© Роман Игнатьев, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Морозный рассвет, туман.

В стекло постучали. Фома съежился на заднем сиденье, точно потревоженный паук. В окно просунулась бритая морда в фуражке. Фома стряхнул с себя невидимый пепел и взялся за ручку стеклоподъемника.

– Давно в овраге кукуешь?! – спросил капитан полиции.

– Ночью сорвался. Скользко, – ответил Фома.

Полицейский осмотрел потрепанный салон, шмыгнул носом и обернулся.

Грохотала колонна военной техники: бесконечная охряная многоножка тянулась на запад, к столице и дальше: там для нее приготовлено место, где настанет час разбиться на пульсирующие шматки и расползтись по черным углам. На бэтээрах сидели солдаты и смачно курили, то и дело поправляя автоматы.

Светало, и сквозь низкие облака пробивалось слепящее алебастровое солнце. На широком поле под обрывками туманной пелены высыхала земля, влажная и податливая.

Грузовик вытянул из кювета старенький «рено» и, отцепившись, уехал. Фома осмотрел машину – пара пустяковых вмятин – и сел за руль.

– А чего тут дрыхнул-то? – спросил капитан.

– Вспотел, потом знобило. Температура поднялась. Простудился.

– Бухой был? Или вещества принимаешь?!

– Не практикую и не употребляю, гражданин полицейский.

– Пластик давай, паспорт, все сюда!

Рассматривал долго; изучал худое лицо на фото, сравнивал с раздавшейся рожей напротив: волос меньше и землистый цвет лица. Вернул документы и проверил багажник, запаску, посветил фонариком в распахнутый бардачок и на днище машины.

– Ну-ну. – Полицейский цокнул языком и спросил: – В курсе, что можешь застрять в Костугае?

– Не хотелось бы.

– Вообще-то, приказ не впускать, – сморщился капитан, ожидая возражений. Но вдруг передумал, вырвал у Фомы паспорт и глянул на место рождения. – Здешний, что ли?

– Деда хоронить еду, – соврал Фома.

– В области неспокойно, так что береги башку и не дрыхни за рулем, – смягчился капитан и грохнул ладонью по крыше. – Кати отсюда!

Колонна все ползла, появились зенитные установки, им не было числа. Полицейский залез в служебный «форд», включил мигалку и поторопился вслед за техникой.

Фома со второй попытки завел машину – аккумулятор давно под замену – и свернул с обочины на пустое и мокрое от ночного дождя шоссе. Его «логан» разгонялся медленно, чертыхаясь пластиком гремучего салона. Впереди замаячил указатель «Костугай» – сто семьдесят шесть километров.

На Фому навалился невыносимый кашель; холод въелся в кожу и кости. Футболка промокла от пота, надо бы поменять. Фома выругался и свернул на АЗС. Порылся в сумке, нашел сухую майку и переоделся. Кожа покрылась мурашками, снова набросился кашель, Фома прослезился. Не от обиды или боли, просто таким неистовым и приставучим был этот кашель. Болезнь бралась за него всерьез. Хлебнув из термоса лимонного чая, он снова уселся за руль. Сентябрь ему не благоволил, после ночного ливня туман застлал дорогу.

Позади «логана» осталась помпезная въездная стела, украшенная голубями и торгашескими баркасами. Погода окончательно испоганилась, над дорожной лентой выстилалась беспробудная серь. Машина остановилась напротив кафе «Кормилец», где когда-то подавали крафтовое пиво, варившееся на заднем дворе. Внутри воняло чесноком и кислым тестом. За широким сосновым столом обедали дальнобойщики. Официантка Марина встретила Фому наглой улыбкой.

– Какие люди в Голливуде! Проездом иль погостить?

– Почем манты, Мариш?

– Извиняй, но мантов нету.

Фома сощурился, снял куртку и прошел в туалет. Справив нужду, он решил покурить, но вспомнил, что не покупал про запас, да и врачи ему запретили, угрожая раком легких. Фома плевал бы на них, но кашель по морозцу становился тяжелее. Он сполоснул усталое лицо, напечатал в мессенджере жене пару слов – «доехал, не волнуйся» – и вернулся к бездельничающей Марине.

– Чего ты тут? – спросила она.

– Дед у меня помер.

– На похороны приехал?

– Не, уж полгода как в гробу лежит.

– Наследство, значит, делить?

– Не, все не то. – Он помедлил и ответил: – Вообще-то, по работе.

Нутро его запросило коньяка. Выпьет, заснет за рулем и втемяшится в полированный зад какого-нибудь бедолаги. Или в столб, и башкой расшибет стекло, крови натечет – потом убирать замучаются. Такие скверные мысли да поутру. Фома встрепенулся.

– Вареники-то хоть есть? – спросил он.

– Ага, – кивнула Марина. – С картошечкой.

Вместе со слякотным воздухом дальнобой в кожаной куртке впустил в кафе пришлую псину, лохматую и костлявую. Она жалась к мужику и скулила. Дальнобой пнул пса в сторону Фомы и зыркнул так, словно прочитал его мысли и готов был ответить кулаками. Собак Фома любил с детства. Родители животину запрещали, и тогда они с пацанами смастерили шалаш на болоте и прикормили болтавшуюся в окрестностях дворнягу. Дворняга жила у них все лето, жрала сосиски, батон и макароны по-флотски. Пса кликали Вандам, и он отзывался. Возможно, у клокастого скитальца имелась тысяча имен и каждое он помнил и отвечал любому, кто эти имена изрекал.

Фома взглянул на тощую дворнягу, крутившуюся возле дальнобойщиков. Они громко спорили о диаметре шин, маршрутах, зарубежной политике. Один водила выудил из тарелки с борщом кусок костлявой свинины и бросил на пол. Собака с чавканьем сожрала подачку.

– Как дочурка? – спросил вдруг Фома, дожидаясь заказа.

– Только о папке и треплется. Но я ее хрена с два ему отдам! – Марина тяжело вздохнула, поправила передник. Ее свинцовое лицо иссохло, глаза неясного цвета словно провалились вглубь черепа. Она не была даже мимолетно привлекательной. Вещала тягуче и тоскливо: – Папке ее все мозги скоро отобьют, а он, дурень, радуется.

– Тиктак до сих пор дерется?!

– Не зови его так! – Она помрачнела.

Мужик в кожанке встал из-за стола, сунул в зубы сигарету и, проходя мимо пса, дал ему носком в бок. Дворняга взвизгнула.

– Приют собачий где тут у вас? – спросил Фома.

– Городская псарня на Высоцкого вроде есть. Хотя там умиральник, кормят чем попало. И в колхозе у Заруцкого, это на Сермяжках, за городом.

– Напиши, куда ехать.

Подоспели вареники. Фома запихнул в себя полпорции, откашлялся и побрел к выходу. Оставшиеся вареники отдал псу, приманил его и вывел на улицу. Мужик в кожанке спрыгнул с подножки своей «скании», закурил и поплелся в сортир. Фома почесал у дворняги за ухом, убедился, что не цапнет, и предложил прокатиться.

Распогодилось: сквозь тучи пробивалось робкое солнце, пусть сырость и выстуживала ноги. По шоссе промчался очередной полицейский кортеж, на сей раз в сторону города. Фома решил наказать живодера, подобрался к фуре и, вынув из кармана куртки мультитул, вспорол им шины грузовика. Дальнобой заметил и заорал матом, силясь догнать вандала и разбить камнями стекло удирающего «логана». Пес потявкивал на заднем сиденье и облизывался после сытного завтрака.

Центр Костугая Фома миновал быстро: ни пробок, ни долгих светофоров. Главная улица забита сталинками и хрущевками, новых построек днем с огнем, зато на каждом шагу золотые купола. Народ бродит смурной, будто что-то потерял да позабыл, что именно. Редкая молодежь глохнет в наушниках, чтобы не слышать заунывный гул провинциального города. А люди постарше торопятся завести мусорный разговор – им что бытовой будничный шум, что побыть наедине с собой – невыносимо! Машины уныло и вхолостую сигналят, лишь бы напомнить самим о себе, проснуться.

Фома свернул на гравийку, под колесами зашуршало. Пес по новоиспеченной кличке Буран залаял громче, ему звук шуршащих шин не нравился. Острова Сермяжные, где когда-то пыхтел стекольный завод, соединялись с материком узким дырявым мостиком. Фома прокрался по нему над рекой Выкшей и скатился по пологой горке к забору. Вышел, выпустил пса и осмотрелся. На том берегу среди сосен по линии вычищенного берега он увидел нагромождение серых юрт и новых изб, собранных из бруса; в загонах паслись козы, на лужайке пощипывали жухлую траву коровы. Играла струнная мелодия, о чем-то громко спорили две бабы, но слов Фома не разобрал. Перестав глазеть, Фома позвонил в звонок на заборе, позвал хозяина фермы. Скрипнула калитка, и возник высоченный патлатый парень в плаще поверх белой майки и семейников. Физиономия у Аркаши была вытянутая, нос с горбинкой, заячья губа и мощный кадык. Аркаша запахнулся, и Фому обдало тошнотворным застарелым запахом пота. Аркаша поправил покосившиеся очки и протянул узкую с длинными пальцами ладонь. Фома пожал, но Аркаша не ответил, и у первого создалось чувство, что он лапает труп.

– Ты кто такой? – спросил Аркаша.

– Пса привез. У вас питомник, говорят.

– Говорят – петухов доят. – Он хихикнул. – А кур больше не становится.

– Чего?

– Тот, что ли? – Аркаша кивнул в сторону Бурана, который лаял на птиц, скользящих над рекой. – И сколько дашь за приют? Нисколько?! Хера се! – Аркаша почесал немытые волосы. – Лады, пусть остается. Ничё собачатина вроде.

– Его Буран зовут.

– Угу. Бывай, – и пробубнил: – Заводят, бляха, а потом не знают, как сплавить.

Аркаша загнал пса на территорию фермы и заперся. Фома поехал в гостиницу.

На территорию фабрики впустили сразу: пропуск Фома оформил загодя. А вот у приемной просидел часа полтора, дожидаясь, когда отсовещаются. Наконец собрание завершилось, и сухощавый дед в строгом костюме позволил войти, сообщая на ходу:

– У нас тут текстильное производство, и то пара цехов. Если б госзаказ осваивали, металл плавили – оно, конечно, другое дело.

Старику принимать трудные решения – раз плюнуть, на посту более пятнадцати лет. Но все же он ерзал в своем широком и определенно мягком кресле. Тут вопрос уважения. Дед этого сонного паренька пахал на фабрике практически с рождения, его фотография прикноплена к доске почета перед проходной.

– Виктор Владимирович, у нас была договоренность. Ехал полдня. – Фома кашлянул, прочистил горло. – Отказ проще по телефону сообщить. Вы же обнадежили.

– Так и есть, так и есть, – кивнул старик, позвонил секретарю и попросил два кофе.

– Пару дней назад вам бы пригодились наши станки?

– И сейчас нужны. Только денег нет.

– А вчера имелись? Куда же они испарились за ночь? Вас ограбили?!

– Начинаете дерзить, юноша!

– Простите, но я расстроен. – Фома ослабил ворот рубашки и расстегнул пиджак. Секретарша принесла вонючий и приторный кофе.

– Коньячку, может? – спросил директор.

– За рулем я.

Виктор Владимирович понимающе кивнул и вытер побелевшие от капучино усы. Кабинет был скромный; на стене, сбоку от окна, висела репродукция Дейнеки «„Здоровый дух требует здорового тела“. К. Ворошилов». Напоминал мужчина Гагарина. Виктор Владимирович закурил, разогнал терпкий дым ладонью и указал на стену:

– Познакомился я как-то с Александром Александровичем на выставке в Брюсселе. Мне тогда восемнадцать исполнилось, с отцом-дипломатом напросился. Ничего мужик был, крепкий творец. Твоему деду, правда, картины его не нравились, мазней называл. – И после короткой паузы добавил, что на новые станки нет средств, только что заблокировали на совещании. Он-де был уверенный, а ему спонсоры шиш показали. И оттого страшно неприятно и хочется чем-то загладить вину.

– С дедом вы дружили, что ли? – спросил Фома.

– Ну не то чтобы прямо в десны лобызались. Суровый он у тебя, но последние деньки не бог весть как провел.

– На природе с людьми его возраста все лучше, чем в пыльной квартире.

Директор качнул седой головой и кому-то позвонил. Разговор закончился скоро, и, положив трубку, Виктор Владимирович попросил Фому съездить в дом престарелых. Им шкафы нужны для персонала, сушильные вешалки и вообще всякого по мелочи. Есть такое в производстве? Каталог рассматривал, вроде было.

Фома кивнул, допил кофе и ушел, толком не попрощавшись. Позвонил в машине жене Милане – она изучала очередной курс по 1Т. Объяснил, что не выгорело, что скоро вернется и обновит резюме. Пригорюнившись, она сочла необходимым дежурно поддержать мужа, выжав стандартные «не парься», «все наладится», «может, не уволят еще» и прочее. Фома знал, что уволят, ему намедни выпало последнее предупреждение.

Узкая дорожная лента петляла по сосновому бору. Асфальт был ровный, с разметкой. На пути возвышались вековечные деревья, они закрывали собой небо. Возник забор, выкрашенный совсем недавно синей краской. Табличку пансионата «Рябово» обновили лет пять назад, раньше ее не было. Фома давненько навещал деда, целая жизнь прошла. Клумбы запущены, на жухлой траве рыжели поздние яблоки. Фома приоткрыл окно, и в нос ударил приторно-прелый запах гниения. Усадьбу отреставрировали меценаты. Сначала из нее сделали ночлежку, а затем пансионат. Соединившее в себе эклектику и модерн, здание усадьбы вмещало около сотни стариков и дюжину персонала. Покатая крыша отливала золотом, в окнах, несмотря на день, горел свет. Фома оставил машину у неприметной постройки, показавшейся ему сараем. Прошел к центральному входу.

Фому встретили постояльцы, сидевшие на туристических стульях и укутанные в теплое тряпье. Они чиркали карандашами в скетчбуках. На крыльце пансионата свежевыбритый седеющий мужчина в рясе что-то декламировал вдохновенно. Фома посчитал слушателей – девять дам и один дедок. Оратор заметил Фому, но никак не среагировал и продолжил проповедь. Фома присел на большой камень, лежавший на скошенной траве. Вещал пастырь мутно, Фома не улавливал связи, но сослался на то, что слушал не с начала. Однако Фоме показалось странным, когда оратор выдал следующее: «…и быть вам каждому в силах стать собеседником мангыса[1], ибо мангыс не есть проклятие или наказание за грехи, не есть мытарство во благо кончины, но есть испытание ради перерождения каждого из вас. Наш владыка милостив и щедр, потому что честен с этим миром на протяжении веков! Станьте и вы честными с собой, и мангыс обратит ваши взоры в ту бездну, откуда вам не выбраться несчастными…». Фома с недоумением оглядел кивавших стариков. Проповедь кончилась, оратор спустился с крыльца и скрылся за усадьбой. Взревел мотоциклетный двигатель, и тут же блеснул люлькой «Урал». За «рогами» мотоцикла устроился сменивший рясу на косуху проповедник. Фома тронул за плечо престарелую даму и справился о сущности лектора. «А-а, – расплылась она в беззубой улыбке, – это отец Христофор, он готовит нас к праведной смерти».

Петра Петровича, заведующего пансионатом, Фома обнаружил на задворках периметра стоящим на краю высокой лестницы, упертой в столб. Снизу ему раздавала советы пара мужичков, но Петр от них отмахивался. Фома выкрикнул приветствие, обернулся один из советчиков и рявкнул:

– Чего надо?!

– Петр Петрович мне нужен, вот что.

– Занят он – не видишь?!

– Что там? – спросил Петр Петрович. Он был угловат, несмотря на выпирающее пузо, а лицо казалось волевым, но уставшим.

– Виктор Владимирович вам звонил насчет меня.

– Витька, старый хрен, вечно пригонит мне какой-нибудь геморрой. – Он спустился на несколько ступенек, сунул отвертку в карман. – Ты чей-то внук, что ли? Витька сказал, твой дед у нас содержался.

– Борис Захарыч Бессонов. Внук я его.

– Захарыча помню, только хоронили. Тебя – не помню. – Петр почти спустился на землю, но что-то его будто удерживало. – Видишь, камеру вешаем. Будем волков отслеживать, а то наглеть стали.

– Уделите минутку, Петр Петрович, – попросил Фома без надежды.

– Дед твой помер быстро, не мучился, – сказал он и все-таки ступил на землю. – А такой молодцеватый. Жалко старика. Всех жалко, но этот пожить бы мог. Не срослось.

– Мне б с вами о деле поговорить.

– Ну да. – И после паузы как будто очухался и затараторил: – Есть, значит, нужда в шкафах, там, стеллажах. Штук по пятьдесят надо. Это все на склад и в гараж. Мить, ты пришлешь пареньку список?

Бухгалтер хмыкнул и кивнул, попросил снабдить электронной почтой.

– Вспомнил! У Захарыча ж дневники остались. Родня забирать не стала. Ты-то глянешь?

Фома пожал плечами и согласился забрать, если только записей там не на контейнер. Петр Петрович заверил, что всего одна папка, а в ней три тетради. Сам он их не изучал, потому как неучтиво это, а вот родственники могут и полистать.

В затхлом уголке, занимаемом главбухом, Фома получил адрес электронной почты, техническое задание и папку с дедовскими тетрадями. Уходя, Фома спросил про священника. «Отец Христофор, – буднично пояснил главбух, – примиряет стариков со смертью. А на мотоцикле, потому что байкер, филиал „Ночных волков“».

На скамейке, под гудящими на ветру соснами, Фома отвинтил крышку термоса, налил чая и развернул бутерброд с колбасой и сыром. Он сделал глоток и закашлялся; приступ был долгий и выматывающий: лились слезы, лицо покраснело. Когда кашель утих, Фома шмыгнул носом и вытерся. Рядом возникла старуха в мышастом пальто. Она шла гордо, держа в руке трость. На шее у нее был повязан оранжевый шарф, а бельма сообщали о слепоте. Она повернулась к Фоме и проговорила: «Кашель дурной. Лечить такой нужно ихором». И поплыла дальше.

Фома съел обед и отдышался. Браться за дедовские рукописи не хотелось: он был уверен, что почерк там ужасный, ничего не разобрать. Все-таки открыл первую тетрадь. Фома сканировал текст, читая наискосок; удивил ровный, каллиграфический почерк. В первом томе Борис Захарович Бессонов рассказывал о детстве в селе, о коне Яшке, матери и отце, теплом молоке и побоях, которые ему и его друзьям учиняли старшеклассники. Потом юность, первая любовь и прочие, по мнению Фомы, банальности. Деда он любил, тот научил его водить машину, брал по грибы, возил на юг. В конце первого тома Борис Захарович вспоминает, как подарил внуку немецкий велосипед, и замечает, каким «лучезарным был Фомка, как улюлюкал и хлопал в ладоши». Мемуары не структурированные, без четкой последовательности, Фома назвал бы их гиперссыльными, потому что дед часто перескакивал с мысли на мысль, руководствуясь ассоциациями. Первую тетрадь Фома с облегчением закрыл и взялся за третью, но страницы пустовали – дед не успел ее начать. Тогда вторая.

Подобный сон называют липким, но Фома не прочь окунуться глубже и побыть в нем подольше. Проснувшись, он осознал, что страшно замерз – тело вымокло от пота, футболку хоть выжимай. Поднялась температура. Фома переоделся, сменил постельное белье, любезно оставленное горничной в номере, и зажал под мышкой градусник.

Кашлял страшно, от слез покраснели глаза. Градусник показал тридцать семь и пять, ехать поутру невозможно, не осилит. Фома выпил таблетку парацетамола и попытался заснуть, но не смог. Включил телевизор, висевший в углу на кронштейне. Несмотря на простуду и хреновое самочувствие, ему захотелось секса. На «Культуре» мелькали кадры из фильма «Лоуренс Аравийский». Картинка была блеклая, и казалось, что Питер О’Тул щеголяет по снежной пустыне. Фома этот фильм не смотрел и сейчас тоже не собирался, к тому же верблюды его не возбуждали. Менялись каналы – мелькали цветные отблески на светлых обоях, отражения падали на кофейный стеклянный столик. Фома вылез из-под одеяла, по коже побежали мурашки; присел на подоконник, открыл форточку и рассмотрел трассу. Машин не много, но и не мало. Фонари светили тускло, и Фома, как ни щурился, так и не разобрал возраст тех пьяных парней, что шли, обнявшись, по краю тротуара.

Наткнулся наконец на старенький комедийный боевик «Конвоиры»[2]. Середина фильма, и скоро – если память не изменяет – начнется эротическая сцена. Таблетка действовала, и Фому снова прошибал пот. Третьего комплекта белья у него нет, и потому Фома решил потеть, не кутаясь в одеяло, вытираясь жестким полотенцем и всячески обветриваясь. О жене он не вспоминал, зато думал о мемуарах неизвестной женщины, доверившей его деду подробности своей жизни. Их достоверность смущала Фому. Он сомневался, что девочка, жившая во времена Гражданской войны, могла дотянуть до сегодняшнего дня. Если в рассказе ей восемнадцать, то сейчас не меньше ста двадцати. Или они на пару с дедом сочиняли роман? Такого сюрприза от старика ждать не приходилось – не в его правилах: художку не уважал, только научные работы. Толстого и Достоевского знал, но хмыкал, когда их упоминали, а потом сообщал, что от смотрителей в метро пользы больше, чем от паршивых классиков. С дедом, разумеется, в спор не вступали, потому что он мог огреть утюгом, как случилось однажды, когда Фома заявил, что собрался изучать историю. Но вскоре передумал и очутился на экономическом факультете. Впрочем, с финансами он так и не поладил.

«Конвоиры» приближались к заветной сцене, но Фому потянуло в сон. Вдруг телик погас, и Фома проверил светильник – без тока. Фома вытерся полотенцем и приготовился провалиться в очередной сон, каким бы он ни был. Почти двадцать лет его преследовал один и тот же кошмар: сгорающая машина, ржущие от страха кони и полная безразличная луна. За стенкой послышалось какое-то шуршание. Слов Фома не различал, понадеявшись, что будет засыпать под чей-то бурный секс, но там стихли. Фома заснул и видел сны, но наутро вспоминать их не захотел.

На завтрак Фома съел омлет, запив его растворимым кофе. Простуда ушла, но оставила слабость. Рядом с ним обсасывал подгорелый тост беззубый старик в модной кепке. Он наклонил голову, пытаясь откусить, и кепка упала в тарелку с вареньем. Старикан отряхнул вещь так, будто она была в песке, а не в липком джеме, и снова нацепил на голову. К нему подсела улыбчивая девушка, вероятно внучка. Фома подслушивал, потому что она рассказывала о сказочном крае, где старику будет не одиноко. Назвала пансионат «Рябово», и Фома понял, что там-то он вчера и побывал. Старикан дожевал тост и соскреб ножом остатки варенья. На его кепке застыло клубничное пятно. Дедок кивнул, дав понять, что согласен.

В столовую ввалился мужчина: абсолютно безволосый и чересчур бледный. На шее его змеились обрывки татуировок. Фома не сразу его узнал и, когда определил в незнакомце старинного друга, вскочил и раскинул руки. Они сердечно обнялись.

– Прикатил и даже не позвонил! Вот говнюк! – сказал татуированный.

– Тиктак, ты чего такой бледный?!

– Я ж упырь, забыл, что ли?!

Они заржали и поспешно вышли.

Дед фыркнул и взглянул на девушку в последний раз перед тем, как допить свой цикорий и свалиться между столами с ишемическим ударом.

Тиктак рулил древней «субару», на отдраенной приборке которой можно было запросто разглядеть свое отражение. Тиктак лыбился и молчал, разгоняя движок.

– Как нашел меня? – спросил Фома.

– Марина доложила. Деда нет, и хату продали. Друганов у тебя тут только я. Значит, в гостишке. А выбор у нас небольшой.

– Ну, чисто Пуаро, – усмехнулся Фома и спросил: – Бабу завел? Тачка блестит.

– Не, для Юляши марафет.

– Часто видитесь?

– Марина не запрещает. Освобождаюсь – и забираю дочурку к себе. Ей девять – лучший возраст. Сообразительная, знаешь.

– Учится на отлично?

– Тройки по математике. Но мы подтянем.

Вышли у бывшего кинотеатра «Октябрь», классицистического здания с белыми колоннами, испещренными трещинами. Вывеска переменилась, превратившись в неоновый проспект с комичной надписью «KFC», что означало «Kostugay Fight Club». На входе топтались несколько верзил, приветственно кивнувших Тиктаку.

В фойе духота, а в зале теперь установлен ринг с бортами из прессованного сена. От ринга концентрическими кругами расходились ряды кресел, удобных на вид. Над ареной завис огромный монитор, а в углах бездельничали унылые прожекторы. Белое полотно, на котором лет сорок назад крутили «Неуловимых мстителей», задернуто багровыми драповыми тканями.

Тиктак позвал друга за стол, принес содовую и попросил у официантки что-нибудь перекусить.

– Чье королевство? – спросил Фома, осматриваясь.

– Болтают, что Дафур у столичных выкупил.

– Все сцепиться с ним хочешь?

Тиктак кивнул, хлебнул содовой и воззрился на Фому с подспудной тревогой. Спросил:

– Размышляю вот, раскрываться или нет? Но сначала скажи – как поживаешь? Женился?

– Есть такое, – признался Фома.

– И на свадьбу не позвал. Подлец!

– Узким кругом отмечали.

– Фотки в интернете видел. Жена ничего у тебя, красивая. Как зовут? Милана? Красивое имя, восточное.

– Цыганское – хочешь сказать?! Видишь, это карма! – усмехнулся Фома.

Официантка принесла тарелки с куриными сэндвичами и картошкой фри.

– Бляха, опять за старое! Выяснили же, что ты не при делах!

– Так точно, – кивнул Фома. – Только отец так и не поверил и пошел на принцип. Суд ему – одно. А батя, родной, мать его, человек, – другое!

– Винит тебя?

– Предал анафеме, отрекся! Нет у него больше сына. Общаемся по факту и по праздникам.

– Я своего папаню вообще не знаю, – сказал Тиктак. – Мамка сочиняла, что его отправили на Луну вместе с Гагариным.

– Помню. И там ему марсиане выдали новую жену и сделали своим королем.

– А я мелкий никак понять не мог, откуда, бляха, на Луне марсиане взялись?!

Они посмеялись. И после паузы Тиктак спросил:

– На фига женился-то? От большой любви?

– У нее дядька был шишкой в правительстве, мог устроить. Но его сшиб инфаркт. А у нас ипотека, кредиты. Мне от дедовской хаты пара сотен перепала – на ржавый «логан» только и хватило.

– За расчетом погнался – и пропустил хук в челюсть! – назидательно сказал Тиктак и, будто дирижер палочкой, поводил по воздуху недоеденным сэндвичем. – Грустный ты, а я тебя рассмешу. Хочешь?

Фома кивнул.

– Бегаю я, как обычно, в лесу, утро – туман, вокруг ни души. И – фигак, в пруду, том, что около неприведикамня, кто-то плавает. Сам знаешь, там места-то глухие, в воде змеи, грязь, никто там не купается. Я спрятался за деревом и наблюдаю. Волк плывет – натурально, как псина. Но крепкая, здоровая такая и седая, старость или что – не знаю. Отвлекаюсь я, значит, на телефон – пришло уведомление – и гляжу снова, а там из воды худущий высоченный белый человек выходит. В смысле, кожа у него как мел. И волков след простыл. Понял, к чему я?! И этот мужик отряхивается, точно собака, и шагает в лесную глушь. Я офигел и дал оттуда деру. Не знаю, может, экстремал какой, но волчара-то куда подевался? Говорю, в лесу нашем оборотень завелся.

– Что делать будешь? – спросил Фома серьезно.

– Поймать бы. Но позже, завтра дерусь.

– С кем?

– Чушок один. Ван Гог. Ему ухо оторвали, теперь понтуется.

– Я-то чем помогу? В смысле, с оборотнем твоим?

– Вдвоем оно сподручнее как-то, нет? – пожал плечами Тиктак и доел сэндвич.

Фома кивнул и призадумался. Ответил, что останется в гостинице и посмотрит бой Тиктака.

– Поставить можешь, у нас тотализатор есть, – сообщил Тиктак и глянул через перила вниз на будку, что была и кассой, и бухгалтерией одновременно. – Коэффициент два к пяти, но поднять на пиво запросто.

– Сколько ставить?

– Не дрейфь, – заверил Тиктак, – этого безухого прыща я размотаю на раз-два, тиктак – и в дамки! – Он белозубо улыбался, дантист был у него что надо.

– Тима, ты уверен или бахвалишься? – Тиктак все-таки был Тимофеем Табачуком, но редко кто напоминал ему об этом. «Тима справится, Тима не из выпендрежников!»

Официантка забрала пустую посуду и заявила, что Тиктак победил в пяти последних боях. Что безухий не самый грозный соперник, но Тимоша их не недооценивает. Фома признался, что готов профукать пару тысяч, и вдруг спросил:

– Как там Света Поливанова поживает? Замужем, не в курсе?

Свету Поливанову он знал много лет, они встречались, когда учились в универе. После университета вроде бы разбежались, но как-то неуверенно. Света пыталась зацепиться в большом городе, но не срослось, и она вернулась в Костугай. Виделись Света с Фомой нечасто, но каждый раз бурно: ругались, трахались, ревели. У них была хрупкая любовь, как елочная игрушка; порыв ветра – и все вдребезги.

Отмолчавшись, Тиктак сказал, что два года назад Света умерла от сучьего ковида. Попала на ИВЛ, но не справилась. Задохнулась. Неужто никто не сообщил?

– На похоронах был? Где она лежит? – спросил потускневший Фома.

– Мы с ней редко общались. У нее сестра младшая. Наверняка она знает.

Фома ночевал в гостинице, оплатил еще двое суток по кредитке, забрал со стоянки машину и позвонил жене. «Да, милый. Я в тренажерке. Ну? Когда обратно?» – «Слушай, тут такое… в общем, дело есть… Я побуду еще немного». – «Чего?! А я как?! Важное что-то? По работе?» – «Точно. Надо бы дождаться одного человека, он директор компании». – «Начну ремонт. – Она споткнулась на беговой дорожке и выругалась, добавив, что еще чуть-чуть, и точно бы разбила нос. – Начну без тебя. Руки чешутся. Не пропадай там. Целую». – «И я тебя. Пока». Фома выдохнул так, будто отпросился у матери на выходные в поход. Собрался вбить в навигаторе адрес Светы, но не вспомнил. Придется плутать по памяти.

Дом Поливановых Фома нашел быстро, проехав вхолостую всего пару улочек кооператива. Буро-багровое строение с покатой крышей ограждалось прозрачным клетчатым заборчиком, во дворе торчала будка, и рядом с ней спала привязанная овчарка. На покатой крыше вместо флюгера вертелся космонавт. День был безветренный, и космонавт замер, устремляя взгляд куда-то на восток. Фома вдавливал звонок и уже решил, что ему не откроют. Зад машины выглядывал из-под навеса, облепленного плющом, и Фома предположил, что внутри все же кто-то есть. Оживилась кавказская овчарка, осмотрела Фому и зевнула; ей досаждало вылезшее из-за облаков солнце. Скрипнула входная дверь, вышла растрепанная темноволосая девушка. Ее футболка измялась, а бордовые спортивки растянуты на два размера. Девушка поправила круглые очки в красной оправе и уставилась на незваного гостя, призывая жестом собаку не дергаться.

– Тебе чего? – спросила она.

– Привет. Та ли ты девочка, что собирала ядовитые грибы и голосила, когда взрослые выбрасывали твои старания в мусорное ведро? Без бороды, может, да с вьющимися волосами и узнала бы? Или линзы ни к черту?

– Ты мои линзы не трожь, утырок! Собаку спущу!

– Герда лет сто как помереть уж должна, а все стережет, – улыбнулся Фома.

– Бессонов?! Бес, сволота! Как же ты раздобрел, блин! Заходи, чего стоишь! – Она открыла ворота и впустила старого знакомого. – Чай, кофе? Ты на машине? Коньяк есть.

Герда проводила их ленивым взглядом и уложила голову на лапы. Облизнулась. Приближалось время обеда.

В гостиную они не пошли. Полина бегло бросила, что приходил клининг и отдраил там все мама не горюй. Больше она туда не суется. Диваны и кресла закрыла целлофаном, как и широкий резной стол со стульями. Пользуется она только кухней и своей комнатой на втором этаже – там много солнца и легче дышится.

– После смерти Светы мне здесь неуютно, – сказала Полина. – Ты, кстати, чего на похороны не явился? У вас же любовь-морковь была, пока ты не чокнулся и не послал все к чертовой матери.

Фома не ответил.

Они уселись на кухонных стульях, плотно обхватывающих спину. Было довольно удобно, и Фома подумал, что неплохо бы обзавестись такими же. Спустя секунду он вспомнил, что Милана уже заказала авторские стулья по бешеной цене.

Полина разливала по чашкам чай:

– Света мучилась страшно! Я тоже отболела: повалялась с температуркой, нюх потеряла, слабость сшибала жуткая. Знаешь, после ковида я как будто головой трахнулась. Мозги набекрень. И Светина смерть еще. В общем, жизнь резко изменилась. Как говорится, существовать – значит изменяться, изменяться – значит взрослеть, а взрослеть – значит бесконечно создавать себя. Бергсон херни не скажет.

– Я не знаю, кто такой Бергсон, – признался Фома.

– А мог бы просто кивнуть и сменить тему. Теперь я думаю, что ты тупое, неотесанное быдло без целей, надежд и мечты. – Полина улыбалась и хлебала чай из большой кружки с изображением Дарта Вейдера. Она сидела на стуле, поджав одну ногу и обнимая колено второй.

– И кто он такой, этот Бресон?

– Брессон – это французский динозавр. Он снимал скучные фильмы про священников, браконьеров и партизан. А Бергсон – это философ, ставивший жизнь выше всего на свете, выше духа и выше материи. Жизнь возводится в неприкосновенный Абсолют, и она есть Космос, точнее, его часть. Но я не про Гагарина, тут понятие более широкое.

– Ничего не понятно.

– Всегда мне это нравилось в тебе, бес, – она подковырнула ножом горячий хлеб из тостера, намазала его маслом – оно сразу начало таять – и уложила несколько кусков колбасы. – Подкупало, что не стыдишься быть идиотом. Завидная черта. Дурацкая в плане самопрезентации, конечно, но искренняя.

– Не зови меня бесом. Звучит по-детски, как в дурацком фильме каком-то.

– Ты будто потух, – проигнорировав просьбу, заметила Полина. – Неужели так начинают стареть?

– У нас шесть лет разницы, не преувеличивай. – И после некоторой паузы он спросил, где похоронена Света.

>>>

Пока Полина выгоняла из-под навеса свой «Крайслер 300», у крыльца материализовался человек, Фоме уже знакомый. На сей раз он был не в трусах, а в джинсах, но плащ так же расстегнут и болтался, как на вешалке. Аркаша харкнул и позвал Полину, причем окликнул по-хозяйски, деловито: «Поля, ведьмочка моя, куда ты намылилась?!»

Полина заперла ворота и схватила Аркашу за волосы. Он взвыл и припал на колено. Поля чмокнула свою ладонь и приложила ее к Аркашиному лбу: «Иди с миром, полудурок. И приходи только тогда, когда я тебя позову!» Аркаша как бы кивнул, и Полина выпустила его. Тявкнула Герда, но тут же успокоилась. Вскоре «крайслер» уехал, и Аркаша поднялся на обе ноги, отряхнулся и швырнул в овчарку мелкий камушек, скорее от обиды, чем со злости.

Под припекающим солнцем сохли свежие кресты, пестрели пластмассовые цветы на могилах, которых было не счесть. Полина встала у холмика, заваленного фальшивыми гвоздиками. Улыбаясь, с мраморного памятника на них смотрела Поливанова Светлана. Фома закашлял, но унял приступ и утер выступившие слезы.

– Почему все-таки на похороны не приехал? Струсил? – спросила Полина.

– Я не знал. Только вчера Тиктак просветил.

Они простояли так минут десять, ничего не говоря. Солнце жарило в спину, Фома вспотел, устал и рассердился, но на что или кого именно – так и не понял. Полина переминалась поблизости и не торопила. Фома не вспоминал об их со Светой отношениях: сексе, мечтах, ссорах. Почему-то он обдумывал мемуары Харитки. Фантазия его разыгралась, он додумывал ее историю. Харитка уехала с тем бравым разбойником, но куда? И вышло у них что-нибудь или нет? Быть может, ее усатого красавца зарубили шашкой в какой-нибудь пьянке? А бедную девчонку отдали красным? Или в бордель? Света по-прежнему улыбалась Фоме. Еще не меньше века она будет улыбаться каждому встречному. Завибрировал телефон – сообщение от Тиктака. «Бой назначен. 20:30. И не забудь поставить – отобьется».

– Ну что, пошли? – ожила Полина.

– Стыдно, но почему-то я не скорблю, – сказал Фома.

– Потому что у тебя другая баба. С кем трахаешься – та к сердцу и ближе!

В машине Полина рассказала о второй сестре, с которой ей не довелось встретиться, потому что та умерла раньше ее рождения.

– Ирина. О ней маманя вспоминала редко. Честно говоря, даже фоток не осталось. Словно Ира стала фамильным проклятием. У нее был рак мозга. У ребенка, блин!

– Жесть какая-то, – ляпнул Фома и осекся, но Полина спросила: – В смысле?

Пришлось объясняться.

– Семейство ваше: Ирина, Света, мама, батек – никого больше нет. Ты, выходит, одна осталась.

Полина поморщилась. Да, она последняя Поливанова. И новых членов фамилии, судя по всему, не предвидится, не предвидится.

За поворотом, вынырнув из-за соснового бора, возникли высокий забор и распахнутые ворота с вывеской «Их засаг хууль». Тут же мелким шрифтом перевод: «Закон великой власти». На въезде топтались вооруженные боевики; черепа этих смуглых мерценариев были выскоблены, на грудь спадали нечесаные бороды. Поля показала паспорт, объяснила, что она фотограф и завтра будет снимать свадьбу молодоженов. Наемники кивали и ухмылялись, потом проверили багажник с фотооборудованием и пропустили.

– Секта Дафура? – шепотом спросил Фома. – Не хило разросся его тщедушный хуторок!

– Хуторок! Ха-ха! Сомон-Ясак, вообще-то. Отдельная административная единица! Так что будь вежливым, бес. – Она запнулась и спешно добавила: – Сорри! Просто помалкивай и прекрати на всех таращиться.

– Зачем мы сюда притащились, если свадьба у тебя завтра?

– Надо кое-какие мелочи обсудить, но по телефону неудобно. Фотки с примерами показать. – Она припарковалась. – Я профессионал. Причем недешевый. Хватит ныть, я мигом.

>>>

Поселок Сомон-Ясак зачинался на остатках леспромхоза, землю которого выкупил Дафур. Все постройки и коммуникации тоже вошли в лот, так что на первых порах было где разместиться. Дафур организовал совет из шестерых уважаемых в городе и, что важнее, самом поселке людей. Каждый из них занимался направлением, способствовавшим процветанию Сомона. Вливались сюда и восточные инвестиции, Сомон-Ясак выигрывал международные гранты и разрастался, забирая новые земли.

В поселке протекала речушка, из нее пил местный скот. Фермеры разбили плантации на земле, занимаемой раньше лесами. В центре поселка без постамента возвышался гранитный, выкрашенный в черную краску памятник азиатскому воину – жестокому, но справедливому хуну[3] в овечьей шубе. На окраинах поселка пустовали два субургана[4], нужные, скорее, для привлечения паназиатского капитала. В Сомон-Ясаке выстроили современную школу, детский сад и Дом творчества. Наладили солнечные батареи и небольшую торфяную котельную. Торф добывался свеженьким заводом, собранным за месяц на цыганских болотах; Дафур отнял землю у тамошних баронов. Наконец, всего пару лет назад Сомон-Ясак осмелился связаться с военными и попросил арендовать законсервированную военную часть, наблюдавшую тридцать лет назад за притихшим небом. Спустя год волокиты Дафур получил разрешение и освоил забытые просторы, приспособив их под склады для зерна и овощей, выращиваемых в теплицах поселка.

Дафур не пускал в свою вотчину сетевиков, доверив торговлю местным; так в поселке появились цирюльни и швальни, скорняки и торговые лавки. На берегу пыхтела гидростанция; пристань встречала и провожала рыболовецкие судна, промышлявшие не только на Выкше, но и в притоках и на озерах. В больницах трудились лучшие врачи региона, переметнувшиеся сюда из-за климата и солидной зарплаты. Выстроенный Дафуром Город Солнца обходился без пятен и множился, насчитывая уже две с половиной тысячи душ, что составляло примерно три с половиной процента от населения Костугая. Омрачали Дафура только две вещи: невозможность дальнейшей экспансии и вытекавшая отсюда затянувшаяся грызня с крепостью соседнего берега, где правили братья Заруцкие.

>>>

Полина попросила подождать и нырнула в юрту, украшенную на вершине красным флажком, слабо трепыхавшимся на ветру. Потом Фома узнает, что это жилище невесты. Пока он коротал время, к нему подкрался горбатый паренек и врезал ногой по заднице. Врезал не сильно, но от испуга Фома вскрикнул и озверел. Горбатый дико заржал и ломанулся в проем между жилищами, оборачиваясь на Фому, пустившегося в погоню. Они петляли и оббегали гулявших кур, пока горбатый не споткнулся о выпирающий из земли корень и не угодил мордой в лужу. Фома, потный и злой, приложил его носком туфли, горбун взвизгнул. Фома лупил его и не замечал обступивших их людей, как и квадратного кряжистого мужчину, пробравшегося сквозь толпу и оттолкнувшего обидчика от болезного коротышки.

– Чего творишь, скотина?! – крикнул мужчина; черная мантия его развевалась, как плащ.

Фома вышел из транса и осмотрелся. Поняв, что натворил, он куце извинился и помог горбуну подняться. Тот хихикал и потешался, даже не отряхнулся от грязи, протер лишь глазенки и был таков.

К Фоме подбежала Полина, сомоновцы вяло разбрелись по своим делам. Дафур ждал объяснений, безмолвие затягивалось. Ворота Сомон-Ясака встретили нового гостя – сине-белый УАЗ с проблесковыми огнями, но без сигналов. Дафур отмахнулся от Фомы и направился к полиции.

– Что ты тут устроил, дебил?! – зашипела Полина.

– Горбатый урод меня пнул.

– Местный сумасшедший, на него всем похер!

– Мне-то откуда знать?!

– И сразу ногами херачить! Ты в своем уме?!

Не ответив, Фома посмотрел в спину уходящего мужчины. Спросил:

– Дафур, что ли?

– Что ли, придурок, – фыркнула Полина и поволокла Фому за собой, как мамаша тащит нашкодившего школьника.

Дафур и полицейский спорили, Фома на них почти не смотрел. Но тут капитан полиции заметил его и, перебив Дафура, крикнул: «Эй, Фома! Ты, что ли?!» Извинившись, капитан резво обогнул колодец и сердечно обнял Фому. «Тема Дюков! Ты растолстел, брат!» – сказал Фома, обрадовавшись. «А-а, всё бабы виноваты. Раскормили! Какими судьбами у нас?» – «Ты на службе? Не отвлекаю?» – «Черт. – Он призадумался, посмотрел на Дафура, к которому присоединилась странная женщина, укутанная в фиолетовый палантин. – Вообще-то, тут работенка, да. Но ты подожди меня, а? Чутка совсем, я тут быстро». – «Даже не знаю». – «Я знаю. Сегодня у Тиктака бой. Виделся с ним? Ну конечно, вы ж не разлей вода. Короче, закончу дела, и поедем в клуб. Бахнем вискарика, поболеем за друга». – Артем Дюков хохотал и хлопал Фому по плечу. Светлые кудри прилипли к потному лбу, и Артем нервически промачивал его носовым платком. «Убили кого?» – мотнул Фома в сторону терявшего терпение Дафура. «Ш-ш, потом расскажу. Ну что, ждешь?» Фома попытался найти взглядом Полину, но не вышло. Ушла, решил он, и согласился подождать друга.

– Кто-то скот травит, – сообщил Артем, пока они выезжали на его служебном «патриоте» из поселка. – И вообще-то, я следак, а не опер и на такую ерунду бы никогда не дернулся. Но тут два человека откинулись, трагедия. Пришлось брать тачку и мчать к его святейшеству Дафуру. Видал, чего они отгрохали? Городище целый, какие-то Врата Эдема! – Он посмеялся и сменил тему: – Чего в Костугай-то прикатил? Соскучился по местам юности?

– По работе приехал. – И снова в нем проснулся навязчивый кашель.

– Бронхит? Пастилочку дать? – предложил Дюков.

– Лучше пулю в лоб, – без тени иронии попросил Фома.

– Пули у нас подотчетные, брат, – и, подождав, когда другу полегчает, продолжил: – разборки, короче. У Дафура и Заруцких. Заруцкие на Сермяжках себе ферму отгрохали, картошку выращивают, морковку и травку всякую. Я уж не суюсь, мне геморрой противопоказан. Что растят – то на нужды пансионата стариковского отдают. В общем, Дафур предъявляет права на острова, твердит, мол, купил его вместе с леспромхозовской землей, документы в нос тычет. В суде, правда, в подлинности бумажек сомневаются. Дафур и пакостит, братья Заруцкие отвечают. Но до смертного греха еще не доходило. В этот раз придется запариться.

Фома задал мучивший его последний час вопрос:

– Тём, скажи, откуда у Дафура власть и бабки?

– А хрен его знает! – крикнул Артем, припарковался напротив клуба и закурил. – Видал женщину рядом с Дафуром? Лысая и страшная такая. Она у него вроде шаманки, будущее видит. Говорят, она подсказывает, где деньги найти, куда вложить и что купить. Местность эту для поселка тоже она насоветовала. Ванга эта уверена, что травит скот Аркадий Заруцкий, и бормочет что-то про длинную цепь и заговор. Ну, понял? Сумасшедшая! Правда, Дафур так не думает, в рот смотрит и к шепоту прислушивается. Веришь в мистику? И я не верю. Пошли бухать!

В клубе громыхала музыка, стелился запрещенный кальянный туман. Фома поставил пять тысяч на Тиктака, и они с Дюковым устроились на балконе. Вид на арену открывался идеальный. Под яркими софитами желтели стога сена, вокруг них толпились предвкушавшие представление зрители. Тема тараторил про тренды, про UFC и моду на бои без правил. Раньше пацаны мечтали стать футболистами, играть за «Реал», сокрушался Дюков. А теперь дерутся и борются, им не дает покоя слава Хабиба и Коннора. Фома назвал Порье и Адесанью, и Дюков закивал, соглашаясь, но заметил, что эти бойцы хоть и великие, но мальчишки замечают только то, что блестит. И тут он вспомнил несколько вызовов на подростковые драки, один паренек даже погиб – сердце остановилось после броска через бедро. Убийца – недалекий прыщавый болван – нынче мотает срок в колонии для несовершеннолетних.

Соперник Тиктака выглядел устрашающе: коренастый, безухий и злобный. Но ему хватило трех пропущенных джебов, чтобы уйти в нокдаун. Во втором раунде Тиктак завершил бой, нокаутировав лже Ван Гога мощным апперкотом. Фоме выдали выигрыш, и часть пришлась на инвестиции в крепкий алкоголь – парни отмечали победу и спонтанную встречу.

Их завлекали две надушенные люксовым парфюмом проститутки. Фома сглотнул, по его телу прошла дрожь, возникла легкая эрекция. Но Артем грубо их прогнал и попросил больше не соваться.

– Прикиньте, у меня маньяк завелся, – весело сказал Артем. – Два трупа. Оба – бомжи какие-то. Но бомжи на редкость здоровые. Одного нашли неделю назад. Второй позавчера всплыл. Буквально, бляха, из Выкши выловили недалеко от «Комналуна».

– С фига ли маньяк-то сразу?! – спросил Фома.

– Почерк, бляха! Сам посуди: бомжи, одного возраста – примерно сорок – сорок пять, здоровое бычье. Чудеса.

– Чего ты к их здоровью прицепился? – возмутился Тиктак.

– Это не я, это патологоанатомы. Вскрыли и охерели! Только вот не все органы на месте были. – Артем сделал театральную паузу, выпил и продолжил: – У обоих причем. Первый – без селезенки. Второй – без печени.

– Оборотень! Та сволочь лесная! Помнишь, я тебе рассказывал?! – спросил Тиктак.

– Ага. Удавила, вырвала органы, потом аккуратненько зашила и в речку бросила? Какой щепетильный у тебя оборотень получается! Нет, братец, тут человек орудовал, причем умелый и наглый.

– Следствие зашло в тупик? – съязвил Фома.

– Тупик – это птица такая, видал? Твоя рожа на нее похожа. – Они посмеялись, и тогда Артем ни с того ни сего сказал: – Дафур помнит, как ты его родственничка спалил. Знаю, что ты там ни при чем, но вождь босоногих думает иначе. Интересовался сегодня – ты это был в поселке или он обознался. Я посоветовал ему жить сегодняшним днем и мечтать о светлом будущем. Но ты имей в виду, братец.

Троица курила на крыльце клуба: Фома ловил запах сигарет и поскуливал, Тиктак был к табаку равнодушен, зато Артем смолил от души, футболя пустую банку из-под пива. Рядом с ними образовалась компания из шести недовольных и агрессивных парней, разодетых в худи и поигрывавших цепями. Парни городили, что центр – их территория и за проход нужно платить. Дюков, сдерживая смех, тыкал пальцем на свои погоны, но пацаны игнорировали послание. Тогда Тиктак оттеснил капитана полиции и скрутил заднее сальто, встав на ноги. И спросил: кто может так же? Зазвенели цепи и встревоженные голоса. Тиктак полез в карман спортивной сумки и вытащил потертую Библию. Вытянув ее, как крест перед вурдалаком, он заговорил нараспев: «Если Иисус способен воскресить, то и умертвить способен. И не убоится Иисус никого из смертных, никого из властных и мздоимцев! Нет предела для Иисусовых чудес и стараний! Как и для страданий, какими бы трудными они не были! И только одного боится Иисус – демона из реки Ахерон, что восстал и ныне бродит по миру, собирая души и зубы грешников. Иисус знал, как отличить злой дух! Но демон был хитрее и, когда ему грозила кара Божья, оборачивался задним манером и становился всесильным и невидимым!» Он замолк, и один из парней замахнулся на него цепью, но Тиктак поднырнул под его руку, выбил оружие и ладонью припечатал по носу так, что хлынула кровь. Другие переглянулись. Тиктак закончил тираду: «И стал демон человеком». Парни пошептались и попятились, растворяясь в ночи. Промчалась с шумом пожарная машина. Вдалеке именинники запускали сиротливые фейерверки. Фома и Дюков хохотали вместе с охранниками клуба, вышедшими перекурить. Тиктак убрал Библию и тоже посмеялся. «Что это было, Тима?!» – спросил Фома. «Ничего особенного, – усмехнулся Тима, – Евангелие от Тик-така. Хватит ржать, вызывай такси». Фома хотел остаться в гостинице, и располагалась она неподалеку, поэтому он решил пойти пешком. Дюков сел за руль, предложил Тиктаку подвезти его, но тот отказался, заметив, что товарищ капитан вдрабадан. Дюков отмахнулся, поманил пальцем знакомую проститутку, посовещался с ней и кивнул в салон служебного «патриота», предлагая совместное продолжение пятничного вечера.

Фоме звонил суровый человек: «Фома Бессонов? Меня зовут Константин. Тебе нужно сегодня съездить в пансионат „Рябово“! Возьми тетради с записями, которые вел дед. Я приеду через час». – «Зачем? И кто вы?» – «Тебя хочет видеть Рита Евгеньевна, фамилия ее Раум, но, возможно, ты читал записи и там она Сапрыкина». – «Реально?! Она жива?» – «Жива и хочет с тобой говорить. Будь готов через час». – «Я живу в гостинице…» – «„Березка“, знаю я», – гавкнул в трубку и оборвал вызов Константин.

В пансионат его отвез Заруцкий-старший, тот самый псевдопоп, внушавший грешным старушкам про милость неведомого мангыса. Весь путь он молчал и хмурился, с недоверием поглядывая на пассажира.

Расположились они в просторной гостиной на втором этаже пансионата; в углах устроены два камина, обрамленные малахитом, на потолке лепнина. Стены выкрашены в светло-зеленый, цвет умиротворяющий, такой, должно быть, используют в психлечебницах. Фома сел на неудобный стул, стоявший напротив широкого кресла, в котором восседала Рита Евгеньевна Раум. Она была одета в черное платье, на плечи наброшен оранжевый шарф; платиновые волосы аккуратно убраны в хвост, открывая величественное лицо. Костя, которого все называли Христофор, исчез: поцеловал Рите сморщенную тыльную сторону ладони и был таков. Рита долго всматривалась слепыми глазами в гостя. Фома вспомнил ее – пару дней назад в парке пансионата она прошла мимо и пожелала ему вылечиться ихором.

Спрашивать о сути встречи он не торопился, просто ждал первого хода с ее стороны.

– Вот что, – сказала Рита твердо. – Борис был человеком надежным. Он согласился помогать мне с воспоминаниями, и мы что-то написали. Но это лишь часть. Мне же хочется рассказать все. Борис умер, и я очень горевала: такого собеседника еще поискать. Ты любил своего деда?

– Я не был на его похоронах, а на деньги с проданной квартиры купил вонючий драндулет, – ответил вдруг Фома и продолжил: – Дед научил меня водить и рыбачить, благодаря ему я полюбил историю, но почему-то не стал поступать на исторический и теперь страшно жалею.

– Говорлив, – заключила Рита.

– Совсем нет! – возразил Фома. – Скромный, даже робкий. Я не болтаю попусту. Сейчас вырвалось что-то. Сам не пойму, зачем так распустился.

– Счастлив в браке?

– Женился по расчету, но просчитался, – сказал Фома.

– И с работой не задалось?

– Что я тут делаю вообще?! Нужны дедовские тетради? Забирайте!

– Ты заменишь деда. Встречаемся каждый день, кроме пятницы и выходных. Христофор иногда будет просматривать, что ты там намалевал. Почерк у тебя сносный или как курица лапой?

– Ноутбук сгодится? Я быстро печатаю, – пробубнил Фома, но приготовился отказаться.

– Сойдет. Только храни копии, если пропадет – ты потеряешь работу.

– За работу платят, – сказал Фома и поднялся с неудобного стула.

Рита приподняла голову, почуяв, что гость встал, и жестом усадила его обратно. Фома подчинился.

– Плата будет. Ты поселишься в моей квартире на Соловьином Ручье. И второе – станешь получать пятьдесят тысяч еженедельно. Исчезнут записи – прощай, синекура!

Фома не знал, что такое синекура, но перспектива легких денег его охмелила.

– Пожмем руки, – сказала Рита и протянула кисть, тонкую, словно птичья лапка, – и на том подтвердим наш контракт.

Фома колебался, но все-таки ответил. Рита кивнула и пожелала начать завтра в два часа дня. Время встречи всегда будет одно и то же. Если Рите изменит здоровье, Фому предупредят.

– Разрешите вопрос, – сказал Фома перед уходом. Рита кивком дала ему разрешение. – Зачем вам мемуары? Вы же не актриса, не политик или популярная певица.

– Откуда ты знаешь? – спросила Рита и добавила: – Просто делай свою работу и не изрекай глупостей. Сверх этого я от тебя ничего не требую.

– Еще вопрос. Деду вы платили? В чем подвох вообще?! Почему я?

– Борис отказался от денег. Подвоха нет, но работа непростая. – Она взяла короткую паузу, и Фома закашлялся. Рита продолжила, перебивая проявление его недуга: – Побудь в Костугае, передохни. Ихор спасет тебя, да только его заслужить нужно. Я буду наблюдать и затем решу.

Успокоив приступ, Фома спросил:

– Что такое ихор?

– Бальзам лечебный. – Вдруг каркнула: – Уходи! Завтра, все завтра!

Константин Христофор Заруцкий ждал его внизу. Предложил подвезти до города, и Фома согласился. По радио играл старый русский рок. Фома не сдержался и все-таки спросил: «Почему вас называют Христофором?» – «После автокатастрофы я крестился и получил божье имя Христофор». – «Вы священник?» – «Не совсем». – «Я слышал вашу проповедь. Такому ведь не учат в семинариях?» Христофор нашелся и ответил, что вера и религия – вещи разные, что многим нужно прощение и все в таком духе. Высадив Фому возле гостиницы, Христофор вручил ему ключи от квартиры, записку с адресом и напоследок сообщил, что к Рите Евгеньевне придется добираться самому.

>>>

Раньше дрались с цыганскими пацанами, Фома нередко получал фингалы и однажды сломал зуб. Цыганские всегда огребали, но возвращались. Вражда длилась и грубела, но причин ее никто назвать не мог. Иногда Фоме казалось, что все они играют в какую-то старую игру, чьи правила забыты и потеряны, а новые никак не выдумываются. В игре рдели задор и боль.

Однажды игры закончились.

Кучерявый семнадцатилетний Бахти задирался, а во время танцев стал подкатывать к Свете. С ним не связывались – болтали, что сам барон его крестный и всячески того опекает. Барон служил в Афгане и Чечне, но чем он там занимался – никто не знал. Поэтому в героизм приходилось верить на слово. И Бахти прослыл главным слушателем и транслятором историй барона. В плату за лояльность барон снабдил Бахти баклажановой «шахой» и допотопным «макаровым». Оружие Бахти вынимал из кобуры регулярно, раздражая вспыльчивых пацанов.

Тогда Фома круто заболел, и дед три дня сбивал ему жар и делал компрессы. Когда температура спала, Фома встретил приятелей, поведавших ему о том, как Бахти хватал Свету за грудь и прижимал в клубе к стене. Света отбивалась, за нее вступились одноклассники, но Бахти вынул ПМ, и все разбежались. Их сложно винить, думал Фома, он бы тоже не стал подставляться ради чужой девки. Через день Фома, набравшийся сил, отправился в цыганский поселок в одиночку, никому ничего не сказав. Он намеревался испугать и намекнуть.

Старая баклажановая «шаха» стояла на задворках поселка возле повалившегося забора. Стемнело, в окнах дома горел электрический свет. Фома прокрался к машине и выломал лючок бензобака. Отвинтил крышку. В нос ударил запах бензина, и Фома зажмурился, чихнул в руку так, что получился писк. Потом он просунул в бак заготовленный отрезок ткани и вытянул обратно. Промокла в бензине. Поменяв стороной ткань, он просунул другой конец и поджег. Не успев дождаться, когда огонь побежит по тряпице, Фома дал деру. Взрыв настиг его в лесу на пути к шоссе.

Выяснилось, что его как будто кто-то видел. Дали смутный портрет. Пришли к Фоме и еще к дюжине парней с его района. Мотив все-таки обнаружился у Фомы, и менты хоть и утюжили его, но без фанатизма, словно убийство цыганского подростка не такое уж тяжкое преступление. Фома узнал о гибели Бахти в кабинете следователя, но ничем себя не выдал. Оказалось, что в тот день Бахти рассорился со своей девчонкой и куда-то пропал на весь день. Фома, конечно, в салон «шахи» не заглядывал. Следствие прервалось, когда в Костугае начались бандитские разборки. Цыганского барона застрелили прямо во дворе многоквартирного дома. Фому отпустили, решив, что цыганенок стал жертвой конкурирующей группировки, но предупредили, чтобы из страны ни шагу. Он и не собирался. Только собственный отец Фоме не поверил и приговорил к вечному остракизму. Срок длится до сих пор.

>>>

Новый четырехэтажный дом, выстроенный посреди двора и замкнутый хрущевками, он нашел сразу. Адрес на табличке и на листке блокнота совпадал – проезд генерала Лавра Корнилова, д. 10, к. 5. Парковка закрытая, и Фома пристроил машину в соседнем дворике, подперев ею старый раскидистый клен.

Войдя в просторную квартиру, Фома распахнул окна. Мебели по минимуму – диван в гостиной и журнальный столик. Книги лежали на полу. В спальне рядом с кроватью ютился сиротливый платяной шкаф. На кухне простенький гарнитур и базовая посуда; чистая ванная комната без изысков – душ да раковина с унитазом. Фома разложил вещи, вышел на застекленную лоджию и вдохнул глубоко и счастливо, он чувствовал себя здесь как дома.

Иногда слепая женщина впадала в транс. Процедуры погружения в прошлое длились часов семь, но набиралось не более пяти страниц, все потому, что Рита частенько вздымала костлявую ладонь и приказывала не записывать. В такие моменты она прощупывала зыбь заболоченных островков памяти, выискивала тропинку и строила твердый маршрут. Ее слова перемешивались, как и языки; Фома вычленил, помимо русского и английского, итальянский, японский и монгольский. На последнем она ругалась и горевала. Навигация в дырявом, изъеденном фантомами прошлом давалась Рите непросто и забирала много сил, и Фоме эти поиски всегда напоминали спиритические сеансы. Память коварна и чересчур заботлива, намерения ее могут подразумевать благостное, но методы сродни методам матери, травящей свою донельзя ослабшую дочь, и все ради того, чтобы она не выпорхнула из-под опеки, оставаясь благодарным чадом до самой смерти.

Фома встретился с Тиктаком в некогда запущенном парке Победы; сейчас здесь велись суетливые работы по благоустройству – укладывали плитку, стригли газон. Грохотала техника, но некоторым, как той даме в ярко-красном пальто, читавшей на скамейке томик Акутагавы, было нипочем. Рабочие торопились, до зимы оставалось всего ничего, и снег мог выпасть когда угодно.

Взбудораженный Тиктак говорил быстро и сбивчиво:

– Дафур согласился. Бой завтра в восемь. Наконец-то поквитаюсь с этой сволочью.

– Чем он тебя так разозлил-то? – спросил Фома.

– Вырубил год назад. Но это не важно. Просьба есть. Моя Юлька мечтает побывать в шанхайском Диснейленде. Мечта, понимаешь? Поэтому поставь это на меня. – Тиктак вынул из кармана конверт. – Ставить на себя запрещено. Выручишь?

Фома посчитал – пятьсот двадцать тысяч. Присвистнул и сунул конверт обратно со словами, что это безумие. Может, и так, кивнул Тиктак, но шанс отличный, тем более он весь год готовился, а Дафур провел два боя, и те выиграл случайно. «Этих денег хватит на любой Диснейленд, вези дочку хоть завтра!» Тиктак закивал, но объяснил, что Юлька растет, что он не может оставаться «выходным папой» и собирается дать ей все, в чем она будет нуждаться. Фома повторил про безумие и спрятал конверт в карман куртки.

На кассе клуба Фома узнал коэффициент – два к девяти. Причем не в пользу его рискового друга. Вынул конверт, покрутил в руках, потер вспотевший лоб. Мальчуган в футболке «Челси» ткнул его в спину, призывая «резче расставаться с баблом». Фома с остервенелой решимостью просунул деньги в окно кассы и рявкнул, перекрикивая музыку: «Все на победу Тиктака!» Пожилой мужик с оспинами на лице сгреб конверт, вытряс банкноты и пересчитал, проверив на подлинность. Глянул на Фому и уточнил: «Все на бойца по прозвищу Тиктак?» – «Точно». – «Все девятьсот тридцать тысяч?» – «Точно!» Мужик пожал плечами, выбил талон с суммой, проставил печать и протянул квиток Фоме. «Удачи желать не стану, не надейся», – сказал он и позвал следующего. Парень в форме с девятым номером и фамилией Мората на спине «загнал пять кусков» на Дафура.

Фома заметил Полину и подошел к ее столику. Полина отпила вина и улыбнулась. «Пришел друга поддержать?» – спросила Полина. Фома кивнул и тоже спросил: «Как свадьба?» – «Ужасно! Жених дубовый, невеста – кукла из секс-шопа! Пришлось их за ручку водить и развлекать, чтобы они хоть как-то раскачались. Зато еда обалденная и бухло приличное». – «Извини, что тогда с Темой отвлекся, ну, когда ты уехала». – «Забей». Она представила Фому подруге. Та ответила, но Фома не запомнил ни имени, ни внешности. «Какие планы?» – тупо поинтересовался он. Полина засмеялась и ответила, что план у нее один – накидаться и проспаться. Перепихнуться – это как получится. Из клубной дымки, словно верный голем, образовался Аркаша Заруцкий и, обняв Полину, облизал ее шею. Она голема оттолкнула и велела не приближаться, пока в ней не окажется как минимум две бутылки шардоне. Аркаша отступил и двинулся в бар за выпивкой. «Ты по пьяни трахаешься с этим кретином?!» – вскипел Фома. «В смысле, бес?» – «Никакой я тебе не бес!» – «Прости, забыла. – Затянулась электронкой и добавила, выдыхая ананасный дым: – Не твое дело, с кем я сплю. Ты со Светой встречался, не со мной». Она отвернулась к подруге, намекая, что разговор окончен.

Фома присоединился к Теме Дюкову; на сей раз капитан явился не в полицейской форме, а в пестрой футболке и джинсах. На правом запястье у него болтались массивные часы «Omega». Тема показал на балкон и шепнул: «Поля Поливанова? Сразу узнал. Подросла, а? Секси! Подкатываешь?» – «Я женат. Да и Света». – «Милана твоя ничего не узнает. Командировочный роман. Такой бывает?» – «Не знаю». – «Ну а Света… что Света? Она поймет. Ей-то уже никак». – «Это почему?» – «На небесах есть секс?» – «Почему нет?» – «Секс – это работа! Хард ворк! Ты потеешь, корчишься, терпишь. Разве в раю не должны кайфовать от безделия?» – «А если ангелы даруют тебе вечный стояк и никакой преждевременной эякуляции?» Артем задумался и сказал: «Если и вправду так, то пора бы начинать благие дела. Вдруг в аду ты вообще без хера варишься?» – «Начнешь с них, – Фома ткнул на часы, – заложишь в ломбард и вырученное отправишь в детский приют». – «Не, не, это ж подарок, – Артем накрыл часы ладонью, – с подарками так нельзя, это святое».

Объявили главный бой вечера – Дафур против Тиктака, и заждавшаяся публика взорвалась овациями; Дюков орал громче всех. Фома съежился, подступили кашель, мигрень и диарея.

Парень в форме «Челси» запрыгнул на стог сена, размахивал странным флагом. Позже Фома узнает, что красно-желтая юрта и черный ворон, восседающий на ее вершине, – герб Сомон-Ясака.

Появился Дафур. Он поправил трусы и размял ступни босых ног, излучая ледяное спокойствие. От напряжения живот Фомы окончательно расстроился и потребовал очищения. Фома сбежал в туалет.

На арену вышел Тиктак, затягивая зубами шнурки перчаток. Татуировки на его тренированном теле извивались, словно переливающиеся картинки.

В туалете шипело танцевальное радио, и ни один звук с ринга не проникал в кабинку. Фома потел, охал и кряхтел; ни за что на свете он не хотел бы покидать убежище и узнать результат боя. Он поставил кредитные деньги, полученные на ремонт. Милана уже звонила, но он не ответил.

Вчера они поссорились, да еще как!

Он собирался на выходные к жене, но на границе Костугая его остановили военные. Обыскали машину, пролистали документы и отправили восвояси, приказав через лес не соваться: там тоже оцеплено, могут стрелять на поражение. На выезде из города образовывалась пробка из несогласных. «У нас же не военное положение! – надрывались они. – Беспредел!» Им отвечали односложно и категорично, пресекая любые возражения. Фома спорить не стал, развернул машину и поехал на квартиру, которая нравилась ему хотя бы тем, что в ней он наконец-то был сам по себе.

Милана сил не берегла: ругалась рьяно, с выдумкой. Покрасить стены она сможет и без него, но воспитать сына – не выйдет! Фома объяснил, что они предохраняются, что дети – это вряд ли, если только от ее фитнес-тренера. Милана разбушевалась и угрожала задушить Фому подушкой во сне. Подушкой?! Она выбирала их месяца три, изучила состав наполнителя и все видео экспертов, она бы никогда ими не воспользовалась для убийства: пришлось бы выбросить. Милана обозвала его плешивым шакалом и бросила трубку.

А теперь и тех денег, что были на картах, нет. Фома сгреб все подчистую и вложился в аферу, которая могла приукрасить его жизнь; на эти деньги можно обновить жилье, построить небольшой домик, по крайней мере сделать взнос. Он верил в благосклонность судьбы.

Наконец он выбрался из кабинки, уступив рундук пьяному подростку. Пока мыл руки, крикнул будто бы в никуда: «Ну, кто там кого?» Ему ответили не сразу, только когда Фома завернул кран и вода перестала литься. В колонках играл джаз – сменили радиостанцию. «Лажа, а не бой. Тиктак лег во втором раунде», – донесся глухой голос. «Точно! Пацан, ты ничего не путаешь?!» – «Отвали, мужик, дай посрать!»

На подкашивающихся ногах, опираясь о стену, Фома прошел по коридору, распахнул дверь и грохнулся на задницу. Потрепанный Тиктак вытирал кровь. Победитель спрыгнул со стога сена и что-то шепнул укутанной в фиолетовый палантин девушке. Она поцеловала Дафура в щеку и растворилась в торжествующей толпе. Фому вырвало завтраком. Подоспевший Дюков помог другу подняться и вывел его на свежий воздух.

«Напугал, брат, – сказал Дюков, – что с тобой? Хворь канает?» – «Ну», – кивнул Фома. «Таблетки, может, какие надо?» – «Нормально все. Подышу – отпустит». – «Тут будешь? Я скоро, ты подожди. Я Тиктака найду, и пойдем». Дюков оставил Фому на скамейке напротив памятника Чернышевскому. Фома залпом осушил принесенную Темой банку пива и, скомкав, бросил в мыслителя. Попал в мазутную лужу, мигом засосавшую алюминий. Фома представил, что эта никогда не сохнущая лужа в ногах у Чернышевского убивает все живое: вляпавшихся собак, кошек и белок. А если какой-нибудь пенсионер, оступившись, неосторожно коснется пяткой неразборчивого мазута, то и его засосет.

– Замерз? – спросил Тиктак и присел на край скамьи.

– Задубел что-то.

– Плюс десять, бабье лето. А ты мерзнешь, – говорил Тиктак и потирал тыльной стороной ладони красный подбородок и залепленную пластырем скулу.

– Тим, я на твою победу четыре сотни поставил.

– Знаю, касса доложила, – отозвался Тик-так. – Лепрекона словил. Бывает.

– Кого?

– Манит блеск золотых монет. Кажется, что фартанет. И в башке тогда селится пронырливый лепрекон. Он трясет рыжей бородой и щекочет твои нервы. Возбуждает к необдуманным поступкам. Случается со многими. Однажды я засадил десять кусков на парнишку с одной рукой. Там кэф[8] был один к пятнадцати.

– Продул?

– Не, выиграл.

Они помолчали, отслушав бранный спор двух сестер, которые не могли решить, с кем завтра останется ребенок кучерявой блондинки – с ней или со второй, брюнеткой, чья прямая до отупения челка лет двадцать как вышла из моды.

– Дюкова видал? Он, вообще-то, за тобой пошел? – спросил Фома.

– В кассу он пошел, за баблом.

– Товарищ капитан себе не изменяет, – цокнул Фома и снова спросил: – Что делать-то теперь будем? Я в полной жопе.

– Утро вечера мудренее, как говорится, – ответил Тиктак и похлопал Фому по спине. Тот покашлял и вызвал такси.

Выйдя утром к машине, Фома замер и уставился на изувеченный «рено». Ветровое стекло превратилось в крошево, в спущенных шинах зияли варварские зигзаги от острого ножа. На капоте маркер оставил послание – «Трахаль кобелей». Фома обследовал увечья, словно изучал место преступления. Оценив ущерб, он выдвинулся к автобусной остановке.

Милана написала двадцать три сообщения, проклиная его в двенадцати и угрожая развестись в остальных. Фома проигнорировал все.

Выходные прошли в тишине. Ему больше никто не писал и не звонил. Промозглое воскресенье он посвятил ретроспективе Вуди Аллена, убрался в квартире и приготовил ужин из говяжьих ребер, булгура и овощей. Если бы не кашель и не назойливые мысли о финансовом крахе, он бы посчитал себя вполне счастливым человеком.

В понедельник, пока Фома добирался на такси до пансионата, ему написал Тиктак: «Звонил Дафур. Предложил встретиться». – «Зачем?» – «Б/П»[9]. – «Когда?» – «Сегодня в семь». – «Могу не успеть. Я без колес». – «В восемь?» – «Гуд». – «Приезжай сразу в поселок». – «Принято».

Незрячие Ритины глаза уставились в окно, будто бы сквозь темноту мог проступить усеянный опавшей листвой газон. Рита коснулась стекла и обернулась, почувствовав, что за ней наблюдают. Фома откашлялся и поздоровался.

– Давно там стоишь, как болванчик?

– Минуты две.

– Чего ждал?

– Когда вы отвлечетесь.

– Красота осени – сколько в ней фальши, – сказала Рита. – На чем мы остановились?

Фома расчехлил ноутбук, открыл файл и прочитал вслух последнее предложение:

– «Тоскливо мычит тощая корова».

– И все-таки осень сказочная. Опиши мне ее. Что ты видишь? – попросила Рита.

– Я не писатель, не получится.

– Глупости! – рявкнула она. – Глаза-то у тебя есть! Вот и смотри! И перечисляй, что замечаешь!

Фома уставился на умирающую траву и пелену из разноцветных листьев.

– Сильный ветер. Деревья сгибаются. Верхушки некоторых достают до самой земли. Гнутся, но не ломаются. Самодельные качели, их канаты скрутились в узел. Медсестра собирает в таз развешанное белье. Кошка рыжая с пятнами. У нее недавно родились котята.

– С чего ты взял?

– Отвисшее пузо и повадки такие, будто бережется, потому что знает, что после ее смерти никто котят не выкормит. Гремит мотоцикл – это ваш байкер в сутане приехал. Спугнул кошку. Закапал дождь. Туча в форме дракона. Он растопырил перепончатые лапы и накрыл лес огромным крылом.

– Довольно! – Рита погрузилась в кресло и распорядилась: – Начинай конспектировать.

Фома устроился на неудобном стуле и шлепнул по кнопке ввода, начиная новый абзац.

>>>

Хозяин Сомон-Ясака встретил гостей у ворот поселка и провел в здание из дубовых бревен. Оставил их в гулком холле и велел ждать. Тиктак и Фома осматривали картины, все больше копии Рериха, и оружие – сабли и ятаганы, висевшие на золотых гвоздях. Пахло сандаловым маслом.

Появилась укутанная в фиолетовый палантин женщина. Фома без стеснения смотрел в ее застланные туманом глаза. Женщина схватила его за уши и беспардонно уставилась в смятенную душу. Она опустила свою безволосую голову, оставив руки на чужих ушах, затем отпрянула и застыла. Дафур наблюдал, стоя за ее спиной. Женщина проделала то же самое с Тиктаком, затем обняла Дафура и шептала ему. Дафур ответил поцелуем в ее покрывшийся испариной лоб. Женщина ушла, и Дафур сказал: «Рогнеда одобрила ваши кандидатуры. Значит, продолжим».

Он вывел их на воздух; стемнело, но еще тарахтела техника, укладывавшая асфальт.

В небе зажглись звезды.

Дафур показал на другой берег и сказал: «Там живут враги. Они убили наш скот и людей. И полиция бросит ими заниматься после первой взятки. – Он ткнул пальцем в Фому: – Твой дружок замнет расследование, не начав. Я не могу этого допустить». Парни не спешили встревать. «Монголы – мирные люди. Цыгане – плохие воины. Во мне течет кровь обоих народов, но я несу ответственность, понимаете?» – «А то, – сплюнул под ноги Фома и спросил: – На что ты нас хочешь подвязать?» Дафур вышел на понтонный причал, о его сваи лениво бились волны. С мазутной глади реки, в которой отражались огни горевших в поселке фонарей, взлетели беспокойные свиристели; они сидели на дрейфующем бревне, а теперь его закрутило в потоке и перевернуло у остова обрушившегося моста.

Он снова ткнул в берег недругов и проговорил: «Им нужна земля. И они забрали ее у меня, нагло и жульничая! Я заплатил за нее, но всем плевать! Братья-шайтаны взорвали мост, но инспекция признала естественные причины, не обнюхивая прокоптелые доски и сваи. Оба Сермяжных острова – мои! И я должен вернуть их». – «Мы тут при чем?» – подал голос Тиктак. Дафур набил трубку и закурил, повеяло чем-то пряно-древесным. Затем он напомнил, что парни крупно проигрались. Тик-так брал в долг. Суть такая: Дафур выплатит каждому по миллиону за услугу. «Мы должны насолить Заруцким?» – предположил Тиктак. Дафур кивнул, не вынимая трубки изо рта: «Сожгите три теплицы и псарню! Без человеческих жертв». – «Вы же буддисты!» – предположил Фома. Дафур рассмеялся и ответил, что для поджога сгодятся и христиане. «А если кинешь?» – спросил Тиктак. «Слово каана[10] непоколебимо. Я не рыночный делец: если уж заключаю союз, чту его условия. Не перед вами, но перед самим Тенгри и ликом Номун-хана»[11]. – «Выдумки!» – отмахнулся Тиктак. Дафур врезал ему пощечину и пригрозил не рыпаться. «Дрался ты смело, но не зарывайся!» – «Назначь реванш, и я порву тебя!» – «Нет, ты ошибаешься». – «Страшно?! Честный бой, еще раз! Ну!?» – «Я не проигрываю. Нет, правда, я никогда не проигрываю». После этих слов он вытряхнул табак в реку, убрал трубку и направился к жилищу.

Тиктак развел руками, Фома тоже ничего не понял. Вдруг послышалось: «Завтра жду ответ». И больше ничего. «Стой! – крикнул Фома, догнал Дафура и, отдышавшись, заявил: – Я не убивал твоего родственника! Тот пожар не я устроил!» – «Ты врешь самому себе, – сказал Дафур и продолжил: – Но твое прошлое – это реальность. Ты веришь, что не убивал, но это ложь. На руках твоих кровь и вина. Исполни мою просьбу, и хотя бы я прощу тебя. Немного, да облегчится ноша. А дерзкому другу своему передай, что я проявлю содействие и найму адвоката – он отвоюет дочь. Негоже, чтобы ребенок рос без отца».

На детской площадке в полдень всегда шумно: дети визжат, скатываясь с горки, строят замки в песочнице, играют в салки. Площадку построили недавно, краска на корабле пиратов еще не выцвела и не облупилась. Мамаши и один мужчина с газетой «Аргументы и факты» щурились от слепящего солнца. Тиктак присматривал за бойкой Юлей, придерживая ее за куртку, пока та крутилась на паутинке. Рядом стоял мрачный и голодный Фома. «Скуксились мы с тобой, братишка», – ухмыльнулся Тиктак, попросил Юлю, чтобы та не навернулась, и показал на лавку, мол, мы рядом. Юля хлопнула по отцовской ладошке, отдавая «пятюню», и прибилась к девчонкам, замышлявшим что-то против пиратского корабля.

«Человек Дафура дал мне папку. В ней карта. Крестиком помечены теплицы, – почти шепотом говорил Тиктак, – и вольеры с животными. Там ведь не только псы. Коты есть, даже енот». – «Зря мы все это, – потер глаза Фома, – нас возьмут за яйца. Там охрана, у них пушки. Я ж не спецназ». Тиктаку позвонили, но он сбросил вызов и сказал: «Марин, блин. Юльке домой пора». – «Что по итогу-то? Беремся или даем заднюю?» – «В папке указано, что послезавтра и Аркаша, и его братец будут на празднике в доме престарелых, куда ты к старухе ходишь. Кстати, ты в курсе? Нет? Не суть. Из охраны три человека останется. Два на периметр и один в будке. Я соображу коктейлей, надую лодку. И мы причалим». – «Лучше С-четыре. Закладываем, уходим и взрываем». – «Ага, вертолет, напалм, валькирии. Совсем, что ли?! Си-четыре – игрушка опасная. Если менты узнают, что я ее ищу, решат, что я этот – сепаратист. Юлю больше никогда не увижу». – «Пошутил я», – отозвался Фома. «Охрану как-нибудь устраним», – сказал Тиктак и позвал дочь.

Юля кувыркалась на паутинке, держась за железки обеими руками, но пальцы соскочили, и Юля плюхнулась на траву, больно приложившись копчиком. Тиктак подскочил к ней, взял на руки и стал успокаивать. Юля корчилась, но терпела, сдерживая слезы. Взглянула на растерянного Фому и спросила: «Дядя, а ты почему похож на зомби?» – «Ты знаешь, кто такие зомби?» – «Конечно. Я с папой вчера фильм смотрела, там зомби на людей напали. Это мертвяки. Только маме нельзя говорить. Это наш секрет с папой». – «И чем же я на него похож? На зомби твоего?» – «Он не мой. Он из земли встал и пошел живых кушать». – «По-твоему, я тоже живых кушаю?» Юлька ответила бодрым кивком и, забыв об ушибе, вернулась к подружкам. Тиктаку снова звонила Марина, он ответил и обещал скоро прийти. «А что у тебя с женой? Отношения на расстоянии?» – «Вроде того. Мы разругались, она меня презирает». – «Не слушай Юльку, у нее язык – помело. Что видит, то и говорит». – «Полезный навык. С годами он куда-то испаряется. А представь, как было бы проще всем жить?» – «Не думаю». Они посидели, слушая детский гомон, затем Тиктак увел дочку с площадки, и Фома решил все-таки зайти в столовку и перекусить.

После очередной сессии воспоминаний Рита пригласила Фому на Праздник листопада. Фома расспросил о сути торжества, и Рита, цокнув, объяснила, что в этот день они отдают почести осени, пекут пироги с яблоками и грибами, варят глинтвейн и выбирают королеву. В этом году ею станет некая Тамара. Ее усадят на трон и будут всячески развлекать. «Кто такая Тамара? Мне казалось, что вы здесь королева». – «Женщина, понимающая, что ее век окончен. Она прожила чудную жизнь, но родственников не осталось. Что ж, – Рита подбирала слова, – натерпелась. Тамаре я завидую, ей пришлось любить и терять, и никто из тех, кого она любила, не сходил с ума». – «В отличие от ваших возлюбленных?» Рита в очередной раз оставила вопрос Фомы подвешенным в воздухе.

В дверях Фому поймал Христофор, потребовал включить ноутбук и пробежался взглядом по тексту, видимо желая убедиться в отсутствии откровенной отсебятины. Христофор кивнул, зашел к Харите и с грохотом запер дверь. Фома поежился, убрал ноутбук и проверил телефон – пусто. Он ждал от Миланы звонков или сообщений, но ничего. Похоже, его командировка затягивается, превращаясь в ссылку.

Взяв больничный, Фома ненадолго отвязался от работы, но потом честно признался, что застрял в Костугае, что вокруг – мятеж и что единственный способ пробраться обратно – пересечь лес, напичканный военными. Его начальник предложил временно уволить Фому, а когда вернется – восстановить. Фома знал, что это обман, но согласился. Подписал заявление и отправил скан по почте.

Собираясь на Праздник листопада, он совсем не нервничал и почему-то мечтал о нелепых вещах вроде покупки гитары. Он не умел играть, никогда не учился и был напрочь лишен слуха. Но с гитарой он решил твердо. Как и с тем, чтобы купить в квартиру беговую дорожку. С первых же денег. И велосипед. Он сходит на прием к здешнему врачу, выставит свои легкие на обозрение и начнет наконец лечиться. Фома не врал себе, он искренне размышлял о будущем. К Милане вернется, чтобы забрать вещи и вернуть долг. Начнется все с завтрашнего утра, сразу после ночи горящих теплиц.

Фома приехал на машине Тиктака и оставил ее чуть поодаль от въезда на территорию пансионата. Оркестр играл музыку из советских фильмов, и оставшийся путь от парковки он проделал пешком под мелодию из «Осеннего марафона». Он заметил «крайслер» Полины, и в груди Фомы разлилась покалывающая прохлада.

На просторной веранде пансионата расположился оркестр; поверх опавших листьев уложили плиты из бруса – они служили танцевальной площадкой, на которой кружились бодрые старики. Парк украсили надувными шарами, гирляндами и тыквами. Позади танцпола поставили белоснежные купола тентов, под навесом которых на столах теснились подносы с закуской. В углу тента стояли три бочонка, наполненные грогом, глегом и глинтвейном. Старики отдыхали на раскладных стульях и переговаривались. Под еще одним тентом в массивном плюшевом кресле восседала царица осени Тамара, одетая в пышное золотистое платье, с роскошно убранной копной седых волос.

На встречу явился советник Дафура Хунбиш. Они устроились за столиком в углу чайханы, и Хунбиш выдал парням по конверту. Посланник цедил сквозь зубы, как страдающий бруксизом:

– Сгорел не тот парник. Дафур прощает ошибку. Но вы убили человека. Зачем?

Фома не мог объясниться даже с собой. Подспудно он осознавал ненужность крайних мер. Вырубить и уйти – вот как нужно сделать.

– Он видел мое лицо, – нашелся Фома.

– Погиб пропащий человек, – сказал Хунбиш тоном аксакала, – не кори себя за это. Но кровь смывать положено. Не напрягайся, я про исповедь. К священнику пойти можешь, но какая им вера? Приходи к нам – лама выслушает, и на душе станет легче.

Фома кивнул и обещал смыть грех. Этот и какой-нибудь еще. Пошутил, что лама провозится с ним три дня и три ночи. Хунбиш ответил: «Хоть всю вечность». Фома отважился на вопрос:

– Откуда у вашего босса столько денег? Он в лотерею выиграл?

– Каан нашел сокровища Хубилая, – ответил Хунбиш. – Дафуру предстало видение, в нем он посетил Великий Курултай и познал азы Ясы[21]. Дед Хубилая подсказал ему, как жить по чести и собрать честный люд вокруг своей воли. И указал на место, где внук заточит несметные богатства.

С вопросом встрял Тиктак:

– Ваш вождь поможет с дочкой? Он обещал!

– Слово каана – закон. Так велит Священная Яса, – ответил Хунбиш и спросил: – В парниках вам встретилось что-то странное? Такое, с чем не ждешь столкнуться в месте, для того не приспособленном.

Парни пожали плечами и ответили, что обошлось без странных встреч. Хунбиш хмыкнул и распрощался.

Раздав долги, Фома позволил себе прихоть – набор статуэток воинов разных эпох и краски. Шли дни, пробовал разные кисточки, смешивал цвета и не на шутку увлекся новым хобби. В его коллекции выстроились сарацины, тамплиеры, госпитальеры, гоплиты и самураи. У Фомы появился фаворит – конник-багатур с сидящим на руке соколом. С ним Фома возился несколько часов, используя до пяти кисточек, прокрашивая каждый миллиметр. Небольшие фигурки, размером с пачку сигарет, для Фомы стали любимым детищем и поводом для легального эскапизма.

Погода испортилась, дни напролет лилась вода и грозила затопить провинциальный Костугай. Иногда Фома перечитывал записи Хариты и задумывался над их правдивостью. Телевизор он не включал, кино забросил, предпочитая музыку. Среди прочих слушал «New Order», «Pink Floyd» и «Пикник». Забыл про осточертевший кашель, который ему давно не докучал. Звонил Тиктаку и предлагал куда-нибудь выбраться, но друг отдалился, избегал встреч и долгих телефонных разговоров.

Однажды в гости к Фоме зашел Артем Дюков. Он курил на балконе и тер глаза – не высыпается. «Чего не весел?» – спросил Фома. «Расследую поджог у Заруцких. Слыхал? Там охранника грохнули. И животных поджарили. Ух, звери, мля! Меня с этим делом так имеют, седеть начал, глянь!» – он показывал свои пышные светлые волосы, но Фома только посмеивался. «Чё ржешь?! Там глухо, никто ничё не видел, не слышал. Тот мудак в будке, которого вырубили, мямлит, мол, в маске был, голос как у всех. А-а, – он отмахнулся и отщелкнул бычок в улицу, тот разбился красными огоньками об асфальт, – труба, короче. Не, ну ясен хер, что Дафур кого-то нанял, но кого, блин? Я всех барыг и бунтарей прошмонал – ни хера! Гастролеры могли вполне, да только границы на замке – не спрятаться, не скрыться. Кабздец, братан». – «С фига ли сразу Дафур? Больше некому?» – «Мститель, мать его! За скот и за двух своих парней. Пинг-понг этот задрал уже – то один, то другие, – кидают эту сраную горячую картошку из угла в угол, а мне жопу рви, ищи концы! А знаешь, что меня больше всего калит?!» – «Поделись, ну-ка?» – «Кто тех дедов замочил? И почему им органы вырезал? Вот чё! Каждый день думаю. Маньяк какой, так промежуток нарисовался слишком объемный, затишье затянулось». – «Зодиак годами молчал. А потом опять убивал». – «Мутное болото, так тянет на природку, шашлычка пожарить, водочки. – Он присвистнул и хлопнул Фому по спине. – Вернемся же к текилке, отметим пятницу! Впрочем, радость омрачена грустью – завтра все равно прусь на службу, строчить сраные отчеты».

Они пили до двух ночи. Потом Дюков уехал, на сей раз вызвав такси, и Фому обняла тоска. Он позвонил Милане, разбудил. «Говори или дай поспать уже», – отозвалась она и зевнула. «Мил, скучаешь?» – «Тупой вопрос. Мы женаты. Конечно скучаю». – «А если честно? Без позы, как есть». – «Пьяный, что ли? Ну ясно все, накидался и лезет. Ложись спать. Завтра поговорим». – «А ты любишь меня, Мил?» – «Спи уже!» – «Ну правда, любишь? Любила когда-нибудь?» Она помолчала и ответила: «Любила. Сильно любила». – «А сейчас?» – «Сейчас пора спать. Мне на работу в шесть утра». – «Завтра суббота, Мил». – «Значит, на пилатес. Все, целую, пока». Разговор оборвался, и Фому отпустило. Он принял душ, почистил зубы и застелил свежую постель. Приснился Хунбиш. Он гнал отару овец через поле и пел им песню на казахском языке. Одна овца вдруг остановилась, встала на задние копыта и пошагала к озеру. Вода в озере была льдом, и овца заскользила по ровной глади, пока не врезалась во фрагмент Великой Китайской стены. Сверху посыпались камни и завалили овцу. Камнепад устроила Милана; она хихикала, прикрывая рот, как корейская школьница, и приговаривала: «Стой-постой, малец тупой, жди-ка, бди, кушак стяни». Овца превратилась в змею и снова поползла к озеру, но ее поймал Хунбиш и уложил в корзину к другим змеям. Он шептал незнакомые слова и скрежетал зубами.

За завтраком Фоме пришло оповещение – «Света присоединилась к Telegram. Напишите ей». Фома подавился бутербродом, откашлялся и поспешил закрыть приложение. Обычное дело – номером долго не пользуются, и он переходит кому-то другому. Но привет с того света выглядел все равно пугающе, Фоме захотелось разбавить тишину шумом, и он включил телевизор. В новостях болтали о сепаратистах, столкновениях на границах городов, партизанском противостоянии. Фома не верил и половине, выстрелов он не слышал – значит преувеличивают. Но быстрее бы уже разогнали этих бунтарей и открыли границы. Переключил канал и остановился на советских мультиках.

Звонок квартиры пел трелью соловья, но сейчас птица надрывалась, рискуя охрипнуть. На площадке переминался дерганый Аркаша Заруцкий. «Чё надо?!» – «Открывай, мудло!» – «Слыхал про новый химический элемент? Динахуй называется!» – орал Фома через дверь. «Гонишь?! Открывай, говна кусок! Или я сам войду!» Фома взял на кухне нож и стал ждать. Он подозревал, что Аркаша приперся квитаться за парники, – их с Тимой как-то вычислили. Щелкнул замок, дверь открылась. Аркаша ворвался как вихрь, обшарил комнаты, туалет, ванную, балкон. «Сучий потрох!» – выдохнул он и свалился в кресло прямо в мокром кожаном плаще. «Откуда ключ?» – «Братец выдал». – «Сюда давай», – держа нож в правой руке, Фома вытянул левую, но Аркаша сделал жест руками, означающий – хер тебе, а не ключ. «Где она?!» – «Кто?» – «Полина, кто! Не чеши мне мозги, мудацкий! Спрашиваю, где Поля?» – «Мне-то откуда знать? Мы не общаемся». И тут он вспомнил, что Полина просила позвонить ей на следующий день после Праздника листопада. «Труба тихарит, тачки в загоне нет. Свет по вечерам не врубает. Я хэзэ, где ее искать, – (вдруг Аркаша стал напоминать нормального парня), – а она с тобой все терлась. Вот я и подумал, что здесь тусуется». – «Ты ошибся». Аркаша шмыгнул носом и покинул квартиру. Фома отправился в хозяйственный и купил новый замок. Договорился с местным мастером вечером замки поменять, и на следующий день, если бы Аркаша повторил неожиданный визит, он бы сильно расстроился, оставшись мерзнуть на лестничной клетке.

Время от времени Фома вынимал из холодильника пакет с кровью и рассматривал его, поднося к солнечному свету. Кровь как кровь, густая и бордовая. Фома вспомнил про кровь богов – ихор, чье определение он вычитал в Википедии. Но не решался нарушить целостность пакета и взять образец. Ему некуда отсылать его на экспертизу. Да и как он оформит запрос? Подскажите, это кровь человека или Зевса? Хунбиш спрашивал про ненормальности не просто так. Дафур подозревал, что они с Тик-таком могут напороться на подпольную лабораторию. Наверняка Дафур что-то знает, но доверять ему нельзя. Фома почувствовал, как пакет с кровью начал нагреваться, и убрал его в отдельный отсек холодильника.

После пяти часов у Хариты Фома на такси добрался до супермаркета, закупил овощей, свежей рыбы и кофе. На кассе он заметил мужика в синем пуховике, уложил продукты в корзину и расплатился. Залысина и брыли вкупе с поганым голоском подтолкнули нужный файл памяти, и Фому прошиб пот торжествующего предвкушения – к нему в руки попался изувер и погромщик.

Фома следил за синим пуховиком, петляя по тесным и слабо освещенным проулкам района; часа два уж как стемнело, и ориентироваться приходилось по редким фонарям и розовым огням подоконников. Мужик вошел в подъезд неказистого одноэтажного домика. Фома подтянулся на шатком заборе и рассмотрел во дворе знакомый грузовик «сканиа». Записал в телефон адрес.

Дома Фома выложил припасы в холодильник и, передумав разуваться, вернулся на воздух. Он сел в автобус и полчаса спустя стоял у другого забора. В окнах черные провалы, Герда вялая и не лает. Фома нажал на кнопку звонка, но никто не показался. Фома крикнул: «Поля, это я, Фома! Выходи!» Герда все же тявкнула. Машины во дворе не было, как и следов от шин. Зато Фома разглядел в мусорном контейнере упаковку из-под пиццы, она лежала поверх прочего мусора, накопившегося в избытке. Оставалось пробраться на территорию. Фокус не новый, к Свете он так и лазил: сначала через невысокий и податливый забор у соседей – там нет собаки и живут старики, затем протискивался сквозь узкий зазор между прутьями второго забора, разделявшего участки. На сей раз не обошлось без потерь – он порвал карман на куртке, придется пришивать или купить новую. Изо рта шел пар, но Фома разгорячился и разыскивал средство, чтобы добраться до навеса, устроенного над машиной. Раньше стояла лестница, скользкая и подпиленная, он чуть не сломал шею, однажды навернувшись с нее. Не найдя лестницу, Фома взялся за проржавевший пустой бак для воды и опрокинул его на траву, поднял дном вверх и постучал – не крепко, но оттолкнуться хватит. Вспомнил про пиццу, точнее, про упаковку, даты не обнаружил, но ее внутренности еще пахли колбасой. Забравшись на бак, Фома добрался до навеса и подтянулся. Оказавшись наверху, Фома отдышался и прижался к стене: навес мог обрушиться.

По гравийной поселковой дороге протарахтел внедорожник, блеснув фонарями в сторону карабкающегося Фомы. Он пригнулся, надеясь, что не заметят. Машина поехала дальше. На соседнем участке в огород выбралась бабка в домашнем халате, она светила фонариком и разыскивала кошку Муську. Сорвала с рябины гроздь, сунула в рот, пожевала и гневно сплюнула. Нашлась кошка. Они вместе вернулись в тепло. Фома добрался до узкого и грязного оконца, толкнул его – не заперто. Щеколда сломалась сто лет назад, но, кроме него и Светы, никто об этом не знал. Фома пролез внутрь и свалился на пыльный пол. Чихнул, закашлял и услышал резкий свист у самого уха. Свист тут же превратился в глухой стук вонзенной стрелы, выпущенной из арбалета. Снаряд воткнулся в сантиметре от его головы. Фома вскинул руки, упал на колени и взмолился: «Не убивайте! Я Фома! Ищу Полину! Я не вор!»

– К Светке ты по ночам тут проползал, значит? – спросил блеклый голос.

Фома привык к темноте и разглядел растрепанную Полину в растянутом спортивном костюме. В руках у нее был арбалет.

– Убить могла! Дура!

– Не хер лазить по чужим домам, – сказала Полина и отложила оружие. – Чего приперся?!

– Ко мне Аркаша приходил. Тебя искал.

– Послал его к черту?

– Примерно в том же направлении. – И, помедлив, спросил: – Что случилось?

Полина обняла Фому, прижавшись к его груди, и заплакала. Успокоившись, спросила:

– А ты искал меня?

– Как видишь. Телефон не отвечает, из Сети пропала – не знал, что и думать.

– У меня локдаун, – сказала она и прибавила: – Пойдем, угощу тебя пиццей. Ты любишь «пеперони»?

Проектор выдавал изображение на белую стену. Полина взяла Фоме геймпад и плюхнулась на диван. Они устроились в ее комнате на втором этаже. Другие помещения она так и не задействовала, там царили пыль и застоялый воздух, как в замке, про который забыли даже призраки.

– Коктейль будешь? «Олд фешен». Там бурбон, ангостура, лед. Простецкий, но по мозгам вшибает знатно.

– Я думал, бунтарки пьют «Маргариту».

– Сегодня не до революций, – ответила она и, задымив электронкой, ушла смешивать коктейли.

Полина вернулась с ледяными стаканами и поставила один на подлокотник рядом с Фомой.

– Боюсь, клиенты тебе не дозвонятся, – сказал Фома. – Потеряешь работу.

– У меня отпуск, – ответила Полина, опрокинула стакан с коктейлем и смачно выдохнула, будто дайвер, выбравшийся со дня Мертвого моря.

– Поль, что случилось? – спросил Фома.

– Мобильник посеяла. Тачку мент отжал, но тут же вернул, сообразив, что я заторможенная. – Она вышла на балкон.

– Прятки и дым из трубы несовместимы. Аркаша следит за тобой.

Она кивнула и объяснилась.

Телефон взяла сестринский – заказать доставку и оплатить интернет. Потому-то Фома и получил уведомление в «Телеге». Полинин айфон валяется в овраге на полпути от санатория до трассы. Зачем там шлялась? Она сменила тему, расспросив про пожар на ферме Заруцких, и заключила – происки монгольских цыган; собак жалко. Твари! Там и охранника насмерть отмудохали. Она пожала плечами, мол, c’est la vie. И после третьего стакана облокотилась на Фому как на подушку. Поелозив и устроившись, она задремала. Изображение на стене погасло, и Полина вздрогнула от кошмара. Фома провел пальцами по ее волосам.

– Фома, ты встречал чудовищ?

– Не приходилось. А вот Тиктак с одним на пробежке столкнулся.

– А где он бегает? – спросила она, не открывая глаз.

– В лесу, неподалеку от заброшенного санатория.

Полина подскочила и взбудоражилась:

– Звони ему! Пусть приедет и расскажет!

Но Тима Табачук – почему-то именно так он был записан в контактах Фомы – не отвечал. Бросили пробовать после шестой попытки. Поля раскраснелась и вдруг спросила:

– Если бы Света вернулась с того света, ты бы снова был с ней?

– Помню такой сериал, там инвалидка прикидывалась провидицей, – посмеялся Фома и кашлянул.

– Не виляй, Бессонов! Да или нет?! Никакой мистики и сложных расчетов!

Звонком заиграла сороковая симфония Моцарта. Полина выглянула в окно – притащился Аркаша и ломал кнопку звонка. Герда забралась в будку, потому что снова накрапывало.

– Упрямый, – сказал Фома и вернулся к вопросу. – Я бы не стал встречаться с зомби. И привидения не возбуждают. Они бесплотные, их за жопу не схватить.

– Вывернулся, засранец!

Фома зевнул, глаза слипались. Он сверился с часами – почти полночь – и спросил прямо:

– Что ты видела, Полина?

Она съежилась на диване и уложила голову Фоме на колени. Вспоминала вслух подробности и ощущения, по зернышку перебрала события праздничного вечера, и дрожь захватывала ее тело. «Отступая, эта мразь проговорила – „дитя“», – вспомнила Полина и заплакала.

Молчали, пока Полина не смахнула последнюю слезу. Потом она потребовала честности и спросила:

– Ты сжег того цыганенка в машине из-за Светы?! Так сильно ее любил?!

– Не знал я, что в салоне спит пацан! Клянусь! – К его глотке из замшелых пещер потянулся кашель, и понадобилось усилие, чтобы загнать его обратно.

– Порядок?

Он показал большой палец, бросил в рот мятный леденец и тут же его разгрыз. Отдышавшись, сказал:

– Расспрошу у Хариты про этого бледного урода.

– Дурак?! Обряд жертвоприношения – это не утренник! О таком кому попало не треплются! Там был одноглазый дед, он предложил мне сыграть в чатурангу.

– Что это?

– Древние шахматы! Не суть! Дед – копия бога Одина: всех палит и не болтает! Нужно его раскрутить!

– Если он с ними заодно?

– Вряд ли. Интуиция. – Полина ткнула указательным пальцем в свой висок и протянула ладонь для рукопожатия: – Пойдем к деду завтра! По рукам?

– Откуда у тебя арбалет? – спросил Фома.

– Три года занималась, есть медаль за третье место – область. Еще три первых по гребле! И золото за первенство по карате.

– Врешь ты все! – усмехнулся он и сжал ее крепкую руку.

– По гребле точно есть, – наконец-то улыбнулась она.

Полина предложила Фоме остаться до утра, кинет тюфяк, постелет на полу – он с подогревом. Ему некуда торопиться, жена далеко. О Милане Фома болтать отказался, заявив лишь, что брак – от слова «бракованное» и что нельзя так обзывать нечто, обязанное продержаться дольше чем два с половиной года. Но ведь по расчету? И да и нет! Сложно. Ох, великий мыслитель! Застелила – падай!

Они засыпали под оперу «Кармен». «Старые фильмы я ненавижу, – говорила Полина, – а все от них прутся! Типа Куросава, Бунюэль, Дрейер и прочее – брр, тоска. Я уверена, что у многих это поза, способ казаться умнее, чем ты есть. А если ты вдумчиво читаешь по двадцать книг в год, но не видел ни разу в жизни Тарковского, то что же – ты вроде как недокультурен?! Пока я дремала над „Солярисом“, могла прочитать Лема и пару рассказов Элис Монро».

Сражаясь с накатывающим сном, Фома все-таки спросил: «Как тебя угораздило связаться с такой паршивой овцой, как Аркаша?» – «Р-р, не вспоминай – тошнит». – «Чем он мог зацепить?» – «Ничем. Просто я одинока. Сварливый, несносный дикобраз, с которым невозможно контактировать – уколешься. Аркаше по барабану, он укурок и алкаш, у него вечная анестезия. Так случайно и срослось. Знаешь, Фома, очень трудно осознавать одиночество. – И следом: – Одиночество, говаривал Фридрих Шпильгаген, как запах трупной лилии: приятно, но одурманивает и со временем станет губительным даже для терминатора». – «Лучше быть одиноким, чем сношаться с кем попало. Омар Хайам», – пробубнил Фома и отвернулся к стенке: цыганские страсти ему надоели.

Полина спустилась с дивана и юркнула к Фоме под одеяло. Если бы не теплый пол, они бы вмиг задубели. Она обняла его со спины и уткнулась в плечо; возбуждение, подкатившее к Фоме, тут же исчезло: алкоголь и усталость взяли верх. Полина тоже не намекала и не флиртовала. Скоро сработал таймер, «Кармен» и вся иллюминация погасли, в комнате стало темно и тихо. Он ощущал ее безмятежное дыхание: Поля уснула.

Шустрый престарелый дворник набивал черные пакеты опавшей во дворе пансионата листвой. По тропинкам парка, мешая уборке, слонялись мужчина и женщина. Они громко обсуждали почившего директора и одноглазого старика Нестора, с которым играли в позабытую всеми игру чатурангу. Фома расспрашивал персонал, дабы разузнать, где обоих закопали, – на центральном кладбище, никаких сюрпризов. Но что послужило причиной внезапных смертей? На рецепции Фоме отвечали уклончиво, с неохотой. «Ну-ну», – кивнул Фома и вернулся к ждавшей его на крыльце Полине. «Глухо», – сообщил он. «Труполога бы найти». – «Чего-чего?» – «Патологоанатом осматривает труп перед захоронением. И выдает заключение». – «Если Петра застрелили…» – «С фига застрелили?! – взорвалась Полина. – Я видео записала, как ему башку оторвали!» – «А телефон где?» – «У-у, сука! – Она пнула очередной сугроб из листьев, добавив дворнику работы, и заключила: – Надо его найти!» – «Кого?» – «Айфон мой. Он в той яме валяется». Дав подруге отдышаться, Фома предположил, что трупы могли закопать без осмотра. Полина допустила, что так прокатит с одноглазым, но не с Петром Петровичем: у него семья и друзья, в отличие от одиноких пенсионеров.

У неказистого кирпичного одноэтажного здания толпились зареванные люди. Фома с боем протиснулся внутрь морга, сочиняя небылицы про попавшего в ДТП брата. Полина дожидалась в машине: не сунется туда больше, заявила она, на всю жизнь хватило.

Нужный человек суетился и курил в форточку своего кабинета, потирая лысину. Когда Фома к нему сунулся, тот рявкнул: «Цыц! Ждать!» – «Вы не поняли, я не с теми. – Фома пролез сквозь узкую дверную щель и показал в сторону волнующегося люда: – Мне спросить надо». – «Надо – спрашивай! Быстробыстро!» – «А чё тут за кипеж?» – «Ты это спросить хотел?! А?!» – И в Фому полетел степлер, разбившийся о захлопнутую дверь.

Из другого кабинета вышел медбрат в белом халате, Фома узнал его даже без футболки «Челси». «Эй, паренек, стой!» – «Паренек у тебя в штанах, дядь». – «Ты кем тут?» – «Знакомый, что ли? Не помню тебя». – «Я друг Тик-така. С тобой мы пересекались в клубе во время боя». – «Я много с кем вижусь», – бросил он и почти скрылся за облупившейся дверью очередного кабинета. Фома схватил парня за ворот халата и дернул, не дав завалиться на спину. Затем врезал под дых и, приложив к стене, спросил: «Чем ты здесь занимаешься?! Ну!» – «Охерел, что ли?!» – возмутился парень и получил болезненный удар в живот. Оторопев, он облизал пересохшие губы, молча поманил за собой, и они с Фомой оказались в провонявшей хлоркой подсобке с коробками на стеллажах, пыльным столом и шкафами, набитыми уборочным инвентарем.

Парень присел на рассохшийся деревянный стул и затянулся айкосом. «Говори, дядь, за что пояснений хочешь?» – «Раз ты в халате, значит тут работаешь?» – «Логично, но халат и пришлым выдаем – правила. Ты чё драться-то полез?» – «Вот что, – отмахнулся от вопроса Фома и задал свой: – Тут помер директор пансионата, Петр Петрович. И одноглазый дед оттуда же. Их закопали на центральном кладбище. Они к вам поступали? Ваш лысый, важный хер, их вскрывал?» – «Ну да, привозили одноглазого деда. Я сам вскрывал. Наш Вексель другим занят». – «А Петра, такого статного широкого дядьки, не было?» – «Не, – выдул дым паренек и сказал: – Одноглазого звали Нестор Сукно. Почти как батьку Махно, хах». – «Причина смерти?» – «Инфаркт». – «И все?» – «Ну как, – он замялся и похлопал по карману халата, – смекаешь?» – «Серьезно? В коридоре тебе мало показалось, еще втащить?» – «Сравнил тоже, – посмеялся парень, – там ты внимание привлек, объяснил, что торопишься. А здесь – тайна. Просто так языком не треплю. Я из Сомон-Ясака, и знаешь, чем хороша община? А я скажу, дядь. Тем, что все заодно. Вот расквасишь мне морду – а мы с пацанами разнесем твою хату и пару ребер сломаем. Смекнул?» – «Сколько?» – спросил Фома. «Десятку гони, и я кое-что расскажу», – ответил парень и, получив деньги, сообщил, что Нестор Сукно поступил к ним без некоторых органов, а именно с извлеченным мозгом – хотя единственный глаз пребывал на месте – и без селезенки. Вексель – его шеф по фамилии Вексельберг – наказал, чтобы парень не занимался буквоедством и записал просто – инфаркт. Так он и сделал. Фома попросил разыскать или вспомнить другого «клиента», упомянув имя деда. Парень потребовал еще пятерку и тут же ее получил. «У меня дел невпроворот, – сказал он, – отзвонюсь. Дай номер. Не кину, я ж джазагир, мы поклялись». – «Джазагир?» – «Не бери в голову – бери в рот». Он идиотски заржал, собравшись выйти из подсобки, но Фома спросил про плачущих у входа, и парень ответил: «Родственники детишек. Не слыхал? В школе траванулись консервами. Из-за блокады продукты задерживают, нету ни хера! Ты в магазине-то давно был, да? В общем, детки потравились, и семеро из них в последний раз. Резонанс! Предки их топчутся, ждут, когда Вексель тела отдаст».

Фома высыпал сахар в чашку и тихо размешал, не касаясь металлом фарфоровых бортиков. Полина пила американо и грызла арахисовый коржик. Пик Костугая венчался гостиницей «Парнас» с кофейней и смотровой площадкой на последнем, двадцать третьем этаже.

Если в ясную погоду забраться на вершину Костугая, рассмотришь втекающую в город Выкшу, то, как она огибает его, облизывая верфи порта и три острова, как переливается на солнце йодистая поверхность, убывающая к горизонту, в сторону гор и мерзлого моря. По сиротливой береговой косе правил воздушным змеем мужчина с собакой; овчарка гонялась за трепыхающейся на ветру целью, лаяла и скулила, не в силах ее достать.

– В пансионате обитают каннибалы. Они едят органы стариков перед их смертью, – сказал Фома.

– Или они подкармливают упыря из санатория, – отозвалась Полина.

– Зачем?

– Он их кровью снабжает или чем-то похожим, я видела банку в руках у Христофора.

В холодильнике у Фомы лежал пакет с неопознанной субстанцией. Возможно, догадался Фома, жидкость из похожей банки. Ее надобность и ценность для пансионата Фома не разумел. Вдруг вспыхнуло прозрение – ихор! Целительный эликсир богов! Фома слабо покашлял, кожа покрылась испариной.

– Найдем телефон и заявимся в полицию. Пусть разгребают! – предложила Полина.

– Резонно. – Он сверился с часами и присвистнул – старушка уже заждалась. Убегая, согласился с Полиной, что карга их враг, но она жирно платит, да и работенка непыльная.

>>>

В этот раз Харита подбирала слова дольше обычного и скупилась на любые эмоции. Ее герои, в особенности молодой чехословак, поникли и барахтались в загустевшем времени, как мухи в свежей смоле. Фоме чехословак нравился, несмотря на тупость и наивность, присущие романтичным натурам. Вскоре от романтика не останется и капли вина, его кровь загустеет и превратится в уксус. Харита рубила текст, отсекая лишнее, и увядала, намекая Фоме о скором финале их рандеву.

Звонил парень из морга, застав Фому в такси на обратном пути из пансионата. Медбрат признался, что не вспомнил Бориса Бессонова и спросил у пьяного вдрызг Векселя. Тот среагировал даже слишком быстро, выдав, что у старика отсутствовало сердце. Фома поблагодарил и отключил вызов. Вырезали у деда сердце, значит. Гниды! Фома закашлялся и наорал на таксиста, попавшего задним колесом в яму.

Такси остановилось у подъезда, высветив фонарями ментовский УАЗ. Рядом с машиной курили мужчины в форме и один в ветровке, сухощавый, жилистый, с мордой, напоминавшей возмущенную выдру. Не успел Фома выйти из одного транспорта, как его усадили в новый и увезли. «Беспредел!» – кричал Фома, сидя в зарешеченном кузове; воняло здесь хлоркой и блевотиной. «Не рви глотку, салага», – сказал ему капитан с мордой выдры.

Подозревал Фома худшее – что взяли его за поджог, что выдал Дафур или Тиктак. Сколько им грозит? Фома намедни изучал вопрос, листая в Сети Уголовный кодекс: за поджог двушка, это он помнил еще с подростковых времен. Ничего не поменялось. Малину портило убийство – от пятнадцати до двадцати. Монгол не впряжется, так что выйдет Фома аккурат к пенсии. Его прошиб холодный пот, развернулся во всю силу кашель. «Сучий пес Дюков, – ругался в мыслях Фома, – не предупредил». Ему звезда на погоны, а что друзья? «Но-но, рот закрой! – командовал капитан. – Держи бациллы при себе!»

Фому ввели в тусклый кабинет: стены выкрашены в медово-горчичный, новые столы и компьютеры. Усадили на рассохшийся скрипучий стул. Над макушкой капитана висела фотография президента, в углу закипал электрический чайник.

Капитан обстоятельно представился, сунув еще раз корку Фоме под нос, – Хаев Егор Артемович. И Фома посмеялся, вспомнив прикол об Артемах, которые не доживают до старости и не имеют детей. Вот и у Дюкова потомства не будет.

– Слышь меня, блаженный?! – рявкнул Хаев, врезав кулаком по металлическому столу. С деревом эффект, конечно, совсем иной – гасится строгость, поглощаемая бездушной сталью.

– Что вам от меня надо-то? – спросил Фома.

– Дружка твоего нашли. Мертвого. Валялся на свалке, его бомжи нарыли. Врубаешься?

– Какого дружка?

– Табачук Тимофей Александрович, прозвище Тиктак. Знаешь такого?

Фома кивнул, в глазах защипало; что-то горькое и тяжелое поднялось к горлу, подзывая к себе гнусный кашель.

– Погиб твой приятель. При вскрытии эксперты недосчитались печени и части мышц – их вырезали, кожу зашили. – Хаев встал, открыл форточку и налил в чашку с пакетиком кипяток. Поставил чай рядом с Фомой и похлопал его по плечу, как в американских фильмах. Сказал: – Ну, поплачь, что ж не поплакать. Друг твой как-никак.

Фома спросил:

– Кто его убил?

– Ха, если бы я знал! Может, сам мне скажешь? За что? И почему так жестоко? Еще и на свалку, как мусор. Даже бандюги такого не выкидывают, работал кто-то совсем отмороженный.

– Меня, что ли, подозреваете?

– Ага, потому чайком тебя и отпаиваю, гений! Хлебай давай, или коньячку туда плеснуть?

Фома кивнул, и Хаев ему показал фигуру из сложенных пальцев, то бишь фигу.

– У друга твоего долги водились. И у тебя. А потом раз – и нет долгов, – говорил Хаев, отбивая стеркой карандаша ритм о стол. – Затем мы находим его изуродованный труп. Я следак, и я знаю, что быстрых деньжат так просто не срубишь, нужна удача или крайняя мера. Причем и ты, проигравшись на ставке в ночном клубе, как-то быстро все жене вернул. Бедняга Табачук дочери билет в Диснейленд купил.

– Выводы-то какие-нибудь будут?! – поборов приступы слез и кашля, полез на рожон Фома.

– Малец, ты лучше признайся, какую работенку вы с Табачуком провернули и для кого? Потому что убили Тимофея жестокие люди. Звери, одним словом! И поймать их, прижать к ногтю – задача первостепенная!

– Маньяк это! – сказал Фома и вывел из себя капитана Хаева, заставив того материться и швырнуть в окно карандаш.

– Какой, на хрен, маньяк?! Сериалов насмотрелись, мудачье! – Немного остыв, продолжил: – Маньяк не маньяк – мне решать! Говори, Бессонов, кому вы с Табачуком яйца вылизывали?! Что натворили, черти?! Ты вообще соображаешь своей дурной башкой, что если Табачука грохнули, то и тебя уберут?!

Фома не понимал, и слова Хаева врезали ему между ног, отрезвили и заставили сомневаться – может, исповедаться? Сколько ему, Фоме, осталось вольным духом услаждаться? А так тридцать лет в колонии, зато живой. Скрутило кишки, подурнело; снова выступил холодный пот. Рубашка вымокла, по телу гуляли мурашки, и в черепке зазвенел тревожный колокольчик.

В кабинет ворвался Дюков и подхватил Фому под руки.

– Куда?! – встрял Хаев.

– В жопу иди! – ответил Дюков, уводя друга с собой.

В машине Дюков объяснил, что не знал о задержании, что ему доложили сослуживцы и он, Артем Дюков, стремглав прибыл на выручку. Фому знобило, клацали зубы. Дюков подвез его до подъезда и, не заглушая мотора, спросил:

– Выдал этому петуху про ваш с Тиктаком замес?

– О чем ты?

– Что пожгли ферму Заруцких ляпнул или нет?!

– Откуда ты?..

– Говори!

– Молчком я, не сболтнул, – сказал Фома.

– Зашибись, а то упрятали б тебя в каталажку. А потом по этапу. – Тема нездорово заржал, но быстро помрачнел. – И похер на Заруцких, на пожары все эти, ерунда. Ты молчи, главное, я не выдам. Меня маньяк изрядно возбуждает, хоть к гадалке шуруй! Тиму-то убили точь-в-точь как тех стариков. Неужели и впрямь Заруцкие?

– Поспать бы мне, – ответил Фома.

– Верняк, ты замученный, брат. Мудлон Хаев пытал тебя, что ли? Нет? Если хоть пальцем тронул, ты скажи, я его урою. Нет? Ну хорошо. Позвони мне завтра, вдруг додумаемся до чего полезного.

В подъезде перегорели все фонари, Фома шел на ощупь. Дверь в квартиру открылась без помех, выронив белый конверт, на который Фома случайно наступил. Ничего не хрустнуло – значит письмо. Запершись, Фома набрал горячую ванну и отмачивал свое тело больше часа, пока кожа не превратилась в изюм. Выпив смешанный с колой виски, он разогрел вчерашний ужин – курицу с фасолью, набил живот и раскрыл-таки корреспонденцию. Внутри конверта находился свернутый блокнотный лист с сообщением:

Фома отложил листок и допил остатки нехитрого коктейля. Вот бы дрожь и страх, но вместо этого он включил телевизор и уткнулся в первый попавшийся французский триллер. Фома просидел до глубокой ночи, он обдумывал детали. И, укладываясь в постель, знал, с чего завтра начнет.

После уговоров Полина согласилась поехать вместе с Фомой на розыски ее телефона. Прежде она собиралась выдать подробные инструкции об овраге и отправить Фому одного. Все-таки со страхом нужно бороться, убеждал Фома, и ее это злило. Смотреть страху в глаза, не отступать – как бы не так!

Усеянная хрупким золотом чаща не казалась мрачным пристанищем чудовищ. Полина указала на одноэтажную столовую, в которой все произошло. Поспешила уйти, и Фома, сделав пару фотографий, нагнал ее у очередной грязной лужи. У Полины поехала нога, и Фома прижал ее к себе, обняв за талию. «Флиртуешь?» – спросила она. «Спас твою задницу, не благодари», – ответил Фома и закашлялся с такой силой, что пришлось уйти в сторону и согбенно отхаркиваться. Уняв приступ, он сплюнул и почувствовал на языке вкус крови.

Полина же наткнулась на знакомый излом тропы, где сосна чуть заваливалась набок и под этой аркой прорастали сорняки. Нырнула в арку и через два шага оступилась в овраг. «Сюда, где-то здесь!» – крикнула она Фоме. Искали старательно, голыми руками. Измазавшись окончательно, Фома наткнулся на заветный прямоугольный слиток и торжествующе воздел его к закрытому соснами небу. «Ура, мать вашу!» – выпалила Полина и проверила блокировку, но все без толку – разрядился.

В машине грелись от печки, гудел мотор; ждали воскрешения айфона. Набралось пятнадцать процентов, и Полина судорожно включила аппарат, прошла пароли и запустила заветный видеофайл. Картинка дрожала, но, несмотря на поздний час и проливной дождь, радовала качеством. Во время просмотра Полина зажимала ладонью рот, Фома нецензурно комментировал. Царица Тамара получила пулю и скатилась со стула, а существо скрылось в тени. Затем происходила чертовщина – так считала Полина, потому что исходник в ее памяти сильно отличался. Вместо выпрыгнувшего из мрака монстра на записи она видела, как Христофор вынимает оружие и стреляет в директора пансионата. Петр Петрович роняет пистолет, подоспевает Аркаша и забирает его. Появляется Христофор с тесаком. Он уверенно вгоняет наточенное лезвие в шею орущего директора; другие машины торопятся уехать. Только теперь возвращается в свет фонарей минивэна монстр – бледно-белый высушенный старик в брезентовой накидке, какую таскают бомжи, спящие на теплотрассах мегаполисов. Старик толкает Христофора и склоняется над трупом. Христофор бросает тесак в багажник, садится за руль и, проскальзывая колесами в грязи, дожидается, когда страшный старик в сердцах швырнет отделенную голову директора в лобовое стекло. Машина, натужно рыча, выбирается из западни и уезжает. Запись обрывается.

– Рассказ несколько отличался, – заметил Фома.

– Поразительный кабздец, – проговорила Полина и еще раз просмотрела фрагмент с обезглавленным трупом директора.

– Иногда во время стресса действительность воспринимается иначе, – пытался рассуждать Фома.

– Шизофреничкой обозвать хочешь? Но ты разглядел ту банку с кровью? Ты же видел, как стремный дед шепчет на ухо бабке Тамаре?!

Он кивнул.

– Долбаная секта! – психовала Полина. Фома обнял ее. – Что с записью-то делать будем? В полицию? Дружку твоему сивому отдадим?

– Сниму копию. Не парься, звездой «Рутьюба» ты не станешь. – Фома скинул файл на телефон и ответил: – Дюкову всегда успеем отдать. Сначала кое-что проверю.

>>>

Врачом оказалась приятная молодая женщина, ухоженная и в меру привлекательная. Ее темные, слегка завитые волосы касались плеч, на носу сидели стильные очки в роговой оправе. Такую женщину Фома никогда бы не назвал врачихой.

– Ваши снимки. – Она протянула ему результаты МРТ, но Фома не взглянул, потому что ни черта в этом не понимал.

Поинтересовался, все ли так плохо, как ему кажется.

– Одышка, кровохарканье, неприятный запах изо рта имеются?

– Запах не знаю, но сегодня кашлял кровью, – ответил Фома, ерзая на стуле.

– Бронхит, который вы не лечили, – говорит она, поглядывая в окно кабинета, – вызвал осложнение. Нужен стационар. Правда, у нас такого лечения, увы, не предусмотрено. Необходимы антибиотики, промывание легких, чтобы удалить слизь. Еще электрофорез.

– У меня рак? Скажите уже диагноз! – Фома вытирал вспотевшие ладони о джинсы.

– Про химию я обмолвилась? Нет? Значит, не онкология. Я в карточке-то напишу диагноз, но вам он ничего не объяснит – бронхоэктатическая болезнь.

– Легче не стало. И что дальше?

– Лечиться, что же еще. Но сейчас, правда, с этим есть трудности. – Она ткнула край ручки в подбородок, поразмыслила и заверила, что попробует получить от главного врача документ, объясняющий срочную госпитализацию по месту проживания.

– И меня выпустят из Костугая?

Она пожала плечами и записала его телефонный номер. Выписала обезболивающие и отхаркивающие, но предупредила, что нужна комплексная терапия. Фома закашлялся, и докторица ждала, сочувственно кивая. Когда приступ кончился, она пожелала ему сил и смирения.

>>>

Проходя мимо пепелища, Фома вдруг перекрестился. На месте вольеров черным-черно, воняло паленой шерстью и жареным мясом. Возле теплиц суетно шныряли люди, о чем-то спорили. Фому досмотрели, прощупали и только тогда впустили в главный дом.

В душном кабинете повис табачный дым, воняло клубничным лубрикантом. Аркаша бросил взгляд на гостя и от удивления присвистнул. Аркаша потушил бычок в пепельнице и уселся за широкий стол, заваленный пузатыми кипами бумаг, деталями компьютеров, бутылками и старыми журналами с фотографиями кинозвезд. Натужно выдувал теплый воздух обогреватель. Аркаша постучал пальцем по кромке стола, закурил сигарету и осведомился о цели визита. «Дело есть», – ответил Фома и сунул Аркаше под нос телефон с Полининым видео. Отсмотрев, Аркаша осклабился, пожевал фильтр и вздохнул так тяжело, будто его прижало кормой «Титаника». «Чего хочешь?» – «Фига се, сразу к делу? Даже отнекиваться не будешь, мол, не я и хата не моя?» – «Харэ выпендриваться, мог бы не шпионить, Штирлиц. Я ж сам тебя приглашал, забыл? Рита хотела, чтобы ты присутствовал, так что давай суть, не гунди». – «Кто этот дед? Что в банке?» – «Шантажировать – это ссыкливо. Мой вспыльчивый братишка и за меньшее на кол сажал». – «Вот об этом я и говорил! Началось». – Фома подскочил к Аркаше и отвесил пощечину, ворвалась охрана – два бывалых зека, – но Аркаша махнул отбой тревоге. Аркаша с усилием выправился на кресле, затянулся и сказал: «Мангыс, типа, злой дух. Живет в лесу, сцеживает нам свою кровь раз в полгода. Она вроде целебна, если по вене пустить. Просто пить не канает, пробовали – отравление и сгоревшие кишки. Миллилитров двести пятьдесят надо. Рак не вылечит, но иммунитет подтянет. И по мелочи там всякое. Я так подагру латаю, хватает на год-полтора. А дед хер знает откуда взялся! Братец меня не просветил. Кстати, запись удали, себе жизнь облегчишь». – «Продолжай, Аркадий». – «Мы взамен мангысу стариканов отдаем. Он с ними типа беседует, увещевает, а потом чик-чирик – и забирает в качестве трофея печенку там или глаз. Жрет это, понял?» – «Людоед». – «Каннибал, ага. Но кого попало он не ни-ни, ты не думай. Слыхал про костугайского маньяка? Точно тебе говорю – не мангыс!» – «Почему мангыс? Что это значит?» – «Тупой, что ли? Объясняю тебе – дух! Злой, мать его, демон, питающийся человечиной. Его Рита Евгеньевна так прозвала, ну мы и повторяем». – «Как с ним связана Харита?» – «Хэзэ, приятель. У Христофора узнай, если он раньше тебе кишки не вырвет». – Аркаша заржал, Фома закашлял. «А-а, тебе б кровки-то бахнуть, полегчает». – «Как мне его найти?» – «Мангыса? Оу, парень, совсем, что ли? Выброси тупую затею в мусорное ведро». – «Говори!» – Фома замахнулся кулаком, но Аркаша выставил ладони, завалившись на кресле, точно перевернутый на спину жук: «Тихо-тихо, мудень, скажу. Берешь под мышку козла отпущения и шуруешь с ним в санаторий. Во дворе разведи костер и жди. Ночь, день, хэзэ сколько. Палатку прихвати, ха! Если мангыс захочет – покажется». – «Козла отпущения?» – «Ну, гостинец. Или он тебя сожрет». – «И часто вы к нему козлов водите?» – «Ни разу со мной такого не приключалось», – сказал Аркаша и заржал. «Читай!» – Фома развернул бумажный лист с посланием и протянул Аркаше. Тот изучил, похихикал и спросил: «Чьи стишочки?» – «Не твои?» – «Не, я прозаик. А сейчас я в трауре, врубаешься? Твари угробили моих собачек! Найду – порежу!» – «Аркадий, не юли». – «Слышь, болезный, если бы я пугать тебя надумал, то вздернул бы на крюке в шиномонтажке. А сейчас треплюсь с тобой только из-за Полины и этого хоум-видео. Ясен хер, ты видос размножил, подсуетился. Ты ж не дурак, а, мудень? Или дурак?» – «А Полина что?» – «А что Полина? Трахаетесь? Киска у нее о-го-го!» Фома замахнулся, чтобы врезать, но Аркаша уверенным жестом стопарнул его и шепнул: «Тихо-тихо. Ш-ш! В дозоре у меня ветераны, спрашивать не станут – сразу выпотрошат». Фома забрал анонимку, цыкнул и, кашлянув в кулак, распрощался с Аркашей и его бдительной охраной.

Хоронили Тиктака, но Фома пойти не смог, потому что умирал от припадка горячечной лихорадки, развившейся после приема ихора.

Пришлось заранее забить холодильник припасами, накупить таблеток, в первую очередь жаропонижающих, держать под рукой заряженный телефон, чтобы вызвать «скорую». Фома позвонил парню из морга и нанял его за пять косарей ради плевой работенки – поставить капельницу.

Паренек помял пакет с кровью и сказал: «Откинуться можешь. Я соучастником не пойду, мне не в кайф». – «Не бзди. Бери еще пятак сверху и втыкай иглу. Я не самоубийца». – «А-а, типа дурь новая? Откуда? Граница-то на замке. Или ты у нас местный Хайзенберг? В гараже бодяжишь?» – «Коли или проваливай!» Смяв пятерку, парень вымыл в кухонной раковине руки, заварил чая и спросил, есть ли сладкое. Не дождавшись ответа, пошарил в ящике и захрустел вафлями. Притащил из прихожей вешалку с рогами и натянул перчатки. Соорудив капельницу, он воткнул иглу в вену Фоме, насвистывая под нос «Макарену», и объяснил, как закрыть крантик. «Сколько вливать будешь?» – «Двести пятьдесят». Определив на глаз, парень нашарил в кармане своей парки черный фломастер и сделал отметку. «Видно? Дойдет до черты – вырубай. Или как хочешь. Но я к тебе чайку заходил попить и ни фига не знаю. Если прижмут, про деда расскажу и зачем в морг приходил». – «Нет проблем». – «Надеюсь, что так», – сказал парень и вышел, захлопнув дверь. Щелкнул замок.

Преобразования начались ровно перед рассветом: живот разрывало острыми пиками, жгло огненными углями грудь, вместе с кашлем на паркет Фома выхаркивал шматки гноя. Температурный градусник показывал отметку сорок, но «скорую» он не вызывал – терпел и надеялся, пусть и приготовился умереть. С рассветом чуть отпустило, выступили прыщи. Тек пот, пропитывая постельное и матрас, случались галлюцинации, в которых Фома видел барона фон Крейта и его спутников, сидящих у костра. Мерещились подводы с промерзшими трупами и светловолосая Харита, развлекавшая Фому частушками и народными песнями, горькими, как сама скорбь.

Проспал трое суток, справляясь в заготовленный таз. На четвертый день, отбиваясь от бреда, он поднялся в уборную и едва дополз до рундука. Вернулся в кровать и проспал еще дня два, окончательно обделав матрас.

Барабанили в дверь.

Ему грезились зеленые добрые глаза, как у мамы. Звучал советский шлягер про яблоки на снегу, ввинчиваясь ему прямо в мозги, – видимо, дискотека у соседей, продолжавшаяся дней пять.

Иногда, приходя в сознание, Фома залезал в ванну и включал ледяную воду; когда начинало обжигать, он очухивался и, перекинувшись через чугунный борт, заваливался на кафель. Дотягивался-таки до крана и перекрывал подачу воды; будет лежать никому не нужный труп, а вломятся и обнаружат, потому что затопил соседей. Его накрывала паника, и он суматошно проверял кран капельницы – закрыт. Чуть ниже отметки в четверть литра, но не критично. Фома чувствовал, как тело отторгает ихор, но тот оказался сильнее и нагло подминал под себя весь его организм. Немного перекусив галетами и заварной лапшой, Фома валился в кровать и мерил температуру – тридцать восемь и девять, битва продолжалась.

На экране, в кромешной тьме, разбавляемой лишь отблеском уличного фонаря, скакали по прерии ковбои. В дверь снова стучали, а батарея телефона давно издохла, но Фоме плевать: он пускал слюни в подушку и считал количество выстрелов. Донимали галлюцинации, виделся громоздкий бритый череп Клима Вавилова: он разевал свой искривленный рот, напичканный перекосившимся парадом белых зубов, набирал воздуха в легкие и дул на Фому, потом ржал как конь и хлопал себя по могучей груди, повторяя: «Я есть посланник черного бога». Клим втирал в десны порох и чихал огнем, ободряя плачущих на берегах Урала мертвых дев. Затем из туманной пелены выходил фон Крейт. Он гадал на ромашке, любит – не любит. Останавливался на последнем лепестке, содрогаясь от гнева, швырял цветок в сторону плачущих нимф и бросался к ним сам. Рыдала на крыше парохода Харита, и монгол затягивал заунывную мелодию на своем эвэр-бурээ.

На внутреннем фасаде «Комналуна» умельцы с аэрозольными баллончиками забабахали мурал с комедийным сюжетом: «Восток», приземлившись на Луне, становится объектом обожания инопланетян. Лунатики одевают Гагарина в свой ярко-красный комбинезон, хохочут и суют в рот бутылку, как для новорожденного, пытаясь накормить пюрированным кактусом. Сами лунатики трехглазые и фиолетовые, а «Восток» просто заблудился, к тому же проступающие на шее и лбу островки чешуи у Гагарина как будто намекают, что герой СССР не тот, за кого его принимают добродушные космические жители. И у «Востока» отклеились буквы Т и К, и вместо них проступают невнятные шарады. Шаржевый тон рисунка развеселил Фому, на небе проклюнулось закисшее солнце. Фома сверялся с часами и посматривал на заросшую тропу, ведущую от моста к санаторию. Он отвинтил крышку термоса и налил чая, добавил в него коньяка, выпил и поежился, привыкая к новой зимней куртке, которую пришлось купить в единственном брендовом бутике Костугая. Несмотря на ясный день, изо рта шел пар, ноги выстуживались. Выпавший ночью снег подтаял, лужи еще не хрустели льдом, но оголенные манекены деревьев и резкий, внезапно налетавший ветер напоминали о приближении холодов.

Миновав крупный вяз, шел по тропе, подволакивая ногу, Володя. На нем пуховик цвета хаки, за спиной рюкзак. Володя стянул с головы шапку и вытер со лба пот. Когда увидел Фому, махнул и, сблизившись, спросил: «Ну, как решать будем?» – «Ты о чем?» – «Угрожал мне? Ответить надо». – «Придержи коней. Надо подождать. Поможешь – вернешься к семье». – «Эх, парень. – Он поковырялся в кармане и вынул штуку, похожую на свисток. – Прежде спрошу, дюже любопытно: ты на кого охотиться собрался? Не на мангыса, случаем?» – «Откуда знаешь?» – «Слух о нем ходит, видали грибники его. Мангыс, его так в пансионате том зовут, что в километре отсюда. У меня там батька откинулся. Побыл в пансионате годик, всякого наговорил, и про мангыса тоже. Ему в пансионате поклоняются как целителю, а я-то не верю, выдумки! Никто не придет, просидишь всю ночь да околеешь». – «Володя, Володя. – Фома вынул из рюкзака арбалет и прицелился. – Находи место и падай. Дождемся темноты – разведем костер». – «Арбалет, что ли?! Ха, вот умора». – Он заржал и призывно дунул в манок; прокряхтела какая-то птица, отозвалась другая. Из пожухлой рыжей травы выбрались двое мужчин с винтовками и недобрым прищуром. «Удирать будешь иль поболтаем?» – ухмыляясь, спросил Володя. Фома подхватил рюкзак и побежал, но выстрел сковал его мышцы; пальнули в воздух, а потом зычный бас приказал: «Выброси игрушку и на колени! Пристрелю как нефиг делать». Фома швырнул арбалет под ноги и подчинился. Одеревеневшие мышцы не позволяли ему обернуться, потому долго-долго он ждал удара в спину, который прибил его к подмерзшей грязи. «А ты как хотел?! Приперся ко мне такой, угрожать начал! – громогласил Володя и бил Фому по почкам. – И ты решил, что я обосрусь и друзей не позову? Ну, зря! Неверно ты все рассчитал». Фому вздыбила могучая сила и поволокла по земле, затем поставила на ослабшие ноги и приказала идти. «Куда?» – спросил Фома. Ему показали на чащу леса, где хоть ныне и голо, но тесно и мглисто.

Фому привязали к осине и несколько раз дали по морде. Глаза заплыли, он с болью разлеплял отекшие веки. Мужики развели костер и глумились, оглушали Фому, стреляя из винтовки у самого уха. Время от времени пихали в бок и под дых, Володя как-то дал между ног, и Фома взревел и заплакал; тогда запихали тряпье ему в горло и велели не скулить. «Заступник, бляха, – голосил Володя, чокался стаканом и выпивал. – На хера ты мне колеса порезал? Пса жалко стало? Та псина, да будет тебе известно, шарахалась на стоянке лет уж пять, я ему аккурат на улице выдал ломоть свинины, он и сожрал. За добавкой прибежал. Потому что знает, что, когда мы уедем на неделю-две, бродить ему голодному, ведь та шмара, с который ты лясы точил, она фиг покормит – злая сволочь! Дело говорю, Богдан? А?! Да пшел ты! Так вот, заступничек, зря ты пса увез, ему там вольготно жилось. А теперича он где?! А? Молчишь, сука?! Правильно, молчи. Я просто наглости не люблю, когда дали – то бери и радуйся, а вот выпрашивать сверху, обожраться – оно на фига? Бесит прям, и с людями та же петрушка». Они пили и хохотали, из портативной колонки доносился шансон. Фома осознал, что замерзает: ублюдки раздели до трусов и бросали в него шишки и мелкие камешки. Острая боль обожгла и засверлила в запястье, пошла выше и шибанула в плечо – Фоме сломали средний палец на левой руке. Он надсаживался благим матом, но проклятия впитывал вымокший от слюны кляп.

Стемнело. Фома обмочился, но коснувшееся ног тепло длилось недолго; мороз стянул кожу, которая начала трескаться и отслаиваться. Сочилась кровь, щипавшая глаза и щекотавшая шею и грудь. Музыку Фома больше не слышал, возгласы тоже; возник из мрака жирдяй, которого Фома убил в теплицах, скабрезно облизал ему запястья, помочился на ступни и рассыпался горохом по стылым камням, цокая звонко и ритмично.

Костер начинал затухать, и пьяный Володя натянул на распятого Фому джинсы, свитер и куртку. Проверил пульс – живой, но без сознания. Друзья-дальнобойщики допивали водку и весело ругались. «А если помрет?» – спросил у них Володя. «И черт с ним!» – ответил ему один. «Посадят же», – предположил Володя. «Он твоих собирался убить. Забыл?» – напомнил второй. «Ну да, ну да», – бубнил под нос Володя.

Из лесной глуши вышел крупный волк, он ощерился, но нападать не стал. Появился второй, осанистый и бывший первому братом. Мужики схватились за винтовки, хмель выпарился на раз. Притихли, и ни звука вокруг, ни шороха; всходила безразличная луна, шелестел сорняком ветер. «Волки», – сказал Володя и нервически облизал губы. Выжидали и те и другие, но затаиться так до самого утра было невозможно. Из низины не спеша поднялся человек в брезентовой накидке. «Знаю, кто ты, – сказал едва дышавший Володя, – ты мангыс. Кожа бледная, глаза горят. Пристрелить бы тебя». Старик уселся на сухой валежник и, откинув капюшон, провел сухими пальцами по белым волосам. Произнес: «Пойдите вон живыми. Но этого, – он указал пальцем на Володю, – этого бросьте. Уговор?» Старик вещал разборчиво, но в затхлом тоне его ощущалось усилие. Володины сподвижники переглянулись и заторопились убраться, поглядывая на стерегущих волков. Володя не крикнул им вдогонку, обомлел и окончательно протрезвел. «Снимай, – показал на Фому старик, – и тащи на горбу, волочись за мной. Если испустит дух – обоих скормлю волкам». Старик встал и пошел, а Володя засуетился, щелкая мультитулом, развязывая узлы и отдирая Фому от дерева. Тащить пришлось долго и трудно, но Володя терпел; сзади ступали волки.

Оказавшись в квартире, Фома залез в ванну и распарил замерзшую плоть, соображая и приводя мысли в распорядок. Ему чудились картины бесед с бароном, Володин труп и образ одичавшего заточенного в подземелье человека, передвигающегося на четвереньках. Фому тяготили грехи, которые совершались автоматически, без отчета для совести. Совсем не ожидая, Фома заплакал и не мог остановиться больше часа, и, когда слезы кончились, он позвонил Милане. Она ответила не сразу: «Муж мой, я слушаю тебя». – «Соскучился. Когда мы наконец увидимся?» – «Никогда. – (Там вздохнули.) – Я решила распрощаться с тобой, Фомочка. Мне жить надо, рожать, а ты смотался к черту на рога и повис на них!» – «Ну так границы закрыты». – «Фом, если бы ты любил меня, если бы ценил, то прорвался бы. Кто хочет, тот делает. Остальное – отговорки!» Настроение у Фомы резко сменилось, и он рявкнул в трубку: «Тварь ограниченная! Я не люблю и никогда не любил тебя, идиотка! Что ты пыжишься?! В тебе нет ничего творческого! И фитнес не поможет – скоро разжиреешь, как слониха! Пустышка и клуша! Готовишь паршиво, трахаешься тоскливо, мысли только о шмотках! Какая же ты овца!» Милана плакала, оскорбления били по ее самолюбию. «Хнычешь, дура?! Ну и реви! Немощная претенциозная кукла, где б ты была, если бы не твой двинувший кони папочка?!» – «Фома, милый, Фомочка! – пробивалась Милана сквозь слезы. – Перестань так говорить, ты же не серьезно, ты просто устал». – «Еще и выгораживает меня, тупорылая, – проговорил Фома и добавил напоследок: – Не жила и жить не станешь! Вместе с тобой и я запаршивел. Но теперь-то все по-другому будет». – Фома закончил разговор и, вытершись и одевшись, поторопился выйти на свежий воздух.

В супермаркете Фома купил сигареты и заметил пустые полки: ни круп, ни консервов, хлеба тем более нет. «Отчего так? Из-за блокады?» – спросил он у кассира, веснушчатого парня в круглых очках. «Ага», – кивнул кассир. «И везде так?» – «Типа да». – «Народ голодает, что ли?» – «Еще пока нет. Но скоро точно начнет», – ответил кассир. На прохладе Фома с упоением закурил, покашлял для проформы и усладился; но быстро затушил сигарету и направился к грузовикам, у которых столпился городской люд. Из фургонов и прицепов продавали съестное и все для первой необходимости. «Мешочники», – сравнил Фома. Подойдя к мужикам в грузовиках, Фома спросил: «Откуда тащите? Границы ведь на замке». – «Больно надо тебе, дядь? Иди, куда шел». – «Жрать нечего, а вы спекуляцией занялись?» – «Отмудохать тебя, что ли?! Сомон-Ясак народ прокормит, Дафура благодари». Вмешалась бабка в кружевном платке на седой голове: велела грузчикам не рассюсюкиваться с теми, кто не платит, она-де втройне за тушенку отдала. Мужики согласились и продолжили складывать банки со свининой на бабкинскую тачку. В толпе, образовавшейся за бабкиной спиной, пошло волнение, и Фома сообразил, что пора сваливать.

Завернувшись в новую, но уже потрепанную куртку, Фома дошел до казенной квартиры, забрал шмотье, арбалет и дневник фон Крейта. Позвонил Полине, та ответила спросонья: «Козлина! Ухерачил из Костугая?! Говори прямо, мерзавец!» – «Поля, прости. Я был капец как занят. Ты дома? Надо встретиться». – «Хер там, ослина! Видеть не хочу!» – «Я встречался с этим людоедом. Я говорил с ним». – «Реально? – Стало тихо, но вдруг Полина крикнула: – Дуй сюда, бес! Почему ты, блин, еще не здесь?!»

Потявкала Герда, встретив Фому, как всегда, не слишком дружелюбно. Зато Полина, выбежав на крыльцо, отдубасила его звонкими пощечинами, повисла на шее и разревелась: «Я ж думала, ты слинял. Или погиб. Про маньяка в новостях каждый день мусолят, еще двое убитых». – «Целый. Почти. – Он показал перебинтованный палец. – Дверью прищемил». – «Задубеешь так, пойдем скорее в дом».

Внутри жилища пахло чем-то печеным и сладким: Полина состряпала печенье со смородиновым вареньем. Разлила душистый чай, усадила Фому на диван и приготовилась слушать страшную историю. Но Фома не знал, с чего зачинать рассказ; вынул ветхий фолиант из рюкзака и протянул Полине:

– На замусоленных страницах почти вся жизнь этого людоеда. Он вел дневник. Прихватил книжечку с собой.

– Ваще, блин! – изумилась Полина и, приняв дар, начала листать, но страницы слиплись, и приходилось не слишком торопиться, чтобы их не разорвать. – Он сам тебе отдал? Просто так?

– Скажу, что он не возражал. Странно все вышло. – Фома ждал, когда восторг Полины пройдет, ведь почерк барона был не наспех читаемым, придется в каракулях покопаться. Наконец она захлопнула фолиант и отложила его с суровым видом. – Дошло?

– Что с ним? Он умер? Ты обокрал труп?

– Переживаешь, что ли, за него?

– Отвечай!

Объяснить парой фраз не получалось, Полина перебивала и уточняла, срываясь на мат и слезы. Когда эпизод с волками, замерзшим Володиным трупом и черной кровью был окончен, она надолго примолкла.

– У меня есть посмертная фотография, – сказал Фома и показал Полине скособоченного на снегу барона. Она вытерла слезы и подлила чаю.

– Как ты не испугался пойти к нему в одиночку? – спросила Полина. Фома умолчал, что за день до экзекуции он самолично угрожал дальнобойщику расправиться с его семьей, вынуждая прийти на костер и стать наживкой для мангыса. Фома добавил в рассказ Володю из ниоткуда, будто злодеи охотились на дичь, но переключились на человека.

– Ну, во имя правды, – куце оправдался Фома.

– Правдолюб нашелся, – огрызнулась Полина. – Так и скажи, что обдолбался и ломанулся в лес. И в лапы к этим ублюдкам попал не просто так, а нарвался. Я ж права?

– Ни фига подобного! – рубанул Фома. – Ваше величество хотел обрадовать, найти утырка и всадить ему кол в жопу! А королевская особа недовольна. Извините уж, что без ленточки и парада!

– Кровь, значит?

– Что – кровь?

– Кому переливали кровь этого барона, того он дитем и звал? Правильно?

Фома дал кивок.

– Но мне ничью кровь никогда не переливали, почему я-то дитя?

– Хрен его разберешь – чокнутый!

Фома умолчал про мемуары Хариты. Полине он выдал про Даурию и мясника Зипайло, обрекшего барона на голодные муки в подземелье, про монгольского шамана.

– Герой, что ли? – чуть улыбнувшись, спросила Полина и подсела к Фоме. – Ну, раздевайся, рыцарь, получай награду.

– Дразнишь?

– Чуть-чуть. – Полина сняла верх Фомы, целовала в шею и ниже, пока не добралась до его джинсов. Расстегнула молнию и, достав член, облизала. – Дразню, еще как. Нравится? Не отвечай – молчи.

Она сняла очки, чтобы не мешали, и взялась за Фому всерьез; грудь его налилась тяжестью желания, он больше не сдерживался и кончил. Полина вытерла губы и сплюнула; пошла в ванную и вернулась обнаженной. Скоро сумрак наполнился вскриками и вздохами, а затем Полина крикнула от боли – Фома вошел в раж.

– Легче, представь, что я Света. Мы похожи? Наши тела почти одно и то же?

Фома шептал, чтобы она перестала сравнивать, но Полина не унималась.

– Моя сестренка умела так? А вот так? – И Полина рычала, потея и захлебываясь слюной. Фома опорожнился опять. – Мы не предохраняемся, мой рыцарь. Есть у тебя ВИЧ? Лучше скажи сразу, иначе я сама убью тебя. Гонорея, сифилис, коклюш? Нет? Даешь слово? А если твое семя зародит во мне жизнь? Представь, будет маленький бесенок!

Фома оттолкнул ее и ушел в ванную комнату. Полина увязалась следом и обняла его, настырно возбуждала. «Хватит, прошу», – умолял он. «Представь, что трахаешь Свету. Просто включи фантазию», – говорила она, и Фома снова воспрянул, пусть его трясло и прошибало потом. Он поставил ее там же, в ванной, и смотрел на корчащееся в болезненном удовольствии зеркальное отражение, на гримасы ликующего наслаждения, на маску победного злорадства и вгонял грубее, чтобы причинить больше боли, но уже понимал, что все бесполезно, – он проиграл.

Его разбудил запах кофе; Полины в постели не оказалось, но вот она вошла в халатике и с мокрыми после душа волосами. Принесла на подносе вместе с терпким бодрящим напитком вчерашнее печенье. Полина сияла и грустила одновременно. Поцеловала его в губы и ущипнула: «Вчера ты больно сжал мою задницу. Теперь синяк. Больше так не делай». Фома отмолчался и приступил к завтраку. Полина мешкала, но все же сдалась и сообщила:

– Прикинь, Игорь фон Крейт – мой дед. – Она молчаливо ждала его реакции, но не выдержала и добавила: – А старая карга из пансионата – моя бабка.

– Хера се, – подавился печеньем Фома. – Откуда?

– Встала пораньше и полистала дневник. У него записи про все: детство, юность, передряги на войне и в Гражданскую. И про наше время. Он упоминает дочку – мою мать. Они с Ритой приехали в Костугай после матери, обосновались, но предпочли скрыть от внуков родство.

– Почему?

– Из-за деда. Он же обезумел! Несмотря на обряд Октая – это монгол, – Игорь фон Крейт все равно жестил дай боже! Кукушка съезжала, он принимался убивать и скакать голышом по лесу. Я порылась в электронных архивах костугайских газет – все сходится! – Полина говорила страшные вещи, но возбуждение украшало ее и придавало румянец лицу и сияние глазам. – В девяностые, например, помимо братков лютовал и мой дед. Ха-ха. Трупы находили чуть ли не каждую неделю, как сейчас типа. Ты уверен, что наш маньяк не Крейт?

– Убийства повторились в последние несколько дней, верно? Ну тык я был с Крейтом, так что алиби, – ответил Фома.

– Логично. В нулевые Харита выдумала пансионат. Через третьих лиц спонсировала открытие – нашла людей, помещение, директора. Бабка с дедкой нехило так сколотили деньжат за сто лет! Блин, где они только не бывали! Стоп, отвлеклась. Как быть-то? Харита жива, она в пансионате. Кстати, ты писал ее мемуары. Почему старуха выбрала именно тебя?

– Правда не знаю, – пожал плечами Фома. – И прости, что кокнул твоего деда.

Полина засмеялась, но внезапно скуксилась; ее настроение менялось, как счет в теннисном матче: партия могла длиться бесконечно или закончиться сию минуту.

– Про сестру Иру ничего не понятно, – сказала Полина. – Вроде умерла от рака, а вроде и нет. Крейт как-то мутно о ней пишет.

– Нужно спросить у Хариты.

– Подожди. – Он обнял Полину, тело ее дрожало, на лбу выступила испарина. – Нужно сбить жар. Навскидку тридцать восемь.

– Пофиг! Я еду к старухе за ответами!

– Не пущу в таком состоянии!

– Забота твоя мне никуда не уперлась! Не мешай! – Полина вскочила с постели и пошатнулась. Фома подхватил ее и уложил обратно.

– Поля, солнце, отдыхай. Я съезжу к ней за расчетом, вот и спрошу. А ты полистай еще дневник Крейта, вчитайся внимательно. Уверен, какие-то моменты ты трактовала коряво. Я же прав, милая?

– Ути-пути, «милая» – брось, не называй меня так. Наш трах еще не делает тебя моим муженьком. Впредь я не хочу слышать такую гадость, уяснил?!

Фома обещал никогда с ней не ворковать, обращаться по имени-отчеству и быть крайне осмотрительным в нежных проявлениях. Однако затем Поля потребовала одно простое условие:

– Не испаряйся так внезапно, Фома. Очень-очень страшно представлять, как ты где-то кормишь червей или крыс. Я прям вою сразу, хоть ты и мудак. Слово даешь?

И он дал зуб, щелкнув ногтем во рту, что перед исчезновением обязательно напишет ей сообщение. Она ворчливо пнула Фому в бок и отвернулась к спинке дивана, попросив: «Не играй с каргой, она знает чатурангу. Мне одноглазый рассказал. А тот, кто ведает чатурангу, владеет мыслями других людей. Бог Один херни не посоветует».

>>>

Оставив фургон неподалеку от искривленной накатанной колеи, Христофор погрузился в лес, сшибая ветки и прикрываясь от их инерции рукавом. Христофор пыхтел, злясь на брата за позднее предупреждение: Аркаша только утром осмелился заикнуться, что недоносок Фома Бессонов вытягивал из него координаты логова фон Крейта.

У землянки Христофор обнаружил изуродованный хищниками труп Володи. Христофор сплюнул и спустился по лестнице – ни волков, ни барона. «Ваше сиятельство!» – окликнул его Христофор; от шкур несло человеческим потом, от фон Крейта пахло иначе. Христофор проверил подсобку и не нашарил записей, оформленных в толстую книгу. Выбрался наверх и обошел округу, встретив высохший труп Игоря фон Крейта. Христофор в сердцах врезал ему по голове сапогом, череп хрустнул и провалился, вытекла черная жижа.

Около часа Христофор потратил на уборку замерзшего трупа в непроницаемый плотный целлофан. Труп был легче пуха и не требовал усилий, когда мужчина тащил его к фургону. Закончив погрузку и обнаружив Сеть, Христофор сделал звонок: «Рита Евгеньевна, мои соболезнования. Не убивайтесь, он давно об этом заикался. Простите, да. – Он слушал чужую речь и не смел перебивать, затем сказал: – Ублюдок Фома. Не сомневаюсь. След от выстрела, орудия не нашел. Как быть? Разумеется, улажу. Барон оставил пару литров ихора и никаких писем. Понял вас, Рита Евгеньевна, сделаю». Христофор нашел другой номер и произвел вызов: «Хаев, не бурчи, есть сладкий приз для твоего удовлетворения». – «Излагай!» – «Готовь плечи для новых звезд, только моей рачительностью и живешь, засранец. Через час буду у тебя и все растабличу». – «Взбудораженный ты и болтливый. Сижу на жопе ровно и жду в кабинете!»

>>>

Перед пансионатом клубился горький дым от сгорающей листвы, дворник намел несколько высоких куч, которые теперь сжигал. Отмахиваясь от цепкого смога, Фома прыжками добрался до крыльца пансионата и, отворив массивные двери, юркнул вовнутрь.

Примелькался за полтора месяца Фома, и с ним кивками здоровались медперсонал и некоторые старики. Поднявшись к Харите, Фома встретил на дверях Заместителя Христофора. «У себя Рита Евгеньевна?» – «Спит». – «А ты чего здесь пасешься?» – «Стерегу». – «Псина недобитая», – высказался Фома, и, когда Заместитель напал на него, отвечая на оскорбление, Фома задействовал арбалет из болтавшегося за плечами рюкзака и пригрозил. «Гонишь!» – брал на испуг Заместитель. Фома хмыкнул и надавил на крючок, пронзив противнику стрелой колено. Мужчина заорал, и Фома прописал ему штрафной удар в челюсть, заставив заткнуться. Проверил пульс, и, убедившись, что жив, Фома прошел в апартаменты старухи, где был накрыт скромный, но богатый стол; бывает такое противоречие, когда яств мало, но все они чересчур дороги, особенно в эпоху блокады. Кролика затушили, картофеля наварили и сложили трехслойный печеночный торт. Рядом с Харитой восседал импозантный мужчина, но при виде Фомы он подскочил и спешно убрался, тысячу раз извинившись перед хозяйкой. Оставшись наедине с прислугой и Фомой, слепая Харита прожевала крольчатину и, утерев жирный рот салфеткой, гаркнула:

– Истукан стоит! Гляньте на болвана! Он еще не знает, что остров горит и что скоро от его величавой огромной башки останутся уголечки! – Харита пригубила красного вина и выбросила тонкую ладонь. – Сядь, болван! Мой распорядитель – Христофор, – нет его сегодня, так что плата подождет. Но ты и не затем пожаловал.

Фома присел на кресло с вензелями, которое раньше от него почему-то убирали в сторону, устраивая на простеньком офисном стуле с линялой обивкой.

– Отобедаешь со старухой? Не отказывайся, у меня есть гордость и понимание. Если бы дорогой Игоречек расхотел помирать, он бы сожрал тебя заживо. – Харита обратилась к прислуге – грузной женщине в переднике, – распорядившись принести тарелку жаркого для гостя. – Обидишь, если не соизволишь присоединиться!

– Почему для ведения записей выбрали меня?

– Аркадий увидел тебя аккурат с Полиночкой. Скрывать-то уж нечего, дневник-то умыкнул, а прочитал? Если так, то все знаешь. И дед твой был славным собеседником. Сошлись карты, чего бы и не позвать.

Несмотря на разогревшееся солнце, шторы в зале были задернуты. Мерцали тусклые чахоточные лампы, имитируя теплоту свечей. Музыка звучала совсем тихо – трудился запрятанный в угол граммофон, наигрывая середину Седьмой малеровской симфонии.

– Барон Игорь фон Крейт открылся мне по своей инициативе. Книгу я забрал, он попросил ее схоронить. И кое-что вам передать. – Фома положил на стол записку от фон Крейта и уселся обратно, попутно спросив: – У вас очередной праздник наметился?

– День рождения, сынок! Мне миновал двадцать пятый год. Условности прочь – отбросила первую сотню, – говорила Харита, бодрясь. Фома впервые видел в ней силу слова и охоту на позерство. Прислуга шепнула про записку и, получив указание читать, взяла и продекламировала содержание зычным манером.

Харита задумалась и сказала:

– Не замордовать, ну-ну. – И, пожевав нижнюю губу, спросила: – Его кровь и впрямь почернела? Что ж, тогда я могу понять старого соратника.

Прислуга внесла жаркое; аромат выбивал слюну, и Фома вспомнил, что толком не завтракал. Харита подняла бокал:

– За долгую-долгую жизнь без мучений!

– Отравить меня удумали? Не куплюсь! – Фома отодвинул блюдо.

– Отнюдь, молодой человек, я выражаю благодарность. Отобедай со мной, прими похвалу и щедрые премиальные, которые я добавлю к основной плате. В смерти Игоря нет виновных, кроме самого Игоря; ты фиксировал нашу историю, и Христофор доложил мне, прочитав набранное, что отступлений минимум и что они не имеют критический характер. – (Прислуга собралась забрать тарелку и бокал с вином, но Фома остановил ее и взялся за вилку.) – Моя внучка нуждалась в компасе, я-то ждала, что Игорь переживет нас всех. Его кровь – дар богов, а боги, как известно, живут вечно. Кто бы мог подумать, что ихор омрачится.

– Ведь монгол предупреждал, – сказал Фома, жуя жесткое мясо и запивая его каберне.

– Я не поверила.

– А что Полина?

– Ей невдомек, чего ее лишили. Не обладала – не стоит и начинать, как говорят нынче. – Харита скорбно покряхтела. – Мои воспоминания останутся с ней, я же пропаду.

– Помирать собрались? – спросил Фома, доканчивая жаркое.

– Отправлюсь в путешествие по временам грошовой юности. Ныне Париж и Вена не столь притягательны для туриста, но мне в их душных улочках привольнее, чем на любой возвышенности гор. Ненастным днем на Монпарнасе, в кафе «Le Select», я повстречала замечательного художника из Японии по имени Цугухару Фудзита. Разговорились, предпочитая его родной язык, который я освоила, когда мы с Игорем эмигрировали на Хоккайдо. Художником Цугухару был искусным, старательным и тактичным, как и любовником. Когда Игорь узнал, что я ему изменила, спросил – почему? Я показала наброски Цугухары – коты и женщины, ранние эскизы будущих цветов. Игорь подолгу рассматривал картинки, будто бы стараясь разглядеть в них сущность соперника, которым чудесный Цугухару, конечно, стать не мог. Иллюзия его величия была подпитана творческой музой, ослепившей меня, девчонку, падкую на талантливых безумствующих романтиков. Игорь простил лишь потому, что я его любила по-настоящему, но еще и оттого, что преклонялся перед истинным искусством. – Она помедлила и дополнила: – Буду во Франции и обязательно отправлюсь в Реймс, там могила Фудзиты. Но вот что он сказал мне, когда прощался: «Никакое искусство не способно воскресить мою мать, этим я тягощусь». Фу-Фу – так его прозвали собратья по мольберту – подарил мне на прощание этюд с птицами. Хотела бы я сказать, что он и по сей день со мной, но это вздор – продала спустя годы на черном рынке. На вырученное с картины богатство мы с Игорем купили дом в Греции. – Харита восстановила тишину, смочила вином старческие губы и закончила: – Поныне я вспоминаю лишь его слова о матери, простые, искренние. Когда у Игоря раскрылся дар, я знала, что буду адептом при чуде и преломлю неписаные законы смерти, пожертвовав чистой душой.

– Вы так распинаетесь, а я только и мечтаю отлить, мочевой прижало, – сказал Фома и вышел из-за стола. – В общем, строчил я все эти бредни зря, раз Полине некого больше оберегать? Всю правду она вынет из дневника барона, там-то, уверяю вас, лютая жесть без прикрас и соплей. И вот еще за что скажите мне мерси – дошло, кто в Костугае маньячит. Не барон – нет! Цыганская гадалка, ясновидящая Дафура! Я в том всецело уверен и сдам свои мысли полиции, пусть разберутся и перетряхнут их вшивый Сомон-Ясак.

Харита переменилась, ее черепные кости проступили сквозь кожу, в уязвленных бельмом глазах воспламенился огонь. Харита вздернула подбородок и принюхалась к пространству, как натасканный легавый пес.

– Фома, ты хороший человек? – спросила вдруг Харита и восстала во весь рост.

– Вопросики у вас… Хрен знает, – пожал он плечами.

– Каждый человек располагает, каков он внутри – электрон или протон.

– Скорее нейтрон.

– Ох, как же ты прав, наглец! – недобро обрадовалась Харита и попросила: – Откинь портьеры и взгляни. Жженая листва ощущается мною и сквозь закрытые окна. А что, если сгорают не жухлые листья, а мертвые люди? Ну же, иди и посмотри!

– Не хочу я никуда идти.

– Ихор в жилах твоих поселился, кашель ушел из тела, и потому знай теперь: ты стал частью общих воспоминаний, ты – свидетель ужасов и гарант молчания, и отныне не важно, хороший ты человек или плохой, ибо во времена хаоса и миропадения нет цветов – все отчуждено и погружено в страдание. Ихор – это сукровица и память богов, вечный гипноз, от которого не избавиться; чувствуешь, как меняется вкус на языке, как позванивает колокольчик тревоги, – это прошлое зовет тебя, это скрытые механизмы мозга отныне активированы и жаждут проявиться, дабы показать носителю смрадное представление!

– Заткнитесь! Замолчи!

Головокружение сбивало Фому с ног, он шатался и вращался, хватаясь за налитые кровью щеки, поднималась тошнота, но шла не в горло, а в мозг, норовя затопить миазмами процессор, отключить навигацию и разбить рассудок.

Он сорвал портьеры и узрел кровавое побоище. Ржали одуревшие лошади и падали на вопящих солдат, на орудие, стрельнувшее мгновение назад и разворотившее крышу лазарета. Шли на приступ с пиками кавалеристы и сваливались с коней, подбитые невидимым стрелком, затаившимся в зарослях терновника. Рычали медведи, и скалились волки, и гибли от гранатных разрывов, заслоняя своими тушами и крася в кармин тонкие ручьи, стекавшие с надменной горы. Пунцовый восход слепил радужной неуместностью, а вдалеке, на безмолвной горной вершине, белел дворец из человеческих костей и выл горн бесконечной войны.

Фома с усилием отлип от окна и впал в истерический рев; Харита высилась над его телом и изрекала:

– Отведал крольчатины вперемешку с дедовским мясом?! Как тебе родственное сердце на вкус?! Твой предок был вздорным и себе на уме, но хотя бы разум включать не ленился. Ты же, Фома, ушибленный мизинец, стираный носок без пары, твоя личность неказиста, а дыхание – впрок у мира! Ты вечный кредитор, Фома, и живешь ты в ссуду. Пора отдавать – ведь ты получил сверх меры. Что ж, – Харита ткнула его в лоб носком сапога, – сгинешь хотя бы в прочих умствованиях. Благословляй безумного барона, он преподнес тебе ихор! Проклинай меня, Фома, ибо я одарила тебя проклятием! В заточении будешь кормиться исключительно сырым человечьим мясом и не перестанешь видеть кошмары! За что?! Потому что ты мертвечина, Фома, ты роланг[25], лишенный пламенных пороков, – только мелкие гадости и неумелые убийства. Ихор не вечен, и его действие прекратится, но доживешь ли ты? Выметайся прочь, падаль! Я страшно разочарована, я никогда так не ошибалась!

Встав с промокших колен и отряхнувшись, Фома обнаружил себя на кладбище. Чудным образом он оказался у Светиной могилы – она по-прежнему улыбалась и взирала на него с потаенной надеждой. На могильную плиту упал тонкий луч лазера, Фома проследил источник и нашел баловавшихся пятиклашек: мальчуганы прятались за массивными памятниками и насмешничали. «Эй, вы! – крикнул Фома и не узнал свой бесцветный голос. – Пошли вон!» Мальчуганы послали его в известном направлении и побежали вдоль могил. Фома нашел крест Тимофея Табачука – памятник еще не поставили. Последним в череде посещений стал Бессонов Борис Захарович. Без дедовской фотографии, под которую отец так и не выбрал достойного мрамора, зрительного контакта не установить. Фома попросил прощения у холмика и театрально коснулся его. Сырая земля дрогнула, и Фома увидел облаченного в обмундирование азиатского всадника, несущего желтый флаг с голубой окантовкой. За ним шла бесконечная колонна, но вот замаячил хвост, обрывавшийся у леса, где кончалось кладбище. Вооруженные пистолетами и саблями, войны в коричневых халатах с рыжими погонами шествовали гордо, словно их марш проходил по проспектам взятого города. Отпрянув от могилы и упав на спину, Фома пятился и крестился, приговаривая: «Снится-видится, снится-видится, сгинь – пропади! Умоляю – растворись, видение!» По щекам не переставали бежать слезы. Поравнявшись с ним, беззубый монгол, служитель Живого Будды, снял наган и, ухмыляясь, выстрелил. Прожгло пламенем кишки, спазм ударил выше и вырвался непереваренной субстанцией на умирающие останки травы и туфли высокого человека, который, прорывая ткань галлюцинации, командовал и дюже ругался.

– Пакуйте этого наркомана! – орал Хаев сослуживцам.

Трое полицейских подняли Фому и нацепили наручники, приказали помалкивать и не рыпаться. За потуги вырваться задерживаемый получил несколько неумелых ударов под дых и заткнулся. У кладбищенской ограды сверкал проблесковыми огнями патрульно-постовой УАЗ.

– Грузите его уже! Или мы до утра тут возиться будем? – торопил Хаев и протирал носовым платком лакированную кожу обуви.

Сразу после оформления Фому запихнули в обшарпанное сквозняковое помещение. Фома дожидался подмоги и, когда грузной металлической дверью шарахнул Артем Дюков, слегка просветлел. Дюков запыхался, пусть и сбросил пяток килограммов – сборила рубашка и погоны чуть свисали с плеч. Артем вытер пот тыльной стороной кисти и взглянул на решетчатое окно – единственный источник света в застенках. Встал, включил тусклую лампу под облупившимся потолком. Сидел напротив и всматривался в черты усталого дружеского лица. Наконец спросил:

– Приятель, ты чего наворотил-то? Как разгребать эти авгиевы конюшни? Взгляни на меня! Я похож на Геркулеса?!

– В чем меня обвиняют? – спросил Фома, всматриваясь куда-то за спину Дюкова – там немытая девочка лет двенадцати ела гнилое яблоко и два брата-пятилетки прижимались на скамье друг к другу.

– О, брат, ты вляпался. Можешь обойтись без адвоката – сэкономишь. А дело, собственно, в том, что ты – наш безумный маньяк. Тебе грозит пожизненное!

– Брешут, Тём! Только теплицы на мне – и все!

– Есть доказательства, так что ты настоящий козел отпущения, – сказал Дюков. Фому тряхануло как от токового удара, и он снова уставился за спину Дюкова. – Куда ты вытаращился?! Стену в камере в подробностях изучишь, если мы ничего не выдумаем.

– Шансы, что ли, есть? – спросил Фома и добавил: – За малышней наблюдаю, они последний кусок картофеля доедают. Сначала было яблоко, но похабное, нынче картошка. Бедняги, их бы крылышками накормить, айдахо.

– Поехал совсем?! Ты реально под наркотой?!

– Хуже, – моргнул Фома и перекрестился. – Я есть летописец и хроникер, я такое знаю – обалдеешь! Веры мне – шиш! Но такая лава по жилам бурлит – никакая дрянь рядом не валялась.

Дюков выдохнул, и в этом движении воздуха смешались усталость и разочарование; он захлопнул блокнот, который открыл для записей, протер глаза и уставился на Фому, будто видел его впервые, и сообщил скороговоркой, расставляя четкие акценты:

– Маньяк появился, как границы закрыли – сразу после твоего приезда. Почти все жертвы были бывшими или действующими клиентами пансионата, возле которого ты ошивался последние полтора месяца.

– Косвенно все, косвенно!

– Послушай и не перебивай. Я ж с Тиктаком не близко дружил, но как-то спросил у него, мол, колись, братишка, ты фейерверк на теплицах устроил? Я-то сразу смекнул, что вы там приложились. Он бы никогда не сдался, если б в тебе не усомнился. Жестокий ты, Фома, зачем того толстяка замочил? А Тиктак спать не мог, горящие псы мерещились. – Дюков поморщился и закурил, приспособив под пепельницу опустевшую пачку. – В общем, если подельник тебя сдает – быть беде. Но я-то тише воды, сам знаешь. Вы ж барыгам шмаль спалили – считай, польза. Но вот убийство. Я крепко размышлял, Фома, крепко.

– Косвенно, – сипло повторил Фома. – Как про теплицы догадался?

– Дуралей фотки на телефоне показал, когда я к Дафуру по делу об убийствах приезжал. Подбежал ко мне, юродивый, и давай тыкать мобилой в задницу. Ну, я отобрал мобилу, а там вы с Тимой на берегу в свете луны.

– Дафур, сука! Тем, я все расскажу тебе, только ты не поверишь…

– Погодь, я не закончил! – поднял ладонь Дюков и продолжил: – Есть нераскрытая смерть Тиктака. Есть смерть Владимира Моисеева, который насмерть замерз в лесу и был обгрызен волками. Только заранее ему отрубили ноги, вынули мочевой, а потом и почки. Наскоро зашили брюхо, так и оставили. – Дюков ввинтил бычок в пачку. – Фома, я верю, что ты не виновен! Так ведь?

Фома кивнул.

– Но тебя видела жена этого Володи, его друзья подтвердили, что ты угрожал его семье и вынудил Володю прийти в лес в одиночку, только непонятно зачем. В твоем холодильнике нашли початый пакет с чьей-то кровью! Чья, дери тебя черти, кровь-то?!

– Барона Игоря фон Крейта.

– Кого?!

– Повторить?

– Кто это?

– В теплицах Заруцких затеяны лаборатории. Напоролся как раз на одну, оттуда и тиснул.

Помотав сивой головой и выдержав некоторую паузу, Дюков спросил:

– Дружище, ты убил всех этих людей?! Ответь мне, и я помогу тебе, слово даю.

Подавшись корпусом вперед, будто заговорщик, Фома зашептал еле слышно:

– На мне кровь охранника, за то ответ и дам. Остальных я не трогал, даже этого мудака Володю. Его дружки меня покалечили, вот, – он показал бинтованный палец и, задрав свитер, синяки от камней, – но верить мне никто не будет, знаю-знаю. Правда путаная, не втемяшить ни тебе, ни кому бы еще, потому лишь шепну, как старому приятелю, что Дафур воду мутит, с него спрашивай. Дафур и его Рогнеда, мать ее, – вот упыри и мангысы – вот кого распять бы да сжечь! Провидица ест человеческие органы, чтобы не терять своего дара, а Дафур ее оберегает. Угроза таится в Сомон-Ясаке, там и ройте. – Фома опять уставился за спину Дюкову и подмигнул. – И просьба к тебе, друг мой, передай слова мои Полине Поливановой, она ждет, когда я вернусь. Донеси ей, чтобы ждать перестала, потому что сгину.

– Изъясняешься-то как узорчато, – цокнул языком Дюков. – Что-то с тобой приключилось, вижу. Но что? Поделись!

– Не поймешь, – отмахнулся Фома.

– Куда уж нам. – Убрав блокнот и взяв в кулак скомканную пачку от сигарет, Дюков сказал на прощание: – Буду жопу рвать, чтобы тебя не упекли в «Черный дельфин» или вовсе не расстреляли. Слово офицера.

– Веришь, значит, что не я всех замордовал?

Дюков показал ротфронтовский жест и вышел без ответа.

Спустя несколько дней Артему позвонил психиатр, осматривавший Фому. «Ой, ну здрасте, – раздался в трубке железный женский голос, – вы тот самый следователь, который Бессонова ведет? Нет? А, вы друг его? Ничего себе друзья нынче у психопатов. Ладно, до свидания». – «Прр, не вешайте трубку, – тараторил Дюков, сворачивая на обочину, – скажите, что с ним? Нашли наркоту?» – «Мы с коллегой провели тесты, взяли анализы и долго с вашим другом разговаривали. Значит, наркотических средств не обнаружено. Никаких. Кровь чистая, но странная, с примесью первой группы, хотя у клиента вторая положительная. Будто ему переливание делали. Не в курсе? Нет? Ладно. Пациент подвергся сильному гипнозу, отравлению и внушению, отчего рассудок его помутился и нынче пребывает в тумане. Если проще, Фома Бессонов сходит с ума и видит галлюцинации. Какого рода? Ему являются кровавые бароны, черти в злобных масках и монгольские всадники. Общий бред, который можно связать с хобби, – в его квартире нашли фигурки разных воинов, Бессонов их раскрашивал и коллекционировал. Кашель? Нет, при нас он не кашлял, да и флюорография не обнаружила никаких патологий. – Ее речитатив запнулся, но вскоре восстановился и заиграл с новой силой. – Еще он твердит, что какая-то старуха подсунула ему мертвечину и что в камере его кормят человеческим мясом. Мы не поленились проверить – это, разумеется, вздор. Вылечить? Трудно, и для этого нужны условия – палата, койка, уход и препараты. Возможно, вы знаете, был ли у Фомы травмирующий опыт в детстве или подростковом возрасте?» – «Не знаю, дружим не так давно». – «Понятно. Что ж, его разум дряхлеет, навязчивые идеи усугубляются, он отказывается от еды и слабеет. Если не принять меры, он умрет». – «Как считаете, он может быть нашим маньяком?» – «Запросто. Но решать не мне, а суду. Но я бы перевела его в психиатрическое отделение». – «Чтобы понаблюдать? Как за мышью?» – «Ну, знаете. Всего доброго», – женщина отключилась. Дюков повертел в пальцах телефон и вбил в навигаторе заученный с утра адрес.

>>>

Полина вырвалась из пут вымокших и остывших простыней, будто из гигантского паучьего кокона освободилась. Взялась, ослабшая, читать заново, конспектировала и рисовала связи. Наконец захлопнула фолиант, подобно колдовской чернокнижнице – шумно и с пылью, – заварила пуэр. В голове роилось и жужжало, тревога липкими лапками сновала по чувствительной коже. Приобретенное шокирующее знание щекотало нервы и мешало расслабиться. Полина звонила Фоме, но безрезультатно. Когда температура пошла на повышение, она выпила жаропонижающее и легла в постель, укрывшись двумя одеялами, чтобы выжать из тела пот и остатки заразы. Вскоре, сама того не заметив, она крепко уснула.

А пробудившись, осознала, что абсолютно здорова. На крыльце топтался человек и давил на звонок; Герда хрипела и надрывалась – гость ей не понравился. Запрыгнув в штаны и обернувшись толстым пледом, Полина выбралась на воздух, который чуть с ног ее не сшиб – так она ослабла. «Полина Поливанова?» – спросил Дюков, с опаской посматривая на поседевшую овчарку. «Ну допустим. Стой, я ж тебя знаю, ты мент – друг Фомы». – «Точно так, – хмыкнул он и добавил: – У меня плохие новости». – «Не-не-не! – Она ломанулась в дом, как вурдалак от распятия. – Уходи! Фома позвонит мне сам и все объяснит! Свали отсюда!» – «Полина, он не позвонит!» – кричал ей Артем Дюков. «Погиб? Убит?» – «Он в тюрьме. И ему херово». Полина остановилась и, поразмыслив, махнула Дюкову, чтобы он заходил в дом. «Долгий разговор?» – спросила она. «Не короткий», – буркнул Артем и под надсадный лай Герды вошел в прихожую старого коттеджа.

Однажды отрок встретил девочку – так началась великая дружба.

Тогда шло лето, мальчишки жарили сосиски на берегу Выкши и болтали об играх, спиртном и дискотеках. Среди них затесался и тот, кто никогда не чувствовал себя в своей тарелке, где бы он ни находился и кто бы его ни окружал. Ему было шестнадцать, а ей всего девять лет. Появилась она шумно, перепугав подвыпившую компанию; на безволосом ребенке болталась белоснежная пижама до колен, ноги босы и перепачканы. Девочка ревела и умоляла спрятать ее. Перепугавшись, подростки поспешили разойтись, оглядываясь и разыскивая взрослого, который потерял дитя. Отрок склонился над ней и спросил: «Обидели?» Она кивнула и залилась слезами, что текли по прозрачной, бледной коже. Дитя упала в его объятия и не отпускала, приговаривая, чтобы ее не укладывали в гроб и в землю. Тогда отрок отнес ребенка в цыганский поселок, пригрев в своей тесной комнатке.

Он соорудил для девочки кроватку и приволок платья, выпросив их у двоюродных сестер. Забывшись, девочка проспала сутки. Проснулась, поклевала каши и вернулась в чертоги Тенгри[30]. Так продолжалось несколько недель, она спала и ела, щебеча иногда во сне жуткую бессмыслицу. Над отроком шутили, мол, пригрел блаженную, кормит и поит, а вдруг малышку кто-то потерял? Его могут привлечь за кражу. Плевали, ругаясь, что степной полукровка и что сильны в нем сумасбродные гены дикарей-татар. Отрок никогда не спорил, он знал, что мать его – цыганка, а отец – сяньби[31], бросивший их после рождения первенца, коим отрок и был. Однако мать не скрывалась, все ему рассказала и велела не стыдиться. Потом она умерла от чахотки. Отрок рос у тетки; рано нанялся на поденную работу, заканчивал девятый класс и мечтал поступить в аграрный университет. Свалившуюся на голову детку он принял с радостью, пусть она и причиняла неудобства. «Но как тебя зовут?» – спросил как-то отрок. «Иришка», – ответила девочка и рассмеялась, то был ее первый смешок. Однажды Ира проснулась и сказала: «Все! Я больше не болею! Я могу гулять!» И они вышли вдвоем на прогулку по болотам и лесам, раскинувшимся вокруг цыганских владений.

Девочка выросла и отучилась – отрок усыновил ее, достигнув совершенных лет. Пришлось в паспортном столе дать взятку, но у отрока водились деньжата, выигранные на тотализаторе. Он никогда не терял благодаря отличному советчику. Ира ведала грядущее и не ошибалась. Так к своим двадцати трем годам Дафур оброс связями и банковскими счетами, начал помышлять об инвестициях и будущем. Все изменила внезапная хворь, взявшаяся в нем ниоткуда и накинувшаяся на уши: он стал глохнуть.

Врачи и знахарки разводили руками, признавая, что процесс неотвратимый и что скоро – год, другой – Дафур окончательно оглохнет. Начав разучивать жестовый язык, Дафур закупорился в себе и ожесточился, не подпуская даже дочку Рогнеду, сменившую прежнее имя при получении паспорта. И случилось так, что за одной напастью пожаловала другая – Рогнеда теряла дар предвидения и начала промахиваться. Решение снизошло в ночь на праздник майдари[32]: Рогнеде явился во сне ее пращур и призвал к себе.

Девушка отправилась в одиночку сквозь густой лес и повстречала своего деда – барона Игоря фон Крейта, который был с ней учтив, однако о многом умолчал, в первую очередь о родстве, но Рогнеда догадалась сама. Игорь фон Крейт угостил внучку прожаренным кабаньим мясом и чаем. Фон Крейт дал ей разъяснения о творящихся с ее даром метаморфозах, упомянув о важном аспекте – сыром людском мясе. Но выбор всегда остается за человеком, и девушка заявила, что никогда не осмелится на людоедство. Воспользуется интуицией и проницательностью как артефактами предвидения, с коими можно славно прожить. До поры, предостерег дед фон Крейт, пока каждый шаг не ляжет на золотые весы и ошибка не будет стоить жизни.

Рогнеда спросила, как вылечить Дафура. И фон Крейт растолковал ей, что нужно предпринять, дабы вернуть парню слух. «Отныне не встретимся, – сказал тогда барон, – не ищи меня». Внучка ушла и никогда больше не видела деда.

Счастливчик Бахти стал для Дафура подношением, которое он завлек в лес, предложив поохотиться на лося. Бахти недолюбливал Дафура и за глаза костерил его, называя монгольской курицей и узкоглазым павианом. Дафур не шибко обижался, но, когда возникла нужда, грехом не побрезговал. Зазвав Бахти в лес, полукровка дал ему по затылку камнем и поволок в направлении, указанном Рогнедой. Вскоре возник барон, принял подарок и перелил Дафуру ихор, объяснив, как он работает. На следующий день Дафур проснулся озаренным, по судьбе его повел призрачный перст Чингисхана.

Почти распрощались, но Дафур вступил – ся за тело Бахти: «Забирай, что нужно твоему кровавому делу. Но остальное тело верни». Фон Крейт выполнил просьбу, и Дафур тащил на плечах мертвого Бахти до цыганского поселка. А когда стемнело, он засунул труп в брошенную на окраине «шестерку», никогда не запиравшуюся на ключ, и забросал тряпьем, что хранилось на заднем сиденье машины.

Вдруг Дафур услышал шорохи, прикрыл дверцу и спрятался в кустах, наблюдая за внезапным пришельцем. «И ведь только в кино бывает, – думал Дафур, – чтобы какой-то озлобленный подросток появился из пустоты и одним махом стер следы чужого преступления». Подозревал, что бензина в баке нет и что огонь вот-вот потухнет, но раздался взрыв, обуявший пламенем ржавое железо, грязные тряпки и плоть покойного Бахти.

>>>

Намело сугробов, скрипел снег под подошвой, и щипало лицо. Близилось обновление календаря. Но Полина забыла про подарки, суету и запланированный с приятелями, которые прилетят с Филиппин, отдых на вилле в стиле группы «Wham!». Она хлопнула калиткой, пригрозив Герде сторожить, и запрыгнула в служебный УАЗ Дюкова. Растерла руки и хлопнула в ладоши, сдерживая адреналиновый порыв.

– Ну что, готов прижать этих упырей?! – спросила Полина.

Артем кивнул и воткнул первую передачу.

Осиротели улицы Костугая: ни людей, ни машин. Бензин народ экономил, потому что на заправках пустовало – топливо не завозили из-за пограничных постов.

На подступах к Сомон-Ясаку Полина не обнаружила ни одной полицейской машины, не было автозаков и всего того, что принято бросать на борьбу с отъявленными маньяками. Дюков промчался мимо проходной, и охрана его не задержала, убрав автоматы и дав знак, что дозволено проезжать.

Полина психанула:

– Что происходит?! Куда мы едем?!

– Не ори! Так надо.

Внедорожник встал у ратуши. Их встретил Дафур, нацепив приветливую улыбку. Вылез из салона Дюков, но Полина не спешила. Дафур по-монашески поклонился ей и ушел под своды бревенчатого дворца, построенного в виде гигантской юрты. На ее вершине колыхался черно-желтый флаг с бдительным вороном. Полина приоткрыла стекло и спросила:

– Артем, что тут, на хрен, творится?! Где ОМОН и СОБР? Ты обманул меня?

– У них есть предложение. Выслушай его. Я в машине подожду.

Артем открыл дверцу и дал Полине выйти.

– Грохнут меня и сожрут – вот и весь разговор! – рыкнула Полина и показала Дюкову средний палец.

Дафур проводил Полину в комнату с накрытым восточными сладостями столом. Подавали рахат-лукум, щербет, пахлаву и финики. Курился мятой свежезаваренный чай. Стола как такого не было, пиалы и чаши выстроились на цветастом ковре, лежавшем на возвышающейся чуть выше пола платформе. Вместо стульев – подушки. В сумрачной комнатке по самому центру лился сверху белый свет, какой бывает в пещере, если ее верхушку венчает небольшой разлом. На подушке восседала татуированная лысая девушка. На ней висело охряное безразмерное платье, скрывавшее истощенное тело.

– Сайн байна уу дуу минь[33], – начала разговор Полина и плюхнулась на подушку. – Все такое вкусненькое. А мне сахар нельзя, врачи пугают диабетом.

– Мера есть благодетель для любого порока, – сказала женщина скрежещущим, сиплым голосом. – Пробуй, без отравы.

– Естественно. – Полина кинула в рот кусок щербета и махом выпила чай из пиалы. – Мясцо-то попортится, вам такого не надо.

– Ты знаешь, что такое фокал? От взгляда зависит перспектива. Всегда есть контекст и предыстория. Судить небрежно – удел невежд.

– Ир, а как ты не подохла? Кровушка дедовская с того света вытащила?

Рогнеда провела ладонями по лысине и горько выдохнула, безуспешно подыскивая слова.

– Мне девять лет, и мне страшно. Но чем я болею и когда это закончится, мне никто не говорит. Ночами я хнычу, а на меня шикают медсестры. Я рыдаю в подушку, а наутро она мокрая и холодная. Однажды я подслушиваю мамин разговор со старой каргой – нашей бабкой. Они шепчутся у палатных дверей. Мама плачет и говорит, что я неизлечима. А карга докладывает, что подобрала для меня милый гробик. Они меня заживо хоронят! Ночью я сбегаю и прибиваюсь к Дафуру. Приходят мучительные недели, опухоль выжигает у меня все внутренности. Я собираюсь умирать.

– Но не удалось, значит. Ты излечилась от рака! Чудо! – Полина съела рахат-лукум и подлила себе чая. – Чего домой-то не пошла?

– От обиды и страха, – ответила Рогнеда и пригубила остывший напиток.

– Все это трогательно, конечно, но вы убийцы! И подставили невинного человека! Так просто нельзя!

– Ха-ха! Порой незнание дается нам милостью всевышней! – захохотала Рогнеда. – Ты права, убивать – плохо. Долгие годы я обходилась звериным чутьем, одной интуицией. Но в последние месяцы дар ихора окончательно растворился, уступив место раку, вернувшемуся с новыми силами. Не ерничай, рак я просто отсрочила. Есть болезни, которые кровь нашего деда лечит, но есть другие, которые она всего лишь усыпляет.

– Паршивая дрянь! – закричала Полина.

– Остынь, мы не в театре. Знай – пришли сумрачные дни. Нельзя ступать наугад, ошибка грозит смертью. Пусть я и безобразна, но ты поймешь, когда погаснет свет. Когда люди начнут замерзать и драться за пищу. Обездоленные и брошенные придут к нам, но всем помочь мы не сможем. Только избранным. Таким, как ты.

– Что за бред?!

– Увлекшись семейным древом, ты позабыла смотреть по сторонам, а вокруг – хаос! Благодаря пророческому таланту я могу постелить солому. – Рогнеда закурила кальян и выпустила дымное облако. – Так приляг на нее и расслабься – ты дома.

– Чушь какая! Ты не можешь видеть будущее! Никто не может! Все вздор и чепуха!

– Вернешься, когда изведутся свечи и рухнет на макушку геликоптер. И я снова тебя спрошу.

– О чем?

– Станешь ли ты нашей сестрой? Мы исследуем кровь фон Крейта и возродим древний культ ихора! И обуздаем хаос, не поддающийся контролю! Наши догматы строги, наши запреты суровы: ни вина, ни блуда, ни лихоимства! Введем аскезу и будем почитать фон Крейта как пророка! В тебе-то она тоже течет, кровь нашего деда.

– Ах вот оно что! Вам материала не хватает! – Полина поднялась с подушки.

– У тебя снова есть родня! Не об этом ли ты мечтала?

– Вопрос! Почему тогда Света умерла? Или ковид плевал на колдовскую кровь?

– Панацеи в природе существовать не может, бывают аномалии, – ответила Рогнеда и добавила: – Или Света просто не боролась. Ихор уважает волю и жажду к жизни.

– Ну ты и сука, – тихо проговорила Полина, стоя в дверях. Спросила напоследок: – Фома сядет на всю жизнь? Он нездоров, ему в психиатричку надо, а не нары протирать.

– Я же не судья и не палач. Тем более не психотерапевт. Впрочем, когда закончится электричество, ему станет холодно и тоскливо. От суицида его спасет побег. Предлагаю осуществить взаимовыгодную сделку – твоя кровь в обмен на бесовскую жизнь.

Полина ушла, не ответив. Снова показала Дюкову непристойный жест и запрыгнула в полицейский внедорожник.

– Как прошло? – спросил Артем.

– Ты теперь на подсосе у кровопийц? Ментяра позорный!

– Зря ты так, – обиделся Дюков и повез Полину домой.

>>>

Лишившись заработка, Полина принялась экономить: люди перестали заказывать фотосессии, приходилось тратиться на еду и медицинские препараты, коих с каждым днем в Костугае становилось все меньше. Герда с сочного мяса перешла на потроха. Сама же Полина варила супы, обходилась пустой гречкой или перловкой. Иногда привозил ей кое-какие припасы Дюков, оставляя на крыльце у двери, – разговаривать с ним Полина отказывалась.

Новый год Полина встретила в привычном одиночестве. Ее дружки, собравшиеся впервые за три года нагрянуть на родину, вылетев из аэропорта «Ниноя Акино», испытали какие-то трудности с рабочим графиком, извинялись и зазывали к себе, обещая оплатить билет. Полина отказала им и навсегда попрощалась.

Первые дни января наполнились волнением: по ночам грохотали вдалеке взрывы, антрацитовое небо озарялось багровыми вспышками. В новостях сообщали о напряженности в отдельных областях, а «Телега» засоряла инфошум вбросами.

Герда наконец-таки отмучилась, отправившись в рай накануне Дня святого Валентина. Полина закопала ее во дворе, целый день промучившись с мерзлой землей. Поставила крест, но решила, что Герда была не слишком православной собакой, и ограничилась памятной доской, выкорчеванной из собачьей будки. Эпитафия, нанесенная тонкой белой краской, гласила: «Сие место ворчливой подруги. Сторожила честно. Покусала четверых». Закончив с похоронами, Полина приняла прохладный душ и собралась окунуться в Сеть, но не смогла: отключили электричество. По счетам она не платила всего полтора месяца, да и предупреждений не поступало. «Есть алкаши, – возмущалась вслух Полина, нарезая в щи капусту, – которые годами не платят, и никаких санкций!» Полина пощелкала пробки, проверила провода и свистнула соседке, которая вдруг вышла на стужу и стала озираться. «Нету света!» – крикнула ей женщина. Полина заметила, что и уличные фонари не горят. «Нигде нету, мне только что невестка звонила», – докладывала соседка. Вскоре и мобильники потеряли Сеть, оставив костугайцев бродить впотьмах.

«Атомную рванули. Отрубило везде и капитально. Ну хоть не новая Фукусима – и то ладно», – объяснял Дюков Полине, приехав на следующий после блэкаута день. Она не простила, но сочла ситуацию критической и нуждалась в собеседнике, усадив его на кухне при свечах и с чашкой дрянного чая. «Светятся только те, что на генераторах, – сказал он. – И у кого свои залежи урана или дровяные штабеля. Весь лес на топливо вырубят, а мы этому вроде как препятствовать должны». – «Или угля, или торфа», – добавила Полина. «Ну да, – кивнул Дюков. – Поселок Дафура никак не пострадал. Кстати, они людям еду раздают на пересечении Ямской и Блюхера. Сходила бы». – «Что, вот так просто раздают?» – «Порции мизерные. И давка. Но лучше так, чем впроголодь». – «Не апокалипсис же! Власть вообще никак не чешется?!» – «На границе области засели сепаратисты, контролируют дороги и леса. Но говорят, в центре все равно готовят гуманитарку». Они немного помолчали, Артем мешал ложкой несладкий черный чай, а Полина хрустела привезенными вафлями. Потом она ткнула пальцем в окно и сказала: «Собаку тут закопала. Каждый день вижу ее могилку, когда посуду мою. Вроде бы расстраиваться надо, а мне тепло. Что рядом лежит, что никуда переться не нужно и ограды красить. Свету я всего пару раз навещала. Мать и того меньше. Про отца вообще забыла. Херовая я дочка». – «Потому, наверно, и строили фамильные гробницы в замках. Чтобы все рядом, будто никуда и не уходили». – «Наверно, – она доела вафлю и спросила, сдерживая дрожь: – Фома-то жив еще? Или доконали?» – «Между вами что-то было?» – «А в душу лезть обязательно?! Ну, было, ну, трахнулись разок! Так дышит – нет?!» – «Скоро суд. Но врачи настаивают на госпитализации. Фома то тише воды, то бросается на стены и себя калечит. Бредит, тараторит все про какой-то нюхт. У монголов так звериное логово зовется». Полина кивнула и сказала: «Ведь эта сучка предупреждала, что электричество вырубят. Я про ведьму Дафурову. Про вертолеты что-то плела, тварь. Придушила бы». – «Может, я и туповат, но ты ошибаешься. Если хочешь выжить, езжай в поселок». – «Чего?! В Костугае больше шестидесяти тысяч населения, и чего это вдруг все вымрут?!» – «От голода и холода. Пока еще есть газ, но и его могут перекрыть. Тогда точно хана. А насколько затянется изоляция – фиг знает». Допив остывший чай, Артем попрощался и ушел. В кромешной темноте вспыхнули фары его служебного УАЗа, как звериные очи в непроглядной чаще, и стали удаляться, погружаясь в пустоту.

В конце февраля произошло невообразимое: посреди ночи прогремел оглушительный взрыв, осияв пламенем округу. Полина вскочила с кровати, не освободившись еще ото сна, и прильнула к окну, разглядывая красное небо. Над районом завис, гоняясь за своим полыхающим хвостом, военный вертолет. Машина гудела и, дав крен, потянулась к земле. Полина туго соображала, разделяя сон от яви, но вдруг осознала, что горящая техника падает, и, подстегнув себя неистовым криком, рванула в задрапированную гостиную, распахнула там окно и выпрыгнула в грязный от дровяной сажи снег. Вскочила и побежала, перемахивая через чужие заборы и ограды, как легкоатлет. Сзади загрохотала и разверзлась адским скрежетом подбитая вертушка, забитая гуманитарным грузом. Посудина раздавила особняк Поливановых и зацепила отвалившимся винтом пару соседних домов. Пожарные запаздывали, и огонь разыгрался, обрушившись на весь район, выгоняя из насиженных гнезд перепуганных полуголых людей. Пожарный расчет притащился к рассвету и заливал пеной догорающие угли. Полине кто-то сунул одеяло и башмаки, соседка поделилась кофтой и тянучками. Столпились костугайцы – спорили, ругались и плакали. Прибыла полиция и Дюков, который засунул Полину в машину и собирался отвезти ее сначала в больницу, затем к себе домой. «Нормально все со мной! – огрызнулась Полина. – Вези меня к этой лысой суке!» – «Поля, у тебя шок! К врачу надо!» – «Оглох, что ли?! Вези, говорю!» – «На фига?» – «Буду торговаться и договариваться. Как зрелый бездомный человек».

>>>

Надзиратели заковали Фому в наручники и повели по стылому мытому коридору; воняло измочаленными вениками и хлоркой. Надсмотрщики кашляли и матерились, кляня меж собой кочегара и ударившие под конец зимы морозы. «Не выспался, – жаловался конвоир напарнику, – дочурка кашляла, будила меня и мать, а та истерила и требовала вызывать „скорую“. Дура не понимает, что никакая „скорая“ не приедет». – «Неужели не могут шарахнуть по этим голодранцам как следует?» – сокрушался напарник и толкал Фому в спину. Ему выдали шерстяные носки, брюки и тулуп, выгнали на внутренний двор и запихнули в кузов «буханки». Фома жевал нижнюю, и без того измученную зубами губу, пялился на серое небо и ловил ноздрями запахи костров. Водила, грузный лысый мужик в оспинах, высунулся из окна и спросил: «На фига бензин на такую падаль тратить? Тут до дурки ехать километров двадцать пять, мог бы и пешком дотопать». – «Ну-ну, сам шаги отмерять будешь? Нет уж», – отмахнулся водила и с чертыханьем завел старый двигатель.

Ехали трудно, машина скользила и шарахалась по сторонам. Водила сопел и бранился на лысую резину. Потом начал напевать «Сердце красавиц склонно к измене», будто в него вселился другой человек. Фома прильнул к тонкому вырезу стекла и озирал мелькавшие пейзажи, смотрел на согбенных прохожих и разбитые витрины магазинов. Вчерашняя ночь выдалась для полицейских муторной, гонялись за вандалами и вязали всех подряд, кто вылез в темноту прогуляться. На площади рядом с Чернышевским взгромоздились ящики с продуктами и крупой; выстроилась длинная очередь страждущих. Заправлял на спонтанном рынке Хунбиш, рассовывая пакеты с мукой и сахаром пенсионерам и молодым женщинам, приведшим малорослых детишек для демонстрации особой нужды. Когда «буханка» свернула на шоссе, ее понесло влево, но толстый Герцог бешено закрутил «баранкой» и выправил аппарат. Катились еще километров десять, Фома начал дремать – его впервые за последние месяцы отпустили видения. Способствовал свежий воздух, мыслил Фома, но небо коптили печные трубы, и ему показалось, что на крыше торгового центра стоит пыхтящий дровяными парами разбитый «рено-логан». Видение рассеялось, и «буханка», взвизгнув тормозами, пошла юзом, уходя в неуправляемый занос. Машина вылетела в кювет, завалилась на бок и громыхнулась об дерево. Фома ударился лбом, но руки и ноги были целы. Певец же потерял сознание и завалил жирную башку на руль. На воле шумели и переругивались; Фома глянул в зеркало. К «буханке» подошли двое боевиков в спецовках и синих бычьих масках с рогами и тремя нарисованными на карбоне глазами. На их плечах висели автоматы.

День угасал пурпурным закатом.

С замком возился один, второй его подначивал. Когда щелкнуло, двери открылись. Маски безмолвствовали и чего-то дожидались. Фома выполз из завалившейся машины и с хрустом распрямился. Затекшие ноги требовали движения. Утопая по щиколотку в сугробе, Фома выбрался из оврага на пустынное шоссе и увидел громадный черный микроавтобус. В таких возят наркобаронов и популярных певиц. Двое боевиков шли за ним и хранили молчание. Тогда Фома обернулся и спросил: «Происходит побег или казнь? Поясните, я в тупике». Маска засмеялась и показала на внедорожник, мол, туда иди.

Автоматная очередь вспорола тишину, заставила Фому рухнуть на живот и ползти. Ему казалось, что ноги прострелены – жгло в пятках и спине. Преодолев шоссейное полотно, он скатился в яму и замер, проводя ревизию тела и наблюдая за дыханием. В сумеречном штрихкоде облетевших деревьев Фоме мерещились снующие силуэты воспрянувшей после захода солнца нечисти. Стрельба стихла, и Фома вылез на шоссе, чтобы рассмотреть два трупа в спецовках и один – толстый и окровавленный – вылезший по пояс из кабины «буханки». «А Герцог не промах, – подумал Фома, – ему выдадут посмертную медаль».

Фома забрал у трупов один автомат и три магазина патронов. В микроавтобусе он обнаружил тактический фонарь, термос с горячим кофе и завернутые в фольгу сэндвичи. Наспех перекусив, он сложил все в сумку, найденную в багажнике машины. Отправился навстречу мгле и лесу, не боясь насмерть там замерзнуть. Чутье вело его к нюхту, где можно затаиться и зализать раны.

Насколько явь тверда? И что будет с тем, кто перестанет ей подчиняться? А если автоматы и падающие вертолеты – об этом он услышал от надзирателей – не иллюзия, не гипноз, насланный зловещим богом? К чему же предстоит готовиться, какой собирать паек и чем заклеивать окна? Фома продирался сквозь густолесье и отныне не боялся умереть. Фантомы в бычьих намордниках докучали ему, собираясь причастить и обратить в свою веру. Он чересчур устал от видений, разум просил передышки. Нюхт маяком пульсировал в непроницаемом космическом вакууме, логово позволяло обрести себя. По щекам Фому стегали сухие ветки, обжигая и порой вышвыривая из скитальческого транса.

Нюхт встретил его с рассветом. Зевнувший волк дремал у заметенной снегом крышки убежища. Увидев Фому, он поднялся на четвереньки и, облизываясь, куда-то побрел. Убежище не тронули, значит труп дальнобоя нашли не здесь. Быть может, перетащили волки или другой хищник. Мысли в чугунной голове Фомы прыгали и толкались. Мерещился сгоревший в питомнике пес Буран. Он тявкал и заманивал куда-то вглубь леса, хитрый демон. Мстил. Фома руками разгреб сугробы, очистил ручку люка и распахнул его. Извне пахнуло сыростью, мятой и протухшим мясом. Фома спустился, зажег фонарь и начал прибираться. На лежанке валялись провонявшие шкуры, пол был усыпан сухими травами и соломой. К Фоме присоединился серый волк – примерялся к новому жильцу. «Где братца потерял?» – спросил Фома, но волк не ответил. Закончив с уборкой – выбросил тухлое мясо и подмел самодельной метлой, – Фома завалился на лежанку и зажег кресалом и кремнем огонь в крохотной печурке, но дым повалил внутрь; пришлось прочищать дымоход ото льда и налетевшего сора. Копался до вечера, перемазался сажей и потому обтирался чистым горячим снегом. Когда печка дала тепло, Фому потянуло в сон. Он зарылся в меха и забылся, отмахиваясь от ослабевших фантомов, вяло надоедавших ему в обители мангыса. Фома видел красавицу Омиргуль и ее братьев. Мужчины рубили дрова и мешали спать, Омиргуль же плела циновку шим-ши и тихонько напевала песню на родном языке. «Зачем ты мастеришь?» – спрашивал, борясь со сном, Фома. «Чтобы ты построил здесь юрту и вплел в нее узор», – отвечала Омиргуль. «Но вы же мертвы. Зачем рубить дрова? Вам не страшен холод», – говорил Фома. Омиргуль отвечала: «То не стук топора, и не колются древесные чурки. То хрустят черепа наших врагов. Запомни сей звук, юноша, с ним ты сроднишься и станешь жить ради него». – «Вздор, все вздор и несуразица!» – отвечал Фома и засыпал.

Его разбудили нежные объятия. Становилось не продохнуть, но и не хотелось дышать – замереть и оставить все как есть. Крышка нюхта была распахнута, в логово падал снег, и сочилась яркая денная благодать. Фома разлепил ссохшиеся губы и спросил, не открывая глаз: «Как ты меня нашла?» – «Мемуары подсказали дорогу. Сразу поняла, где искать». – «И волков не испугалась?» – «Нет тут никаких волков, только мы с тобой». – «Прости, от меня смердит». Полина усмехнулась и зарылась носом в его отросшие в застенках грязные волосы. Наконец сказала: «И правда, воняешь, как дед-паралитик. Но мне все равно. – И после паузы: – Очень соскучилась». – «Иди домой, здесь холодно», – говорил он, по-прежнему не открывая глаз, боясь растерять наваждение и прекрасную галлюцинацию. – «Враги сожгли родную хату, – сказала Полина. – Мы будем здесь жить. Я приберусь, ты законопатишь дыры. Мне нравится». – «Придут лесные демоны, они будут звать с собой, но нельзя поддаваться. Иначе пропадем». – «Пусть приходят. Я их чаем напою. Твои демоны любят брауни?» – «Я не знаю». – «Спроси в следующий раз», – сказала Полина и задремала на его плече.

Видение не рассеялось.

Мангыс — в мифологии монгольских народов демоническое антропоморфное существо, злой дух, пожиратель людей. Часто ему приписываются элементы звериной природы (шерсть, рога) и многоголовость (иногда это трактуется как оборотничество).

«Конвоиры» (англ. «Chasers») – американский комедийный фильм 1994 года, режиссер Деннис Хоппер.

Хун (монг.) – человек.

Субурган — буддийское архитектурно-скульптурное культовое сооружение, имеющее полусферические очертания.

Чойджал (Ямараджа, Яма, Номун-хан, Эрлик) – в буддизме бог смерти, властелин ада и верховный судья загробного царства.

Время идти! (лат.)

Эрлик — в мифологии монгольских народов и саяноалтайских тюрок высший правитель и владыка царства мертвых, верховный судья в загробном мире, владыка подземного мира, дьявол, демиург или первое живое существо, созданное демиургом.

Кэф — коэффициент (в ставках).

Без понятия.

Каан (хан) – наследник империи в монгольских государствах.

Номун-хан (монг.) – то же, что Эрлик и Чойджул, – владыка подземного мира.

Кара нама — черный лама, нечто черное.

Иль-хан — одно из имен бога Эрлика.

Субэдэй (1175–1248) – монгольский полководец, соратник Чингисхана (Тэмуджина). Являлся главным военным стратегом Чингисхана и Угэдэя.

Цаган-хан — монгольское название русских государей, означающее в переводе «белый царь».

С. Есенин «Золото холодное луны…».

Дэгэл (иначе – дэли) – традиционная одежда монгольских и тюркских народов Центральной Азии.

Чарро — мексиканский ковбой.

Ранчеро — это владелец ранчо, усадьбы, поместья (обычно со скотоводческой фермой) в странах Америки.

Иль-хан — обычное имя Эрлика, бога смерти, у хакасов.

Яса, Великая Яса (монг. Их засаг хууль – Закон великой власти) – уложение Чингисхана, которое он, по преданию, издал на великом всемонгольском курултае и которое постоянно подтверждалось его преемниками.

«Коль славен наш Господь в Сионе» – гимн, написанный весной 1794 года композитором Дмитрием Бортнянским на стихи Михаила Хераскова. Широко использовался как неофициальный гимн Российской империи с конца XVIII века до официального принятия гимна «Боже, Царя храни!» в 1830-х годах; в нотных изданиях XIX века сопровождался отметкой «национальный русский гимн».

Ну же, глупое животное! (монг.)

Сарбаз — рядовой регулярных войск в Персии и дореволюционной Средней Азии.

Роланги — тибетские фольклорные зомби. Слово «ро» означает «труп», в то время как «лангс» означает «восстать»; вместе они означают «воскресший труп».

Чахар — изгнанник.

Уртон — конно-почтовая станция в Монголии. В 1949 году они были полностью ликвидированы.

Куйтэн-Уул — самая высокая точка Монголии.

Дзикининки – (яп. – буквально «гоблин, едящий людей») – в японском буддизме злой дух, поедающий трупы людей.

Тэнгри — небесный дух; верховное божество неба тюркских и монгольских народов.

Сяньби — древнемонгольские племена кочевников, жили на территории Внутренней Монголии. Выделились из союза дунху в III веке до н. э. Участвовали в этногенезе монголов.

Майдари-хурал — праздник в тибетском буддизме, посвященный приходу на землю Майтреи – Будды грядущего мирового периода. Отмечается в четвертый день шестого месяца лунного календаря (июнь-июль по григорианскому календарю.

Привет, сестренка (монг.).