr, — эта сказка была очень популярной со времён викингов вплоть до самого Средневековья. В ней рассказывается, что мать берегла «запечника» как зеницу ока, в то время как другие люди над ней насмехались.[50] В сказании о Гейрмунде мать отвергает его, а посторонний человек позднее восстанавливает его честь, что тоже нетипично для стереотипов. Перед нами намёк на то, что в основе сказания лежат исторические события. Виса Браги выполнила свою миссию, сохранив особенности сказания.

Итак, мальчиков двое — королевство одно.

Конунг Хьёр находится перед важным выбором. Выбор, скорее всего, необходимо сделать, чтобы избежать борьбы за власть и раскола в будущем. Говорят, когда Чингисхану пришлось разделить царство между своими сыновьями, он рассказал им монгольскую сказку о змее с одной головой и змее со многими головами.[51] Если государство хочет выжить, у него должен быть один властитель.

Кажется, во времена викингов в порядке вещей было относиться к своим детям по-разному: человек мог чётко заявить, что любит одного ребёнка больше, чем другого. Бёдвар был любимым сыном Эгиля Скаллагримссона, утверждает сага, и свидетельство тому — поэма «Утрата сыновей». Точно так же говорится, что Харальд Прекрасноволосый ставил Эйрика Кровавую Секиру выше других своих сыновей. Именно по этой причине ему доверили прибыльную торговлю с севером, и по воле отца он должен был унаследовать его власть.

Кого выбрал Хьёр, кто должен был наследовать ему? Конунг Хьёр не просто поддерживал связи с северными регионами, не менее важными были контакты со скандинавским королевством в Дублине. Если первое обеспечивало доступ к ресурсам, то второе открывало доступ к торговле этими ресурсами. Мы увидим, что Гейрмунд не ездил с Хьёром на запад. Тот, кому предстоит унаследовать королевство, делает это для поддержания экономических и политических альянсов и связей. С отцом ездит Хамунд, и на западных путях он становится побратимом с Хельги Тощим, сыном судостроителя Эйвинда с востока, союзником короля Эгвальдснеса. Таким образом, если бы два великих человека погибли, контакт сохранился бы. Тот факт, что конунг Хьёр взял с собой Хамунда, намекает нам, что именно его он любил больше.

Причина нам неизвестна. Возможно, Хамунд больше походил на отца складом характера, а может, он был приятнее в общении и его было легче полюбить, чем Гейрмунда? А возможно, сойдя с корабля на берег после долгого похода, Хьёр увидел бегущего к нему со всех ног Хамунда, а стоявший поодаль Гейрмунд удостоился лишь хлопка по плечу от проходящего мимо отца с Хамундом на руках?

Если брату действительно отдавали предпочтение, то у Гейрмунда, возможно, возникало чувство, что мир не рад его появлению на свет. С самого начала он не был похож на других детей. Это он узнал, посмотрев на своё отражение в воде, и вспоминал каждый раз, глядя на брата-близнеца.

Он был чёрным. Он был уродливым. Он был иным, и, вполне вероятно, он слышал шуточки, которые норвежцы отпускали по поводу людей с Крайнего Севера, по поводу тех, у кого широкие безносые лица, чёрная кожа и волосы и кто совершенно «нецелователен».

Возможно, агрессивный сын раба чуть постарше его упражнялся в остроумии и смеялся над ним за столом? Слова вонзались в его память и оставались в ней: кажется, из вас получатся отличные рабы! Этого мы знать не можем, но мальчики наверняка были лёгкой мишенью для озлобленных рабов. Никто не мог знать, что они вернутся к королеве и станут сыновьями конунга. Когда Льюфвины не было рядом, они оставались без защиты.

У образа Гейрмунда Чёрная Кожа есть другая сторона, и она не имеет отношения к суровому детству. Его жизнь начиналась непросто, но позже выяснилось, что он принадлежит к высшей аристократии в обществе, где классовые различия были обыденностью. Он оказался в числе немногих избранных, которых бедняки носили на руках, а рабы и работники преклоняли перед ними колена. Люди замолкали, когда говорил он, и внезапно все вокруг принялись выказывать ему уважение.

На ранней стадии новой жизни в детскую душу Гейрмунда просочились рассказы о его могущественных предках, и мальчик начал испытывать гордость. Принадлежность к роду действовала как «некое расширенное восприятие собственного я»[52] в обществе, где род и честь воспринимались как две стороны одной медали. Род Гейрмунда мог доказать свои права на владение Эгвальдснесом «от могильных курганов и языческих времён», как говорится в средневековых законах, а курганы были многочисленны. Когда позднее Гейрмунда тепло приняли в королевскую семью, его приветствовали и заключали в дружеские объятия проезжающие мимо могущественные люди, и от этого мальчик наполнялся гордостью и величием.

Важнейшим источником, содержащим сведения о родителях Гейрмунда, является сага о древних временах под названием «Сага о Хальве». Старинные научные труды, которые называют также критикой саг, отвергают саги о древних временах в качестве исторических источников. В настоящее время этот взгляд подвергается некоторой нюансировке. Например, один филолог недавно доказал, что тексты, которые легли в основу «Саги о Хальве», старше всех сохранившихся редакций «Книги о занятии земли».[53]

Разумеется, читая древнескандинавские источники, необходимо помнить, что время записи текстов наложило свой отпечаток на описание древних времён.[54] В радикальной критике саг долгое время было популярно демонстрировать скептицизм по поводу исторического качества всех древнескандинавских текстов, но великие скептики необязательно являются великими учёными. Северная культура выработала продвинутые техники запоминания песней, что помогло не забыть сказания и истории — то есть своё прошлое.[55]

По вечерам сказания о славных предках сливались с потрескиванием дров и отблесками пламени костра в большом зале. Рассказы могли походить на сказания из «Саги о Хальве» и производили большое впечатление на мальчика. Прапрапрапрадедушка Гейрмунда, Эгвальд, был яркой личностью. Один источник говорит, что у него была корова, которую он обожествлял, украшал золотом, приносил ей жертвы и повсюду возил с собой. Эгвальд считал, что «её молоко очень освежает».[56] Ассоциации с первобытным великаном сразу бросаются в глаза — мы представляем Эгвальда в образе Имира, присосавшегося к Аудумле, чтобы напитаться молоком священной коровы. Возможно, целью этого сказания было создать вокруг рода Эгвальдснеса дополнительный ореол, сравнив одного из предков с героями доисторических времён и силами творения.[57] Дальше вглубь истории нам не уйти. Говорят, что конунга Эгвальда похоронили в Эгвальдснесе в одном кургане, а его корову в соседнем. Монах Одд в своей латинской «Саге об Олаве» утверждает, что Олав Трюггвасон повелел раскопать оба кургана и нашёл в одном человеческие кости, а в другом — коровьи.[58] Если следовать той хронологии, которую мы положили в основу исследования, то можно предположить, что курган в Авальдснесе (Эгвальдснесе), называемый Стурхауг, Большой курган, является захоронением харизматичного Хьёрлейва Женолюба. Хьёрлейв — ещё один предок, которым мог гордиться юный Гейрмунд. Его представляют как великого соблазнителя женщин, но эти представления вполне могут оказаться «отголосками» экономических альянсов, достигнутых путём заключения браков. Если верить «Саге о Хальве», Хьёрлейв вёл жизнь настоящего гангстера: много женщин, много трат, brustu lausafé fyrir örleika. После предательства своей первой жены Эсы он ждёт смерти, связанный собственными обмотками для обуви на пиру у датского конунга Рейдара, отца своей рано умершей датской жены Риньи. Его спасает третья жена, Хильд. Таким образом, любви и ревности в этой истории достаточно для целой мыльной оперы. И несмотря на то что люди Хьёрлейва приговаривают Эсу к утоплению в болоте, он позволяет ей остаться в живых и отсылает её прочь. Автор саги представляет Хьёрлейва довольно гуманным парнем.

И всё же дедушка Гейрмунда превзошёл как Эгвальда, так и Хьёрлейва. Склонный к гуманизму конунг викингов Хальв Хьёрлейвссон — один из наиболее прославленных персонажей древнескандинавской истории. Конунг Хальв был предан одним из соседских конунгов и сожжён со многими своими людьми. Мы знаем, что сказание о его смерти жило в народной памяти в те времена, когда в Норвегии во второй половине IX века были записаны древнейшие скальдические стихи. В «Саге об Инглингах», написанной около 890–900 годов, мы находим парафраз, кеннинг об «убийце Хальва».[59] Это означает «огонь» и отсылает к сюжету о сожжении Хальва. Материал, собранный в «Саге о Хальве», взят из устной традиции, которая была жива как минимум в последние десятилетия IX века.[60]

В «Книге с Плоского острова» описывается волшебное золотое кольцо, которое, как утверждается, принадлежало конунгу Хальву. И хотя мы можем усомниться в существовании такого кольца, источник говорит нам нечто другое, а именно, что люди, которые записывали саги в Средние века, считали дедушку Гейрмунда, конунга Хальва, величайшим из викингских королей. Хальв был большой знаменитостью во времена викингов, а его род принадлежал к числу самых могущественных. Великолепные золотые кольца были найдены в нескольких могильных курганах в Эгвальдснесе, в том числе в Большом кургане. Можно предположить, что в нём находится могила отца Хальва, Хьёрлейва Женолюба.

Когда конунгу Хальву исполнилось 12 лет, он отправился в викингский поход. Он не горел желанием брать с собой на корабль как можно больше людей, только лучших и сильнейших. Их называли воинами Хальва (богатырями Хальва), их число никогда не превышало 60, утверждает «Сага о Хальве», их всегда было не меньше, чем девять раз по шесть, поют фарерцы в своей балладе об этом конунге. Они никогда не нападали на женщин и детей, у них были короткие мечи, чтобы сходиться близко с противником, и каждый из них обладал силой двенадцати обычных людей. Свои раны они перевязывали только на следующий после битвы день. Члены экипажа конунга Хальва настолько сдружились, что в штормовую погоду, когда требовалось облегчить корабль, выбросив за борт кого-то из моряков, им не нужно было тянуть жребий, ибо каждый был готов пожертвовать собой ради товарищей.

Конунга Хальва предали и сожгли, когда ему было около 30 лет.

Но он умер, смеясь.[61]

Чему бы мы ни решили поверить, «Сага о Хальве» рассказывает нам, какие нормы и ценности впитывал в себя взрослеющий Гейрмунд. Викинги вряд ли добились бы больших успехов, если бы не обладали чувством общности и ментальной и физической силой, похожей на ту, что приписывают конунгу Хальву и его воинам. Между членами экипажа должна была существовать крепкая связь, настолько крепкая, что нам, современным индивидуалистам, сложно понять её глубину. Культура викингов понимала, что хорошая армия подобна цепи — она никогда не будет сильнее своего самого слабого звена. И хотя мы полностью отдаём себе отчёт в том, что сага содержит ряд анахронизмов, ею вполне можно воспользоваться для реконструкции жизни человека эпохи викингов.

Итак, источники представляют нам полную противоречий историю происхождения. События детства нанесли серьёзный удар по психике Гейрмунда. В нём есть какая-то боль. В нём есть величие. Он испытал широкий диапазон эмоций, пережив многое, от унижения до возвышения, от отверженности до внимания, от пренебрежения до любви. Как уже упоминалось, психологи доказали, что дети, от которых в раннем детстве отказались родители или которых разлучили с ними, впоследствии относятся к своим родителям довольно прохладно, даже если отношения в дальнейшем нормализуются. Раны ребёнка настолько глубоки, что доверие и преданность восстановить не так просто. Мы знаем, что если ребёнок в раннем возрасте переживает одиночество, то в будущем ему будет очень сложно полагаться на других и быть им преданным. «Став осторожен,/сам на рожон/на железный / уже не лезу»[62], — сказал Эгиль Скаллагримссон, определяя механизм психологической защиты.

Есть причины думать, что первые годы жизни Гейрмунда наложили глубокий отпечаток на его личность и сформировали в нём черту характера, которую он пронёс через всю жизнь. Он научился рассчитывать в первую очередь на себя самого. У него была определённая закалка, возможно, злоба, злоба отвергнутого, которая ярко проявлялась в тех случаях, когда он должен был продемонстрировать другим, кто он такой. Но у него была и другая сторона, ранимая, в самой глубине его души скрывалось одиночество, и мы никогда не узнаем, открывал ли Гейрмунд эту сторону хоть одному человеку. Всё говорит о том, что аристократический статус лишь усиливал эту сторону его личности.

Литературные источники, саги, рассказывают, что стремление оградить свой внутренний мир от чужих глаз весьма ценилось у викингов, человеку не подобает пускать другого вглубь души. Для того чтобы выжить, необходимо скрывать свои слабости. В то же время человека побуждали открываться другим, совсем как в наши дни, — люди понимали, что в вытеснении чувств кроется опасность: «Скорбь твоё сердце/сожжёт, коль не сможешь/ другу довериться» — говорится в «Речах Высокого». Здесь проходит тончайшая грань, ведь можно перестараться с закалкой характера, и душа человека покроется льдом, искалечится и вызовет психические страдания. Мы знаем, что болевой порог во времена викингов был выше, чем у нас нынешних, — идеалом считалось умереть смеясь.

Современную психологическую литературу викинги восприняли бы как нечто близкое к порнографии: Кормаку-скальду было достаточно увидеть обнажённую лодыжку через дверную щель, чтобы навсегда влюбиться в женщину. Вот как мы можем кратко определить душу викинга: слишком большая открытость — это порок.

Возможно, отказ родителей от Гейрмунда породил в нём ярчайшую черту характера, а именно стремление показать, что человек, который поворачивается к нему спиной, совершает ошибку, как это случилось с его матерью, а позже с отцом. Великие люди любых времён зачастую имеют какие-то сходные черты, как положительные, так и отрицательные, с человеком, силуэт которого мы здесь набросали.

Мы имеем все основания думать, что Гейрмунд получил лучшее для своего времени образование. Сказания, мифы, стихосложение было частью его будней, но помимо этого его наверняка обучали искусству войны, а также мореходному делу.

Как королевскому сыну взрослелось в Эгвальдснесе во времена викингов?

Во-первых, ему было трудно.

«Смладу дым не любил / и в стенах просиживать / тёплое гнёздышко, / иль пуховые варежки», — пишет Торбьёрн Хорнклови о Харальде Прекрасноволосом. Скальд показывает нам иного Харальда — быть аристократом означало быть воином и хорошим моряком, мачо, предводителем воинов, тем, кто не станет себя беречь. Когда рабы и работники шли ухаживать за скотиной и косить сено, Гейрмунд отправлялся в другую сторону. Когда первые кормили коров и овец, Гейрмунд тренировался, чтобы научиться «кормить волков и воронов», как это называлось в скальдической поэзии. Пока работники махали косами, Гейрмунд учился размахивать мечом и копьём. Гейрмунд принадлежал к тем, кто обязан защищать не только себя, но и жителей королевской усадьбы и слабейших из своих людей.

Гейрмунд попал в мир, где правит физическая сила. В мир, где к дверям не подходят без топора в руке, где оружие ставят в изголовье кровати перед отходом ко сну, как мы завершаем наш день чисткой зубов. Умение владеть оружием даёт ощущение безопасности в мире, где постоянно надо быть начеку, потому что неизвестно, где недруги подстерегают тебя, как говорится в «Речах Высокого». Банды разбойников свободно орудуют «на севере и юге», написано в одной саге о времени викингов, и если ты и твои союзники не защитите себя сами, никто другой этого не сделает. Мир Гейрмунда — это мир без полиции и конвенций о правах человека, мир, где «виновный в проигрыше», как говорит исландский автор об одном неудачливом викинге.[63] Тот, кто не в состоянии сопротивляться, — лишённый чести неудачник, которого можно назвать живым мертвецом.

Таким образом, взросление и обучение в те времена радикально отличались от дня сегодняшнего. Мы занимаемся спортом, чтобы поддерживать здоровье и хорошо выглядеть, — Гейрмунд делал это ради выживания. Физическая сила и способности были необходимы для того, чтобы справляться с жизненными трудностями, и мальчику следовало трудиться и развивать свои способности. А для того чтобы принимать быстрые и правильные решения, следовало стать выносливым и бдительным. Он должен замечать любые изменения звука и света в лесу и на равнине: это недруг или добыча?

Источники называют Гейрмунда чёрным и уродливым, но одновременно подчёркивают, что в юном возрасте он был «очень высок ростом» и «необычайно силён». Мы не знаем, насколько надёжны эти сведения, но жители Рогаланда, к которым принадлежал его отец, являлись одними из самых высоких людей в Норвегии, поскольку в местах их проживания не было недостатка в пище. Исследования скелетов из викингских захоронений в Ругаланне показали, что мужчины там имели рост до 1,9 м.[64] Потенциального лидера не стали бы уважать, если бы он духовно и физически не превосходил обычных людей: «Ум и оружие / конунгу надобны, / чтоб меж людей / первым он был», говорится в древней песне.[65] Человеку, который находился в тени другого, и хотел продемонстрировать, что он тоже способен стать наследником и лидером, было особенно важно развивать эти стороны своей личности. Мы можем догадываться, что взросление мальчиков сопровождалось духом соперничества.

Должно быть, Гейрмунд обучался боевому искусству, например, умению обращаться с мечом и топором, и в Эгвальдснесе его и брата могли наставлять лучшие из воинов. Гейрмунд наверняка умел наносить противнику различные удары мечом, которые сегодня мы называем прим, терс, кварт и квинта. Он должен был следить за тем, чтобы не слишком крутить мечом, особенно в стороны, этому универсальному правилу следуют все фехтовальщики. Он должен был научиться использовать щит для защиты от всех перечисленных ударов, и знать, что если держать щит под углом, то можно наилучшим образом обезопасить как сам щит, так и его владельца. Топор — рубящее оружие, которое держат обеими руками, топором можно разбить вдребезги всё на своём пути. Скальды называют топор «ведьмой щита», поскольку щиты легко разлетались под ударами топора. Если такой удар прилетал в лицо, зубоскалы говорили, что человек «поцеловал топор в губы». Мальчик должен был научиться читать движения противника и реагировать на них правильно и точно. Одновременно высоко ценилась способность ввести противника в заблуждение и тем самым заставить ошибиться. Не показывать никаких слабостей считалось как физическим, так и психологическим идеалом.

Гейрмунд должен был научиться стрелять из лука, метать копьё и ловить его в полёте, henda á lopti. Если верить скальдам, то стрельба из лука являлась главным спортом у сыновей хёвдингов, и они должны были тренироваться каждый день, отчасти также потому, что это умение могло пригодиться на охоте. В древнескандинавских источниках говорится, что самыми умелыми лучниками были люди с Крайнего Севера, и, если вспомнить родственные связи Гейрмунда с Бьярмаландом, этот навык не стоит недооценивать. Мы можем представить себе, как во дворе расставляли деревянные фигурки и как разлетались опилки, когда стрела достигала цели.

В «Королевском зерцале», написанном около 1250 года, рассказывается, что дружинники обычно проводили тренировку по владению мечом дважды в день, и уж никак не меньше одного раза в день, если хотели держать себя в форме. Тренироваться следовало с утяжелённым оружием в полных доспехах, говорится в этом источнике, но мы не уверены, что всё сказанное можно отнести ко времени викингов. Тренировочное оружие было тупым, чтобы не покалечить партнёра.[66] Если Гейрмунд принадлежал к тем, кто лучше всех владел боевыми искусствами, он должен был уметь стрелять и рубить одинаково хорошо правой и левой рукой.

Гейрмунд растёт в маскулинной культуре, где время от времени вполне нормальным считалось демонстрировать злость, в отличие от идеалов наших дней, в соответствии с которыми нам следует быть «разумными» и держать себя в руках. Сегодня мы зачастую называем злобных людей «взрывными» или «взрывоопасными». Эти метафоры заставляют нас воспринимать защитную реакцию в негативном ключе в любой ситуации[67], но викингу злость могла быть лучшим другом. В нужной ситуации злобность являлась одним из наиболее выдающихся качеств викинга. В бою надо было разить «с изрядной долей гнева», говорится в «Королевском зерцале», то же самое было и во времена викингов. Как подчёркивает скальд-язычник, когда человек злится, он ничего не боится.[68]

В то же время считалось важным, чтобы лидер, который отвечал за принятие важных решений, не позволял гневу затмить рассудок, поставив на кон жизнь и здоровье людей. Про Харальда Прекрасноволосого рассказывают, что он всегда откладывал принятие важных решений до того момента, когда перестанет гневаться. Важной частью воспитания королевских сыновей было обучение управлению своими эмоциями и самоконтролю, а также тому, как «утратить» его в нужный момент.

Сыновья ярла в «Песне о Риге» учились подвижным играм, плаванию и игре в шахматы. Гейрмунду следовало научиться плавать как в пресной, так и в солёной воде. Судя по источникам, это умение было довольно обычным во времена викингов — в некоторых сказаниях говорится о том, что даже рабы умели плавать. В Средние века этот навык исчезнет. Умение плавать — это не только последний путь к спасению после кораблекрушения или захвата корабля, время от времени возникали ситуации, когда кому-то приходилось прыгать за борт, чтобы подлатать корабль.

Гейрмунд должен был уметь бегать быстро и долго, ходить на лыжах и высоко прыгать в полном снаряжении — как викинг на корабль. Можно с уверенностью сказать, что он учился рукопашному бою в старинном стиле, hryggspenning/glíma, участвовал в разнообразных играх с мячом, knattleikar, он должен был уметь сохранять равновесие и наверняка принимал участие во множестве соревнований, в которых молодые мужчины испытывали свои силы и умения (aflraunir), например, поднимать и носить тяжёлые камни («слабак», «полусильный» и «полносильный» — так до сих пор называют камни в Исландии). Всё это мы можем обозначить термином leikar, игры. Такие состязания чаще всего проводились в усадьбах королей или хёвдингов.[69]

Кто-то писал, что участники продолжительных викингских походов по стандартам своего времени являлись настоящими элитными атлетами.[70] Во времена викингов у этого было и этическое измерение, полностью противоположное современному культу спортсменов-чемпионов. Жизни всех членов экипажа зависели от способностей каждого. Если один воин сразу погибнет в бою, остальным будет труднее выжить. Все должны проявлять силу при непогоде на море или в любом другом испытании, и таких испытаний в обществе, где рос Гейрмунд, имелось в избытке. Викинг отвечал не только за собственную жизнь, но и за жизни всех своих товарищей.

Люди, принадлежавшие к более низким классам, должны были ходить по своим делам пешком, элита Эгвальдснеса ездила на лошадях, проносясь мимо сгорбленных фигур в сермяжных одеждах. Умение скакать на лошади разными аллюрами отличало аристократов, глупцы и рабы могли выдать себя, если выяснялось, что они не обладают этим умением. Умение ездить верхом было также необходимой предпосылкой для участия в любимейшей забаве аристократов: охоте на птиц и зверей.

Охота на зверей играет важную роль в рассказах и песнях о древних королях, и многое говорит в пользу того, что речь идёт об аристократической традиции гораздо более старой, чем время записи источников. Мы, однако, не знаем, на кого охотился конунг Хьёр, как не знаем, где он это делал — на острове Кармэй или на материке. Вдоль северного пути тянулись огромные невозделанные территории, в лесах обитало множество зверей и дичи: выдра и бобёр, лиса и волк, медведь и кабан, олень и разные виды птиц. Кое-где на побережье водились тюлени, а вот охоту на моржей и больших китов к моменту появления Гейрмунда на свет в Рогаланде уже давно не вели. Новые раскопки на носу Хельганес на острове Кармэй показывают, что охоту на этих животных вели приблизительно во времена рождения Христа.

В «Саге о Хальве» говорится, что древние конунги Эгвальдснеса ездили á dýraveiði, а об охоте конунга Хальва рассказывается, что мужчины «пошли в лес, а женщины в орешник». Значит, этот народ частично принадлежал к охотникам и собирателям. В дичь не просто метали копьё или пускали стрелы. В песне о конунге Хальве один из богатырей кричит, что «коптят ястребов в палатах конунга»[71]. Эта картина связана с соколиной охотой, которой, как говорят, представители элиты занимались с незапамятных времён. Мы не можем сказать, видел ли Гейрмунд в детстве, как соколы садятся на плечо отца, на «соколиный трон», по выражению скальдов. Если соколиная охота была популярна в среде, где рос Гейрмунд, он, наверное, узнал позже, что «из всех соколов исландские — лучшие», как утверждал император Фридрих II (ум. 1250)[72]. Искусство заключалось в том, чтобы поймать молодых птиц, закрыть им глаза маленькими колпачками из кожи и заставить их голодать до тех пор, пока они не признают своего господина в качестве кормильца.

Естественно, близнец Хамунд тренировался в паре с Гейрмундом, когда тот совершал первые шаги по тренировочному полю с деревянным мечом и привязанным к руке маленьким щитом. Но источники рассказывают и о другом человеке, к которому Гейрмунд привязался довольно рано. Его звали Ульв Хёгнасон по прозвищу skjálgi, косоглазый. Во время пребывания в Ирландии и Исландии Гейрмунда и Ульва связывали тесные узы, значит, они познакомились ещё в Рогаланде и подружились до того, как их разлучили в подростковом возрасте. Судя по всему, члены большой семьи Хьёрлейва Женолюба селились на берегах залива Кармсунн, но мальчики могли познакомиться и иначе. Во времена викингов существовал обычай, по которому сыновья знатных мужей усыновлялись семьями других важных людей[73]. Такой обмен знатными сыновьями был сродни браку, он скреплял союз между сторонами. Как утверждает сага, одной из хитростей, благодаря которой Харальд Прекрасноволосый добился успеха, было то, что он взял к себе сыновей почти всех крупных конунгов страны.

Существует больше аргументов в пользу того, что Ульва усыновили в Эгвальдснесе, а не Гейрмунда отправили в дом к Ульву. Ульв Косой довольно рано присоединился к походам конунга Хьёра по западному пути и женился на дочери Эйвинда с востока, скрепив крайне важный союз. Мы видим, что Хьёр считает Ульва собственным сыном, как и пристало приёмному отцу. И всё же нам в голову сразу приходит мысль, что для такого серьёзного дела Хьёру стоило бы выбрать собственного сына Гейрмунда. Но у конунга Хьёра, очевидно, имелись другие планы на него.

Родственники по линии Хьёрлейва Женолюба позже займут ключевые посты во время правления Гейрмунда в исландских владениях. И если верно предположение о том, что уродливый и косоглазый побратались в юном возрасте, то наверняка где-то в королевской усадьбе в Эгвальдснесе они соединили окровавленные руки и поклялись отомстить, если какие-нибудь любители козлиной мочи покалечат или убьют одного из них. Так было заведено не только у викингов, но, вероятно, везде, где жизнь отличалась жестокостью. Обычай существовал у монголов, а у современных гангста-хип-хоперов из Бруклина это называется «стать братьями по крови».

Юный Гейрмунд должен был также понимать устройство корабля и всё с этим связанное. Найдено всего несколько игрушек эпохи викингов, но из источников Высокого Возрождения мы знаем, что во все времена происходит одно и то же: дети имитируют мир взрослых. Если мы представим, что мальчишки Эгвальдснеса играли в крестьян, строили из палочек изгороди и превращали камни в коров, то Гейрмунд запускал по воде палку, превращая её в своём воображении в корабль, тряпочка служила ему парусом, а запруда — заливом. Издавна подмечено, что человеческая натура проявляется в раннем возрасте.[74]

Наверняка Гейрмунд был совсем мал, когда его начали брать в недолгие путешествия на отцовском корабле по северному пути. Как только у него появились силёнки, ему разрешили попробовать себя на вёслах вместе с сильнейшими из гребцов. Мальчик должен ощутить корабль и паруса, научиться натягивать переднюю шкаторину, ослаблять шкоты, идти по ветру, укрощая и уважая его, узнать пределы выносливости снастей и команды.

Ему следует уметь читать облака, слышать их сообщения о том, откуда и какой силы ждать ветра, знать секретные фарватеры и опасные для судоходства районы, помнить сказания и строфы, в которых зашифрованы схемы прохода между островами и шхерами. Он должен уметь определять горы и ориентиры на местности (по-древнескандинавски mið) и узнавать всё больше информации о северном пути, чтобы его «взор сквозь все миры проникал», как говорится в «Прорицании вёльвы».

Гейрмунд вблизи наблюдал за работой кораблестроителей, ему следовало усвоить главные правила ухода за корпусом судна, его укрепления и подготовки корабля к плаванию: at búa skip («снарядить корабль»), смазать паруса и такелаж, смешать масло со смолой и пропитать корпус, забить щели между досками бычьей щетиной, укрепить тросы и правильно завязать узлы. Викингский корабль — это живое существо, которое требует постоянной заботы и ухода. Один-единственный слабо завязанный узел или малейший недочёт в уходе могли повлечь фатальные последствия.

Как только мальчики повзрослели, говорят источники, они возглавили огромный флот и стали «величайшими из всех морских конунгов своего времени».[75] Понятие «морской конунг» обозначает того, кто обладает большим флотом, вне зависимости от того, имеет ли он какое-нибудь королевство на суше или нет[76]. Источники, например «Сага о Греттире», подкрепляют утверждения о господстве Гейрмунда на море, но полную ясность в картину вносит изучение владений Гейрмунда в Исландии, тогда он предстаёт перед нами владыкой морей, конунгом-мореходом.

С другой стороны, есть причины усомниться в источниках, которые называют Гейрмунда воинственным человеком, который получал доходы, отправляясь в грабительские походы на запад, как написано, например, в «Книге о занятии земли» или «Пряди о Гейрмунде». Уже упоминалось, что у средневековых авторов прослеживается тенденция объяснять всё богатство викингов грабежами. Чёрный викинг был, скорее, охотником, консолидирующим ресурсы, купцом и, прежде всего, превосходным для своего времени мореходом: корабль — это надёжная основа всей его власти и удачи в дальнейшей жизни.

Мысль о том, что Гейрмунд изъяснялся на красивом и ёмком древнескандинавском языке, завораживает. Его звучание напоминает звон оружейной стали или вонзающегося в бревно топора, он прямой, выражающий самую суть. Ритм и тон понижаются, ударение падает на первые гласные, а все последующие кажутся эхом удара. Мы точно не знаем, как звучал этот язык, один и тот же гласный может быть кратким или долгим, и от его долготы зависело значение слова, но насколько краткими или долгими эти гласные были в произношении, нам неизвестно.

Важной частью учёбы в королевской усадьбе во времена викингов было обучение скальдическому искусству, поэзии, умению «приручать» язык. Поэтическое искусство показывает нам цивилизованную и мудрую культуру.[77] Конунг Хьёр наверняка позаботился о том, чтобы у его сыновей были лучшие учителя по этому предмету. Скальд являлся не только ближайшим другом и советником хёвдинга, тем, кто мог воздвигнуть над аристократом поэтический обелиск, но и лучшим учителем для его сыновей. Этому есть множество примеров.[78]

Скальд во времена Гейрмунда — это целый общественный институт. Он историк и разносчик новостей, он то, что мы сегодня называем СМИ, хотя в те времена информация распространялась намного медленнее. Между властью и медиа давно существует прочная связь: конунг, не обученный скальдическому искусству и не имеющий контактов со скальдами, едва ли достиг бы больших высот в древнескандинавском обществе[79]. В «Саге о Хальве» говорится, что мальчики легко управлялись со словами, были orðvísir, а это слово употребляют, характеризуя человека, который имеет некоторые способности к поэтическому искусству. Сочинительские навыки, в таком случае, они получили в доме отца в юном возрасте.

В сказании о происхождении Гейрмунда лучший из скальдов, Браги Старый Боддасон, наведывается в родные места мальчиков в Эгвальдснесе. Вполне можно предположить, что он или другой человек его масштаба мог стать для мальчиков важным источником сведений о мудрости былых времён, frœði, и о скальдическом искусстве.

Не так давно я присутствовал на ужине с писателями, некоторые из которых обрели признание не только в Норвегии, но и за её пределами. Один из них, большой любитель поэзии, рассуждал о французской и немецкой литературе, поэтических традициях и греческой поэтике, а потом перешёл к европейскому канону. Никто не сомневался в его начитанности. Когда же я упомянул, что ему не стоит забывать древнескандинавскую поэзию, поэтические традиции его собственной культуры, ответом мне была смесь удивления и сочувствия, так сочувствуют идиоту или человеку, потерявшему дорогу.

Древнескандинавское скальдическое искусство, нашу собственную традицию и её вклад в мировую культуру писатели и учёные часто считают чем-то диковинным. И это само по себе совершенно очевидный признак того, что древнескандинавская культура — это проигравшая культура, культура, которой больше нет. Как бы наша культура ни пыталась приукрасить себя, называя древнескандинавскую культуру своим «наследством», или как там её ещё называют на торжественных мероприятиях, выясняется, что к этой культуре мы относимся поверхностно. Мы начинаем университетское образование с обязательного курса греческой философии, а вот достижения мысли древнескандинавской культуры полностью отсутствуют в расписании и, судя по всему, скоро вообще не будут предметом изучения в университетах. Мы называем бесполезную работу Сизифовым трудом, а не бесконечной битвой Хьяднингавиг, хотя оба мифа несут один экзистенциальный посыл. Мы ходим на курсы совместной жизни, где постоянно подчёркивают необходимость компромиссов, но не упоминают миф о Ньёрде и Скади.

Мне вспоминается разговор с моим старым учителем Пребеном Мёленграктом Сёренсеном в Университете Осло в середине 1990-х годов. Я сомневался, стоит ли мне пускаться в опасное плавание и начать изучение древнескандинавского языка и литературы, и я спросил об этом на своём ломаном датско-исландском. Пребен решил уделить мне время и встретился со мной. Мы взяли кофе в пластиковых стаканчиках и уселись за стол в студенческой столовой. Вероятно, самое важное на той встрече было сказано в самом начале: Пребен заявил, что человек, который решил серьёзно изучать древнескандинавскую культуру, должен прежде всего признать в своём сердце, что эта культура не примитивна. Когда он заметил кофейную лужицу вокруг своего стаканчика, он стал упрекать себя за неловкость, встал и пошёл за салфетками. Мы говорили ещё о чём-то, чего я не помню, и Пребен снова пролил кофе. Только когда он почти полностью выпил свой напиток, мы обнаружили, что на дне стаканчика была трещина.

— Вот видишь, — сказал Пребен на своём мягком датском, — примитивна как раз современность!

Мы поставили себе цель как можно лучше узнать Гейрмунда, а значит, надо попытаться понять, как он мыслил. Мы уже говорили о том, что саги записывали люди, которые являлись христианами во многих поколениях. Эддические песни, без сомнения, передают древние легенды и мифы, но, возможно, они обрели известную нам форму в христианские времена, и поэтому прежде всего передают эстетику и восприятие жизни, свойственные христианской или греко-римской культуре. Древнейшие скальдические висы старше, и они демонстрируют совершенно иное восприятие жизни, чем остальная древнескандинавская литература. И раз уж мы собрались хоть что-то узнать о том, как думали и что чувствовали люди, жившие в дохристианскую эпоху, мы должны обратиться именно к ним.

Гейрмунд и его люди относились к природе совершенно не так, как мы. Мы говорим о том, что прогулки на природе приносят здоровье и доставляют радость, на природе мы становимся сами собой, избавляемся от отчуждённости и освобождаемся от ига цивилизации. Язычник же скорее стремился не быть на природе, а найти место, где от неё можно отдохнуть. В искусстве такой подход выражается в течении под названием «антинатурализм» или «противоприродность». Нежелание общаться с природой у первобытных народов приобретает разнообразные формы: самоеды рассказывают о людях, которых убили и разделили на множество кусочков, а на следующий после убийства день кусочки собирались вместе, люди оживали и уходили. Гренландцы рассказывают о женщине, которая громко смеётся каждый раз, когда белый медведь откусывает ей руку.

Мир сказаний для первобытных народов — это место отдыха от законов природы, и по такому же принципу скальды создают метафоры, благодаря которым мы видим оленя в заливе, слонов в волнах, кита на лугу, покрытую водорослями гору, рыбу, плывущую по долине, и так далее. Скальды не желают подражать природе, как это будет позже в классическом искусстве, поэтому исследователи долгое время относились к скальдическому искусству как к примитивному, ведь, по их мнению, скальды не умели подражать природе. О скальдах судили, исходя из той эстетики, которой они не знали! Обычная картина природы — чайка на волне — сама по себе для дохристианского менталитета не представляла абсолютно никакого интереса, её рассматривали лишь как средство создания напряжения между противоречиями. Скальды предпочитают показывать нам чайку битв (ворон) на вершине волны трупов, то есть на куче мёртвых воинов: мирная картина природы создаёт напряжение и противовес жуткому зрелищу. В этом проявляется отношение к природе как к ресурсу, культура должна формировать и переиначивать картину природы, но ни в коем случае не имитировать её. По словам одного влиятельного историка искусств, отношение к природе и окружающему миру оказывает наибольшее влияние на формирование художественного выражения, а странные и неестественные картины древних традиций демонстрируют, что люди, которые в действительности живут на природе, воспринимают её как враждебный хаос.[80]

Таким образом, мне кажется, мы можем представить себе, как Гейрмунд относился к природе. Народ, который живёт в суровых природных условиях, искренне желает спрятаться от них, он находит место отдыха в фантазиях и абстракциях. Северяне искажают природные формы, чтобы создать себе пространство для духа.

Природа — это йотун[81], который даёт и забирает — даёт много плодов земли и рыбы, чтобы потом забрать людей, наслав на них снежные лавины и шторма. Природа — это йотун, которого надо приручить и с которым необходимо бороться, это и есть борьба за жизнь: борьба с природой-йотуном. Мысль о том, чтобы подражать этому йотуну или считать его чем-то возвышенным или образцовым, далека от тех, кто живёт в таких условиях. Гейрмунду в голову не приходит считать природу красивой, как это произошло у людей, утративших с ней связь, возможно, мысли о красоте природы предполагают урбанистический образ жизни, отчуждение от природы, туризм и хорошую дозу классической философии. Мы также должны помнить, что воспевание и приукрашивание означает создание дистанции между человеком и тем, что он воспевает, означает удаление человека из описываемой действительности. Гейрмунд и его современники едва ли додумались бы до этого по той простой причине, что они находились в природе: разницы между человеком и природой для них не существовало.[82]

Древнейшие образцы языка скальдов, а значит, и мифология, показывают нам культуру, которая почти не подверглась влиянию представлений южных стран. Картину мира создают обыденные вещи. В поэтических описаниях, кеннингах, говорится, что небо — это чаша или сосуд, перевёрнутый вверх ногами. «Чаша ветров» — так называет небо Браги Старый, а звёзды — это глаза йотунов. Змей Мидгарда удерживает море, как ремень удерживает штаны, он подобен ремню, которым подвязывали башмаки, обручу из ивовых прутьев, которым скрепляли бочку, подбору на сети, струбцине земли — мифология и скальдическая поэзия отражают повседневность. Прибитая к берегу древесина превратилась в первых людей, дерево, растущее посреди усадебного двора, стало прообразом мирового древа в центре Мидгарда. Детали повседневности переносились на картину большого мира и приобретали невообразимые размеры, благодаря чему наделялись смыслом.

Красота возникает для викингов во время столкновения контрастов или противоречий — кстати, нечто подобное мы видим в сюрреализме. Вместо того чтобы рассматривать природные формы с точки зрения цвета и пытаться сымитировать или представить их, викинги стараются создать напряжение между элементами природы, чтобы возникла причудливая картина. Знаменитый кеннинг, или скальдическая метафора, называет корабль «скакуном моря», это отличная иллюстрация сказанному. Несмотря на то что мы знаем, что речь идёт о корабле, эстетическое наслаждение состоит в визуализации картины внутренним взором, в представлении скакуна, несущегося по морским волнам.

Чтобы люди не перестали визуализировать скальдические метафоры, то есть чтобы воспрепятствовать их превращению в мёртвые метафоры, как в поговорках, возникла система опознавательных знаков, метафорические правила или понятийные метафоры вроде морского скакуна: КОРАБЛЬ — ЭТО МОРСКОЕ ЖИВОТНОЕ.[83] Далее можно создавать всё новые причудливые картины: большой корабль становится «слоном волн», а маленькое манёвренное судно — «бараном моря». В этих случаях скальды играют на противопоставлении МОРЯ и СУШИ. Когда сельдь именуют «крачкой рыболовных сетей», происходит встреча НЕБА и МОРЯ. Мы видим, что сам кеннинг формируется под влиянием восхищения от создания напряжения между противоположностями. Противоположности могли быть любыми, хотя в основе их лежали природные элементы. ПРИРОДА и КУЛЬТУРА — популярная пара, ЧЕЛОВЕК и ЖИВОТНОЕ тоже, ВЫСОКОЕ и НИЗКОЕ сталкиваются в том числе в социальном плане, если АРИСТОКРАТ ассоциируется с КРЕСТЬЯНИНОМ или РАБОМ, как в пословице о том, что такое воевать — «кормить волков и воронов» (а не обычных домашних животных, которых кормят крестьяне и рабы). Если нам встречается мирная картина природы, скорее всего она скоро столкнётся с войной и кровью. СЕКС и СМЕРТЬ встречаются, к примеру, в рассказах о том, как мёртвые совокупляются с богиней смерти Хель, мрачным и угрюмым созданием.

Другая пара — это МУЖЧИНА и ЖЕНЩИНА. На скандинавских монетах[84] VI века и позднее можно увидеть окружённую руническими знаками фигуру, у которой есть и женская грудь, и борода. Можно предположить, что мы имеем дело с отсылкой к очень древнему представлению северян о жизни. В мифах мы находим, например, женскую бороду, которой можно связать волка Фенрира, это парадоксальное явление представляет собой наиболее прочную вещь, то, чем можно связать самое большое из чудовищ. Здесь мы наблюдаем верование или отношение к жизни, которое нам довольно чуждо: мир был создан столкновением противоречий, севера и юга, льда и огня. Сила создания возникает из напряжения между противоположностями, как дитя зачинается из напряжения между мужчиной и женщиной.[85]

Древние скальды сказали бы, что хорошая метафора — это сопоставление элементов, которые абсурдно сравнивать и которые совершенно не похожи друг на друга — за исключением небольшой детали. Эстетическое наслаждение заключалось в том, чтобы реципиент мог тёмным зимним вечером усвоить метафору, чтобы мог спокойно додуматься до её значения. Иными словами, мы видим, что европейцам понадобилась почти тысяча лет, чтобы вернуться к такому эстетическому образу мышления, то есть прийти к сюрреализму. Крупный теоретик сюрреализма писал, например: «единственное, что придаёт мысленной картине настоящий эффект, это потрясающее сходство, с которым окружающее вступает в полное противоречие».

Далее он использовал старинные скальдические метафоры, чтобы продемонстрировать «хорошую поэтическую картину».[86] Бретон в своём манифесте заявлял, что одной из основных идей движения сюрреалистов был возврат к человеческой мысли в «природном состоянии». Эстетика древних скальдов показывает, что сюрреалисты нащупали какой-то след.

В древнейших скальдических висах перед нами предстаёт общество без письменности или со слаборазвитой письменностью. Древнейшие сочиняли песни, чтобы подкрепить «истинные знания», писал Снорри, и было необычайно важно правильно запомнить их и безостановочно передавать от человека человеку. Стихи снабжались техническими вспомогательными средствами для запоминания, вроде аллитерации, внутренних рифм и постоянного количества слогов. Мы можем представить себе, что их исполняли под простую музыку или ритмичное постукивание, я бы сказал, в стиле рэп, что тоже помогало запомнить слова.[87] Метафорические картины играли при этом важнейшую роль.

Универсальное правило гласит, что человек запоминает лучше всего посредством зрения или мысленных образов, в то время как абстрактные понятия и слова сложнее закрепляются в памяти. Древнескандинавский глагол «помнить», типа, хороший пример того, что и во времена викингов люди отдавали себе в этом отчёт, потому что этот глагол имеет тесную связь с существительным mynd, картина. Тот факт, что картины эти так или иначе причудливы, заставляет их надолго поселиться в памяти. Когнитивная психология доказала, что такие картины обладают сильным эффектом запоминания, который называют «the bizarreness effect», эффектом причудливости. Дохристиане даже разработали целую систему, основанную на этом понимании, систему кеннингов, которая позволяла скальдам начать массовое производство изумительных мысленных картин. И это даёт нам хорошую причину верить утверждениям писцов XIII века о том, что некоторые скальдические висы имеют дохристианское происхождение. Висы могли долгое время жить, передаваясь из уст в уста, до того, как были записаны. Искусство помнить исчезает после появления на Севере христианства и письменной культуры.[88]

Искусство старейших скальдов может пролить свет на то, какие чувства жили в груди у Гейрмунда. С современной точки зрения перед нами предстаёт чужой и завораживающий менталитет.

Мир, в котором растёт Гейрмунд, жесток, судьбы людей в нём постоянно сталкиваются. Мальчик наверняка наблюдал, как бьют и охаживают кнутом коней и рабов, не пролив при этом ни слезинки. Болезни, страдания и смерть являлись частью повседневности. Слабовидящие ходят вдоль стен и спотыкаются об ограды, у них мало шансов на хорошую жизнь. На лицах представителей низших слоёв общества Гейрмунд видел униженность, он видел опухшие от боли и воспалений руки и ноги, он с близкого расстояния видел психические страдания и неврозы, видел, как обритые тифозные больные и прокажённые беспомощно бродят по дорогам, изгнанные из общества.

С другой стороны, он видел сильных людей, у которых всего имелось в достатке. Судя по древнейшим песням, конунг в дохристианские времена считался кем-то вроде бога, во всяком случае, близким другом богов. Хорошие отношения с высшими силами проявлялись в богатых урожаях и мирной жизни. Конунг являлся политическим и религиозным лидером в догосударственные времена. Его власть строилась на союзе с богами, с одной стороны, и с другими конунгами — с другой.

Границы между богами и легендарными предками были размыты. Для Эгвальдснеса это тоже характерно — взрослеющий Гейрмунд видел вокруг себя намного больше величественных курганов, чем мы сегодня, и, несомненно, во времена Гейрмунда люди думали, что в этих курганах погребены исторические личности. Погребальные курганы служили центром не только жертвоприношений, но и политической жизни — на кургане Флаггхауг (Кюрхауг) конунг викингов Хьёр, возможно, принёс в жертву животное и скрепил какой-нибудь союз крепким рукопожатием от имени всех своих могущественных предков.

По отношению к смерти господствовали различные идеи, связанные с родом. В подземном царстве мёртвых hel, Хель, было сыро, холодно и темно; там человека ждало такое же существование в виде тени, как в царстве Аида, только при этом в бергенском климате. Персонификация смерти, Хель, была жуткой и уродливой женщиной, сестрой волка Фенрира, с чёрным, как у Гейрмунда, лицом. Она шла по полю битвы и наступала на павших воинов, а на могильном кургане возлюбленного стояла с улыбкой победительницы на устах. И богам, и людям суждено проиграть битву с Хель. Неизвестно, насколько эту персонификацию почитали в качестве религиозного образа, известно только, что викинги вроде Гейрмунда и Ульва не стремились встретиться с владычицей царства мёртвых.

Идея Вальгаллы появилась в древнескандинавском мире образов довольно поздно и так и не смогла получить всеобщего одобрения. Вряд ли Гейрмунд был с ней знаком[89]. Люди после смерти попадали внутрь гор, где пользовались вечным гостеприимством своих предков, или же становились жителями курганов, стоя в них в полном воинском облачении, готовые вступить в бой с любым незваным гостем. Кто-то продолжал ходить по земле, раздувшийся, с синим лицом, и тот, кто был скверным при жизни, после смерти становился скверным вдвойне. Мёртвые обитали в водопадах и камнях, предки скрывались в кустах, окружавших их старые дома. Во времена викингов смерть не считалась ни радостным событием, ни умиротворением, как в христианстве: что угодно лучше, чем смерть, — слепой лучше сожжённого, и никому нет пользы от мертвеца, nýtr manngi nás, говорится в «Речах Высокого».

Однако существовал иной способ примириться со смертью, и мы можем с уверенностью утверждать, что викинги знали этот способ так же хорошо, как и люди, жившие в более поздние времена: осмеять её. В смехе заключён великий потенциал примирения. Мы видим, что гротескный образ смерти появляется в жестокой среде воинов-викингов — как в наши дни чёрный юмор прекрасно прижился среди хирургов в отделениях скорой помощи. Современник Гейрмунда и Ульва, Тьодольв из Квина, в одной песне о смерти рассказывает, как ужасная Хель заключает мертвецов в свои объятия и занимается с ними любовью.[90]

Отношение викингов к божественному можно описать как своего рода дружбу-сделку. Если жизнь становилась слишком тяжкой, язычник прекращал общение с богами, чему есть множество подтверждений, ведь и богов, и норн можно порицать за безрадостную судьбу.[91] Нельзя с уверенностью сказать, что такую веру в богов можно назвать более примитивной, чем ту, что есть у нас сегодня. Макс Вебер показывает в своих исследованиях, что в более поздние времена также было принято видеть связь между благосостоянием человека и благосклонностью божественных сил.[92] Однако язычник стоит перед своим богом с прямой спиной, он не научился испытывать перед ним стыда за свои грехи, и он не боялся проклятия богов и вечного наказания.

Древняя песнь говорит, что в раннехристианскую эпоху Один бродил по Эгвальдснесу. Возможно, это утверждение имеет определённую связь с реальностью. Один считался главным божеством аристократов, и, вероятно, к нему так и относились во времена викингов в Эгвальдснесе. Не исключено, что именно одноглазому богу Гейрмунд поклонялся в юности, если, конечно, он не обладал таким же нравом, как и его будущий товарищ Хельги Тощий, который «призывал Тора в морские походы и при суровых испытаниях, а также в тех случаях, когда для того было много работы».[93]

Однако боги и, возможно, богини — не единственные существа, обитающие в окружающем мире. Мир Гейрмунда Чёрная Кожа населён драконами и призраками, оборотнями, йотунами, демонами и обитателями курганов (предками, к тому же), эльфами, гномами и духами всевозможных видов. Некоторых из них мы знаем под названием «духи земли», поскольку они описаны в древнейших песнях. В старинных сборниках законов сказано, что не следует пугать духов земли и надлежит снимать с викингских кораблей драконьи головы при приближении к земле. В этом случае речь идёт не о вере и идеях, и точно не о том, что мы имеем в виду, когда говорим о так называемых народных верованиях. Вероятно, в мыслях Гейрмунда упомянутые существа были такими же реальными, как люди и животные. Мечта, сочинительское искусство и фантазия ещё не оперировали категориями, выходящими за рамки действительности, и мы не можем исключать, что древние знали толк в формах жизни, которые мы, поборники разума, давно утратили способность чувствовать.

Юноша в Эгвальдснесе каждый день учится и становится сильнее. Очень скоро ему потребуются все его знания и силы для встречи с грядущим.

На дворе 861 год.

Гейрмунду Чёрная Кожа исполнилось 14 зим, он — подросток в мире, где нет понятия подросткового возраста, а детство заканчивается в 12 лет.[94] Гейрмунд прошёл суровую закалку, он понимает самые сложные скальдические висы и может складывать собственные кеннинги: «женой золота» называет он девочку, о которой мечтает по вечерам, царапая её имя рунами на доске. Он стал гибким и сильным, у него ломается голос. Скоро он отправится в долгий путь. «Книга о занятии земли» говорит:

Хьёр совершил набег на Бьярмаланд. Там он захватил в плен Льюфвину, дочь конунга бьярмов. Она осталась в Рогаланде, когда конунг Хьёр снова отправился в поход. Тогда она родила двух сыновей. Одного назвали Гейрмунд, а второго Хамунд. Они были весьма темнокожи…[95]

В описаниях средневековых учёных мужей Бьярмаланд предстаёт довольно экзотичным местом. Географы сходятся во мнении, что местность расположена за периферией цивилизованного мира и что люди Бьярмаланда представляют собой самое далёкое и самое экзотическое общество. Геродот называет жителей Бьярмаланда «поедателями вшей»[96], арабы помещают страну за седьмой климат у Моря Мрака, и «лишь Аллаху ведомо, что находится за ней». Русские называли эту территорию в северной части Сибири Полуночной страной, а её жителей самоедами, то есть «теми, кто пожирает себя сам», и считали, что они умирают каждую зиму, чтобы потом вновь пробудиться к жизни. Их рты располагались между лопатками, и они пили человеческую кровь. Европейские историки рассказывали об «амазонском обществе» на самой северной оконечности Европы в стране, которая граничила с царством лопарей, где женщины беременели от чудовищ и рожали мальчиков с пёсьими головами.

Средневековые писцы с нашего Севера сообщали, что жившие в Бьярмаланде люди владели самым сильным колдовством, их кожа и волосы — чёрные, их лица — в локоть шириной (50 см), они пускали отравленные стрелы голыми пальцами, ели людей и могли обратиться в любого зверя и отправиться в любое место. Утверждалось, что тюлени в Бьярмаланде одноглазы и кровожадны, а среди русалок плавают морские монстры без голов и хвостов, готовые в любой момент напасть на мореплавателей…

Во времена викингов эта страна наводила на мысли об Утгарде и йотунах. При этом мы не должны забывать, что йотунами во времена викингов называли чужаков, в том числе, например, скоттов, саксов и данов.[97] Возможно, далёкий Север приобретал тем более экзотический вид, чем дальше мы продвигаемся вперёд по христианским временам.[98]

У исландцев до сих пор существует выражение «поездка в Бьярмаланд», которая обозначает любое опасное путешествие, в котором человек многое ставит на кон и может обрести баснословные богатства — если удача будет ему сопутствовать. Эта исландская метафора показывает, что из трёх причин поездок в подобные места, которые перечислил нам автор «Королевского зерцала», экономическая, вероятно, является самой важной.

Сейчас перед нами разложен огромный пазл. Тот, кто пытается увидеть изображение целиком, вынужден продвигаться интуитивно, на ощупь между доисторическими временами и историческими, поскольку источники так же мало рассказывают об отрочестве Гейрмунда Чёрная Кожа, как и о Бьярмаланде. Между взрослением Гейрмунда в Рогаланде и его появлением в Ирландии в 860-х годах нам практически не на что опереться. Мы должны провести реконструкцию, исходя из своих знаний о других периодах жизни Гейрмунда, иногда привнося общие познания о культуре времени викингов, и посмотреть, хватит ли нам материала. В дополнение к этому нам придётся совершить гигантский обход, чтобы пролить свет на контакты с Бьярмаландом, и обход этот касается морской культуры того времени.

Карта показывает, что расстояние от Рогаланда до Белого моря огромно. Что могло сподвигнуть людей, живших во времена викингов в Рогаланде, отправиться в такой долгий, опасный и затратный поход? Не являются ли рассказы о Бьярмаланде выдумкой? Вряд ли Хьёр отправился в набег на Бьярмаланд, скорее он охотился за дорогостоящим сырьём, а не за вещами и золотом. Путь к Британским островам и Ирландии был в четыре раза короче, если собираешься грабить, то быстрее и выгоднее отправиться туда.

Военное преимущество вряд ли поможет в дальних странах, местное население легко может скрыться со всеми своими богатствами, потому что намного лучше знает свои территории. Взаимное уважение и обязывающие договоры об обмене товарами предоставляют гораздо более надёжный доступ к необходимым ресурсам, не говоря уже о брачных альянсах между сторонами, как в нашем случае. Однако мирное взаимодействие не было популярным сюжетом в древнескандинавских сагах.

Поскольку путешествие из Рогаланда в Бьярмаланд представлялось делом крайне затратным, оно должно было принести хороший доход, чтобы окупить все затраченные усилия. А если кто и обладал самой свежей информацией о движении по северному пути — о том, откуда шли корабли, какой товар имелся на борту и насколько ценным он был, — так это люди вроде Хьёра из Эгвальдснеса.

Однажды вечером я сижу на краю кровати моей дочери и изо всех сил пытаюсь придать форму собранному о Бьярмаланде материалу. Мы с ней читаем книгу о короле слонов Бабаре, который отправился в свадебное путешествие со своей королевой Эленор. И вдруг, в тот момент, когда Бабар и его жена приходят в гости к одной старой женщине, я останавливаюсь и говорю, что это всё не так. Слоны не могут спать в кроватях, носить пижамы и пить чай. Не знаю, что сподвигло меня произнести эти слова, возможно, мне хочется услышать её ответ на такой скептический комментарий.

— Если верить, то всё так и есть, — произносит она и таким образом в один момент завершает дискуссию. Она нетерпеливо переводит взгляд с меня на книгу, и я понимаю, что она хочет, чтобы мы продолжили чтение.

Потом я начинаю думать, что моя дочь своим простым замечанием, возможно, приоткрыла глубокую истину. Я думаю о ситуации, в которой сам оказался, о фрагментарности моих источников: как подать материал, чтобы сделать его доступным для чтения? Следует ли мне представить имеющиеся фрагменты, не делая слишком обширных выводов, или же лучше попытаться создать историю на основе всех материалов?

Я додумался до того, что человек должен верить в ту историю, которую, вроде бы, рассказывают фрагменты источников. В этой части я позволю себе вдохновиться древними сагописцами, теми, кто понимал, что для облегчения восприятия истории необходимо придать некоторую литературную форму. И всё же разница, о которой я упоминал ранее, заключается в том, что авторы саг скрывают придуманные ими самими детали, в то время как я обращаю внимание читателя на свои: каждый читатель сам для себя решает, согласен он или нет с ходом и результатами моих размышлений. Мы отправимся в путешествие в Бьярмаланд. Я объясню детали настолько хорошо, насколько позволят мои знания о культуре викингов и о мореплавании. Детали эти выдуманные, но нет никаких причин сомневаться, что такое путешествие могло состояться в действительности. На следующих этапах жизни Гейрмунда в Ирландии и Исландии появятся другие детали, которые подтвердят, что он не мог не обладать знаниями, которые возможно получить только от народа охотников с Дальнего Севера. Кроме того, его мать, жена и дочь принадлежали к этому «чужому народу» из Бьярмаланда.

Скорее всего, путешествие состоялось после того, как Гейрмунд прошёл подготовку для того, чтобы принять в нём участие, и до того, как он в возрасте двадцати лет появился среди северян, проживавших в Дублине. А может быть, путешествие в Бьярмаланд ознаменовало собой переход Гейрмунда Чёрная Кожа в мир взрослых?[99]

Во время нашего перехода по северному пути мы остановимся на некоторых вопросах, связанных с бьярмами и Бьярмаландом.

Весной 861 года в Эгвальдснесе полным ходом идёт подготовка к походу. Пристань Нотхаугбрюгга кишит людьми, которые готовят корабли под порывами весеннего ветерка. Суда, канаты и верёвки пахнут смолой и маслом. Синеватые масляные пятна окружают только что пропитанные корпуса стоящих у пристани кораблей. Морская синева на севере давно уже не казалась такой манящей. Мужчины поднимают на борт товары, которые, как известно Хьёру, оценят охотники: бочки с маслом, солёное мясо и разные виды металлов. Пара красивых брошей, скандинавский женский костюм и даже кольцо для невесты тоже уложены в багаж.[100] Хьёр мог везти с собой товары из южной Европы[101]: украшения, металлы вроде серебра и меди, разные ткани изо льна, шёлка и так далее.

Всё указывает на то, что народ, к которому собирается Хьёр, не производит железо, во всяком случае, это народ, который охотно покупает скобяные товары, такие как гарпуны и крюки для охоты и рыбалки, и разнообразные инструменты, такие как ножи и топоры.

Помимо товаров для обмена грузят корабельный провиант, в основном состоящий из ржаной и овсяной муки, масла, солёного мяса, солёной и сушёной рыбы и атлантической трески. Деревянные бочки различной ёмкости наполняются водой, пивом и кислым молоком, посуда для приготовления пищи и всё необходимое для разведения огня, а также соль в мешках должны занять свои места. Кожаные спальные мешки необходимо починить и смазать снаружи, чтобы придать им водоотталкивающие свойства. Важно взять с собой крючки и лески для рыбной ловли, чтобы быть в состоянии пополнить запасы во время путешествия. Из навигационного оборудования моряки могли взять с собой доску для измерения высоты солнца над горизонтом, лот для измерения глубины в местах, где вода непрозрачная или фарватер незнаком. Хьёр должен иметь деньги для оплаты лоцманов для прохода по самым опасным местам, а также подарки для многочисленных мелких конунгов и хёвдингов, которых путешественники встретят на своём пути. Живой телёнок тоже должен взойти на борт, его принесут в жертву для того, чтобы благополучно обогнуть полуостров Стад[102]. Корабельное оборудование тоже надо не забыть. Судя по найденным старинным кораблям, викинги брали с собой всё необходимое для ремонта парусов и корпуса судна, а также всевозможные запасные канаты и верёвки.[103]

Помимо рабов, которые будут заниматься приготовлением пищи, в путешествие отправятся лучшие люди Хьёра, в том числе дружинный скальд Эрп Сутулый. Все пакуют личные вещи в сундуки, которые послужат скамьями. Все люди, которые отправятся в поход, обладают разнообразными знаниями, а помимо этого богатым опытом мореплавания — именно корабль связывает их всех вместе. Льюфвине и её бьярмской свите тоже должно найтись место на корабле, и, что немаловажно, её сыну Гейрмунду Чёрная Кожа.

Второй сын, Хамунд, останется в Эгвальдснесе. Если корабль с отцом и сыном пойдёт ко дну, престолонаследие будет обеспечено. Наверное, Гейрмунд потребовал, чтобы его друга и побратима Ульва Косого тоже взяли в путешествие. Уродливый и косоглазый стоят бок о бок на борту, как и в более поздние периоды их жизни.

Дело не только в том, что корабль позволяет добраться до Бьярмаланда, корабль, вероятно, является причиной поездки туда. Мы знаем, что Гейрмунд вырос в одной из наиболее развитых мореходных культур Норвегии того времени.[104] Довольно трудно с уверенностью сказать, какие корабли готовят к путешествию в Эгвальдснесе той весной, но мы знаем, что они должны быть в состоянии перевозить тяжёлые грузы, в противном случае подобное путешествие едва ли окупилось бы. Проще всего представить себе нечто похожее на Гокстадский корабль, который мог нести около 16 тонн груза.[105] Такие корабли часто называли kjóll, они имели высокие борта и большую грузоподъёмность, но одновременно могли использоваться в качестве военных кораблей.[106]

Давайте предположим, что команда каждого из судов Хьёра состоит из десяти — пятнадцати человек[107].[108] Представим, что у конунга два одинаковых больших корабля, и первым из них правит сам конунг. На носу кораблей — резные драконьи головы для отпугивания духов и злых сил, которые прячутся за поворотами старого северного пути. На корабли погружены также небольшие лодки, что используются для транспортировки на берег королевской свиты при посещении гаваней во время долгого плавания.

К путешествию полностью применимы слова, которые говорил Руаль Амундсен перед своими экспедициями: предусмотреть каждое возможное несчастье, спланировать всё настолько точно, что под рукой всегда будет всё необходимое для решения любой проблемы. Такие основательные приготовления на древнескандинавском обозначаются одним-единственным глаголом: at búa — корабль.

Я обрисовал здесь картину, которую сага описала бы одним предложением: «Они подготовили корабль, вышли в море и прибыли в Бьярмаланд…». Люди, которые записывали саги, не слишком интересовались бытовыми вопросами и предпочитали описывать большие события несколькими словами. Это показывает, насколько трудно реконструировать бытовые подробности по древнескандинавским текстам.

Давайте же теперь скажем словами саг: «Они вышли в море и поймали попутный ветер».

Как утверждают древнейшие саги, хёвдинг Хьёр не был первым викингом, заключившим союз с людьми, жившими на побережье Северного Ледовитого океана. Исходя из того, что контакты между саамами и скандинавами хорошо задокументированы, мы можем предположить, что контакты с бьярмами развивались таким же образом. Во-первых, археологические находки подтверждают теорию о том, что такие контакты существовали ещё в железном веке. Были обнаружены захоронения как древнескандинавской, так и саамской культур, которые свидетельствуют о наличии союзов, основанных на брачных узах.[113] Во-вторых, древнейшие письменные источники рассказывают о детях, родившихся в смешанных браках, и часто именуют их «полутроллями».

Кроме того, мы располагаем несколькими старинными легендарными сюжетами об альянсах между норвежскими мужчинами и саамскими женщинами из поэмы «Перечень Инглингов», записанной около 890 года. Сказания, на которые в своей поэме ссылается скальд Тьодольв, наверняка в его время были актуальными. Они повествуют о брачных союзах, которые норвежская сторона заключила, исходя из ложных предпосылок. Конунги в поэме либо преступники, либо ведут себя надменно, и способ их гибели соответствует тяжести совершённых ими преступлений.

Первому конунгу, Ванланди, не хватает воли, чтобы интегрировать свою саамскую жену Дриву в скандинавскую культуру. Он позволяет ей остаться с саамами, а сам уезжает домой, пообещав навещать её каждую третью зиму. После его десятилетнего отсутствия Дрива обращается к колдунье с просьбой заманить мужа на Север, а если он не согласится — то убить. Дело закончилось тем, что конунга в его собственной постели задушил злой дух мара.

Другое сказание повествует о конунге, который совершает набег на земли саамов, убивает их хёвдинга и несколько его родственников, после чего забирает с собой его дочь, вполне очевидно, против её воли. Это рассказ о конунге Агни, который совершил то же, что приписывается Хьёру в «Книге о занятии земли», а именно взял в плен женщину с Севера. Она просит конунга организовать поминки по своему отцу, и, воспользовавшись случаем, подстраивает убийство пьяного конунга. Мужчины из её свиты привязывают верёвку к нашейному украшению конунга и подвешивают его, после чего он «укрощает висельного жеребца», как точно и по-своему остроумно выражается скальд: конвульсии повешенного сравниваются с поездкой на необъезженном коне. Метафора сообщает, что тот, кто хочет приручить женщину с Севера, как зверушку, сам будет «укрощать висельного жеребца».[114] Мы должны отметить, что во всех случаях речь идёт о дочерях представителей высшего слоя саамского общества.

Сказания отчётливо предостерегают от попыток покорения людей с Севера. В них мы обнаруживаем тот же этос, что и в рассказах о том, как скандинавы устанавливают дружеские и мирные отношения с саамами. Это сотрудничество носит отпечаток некоего благоговения перед последними.[115] Существуют причины верить, что подобные бродячие сюжеты основаны на реальном опыте. Если бы это было не так, они бы недолго прожили в устной культуре сказителей. Сказанное вполне соответствует выводам, к которым в последние десятилетия пришли учёные, а именно, что ранние контакты между скандинавами и «ресурсными народами» на Севере были основаны на сотрудничестве и взаимном уважении.[116]

«Сага о Хальве» рассказывает, что Хьёрлейв Женолюб, дед Хьёра, взял в путешествие к устью Северной Двины, где сегодня находится Архангельск, 40 человек. Треть своих людей он отправил на разграбление погребального кургана, где обнаружились большие богатства, остальные же в это время сражались с бьярмами.

Наверняка нескольким мужчинам потребовалось немало времени, чтобы разграбить большой курган. Многие современные исследователи считают, что изначально целью разграбления курганов было вовсе не богатство, скорее грабители стремились символически ограбить останки похороненных и таким образом продемонстрировать свою власть.[117]

И хотя мы можем предположить, что походы из Рогаланда к Белому морю совершались с целью воевать и грабить курганы, мы всё же не должны считать сказания выдумкой от начала до конца. Основываясь на археологических находках, многие исследователи полагают, что контакты с Бьярмаландом завязались задолго до экспедиции Оттара.[118] Существует немало примеров тому, как древнескандинавская традиция превращает предприимчивых мужчин, перевозящих дорогие товары по Северному Ледовитому океану, в грабителей курганов.

Многочисленные связи Хьёрлейва с женщинами можно также рассматривать в качестве «отголосков» брачных альянсов как с северными, так и с южными жителями. Он женится на женщине из Намдалена, а на юге вступает в брак с женщиной из датского города Хедебю: северная жена в таком случае обеспечит доступ к ресурсам, а другая откроет ворота на европейский рынок. Харальд Прекрасноволосый поступит немного позже точно таким же образом: он женится на дочери ярла Хакона Грьотгардссона на севере и на датской принцессе на юге.

В этом случае, как и во многих других, оказывается, что люди, записывающие сказания, не помнят деталей произошедшего, а пересказывают анекдоты и истории, увлекательные по сути, — именно такой подход формирует устную сказительную традицию.[119] Поэтому не только южные европейцы вроде писцов при дворе Карла Великого создали представления о воинственных викингах. Мирная торговля — не слишком сочный материал ни для устного рассказа, ни для саги в отличие от распрей, вражды и разграбления курганов.

Вдоль всего морского фарватера, ведущего на север, на протяжении столетий жили хёвдинги, над которыми не было никого, кроме сил природы и богов, если, конечно, они больше верили в божественные силы, чем в свои собственные. Так называемые люди болот, Квельдульв и Скаллагрим из «Саги об Эгиле» являют собой прекрасные примеры строптивых местечковых хёвдингов: ни один из них не пожелал склониться перед конунгом Харальдом, и обоим пришлось уехать. Честь и род — главные нити общественной ткани, и честь — важное объяснение эмиграции в Исландию во времена правления Харальда Прекрасноволосого. Для многих сильных хёвдингов совершенно неприемлемым было за одну ночь превратиться в чьих-то подданных, ведь они являлись представителями родов, которые правили своими землями на протяжении столетий.

О хёвдинге Торольве Преданном сведений сохранилось немного, но всё же кое-что мы знаем. Есть основания полагать, что он ставил свою честь выше всего остального. В «Книге о занятии земли» о нём говорится так:

Одного знаменитого мужа из Согна звали Торольв Преданный. Он повздорил с ярлом Хаконом, сыном Грьотгарда, и с разрешения конунга Харальда уехал в Исландию. (…) Его сыном был Офейг, который женился на Откатле.[129]

Это один из немногих отрывков, где говорится, что Харальд Прекрасноволосый поощрял людей переселяться в Исландию, обычно упоминается лишь, что он облагал уехавших налогом. Можно представить себе, что Торольв Преданный находился в союзе с Хаконом Грьотгардссоном до того, как Хакон заключил союз с Харальдом и скрепил его, выдав за него свою дочь Асу. Должно быть, новая расстановка сил выдавила Торольва с его земель, ведь в каждом регионе мог быть только один ярл или управляющий.[130]

Далее стоит отметить два момента.

Хакон Грьотгардссон и Торольв Преданный обладали властью над протяжённым участком земли, тянувшимся вдоль старого северного пути.[131] Поэтому нам понятно, почему конунг Хьёр, а потом и Харальд Прекрасноволосый испытывали желание поддерживать с ними хорошие отношения.

Второй момент таков: Торольв Преданный и его сын Офейг позднее убежали в Исландию и стали союзниками Гейрмунда Чёрная Кожа. Этот альянс был скреплён, когда Торкатла, дочь Офейга, стала одной из жён Гейрмунда в Исландии. На тот момент Торкатла была младенцем и находилась на руках у матери, Откатлы. Мы исходим из того, что контакты между этими семьями в Исландии продолжали традиции отношений, которые существовали между ними в Норвегии. Именно поэтому я решил считать конунга Хьёра и Торольва Преданного могущественными союзниками у северного пути. Позже люди последнего сбегут от Харальда и отправятся к Гейрмунду в Исландию, потому что знают, что там их ждёт тёплая встреча.

В «Круге земном» особо подчёркивается, что викинги занимались торговлей пушниной вдобавок к тому, что грабили золото и богатства Бьярмаланда. Надо помнить, что расцвет гренландской торговли начался в конце Х века. Этот новый «Бьярмаланд» мог поставлять многие товары с берегов Северного Ледовитого океана, за которыми раньше древнескандинавские хёвдинги ездили в бассейн Белого моря.[133] Однако обращение к письменным источникам показывает, что спрос на товары из Бьярмаланда мог измениться. Вряд ли причиной таких масштабных походов, как поход конунга Хьёра, могла быть только торговля мехами высшего качества, особенно в древний период истории.

Многие факты свидетельствуют в пользу того, что причины походов в Бьярмаланд в основе своей были крайне просты: нет конунга без военной силы, а в западной Норвегии времён викингов эта сила была морской. Конунгу с западного побережья следовало иметь большой флот, чтобы его не свергли властители других прибрежных земель, и это в первую очередь было важно для того, кто находился у центрального таможенного пункта на северном пути и вёл торговлю на западе.

Для строительства и поддержания в рабочем состоянии корабля необходимо иметь доступ к большому количеству морских млекопитающих Северного Ледовитого океана, прежде всего к крупным представителям тюленьих и моржам. И конунгу Хьёру приходилось совершать походы в Бьярмаланд, чтобы заполучить этих животных. Моржовые тросы, svarðreipi, имели огромное значение для оснащения крупных кораблей, моржовые шкуры «толсты и отлично подходят для изготовления тросов», говорится в «Королевском зерцале». Тросы из моржовых шкур также использовались в качестве такелажа на судах поменьше. Парус большого викингского корабля мог иметь размер несколько сотен квадратных метров. Штаг, то есть канат, который идёт от топа мачты к форштевню, должен иметь большой запас прочности, а в те времена лишь канаты из моржовых шкур могли выдерживать вес паруса таких размеров. Канаты, которые шли от мачты к бортам (ванты), назывались hǫfuðbendur.

И совершенно неудивительно, что эти канаты в древнескандинавском языке превращаются в метафору силы.[134] Шестьдесят мужчин не смогут разорвать такой канат, говорится в «Королевском зерцале».[135]

Конунгу надлежало иметь корабль и оружие наилучшего качества, ведь от этого качества зависели жизни и безопасность членов экипажа.[136] Если штаг лопнет прямо в море у Стада, то молитвы и жертвоприношения Тору не помогут. Если меч сломается в разгар битвы, воину наступит конец.

Жир из тюленьего и моржового сала также был важным продуктом, а также второй очевидной причиной, по которой конунг Хьёр и его люди брали курс на север. Этот жир имел огромное значение для морской культуры, хотя его роль в экономике эпохи викингов практически не принимается во внимание.

О третьем продукте, за которым охотился конунг Эгвальдснеса, исследователи знают давно: с середины IX века европейцы практически утратили доступ к африканской слоновой кости, поэтому появился огромный рынок для сбыта моржовых клыков.[137]

Если такие товары находились на складе конунга, его статус был подкреплён не только в родных угодьях, он становился популярным среди других хёвдингов. Когда скандинавским поселенцам в Гренландии понадобилась помощь власть имущих из Скандинавии для решения своего дела, они привезли в качестве даров большое количество моржовых клыков и шкур.[138] Конунг Хьёр собирался торговать со скандинавскими властителями Дублина, ведь ни в Ирландии, ни на Британских островах во времена викингов моржи не водились, а у островитян имелись огромные флоты викингских кораблей. Морж являлся главным импортируемым товаром. Но археология рассказывает лишь о клыках, едва ли археологи обнаружат жир или канаты.

Наконец контуры нашей истории начинают проясняться.

В те времена местом обитания моржей являлись районы восточнее Белого моря. Именно там традиционно находились лучшие места для промысла атлантического моржа.[139] Во второй половине IX века норвежцам приходилось ходить далеко на восток от мыса Нордкап за этим товаром, поскольку к тому времени моржей уже было практически не отыскать на норвежском побережье. У входа в Мезенскую губу Белого моря находится остров Моржовец.

Известно, что в IX веке на острове Колгуев, а также в устье реки Печоры и на восточном побережье Новой Земли водилось огромное количество моржей. В тех районах промыслом и рыболовством занимались самоеды.[140] И как бы далеко ни приходилось забираться в поисках этих животных, по давно сложившейся традиции товар с востока транспортировался в западном направлении и распродавался в районе Мезени.[141]

Современник конунга Хьёра, Оттар из Халогаланда, рассказывал, что он «отправился туда (в Бьярмаланд) по большей части за моржами».[142] Нам не известно, когда именно Оттар совершил поход к Белому морю. Большинство сходится во мнении, что это произошло между 870 и 880 годами, но он мог поехать туда задолго до этого, ведь прошло немало лет, прежде чем он поведал о своём походе королю Альфреду в Англии и его летописцам. Оттар рассказывает о прекрасных клыках и о том, что шкуры тюленей и моржей представляли собой великолепное сырьё для изготовления канатов. Мы также можем быть уверены, что он намекает на крупные виды моржовых, таких как лахтак, и на ещё более крупных животных, поскольку выяснилось, что шкуры мелких видов моржовых не годятся для изготовления канатов.[143]

Плавание проходит хорошо, но вот моряки забираются вглубь Фрейфьорда и цепляются взглядом за Хорнелен, гору высотой 860 м. Здесь юный Гейрмунд и его люди попадают в шторм. Несмотря на сильнейший ветер, конунг Хьёр, лоцман и наиболее опытные моряки принимают решение обогнуть гору до наступления темноты. Хьёр кричит Гейрмунду, чтобы тот спустился в трюм и привёл одного из ягнят. Животное смотрит на него широко раскрытыми глазами. «Ты повстречаешься с Тором, друг мой. Не бойся», — шепчет Гейрмунд в ухо на рогатой голове. Конунг Хьёр вынимает нож из-за кожаного пояса. Одним движением он перерезает горло ягнёнку. Кровь ритмично хлещет из широкой раны ему на руку, он держит животное за рог. Ноги ягнёнка подкашиваются.

«Это тебе, мой добрый друг Тор, сохрани нас!»

Вытекающая из горла кровь издаёт булькающие звуки, тело ягнёнка перелетает через борт и с глухим всплеском погружается в воду.

Во Фрейфьорде всё идёт нормально, свежий западный ветер дует с моря равномерными умеренными порывами. Но, приближаясь к горе Хорнелен, моряки замечают, как шквалистый ветер сильно хлещет по волнам, вспенивая их. Моряки и глазом не успевают моргнуть, как один из порывов подхватывает парус. Чудовищный ветер дует одновременно со всех сторон. Незакреплённые вещи начинают перекатываться по палубе, судно внезапно кренится на один борт, и Гейрмунду кажется, что оно сейчас перевернётся. Канаты натягиваются, корпус трещит, корабль ложится на борт, люди и вещи катятся вниз. Те, кому удалось за что-то ухватиться, смотрят прямо в пучину моря. Но вот судно набирает скорость, выпрямляется и со свистом проносится между крутыми берегами. На борту потные бородатые мужчины изо всех сил травят тросы и удерживают шкоты, меняют галсовые углы, поднимают и опускают парус. Им очень тяжело, но все действуют как один и думают как один, поэтому они сильны.

Пятеро человек пытаются удержать брасы, помогая брасопить реи. Ощущая во рту привкус крови, они в одно мгновение принимают удар встречного ветра, а уже в следующее — попутного. Конунг Хьёр с ахтерштевня постоянно выкрикивает приказы брасопщику. Самое опасное — поймать ветер наружной стороной паруса, ведь тогда он может прижать корабль к поверхности моря так, что борт уйдёт под воду, прежде чем моряки успеют повернуть судно. В таких случаях парус надо спускать как можно быстрее. Внезапно под ударом ветра судно ложится на борт, и Гейрмунд слышит, как Ульв Косой шепчет, что они могут погибнуть.

Прежде чем Гейрмунд успевает ему ответить, всё заканчивается, корабль двигается спокойно, парус безвольно висит в ожидании следующего порыва, который подхватит его и понесёт дальше. Чтобы отойти на безопасное расстояние от горы, флотилия держит курс на северную сторону залива Ругсунд, так путь получится длиннее, но зато будет не таким опасным, и в конце концов моряки вновь заходят в благоприятные для плавания воды, радуясь, что оставили Хорнелен позади.

Слово «бьярмы» — термин сродни древнескандинавскому «скрелинги», который охватывает различные народы, такие как инуиты и индейцы.[144] Норвежские торговцы, ходившие в 800-е годы в Белое море, вряд ли обладали детальными знаниями о том, какие народы обитают в том регионе, поэтому представляется разумным считать, что термин «бьярмы» относится к нескольким различным народностям.[145]

Кем были бьярмы конунга Хьёра? На след нас прежде всего могут навести товары, за которыми конунг и его люди отправились в поход. Конунг Хьёр заключил брачный альянс с одним из народов Бьярмаланда. Таким образом, его путешествия не были простой поездкой на базар для купли-продажи товаров, ведь для этого брачный альянс не требуется. Судя по всему, Хьёр общается напрямую с теми людьми, в чьих руках находились ресурсы. Бьярмы Хьёра определённо занимались промыслом морских млекопитающих.

Первыми о далёком северном народе написали арабы. Арабов очень интересовал экзотический Север, они покупали шкуры из северных районов у булгарских купцов в Казани, в городе, у которого Волга делает изгиб перед тем, как устремиться на юг. С дорогими шкурами соболя и лисицы из Арктики булгарские купцы с удовольствием познакомили султана, рассказав при этом увлекательную историю.

Арабы называют народности Крайнего Севера Вису и Юра и помещают их за «седьмой климат» у Моря Мрака, то есть у Северного Ледовитого океана.[146] Торговлю булгар с народом Юра можно назвать бессловесной: охотники выкладывали свой товар и прятались за чумами, а потом выходили и забирали плату булгар. Эффективный способ преодолеть языковой барьер![147]

В 1275 году писатель аль-Казвини описывает визит народа Вису к народу Юра:

Жители Юры не владеют ни полями, ни молочным скотом, зато у них есть бесчисленные лесные угодья, от них и от рыболовства они кормятся. Путь к ним проходит по землям, всегда покрытым снегом. Говорят, что булгары вывозят мечи из исламских стран в Вису. На них нет ни рукоятей, ни орнамента. […] Происходит так, что эти мечи везут в страну Юры. Жители Юры покупают их за высокую цену и бросают в Море Мрака. После этого Бог позволяет выйти к ним из моря рыбе величиной с громадного верблюда.[148]

Очевидно, что речь идёт об охоте с применением гарпуна. Далее он пишет:

Если народ Юры не бросит клинок в море, рыба не поднимется на поверхность, и тогда люди будут голодать. Потому что их сила происходит от этого. На сём заканчиваются познания нашего народа, и одному Богу известно, что находится за этими землями и морями.

Существуют более древние источники, на которых отчасти базируются записи аль-Казвини. Это широко известная книга «Нашейное украшение» Абу Хамида аль-Андалуси, известного также как аль-Гарнати из Гранады. Аль-Гарнати написал её в 1145 году, но сам утверждает, что посещал волжских булгар в 1136–1137-м. Таким образом, речь идёт об источнике, который мог напрямую воспроизводить традицию устных рассказов булгар о людях, живущих на краю Сибири. Аль-Гарнати пишет:

Купцы из Булгарии едут в земли язычников, которые называют Вису. Оттуда поступает самый превосходный бобровый мех. Они везут им мечи, выкованные в Азербайджане в виде клинков без полировки… Их края закаливают водой, так что, когда клинок подвешивают на верёвке и ударяют по нему, он издаёт громкий звук. Такой товар они им предлагают. За эти [клинки] они покупают бобровый мех. Жители Вису потом везут эти мечи на край Мрака [район у Моря Мрака], откуда видно Тёмное море, и продают там мечи за шкуры ассамура [соболя]. Эти клинки берут и бросают в Тёмное море, и Бог всемогущий выносит из моря рыбу величиной с гору… Тогда люди подъезжают к ней на лодках и срезают мясо на протяжении месяцев, пока не наполнят добычей свои дома. Они сохраняют её, коптят бесконечное количество мяса и топят жир. Иногда уровень моря повышается, и тогда эта рыба возвращается обратно на глубину, хотя к тому времени они уже наполнили её мясом сотню тысяч домов или больше. Но если рыба мала [молода], они боятся, что она начнёт кричать, когда они придут на место, где срезают мясо с её костей. Тогда они отправляют своих детей и женщин подальше от моря, чтобы они не слышали её криков.

Значит, арабы описывают охотников, живущих у моря.

«Огромную рыбу» у обоих писателей определяют как моржа, арабы называют моржовый клык «рыбьим клыком».[149] Источники сходятся в том, что огромная рыба выходит на берег, а этого не делают никакие «китовые рыбы», кроме моржей и тюленей. «Возвращение рыбы обратно на глубину» может указывать на сезон размножения моржей, а это время является наилучшим для охоты. Мы говорим о периоде с мая по июль. Добыча мяса и жира также указывает на моржа или крупные виды тюленя вроде лахтака.

Способ охоты в этих описаниях аналогичен способу современных традиционных охотников: моржа ловят гарпуном, забрасывая его с берега или с прибрежной полосы, а затем следуют за моржом на каяках в море, где животное постепенно истекает кровью. Охотники боятся, что детёныши станут «кричать». Из более поздних описаний охоты на моржей известно, что детёныши могут испускать душераздирающий крик, выражающий страх и мольбу о помощи, и это может привлечь целое стадо моржей, желающих прийти на помощь молодняку. Европейские охотники пользовались криком детёныша стратегически, пытаясь привлечь к себе большое количество моржей.[150] Наши охотники пытались этого избежать.[151]

Судя по описаниям, люди Юры полностью зависели от своей «огромной рыбы» — они не были земледельцами.1[152]

«Слоны волн» и «лоси фьорда», как скальды именуют корабли в своих песнях, продвигаются вперёд. Путешественники приближаются к критическому пункту — к морю Стадхав, самому опасному участку всего пути. Здесь многие моряки отправились в мокрые могилы. Здесь побережье поворачивает на восток и, натыкаясь на этот «угол», течение и ветер набирают силу. Если течение идёт против ветра, то возникают резкие крутые волны. Корабли беспомощны на этом открытом участке моря — северный путь больше не пролегает по шхерам. В Средние века говорили, что если враги находились с другой стороны морского туннеля Стад в зимнее время, он становился надёжной защитной стеной.

Наши путешественники относятся к числу счастливчиков. Им сопутствует спокойный юго-восточный ветер, а волны вполне преодолимы. Как только корабли начинают поворот в сторону Фоснавога, люди на борту испытывают облегчение и радость. У острова Селья в жертву приносится телёнок, и могущественному Тору возносится благодарность за то, что принял жертву моряков и помог им преодолеть сложный участок морского пути.

Давайте внимательнее посмотрим на записи арабов.

Аль-Казвини пишет, то жители Булгарии продают гарпуны в страну Вису, жители которой, в свою очередь, продают их в страну Юра. Жители Юра покупают эти гарпуны и платят за них высокую цену, а потом бросают их в Тёмное море.

Аль-Гарнати также говорит, что жители Вису поддерживают отношения с кузнецами, кующими гарпуны, а потом едут в другую страну — на край Мрака — и продают гарпуны другому народу, который оплачивает клинки соболиными шкурами. Вису исследователям удалось связать с народом под названием «вепсы». Они были умелыми купцами, основной территорией их расселения являлся район между Ладожским и Онежским озёрами. Известно также, что вепсы были связующим звеном между народами Севера и волжскими булгарами.[153]

Но что за народ проживал в стране Юра?

Многое говорит в пользу того, что арабские авторы намекают на охотничий народ из страны, которая в древнескандинавских источниках называется Бьярмаланд.

В более поздней арабской литературе встречаются обстоятельные описания севера России, что может помочь нам определить народ, который ловит «громадную рыбу». У восточного берега Белого моря протекает река под названием Мгла. Это русское слово обозначает полную темноту или полный ночной мрак.[154] Возможно, именно эту территорию арабы называют «край Мрака» у Моря Мрака. Таким образом, мы находимся в районе, который сегодня зовётся Ненецким, в районе «тех, кто сам себя ест», ведь именно так переводится русское название этого народа — самоеды. Сегодня жители этих мест зовутся ненцами[155], что на их собственном языке означает просто «люди». Старинное же название ненцев Западной Сибири — юраки или юракисамоеды.[156]

Эти названия довольно сильно напоминают арабское Юра.

Описания Юры, сделанные другими арабскими писателями, заставляют учёных считать, что арабы указывают либо на устье Печоры, либо на устье Северной Двины.[157] Посередине между ними находится Мезень, но здесь стоит напомнить, что самоеды ещё в XX веке преодолевали более тысячи километров, чтобы добраться до торгового места.[158]

Если всё-таки арабы помещают народ Юра именно сюда, то это фактически великолепно совпадает с некоторыми текстами саг, где говорится, что герою надо пересечь Белое море (Гандвик), чтобы попасть в Бьярмаланд.[159] Самая древняя энциклопедия на древнескандинавском языке также определяет Бьярмаланд как область к востоку от Белого моря, а устье Мезени — первый постоянно обитаемый район к востоку от Белого моря.[160]

Историк Нестор в первой русской летописи, так называемой «Повести временных лет», написанной в 1100-х годах, утверждает, что самоеды жили у Мезени и далее на восток вдоль побережья Северного Ледовитого океана уже в IX веке и что они были там всегда.

Народ ненцев, который сегодня насчитывает около 34 000 человек, один из немногих коренных народов севера России, который до сих пор ведёт частично традиционный образ жизни. Кроме прочего, у них существует традиция пить тёплую звериную кровь, потому что иначе, по их верованиям, они умрут в тундре от холода. Так что русская небылица о том, что они пьют человеческую кровь, всё-таки имеет связь с реальностью! В стране ненцев большие запасы нефти, здесь расположены одни из крупнейших в мире газовых месторождений. Российская компания «Газпром» ведёт его добычу на суше, а норвежские компании — в море.

Охота норвежцев за ресурсами Северной Сибири совершенно очевидно продолжается уже больше одиннадцати столетий.

По мере того, как чёрный викинг становился мне ближе, я начал воображать, что было бы, если бы мы могли напрямую поговорить с людьми вроде Гейрмунда Чёрная Кожа. Позвонить телефонистке в подземный мир Хель и услышать его на другом конце провода. Я бы попробовал говорить на древнесеверном, протяжно произнося длинные гласные, не превращая их в дифтонги:

— Говорит Бергсвейнн Биргиссон. Я хочу проинформировать тебя, что решил написать о тебе книгу. Что-то вроде саги. Наконец твоя история увидит свет, ведь средневековые писатели не захотели её рассказать, и от неё остались разрозненные фрагменты…

И Гейрмунд, возможно, сказал бы тогда на своём резком древнескандинавском что-то вроде такого:

— Что??! От моей истории остались одни фрагменты? Эрп Сутулый сочинил драпу с припевом о моих приключениях на западе, а скальд Хрок Чёрный сложил обо мне песню, а мой друг Транд Тонконогий придумал песнь в двадцати строфах… Неужели ничего из этого не сохранилось?

— Нет, всё стёрлось из памяти и исчезло, лишь одна строфа старого Браги Боддасона сохранилась, в ней говорится о том, как твоя мать тебя обменяла.

— Браги Боддасон??! Плешивый старик из Йадара, который ни разу не сложил правдивой истории! — кричит разгневанный Гейрмунд.

— Но я потратил много лет на то, чтобы раскопать твою историю, на самом деле я начал размышлять о твоих предприятиях в Исландии более двадцати лет назад, и это привело меня в Ирландию и Северную Сибирь, и в Эгвальдснес… Мне бы очень хотелось знать, на верном ли я пути, и ещё я хочу сказать кое-что важное…

— И что же важно?

— Важно то, что я, твой потомок в тридцатом колене, хочу стать ближе тебе. Возможно, из моих уст это прозвучит как некоторое отвращение к нынешним временам, но…

— Удивительного нрава ты человек! Хочешь стать ближе тому, кто от тебя дальше остальных??! Скажи-ка мне, разве у тебя нет близких людей, разве нет хутора и дичи, на которую можно охотиться, или домашней скотины, за которой надо ухаживать, разве нет у тебя семьи и родичей, о которых надо заботиться? Может, тебе стоит попытаться стать ближе чему-нибудь в твоей собственной жизни, или же сага обо мне принесёт тебе большое богатство?

— Я получил несколько эйриров от организаций, которые поддерживают издание такого рода литературы, но я давно их проел и всё равно продолжаю…

— Звучит немного странновато. Но раз уж ты не получишь богатства за свой труд, то, наверное, он тебя прославит?

— Ну как сказать, мой издатель так не считает, такие книги не слишком хорошо продаются, и он ищет другие источники финансирования.

— Твой труд не принесёт тебе ни богатства, ни славы??! В чём тогда смысл твоей саги? Великой чести дождёшься ты?

— Вряд ли. Я пишу не так, как хотят другие в наши времена. Говорят, я беру на себя слишком много.

— Так заканчивай немедленно со своей сагой! Если поколения, жившие после меня, пожелали меня забыть, ты должен уважать их выбор. Забвение — могущественная колдунья, не трать свои силы на борьбу с ней!

— Слушай, не клади трубку… Хочешь, признаюсь совершенно честно?

— Ради всего святого, да.

— Я получил образование, чтобы стать специалистом по чтению древнейших текстов на твоём языке, но это больше никому не нужно, от этого слишком мало практической пользы, говорят, я поставил не на ту лошадь. Моя профессия вымирает, и я был фактически безработным, когда подумал, что могу продержаться ещё немного, могу попросить стипендию на то, чтобы написать книгу о тебе, ведь я так давно думал о твоей жизни, и эта книга стала бы моим прощанием с профессией… Но довольно обо мне и моём положении, ты должен подтвердить, что я на правильном пути в моих изысканиях, что ты можешь сказать о своих бьярмаландских корнях… Алло?.. Гейрмунд… Ты там?..

Вернёмся в «первую нефтяную эпоху».

Широко распространена вера в то, что хороший учёный должен уметь проявлять скепсис и действовать крайне осторожно, делая серьёзные выводы, основанные на скудных сведениях. Однако в некоторых случаях такой настрой может оказаться антинаучным. В древнескандинавских сагах нет ни одного описания процесса доения. Исходя из этого можно сделать вывод, что древние скандинавы не доили своих коров, а следовательно, не пили коровьего молока.

Авторы саг проявляют безграничное равнодушие к описанию всего само собой разумеющегося и повседневного. И всё же на столе рядом с пергаментом стоит масляная лампа, и благодаря ей становится возможной работа в сфере культуры. Но лампа слишком близко, она слишком очевидна и поэтому не заслуживает описания.

Во времена викингов, когда не существовало письменности, масло, lýsit/ljósmetit, имело огромное значение для всей социальной жизни и ручного труда в зимнее время. Масло использовалось также для смазки и пропитки кож, канатов, сермяжных парусов, уж не говоря о приготовлении пищи.[161]

Одна из величайших загадок, связанных с кораблями викингов, это как можно было защитить их от различных видов корабельных червей, sjómaðkr, способных за короткое время насквозь проесть и уничтожить деревянные поверхности, соприкасавшиеся с солёной водой. Опыт показывает, что невозможно защититься от нападения этих моллюсков[162] при помощи одной смолы, да и в бесплодных северных районах доступ к смоле был довольно ограничен.

Так мы приходим к короткому рассказу из «Саги об Эйрике Рыжем». Викинги попали в «червивое море» к западу от Ирландии, и их корабль стал разваливаться прямо у них под ногами. Некоторым удалось спастись, погрузившись в маленькую лодку, которая «была смазана тюленьей смолой, потому что корабельный червь не может [пробраться] сквозь неё».[163]

У нас не сохранилось рецепта тюленьей смолы, но главным её ингредиентом, скорее всего, было масло из тюленьего или моржового сала.[164] Это вполне соответствует традициям скандинавского кораблестроения: люди использовали животный жир и смолу для защиты кораблей.[165] Моржовый и тюлений жир содержит молекулы, которые легко проникают в древесину и заполняют собой поры. В Норвегии было принято сначала промаслить древесину животным жиром, чтобы он заполнил поры и покрыл её поверхность гладкой плёнкой. А это лишает корабельного червя возможности уцепиться за доску. После этого дерево смолили.[166]

Строительство викингского корабля — дело очень дорогое.[167] Доски, из которых их строили, были рублеными и очень тонкими, что придавало им гибкости и эластичности, а в некоторых морских районах, где мало перемешаны пресная и солёная вода, корабельные черви способны пробуриться через плохо защищённый корпус корабля за несколько недель или месяцев.[168] Защите кораблей следовало уделять особое внимание, и, следовательно, масло являлось не только дорогим товаром для поддержания культурной жизни, но и крайне необходимым веществом в хозяйстве любого конунга, как в наши дни дизельное топливо необходимо любой армии.

В гренландских анналах так говорится о гренландцах скандинавского происхождения, которые отправлялись в походы на север: «Главной добычей там была тюленья смола (жир), ведь там охота на тюленей была лучше, чем поблизости от их поселений. Расплавленное тюленье сало наливали в кожаные мешки и подвешивали на вешала, где их обдувало ветром, пока сало не начинало густеть. Дальше его готовили, как положено».[169]

Существует описание 1588 года крупномасштабного производства тюленьего жира на Белом море. В земле выкапывали ямы и топили тюленье сало при помощи горячих камней.[170] Такие производственные сооружения называют наливными ямами. Они существовали в Северной Норвегии, в Гренландии, у чукчей на берегу Берингова пролива и вдоль всего сибирского побережья.

Из сала одного взрослого моржа (200 кг) можно получить более 100 литров жира, а этого достаточно для наполнения большой бочки. Русские источники утверждают, что во главе списка товаров, которые новгородцы закупали у жителей побережья Сибири в 1000-е годы, значились моржовый жир и клыки, а под жиром здесь подразумевается масло.[171] Масло, шкуры и клыки были наиболее ценными товарами, которые конунг Хьёр мог добыть в своих походах в Бьярмаланд.

Итак, мы движемся к хёвдингу Сторфосны.

Корабли скользят вперёд по глади заливов, мимо шхер и островов, холмов и пляжей, и ведёт их теперь новый лоцман, огромный Гудмунд Скорбный Животом из Фоснавога.[172] Судам предстоит проделать длинный путь в Бьярмаланд, и пройти им осталось ещё немало. Гудмунд проведёт их через район Трёнделаг до Сторфосны, где конунг Хьёр надеется получить тёплый приём.

Но не успели путешественники пройти и половины опасного участка по заливу Хестадвика, как начался кошмар: ветер усилился и стал штормовым. Весь корабль сотрясается под резкими ударами северо-западного ветра, моряки не могут свернуть. Парус гремит, когда ветер подхватывает его, ветер воет в снастях, крики Хьёра, обращённые к брасопщику, тонут в грохоте шторма. Море переливается через борт. Ульв и Гейрмунд вместе с другими вычерпывают воду из корпуса корабля, а Льюфвина и её служанка жмутся друг к другу возле мачты. Когда они проходят мимо залива Свейгьярсунд, к западу от сегодняшнего Кристиансунна, они видят, что у другого корабля возникли проблемы с парусом, который внезапно упал. В следующий миг они уже не видят того корабля. Всё исчезло в одно мгновение, словно судно попало в холодную, пенящуюся пасть Эгира и было проглочено им.

Получила ли богиня моря Ран свою добычу?

Корабль взмывает на вершину волны, моряки снова ставят парус. Люди конунга Хьёра облегчённо выдыхают.

Как только они попадают в убежище у острова Смьёль, погодные условия улучшаются. После того как корабли причалили к красивой пристани в Сторфосне и путешественники поприветствовали местного хёвдинга, конунг Хьёр направляется прямо на капище, расположенное неподалёку от гавани. Как и все остальные, он всё ещё не оправился от пережитого шторма и теперь собирается поговорить со своим другом Тором. Гейрмунд и Ульв следуют за ним. Перед большой рощей богов находится каменное строение круглой формы.[173]

Хьёр собирается поблагодарить своего бога, он уверен, что именно Тор защитил его людей во время прохождения залива Хустадвика. Конунг заходит в языческий храм, падает на колени и, покачивая своей светлой бородой, с пеной у рта взывает к вырезанным из дерева ликам богов.

— Благодарю тебя, друг мой Тор! Ещё много жертв получишь ты от меня. Храни нас на нашем пути! Пошли нам hamingju, удачу, для достижения нашей цели!

Близнецов Гейрмунда и Хамунда Чёрная Кожа называли «очень чёрными». Древнескандинавские прозвища дают нам бесценную информацию о внешности людей, остальные источники крайне скупы на такие сведения. Поскольку у Снорри Стурлусона не имелось прозвища, мы ничего не знаем о том, как он выглядел.

Если двигаться в направлении так называемой физической антропологии, чтобы привязать определённые физиогномические черты к этническим группам, мы затронем непростую тему, и, возможно даже, окажемся на тонком льду.[174] И всё же должно быть дозволено утверждать, что одни народности выглядят иначе, чем другие.

В первом столетии нашей эры Плиний писал о пигмеях с «оливковой кожей», которые жили очень далеко в самой северной части мира. В древнескандинавских источниках народы, живущие у Белого моря, также называют тёмными. В «Саге о Гриме Мохнатые Щёки» Гейррид Гандвик описывается как человек «с чёрной кожей и волосами». Колдуньи и великаны в северных регионах тоже чёрные, а колдунья, с которой сражается богатырь Кетиль Лосось из саг о древних временах, была «чёрной как смоль».

В более поздние времена этнографы Сибири, например Кай Доннер, писали, что саамы, живущие к западу от юраков, «намного светлее самоедов». Фритьоф Нансен во время плавания вдоль побережья Сибири в начале XX века описывал ненцев как «почти безбородых и тёмных, с длинными чёрными волосами».[175]

В древнескандинавских источниках имеется немало описаний людей с тёмной кожей, которых не считают некрасивыми в отличие от братьев Чёрная Кожа. В них, вероятно, речь идёт о людях с тёмным пигментом и чёрных волосах, а вот физиогномически эти люди не сильно отличались от остальных. В описании братьев Чёрная Кожа есть намёк на то, что они могли быть похожи на коренных обитателей Гренландии, которых называли скрелингами. В сагах они предстают некрасивыми людьми с тёмной кожей, чёрными волосами и плоскими широкими лицами. Мы знаем, что инуиты изначально родом из Сибири, и древние норвежцы подобным образом описывают монголоидный тип внешности.

С некоторым удивлением сага повествует о том, что Кетиль Лосось захотел лечь с саамской женщиной, несмотря на то что у той «лицо было шириной с локоть». Старая мера «локоть» составляет приблизительно 50 сантиметров — такой же длины были мечи конунга Хальва! На древнескандинавском такой способ выражаться называется ýkjur («преувеличение»), а смысл в данном случае заключается в том, что у женщины плоское широкое лицо, и это выдаёт в ней монголоидную внешность. Европейский взгляд на внешность инуитов, вероятно, дожил до более поздних времён. В XVI веке англичане писали, что встреченные ими самоеды имели «ужасный вид».[176]

В более поздних европейских, а особенно в русских источниках говорится, что самоеды поедали друг друга, забивали своих детей, чтобы угостить гостей, имели широкие плоские лица с маленькими глазами, на которых отсутствовали носы.[177] После этого исследователи обратили внимание, что юраки-самоеды, проживающие западнее всех остальных, имеют монгольский разрез глаз, и это отличает их от других самоедских народов, а кроме того, их кожа более тёмная, чем у енисейских самоедов.[178]

Судя по всему, бьярмов конунга Хьёра надо искать среди самоедских народностей, но проблема заключается в том, что, как выяснилось, самоеды — это собирательное название множества разнообразных народностей. Как мы уже говорили, древние норвежцы могли называть бьярмами карелов или вепсов, но у этих народов германская физиогномика, их описывают светлокожими и голубоглазыми.[179]

Существует дополнительный фактор, подтверждающий достоверность сведений «Книги о занятии земли» о том, что корни братьев Чёрная Кожа находятся на далёком Севере. Гейрмунда называют колдуном. Описание его встречи с христианством похоже на то, как исландцы описывали владеющих колдовством саамов (ноайди) во время их встречи со светом Христовым:[180]

А на земле Гейрмунда была лощина, от которой, как он говорил, он предпочёл бы избавиться, будь его воля, и больше всего вот почему:

«Есть в той лощине одно место, и всегда, когда я смотрю туда, в глаза мне ярко сверкает свет, что мне не по нраву. И тот свет всегда над рябиновой рощей, что растёт в одиночестве под склоном».[181]

Свет, которого в этой саге не выносит Гейрмунд, исходит от церкви, которая будет возведена посреди рябинового леса сто лет спустя. Судя по этому рассказу, Гейрмунд должен был обладать способностями прорицателя или провидца, которые часто приписывают лучшим саамским предсказателям. Смысл рассказа может основываться на древних знаниях о том, что бьярмы конунга Хьёра принадлежали к шаманскому народу. Как известно, это народы самых северных прибрежных районов Арктики, как саамские, так и к самоедские.[182] Мы помним, что существуют научные подтверждения тому, что именно самоедов арабы считали жителями Юры и Страны Мрака.[183]

Бьярмы, с которыми заключил союз конунг Хьёр, безусловно, проживали где-то к востоку от Белого моря. Они занимались промыслом морских млекопитающих и производили помимо прочего кожаные канаты и масло, добывали клыки и, вероятно, охотились на пушных зверей и собирали гагачий пух. Они были шаманским народом с тёмной кожей и монголоидными чертами лица.

После недолгого пребывания у хёвдинга Сторфосны конунг Хьёр и его спутники двигаются дальше, к острову Ньярдэй (совр. норв. Нэройя) в Северном Трёнделаге, где живёт родня конунга. Они причаливают с северной стороны острова в красивой естественной гавани, которую позже назовут Мартнассунд. Мы приближаемся к той области Норвегии, которую исландцы в своей литературе чаще всего называли Храфниста Hrafnista, сегодня это Рамста на острове Йоа в области Иттер-Намдален в Северном Трёнделаге.[184] Мы находимся на родине бабушки Хьёра, Хильд Стройной, дочери могущественного Хёгни с острова Нэройа (Ньярдарэй), где до сих пор правит старый богатырь Сёльви Хёгнасон. Сёльви — младший брат Хильд, которая покинула этот мир много лет назад.

О конунге Сёльви рассказывается в «Саге о Хальве». Сага говорит, что он с сестрой Хильд вместе с Хьёрлейвом Женолюбом отправился в Бьярмаланд. Позднее некоторые соратники конунга Хальва искали у Сёльви убежища после того, как Хальва предали и сожгли в его собственном доме.

«Книга о занятии земли» добавляет, что Хьёр «отомстил за своего отца вместе с Сёльви Хёгнасоном». Видимо, это отсылка к походу против конунга-предателя Асмунда в компании лучших воинов Хальва, включая Рока Чёрного. Несмотря на то что этот поход был хорошо знаком автору «Книги о занятии земли» и его современникам, нам известно о нём лишь только то, что он состоялся задолго до похода в Бьярмаланд, о котором мы говорим. Как и во многих других случаях, писатель исходит из того, что читатели и слушатели прекрасно знают, на что он ссылается, поэтому не затрудняет себя описанием подробностей. Само это явно свидетельствует о существовании устной традиции.

На острове Ньярдэй путешественников встречают тепло. На пир прибывают также жители Храфнисты.

Вечером собравшиеся решают не отступать от старинной пиршественной традиции, которую ещё называют «поединком» («то, в чём участвуют двое»). Она заключается в том, что мужчина и женщина садятся друг напротив друга за столом и пьют из одного рога. Пары составляются случайным образом. Гейрмунду выпало разделить рог со старухой по имени Торгерд. На её морщинистом лице горят глаза. Хоть она и консервативна, что называется forn í skapi, но многое может порассказать юному Гейрмунду о величайшем из всех богатырей, его дедушке Хальве и его людях. Она говорит, что богатыри Хальва думали, как один человек, а не как множество, а когда они сражались, то сражались, как один.

Гейрмунд слушает рассказы и о старых богатырях из Храфнисты, о Кетиле Лососе, Гриме Мохнатые Щёки и об Одде Стреле. Старуха помнит захватывающие истории о том, как они сражались с великанами и троллями в горах на далёком Севере, там, куда следует Гейрмунд. Он не доверяет каждому её слову, она умеет присочинить, ljúgfróðir. А может, он не хочет верить её рассказам о тех краях, потому что сам направляется туда? Скальд Эрп Сутулый, к полному восторгу публики, исполняет песнь о древних временах Хальва. Эрп декламирует слова ритмично, у него получается что-то вроде викингского рэпа.

А после этого гости и хозяева, рассевшись за длинным общим столом, набрасываются на ягнёнка, целиком зажаренного на вертеле.

Получив подкрепление от родичей с Ньярдэй, конунг Хьёр и его спутники двигаются дальше. Старый богатырь Сёльви Хёгнасон правит большим кораблём, для него это не первый поход в Бьярмаланд. Гейрмунд стал чувствовать себя намного увереннее после того, как его команда пополнилась новыми людьми, к тому же родичи с Ньярдэй прекрасно знакомы с северными судоходными путями.

Следующая остановка — в большой усадьбе Санднес на острове Алстейн в регионе Хельгаланд. Здесь правит богатый хёвдинг Сигурд. Его юная дочь Сигрид — самая красивая девочка из всех, что доводилось видеть Гейрмунду и Ульву, они мечтают взять её с собой в путешествие. Но Сигрид останется дома, где и встретит свою судьбу. Через несколько лет её второго мужа Торольва Квельдульвссона люди Прекрасноволосого зарубят у неё на глазах в Санднесе.

Вечером Гейрмунд замечает старуху, сидящую в углу пиршественного зала. Он подходит к ней и садится на скамейку. У неё на шее нитка из стеклянных бусин, на голове — шапка из меха ягнёнка, рукой в белой перчатке из кошачьей шкуры она держит красивую резную трость. Гейрмунд представляется, но поскольку она плохо видит, а в углу темно, она медленно проводит по его лицу кончиками пальцев, торчащих из кошачьей перчатки.

— Твоя кровь с севера, — удивлённо произносит она. — Твой народ могущественнее, чем мои видения. Грядут большие перемены, юноша, и не все из них наши предки одобрили бы.

Она говорит, что в стране растёт один воин, который обретёт такое могущество, что никто не сможет ему противостоять. Этот конунг с бычьей шеей подчинит себе всю страну от севера до юга, и пока не сделает этого, не станет стричь свои волосы. Тот же, кто не покорится ему, погибнет или сбежит из страны. Прольётся много крови. Она говорит, что Гейрмунд разделит судьбу многих уроженцев этих мест: жизнь в изгнании в чужой стране.

— В какой стране? — спрашивает Гейрмунд.

— Посреди океана лежит огромный остров, там из земли идёт дым, а у берегов резвятся красные киты. Ты обретёшь могущество в этой новой стране, но я не вижу того, кто придёт тебе на смену…

— Почему?

— Всё исчезает, всё исчезнет, — говорит она.

Гейрмунд с тяжёлым сердцем отходит от неё, но напоследок она просит его помнить старую поговорку: с такой роднёй врагов не надо, frændur eru frændum verstir.

Поиски самоедов конунга Хьёра оказались масштабными. Сначала они привели меня на одну конференцию в Сибирь, где я выдвинул гипотезу, что предки Гейрмунда принадлежали к одному из самоедских народов. Российские коллеги полагали, что речь может идти о «европейских» самоедах, которые в древние времена пришли в бассейн Белого моря. Мои познания в этой области были довольно незначительными, но должен же существовать специалист по таким вопросам?

В один холодный и прекрасный февральский день 2012 года меня пригласили в Хельсинки, поскольку один роман, который я написал несколько лет назад, был номинирован на Литературную премию Северного Совета. Но я с гораздо большим нетерпением ждал встречи с человеком, которого так долго искал, со специалистом по культуре народов Сибири и к тому же специалистом по ненецкому языку, с ведущим мировым экспертом в этой области. С начала XX века, после научных экспедиций в Сибирь Кая Доннера, финны стали одними из лучших знатоков языков и культур той части мира. Если всё пойдёт так, как я надеюсь, я смогу преодолеть последнее препятствие на пути к завершению этой книги. Я иду по Университету Хельсинки между величественными зданиями, которые спроектировали русские архитекторы. Солнечный свет отражается от снега и оттого становится ослепительным вдвойне.

Я чертовски нервничаю.

У меня имеются мысли относительно происхождения Гейрмунда, но через несколько минут учёный может беспощадно вдребезги разбить все мои гипотезы.

Тапани Салминен преподаёт на Кафедре финно-угорских исследований и работает над ненецко-английским словарём, первым в своём роде. В дверях стоит высокий голубоглазый блондин, настоящий карел. Он тепло приветствует меня и приглашает в кабинет. Я вкратце рассказываю о проекте, посвящённом Гейрмунду Чёрная Кожа, после чего Тапани делает краткий обзор культуры ненцев, тех, кого раньше называли самоедами. Оказывается, он один из немногих, кто специализируется как на лесном ненецком, так и на тундровом. Он говорит, что тундровые ненцы раньше проживали лишь в глубине материка. Это означает, что во времена викингов они были кочевниками и охотниками на сухопутных животных, а не прибрежными жителями.

— Поэтому, — говорит Тапани, — представляется маловероятным, что Гейрмунд и его люди могли иметь с ними контакты.

— Как знать…

— Нереально! — восклицает он.

Так лопнула моя гипотеза о самоедах. Скоро я снова выйду на улицу и, сощурившись, буду глядеть на солнце, как Гейрмунд на Христа, и буду знать ещё меньше, чем раньше.

— Многие слова, обозначающие вещи, связанные с морем, например, названия различных видов тюленей и морских млекопитающих, в ненецком языке являются заимствованными, — продолжает Тапани. — Из какого языка тундровые ненцы их заимствовали, установить не удалось, но факты говорят в пользу того, что эти слова пришли от их соседей с побережья.[185]

В таком случае это единственное, что сохранилось из языка прибрежного народа.

— Что за соседи? Что за прибрежные жители? — интересуюсь я.

Тапани берёт лист бумаги и начинает записывать все названия, которыми обозначают этот народ, народ, который ненцы в своих легендах называют народом сихиртя. Сиртя, сииртя, а по-русски — СИХИРТЯ.

Выясняется, что ненцы считают народ сихиртя коренным народом, а также своим предшественником на сибирском побережье. Например, об этом рассказывается в ненецкой легенде «Вадесисалоку» о великане, который живёт у моря и ловит китов.[186]

Другой пример — старинная ненецкая народная песня, которая, по мнению одного русского археолога, намекает на коренной народ, живший на морском побережье:

Морские скакуны скачут по волнам, главный ориентир теперь — ледник Свартисен по правому борту. На море полный штиль. Следующая остановка — Стейген на острове Энгельэйя, где трон хёвдинга занимает Лодин Крючок — прадед богатыря Финнбоги Сильного.

Посередине Вестфьорда конунг Хьёр отдаёт приказание спустить паруса и велит всем достать крючки и верёвки, потому что, по его словам, если здесь, у Лофотенских островов, не будет палтуса, то его нигде не будет.

Вскорости Гейрмунд ловит на крючок большую рыбину — для того чтобы затащить её на борт, требуется три человека. К безумной радости наблюдателей, огромная рыба выворачивается из рук Гейрмунда, когда он пытается разрезать её ножом. Моряки вылавливают несколько рыбин, которых они сварят в следующем порту, засолят и разрежут на тонкие полоски для сушки, чтобы потом разнообразить свой рацион.

Парни на борту едины во мнении относительно рыболовной удачи Гейрмунда: Эгмунд Слюна считает, что Гейрмунд наверняка побывал в постели Сигрид на Алстейне.

«Ok barnat hana rækilega!» — добавляет Эйвинд Широконосый, «и хорошенько её оплодотворил».

На острове Энгельэйя тем вечером у очага сидит седобородый старец и рассказывает истории. Собравшиеся слушают одну из самых популярных любовных историй викингского времени, о Хагбарде и Сигни, которые смогли воссоединиться в любви лишь после смерти. Они были своего рода Ромео и Джульеттой, испытавшими на себе разрушительные последствия кровной мести. Людям Хьёра до сих пор не доводилось слышать историю о Хагбарде и Сигни, рассказанную так красиво и сочно. Считается, что отец Сигни, конунг Сигар, который повесил Хагбарда, жил в Стейгене.

Молодой Эйвинд Лодинссон приглашет Гейрмунда, Эрна и Ульва на верховую прогулку по острову. Он показывает им Холм Хагбарда и кладовые Сигни, и эта поездка запоминается родичам, потому что в языке скальдов они постоянно натыкаются на отголоски этого древнего сказания. Виселицу называют Скакуном Хагбарда, а висельную петлю — Обрывками кожи Хагбарда. Увидеть, где разворачивались те события, очень интересно. Гейрмунд и Ульв считают, что некоторые выходцы из Согна в их команде портят всё веселье, когда заявляют, что Хагбард похоронен в Урнесе на их родине.[202] Потом конунг Хьёр рассказывает, что однажды повстречал данов, которые были уверены, что Хагбард и Сигни всю жизнь прожили в землях данов. Совершенно очевидно, что многие любили эту романтическую историю.

Позже тем же вечером у очага собираются серьёзные мужчины. Лодин Крючок говорит Сёльви и Хьёру, что попытка незаметно пробраться через владения одного хёвдинга из этих мест, Грьотгарда, может оказаться слишком рискованной[203]. У Грьотгарда есть союзники повсюду: от Тронднеса на юге до Анднеса на севере, утверждает Лодин. Попробовать миновать его владения, не заходя в шхеры, не получится, потому что люди Грьотгарда дежурят на западном берегу острова Андэй. Лодин считает, что путешественникам лучше всего встретиться с ним по дороге на север и сразу договориться, какую часть груза из Бьярмаланда получит Грьотгард. Крючок утверждает, что Грьотгард стал настолько могущественным, что вопрос, который он не может решить, считается не имеющим решения.[204]

Лодин Крючок предлагает Хьёру и Сёльви взять с собой на остров Бьяркэй сорок вооружённых человек на двух кораблях. Сделать для них больше он не в силах. Это означает, что на переговорах у них за спиной будет находиться около 75 вооружённых людей. И он знает твой род, говорит Лодин Хьёру со смиренным выражением лица.

Но потом добавляет: «Хотя Грьотгард не склоняется ни перед кем, кроме богов».

В ходе нашего разговора Тапани перечисляет источники, которые советует мне почитать, и я начинаю испытывать определённое облегчение. Моя гипотеза о контактах между древними норвежцами и ненцами разрушилась, но Тапани указал мне на другой народ, о котором я хочу узнать больше. К великому счастью, он оказался терпеливым человеком и в следующие месяцы добросовестно отвечал на все мои электронные послания.

Но в тот февральский день случилось кое-что ещё, то, что я воспринял как небольшую сенсацию.

Посреди своего монолога о сихиртя Тапани внезапно умолк и спросил меня:

— Как, вы сказали, переводится прозвище вашего викинга?

— Тот, у кого чёрная кожа, — ответил я.

— Почему я не подумал об этом раньше?! — воскликнул Тапани, ударяя ладонью по лбу. Он позвал меня пройти с ним в университетскую библиотеку.

— Взгляните на ненецкое слово, обозначающее этот народ, сихиртя, — сказал Тапани, отыскав русские и немецкие словари и книги об этимологии ненецкого языка. Он указал на одно место в «Juraksamojedisches Wörterbuch» Т. Лехтисало и сказал, что у ненцев «сихиртя» — не только существительное, но и глагол, а это, по мнению Тапани, имело отношение к этимологии этого слова. В словаре глагол «сихирш» переводится как «ein schwarzes, fremdartiges, altes Aussehen annehmen», то есть «сихиртиться» означает «получить чёрную, чужеродную и древнюю внешность».[205]

Потом он взял ненецко-русский словарь Н. М. Терещенко, который предоставлял свой перевод того же глагола: «получить лицо землистого цвета».[206]

Позднее стало известно, что означает «получить лицо землистого цвета». Англичанин, совершавший в 1550-х годах плавание в районе полуострова Канин, писал, что сибирские прибрежные территории «чисты, на них не растут деревья… здесь есть только чёрная земля».[207] Такое выражение имелось и в древнескандинавском языке и было связано с цветом лица — «быть чёрным, как земля».

Ненецкое слово «сихиртя» означает, таким образом, «люди с чёрным лицом или внешностью».

Конечно же, именно такой цвет кожи голландец пытался объяснить проживанием в задымлённом помещении!

Прямо там, в библиотеке, мне пришлось сесть. Сердце стучало, пропуская удары через один, как обычно во время больших потрясений. А потом я почувствовал, как по телу разливается бесконечная радость. Наконец-то, после всех моих поисков, подумал я. Наконец-то я перевалил через последнюю гору. Придя в себя, я увидел, что Тапани ожидает от меня какого-нибудь комментария, и я сумел выдавить из себя:

— «Сихиртя» означает то же самое, что «heljarskin»!

— Снова направляетесь мстить за своего родича Хальва, или же правдивы слухи, что вы едете на север торговать?

Грьотгард — относительно невысокий крепкий мужчина, говорит в нос, но довольно громко. На кожаном поясе у него короткий саксонский меч[208], на плечи наброшен красный плащ, на длинных седых косичках — золотые украшения. У него огромный мясистый нос, из-за которого он вполне справедливо мог бы получить прозвище Широконосый. Чёрные глаза, суровый взгляд. Ульв обращает внимание названого брата на то, что под плащом у Грьотгарда жилет из спермацетового мешка кашалота. Об этом редком легендарном предмете одежды Гейрмунд слышал, но считал такие рассказы байками.

Они находятся на острове Бьяркэй, на большом хуторе, который расположен рядом с Нергордской гаванью. Люди Хьёра заполняют один просвет между постройками, люди Грьотгарда — другой.

Слово держит конунг Сёльви. Дружелюбным тоном он рассказывает, что конунг Хьёр совершает мирный поход с целью найти невесту для юного Гейрмунда.

— Слишком часто ты, Хьёр, проходил по нашему морскому пути, не отдавая нам доли своих товаров. Ты понимаешь, что будет означать, если вы наполните свои корабли до того, как мы придём к соглашению Eyðisk þat sem af er tekit! — «Истратится то, что отнято».

— Дорогой Грьотгард, конунг Хьёр никогда не платил саамский налог на твоей территории, — продолжает Сёльви, — ведь его народ живёт далеко от земель, где ты собираешь налоги. Ты и твои люди, разумеется, тоже можете торговать с бьярмскими родами на востоке. Они хотят иметь больше торговых партнёров, чем наша небольшая экспедиция.

— Немного можно будет взять у Двины после того, как вы загрузите свои корабли, и не говори со мной, как с ребёнком, Сёльви! — резко отвечает Грьотгард.

Так протекают переговоры.

Гейрмунд больше всего опасается, что они закончатся битвой на этом дворе. Обе группы мужчин готовы вынуть мечи из ножен. Наконец в разговор вступает конунг Хьёр. Он говорит о том, какой процент получит Грьотгард, и протягивает ему обоюдоострый франкский меч[209] с отделанным золотом эфесом — дорогой подарок. Обстановка слегка разряжается.

Конунг Хьёр твёрдо отказывается от предложения Грьотгарда отправить с ним один из своих кораблей, сколько бы раз Грьотгард ни упоминал об этом. Это дорого обходится Хьёру, но он любой ценой хочет скрыть свои контакты в Бьярмаланде от людей, подобных Грьотгарду.

Почему исчез народ сихиртя?

Ирония судьбы заключается в том, что европейцы, которые первыми описали прибрежных самоедов, вероятно, также поспособствовали их исчезновению. Морж, несмотря на свой грозный вид, является хрупким и уязвимым природным ресурсом. При первом контакте животные могут проявить полное безразличие к людям, поэтому охотники легко могут убить большое количество особей. Это задокументировано в разных свидетельствах европейских китобоев. Описания, которые относятся к XVII веку, рассказывают, как несколько человек за короткое время смогли убить до 900 моржей при помощи только копья — или до тех пор, пока рука не устала колоть, а копья переломались.[210] Лишь малая часть добычи уместилась на кораблях — головы с драгоценными клыками.

Моржи никогда не возвращаются на разграбленные лежбища, они уходят дальше на север, некоторым животным в стаде достаётся должность стражей, тогда морж превращается в более трудную добычу.[211] Так же дело обстояло на сибирском побережье.[212]

Традиционные охотничьи культуры, вероятно, всегда лучше европейцев умели эксплуатировать моржовые ресурсы, например, они никогда не трогали животных в процессе размножения. В конце XIX века именно эти народы высказывали озабоченность по поводу массового европейского промысла моржей.[213] Они не могли следовать за моржами, отступавшими от европейцев на острова Карского моря, — каяки самоедов были безнадёжно плохи для передвижения по тем опасным водам.[214] Едва ли случайным является взрывной рост оленеводства у ненцев начиная с XVII века. Древние морские богатыри, жившие на побережье, должны были принять решение смешаться с оленеводами-кочевниками из тундры, если хотели сохранить основу своего существования. Они перебрались из прибрежных землянок в чумы в тундре.

В точности то же самое, вероятно, произошло у берегов Норвегии уже в IX веке. В описании своего путешествия Оттар упоминает, что вместе с шестью людьми он за два дня убил 60 китов. Несмотря на то, что цифры кажутся реальными, если бы речь шла об охоте на моржей, но в записях Оттара имеется вопиющая непоследовательность. Он описывает массовое истребление моржей, но подчёркивает, что «лучшая охота на китов — в его родной стране». И в то же самое время он преодолевает весь долгий путь в Бьярмаланд, чтобы добыть моржей? Вероятно, это объясняется тем, что Оттар имеет в виду больших китов, а не моржей, когда говорит об охоте в своей родной стране, потому что их он тоже упоминает в записях. Походы Хьёра и Оттара показывают, что вдоль северного пути и на Кольском полуострове моржей в IX веке было немного. Возможно, там оставались небольшие стада, но они уже лишились «невинности» и поэтому перестали быть лёгкой добычей. Охотникам следовало двигаться дальше на восток, где ещё не бывал «белый человек» и не разграблял лежбища.

Спустя несколько столетий скандинавские поселенцы в Гренландии, которым приходилось двигаться за стадами всё дальше на север, вызовут такую же реакцию у моржей.

Существуют источники, которые утверждают, что древние норвежцы могли называть бьярмами самоедские народы.

На дворе 1238 год. Чингисхан уже мёртв, его сын Угэдэй направил огромное войско под предводительством полководца Батыя на завоевания Северной Руси. Исследователи указывают, что это совпадает со сведениями, которые предоставляет «Сага о Хаконе» — история Хакона Хаконссона, конунга Бергена в 1217–1263 годах: «Пришли к нему [к Хакону] многие бьярмы, бежавшие с востока от татарской войны, и он крестил их и отдал им фьорд под названием Маланген».[217] Таким образом, конунг Хакон размещает бьярмов в центральной части Тромсё. Он должен был знать, что эти бьярмы не занимаются земледелием, а ведут такой же образ жизни, как прибрежные саамы.

Кем же были бьярмы, искавшие убежища в Норвегии? Другой независимый источник может ответить нам. В 1246 году Иоанн де Плано Карпини был направлен папой Иннокентием IV в путешествие для сбора информации о культуре и военном мастерстве монголов (татар). Карпини пишет помимо прочего о борьбе монголов с далёким северным народом, самоедами:

И двигались они дальше на север, и пришли к паросситам, у которых такие маленькие животы и такие маленькие рты, что они ничего не едят, но когда они варят мясо, то стоят вокруг котла и вдыхают пар и дым и тем насыщаются. Если они едят, то очень мало. После паросситов пришли они к самогетам [самоедам], которые живут только охотой, селятся обычно в чумах [палатках] и носят одежды из звериных кож. Оттуда отправились они на землю в море, где повстречали необычных чудовищ: по их словам, ноги чудищ были похожи на ноги быка, и были у них головы, как у человека, а лица, как у собаки. Казалось им, что два слова выговаривали они по-человечьи, на третьем начинали лаять, как собаки.[218]

Монголы повстречали чудовищ и попытались понять их язык, и можно задаться вопросом, не могли ли эти существа быть моржами полуострова Канин, т. е. «земли в море»?[219] У моржа круглая голова, как у человека, а морда действительно напоминает собачью.

Некоторые историки сомневаются, что экспансия монголов зашла так далеко на север, но, возможно, оказавшись в сибирской тундре, монголы как раз ощутили себя «в своей стихии».[220]

Стоит отметить одну вещь. Может показаться странным, что монголы никак не комментируют внешность самоедов, живущих «на краю света», которые окружены безротыми людьми на юге и чудовищами с собачьими головами на севере. Однако этот факт перестаёт быть странным, если вспомнить, что эти самоеды имели монголоидный тип внешности, как и сами монголы.

Когда все нити собираются воедино, то становится вполне вероятным, что некоторые самоедские народности, подвергшись монгольским набегам, бежали на запад около 1238 года. Сейчас невозможно определить, о каких именно самоедах идёт речь в этом случае, единственное, что нам известно, — они походили на прибрежных саамов. Соотнеся записи Карпини и Стурлы Тордссона, можно выяснить, что древненорвежский термин bjarmar охватывает самоедские народы. По мнению этнографов Сибири, группы самоедов в древние времена проживали даже на Кольском полуострове.

Пока морские скакуны Хьёра и Сёльви бороздят воды у побережья Вардё, направляясь к берегам Мурмана, к востоку от этих мест разворачивается иная история. Там живёт народ, который утверждает, что мир возник, когда гагара достала из моря ком земли и он принялся расти и превратился в Землю. Там одни люди живут в землянках, крытых шкурами, а другие в чумах. Они занимаются промыслом зверя и ловлей рыбы и используют собак в качестве средства передвижения. Они рассказывают друг другу легенды о полулюдях: о людях с одним глазом, одной рукой и одной ногой. Ветер поднимается, когда птица Минлей машет семью парами своих крыльев, а северное сияние показывает перемещение мертвецов по небу над тундрой.[221]

Давайте представим, что мы находимся в земляном доме народа Льюфвины. Пока рассказывают легенды, шаман сидит у огня и разогревает свой бубен. Помещение наполнено дымом, он должен очистить людей перед началом церемонии. Один старик пересказывает свой недавний сон: ему приснилось, что он вместе с другими ловил моржей и одно из животных было намного меньше остальных. Только он собрался метнуть в него гарпун, как заметил, что перед ним никакой не морж, а женщина. Она оказалась принцессой, которая очень давно уехала отсюда с белыми людьми.

Кто-то считает, что его сон несёт важную весть.

На шамане маска, украшенная птичьими перьями, рыбьими костями и клыками. Сперва он слабо бьёт по разрисованному бубну, постепенно удары становятся увереннее и ритмичнее. Полоски меха, свисающие с бубна, раскачиваются и ударяются об ободок. Шаман поднимается, его тело медленно двигается в такт ударам бубна, он грациозно танцует вокруг огня, песня звучит громче, свет пламени отражается от кожаного бубна. Звуки, исходящие из глубин горла шамана, смешиваются с красивой ритмичной песней. Наступает некий транс, люди смотрят на огонь невидящими глазами, и вот шаман падает на пол и лежит, словно мёртвый.

Никто не прикасается к нему. Никто ничего не говорит. Люди в землянке ждут. Шаман покинул своё земное тело, одни считают, что он обратился птицей, другие — рыбой. Самое важное — он вернётся назад.

Спустя час шаман пробуждается.[222]

Он заглянул в мир духов и принёс большие новости. Он увидел приближение множества духов — двойников человека в образе маленьких девочек.[223] Конунг белых людей, принцесса Лоухниана, их сын и многие-многие другие находятся в море, в огромных плавучих гамаках, влекомых ветром. Они идут сюда, к Мезени. Они будут здесь через несколько дней, если только птица Минлей пошлёт им ветер!

Пустоши по правому борту. По левому борту — бесконечное море. Свежий арктический ветер кусает пальцы на руках и ногах. Все молчат. Стоит тишина, люди насторожены и немного напуганы, только иногда слабо потрескивают снасти и деревянный корпус корабля, ветер шелестит в парусах. В один из дней моряки замечают дым, поднимающийся вверх у устья одной из рек. Это помогает. Но Хьёр не хочет останавливаться у этих людей: они чужаки, но не «правильные» чужаки.

В один из дней к борту корабля подплывает огромный кит. Гейрмунд и Ульв вздрагивают, увидев громадное чёрное животное. Они слышали немало рассказов о том, как самки китов в период спаривания набрасываются на корабли и трутся об их кили. Один из людей Хьёра берёт копьё и готовится вонзить его в кита, но конунг Хьёр кричит, чтобы тот не вздумал так делать, ведь кит может напасть на судно! Хьёр отзывает людей в сторону и просит их кричать изо всех сил. Они отпугивают кита своими воплями, удаляясь, он издаёт жутковатые звуки.[224]

Нам доподлинно неизвестно, где именно в области Халогаланд находилась усадьба Оттара, но ему, во всяком случае, пришлось плыть как минимум шесть дней на север, прежде чем достичь поворота на восток — вероятно, у мыса Нордкапп. «Сутки пути на корабле» — не слишком точное определение, но при попутном ветре, при ветре с северо-запада, которого дожидался Оттар, он мог пройти вдоль северного берега Кольского полуострова за четыре дня, при этом он, по его словам, постоянно видел «пустоши по правому борту, по левому борту — бесконечное море».

После того как береговая линия стала поворачивать на юг, Оттар плыл вдоль побережья пять дней, пока он и его люди не увидели огромную реку, уходящую вглубь суши. Тогда они повернули и направились к этой реке. Так Оттар описывал своё путешествие при дворе короля Альфреда около 880–890 годов н. э.[225]

Большинство исследователей сходятся во мнении, что Оттар, вероятно, добрался до бассейна Белого моря, но дальше мнения расходятся.[226] Оттар не единственный житель древней Норвегии, кто ходил к Белому морю во времена викингов, и довольно много случайных факторов могли повлиять на достижение конечной цели путешествия. Бьярмаланд не имел чётких географических границ. Учёные предлагают включить в него южную часть Кольского полуострова, все берега Белого моря и далее районы восточнее Мезени.[227]

Единственное, что можно с уверенностью утверждать, основываясь на древнескандинавских источниках, Бьярмаланд — страна, в которую попадаешь, если идёшь на восток, доплыв до крайней северной точки (Нордкапп).

Я могу представить себе, что Хьёр и его люди взяли курс на остров Моржовец, когда береговая линия начала поворачивать на юг, после чего проследовали к устью Мезени. Возможно, конунги Сёльви и Хьёр обладали бесценными сведениями, которыми не хотели делиться с другими, а именно: надо продолжать двигаться на восток тем же курсом, когда береговая линия начнёт поворачивать к югу.

Многое говорит в пользу того, что Мезень являлась конечным пунктом путешествия. Места обитания моржей расположены к востоку от Белого моря, не в самом его бассейне. От реки Поной на Кольском полуострове (там, где береговая линия начинает поворачивать к югу) до Мезени в два раза ближе, чем до Северной Двины. Выяснилось также, что в Средние века в поселении у Мезени организовывались торги, на которые съезжались проживавшие на большом расстоянии народы. Эта традиция может уходить корнями в древние времена.

Но важнее всего то, что в древние времена на восточном берегу Белого моря существовала морская охотничья культура. У этих охотников имелись в тундре соседи, которые отмечали, что люди прибрежного народа были чёрными и занимались промыслом моржа, тюленя и кита.

Корабли проходят мимо острова Моржовец, расположенного в центре Мезенской губы. В те времена остров всё ещё с гордостью носил своё имя. От тысяч животных с огромными клыками и раздутыми телами, лежащих друг на друге вдоль всей прибрежной полосы, исходит резкий запах.

Мужчины на борту не могут скрыть своего восторга: никогда раньше они не видели такого количества моржей. Гейрмунд замечает, что отец улыбается, хотя изо всех сил пытается скрыть свою радость, как умеют только настоящие скандинавские мужчины. Все на борту издают вздох облегчения. Мужчины пересаживаются в лодку и направляются к устью Мезени. В пути они поют ритмичные гребцовские песни. Льюфвина и её бьярмские служанки обнимаются и плачут от радости, увидев знакомые, дорогие сердцу места.

В 2010 году я поехал в Сибирь, где выступил с докладом о The Black Viking на третьем археологическом конгрессе в Ханты-Мансийске. Изначально я должен был прочитать пленарный доклад длиной в час, но по прибытии меня попросили сократить выступление до получаса. Когда я наконец вышел на сцену, выяснилось, что переводчики уже разошлись по домам, и одной русской женщине пришлось прямо с листа переводить мою речь. Таким образом, у меня осталась всего лишь четверть часа для представления гипотезы о том, что Мезень являлась конечным пунктом похода норвежского торговца моржами Хьёра Хальвссона.

В зале присутствовало около четырёхсот русских археологов, и в последующие дни я выяснил, что они с безграничным скептицизмом относятся к источникам, которые не базируются на археологических находках. Один из них, профессор Владимир Шумкин, поднялся после моей презентации и, назвав моё предположение интересным, спросил, как я могу доказать существование таких контактов? Есть ли у меня источники помимо «мифологии»?

Иными словами: на какие археологические находки я могу сослаться?

Я стоял на сцене весь вспотевший и нервный и не мог дать внятного ответа. Я выдвинул довольно смелую гипотезу, но из-за нехватки времени не смог её обосновать, и это случилось перед крайне критично настроенной публикой. И я не мог сослаться ни на одну находку!

Тогда я упомянул мнение Андрея Головнёва, а именно тот факт, что правление Чингисхана не оставило практически никаких материальных следов. Надо ли нам в таком случае сомневаться в его существовании? Однако мои слова не вызвали бурю восторга.

Тогда со своего места поднялся другой русский археолог, профессор Николай Кренке. Он рассказал, как в 1991 году побывал в музее Салехарда (Обдорска). Салехард расположен у устья реки Обь на полуострове Ямал, недалеко от тех мест, где проводились упоминавшиеся ранее раскопки, в результате которых были обнаружены следы охотничьей культуры (см. карту Колы и Оби, стр. 108).

У устья Оби была сделана удивительная находка, которую никто в музее по незнанию не мог объяснить, пока не появился Николай: скандинавская фибула приблизительно 900 года![228]

Каким невообразимым образом она там появилась? В 1200 км на восток по прямой от Мезени!

После того как Николай завершил свой рассказ о скандинавской фибуле с Оби, которая, как он предположил в своей статье 1995 года, имеет норвежское или шведское происхождение, все критические голоса в зале стихли. Археологи получили доказательство.

Хьёр прибыл не только ради торговли. Он уже немолод и хочет обеспечить своим потомкам доступ к тем же товарам, что есть у него, не только к тем же ресурсам. Но всё не так просто. Хьёр со своими людьми не может просто высадиться на острове Моржовец, забить столько моржей, сколько сможет, и наполнить свои корабли. Одно дело добраться до этих мест, но совсем другое — охотиться на зверя, а потом изготовлять канаты из шкур и масло из сала. Если они станут всё делать сами, то вряд ли успеют вернуться домой до осенних штормов. Нарезать моржовую или тюленью шкуру тонкими полосками — работа, требующая много времени и труда, морж весит около 800 кг, и с его тушей нелегко иметь дело. Мы помним также, что Оттар отправился к Белому морю не за шкурами морских млекопитающих, а за 60-локтевыми канатами из моржовых и тюленьих шкур.

Для производства масла из сала требуется много времени. Сало же занимает на корабле слишком много места, к тому же во время пути оно может прогнить или зачервиветь. Поэтому, по свидетельствам источников, путешественники заключили союз с охотниками. А единственный способ обеспечить длительный союз — это поступить так, как поступил в своё время сам конунг Хьёр: женить сына на женщине из народа охотников.

Судя по всему, Гейрмунд женился на женщине из этого народа. Мы не знаем, как правильно произносилось её имя, знаем только, что древние норвежцы называли её Illþurrka, Ильтурка. Так древнескандинавский язык фонетически адаптировал слово из неизвестного иностранного языка. Если судить по сказаниям и топонимам, то Ильтурка похоронена где-то под каменным кругом посередине между главными усадьбами Гейрмунда в Исландии. Если верить легендам, она владела колдовством и была шаманкой.

Мы почти ничего не знаем об этой женщине с загадочным именем из-за ксенофобской позиции исландских историографов.

Она стоит перед ним посреди сибирской равнины. Она кажется совсем крошечной. То ли невеста действительно настолько хрупкая, то ли такое впечатление складывается под воздействием окружающих просторов, Гейрмунд понять не может. Её нарядили в костюм невесты, наверное, каждому имеющемуся у нее металлическому изделию нашлось место на её платье и шапке, в её ушах и носу.[229] Норвежцам зрелище представляется комичным, Ульв Косой быстренько сочиняет о ней кеннинг, он называет её дубом железа, в отличие от привычных кеннингов о женщинах, которых называют ДЕРЕВОМ ЗОЛОТА или СЕРЕБРА.

Жених и невеста подходят друг к другу. Шаман бьёт в большой бубен, который тоже разукрашен медью, латунью, и развевающимися кожаными ремешками. Гейрмунд смотрит на невесту и, возможно, думает: дома, в Норвегии, все сочтут тебя уродиной, а мне ты кажешься красивой. Он заглядывает ей в глаза, такие узкие, что в них не сможет проскользнуть никакая нечисть. Лицо у неё плоское, как поверхность озера. А потом он произносит её имя на свой, норвежский, манер: Illþurrka…

Говорят, процесс заключения брака у ненцев начинается у родителей будущего жениха. О купле невест у юраков говорится: «внешность девушки обы но не имеет большого значения». О браке договариваются, когда девочке исполняется 12–13 лет.[230] После того как было решено связать юную Ильтурку и молодого Гейрмунда узами брака, наверняка обе стороны захотели отметить это событие своими ритуалами.[231] Возможно, у норвежцев появился повод достать солёное мясо и пиво, которые они привезли с собой? В таком случае, дети природы не остановятся, пока не прикончат всю бочку. Когда они почувствуют опьянение, то захотят выпить ещё. Одетые в костюмы из шкур, они улыбаются, поют и смеются, покачиваясь. В XVI веке голландцы писали, что мужчины чёрного народа, с которыми они повстречались неподалёку от острова Вайгач, «прекрасно прыгают»,[232] и эта традиция сохранилась у ненцев и в более поздние времена.

Ильтурка получила подарки от конунга Хьёра.

Гейрмунд получил приданое.

В более поздние времена приданое от богатых семей могло, к примеру, включать в себя целый зимний чум, пошитый из 50 оленьих шкур.[233] Конунг Хьёр наверняка надеялся получить другое приданое.

Но вот праздник закончился.

Норвежцы не могут остаться надолго, они должны успеть вернуться до того, как на северном пути наступит время сенокоса и забоя скота. Однако не исключено, что они немного поохотятся вместе с охотничьим народом. Возможно, путешественников отвели к «сундуку с сокровищами», пара вылазок на остров Моржовец обеспечила бы им богатый груз. Возможно, здесь мы прикоснулись к действительности, скрытой за описаниями сказочных богатств Бьярмаланда в сагах?[234] Как только корабли взяли на борт хороший груз, они легли на обратный курс.

Но до этого с Гейрмундом происходит драматическое событие.

Конунг Хьёр убьёт двух зайцев одним выстрелом, если оставит одного из своих сыновей в этом сырьевом раю.

Скоро близнецы достигнут совершеннолетия, но лишь один из них сможет властвовать над королевством в Рогаланде, если конунг хочет сохранить его в целости, а второй сын всегда будет представлять угрозу целостности королевства. Древние литературные памятники полны сказаний о том, как королевства дробились и рушились из-за внутренних семейных распрей, и эти сказания не были далеки от действительности.

Конунг уже давно сделал свой выбор. Глядя на союзы, заключённые конунгом Хьёром на западе, мы понимаем, что он избрал преемником и наследником королевства в Рогаланде Хамунда. Всё указывает на то, что в задачи Гейрмунда входило обеспечение трона ресурсами Севера, но, вероятно, только здесь и сейчас этот выбор стал очевиден каждому. Если мы примем такое толкование событий, то поймём основное содержание развернувшейся драмы, хотя Гейрмунд мог утешать себя мыслью о том, что отцу рано или поздно придётся вернуться за новым грузом.

Ульв Косой, по крайней мере, покинул своего родича и названого брата не без берсеркских криков и буйства, так что старшим членам команды пришлось успокаивать его. Возможно, проснувшись, Гейрмунд вылез из земляного дома, посмотрел на пляж и ужаснулся. Он выбежал на берег и пронзительно закричал от страха, глядя вслед кораблям, уходящим за горизонт. Возможно, он успел поймать взгляд отца, и в таком случае он увидел холодное лицо того, кто вновь отверг его.

Мы никогда доподлинно не узнаем, как разворачивались события. И всё же многое говорит в пользу того, что в сложившейся ситуации Гейрмунд имел все основания вспомнить старинную поговорку: с такой роднёй врагов не надо.

Откуда мы можем знать, что нечто подобное произошло в действительности?

Во-первых, Гейрмунд должен был обладать бесценными знаниями о промысле и переработке важных северных ресурсов. Именно по этой причине он позже возглавит первые промысловые экспедиции в Исландию. Эти знания он мог получить от охотников из арктических регионов, но не мог обзавестись ими ни в Рогаланде, ни в Ирландии, ни на Британских островах. Жена Гейрмунда носила имя Ильтурка, которое не является скандинавским, и, по сведениям «Книги о занятии земли», у него была дочь, и звали её тоже не по-скандинавски, Ири. Это объясняется тем, что эту дочь Ири Гейрмунду родила бьярмская жена. Если вспомнить его мать Льюфвину, то три упомянутые женщины представляют три поколения, которые носят странные чуждые имена. Мы познакомимся с ними поближе в главе об Исландии.

Нам известно, что все описанные события происходили до того, как Харальд Прекрасноволосый получил полный контроль над судоходством вдоль северного пути, и до того, как во второй половине 860-х годов Гейрмунд оказался в Ирландии. Вопрос, которым следует сейчас задаться: было ли нахождение Гейрмунда в Бьярмаланде добровольным.

Многое свидетельствует против этого.

Детство Гейрмунда было трудным, однако оно прошло в королевской усадьбе в Рогаланде, которая была богата во времена викингов. В частности, Гейрмунд получал добротную и разнообразную пищу, которую ему едва ли могли предложить охотники. Гейрмунд родился в районе, где производилось большое количество зерна. Охотники полуострова Канин не знали ни хлеба, ни зерна, пишут англичане.[235] Голландцы упоминали, что они ели мясо сырым. Охотничий народ получал минералы и витамины, употребляя в пищу внутренности морских млекопитающих и оленей, а в крови и сыром мясе морских млекопитающих содержится ряд тех же минералов, что и в зерне. Ненцы до сих пор пьют кровь, чтобы пережить полярную зиму. Это имеет объяснение с точки зрения науки о питании. Руаль Амундсен во время дрейфа по северо-западному проходу на скованном льдами судне выяснил, что употребление в пищу крови способно помочь в борьбе с цингой.[236]

Предположение о том, что сын конунга из Рогаланда принял решение жить с чужим народом, пить кровь, есть сырое мясо и содержимое желудков тюленей, жить в земляной норе с крышей из китовых костей в крайне примитивных условиях, бродить вдоль пустынных берегов, мёрзнуть зимой и быть съедаемым комарами летом, кажется крайне маловероятным, даже если учесть, что он женился на девушке Ильтурке и полюбил её, и даже если предположить, что его мать Льюфвина осталась с ним.

Вскоре после этих событий весь план конунга Хьёра и весь его мир перевернулись с ног на голову: в Рогаланде не осталось королевства, которое требовалось передать по наследству. Это стало ударом для древнего рода конунгов из Эгвальдснеса, а вот Гейрмунду вернуло различные возможности.

В то самое время, как Харальд Прекрасноволосый захватывает всё больше власти на территориях вдоль северного пути, его ровесник, Гейрмунд Чёрная Кожа, испытывает то, что окажет определяющее влияние на его судьбу. Мало-помалу он начинает привыкать к жизни с охотничьим народом, он многому учится, и учится быстро. Он получил уже некоторое представление о языке и культуре этого народа от своей матери, поэтому с культурным шоком он справляется быстро. Возможно, его опыт схож с опытом этнографа Кая Доннера, который жил с ненцами через тысячу лет после Гейрмунда в условиях, которые не могли отличаться слишком сильно:

Тот, кто видел лишь нашу сторону существования, не может понять другую. Но тот, кто видел жизнь в более первозданной форме, тот никогда не забудет увиденного, и после возвращения с просторных равнин его воспоминания станут для него яркими откровениями, и никогда ему не отстраниться от них. Он станет словно человеком с двойственной судьбой, ведь в тех пустошах оставил он частичку себя. Так произошло со мной. [237]

Выяснилось, что в IX веке ни один район Скандинавии не имел таких тесных контактов с Ирландией и Дублином, как Рогаланд. Контакты между семьёй Гейрмунда и Ирландией являются частью истории, которую открыла нам археология. Один археолог пишет, что особое положение Рогаланда, вероятно, строилось на «хорошо спланированной организационной работе» конунгов этого региона.[240]

Одним из таких конунгов был Хьёр. Несмотря на то что древнескандинавские историографы с огромной неохотой описывают мирные торговые связи, они одновременно подтверждают наличие таких связей и помогают определить время их существования. Генеалогические таблицы сохранили для нас информацию о браках, а мы знаем, что во времена викингов браки являлись прежде всего скреплением союза между сторонами, обладавшими одинаковыми интересами. Хамунда Чёрная Кожа и названого брата Гейрмунда Ульва Косого использовали для укрепления союза со скандинавской королевской властью в Ирландии.

Отправиться популярным морским маршрутом из Западной Норвегии к западным островам на древнескандинавском называлось «пойти западным путём, пойти на запад от моря или к западным викингам». Обычно в этих случаях подразумеваются походы в Ирландию или Шотландию.

Уже около 800 года Оркнейские острова, Шетландские острова, Гебридские острова и северное побережье Шотландии заселяли норвежцы, потратившие не меньше ста лет для того, чтобы прочно обосноваться в тех местах. Иными словами, переселенцы прибыли как минимум за сто лет до того, как мы услышали о первых набегах викингов. Расстояние между Западной Норвегией и ближайшими западными островами не больше, чем между островами Кёрмт/ Кармэй и Стад на северном пути. История о женщине из Южного Хордаланда, которая состряпала «родильную кашу» и тёплой привезла её на Шетландские острова, — это старинный способ подчеркнуть незначительность расстояния.[241] Но накануне 800 года эти контакты меняются драматическим образом. Нападение на монастырь Линдисфарн в Нортумбрии (Северная Англия) в 793 году часто считается датой начала эпохи викингов, а спустя несколько лет викинги потоком устремляются в Ирландию, где жгут святые храмы, убивают и грабят.[242]

Это оказалось неожиданностью. Шокированные авторы анналов не жалеют красок, описывая озверевших и кровожадных язычников (gentes) или Nordmanni. Несмотря на то что именно нападениям уделяется больше всего внимания в письменных источниках, в те времена наверняка существовало множество людей, которые продолжали мирно заниматься своими делами.

До середины 820-х годов разрозненные набеги на Ирландию во время летнего сезона совершали небольшие группы викингов. Из-за сезонных изменений направления ветра они предпочитали отправляться в походы весной при восточном ветре, возвращались же поздней осенью, когда на море господствовали западные ветра.[243] В этом сходятся как ирландские, так и скандинавские источники, но в последующем нападения викингов стали более масштабными и интенсивными[244]. Около 840 года в ирландских анналах появляются описания огромных флотилий кораблей, действующих у восточного побережья острова, а в 841 году викинги создали базу для зимовки, так называемый лонгфорт, longphort, в Дублине, Dyflinn[245]. Эти скандинавские поселения, лонгфорты, представляли собой крепостную стену в форме латинской буквы D. Вертикальная черта шла вдоль берега реки — если крепостная стена рухнет, викинги всегда смогут уйти по реке на кораблях.

Около 850 года на полях своей рукописи один ирландский монах воспел шторм, потому что он помешал варварам из Лохланна переправиться через море.[246] Слова этого монаха чаще всего цитируют в книгах об эпохе викингов. Вероятно, это вызвано тем, что они дают лучшее представление о психологии ирландцев того времени, чем любые другие.

В стране, где льются молочные и медовые реки, вот-вот разразится кровавая драма, потому что именно так разворачивается история викингов в Ирландии в то время, когда на сцену выходит Гейрмунд.

Авторы ирландских анналов рассказывают, как в 851 году разразилась жестокая гражданская война между Finngaill и Dubgaill, то есть между «белыми» и «чёрными чужаками». Исследователи в основном согласны, что речь в данном случае идёт о норвежцах и датчанах, но на этом единство мнений заканчивается. Кем были норвежцы: Finngaill или Dubgaill?

Вероятно, в бою за право владения Дублином сражались датский флот из 140 кораблей и норвежский из 160. 5000 норвежцев и неизвестное количество датчан лишились жизни.[247]

Взяв за точку отсчёта обычное количество членов экипажа среднего викингского корабля, учёные вычислили, что в сражении участвовало минимум 9000 человек[248], что больше, чем в сражении у Хаврсфьорда. Ситуация не улучшилась до тех пор, пока в 853 году в Дублин не прибыли Amlaíb Conung (конунг Олаф) og Ímar (Ивар).

Откуда же прибыли богатыри Олав и Ивар и кем они были?

Некоторые считают, что они явились с норвежских викингских баз на шотландских островах, другие уверены, что из Западной Норвегии, третьи говорят, что из Вика, который в те времена управлялся датчанами. Случилось так, что все викинги Дублина покорились новым вождям то ли из-за их политической влиятельности, то ли из-за огромного войска, которым они располагали. Ирландцы также начали платить дань новому королевскому дому Дублина. В последующие двадцать лет Олав и Ивар руководили всей деятельностью норвежцев в Ирландии, а также в некоторых частях Англии и Шотландии.

Конунга Амлайба из гэльских источников считают Олавом Белым, Ólafr enn hvíti из древнескандинавских текстов. Он отправился в поход на запад, завоевал Дублин и территории вокруг него (Dyflinnarskíri)[249] и стал королём тех мест. Скандинавские источники утверждают, что он был женат на Ауд Мудрой, дочери Кетиля Плосконосого с Гебридских островов, и что около 850 года у них родился сын, Торстейн Рыжий. Это означает, что Олав вряд ли родился позднее 830 года. Кроме того, ирландцы утверждают, что он был женат на дочерях одного ирландского и одного шотландского короля.[250] В этом все источники могут быть правдивы, ведь в те времена могущественный король мог иметь несколько жён, потому что союзы, как правило, скреплялись браком.

Ирландские анналы утверждают, что отца Олава звали Готфрайд (по-древнескандинавски Guðrøðr) и что он был королём Лохланна. Вполне вероятно, это Гудрёдр был историческим персонажем, несмотря на то что генеалогия Олава, содержащаяся в ирландских источниках, не заслуживает доверия.[251] Его прошлое покрыто мраком и в скандинавских источниках.[252]

Если Олав Белый принадлежал к датской династии, связанной с Виком, его армия состояла как из норвежцев, так и из датчан, может быть, преимущественно из норвежцев. Естественно, нельзя исключать, что Олав сам был норвежцем, как утверждают ирландцы, даже если он был связан с Виком. Как бы там ни было, топонимы и археологические находки говорят, что норвежцы правили Ирландией и шотландскими островами, в то время как власть датчан в средней Англии (Денло) непререкаема. Поэтому, если мы будем считать Finngaill и Dubgaill этническими терминами, то перед нами возникает крайне запутанная картина. Вполне вероятно, однако, что в IX веке ирландцы не уделяли такого большого внимания национальностям, как современные учёные.[253]

Где находится Лохланн, откуда, возможно, происходит Олав, также активно обсуждается. Один лингвист считает, что ирландцы имели в виду Рогаланд.[254] В ирландских анналах написано:

Амлайб прибыл из Ирландии в Норвегию, чтобы сражаться против норвежцев и помочь своему отцу Гофрейду, потому что норвежцы враждовали с ним, и отец послал за ним. Поскольку причину войны слишком долго объяснять и поскольку она не имеет

для нас большого значения, мы не будем писать о ней, хотя нам она известна, потому что наша цель записать то, что касается Ирландии, и даже этого мы не успеваем, ведь ирландцы не только испытывают враждебное отношение со стороны норвежцев, но и враждуют между собой.[255]

Мы говорим о 872 годе, о том самом, когда, по мнению большинства учёных, произошла битва при Хаврсфьорде. Хорошо известна гипотеза о том, что часть противников Харальда были датчанами из Вика.[256] В таком случае Олаву и его людям удалось вовремя скрыться, возможно, «пригнув голову к килю и задрав корму кверху», как скальды Харальда описывали бегство проигравших из Хаврсфьорда.[257] После этого имя Олава не встречается в ирландских анналах, а вот в паре шотландских источников упоминается, что его убили пикты в Шотландии. Учёные считают, это произошло между 872 и 874 годами.[258]

Во времена, последовавшие за битвой при Хаврсфьорде, археологи наблюдают значительное сокращение числа находок ирландского и британского происхождения в Западной Норвегии.[259] После того как Харальд Прекрасноволосый получил контроль над северным путём, связи между Дублином и Вестфольдом, судя по всему, начинают слабеть.[260] Город Каупанг в Вике был разграблен во времена могущества Прекрасноволосого, около 900 года. Как мы помним, Харальд монополизировал торговлю с Северной Норвегией и Бьярмаландом, поэтому Ивар и Олав должны были сами крепко стоять на ногах и быть в состоянии добывать всё, что требовалось, из северных регионов. Судя по источникам, эти люди не имели склонности подчиняться другим.

Ирландские источники изображают Олава Белого военным стратегом, обладавшим крестьянской хитринкой, и в то же время агрессивным конунгом, особенно в тех случаях, когда бывшие союзники поворачивались к нему спиной. О чём говорит прозвище Белый, нам неведомо. Если о том, что он был светловолосым, то мы знаем: его белые локоны часто окрашивались красной кровью, бившей из тел его поверженных недругов, где бы они ни находились — в Ирландии, Шотландии, Англии или, как считают некоторые, в Хаврсфьорде. С полной уверенностью мы можем лишь утверждать, что эти локоны вплетены в нашу историю о чёрном викинге.

Имар или Ивар часто ассоциируется с человеком, которого скандинавские источники называют Ívarr inn beinlausi, Иваром Бескостным, то есть со старшим сыном легендарного Рагнара Лодброка. Но и в этом случае мы стоим на зыбкой почве.[261] Говорят, что Ивар завоевал Йорк в Нортумбрии, после этого Восточную Англию, отомстив за своего отца. Ивар прибыл в Jórvík (Йорк), рассказывает скальд Сигвар в древнейшем норвежском источнике о завоевании Иваром этого города, и «вырезал орла на спине Эллы». По сведениям англосаксонских и ирландских анналов, вторжение произошло в 867 году. Ивар был самым умным и сильным из всех, утверждается в древней саге о Рагнаре Лодброке. Английский историк в XII веке написал, что тот был «хитёр, как лис», и это может соответствовать действительности, если источники правдивы в отношении его военных подвигов.[262]

Большинство фактов указывает на то, что Рагнар и его сыновья были властителями морей в районе пролива Каттегат и правили на близлежащих берегах в первой половине IX века.[263]

Часть фактов говорит о существовании контактов между Рогаландом и династией Рагнара в IX веке. Браге старый Боддасон обитает не только в окружении конунга Хьёра и Льюфвины в Рогаланде. Утверждают, что его знаменитая Песнь о Рагнаре, написанная около 850 года, была создана в честь самого Рагнара Лодброка.[264] Несмотря на то что корни Ивара (да и Олава тоже) находились в Восточной Норвегии или на датских островах, указанные факты говорят, что они могли набрать в свои армии воинов из Западной Норвегии. Возможно, смешанность войска поспособствовала тому, что враждующие группы данов и норвежцев в Ирландии примирились, когда Ивар и Олав прибыли в Дублин в 853 году.

Прозвищу beinlaus, «бескостный», существует множество разнообразных объяснений, одно из них — импотенция, но, судя по большому количеству потомков Ивара, оно ошибочно.[265] В древнескандинавской песни «Речи Ворона», бескостность доводится до абсурда, в ней говорится, что Ивар не имел скелета. В любом случае Ивар должен был взять ноги в руки и отправиться в путь, навстречу своей удивительной судьбе: сначала он покорил Дублин вместе с Олавом Белым, а потом Йорк. Он умер в 873 году королём, не потерпевшим ни одного поражения, и ирландцы писали о нём: «Ивар, король всех норвежцев во всей Ирландии и Англии».[266]

Олав Белый и Ивар были военачальниками, herkonungar, и морскими владыками, sækonungar. Их военная мощь и власть объяснялась гигантскими флотилиями кораблей, способными быстро передвигаться вдоль побережья и заходить в многочисленные реки Ирландии. Только ирландцы начинали собирать армию, как корабли уже исчезали.

Предположительно в 853 году в их распоряжении находилось более 150 кораблей, а из рассказов об их походе в Шотландию и Англию в 871 году следует, что они вернулись из тех мест с 200 кораблями, нагруженными рабами и пленниками.[267] Вероятно, часть флота оставалась дома, чтобы защищать Дублин. Поэтому утверждение, что эти короли располагали объединённым флотом в три-четыре сотни кораблей, скорее всего, правдиво, при этом мы не учитываем корабли их союзников Auðgísl/Auisle (Аудгисл/Аисл) и Halfdan/Albann (Халвдан/Албанн).

Это гигантское количество.

Давайте подумаем практично. Дракар «Харальд Прекрасноволосый», спущенный на воду на острове Вибрандсэй недалеко от Хаугасунда, имеет длину 35 метров. Его строители собирались использовать моржовые шкуры для изготовления такелажа, как было принято во времена викингов. Но поскольку добыть сырьё оказалось делом крайне затруднительным, участники проекта решили хотя бы временно использовать другие материалы. И всё же они произвели расчёты и выяснили, что для оснащения корабля такого размера потребуется двадцать пять моржовых шкур.[268]

Если предположить, что только половина флота, то есть самые большие корабли Олава и Ивара, имели такелаж из моржовых шкур, для его изготовления требовалось пять тысяч шкур. Если же в придачу мы предположим, что рынок Дублина снабжал подобными товарами также другие викингские базы в Северной Европе, то спрос, конечно, был в несколько раз больше. Мы говорим о материале органического происхождения, который имеет свойство изнашиваться и менять свои качества. Из «Саги об Эйрике Рыжем» мы также знаем, что корабельные черви в Ирландском море были весьма агрессивны. Один упомянутый флот в Ирландии ежегодно испытывал огромную потребность в масле из морских млекопитающих, и едва ли прибрежный промысел малого кита и тюленя покрывал эту потребность.[269] Именно в связи с увеличением флота викингов в картине появляются наши люди из Рогаланда. Их возглавляют уродливый и косоглазый.

Мужа того звали Кербалл, сын Дунлайнге. Он был большим человеком и могущественным, сказали бы авторы саг.

Кербалла называют «самым могущественным королём Ирландии IX века»[270], он правил с 842 года вплоть до своей смерти в 888 году. Он очень хотел расширить своё маленькое королевство Оссори на юго-востоке Ирландии.[271] В те времена в Ирландии находилось около 150 маленьких королевств, и, возможно, именно по этой причине скандинавские захватчики так и не смогли прочно закрепиться в этой стране: слишком со многими им приходилось сражаться.[272] Большинство королевств являлись самостоятельными и не зависели друг от друга, но они охотно склонялись перед более крупными королевствами, которыми правила престижная династия Уи Нейллов. Её база располагалась в городе Тара недалеко от Дублина.

В те времена амбициозность короля гарантировала кровопролития и войны, но Кербалл был стратегом, который сумел быстро воспользоваться переменами, которые викинги вызвали в Ирландии. Мы имеем дело с хитрым оппортунистом — он хотел использовать викингов там, где могла пригодиться их военная мощь, и в то же время, видимо, не желал, чтобы викинги получили слишком много власти в Ирландии. Расположение его королевства объясняет, зачем ему требовались корабли викингов. Оссори властвовало над руслами рек Барроу и Ривер-Нор, которые связывают Дублин на севере и Уотерфорд (Poirt Láirge / Порт Ларге) на юге. Король, имеющий в своём распоряжении корабли викингов, обладает большими преимуществами на реках.

Королевство Кербалла подчинялось так называемой династии Эоганахтов, которая правила провинциальным королевством в Мунстере. Этому порядку Кербалл бросил вызов в самом начале своей карьеры.

Кербалла идентифицируют как Кьярвала или Kjarvalr Írakonungr (Кьярвал король ирландцев) из «Книги о занятии земли» и исландских саг. По сведениям этих источников, Кьярвал скрепил свой союз с северными викингами, выдав за них замуж своих дочерей. Говорят, что некоторые потомки этих союзов обосновались в Ирландии. Большинство ссылок на Кьярвала в этих источниках хронологически совпадает с ирландскими сведениями.[273]

В окружении Кьярвала был очень важный выходец из Скандинавии, который, как нам доподлинно известно, во всём поддерживал короля. Его звали Эйвинд с востока, и он был женат на дочери Кьярвала Рафарте. Он — крючок, за который цепляется наша история.

Эйвинд происходит из важного рода шведского региона Гаутланд. Поскольку он прибыл в Ирландию из Швеции, он получил прозвище человека «с востока». Исландцы часто награждали таким прозвищем норвежцев, а норвежцы — своих восточных соседей шведов.

Отца Эйвинда звали Бьёрн, его дедом был Хрольв из Ама.[274]

Предки Эйвинда слыли уважаемыми хёвдингами. У его отца Бьёрна возник земельный спор с родственниками короля гётов Сёльви, который превратился в настоящую драму. Бьёрн сжёг в доме одного знатного человека и тридцать его людей. Затем он нагрузил двенадцать лошадей своим серебром и отправился в Норвегию. Эйвинд с матерью Хлив остались в Швеции, а Бьёрн нашёл приют у Эндотта Вороны в Хвинисфьорде. Там он зимовал. Летом же он ходил в викингские походы на запад.

Это сказание говорит нам, что самые ранние путешествия Бьёрна на запад состоялись ещё до того, как викинги начали зимовать там, то есть ориентировочно в 830-е годы. Далее мы понимаем, что Бьёрн обосновался в Ирландии, как только древнескандинавские норвежские викинги начали строить постоянные базы около 840 года. Бьёрн уже постоянно проживал в Ирландии к моменту прибытия туда сына Эйвинда:

Он [Эйвинд] взял военные корабли отца, а также ремесло [древненорв. iðn], которым владел отец, поскольку он был невысокого мнения о воинском деле. Потом Эйвинд в Ирландии женился на Рафарте, дочери короля Кьярвала…[275]

Список «Книги о занятии земли» Стурлы Тордссона рассказывает, что Эйвинд прибыл с востока и взял военные корабли отца, и что он «был судовладельцем на Ирландском побережье».[276] Древнескандинавское слово, которое используется в данном контексте, útgerð, всегда ассоциируется с использованием кораблей для осуществления дальних походов, с обязанностью жителей страны снаряжать военные корабли, а также с необходимостью проведения подготовительных работ и обслуживания судов на суше. Говорят, что после женитьбы на Рафарте Эйвинд осел в Ирландии. Один источник приписывает Эйвинду такую же роль, какую Ролло и его люди играли в Нормандии, он был защитником от набегов викингов. В балладной традиции в Ирландии имеются отсылки к могущественному воину Eibhinn (Эйвинд), который, как говорят, бился в большом сражении на пляжах Клиана. Учёные долго не могли определить, где находится это место[277], но можно представить себе, что Клиан — это исковерканное Клиэх, последняя часть ирландского названия Дублина — Балэ Аха Клиэх. Во всяком случае, многое говорит в пользу того, что база Эйвинда располагалась неподалёку от этого города.

Если внимательно читать источники, то «ремеслом», которое Эйвинд перенял у своего отца, вряд ли могло быть что-либо иное, кроме кораблестроения и обслуживания судов, к тому же в них говорится, что он взял корабли отца.

Эйвинд прибыл в Ирландию из района реки Гёта, где во времена викингов было хорошо развито кораблестроение.[278] С древнейших времён река Гёта служила для транспортировки шведского железа, а железо — предпосылка развития кораблестроения, например, на изготовление заклёпок и гвоздей для Гокстадского корабля ушло около 80 кг железа. В реке Гёта был обнаружен так называемый корабль Эскекарр. Согласно произведённому анализу пыльцы, он был построен в IX веке.[279]

Викингам в Ирландии требовались знания для строительства и обслуживания кораблей, ирландские анналы утверждают, что в их распоряжении имелись сотни кораблей. В этом вопросе археология на нашей стороне. На сегодняшний день археологи отыскали пять лонгфортов в Ирландии. Известно, что на всех этих скандинавских базах строились викингские корабли, и это подтверждается большим количеством корабельных заклёпок, обнаруженных в тех местах.[280] Судя по всему, ирландцы не были великими мореходами до тех пор, пока не познакомились с викингами, за исключением почтенных монахов, которые ещё в стародавние времена бежали от цивилизации на своих лодках.[281] Это подтверждается, помимо прочего, большим количеством заимствованных из древнескандинавского ирландских слов, связанных с кораблестроением и мореплаванием. Ирландское scúta происходит от skúta (викингский корабль), cnairr cnairr отknǫrrrr (кнарр), stag от stag (штаг), stiúir и stiúrusmann от древнескандинавских stýri и stýrimaðr (штурман/капитан), accaire от akkeri (якорь), tochta от þópta (шлюпочная банка), ábur от hábora (уключина), sreng от древнескандинавского strengr (верёвка).[282] И давайте также не забывать, что слово для обозначения самого важного в морской культуре зверя, моржа, также было заимствовано в ирландский язык из древнескандинавского: rosmael — hrosshvalr.

Ирландские короли познакомились с новым оружием, когда викинги наводнили их берега и реки. Разумеется, они тоже захотели получить военные диковинки, какими были для них викингские корабли, и предприняли шаги, чтобы завладеть ими. Одним из таких королей был Кьярвал, король Оссори.[283] Реки, над которыми он властвовал, идеально подходили для викингских кораблей, они являлись артериями, связующими юго-восточную Ирландию. Саги говорят, что Кьярвал владел многими кораблями. В одном источнике говорится, что он сражался с викингами в Ирландском море, в ирландских анналах записано, что он сражался с викингом Родульфом у Уотерфорда.

Кьярвал заключил союз с кораблестроителем Эйвиндом с востока. Союз был скреплён браком с Рафартой. «Книга о занятии земли» и саги сходятся во мнениях о генеалогии этой семьи.[284] В 842 году Кьярвалу от отца Дунлайнге переходит Оссори, и одновременно на восточном побережье появляются первые древнескандинавские лонгфорты.

Мы видим, что отец Эйвинда оказался в числе первых переселенцев, обосновавшихся в Ирландии. Эйвинд прибыл из Швеции вскоре после того, как его отец Бьёрн обжился на месте. Если исходить из того, что Кьярвал быстро начал вести переговоры с викингами, то вполне можно предположить, что свадьба Эйвинда с Рафартой состоялась около середины 840-х годов. И этот брак оказался плодовитым и очень прочным. Сын Хельги Тощий был, вероятно, первым ребёнком Эйвинда и Рафарты. Он занял своё место в истории, унаследовав оппортунизм деда: на суше он верил в Христа, а на море — в Тора. Чуть позже Рафарта родила дочь, которая была крещена и получила имя Бьёрг.

Где могла находиться судостроительная база Эйвинда с востока в Ирландии?

Строительная деятельность, связанная с добычей железа, обычно велась на окраинах городов, поскольку сопровождалась неприятными запахами и дымом. Кроме того, добыча железа была делом крайне пожароопасным. Так было в Дублине, так было в Уотерфорде, где обнаружили шлак от плавки железа на довольно большом расстоянии от старого центра города.[285]

Два места выделяются особо. Первое находится недалеко от домена Кьярвала в Оссори. Недавние археологические изыскания указывают на наличие тесных экономических связей между Оссори и Уотерфордом, а мы знаем, что Кьярвал правил долинами рек Барроу и Ривер-Нор примерно с 850 года.[286] Недавно был обнаружен огромный лонгфорт в Вудстауне, который расположен вверх по течению реки Барроу недалеко от Уотерфорда.[287] В лонгфортах строили корабли, и Эйвинд с востока мог работать в этом районе неподалёку от своего патрона.

Другое и намного более вероятное место — это Дублин. В Дублине Эйвинд не утратил бы контакта с Кьярвалом, из Оссори в Дублин ведут широкие пути — реки Барроу и Лиффи. Кьярвал довольно часто обращался к дублинским викингам, если у него возникала в этом необходимость.

Чуть дальше от центра Дублина вглубь острова на северном берегу реки Лиффи есть приметный топоним — Оксмантаун/Oxmantown. Исследователи редко включают это географическое название в список ирландских топонимов, имеющих древнескандинавское происхождение. Орфографический вариант этого топонима — Остмантаун/Ostmantown или Остманеби/Ostmaneby. Гиральд Камбрийский (XII век) считал, что словом «Остмен/Ostmen» называют потомков скандинавов.[288] Более поздние исследования ирландских топонимов показали то же самое — это географическое название связано с викингами.[289]

Известно, что нормандцы, занявшие Дублин после викингов, называли своих предшественников «остменн/østmenn» — в таком случае, вышеназванный топоним происходит от древнеанглийского Austmantūn. В то же время нельзя исключать, что слово имеет более древнее, древнескандинавское происхождение. Мы знаем, что в древнескандинавском языке словом «остменн» редко обозначали данов, однако норвежцы постоянно употребляли его в отношении шведов. Выяснилось, что во многих местах, где древние скандинавы селились в эпоху викингов, существуют топонимы, в которых первая часть представляет собой скандинавское имя собственное, а вторая часть является определением территории.[290]

В древнескандинавском языке зачастую прозвище использовалось в качестве имени. Например, отца Эрлинга Скьялгссона (от прозвища Skjálgr — «Косой») часто называли Skjálgr á Jaðri, Скьялгр из Ядара, хотя он носил имя Торольв.[291] Такие лингвистические привычки сохранились и в названиях поселений.[292]

Остмантаун/Ostmantown может просто-напросто восходить к древненорвежскому Austmaðr, которое в родительном падеже будет иметь форму Austmanns-. В таком случае в древнескандинавском это словосочетание будет звучать как Austmannstún, что по правилам превращается в Остмантаун/Ostmantown. Не следует также забывать, что Эйвинд с востока был могущественным хёвдингом, владевшим самой важной профессией в период расцвета скандинавского освоения Ирландии. На него работало множество людей.

Расположение Остмантауна великолепно подходит для такого вида деятельности, как судостроение. Уже упоминалось, что город находится не слишком далеко от старого центра Дублина на равнине в долине реки Лиффи, при этом сама река является южной границей Остмантауна. Здесь же находятся Smithfield / Кузнечное поле и Ship Street / Корабельная улица.

На противоположном берегу реки Лиффи мы видим самую высокую концентрацию викингских захоронений в западных краях: 60 процентов всех захоронений в Ирландии и 75 процентов всех захоронений в районе Дублина, многие из которых датируются IX веком. Эти захоронения находятся в местах под названиями Исландбридж и Килмэнхем.[293] В захоронениях было обнаружено много заточенных с одной стороны кинжалов в ножнах, точно таких же, какие норвежцы до сих пор носят на поясах, когда надевают бюнады, национальные костюмы.

В 1866 году в Исландбридже археологи совершили любопытную находку: они обнаружили могилу мужчины, в которой вместо оружия находилось множество столярных инструментов.[294] Может быть, там покоится корабел с другого берега реки? Мы помним, что «Книга о занятии земли» говорит, что Эйвинд «leiddisk hernaðr» — был невысокого мнения о воинском деле.

Дублину требовались люди вроде Эйвинда с востока. Корабли для ведения боевых действий, конечно, нужны, но не менее важны суда для транспортировки рабов и других товаров в город и из города. А ещё мы знаем, что судостроителям требовались товары, которые могла раздобыть семья Гейрмунда.

В этой связи важно, что сын Олава Белого, Торстейн Рыжий, женился на Турид, дочери Эйвинда. Это свидетельствует о тесных связях, о союзе. Эйвинд вместе со своими работниками мог спокойно жить в Остмантауне под покровительством дублинских королей, что представлялось чрезвычайно важным в нестабильной Ирландии. Наверняка Эйвинд действовал как свободный и независимый хёвдинг, который принимал те заказы, что оплачивались лучше всего, бывал в каждом поселении и, по утверждению источников, выказывал полную лояльность Кьярвалу[295].Эйвинд — человек Кьярвала, человек Олава, человек Ивара и человек Кетиля Плосконосого.

И он — человек Хьёра.

У Эйвинда с востока был брат, которого звали Транд великий мореход. В «Саге о Греттире» рассказывается об их встрече после битвы при Хаврсфьорде (872). Транда сопровождает друг Энунд Деревянная Нога, они проиграли Прекрасноволосому и отправились на запад собирать силы для нового сражения с Харальдом. Эйвинд злится на Энунда, который, как говорят, не в ладах с Кьярвалом. Энунд удаляется, возможно, он отправляется к своей подруге Ауд Мудрой в Дублин. Стоит отметить, что, прежде чем Эйвинд изгнал Энунда из своего дома, они оба встретились с «самым знаменитым викингом запада».

И в «Саге о Греттире» написано, что этого викинга звали Гейрмунд Чёрная Кожа.

Мы знаем, что конунг Хьёр отправился на запад в 860-е годы. Штаги и такелаж его корабля сплетены из шкур моржей и крупных тюленей. Животные были забиты на пляжах к востоку от Белого моря, возможно, гарпунами из Азербайджана.

Путешествие конунга Хьёра завершается в доме Эйвинда с востока.

На борту среди моряков находятся брат-близнец Гейрмунда, Хамунд Чёрная Кожа, и Ульв Косой. Один из них — побратим сына Эйвинда, Хельги Тощего. Мы можем быть практически уверены в наличии такой связи. Хамунд позже женится на юной дочери Хельги, а после её смерти — на другой его дочери. Второй молодой человек, Ульв, скоро женится на дочери Эйвинда. Это должно было случиться после описанного нами похода в Бьярмаланд, в период с 862 по 865 год. Возможно, поход был всего один, но, скорее всего, их было несколько. Археология утверждает, что в те времена между Рогаландом и Дублином существовала проторенная дорога.

Гейрмунд Чёрная Кожа не приехал со всеми. Он слушает песни шамана в другой части света.

Трюмы полны дорогих товаров.

Во времена викингов в Ирландии и на Британских островах моржи не водились. Вряд ли там водились и крупные арктические виды тюленей, такие как лахтак или хохлач, шкуры которых достаточно толсты для изготовления канатов.[296] Археологические раскопки в Дублине показали, что моржовые клыки находились в обращении и обрабатывались на месте — судя по всему, большие партии этого товара прибыли сюда из арктических регионов.[297]

Другие продукты из зверя наверняка также появились в Дублине, хоть археологи и не нашли их следов. Шкуры, которые использовались для изготовления канатов, не дубились, поскольку от этого они становились менее прочными, следовательно, они довольно быстро полностью сгнили.[298] Также не имеет смысла искать остатки масла. Археологические находки дают фрагментарную картину культуры — и никогда ничего больше.

Судя по всему, конунг Хьёр приходился Ульву Косому приёмным отцом, ведь он использует Ульва как собственного сына. Видимо, Ульв познакомился с Бьёрг в Ирландии, поскольку Эйвинд и Рафарта проживают там постоянно. Свадьба должна была состояться в 860-е годы, когда Бьёрг стала gjafvaxta, как цинично называют девушек, готовых к вступлению в брак, «достаточно взрослая, чтобы быть отданной». Она родилась около 847 года и была готова вступить в брак в 863–864-м. Это хронологическая константа, благодаря которой мы точно можем определить время одного из походов Хьёра на запад.

Об этом браке мы мало знаем. Нравился ли невесте хоть капельку кривоватый парень? Наверняка могущественные люди закатили настоящий свадебный пир в доме Эйвинда с востока. Из бараньих рогов выплёскивается пиво. Жир капает с мяса, которое женщины выносят на блюде. Скальды исполняют песни, а друиды напевают красивые мелодии[299], аккомпанируя себе на арфах, так что у викингов мурашки бегут по телу. Некоторые корабелы меряются силами, glíma. В разгар праздника кто-то подрался. Кто-то выпил слишком много и наблевал в солому. Потом гости провожают молодожёнов в постель, как предписывала традиция.

Может, они вели себя как настоящие болельщики, наблюдая за молодыми в постели?

Несмотря на то что брак мог быть заключён по желанию сторон (в особенности мужчины), girndarráð, желание не являлось обязательным условием. Брак между Бьёрг и Ульвом, как и большинство браков того времени, являл собой прежде всего скрепление взаимовыгодного союза между сторонами. Одну сторону представляли Эйвинд и Кьярвал, другую — наши люди из Эгвальдснеса. Конунг Хьёр — один из немногих норвежских конунгов, у кого, как говорят, имеются связи с Бьярмаландом. Из Бьярмаланда поступают товары, к которым должны иметь доступ морские короли.

Предпосылки заключения этого союза весьма просты.

Очень сложно разобраться в отношениях власть имущих в Ирландии во второй половине IX века. Союзы возникают, а через несколько месяцев или лет распадаются. Братья дерутся между собой, клятвы и договоры нарушаются.

В общей сложности можно выделить шесть центров сосредоточения власти. На севере, в землях Уи Нейллов, старинный центр власти располагается в городе Арма. Здесь на троне сидит Аэд Финдлиат, верховный король Ирландии в период с 862 по 879 год.[300] В южной части земель Уи Нейллов правит Маэлсехнайлл, его база расположена в старинной Таре, он был верховным королём Ирландии с 846 по 862 год. Далее, есть мунстерские короли на юго-западе Ирландии и ленстерские короли к югу от Дублина, не забываем мы и о Кербале в Оссори, который пытается расширить свои владения, расположенные на юго-востоке Ирландии. И, наконец, что немаловажно, есть база викингов на восточном побережье — в Дублине.

Оказалось, что между викингскими центрами у Ирландского моря и Западной Норвегией существовали тесные связи. Судя по всему, связующим звеном между этими регионами является Эйвинд с востока. Он союзник Кьярвала, а также Хьёра Хальвссона (Эгвальдснес), Кетиля Плосконосого (Гебридские острова) и Олафа Белого (Дублин).

Нет никаких сомнений в том, что первые города в Ирландии основали викинги.[301] Самый успешный из них, Дублин, стал важным торговым центром, связанным с европейской сетью торговых городов, в которую входили Лондон, Йорк, Каупанг, Хедебю, Рибе, Бирка, Дорестад, Старая Ладога, Новгород и Киев, а эти города, в свою очередь, вели торговлю с арабским миром. Заключив союзы с ирландскими королями, викинги стали важными участниками ирландской политической жизни. Когда в 859 году Кьярвал заключил союз с верховным королём Ирландии Маэлсехнайллом, он повернулся спиной к королям Дублина.

В ответ на это дублинские Олав Белый и Ивар направляют взор на север и вступают в союз с Аэдом Финдлиатом из Армы. Олав женился на его дочери. В последующие годы (860–862) Аэд мобилизовал зятя Олава Белого и Ивара для осуществления нескольких военных походов против южных Уи Нейллов, то есть против верховного короля Ирландии Маэлсехнайлла и Кьярвала. Таким образом дублинские викинги ввязались в борьбу старинных противников за верховную власть над Ирландией, то есть в борьбу южных и северных Уи Нейллов.[302] Иными словами, сегодня они союзники южных властителей, а завтра — северных.

И всё же в первой половине 860-х годов, когда конунг Хьёр прибыл к Эйвинду с востока, в стране было непривычно мирно. Наверное, миром положение вещей назвать всё-таки нельзя, правильнее сказать, что в стране поддерживался баланс между крупными центрами власти. Верховный король Маэлсехнайлл умер в 862 году. Друг дублинских королей Аэд Финдлиат из северных Уи Нейллов стал новым главой Ирландии.

Аэд женился на королеве Ланд, вдове бывшего верховного короля Маэла. Чуть позже Кьярвал предстал перед новым верховным королём. Можно вообразить эту картину в красках: винно-красный шёлковый плащ Кьярвала развевается на ветру, на губах играет очаровательная улыбка, длинная кудрявая шевелюра спадает на плечи. Его сопровождает большое войско. Он преклоняет колени. Мягким голосом он обещает служить и помогать новому верховному королю.

Рядом с Аэдом Финдлиатом стоит Ланд — сестра Кьярвала.

Таким образом, Кьярвал и королевский дом Дублина снова оказались в одной лодке, хотя источники не позволяют нам с уверенностью сказать, когда именно это произошло. Таким образом, сильная коалиция присоединилась к новому верховному королю в начале 860-х годов, в неё входили в том числе дублинские короли. А поскольку за их спинами множество друзей, они грабят южные владения Уи Нейллов как никогда раньше.

У ирландцев сохранилось комическое сказание о том, как Ивар и Олав грабили курган в 863 году. Страдая от неутолимой жажды золота и серебра, эти два молодца со своим войском отправляются в Брегу и раскапывают несколько захоронений каменного века в Ньюгрейндже и неподалёку от Наута, к северу от Дублина.[303] План был неплох, вот только не хватало молодцам археологической проницательности. К тому моменту захоронениям было более трёх тысяч лет, их воздвигли люди, не знавшие не то что золота и серебра, но даже железа и меди.[304]

Разграбление курганов указывает на то, что у викингов в Ирландии уже в то время наступили тяжёлые времена. Церковное добро уже не преподносили грабителям на блюдечке, всё, что оставалось ценного, было надёжно спрятано. Легко представить себе, что после истощения церковных богатств викинги занялись поиском других сокровищ: рабов.

Олав и Ивар в этот момент являются союзниками Лоркана, яростного соперника Конхобара, короля Мида, расположенного неподалёку от Дублина. Олав утопил Конхобара в 864 году в церкви в Клонарде. Анналы утверждают, что он сделал это прямо в помещении.

Наверное, утопил Конхобара в крестильной чаше?

Сильное послание от язычника! Подобные эпизоды из немногословных анналов позволяют заподозрить безграничную самоуверенность сродни той, что свойственна героям фильмов ужасов.

Ивар Бескостный и Олав Белый не имеют ни капли совести. Их цивилизация не налагает на них никаких ограничений, которым следуют лидеры сегодняшнего мира, их воля — закон. Ничего удивительного нет в том, что о спесивых королях ходит так много легенд, из-за таких, как они, люди вынуждены были страдать, а женщины и дети внезапно оставались без защиты и средств к существованию.[305] Исландский поэт Сигфус Дадасон говорил, что самоограничения являются самыми строгими ограничениями, а у Олава и Ивара их не было. Стоило одному из них захотеть женщину, наверняка тем же вечером она оказывалась у него в постели. Стоило им захотеть расширить свои «угодья» вокруг Дублина, они грабили Мид, топили короля в крестильной чаше и заодно лишали жизни несколько сотен человек.

Понадобились рабы для продажи в Дублине?

Они едут в Шотландию и загружают рабами 200 кораблей.

Надо покорить шотландских пиктов?

Они едут и становятся повелителями пиктов.

Им захотелось завоевать Йорк?

Тогда они едут и берут Йорк.

Ничто не вечно в этом мире.

К середине 860-х годов над торговлей между Эгвальдснесом и Дублином начинают сгущаться тучи. Проблемы начались в Норвегии, и этой проблемой стал длинноволосый конунг с бычьей шеей.

Если взять за точку отсчёта битву при Хаврсфьорде в 872 году, можно примерно выстроить хронологию прихода к власти Харальда Прекрасноволосого. В источниках говорится, что Харальд довольно рано заключил союз с ярлом Хаконом Грьотгардссоном, вероятно, это произошло ещё в 866 году.[306]

«Круг земной» Снорре подтверждает этот факт, там говорится, что шведский конунг Эйрик Эймундссон умер в год, когда прошло десять лет с момента восшествия Харальда на норвежский престол.[307] Если правда, что Харальд женился на Асе, дочери ярла Хакона, в 866 году, то это случилось в тот же год, когда он взял в свои руки торговлю с северными регионами.

Это означало, что купцы и небольшие конунги, вроде Хьёра Хальвссона, не могли ни ходить в походы, ни торговать с саамами и бьярмами за спиной выходцев из Халогаланда и новой державы. Харальд начинает своё правление гениальным образом: монополизировав торговлю с северными регионами, он завладел курицей, несущей золотые яйца. Затем он подчинил себе остальную Норвегию, часть за частью, сопровождая свои походы грабежами, пожарами, повешениями и заключением союзов. Но это уже другая история. До Хьёра слухи о происходящем дошли от тех, кто проходил проливом Кармсунд, а новости быстро распространялись по северному пути. Есть много причин полагать, что конунг Хьёр обсудил новости с королями на западе, как только ему представилась такая возможность.

Как проходило это судьбоносное собрание, мы никогда не узнаем, но, я думаю, мы можем попытаться представить его себе.

Немолодой седобородый мужчина с серьёзным лицом и тревогой в голосе созвал самых важных людей Дублина. Он опечален, он утратил обычный лоск. Новый могущественный конунг, которого они называют Lúfa, Косматый, реализует план по вступлению в союз с Халогаландом ради осуществления полного контроля над северной частью северного пути. Это означает, что тот конунг получит полную власть над ресурсами, которые до сих пор поставлял сюда сам говорящий…

Возможно, на собрании присутствовали представители королевского дома Дублина, а может, и лично Кьярвал. Ивара не было на месте, он занимался своими делами в Шотландии и Англии, а вот Олав Белый мог присутствовать, как и другие знатные люди из Дублина. Дело представлялось крайне серьёзным. Все понимали, что сейчас принимается решение о том, подчинятся ли они какому-то королю из Западной Норвегии или нет. Северные товары необходимы, если они хотят поддерживать флот в хорошем состоянии. Если же флот не будет в хорошем состоянии, то они перестанут быть королями, и тогда уже будет неважно, зависят они от кого-то или нет.

Конунг Хьёр продолжает. Он говорит, что ему хуже, чем всем остальным, ведь в далёком Бьярмаланде остался его сын, и, вполне возможно, он не сможет забрать его оттуда…

После выступления Хьёра в зале становится тихо. Слышно только потрескивание огня в очаге и шёпот переводчика за кудрявой головой Кьярвала. Олав поднимается и обращается к Эйвинду. Каждую свою реплику он завершает нервным девичьим хихиканьем, которое страшно раздражает Кьярвала. Его раздражение заметно всем — его взгляд мрачнеет, и от этого людям становится не по себе. Эйвинд подходит к Кьярвалу и пересказывает ему слова Олава. Переводчик стоит рядом с Эйвиндом, на его лбу проступают капельки пота, ведь сообщение надо передать как можно точнее. Звуки гэльского и древнескандинавского языков сплетаются в судьбоносную паутину.

Я хорошо представляю себе Олава Белого. У него светлые волосы, черты лица очень грубы, надбровья подобно горным уступам нависают над чёрными глазами с пронзительным взглядом, которые напоминают изюмины, воткнутые глубоко в белое тесто. И ещё он нервно по-девичьи хихикает. Олав тоже подходит ближе к Кьярвалу. Они обмениваются несколькими словами, переводчик переводит. Рядом стоит Эйвинд с востока. Аудгисл тоже здесь, скоро он вместе с Олавом отправится в поход в Шотландию. Ульв Косой здесь. Хамунд и Хельги Тощий стоят рядом. Сейчас решается будущее.

Мы не можем точно сказать, как всё происходило. Но мы знаем, что приблизительно так наш друг, Гейрмунд Чёрная Кожа, появился на ирландской сцене. Мы знаем, что правители Дублина решили не объединяться с рогаландцами в борьбе против Харальда, во всяком случае, объединение произойдёт лишь спустя несколько лет. Договорились же они, скорее всего, о чём-то подобном.

Вот уже несколько лет по Ирландии и по Норвегии ходят слухи о кораблях, которые добрались до суши, расположенной к северу от Фарерских островов. В одной из редакций «Книги о занятии земли» путешествие некоего Наддодда датируется 770 годом, в других источниках указывается, что он совершил его приблизительно в 861 году. Более точную датировку нам дают ирландские отшельники, которые высадились на остров Туле и принялись вычёсывать друг у друга вшей ночью при свете солнца (вшей они наверняка привезли с собой из Ирландии!). Туле — это определённо Исландия, а ирландский монах Дикуил утверждает, что высадка отшельников произошла летом 795 года.[308] Но слухи об этом острове, должно быть, начали циркулировать в Скандинавии, Ирландии и на Британских островах задолго до этого[309] и наверняка дошли до ушей древних скандинавов, больших охотников до путешествий. Если такие мужи, как Эйвинд с востока, не знали о них, то другие и подавно. Скорее всего, во всех слухах, особенно в ходивших по Скандинавии, повторялись сведения о том, что на этом острове существует «первозданная» фауна, в том числе водятся киты, имевшие огромное значение для корабельных культур: rosmhvalir, моржи!

Далее возникал вопрос: кто знает, как использовать животных наилучшим образом? Кто знает, как ловить этих китов, не распугав их за короткое время? Кто способен изготовить снасти? Кто умеет правильно резать шкуры, обрабатывать их и вить из них канаты? Кто может произвести качественное масло из жира этих животных?[310]

Если бы любой мог с таким справиться, то на базе Эйвинда с востока имелось много способных людей, например, сын Хельги Тощий и его побратим Хамунд, не говоря уже о свите дублинских королей. Но нам известно, что другой сын конунга Хьёра был призван, чтобы возглавить охотничью экспедицию на легендарный остров Туле. Гейрмунд обладал всеми необходимыми знаниями: его обучали лучшие охотники на млекопитающих. Из таких обсуждений и размышлений возник план.

И это был гениальный план.

Конунг Хьёр должен получить необходимое для реализации его части плана подкрепление. Он совершит последнее плавание в Бьярмаланд. Оттуда он привезёт своего сына и несколько охотников из народа, с которым тот жил. Хьёр попытается нагрузить корабли товарами и провести их через новое государство на севере. Ни при каких обстоятельствах он не станет конфликтовать с новыми правителями и без лишних споров заплатит пошлины. Мы можем представить себе, что при этом Кьярвал и Олав бросают несколько мешочков серебра к ногам Хьёра. Хьёр спрячет охотников так, чтобы представители нового северного государства их не заметили, и привезёт в Дублин. Когда всё это будет проделано, можно приступать к следующей части плана.

Времени у них в обрез. Поход необходимо совершить, как только наступят подходящие для плавания условия, то есть ближайшей весной. Молодой сын, который не должен был бросать вызов своему брату-близнецу Хамунду, наследнику конунга, сын, которому следовало стоять в стороне и обеспечивать поступление товаров с края света, внезапно приковывает к себе всеобщее внимание.

Он оказывается в самом центре происходящих событий.

Давайте считать, что весной 866 года снарядили экспедицию, которая должна была привезти Гейрмунда из Бьярмаланда. Она окружена полной неопределённостью. По слухам, ярл Хакон, который властвовал над северной частью северного пути, был ещё более упёртым, чем его отец Грьотгард, а теперь он объединился с могущественным конунгом. Сможет ли Хьёр пройти мимо халагаландцев со своим товаром? Удастся ли ему привезти Гейрмунда? Жив ли Гейрмунд?

В обществе охотников Гейрмунду наверняка приходилось питаться сырым мясом и пить кровь. Возможно, он с отвращением выблёвывал всё это, но ему вновь и вновь приходилось принимать следующую порцию. А потом ещё одну. Скорее всего, минералы он получал, питаясь содержимым желудков морских млекопитающих и сухопутных животных, потому что в тех краях не знали ни зерна, ни хлеба.

И там стоял мороз. Ледяной холод. Во время длинных походов пальцы на руках деревенели и не гнулись, лицо немело от снежной крупы, пальцы на ногах теряли чувствительность. В самые холодные дни даже дышать приходилось с осторожностью, чтобы мороз не обжёг лёгкие. Летом люди подвергаются другим мучениям. Самоеды рассказывают, что однажды им пришлось сражаться с огромным каннибалом, которого им с трудом удалось убить. Они жгли его тело на костре, и сквозь треск горящего дерева слышали, что великан страшно злится и грозится отомстить им. Когда прах великана понёс ветер, частички пепла превратились в кровососущих комаров, из-за которых лето становится адом для людей и скота.[311]

Могло случиться всё что угодно. Жизнь жестока. Но если честно, Гейрмунду было легче приспособиться к этой культуре, чем другим скандинавам.

Поступим так же, как и авторы древних саг, расскажем долгую историю в двух словах: они отправились в Бьярмаланд, забрали Гейрмунда и его людей и вернулись обратно в Эгвальдснес…

У Хьёра много дел, он должен позаботиться о владениях в Рогаланде и подготовить свои силы к грядущему: ко встрече с длинноволосым королём, которому сопутствует удача и которого называют непобедимым.

Сын Хьёра Гейрмунд находится в расцвете сил. Ему почти двадцать лет, и он уже успел побывать в другом мире. Он выходит на сцену, выносливый и полный сил, как герой Энкиду в эпосе о Гильгамеше, как степной дикарь.[312]

Опыт жизни у охотничьего народа дал ему не только поразительную ментальную стойкость, Гейрмунд стал пользоваться авторитетом у древних скандинавов. Ближайшие годы он проведёт не рядом с отцом в Рогаланде. «Книга о занятии земли» говорит, что Гейрмунд был в отъезде в то время, когда состоялась битва при Хаврсфьорде, то есть около 872 года. В эти годы он обосновался в Ирландии и прослыл там одним из самых ярких викингов.

Мы попробуем разобраться, как это произошло. В те годы уже образовались древнескандинавские центры власти, а авантюры, связанные с грабежами сказочно богатых церквей, остались в прошлом. Ни одно сказание не связывает Гейрмунда Чёрная Кожа с военными действиями.

Пути Гейрмунда и его отца разошлись за несколько лет до битвы при Хаврсфьорде. Хьёр выполнил свою часть плана — привёз сына из Бьярмаланда, а сам остался в Рогаланде со своими заботами. Здесь он исчезает из нашей истории. Гейрмунд со свитой едет дальше на запад, чтобы встретиться с союзниками семьи.

Когда корабли выходят из залива Кармтсунд, Гейрмунд оглядывает местность Скард близ поместья конунга в Эгвальдснесе. Его охватывают тёплые и одновременно горькие воспоминания.

Караван из нескольких кораблей наверняка совершил остановку у Кетиля Плосконосого на Гебридских островах. В этих водах много опасных мест. Видимо, Кетиль занимал стратегически важную гавань по пути в Ирландское море и обратно, хотя источники не дают её подробных описаний. Археология же указывает, что база Кетиля располагалась в северной части островной цепи, скорее всего, где-то между Льюисом и Баррой.[313]

Вероятно, Харальд Прекрасноволосый отправил Кетиля отобрать все острова около Северной Шотландии у ирландцев и викингов, однако исследователи сомневаются, что королевство Харальда Прекрасноволосого могло простираться так далеко, поэтому предыстория Кетиля Плосконосого остаётся туманной.[314] Отец Кетиля, Бьёрн Бычья Кость, был вождём в Согне. Говорят, когда Кетиль собрался в викингский поход на запад, отец посоветовал ему отправиться в Дублин. Как мы уже знаем из генеалогических изысканий, Кетиль состоял в союзнических отношениях с Дублином. Говорят, его дочь Ауд уже была христианкой, когда приехала в Исландию, вероятно, как и его сыновья. Видимо, он был женат на женщине из кельтов.[315]

Кетиль и его люди наверняка обсуждали свою новую веру с проплывавшими мимо них викингами. Это вызывало интересные споры. Викинги слышали историю о Белом Христе и о том, как он был убит. На первый взгляд такие события были чужды маскулинной викингской культуре, неужели они должны уверовать в бедолагу, которого приколотили гвоздями ко кресту? История о зачатии Христа должна была казаться им настоящей небылицей, lygisaga. Как его мать умудрилась понести, если в ней не побывал ни один член? И вы утверждаете, этот Христос умер за грехи всего человечества?

«Что такое грех?» — мог спросить Гейрмунд.

Сложно ответить на такой вопрос. Кетиль привлекает своих друзей. «Это значит действовать вопреки рассудку», — могли ответить кельты.

Всё это мало совместимо с языческим подходом к жизни, при котором человек сам отвечает за свои действия, но всё определяет слепая природная сила — судьба. Наиболее революционный постулат новой религии заключался в том, что поведение человека больше не являлось людским делом, не было делом чести, а стало отношением между человеком и Богом, и наказание за проступки могло настигнуть человека на другом свете. «Меня берёт печаль от гнева сына [Христа]», — написал в своё время один новообращённый викинг.[316] Халль с Побережья из «Саги о Ньяле» захотел подружиться с архангелом Михаилом после того как узнал, что именно он будет взвешивать души после смерти и решать, отправлять их наверх или вниз.

Возможно, поздним летом 866-го или весной 867 года Гейрмунд Чёрная Кожа и его люди проплыли мимо Турсаскера к северу от Шотландии и взяли курс на Дублин.[317] Они вошли в реку Лиффи и поднялись по ней до базы Эйвинда с востока. Во главе приветственного комитета стоит родич и побратим Гейрмунда, Ульв Косой. Нетрудно представить себе тёплую встречу этих двоих, уродливого и косоглазого.

Прогулка по дублинскому рынку в сопровождении родича Ульва должна была вызвать у приезжего из арктических пустошей настоящий культурный шок. Гуси и утки свисают с перекладин перед лавками, торгующими одеждой и материей, драгоценностями и оружием, на краю рыночной площади сидят рабы в ошейниках, пахнет незнакомыми специями и экзотическими товарами.

Здесь Гейрмунд знакомится с другими людьми, которые станут его союзниками в масштабном проекте, что им предстоит претворить в жизнь. Ульв представляет его Транду Тонконогому и Стейнольву Низкому — первый из них тощий и высокий, второй низкий и крепкий. К сожалению, нам мало известно о прошлом этих молодых людей, мы знаем только, что они прибыли из Агдира. Вероятно, они входили в окружение Эйвинда, поскольку его отец, Бьёрн, долго жил в Агдире (Хвинсфьорд) до того, как переехал в Ирландию. Транд и Стейнольв могут быть сыновьями мужчин, которые в своё время последовали с Бьёрном в Ирландию[318]

Прошло совсем немного времени до того, как эти мужчины собрались за столом у Эйвинда с востока, чтобы обсудить следующий этап масштабного плана.

Эйвинду и молодым амбициозным мужчинам, сидевшим за столом, предстояло трудное дело. Должно быть, подготовка к нему заняла немало времени. Они находились приблизительно в таких же условиях, как и британцы, которые стали готовиться к промыслу моржа на севере России после того, как в позднем Средневековье из тех краёв вернулись первые экспедиции и привезли слухи о богатых ресурсах.[319] В письме 1575 года приводится несколько вопросов, которыми задавались эти британцы:

Сколько человек нужно взять на корабль. Сколько рыбаков, умеющих охотиться на китов, сколько офицеров и бондарей. Сколько лодок и какой формы, сколько человек в каждой лодке […] Сколько железных гарпунов, копий, верёвок, топоров, сеток, ножей и других рыболовных инструментов, какого вида и размера.[320]

Охотникам следовало взять с собой бочки, большие железные котлы, топоры, крючья, рыболовные лески и, возможно, сети. Следовало выковать особые ножи для отделения жира от шкур и для разрезания толстых шкур на ремни, гарпуны, мотни, тяжёлое холодное оружие и топоры для рубки костей. Советы охотников ценились на вес золота, а Гейрмунд весьма успешно инструктировал ремесленников. А ещё путешественникам требовалось оружие — вдруг кто-то уже прибыл в Исландию раньше них.

Говорят, что Эйвинду перешли «военные корабли» отца. Но едва ли Гейрмунда и его людей отправили на остров Туле на военных кораблях.

Им требовались корабли с усиленным корпусом, ведь им предстояло взять на борт тяжёлый груз.

Созданное в XIII веке описание заселения Исландии, например рассказ об Ингольве Арнарсоне, представляет собой упрощённое изложение долгой и запутанной истории. Вряд ли человек мог просто погрузить на корабль свои вещи и скот и отправиться к новым землям, чтобы жить там свободно и независимо.[321]

Но когда состоялись первые экспедиции? Как мы увидим, учёным мужам XII и XIII веков пришлось искать объяснения тому факту, что не сохранилось ни одной саги о самом славном первопоселенце Исландии. Они объясняли это тем, что Гейрмунд прибыл в Исландию старым человеком и поэтому практически не участвовал в распрях — следовательно, о нём не было написано саги. В более позднем и основательном исследовании говорилось, что Гейрмунд прибыл в Исландию лишь в 895 году.[322] С этой датировкой соглашались, не подвергая её сомнениям.

Мы можем решительно возразить. Гейрмунд не мог прибыть в Исландию так поздно. На самом деле важно, что «Книга о занятии земли» в этом вопросе непоследовательна, значит, она основывается на подлинной устной традиции. Ульва Косого, который последовал за своим побратимом в Исландию, не считают одним из самых первых переселенцев. Далее «Книга о занятии земли» говорит: «Он [Гейрмунд] тогда решил уехать и попытаться найти Исландию. С ним в поход отправился Ульв Косоглазый».[323] Другие отрывки подтверждают это, побратимы «пытаются найти Исландию» в то время, как Харальд начинает сосредотачивать власть в своих руках. Не было никакого смысла делать это в 895 году. В том году весь остров уже был заселён.[324]

В последние годы археологи начали открывать историю самого начала заселения Исландии. На юго-западе Исландии у так называемого Rosmhvalanes, Моржового мыса, недавно был раскопан дом времён викингов, который выстроили до появления первых постоянных поселений.[325] Особенностью этого места является то, что около дома нет никаких хозяйственных построек вроде хлева или кузницы. Таким образом, археологи раскопали не животноводческую усадьбу, а место пребывания сезонных охотников, которые прибывали для охоты на водившихся в изобилии животных до того, как началось полноценное заселение исландских земель. Вполне вероятно, что уже с 860-х годов небольшие группы охотников периодически находились в Исландии.[326]

В «Саге о людях из Лососьей долины» Бьёрн и Хельги, сыновья Кетиля Плосконосого, пытаются уговорить отца отправиться с ними в Исландию, ведь там, помимо прочего, хорошо охотиться на китов.[327] Кетиль отказывается, мотивируя своё решение тем, что уже слишком стар, чтобы ехать в эти охотничьи угодья, т. е. в Исландию. «Сага об Эгиле» рассказывает то же самое.

С точки зрения охоты выделяется несколько мест на юго-западе и западе Исландии. Брейдафьёрд — одна из немногих точек, где можно охотиться круглый год. Этот фьорд до сих пор по-исландски имеет прозвище «сундук с едой». В последние годы всё больше исландских учёных поддерживают теорию о том, что именно охота на моржей и других животных привела в Исландию первых искателей приключений.[328]

Наша сага готова конкретизировать эту теорию. Мы знаем, что экспедиции на новые земли были затратными. Для них требовались корабли с экипажем, оборудование для промысла зверя и добычи железа, инструменты для строительства домов, скот и запас продуктов — особенно зерновых и соли. С первого дня была нужна рабочая сила, в том числе рабы.

Экспедиция, которую обсуждали в ирландском доме Эйвинда с востока, собиралась в поход не из любопытства и не из-за жажды приключений, хотя и без них тоже не обошлось. Первые поселенцы не бегут от безжалостного короля. Они отправляются в путь не для того, чтобы стать свободными и независимыми, как писали учёные мужи. Они не высадятся на землю в том месте, где к берегу прибьёт столбы с изображениями богов, и не «понесут огонь по землям»[329], как саги рассказывают о ритуалах первопоселенцев.

Их интересуют исключительно ресурсы острова.

Оказывается, пребывание первых древних скандинавов в Исландии вызвано совершенно конкретными интересами. Проведение и планирование такой операции было санкционировано и велось на высшем уровне в Ирландии. Первые скандинавские поселенцы прибыли в Ирландию, имея за спиной западно-норвежскую экономику, и точно так же власть Гейрмунда в Исландии изначально опиралась на ирландские центры власти. Эту историю средневековые учёные мужи не желали выводить на первый план. Она была несовместима с мифом о происхождении исландцев, и её замалчивали до последнего времени. Роль Ирландии в заселении Исландии вновь привлекла к себе внимание после генетических исследований: они свидетельствуют об импорте большого количества ирландских рабов в начальной фазе заселения Исландии.

Мы уже установили, что первая экспедиция отправилась из Ирландии весной 867 года. У нас есть все основания для определения состава этой экспедиции, если мы вспомним, кто позже поселился во владениях Гейрмунда в Исландии. С Гейрмундом наверняка каждый на своём корабле отправились в путь Ульв Косой, Транд Тонконогий и Стейнольв Низкий.

Традиция не позволяет нам усомниться в том, что с самого начала Гейрмунда назначили руководителем всего предприятия. Это следует, например, из того, что усадьба Гейрмунда стала центром заселения его части Исландии, и «Книга о занятии земли» рассказывает нам, как Гейрмунд расположил на землях своих важнейших сподвижников. Одно мы можем сказать совершенно точно: никто, кроме Гейрмунда, не мог объединить в себе голубую кровь и необходимые знания.

Возможно, его брат-близнец Хамунд и Хельги Тощий принимали участие в первых экспедициях. Вероятно, отношения между братьями были напряжёнными, и скоро их разделила пропасть. Кажется, что в эти годы удача Хамунда, hamingja, перешла к его близнецу.

И вот они выходят в море, чёрный урод, косоглазый, крепыш и тонконогий, и другие люди из окружения Эйвинда с востока, которых источники не называют. Все факты говорят о том, что отправным пунктом экспедиции стала река Лиффи. Конечный пункт двадцатилетним мореплавателям был неизвестен.

На первый взгляд легко представить, что морской путь между Ирландией и Исландией длиннее, чем между Норвегией и Исландией, поэтому нас удивляют сведения из источников. «Книга о занятии земли» утверждает, что расстояние между Рейкьянесом (южная Исландия) до Йёльдухлаупа в Северной Ирландии составляет всего трое суток хода под парусом. Это подтверждает и описание Ирландии 1187 года: от Северной Ирландии трое суток хода под парусом до большого острова на севере, Исландии.[330] В «Книге о занятии земли» говорится также, что от Стада в Норвегии до Хорна на востоке Исландии семь суток хода под парусом. Это говорит нам о том, насколько сложен древнескандинавский термин dægr, сутки, применительно к навигации, ведь в этом случае необходимо принимать во внимание множество факторов в дополнение к конкретной длине дистанции (см. карту морского пути между Исландией и Ирландией на стр. 180).[331]

В последнее время проводились эксперименты, когда моряки отправлялись в плавание без современного навигационного оборудования, и они дали поразительно хорошие результаты. Если ночью отыскать на небе Большой Ковш и Полярную звезду, то довольно просто найти направление на север. А если наши юноши и были в чём-то специалистами, так это в мореплавании и навигации. Они чувствовали, как меняются волны по мере приближения к мелководью и как меняется цвет моря. Облака над сушей выглядят иначе, чем облака над морем, перелётные птицы и киты подскажут, где суша.[332] Надо признать, что мореплаватели могли знать другие приметы, которые неизвестны нам.

Должно быть, слухи об Исландии уже давно циркулировали вокруг Дублина, и шли они от ирландцев, живших у моря. Эти слухи предоставляли важнейшую информацию.[333] Может быть, Гейрмунд и его сподвижники нашли людей, побывавших в Исландии? Вероятно, между Норвегией и Исландией ранее уже существовало сообщение, и когда обсуждались экспедиции, древнескандинавская элита Дублина наверняка навостряла уши и делала всё возможное, чтобы внедрить своих ставленников в погоню за ресурсами.

Гейрмунд и его люди могли обойти вокруг всего острова, чтобы оценить каждую его часть. Им надо было держать себя в руках и не выпрыгивать на землю в первом попавшемся месте. Во всяком случае, они довольно рано проделали путь до самого Хорнстрандира на северо-западе Исландии, ведь когда началось стратегическое заселение острова, транспортные пути оттуда в Брейдафьёрд уже были налажены. Путешественники обнаружили большое скопление интересовавших их животных на Хорнстрандире, но поняли, что это не идеальное место для жизни. Потребовалось немало усилий, чтобы наладить хорошее транспортное сообщение между Брейдафьёрдом и Хорнстрандиром.

Во всяком случае, мы знаем, что, когда Гейрмунд и его люди подошли к северной части фьорда Брейдафьёрд, они нашли именно те территории и те ресурсы, которые им требовались. Наши юноши не осматривали фьорды глазами современных туристов, они жаждали. Первопоселенец жаждет иметь фьорд или долину и имеющиеся там ресурсы, он думает: это будет моим.

Отмечалось, что помимо залива Факсафлои на юго-западе фьорд Брейдафьёрд также выделялся как идеальное место жизни для первопоселенцев. Мелкое море со множеством островов, островков и шхер предполагало наличие богатой фауны, здесь можно было спокойно выпустить на волю скотину (и рабов) и здесь существовали идеальные условия для выращивания зерна. К тому же нам известно, что тюлени и моржи, а также гаги любят подобные места.

Один археолог называет три участка Брейдафьёрда, которые могли являться наиболее привлекательными:

мыс Дагвердарнес и прилегающие к нему острова;

район Вестурейяр и более западные острова;

мыс Рейкьянес в самой глубине фьорда.[334]

В этом случае никто не полагается на брошенные в воду столбы или случайности: Гейрмунд занимает мыс Дагвердарнес и всю прибрежную зону вместе со своим другом Стейнольвом Низким, который обосновывается в долине Фагридаль и занимает территорию до Саурбэра. Транд Тонконогий забирает Вестурейяр и группы островов к востоку и западу и обосновывается во Флатэйе. Ульв Косой забирает мыс Рейкьянес и половину фьорда Торскафьёрд и селится в середине мыса, в Мидьянесе.

Однажды, когда в Бергене лил проливной дождь, я позвонил в Исландию биологу Айвару Петерсену. Это случилось после небольшого открытия, которое я сделал, размышляя об Эйвинде с востока. Я начал понимать, что Гейрмунд мог искать в Исландии, но я хотел найти что-то более конкретное, чем переполнявшие мою голову гипотезы. Тот телефонный разговор с Айваром я бы назвал одним из важнейших моментов в поисках чёрного викинга. Оказалось, что Айвар собирал и регистрировал остатки моржовых костей и клыков, обнаруженных в Исландии, на протяжении более четырёх десятков лет — он был человеком строгих эмпирических правил. В своё время он написал: «Вполне вероятно, что морж размножался на островах Брейдафьёрда во времена заселения Исландии».[335] Кроме того, в 2002 году было найдено конкретное доказательство этого предположения: останки детёнышей моржей на нескольких островах неподалёку от главной усадьбы Гейрмунда (Бьярнейяр). Оказалось, что место концентрации моржей расположено в западной Исландии, особенно в Брейдафьёрде.[336]

Эта карта разработана Айваром Петерсеном в 1993 году на основе 173 эмпирических образцов, в настоящее время в его распоряжении имеется 263 образца, которые представляют собой конкретные находки и письменные источники, в которых упоминаются моржи. По мнению Петерсена, новые находки не меняют картину, изображённую на данной карте.

Во время изучения этих данных, которые явно демонстрируют, что наша экспедиция из Ирландии наверняка была одной из первых на острове, меня поразил тот факт, что прибывшие поселились в областях, где позднее было обнаружено наибольшее количество тюленьих останков.

Мы видим, что положение Транда Тонконогого на острове Флатэй являлось стратегически важным. С острова он мог видеть всю северную часть Брейдафьёрда. Он мог предупредить других о появлении вражеских кораблей, мог оказывать лоцманские услуги, мог предупреждать о приближении с севера друзей. Мы видим, что Флатэй расположен посередине главного пути транспортировки товаров, ведущего от Хортнстрандира во владениях Гейрмунда. Если на холмах на Флатэе зажечь костры, они будут видны Гейрмунду в Скардсстрёнде.

Вероятно, наши путешественники присмотрели себе эти места во время первых экспедиций, а потом воздвигли крыши над своими головами и расчистили землю от деревьев и кустарников. Их волнует лишь одно: найти и забрать себе самые богатые ресурсами местности, а потом разместить усадьбы таким образом, чтобы контролировать транспортные пути, ведущие к главной усадьбе.[337]

«Книга о занятии земли» говорит, что Гейрмунд сначала обосновался в Búðardalur, (совр. исл. Будардаль).[338] Здесь он воздвиг первые «сараи» или дома, пригодные для житья, при этом его корабли оставались в бухте Гейрмундарвог. Многое говорит о том, что Гейрмундарвог — это та же бухта, которая сегодня называется Скардсстёд, по той простой причине, что это лучшая естественная бухта в тех местах.[339] К тому же она находится совсем рядом с главной усадьбой.

В «Саге о людях из Лососьей долины» говорится, что Ульв Косой жил в Мидьянесе на мысе Рейкьянес. Это наверняка недалеко от правды, поскольку рядом расположены мыс Байярнес и бухта Байярвог. Чаще всего Бэр (совр. исл. Байр) — это название самого старого хутора в каком-либо районе. То же самое мы видели в Эгвальдснесе, где в Бё и заливе Бёвоген, скорее всего, в древние времена находились усадьбы хёвдинга.[340]

В новых землях путешественникам наиболее важным представлялось отыскать надёжный фарватер среди тысяч островков и шхер фьорда Брейдафьёрд, которые были идеальным местом для промысла тюленя и моржа и кошмаром для мореходов. Должно быть, путешественники садились на мели и снимали с них свои корабли, какие-то суда получали повреждения, некоторые затонули. Топоним Knarrarbrjótur (Губитель кнорров) к югу от гавани Гейрмунда в Дагвердарнесе вряд ли возник на пустом месте.

Стоит отметить любопытное совпадение в отношении фарватера, ведущего во Флатей во фьорде Брейдафьёрд, и фарватера, ведущего в Кармсунн. Естественная гавань во Флатее, Hǫfn, была главной гаванью во владениях Гейрмунда. Как мы видим на картах, речь идёт не только о схожести топонимов Сирей, Клопнингюр, Лейдарскер с топонимами Сира,[341] Кловнинг и Лейаскьер в Норвегии, но и об определённой последовательности в расположении этих топонимов, понятной морякам.

Вся морская культура консервативна по своей природе, и топонимы не являются исключением. Если безопасный фарватер должен быть легко определим — а в те времена от этого зависели жизни моряков, — необходимо использовать старые, всем знакомые географические названия.

В 1880-х годах в районе долины Будардаль жила одна девочка. Её звали Рагнхейд Халльдоурсдоттир, и она была прямым потомком Гейрмунда в 27-м поколении. Рассказывают, что мужчины со Страндира однажды переплыли Брейдафьёрд и привезли с собой несколько брёвен. Обратно они вернулись с женщиной. Эта женщина вышла замуж за мужчину со Страндира, штурмана Гвюдмюнда Гвюдмюндссона, у них родилось тринадцать детей. Одним из их сыновей был мой дед, Гвюдъоун Гвюдмюндссон. Дедушка всегда очень тепло отзывался о прабабушке Рагнхейд. Она была женщиной предприимчивой, к тому же неплохой поэтессой. Рассказывают один случай из времён, когда они решили обосноваться в северной части Страндира. Семья поселилась на хуторе у горы Рейкьянесхиртна, в одном из самых суровых районов Страндира. Прадедушка стал ловить рыбу, но сохранить её на долгое время без соли было невозможно. Тогда прабабушка усадила в лодку трёх маленьких детей и поплыла в магазин, расположенный неподалёку, во фьорде Рейкьяфьёрд. Купец, поэт Якоб Тораренсен, отказался продать ей соль в кредит и честно сказал, что ничего лишнего у него в магазине нет. Тогда прабабушка, пятясь спиной к входной двери, внезапно остановилась на пороге и сказала: «Видно, права Библия, не бывает у бедняка много друзей».

Обратно она возвращалась со своими детьми. И большим мешком соли.

Первые охотничьи вылазки в Брейдафьёрде наверняка были настоящим приключением.

Как мы знаем из ранних европейских описаний охоты на моржа, при первом контакте животное демонстрирует полное безразличие к людям. Из-за этого морж поначалу становится лёгкой добычей. Старинный рассказ одного исландца, который занимался промыслом моржа на Земле Франца-Иосифа вместе с норвежцами, иллюстрирует эти девственные отношения:

Мы использовали острые клинки, прикреплённые к длинным древкам. Морж кроткий и неповоротливый. Мы подходили к тем, что лежали на пляже, и закалывали их […], мы начали с тех, что лежали ближе всего к морю. Это очень скучный способ охоты, скорее забой, чем охота.[342]

Одно из описаний в «Саге об Эгиле» созвучно с этим. Там сказано, что, когда Скаллагрим и его люди прибыли в Боргарфьёрд, там находились большие лежбища моржей, hvalkvámur: «и в них можно было спокойно стрелять. Они не уходили с места, где мы охотились, потому что не привыкли к людям».[343]

Морж размножается в летние месяцы, и тут важно действовать в соответствии с опытом и знаниями охотников. Если бы Гейрмунд и его люди повели себя, как другие европейцы, и набросились на размножающихся животных, то моржи исчезли бы из Брейдафьёрда за несколько лет. Моржи слабые, но умные животные, они уходят и не возвращаются в те места, где был перебит их молодняк. Судя по всему, Гейрмунд и его люди охотились в тех угодьях довольно долго, но мы знаем, что в конце концов они были вынуждены уходить в поисках моржей на самые отдалённые пляжи на севере Исландии.

Вот тут-то знания Гейрмунда оказались бесценными для могущественных норвежцев в Дублине. Убивать моржей в «девственных» угодьях может любой, а вот для того, чтобы растянуть использование ресурса на длительное время, необходимы знания.

Вероятно, сначала охотники убивали взрослых особей, которые держались особняком от стада и не принимали участия в размножении. Скорее всего, они искали таких животных на многочисленных островках, островах и шхерах, расположенных у берегов большого острова. Они начинали охоту на максимально возможном отдалении от размножающихся зверей и постепенно сжимали кольцо. Пока животные были неповоротливыми, охотники, вероятно, использовали те же инструменты, которыми европейские охотники пользовались вплоть до XX века: острые копья или копья с крючковатыми наконечниками, которые втыкались в тело моржа между жировыми складками на шее и протыкали сердце (русское название: пика).

Со временем охотникам пришлось перейти к преследованию животных на небольших лодках и охоте с помощью гарпуна. Так и по сей день охотятся инуиты в Гренландии и у Берингова пролива.[344]

Одно дело поймать животное, а другое — приволочь его в бухту, где тушу можно разделать. Далее людей ждало огромное дело — þrælavinna (рабский труд), как тяжёлая работа до сих пор называется в исландском языке. Тушу необходимо разрезать в холодной морской воде — с моржом не так-то просто управиться на суше, поскольку крупные особи могут весить 700–800 кг. Позже мы подробнее поговорим об этой работе, а пока давайте скажем, что Гейрмунд и его люди поняли, что для хорошей организации дела им потребуется много рабов.

Кто-то должен был позаботиться о том, чтобы меню жителей охотничьего посёлка включало в себя не только моржовые стейки. Надо ловить рыбу. Бескрылая гагарка — большая мясистая птица, которую можно поймать голыми руками, поскольку она не умеет летать. А в начале года можно поживиться яйцами чаек и морских птиц.

Участники первых экспедиций вытаскивали некоторые туши животных на сушу, чтобы проверить, сохранятся ли они зимой.[345] Вполне можно предположить, что несколько рабов попытались перезимовать на острове сразу после первой экспедиции. Так Гейрмунд мог, помимо прочего, обезопасить богатые ресурсами земли от захвата во время своего отсутствия.[346]

Люди видят, как первые стаи гусей клиньями летят на юг. Характер освещения изменился, по ночам температура стала понижаться. Косоглазый мужчина в кожаной шапке по имени Ульв разговаривает с чёрным монголоидом где-то на пляже Скардсстрёнд у фьорда Брейдафьёрд осенью 867 года. Он считает, что корабли не смогут взять больше товара, чем у них уже скопилось. Гейрмунд отдаёт приказ: готовиться к отплытию. Корабли готовят к плаванию в открытом море и грузят на борт ровно столько, сколько они способны увезти.

Первые в истории Исландии викинги, желающие расширить свои владения, скрываются в морской дали, гарцуя на резвых конях-волнах. Кровавые останки моржей и крупных тюленей разбросаны по пляжам и островам к великой радости чаек, воронов и орлов. Некоторые бухты ещё красны от крови.

Девственница Севера лишилась невинности.

План сработал. Но чёрный викинг ничего не собирается отдавать бесплатно. Он ведёт себя не как раб, выполнивший приказ своего хозяина. Мы имеем дело с крайне амбициозным человеком, в венах которого течёт голубая кровь. Он хочет кое-что оставить себе, и даже не кое-что, а довольно много.

Возможно, Гейрмунд и его люди с самого начала стремились к долгосрочному пребыванию в Исландии. Они с первого момента должны были понимать, что Ирландия никогда не станет для них безопасным местом. В Норвегии тоже всё менялось. Гейрмунд появился в Ирландии в то время, когда положение викингов начало ухудшаться. Вероятно, в 867 году в районе, где базировался Эйвинд с востока, было безопасно, ведь ему покровительствовал его ирландский патрон и дублинское войско. Купцы и люди, работавшие и жившие в Дублине, платили дань королевскому дому в обмен на защиту.[347] В других же местах викингов резали, как скот, — ирландские короли начали проявлять невиданную агрессивность.

Считается, что Флайнн, сын Конайга, король соседнего с Дублином королевства Берга, победил викингов в битве в 865 или 866 году. В 866 году многие базы викингов в южной Ирландии были разграблены и уничтожены. Викинги проиграли в битве при Ленстере, расположенном к югу от Дублина, и крепость, которую Олаф воздвиг у Клондолкина неподалёку от Дублина, была разрушена. Всё это случилось из-за того, что Олав Белый в 866 году с большим войском покинул Дублин и отправился покорять пиктов[348]. Об этом народе известно мало, мы даже практически не представляем, на каком языке они говорили, но Олаву от них что-то понадобилось. Может, рабы для рынков Дублина? Ивара тоже не было в Ирландии, следы его можно проследить по английским и шотландским анналам до 871 года.

А когда кошки нет дома, мыши пляшут на столе. Ирландцы воспользовались шансом и накинулись на небольшие базы викингов, которым никто не оказывал покровительства. Тяжелее всего пришлось норвежцам, жившим на севере Ирландии. Анналы утверждают, что верховный король Ирландии Аэд Финдлиат уже в 866 году напал на викингов со своей главной базы в Арме. Анналы повторяют слова учёных мужей, которые якобы говорили, что напасть на викингов Аэда подговорила его жена, королева Ланд, сестра Кьярвала и бывшая жена Маэлсехнайла, а Маэл ненавидел дублинских викингов. Этот рассказ очень напоминает исландские саги.

Год 867-й стал судьбоносным. В этот год Аэд Финдлиат, верховный король Ирландии, повернулся к дублинским королям спиной. Возможно, Кьярвал тоже охладел к ним. Всем им дублинские викинги больше не были нужны.

Когда власть имущие поворачиваются спиной, сделке приходит конец.

Скандинавские викинги внезапно оказались в одиночестве. В их собственных рядах происходили расколы. В этом же году Олав вернулся и напал на церковь у Уотерфорда во владениях Кьярвала.

Это послание Кьярвалу?

Мы знаем, что львиная доля товаров из Исландии оказалась на верфи Эйвинда с востока. Многое говорит о том, что Кьярвал заказал несколько кораблей своему зятю Эйвинду. Другим человеком, на которого работал Эйвинд, был Олав Белый. Он тоже мог находиться в Дублине осенью 867 года, когда Гейрмунд и его люди вернулись из похода. Ничто не указывает на то, что Гейрмунд и остальные получили плату золотом и серебром, это бесполезная валюта в новых землях. Путешественникам требовались рабы, и представляется маловероятным, что они выдвинули свои требования одному Эйвинду с востока. Только дублинские короли, самые крупные работорговцы Северной Европы, обладали капиталом, который требовался чёрному викингу. Как мы увидим, в грядущие годы ему понадобятся сотни рабов, а рабы являлись самым дорогим товаром на рынке.

Нам представляется, что первые переговоры прошли напряжённо. Гейрмунду приходилось соблюдать осторожность, чтобы не проявлять заносчивости по отношению к людям вроде Олава Белого, — это могло иметь фатальные последствия. С другой стороны, Гейрмунд понимал, какую он сам представляет для них ценность. И этим он прекрасно воспользовался.

Итак, дела у дублинских викингов идут всё хуже, в то время как владения Гейрмунда начинают процветать. Это будет иметь последствия и для наших героев.

Как уже упоминалось, ирландский король Флайнн, чьи владения Брега располагались недалеко от Дублина, одержал победу в битве с викингами в 866 году. Однако в 868 году Флайнн вступил в конфликт с верховным королём Аэдом Финдлиатом и внезапно решил привлечь на свою сторону дублинских викингов. Возможно, Дублин, лишившись всех союзников, ухватился за первое поступившее предложение. Некоторые анналы утверждают, что Дублин выставил 300 викингов.

Мы не знаем, принимал ли сам Олав участие в битве между Флайнном и его врагом Аэдом. Мы не знаем, участвовали ли в ней Эйвинд с востока, Гейрмунд и Ульв. Мы точно знаем, что викинги и их союзники проиграли в битве с верховным королём. Многие викинги погибли, в их числе представитель очень знатного рода. Этим человеком оказался не кто иной как Карлус, сын Олава Белого от ingin Áeda, дочери Аэда.

Аэд не только расторг союз с Олавом Белым и его людьми.

Он убил его сына, собственного внука.

Если Олав не участвовал в битве, то он, должно быть, пришёл в ярость, когда узнал о случившемся и увидел труп своего юного сына. Мы знаем, что он немедленно замыслил настоящую месть. Планирование подпитывается честной и искренней ненавистью.

Кажется, источники подтверждают, что Олав напал на Арму во время Дня Святого Патрика в 869 году, когда город был переполнен прибывшими на праздник пилигримами.[349] Олав в гневе. Он выкрикивает приказы. Белые локоны окрашиваются кровью. Волк и орёл радуются. Он не только спалил дотла церковь в Арме, сам символ королевской власти в северной части владений Уи Неилл. Ульстерские анналы утверждают, что целую тысячу человек либо взяли в плен, либо убили. Если считать, что примерно половину из этой тысячи убили, а половину пленили, то только из этого похода Олав вернулся в Дублин с пятьюстами рабами.

И опять мы наблюдаем отчаянное поведение, которое христиане, ни минуты не сомневаясь, связали бы со смертельными грехами гордыни и гнева.

Аэд передаёт сообщение: «Ты мне не нужен».

Олав Белый отвечает: «Ты мне тоже не нужен».

Речь идёт о нападении на самого Árd Rí — одного из верховных королей Ирландии. Захват рабов в центре его владений — серьёзная провокация. Сожжение самого символа его королевской власти — отчаянное действие. Не стоит забывать, что к тому моменту ирландцы уже долгое время исповедовали христианство. Олав спалил святыню святынь. Даже если он не знал о смертных грехах, он прекрасно понимал, какое послание направляет верховному королю.

Вот в такую Ирландию во второй половине 860-х годов прибывает юный Гейрмунд. Более сильного контраста с мирной жизнью прибрежного сибирского народа трудно вообразить. Ни один из источников не упоминает, что Гейрмунд и Ульв были посланы в войско Олава Белого для похода в Арму в 869 году, хотя этого нельзя исключать. В любом случае, у них хватало дел с промысловыми экспедициями в Исландию. Но в это время ситуация вокруг них начинает обостряться.

Новые обстоятельства, при которых дублинские короли лишились всех союзников, в конце концов должны были припереть родичей к стенке: им предстояло выбрать, какому из королевских домов проявить лояльность. Иными словами, Гейрмунд Чёрная Кожа и Ульв Косой оказались во внутреннем круге борьбы за власть в Ирландии — между ирландским верховным королём и скандинавским королевством в Дублине. На одной стороне — верховный король Аэд с Кьярвалом, который решил присоединиться к нему после расторжения союза с Дублином. Анналы говорят, что эти короли правили бок о бок в Лейнстере в 870 году. Этой ветви власти должен был, во всяком случае, проявлять лояльность Эйвинд с востока, несмотря на то что он «был невысокого мнения о воинском деле» и имел определённую независимость. На другой стороне — дублинские короли. Именно они распоряжались тем, что требовалось Гейрмунду, и тем, на чём стоял Дублин, — работорговлей.

Сеть вокруг Гейрмунда начинает затягиваться.

На дворе 870 год. Верховный король Аэд Финдлиат в 868 году одержал историческую победу над королём Флайнном из Бреги, королевства, граничащего с Дублином на севере. Всё указывает на то, что после победы Аэд сделал королём Бреги одного из своих людей — Маэлсехнайлла мак Нейлла.[350] Таким образом, Аэд поставил своего человека на границе с Дублином. Кроме того, Аэд убил сына Олава.

Распри между Дублином и соседним королевством на севере (Брега) не были чем-то особенным в 870 году.[351] Но именно в 870 году месть казалась слаще, чем мёд, и Дублину очень хотелось избавиться от короля Бреги. Жажда мести Олава безгранична.

Или же это просто-напросто страх?

Лидер, которому угрожают, постоянно должен играть мускулами?

Между владыками Дублина происходит раскол.[352] Ивар убыл, и никто не мог сказать, когда он вернётся. Все союзы распались. Олав Белый остался в одиночестве. Он пытается рассуждать трезво. Нападение на Брегу может дорого ему обойтись. Верховный король, Кьярвал и многие другие способны выставить против него объединённое войско. Он может потерять всё. В такой ситуации Олаву Белому приходит в голову одна идея. Он вспоминает об охотниках, которые поставляют товары на верфь Эйвинда с востока, ведь когда всё трещит по швам, надо пересчитать своих друзей. Олав задаётся вопросом: на какой стороне находятся этот косоглазый Ульв и тот чёрный викинг? Ведь Ульв женат на женщине из семьи Кьярвала, этого бесчестного пса, который теперь лижет ноги верховному королю Аэду. Не попытаются ли и эти люди нанести ему удар в спину?

Возможно, именно в неопределённости заключается сила? Ульву и Гейрмунду благоволит Кьярвал. Никто не может с точностью сказать, какую сторону они выберут!

А это предоставляет широкие возможности.

Олав Белый живёт во времена, когда предательство и тайное убийство вполне обыденны.[353] Принимая это во внимание, понятна следующая идея Олава: зять с востока легко может выдать себя за друга и союзника Кьярвала и Аэда, а значит, он способен подобраться вплотную к королю Бреги и убить его. Людям надо дать задание, и после его выполнения ни у кого не останется сомнений в том, какую сторону они выбрали.

Анналы рассказывают, что Маэлсехнайлл был убит из-за измены или предательства (per dolum). Его убил мужчина по имени Ульв, имевший связи с Дублином.[354] Мы просто обязаны попытаться представить себе это судьбоносное происшествие:

Олав вызывает к себе Ульва Хёгнасона. У нас есть основания полагать, что побратим Ульва Косого стоял с ним плечом к плечу во время этих испытаний. Юношам надлежит навестить короля Бреги и сделать вид, что они готовы подсказать ему, как одолеть дублинское королевство. Ульв Косой должен сослаться на свои связи с семьями Эйвинда с востока и Кьярвала — вполне вероятно, ирландцы в Бреге о них знали.

Однажды вечером косоглазый и чёрный седлают коней и скачут на север, в Брегу. С ними едет переводчик из Дублина. Они отправляют переводчика вперёд, чтобы он вызвал короля Маэла. Юноши хотят говорить с королём наедине лишь в присутствии переводчика. Встреча должна быть совершенно секретной. Охрана Маэла обыскивает их, но им удаётся пронести с собой маленький нож. Один из них быстрым движением перерезает королю горло.

В Бреге смеркается. Ульв Косой и Гейрмунд прощаются с охранниками.

Они стремглав мчатся обратно в Дублин.

Вероятно, Ульву и Гейрмунду не оставили выбора: они находились в экономической зависимости от дублинских королей и должны были выказывать лояльность. Описанное происшествие также знаменует разрыв между братьями Хамундом и Гейрмундом: с той поры Хамунд больше не принимает участие в освоении Исландии вместе с Гейрмундом. Прядь о Гейрмунде рассказывает, что Хомунд принял сторону своего побратима Хельги Тощего, когда Харальд захватил власть в Норвегии (после 872-го). Скорее всего, это недалеко от истины. Хельги Тощий находится под защитой деда, Кьярвала. Кьярвал умирает в 888 году, после его смерти побратимам приходится покинуть Ирландию. Хельги Тощий и Хомунд довольно поздно перебираются в Исландию. Говорят, что, когда эти двое обосновались во фьорде Эйяфьёрд на севере Исландии, большая часть земель на острове уже была занята. По времени это совпадает с датой смерти Кьярвала.

На основе ирландских анналов удаётся чётко идентифицировать лишь немногих скандинавов. Если то, к чему мы пришли, верно, то оно имеет ряд последствий.[355] Мы вплотную приблизились к теме, о которой уже давно спорят исследователи: идентификация викингов, которых ирландцы называют Finngaill и Dubgail, то есть светлые и тёмные чужаки. Некоторые учёные считают, что эти термины обозначают, соответственно, норвежцев и данов. Исходя из контекста, Ульв был посланцем Дублина, поскольку другие скандинавские центры власти вряд ли интересовал захват Бреги. В двух рассказах этого Ульва называют также Dubgall, то есть чёрный чужак (мн. ч. Dubgaill), а в третьем его называют даном. Последнее может основываться на том, что король Ивар был из данов, поэтому всех его сторонников в Дублине вполне могли называть данами. Авторы анналов часто путают данов и норвежцев, и приходится сильно сомневаться, что ирландцы в IX веке умели их чётко различать.

В войсках Дублинского королевства должны были служить и норвежцы, и даны. Это подтверждает предположение, что термины Finngaill и Dubgail, скорее, относятся к определённым политическим кругам викингов, а не к различным этническим группам, иными словами, термин определяет, к какому центру власти относится тот или иной человек. В таком случае, Dubh-gall был человеком, подчинявшимся Dubh-linn.[356]

Во-вторых, в случае нашей правоты мы получаем подтверждение местоположения базы Ульва Косого и Гейрмунда Чёрная Кожа в Ирландии и, соответственно, того, что первые экспедиции в Исландию были профинансированы дублинскими королями.

Какое место в этом раскладе занимал Эйвинд с востока, остаётся большой загадкой. Мог ли он демонстрировать преданность Кьярвалу и одновременно строить корабли для Олава и Ивара? Возможно, он занимался своей наиважнейшей работой на некой нейтральной полосе между центрами власти, и его труд представлялся обеим сторонам настолько важным, что ни одна из них не решалась поставить вопрос о лояльности от страха, что он выберет противоположную сторону?

Итак, вопрос лояльности с Дублином решён. Переговоры продолжаются. В ходе переговорного процесса, растянувшегося со второй половины 860-х годов до 873 года, корабли Гейрмунда и его людей курсировали между Ирландией и Исландией. Переговоры с Эйвиндом с востока и его господами, Олавом Белым и Иваром, велись во время пребывания в Ирландии. Многое свидетельствует в пользу того, что наши герои продолжали торговать с их преемниками, поскольку те располагали большими флотилиями. Поговорка гласит, что королю нужна слава, а не долгая жизнь. Править Дублином тяжело, пощады нет никому: Бард (ум. 881), Сигфред (ум. 888), Сигтригг (ум. 896), Глуниарнн (ум. 896). У Гейрмунда и его людей хватало товаров, и они поставляли их до падения Дублина в 902 году. Проще говоря, обмен товарами заключался в том, что Гейрмунд и его люди поставляли сырьё и переработанные товары для морской культуры на побережье Ирландского моря, а в обмен получали самый дорогой товар, имевшийся в распоряжении Дублина.

Рабство представляло собой экономический институт.[357] Оно поддерживалось соотношением таких факторов, как наличие земли, рабочей силы и капитала. Если ресурсов достаточно, количество земли неограниченно, а расходы относительно низки, то работники будут стараться работать на себя, и рабочей силы не будет хватать.[358] Именно так дело обстояло в Исландии во время заселения острова. Таким образом, стоимость рабочей силы возрастает, поэтому использование принудительного труда, то есть рабства, служило единственным выходом для людей вроде Гейрмунда Чёрная Кожа.

В топонимических документах XX века указано, что судоходный путь ко всем островам, которые принадлежали главной усадьбе Гейрмунда, Скарду, составлял 80 километров в одну сторону (níu vikur sjávar). Это упоминается в связи с расчётами необходимой рабочей силы для сбора гагачьего пуха на этих островах.[359] Здесь речь идёт лишь о ближайших к главной усадьбе Гейрмунда территориях, а не об огромных землях у мыса Дагвердарнес, на Бардастрёнде и в Северо-Западной Исландии.

Учёные уже давно поняли, что центрам поселенцев на первых порах наверняка требовалось много рабочей силы. Один исследователь, к примеру, ссылается на то, что в более поздние времена исландские священники жаловались на нехватку людей для возделывания принадлежащих церкви земель.[360] Это произошло из-за того, что церковь с удовольствием брала на себя управление главными усадьбами, а также принадлежавшими им землями, однако уже в XII веке рабство в Исландии пришло в упадок.[361] Там уже недостаёт работников, чтобы поддерживать хозяйства первопоселенцев на прежнем уровне.

Говорили, что раб не может владеть никаким имуществом, наследовать имущество или оставлять имущество после себя[362].[363] В Исландии это верно лишь наполовину. Поскольку первые писцы не горели большим желанием рассказывать о рабстве прежних времён, то представленные Агнаром Хельгасоном в 2000-х годах результаты генетических исследований нельзя назвать иначе, чем небольшой сенсацией. Оказалось, что рабы могли оставить после себя по крайней мере одну вещь, а именно свои гены. Изучение ДНК показало, что около 80 процентов мужчин-первопоселенцев имели скандинавское происхождение, а вот больше половины женщин-первопоселенцев (62,5 процента) прибыли с Британских островов. Их родиной, скорее всего, были Ирландия и Шотландия, заселённые кельтскими народами.[364]

Эти выводы радуют нас прежде всего тем, что они прекрасно сочетаются с историей, которую мы пытаемся раскопать.

Вместо того чтобы держать рабов на большом острове и тратить деньги на их охрану, работорговцы использовали маленький остров неподалёку от Дублина в качестве места их содержания.[365] Ирландское название этого острова — Deilginis, т. е. «остров шипов». Древнескандинавские жители Дублина переделали ирландское название на свой лад и стали называть остров Dálkey (Далкэй), таким же образом они переиначили имена бьярмов Гейрмунда. Древнескандинавская версия названия перешла в английский язык, и остров по сей день называется Долки.

Гейрмунд и Ульв, а также Стейнольв Низкий и Транд Тонконогий несколько раз посетили остров около 870 года. Исследователи сходятся во мнении, что работорговля в Дублине приобрела широкий размах в середине IX века, в те же времена началось использование острова Долки.

В IX веке существовал большой спрос на рабов на международном рынке, особенно со стороны мусульман, соответственно, цены росли. Имеются сообщения о том, что на востоке цена одного раба достигала 600 000 дирхамов, что составляет более 900 000 норвежских крон по сегодняшнему курсу.[366] Ирландская рабыня Мелькорка должна была стоить столько же, сколько четыре коровы, говорится в «Саге о людях из Лососьей долины», но это уже после того, как цены пошли вниз в X веке. Гейрмунд строит своё рабское государство в те времена, когда цены находятся на подъёме.

Как мы уже выяснили, анналы утверждают, что в 869 году Олав Белый взял сотни рабов в Арме. Эти несчастные пилигримы, мужчины и женщины, собрались со всей Северной Ирландии и близлежащих шотландских островов, чтобы благочестиво и радостно отметить день святого Патрика. Праздник резко прервался. Сотни людей находятся на острове Далкэй/Долки в цепях на шее, когда Ульв Косой и Гейрмунд делом подтвердили свою преданность Олаву Белому. Они уже провели свои первые экспедиции и поставили в Ирландию свои товары. Теперь они ищут рабов.

Таков исторический контекст.

Любопытно, что генетика поразительным образом подтверждает наши выводы. Чтобы проследить происхождение человека, учёные выделяют генетический наследственный материал, который передаётся от матери к ребёнку, так называемую митохондриальную ДНК (мтДНК). Этот наследственный материал делится на так называемые гаплогруппы, которые, в свою очередь, демонстрируют так называемые мутации, и именно при помощи этих отдельных мутаций (одна и та же не может возникнуть в двух местах) биологи-антропологи могут проследить, из какого региона происходит человек.

Определённая гаплогруппа (J) превалирует у исландцев. Эта гаплогруппа, более точно J1b1, имеет специфическую мутацию (16192Т). Интересно, что эта мутация помимо исландцев встречается только у жителей Северной Ирландии, Гебридских островов и Америки, куда она, вероятно, попала вместе с ирландскими иммигрантами. То же самое, по мнению учёных, касается и Исландии, потому что для этого исследования ни сотни, ни тысячи лет не имеют значения, важно, что мутация была получена от женщин, которые прибыли в Исландию 1100 лет назад из мест проживания кельтов.[367] Соберём нити в клубок:

1. Владения Гейрмунда были связаны экономическими узами с королевской властью Дублина, Гейрмунд и его люди являются крупнейшими импортёрами рабов в Исландию на ранней стадии заселения страны.

2. Королевская власть в Дублине располагает сотнями рабов из Северной Ирландии и Шотландии начиная с 869 года и далее.

3. В это время владения Гейрмунда, вероятно, поставляют наибольшее количество товаров из Исландии.

4. Исландцы имеют тесное генетическое родство с жителями северной части Ирландии и Шотландии.

В это время Дублинские короли уже почувствовали вкус крови. В 871 году Олав Белый и Ивар прибывают в Дублин из похода в Шотландию и Англию. У них две сотни кораблей, гружённых рабами. Если скромно предположить, что на каждом корабле находилось десять рабов, они привезли с собой две тысячи. На маленьком Долки стало тесно. Этот капитал дублинских владык можно сравнить с миллиардной суммой в современной экономике.

Гейрмунд холодно смотрит по сторонам, стоя на острове Долки, в поисках рабов, которых можно взять с собой в Исландию. Похоже, он выбирает скот. Нужно оценить телосложение и энергичность, силу рук и ног. Достаточно ли умён взгляд? Способен ли раб работать самостоятельно? Если покупателю кто-то приглянется, следует поинтересоваться, откуда раб родом, обладает ли он какими-либо умениями, которые могут пригодиться в Исландии: возделывание земли, столярное дело, уход за скотом, выездка лошадей, работа в лесу, рыбная ловля, мореплавание? Когда рабство превратилось в Дублине в большой бизнес, рабам стали надевать шейные цепи.[368] Рабов, отобранных на Долки, наверняка ведут на борт кораблей в шейных цепях.

В одной скальдической висе есть строфа, которая рассказывает о жестокости этого порядка. Она описывает захват рабов Харальдом Суровым в Роскильде в XI веке. Скальд описывал, в каком положении замок держал тело человека и как «острые цепи жадно кусали hǫrund женщины», то есть верхний слой мяса под кожей.[369] Это означает, что цепи разрывали белые женские шеи до крови. Страшное зрелище. Сочувствует ли скальд несчастным?

Необязательно. Не будем забывать, что подобный менталитет был не слишком давно распространён в южных американских штатах. Мы видим, что старая скальдическая эстетика никуда не делась: скальд создаёт напряжение, играя на контрастах.[370] Мы представляем холодную, тёмную, острую железную цепь на белой и мягкой женской шее — король, как хищник, ставит на жертве свою отметину.

Ещё одной распространённой практикой в местах содержания рабов была их стрижка. Можно предположить, что рабов Гейрмунда тоже остригли. Возможно, их стригли ножницами для стрижки овец?

Такая практика применялась, поскольку для мужчины волосы — символ мужественности, а для женщины — признак красоты. Когда раба коротко стригут, его лишают маскулинности или фемининности, то есть у человека символически отнимают его идентичность.[371]

Почему Гейрмунд и его люди сами не отправились по многочисленным ирландским рекам брать людей в рабство?

Во-первых, мы знаем, что пленение людей было явной провокацией и вызывало негативную реакцию. Повелители малых королевств могли объединиться и отправиться вдогонку за отрядом викингов, захвативших рабов. Если Гейрмунд и его люди размещались в небольшом лонгфорте, им грозила бы большая опасность. Ирландские и исландские источники сходятся в том, что люди платили подать владыкам Дублина за защиту. Обе возможности приводят к одному и тому же выводу: Гейрмунд и его отряд не могли самостоятельно захватить рабов или купить их, не вступив в контакт с правителями Дублина.

Должно быть, Олав Белый и Ивар продали множество рабов в Скандинавию, но об этом источники сообщают крайне мало, объём этой торговли неизвестен. Раб, захваченный в Ирландии, становился товаром, который можно отправить по большой торговой сети. Ирландский монах Финтан был захвачен викингами в 843 году и в цепях отправлен в Скандинавию, где его четыре раза перепродавали работорговцы. «Сага о людях из Лососьей долины» ярко рисует работорговцев в образе Гилле Богача. Финтану удалось сбежать и добраться до пустынного острова в районе Оркнеев. Свои похождения он описал в труде Vita Findani.

Наверняка владыки Дублина не обошли вниманием такой большой рынок сбыта, как арабская Испания, Андалусия.[372] Когда Бриан Борума в 937 году[373] разграбил скандинавский Лимерик, Hlymrek, ему казалось, что он очутился на арабском базаре:

Они брали с собой их драгоценности и лучшие вещи, их красивые заграничные сёдла, их золото и серебро, их великолепно вытканные одежды всех цветов и фасонов, их костюмы из шёлка, красивые и пёстрые, как пурпурные, так и зелёные.[374]

Контакты между Ирландией и Испанией, вероятно, завязались задолго до Средних веков.[375] Арабские письменные источники подтверждают, что арабы снаряжали дипломатов и отправляли их на Север для переговоров со скандинавами. Один из них, аль-Газали, отправился на Север в IX веке, взяв с собой дорогие вазы и одежды в качестве подарков «варварам». Это посольство историки оценивают как попытку заключить что-то вроде долгосрочного контракта, ведь арабы писали, что викинги могли снабжать их янтарём, мехами и рабами.[376]

Таким образом, рабыня с острова Долки в 870 году не могла знать, где окажется — то ли на Пиренеях, то ли в Исландии. Можно предположить, что, если бы ей предложили выбор, она отправилась бы на юг.

Попасть в рабство к Гейрмунду и его людям — крайне травмирующий опыт, не в последнюю очередь потому, что человек эпохи викингов существует лишь в отношениях, связывающих его с группой людей, с семьёй или родом. Одинокий человек подобен одиноко растущему голому дереву, которое не защищает кора. Сколько может прожить такой человек, спрашивает голос автора «Речей Высокого» (50) — с тем же успехом он мог бы спросить: сколько может прожить раб?

В мгновение ока эти люди лишились чести и превратились в отверженных. В одном ирландском источнике XII века именно фактор изоляции подчёркивается в описании ужаса, который испытывали рабы:

Много их было […] женщин и порядочных служанок […] и весёлых приличных юношей и храбрых воинов, всех их забрали за широкое зелёное море для угнетения в рабстве. Увы! Множество ясных глаз наполнялось слезами и мрачнело от горя и отчаяния, когда отца разлучали с сыном, мать с дочерью, брата с братом, семьи с родичами и племенем.[377]

В экзистенциальном отношении это могло рассматриваться как умирание без смерти — отныне единственный человек, с которым раба могут связывать отношения, это его хозяин, причём их отношения характеризуются страхом и постоянными напоминаниями о смерти.[378] Именно такая наполненная эмоциями действительность скрывается за немногочисленными описаниями рабов в древнескандинавских источниках: они сбегают, они пытаются скрыться. Страх, унижение и неизвестность пронизывают людей, которые сидят на самом дне кораблей. Скоро их увезут в новую жизнь на берегах фьорда Брейдафьёрд в Исландии. Вряд ли они догадываются, куда их увозят. Карл Густав Юнг писал, что мы наследуем не только гены наших предков, но и их эмоциональную историю, их травмы, надежды и страхи.[379] А вдруг рабы взяли с собой не только знания о Библии и шедеврах вроде «Прорицания вёльвы», не только христианство и умение выращивать зерно? В Исландии существует старинная колыбельная песня, которую нельзя назвать иначе чем классикой. Она называется Bíum, bíum bambaló. Все исландцы, которых я спрашивал, считают её древней исландской народной песней.

Любопытно, что у этой песни ирландская мелодия.

Господин мог лишить жизни своего раба, как и любую другую скотину. Чтобы это не сочли убийством, ему следовало всего лишь сообщить об умерщвлении раба другим людям.[380] Раба продавали обнажённым. От коровы его отличало только то, что он отвечал за собственные поступки, а значит, мог быть наказан.

Но выход был.

Освобождение являлось интегрированной частью рабовладельческой культуры. Надежда существовала, и она помогала рабам мириться с жизнью на личном уровне.[381] Для женщины выходом могло стать желание господина, ведь рабыня — это не только сельскохозяйственная работница, ткачиха или повар, для своего господина она могла служить сексуальным объектом. Сексуальные отношения с хозяином были способны быстро улучшить её положение. В сагах содержится целый ряд подтверждений этому.[382] Мужчине поле возможностей открывалось при помощи храбрости в битвах с врагами господина или упорного труда. Рабам Эрлинга Скьялгссона удалось выкупить себя из рабства через три года. Деньги от выкупа Эрлинг потратил на покупку новых рабов.[383]

Как мы увидим, Гейрмунд тоже умел проявлять милость к своим рабам. Но едва ли он думает об этом летом 870 года, завершая погрузку своих кораблей на реке Лиффи неподалёку от Дублина. Груз состоит из нескольких связанных телят, жеребят и поросят, из мешков с посевным зерном — овса и ржи, снастей для ловли морского зверя и производства товаров из него. И из рабов.

Наш взгляд приковывает рабыня с цепью на шее. Тут и там на её черепе виднеются клочки волос в тех местах, где ножницы не срезали их до самой кожи. Она бледна и грязна, на ней суконные обноски, её глаза черны от страха и скорби. Может быть, скрипя зубами от страха, она думает, что всё это неправда, всего этого не происходит!

Её травмирующие переживания, как и её история в целом, не станет частью древнейшей истории Исландии, которую запишут по прошествии нескольких веков, да и в более поздние времена история не уготовила ей более почётного места. Однако генетика утверждает, что перед нами одна из многочисленных праматерей исландцев из числа прибывших на остров тридцать поколений назад.

Корабли уверенно держат курс на север.

С юга дует лёгкий бриз, голубой горизонт манит вдаль…

Исландия — самый большой из северных островов, он расположен в трёх днях по морю на север от Ирландии. Жители её немногословны и праведны. Они говорят редко и кратко и не дают клятв, потому что они не способны лгать. Ничто не вызывает у них такого отвращения, как ложь. Священник их король, король-священник […] В той стране водятся соколы и крупные сильные ястребы, их экспортируют. Редко, почти никогда не бывает там грома и молнии. Однако есть у них другое, более серьёзное бедствие. Один раз в году, раз в два года, в некоторых местах вдруг возникает огонь, который с огромной силой поднимается вверх подобно урагану и сжигает всё, что попадается на его пути. Неясно, приходит ли этот огонь из-под земли или с неба и почему он возникает.[384]

(Из «Topographia Hibernica et Expugnatio Hibernica» Гиральда Камбрийского, 1187)

В книге о ходе веков, написанной священником Бедой Святым, упоминается остров, который называется Тюли, и в книгах говорится, что он лежит в шести сутках плавания на север от Британии. Там, говорит он, не приходит день зимой, и нет ночи летом, когда день самый длинный. (…) А священник Беда скончался спустя 735 лет после воплощения господа нашего, как было записано, и более чем за сто лет до того, как норвежцы заселили Исландию. (…) Флоки с людьми поплыл на запад через Широкий Фьорд и пристал в том месте, что теперь называется Озёрный Фьорд, у Крутого Побережья. Воды фьорда были полны рыбой, и, занимаясь рыбной ловлей, они не позаботились заготовить сено, и весь их скот за зиму погиб. Всю весну было холодно. Тогда Флоки поднялся на одну высокую гору и увидел на севере за горами фьорд, заполненный плавающим льдом. Поэтому они назвали эту страну Исландией — Ледовой Страной, как она с тех пор и называлась. Флоки и его товарищи решили отправиться в путь этим летом, но закончили приготовления лишь незадолго до начала зимы.[Там у Брианова Ручья видны их жилище, а также их корабельный сарай и печь.] (…) Когда люди спрашивали об этой стране, то Флоки отзывался о ней дурно, Херьольв справедливо говорил о хорошем и плохом, а Торольв рассказывал, будто они обнаружили, что в этой стране масло капает с каждой травинки. Потому его прозвали Торольв Масло. (Из «Книги о занятии земли», гл. 1 и 5)(Пер. Т. Ермолаева)[385]

Мы прибыли во фьорд Брейдафьёрд в Исландии, в самое сердце будущих владений Гейрмунда. Когда весной 870 года корабли Гейрмунда и его людей причалили к земле, там находились люди из круга Гейрмунда. Они выбежали на берег встречать вновь прибывших. Возможно, в это время домашний скот уже пасся на крупнейших островах и шхерах. Маленькие домишки, из труб которых поднимается дым, расположились вдоль берега — Скардсстрёнда. Мешки с посевным зерном выгружаются у мест, лучше всего приспособленных для выращивания зерновых, вроде Дагвердарнеса, домашнюю скотину и рабов выгружают у главной усадьбы Гейрмунда. Теперь им предстоит начать новую жизнь.

С рабами обращаются неласково, но с них хотя бы снимают шейные цепи.

Группа вновь прибывших рабов Гейрмунда наверняка требовала серьёзного надзора. Надзиратели, скорее всего, прибегали к насилию, чтобы установить контроль над рабами. Тех из них, кто пытался сбежать или выказать неповиновение, наказывали — плетьми или кастрацией, как описывается в старинных законах. Наказание проходило на глазах у других рабов. Следы этого порядка сохранились, когда Гейрмунд прочно обосновался на острове. «Книга о занятии земли» рассказывает:

«Но когда Гейрмунд ездил между своими поместьями, обычно его сопровождало восемьдесят человек».[386] Эта цитата говорит о многом: с ним следовала большая дружина, сравнимая по размерам с небольшим королевским войском в Скандинавии. Ранее в том же тексте говорится, что у Гейрмунда была большая усадьба и много людей, так что у него имелось «восемьдесят свободных мужчин», frelsingja.[387] Судя по всему, речь идёт о телохранителях, которые должны охранять своего хозяина от рабов в поместьях. Прядь о Гейрмунде говорит, что эти восемьдесят мужей были вооружёнными телохранителями, и есть все основания считать, что они были норвежцами, а не ирландцами. Некоторые объединились вокруг Гейрмунда на западе, кто-то мог последовать за ним из его родовых земель в Рогаланде, третьи следовали за ним повсеместно. Как мы уже убедились, топонимический материал указывает, что многие переселенцы на землях Гейрмунда были родом с северной части острова Кармэй/Кёрмт.

Мы никогда не узнаем, сколько человек в действительности сопровождало Гейрмунда, но у авторов «Книги о занятии земли» не имелось причин преувеличивать их число. Ведь об этой истории они вообще предпочитают умалчивать — восемьдесят телохранителей свидетельствуют о наличии большого количества рабов, а хорошему христианину рабство должно быть отвратительно.[388] Восемьдесят вооружённых телохранителей могут контролировать примерно 120 рабов. Следовательно, хотя бы в одном из поместий Гейрмунда имелось такое большое количество рабов. В этой связи выделяется место Манхеймар, Дом рабов, поблизости от его главной усадьбы. Для того чтобы собрать ресурсы с сотен островов, островков и шхер, расположенных во владениях Гейрмунда в Брейдафьёрде, требовалось много рабочих рук, к тому же у Гейрмунда имелось большое усадебное хозяйство, rausnarbú.

Все восемьдесят телохранителей — свободные люди. Они могут жениться и иметь детей, вместе с семьями их количество могло достигать 200 человек. Свободные люди с мечами, обучающие рабов, отдающие приказы и наказывающие. Содержание этих людей и их семей, а также их снаряжение тоже стоили немалых денег.

Иными словами, стоимость одного раба в этот период крайне высока. Рабов много, расходы на надзор за ними велики. Видимо, Гейрмунд вёл своё дело с размахом, раз мог себе позволить такие ценности.

Об этом периоде истории острова Туле исландцы решили умолчать. Её слабые отголоски мы находим в законах, а также в эпизодах сказаний о рабах. И одновременно мы начинаем понимать одну из главных причин того, что я решил называть амбивалентностью образа Гейрмунда в исландской традиции.

«Книга о занятии земли» называет Гейрмунда «самым славным из первопоселенцев в Исландии»[389], но не объясняет, в чём заключалась его слава. Таким образом, мы получаем косвенное сообщение: «Да, мы согласны, что он был одним из величайших людей, но больше ничего о нём не скажем».

Непонятно, на кого возложить за это вину: только ли на учёных мужей, или же в устной традиции тоже не сохранилось сведений о Гейрмунде? Сказания и песни о первопоселенцах передавались из уст в уста на протяжении нескольких поколений, прежде чем их записали. Сведения, передававшиеся устно, довольно случайны и фрагментарны. Но в этом хаосе тоже есть свой порядок, и то, что люди решают запомнить, определяется их волей или общей тенденцией, и вот тут-то образ Гейрмунда, кажется, выпадает из обоймы.

Некоторые факты подтверждают, что учёные мужи знают больше, чем записывают. Они ссылаются на мудрецов, vitrir menn, которые рассказывали о величии Гейрмунда. Эти мудрецы должны были опираться на традицию, которую считали аутентичной, потому что вряд ли людям пришло бы в голову выдумывать подобные истории в XIII веке, не попытавшись углубиться в материал. Но традиция не сообщает нам практически ничего больше: почему Гейрмунд был самым славным? Почему его сопровождало восемьдесят вооружённых людей?

Ответа нет.

Фрагменты истории Гейрмунда, судя по всему, показались парадоксальными одному из авторов «Книги о занятии земли», Стурле Тордссону, поэтому он почувствовал необходимость объясниться. Написав, что Гейрмунд был самым славным, Стурла даёт комментарий: «Мало имел он здесь распрей с другими людьми, потому что в Исландию он приехал старым».[390] Значит, причина такова: человек стар = нет распрей = нет саги.

Но при более подробном изучении объяснение Тордссона оказывается несостоятельным: у Гейрмунда имелись распри с другими, и он приехал в Исландию молодым.[391]

Итак, о Гейрмунде Чёрная Кожа и его потомках не написано саги. Не менее удивительно, что от Гейрмунда Чёрная Кожа не происходит фамильного рода. Старая усадьба Гейрмунда, Скард, впервые упоминается в источниках в 1120 году (до той поры упоминали Гейрмундарстадир). В то время там проживал Хунбоги Торгильссон. Учёные долго удивлялись, почему род Хунбоги не связывали с Гейрмундом Чёрная Кожа, ведь было бы совершенно логично считать своим предком самого славного из всех? Если бы люди из Скарда захотели, то без проблем сочинили бы или немного подправили генеалогию так, чтобы она подтверждала их родство с Гейрмундом.[392]

Но они этого не сделали. И наверняка это был осознанный выбор.

Хамунд, брат-близнец Гейрмунда, стал основателем именитого рода,[393] так же как и, например, Ульв Косой и Стейнольв Низкий.

Парадоксов не становится меньше, если учесть, что в главной усадьбе Гейрмунда в Скардсстрёнде в Средние века был основан один из крупнейших центров письменности. Там, помимо прочего, создавалась одна из красивейших пергаментных книг Исландии,[394] и в этом районе проживали крупнейшие писатели XIII века.

Что-то здесь не так.

Торд Нарвасон (ум. 1308) жил в Скарде, главной усадьбе Гейрмунда, и собирал сказания, манускрипты и отрывки, которые превратились в то, что мы называем «Сагой о Стурлунгах». Он был братом Хельги, жены Стурлы Тордссона, который тоже жил в тех краях. Торд принадлежал к числу могущественных людей из Скарда, и он начал «Сагу о Стурлунгах» Прядью о Гейрмунде Чёрная Кожа.

Исследователи предположили, что таким образом Торд Нарвасон хотел связать род, владеющий Скардом, с великим хёвдингом-первопоселенцем.[395] Или же потомки Гейрмунда хотели подчеркнуть свою связь с легендарным прошлым, чтобы она оказала влияние на «современную историю».[396]

При более пристальном изучении обе эти гипотезы оказываются несостоятельными. Торд поместил Гейрмунда в начало «Саги о Стурлунгах», не связывая с ним свой собственный род. И Торд не преувеличивает могущество Гейрмунда. Наоборот, он приглушает его, называя Гейрмунда «крестьянином и богатым человеком», а не «самым славным из первопоселенцев в Исландии», как говорится в «Книге о занятии земли». Торд ссылается на «некоторые сказания» о богатстве и известности Гейрмунда, а также упоминает, что тот располагал большим флотом. Мы догадываемся, что о Гейрмунде было написано больше, чем сохранилось. Торд утверждает, что видел записи о нём в последней части «Саги о Хроке Чёрном», и не оставляет никаких сомнений в том, что видел записанную сагу собственными глазами.[397] Но он не пересказывает даже ту часть саги, которая повествует о Гейрмунде в его родной стихии, о нём как о морском короле. Крестьянин — и всё тут! Сага, как уже упоминалось, сохранилась лишь частично. Можно утверждать, что утрата «Саги о Хроке» — это случайность. Но манускрипт с сагой, которую никто не хочет сберечь, это манускрипт, который скоро исчезнет.

Гейрмунд — самый славный из всех первопоселенцев, но об этом больше не говорят и называют его крестьянином. В своё время Гейрмунд был бы идеальным основателем рода, но никто не хочет видеть его имя на своём генеалогическом древе. О его жизни и подвигах повествуется в нескольких сагах, но никто не хочет их повторять.

Каждая нация создала картину своего происхождения, основываясь на своих представлениях, исторических событиях и рассказах, как всякий человек пытается придать смысл своему существованию и создаёт представление о себе самом. Поэтому в таких случаях речь чаще всего идёт о том, кем мы хотим быть, как нация хочет воспринимать себя и представлять себя. Написание истории подобно метафоре, оно ярко освещает одни детали и бросает тень на другие. С чем-то мы желаем себя идентифицировать, другие вещи не видим причин помнить. Такие мысли и представления часто называют «мифами о происхождении».[398]

В мифе о происхождении исландцев первозданная изначальная Исландия представляется страной равных. Уже в «Книге об исландцах» Ари Мудрого (начало XII века) этот взгляд полностью созрел и подтверждается наличием четырёх первопоселенцев, по одному в каждой четверти страны. Эти прародители основывают роды, которые являются равноправными столпами исландского общества. Никому не приписывается честь быть первым, никто не выделяется, никто не превосходит другого величием.[399]

Каждая семья, переехав полным составом в Исландию, выстроила свою усадьбу и живёт политически и экономически независимо. Самым исландским из всех выражений можно, наверное, считать ответ Хрольва Пешехода в Нормандии французскому королю на вопрос о том, кто из его людей является лидером: «Нам не нужны вожди, мы все равны».

Однако археология, в отличие от письменных источников, показала нам наличие аристократии и гораздо более расслоенного общества у первопоселенцев. Один исландский археолог полагает, что несколько крайне могущественных и богатых крестьян имели власть над приблизительно тремя тысячами подданных, то есть на острове существовала экономика для нескольких избранных.[400] Такая опирающаяся на свои семьи аристократия привезла с собой поселенцев из Норвегии.[401]

Другие учёные подчёркивают, что герой исландских саг, богатый крестьянин, напоминает могущественных королей прошлого. Он бежит от централизации власти в руках Харальда Прекрасноволосого, чтобы стать свободным и независимым в новой стране.[402] Это вложено в уста самого Гейрмунда в «Саге о Греттире»: он не желал возвращаться в Норвегию, потому что «не мог стать рабом короля».

Миф о происхождении исландцев выражается, вероятно, наиболее чётко в истории первых переселенцев Ингольва и его побратима Хьёрлейва. Историю Хьёрлейва воспринимают как противоположность официальной истории Исландии, представленной Ингольвом, в котором обостряется представление о примерном побратиме.[403] Хьёрлейв — глупец, движимый экономическими мотивами. Он — викинг, который разорял земли Ирландии, и, привезя с собой ирландских рабов, он вносит элемент чужеродности в исландскую культуру.[404] Рабы представляются неудачным элементом в происхождении нации, если о них вообще упоминается.[405] Ингольв же, наоборот, хранит священные принципы старого общества, он чтит высшие силы и предков, в том числе с помощью жертвоприношений и следования за деревянными столбами с изображениями божеств, как и подобает «благородному язычнику».[406]

Хьёрлейв получает по заслугам, его убивают рабы, и он исчезает из истории.

Вот теперь мы начинаем мало-помалу понимать, почему неграмотные поколения и учёные мужи Средневековья не горели желанием рассказывать о Гейрмунде Чёрная Кожа. Во-первых, он был аристократом, который стратегически подчинил себе большие территории на северо-западе и западе Исландии — это плохо сочеталось с мифом о всеобщем равенстве. Он был викингом, имевшим экономические интересы, который не только правил многими другими скандинавскими мужчинами, но и являлся оптовым импортёром нежелательного в исландском обществе элемента — ирландских рабов. Он глупец, подобный Хьёрлейву, он и есть Хьёрлейв. Кроме того, он имеет родственные связи с чуждыми народами Севера.

Я во многом хорошо понимаю первых историков: нация, основанная на жажде наживы, хищническом использовании природных ресурсов и рабстве? Не слишком красивое происхождение!

Первые пишущие поколения в Исландии живут в обществе, которое во всё большей степени характеризуется централизацией власти.[407] Несколько родов и хёвдингов пытаются сконцентрировать в своих руках всю власть, что порождает войны и распри. В такие времена нелишне напомнить о прошлом, где царило равенство, о прошлом, в котором Исландия представляла собой общество, где имелся баланс власти и существовало равенство родов и индивидов. Такое представление установилось уже в 1110-х годах, но постепенно наполнялось большим смыслом. Точно так же во время записи истории Норвегии было полезно напомнить об одном короле, Харальде Прекрасноволосом, который, видимо, правил всей Норвегией, включая Вик, когда в Средние века норвежский король впервые попытался захватить в Вике власть.[408]

Таким образом, мы говорим не просто о замалчивании, но об осмысленном замалчивании деятельности Гейрмунда Чёрная Кожа.

Кто же обосновался в Исландии вместе с Гейрмундом Чёрная Кожа?

«Книга о занятии земли» упоминает, что Ульв Косой, Стейнольв Низкий и Транд Тонконогий отправились в плавание вместе с Гейрмундом. Не только топография и старинные сказания подтверждают, что это могло быть правдой. В данном случае мы можем обратиться к тем же источникам, что помогли нам рассмотреть союзы между Эгвальдснесом и Дублином: исландские историки сохранили для нас сведения о ядре владений Гейрмунда при помощи генеалогических таблиц, поскольку брачные союзы больше рассказывают об альянсах, чем о любви.

Знать своё генеалогическое древо считалось очень важным в скандинавской культуре. Законы общества, которые касались, например, мести и обязанности содержать родственников, предполагали, что человек знает пять предыдущих поколений своего рода, а в начале XII века, когда была написана самая древняя версия «Книги о занятии земли»,[409] человек должен был знать пять поколений своего рода, считая от времени заселения. Человек должен был знать не только своих прапрапрадедушку и прапрапрабабушку, но и всех их родственников и потомков всех этих людей, и со всеми ними человека связывали узы закона, ведь те могли в любой момент постучаться в дверь и потребовать своё. И наоборот, человек должен был знать, к кому обратиться, когда ему приходилось туго.[410] Поэтому мы можем с высокой степенью доверия относиться к сведениям о генеалогии, которые содержатся в «Книге о занятии земли». И хотя генеалогии иногда «подправлялись», исправления, как правило, выдают себя непоследовательностью в традиции: люди никогда не объединялись для подделки генеалогии.

Как мы видим на схеме на стр. 216–217, человек по имени Гильс Челночный Нос принадлежал к прочному ядру людей Гейрмунда и, вероятно, участвовал в его первых экспедициях. Гильс жил во фьорде Гильсфьёрд, имевшем стратегически важное положение для транспортировки ресурсов. Он находился в хорошей компании, поскольку его дочери вступили в брак с мужчинами из ближнего круга Гейрмунда. Его дочь Халльгрима была замужем за Трандом Тонконогим с Флатэй. Другую дочь звали Торбьёрг Корабельная Грудь,[411] она вышла замуж за Йёрунда, сына Ульва Косого.

Стейнольв Низкий был одним из ближайших соратников Гейрмунда. Его дочь Торбьёрг вышла замуж за Атли, другого сына Ульва Косого. Далее, ещё один явный союзник живёт между Ульвом Косым и Гильсом Челночным Носом, это Кетиль Ильбред из Беруфьёрда. Его дочь Торарна замужем за сыном Транда Тонконогого. Таким образом, генеалогия рассказывает нам о существовании союзов между Ульвом Косым, Стейнольвом Низким, Гильсом Челночным Носом, Кетилем Ильбредом и Трандом Тонконогим.

Управляющего Гейрмунда звали Эрлюг Бёдварссон, его сын женат на дочери Гейрмунда. Кетиль Гува и Ири поселились во фьордах в северной части Брейдафьёрда. Гейрмунд дал им земли именно там, потому что ему требовался ещё один транспортный путь с Хорнстрандира. Сигни, мать Кетиля, ещё больше скрепляет эти отношения, поскольку является сестрой Хёгни Белого, отца Ульва Косого.

Таков ближний круг Гейрмунда.

Эти люди давно знакомы друг с другом. Все они оказались в окружении Эйвинда с востока на западном пути, а отношения многих из них завязались ещё в Рогаланде. Мы видим, что Гильс Челночный Нос тоже вошёл в окружение Эйвинда с востока и присоединился к Гейрмунду в самых первых его попытках обосноваться в Исландии. Брак его дочери с Трандом Тонконогим говорит нам, что он был немного старше других действующих лиц. У Гильса Челночного Носа был брат по имени Гудлауг. Он был хорошим штурманом и перевозил грузы для своего брата, и значит, для чёрного викинга. Мы познакомимся поближе с ним и с его историей. Мы знаем, что у Гейрмунда имелось немало других союзников, и, хотя генеалогия об этом умалчивает, мы проследим это иными способами.

Исландская традиция не оставляет никаких сомнений в том, что Гейрмунд Чёрная Кожа был богат.[412]«Книга о занятии земли» и саги обычно определяют богатство конунга величиной стад крупного скота. Утверждение, что Гейрмунд разбогател благодаря животноводству, объясняется условиями времени его фиксации.[413]

В «Книге о занятии земли» говорится, что у Гейрмунда имелось «очень много домашнего скота. Как рассказывают люди, свиней он разводил на мысе Свинанес, овец — на мысе Хьярдарнес, а ещё у него были летние пастбища в Битре».[414] Более поздние сказания дополняют эту информацию, в них говорится, что у него было так много домашнего скота, что он пользовался пастбищами от Гейрмундарстадира до следующей долины, когда они были огорожены.[415] Посыл этих сказаний имеет историческую основу, они говорят, что Гейрмунд располагал большими ресурсами.

В более поздние времена предпринимались попытки пристальнее посмотреть на это объяснение.[416] В одном исследовании говорится, что ирландцы жили в Исландии задолго до прихода скандинавов. Постепенно они развели большие стада домашнего скота, а Гейрмунд и ему подобные отобрали этих животных у беззащитных ирландцев. Такая гипотеза представляется сомнительной, поскольку исландский домашний скот имеет норвежское происхождение, а не ирландское. Транспортировка больших стад через Атлантический океан вряд ли была возможна, ведь, к примеру, одной корове требуется сорок — пятьдесят литров воды в сутки. Для разведения большого стада требуется время: для удвоения поголовья необходимо около пяти лет, и лишь через тридцать лет можно ожидать стократного увеличения стада.[417]

Гейрмунд и его люди наверняка занимались животноводством. Однако это не объясняет размеров его владений и богатств и не объясняет, чем он платил за своих рабов.

Вернёмся к кораблям, входящим в Брейдафьёрд весной 870 года. Каждый из поселенцев везёт с собой группу рабов, которая будет работать в его владениях. Мы проследим за рабами Гейрмунда, вернее, за тремя из них, и посмотрим на их будни в новой стране, куда они прибыли в качестве собирателей ресурсов и работников своего господина, Гейрмунда Чёрная Кожа.

Первый из них — крупный бритый парень, который изловил множество тюленей и морских свиней у берегов Ирландии. У него красное прыщавое лицо, его зовут Куаран, норвежцы же называют его Кьяран. Он оказался надёжным человеком и в дальнейшем станет управлять одним из хуторов Гейрмунда на Хорнстрандире, который до сих пор называется Кьярансвик. Кьяран пройдёт обучение вместе с другими рабами, которые будут заниматься производством товаров из туш морских млекопитающих в Хвальгравире неподалёку от главной усадьбы.

Мы также проследим за рабыней с клочьями волос на голове, которую Олав Белый взял в Арме. Назовём её Миргьёль. Это стройная женщина лет тридцати, прекрасная рукодельница. Она входит в группу рабов, которая отправится на Храппсей, один из островов у мыса Дагвердарнес. Третья — это Гормфлейт, или Кормлёд, молодая необычная женщина крепкого телосложения, с широкими бёдрами и большой грудью. Гейрмунд приказал не стричь ей волосы. Кормлёд взяли в районе Берги рядом с Дублином, где население издавна выращивало зерновые культуры.[418] Она отправится к женщинам в Квенхоль, Женскую пещеру на мыс Дагвердарнес.[419]

Какими могли быть будни Кьярана?

Местность в Брейдафьёрде хорошо подходила моржам, тюленям и многим разновидностям малых китов. Топоним Hvallátur можно встретить в паре мест в центре владений Гейрмунда. Hvallátrar/Hvallátur означает «место размножения китов». Известно, что только rosm-hval, т. е. моржи, размножаются на суше, таким образом исследователи расшифровали этот топоним.[420] Правильность топонима частично подтвердилась, когда на Бьярнейяр неподалёку от главной усадьбы Гейрмунда были обнаружены скелеты детёнышей моржей.[421] Такое же объяснение дают многочисленным топонимам Квальскер, Hvalsker, Китовые шхеры, которые зачастую являются идеальным местом обитания для моржей благодаря большому количеству моллюсков в близлежащих водах.[422]

Условия для тюленей тоже были превосходными. Наверняка там, как и в наши дни, водились как тевяки и тюлени обыкновенные, так и другие виды тюленей, например, лахтаки, которые часто встречаются в арктических широтах. У лахтака много сала и толстая шкура, которая, вероятно, требовалась для изготовления канатов.[423] Но эти тюлени могли исчезнуть так же быстро, как и моржи, если охотники проявляли рвение.[424]

Важным делом считалось производство жира из сала. Жироплавильные устройства называются наливными ямами, они во множестве встречаются в арктических регионах.[425] Не так давно при помощи анализа остатков жира в таких ямах и экспериментальной археологии исследователи точно установили, что наливные ямы являлись устройствами для производства жира из сала различных морских млекопитающих.[426]

Летом 2010 года мы с несколькими исландскими друзьями попытались реконструировать добычу жира во времена первопоселенцев. С нами был также эксперт по этим вопросам из Университета Тромсё доктор Гёриль Нильсен. Мы выкопали на пляже яму размером ок. 60 * 110 см и выложили её камнями. Получилась наливная яма.

Топоним Hvalgrafir, «Китовьи могилы», встречается в районе лодочных сараев Гейрмунда, расположенных между его главными усадьбами.[427] Это хорошее древнескандинавское наименование жироплавильного устройства, если учесть, что в нём плавили сало hval-ross, моржа. Такие ямы часто находят неподалёку от лодочных сараев, и это объясняется практическими причинами. Хозяин того места, крестьянин Херманн Карлссон, рассказал о топонимической традиции, утверждающей, что огромные лодочные сараи, следы которых обнаружились в месте под названием Китовьи могилы, принадлежали Гейрмунду Чёрная Кожа. Не подлежит сомнению тот факт, что эта территория входила в его владения.

Мы ставили наш эксперимент неподалёку от Гейрмундарстадира в долине Селардалур, ещё одной крупной усадьбы Гейрмунда на Страндире. Кроме того, мы раздобыли тушу тевяка весом 300 кг, вес сала которого составлял более 100 кг. В задачи работника входило убить зверя и привезти его тушу на берег. Затем необходимо освежевать животное, чтобы получились полоски шкуры с салом. Некоторые полоски так и оставляют, с других сало срезают и делят на мелкие кусочки. Понятно, что все эти манипуляции проводятся на берегу. Кроме того, необходимо нарубить дров.

Насобирав дров, мы развели в яме огонь. Сверху в костёр мы положили круглые камни с пляжа. Когда конструкция нагрелась, мы вынули из ямы всё, включая горячий уголь. Если у человека развёрнуто большое производство, то уголь перекладывают в следующую яму. Затем полоска шкуры с салом кладётся на дно ямы шкурой вниз, и яма заполняется салом и горячими круглыми камнями. Из ямы поднимается пар и резкий запах плавящегося жира, поэтому нетрудно представить, как воняло в помещениях, где спали поселённые в Исландии рабы-жироплавильщики. Через некоторое время сало начинает выпускать жир. Его можно вычерпывать прямо из ямы, ведь шкура не позволяет ему уйти в землю. В нашей маленькой ямке мы произвели более 50 литров жира за два дня, хотя одна из попыток оказалась неудачной.[428]

Вполне возможно, что умелые рабы могли произвести несколько сотен литров жира в день. Туша моржа требовала совместной работы множества рук как во время разделки туши, так и при транспортировке жира и шкуры. Затем ценную жидкость заливали в бочки или в мешки из желудков животных.[429] Этот товар был самым ценным из всего, что могло производиться во владениях Гейрмунда.[430]

Кьярану и его группе было также необходимо научиться производить канаты. Оттар получил у северного народа сокровища, в том числе в виде корабельных канатов из моржей и тюленей. Их называли шкурными канатами, svarðreipi. Секрет их изготовления практически утрачен, однако учёные в рамках исследовательского проекта попытались восстановить технологию производства таких канатов, используя, помимо прочего, знания инуитов Гренландии.[431] Если изучить источники, то мы узнаем, что традиционно шкуры нарезали кольцами[432] и изготавливали из них длинные тонкие ремни.[433]

Затем эти ремни необходимо поместить в рассол, удалить волосяной покров с поверхности шкуры, высушить и сплести канат нужной толщины. Мы не знаем, насколько хорошо древние скандинавы владели такой технологией, но, возможно, познания Гейрмунда и его сподвижников в этой области имели решающее значение.

Канаты из тюленей использовались в качестве такелажа на небольших судах, из моржей — на более крупных. Кожаные ремни — органический материал, требующий замены через определённое время, но срок их службы может быть увеличен при смазывании жиром. Если, например, вспомнить о двухстах кораблях, которые ирландцы приписывают дублинским королям, то можно понять, насколько велик был спрос на канаты, а для Гейрмунда он — курица, несущая золотые яйца.

Рыбу во времена викингов ловили преимущественно при помощи крючка и лески[434], она составляла значительную часть рациона. Что за лески использовали рыбаки? Лески из лыка и пеньки могли быть относительно прочными, однако эти материалы плохо выдерживают трение о борт корабля, а любая леска должна выдерживать. С этой точки зрения для изготовления лески идеально подходит кожаный ремень. Он очень прочный, и его легко намотать на основу. Такие ремни могли пользоваться спросом не только в Дублине, но и у всех народов, которые занимались рыболовством.

Исландские первопоселенцы могли продавать в Дублине прежде всего товары для жителей побережья, жир и канаты, и продавать дорого.

Моржовые клыки, «слоновая кость Севера», тоже являлись дорогим экспортным товаром. Существует специальная технология извлечения клыков из черепа, и викинги в Исландии должны были ею владеть.[435]

Моржовые клыки импортировали в Дублин для переработки. Археологи считают, что этот товар прибывал в основном из Северной Норвегии, Исландия в этой связи не упоминается.[436]

Невозможно сказать, было ли мясо морских млекопитающих важным экспортным товаром, но оно пользовалось спросом у первых поколений переселенцев, потому что домашние животные размножались медленно, а мясо могло не только накормить сотни рабов, но и принести Гейрмунду доход, а также помочь приобрести друзей и союзников внутри страны. Нельзя обойти вниманием тот факт, что часть мяса солилась в бочках и увозилась в Ирландию. Позднее это мясо стало пользоваться большим спросом в Европе.[437]

Будни Кьярана в новой стране были напряжёнными. Множество рабов работало в усадьбах Гейрмунда у Скардстрёнда и Дагвердарнеса. Транду Тонконогому требовались рабы в его усадьбе в Вестурэйаре, расположенном у Hvallátur, Хвальлатра, «места размножения китов». Большая группа рабов отправилась с Ульвом Косым на большой и прекрасный мыс Рейкьянес.

«Книга о занятии земли» говорит, что Гейрмунд стоит за всеми основными усадьбами вдоль побережья северной части фьорда Брейдафьёрд и на Бардастрёнде. Мы знаем лишь имена людей, распоряжавшихся в этих усадьбах, и знаем, что они были ставленниками Эрлюга, управляющего Гейрмунда с Хорнстрандира. Особое внимание нам следует обратить на людей из Бардастрёнда: Торольва Воробья и его побратима Колли из Колльсвика. Гейрмунд указывает, где им следует обосноваться.[438] Они подданные крупного хёвдинга, за это они получают от него защиту и другие блага. Торольв Воробей жил в усадьбе Hvallátrar, Хвальлатрар (не в той, что находится в Брейдафьёрде), рядом расположен залив Látra-vík и утёс Látra-bjarg (látur = место размножения). В тех местах обнаружили большое количество клыков, черепов и костей моржа.[439] Торольв и Колли имели своих охотников, надзирателей и рабов как и Гейрмунд в Хвальгравире.

Всем этим предприятием управляет темнокожий монгол, который разъезжает между усадьбами с огромной свитой и следит, чтобы работа выполнялась в соответствии со знаниями, полученными им у охотничьего народа.

Мы отправимся вместе с рабыней Миргьёль на остров Храппсей у мыса Дагвердарнес, на краю владений Гейрмунда на Скардсстрёнде.[440] Миргьёль — бледная женщина с клочками волос на голове и тёмными глазами, та, что в 869 году отправилась с друзьями и родственниками в Арму праздновать День Святого Патрика. Она остолбенела, когда на неё и других пилигримов налетела толпа викингов под предводительством светловолосого дьявола по имени Амлайб. Её заковали в цепи, до крови стершие шею, и привезли на остров Далки у Дублина. Оттуда её забрал чёрный викинг и привёз сюда, в Брейдафьёрд, а ведь у неё уже есть внуки.

Говорят, место получило название Dǫgurðarnes потому, что Ауд Мудрая завтракала здесь перед тем, как отправилась дальше на юг, к Хваммсфьёрду, чтобы осесть там. На этом месте обычно вешали похитителей овец[441], здесь распространены сказания об орлах, похищающих младенцев[442], и тут мой дядя Стейноульв рассказывал мне о мертвецах, которые оживают и пугают людей: они снимают с себя головы, подбрасывают их вверх и ловят их зубами!

— Но как такое может быть?!

— Ну, кто знает, — отвечает дядя Стейноульв.

Дагвердарнес — лучший район для выращивания зерновых в Западной Исландии, сюда весна приходит раньше всего. В Дагвердарнесе встречается топоним Höfn, Хёпн — Гавань, такие топонимы обозначают лучшие естественные гавани. Здесь находится главный экспортный порт Исландии, вероятно, его история началась ещё во времена Гейрмунда. «Сага о людях с песчаного берега» рассказывает, что в 999 году из Дублина в Дагвердарнес прибыл корабль, и многие жители острова отправились туда, чтобы торговать с прибывшими на его борту ирландцами и гебридцами. Одна из прибывших женщин привезла с собой английское постельное бельё высочайшего качества, шёлковые покрывала и бесподобные настенные ковры.[443]

Когда в 1925 году один местный крестьянин регистрировал географические названия в этой местности, он обратил внимание на остатки строений неподалёку от гавани. Он посчитал их очень старыми. Некоторые из них имели длину более двадцати метров, но были узкими. Все руины поросли вереском и кустарником. Он подумал, что это древние лодочные сараи. К западу от гавани находится Хапнархоульми, и крестьянин вспомнил, что в детстве он слышал название Írahöfn, ирландская гавань, хотя и не знал причин его возникновения.[444]

Типичное критическое мышление в отношении саг приводит к мысли, что автор «Саги о людях с песчаного берега» перенёс своё время в прошлое. Но, тем не менее, очевидно, что та роль, которую Брейдафьёрд будет играть в дальнейшем, например в торговле с Гренландией, основывается на более ранней традиции. Мореходство по природе своей консервативно, и эксперты полагают, что гавань в Дагвердарнесе с древнейших времён имела большое значение.[445] Будем надеяться, что археологи в будущем найдут этому подтверждение, но одно мы знаем точно: Гейрмунду для его деятельности была необходима хорошая гавань. Вполне может оказаться, что большие лодочные сараи и склады у гавани — это следы предприятий Гейрмунда. Лодочный сарай длиной двадцать метров, как говорил крестьянин, мог вместить большой грузовой корабль, идеально подходящий для транспортировки тяжёлых грузов через открытое море в Дублин.

На острове Храппсей всё было так же, как и на острове Долки у Дублина, — у рабов не было возможности куда-нибудь сбежать, поэтому за ними не требовалось слишком строгого присмотра.[446]

Многие топонимы на острове начинаются с Akur, поле, следовательно, есть основания думать, что Миргьёль и её группа занималась выращиванием зерновых. Здесь есть Ругхольми, ржаной холм. Наверняка рабам приходилось ухаживать за скотиной, ведь на острове было много травы и даров земли. Но вдобавок ко всему в этом месте имелся ещё один ресурс, который со времён ледникового периода оставался нетронутым на бесчисленных островах в Брейдафьёрде, до него не добирались ни люди, ни песцы. Храппсей славится большой популяцией гаг.

Птичий пух, или гагачий пух, был одним из товаров, которые Оттар привёз с собой от людей Севера, легендарное сокровище. Это важнейший товар, за которым купцы охотились на рынках балтийских стран с VIII века.[447] На Усебергском корабле начала IX века нашли остатки пухового наполнителя для одеял, также гагачий пух был обнаружен в кургане Грёнхауген в Эгвальдснесе, в родных местах Гейрмунда, в захоронениях в Гокстаде, Туне, Маннене и Йеллинге на полуострове Ютландия, и это лишь несколько примеров.[448] Мы слышали о «наполненных пухом рукавицах» в скальдическом произведении IX века, возможно, они были популярны у аристократок, а вот воин Харальд Прекрасноволосый испытывал к ним отвращение.[449] Товары, популярные у людей короля, обычно стоят дорого. Наверняка европейцы высоко ценили возможность не мёрзнуть по ночам — им надо было получать пух с самого северного края земли, потому что гаги гнездятся только там. В «Саге об Эгиле» говорится, что часть богатства Торольва Квельдульвссона находилась в так называемых «яичных угодьях», а это выражение до сих пор исользуется для обозначения мест гнездования гаг у Брейдафьёрда.[450]

Я немного знаю остров Храппсей, ведь именно там была основана первая исландская независимая типография! Родители моей мамы Магнус и Адальхейд со своими десятью детьми, которых в конце концов стало тринадцать, жили там в 1941–1945 годах. В семье не слишком охотно говорили о годах, проведённых на Храппсейе, и постепенно я начал понимать почему. Эйнар, один из братьев моей матери, позже сказал, что если бы не дедушкино охотничье ружьё, то им, наверное, было бы нечего есть.[451] Дело в том, что проживание на Храппсейе стоило 24 килограмма очищенного гагачьего пуха — ровно столько, сколько можно было собрать на острове! Пух следовало сдавать каждый год к определённому дню представителю Исландского университета Магнусу в Стадарфетле, который в то время владел этими «яичными угодьями». В один год семья мамы не смогла насобирать 24 килограмма. Дело решили не раздувать, но их чуть не оштрафовали. Дедушке пришлось несколько раз ездить на переговоры, чтобы попытаться договориться о снижении платы.

Ничего не помогло.

Целый год ушёл на чистку пуха. Моя мама (1938 г. р.) помнит, что бабушка постоянно чистила пух, а дети помогали выбирать самые крупные посторонние предметы. Потом пух протирали через ленты, натянутые поперёк коробки (по-исландски krafsa dún). Пыльная и грязная работа в примитивных условиях. Несмотря на то что Мигрьёль вряд ли чистила пух таким же способом, он всегда сперва подлежит грубой чистке, если его предполагается использовать, например, в одеялах.[452]

В общем, мои бабушка и дедушка ничего не заработали на Храппсейе. Всё, что они зарабатывали, уходило на оплату проживания. А вот рабы Эрлинга Скьялгссона заработали капитал, который позволил им через три года купить себе свободу. Если бы дедушка Магнус был рабом на Храппсейе, он бы не сумел купить себе свободу.

Дедушка сам решил пожить на острове. Он мог уехать в любой момент, и однажды он так и сделал. Разумеется, у Мигрьёль и других рабов такой возможности не было. Утверждают, что рабство в Исландии было отменено в XII веке, но есть основания полагать, что старинные рабские порядки продержались намного дольше. Самое большое изменение заключалось в том, что слово þræll, раб, заменили на слово leiguliði, крестьянин-арендатор.

В истории Исландии прослеживаются удивительные связи. Постепенно я начал понимать, что тот порядок, которому подчинялась семья моей матери, был очень старым. Оправдать его существование в 1945 году можно было простым аргументом: «так было всегда». Если в этот ответ вкладывался смысл, то моя семья получила представление о рабских порядках времён Миргьёль и её товарищей. Говорят, что древние аристократические порядки в Скардсстрёнде пошатнулись лишь в середине XX века.[453]

Мы точно знаем, что первопоселенцы должны были использовать все ресурсы, которые им могла предложить новая страна. Храппсей являлся одним из крупнейших островов, но во власти чёрного викинга и его людей имелось огромное их количество. Говорят, что острова во фьорде Брейдафьёрд невозможно сосчитать. Для использования ресурсов этих островов требуется много рабочих рук. Владения Гейрмунда могли приносить ему несколько сотен килограммов гагачьего пуха. Только острова, принадлежащие Скарду, в начале XX века давали 35 килограммов, но крестьяне рассказывали, что это стоило большого труда.[454] Генетические исследования показали, что исландские гаги имеют скандинавское происхождение и что они мигрировали в Исландию приблизительно 10 000 лет назад.[455]

Этот ресурс, который часто обходят вниманием при изучении первопоселенцев, мог приносить значительный доход владениям Гейрмунда. Возможно, времена викингов не слишком отличались от XVII века, когда об исландском пухе писали, что «он пользуется большим спросом у иностранцев, которые дают за него высокую цену».[456] Примерно 60 гнёзд дают килограмм пуха — достаточно для наполнения одного одеяла. Сегодня 250 килограммов гагачьего пуха стоят три миллиона крон.

В стране имелось немало иных ресурсов. На протяжении веков на островах Брейдафьёрда обитало множество морских птиц. Яйца нескольких видов птиц являются прекрасной пищевой добавкой в весеннее время. В этом же районе расположены лучшие места для рыболовства в Исландии. Речь идёт не только о треске, говорят, что на морском мелководье пинагора можно было ловить голыми руками, а в самом фьорде немало мест, где легко ловился палтус. Нельзя исключать, что в то время уже экспортировали нерестовую треску, хотя торговля ею была впервые задокументирована лишь в расцвете Средневековья. В ручьях и реках водилось много лосося и форели. С эпохи ледникового периода здесь водились лисы, во времена первопоселенцев их наверняка было предостаточно.[457] В могилах скандинавских хёвдингов в Дублине обнаружили предметы из китовой кости[458] — возможно, такие кости в большом количестве имелись на исландских пляжах, ведь тысячи лет на них выбрасывало крупных китов, hvalreki. Но ни один из этих ресурсов не мог сравниться с моржом.[459]

Что ожидало красавицу Кормлёд, которой позволили не стричь волосы?

Она родом из Берги, что рядом с Дублином, её народ хорошо умеет выращивать зерно. На островах во фьорде Брейдафьёрд и на оконечностях мысов климат влажный, земля освобождается ото льда ранней весной, поэтому на таких участках сеять можно гораздо раньше, чем в глубине острова.[460] Гейрмунд и его люди живут в период климатического потепления, похолодает лишь в конце Средневековья, и в Исландии станет невозможно выращивать зерновые. Нам очень повезло, потому что до нас дошли отрывки сведений о борьбе за выращивание зерна между Гейрмундом и его ближайшим «поселенцем» у мыса Дагвердарнес, Кьяллаком.[461]

Зерно не могло быть экспортным товаром в Исландии, но оно требовалось для того, чтобы обрести независимость и обеспечивать себя пропитанием. Несмотря на то что первопоселенцы имели доступ к большому количеству мяса морских млекопитающих и рыбе, эти продукты не могли покрыть общей потребности в пропитании. Углеводы получают из земли. Гейрмунд и его люди прибыли из богатых зерном районов Норвегии, и они хотели начать выращивать его, как только прибыли в Исландию. Мы знаем, что в XIII веке норвежцы уже не могли сами обеспечивать себя зерном, и без германского зерна население Норвегии испытывало бы нехватку продовольствия. Эту ситуацию ганзейцы использовали для того, чтобы сделать норвежский королевский дом более сговорчивым в решении дипломатических вопросов.[462] Зерно необходимо, и если ты не можешь вырастить его сам, то будешь зависеть от других. Географические названия и раскопки в произвольных местах владений Гейрмунда показывают, какую огромную роль выращивание зерна играло во времена первопоселенцев.[463]

У так называемого Кловнинга, служившего границей между Фелльстрёндом и Скардсстрёндом, встречается топоним Ekrur или Ekra, поле (ср. с Экрене у Торвастада в Эгвальдснесе). В тех местах, которые называются «полем», весна начинается раньше. Указанный участок земли располагается в непосредственной близости от места, где находилась усадьба Квенхолль или Квеннахолль, входившая во владения Гейрмунда. Здесь до сих пор можно найти следы старого поля. «Книга о занятии земли» рассказывает:

Он [Гейрмунд] и Кьяллак спорили о земле между Кловнингом и Фабейнса и сразились на полях у Кловнинга. Обе стороны желали этого. Лучше получилось у Гейрмунда. Бьёрн с Востока и Вестар из Эйра примирили их. Вестар сошёл на землю на Вестранесе, когда ехал на ту встречу.[464]

Неужели за лучшие пахотные земли произошло сражение?

В этом отрывке есть нечто удивительное. В нём говорится о сражении, однако не упоминаются потери. И мог ли вообще Кьяллак вступить в конфликт с человеком вроде Гейрмунда, которого сопровождает много вооружённых людей? К счастью, более поздняя традиция может предоставить нам дополнительные сведения.

Начнём с названия усадьбы: Квенхолль или Квеннахолль (Kvenhváll), пещера женщин. Это название встречается в «Саге о Стурлунгах», и его трудно не понять. Не существует примеров того, что древнескандинавские общины включали в себя усадьбы, в которых жили одни женщины. Говоря о Квеннахоле, мы имеем в виду не свободных скандинавских женщин, а рабынь. Большая их часть должна иметь кельтское происхождение. Олав Белый и его люди захватили много рабов в районе Берги неподалёку от Дублина. Этот район был крайне важен, поскольку обеспечивал Дублин зерном. За стенами Дублина во времена викингов росли ячмень и овёс, эти же сорта зерновых получили распространение в Исландии. Вот чем можно объяснить тот факт, что Гейрмунд помещает Кормлёд и других ирландских рабынь в район, идеально подходящий для выращивания зерновых.

Можно прислушаться к более поздней традиции из Скардсстрёнда, хоть и с определённой осторожностью. Одно сказание утверждает, что либо Гейрмунд, либо Кьяллак держал в Квенхолле только женщин, и что некое сексуальное общение с ними стало причиной раздора между ними.[465] Вероятнее всего, речь идёт о собственности Гейрмунда, в таком случае Кьяллак начал проявлять к женщинам слишком настойчивое внимание. Другое сказание исходит от крестьянина, долго жившего в Квенхолле, оно подтверждается другими обитателями этой местности. В нём говорится, что Гейрмунд и Кьяллак готовились к сражению у так называемого Орустухригга, Боевого хребта, но сразиться не смогли, поскольку женщины из Квенхолля встали между ними.[466] Это объясняет, почему в рассказе о сражении не упоминаются потери.

Таким образом, рабыни не только занимались земледелием, они были конкубинами.

Неужели мы определили местоположение гарема чёрного викинга?

Многое говорит о том, что Кьяллак не просто проиграл Гейрмунду, но был вынужден полностью подчиниться ему. Гейрмунд забирает Хрольва, сына Кьяллака, и делает его своим надсмотрщиком в усадьбе Баллара, которая располагается неподалёку от Квенхолля. В «Книге о занятии земли» Хрольва называют «другом» Гейрмунда. Во времена викингов понятие «друг» включало в себя обязанности и интересы — но не чувства.[467] У Кьяллака, вероятно, имелась другая усадьба в Битруфьёрде под названием Кьялаксстадир, где и сегодня можно видеть руины строений.[468] В «Саге о людях с Песчаного берега» она называется Kjallaksá.

Есть основания считать, что Гейрмунд сам поместил туда Кьяллака, поскольку ему был нужен человек в Битруфьёрде, во фьорде, через который проходил главный транспортный путь для товаров с севера. Сведения об этом содержатся в «Книге о занятии земли» и объясняются наличием домашнего скота: там говорится, что у Гейрмунда было пастбище в Битре. Это подкрепляется тем фактом, что корабли могли пришвартоваться в районе Кьялаксстадира, а ведь в этих местах хорошие гавани — большая редкость.

Таким образом, соглашение, к которому помогли прийти Бьёрн и Вестар, заключалось в следующем: Кьяллак теряет свои позиции на Фелльстрёнде и отдаёт Квенхолль и Экрур. Его отправляют на форпост в Битре. Роль надсмотрщика переходит к его сыну Хрольву, которого помещают в расположенном неподалёку местечке Баллара. Об этом говорят все версии «Книги о занятии земли». Значит, Хрольва поместили в Баллара по экономическим и эгоистическим причинам, а не потому, что он был другом Гейрмунда, и тот захотел «наделить его значительным имуществом, как землями, так и деньгами», как говорится в Пряди о Гейрмунде. Перед нами ещё один пример того, что традиция зачастую забывает экономические причины.

Историографы представляют Кьяллака самостоятельным поселенцем. Войну между Кьяллаком и Гейрмундом традиция представляет противостоянием равных первопоселенцев. Миф о том, что в Исландии первоначально все были равны, переиначил сказание, говорившее о совершенно иных вещах. Всё указывает на то, что Гейрмунд и Кьяллак прибыли в Исландию вместе и Гейрмунд первоначально поместил его на Фелльстрёнд, а после стычки отправил его в Битруфьёрд.

Kjallakr — это переиначенное на скандинавский манер ирландское имя Келлах. Из этого можно сделать вывод о том, откуда прибыл человек. Участие в распре Бьёрна с востока позволяет нам определить время столкновения. Говорится, что он прибыл в Исландию на двенадцать зим позднее Ингольва. Если верить этому, то столкновение должно было произойти где-то после 878 года.[469] Многое говорит в пользу того, что этот Кьяллак, кем бы он ни был, прибыл в Исландию вместе с людьми Гейрмунда. Его использовали в качестве переводчика и надзирателя за ирландскими рабынями, занимавшимися выращиванием зерна в Квенхолле. Возможно, они познакомились ещё в 860-х годах в доме Эйвинда с востока. И, вполне возможно, их вражда началась вовсе не из-за зерна, а из-за несдержанности Кьяллака.

В «Книге о занятии земли» написано, что у него родилось десять детей, однако неясно, кто была его жена. Мы начинаем обращаться мыслями к безымянным женщинам из Квенхолля вроде той, кого я назвал Кормлёд, которые окружали его в то время, когда чаша терпения Гейрмунда переполнилась и он пришёл сразиться с Кьяллаком. Хотели ли женщины защитить отца своих детей? Вероятно, Кьяллак был яркой личностью и принадлежал к ирландской знати. Филологи полагают, что существовала *Kjalleklinga saga, «Сага о потомках Кьяллака», но она была утрачена. Может быть, ту сагу наполняли ревность, сводящее с ума колдовство, мужчины, переодетые в женскую одежду, и приличное количество убийств. Однако пересказ этой саги в «Книге о занятии земли» настолько краток, что история совершенно непонятна, reductio ad absurdum.

Об этих краях много рассказывали. Итак, сына Кьяллака поместили в близлежащую усадьбу Баллара, которую древнейшие источники включают во владения Гейрмунда. Этим сведениям можно доверять, потому что генеалогия уверенно утверждает, что внук Гейрмунда Одди Ирисон был женат на Торлауг, дочери Хрольва Кьяллакссона. Топоним Ballará появился благодаря расположенному поблизости камню круглой формы.[470] К усадьбе Баллара относятся многочисленные острова и шхеры, например Дьюпеяр, Раудсеяр, Руфеяр и Бьярнеяр, на которых были найдены кости детёнышей моржа.

На соединённом с большим островом островке Калвхольми неподалёку от Баллары есть удивительные вещи. В топографическом регистре записано, что здесь вёлся активный промысел тюленя, а на островке располагались лодочные сараи и жироплавильни, но со временем всё это ушло под воду. Здесь имелось также большое здание шестиугольной формы со стенами из торфа. Мы не знаем назначения этой постройки.

Один краевед написал, что на этом островке были обнаружены черепа и клыки моржей. Напротив находится остров Hvalsker, китовая шхера.[471] Краевед в своей рукописи собирает рассказы о моржовых костях, обнаруженных поблизости, а их оказалось немало. Он делает вывод: «Вероятно, было найдено гораздо больше [клыков], значит, в старые времена в Брейдафьёрде обитало множество моржей, но они оказались более чувствительны [к контакту с человеком], чем тюлени, когда началось заселение земли по берегам фьорда и на островах».[472]

Разумный вывод.

Многое указывает на то, что Хрольв и его рабы занимались промыслом морского зверя или переработкой туш в одном из многочисленных мест, принадлежавших Гейрмунду. В добавок Хрольву перешла работа надсмотрщика за рабынями в Квенхолле. «Даже не пытайся сделать то, что сделал твой отец!» — возможно, сказал Гейрмунд, помещая Хрольва в Баллару.

Я пока ещё не могу покинуть Женскую пещеру.

Дело в том, что на главном пути из Квенхолля в Скард находится место под названием Снорраскьоль, где издавна останавливались путники. Здесь отличное место для привала для тех, кто собирался пересечь так называемый Кловнинг, отделяющий Скардсстрёнд от Фелльстрёнда, то есть владения Гейрмунда от владений Кьяллака. Снорраскьоль представляет собой несколько скал, возвышающихся на плоской равнине, тянущейся от гор к морю. Под этими скалами находятся покрытые травой луга. Это место расположено приблизительно посередине между Скардом и Квенхоллом. Говорят, в этих местах воздух до сих пор наполнен древним колдовством или особым магнетизмом. А ещё говорят, что при переходе через эту местность у мужчин начинается эрекция, а у женщин подгибаются колени, даже если они путешествуют в одиночку и их мысли заняты совершенно другими вещами.

Такие явления объясняются тем, что в этих местах обитают привидения или какая-то нечисть, только в Снорраскьоле эти силы животворны и настроены позитивно. Такие феномены, как позитивные, так и негативные, в древних сагах назывались taufur или reimleikar.[473]

Непристойный магнетизм в Снорраскьоле не описан в древних источниках, но, как говорит мой дядя Стейноульв из Фагридаля: «Каждый, кто в этом сомневается, может сам туда съездить и проверить!» Говорят, однажды в этом усомнилась одна гидесса. Стейноульв, который находился в её автобусе, попросил шофёра остановиться в том месте, но женщина не решилась лечь на землю и выяснить, что произойдёт. Стейноульв объясняет магнетизм тем, что люди, останавливаясь в этом удобном для привала месте, с удовольствием пользовались возможностью поразвлечься, и их эмоции до сих пор витают в воздухе.[474]

Будучи настоящим учёным-практиком, одним солнечным летним днём я решил проверить эти рассказы. Подробное описание места мне на мобильный телефон прислала тётя Хатла Стейноульвсдоттир из Фагридаля (прямой потомок Стейнольва Низкого). Если в рассказах есть доля правды, то, наверное, тётя не зря предпочитала держаться подальше от тех мест.

Я лёг на землю в Снорраскьоле. Прямо в густую траву под ближайшей скалой. Жужжали мухи, вдали на берегу пели лебеди. Облака медленно скользили по небу на север, свет и тень играли друг с другом на равнинах и склонах гор.

Рассказы оказались правдой.

Однако, завершив эксперимент, я так и не решил, что вызвало эрекцию: древний магнетизм или моё острое желание удачно провести опыт. После этого я начал наглядно представлять гарем Гейрмунда в Квенхолле.

Вот они скачут вдоль берега. Вода Брейдафьёрда сверкает, озарённая первыми лучами света. Лёгкий бриз разносит запах прорастающей травы и крики гнездящихся чаек и гаг. На Скардсстрёнд пришла весна. Гейрмунду уже исполнилось сорок лет, хотя сам он этого не осознаёт. У него не хватает двух зубов, остальные сильно стёрты грубой пищей того времени.[475] Чёрный хёвдинг подъезжает к месту в сопровождении нескольких избранных людей. Я вижу их приближение и поднимающуюся за их лошадьми пыль. На хёвдинге его лучший алый плащ и сапоги из тюленьей кожи. Мужчины едут, чтобы дать волю своим сексуальным желаниям и фантазиям. Последняя остановка перед Квенхоллем — Снорраскьоль.

Интересный вопрос: могли ли таинственные силы обитать там с древнейших времён? Ведь только не нашедшее выхода остаётся и витает в воздухе. Привидения всегда являются проявлением скованной жизненной силы того или иного рода — жизненной силы, libido, которой не дали расцвести, и точно так же, представляется мне, силы этого места являются не нашедшей выхода похотью мужчин, которые с трудом сдерживаются в ожидании того, что вскорости должно произойти.

Пойдите и испытайте Снорраскьоль сами и найдите объяснение.

Если осмелиться заглянуть в Квенхолль, то мы, скорее всего, не увидим там грязных коротко стриженных женщин в серых лохмотьях. Они красивы. Их волосы красиво уложены, на них арабские украшения. Огонь горит в длинном очаге. Женщины одеты в шелка и другие дорогие ткани из Дублина. Может быть, у них «неестественный макияж глаз», как однажды один араб из Андалусии написал о скандинавах.[476]

Они готовятся. Они привлекательны.

Кажется, они хотят того, что должно произойти.

Или, точнее, и да, и нет. Они хотят не по своей воле, но знают, что успешное оплодотворение высокопоставленным скандинавом — это путь из рабства. Всё происходит здесь. Мужчины пьют мёд, а в хорошие времена, возможно, — вино. Они рассматривают мешки с урожаем, трогают зерно, обсуждают. Потом они начинают бросать взгляды на женские тела, будто следят за добычей. Они разговаривают и смеются, воздух полон необузданным желанием. Каждый выбирает себе одну, а то и нескольких.[477] Кормлёд ложится на скамью, покрытую овечьими шкурами. Она полностью обнажена, и она прекрасна. Её большие груди красивой округлой формы покачиваются в завораживающем ритме. Как волны в штиль. Здесь происходит встреча скандинавского семени и кельтского яичника. ДНК и человеческие судьбы плотно переплетаются, и разделить их станет уже невозможно.

Мы не можем знать, так ли всё происходило в Квенхолле. Иногда, однако, фантазия — единственное средство выстроить историю из фрагментов. Возможно, мы зайдём слишком далеко, если станем утверждать, что высокопоставленные люди из окружения Гейрмунда принимали участие в оргиях. Но генетические исследования определённо говорят, что нечто подобное происходило во времена расцвета владычества Гейрмунда в Исландии с некоторыми рабынями, привезёнными из Ирландии.[478]

Буйная фантазия не нужна для того, чтобы найти примеры подобного в наши времена. Но если проводить параллель, надо помнить, что Гейрмунду было совершенно нечего стыдиться. Он жил в обществе, где никому не могло прийти в голову критиковать такое поведение. Женщины Квенхолля были его собственностью, его домашней скотиной. Он мог поступать с ними, как хотел.

У учёных мужей Средневековья такое поведение, наоборот, получало плохие оценки, в немалой степени потому, что рабству не было места в приличном христианском обществе. Короли и хёвдинги, которые (ненадлежаще) пользуют женщин в сексуальном плане, описываются как непопулярные и несправедливые, несмотря на то что современные им скальды восхваляют их за женолюбие.[479] Поэтому есть основания полагать, что старинные сказания о гаремах и конкубинах привели к отсутствию в христианской традиции эмпатии к Гейрмунду, что, в свою очередь, вызвало умалчивание информации о нём.

Во время становления власти Гейрмунда в Исландии древненорвежское владычество в Ирландии подвергалось тяжёлым испытаниям. Древненорвежские короли, которые наверняка покрывали многие расходы Гейрмунда, связанные с его становлением на севере, падут в грядущие годы. Ивар Бескостный умрёт в Дублине в 873 году в качестве «короля всех норвежцев в Ирландии и Англии». В 874 или 875 году Олав Белый погибнет среди пиктов в Шотландии, возможно, во время сбора дани[480], а может, во время слишком активной охоты за рабами?

После смерти Ивара власть перешла к его сыну Барду, который правил Дублином до своей гибели в 881 году. В последующие годы члены этой семьи гибнут один за другим. Нет никаких причин полагать, что старые торговые связи между владениями Гейрмунда и Дублином продолжались после смерти Олава и Ивара. Изменения были вызваны прежде всего тем, что Гейрмунд постепенно перенёс свою базу в Исландию и всё больше времени проводил в Брейдафьёрде.

После падения крупных королей Ирландия стала менее безопасным местом для древних норвежцев. Среди Dubgaill, тёмных чужаков, происходит раскол. Ульстерские анналы рассказывают, что Oistín, Ойстин, сын Олава Белого, как ирландцы называют короля норвежцев, был убит Albann, Халвданом, сыном Ивара, в 875 году. Ойстин может быть тем же человеком, которого исландцы называют Торстейном Рыжим, сыном Олава и Ауд Мудрой. Таких предательств и расколов люди Гейрмунда не могли не заметить. Самым безопасным для них было поставлять товары морским королям Дублина, получать за них плату, и держаться от них подальше. Кораблестроитель Эйвинд с востока постарел и, скорее всего, умер где-то в это время, поэтому у его зятя Ульва Косого и его людей больше нет прежней безопасной базы в Ирландии.

Стоит считать, что один или несколько раз в это время Гейрмунд, Ульв и их люди посещали свои старые усадьбы в Рогаланде. Власть к Харальду Прекрасноволосому перешла, вероятно, около 872 года, когда наши герои были полностью поглощены своими путешествиями в Исландию. Стоило многое поставить на карту, чтобы решиться забрать все принадлежавшие роду ценности, а также личные вещи. В «Книге о занятии земли» говорится, что Гейрмунд предпринял путешествие в Рогаланд после битвы при Хаврсфьорде. Прядь о Гейрмунде добавляет, что в путешествии участвовал его брат Хомунд и что это был их последний совместный поход. Далее говорится, что Гейрмунд долго отсутствовал, что соответствует нашей истории. Источники не указывают цели его поездки, лишь упоминают: Гейрмунд понимал, что не сможет сохранить своей чести в тех краях.[481]

Возможно, описание визита Энунда Деревянная Нога в свою старую усадьбу поможет нам пролить свет на таинственную и немного меланхоличную часть истории Гейрмунда. Энунд узнал, что Харальд Прекрасноволосый подчинил себе его усадьбу и владения и поставил своего управляющего. Энунд пробрался в усадьбу посреди ночи. Может быть, ему было как никогда приятно умыть лицо тёплой кровью после того, как он отрубил голову управляющему Хареку? Об этом повествует «Сага о Греттире». Энунд забрал с собой всё, что смог, из ценностей, lausafé. Это могли быть деньги и вещи, домашняя скотина и туши, рабы и frelsingjar. Уходя, он поджёг свою старую усадьбу и спалил её дотла. Наверняка Энунд Деревянная Нога с тяжёлым сердцем вглядывался в языки пламени, но послание Прекрасноволосому было предельно ясным.[482]

Распри у Гейрмунда в Исландии не закончились. Постепенно он впал в зависимость от поставок из своих северных владений на Хорнстрандире, чтобы успешно продолжать промысел морских млекопитающих. Вот что говорит «Книга о занятии земли»:

Мужчину звали Торбьёрн Горечь, он был великим викингом и злодеем. Торбьёрн отправился в Исландию со своей семьёй, занял земли во фьорде, который теперь называется Горечь, и стал там жить. Немного позднее Гудлауг, брат Гильса Челночного Носа, потерпел кораблекрушение у горы, которая теперь называется Гудлаугсхёвди. Гудлауг выбрался на берег вместе с женой и дочерью, а все остальные погибли. Тогда пришёл Торбьёрн Горечь и убил двоих, а девочку забрал к себе и воспитал её. Когда об этом узнал Гильс Челночный Нос, он отправился туда и отомстил за брата, убив Торбьёрна Горечь и нескольких его людей. Залив Гудлаугсвик получил имя в честь Гудлауга.[483]

Есть основания верить сведениям о том, что Торбьёрн первым поселился во фьорде Bitra, Горечь. Фьорд Битруфьёрд назван в честь него, как фьорд Кроксфьёрд назван в честь первопоселенца Тораринна Крюка, в обоих случаях прозвище превратилось в топоним, как, предположительно, случилось с Эйвиндом с востока и топонимом *Аустманнстун. Торбьёрн и Тораринн рано переехали в Исландию, и оба рассорились с Гейрмундом.

Устную народную традицию едва ли можно рассматривать в качестве рупора действующей политической власти времени записи саг.[484] Если присмотреться повнимательнее, то зачастую она позволяет взглянуть на историю под разными углами.[485] Например, довольно часто мы наблюдаем непоследовательность и противоречия в устной традиции. Историк может их «расшифровать». Он способен описать скрывающиеся за ними политические противоречия, которые писцы пытались скрыть[486] или переиначить, не заметить или забыть. Противоречивые сведения в сказаниях являются важным признаком древности их происхождения.

Первое, на что мы обращаем внимание, — отсутствие мотива для убийств. Его не видим не только мы, но и тот человек, что записывает сагу. Сказание просто-напросто не имеет смысла в том виде, в каком дошло до нас. Мы видим бессмысленное убийство людей, потерпевших кораблекрушение, при этом убийца по непонятным мотивам спасает дочь своих жертв?

На это также обратил внимание Стурла Тордарсон, когда записывал сказание в свою версию «Книги о занятии земли». Он попытался добавить объяснение, сказав, что Торбьёрн был «викингом и злодеем». Но этого мало. Если у Торбьёрна имелся спор с Гудлаугом или если ему просто хотелось кого-нибудь убить, он бы легко уничтожил всех троих, включая маленькую девочку, и сбросил трупы в море. В таком случае, если бы Гильс Челночный Нос явился в Битруфьёрд разобраться в случившемся, Торбьёрн проинформировал бы его о кораблекрушении и объяснил, что экипаж, к сожалению, спасти не удалось. Таким образом, он вышел бы из передряги целым и невредимым. Но мы понимаем, что ситуация была иной. Торбьёрн Горечь конфисковал корабль и всё, что было на борту.

Такое убийство — яркий пример подлости, это нападение на беззащитных.[487]

Древнейшие законы гласят, что все и каждый имеют право убить подлеца когда и где угодно.[488] В таком случае Торбьёрн был не только викингом и злодеем, но и кандидатом в самоубийцы, потому что ему противостояли чёрный викинг со своими многочисленными союзниками.

Только один мотив может объяснить, почему Торбьёрн решил рискнуть жизнью: на борту корабля находились настолько ценные товары, что, если бы ему удалось похитить их и сохранить свою жизнь, его ожидало бы гораздо более лёгкое существование. Торбьёрн смог бы рано отойти от дел. Он должен был знать, что перевозит Гудлауг: он знал, что грузили на корабль во фьорде Кьяллаксстадире, что перевозили лошади по долине Кроссардаль господам в Брейдафьёрде. Иными словами, в записанной саге недостаёт важных сведений о том, чем объясняется убийство потерпевших кораблекрушение. Речь может идти лишь о корабле, гружённом товарами, произведёнными из моржа.

Когда Торбьёрну выпадает шанс завладеть частью богатства, он его не упускает. Вероятно, Торбьёрн по природе своей не был ни викингом, ни злодеем. Нам представляется, что он был простым человеком, который сражался за обладание ресурсами.

Существует блестящий пример того, как важно помнить о месте, где записывались саги, поскольку оно определяет взгляд на события прошлого.[489] Дело в том, что у Торбьёрна Горечи нет защитника в исландской письменной традиции, поэтому в ней он остался «викингом и злодеем». Сагу передавали из уст в уста в Битре, но записали её господа в Брейдафьёрде.

И у Торбьёрна есть аргумент в свою защиту, хотя мы понимаем, что сам он мало в него верит, а именно: всё, что море вынесет на берег в его фьорде, принадлежит ему. Такое толкование не объясняет, почему он решил сохранить жизнь дочери героев истории. В сказании не идёт речи о том, что Торбьёрн любил детей и поэтому захотел удочерить дочь Гудлауга. Принять на себя заботы о чужом ребёнке подразумевало заключение союза, кроме того, отец ребёнка попадал в определённую зависимость. В данном случае такое исключается.

Торбьёрн взял заложника.

Он знал, что маленькая девочка — единственный выживший член семьи Гудлауга, поэтому она представляет собой ценность, например, для брата Гильса Корабельного Носа. Абсолютно понятно, что Торбьёрн собирался потребовать за девочку: корабль со всем добром. Во времена викингов в таких случаях можно было хорошо заработать: требовалось лишь потребовать выкуп за то, что очень высоко ценит противник — в прямом смысле.[490] Возможно, Торбьёрн собирался отплыть как только позволит погода и продать товары на главных рынках сбыта, в Дублине, Хедебю или Норвегии.

Но этого не случилось.

Если сказание перестаёт быть понятным для слушателей, то обычно его перестают пересказывать. Поэтому нас удивляет, что сказание о беспричинном убийстве, совершённом Торбьёрном, продолжало жить и вошло в «Книгу о занятии земли». Я считаю, что сказание продолжало жить из-за того, что давало объяснение топонимам, оказывается, такие истории наиболее живучи.[491] Так мы узнаём, откуда появились названия Холм Гудлауга и залив Гудлауга, а это важнее, чем логичность повествования.

Всё указывает на то, что Гудлауг направляется к своему остроносому брату, Гильсу Челночный Нос, который принадлежит к внутреннему кругу Гейрмунда. Он выгрузит дорогие товары с корабля в Горечи. Гильса поселили в Клейфаре во фьорде Гильсфьёрд, где проходит фарватер, соединяющий Страндир и Брейдафьёрд. Здесь Страндир и Брейдафьёрд разделяют всего лишь восемь километров, которые можно пройти по короткому и безопасному пути, ведущему дальше в Горечь.[492] Фарватер проходил здесь до тех пор, пока моряки не стали прокладывать пути по другим фьордам. Старая история иллюстрирует это: люди из Странда притащили древесину из Горечи в Гильсфьёрд и вернулись оттуда с женщиной.

В это время Гейрмунд Чёрная Кожа обнаружил транспортный путь через Горечь и стал им пользоваться. Люди Гейрмунда находились на обоих концах этого пути: усадьба Кьяллака располагалась в Горечи (и называется «фермой»), а Гильс Челночный Нос сидел в Гильсфьёрде. Теперь мы понимаем, почему Гильс являлся таким важным человеком во владениях Гейрмунда: он обеспечивал функционирование главной транспортной артерии. В этом сходятся топография и генеалогия. И вот перед нами главный транспортный путь Гейрмунда. Первоначально он начинался на Кьяллаксстрандире, шёл к Гильсу Челночному Носу, потом вдоль побережья к Стейнольву Низкому, далее к главной усадьбе Гейрмунда, затем в Дагвердарнес и, наконец, в Дублин. Именно по этому пути должны были проследовать товары перевозчика Гудлауга.

Итак, Гудлауг идёт с севера, либо из усадьбы Гейрмунда в Стейнгримсфьёрде, либо из промыслового посёлка на Хорнстрандире.

Он должен причалить к берегу где-то на пути, идущем мимо Горечи. Но всё идёт не по плану. Гудлауг теряет контроль над кораблём и терпит крушение на другом берегу фьорда.

Старухи в этих землях сравнивают западный ветер со злобным мужиком, и, скорее всего, именно его поймал Гудлауг и не смог причалить к берегу. Западный ветер поднимается в одно мгновение и набирает немалую силу — убийственный ветер. Однажды я разговаривал с мужчиной, который жил немного севернее этого места, во фьорде Коллафьёрд, который врезается в землю в юго-западном направлении, как и Горечь. Он наблюдал, как трёх братьев унесло в море, когда мотор на их лодке заглох. Они, как и Гудлауг, пытались пришвартоваться при западном ветре. Ни лодки, ни трёх братьев больше никто никогда не видел.[493] Говорят, что море в этих местах никогда не возвращает людей, которых забирает.

Гудлауг, должно быть, сорвал парус и попробовал причалить к берегу на другой стороне фьорда. У него и его людей могло получиться, если бы они гребли, как сумасшедшие, против ветра, который пытался выкинуть их в открытое море, где не было ни единого шанса выжить.

Гудлауг отдаёт приказ всем сесть на вёсла. Он перекрикивает шторм. Люди гребут не на жизнь, а на смерть и успевают добраться до холма Гудлауга. А это настоящий подвиг, ведь их корабль загружен под завязку. Спасибо Тору Всемогущему.

Но людей, борющихся за жизнь, замечает и ещё кое-кто.

Он машет им с берега. Конечно, он им поможет.

На берегу ждёт Торбьёрн Горечь со своими людьми.

Нам известно, что потом произошло на берегу. Торбьёрн понимает, что возмездие — лишь вопрос времени. Маленькая девочка может купить для него немного времени, но, естественно, ему следует уплыть, как только уляжется шторм. Люди из Кьяллаксстадира стали свидетелями произошедшего. Они послали гонца, который во весь опор поскакал через долину Кроссардаль предупредить Гильса Челночного Носа. Гильс попросил соседей прислать подкрепление. Мы понимаем, что речь идёт не только о брате Гудлауге и его людях.

Речь идёт также о корабле, гружённом товарами, которые ждёт Гейрмунд Чёрная Кожа.

В «Книге о занятии земли» говорится, что Торбьёрн и его люди были полностью разгромлены. С другой стороны, о потерях среди людей Гильса не сообщается. Если бы речь шла о стычке между двумя мелкими крестьянами, то исход явно был бы иным. Гильс не мог прискакать верхом в Горечь, захватив с собой нескольких домочадцев.

У него за спиной тёмнокожий хёвдинг с восемьюдесятью воинами, готовыми к бою, Ульв Косой с большим количеством людей и Стейнольв Низкий со своими.

Они возмущены. Они в ярости.

Только представьте себе, какой страх сковал людей Торбьёрна, когда они увидели чёрного викинга со свитой. И эти люди прибыли в Горечь до того, как стих шторм. Торбьёрн не может уйти морем, как планировалось. Битва проиграна, ещё не начавшись.

Торбьёрн приставляет кинжал к горлу девочки.

Она кричит. Она побелела от ужаса.

Теперь она — его единственная соломинка.

К сожалению, мы не знаем, что случилось с маленькой безымянной дочерью Гудлауга.

Хорнстрандир в некотором смысле охватывает как самую северную оконечность Исландии, так и Бьярмаланд. В районе, граничащем с Северным Ледовитым океаном, много ресурсов, а погода сурова и безжалостна. Один топограф в XIX веке писал, что этот район богат китами, плавающей древесиной, рыбой и другими ресурсами, но транспортировка по суше там практически невозможна, и в этом месте «так сильны непогода, мороз и туманы, что оно [Фльотавик] считается худшим местом во всей Исландии».[494]

Говорили, что на Хорнстрандире плохо жить, но ещё хуже умереть. Особенно это касалось зимних месяцев, когда земля глубоко промерзала и было тяжело спустить лодку на воду, чтобы отвезти тело в церковь. Гниение тел пытались предотвратить, помещая тела в коптильню до весны. Многие сказания это подтверждают.[495] Топонимы также рассказывают свои истории, причём ни один из них не связан с выращиванием зерна, совсем немногие говорят о животноводстве. Зато здесь есть Heljarvík (залив Хель), Illagil (Злое Ущелье), Líkgil (Ущелье Трупов) og Illviðragil (Ущелье Непогоды).

Здесь невозможно разбогатеть, занимаясь скотоводством. В этих краях почти нет равнин и травы, утёсы и скалы обрываются прямо в море. Один из заливов, принадлежавших Гейрмунду, Смидьювик на Стрёндуме, описывают как самое плохо оснащённое хозяйство в Исландии всех времён.[496] На хуторе предводителя рабов Бьёрна под названием Алменнингар вообще не было равнинных земель. У главной усадьбы в Адальсвике, как указывают более поздние источники, имелось всего несколько голов домашнего скота.[497] Можем спокойно отбросить животноводство в качестве источника богатств Гейрмунда.

Однако «Путешествия в Бьярмаланд» на Хорнстрандир совершались всегда, а в Бьярмаланде Гейрмунд чувствовал себя как дома. Если правда, что Гейрмунд привёз с собой представителей народа охотников, то исландский климат им был хорошо знаком. Возможно, время от времени под скалами Хорнстрандира звучало монгольское горловое пение?

Исследователей удивлял тот факт, что, судя по всему, Западные фьорды и Страндир были первыми заселёнными районами Исландии, хотя впоследствии люди селились в других, более плодородных областях.[498]

Но на острове расположены лучшие промысловые места. Учёные также удивлялись, что Западные фьорды и Страндир населяли люди, прибывшие исключительно с запада, но Гейрмунд и его люди были первыми поселенцами в этих районах, а древненорвежские центры власти вроде Дублина испытывали потребность в промысловых ресурсах западной Исландии.

Здесь, под крупнейшими птичьими базарами Северной Атлантики, всегда водилось много китов. После того, как в 1880 году в Норвегии был принят закон об охране китов, норвежские китобои переместились на Хорстрандир в Исландии. За тридцать лет они истребили китов в районе, издавна принадлежавшем Гейрмунду Чёрная Кожа. В 1915 году был принят закон против норвежских китобойных баз,[499] правда, к тому времени китов уже не осталось и норвежские китобои отправились к берегам Южной Африки.[500]

Стурла Тордссон пишет в «Книге о занятии земли», что Гейрмунд «считал свои земельные владения недостаточными, потому что у него была большая усадьба и много людей, среди которых восемьдесят свободных мужчин». В Брейдафьёрде Гейрмунду стало тесно, хотя его владения включали в себя более двадцати усадеб вдобавок к бесчисленным островам и островкам. Он должен был расширить свои владения на Хорнстрандире, как утверждает «Книга о занятии земли». И снова перед нами исторические факты, но неверное их объяснение — ведь для Гейрмунда важнее всего был промысел морских млекопитающих, а не сельское хозяйство.

Мы посчитали, что люди Гейрмунда начали активный промысел морских млекопитающих в Брейдафьёрде в конце 860-х годов. Однако ещё со времён первых походов Гейрмунд заприметил другой район, богатый такими же ресурсами. Когда объём добычи в Брейдафьёрде и Бардастрёнде начал уменьшаться, его взгляд обратился к Хорнстрандиру. В пряди о Гейрмунде читаем: «И все эти усадьбы [на Хорнстрандире] покрывали расходы на деятельность, которую он сам вёл в Гейрмундарстадире».[501] Это, скорее всего, правда.

Хорнстрандир — это не результат расширения сельскохозяйственных угодий. Скорее, наоборот: «усадьбы» на Хорнстрандире поддерживают огромное постоянно растущее предприятие в Брейдафьёрде.

Моржи питаются в основном моллюсками, такими как мидии и другими, которые также входят в меню зубатки. У Хорнстрандира находятся лучшие воды для ловли зубатки в Исландии.

«Книга о занятии земли» и топонимические традиции рассказывают, что люди Гейрмунда продвигались на север Хорнстрандира. Их приключение началось в Бардсвике, оттуда они пошли на север, как видно по карте. Скорее всего, они следуют за постоянно отступающим на север ресурсом.[502]

Как мы видим по карте, упомянутые традиции предоставляют нам самую надёжную информацию о том, из чего состояло богатство Гейрмунда. Охотник на моржей Йоуи Норвежец говорит об этом просто:

Я слышал истории от старых моряков, которые видели несколько сотен моржей, лежащих на песчаном пляже на севере Свальбарда. Они могли подойти к животным и убить их. Потом моржи отступили дальше на север и перестали быть лёгкой добычей для охотников.[503]

Расстояние между Исландией и Гренландией. В Восточной Гренландии обитает огромное стадо моржей.

Людей Гейрмунда влечёт дальше на север и запад Хорнстрандира то же, что влекло Оттара и короля Хьёра от берегов Норвегии в Бьярмаланд, то же, что влекло древнескандинавских охотников за 1150 морских миль на север вдоль ледяного побережья Гренландии. Они хотят больше.

Жадность и возрастающая потребность в ресурсах вынуждают Гейрмунда разрешить охоту на молодняк. Морж всегда отступает на север, как лиса всегда бежит в горы, если пугается. Очень скоро из Бардсвика исчезают и животные, и люди. Мы помним предания, в которых пятнадцать человек за один день убивают 900 животных, если те раньше не видели человека. Каким же кровавым было это приключение!

На восточном побережье Гренландии огромное поголовье моржа существовало вплоть до XIX века, когда его хищнически истребили американцы. Как видно на карте, Хорнстрандир — это часть Исландии, расположенная ближе всего к Гренландии. Учёныебиологи выяснили, что на Земле Франца-Иосифа и Свальбарде обитает одна популяция моржей. Это означает, что животные способны преодолеть расстояние, в четыре раза превышающее расстояние между Гренландией и Хорнстрандиром.

На Хорнстранде было найдено и зарегистрировано довольно мало останков моржей. Но никакого систематического обследования этого района не проводилось, ведь люди практически покинули его после Второй мировой войны.[504]

Я позвонил знакомому, жившему на хуторе Драунгар немного южнее Хортнстрандира. Оказалось, что в его распоряжении имеется три моржовых клыка, дети нашли их в земле.[505] Айвар Петерсен, который занимался сбором и регистрацией останков моржей всю свою жизнь, не знал об этих клыках. Мне кажется, что таких историй много. Те клыки, скорее всего, относились к ледниковому периоду, поскольку их обнаружили довольно далеко от моря. У моржа в дикой природе практически нет врагов. Раз он обитал в Исландии во время ледникового периода, то очень вероятно, что он обитал там и во времена викингов.

Куда подевались останки, относящиеся ко времени викингов, может проиллюстрировать одна история.

Однажды осенним днём в 1990-е годы лётчик Тоуроульв позвонил своему брату Аусбьёрну Магнуссону в Драунгснес (оба — братья моей матери). Он пролетал над пляжами южнее Хортнстрандира и увидел мёртвого кашалота. Его вынесло на берег в заливе чуть севернее Кальдбаксвика, где в своё время поселился Энунд Деревянная Нога. Аусбьёрн — рыбак, но долгое время он занимался перевозкой пассажиров на Хортнстрандир и обратно, ведь это место летом пользуется популярностью у туристов. Он тотчас вышел в море и собрал несколько прекрасных китовых зубов. Потом наступила зима и принесла сильный шторм с северо-востока, а с ним сильные волны, которые не могли успокоиться две недели. С приходом весны Асбьёрн радовался, что сможет показать тело кашалота туристическим группам.

Но от него не осталось и следа!

А мы говорим о животном длиной двадцать метров и весом сорок тонн. Волны разбили скелет на мелкие кусочки о прибрежные камни, после чего их смыло в море. Всего лишь один сильный северо-восточный шторм — и кашалота словно не было.[506]

И, наконец, банальность. Если моржовые клыки были ценным экспортным товаром во времена викингов, вряд ли их можно обнаружить разбросанными по пляжам у мест промысла. Скорее, их можно обнаружить в другой стране, у тех, кому их продали.

Начнём путешествие с крайней северо-западной точки Хорнстрандира и проследуем по карте вдоль береговой линии до пляжей у Бардсвика на юго-востоке. У управляющего Эрлюга в Адальвике Гейрмунд разместил свою штаб-квартиру. Она служила пунктом сбора, возможно, здесь велось производство канатов и масла. Тяжёлые товары наверняка транспортировались морским путём на Исафьярдардьюп. Более лёгкие товары, такие, как моржовый клык или то, что требовалось из Брейдафьёрда, рабы могли переносить на себе. Различные усадьбы связаны между собой сухопутной дорогой, ведущей из Адальвика на восток. Все эти усадьбы удобными путями соединены с уютным Хестэйрарфьёрдом на юге.

В обязанности Эрлюга входило снабжение этих усадеб всем необходимым: солью, зерновыми, оборудованием для ведения работ, а также шерстью и кожей для пошива тёплой одежды.

Усадьба наверняка располагалась в Латраре, именно в этом месте вырос Снорри Йонссон. Látur означает «место размножения». Напротив берега в море встречаем топонимы Rostungur и Rostungsfles, соответственно «морж» и «моржовая шхера». Этот район прекрасно подходит для обитания тюленей, а там, где хорошо тюленям, обычно хорошо и моржам. Многие факты говорят в пользу того, что промысловый посёлок людей Эрлюга располагался вблизи того места, что находится южнее в заливе и сегодня носит название Сайбоуль. Там находится мыс Бударнес (búð= домик). Чуть поодаль находится шхера Квальскер. Кирви и Кирвисбаус тоже рядом, у шхер Сайбоульсскера.

Топоним Кирви представляется интересным, в особенности потому, что при переписи географических названий в XX веке местные крестьяне перессорились по поводу его значения. Это свидетельствует о древнем происхождении названия. Моя версия: Kirfi или Kyrfi происходит от древнескандинавского глагола at kyrfa, что означает «резать на куски, колоть на части».[507] В этом случае нам помогает топография: название Кирви получили защищённые от ветра заливы, дно которых покрывают обтёсанные волнами камни, на которых удобно стоять и работать.

Моржа надо разделывать в солёной воде, а в местах с названием Кирви этим занимались систематически. Есть ещё одно местечко, Кирвисбаус, где предводитель рабов Бьёрн управлял одной из усадеб Гейрмунда, и ещё один Кирви в заливе Хорнвик, где работал Атли со своими рабами. У Сайбоуль находится естественная гавань. Топонимы упоминают Хвалскер, Моржовые шхеры, место забоя (Кирви), гавань и сараи (см. карту Хортнстрандира на стр. 251). Ещё в XX веке ходили сказки о сундуке с сокровищами Эрлюга в так называемом Кистухолле в заливе Адальвик. Такие же истории рассказывали о серебре Гейрмунда в Андакельде, но их не следует понимать буквально, хотя подобные истории на пустом месте не возникают.

Следующая остановка — залив Фльотавик. Это то место, где предводитель рабов Атли из Атластадира завершил свою работу на Гейрмунда Чёрная Кожа. Людей, которые управляли усадьбами Гейрмунда, в источниках называют рабами, но для них лучше подходит определение «предводитель», bryti, то есть человек, несущий ответственность за усадьбу и работников.[508] Слуги работали не добровольно, но стояли на ступень выше рабов и могли пользоваться определёнными благами. Над ними — управляющий Эрлюг, потом другие главные персонажи владений Гейрмунда, такие как Ульв Косой, Транд Тонконогий, Стейнольв и Гильс.

Атли — самый известный из предводителей Гейрмунда, потому что до нас дошёл отрывок о нём, который также проливает немного света на личность чёрного викинга. Предыстория такова. Один исландец, Торстейн Несчастье, убил дружинника Хакона, ярла Грьотгардссона. Этого Торстейна отослали, возможно, из-за родственных уз, к Вебьёрну Сюгнакаппи, в результате чего Вебьёрну пришлось бежать от ярла в Исландию.[509] Всё это должно было произойти до смерти Хакона в 900 году. В «Книге Хаука» говорится:

Гейром звали одного щедрого мужа из Согна. Его называли Вегейром (Гейром из Святилища), потому что приносил он щедрые жертвы богам. У него было много детей. Старшим из его сыновей был Вебьёрн Согнский Боец, за ним Вестейн, Веторм, Вемунд, Вегест и Веторн, и была у него одна дочь, Ведис. Все эти братья и сестра отправились в Исландию. Они проделали долгое и трудное морское путешествие и осенью достигли залива Хлодувик к западу от Хорна […] В тот же день из-за непогоды они потерпели кораблекрушение под большой скалой. Они с трудом выбрались на землю, Вебьёрн был первым. Теперь это место называется Утёсом Согнцев. Всю зиму о них заботился Атли, раб Гейрмунда Чёрная Кожа, и не попросил у них ничего взамен. Он сказал, что у Гейрмунда много еды. Но когда Атли встретился с Гейрмундом, тот спросил, как он осмелился кормить столько людей за его счёт. Атли ответил: «Пока в Исландии будут жить люди, они будут вспоминать, каким великим был человек, чей раб осмелился сделать такое, не испросив его позволения». Гейрмунд ответил: «За такой поступок ты получишь свободу и жилище, за которым присматривал». И с тех пор Атли стал большим человеком.[510]

Итак, Атли стал величайшим льстецом в истории Исландии.[511] Если правда, что этот залив уже третий, где Атли занимался хищнической охотой, то к тому времени он и его люди уже поставили своему господину много ценных продуктов, вероятно, гораздо больше, чем могли поставить рабы Эрлинга Скьялгссона.

Здесь между строк мы находим некоторые ценные сведения. Вебьёрн и его люди приходят осенью, Атли содержит их всю зиму. Это указывает нам на то, что моржи или, во всяком случае, крупные тюлени находились в Исландии круглый год, а не просто приходили из Гренландии на лето, чтобы вывести потомство. Едва ли представлялось разумным держать людей на Хорнстрандире всю зиму, если они занимались лишь сезонным промыслом.

Вероятно, с Вебьёрном прибыло немало людей. В XIX веке считалось, что всего их было восемнадцать. «Книга о занятии земли» упоминает только Вебьёрна и шестерых его братьев и сестёр, но если предположить, что с ними были супруги и дети, то вполне может получиться восемнадцать человек. Строения, что построили Вебьёрн и его люди, «до сих пор можно различить там на возвышенности».[512]

Итак, Атли не испытывал недостатка в пище. Главным в меню, вероятно, были мясо различных морских млекопитающих, а также зерно из Брейдафьёрда, солёная рыба, морская птица и яйца, которые зимой можно было хранить, зарыв в песок или муку.

Говорят, что Атли повстречался с Гейрмундом после того, как приютил людей на зиму. Наверное, это произошло весной, когда корабли вновь спустили на воду. Они могли увидеться у управляющего Эрлюга или, если придерживаться «Книги о занятии земли», во время одной из инспекций Гейрмунда, которые он осуществлял в сопровождении вооружённых людей. Этот источник говорит, что Гейрмунд использовал летние месяцы для визитов на Хорнстрандир, и наверняка он перемещался между усадьбами по морю.

Мы можем датировать произошедшее серединой 890-х годов.[513] Расселение людей Атли подтверждает дату, поскольку они уже истребили моржей в Бардсвике и Хорнвике и сосредоточились на последнем пункте, Фльотавике, к тому времени, когда Вебьёрн потерпел кораблекрушение у Утёса Согнцев.

Надо полагать, потребовалось несколько лет, чтобы истребить моржей в этих заливах и их окрестностях. С другой стороны, Атли хватило времени, чтобы попользоваться ресурсами в качестве свободного человека, он стал могущественным человеком и наплодил много потомков. Говорят, его похоронили в корабле в так называемой Корабельной Пещере во Фльотавике. В таком случае он умер богатым. И это приводит нас к заключению, что в период с 880 по 910 год деятельность Гейрмунда на Хорнстрандире достигла своего пика. Норвежские китобои пришли на Хорнстрандир ровно через тысячу лет и истребили поголовье китов. Это заняло у них столько же времени, с 1880 по 1910 год.

Я ни разу не видел, чтобы учёные усомнились в достоверности рассказов об Атли из «Книги о занятии земли». Топоним Сюгнаклейв, Утёс Согнцев, также подтверждает, что произошло нечто, подобное описанному. Как и в случае с Утёсом Гудлауга, история продолжает жить в народной памяти.

Следующая к востоку усадьба Гейрмунда находилась в месте, которое сегодня называется Алменнингар вестри. Мы не знаем, где точно стояла усадьба, потому что в этих местах не сохранилось старинных названий хуторов, да и речь не идёт о «хуторе» в традиционном понимании. Но мы знаем, что предводителя рабов в Алменнингаре звали Бьёрн. Район описывается так:

У западной части Алменнинга находится тихая бухта, которую раньше называли бухтой Бримиля, а теперь зовут просто Бухтой. У этого залива расположены большие широкие шхеры, разделённые глубокими проливами. Этот скалистый залив был излюбленным местом тюленей. Они ныряли в волнах у шхер, заплывали в залив, ложились на камни и отдыхали, будь то солнечным летним днём или морозным зимним.[514]

Brimill, бримиль — обычное название самца тюленя. Многое говорит в пользу того, что так же называли самцов моржей. Самку тюленя издревле называли urta, урта. Во владениях Торольва Бородача из Мостра есть фьорд Уртвалафьёрд, «уртвал» здесь, конечно, обозначает самку моржа.

Значит, автор «Королевского зерцала» (1250) не первым заметил родство между тюленями и моржами, хотя моржа в источниках долго называли китом. На север от идиллического обиталища тюленей находится Кирвисбас, одно из немногих естественных мест, где удобно разделывать туши и вытаскивать их на берег.

Существует фрагмент, который рассказывает, какая тяжёлая борьба за жизнь ожидала Бьёрна и его людей после того, как ресурсы начали иссякать. В «Книге о занятии земли» говорится, что этого Бьёрна после смерти Гейрмунда поймали на краже овец.

Сказание о Гейрмунде переносит нас в драматические годы, которые пришлось пережить рабам с Хорнстрандира после распада владений Гейрмунда и смерти хёвдинга. Бьёрну и его людям пришлось тяжелее всего, поскольку им стало нечего есть после того, как морские млекопитающие покинули их территории.

Следующая остановка — Кьярансвик. Здесь дела обстоят так же, как в Алменнингаре, местная земля непригодна для возделывания. Немного севернее усадьбы мы видим Хвальскер. Кьяран (Киаран) был ирландцем, и с тех пор, как мы покинули его у Хвальгравира во фьорде Брейдафьёрд, он, судя по всему, проявил себя способным и надёжным работником.

Теперь вихрастый Кьяран стал bryti, предводителем, и несёт персональную ответственность за двенадцать других рабов, как утверждает Прядь о Гейрмунде. Точно так же Атли подчинялись двенадцать или четырнадцать рабов.

В этих сведениях об обитателях усадеб недостаёт важного звена. Едва ли рабы смогли бы выжить без женщин, которые готовили еду, стирали и убирали и помимо этого производили тёплую одежду, способную защитить от ветров Северного Ледовитого океана.[515] В частности, велика была потребность в людях, умеющих ткать сукно, из которого, к примеру, изготавливали нижнее бельё. Без кожаной и шерстяной одежды люди не выживут в этих местах. Можно представить себе, что охотники на моржей с Хорнстрандира были оснащены так же, как и тот, кого в Гренландии называли «последним викингом». Его тело нашли ганзейцы в 1540 году. На его голове была шерстяная шапка, его верхняя одежда была сшита из тюленьих шкур, под ними он с головы до пят был облачён в сукно. В древнейших поселениях Исландии обнаружили обломки нескольких ткацких станков.

Промыслом животных и разделкой туш занимались мужчины, но женщины вполне могли участвовать в дальнейшем производстве. Производство масла после доставки сырья, например, не слишком сложно.

Наверное, вполне реально предположить, что в усадьбах Хорнстрандира жило, по крайней мере, столько же женщин, сколько и мужчин.[516] В таком случае в каждой усадьбе проживало в среднем по двадцать восемь рабов.

Но как один предводитель вроде Кьярана может уследить за двадцатью восемью рабами? Задача практически невыполнимая. Рабы убили бы его и сбежали при первой же возможности. Источники также не дают никаких сведений о надсмотрщиках. Для того чтобы контролировать группу из ста рабов, требуется шестьдесят вооружённых надсмотрщиков, то есть 0,6 надсмотрщика на одного раба[517]. Это означает, что в каждой усадьбе должно было находиться около семнадцати надсмотрщиков. Тогда мы имеем около сорока пяти человек в каждом промысловом посёлке, но больше всего людей, конечно, должно было находиться в усадьбе управляющего. Если считать, что людей везде было поровну, то в усадьбах Гейрмунда на Хорнстрандире проживало где-то сто восемьдесят человек. В добавок у Гейрмунда была усадьба во фьорде Стейнгримсфьёрд на юге Страндира. Если предположить, что и там было столько же людей, то получается, что у Гейрмунда на Страндире находилось двести двадцать пять человек. И это всего лишь половина его владений в Исландии.

Двести двадцать пять человек, производящих большие ценности и получающих мало (надсмотрщики) или ничего (рабы) из произведённого. Возможно, нет ничего удивительного в том, что ещё в XIII веке никто не сомневался в том, что Гейрмунд Чёрная Кожа был самым богатым из первопоселенцев. Вероятно, Атли был прав, когда говорил, что его слава не пройдёт, пока в Исландии будут жить люди.

Мы добрались до последнего пункта на нашем пути, где, собственно, началось всё это приключение: залив Бардсвик. Летом 883 года на песчаном берегу лежат груды моржовых туш. Там, где группа мужчин занимается их разделкой, море окрашивается в кроваво-красный цвет. Из-за туш доносится громкий голос, отдающий приказы людям, которые плавят жир в ямах на берегу. Чуть дальше в долине можно различить дым из труб сараев. «Корабль идёт, — говорят люди друг другу всё громче и громче. — Корабль идёт!»

Атли двигается к берегу, но надсмотрщики велят людям продолжать работу. Атли рассматривает судно, которое направляется к шхерам у Бардсвика. На нём кожаная шапка, но в остальном он на удивление легко одет, возможно, он относится к людям, которые, как говорят, обладают медвежьим теплом, то есть никогда не мёрзнут. Когда он кричит, его подбородок трясётся. У него глубокий уверенный голос, зубы кривые. Ноги непропорционально короткие, и весь он покрыт равномерным слоем сала. Атли огромен. Источники говорят, что он был «вспыльчивым и отважным берсерком». Кажется, что его тело — результат симбиоза с морскими млекопитающими. Он ходит по воде, вглядываясь в морскую даль. Когда корабль подходит ближе, он облегчённо вздыхает. Гудлауг швартуется в тихой бухте в южной части Бардсвика. Атли идёт на помощь.

Он говорит Гудлаугу, что не ждал его так рано, но товара для погрузки достаточно. Вечером Гудлауг выслушивает рассказ о рабах, которые посреди ночи украли маленькие лодки и сбежали. Их нашли на островке, который теперь называют Ирабоди, один из рабов был при смерти, и спасти его не удалось. Атли говорит так, словно лишился домашней скотины. Он просит Гудлауга сообщить Гейрмунду, что ему требуется больше людей. Он суровый безжалостный человек, живущий в суровой безжалостной природе.

Прорыбачив в этих местах много летних месяцев, я узнал, что в ясные солнечные дни в море к югу от горы Кальдбак возникает собственная система ветров. Её называют Innlögnin, это бриз, следующий за движением солнца. В такие дни он во второй половине дня дует в направлении фьорда и прекрасно подходит кораблям с прямыми парусами, которые двигаются в Стейнгримсфьёрд или Битру (см. карту транспортных маршрутов на стр. 309).

Скорее всего, 1100 лет назад погодные условия были сходными, Гейрмунд и его люди наверняка узнали о них и успешно ими пользовались. В летние месяцы именно этим транспортным путём корабли шли в Битруфьёрд, особенно те, что следовали из заливов южной части Хорнстрандира.

Гудлауг покидает Бардсвик и уходит в сторону солнца на гружённом до краёв корабле. Он пересекает Кальдбак и ловит попутный ветер. Шхеры кончаются довольно далеко от большой земли. Здесь безопасно. О таких условиях можно только мечтать. С Гудлаугом следуют верные люди. Сам он молод и уверенно держит рулевое весло. Впереди у него блестящее будущее, ведь сейчас время экономического роста. Он смотрит на свою жену и маленькую дочку, имени которой мы так и не узнаем. В этот раз он решил взять их с собой. Пусть тоже попутешествуют, пока лето не кончилось. Обе они уютно устроились на носу корабля. Какие же они красивые! Ему очень хочется иметь много детей. Он построит для них большую усадьбу. Гудлауг ощущает в себе силу, он сможет обеспечить их всем необходимым и защитить в любые времена.

Но совсем иная судьба уже поджидает его в Битре…

Именно обилие транспортных путей Гейрмунда навело меня на мысли о том, что в старинных сагах о его бурной деятельности в Исландии есть доля правды. Я начал отслеживать эти пути при помощи карты, булавок и изрядной доли терпения. Со временем я попробовал пройти по горным перевалам, чтобы понять, правильно ли я думаю, могли ли нагруженные товарами лошади преодолеть их.

Многочисленные транспортные пути, проложенные Гейрмундом, указывают на то, что по ним переправлялись дорогостоящие товары. Для регулярных поставок требовалось наличие разных путей, чтобы не зависеть ни от времени года, ни от погоды, ни от направления ветра. Большую часть тяжёлых товаров, таких как масло и мясо, приходилось транспортировать морем. Для перевозки более лёгких товаров можно использовать наземные пути.

Разные пути были также нужны для того, чтобы не угодить в засаду грабителей. «В то время много было грабителей и объявленных вне закона и на севере, и на юге, ничьё имущество не было в безопасности», говорит нам «Сага о людях из Озёрной долины». Немало было людей, подобных Торбьёрну Горечи, которые готовы многое поставить на карту, чтобы получить свою долю богатств. Люди наверняка знали, что происходит.

Есть все основания полагать, что большая часть добра с Хорнстрандира собиралась у управляющего Эрлюга в Адалсвике. Но как доставить товары оттуда во фьорд Брейдафьорд?

Важнее всего избегать движения по открытому морю и необходимости плыть мимо Латрабьярга и страшного Латрарёста. Там существовали такие же условия, как и у Стада в Норвегии.[518] Товары следовало доставить во фьорд Исафьярдардьюп.

Мы помним, что Гейрмунду недостаточно было разместить управляющего Эрлюга посреди ресурсного рая. Вместе с ним пришли также Торольв Воробей и Колли, которых поселили к северу от Бардастрёнда.[519] Важным для осуществления перевозок во фьорд Дьюп был сын Торольва Воробья, Кньюк с мысов.[520] Говорится, что Кньюк взял землю от фьорда Квигиндисфьёрд на востоке и до самого Бардастрёнда, где обосновался Гейрлейв Эйрикссон, племянник Ульва Косого. Это огромные территории. Едва ли эти парни были одни. Земли Кньюка с мысов включают в себя помимо прочего мысы Свинанес и Хьярдарнес, где Гейрмунд держал свой скот.[521]

Но Кньюк с мысов не простой пастух Гейрмунда. Его территории включают внутреннюю часть фьорда Скальмарфьёрд. Здесь начинается дорога через нагорье Скальмардальсхейди во фьорд Исафьёрд в самой глубине фьорда Исафьярдардьюп.[522]

Пять главных транспортных артерий во владениях Гейрмунда

И вот перед нами главный транспортный путь от управляющего Эрлюга. Как видно на карте, путь идёт по Дьюпу до Клейвакота, через Скальмардальсхейди, Флатей, Скард и Дагвердарнес.

Зайти во фьорд Дьюп было во много раз безопаснее, чем пересекать водовороты у Латрабьярга и Адальвика, независимо от того, в хороших отношениях моряки были с богами или нет. Страумнесрёст у мыса Страумнес считается самым опасным водоворотом во всей Исландии.[523] Кньюк с мысов, вероятно, держал свиней, на что указывает топоним Свинанес, но главной зоной его ответственности был транспортный путь. Он держал лошадей, которые обеспечивали перевозку грузов через нагорье. У него должны иметься корабли для перевозки грузов в расположенную неподалёку естественную гавань на острове Флатэй, где однажды обнаружили большой и красивый моржовый клык.

Может быть, кто-то хотел украсть его?

От этого места за доставку товаров отвечал Транд Тонконогий. Их везли либо к Гейрмунду в Скард, либо прямо в гавань на мысе Дагвердарнес.

Итак, первым прибыл Эрлюг и стал управляющим Гейрмунда на севере. Но спустя несколько лет прибыл сын Эрлюга, Кетиль Гува, который тоже вошёл в окружение Гейрмунда. Он был удивительным человеком. Он происходил из того же норвежского королевского рода, что и Гейрмунд, из рода Эгвальда. Его отец Эрлюг женат на Сигни, сестре Хёгни Белого, отца Ульва Косого. Это означает, что Кетиль Гува принадлежит к тому же поколению, что Гейрмунд и Ульв, наверное, он немного моложе них, но намного старше девочки Ири, дочери Гейрмунда.

Кетиль — выходец из той же рогаландской среды, что Гейрмунд и Ульв, про него говорится также, что он прибыл с запада: «Он ходил в викингские походы на запад и привёз с собой ирландских рабов из Ирландии».[524]

«Книга о занятии земли» и «Сага об Эгиле» утверждают, что в новой стране Кетиль стал странствовать.[525] Наконец, он прибыл к своему родичу Гейрмунду и «попросил руки Ири», после чего осел во фьорде Гувуфьёрд неподалёку от Брейдафьёрда. Дочь Ири скрепляет союз между сторонами (см. родовую таблицу Гейрмунда на стр. 16). До того, как это случилось, рабы разбежались от Кетиля в разные стороны. У некоторых из них были с собой женщины (вероятно, рабыни) и много богатств. Рабов изловили и перебили в разных местах на юго-западе Исландии.[526]

Многие топонимы с Gufa/Gufu-/ Гува/Гуву-, которые связывают с именем Кетиля Гувы (древнесканд. Кетилль gufa), вероятно происходят от природных источников пара (gufa = пар), а люди, записавшие «Книгу о занятии земли», позднее связали их с историями о бесконечных странствиях Кетиля Гувы.[527]

Не стоит совсем игнорировать эти истории. «Книга о занятии земли» объясняет, что он переселился так поздно, что ему пришлось пройти полстраны, чтобы найти место, где можно осесть. Однако существует и другое объяснение: Кетиль был охотником и искал ресурсы, он всё время продвигался на север. Оказывается, места, по которым он проходил, в своё время были богаты моржами. Как уже упоминалось, на мысах Квальросснес и Росмквальнес неподалёку от Гювуюскаулара недавно были обнаружены руины постройки, которую археологи считают сезонным жилищем охотников, которые прибыли в Исландию до того, как люди начали селиться там на постоянной основе.[528] В Рейкьявике и Боргарфьёрде также обнаружили большое количество моржовых клыков.

В таком случае Кетиль не принадлежал к числу первых счастливчиков южной Исландии. Он не может раздобыть достаточное количество сырья для продолжения промысла. Об этом же свидетельствуют рассказы о побеге рабов: у Кетиля больше нет средств содержать надсмотрщиков. А богатства, которые рабы забрали с собой, наверное, были тем, что Кетиль добыл и собирался продать на запад.

История Кетиля — это история владений Гейрмунда в миниатюре. Охотник на моржей, который использует рабов из Ирландии для добычи ресурсов, которые он собирается продать посредством своих торговых связей на западе. Кетилю приходится тяжело, когда подходят к концу 880-е годы. Не исключено, что до этого времени он вёл успешный промысел. Как мы знаем, сказания начинают складывать, когда наступают трудные времена. Моржи на юге либо истреблены, либо ушли на север, так произошло и в Брейдафьёрде. Оставшихся моржей можно добыть лишь на севере, на суровом Хорнстрандире.

Большой охотник Кетиль, очевидно, мечтал обрести независимость, но в конце концов у него остался лишь один выход: вступить в союз с родичем из Авальдснеса. Обанкротившийся охотник спасается браком с дочерью богача. Судя по месту, куда Гейрмунд поместил Гуву, тот работал перевозчиком, но, если он был хорошим охотником, а на это многое указывает, он наверняка участвовал в промысловых операциях на севере. Гейрмунд отправляет зятя til landa fyrir vestan fjǫrð, в земли к западу от фьорда, то есть в Гувуфьёрд. Район включает в себя мыс Скаланес и фьорд Коллафьёрд. Отсюда через нагорье Коллафьярдархейди можно было транспортировать товары из гавани в глубине Исафьёрда в Брейдафьёрд. О многом говорит тот факт, что в более поздние времена через нагорье Коллафьярдархейди переносили лодки.[529] Люди делали всё возможное, только чтобы не плыть мимо Латрарёста.

Товары от Эрлюга в Адалвике перевозил его сын Кетиль своему тестю в Брейдафьорд. Как видно по карте, транспортный путь от Эрлюга шёл черед Дьюп в Храксейри, через нагорье Коллафьярдархейди в Эйри во фьорде Коллафьёрд, а оттуда в Гейрмундарстадир и, наконец, в гавань на мысе Дагвердарнес.

Существует третий транспортный путь из глубины фьорда Исафьёрд. Он пролегает от разгрузочной бухты в районе Храксейри вверх по нагорью Торскафьярдархейди. Этот путь, по словам Колунда, является «обычно используемым путём» между фьордами Исафьёрд и Торскафьёрд, что подтверждает топоним из глубины Торскафьёрда — Ísfirðingagil, Ущелье Исафьёрдцев.[530]

Не надо обладать богатой фантазией, чтобы понять, кто занимался транспортировкой товаров по этому пути. Этим человеком должен быть тот, кто владеет землями до самого конца Торскафьёрда, то есть родич и косоглазый побратим Гейрмунда (см. карту транспортных путей на стр. 261). Если Ульв Косой не хотел следовать по сложному фарватеру, он мог воспользоваться небольшим переходом под названием Хрисхольсхальс и таким образом попасть к союзнику Кетилю Широконогому в Бреуфьёрд. Если Торскафьёрд был тогда таким же мелким, как сегодня, то едва ли для транспортировки грузов по нему использовались корабли.

Одного мужа звали Энунд Деревянная Нога. Этот муж участвовал в деятельности Гейрмунда в Исландии. Он потерял ногу в битве при Хаврсфьорде, но был таким же проворным, как и двуногие. Он прибыл из Рогаланда, ничего более о его происхождении не говорится. Он был богатым человеком, у него имелись большая собственность и много людей. Это подтверждает история в «Саге о Греттире»: после битвы при Хаврсфьорде Прекрасноволосый захватил усадьбу Энунда и назначил в ней своего управляющего.

Один исследователь написал в своё время, что Энунд и Гейрмунд были побратимами, но я не смог выяснить, на каких источниках основывается это утверждение.[531] С другой стороны, многие факты говорят в пользу того, что их связывали братские узы.

До нас дошёл скальдический стих, авторство которого приписывается Энунду, где он жалуется на плохие условия в том месте, где он поселился в Исландии, то есть в Кальдбаксвике в Страндире. Мы не знаем, аутентична ли эта строфа, но в ней могут содержаться древние сведения.[532] Во всяком случае, она позволяет получить представление об образе мыслей многих первопоселенцев:

Бежал я из страны и от родни,

но вот что скажу:

Плоха будет сделка,

если получу я Кальдбак вместо моих полей.[533]

Последнюю строку обычно понимают так: Энунд оставил свои поля. При более внимательном изучении текста, строфа, возможно, уточняет, из какого именно места в Норвегии происходит Энунд:

krǫpp eru kaup, ef hreppik

Kaldbak, en ek læt Akra.[534]

То есть усадьба могла называться Акрар, в винительном падеже — Акра. Самая большая усадьба на острове Кармэй/Кёрмт в Рогаланде называлась Акрар, в наши дни — Окра. Бесплодный Кальдбак являет собой прямую противоположность богатствам Акрара.[535]

Если правда, что Гейрмунд происходит из Эгвальдснеса, то Гейрмунд и Энунд — старые соседи с Кёрмт/Кармэя. Удобная гавань и злаковые поля в Окре идеально подходили для заключения союза с королевской усадьбой в Эгвальдснесе. Возможно, наших героев связывали торговые отношения, но важнее всего был контроль за движением морских судов. Во времена викингов тоже существовали люди, которые пытались избежать уплаты пошлин и налогов. Чтобы не платить таможенную пошлину в Эгвальдснесе, корабли должны были обойти остров Кёрмт с запада. Путь этот был сложным, но было крайне соблазнительно проскочить мимо со всем товаром. В Акраре такие корабли замечали.[536] Совершенно понятно, почему Харальд поместил своего управляющего в усадьбу Энунда: речь идёт о контроле над северным путём. В той же саге говорится, что Энунд посещал Гейрмунда на западе, когда занимался сбором сил для нападения на Прекрасноволосого. Значит, они старые знакомые.

* * *

Энунд поздно появляется в Исландии, где-то в период между 895 и 900 годами, когда его старый друг уже полностью освоился на новом месте. Сначала он осел в Кальдбаксвике. У нас есть прекрасная история о расширении его владений:

Позже Эйрик (Снара) отдал ему всю Вейдилейсу и фьорд Рейкьяфьёрд и весь мыс Рейкьянес; они не делили плавучую древесину, потому что тогда её было столько, что каждый мог брать, сколько хочет.[537]

Здесь что-то не так: первопоселенец отдаёт половину своей земли другому, ничего не потребовав взамен? И это в эпоху, когда жизнь по большей части состояла из борьбы за ресурсы? Объяснение автора саги трудно принять, потому что не было заведено, чтобы «каждый брал, сколько хочет». Хоть что-то Эйрик должен был получить взамен, но это уже забылось к тому моменту, когда записывалась «Сага о Греттире». Люди не помнят экономику. Эйрик был богатым человеком, auðigr. Едва ли он разбогател бы, если бы разбазаривал свои земли.

Движущая сила этого деяния довольно очевидна: из глубины фьорда Рейкьяфьёрда, от усадьбы Кьоус, идёт лучший для людей и лошадей путь на нагорье Трьекитлисхейди. В древности это была главная дорога, соединявшая южную и северную части Страндира. Его использовали с древности и до тех пор, пока не начали прокладывать дороги вдоль побережья.[538]

* * *

У главной дороги в Кьоусе жила моя прапрапрабабушка. Там в возрасте всего сорока лет умерла родами моя прапрабабка. Однажды я присел на руины в Кьоусе. Стояло ранее солнечное утро, воздух был наполнен пением птиц. Я приехал с одного бала в Арнесе, где когда-то жил Эйрик Снара. Я смотрел на руины построек и видел белые руки, которые когда-то стирали бельё на стиральных досках там, в углу, видел женщину с потным лбом, и я подумал о том, насколько беспощадно забвение: прапрабабушка более далёкий мне человек, чем Энунд Деревянная Нога! Она умерла в сорок лет родами, её звали Вильгельмина Паулина, и это всё, что я о ней знаю. Здесь выросла моя прабабка. Я вспомнил рассказы бабушки Вильгельмины о несчастном прапрадедушке Гвюдмюнде Детолюбивом, у которого было две жены и много детей. Он никак не мог обрести покой, потому что отвечал за приём людей и их сопровождение через пустошь. Ни одного спокойного дня. Надо следить за погодой. Успокаивать людей, остановившихся в усадьбе. Читать облака. Скоро можно отправляться в путь! Одевайтесь!

Я посмотрел на покрытую росой землю и представил себе сильного мужчину с деревянной ногой. Он отдаёт приказы нескольким рабам, которые грузят мешки на лошадей. Скоро они отправятся в путь по нагорью Трьекитлисхейди.

Мы уже подошли к той фазе переселения, когда у первопоселенцев завелись целые стада лошадей, поэтому они спокойно могут перевозить грузы по земле.

Ответ на вопрос, кто стоит за всем этим, мы получим, когда доберёмся до фьорда Стейнгримсфьёрд на другом конце дороги. Мы проходим через ущелье Хейдаргётугиль и спускаемся в долину Селаурдаль во фьорде Стейнгримсфьёрд. Здесь, как утверждает «Книга о занятии земли», находился Гейрмундарстадир в Селардале, усадьба Гейрмунда Чёрная Кожа.

Отсюда совсем недалеко до долины Стадардаль, по которой дорога идёт дальше по старому нагорью Коллабудархейди/Котлабудархейди, и этим переходом также пользовались испокон веков. Мы спускаемся рядом с Коллабудиром во фьорде Торскафьёрд к побратиму Гейрмунда, Ульву Косому.[539] Из этого места товары можно транспортировать на кораблях к месту назначения. Таким образом, здесь мы видим другой транспортный путь, которым управлял косоглазый Ульв.

Дороги Энунда и Ульва Косого встречаются у Гейрмундарстрадира в долине Селардаль (совр. Селаурдаль). Очевидно, что эта усадьба служила прежде всего транзитным пунктом.[540]

Энунд Деревянная Нога не стеснялся обращаться к Гейрмунду как в Ирландии, так и в Исландии. Гейрмунд использовал Энунда, чтобы проложить ещё один транспортный путь с севера — на этот раз по земле. Но сначала ему пришлось провести переговоры с первопоселенцем Эйриком Снарой, который владел лучшей дорогой к нагорью Трекиллисхейди (совр. Трьекитлисхейди). Это обошлось ему недёшево, но у него имелись и капитал, и товары.

В «Саге о Греттире» рассказывается, что у представителей следующего поколения случались распри из-за фьорда Рейкьяфьёрд, который Эйрик вроде бы «отдал» Энунду. И снова мы видим то же самое: владения Гейрмунда распадаются. Сыновья Эйрика желают вернуть себе земли отца, а также все их богатства. Экономическая ситуация изменилась, и отчуждение этой земли больше не несло никакой выгоды.

Мы частично увидели, чем Гейрмунд Чёрная Кожа занимался на девственных землях Исландии. Мы отметили, что этот мужчина обладал впечатляющей практической смёткой, ведь он расселил своих людей в лучших местах и транспортировал товары от них в свою главную усадьбу.

Но нигде ни слова не говорится о том, улыбался ли он в гневе или как звучал его голос. Были ли у него какие-нибудь некрасивые привычки, может, он щурился, когда говорил? Умел ли он слагать песни, и в таком случае, какие? Хороший ли он рассказчик? Обладал ли чувством юмора? Я копался в источниках и занимался их изучением, потратив несколько лет на то, чтобы определить и проложить старые транспортные пути моего предка, но я так прискорбно мало знаю о том, каким он был человеком. Мне придётся разбудить фантазию, чтобы немного приблизиться к нему. Например, давайте представим себе один день из его жизни. Итак:

Гейрмунд просыпается от раскатов хохота за стенами дома и выскакивает из кровати. Рыжеволосая рабыня помешивает в кастрюле, висящей над огнём, дым туманом поднимается к отверстию в потолке. Он натягивает на себя кожаные штаны, подпоясывается ремнём, надевает суконный свитер поверх льняного белья, встаёт и накидывает на плечи тёмно-синий плащ и застёгивает его фибулой. Торкатла сонно поднимается с овечьих шкур, обнажая грудь. «Ты куда?» — спрашивает она.

Из Баллары пришла весть о травме: один раб получил ожоги во время топки жира. Надо выяснить, что можно предпринять для его спасения. Гейрмунд снимает пояс с мечом со спинки кровати и надевает его на себя.

Стоит ему показаться в дверях общего дома, как смех и разговоры на улице стихают. Солнце ярко светит в лицо Гейрмунду, и он щурит свои монгольские глаза так, что их становится почти не видно. Волосы его черны и блестящи, кожа на круглом приплюснутом лице — тёмная. Мы видим, как он выходит из общего дома в Гейрмундарстаде: огромный монгол в сапогах из тюленьей кожи внимательно оглядывает простор фьорда перед ним.

Люди с благоговением ожидают его приказов. Гейрмунд замечает Ильтурку, которая уже собралась и стоит вместе с двумя другими женщинами.

— Вы нашли травы? — спрашивает он.

— Мы делаем всё, что можем, — отвечают они. Первый телохранитель Гейрмунда, Торстейн Рыжий, сообщает, что осёдлано двадцать лошадей, и спрашивает, достаточно ли этого.

— Достаточно, — коротко отвечает Гейрмунд. Люди садятся на спины своих лошадей, упряжь и кое-какое оружие позвякивают железом, когда мужчины забираются в сёдла. Тихий топот копыт доносится от группы людей, отъезжающих к Хрольву в Баллару.

Мыслями Гейрмунд сейчас на севере, на Хорнстрандире. Один из первых прибывших весной кораблей привёз весть о том, что целых пять ирландских рабов не пережили зиму. Он не может позволить себе потерять так много людей за одну зиму. Эти слабаки с юга не имеют закалки, позволяющей противостоять холоду и влаге. Что, если перевозить их на зиму в место с более мягким климатом, например, в Йёкульфирдир (Ледниковые фьорды)? Возможно, там они смогут выходить в море на лодке и ловить рыбу. Это поможет растянуть припасы еды. Нерестовая треска. Хммм. Там они могут изготавливать канаты. Да. И чистить гагачий пух, чтобы не замёрзнуть. В том фьорде много травы, четырёх-пяти коров хватит на всех.

Ну вот и решено. Гейрмунд обсудит это с Эрлюгом в Адальвике во время следующей поездки на север, на зимнюю базу во фьорде Нордфьёрд.[541]

Облака летят на восток, с запада дует лёгкий ветерок. Солнечный свет и тени играют друг с другом, всадники приближаются к мысу Фракканес, где есть люди Гейрмунда. Сегодня это место называется Скаулатоуфтир, «остатки домов», следовательно, здесь стояли дома.

Ильтурка скачет дальше вдоль берега. Гейрмунд медленно приближается к ней. Она до сих пор прекрасна. Её лицо плоское, как поверхность озера, глаза маленькие, поэтому в них не смогут пробраться никакие злые духи, ноги сильные. Он всё ещё по-своему любит её.

Но всё перевернулось с ног на голову после тех ужасных родов. Мальчик неправильно лежал в животе, и когда его наконец вытащили наружу, шея его была обмотана пуповиной, и спасти его не смогли. Сколько его ни стучали по спине, сколько ни тёрли — он не просыпался. Гейрмунду позволили увидеть крошечного сильного мальчика, похожего на него самого. Маленькое пузико наследника. Он лежит на столе, синий и холодный. От крошечного существа веяло удивительным покоем. Казалось, он спит.

С тех пор Гейрмунд ни разу не прикоснулся к ней.

Гейрмунд здоровается с Халльфредом, который руководит работами на Фракканесе. Мужчины слезают с лошадей и позволяют им попастись. Производство идёт хорошо. Множество шкур лежат в соляном растворе, скоро их высушат и обработают. Масло отправят в Дагвердарнес, как только позволит погода на море.

Халлфред показывает Гейрмунду рукоятку ножа, которую один из рабов вырезал из кости в пенисе моржа. Гейрмунд касается кости, он видит, что раб прекрасно владеет ремеслом. Возможно, его надо перевести к другим резчикам. Позже. Он запихивает резную кость под пояс.

Люди скачут дальше.

Гейрмунд всё ещё сердится на зятя Кетиля после вчерашней встречи. Кем это он себя возомнил? Хочет постоянно получать приданое за Ири? Да у него чести нет! Явиться, чтобы потребовать ещё трёх рабов вдобавок к тем трём, что уже получил. Можно подумать, он один сможет уследить за шестью рабами. Да они прибили бы его в тот же день! Он со своими-то рабами справиться не может! Кетиль требовал всё больше лошадей и свиней, для него не существует границ. Неужели он никогда не слышал старинной песни: «Кровью исходит / сердце у тех / кто просит подачек».[542] На свадьбе было сказано много хороших слов, но теперь Гейрмунд сомневается, что Кетиль сможет позаботиться о дороге через нагорье Коллафьярдархейди.

Мальчишка, конечно, из подходящей семьи, дело не в этом. Он жадный и постоянно что-то требует. Возможно, мечтает перенять всё?

В Балларе Гейрмунд слезает с коня и за руку здоровается с Хрольвом Кьяллакссоном. Он узнаёт подробности травмы. Повреждена нижняя часть левой ноги от колена и ниже. Раб наступил в горячее масло в яме. Он лежит в доме, ногу охлаждают ведром морской воды.

Ильтурка просит показать раба ей. У женщин с собой пара кожаных сумок, несколько льняных тряпок и тюлений желудок, наполненный чем-то зелёным. Гейрмунд знает, что в одной кожаной сумке у Ильтурки толчёная кость мамонта, которую она привезла с собой из Северной Сибири. Этим порошком самоеды посыпают раны, чтобы они начали зарастать.[543] После того как женщины зашли в дом, Хрольв и Гейрмунд начинают разговор о делах последнего времени. «Женщины уже начали сеять зерно на Холе?» — спрашивает Гейрмунд.

Внезапно раздаётся крик:

— Корабль! Идёт корабль!

Транд Тонконогий зажёг два костра на горе на острове Флатей — два тёмных облака дыма ветром уносит на восток. Корабли пойдут прямо в гавань Дагвердарнеса.

Когда Ильтурка с другими женщинами выходят из дома, Гейрмунд сообщает им, что он со своими людьми поедет в Дагвердарнес, чтобы встретить прибывающие корабли, но двое из них останутся и проводят её и женщин домой в Гейрмундарстадир. Она садится на коня, смотрит в сторону Квенхолля и говорит властным голосом:

— Теперь поедешь к своим женщинам?

По её голосу Гейрмунд понимает, что она злится. Это что-то новенькое, такой он её ещё не видел. И она на этом не останавливается. Она заявляет, что он постоянно спит с Торкатлой и больше не прикасается к ней. Что он даже смотреть на неё не желает! Что он стыдится её!

— Не твоя вина, что боги не пожелали дать мне наследника, — кричит он ей вслед…

Но уже слишком поздно. Ильтурка повернулась к нему спиной и поскакала, увозя с собой всю оставшуюся у неё гордость.

— Там два корабля! — раздаются крики, когда на горизонте показываются два паруса.

Гейрмунд быстро принимает решение и отдаёт приказ вывести из лодочного сарая в Дагвердарнесе корабль и приготовить его к плаванию. Первый этой весной корабль скоро отправится в Дублин. Он говорит корабелам, чтобы те хорошенько разогрели тюлений жир перед тем, как обмазывать им корпус корабля, и чтобы использовали те вёдра, что были заготовлены прошлой осенью.

Но когда он отдаёт приказания, мысли его находятся очень далеко. Его мысли обращены к женщине, которая скачет прочь от него вдоль побережья Скардсстрёнда. Он смотрит на Ильтурку, которая вот-вот скроется вдали, потом на паруса приближающихся кораблей, а потом украдкой бросает взгляд на Квенхолль…

Известно, что Гейрмунд не только поддерживал контакты с охотничьим народом из Бьярмаланда, но и был женат на «бьярмской» женщине. Многое говорит в пользу того, что с собой в Исландию он привёз несколько охотников из северного народа.

Если так, то тому были практические причины: эти люди были ему нужны. Кельты и норвежцы, которых Гейрмунд привёз с собой из Ирландии, не могли иметь много знаний о промысле и переработке животных вроде моржа по той простой причине, что эти звери обитают в Арктике. Ни на Британских островах, ни на западном побережье Норвегии во времена викингов их не было. Такие практические причины использовали для объяснения того, что древние скандинавы брали с собой саамских охотников в Гренландию (во всяком случае, прибрежных саамов). Считается, что топоним Finnsbúðir в восточной Гренландии может происходить от слова «финн» (саам), кроме того, в гренландском языке имеется несколько заимствований из саамского.[544] Но в нашем случае практические причины больше, чем гипотеза.

Поиск бьярмов в окружении Гейрмунда приводит нас к могильнику в расселине над главной усадьбой Гейрмунда. Этот могильник и сегодня носит таинственное название Illþurrka, Ильтурка. Короткое сказание, записанное впервые в XIX веке, и до сих пор живущее в народной памяти, утверждает, что здесь покоится «вёльва» или «колдунья». Далее говорится, что её похоронили именно в этом месте, чтобы её не тревожил звон церковных колоколов в Будардале и Скарде.[545] Колокола, которые начнут звенеть спустя столетия после её смерти![546]

Понятное дело, что в данном случае мы имеем дело с топосом из более поздней традиции. И всё же сказание может помочь нам понять местоположение могилы, и, возможно, передать нам ценные сведения.

Как видно на иллюстрации вверху страницы, могила расположена прямо посередине между усадьбами Гейрмунда Чёрная Кожа: его первой усадьбой в Будардале и Гейрмундарстадиром (ныне Скард), куда он переехал позже, сделав своей главной усадьбой.

Топография довольно прочно связывает могилу с Гейрмундом Чёрная Кожа, как и говорится в сказаниях.

Такие литературные мотивы использовались в XIII и XIV веках для описания того, что происходило, когда знакомые с колдовством шаманы сталкивались с христианством: Христос могущественнее древнего колдовства. Мы помним сказание Торда Навасона в главе о Бьярмаланде: Гейрмунд вроде бы не мог смотреть в направлении того места, где через сто с лишним лет возведут церковь в Скарде, потому что его слепил свет. Вёльва в могиле Ильтурки, которая не терпит колокольного звона, является вариантом этой истории.[547] Косвенное сообщение — женщина, которая, как считается, погребена в этой могиле, не принадлежала к местной скандинавской культуре. В народных сказаниях она — колдунья.

Поэтому в декабре 2009 года мы с определёнными ожиданиями отправились к могильнику Ильтурка. Вместе со мной поехал крестьянин и землевладелец Херманн Картльссон и соратники по проекту о Гейрмунде со Страндира и Скардсстрёнда. Мы увидели выступающую из-под снега груду валунов.

— Это Ильтурка, — сказали они.

Мы сделали фотографии и стали показывать их разным археологам в Норвегии и Исландии, которые сделали вывод, что это обычная каменная пирамида, сложенная в более поздние времена.

Не помогли и ссылки на слова крестьянина о том, что если это пирамида для ориентирования на местности, то её построили бы метров на сто выше по склону, на самой высокой точке, где её было бы хорошо видно с обеих сторон дороги. А если это просто пирамида из камней, то почему её строители ходили далеко вниз по склону с другой стороны горы за валунами? Почему не построить пирамиду из валяющихся поблизости многочисленных больших камней?

— Это просто обычная каменная пирамида, — отвечали археологи.

Казалось, перед нами ложный след, который никуда не приведёт.

Но вот слово — Illþurrka — не давало мне покоя. Если это наполненное смыслом слово древнескандинавского происхождения, то оно должно иметь связь с топографией того места. Проще всего подумать, что район влажный, потому что «illur þurrkur» означает «плохая усушка», и каким-то образом это выражение превратилось в женское имя, Illþurrka, Ильтурка. Если имя обозначает болотистую местность, то едва ли оно может относиться к могиле «колдуньи» с Севера по той простой причине, что у саамов и различных народов Сибири считается крайне важным размещать могилы в сухих местах и защищать их от дождя и влаги.[548]

Для того чтобы разобраться в этом вопросе, следующей весной я отправился к тому же месту вместе с одним геологом. Хёскульд Буи Йоунссон — специалист по оползням, и его работа заключается, помимо прочего, в том, чтобы определять соотношение воды, снега и льда на различных территориях. Его выводы опровергли версию о том, что название Ильтурка связано с природными условиями. И флора, и расположение пирамиды подтверждали, что они находятся в сухом месте, ниже по склону произрастает пушица, а значит, если там бывают водные массы, то они скапливаются в районе произрастания пушицы.

Но выяснилось кое-что ещё.

Мы видели перед собой не просто каменную пирамиду, а чёткий круг, выложенный из валунов. Диаметр круга — около шести метров, и около 23 метров по периметру. Мы не увидели настоящий каменный знак во время первого обследования территории, потому что в то время он был покрыт снегом.

Геолог Хёскульд и археолог Гёрилль Нильсен сошлись во мнениях: этот каменный круг сделан руками людей, потому что природе не под силу создать такую конструкцию. Многие археологи позже присоединились к выводу о том, что перед нами «памятник культуры». Есть несколько причин, по которым этот каменный знак является уникальным для Исландии.

И сказание об Ильтурке в этой связи вновь стало крайне актуальным.

Оказалось, что речь, скорее всего, идёт не о каменном ориентире, поскольку знак расположен не на самом высоком месте склона. По мнению геолога, в этом месте никогда не собиралась влага и оно не было болотистым. Каменный знак выложен из тяжёлых валунов, большая часть которых весит от десяти до двадцати килограммов. Их пришлось поднимать метров на сто вверх по склону, поэтому вряд ли пирамиду сложили простые путники. Валуны выложены в форме ровного круга, значит, их не могли накидать прохожие. Сама же пирамидка на вершине могилы, естественно, сложена в более поздние времена.[549]

Различные источники, упоминающие Ильтурку, рисуют противоречивую картину. В реестре топонимов начала XX века утверждается, что северянка Хердис или Херрид, жена Гейрмунда из «Книги о занятии земли», похоронена под каменным знаком. Почему же тогда каменный знак не носит её имя?

Это требовало изучения, и после долгих поисков, как мне кажется, я установил, как эта идея попала в традицию. Она появилась в церковно-приходском описании Фридрика Эггерца, сделанном в 1846 году.[550] Возможно, всё произошло из-за горячего желания Фридрика не только описывать, но и объяснять описываемое.[551] Имя собственное Ильтурка Фридрик не опознал как имя человека, поэтому он обратился к «Книге о занятии земли» и поместил в могилу жену Гейрмунда Херрид.[552]

Нам ещё очень повезло, что существует другое описание той же территории. Кристьяун Скуласон Магнусен сделал его за четыре года до Фридрика, то есть в 1842 году. Конечно, наивно полагать, что источник XIX века может поведать что-либо об обстоятельствах тысячелетней давности, поэтому в данном контексте необходимо кое-что помнить. В Скарде один и тот же род проживал с XII века, это создало идеальные условия для передачи сказаний из поколения в поколение. Кроме того, мы имеем дело с топографической традицией, как, например, вышло с Гудлаугсхёвди и Утёсом согнцев. Богатый опыт археологов и фольклористов более поздних времён показал, что традиции народных сказаний могут уходить корнями вглубь веков.[553] Когда я впервые прочитал следующий текст, у меня просто перехватило дыхание:

В Скаре между Скардом и Бармом у главной дороги стоит каменная могила, где, говорят, в древности похоронили Ильтурку, поэтому каменный знак назван в её честь.[554]

В соответствии с традицией, которую описывает важное должностное лицо сюссельманн Кристьяун Магнусен, Ильтурка — антропоним, а точнее, имя женщины, похороненной в том месте, и каменный могильник назван в её честь.[555]

Собрав воедино все эти сведения, мы получаем имя жены Гейрмунда Чёрная Кожа, которая похоронена под камнями. Её зовут Ильтурка.

Традиция видит в ней «чужака», женщину-шамана, колдунью.

К счастью, каменный знак — важное место у главной дороги — получил её имя, а иначе оно уже давно было бы забыто. Ландшафт и топонимика помогают нам здесь, как и во многих других случаях, докопаться до истории чёрного викинга.

Illþurrka — не древнескандинавское имя. Это фонетически приспособленное к древнескандинавскому слово из другого языка. Всё указывает на то, что оригинальное имя пришло издалека. Существует много примеров такого приспособления как топонимов, так и антропонимов. На территориях, где проходит граница между норвежским и саамским языками, рядом с Альтой мы находим топоним Hjemmeluft, который происходит от саамского Jiebmaluokta, что в некоторых диалектах звучит как Jiebmaluofta. Другой пример — озеро Luktvannet к северу от Мушёэна. Название не говорит нам о существовании в этом районе какого-то резкого запаха, просто в озере много заливов, а по-саамски залив называется luokta.[556] Жена Браги Старого Боддасона, Lopthœna, тоже является примером: её имя приспособлено к древнескандинавской фонетике и грамматике, но в то же время семантика его непонятна. Это имя связывали с кланами йотунов на севере, то же самое говорят об имени бьярмской матери Гейрмунда, Льюфвине.[557] Все эти факторы действуют при разборе имени «колдуньи» Ильтурки.

Язык сихиртя, охотников на моржей с «чёрными лицами», утрачен, и если мы попытаемся подойти к происхождению имён Ильтурки и Льюфвины с этой стороны, то нам практически не на что опереться. Если всё же набраться смелости и попробовать, то следует исходить из того, что традиции использования имён собственных народом сихиртя частично сохранилось у народа, с которым сихиртя слились в XVII–XVIII веках: у ненцев. Мы знаем, что ненцы заимствовали мореходные термины из языка сихиртя и до сих пор используют их.

Все источники сходятся в том, что у Гейрмунда была дочь, стоит обратить внимание на её имя. В рукописях оно записано в именительном падеже — Ýri/Ири.[558]

Здесь есть странность. Если бы имя было древнескандинавским, то форма Ири в именительном падеже должна была бы иметь так называемую īn-основу и склоняться по аналогии с gleði (радость) и lygi (ложь). Но не существует примеров тому, что антропонимы следуют этому типу склонений. Поэтому филологам не удалось в этом случае связать всё воедино, и по-прежнему в старинном ксенофобском духе. Мы уже видели пример того, как древние историографы переделали Льюфвину в женщину скандинавского происхождения. В старинном исландском издании «Книги о занятии земли», например, имя Ýri/Ири «исправлено» на «первоначальную» форму Ýrr/Ирр.[559] Изменив форму именительного падежа Ýri/Ири на Ýrr/Ирр, филологи смогли создать правильное древнескандинавское имя, которое склоняется так же, как Auðr/Аудр и Hildr/Хильдр.[560] Форму именительного падежа Ýri/Ири объяснили более поздним производным.

Однако эта тенденция начала проявляться в исландском языке лишь во второй половине XVI века и никогда не касалась антропонимов.[561] Почти все рукописи содержат форму Ýri/Ири, и они намного древнее упомянутой тенденции. Антропоним Ýri (Ýrr) уникален для древнескандинавскихм текстов.[562] В варианте Мелабок «Книги о занятии земли» написано, что её сын Одд был «Yri-ar»-son, «Ири-ар»-сон[563], и это говорит нам, что первые писцы совсем не уверены в том, как правильно склонять это имя. Форма родительного падежа Ýriar говорит нам, что автор книги Мелабок понимал, что i/и в имени Ýri/Ири входит в состав корня слова.

Таким образом, Ири — не скандинавское имя.

Значит, перед нами имя из другого языка, как имена матери и жены Гейрмунда, Льюфвины и Ильтурки.

Старинные словники филолога Шёгрена рассказывают нам, что ненцы у Мезени называли луну jirii.[564] Обычай называть людей в честь солнца и луны широко распространён, хотя мы и не знаем, использовали ли сихиртя то же слово для обозначения луны, что и ненцы. Стоит также отметить, что в языке ненцев нет категории рода.

Если бы такое слово приспосабливали к древнескандинавскому языку, то получилось бы Ири.

Форма имени сообщает нам как минимум одну вещь. Крайне маловероятно, чтобы Ири была дочерью норвежки Херрид (Хердис) или Торкатлы, как её называли учёные мужи Средневековья. Более вероятно, что речь идёт о дочери «бьярмской» жены Гейрмунда, Ильтурки. Её культура чествуется и ставится во главу угла путём присвоения имени её дочери. Итак, мать, жена и дочь Гейрмунда носят имена иностранного происхождения. Об этих женщинах мы знаем безнадёжно мало, только то, что у них, скорее всего, была тёмная кожа, чёрные волосы и круглые монголоидные лица.

Можно ли отыскать другие следы нашего охотничьего народа?

Да, если мы станем исходить из того, что Ильтурка действительно была матерью Ири. Нам на помощь может прийти генетика, ведь генетический наследственный материал, который можно проанализировать (митохондриальная ДНК), наследуется по материнской линии.

Иными словами, генетика не может проследить возможное генетическое воздействие Гейрмунда и Хамунда на население Исландии. Если же у Ильтурки были потомки в Исландии, то её наследственный материал обнаружится в генах исландцев, поскольку мтДНК можно с большой точностью отследить на несколько тысячелетий назад.

«Сага о Хальве» рассказывает: «Ири звали дочь его Гейрмунда, и от неё пошёл большой род».[565] Это отсылает нас к генеалогии — видимо, у Ири было много потомков.[566] Это увеличивает шансы на то, что в генах исландцев могло что-то сохраниться.

Как бы экзотично это ни звучало, в исландцах есть «неевропейский» генетический наследственный материал. Это так называемые гаплогруппы C1e и Z1a.[567] Первую из них, C1e, генетики большой исландской генетической базы deCODE недавно тщательно проанализировали. Они сделали вывод, что эта группа с большой долей вероятности происходит от одной или нескольких женщин, рождённых на восточном побережье Америки (скрелинги), которых викинги привезли с собой в Исландию около 1000 года.[568]

Гаплогруппа Z1a имеет азиатские корни. Этот генетический наследственный материал нечасто встречается в Европе[569], присутствует в крайне малом количестве у норвежцев и шведов, в чуть большем — у саамов и некоторых народов севера России (карелов, коряков, ительменов и казахов, а также у корейцев и монголов). Эта гаплогруппа в генетическом наследственном материале исландцев могла появиться от норвежцев, которые переехали в Исландию во времена викингов.

Мне повезло погрузиться в это глубже с помощью Агнара Хельгасона (deCODE) и Петера Форстера (Roots for Real, Genetic Ancestor Ltd.), потому что сам я совершенно не разбираюсь в биологической антропологии. Оказалось, проект дал очень интересные результаты. При обсуждении кельтских вкраплений в исландские гены упоминалось, что при помощи более глубокого анализа учёные могут установить некоторые характеристики различных гаплогрупп. Их называют мутациями, и именно они могут рассказать, откуда произошли те или иные гены. Оказалось, что в исландской гаплогруппе Z1a есть несколько таких мутаций, которые, по сведениям генетических банков, отсутствуют у саамов и других скандинавских народов. Это указывает на то, что наследственный материал исландцев происходит (в том числе) из других мест. Одна из мутаций прекрасно подходит в нашем случае: мутация 16362.С.

Петер Форстер проверил эту гаплогруппу по своей огромной генетической базе, и исландская группа Z1a с мутацией 16362.С. больше всего совпала с генетическим материалом монгольских бурятов, которые живут на Байкале к востоку от Саянских гор.[570]

Таким образом, в исландском наследственном материале Z1a есть мутация, которая указывает на народы из Монголии. Это не слишком идеально подходит к нашему случаю: вряд ли у конунга Хьёра имелись союзники у Саянских гор.

В этой связи важно иметь в виду: несмотря на то что народ самоедов немногочисленный, он проживает на огромных территориях от Белого моря на западе до Енисея на востоке, от побережья Северного Ледовитого океана на севере до Саянских гор на юге. При более тщательном изучении оказывается, что самоеды, которые жили у Белого моря в IX веке, по мнению лингвистов, этнографов и новейших генетических исследований, происходят из Байкало-Саянского района. Самое южное племя самоедов ещё жило в Саянских горах, когда Кастрен пришёл в тот район в XIX веке, и Доннер также отыскал его в 1913 году.[571]

Эту карту разработал генетик Петер Форстер, на ней показана мутация гаплогруппы Z1a, которая помимо Исландии встречается только в Байкало-Саянском районе.

Путь на север для самоедов пролегает по реке Енисей, а потом по реке Обь, которая ведёт прямо на северное побережье Сибири — обе реки текут на север. Исследователи «археогенетики» говорят о «генетическом потоке» по Енисею и Оби на север, поскольку эти реки являются главной дорогой, соединяющей Байкало-Саянский район с народами Севера. Генетические связи между исландцами и монгольскими племенами Саянских гор можно объяснить, исходя из вышесказанного.

Таким образом, кажется, что исследования ДНК могут подтвердить следующие теории:

1. Гейрмунд привёз с собой в Исландию «бьярмскую» жену, на древнескандинавском языке её звали Illþurrka/Ильтурка.

2. Ильтурка принадлежала к народу сихиртя или к похожему самоедскому народу, проживавшему к востоку от Белого моря.

3. Ильтурка родила дочь Ири, у которой в Исландии появилось много потомков.

Прежде чем удастся более уверенно проследить этот «монгольский ген», необходимо собрать больше данных, а также провести более подробный анализ материала.[572]

Я считаю, что окончательный ответ на эту загадку спрятан под камнями на могиле Ильтурки. Могилу никогда не вскрывали.[573]

Вполне можно предположить, что несколько человек из охотничьего народа отправились с Гейрмундом в Исландию. Потребность в них была велика, но отследить охотников непросто. Археология не располагает материалом, охотники и собиратели редко воздействуют на ландшафт в местах своего проживания.[574]

Некоторые черты исландской физиогномики свидетельствуют о смешении с монгольским народом, произошедшим в древности. В 1921 году один исследователь написал, что «нередко у некоторых индивидов в Исландии можно увидеть чёткие симптомы родства с монголами».[575]

В основном речь идёт о так называемом монгольском разрезе глаз (epicanthus). В наши дни по-прежнему рождаются исландцы с таким монгольским разрезом глаз, несмотря на то что исландцы во времена после заселения не имели никакого родства с азиатами.[576] Самая знаменитая из таких исландцев, конечно, королева песен Бьёрк, но если приглядеться повнимательнее, то их окажется довольно много. Торвальд Тороддсен нашёл бы объяснение среди «лопарей и финнов», которых норвежцы во времена викингов использовали в качестве рабов и привозили с собой в Исландию.[577] Другие исследователи в попытках объяснить азиатские черты внешности смотрят в сторону Гренландии.[578] Возможно, будущие исследования ДНК подтвердят, что с таким же успехом можно искать объяснения в истории о чёрном викинге?

Должен отметить одну любопытную деталь. В конце XIX века несколько мужчин из Хаугесунда имели китобойную базу на Йёкульфирдир, на землях, ранее принадлежавших Гейрмунду. Погодные условия в этом месте гораздо мягче, чем на Хорнстрандире, и есть все основания считать, что люди Гейрмунда пережидали здесь бушевавшие на Хорнстрандире зимние шторма.

Существует старинное сказание о странном чудовище, обитающем недалеко от Хестэйри. Это чудовище, обозначавшееся названием «Прибрежный бродяга» (по-исландски fjörulalli), уникально как в древнескандинавской, так и в исландской литературе. Оно было величиной с человека, но имело только одну ногу, одну руку и один глаз посреди лба. По словам одного местного историка, это чудище постоянно пыталось загнать палкой в море людей или скот. Его появление предвещало кораблекрушения и смерти на Йёкульфирдир, а видели его по большей части в то время, когда с запада налетал настоящий штормовой ветер. Человек ни в коем случае не должен оказаться между этим получеловеком и морем. Чтобы наверняка спастись от него, надо повернуться к нему правой стороной и перекрестить его глаз.

Такие чудовища редко встречаются в Европе. Справочник указывает на два актуальных источника появления исландского прибрежного бродяги: ирландские и сибирские традиции.[579]

Ирландские рабы жили в этих краях, поэтому стоит внимательно взглянуть на ирландскую традицию. Оказывается, ирландский получеловек отличается от исландского прибрежного бродяги как внешностью, так и функционалом, поэтому вряд ли может быть его прообразом.[580]

Это ведёт нас на восток. У финно-угорских и монгольских племён в Сибири существует дух, который очень похож на исландское чудовище. Финно-угорский народ удмурты (старинное название — вотяки) называли этого духа Палэсмурт, получеловек. Он пугает людей громкими криками и пытается душить их, прижимая половину груди к их ртам. Если человек заблудится в лесу, вину обычно возлагают на этого духа.[581]

Такой получеловек появляется и в самоедских народных сказаниях: «парень с одной ногой, одной рукой и одним глазом», как говорится в переводе. Подобно лесному духу, ненецкий получеловек предвещает убийство и смерть и ходит по пятам за теми, кто убивает людей. Но каким бы страшным он ни был, убивать его не рекомендуется. В самоедской сказке об этом говорится:

Он [самоед] выходит из себя и в ярости убивает человека с одной рукой. Потом он идёт к чумам, там все мертвы, люди умерли, и олени тоже лежат мёртвые. И обе его жены умерли. Так все умерли, и остался он один, потому что забил насмерть человека с одной ногой, одной рукой и одним глазом.[582]

И в сибирской, и в исландской традиции появление духа предвещает смерть и несчастье. На сибирских просторах легко заблудиться и потеряться из-за получеловека, и точно так же в Исландии он являет себя перед кораблекрушениями. В обеих традициях получеловек приходит, чтобы украсть у людей скот, а подойти к нему слишком близко — опасно для жизни. Существуют различные ухищрения, чтобы держать его на расстоянии.

«Прибрежный бродяга» на Хорнстрандире имеет очень много общих черт с сибирским получеловеком, поэтому вполне естественно предположить, что такую параллель можно объяснить контактами с сибирскими охотниками. Вполне достаточно того, что Ильтурка рассказывает Ири о таких духах, а Кетиль Гува тёмными северными ночами пересказывает её истории, пугая слушателей. Мы помним, что главный транспортный путь к Гейрмунду пролегал через фьорд Битруфьёрд в долину Кроссардаль. В середине этого пути встречается странный и редкий топоним: Einfætingsgil, Ущелье одноногого. Возможно, Гейрмунд и его люди верили, что получеловек сидит там в засаде и выпрыгивает из ущелья, чтобы помешать тем, кто перевозит товары на последнем участке пути с Хорнстрандира?

Во времена викингов крупный хёвдинг мог иметь много жён. Неизвестно, было ли у Гейрмунда Чёрная Кожа несколько жён, но кое-что указывает на это. Как утверждает «Книга о занятии земли», его первую жену звали Херрид, она была дочерью Гаута Гаутрекссона. Трудно узнать что-нибудь о её прошлом. На древнескандинавском её имя звучит как Herríðr, а имя её отца редко встречается в древней литературе.

Нетрудно представить, что этот образ в исландской традиции служил для замены «колдуньи» Ильтурки, точно так же, как бьярмскую женщину Льюфвину переделали в древнескандинавскую Хагни Хакадоттир. В Мелабоке и ряде топографических документов Херрид называют Хердис. За это можно поблагодарить местного историка Фридрика Эггерца. Он связал так называемый Харисаргиль у долины Будардаль (усадьба Гейрмунда) с Хердис.[583]

Пунктирная линия показывает транспортный путь к Торольву и Офейгу.

А не может ли Харис быть бьярмским именем, то есть именем ещё одного представителя чужого народа в Будардале, голос которого не слышен в традиции? Во всяком случае, если рассматривать это имя как древнескандинавское, оно лишено смысла. И вот у нас собралось довольно яркое общество: Лофтхэна, Льюфвина, Ильтурка, Ири, Харис.

Говорится, что Херрид родила Гейрмунду дочь Ири. Вариант Мелабок утверждает, что матерью Ири была Торкатла. А Стурла пишет, что у Гейрмунда родилась другая дочь, Гейррид от Торкатлы Офейгсдоттир. Об этой Гейррид мы ничего не знаем.

В главе о Бьярмаланде я утверждал, что Торольв Преданный из Согна был старым другом семьи Гейрмунда. Брак между его внучкой Торкатлой и престарелым Гейрмундом подтверждает это, и предположение подкрепляется тем фактом, что Торольв обосновался в Исландии на землях Гейрмунда. Торольва выдавили из союза с Хаконом Грьотгардссоном, когда Харальд заключил союз с ним. Значит, Преданный довольно рано перебрался в Исландию, то есть задолго до 890 года. И своё пребывание в Исландии он, как и многие другие, начинает с визита к чёрному викингу в Брейдафьёрд.

Торольв получил огромные земли у Йёкульфирдир: от конца Храфнфьёрда на запад к Лейруфьёрду и весь следующий за ним мыс. Говорят, он жил на южной стороне мыса у Snæfjöll,, Снежных гор, в Снэфьялластрёнде.

Если мы станем думать, как собиратель ресурсов Гейрмунд, то надо спросить себя: было ли размещение Торольва и свёкра Офейга полезным для деятельности Гейрмунда на Хорнстрандире?

Торольв прибывает в Исландию, когда промысел в Бардсвике уже в полном разгаре. Главный транспортный путь проходит по Дьюпу, и тут мы должны понимать, что Гейрмунду приходилось перевозить товары из Бардсвика по суше в Йёкульфирдир, откуда пролегал морской путь в Несья-Кньюк в конце фьорда Исафьёрд (не путать с поселением с таким же названием). Но сначала товары следовало перевезти на запад через плоскогорье. И вот что получается: фьорд, ближе всего подходящий к Бардсвику, — это Храпнфьёрд, Фьорд воронов: владения Торольва Преданного и свёкра Офейга.[584]

Перед нами пример ещё одного стратегического размещения соратника: стратегия 1100-летней давности демонстрирует нам потрясающие способности Гейрмунда к планированию и использованию ресурсов. Мы видим основанный на экономике союз, скреплённый браком с Торкатлой. К сожалению, мы больше ничего не знаем об этой согнской девушке. Должно быть, она моложе Гейрмунда и, скорее всего, родила ему дочь. Впрочем, источники расходятся в том, как звали эту дочь, а специалисты в области генеалогии не могут с точностью сказать, были ли у неё потомки.

Возможно, Торкатла родила не Ири и не Гейррид, а Арндис, которая появляется в Пряди о Гейрмунде за авторством Торда Нарвасона. Удивительно, что записавший «Сагу о Стурлунгах» Торд и его родственник по браку Стурла, который написал свою версию «Книги о занятии земли», расходятся в этом вопросе. В записях одного из них вторую дочь Гейрмунда зовут Гейррид, а у другого — Арндис, как будто они не обсуждали генеалогию во время многочисленных застольных бесед.

Всё это говорит нам, что существовали различные мнения о потомках Гейрмунда. Арндис, по словам Торда, вышла замуж за внука Стейнольва Низкого, Хирнинга Олавссона, поэтому она, скорее всего, родилась в период между 890 и 900 годами. Эта дочь — одна из немногих зацепок в последней фазе жизни Гейрмунда, по которой мы можем определить не только, как долго он был сексуально активен, но и сколько он прожил.

Принимая во внимание количество жён и не забывая об ирландских конкубинах, нельзя сказать, что Гейрмунд был чрезвычайно плодовит. С другой стороны, учитывая ксенофобию учёных мужей Средневековья, а также другие важные тенденции в мифе о происхождении исландцев, попытки установить детей от подобных отношений представляются маловероятными.

Текст, повествующий о последних днях владений Гейрмунда, Þorskfirðinga saga, «Сага о людях из Трескового фьорда», никогда не считалась особо надёжным источником исторических сведений.[585]

Даже человек, записавший «Сагу о людях из Трескового фьорда», сомневается в правдивости сказаний, превращая главного героя в дракона, который скрывается в водопаде, чтобы охранять своё золото. Для саг об исландцах это совершенно невероятный конец. Автор сам сомневается в достоверности собранного им материала и хочет показать нам, что, хорошо понимая, какие требования предъявляются к историческим сведениям, он завершает своё произведение сказочным финалом. Однако некоторые записанные им данные, возможно, всё же представляют историческую ценность.[586]

В отношении временной перспективы «Сага о людях из Трескового фьорда» говорит только, что все описанные в ней события произошли до основания Альтинга в 930 году.[587] В одном мы можем быть уверены: к моменту начала саги Гейрмунд Чёрная Кожа уже мёртв. Его ближайший сосед и союзник Стейнольв Низкий управляет гаванью в Дагвердарнесе, когда главное действующее лицо истории, Золотой Торир, приезжает в Исландию после «поездки в Бьярмаланд», которая состоит из разграбления курганов и сражений с троллями. В действительности речь, скорее всего, идёт о промысловом походе в Северный Ледовитый океан. Золотой Торир становится новым хозяином острова Флатэй. Это не только даёт ему доступ к прекрасным сельскохозяйственным землям, но и власть над центром промысла в Брейдафьёрде, над Хвальлатром. В Хвальлатре снова появляются киты, и, судя по всему, это становится причиной раздора между Золотым Ториром и Стейнольвом. Нам представляется, что Ульва Косого не было на месте в момент решающей битвы между Стейнольвом и Ториром, и его сын Атли пытается примирить враждующие стороны. Ранее в саге рассказывается о смерти и поминках по Гильсу Челночному Носу. В конце концов Стейнольв Низкий умирает от полученных ран, испытывая перед этим постоянный страх смерти, прямо как современные хип-хоп-гангстеры: «Он был так осторожен, что никогда не ночевал на другой стороне фьорда, и поставил другого человека управлять усадьбой в Бэр».[588]

Судя по всему, реальное время действия саги — это годы между 915 и 930-м. Мы также видим очерёдность ухода из жизни главных людей во владениях Гейрмунда: сначала около 910 года в возрасте около 60 лет умирает сам Гейрмунд, спустя несколько лет — Тронд Тонконогий с Флатэйя, затем Гильс Челночный Нос из Гильсфьёрда (ок. 915–920), Ульв Косой из Рейкьянеса (между 920 и 925), и, наконец, Стейнольв Низкий (925–930). Это совпадает с той хронологией, которую я положил в основу данного исследования: все главные люди нашей истории родились около середины IX века.

Как же обстояли дела у чёрного викинга в завершающий период его жизни? Использовал ли он свои богатства, чтобы снарядить войско и отправить воевать против Харальда Прекрасноволосого? Собирался ли он вернуть себе права на родовую собственность в Норвегии? Рассматривал ли он Исландию в качестве временного пристанища? Как в действительности он умер?

Источники молчат. Никаких сказаний о смерти Гейрмунда не существует. Мы раньше видели, что Гейрмунда приравнивали к глупцу Хьёрлейву, который последовал за своим побратимом Ингольвом Арнарсоном в Исландию. Проводилось несколько параллелей: контакты с Ирландией, множество ирландских рабов и экономические причины приезда в Исландию. Возможно, с Гейрмундом случилось то же, что и с Хьёрлейвом, вдруг его уничтожили собственные рабы? Может быть, Гейрмунд пожал то, что посеял?

В пользу такого конца может свидетельствовать быстрый развал владений Гейрмунда после того, как моржи либо были истреблены, либо насторожились так, что их стало трудно изловить. Если Атли начал истреблять молодняк в Бардсвике в 885 году, то нам следует полагать, что через год или два ему и его людям пришлось переместиться в следующий залив к северу, Смидьювик. По грубым подсчётам можно предположить, что приблизительно шесть лет спустя они добрались до Хорнвика, и старые саги рассказывают об их пребывании в тех местах. После шести лет охоты в районе Хорнвика они вновь переместились, на этот раз во Фльотавик. Мы добрались уже до 896 года, то есть до года, следующего за 895-м, когда, как мы считаем, согнцы потерпели кораблекрушение. Если и дальше считать таким образом, то в первое десятилетие Х века ресурсы полностью истощились.

О тех временах существует сказание, в котором раб Гейрмунда был пойман на краже овец — рабы в северной части Хорнстрандира начали голодать. Именно в таких ситуациях рабы обычно восстают против своих господ, ведь им уже нечего терять. Пока экономика находится на подъёме, между Гейрмундом и рабами стоит вооружённое войско. Когда экономика начинает слабеть, свободные люди из войска вынуждены покинуть Гейрмунда, чтобы найти другие источники дохода. Тот, кто отбирает кость у собаки, должен дать ей мяса взамен. А вот мяса в закромах у Гейрмунда больше нет. Таким образом, чёрный викинг становится более уязвимым. Говорят, когда дела становятся плохи, надо пересчитать своих друзей, а их у Гейрмунда вряд ли осталось много. Мы не знаем.

Зато мы знаем, что в районе 900 года Гейрмунд всё ещё жив и Торкатла рожает ему дочь. Вскоре после этого начинается экономический спад, что подтверждается картой расселения людей на Хорнстрандире и торговыми связями, благодаря которым предприятие Гейрмунда держалось на плаву. Викинги теряют Дублин в 902 году, они бегут из города, окровавленные, с переломанными ногами, по словам злорадных ирландцев. Это повлияло на положение людей, подобных Гейрмунду, хотя спрос на его товары не мог снизиться. Гейрмунд прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как всё развалилось и его собственное предприятие перестало существовать. Вокруг него сплачивалось всё меньше людей, и источники однозначно утверждают, что он ушёл из жизни первым из главных участников своего предприятия.

Многое говорит в пользу того, что в пожилом возрасте Гейрмунд был поглощён распрями среди своих соратников, и из этого можно сделать по крайней мере один вывод: это же отличный материал для саги!

Мы добрались до того времени, когда начала разноситься весть: Гейрмунд Чёрная Кожа мёртв!

Что, если осенью 907 года в его собственной усадьбе во мраке ночи чьи-то белые пальцы обхватили рукоятку кинжала? Пальцы человека, желающего свершить месть? Может, это человек из его собственных рядов? Например, настрадавшийся раб, которому больше нечего терять? Маленький мальчик, который видел, как убили его отца Торбьёрна Горечь, теперь вырос?

Мы точно не знаем, как и когда это произошло. Как мы видели, «Сага о людях из Трескового фьорда» сообщает, что Гейрмунд ушёл из жизни первым из ключевых персонажей его предприятия. В «Книге о заселении земли» говорится, что он испустил дух, andaðisk, в Гейрмундарстадире. Употреблённый при этом глагол указывает на ненасильственную смерть, но мы не знаем, насколько можно доверять автору записи.

Сведений до обидного мало.

Смерть Гейрмунда собрала вместе всех главных людей из его окружения, которые были живы к тому времени. Транд Тонконогий приплыл с острова Флатэй, Кньюк с мысов и Торольв Воробей прибыли с северного берега Брейдафёрда вместе с зятем Гейрмунда, Кетилем Гувой и, возможно, с управляющим Эрлюгом с Хорнстрандира и его людьми. Старый побратим Гейрмунда Ульв Косой прибыл на корабле с мыса Рейкьянес. Гильс Челночный Нос прибыл из Гильсфьёрда, Стейнольву Низкому из Фагридаля ехать было ближе всех. Все они прибыли в главную усадьбу Гейрмунда проводить усопшего.

Есть причина полагать, что раскол среди людей Гейрмунда к тому времени не просто начался, но вышел на поверхность. Его причина нам известна: практически полное истощение ресурсов. Может, Стейнольв, а может, Ульв Косой, поглядев на своего мёртвого товарища, намекнули, что неплохо было бы похоронить его в кургане. И, возможно, по щекам говорящего катились слёзы при воспоминаниях о былых днях в Кармсунде или во время путешествия в Бьярмаланд.

Курган? Кто воздвигнет его? Рабы уже рассеялись по землям и заняты только собственным выживанием. Побратим мог ответить на это, что по венам покойного текла королевская кровь и на землю Исландии не ступала нога человека более благородного происхождения. Об этом нельзя забывать.

У Гейрмунда не было сына, поэтому ясность в вопросах наследования полностью отсутствовала. Это важно в отношении места его захоронения. Многие археологи поддержали гипотезу о том, что величественные могильные курганы эпохи викингов являются демонстрацией власти рода, правящего на определённой территории.[589] Если же власть не передаётся от поколения к поколению, возведение кургана приведёт лишь к распрям. Не сразу, но исландцы пришли к компромиссу. Было решено устроить Гейрмунду достойное, но не величественное погребение. В Исландии больших курганов нет.[590]

Ингимунд Торстейнссон был одним из первопоселенцев, хёвдингом в нескольких долинах на севере Исландии и родоначальником династии. Его положение во многом превосходило положение Гейрмунда Чёрная Кожа, поскольку он имел четырёх сыновей, которые переняли у него лидерство. Они также хотели увековечить его память в центре власти своего рода. В «Саге о людях из Озёрной Долины» говорится, что «Ингимунда положили в лодку с корабля «Стиганди» и похоронили достойным образом, как и было принято хоронить больших людей в те времена».[591]

Мы видим, что даже Ингимунда похоронили не на большом корабле, а в лодке, которые брали на борт морских судов. Речь идёт о такой же маленькой лодке, как та, что в разобранном виде была обнаружена в Гокстадском корабле. Помимо человека, о котором говорит «Сага о людях из Озёрной Долины», мы знаем лишь одного первопоселенца в Исландии, который, по сведениям письменных источников, был похоронен в лодке: Гейрмунд Чёрная Кожа.[592]

Длина лодок из исландских могил обычно не превышает семи метров, и единственные материальные объекты, которые могут рассказать нам об их форме, — это гвозди. В могилах обычно находят скелет и какие-то погребальные предметы, особенно оружие. Исландские могилы схожи с захоронениями на западе Норвегии также тем, что они плоские (бескурганные). Плоская могила предполагает, что в земле вырывают яму, а потом над ней не возводят никакого заметного возвышения. Поначалу могила заметна, но через несколько веков она полностью сольётся с пейзажем и станет неразличимой. Вокруг лодки и сверху на усопшего клали камни, возможно, для того, чтобы покойник не встал и не начал бродить по окрестностям.[593]

В Рогаланде обнаружили много могил подобного типа, и, вполне вероятно, этот обычай выходцы из Рогаланда взяли с собой в Исландию. На мысе Рефснес в коммуне Хо обнаружили лодочные заклёпки под едва различимой горкой земли. Лодка была закопана в яму в песчано-гравийном грунте. Длина лодки составляла 4,5 метра.[594] Принимая это во внимание, можем посмотреть, что «Книга о занятии земли» (S 115)[595] говорит о смерти и погребении Гейрмунда: «Гейрмунд скончался в Гейрмундарстадире, и был он похоронен в корабле в лесу, недалеко от усадьбы».[596]

Вот и всё, что нам известно.

Стурла должен располагать самыми лучшими сведениями. Судя по его словам, Гейрмунда похоронили в плоской могиле. Его уложили в корабль и закопали в землю неподалёку от главного усадебного дома.[597]

Мы имеем ещё одно текстовое свидетельство начала XVII века, говорящее, что о возведении большого кургана не могло идти речи. Мастер резьбы по моржовому клыку Йоун Гвюдмундссон по прозвищу Учёный (1574–1658) некоторое время жил на Скардстрёнде, а с 1605 по 1611-й — в самой усадьбе Скард. Какое-то время он также прожил на острове Олавсэйар недалеко от Скардстрёнда. Судя по всему, Йона очень интересовала история первопоселенцев. Он — единственный источник, который сообщает о проклятии Гейрмунда, в котором говорилось, что ни один человек не умрёт от удара оружием, пока его сундук с сокровищами мирно покоится в Андакельде.[598] Йоун был также знаменитым скальдом-волхвом, который часто брал на себя труд изгонять мучивших людей призраков и привидений, kveða niður drauga.

Особенно примечательны утверждения Йоуна, что он стихами изгонял призрак Чёрной Кожи с острова Олавсэйар.[599]

Это интересно, поскольку события происходили за пару сотен лет до того, как начали записывать саги, и до того, как стали доступны древние тексты. Значит, память о Гейрмунде прекрасно жила в народной памяти. Можем представить себе, как Учёный Йоун в полутьме бросает ритмичные строфы своей песни Fjandafæla, «Отпугивание нечисти», или похожей песни прямо в лицо восставшему из могилы чёрному викингу с комьями земли в волосах…

Одну вещь мы вынесли из этого: если бы в Скарде в районе 1600 года существовал курган, и если бы утверждалось, что в нём похоронен Гейрмунд, Йоун никогда не написал бы того, что он написал. Йоун считал, что Гейрмунд похоронен на островах Олавсэйар, ведь призраки обычно бродят неподалёку от своей могилы. Значит, в XVII веке никто уже не мог с точностью сказать, где был похоронен Гейрмунд.

Мы установили, что чёрного викинга погребли в лодке неподалёку от его усадьбы. Наверняка его могила была плоской, а если над лодкой первоначально возвели холм, он не был высоким. В позднее Средневековье люди уже не знали, где находится эта могила.

Ничто не вечно в этом мире. После того как тело Гейрмунда предали земле, начались драматические события, к которым нам стоит пристально присмотреться. Опять же, положиться мы можем лишь на отрывочные фрагменты из «Книги о занятии земли»: «За третьей [усадьбой] на западных землях приглядывал его раб Бьёрн, тот, что был осуждён за кражу овец после смерти Гейрмунда. Он заплатил виру».[600]

Мы не знаем, какие законы в отношении рабов действовали в районе 900 года. Законы Гулатинга, на которых основывался исландский сборник законов «Серый Гусь»[601], существуют во фрагментарных записях конца XII века. Самая старая часть, Тексты Олава, отсылает к записям законов, которые, возможно, были сделаны в конце XI века, но могут восходить и к более древним временам.[602]

Определённые нормы утверждают, что господин несёт ответственность за своего раба абсолютно во всём, другие говорят, что раб сам отвечает за свои поступки. В Законах Фростатинга говорится, что, если скот или раб нанесёт ущерб (т. е. раб приравнивается к скоту), хозяин должен выплатить виру в половинном размере, свободный же человек должен возместить нанесённый им ущерб полностью.[603]

Воровство является другой категорией, и Законы Гулатинга говорят, что за это раб должен заплатить жизнью: «Если раб из этой страны украдёт, его надлежит обезглавить» (Параграф 259).

Из отрывка мы видим, что именно Гейрмунда, а не самого Бьёрна признают ответственным за воровство: в качестве виры земли Гейрмунда изымаются и становятся общественным достоянием. Мы не знаем, можно ли рассматривать этот отрывок в качестве источника информации об обычной практике в Исландии. Дело в том, что речь в нём идёт не только о конкретном рабе, укравшем овцу, а о много большем.

Покойнику позволено заплатить за своего раба, и заплатить дорогую цену. Это, насколько я могу судить, уникальное сказание для всей древнескандинавской литературы. Всё указывает на то, что люди, первыми шагнувшие на землю Исландии, с большим уважением относились к праву собственности. Существуют рассказы о людях, которые, прибыв, занимали участок земли, потом продавали его и отбывали обратно в Норвегию. Причиной многих описанных в сагах распрей служит ощущение одного человека, что другой положил глаз на его земли.

Уникальность истории заключается в том, что у первопоселенца отняли землю и сделали её общественным достоянием, almenningar. Этот факт нельзя объяснить отсутствием у Гейрмунда наследников, ведь у него была дочь Ири, она и зять Кетиль Гува (сын Эрлюга из Адальвика) могли с полным правом получить земли Гейрмунда на Хорнстрандире. Не будем забывать и о брате Хамунде и его потомках, ведь у ближайших родственников больше всего прав на наследство. Нам представляется, что в данном случае речь идёт немного о другом.

Воровство Бьёрна объясняет только причину передачи участка земли в общественное пользование, после чего он стал так называемыми Общими западными землями. Но оно не объясняет, почему весь район от Слетты (Йёкульфирдир) до Скалара в Адальвике, а также территории вокруг Латрара (у главной усадьбы Эрлюга) тоже стали общественными.[604] Это также не объясняет, почему Хайлавикюрбьярг (ранее Хельярвикурбьярг) и Хортнбьярг стали общими землями[605] вдобавок к владениям Гейрмунда дальше к югу, которые называются Общими восточными землями. Топонимическая традиция говорит нам, что все земли Гейрмунда на Хорнстрандире были конфискованы и переданы в общее пользование. Тот факт, что один из его рабов украл овцу, является всего лишь частью объяснения, хотя учёные Средних веков вполне им удовлетворялись.

Передача земель в общее пользование должна основываться на общем решении правящих в обществе партий. Ари Мудрый рассказывает в своей «Книге об исландцах», как старинное место тинга на Кьяларнесе было передано в общее пользование после совершения там преступления. Место тинга было тогда перенесено на Тингвеллир (Поля Тинга) «по совету Ульвльота и остальных земляков». Нетрудно представить себе, что люди воспринимали хищнический промысел Гейрмунда на севере как форму несправедливости по отношению к обществу. Нам необходимо обратиться к высшему судебному органу Западных фьордов того времени: тингу Трескового фьорда. Наверняка дело разбиралось на тинге вскоре после смерти Гейрмунда.

В конце Трескового фьорда у так называемой Мусарау до сих пор видны руины жилищ гостей тинга. Мы возвращаемся приблизительно в 910 год, когда эти жилища стояли целыми и были покрыты шатрами.

Должно быть, в воздухе витало раздражение, давно накопившееся недовольство. Богатствами обошли не одного Торбьёрна Горечь. Многие взирали, как мимо них текут ресурсы, не принося им самим никакого дохода. Давайте подумаем обо всех свободных мужчинах, последовавших за Гейрмундом: разве и мне причитается часть богатства Хорнстрандира? А кому достанутся рабы? И главный вопрос: кто станет преемником Гейрмунда и хозяином его земель на Хорнстрандире?

Если судить по сведениям, которые нам предоставляет «Сага о людях из Трескового фьорда», на этот счёт существовали разные мнения. Стейнольв Низкий и Гильс Челночный Нос расхаживали как петухи с гордо поднятыми головами. На тинг прибыли Кньюк с мысов, Торольв и Колли с Бардастрёнда, управляющий Эрлюг, некоторые предводители рабов, люди из усадьбы в долине Селардаль, амбициозный зять Кетиль Гува, несколько бывших телохранителей Гейрмунда. Ульв Косой — хёвдинг в этих землях. Если Энунд Деревянная Нога был жив к тому времени, он, конечно, тоже присутствовал. В воздухе витало напряжение, он пропах соперничеством за власть.

Самые мудрые из собравшихся должны были понимать, к чему это приведёт. Без умелого посредничества прольётся много крови. Необходимо заключить сделку между бывшими ключевыми фигурами владений Гейрмунда, чтобы они не начали бороться друг с другом. Даже если морж ушёл, на Хорнстрандире оставалось много других ресурсов.

Разногласия возникли по вопросу о том, кому отойдут владения. Нам неизвестно, кто выдвинул предложение, которое не назовёшь иначе, чем одним из самых гениальных решений в истории Исландии, сравнимым с решением принять христианство. Возможно, этим человеком был Транд Тонконогий или даже сам Ульв Косой, который наверняка не только пользовался большим влиянием на тинге, но и выступал уважаемым посредником в мирных переговорах в «Саге о людях из Трескового фьорда». Мы не знаем.

Зато мы знаем результат:

Промысловые угодья Гейрмунда Чёрная Кожа на севере с той поры стали общественным достоянием, принадлежащим всем исландцам.

Все и каждый, то есть в те времена хёвдинги и крупные землевладельцы, получили право свободно передвигаться по этим территориям на свой страх и риск. Все получили право вести промысел, ловить и собирать всё, что даёт земля, получая это в собственность.

Это решение действует в Исландии по сей день.

В поисках могилы чёрного викинга нам необходимо вернуться к сказанию Торда о свете у рябинового леса в Гейрмундарстадире. Как мы помним, Гейрмунд не мог смотреть в направлении этого леса. Мы понимаем, что Торд воспользовался историей, которую часто рассказывали о северных шаманах: те из них, кто обладал большой колдовской силой, не выносили света христианства. На месте рябинового леса позже возвели церковь.

В истории может скрываться несколько сообщений. Мы понимаем, что Торд привнёс в сказание картину того, как «крестьянин» Гейрмунд и его «пастушок» перегоняют коров, поскольку эта картина отражает время, в которое жил Торд, не Гейрмунд (вспомним сказанное ранее о крупном скоте).

Для чего сочинять такое сказание?

Во-первых, чтобы сообщить о предках Гейрмунда с далёкого Севера. Люди вроде Торда испытывали к Гейрмунду двойственные чувства. В литературе саг мы видим, что других предков и первопоселенцев их пишущие христианские потомки ассоциируют с другой стандартной историей, с историей о благочестивом язычнике, который предчувствовал приход новой лучшей веры и вёл себя в соответствии с её учением.[606] Гест Оддлейвссон из «Саги о людях из Лососьей долины» видит прекрасный свет над горой Хельгафелль (где позднее будут воздвигнуты монастырь и церковь). Гейрмунда же такой свет мучает.

Древний предок мог вознестись на христианские небеса, может, не на самый верх, но надежда на спасение души оставалась в любом случае: род мог собраться на небесах. Мы уверены в том, что Торд Нарвасен был хорошо обучен христианскому образу мышления. Считается, что очищение и спасение души были главной экзистенциальной темой раннего периода записи саг в Исландии.[607] В случае с Гейрмундом интересно, что не предпринималось ни одной попытки спасти его душу. Христианство во веки вечные будет бельмом на его глазу.

Но в сказании Торда мы можем распознать и ещё одну вещь. Наверное, Гейрмунд не испытывал бы такой всепоглощающей ненависти к этому месту, если бы это не касалось лично его и его судьбы? Его глаза не могут заболеть при взгляде на церковь, которой ещё нет, она появится лишь спустя сто лет после его смерти.

Самый очевидный ответ заключается в том, что судьба Гейрмунда — оказаться погребённым под этой церковью. А поскольку Гейрмунд обладал северными колдовскими способностями, он знал, какая судьба его ожидает. Именно поэтому свет стал резать ему глаза ещё при жизни.

Во-первых, это соответствует сведениям от Стурлы, который пишет, что Гейрмунд похоронен «в лесу недалеко от усадьбы». Торд употребляет слово hvammr для описания рябинового леса, он находился рядом с усадьбой, там, где «сегодня», то есть во второй половине XIII века, «стоит церковь».

Мы представляем себе учёного человека, который кодирует древние сведения о месте захоронения Гейрмунда при помощи рассказа, который поймут «духовные» люди. Одновременно такой способ передачи информации защитит могилу от воров и грабителей. Торду следовало записать всё на пергаменте, чтобы быть уверенным, что его род не утратит информацию об этом месте. В «Саге о людях из Лососьей долины» говорится, что церковь на горе Хельгафелль была возведена на могиле волхва, и языческий волхв является в сновидении, чтобы пожаловаться на место своего упокоения. Сказания такого типа были известны Торду и его современникам, и, опираясь на них, было несложно догадаться, где, по мнению людей, должна находиться могила Гейрмунда.

Такое предположение о местонахождении захоронения имеет связь с действительностью. Где однажды располагалось священное место, там оно всегда и будет.[608]

Захоронения великих людей часто становились местом встреч их потомков, священным местом. Несмотря на то что христианские потомки Гейрмунда относились к нему неоднозначно, два или три дохристианских поколения его потомков могли встречаться на могиле первопоселенца, создавая таким образом традицию. Причиной этого могла быть вера людей в то, что их могущественные предки забирали свои силы с собой в могилу, которая становилась местом взаимодействия мощных космологических сил.[609] Именно на таких местах воздвигались первые скандинавские церкви.[610]

Церковь в Скарде всегда была собственностью жителей Скарда, остаётся таковой и в наши дни.[611] Говорят, что в Скарде была церковь ещё до христианизации Исландии.[612] Если утверждение правдиво, оно является ценной информацией и подтверждает гипотезу о том, что могила первопоселенца стала местом встреч задолго до возведения на её месте христианской церкви. Конечно, мы не знаем, на каком месте изначально стояла церковь, но новые церкви часто строили на руинах старых. Зачастую это происходило по вполне практичным причинам: если перенести церковь, то вместе с ней необходимо выкопать всё кладбище и перенести кости на новое место. Церковь в Скарде упоминается в древних средневековых письменных документах.[613]

Таким образом, вполне можно предположить, что могила Гейрмунда находится где-то поблизости от нынешней церкви.

И ещё одно.

Тридцать лет назад, приблизительно в то же время, когда Снорри Йоунссон рассказал мне об ирландских рабах на острове неподалёку от Хорнстрандира, в Скарде произошло нечто примечательное.

1983 год. Решено, что летом в Скарде состоится большое церковное торжество, на которое, помимо прочих, прибудет только что избранная президент Исландии Вигдис Финнбогадоттир и ей будет вручена факсимильная копия одной из самых красивых средневековых книг, Skarðsbók, Книга Скарда. Кристинн Йоунссон, ныне живущий крестьянин из Скарда, подготовит церковь к торжеству, в том числе укрепив её фундамент. Раньше считалось в порядке вещей строить церкви прямо на камнях, и, возможно, именно по этой причине церковь в Скарде в 1910 году сдуло с её основания. Сам Кристинн говорит, что было очень неприятно наблюдать, как церковь то поднимается, то опускается в зависимости от капризов погоды.

Предстояло большое дело. Необходимо было выкопать около полутора метров грунта из-под пола церкви, подвести новый фундамент и укрепить его большими бочками, которые следовало заполнить бетоном. Торвальда Бриньольвссона из усадьбы Люндюр в долине Люндарейкьядаль, крестьянина и опытного кузнеца, попросили осуществить этот проект. Торвальд в то время был уже в годах и умер до того, как я успел расспросить его об этой истории. Он принадлежал к поколению крестьян, которые верили в социалистическое будущее Федерации исландских кооперативных хозяйств, Samband íslenskra Samvinnufélaga, и был ярым сторонником Исландской партии прогресса, которая долгое время активно поддерживала интересы крестьян и сельских общин. «Það var vandfarið að Þorvaldi» — он отличался основательностью, — говорил Кристинн Йоунссон.[614]

Торвальд прибыл в Скард за несколько недель до церковного торжества.

— У тебя не слишком много времени, — заметил Кристинн.

— Мы всё успеем, — ответил Торвальд.

Он начал копать.

Под церковным алтарём он наткнулся на деревянные обломки. Это оказался гроб. После звонка в Национальный музей в Скард приехали два его сотрудника. При дальнейших раскопках выяснилось, что рядом с гробом лежал красный шестиугольный камень. Наиболее вероятно, что это могильный камень самой Олёв Богатой (1410–1479), величайшей знатной дамы в истории Исландии, той самой, что каялась перед Богом в своих ярких сексуальных похождениях и повелела сделать великолепный алтарь, который до сих пор находится в церкви Скарда.

Археологи попросили разрешения увезти могильный камень в Рейкьявик, чтобы досконально изучить выбитую на нём надпись. Кристинн отказал им. Это священное место упокоения, и не стоит его тревожить больше, чем совершенно необходимо.

Люди из Рейкьявика вынуждены уступить Кристинну. Он владеет церковью и всем, что находится под ней. Атмосфера накаляется. Торвальд продолжает копать. На поверхность достают ещё несколько гробов. Жена пастора и пастор XVII века, и огромный камень, который, как выяснилось, лежал на могиле Бьёрна дружинника Торлейвссона, тоже по прозвищу Богатый, который приходился мужем Олёв. Археологи работают своими маленькими кисточками. Проект Торвальда всё больше затягивается.

Ситуация входит в острую фазу. Кристинн замечает это, увидев, как Торвальд выходит из церкви с красным от злости лицом. Археологи из Рейкьявика начали подтрунивать над крестьянином, которого считали старомодным провинциалом, и высмеивать его политические взгляды, а этого Торвальд вытерпеть не мог. В то же время медленные движения археологических кисточек мешали ему вовремя выполнить свою работу. Трудно сказать, кто начал первым. Церковное торжество приближалось семимильными шагами, а учёные мужи из Рейкьявика, казалось, не придавали этому никакого значения.

Но в конце концов археологи завершили свой труд, и Торвальд продолжил копать. Времени у него оставалось немного.

В тот судьбоносный день Кристинна Йоунссона не было, он занимался сбором водорослей на побережье Скардсстрёнда. Как я понял со слов Кристинна и моего дяди Стейноульва Лауруссона, Торвальд копал где-то в районе церковной лестницы, когда обнаружил «феномен».

Много лет спустя Стейнольв встретил Торвальда и подробнее расспросил его о том, что тот видел под церковью. Торвальд не захотел рассказывать.

Но он сказал кое-что другое, а именно:

«Ef ég hefði sagt frá því sem ég sá, hefði allt orðið brjálað»[615], то есть «если бы я рассказал о том, что видел, то все и вся слетели бы с катушек».

Дядя Стейноульв настаивал, его раздирало любопытство, как и любого другого на его месте, но к тайне Торвальда ни с какой стороны подобраться не удалось.

Я спросил Кристинна, что Торвальд мог иметь в виду. По его мнению, Торвальд мог наткнуться ещё на один гроб, возможно, на гроб Бьёрна Богатого.[616] Но это маловероятно, поскольку Торвальд уже откопал его надгробный камень и несколько гробов. Одним гробом больше, одним меньше — от этого вряд ли кто-то слетит с катушек.

Надо помнить, что Торвальд испытывал острую нехватку времени, к тому же был сильно зол на городских парней из музея, которые высмеивали его личные идеалы. Он понял, что если их снова вызовут и они увидят то, что увидел он, то никакого церковного торжества в назначенное время не состоится, а обвинят во всём случившемся его.

Так что же увидел Торвальд?

Он не мог увидеть лодку, к тому же, заметив несколько ржавых гвоздей, он вряд ли подумал бы, что перед ним бесценная археологическая находка. Насколько мне известно, Торвальд не обладал большими познаниями в археологии, но их не требуется для того, чтобы отличить языческую могилу от христианской, это видно по тому, что закапывают в землю вместе с покойным. Язычники отправляли с покойным всё снаряжение, которое может потребоваться ему в другом мире, а вот церковь с самого начала противилась этой традиции.[617]

Это общеизвестно, и Торвальд об этом знал. Я предполагаю, что он увидел какие-то захороненные вещи, которые смог идентифицировать как языческое погребение, может быть, часть щита, или меч, или наконечник копья. А может, что-то совсем другое, например, изделие из моржового клыка или что-то ещё более значительное?

Насколько я знаю, Торвальд никогда и никому не рассказывал, что видел. Он унёс эту тайну с собой в могилу. Однако Торвальд честно поведал, что под церковью в Скарде что-то есть, и это что-то способно заставить всех и вся «слететь с катушек».

Крестьянин Торвальд наверняка натолкнулся на могилу чёрного викинга.

Вероятно, именно он похоронен там. Охотник и мореход, король Атлантики, чёрный викинг продолжает превращаться в прах нашего материального мира.

Я выключаю свет. Я встаю, расправляю скованные плечи и кланяюсь моему предку в тридцатом поколении, призраку из пропасти Гиннунгагап. Благодарю его за то, что был со мной в этом путешествии. Покидая свой кабинет, я думаю, что, если бы я обладал хотя бы малой частью его способностей к стратегическому планированию и практической сметкой, возможно, я бы нашёл себе хорошую должность в современном обществе.

Я бреду домой, и внезапно понимаю, что, сложись всё иначе, у меня никогда не нашлось бы времени, чтобы написать сагу о нём.

Cogadh Gaedhel re Gallaibh: The War of the Gaedhil with the Gaill; or, The Invasions of Ireland by Danes and Other Norsemen. Todd, James Henthorn (utg. og overs.). 1867. Rerum Britannicarum Medii Aevi Scriptores 48. London.

Danakonunga sǫgur. Bjarni Guðnason (utg.). 1982. Íslensk fornrit XXXV. Bindi. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Den store sagaen om Olav den hellige av Snorre Sturlason. Eikill, Edvard (overs.). 2009. Stavanger: Saga Bok.

Diculi: Liber de Mensura Orbis Terrae. Tierney, J.J. 1967 (utg). Scriptores Latini Hiberniae 6. Dublin.

Ecclesiastical History of the English Nation. Bede Venerabilis. Innledning av Dom David Knowles. London: Everyman’s library.

Edda Snorra Sturlusonar. Edda Snorronis Sturlæi — Tomus primus. 1848. Jón Sigurðsson, Örsted, Werlauff, Engelstoft, Rafn, KolderupRosenvinge og K. Gíslason. Hafniæ: Sumptibus Legati Arnamagnæani.

Edda Snorra Sturlusonar — Tomus secundus. 1852. Jón Sigurðsson, Orsted [sic], Verlauff, Rafn, K. Gíslason, J.E. Larsen. København: Sumptibus Legati Arnamagnæani.

Egils saga SkallaGrímssonar. Sigurður Nordal (utg.). 1933. Íslenzk fornrit II. Bindi. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

English Historical Documents c. 500–1042. Whitelock, Dorothy (red.). 1979. Second Edition. London: Eyre Methuen.

Eyrbyggja saga. Einar Ólafur Sveinsson og Matthías Þórðarson (utg.). 1935. Íslenzk fornrit IV. Bindi, s. 1–184. Reykjavík: Hið Íslenzka fornritafélag.

Finnboga saga. Jóhannes Halldórsson (utg.). 1959. Íslenzk fornrit XIV. Bindi. Reykjavik: Hið íslenzka fornritafélag.

Flateyjarbók (fjórða bindi) [Grænlendinga þáttr]. Sigurður Nordal (utg.). 1945. Akranes: Flateyjarútgáfan.

Fornaldarsögur Norðurlanda. Guðni Jónsson og Bjarni Vilhjálmsson (utg.). 1954. Reykjavík: Íslendingasagnaútgáfan.

Fóstbrœðra saga. Björn K. Þórólfsson og Guðni Jónsson (utg.). 1943. Íslenzk fornrit VI. Bindi. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Gilgamesh. Jens Braarvig og Tor Åge Bringsværd (overs.). 2009. Oslo: De norske Bokklubbene.

Giraldi Cambrensis Topographia Hibernica et Expugnatio Hibernica. Dimock, James F. (utg.). 1867. London.

Grettis saga Ásmundarsonar. Guðni Jónsson (utg.). 1936. Íslenzk fornrit VII. Bindi. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Hálfs saga ok Hálfsrekka. Seelow, Hubert (utg.). 1981. Reykjavík: Stofnun Árna Magnússonar.

Hallfreðar saga. Einar Ólafur Sveinsson (utg.). 1934. Íslenzk fornrit VIII. Bindi, s. 133–200. Reykjavík: Hið Íslenzka fornritafélag.

Haraldar saga ins hárfagra. Bjarni Aðalbjarnarson (utg.). 1941. Íslenzk fornrit XXVI. Bindi, s. 94–149. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Haralds saga gráfeldar. Bjarni Aðalbjarnarson (utg.). 1941. Íslenzk fornrit XXVI. Bindi, s. 198–224. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Hávarðar saga Ísfirðings. Björn K. Þórólfsson og Guðni Jónsson (utg.). 1943. Íslenzk fornrit VI. Bindi, s. 290–358. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Heimskringla I. Snorri Sturluson. Bjarni Aðalbjarnarson (utg.). 1941. Íslenzk fornrit XXVI. Bindi. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Heimskringla II. Snorri Sturluson. Bjarni Aðalbjarnarson (utg.). 1945. Íslenzk fornrit XXVII. Bindi. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Heimskringla III. Snorri Sturluson. Bjarni Aðalbjarnarson (utg.). 1951. Íslenzk fornrit XXVIII. Bindi. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Historia de antiquitate regum Norwagiensium (Historien om de gamle norske kongene). Salvesen, Astrid (overs.) 1969. Oslo: Aschehoug & Co.

Historia Norwegie. Mortensen, Lars Boje og Inger Ekrem (utg.). 2003. København: Museum Tusculanum Press. (Engelsk overs. Peter Fisher.)

Íslendingabók — Landnámabók. Fyrri hluti. Jakob Benediktsson (utg.). 1986. Íslenzk Fornrit I. Bindi. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Íslendingabók — Landnámabók. Síðari hluti. Jakob Benediktsson (utg.). 1968. Íslenzk Fornrit I. Bindi. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Ketils saga hængs, Gríms saga loðinkinna, ÖrvarOdds saga og Áns saga bogsveigis. Guðni Jónsson (utg.). 1950. Íslendingasagnaútgáfan. Reykjavík: Prentsmiðjan Edda.

Kongespeilet. Brøgger, A. Wilhelm (overs.). 2000. Oslo: De norske Bokklubbene.

Landnámabók, se Íslendingabók.

Landnåmabok etter Hauksbók. Hagland, Jan Ragnar (overs.). 2002. Stavanger: Erling Skjalgssonselskapet.

Laxdæla saga. Einar Ól. Sveinsson (utg.). 1934. Íslenzk fornrit V. Bindi. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Ohthere’s Voyages — A late 9th century account of voyages along the coasts of Norway and Denmark and its cultural context. Janet Bately og Anton Englert (red.). 2007. Roskilde: The Viking Ship Museum in Roskilde.

Ólafs saga helga. Bjarni Aðalbjarnarson (utg.). 1945. Íslenzk fornrit XXVII. Bindi, s. 1–451. Reykjavík: Hið Íslenzka fornritafélag.

Óláfs saga Tryggvasonar eptir Odd munk Snorrason. Ólafur Halldórsson (utg.). 2006. Íslenzk fornrit XXV. Bindi. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Ólafs saga Tryggvasonar. Bjarni Aðalbjarnarson (utg.). 1941. Íslenzk fornrit XXVI. Bindi, s. 225–372. Reykjavík: Hið Íslenzka fornritafélag.

Ramstasagaene. Schei, Liv Kjørsvik (overs.). 2002. Innledning og noter av Hermann Pálsson. Oslo: H. Aschehoug & Co.

Skj = Skjaldediktning: Finnur Jónsson (utg.). 1912–1915: Den NorskIslandske Skjaldediktning, vol. IA (Tekst efter håndskrifterne 800–1200), IB (Rettet tekst 800–1200), IIA (Tekst efter håndskrifterne 1200–1400) og IIB (Rettet tekst 1200–1400). København: Rosenkilde og Bagger.

Snorri Sturluson. Edda. Skáldskaparmál. 1: Introduction, Text and Notes. Faulkes, Anthony (utg.). 1998. London: Viking Society for Northern Research.

Soga om Håkon Håkonsson av Sturla Tordsson. Audne, Kr. (overs.), Helle, Knut (red.). 1963. Oslo: Det Norske Samlaget.

Sturlunga saga. 1953. Guðni Jónsson bjó til prentunar. Akureyri: Íslendingasagnaútgáfan.

Vatnsdøla saga. Bergsveinn Birgisson og Bernt Øyvind Thorvaldsen (overs.), 2013. Under utg. Oslo: Saga Forlag Norge.

Þórðarbók = Landnámabók. Melabók AM 106. 112 fol [svokölluð Þórðarbók]. Udgiven af Kommissionen for det Arnamagnæanske Legat [Finnur Jónsson] (Kaupmannahöfn, 1921).

Þorskfirðinga saga. Þórhallur Vilmundarson og Bjarni Vilhjálmsson (utg.).

1941. Íslenzk fornrit XIII. Bindi, s. 174–227. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Adigard des Gautries, Jean. 1954. Les noms de personnes scandinaves en Normandie de 911a 1066. Lund: Carl Bloms boktryckeri.

Adolf Friðriksson og Orri Vésteinsson. 2003. «Creating a Past: A Historiography of the Settlement of Iceland». I Barrett, James H. (red.): Contact, Continuity and Collapse — The Norse Colonization of the North Atlantic, s. 139–161. Turnhout: Brepols.

Agnar Helgason, Sigrún Sigurðardóttir, Jeffrey R. Gulcher, Ryk Ward og Kári Stefánsson. 2000. «mtDNA and the Origin of the Icelanders: Deciphering Signals of Recent opulation History». American Journal of Human Genetics 66, s. 999–1016.

Allen, Joseph Asaph. 1880. History of North American pinnipeds. A monograph of the walruses, sea lions, sea bears and seals of North America.

Washington: Government Printing Office.

Almqvist, Bo. 1965: Norrön niddiktning — traditionshistoriska studier i versmagi. 1: Nid mot furstar. Göteborg, Uppsala: Almqvist & Wiksell.

Andersen, Per Sveaas. 1977. «Samlingen av Norge og kristningen av landet: 800–1130». I serien: Handbok i Norges historie, red. Knut Mykland m.fl., bind 2. Bergen: Universitetsforlaget.

Andersson, Theodore M. 2008. «From Tradition to Literature in the Sagas». I Mundal, Else og Jonas Wellendorf (red.): Oral Art Forms and their Passage into Writing, s. 7–18. København: Museum Tusculanum Press.

Andrjes Grímólfsson. 1925–26. Árbók hins íslenzka fornleifafjelags. Reykjavík: Hið Íslenzka fornleifafjelag.

Andrjes H. Grímólfsson. 1927. Árbók hins íslenzka fornleifafjelags. Reykjavík: Hið íslenzka fornleifafjelag.

Árni Björnsson. 1989. «Eyjar í Snæfellsnesog Dalasýslum». I Árbók Ferðafélags Íslands (1989), s. 53–134. Reykjavík: Ferðafélag Íslands.

Árni Björnsson. 2011. Í Dali vestur. Árbók Ferðafélags Íslands. Reykjavík:

Ferðafélag Íslands.

Árni Óla. 1970 [1964]. «Geirmundur heljarskinn». Grúsk II, s. 38–47. Reykjavík: Ísafoldarprentsmiðja.

Árni Sigurjónsson. 1994. «Ingólfseðlið». Tímarit Máls og menningar 55 (4).

Ásdís Egilsdóttir. 2009. «En verden skabes — en mand bliver til». I Ney, Agneta, Ármann Jakobsson og Anette Lassen (red.): Fornaldarsagaerne — Myter og virkelighed. Studier i de oldislandske fornaldarsögur Norðurlanda, s. 245–254. København: Museum Tusculanum Forlag.

Ásgeir Blöndal Magnússon. 1989. ĺslensk orðsifjabók. Reykjavík: Orðabók Háskólans.

Audne, Kr. (overs.). 1963: se Soga om Håkon Håkonsson av Sturla Tordsson. Oslo: Det Norske Samlaget.

Baudou, E. 1992. Norrlands forntid: ett historisk perspektiv. Höganäs.

Baer, K.E. von. 1838: Anatomische und zoologische Untersuchung über das Wallross, Mémoires de l’Académie imperial des sciences de St-Pétersbourd, ser. VI, t. IV, 2. St. Petersburg.

Baldvin Kristjánsson. 2011. Frjálsir menn norðursins. Upubl. manuskript.

Barði Guðmundsson. 1938. «Uppruni Landámabókar». Skírnir CXII: 5–22.

Barrett, James og Michael P. Richards. 2004. «Identity, Gender, Religion and Intensification in Early Historic Orkney, Scotland, UK». European Journal of Archaeology 7, s. 249–71.

Bartlett, F.C. 1932. Remembering: A Study in Experimental and Social Psychology. Cambridge: Cambridge University Press.

Bately, Janet og Anton Englert (utg.): se Othere’s Voyages.

Beazley, C. Raymond (utg.). 1903. The Texts and Versions of John de Plano.

Carpini and William De Rubruquis — as printed for the first time by Hakluyt in 1598 together with some shorter pieces. London: The Hakluyt Society.

Begley, Sharon. 2010. «Sins of the grandfathers». Newsweek 8. november (2010): 50–51.

Bergsveinn Birgisson. 1996. «Ræppsamfunnet til vikingane — Egil Skallagrimsson og ICET». Bøygen. Organ for nordisk språk og litteratur 2 (1996), s. 22–24.

Bergsveinn Birgisson. 2003. «Å elska med øyrelaus hund og skummel død — om Gro Steinslands hypotese om døden som erotisk lystreise i norrøn tid». Nordica Bergensia 29, s. 47–80.

Bergsveinn Birgisson. 2007. Inn i skaldens sinn — Kognitive, estetiske og historiske skatter in den norrøne skaldediktingen. Avhandling for graden doctor artium. Bergen: Universitetet i Bergen.

Bergsveinn Birgisson. 2008. «What Have We Lost by Writing? Cognitive Archaisms in Skaldic Poetry». I Mundal, Else og Jonas Wellendorf (red.): Oral art forms and their passage into writing, s. 163–184. København: Tusculanum Press.

Bergsveinn Birgisson. 2009. «Konuskegg og loðnir bollar. Elstu dróttkvæði og andklassískar listastefnur 20. aldar». Skírnir 183, s. 106–157.

Bergsveinn Birgisson. 2010. «The Old Norse Kenning as a Mnemonic Figure». I L. Doležalová (red.): The Making of Memory in the Middle Ages, s. 199–214. Leiden/Boston: Brill.

Bergsveinn Birgisson. 2012. «Skaldic Blends Out of Joint: Blending Theory and Aesthetic Conventions». Metaphor and Symbol 27 (4), s. 283–298.

Bertelsen, Reidar. 1994: Tusenårsskiftet, et nytt samfunn. Sandmo, AK., R. Bertelsen og R. Høgset (red.): Tromsø gjennom 10000 år bind I, Fra boplass til by, s. 201–242. Tromsø: Tromsø kommune.

Bertelsen, Reidar. 2011: «Tilkomsten av fiskevær, med særlig blikk på kysten mellom Vestfjorden og Lopphavet». I Hansen, Lars Ivar, Richard Holt og Steinar Imsen (red.): Nordens plass i middelalderens nye Europa — Samfunnsomdanning, sentralmakt og periferier, s. 78–88. Tromsø: Orkana.

Beynen, Lieut Koolemans. 2010 [1867]. «Introduction to the second edition: The Three Voyages of William Barents to the Arctic Regions», s. i — lxii. Cambridge: Cambridge University Press.

Bibire, Paul. 2007. «On Reading the Icelandic Sagas: Approaches to Old Icelandic Texts». I Beverlyn Ballin Smith m.fl. (red.): West over Sea, s. 318. Leiden: Brill.

Binchy, D.A. 1962. «The passing of the old order». I Cuiv, B.Ó. (red.): Proceedings of the International Congress of Celtic Studies Dublin 1959, s. 119–132. Dublin.

Birkeli, Emil. 1944. Huskult og hinsidighetstro: nye studier over fedrekult i Norge. Skrifter utg. av Det norske videnskapsakademi i Oslo. II. Hist. Filos. Klasse. Nr. 1. Oslo.

Bjarni Einarsson. 1984. «Hvallátur». Gripla VI, s. 129–134.

Bjarni F. Einarsson. 2011. «Róum við í selin, rostungs út á melinn». I Guðrún Kvaran m.fl. (red.): Fjöruskeljar — Afmælisrit til heiðurs Jónínu Hafsteinsdóttur sjötugri 29. mars 2011, s. 31–52. Reykjavík: Stofnun Árna Magnússonar í íslenskum fræðum.

Björn Bjarnason. 1950. Íþróttir fornmanna á Norðurlöndum. Bókfellsútgáfan, Reykjavík.

Björn Þorsteinsson. 1983. «Landnám Ingólfs». Landnám Ingólfs 1, s. 9–35.

Bonde, Niels og FransArne Stylegar. 2009. «Fra Avaldsnes til Oseberg. Dendrokronologiske undersøkelser av skipsgravene fra Storhaug og Grønhaug på Karmøy». VIKING LXXII, s. 149–168.

Braarvig, Jens og Tor Åge Bringsværd (overs.). 2009. Gilgamesh. Oslo. De norske Bokklubbene.

Brink, Stefan. 1990. Sockenbildning och sokennamn: Studier i äldre territoriell indelning i Norden. Uppsala: Almqvist & Wiksell International.

Brink, Stefan. 1996. «Tidlig kyrklig organisation i Norden — aktörerna i sockenbildningen». I Nilsson, Bertil (red.): Kristnadet i Sverige, s. 269–290.

Brink, Stefan. 2003. «Legal Assemblies and Judicial Structure in Early Scandinavia». I Barnwell, P.S. og Marco Mostert (red.): Political Assemblies in the Earlier Middle Ages, s. 61–72. Brepols.

Brink, Stefan. 2008. «Slavery in the Viking Age». I Brink, Stefan og Neil Price (red.): The Viking World, s. 49–56. London: Routledge.

Brooks, N. P. 1979. «England in the Ninth Century: The Crucible of Defeat». Transactions of the Royal Historical Society 29, s. 1–20.

Bruun, Inga Malene. 2007. Blandede graver — blandede kulturer? Upubl. mastergradsoppgave. Tromsø: Universitetet i Tromsø.

Brøgger, A.W. 1928: «Håløygenes Bjarmelandsferder». I Festskrift til Rektor J. Qvigstad 1928, s. 27–36. Tromsø Museum.

Čapskij, K.K. 1939. «Kratkij istoričeskij analiz sovremennogo sostojanija zapasov morža v Barentsovom I Karskom Morjakh.» Problemy arktiki 3, s. 62–69. Engelsk versjon: A brief historical analysis of the contemporary state of the stocks of walrus in the Barents and Kara Seas [oversatt av Havforskningsinstituttet].

Carpelan, C. 1993. «Bjarmerna» [faktaruta]. I Edgren, Torsten og Lena Törnblom (red.): Finlands historia, 1, s. 231–233. Ekenäs.

Castrén, M.A. 1857. Ethnologiska Föreläsningar öfver Altaiska Folken; samt Samojediska och Tatariska Sagor. Helsingfors: Finska LitteraturSällskapets Tryckeri.

Castrén, M.A. 1940. Samojedische Volksdichtung gesammelt von M.A. Castrén. (Utg. T. Lehtisalo). Helsinki: SuomolaisUgrilainen Seura.

Chernetsov V.N. og W. Moszyńska. 1974. Prehistory of Western Siberia. (Red. Henry N. Michael.) Montreal/London: Arctic Institute of North America / McGillQueen’s University Press.

Chernetsov, V.N. 1935. Drevnaya primorskaya kulturan a poluostove Jamal (An Early Maritime Culture on the Jamal Peninsula. Sovetskaya Etnografiya no. 4–5 (russisk, formidlet av Andrei Golovnev 1992).

Christensen, Arne Emil. 2007. «Ohthere’s vessel». I Bately, Janet og Anton Englert (red.): Ohthere’s Voyages — A late 9th century account of voyages along the coasts of Norway and Denmark and its cultural context, s. 112–116. Roskilde: The Viking Ship Museum in Roskilde.

Christiansen, Reidar Th. 1931. The Vikings and the Viking Wars in Irish and Gaelic Tradition. Oslo: Det Norske VidenskapsAkademi.

Clunies Ross, Margaret. 1998. «Myths of Settlement and Colonisation». Prolonged Echoes: Old Norse Myths in Medieval Northern Society, vol. 2, The Reception of Norse Myths in Medieval Iceland, s. 122–157. Odense: Odense University Press.

Clunies Ross, Margaret. 2009. «Fornaldarsögur as Fantastic Ethnographies». I Ney, Agneta, Ármann Jakobsson og Anette Lassen (red.): Fornaldarsagaerne — Myter og virkelighed. Studier i de oldislandske fornaldarsögur Norðurlanda, s. 317–330. København: Museum Tusculanum Forlag.

Collett, R. 1911–1912. Norges Patterdyr. Kristiania: H. Aschehoug & Co. (W. Nygaard).

Crawford, Barbara E. 1987. Scandinavian Scotland. Leicester: Leicester University Press.

CrumlinPedersen, Ole. 1997. VikingAge Ships and Shipbuilding. In Hedeby/Haithabu and Schleswig. Schleswig og Roskilde: The National Museum of Denmark/The Viking Ship Museum in Roskilde.

Cunliffe, Barry. 2002: The Extraordinary Voyage of Pytheas the Greek — The man who discovered Britain. London: Penguin Books.

Doherty, Charles. 1998. «The Vikings in Ireland: a Review». I Clarke, Howard B., Máire Ní Mhaonaigh og Ragnhall Ó Floinn (red.): Ireland and Scandinavia in the Early Viking Age, s. 288–330. Dublin: Four Courts Press.

Donner, Kai. 1918. Bland Samojeder i Sibirien. Stockholm: Albert Bonniers Förlag.

Donner, Kai. 1933. Sibirien — folk og forntid. Tammerfors: Söderstrøm & Co Förlagsaktiebolag, (3. opplag).

Downham, Clare. 2008. Viking Kings of Britain and Ireland. The Dynasty of Ívarr to A.D. 1014. Edinburgh: DUNEDIN.

Downham, Clare. 2011. «Viking identities in Ireland: it’s not all black and white». Medieval Dublin 11, s. 185–201.

Dumville, David N. 2004. «Old Dubliners and New Dubliners in Ireland and Britain: a Viking-Age Story». Medieval Dublin 6, s. 78–93.

Düben, Gustaf von. 1873. Om Lappland och Lapparne, företrädesvis de svenske. Ethnografiska studier af Gustaf von Düben. Stockholm: P.A. Norstedt & Söners Förlag.

Ebenesersdóttir, S.S., Á. Sigurðsson, F. SánchezQuinto, C. Lalueza-Fox, K. Stefánsson, A. Helgason, 2010. A New Subclade of mtDNA Haplogroup C1 in Icelanders: Evidence of Pre-Colombian Contact? American Journal of Physical Anthropology 144, s. 92–99.

Einar G. Pétursson (utg.). 2003. Dalasýsla. Sýslu og sóknarlýsingar hins íslenska bókmenntafélags 1839–1855. Reykjavík: Sögufélag.

Einar G. Pétursson og Halldór Þ. Þórðarson (utg.). 1992. Afmælisrit Búnaðarfélags Fellsstrandarhrepps. Snæfellsnes: Búnaðarfélag Fellsstrandarhrepps.

Einar G. Pétursson. 1977. «Geirmundar þáttur heljarskinns og Sturlubók». I Bjarnígull sendur Bjarna Einarssyni sextugum, s. 10–12. Reykjavík.

Einar G. Pétursson. 1983. «Skarð á Skarðsströnd og kirkjan þar». Lesbók Morgunblaðsins. 58:43 (1983). 24. des. II. 2−7.

Einar G. Pétursson. 1990. «Fróðleiksmolar um Skarðverja». Breiðfirðingur. Tímarit Breiðfirðingafélagsins 48 (1990), s. 28–75. Finnes også i Hulin pláss 2011, s. 218–253.

Einar G. Pétursson. 1998. Edddurit Jóns Guðmundssonar lærða, bind I. Reykjavík: Stofnun Árna Magnússonar á Íslandi.

Einar G. Pétursson. 2011. Hulin pláss — Ritgerðasafn gefið út í tilefni sjötugsafmælis höfundar 25. júlí 2011. Reykjavík: Stofnun Árna Magnússonar í íslenskum fræðum.

ElHajji. 1967. «Andalusian relations with Vikings». Hespéris Tamuda VIII (1967), s. 81–105.

Englert, Anton. 2007. «Ohthere’s voyages seen from a nautical angle». I Bately, Janet og Anton Englert (red.): Ohthere’s Voyages — A late 9th century account of voyages along the coasts of Norway and Denmark and its cultural context, s. 117–129. Roskilde: The Viking Ship Museum in Roskilde.

Eriksen, Anne og Torunn Selberg. 2006. Tradisjon og fortelling. En innføring i folkloristikk. Oslo: Pax Forlag.

Erlingur Davíðsson. 1972. Jói norski. Á selveiðum með norðmönnum. Akureyri: Fagrahlíð.

Etchingham, Colmán. 2010. «Laithlinn, ‘Fair Foreigners’ and ‘Dark Foreigners’: the identity and provenance of Vikings in ninthcentury Ireland». I Sheehan, John og Donnchadh Ó Corráin (red.): The Viking Age: Ireland and the West. Papers from the Proceedings of the Fifteenth Viking Congress, Cork, 18–27 August 2005, s. 80–88. Dublin: Four Courts Press.

Faulkes, Anthony. 1997. Poetical Inspiration in Old Norse and Old English Poetry. (The Dorothea Coke Memorial Lecture in Northern Studies.) London: Viking Society for Northern Research.

FellowsJensen, Gillian. 2001. «Nordic Names And Loanwords in Ireland». I Larsen, AnneChristine (red.): The Vikings in Ireland, s. 107–113. Roskilde: The Viking Ship Museum.

Foote, Peter G. og David M. Wilson. 1970. The Viking Achivement — A Survey of the Society and Culture of Early Medieval Scandinavia. New York: Praeger Publishers.

Forster, Peter. 2010. mtDNA Map results for ICE 255. Roots for Real / Genetic Ancestor Ltd. Cambridge, England.

Frank, C. (red.). 2003. The edge of surrealism: A Roger Callois reader. Durham: Duke University Press.

Friðrik Eggerz. Lbs. 2005, 4to (på Landsbókasafn, þjóðdeild). Transkripsjon fra Einar G. Pétursson.

Gammeltoft, Peder. 2007. «Scandinavian NamingSystems in the Hebrides — a way of understanding how the Scandinavians were in contact with the Gaels and the Picts?» I Smith, Beverley Ballin, Simon Taylor og Gareth Williams (red.): West over Sea — Studies in Scandinavian SeaBorne Expansion and Settlement Before 1300, s. 479–495. Leiden: Brill.

Geary, Patrick. 2002. The myth of nations: the medieval origins of Europe. Princeton: Princeton University Press.

Gísli Sigurðsson. 2009. «Þögnin um gelísk áhrif á Íslandi». I Margrét Eggertsdóttir m.fl. (red.): Greppaminni — Rit til heiðurs Vésteini Ólasyni sjötugum, s. 153–164. Reykjavik: Hið Íslenska bókmenntafélag.

Gjessing, Gutorm. 1927. Finnskugriske vikingetidssmicker i Norge. Universitetets Oldsakssamlings Årbok. Oslo.

Gjessing, Gutorm. 1939. «Noen nordnorske handelsproblemer i jernalderen». Viking 3, s. 37–54.

Gjessing, Gutorm. 1973. Norsk kolonialisme i NordNorge i forhi-storisk tid. Honos Ella Kivikoski, SMYA 75. Helsinki.

Golovnev, Andre P. 1992. «An Ethnographic Reconstruction om the Economy of the Indigenous Maritime Culture of Northwestern Siberia». Arctic Anhropology 29 (1), s. 96–103.

Golovnev, Andrei V. og Gail Osherenko. 1999. Siberian Survival — The Nenets and Their Story. Ithaca and London: Cornell University Press.

Goodacre S., A. Helgason, J. Nicholson, L. Southam, L. Ferguson, E. Hickey, E. Vega, K. Stefánsson, R. Ward og B. Sykeset. 2005. «Genetic evidence for a familybased Scandinavian settlement of Shetland and Orkney during the Viking periods». Heredity 95, s. 129–135.

GrahamCampbell, James og Colleen E. Batey. 1998. The Vikings in Scotland — an archaeological survey. Edinburgh: Edinburgh University Press.

Greene, David. 1976. «The influence of Scandinavian on Irish». I Almqvist, Bo og David.

Greene (red.): Proceedings of the Seventh Viking Congress, s. 75–82. Dublin: Royal Irish Academy.

Guðbrandur Vigfússon. 1856. «Um tímatal í íslendínga sögum í fornöld». Safn til sögu Íslands og íslenzkra bókmenta að fornu og nýju,1. bindi. Kaupmannahöfn: Hið íslenzka bókmenntafélag.

Guðbrandur Vigfússon. 1990: Ein Islending i Noreg. Ei reiseskildring frå 1854. (Oversatt av Ingeborg Donali.) Hamar: Oplandske Bokforlag.

Guðni Jónsson (utg.). Forordet til Grettis saga Ásmundarsonar. 1936. Íslenzk fornrit VII. Bindi. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Guðrún Ása Grímsdóttir. 1994. Ystu strandir norðan Djúps. Árbók Ferðafélags Íslands. Reykjavík: Ferðafélag Íslands.

Gunnell, Terry. 2010. «Folk Legends, Folk Traditions and Grave Mounds», (Draft lecture), holdt på den internasjonale konferansen i Bergen 2010: New Focus on Retrospective Methods.

Gurevich, Aron. 1992. Historial Anthropology of the Middle Ages. Chicago. The University of Chicago Press.

Gustavsson, K. 1987. „Charred stone cairns in Kökar“. Theoretical Approaches to Artefacts, Settlements and Society. Studies in honour of Mats P. Malmer. BAR International series 366 (ii).

Haakanson, S. Jr. og P. Jordan. 2010. «Marking the Land: Sacrifices, Cemeteries and Sacred Places among the Yamal Nenets». I Jordan, P. (red.): Landscape and Culture in Northern Eurasia, s. 214–224. London: University College London Institute of Archaeology Publications.

Haakanson, Sven Jr. 2000. Ethnoarchaeology of the Yamal Nenets. Doktoravh., Harvard University, USA. Hacquebord, Louwrens. 1995. «In Search of Het Behouden Huys: A Survey om the Remains om the House of Willem Barentsz on Novaya Zemlja». Arctic 48 (3), s. 248–256.

Hagland, Jan Ragnar (overs.). 2002: se Landnåmabok etter Hauksbók. Stavanger: Erling Skjalgssonselskapet.

Haki Antonsson. 2005. «The kings of Norway and the earls of Orkney: the case of Orkneyingasaga, § 36». Medieval Scandinavia 15 (2005), s. 81–100.

Haki Antonsson. 2012. «Salvation and Early Saga Writing in Iceland: Aspects of the Works of the Þingeyrar, Monks and their Associates». Viking and Medieval Scandinavia 8 (2012), s. 71–141.

Hakluyt, Richard. 1907. The Principal Navigations Voyages, Traffiques & Discoveries of the English Nation — Made by Sea or Overland to the Remote & Farthest Distant Quarters of the Earth at any time within the compasse of these 1600 Yeares. Vol. 1. London: J.M. Dent & Sons Ltd.

Hakluyt, Richard. 1907. The Principal Navigations Voyages, Traffiques & Discoveries of the English Nation — Made by Sea or Overland to the Remote & Farthest Distant Quarters of the Earth at any time within the compasse of these 1600 Yeares. Vol. 2. London: J.M. Dent & Sons Ltd.

Hamilton, Carolyn. 1985. Ideology, Oral Traditions and the Struggle for Power in the Early Zulu Kingdom (upubl. MA-avhandling). University of the Witwatersrand.

Hansen, Lars Ivar og Bjørnar Olsen. 2006. Samernas historia fram till 1750. Stockholm: Liber.

Hansen, Lars Ivar. 1990. Samisk fangstsamfunn og norsk høvdingeøkonomi. Oslo: Novus forlag.

Hansen, Lars Ivar. 1990. Samisk fangstsamfunn og norsk høvdingeøkonomi. Oslo: Novus forlag.

Hansen, Lars Ivar. 1996. «Interaction between Northern European subarctic societies during the Middle Ages: Indigenous peoples, peasants and state builders». I Rindal, Magnus (red.): Two studies on the Middle Ages, s. 31–95. KULTs skriftserie 66. Oslo: Forskningsrådet.

Hansen, Lars Ivar. 2004. «Middelaldersamfunnets etniske grenser». I Berg, Bård A. og Einar Niemi (red.): Fortidsforestillinger, s. 59–82. Tromsø: Universitetet i Tromsø.

Haraldur Matthíasson. 1982. Landið og landnáma. Reykjavík: Örn & Örlygur.

Harrison, Stephen H. 2001. «Viking Graves and Gravegoods in Ireland». I Larsen, Anne-Christine (red.): The Vikings in Ireland, s. 61–75. Roskilde: The Viking Ship Museum.

Haugen, Einar. 1967. The Norwegians in America. A Student’s Guide to Localized History. Localized History Series. Ed. Clifford L. Lord. New York.

Haukur Jóhannesson. 2010. Sögur af Hornströndum. Upubl. manuskript.

Hedeager, Lotte. 1990. Danmarks jernalder. Mellem stamme og stat. Århus: Aarhus Universitetsforlag.

Heide, Eldar. 2011. «Loki, the Vätte, and the Ash Lad: A Study Combining Old Scandinavian and Late Material». Viking and Medieval Scandinavia 7, s. 63–106.

Heide, Eldar (under publisering). 2013. «The early Viking ship types». Sjøfartstmuseet i Bergen. Sjøfartshistorisk årbok 2012.

Helgason, A., S. Sigurðardóttir, J. Nicholson, B. Sykes, E.W. Hill, D.G. Bradley, V. Bosnes, J.R. Gulcher, R. Ward og K. Stefánsson. 2000. «Estimating Scandinavian and Gaelic Ancestry in the Male Settlers of Iceland». American Journal of Human Genetics 67, s. 697–717.

Helgason, A., E. Hickey, S. Goodacre, V. Bosnes, K. Stefánsson, R. Ward og B. Sykes. 2001. «mtDNA and the Islands of the North Atlantic: Estimating the Proportions of Norse and Gaelic Ancestry». American Journal of Human Genetics 68, s. 723–737.

Helgason, A., C. LaluezaFox, S. Ghosh, S. Sigurðardóttir, M.L. Sampietro, E. Gigli, A. Baker, J. Bertranpetit, L. Árnadóttir, U. Þorsteinsdóttir og K. Stefánsson. 2009. «Sequeences From First Settlers Reveal Rapid Evolution in Icelandic mtDNA Pool». PloS Genetics 5, s. 1–10.

Helgi Guðmundsson. 1997. Um haf innan. Vestrænir menn og íslenzk menning á miðöldum. Reykjavík: Háskólaútgáfan.

Helgi Guðmundsson. 2002. Land úr landi. Greinar. Reykjavík: Háskólaútgáfan.

Helgi Skúli Kjartansson. 1997. «Landnámið eftir landnám». Ný saga 9 (vol. 1), s. 22–34.

Helgi Skúli Kjartansson. 2001. «Hvenær landnám hófst á Íslandi». Ný saga 13 (vol. 1), s. 95–96.

Helgi Þorláksson. 2005. «Hefðin / Helgin». Reykjavík 871 +/— 2, s. 47–75. Reykjavík: Landnámssýningin/The Settlement Exhibition.

Helimski, Eugene. 2007. «A MEZENÍ NENETS GLOSSARY AND OTHER LINGUISTIC DATA FROM SJÖGREN’S PAPERS». LINGUISTICA URALICA XLIII (3): 197–210.

Henriksen, Jørn Erik. 1995. Hellegropene — fornminner fra en funntom periode. Hovedfagsavhandling i arkeologi. Tromsø: Universitetet i Tromsø. (Også tilgjengelig på munin: http://www.ub.uit.no/munin/handle/10037/3313.)

Hermann Pálsson. 1962. Sagnaskemmtun Íslendinga. Reykjavík: Mál og menning.

Hermann Pálsson. 1988. «A Foundation Myth in Landnámabók». Medieaval Scandinavia 12, s. 21–32.

Hermann Pálsson. 1997. Úr landnorðri. Samar og ystu rætur íslenskrar menningar. Studia Islandica 54. Reykjavík: Bókmenntafræðistofnun Háskóla Íslands.

Hermann Pálsson. 2002. Ramstasagaene [innledning s. 11–65]. Oslo: H. Aschehoug & Co.

Hernæs, Per. 1993. «Kristen innflytelse i Rogalands vikingtid». I Rikssamlingen og Harald Hårfagre — Historisk seminar på Karmøy, s. 75–117. Karmøy: Karmøy kommune.

Hernæs, Per. 1997. Karmøys historie — som det stiger frem. I Fra istid til 1050. Karmøy: Karmøy kommune.

Heron, C., G. Nilsen, B. Stern, O. Craig, C. Nordby, C. 2010. «Application of lipid biomarker analysis to evaluate the function of ‘slablined pits’ in Arctic Norway». Journal of Archaeological Science 37, s. 2188–2197.

Hodne, Bjarne. 1973. Personalhistoriske sagn. En studie i kildeverdi. Oslo: Universitetsforlaget.

Holman, Katherine. 2007. The Northern Conquest — Vikings in Britain and Ireland. Oxford: Signal.

Holmberg, Uno. 1964. The Mythology of All Races, vol. IV (FinnoUgric/Siberian). New York: Cooper Square Publishers, Inc.

Holt, Kåre. 1974. Kappløpet. Oslo: Gyldendal.

Ingstad, Helge. 1960. Landet under leidarstjernen. En ferd til Grønlands norrøne bygder. Oslo: Gyldendal Norsk Forlag.

ÍSLANDSATLAS. 2006 [4. pr.]. Hans H. Hansen. Reykjavík: Edda útgáfa.

Iversen, Tore. 1997. Trelldommen — Norsk slaveri i middelalderen. Bergen: Historisk institutt, Universitetet i Bergen.

Jackson, Tatjana N. 1992. «Location of Bjarmaland». I Julku, Kyösti og Markus H. Korhonen (red.): SUOMEN VARHAISHISTORIA, s. 122–130. Rovaniemi: Societas Historica Finlandiae Septen-trionalis.

Jackson, Tatjana N. 2002. «Bjarmaland Revisited». ACTA BOREALIA 2, s. 165–179.

Jackson, Tatjana N. 2008. «Bjarmeland». I Balsvik, Randi Rønning og Jens Petter Nielsen (red.): Forpost mot øst — Fra Vardø og Finnmarks historie 1307–2007, s. 35–44. Stamsund: Orkana.

Jakob Benediktsson (utg.). 1986. Íslendingabók — Landnámabók. Fyrri hluti. Íslenzk Fornrit I. [fotnoter]. Reykjavík: Hið Íslenzka Fornritafélag.

Jakob Benediktsson. 1974. «Markmið Landnámabókar — Nýjar rannsóknir». Skírnir 148, s. 207–215.

Jesch, Judith. 1991. Women in the Viking Age. Woodbridge, Suffolk: Boydell Press.

Jóhannes Halldórsson. 1959. Kjalnesinga saga. Jökuls þattr Búasonar. Víglundar saga. Króka-refs saga. Þórðar saga hreðu. Finnboga saga. Gunnars saga keldugnúpsfífls [Forordet]. Íslenzk fornrit XIV. Bindi. Reykjavík: Hið íslenzka fornritafélag.

Jón Árnason. 1954. Íslenzkar þjóðsögur og ævintýri, II. Bindi Reykjavík: Þjóðsaga.

Jón Jóhannesson. 1941. Gerðir Landnámabókar. Reykjavík: Félagsprentsmiðjan.

Jón Jóhannesson. 1956. «Ólafur konungur Goðröðarson». Skírnir CXXX: 51–63.

Jón Viðar Sigurðsson. 2010. Den vennlige vikingen — Vennskapets makt i Norge og på Island ca. 900–1300. Oslo: Pax Forlag.

Jónas Jónsson. 2001. «Hættur og vanhöld». I Jónas Jónsson (red.): Æðarfugl og æðarrækt á Íslandi, s. 149–166. Reykjavík: Mál og mynd.

Jónas Kristjánsson. 1987. «Sannfræði fornsagnanna». Skírnir 161 (1987), s. 234–269.

Jones, Gwyn. 1984. A History of the Vikings. 2 utg. Oxford: Oxford University Press.

Joyce, P.W. 1898. The Origin and History of Irish Names of Places. Vol. I. Dublin: M.H. Gill and Son.

Kantanen, J., I. Olsaker, LE. Holm, J. Vilkki, S. Lien, K. Sandberg, E. Eythorsdottir og S. Adalsteinsson. 1998. «Intra and Interracial Genetic Variation in NorthEuropean Cattle Breeds». I: Proceedings of the 6th World Congress on Genetics Applied to Livestock Production. Armidale, 28, s. 159–62.

Keilhau, A. 1831. Reise i Öst og VestFinnmarken, samt til BeerenEiland og Spitsbergen 1827 og 1828. Christiania: Johan Krohn.

Keller, Christian. 2010. «Furs, Fish and Ivory — Medieval Norsemen at the Arctic Fringe». Journal of the North Atlantic (JONA) 3, s. 1–23.

Kelly, Eamonn P. og John Maas. 1999. «The Vikings and the Kingdom om Laois». I Pádraig G. Lane og William Nolan (red.): Laois — History & Society. Interdiscipliniary Essays on the History of an Irish Country, s. 122–160. The Irish County History & Society Series.

Keyser, R. og P.A. Munch. 1846: Norges gamle love indtil 1387. Første bind. Christiania: Det Kongelige Norske Videnskabers Selskab.

Knapp, W. Bernard og Wendy Ashmore. 1999. «Archaeological landscapes: constructed, conceptualized, ideational». I Ashmore, Wendy Ashmore og W. Bernard Knapp (red.): Archaeologies of landscape: contemporary perspectives, s. 1–32. Oxford: Blackwell.

Krenke, Nikolai. 1995. РОССИЙСКАЯ АРХЕОЛОГИЯ (3). Moskva

Kress, Helga. 1999. «Confessio turpissima: um skriftamál Ólafar ríku Loftsdóttur». Ný saga: tímarit Sögufélags 11, s. 4–20. Kristján Eldjárn og Adolf Friðriksson. 2000 [1956]. Kuml og haugfé úr heiðnum sið á Íslandi. 2. Útgáfa. Ritstjóri Adolf Friðriksson. Reykjavík: Mál og menning.

Kövecses, Zoltán. 2005. Metaphor in Culture. Universality and Variation. Cambridge: Cambridge University Press.

Kålund, Kristian. 1877. Bidrag til en historisktopografisk Beskrivelse af Island. Syd og Vestfjærdingene. Kjøbenhavn: Gyldendalske Boghandel.

Laing, John. 1815. An Account of a Voyage to Spitzbergen. London: J. Mawman.

Latkin, V.N. 1853. Dnevnik. V.N. Latkina vo vremja putešestvija na Pečoru v 1840 i 1843 godakh, II, s. 38–59. St. Petersburg.

Lehtisalo, T. 1956. Juraksamojedisches Wörterbuch. Lexica Societatis FennoUgricae 13. Helsinki.

Leifur Símonarson. 1984. «Rostungsbein (Os Penis) frá Önundarfirði». I: Land og stund. Afmæliskveðja til Páls Jónssonar á 75 ára afmæli hans 20. júní 1984, s. 143–151. Reykjavík: Lögberg bókaforlag.

Leirfall, Jon. 1976. Vest i Havet. Vesterhavsøyane gjennom tusen års norsk historie. Oslo: Det Norske Samlaget.

Lie, Hallvard. 1998. «Den islandske ættesaga». I Aarnes, Asbjørn (red.): Atlantisk dåd og drøm — 17 essays om Island/Norge, s. 50–68. Oslo: Aschehoug o.co.

Lillehammer, Arnvid. 1980. Åkra — Bygdebok for Karmøy. Karmøy: Bygdebokutvalget i Karmøy.

Lillehammer, Arnvid. 1991. Avaldsnes I. Bygdebok for Karmøy. Karmøy: Bygdebokutvalget i Karmøy.

Lindquist, Ole. 1994. Whales, dolphins and porpoises in the economy and culture of peasant fishermen in Norway, Orkney, Shetland, Faeroe Islands and Iceland, ca 9001900 AD, and Norse Greeland, ca 1000–1500 AD. Upublisert doktoravhandling. University of St. Andrews.

Loftur Magnússon. 2011. Et brev til forfatteren 13.04.2011. Akureyri.

Loftur Magnússon. 2011. Upublisert manuskript. Akureyri.

Lúðvík Kristjánsson. 1980–1986. Íslenskir Sjávarhættir bind 15. Reykjavík: Bókaútgáfa Menningarsjóðs.

Lönnroth, Lars. 1969: «The Nobel Heathen: A Theme in the Sagas». Scandinavian Studies 41, s. 1–29.

MacShamhráin, Ailbhe. 2002. The Vikings — An Illustrated History. Dublin: Wolfhound Press.

Magnús Már Lárusson. 1962: «Sct. Magnus Orcadensis Comes». Saga. Tímarit Sögufélags. 3. 471.

Margrét Hallsdóttir. 1996. «Frjógreining. Frjókorn sem heimild um landnámið». I Guðrún Ása Grímsdóttir (red.): Um landnám á Íslandi — Fjórtán erindi, s. 123–134. Reykjavík: Vísindafélag Íslendinga.

Marold, Edith. 1988. «Skaldendichtung und Mythologie». I Poetry in the Scandinavian Middle Ages. Reprints from the Seventh International Saga Conference, Spoleto 4–10 Sept. 1988. Spoleto.

Marstrander, Carl J.S. Bidrag til det norske sprogs historie i Irland. Kristiania: I kommision hos Jacob Dybwad.

Marstrander, Carl. J.S. 1930. «Tunestenen of. Artikler etter den». Norsk Tidsskrift for Sprogvidenskap, bind IV. Oslo: Aschehoug & Co.

Martin, Janet. 1986. Treasure of the Land of Darkness. The fur trade and its significance for medieval Russia. Cambridge: Cambridge University Press.

Matheson, N. (red.). 2006. The sources of surrealism: Art in context. Hampshire: Lund Humpries.

McKinnell, John. 2005. Meeting the Other in Norse Myth and Legend. Cambridge: D.S. Brewer.

McTurk, Rory. 1991. Studies in Ragnars saga Loðbrókar — and its Major Scandinavian Analogues. Oxford: The Society for the Study of Mediæval Languages and Literature.

Meulengracht Sørensen, Preben. 1974. «Sagan um Ingólf og Hjörleif. Athugasemdir um söguskoðun íslendinga á seinni hluta þjóðveldisaldar». Skírnir 1974, s. 20–40.

Meulengracht Sørensen, Preben. 1977a. «STARKAĐR, LOKI OG EGILL SKALLAGRÍMSSON». I Einar G. Pétursson og Jónas Kristjánsson (red.): Sjötíu ritgerðir helgaðar Jakobi Benediktssyni 20. júlí 1977. Síðari hluti, s. 759–768. Reykjavík: Stofnun Árna Magnússonar.

Meulengracht Sørensen, Preben. 1977b. Saga og samfund. En indføring i oldislandsk litteratur. København: Berlingske Forlag.

Miller, Molly. 1999. «Amlaíb trahens centum». Scottisch Gaelic Studies 19, s. 241–245.

Mitchell, Stephen. 1987. «The Sagaman and Oral Literature: The Icelandic Traditions of Hjörleifr inn kvensami and Geirmundr heljarskinn». I Foley, John Miles (red.): Comparative Research on Oral Traditions: A Memorial for Milman Parry, s. 395–423. Columbus, Ohio: Slavica Publishers, Inc.

Morcken, Roald. 1983. «Veien mot Nord». I Sjøfartshistoriske artikler gjennom 20 år. Bergen: Eget forlag.

Munch, P.A. 1941. Det norske folks historie — I. Oslo: Institutt for historisk forskning.

Mundal, Else. 1996. «The perception of the Saamis and their religion in Old Norse sources». I Pentikäinen, Juha (red.): Shamanism and Northern Ecology, s. 97–116. Berlin: Mouton de Gruyter.

Mundal, Else. 1998. «Kvinnesynet og forståinga av biologisk arv i den norrøne kulturen». I: Aarnes, Asbjørn (red.): Atlantisk dåd og drøm — 17 essays om Island/Norge, s. 153–170. Oslo: Aschehoug & Co.

Myhre, Bjørn. 1993. «The beginning of the Viking Age — some current archaeological problems». I Viking Revaluations, s. 182–204. London: Viking Society for Northern Research.

Myhre, Bjørn. 1993b. «Rogaland forut for Hafrsfjordslaget». I Rikssamlingen og Harald Hårfagre. Historisk seminar på Karmøy 10. og 11. juni 1993, s. 41–64. Karmøy: Karmøy kommune.

Myhre, Bjørn. 1994. «Haugbrott eller gravplyndring i tidlig kristningstid?». I Hansen, Jan Ingar og Knut G. Bjerva (red.): Fra Hammer til Kors. 1000 år med kristendom — Brytningstid i Viken, s. 68–85. Oslo: Schibsted.

Møllerop, Odmund. 1989. «Avaldsnes i vikingtid — et gammelt sentrum». I SørReime, Geir (red.): Avaldsnes — Norges eldste kongesete, s. 65–72. Dreyer Bok: Stavanger.

Nansen, Fridtjof. 1914. Through Siberia — The Land of the Future. (Engelsk overs. Arthur G. Chater.) London: William Heinemann.

Nelson, Janet L. (utg. og overs.) 1991. The Annals Of StBertin. NinthCentury Histories, vol. 1. Manchester / New York: Manchester University Press.

Nilsen, Gørill. 2010. «Doing Archaeological Experiments in an Ethnic context: Experimental archaeology or experiential activities?» I Petersson, B. og L.E. Narmo (red.): Experimental Archaeology — Between Enlightenment and Experience. Acta Archaeologica Lundensia Series in 8 °, 62, s. 257–277.

Ó Corráin, D. 1972. Ireland before the Normans. Dublin: Gill and Macmillan.

Ó Corráin, D. 1998a. «Viking Ireland — Afterthoughts». I Clarke, H.B., M. Ní Mhaonaigh og R. Ó Floinn (red.): Ireland and Scandinavia in the Early Viking Age, s. 1–26. Dublin: Four Courts Press.

Ó Corráin, D. 1998b. «The Vikings in Scotland and Ireland in the Ninth Century». Chronicon 2 (1998) 3, s. 1–45.

Ó Floinn, R. 1998. «The Archaeology of the Early Viking Age in Ireland». I Clarke, Howard B., Máire Ní Mhaonaigh og Ragnhall Ó Floinn (red.): Ireland and Scandinavia in the Early Viking Age, s. 131–165. Dublin: Four Courts Press.

O’ Meara J.J. (utg.). 1951. Gerald of Wales: The History and Topography of Ireland. Harmondsworth.

O’Rahilly, Thomas F. 1946. Early Irish history and mythology. Dublin: Dublin Institute for Advanced Studies.

Odner, K. 1983. Finner og terfinner. Etniske prosesser i det nordlige Fenno-Skandivania. Oslo Occasional Papers in Social Anthropology no. 9. Department of Social Anthropology, University of Oslo.

Ohnstad, Anders. 1962. Aurland Bygdebok. Fram til om lag 1920. Aurland Sogelag: Bergen.

Olaus Magnus. 1982 [1555]. Historia om de nordiska folken. Orig. tittel: Historia de gentibus septentrionalibus. Stockholm: Gidlund.

Olsen, Bjørnar J. 2000. «Nye tider, nye skikker. Om å leve sammen som samer og nordmenn for 1000 år siden». Ottar 1 (2000), s. 34–41.

Olsen, Magnus. 1926. Ættegård og helligdom. Oslo: Aschehoug & Co.

Olsen, Magnus. 1963: Þættir um líf og ljóð norrænna manna í fornöld / Guðni Jónsson og Árni Björnsson snéru á íslenzku. Reykjavík.

Opedal, Arnfrid. 1998. De glemte skipsgravene — Makt og myter på Avaldsnes. Stavanger: Arkeologisk museum i Stavanger.

Opedal, Arnfrid. 2001. «Forbundsfeller som byggesteiner for en tidlig riksdannelse», i Vea, Marit Synnøve og Hege Rolf Naley (red.): Fiender og forbundsfeller — Regional kontakt gjennom historien/Karmøyseminaret 1999, s. 73–80. Karmøy: Karmøy kommune/Vikingfestivalen.

Opedal, Arnfrid. 2010. Kongemakt og kongerike — Gravritualer og Avaldsnesområdets politiske rolle 600–1000. Oslo: Unipub.

Orri Vésteinsson. 1998. «Patterns of Settlement in Iceland: A Study in Prehistory». SAGA-BOOK vol. XXV. Part 1, s. 1–29. London: Viking Society for Northern Research.

Orri Vésteinsson. 2005(?). «Samhengið». I Bryndís Sverrisdóttir (red.): Reykjavík 871 +/— 2, s. 14–45. Reykjavík: Landnámssýningin/The Settlement Exhibition.

Pálmi Pálsson. 1895. Árbók hins Íslenzka forleifafjelags. Reykjavík: Hið íslenzka fornleifafjelag.

Pearson, Henry J. 1899. Beyond Petsora Eastward. Two summer voyages to Novaya Zemlya and the Islands of Barents Sea. London: R.H. Porter.

Purchas. 1625. His Pilgrimage. In five books. (Book III). London.

Radner, Joan Newlon (utg.). 1978. Fragmentary Annals of Ireland (innledning). Dublin: Dublin Institute for Advanced Studies.

Ravna, Øyvind. 2002. Kampen om tundraen — Nenetserne og deres historie. Kautokeino: Sámi Instituhtta.

Rekdal, Jan Erik (overs.). 1985. Irsk lyrikk: fra 500 tallet til vår tid. Oslo: Bokklubbens lyrikkvenner.

Rekdal, Jan Erik. 1998. «Parallels between the Norwegian Legend on St Sunniva and Irish Voyage Tales». I Clarke, Howard B., Máire Ní Mhaonaigh og Ragnhall Ó Floinn (red.): Ireland and Scandinavia in the Early Viking Age, s. 277–287. Dublin: Four Courts Press.

Roesdahl, Else. 1993. Vikingernes verden. Vikingene hjemme og ude. København: Gyldendal.

Ross, Alan S. 1981: The Terfinnas and Beormas of Othere. Reprinted with an additional note by the Author. London: Viking Society for Northern Research.

Rygh, Oluf. 1883–1899. Norske Gaardnavne: Oplysninger samlede til brug ved Matrikelens Revision / efter offentlig Foranstaltning udgivne med tilføiede Forklaringer af O. Rygh, bind 11. Kristiania: Fabritius.

Rygh, Oluf. 1900. Norske Gaardnavne bind 4 (Kristians amt).

Rygh, Oluf. 1915. Norske Gaardnavne bind 10 (Stavanger amt).

Rygh, Oluf. Norske Gaardnavne — Gaardnavne i Stavanger Amt. Rev. av Magnus Olsen. 1915. Kristiania: W.C. Fabritius & Sønner A/S.

Sandnes, Jørn 1967. «Trøndelags eldste politiske historie». Historisk tidsskrift 46, s. 1–20.

Sawyer, Peter H. 1982. Kings and Vikings — Scandinavia and Europe AD 700–1100. London: Methuen.

Saywer, Peter H. 2000. «Scandinavia in the Viking Age». I Fitxhugh, William W. og Elisabeth I. Ward (red.): Vikings — The North Atlantic Saga, s. 27–30. London: Smithsonian Institution Press.

Schanche, K. 1992. Den funntomme perioden. NordTroms og Finnmark i det første årtusen e.Kr. FOKprogrammets skriftserie nr. 2. Oslo.

Schanche, Audhild. 2002: «Knoklenes verdi: Om forskning på og forvaltning av skjelettmateriale fra samiske graver». Samisk forskning og forskningsetikk, publikasjon 2 (2002).

Schjødt, Jens Peter. 2009. «Kan myten være virkelighed?» I Ney, Agneta, Ármann Jakobsson og Annette Lassen (red.): Fornaldarsagaerne — Myter og virkelighet, s. 167–180. København: Museum Tusculanums Forlag.

Schurr, T.G., R.I. Sukernik, Y.B. Starikovskaya og D.C. Wallace. 1999. «Mitochondrial DNA variation in Koryaks and Itel’men: population replacement in the Okhotsk Sea Bering Sea region during the Neolithic». American Journal of Physical Anthropology 108, s. 1–39.

Seaver, Kirsten A. 2010. The last vikings: the epic story of the great Norse voyagers. London: Tauris.

Seelow, Hubert. 2009. «Zu den genealogischen Quellen der Hálfs saga ok Hálfsrekka». I Margrét Eggertsdóttir m.fl. (red.): Greppaminni — Rit til heiðurs Vésteini Ólasyni sjötugum, s. 351–364. Reykjavík: Hið Íslenska bókmenntafélag.

Sheehan, John. 2013 (under utg.). «The Woodstown silver assemblage, in context». I Russell, Ian og Maurice F. Hurley (red.): Woodstown: A Viking Age Settlement in County Waterford.

Shetelig, Haakon. 1912. «Vestlandske graver fra jernalderen». Bergen Museums Skrifter. Ny række, Bind II, 1.

Sigurður Líndal. 1969. «Sendiför Úlfljóts. Ásamt nokkrum athugasemdum um landnám Ingólfs Arnarsonar». Skírnir 1969.

Sigurður Vigfússon. 1882. Árbók hins íslenska Fornleifafjelags. Reykjavík: Hið íslenzka fornleifafjelag.

Sigurður Vigfússon. 1884. Árbók hins íslenska Fornleifafjelags. Reykjavík: Hið íslenzka fornleifafjelag.

Sigurður Vigfússon. 1886. Árbók hins íslenzka fornleifafélags. Reykjavík: Hið íslenzka fornleifafélag.

Simoncsics, Péter 1978. «The Structure of a Nenets Magic Chant». I Hoppál, Mihály (red.): Shamanism in Siberia, s. 394–403. Budapest: Akadémiai Kiadó.

Skeie, Tore. 2009. Alv Erlingsson — Fortellingen om en adelsmanns undergang. Oslo: Spartacus.

Smyth, Alfred P. 1975–1979. Scandinavian York and Dublin: the history and archaeology of two related viking kingdoms, bind 1 og bind 2. Dublin: Templekieran Press.

Smyth, Alfred P. 1977. Scandinavian Kings in the British Isles 850–880. Oxford: Oxford University Press.

Stang, Håkon. 1977. Bjarmene — deres identitet, eksistens-grunnlag og forbindelser med andre folkeslag — Et problem i NordRusslands forhistorie. Upubl. hovedoppgave. Oslo: Universitetet i Oslo.

Stearns, Peter. 1994. American Cool. New York: New York University Press.

Steenstrup, Japetus. 1889. «Nogle bemærkninger om Ottars beretning til Kong Alfred om Hvalros og hvalfangst i Nordhavet paa hans tid». Historisk Tidsskrift 1889, 6 (2), s. 95–110.

Stefán Aðalsteinsson. 1996. «Uppruni íslenskra húsdýra». I Guðrún Ása Grímsdóttir (red.): Um landnám á Íslandi — Fjórtán erindi, s. 73–80. Reykjavík: Vísindafélag Íslendinga.

Steffensen, J. 1970–1. «A Fragment of Viking History». SagaBook, Viking Society XVIII (1970–1), s. 59–78.

Steinnes, Asgaut. 1982. Gamal skatteskipnad i Noreg II. Oslo: Det Norske Videnskaps-Akademi.

Steinólfur Lárusson og Finnbogi Hermannsson. 2003. Einræður Steinólfs í YtriFagradal. Finnbogi Hermannsson skráði. Reykjavík: Þjóðsaga.

Steinsland, Gro. 2005. Norrøn religion — Myter, riter, samfunn. Oslo: Pax Forlag.

Steinsland, Gro. 2011. «Origin Myths and Rulership. From the Viking Age Ruler to the Ruler of Medieval Historiography: Continuity, Transformations and Innovations». I Steinsland, Gro, Jón Viðar Sigurðsson, Jan Erik Rekdal og Ian Beuermann (red.): Ideology and Power in the Viking and Middle Ages. Scandinavia, Iceland, Ireland, Orkney and the Faroes, s. 15–67. Leiden: Brill.

Stokes, Whitley og John Strachan (red.). 1901–1903. Thesaurus palaeohibernicus: a collection of OldIrish glosses, scholia, prose and verse. 2. bind. Cambridge.

Stokes, Whitley. 1902. Togail Bruidne Dá Derga — The Destruction of Dá Derga’s Hostel. Paris: Librairie Émile Bouillon Éditeur.

Storli, Inger. 2007. «Ohthere and his world — a contemporary perspective», i Bately, Janet og Anton Englert (red.): Ohthere’s Voyages — A late 9th century account of voyages along the coasts of Norway and Denmark and its cultural context, s. 76–99. Roskilde: The Viking Ship Museum in Roskilde.

Storli. Inger. 2006. Hålogaland før rikssamlingen — Politiske prosesser i perioden 200–900 e. Kr. Oslo: Novus forlag.

Storå, Nils. 1987. «Russian Walrus Hunting in Spitsbergen». ÉTUDES/INUIT/STUDIES 1987 11 (2), s. 117–138.

Sturla Friðriksson. 1996. «Nýting lands». I Guðrún Ása Grímsdóttir (red.): Um landnám á Íslandi — Fjórtán erindi, s. 135–148. Reykjavík: Vísindafélag Íslendinga.

Stylegar, FransArne. 2002. «Hauk Erlendsson og Landnámabók». Innledende essay i: Landnåmabok etter Hauksbók, s. 5–30. Stavanger: Erling Skjalgssonselskapet.

Sundquist, Olof. 2011. «An Arena for Higher Powers. Cult Buildings and Rulers in the Late Iron Age and the Early Medieval Period in the Mälar Region». I Steinsland, Gro m.fl. (red.): Ideology and Power in the Viking and Middle Ages — Scandinavia, Iceland, Ireland, Orkney and the Faeroes, s. 163–210. Leiden: Brill.

Sundquist, Olof. 2013 (under utg). «Gamla Uppsala som förkristen kultplats». I Sundquist, Olof og Per Vikstrand (red.): Nya perspektiv på Gamla Uppsala.

Sveinbjörn Rafnsson. 1974: Studier i Landnámabók — kritiska bidrag till den islændska fristatstidens historia. Lund: Gleerup.

Særheim, Inge. 1985. Stadnamn fortel historie. Om namngjeving, namnebruk og opplysningar i stadnamn. Stavanger: Universitetsforlaget.

Særheim, Inge. 2007. Stadnamn i Rogaland. Bergen: Fagbokforlaget.

Teresjenko, N.М. 1965. Ненецко-русский словарь. (Nenetsiskrussisk ordbok). Moskva: Sovetskaja Entsiklopedija (Советская Энциклопедия).

Tegengren, Helmer. 1965. «Hunters and Amazons — Seasonal Migrations in Older Hunting and Fishing Communities», i Hvarfner, Harald (red.): Hunting and Fishing — Nordic symposium on Life a Traditional Hunting and Fishing Milieu in Prehistoric Times and up to the Present Day, s. 427–492. Norrbottens Museum.

Thorsteinn Vilhjálmsson. 2000. «Old Norse Navigation». I Ingi Sigurðsson og Jón Skaptason (red.): Aspects of Arctic and SubArctic History, s. 362–372. Reykjavík: University of Iceland Press.

Thurneysen, Rudolf. 1921. Die irische Helden und Königsage bis Zum siezehnten Jahrhundert. Teil I und II. Halle: Verlag von Max Niemeyer.

Titlestad, Torgrim. 2005. Vikingkongen — Erling Skjalgsson 963–1028. Stavanger: Erling Skjalgssonselskapet.

Titlestad, Torgrim. 2008. Viking Norway — Personalities, Power and Politics. (Engelsk overs. av Stephen R. Parsons.) Stavanger: Saga Bok.

Tjønn, Halvor. 2009. Vikingenes Russland. Stavanger: Saga Bok.

Tulinius, Torfi H. 2002. The Matter of the North. Odense: Odense University Press.

TurvillePetre, Joan. 1978–1979. «On Ynglingatal». Mediaeval Scandinavia 11, s. 48–67.

TurvillePetre, Joan. 1978–1981. «The Genealogist and History: Ari to Snorri». SagaBook, vol. 20, parts 1–2, s. 7–23.

Þórhallur Vilmundarson og Bjarni Vilhjálmsson (utg.). 1991. Harðar saga, Bárðar saga, Þorskfirðinasaga, Flóamanna saga (forordet). Íslenzk fornrit XIII. Bindi. Reykjavík: Hið Íslenzka fornritafélag.

Þórhallur Vilmundarson. 1980. «Gufá, Gufufjörður, Gufunes, Gufuskálar». Grímnir — Rit um nafnfræði 1, s. 92–98. Reykjavík: Örnefnastofnun Þjóðminjasafns.

Þórhallur Vilmundarson. 1994. Lesbók Morgunblaðsins 26. mars: «Víghóll».

Þórleifur Bjarnason. 1983 [1943]. Hornstrendingabók. Land og líf. Reykjavík: Örn og Örlygur.

Þorvaldur Thoroddsen. 1921. Lýsing Íslands. Kaupmannahöfn: Hið íslenzka bókmentafélag.

Úlfar Bragason. 1986. On the Poetics of Sturlunga. Upubl. doktoravhandling. Berkeley: University of California.

Utvik, Aadne. 1993. Vårt historiske Avaldsnes. En veiviser i det historiske landskapet. Haugesund: Haugesund Avis Forlag.

Utvik, Aadne. 2002. Tusen år ved Karmsundet. Haugesund: Akademisk Fagforlag.

Valante, Mary A. 2008. The Vikings in Ireland. Settlement, trade and urbanization. Dublin: Four Courts Press.

Valdimar H. Gíslason. 2001. «Aðferðir við hreinsun æðardúns». I Jónas Jónsson (red.): Æðarfugl og æðarrækt á Íslandi, s. 109–134. Reykjavík: Mál og mynd.

Vea, Marit S. 1999. «Den fabelaktige Augvald og hans ætt». I Fuglestvedt, Ingrid, Terje Gansum og Arnfrid Opedal (red.): Et hus med mange rom — Vennebok til Bjørn Myhre på 60 årsdagen, bind B, s. 383–392. Stavanger: Arkeologisk museum i Stavanger.

Vebæk, C.L. Kolonisation. 1963. Kulturhistorisk leksikon for nordisk middelalder (KLNM) 8, s. 650–658.

Veer, Gerrit de. 2010. The three voyages of William Barents to the arctic regions (1594, 1595, and 1596). Cambridge: Cambridge University Press.

Vekhov, Nikolai. 2007. «NORTHERN “EASTER ISLAND”». Science in Russia 2 (2007): 44–53.

Vésteinn Ólason. 1987. «Norrøn litteratur som historisk kildemateriale». I Karlsson, Gunnar (red.): Kilderne til den tidlige middelalders historie — Rapporter til den XX nordiske historiekongres Reykjavík 1987. Bind 1, s. 30–47. Reykjavík: Sagnfræðistofnun Háskóla Íslands.

Vésteinn Ólason. 1992. «Dróttkvæði». I Vésteinn Ólason (red.): Íslensk bókmenntasaga I, s. 191–264. Reykjavík: Mál og menning.

Vésteinn Ólason. 1994. «The marvellous North and authorial presence in the Icelandic fornaldarsaga». I Eriksen, Roy T. m.fl. (red.): Contexts of Pre-Novel Narrative. The European Tradition. Berlin: Mouton de Gruyter.

Vésteinn Ólason. 1998. Dialogues with the Viking Age: narration and representation in the Sagas of the Icelanders. Reykjavík: Heimskringla.

Vilkuna, K. 1969. «Kainuu — Kvänland, ett finsknorsksvenskt problem». Acta Academiae Regiae Gustavi Adolphi, vol. XLVI. Uppsala.

Von See, Klaus. 1961. «Studien zum Haraldskvæði». Arkiv for nordisk filologi (ANF) 76, s. 96–111.

Wallace, Patrick F. 1987. «The Economy and Commerce of Viking Age Dublin». I Düwel, Klaus m.fl. (red.): Untersuchungen zu Handel und Verkehr der vor und frühgeschichtlichen Zeit in Mittel und Nordeuropa. Teil IV Der Hand der Karolinger und Wikingerzeit, s. 200–245. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht.

Wamers, Egon. 1985. Insularer Metallschmuck in wikingerzeitlichen Gräbern Nordeuropas. Untersuchungen zur skandinavischen Westexpansion. Neumünster: Karl Wachholtz Verlag.

Weatherford, Jack. 2004. Genghis Khan and the Making of the Modern World. New York: Three Rivers Press.

Weber, Gerd Wolfgang. 1981. «Irreligiosität und Heldenzeitalter: Zum Mytencharacter der altisländischen Literatur». I Dronke, Ursula m.fl. (red.): Speculum Norroenum. Norse Studies in memory om Gabriel Turville-Petre, s. 474–505. Odense: Odense University Press.

Weber, Max. 2005 [1934]. Den protestantiske etikk og kapitalismens ånd. Sverre Dahl (overs.). Oslo: Bokklubbene.

Wellendorf, Jonas. 2010. «The Interplay of Pagan and Christian Traditions in Icelandic Settlement Myths». Journal of English and Germanic Philology (JEGP), Vol. 109.

Whitelock, Dorothy (red.). 1979. English Historical Documents c. 500–1042. Second Edition. London: Eyre Methuen.

Williams, Gareth. 2010. Eirik Blodøks. Hafrsfjord: Saga Bok.

Worringer, W. 1959 [1908]. Abstraktion und Einfühlung: Ein Beitrag zur Stilpsychologie. München: R. Piper & Co Verlag.

Wright, John og Carolyn Hamilton. 1989. «Traditions and transformations: The Phongolo-Mzimkhulu region in the late eighteenth and early nineteenth centuries». I Duminy, Andrew og Bill Guest (red.): Natal and Zululand — From Earliest Times to 1910, s. 49–82. University of Natal Press (Shuter & Shooter).

Ævar Petersen og Karl Skírnisson. 2001. «Lifnaðarhættir æðarfugls á Íslandi». I Jónas Jónsson (red.): Æðarfugl og æðarrækt á Íslandi, s. 13–46. Reykjavík: Mál og mynd.

Ævar Petersen. 1989. «Náttúrufar í Breiðafjarðareyjum». I Árbók Ferðafélags Íslands (1989), s. 17–52. Reykjavík: Ferðafélag Íslands.

Ævar Petersen. 1993. «Rostungar við Ísland að fornu og nýju». I Páll Hersteinsson og Guttormur Sigbjarnarson (red.): Villt íslensk spendýr, s. 214–216. Reykjavík: Hið íslenska náttúrufræðifélag.

Stedsnavnregisteret i Rogaland, Universitetet i Stavanger.

Stedsnavnregister for Utstein (Rennesøy kommune).

Stedsnavnregister for Sola (Sola kommune).

Stedsnavnregister for Avaldsnes (Karmøy kommune).

Örnefnasafn Stofnunar Árna Magnússonar í íslenskum fræðum.

Stedsnavnregistre for gårdene Búðardalur, Geirmundarstaðir, Skarð,

Rauðseyjar, Hvalgrafir, Rúfeyjar, Hvarfsdalur, Heinaberg, Frakkanes, Akureyjar, Ólafseyjar og Purkeyjar i Skarðshreppur, Dalasýsla.

Stedsnavnregistre for gårdene Ballará og Dagverðarnes i Klofning-shreppur, Dalasýsla.

Örnefnasafn Stofnunar Árna Magnússonar í íslenskum fræðum.

Örnefnasafn Stofnunar Árna Magnússonar í íslenskum fræðum.

Stedsnavnregister for gården Skarðseyjar, Dalasýsla (skrevet av Lúðvík Kristjánsson). Kilde: Kristinn Indriðason bonde på Skarð.

Örnefnasafn Stofnunar Árna Magnússonar í íslenskum fræðum.

Stedsnavnregistre for gårdene Kaldbakur, Byrgisvík, Veiðileysa og Kjós i Reykjafjörður, Árneshreppur, Strandasýsla.

Stedsnavnregistre for gårdene Hesteyri, Slétta, Grænahlíð og Ritur, Skáladalur, Sæból, Garðar, Lækur, Staður, Þverdalur, Efri Miðvík, Neðri Miðvík, Stakkadalur, Látrar, Rekavík bak Látur, Tunga, Glúmsstaðir, Atlastaðir, Prestvíkur og Almenningar, Kjaransvík, Hlöðuvík, Hælavík, Hælavíkurbjarg, Rekavík bak Höfn, Höfn og Horn i Sléttuhreppur, Norður Ísafjarðarsýsla.

Stedsnavnregistre for gårdene Smiðjuvík á Ströndum og Barðsvík á Ströndum, Grunnavíkurhreppur, Norður Ísafjarðarsýsla.

FransArne Stylegar, блог:

http://arkeologi.blogspot.com/2011/05/

avaldsnesvestnorgeslejre.html

Álvur kongur: http://heimskringla.no/wiki/%C3%81lvur_kongur

Stolt Herr Alf i Svenska fornsånger:

http://runeberg.org/fornsang/1/0034.html