— Я знаю одно место, — сказал Ларсен, — где можно спокойно покурить.

И путешественник так уверенно повел меня по залам Музея этнографии, будто провел здесь не три дня, а всю жизнь.

Посетителей в Кунсткамере и так бывает много, а в дни юбилея ей мог бы позавидовать и Эрмитаж. Негр внимательно рассматривает древо происхождения человека, японец фотографирует хижину батаков, неизбежная «девушка с блокнотиком» непонятно что записывает у одного из стендов, у соседнего — группа школьников слушает рассказ о трагической судьбе аборигенов Австралии, мальчишки в форме ремесленников застыли в восторге перед индейцами племени сиу.

Наконец Ларсен привел меня к лестнице, ведущей на чердак. Мы перепрыгнули через барьерчик, с помощью которого администрация музея давала понять вездесущим посетителям, что на чердаке нет ничего достойного обозрения, поднялись на один марш и уселись на подоконнике. За окном, между крышами домов, был виден кусочек серой холодной Невы и шпиль Адмиралтейства на том берегу...

— С Россией я связан давно, — сказал Ларсен. — Больше двухсот лет. Не улыбайтесь. Я не так стар. Просто моя жена — пра-пра... не знаю уже сколько — правнучка Беринга. Ну да, того самого полярного путешественника...

За день до нашего разговора на лестничной клетке датский ученый Ларсен подарил музею эскимосскую одежду. А ровно за двести пятьдесят лет до этого Петр Первый, побывав в Копенгагене, «по возвращении, благоволив посетить Кунсткамеру, принес с собой половину каравая окаменелого хлеба — подарок Его Величеству в Копенгагене, где хранится другой такой же участок. Также род деревянных котов, в Лапландии употребляемых, которые Государь потребовал к замену хранившихся в Кунсткамере того города русских лаптей».

— Как видите, — продолжает Ларсен, — датско-русские научные связи имеют долгую историю. И начинались они на самом высоком уровне.

Ларсен улыбается и набивает трубку.

— Расскажите о себе, — прошу я. — О своих последних путешествиях. Насколько я знаю, в своей работе вы и сейчас сотрудничаете с советскими учеными.

— Еще бы. Уж не говоря о традициях, которые я обязан поддерживать, тема моей работы связана с темой советских археологов-полярников. Я изучаю историю эскимосов Канады, Аляски, Гренландии — Сергеев исследует стоянки эскимосов Чукотки[1].

Ларсен достает блокнот и чертит длинную линию, идущую от берегов Сибири, через весь север Америки, к Гренландии.

— Заселение Америки вообще шло через Сибирь. Эскимосы были одной из последних волн миграции. И маршрут их мы можем проследить по раскопкам могильников. В северо-восточной Сибири, в Канаде и Гренландии мы находим тот же орнамент, те же орудия труда. Давайте спустимся вниз, я покажу вам кое-что на месте, в зале.

Ларсен снова идет впереди меня длинными размеренными шагами, шагами путешественника, который прошел всю северную Канаду, полярной ночью пересек на лыжах Гренландию, исколесил Аляску и открыл целый ряд древних стоянок эскимосов в местах столь отдаленных, что совсем недавно люди, лишь добравшиеся туда, становились всемирно известными. А Ларсен там работал, месяцами выковыривая из вечной мерзлоты обломки костяных крючков и смерзшиеся клочки одежды. Передо мной по теплым и обжитым залам советского музея шагает наследник Пржевальского и Беринга, Колумба и Обручева, один из удивительных и неутомимых людей, которые ради обогащения человеческих знаний о нашей планете выбирают неуютную судьбу первооткрывателя.

Ларсен останавливается у стендов, посвященных народам полярной Америки и Алеутских островов. Он продолжает рассказ об эскимосах, иллюстрируя его аккуратно разложенными предметами их быта и искусства. А рядам такие же стенды, посвященные алеутам, тинклитам... И прямо над головой Ларсена висит небольшая фотография человека, которому мы обязаны тем, что все эти коллекции попали в этнографический музей.

— Кстати, у вас замечательная этнографическая коллекция. Наверное, лучшая в мире. Кто был этот человек?

И Ларсен показывает на фотографию...

Жил-был отставной унтер-офицер. Служил при Его Императорского Величества Кунсткамере. Был у унтер-офицера сын, крещенный Ильей. Унтер-офицер Вознесенский был беден и притом инвалид — в войну с Наполеоном ранило его. И потому образования сыну дать не мог, хотя и желал того.

А мальчишка Илья имел к науке привязанность. К зверям всяким, к чудесным вещам и диковинкам, свезенным в Кунсткамеру стараниями многих людей и в том числе государем Петром Алексеевичем.

С восковой персоны покойного монарха унтер-офицер собственноручно пыль по утрам сметал. Велик был ростом государь. И умом велик. Не будь его — не было бы в Санкт-Петербурге столь славного музеума, в который люди со всех стран подивиться съезжаются.

Многие экспедиции ездили по свету — и в Сибирь, и в Южные моря, и даже в Бразилию, — все, что найдут, музеуму привозят. А если кругосветное плавание — Литке ли, Ивана Крузенштерна, — обязательно в музее новые ящики появятся, только успевай распаковывай и по местам расставляй.

Правда, бывало, не только в музей, но и из музея тащили. Известный случай прискорбный при Анне Иоанновне произошел, когда в Петербурге Ледяной дом возвели. Устроили в нем свадьбу шуту царскому Головину. Тогда все, какие были, диковинные одежды из Кунсткамеры на потешный парад забрали, а обратно, считай, почти ничего не вернули...

Унтер-офицер Вознесенский проходит по залам. Все в порядке. На столике у входа книга лежит — не меньше библии. Это покойный Осип Беляев, надзиратель музейный, каталог написал. Из каталога про многое узнать можно. И про крокодилов, и про нравы китайские, и про токарный станок Петра Великого, и про то, как Кунсткамера начиналась.

Убравши в залах Кунсткамеры, Вознесенский шел к большому глобусу. За ним и сын его Илья увязывался. С малых лет при музее мальчишка — про все расскажет лучше иного академика. Хотя бы про чудесный глобус этот.

Когда Петр Первый был за границей, он решил собирать всякие диковины, чтобы люди смотрели на них и учились. Привез он их домой немало, но на этом собирание не кончил. Купил еще тысячу предметов у аптекаря Себы, у натуралиста Рейша. А потом призвал Рейша, чтобы расставить экспонаты по порядку и устроить Кунсткамеру. Петр приказал отдать под нее Кикины палаты — новый дом в два этажа. Там были расставлены все диковины, и их любой человек мог осмотреть бесплатно. Пожалуй, это был первый в мире бесплатный государственный музей.

Случилось это двести пятьдесят лет назад.

Потом построили для Кунсткамеры специальный дом. Круглый зал в нем для готторпского глобуса.

Равного этому глобусу в мире не было. Сделал его в 1664 году мастер Андрей Буш по чертежам географа Олеария. В диаметре глобус имел шесть аршин, и внутри него, куда можно было подняться по лестнице, стояли скамья и стол.

В новое здание Кунсткамеры глобус везли сто человек. Двадцать пять плотников «для дела ящиков работали, для мосту и протчая надлежащая машины». Глобус подняли на третий этаж и лишь потом возвели над ним своды.

Сам Петр не дожил до этого славного дня. В музее поставили его восковую «персону», сидящую на кресле. Все вещи Петра, его токарный станок, и люстру, выточенную им из дерева, и башмаки, сделанные царем, тоже поместили в Кунсткамеру.

А через двадцать лет ночью над Петербургом загремел набат. В Кунсткамере пожар. Пока прискакали пожарные, пока принялись за дело — половина музея сгорела. Сгорели коллекции Беринга и Мессершмидта, сгорело многое из того, что собирал сам Петр. И, как ни старался скрыть потери начальник канцелярии Академии Шумахер, в Петербурге стало известно, что сгорел и готторпский глобус — только медные обручи остались.

Ломоносов записал тогда в дневнике: «Разные были о сем пожаре рассуждения, говорено и о Герострате, но следствия не произведено надлежащего».

Академия наук решила сделать русский глобус, не хуже готторпского. И сделать его, не приглашая мастеров из-за границы.

Новый глобус был размером больше готторпского. Сделали его «с учетом случившихся на Земле перемен и обогативших землеописание открытий».

Если подняться в Академический глобус по лестнице, то увидишь внутри обширное помещение, в котором, как и в готторпском, стоят стол, скамья и на столе глобус поменьше. На внутренних стенах нарисовано звездное небо — «звездный свод и светила во всем движении».

Когда приходили именитые гости, им приносили вина и еду прямо в глобус. Этот глобус поставили во дворе, а в круглом зале, где стоял старый, был устроен конференц-зал Академии наук, в котором заседали академики.

Илья Вознесенский, сын унтер-офицера, так и остался при музее. Он научился мастерить чучела птиц, а академик Брандт, которому мальчишка своей серьезностью и прилежанием понравился, рассказал ему о разных минералах. Читать-писать Илья научился еще в церковноприходской школе, а что дальше узнал, так это из книг музейной библиотеки и от лицеистов знакомых.

Взяли его в экспедицию за птицами — довольны остались. Но, вернувшись, продолжал Илья чучела набивать да ящики строгать для новых музейных диковин.

Потом стал парень помощником препаратора. Но дальше никакой надежды продвинуться не было.

И тут случилось такое: Академия наук получила изрядную сумму денег, чтобы послать ученого на Аляску — собрать там зоологические коллекции.

Стали вопрос обсуждать, кого послать. Ехать-то надо на три, а может, и на четыре года. Места там дикие — горы, леса, полярная ночь. Жить придется порой в нужде и лишениях.

Тут и пришла академику Брандту светлая мысль в голову. Послать парня безродного, но неглупого и знающего не меньше другого адъюнкта. Послать помощника препаратора Вознесенского, которому все равно в Петербурге, кроме как чучела набивать, другой работы не найдется. Послать Илью Вознесенского, который ради науки хоть всю землю пешком обойдет.

Брандт уговорил несогласных. Бриг «Николай» отплыл из Петербурга, увозя пассажира — двадцатилетнего юношу, собой крепкого и в движениях не быстрого, но уверенного.

Четыре месяца прошло, прежде чем «Николай» добрался до Бразилии. Еще три — и, обошедщи мыс Горн, бриг достиг Чили. Пока набирали воды да закупали продовольствие, путешественник Вознесенский высадился на берег.

Вернулся он с последней шлюпкой. Был, как рождественская елка, увешан корзинами, ковриками, кувшинами. К подбородку прижимал череп ламы и толстый, разбухший за поездку блокнот. Улыбчивый носильщик тащил за ним еще два мешка с образцами камней да шкурами животных. До самого Новоархангельска Вознесенский разбирал образцы, купленные в Чили.

На корабле любили Илью, прозвали в шутку «академиком». «Академик» не чурался работы по судну — рук не хватало, а он был молод, силен и больше похож на матроса-первогодка, чем на исполнителя важной, миссии Российской Академии. И еще Вознесенский учился. Латынь давалась нелегко — а без латыни какой ты зоолог? Испанский выучил еще до Чили. Алеутскому штурман обучил — зимовал он дважды с алеутами на Командорских островах. Первого мая 1840 года, через год плавания, «Николай» бросил якорь в бухте Новоархангельска.

Через месяц по приезде Вознесенский отправился на юг, в Калифорнию. В планы экспедиционные поездка эта не входила, да шкипер промысловой шхуны согласился принять Илью на борт — как уж таким случаем не воспользоваться?

Два года Илья по Калифорнии колесил. Загорел, в плечах раздался. Жил среди индейцев, едва под испанскую пулю не попал.

В Петербурге от Вознесенского никаких вестей. То ли пропал помощник препаратора, то ли с поручением не справился, а сознаться боится. Покровителю Вознесенского, академику Брандту, при встречах коллеги злые шутки отпускают.

Но вечером как-то в сорок втором году прибежал к академику курьер. Корабль пришел из Америки, ящики там какие-то. Написано: для Академии. Сто ящиков, не меньше.

А еще через два дня, на заседании Академии, Брандт героем ходил. Не обманул его надежд унтер-офицерский сын. Каждый экспонат с описанием, да еще по-латыни. Чучела набитые, камни, одежда. Как только препаратор успевал?

А он успевал. Готовился в то время в первую экспедицию по Алеутским островам и времени даром не терял. Коллекции сортировал, со знакомыми промышленниками к индейцам ездил. Уже не как новичок, как старожил и настоящий ученый. Много лет пройдет и напишет один из добровольных учеников Ильи Загоскин: «Зоологический же препаратор Вознесенский независимо от своих трудов на пользу Императорской Академии наук успел во многих из нас вдохнуть страсть к собирательству естественных предметов в стране до того времени столь мало известной ученому свету».

Пришло письмо из Академии. Разрешение продлить путешествие еще на три года, если есть охота к дальнейшим странствиям. А Вознесенский письмо только через полгода увидел. С алеутами на промысел ходил, все острова излазил, по-алеутски так говорить научился, что старики удивлялись, не верили, что не с малых лет здесь проживает.

Как-то в переделку попал. На морского бобра охотились, в море ушли.

Шли по морю цепью. Байдарка за байдаркой. Кто первый бобра увидит — весло поднимет. Все в круг съезжаются и ждут, пока бобр вынырнет. Первый раз он под водой двадцать минут пробыть может — Илья проверял по часам, потом уже меньше. На пятом-шестом нырке бобра и закалывают гарпуном. Илья размахнулся — неудачно. Байдара под волну попала, перевернулась. Вода ледяная, одежда книзу тянет. Хорошо, подоспели другие охотники. Смеялись, правда, но на берегу Илье долю выделили. Как настоящему охотнику.

Специальная конференция Академии наук постановила:

«Считать, что миссию свою помощник препаратора Вознесенский выполнил с самоотвержением и совершенным успехом... Ученые плоды этой замечательной экспедиции богатством и разнообразием и важностью превзошли все ожидания Академии».

А дальше что? А дальше поселился Гумбольдт российский при музее и стал следить за распаковкой и сортировкой коллекций. Будущее, несмотря на приветствия первых дней, было туманнее, нежели в самые трудные годы странствий.

Академия наук обратилась к его величеству с просьбой утвердить путешественника, несмотря на молодость его, консерватором музея. Да и кто, кроме Вознесенского, мог, в самом деле, разобраться в море экспонатов, кто больше знал о Камчатке, Америке, Тихом океане?

Пришел ответ: «Ни происхождение, ни воспитание не дают ему права на занятие классной должности...»

Куда там! Ты хоть разбейся, хоть снова Америку открой, но ежели ты безроден...

А Илья знал языков два десятка, весь мир повидал — так что среди ученых робеть не приходилось.

Шесть академиков создали себе бессмертную славу, разбираясь в сокровищах коллекций Вознесенского, — он же ни славы, ни достатка не добился. Чтобы денег заработать, делал чучела на заказ и только урывками, по вечерам, приводил в порядок дневники и записи. Потом все-таки получил чин. И орден Станислава третьей степени. И избрали его действительным членом Географического общества, действительным членом Энтомологического общества. И даже удостоился личной благодарности императора. Нет, не за путешествия, не за заслуги перед наукой. Сделал чучело «Лорда» — любимого коня его императорского величества. И тем угодил нежданно.

И рано умер. Не оставив дочери ни гроша.

Коллекции Вознесенского разобраны, но архив его еще по сей день полностью не изучен. Только теперь приступают к этому. Вновь открыты рисунки путешественника, прочитываются дневники. Фотография его заняла почетное место в музее, рядом с коллекцией полярной Америки, равной которой нет во всем мире.

Многие из американских племен, которые изучал Илья, вымерли за последнюю сотню лет, другие — забыли обычаи своих предков. И предметы их быта, труда и искусства сохранились только в ленинградском Музее антропологии и этнографии имени Петра Великого АН СССР.

Заслуга в том безродного помощника препаратора.

— Я не знал о нем раньше, — говорит Ларсен и крутит в руках свою темную прокуренную трубку.

Ларсену, по-моему, понятен Вознесенский. Ведь он тоже ходил дорогами Ильи и ночевал в эскимосских поселках. Ларсен всматривается в лицо Вознесенского на старинной фотографии. Но что на ней разберешь?

Потом мы возвращаемся в нашу курилку. Нам пора прощаться, а то бы я рассказал Ларсену и о других Вознесенских, плоды труда которых выставлены в музее. Вот мы проходим мимо папуасской коллекции Миклухо-Маклая, мимо индийского собрания супругов Мервартов, замечательных ученых, исколесивших за много лет самые дальние уголки Индии и Цейлона, мимо коллекций Литке и мимо зала, открытого совсем не так давно, — зала хорезмских коллекций Толстова...

И, как бы совсем невпопад, Ларсен говорит прощаясь:

— И все-таки он был счастливым человеком.

Это о Вознесенском и о других ученых, идущих по свету.

См. «Вокруг света» № 8 за 1964 г., статью А. Никитина «Сокровища Уэлена».