Серия «Лесная гвардия. Романы о партизанской войне»

— Ешь, ешь, доченька! — Елизавета смотрела с нежностью на дочь, поглаживая ее то по худому плечу, то по волосам.

За эти несколько дней состояние Светланы немного улучшилось: стали исчезать головокружения, перестало периодически темнеть в глазах. Но тело все еще было слабым. И сейчас в товарном вагоне мать пыталась заставить Светлану доесть разогретую на железной печке жирную тушенку. Романчук в углу о чем-то спорил с особистом Сорокой, что-то доказывал ему, а сын Игорь сидел рядом и хмуро с явным неодобрением посматривал на спорящих. Лещенко с Бурсаком стояли возле бокового люка товарного вагона и смотрели на проносившиеся мимо леса и степи. Немецкий эшелон с лошадьми шел не очень быстро, но за последние сутки ни разу не остановился. Это радовало беглецов — хотелось убраться как можно дальше от оккупированной Польши, добраться до своих, снова взять оружие и вместе с Красной армией бить ненавистного врага.

Многие в отряде хлебнули горя в фашистском плену. И сам лейтенант Канунников, и оба инженера, и дочь командира Светлана — все прошли через ад фашистского концлагеря. И сейчас в этом вагоне, куда партизанам удалось забраться в последний момент перед отходом эшелона, каждый думал о своем. Романчук с особистом, как всегда, спорили о том, как действовать дальше, Игорь верил отцу — капитану-пограничнику — и готов был сражаться где угодно. Жена Романчука Елизавета немного ожила, когда удалось спасти дочь, и теперь все свое время проводила возле Светланы, выхаживая ее, используя свои медицинские познания.

С двумя немецкими солдатами, которые находились в этом вагоне и должны были во время всего пути ухаживать за шестью лошадьми, удалось расправиться быстро и без шума. Тела выбросили в заснеженной степи во время движения еще в Польше. Продуктов в вагоне было не очень много, и рассчитаны они были на два рта, да и срок поездки, видимо, был не очень большой. Это больше всего беспокоило Канунникова. Он все время предлагал покинуть эшелон, даже если для этого придется прыгать на ходу.

Спокойнее всех себя вела спортсменка Зоя Лунева. Она занималась до войны пятиборьем и любила лошадей. И все время, пока партизаны находились в вагоне, она не отходила от загона. Она кормила их, гладила. И лошади, кажется, признали ее, позволяли расчесывать гривы, гладить себя. Лещенко и Бурсак спрыгнули на пол с деревянного ящика, с которого вели наблюдение за окружающими ландшафтами, и подошли к командиру. Сорока, насупившись, сразу замолчал. Романчук, видать, снова не соглашался с его мнением.

— Командир, — уверенно заговорил Николай, — мы уже на советской территории. Это точно. Мы высчитали примерную скорость по телеграфным столбам — состав идет в среднем со скоростью 30–40 километров в час, но не останавливаясь. Мы минимум проехали семьсот километров. И если учесть извилистость железнодорожного пути, что дорога петляет и идет то на север, то на восток, мы по прямой от точки отправления все равно удалились на восток километров на 400. Мы дома, командир. Это наверняка советская Белоруссия.

— Я согласен с ребятами, — кивнул Канунников. — Очень часто видны были сожженные деревни и села. Это Польша сразу сдалась Гитлеру, а здесь шли бои, сражалась до последнего Красная армия. Я видел разрушенные позиции под снегом, подбитые танки. Наши танки — «бетушки» и «тридцатьчетверки».

— Мы не сможем с женщинами прыгать на ходу, — покачал капитан головой. — А ждать остановки эшелона нельзя. Во время стоянки наружу выйдет охрана, часовые станут у каждого вагона.

— Наш вагон последний, — с улыбкой Лещенко переглянулся со своим молодым товарищем. — А если мы отцепим его на ходу, и когда он, двигаясь по инерции, наконец остановится, мы просто спустимся на землю и уйдем.

— Мы можем попробовать спустить лошадей, и тогда у нас будет транспорт, — бойко добавила Зоя. — Мне кажется, я смогу заставить их выпрыгнуть из вагона без помоста. Главное, вон того гнедого жеребца заставить, он у них здесь вожак. Остальные могут последовать за ним.

— Светлана, ты как? — Романчук повернулся к дочери, которая жадно слушала разговор мужчин.

— Я смогу, папа, я справлюсь, — заверила девушка, пытаясь на локтях подняться на лежанке, но Елизавета уложила ее обратно.

Никто не стал возражать, а капитан Сорока даже обрадовался и стал энергично обсуждать, что и как взять из вагона с собой в дорогу. Никто не говорил о том, что придется идти в лес, в степь после относительно теплого убежища. Хоть и щели в вагоне, иногда снег задувает, но все же с железной печкой и запасом дров можно было согреться. Да и горячая пища тоже помогала согреваться. А каково будет, когда придется покинуть вагон?

Зоя стала перебирать конскую упряжь. Седел не было, видимо, лошади все же предназначались не для верховой езды, но уздечки висели на стене вагона. Девушка уже давно решила, что первыми будет пробовать вывести из вагона гнедого жеребца и молодую крепкую кобылку, которая все это время стояла рядом с вожаком. Лошади не возражали, когда Зоя взялась взнуздывать их.

Лещенко и Бурсак оделись потеплее и осторожно через боковой люк под потолком выбрались на крышу вагона. Ночь была пасмурная, им вокруг, кроме белой мглы, нечего видно не было. Ветер рвал и доносил до последнего вагона обрывки клубов паровозного дыма. Помогая друг другу, не торопясь, чтобы не сорваться на ледяном железе, инженеры спустились на сцепку между вагонами. Нужно было подождать, когда состав сбросит скорость или войдет в кривую часть пути, желательно между двумя лесными массивами. Не хотелось бы, чтобы немцы раньше времени заметили, что потеряли один вагон.

— Подожди, не лезь, — остановил друга Лещенко. — Подождем, может, тормозить начнет, тогда легче будет.

Бурсак пожал плечами и встал, держась за скобы. Николай был прав, ведь поезд часто тормозил. Другое дело, что стоять было холодно, и когда закоченеешь на ветру, то руки и ноги будут плохо слушаться. Так недолго и упасть. Железнодорожное полотно стало изгибаться, и паровоз вдруг исчез, оставляя над лесом лишь белый дым из своей трубы. Лес! Состав втягивается в лес. Стоять долго не пришлось, потому что состав стал притормаживать. После нескольких попыток удалось разъединить сцепное устройство. Лязгнул металл, и вагон стал медленно отделяться от состава.

— Плохо, что лес кругом, сугробы! — крикнул Сенька. — Насыпь высокая, лошади ноги поломают, прыгая с такой высоты.

— Они не дураки, — ежась на ветру и втягивая голову в плечи, отозвался Лещенко. — Если опасно, то ты их прыгать не заставишь.

Поезд стал набирать скорость. Вот уже вагон отстал на метр, потом на два метра. Инженеры переглянулись и, согласившись друг с другом, снова полезли на крышу вагона. Из люка показалась голова Канунникова.

— Ну что, ребята? Получилось?

— Порядок, лейтенант, — отозвался Бурсак. — Помогите забраться, руки и ноги не слушаются. Закоченели все.

Инженеров затащили в вагон. Попадав на сено, они подобрались к горячей печке, протягивая к ее железным бокам покрасневшие руки. Елизавета и Зоя уже наливали в кружки горячий чай. Романчук с лейтенантом откатили немного одну дверь и стали всматриваться в ночь. Лесной массив закончился, и железнодорожные пути снова потянулись через открытый участок. Что было вдали, не разглядеть. Постукивали колеса на стыках рельсов, гул состава уже исчез где-то впереди, и сейчас слышался только шум ветра. Ни огонька, никаких признаков городов или сел, даже просто одинокого жилья. Но все равно в душе каждого сейчас звучало: Родина, мы дома, добрались…

В тишине морозной ночи вагон катился по рельсам все медленнее и медленнее, и только металлический звук колес заставлял сжиматься сердце: ну скорее же, скорее останавливайся. Еще несколько минут, и товарный вагон наконец замер. Первыми с автоматами на изготовку выпрыгнули из вагона Канунников и инженеры. Снега под ногами было не очень много. Сугробы намело лишь там, где был кустарник, и в овражках. В пределах видимости никакого жилья: ни огонька, ни лая собак.

— Отойдите, — послышался голос Зои.

Девушка подвела к краю вагона гнедого жеребца, держа его под уздцы. Конь храпел, пятился, крутил головой и никак не хотел прыгать в снег. Увы, сделать настил, чтобы спокойно свести по нему коня, было не из чего. Романчук и Сорока помогли спуститься женщинам, последним спрыгнул Игорь, подав вниз несколько автоматов и ящик с патронами.

— Зоя, брось! — крикнул юноша Луневой. — Ты же видишь, не пойдет он. Высоко!

— Высоко? — сердитым голосом ответила девушка. — А вы видели, как лошади умеют прыгать?

И тут Зоя решительно запрыгнула на спину гнедого, властной рукой подобрала повод, остановила жеребца, который крутился под ней вправо и влево. А потом ударила пятками под бока, хлестнула поводом, и жеребец, заржав, храбро бросился в снег. Он присел на передние ноги, и всем показалось, что гнедой сейчас рухнет, полетит через голову и придавит Лизу, но конь удержался, подпрыгнул и оказался на ногах. Гордо выгибая шею, гнедой прошелся по снегу боком и снова призывно заржал. И тут, на удивление всем, молодая кобылка тоже прыгнула вперед, по шею зарывшись в свежий снег. Лейтенант, спотыкаясь и падая в снегу, успел подбежать к лошади и схватить ее под уздцы.

— Ну ты и наездница! — восхищенно крикнул он Зое. — Кавалерист-девица! Как в войну тысяча восемьсот двенадцатого года была такая же храбрая девушка.

Как ни старались партизаны, сколько ни пробовала Зоя сводить лошадей под уздцы, садиться верхом и понукать прыгать в снег, больше покинуть вагон никому из лошадей не удалось. Романчук приказал оставить лошадей в покое. Сделав из двух матрацев вьючные мешки, туда сложили небольшое имущество партизан и перекинули через спину кобылы, которую тут же назвали Звездочкой из-за белого пятна на лбу. Жеребца окрестили Соколиком и на него посадили пока еще слабую Светлану.

Романчук повел отряд к лесу, который казался гуще, деревья в котором были выше. Люди шли, кутаясь в старенькие пальто и куртки, которые еще как-то выручали в Польше для того, чтобы ходить в них по городу. Но в чистом заснеженном поле они не спасали от холода, так же как не спасали тонкие брюки, городские ботинки. Люди старались идти быстро, чтобы хотя бы в движении согреваться, но усталость быстро взяла свое. Романчук шел впереди и, часто оглядываясь, подбадривал:

— Идем, идем! Еще немного! В лесу будет теплее. Там нет ветра. Пока идем — не замерзнем.

Многих, даже лейтенанта Канунникова, начало одолевать отчаяние. Ну дойдем до леса, а дальше что? А если немцы скоро придут за потерянным вагоном? Они же все быстро поймут. И со свежими силами да на машинах или бронетранспортерах, они пеших уставших людей настигнут вмиг. И тогда конец, тогда останется только принять бой и погибнуть, забрав с собой на тот свет хоть немного врагов.

— Еще немного, товарищи, — говорил он вполголоса, идя вперед, наклонив голову и поднимая повыше воротник пальто. — Надо идти, идти надо.

Потом упал Сорока. Инженеры подхватили его под руки, но особист дышал с хрипом так тяжело, что партизаны не решились его даже поднимать. Подошедший Романчук распорядился посадить капитана на Звездочку. Уставшие люди с трудом подсадили Сороку, и колонна двинулась дальше. Никто не понимал, как долго они идут, сколько уже прошли километров. Может быть, отряд уже ходит по кругу в лесу, но следов пока не попадалось. Канунников надеялся, что командир как опытный пограничник выведет их в безопасное место, где можно будет передохнуть, может быть, немного согреться. Зоя Лунева, которая вела под уздцы гнедого, стала часто падать, проваливаясь в снег. Девушка устала, даже ее тренированный организм начинал сдавать. Лещенко уже шел, опираясь на плечо своего молодого товарища. Только Игорь и Елизавета шли по обе стороны от Соколика и не отставали, готовые помочь Светлане, если она начнет падать с лошади. Канунников думал, что надо догнать Романчука и спросить его, что же дальше, но сил прибавить шага у него не было.

И тут командир остановился. Зоя едва удержала лошадь и упала сама, повиснув на поводьях Соколика. Люди дышали с трудом, с хрипом. Они стояли и смотрели на командира и только спустя почти минуту поняли, что увидел Романчук. Лес как будто расступился, и перед партизанами открылась страшная картина последствий войны. Впереди над заснеженным руслом реки громоздились искореженные железные арки взорванного железнодорожного моста. На противоположном высоком берегу еще стояли опоры, а вот в русле реки и на пологом ближнем берегу все рухнуло. Железнодорожные пути уходили куда-то за лес, и, видимо, по ним давно никто не ездил. А примерно в километре от моста за лесочком виднелись какие-то разрушенные сооружения.

— Это когда-то было железнодорожным депо ремонта подвижного состава, — хрипло пояснил Лещенко, подойдя к командиру. — Все разбомбили, наверное, еще летом. Надо туда. Там хоть какой-то закуток без ветра можно найти. Люди уже падают от усталости.

— Да, пошли туда, — согласился Романчук.

От инфраструктуры станции не осталось ничего, только расщепленные шпалы, местами торчавшие из-под снега, да перекрученные рельсы. Ближе к реке, примерно в километре, торчали печные трубы. Видимо, там когда-то была деревенька. Само депо состояло из пяти длинных цехов, в каждый из которых можно было загнать по паровозу или по три-четыре вагона. Три цеха были просто развалены бомбами или артиллерийскими снарядами. Местами остались только стены. У четвертого пробита крыша, а вот у пятого она была почти цела. Даже тяжелые дубовые ворота на металлической раме находились на месте. И они были закрыты.

— Игорь, — Романчук позвал сына. — Отвечаешь за маму и Свету! Вы с Сорокой остаетесь здесь. Отведите лошадей на опушку и скройтесь за деревьями. Остальные за мной!

Зоя с готовностью бросилась за мужчинами, но командир остановился и взял девушку за плечи. Посмотрев ей в глаза, Романчук сказал:

— Зоя, ты единственная, кто умеет ладить с лошадьми. Ну, может, еще я могу с ними ладить. Без тебя, если с нами что-то случится, женщинам не уйти. Надеюсь на тебя. Останься!

— Хорошо, Петр Васильевич, — кивнула девушка, пытаясь скрыть разочарование.

Она снова повесила на плечо ремень автомата и, взяв под уздцы Соколика, повела его к деревьям. Игорь повел вторую лошадь, посматривая то на цеха, то на окружающий лес. Четверо партизан, разделившись на две группы, пошли обследовать остатки строений. Судя по тому, как все запорошено снегом и в воздухе не чувствуется свежего запаха гари, все, что здесь произошло, случилось в первый месяц войны. Странно, но холод перестал чувствоваться. Может быть, его сменила легкая дрожь возбуждения от предчувствия возможного боя, а может быть, согревать стала кровь, которая буквально закипала в каждом. Если появится враг, то пощады не будет. Только смерть, только уничтожение.

Передвигались, как и положено по Уставу РККА, перебежками. Сначала Романчук с Бурсаком прикрывали, а Канунников и Лещенко перебегали к следующему укрытию, потом они занимали позицию для прицельной стрельбы и перебегали вперед их товарищи. Никого здесь не было, в этих разрушенных ремонтных цехах, но командир не хотел рисковать. И вот последняя перебежка к крайнему цеху, от которого остались только полторы стены. Романчук и Бурсак остановились перед развалинами. Капитан сделал знак инженеру замереть, а сам прошел до стены, отделявшей один цех от другого. Только камни, обломки бетона, ржавые металлические конструкции. Ни следов людей на снегу, ни следов животных. Хотя какие животные, когда все крупные с приближением войны убежали подальше на восток. И теперь в лесах ни волков, ни медведей, ни лосей с кабанами. Собак и тех в селах не осталось — немцы убивали их сразу, как только заходили в села. Если и выжили какие-то собаки, то только те, что не захотели оставлять места, где жили с людьми, да те, кто поумнее и научились не лаять при приближении людей.

— Нет здесь никого, — тихо произнес Романчук, подойдя к лейтенанту и осмотревшись по сторонам. — И давно уже не было. С тех пор как тут разнесли все артиллерией или бомбами. Бои тут были, видишь! И мост взорвали, и деревенька вон у реки вся погорела. Только трубы торчат из земли.

— Может, укрытие какое-то найдем, — кивнул Канунников в сторону цеха, который наименее пострадал.

— Да что мы там сможем найти, — с ожесточением сплюнул командир. — Развалины, гарь, снег! Пошли, посмотрим.

Четверо разведчиков осторожно пробрались через развалины и оказались у уцелевшего цеха. Ворота была изуродованы взрывом, сорваны с петель, но все еще оставались в вертикальном положении, закрывая проезд по рельсам внутрь большого ангара. Войти в ангар оказалось возможным через большой пролом в стене. Партизаны с удивлением увидели внутри цеха три грузовых вагона, видимо, когда-то загнанных для ремонта. Крыша была цела, и внутри почти не было строительного мусора.

— Смотрите, каптерка какая-то, — указал пальцем Лещенко на кирпичную стену с окном у дальней стены.

И когда разведчики подошли к стене, то, к своему изумлению и большой радости, увидели, что внутри цеха было построено помещение из кирпича, видимо, раздевалка и бытовка для рабочих. Но самое приятное было увидеть большую железную печку с трубой. В помещении имелось несколько лавок, большой стол и что-то вроде шкафчиков для одежды.

— Саша. — Командир с улыбкой провернулся к лейтенанту. — Возвращайся и веди всех сюда. Даже лошадей можно завести в цех, чтобы не оставлять на улице на морозе и на ветру. Здесь, в цеху, в любом случае теплее. У нас там трофейный топор и ручная пила есть, которые мы забрали у немцев. Будем разбирать вагоны, ломать доски и топить эту бытовку. Тут мы хоть в тепле окажемся.

Лошади отнеслись к развалинам настороженно, но все же позволили себя завести в цех под крышу. Зоя сама нашла место, где привязать животных так, чтобы они чувствовали рядом людей и до них не доносился запах гари. Она последней вместе с Игорем вошла в бытовку, где командир с Сорокой уже разжигали печку и проверяли тягу. Вырваться из рук фашистов и угореть от дыма у себя дома — это было бы очень глупо. Светлану посадили ближе к печке, а потом женщины принялись осматриваться в заброшенном помещении. Нашелся старый чайник, две кружки и три тарелки с одной ложкой. Канунников пропустил в бытовку инженеров с напиленными и наколотыми досками и закрыл дверь. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и думал о том, что вот еще одно испытание позади, а сколько их будет еще. Хватит ли сил бороться до конца, до победы? И когда она будет? Но лейтенант верил, что победа будет обязательно, только вот цену придется заплатить за нее большую. И он готов был отдать свою жизнь за этих вот женщин, за матерей и детей всей страны. А все трудности, они ведь временные. Главное — другое, главное, что у отряда есть оружие, ненависть к врагам и желание сражаться. Значит, будет все, в том числе и победа.

— Саша. — Канунников как будто очнулся ото сна, услышав рядом женский голос. Зоя стояла и теребила его за рукав. — Саша, послушай, я никак не могу уговорить Петра Васильевича. Может, ты скажешь?

— Что? — лейтенант внимательно посмотрел на девушку. — Что ты говоришь, Зоя?

— Да я же про лошадей, — терпеливо сказала Зоя. — Они тоже устали, им еда нужна. Здесь они хоть и не на ветру, а кормить их все равно надо. Они нам пригодятся — это же транспорт!

— Да, да, ты права, конечно, — закивал Сашка. — Это здорово, что у нас получилось с лошадьми! Что у тебя получилось. Если бы мы всех смогли вывести из вагона, то у нас вообще получился бы конный отряд. Ты молодчина, Зоя!

— Слушайте, товарищ лейтенант, — вдруг нахмурилась девушка. — Я, между прочим, о лошадях думаю, я не напрашивалась на ваши похвалы! Я не об этом говорю!

— Да почему же мне тебя не хвалить? — устало рассмеялся Канунников. — Если молодец, то молодец. А о еде для лошадей подумаем, когда немного отдохнем. Сейчас главное — люди!

— И люди главное, и лошади, — отмахнулась Зоя. — Это же все связано. И вообще, я не спорить к тебе подошла, Саша. Когда мы проходили сюда, я видела у леса два стога.

Канунников удивленно уставился на Зою. Вот тебе и девушка, вот тебе и слабый пол. Пока мужчины, значит, еле ноги волочили, девушка успевала по сторонам смотреть и увидела сено для лошадей. Спортсменка, ничего не скажешь! А ведь права девчонка. Лошади сейчас для отряда значат многое. Если бы не Звездочка с Соколиком, пришлось бы и оружие, и патроны, и Светлану тащить на себе. А так удалось забрать из вагона топор, пилу, запасы еды, которые имелись у убитых немцев.

— Где, показывай! — решительно потребовал лейтенант и открыл дверь.

Они вышли из бытовки, проходя мимо привязанных лошадей, потрепали тех по шеям и гривам. У разбитых ворот Сашка с Зоей пролезли в небольшую щель и очутились на улице. Впереди расстилалось обширное пространство, которое когда-то занимали подъездные пути. Дальше у самого леса, чуть выше остатков деревушки, под снегом виднелись две небольшие копны. Именно из-за снега лейтенант их и не заметил. А вот Зоя именно сено и искала взглядом, когда они двигались от железной дороги в поисках убежища. И нашла! Копны были не очень большие — не выше трех метров. Даже отсюда, с расстояния больше полукилометра, он видел чернеющий стержневой шест каждой копны, под снегом виднелись обрывки старого брезента, которым они были накрыты. Далеко! Да и сена не так много, но двум лошадям какое-то время удастся продержаться. Нужно только придумать, как перетаскать сено сюда, под крышу цеха.

Пока лейтенант с Зоей смотрели на сено и думали, в бытовке найденную посуду отскоблили песком, сполоснули кипятком, и теперь на печке разогревалась мясная каша, а в чайнике уже закипала вода. Романчук встревоженно посмотрел на Сашку, но сразу понял, что опасности нет.

— Петр Васильевич. — Канунников начал говорить, сев рядом с командиром на лавку, но поперхнулся от аппетитных запахов горячей еды.

— Ты чего? — усмехнулся капитан.

— Это от голода, — отозвался Сашка. — Там у леса две копны сена. Зоя разглядела. Если их перетащить сюда, то мы сможем кормить лошадей. А они нам нужны и для разведки, и для далеких рейдов. Да и вообще для перевозки грузов. Может, мы санями еще разживемся или сами сделаем. Тогда у нас мобильность повысится!

— Ты меня не агитируй, — рассмеялся Романчук. — Я в тактике тоже немного разбираюсь. Но сейчас надо всем отдохнуть. И лошадям тоже. Ты лучше наблюдение организовывай, лейтенант. А то мы осоловели все, а немец может по нашим следам сюда прийти. Вдруг они спохватились и сейчас выслали дрезину с солдатами на поиски пропавшего вагона.

— Дрезина — не так страшно, — проворчал Сорока. — А вот если бронетранспортер и машина с солдатами из какого-нибудь ближайшего села нагрянет, тогда они вполне могут по нашим следам кинуться.

— Ну, нагрянут, значит, встретим, — глубокомысленно заметил Лещенко, держа двумя руками горячую кружку. Он толкнул своего друга локтем. — Верно, Сенька?

— Верно, — кивнул молодой инженер. — Но мы из лагеря не для того бежали, чтобы отсиживаться. Сами боя с ними ищем, хотим бить врага. А что касается сена, то покумекать можно. Между прочим, раньше в деревнях его носили на двух жердях. И нужно для этого два человека. Но здесь этот вариант не годится — далеко нести и ветром все растреплет. Волокушу делать надо и придумывать, чем сено накрывать, пока везем, чтобы не раздуло ветром.

Когда все немного подкрепились и согрелись, командир разделил боеспособную часть отряда на три части. Зою с инженерами он оставил в лагере, чтобы они соорудили из подручных средств что-то, на чем можно было перевезти сено в цех. Канунникова с Игорем он отправил к мосту, чтобы понять, можно ли ждать оттуда появления немцев. Сам капитан с особистом отправился по своим следам через лес, посмотреть, что творится на железной дороге.

— Всем приказ! — строго сказал Романчук, прежде чем партизаны отправились выполнять задание. — Если услышите звук боя, значит, немцы пошли по нашим следам. С малыми силами они не пойдут в лес. Значит, силы большие. И значит, тем, кто в лагере, нужно быстро собираться и уходить подальше в лес. Не бросаться на помощь, не погибать всем вместе бестолково и бесцельно, а уходить. Прошу всех понять, что мы вернулись на родную землю не для того, чтобы умирать в первом же бою. Мы должны здесь устрашить врага так, чтобы он боялся нос высунуть, боялся близко подойти к лесу. Каждый должен понять, что мы здесь в немецких тылах самая важная боевая единица. Нас не нужно забрасывать, мы сами пришли. И мы источник информации о враге для нашего командования, мы можем стрелять и взрывать, оказывать любую другую помощь Красной армии.

Партизаны начали собираться. Из всего скудного запаса одежды большую часть передавали тем, кто уходит на мороз, кто идет выполнять задание. Те, кто оставался в лагере, находились в тепле. Канунников, надевая холодные ботинки, с ожесточением думал, что пора заканчивать с сопливыми иллюзиями и принимать законы войны как определяющие на данный момент. Конечно, с одной стороны, было некрасиво и как-то недостойно командира Красной армии снимать сапоги с убитых в вагоне немецких солдат. Но командир отвечает за боеспособность своих солдат, да и свою собственную тоже. Без боеспособности не выполнить приказа, а основа основ армии — это выполнение приказа командира, выполнение любой ценой. Командир должен быть уверен, что его приказ будет выполнен. Вот и вся философия. Снял бы сапоги с убитого немца, и сейчас бы ногам было тепло и сухо.

Романчук остановился на опушке и подождал, когда его догонит Сорока. Прошлых следов партизан видно не было. Небольшой снег и низовая метель укрыли все вокруг. Особист принялся рассуждать о том, что вот передохнет отряд и снова пустится в путь на восток — на соединение с частями Красной армии. Пограничник слушал, не перебивая рассуждения своего напарника. Он сейчас думал о том, прав Сорока или нет. Может, сам Романчук заблуждается. Он военный, командир, и больше всего пользы от него будет именно в армии. Как и от Канунникова, да и от самого Сороки. «Но война ведется не только на поле боя и выигрываются войны не только на передовой. Победа куется и в заводских цехах, и в штабах, и даже возле полевой солдатской кухни. Нет, все-таки победа зависит от каждого бойца, — остановил свои размышления капитан. — И не только от наводчика орудия, но и от заряжающего, от ездового. Не только от пилота, но и от его техника, который обслуживает самолет. От телефониста и разведчика, от санинструктора и повара. От всех! И уж тем более от тех, кто находится в тылу у врага. И не важно — по воле обстоятельств туда попал солдат или заброшен специально. И все, на этом закончим споры!»

Гул моторов они услышали, когда находились в лесу. Романчук схватил за рукав Сороку и кивнул в сторону деревьев.

— Быстро уходим с дороги!

Дорогой это назвать было сложно, так, лесная тропа, по которой, может быть, и телега проедет. Но оставлять следы на открытом пространстве опасно, и разведчики поспешили в лес. Метров через двести они достигли опушки и тут же легли в снег, прячась за наметенным сугробом. Посреди поля на рельсах все так же стоял тот самый вагон, из которого они бежали сутки назад. Сейчас к вагону приближались прямо по полю немецкий грузовик и бронетранспортер.

— Солдаты, — тихо произнес особист. — Ну вот и закончилась спокойная жизнь. А если они станут прочесывать лес?

— Тогда мы примем с тобой бой здесь! — решительно отозвался пограничник. — Наши услышат и успеют уйти. И мы с тобой должны связать немцев боем.

— Двумя автоматами? — уныло спросил Сорока. — Долго мы не продержимся. Да и патронов у нас по четыре магазина.

— Сколько сможем, столько и продержимся, — сухо ответил капитан. — О чем спор, я не пойму. Перед нами враг, и он напал на нашу страну! О чем тут рассуждать? Его бить надо везде, где встретим!

Они лежали в снегу и смотрели, как немецкие солдаты высыпали из грузовика и бросились к вагону. Как офицер, чья фуражка торчала над бронетранспортером, что-то приказывал и активно жестикулировал. Немцы забрались в вагон, стали осматривать сцепное устройство. Кто-то подбежал к офицеру и стал показывать в сторону ближайшего леса, где сейчас прятались партизаны. Романчук понял, что немцы, естественно, предположили, что люди, прятавшиеся в вагоне, ушли в сторону ближайшего леса, чтобы быстрее скрыться. Офицер распорядился нескольким солдатам остаться возле вагона, а остальные стали забираться в кузов грузовика. Через пару минут бронетранспортер и машина медленно поехали к лесу.

— Ну вот, Олег Гаврилович. — Романчук откинул приклад автомата и прижал его к плечу. — Пришел и наш черед жертвовать собой ради товарищей. Боишься?

— Нет, — немного уныло, но все же твердо отозвался особист. — Судьба такая штука, что не знаешь, когда она к тебе лицом, а когда задницей поворотится. Человек не может знать, он может только в каждую минуту человеком себя ощущать.

— Э, нет, Сорока! — со злостью выкрикнул капитан. — Не задницей к нам судьба становится, она от нас требует стать на защиту близких, а это святое для русского человека!

— Ты же белорус, Петр?

Романчук начал было отползать в сторону, чтобы занять удобную позицию, но остановился и внимательно посмотрел на особиста. Посмотрел так, что тому стало неуютно и неловко.

— Знаешь, что я тебе скажу, Сорока. — Романчук поднял руку со сжатым кулаком. — Пора забывать про национальность, когда дело касается Родины. Помнишь, как грузинский князь Багратион говорил, кем он себя называл? Он называл себя русским генералом! А почему? Да потому, что все мы, независимо от национальности и вероисповедания, русские, потому что у нас одна исконная Родина — Русь-матушка. Мы русские потому, что мы граждане этой страны, Родина она наша. А уж все остальное — это потом.

Они лежали в снегу, каждый прикрываясь стволом дерева и напряженно глядя на то, как приближается враг. Романчук уже не думал о том, что сказал Сороке. Сейчас главным было удержать врага, навязать ему бой. А если получится, то и не пустить в лес. Сорока все же думал о словах пограничника. Никогда особист не понимал таких людей с их сложностями. Зачем так все усложнять, запутывать? Но и его мысли постепенно улетучивались из головы по мере того, как приближался немецкий бронетранспортер. Холодок пробегал по спине при мысли, что начнет сейчас работать оттуда пулемет и ни за каким деревом не спрячешься. Гранату бы сейчас, но гранат не было. Да и не подползти к машине. На белом снегу хорошо видно человека.

Взревывал мотор бронетранспортера, из-под гусениц летел снег и комья мерзлой земли с сухой травой. Машина тащилась следом, по проложенному пути. «Ну, вот и все, — подумал Романчук и повел стволом автомата, прицеливаясь по узким щелям на переднем бронированном щитке, чтобы попытаться поразить водителя. — Хорошо бы попасть в мотор, чтобы заглох или загорелся. Но для этого нужны бронебойные пули или открытая часть мотора. Так можно из автомата остановить грузовик. Может, с него и начать?»

И тут бронетранспортер остановился. Следом послушно замер и грузовик с солдатами. Романчук видел, как появилась голова офицера, поднялась рука с биноклем. Немец осматривал лес перед собой, осматривал долго. Очень хотелось подвести мушку автомата под его голову и нажать на спуск. Это соблазнительно — сразу же убить командира, и тогда подразделение, может быть, и откажется от рейда в глубину леса, не станет ввязываться в бой. Может быть, а может, и нет…

Офицер опустил бинокль. Потянулось время, тягучее, как кисель, и каждый из партизан стал чувствовать, как гулко бьется в груди сердце, гулко и громко, что, кажется, его слышно за несколько метров. Указательный палец Романчука застыл, закоченел на спусковом крючке. А потом бронетранспортер в очередной раз взревел двигателем и… стал разворачиваться. Все, машина тоже повернула и по следам гусениц покатилась назад к железной дороге. Романчук опустил голову на руки и понял, что его лоб мокрый от испарины. Обошлось. Сегодня обошлось.

Лейтенант Канунников как командир Красной армии все же имел опыт общения с лошадьми. И в училище, да и в части ему приходилось ездить верхом, использовать гужевые повозки в своем подразделении. А вот Лещенко никак не мог справиться даже со спокойной Звездочкой. Сашка заставил Соколика слушаться уже через пятнадцать минут. Жеребец перестал показывать характер и начал слушаться повода.

Лошади шли хорошо, иногда им даже приходилось пробираться и по колено в снегу, но животные не беспокоились. Трудно было ехать без седел и стремян, но увы, партизаны этим не располагали. А как подсказала Зоя, делать подобие седел из обрывков байковых одеял ни к чему хорошему не приведет. Одеяла будут сползать и стаскивать за собой седока. Пришлось часть пути идти пешком, чтобы согреться, и потом снова забираться на спину лошади. Канунников и Лещенко уже четыре часа двигались по лесу верхом.

— Все, нужно дать лошадям отдохнуть, — решил Канунников и, остановив Соколика, спрыгнул на снег.

Лещенко последовал его примеру, сполз на животе со спины Звездочки и, похлопав ее по шее, принялся делать гимнастические упражнения, чтобы согреться. Сашка улыбнулся и тоже стал приседать. Через несколько минут стало теплее, и Лещенко стал озираться по сторонам.

— Слушай, мы в такие дебри забрались. Тут скоро и на лошадях не пройдешь. Может, ближе к реке пойдем? Там и лес пореже, и можно жилье встретить.

— Нам как раз нужен лес, нам надо думать, чтобы лагерь устроить в такой глухомани, в которой нас фашисты не найдут, — возразил лейтенант. — Там у моста мы слишком заметные. И дорога рядом, и мост могут пытаться восстановить. Нет, Коля, наша самая надежная защита — глухой лес. А уж разведка — дело второе. На обратном пути попробуем людей найти — наших советских, расспросить про немцев.

— Жрать хотят! — кивнул на лошадей инженер. — Терпите, помощники, поедите, когда вернемся.

— На сене им тяжеловато будет, — покачал головой лейтенант. — Если лошадь для работы, то ей обязательно овес нужен. Одной травой она сыта не будет. Пузо набьет, а сил трава не добавит.

— Вот и еще одна забота, — покачал Лещенко головой. — Помощники они хорошие, но вот кормить их нечем. Где овес возьмем?

— У немцев, где и все остальное брать будем! — уверенно сказал Канунников. — У немцев кавалерийские части тоже есть, и на конной тяге у них много чего. И артиллерия есть на конной тяге, и тыловые подразделения тоже есть такие.

— Небо мглой затягивает, — посмотрев вверх, сказал Лещенко. — Как ориентироваться будем?

— Ничего, до сумерек осталось не так много времени. Все равно придется останавливаться, костер разводить… — Сашка вдруг с удивлением уставился на Соколика, который, не переставая водить носом и встряхивать головой, вдруг потянул повод куда-то в лес.

— Чего это он? — Лещенко удержал Звездочку, чтобы она не пошла за жеребцом, но та стала рваться.

— Лошади умные, они многое могут чувствовать, — нахмурился Канунников и снял с плеча автомат. — Может людей, жилье чувствует. А там могут и немцы оказаться. Ну, посмотрим?

Лещенко сплюнул и снял с плеча свой автомат. Разведчики продирались через бурелом, перелезали через пни и ветки, упорно идя за жеребцом. Оба пытались уловить запах жилья, дым костра или еще чего-то, что может говорить, что рядом люди. И вдруг впереди открылась поляна, а в самой середине ее красовались три аккуратные копны сена. Лошади выбрались из леса и сразу подошли к копнам. На зубах захрустела трава. Разведчики стали озираться в поисках следов ноги человека, но снег вокруг был не тронут. Но зато от поляны куда-то в сторону вела небольшая то ли дорожка лесная, то ли просека. Местами, где снег не сильно накрыл местность, видна была неглубокая узкая колея. Как будто здесь еще этим летом ездила телега.

— Пошли, — позвал Канунников. — О лошадях не беспокойся, они от сена не отойдут. Потом вернемся за ними.

— Пошли, — согласился Лещенко и приготовил автомат.

Идти пришлось по краю леса, чтобы на видном месте не оставлять свои следы. Пробираться через лес пришлось осторожно — под ногами то и дело с треском ломались упавшие ветки деревьев, хрустел на морозе снег. Но вот густой лес закончился и перед партизанами открылась еще одна поляна.

— Ух ты! — выдохнул Лещенко, с интересом глядя на бревенчатый дом-пятистенок. — Это что же такое? В такой глуши и жилье? В тайге, я слышал, охотники такие домишки в лесу ставят, зимовье называется. Когда уходят далеко от дома на промысел, в них ночуют. Там всегда и запас дров, и немного продуктов на всякий случай имеется.

— Ну, нет, это не зимовье, — покачал головой лейтенант, осматриваясь. — Вон и навес большой, с кормушкой для лошадей. Вон сани и телега там стоят. И сарай большой, явно для скотины. Это, я думаю, дом лесника. А судя по тому, что снег всюду лежит ровным слоем, не потревоженный, люди здесь не показывались с самой осени.

— Ну, тогда проверим, что да как? Вот бы нам этот дом для своей партизанской базы! Тут такая глухомань, что захочешь и не найдешь. Нам, видать, просто повезло, что наткнулись на него.

Разведчики двинулись к таинственному дому, но опасения их оказались напрасными. Вокруг дома ни единого следа человека или животного. Все заметено снегом. Под навесом телега со снятым колесом, сани-розвальни, на которых хозяин, судя по всему, возил сено. Здесь же под навесом на гвозде висела сбруя, вожжи. Сарай, запертый на обычную щеколду, был пуст, хотя по всем признакам тут держали скотину. Осмотрев территорию и все хозяйственные постройки, разведчики подошли к двери дома. Замка не было, а вместо него язык дверной накладки удерживал длинный железный штырь, привязанный за веревку.

— Не от людей запиралось, — прокомментировав Канунников. — От зверя лесного. Ты постой тут, Николай, а я осмотрюсь в доме.

В доме царил странный беспорядок. Кухня и большая комната, отделенная не дверью, а большой ситцевой занавеской, выглядели так, как будто кто-то собирался второпях, хватая самое необходимое, а несущественное отбрасывая в сторону, а то и роняя на пол. «Так, наверное, и было, — подумал лейтенант, обходя дом. — Кровать заправлена, а вот шкафчики, явно самодельные, собранные из струганых дощечек, распахнуты настежь. Значит, забирали продукты. Вон и люк в подпол открыт. Там тоже пусто. На стенах пятна от некогда висевших фотографий. А над кроватью гвозди и след от висевшего над ней охотничьего ружья».

— Ну, что там? Тихо? — спросил Канунников, открывая дверь на улицу. — Заходи!

Инженер сразу полез в печку, одобрительно покивал, рассматривая аккуратную, недавно пробеленную русскую печку с широкой топкой и лежанкой. Керосиновая лампа на столе оказалась заправленной.

— Готовое партизанское жилье, — рассмеялся Лещенко. — Надо уговаривать нашего командира перебираться сюда. Пока все разместимся в доме, а летом подготовим хорошие добротные землянки. Отряд должен увеличиваться, не вечно же мы будем в таком составе. Надо собирать серьезный отряд, чтобы можно было решаться на больше операции в тылу у немцев.

— Стратег! — улыбнулся Канунников. — А вообще-то я с тобой согласен. Пошли за лошадьми. Надо их под навесом привязать или в сарае запереть. Переночуем здесь, а утром двинемся назад. Сена придется натаскать, чтобы лошади подкрепились за ночь.

Сухие наколотые дрова нашлись под навесом, и через несколько минут в печке уютно затрещал огонь. Дом нагревался быстро, но Сашка с инженером все сидели у топки, протягивая к огню руки, замерзшие за день. В доме было тихо. Канунников ожидал увидеть на стене часы-ходики, но их не было. Наверное, лесник и его семья руководствовались часами природными: рассветом, закатом, солнцем в зените. А семья у него была, это видно и по количеству спальных мест, и по посуде, которая осталась в доме. Скорее всего, была у него жена и дочь не старше десяти лет. Где они сейчас? Удалось леснику вывезти семью, уйти от фашистов на восток или случилась беда? А может, он уже на фронте воюет, а семья в эвакуации.

В лесу начиналась пурга. Лейтенант посмотрел на пыльное окно, увидел, как пролетают снежинки, сметенные с крыши хлопья снега. За окном стужа, ветер воет в елях, и больше никаких звуков. Будто и нет войны.

— Ты слышишь, Николай? — спросил Канунников, подбрасывая в печь сухую щепу.

— Что? — отозвался Лещенко и вопросительно посмотрел на товарища, продолжая греть руки возле топки печи.

— Тишину.

Инженер помолчал, потом кивнул. Да, такой тишины они давно не слышали. Оба прошли концлагерь, обоим удалось бежать. Вместе они выбрались из Польши на родину, и вот теперь тишина, как нечто забытое из прошлой довоенной жизни.

— Редко такое бывает… — тихо сказал Лещенко. — Непривычно. Теперь наша жизнь будет делиться на тишину и бой.

— Да, — согласился лейтенант. — Я думаю, что немцы боятся леса. Мороз, метели да наши тропы — не для них. Наверняка понимают, что народ русский не покорился, что в леса ушли те, кто их ненавидит и не готов сдаваться. Те, кто готов умереть, но биться с врагом.

Сашка усмехнулся, доставая из-за пазухи завернутый в платок кусок хлеба и банку тушенки.

— А мы вот сидим, греемся. В своем лесу, на своей родине.

— До весны далеко… — Лещенко вытащил из-под ремня трофейный немецкий штык и принялся открывать банку. — Как думаешь, доживем?

Печка гудела, пламя отбрасывало дрожащие тени на стены. Сашка долго молчал, потом вздохнул:

— Кто его знает. Но пока дышим — будем драться.

— А если…

— Если что? — Канунников пристально посмотрел на товарища.

— Если не доживем… вспомнят ли нас?

Ветер завыл в трубе, будто отвечая.

— Не в этом дело, — твердо сказал Канунников. — Важно, что мы не дадим им спокойно спать, не дадим хозяйничать на нашей земле…

Сон был тревожным. Да и не рискнули партизаны спать одновременно. Дежурили по два часа, отмечая время по трофейным наручным часам. Утро встретило солнцем и тихой морозной погодой. Свернув и связав обрывком веревки старое пальто и куртку, Канунников и Лещенко переоделись в найденные в доме ватную фуфайку и старенький, но еще крепкий полушубок. Сам Николай намотал в сапоги дополнительные портянки, которые тоже нашлись в доме, а вот лейтенанта он уговорил сменить ботинки на валенки лесника. Валенки были добротные, подшитые двойной войлочной подошвой. Хотелось запрячь лошадей в сани и вернуться к товарищам с шиком, лежа на подстилке из сена и погоняя лошадей. Но оба партизана понимали, что им предстоит пробираться лесами, скрываться от врага, и делать это лучше верхом. Сани никуда не денутся, если отряд перебазируется в этот лес.

— Смотри, — Лещенко присел на корточки и вытащил какую-то бумажку, залетевшую под лавку.

Вчера они не обратили внимания на этот мусор, но сейчас листок заинтересовал партизан. Это оказалась почетная грамота от руководства лесного хозяйства. Канунников присел рядом и поднял еще несколько бумаг. Это была старая почтовая квитанция, потом накладная на получение сельхозинвентаря и свернутая вчетверо плотная бумага. Развернув ее, Канунников присвистнул от удивления.

— Смотри, карта!

Это была вообще-то не топографическая карта, как ожидал лейтенант. Скорее, это была схема участка, за который отвечал егерь. Здесь были указаны линии электропередачи, проходившие по краю участка по просеке, показаны границы квартальных участков, просеки, сделаны какие-то пометки, которые могли касаться как звериных троп, так и районов миграции каких-то животных, может, места обитания некоторых из них, а может, требующих ухода каких-то древесных ассоциаций. Без специалиста не разобраться, но главное, что здесь были указаны дороги и два населенных пункта. Вопрос о том, где в этом лесном массиве находился дом лесника, оставался открытым. Такого значка на схеме не было.

— Слушай, — лейтенант почесал в затылке, — а тебе не кажется, что на карте обозначен очень большой лесной массив? Может, на несколько районов. Вот железная дорога где-то на периферии, вот линия электропередачи. Ты знаешь, как строится квартальная разметка в лесах? Я думаю, что не меньше чем два на два километра. А тут… Может, это только предполагаемая разметка, еще только планируемая, поэтому и обозначенная пунктиром. От населенного пункта до железной дороги, я думаю, километров двести! А нашей реки и моста нет. Жалко, что тут нет даже намека на масштаб схемы.

— Одна надежда, что верхняя кромка схемы соответствует направлению на север, — задумчиво произнес Канунников. — Есть такой принцип в картографии. Надеюсь, что и схемы такого рода рисуют исходя их этого правила. Ладно, проверим по ходу дела.

Партизаны решили пройти сначала в сторону дороги и, если получится, понять, цела ли деревня Оброво, происходит ли в этом районе передвижение немецких войск. Все-таки главной задачей их пары была разведка. Через несколько часов впереди показался какой-то просвет между деревьями, а местность постепенно стала понижаться. Все говорило о том, что впереди и правда может оказаться дорога, та самая местного значения, которая связывала местные села и деревушки. Догадка подтвердилась, когда впереди показался участок дороги со следами полозьев саней. Партизаны привязали лошадей, а сами осторожно двинулись к дороге. Присев у зарослей черемухи, Канунников осмотрелся. Следов автомобильных колес не было — только следы санных полозьев.

— Кто тут может ездить на санях? — задумчиво произнес Лещенко. — Местное население? Немцам в такой глуши точно делать нечего.

— Вон, смотри! — Канунников указал вправо, где из-за лесного мыска показалась пара саней.

Партизаны присели на колени, стараясь, чтобы кустарник скрыл их. Каждые сани тащила одна лошадка. Между санями пешком шли несколько человек, скорее всего женщины, судя по платкам на голове. Двигались сани медленно, и партизаны решили дождаться людей, чтобы рассмотреть, понять, кто это и можно ли их расспросить про фашистов. Но чем ближе подъезжали сани, тем больше закрадывались сомнения, стоит ли заговаривать с этими людьми. Санями управляли мужчины. И только когда вся группа приблизилась, стало понятно, что в санях трое мужчин в странных форменных шинелях, с винтовками и белыми повязками на рукаве. И когда сани подъехали совсем близко, стало видно, что на повязках было написано латинским шрифтом слово «полиция».

— Полиция, полицаи, — со злостью сквозь зубы процедил Канунников. — Помнишь, Сорока рассказывал, что на оккупированных территориях немцы заводят полицию из местных для выполнения самой черной, грязной работы. Вот они, полюбуйся!

— Куда же они баб-то гонят? — покачал Лещенко головой. — Вон на передних санях трое ребятишек. Совсем маленькие.

Стало слышно, как полицаи покрикивают на женщин, чтобы живее переставляли ноги. Покрикивают, не особо выбирая слова, с матерщиной. Партизаны переглянулись — оба не знали, как поступить в этой ситуации: напасть, освободить женщин? Но стрелять нельзя, ведь можно попасть в беззащитных пленников. И тут случилось неожиданное — мальчонка лет двенадцати в коротких рваных штанишках, в ботинках не по размеру, обутых на босу ногу, вдруг соскочил с саней и бросился к лесу, как раз к кустарнику, за которым прятались партизаны.

— Ах, ты! — заорал мордатый полицай с задних саней и схватил винтовку. — Куда, гаденыш! А ну лови его, Митяй.

Мордатый не мог никак высвободить ногу из ремня винтовки, которая случайно захлестнулась во время движения. Парень с первых саней осадил лошадь, бросил вожжи и, схватив свою винтовку, неуклюже побежал по снегу догонять мальчишку. Третий полицай тоже взял винтовку и, встав в санях в полный рост, навел оружие на баб, крикнув им хриплым пропитым голосом:

— А ну не галдеть, а то враз прострелю башку самой крикливой!

— Петруша, — заплакали женщины и повалились на колени перед санями, — не загуби дитятко… пожалей мальца. Родненькие, да за что же вы так с нами-то!

Партизаны замерли в высоком кустарнике, не зная, как поступить в этой ситуации. Стрелять, но можно случайно зацепить кого-то из женщин. Кричать, чтобы сдавались полицаи? А если они откажутся сдаваться и начнут стрелять, прикрываясь женщинами? И в этот момент к ним за кусты юркнул деревенский мальчонка, так ловко сбежавший от конвоиров. Лицо у мальчишки было веснушчатое, волосы прилипли к мокрому лбу, фуфайка не по росту распахнулась на груди, обнажая костлявую грудь. Юркнув в кустарник, он наткнулся на двух незнакомцев с автоматами и замер на месте с вытаращенными от удивления глазами. Как, почему мальчик понял, что двое неизвестных не враги, непонятно. Может, он просто был в таком отчаянии, что не мог уже думать, не мог бояться больше, чем раньше. Может, это был уже шок. Он молча отшатнулся в сторону, когда Лещенко поднес палец к губам, предупреждая этим жестом, чтобы беглец не шумел, а потом отодвинул мальчика в сторону.

Полицай, которого старший назвал Митяем, появился через несколько секунд. Этот тоже совершенно не ожидал увидеть в кустах вооруженных людей, но зато Канунников, злой как волк из-за сложившейся ситуации, был готов действовать. И не успел полицай толком испугаться, как Сашка рванул его к себе за ремень, перепоясывающий шинель, тут же повалил на снег и, зажав рукой Митяю рот, тут же ударил его трофейным штыком в грудь. Лезвие с трудом пробило сукно ткани, но лейтенант не задумываясь навалился на врага всем телом, вгоняя сталь еще глубже, в самое сердце.

— Тихо, малец, тихо, — прошептал Лещенко, заставляя мальчишку опуститься на корточки и берясь удобнее за автомат.

Больше ничего здесь не придумаешь. Канунников схватил винтовку убитого полицая, передернул затвор, загоняя патрон в патронник, и выставил кончик ствола через кустарник. Когда-то, еще в курсантские годы, он слыл лучшим стрелком в учебном взводе. Да и в части после окончания училища не раз демонстрировал хорошую стрельбу из винтовки. Сейчас нельзя было промахиваться. Цена промаха — чья-то жизнь, кого-то из этих женщин у саней, а может, и ребятишек.

Канунников медленно выдохнул, упер локоть левой руки в бок и повел чуть стволом, целясь в заднего полицая, который тут явно был старшим. Палец легко и уверенно выбрал свободный ход спускового крючка, мягкий нажим и… Хлестко ударил винтовочный выстрел, стегнув по кустам и елям. Какая-то птица сорвалась с ветки и в страхе улетела вглубь леса. Женщины опешили, а потом шарахнулись в сторону от телеги. Полицай, так и не сумев освободить ремень, ткнулся лбом в сено и замер. Его товарищ на передних санях заорал благим матом и попытался соскочить с саней, но зацепился сапогом за край. Он рухнул на снег, тут же хотел подняться, но на него с воем навалились женщины.

Это была жуткая картина. Растрепанные седые волосы, безумные глаза, скрюченные пальцы, которые тянулись к горлу, глазам, волосам полицая. Он кричал что-то угрожающее, пытался вырываться, даже ударил кого-то. Но женщины вцепились в него мертвой хваткой, так хватать могла только женщина, защищающая своего ребенка. Канунников не успел опомниться, как мимо него пробежал Лещенко. Инженер выскочил на дорогу, поскользнулся, упал, снова вскочил, что-то крича женщинам. Лейтенант выругался и бросился следом за товарищем. Но Сашка не успел пробежать и половины пути, как увидел, что женщины вдруг расступились, и на дороге сразу воцарилась тишина.

Полицай стоял на коленях в расстегнутой шинели, без шапки, с расцарапанным в кровь лицом. Один погон у него был оторван и висел, держась лишь на нитках. Он смотрел безумными глазами на приближающегося человека с немецким автоматом в руках. Наверное, глаза Николая в этот момент были страшными. Что он видел? Концлагерь, товарищей, погибших за колючей проволокой, собак, дравших мясо с пленных, бесчеловечные условия, избиения, пытки… Ненависть — вот самое главное, что было в глазах бывшего заключенного. Ненависть к врагу, ненависть к предателям своего народа, которые были еще хуже, чем фашисты, больше, чем враги. Полицай пятился на коленях, пытаясь закрыться руками, он пятился, пока спиной не уперся в сани. И тогда сухо отозвалась эхом в зимнем лесу короткая автоматная очередь.

Когда Канунников спустился на дорогу, держа в одной руке винтовку убитого полицая, в другой — автомат, женщины уже обступили Лещенко. Кто-то гладил его по плечу, кто-то уже обнимал за шею, называя «сыночком», «спасителем» и даже «посланцем божьим». Инженер как мог успокаивал женщин, слабо отбивался от объятий и все пытался расспросить, кто они такие и куда их вели эти трое предателей. А когда к группе подошел и Канунников, а следом вернулся и сбежавший мальчонка, женщины немного успокоились. Факт, что на оккупированной территории с врагом сражаются русские люди, что в тылу врага можно бить фашистов, подействовал на настроение, придал надежды, что ничего не потеряно, что это еще не конец, что страна и народ могут выстоять в этой борьбе.

Женщин и детей полицаи собирали по деревням, где они еще оставались, и свозили в райцентр, сдавали там гитлеровцам для отправки на работы в Германию. Никто не верил, что детей отправят с родителями, поговаривали, что немцы отбирают детей для каких-то страшных вещей. То ли кровь сдавать для немецких солдат, то ли для опытов каких-то. Сейчас для этих людей спасение было не призрачным, а самым настоящим, осязаемым. И женщины готовы были пасть в ноги этим людям, которые освободили их.

— Вам есть куда идти, может, родственники, знакомые в других населенных пунктах есть? — стал расспрашивать Канунников. — Вернетесь назад, и вас снова заберут. А если еще узнают про убитых полицаев, то могут и расстрелять всех.

— Нам нельзя назад, — согласились женщины, вытирая слезы уголками платков. — Деревню сожгли, мы по землянкам прятались, так они разрушили, пожгли, гранатами взорвали землянки, а нас погнали вот на чужбину.

— Есть куда пойти, — заявили две женщины. — Мир не без добрых людей. И родня есть, и знакомые, к кому прийти в беду, есть. Только бы отсюда уйти подальше, может, там и не так. Лишь бы там беды не было, а то ведь говорят всякое.

— Сыночки, родные. — Женщина лет сорока подошла к партизанам, заглядывая каждому в глаза. — Вы вот нам что скажите, по сердцу скажите: неужто и правда Красная армия разбита полностью, неужто Москву немец взял и победу там празднует? Неужто не будет спасения никакого на нашей земле и навеки эти ироды здесь глумиться над народом будут?

Внутри у Канунникова все похолодело от того страха, который он ощутил в словах, увидел в глазах этих женщин. Это же в каком ужасе они тут живут, какая безнадежность в их сердцах и душах! И Сашка понял, что от него, от Лещенко, от всего их отряда теперь зависит очень многое. Уходить на восток на соединение с частями Красной армии? Бросить этих людей? И Сашка отошел на шаг назад, чтобы его видели и слышали все. Он заговорил твердым командирским голосом.

— Женщины! Матери, сестры! Я командир Красной армии, лейтенант Александр Канунников, говорю вам: не верьте вражеской пропаганде, не верьте иудам, продавшим свой народ за кусок хлеба! Красная армия сражается, Красная армия остановила врага и не подпустила его к нашей священной столице. Сталин в Москве, советское правительство в Москве и руководит обороной. Сейчас весь народ поднялся на защиту Отечества. Кто может держать в руках оружие, идут добровольцами на фронт, встают в ряды солдат взамен погибших. Другие в цехах заводов и фабрик, у станков делают все, чтобы не нуждалась Красная армия ни в чем: ни в патронах, ни в снарядах, ни в обмундировании. Крепитесь, матери, сестры наши, и верьте, скоро, очень скоро Красная армия соберется в железный кулак и погонит проклятого врага с нашей земли. Страна, армия вас не оставили. Вы видите, что я здесь, мы здесь и убиваем врагов и будем убивать везде, где встретим, защитим вас, ваши дома, детей.

— Сыночек, а чего ж ты не в красноармейской форме-то? — вдруг спросила одна пожилая женщина.

— Надену форму, верьте мне! — твердо заявил Канунников. — Леса, враг вокруг, и форма пришла в негодность. Фронт далеко, и новую получить, может, придется не скоро. Но вы ее еще увидите, я вам клянусь!

И теперь, когда выяснилось, что до конца дня женщины с детьми могут добраться до жилья своих знакомых и родственников, партизаны стали торопить женщин, поскорее сажать на сани детей и уезжать. А они тем временем спрячут с глаз долой тела убитых полицаев. Канунников и Лещенко переглянулись. Значит, вот какая теперь жизнь у мирного населения под германским сапогом. Сашке очень хотелось расспросить этих женщин подробнее о том, что происходит на оккупированных территориях Советского Союза, какие беды у населения под фашистской пятой. Но людям нужно уходить, спасаться, а вопросы… И так уже многое понятно. И когда они уже всех детишек усадили в сани и приготовились помахать рукой, к лейтенанту подошел тот самый мальчонка, который пытался недавно сбежать от полицаев.

— Дяденьки партизаны, тут недалеко деревня есть, Васильево называется. Там жителей всех увезли, домов мало осталось. Там полицаи летчика нашего в плену держат. Я сам видел.

— Нашего? — удивился Канунников и присел перед мальчишкой на корточки. — Ты сам видел? Это наш советский летчик? На нем наша форма? Как ты узнал, что он наш?

— Я не маленький, — шмыгнув носом, солидно сказал паренек. — Я в райцентре видел военных наших, командиров Красной армии. У него вот здесь на воротнике такие полосочки голубые приделаны…

— Петлицы? — уточнил Канунников.

— А на каждой по три квадратика красных. А еще там полицаи пьяные хохотали и один говорил, что все, отлетался летун.

Сложнее оказалось выяснить, как попасть в эту деревушку. Мальчик, видать, хорошо знал эти места, а вот объяснить толком, где деревушка, не мог. Но лейтенант все же умудрился наводящими вопросами узнать некоторые детали рельефа местности. Оказывается, если по этой дороге вернуться назад, то там будет мостик через большой ручей. И этот ручей превращается в речушку, а возле той деревеньки старая запруда есть. И в нее прошлой весной засохший дуб упал. Так корни из воды и торчат на два человеческих роста.

— Давай вдоль ручья, — предложил Лещенко, когда сани с женщинами и детьми уехали. — Это они должны были ехать проселком, а мы верхами и так проедем. Быстрее будет.

Сашка согласился с этим планом. Стащив тела убитых полицаев на край дороги, партизаны столкнули их в овражек и забросали снегом. Чтобы сэкономить время, разведчики решили доехать до мостика по дороге. Все-таки снега на ней было меньше, чем в непролазном лесу. Ехали, держа наготове автоматы, опасаясь каждую минуту столкнуться с врагом. Но, к счастью, в это время на дороге никого не оказалось. У мостика партизаны снова углубились в лес. Теперь дело казалось простым. Просто добраться до запруды и деревеньки рядом с ней. Определить, в какой хате находятся полицаи, будет просто. Из трубы будет идти дым. А если из всех труб дым?

Но в деревне стояла гробовая тишина. Такой тишины Канунников и Лещенко не слышали нигде. Может, только на кладбище… Тишина зимнего леса, в которой не шелохнется ни одна ветка, в которой не слышны птичьи голоса, не слышен даже шелест птичьих крыльев. Партизаны из-за деревьев видели лишь часть деревеньки, стоявшей между лесом и речушкой или разлившимся ручьем перед запрудой. Привязав в лесу лошадей, разведчики двинулись к опушке. Так и есть — ни одного дымка из трубы, ни огонька в окне, ни голосов, ни звуков столярного инструмента в чьем-то дворе, ни лая собак. Домов в деревеньке было не очень много — десятка три, не больше. Но потом партизаны рассмотрели, что из-под снега виднеются не только крыши домов. Есть места, где торчат лишь почерневшие трубы печей на местах сожженных домов.

— Смотри. — Лещенко остановился и указал вправо, в сторону забора крайнего дома.

Припорошенные снегом, там лежали два собачьих трупа с оскаленными окровавленными мордами.

— Пристрелили, — кивнул Канунников. — И с людьми, как с собаками… Давай искать, где тут дом с полицаями.

Искать пришлось недолго. Присмотревшись, партизаны увидели, что над трубой крайнего дома струится на морозе поток теплого воздуха. Печку топили недавно, дымоход еще горячий.

— Давай вот как поступим. — Лейтенант остановил друга, взяв его за рукав ватной фуфайки. — Ты, Николай, вон за срубом дома пока побудь. Оттуда и хату видно хорошо, и тебе, если что, можно будет до леса добежать под прикрытием дома. Это на случай, если меня схватят или если завяжется бой с превосходящими силами врага.

— Что, тебя там брошу? — нахмурился инженер.

— А какой смысл помирать обоим сразу? — нахмурился Сашка. — А кто командиру сведения доставит? Мы в тылу врага, Коля, тут другие правила войны. Привыкай!

— Привыкай? — Инженер с интересом посмотрел на лейтенанта. — А ты в такой вот ситуации тоже меня бросишь? К лесочку побежишь, если окажется, что силы врага превосходящие?

Канунников отвел глаза, стиснув зубы, потом собрался с духом и заявил уже строгим голосом:

— Я сейчас твой командир, Николай, и это мой приказ!

— Так ты не ответил, командир, — усмехнулся Лещенко.

— Да пойми ты, что сейчас нельзя иначе, что законы войны… — начал было горячиться Сашка, но инженер снова перебил его:

— Так оставил бы ты меня, убежал бы к лесочку?

Сашка зло пнул комок снега под ногами, отошел на несколько шагов, глядя на дальний лес, потом повернулся и негромко ответил:

— Нет, я не смог бы тебя бросить, даже если бы знал, что погибнем оба.

— Ну, вот ты и ответил на все вопросы. И что тут обсуждать, — кивнул Лещенко. — Иди, я прикрываю.

Канунникову предстояло пройти три двора, чтобы подобраться к дому, в котором предположительно сейчас находились полицаи и где-то там пленный советский летчик. Пролезая в прореху в заборе, перебираясь через проломы, через поваленные тыны, лейтенант вблизи увидел следы того, что здесь произошло. Большинство дверей и окон были выбиты, на деревянных стенах следы пуль и осколков гранат. Этим домам еще повезло, а ведь с другой стороны деревушки пожарище сожрало несколько домов. Люди, куда подевались люди? Судя по всему, их погнали на работу в Германию, а может, где-то в районе устроили лагеря для гражданского населения и заставляют работать на оккупантов здесь. Зубы снова стиснулись, аж скулы от злобы свело судорогой. Фашисты! Кто вас звал сюда, кто вам дал право истреблять другие народы?! Смерть, только смерть вас ждет здесь. Никакой пощады ни оккупантам, ни их прислужникам.

Вот и двор нужного дома. То ли полицаи выбрали самый целый дом, то ли они специально не стали его разрушать, устроив себе здесь промежуточную базу во время поездок по району. Канунников не знал еще, как поставлена у немцев эта служба из предателей Родины, как вообще ведут себя оккупационные войска фашистов, много ли их. Знания командира Красной армии подсказывали, что гарнизонов очень много не может быть, да и многочисленными они тоже вряд ли будут. Гарнизоны стоят обычно в крупных городах и других населенных пунктах, а остальная территория патрулируется и обслуживается либо полицией из местных предателей, либо какими-то моторизованными силами. И конечно, активно работает немецкая тайная полиция — гестапо. Так было в Польше, наверняка такая же схема существует на оккупированных советских территориях.

У входа в дом топтался полицай с кислой физиономией, видимо, недовольный тем, что его поставили в караул, когда остальные в тепле, а может, и потягивают самогон. Лейтенант осмотрел двор. Забор местами еще стоял, а вот ворота были снесены напрочь чем-то тяжелым, может быть, танком или бронетранспортером. В центре двора стояла телега. Распряженная лошадь жевала сено, наваленное кучей в санях. Вся телега накрыта толстым слоем нападавшего снега — значит, ею не пользовались с самой осени. А вот на санях полицаи сюда приехали. И судя по тому, что лошадь одна и сани одни, их тут не очень много. Осталось выяснить, где они держат пленного летчика.

И тут выручил часовой полицай, которому просто стоять у входа было скучно и даже тоскливо. Он поправил ремень винтовки, висевшей на плече, и, пнув со злостью какую-то палку, попавшуюся под ноги, поплелся к сараю, стоявшему неподалеку. Канунников сразу обратил внимание, что к входу в сарай дорожка натоптана ногами людей. Неужели летчик там? Полицай подошел к сараю и с силой ударил сапогом в дверь, закрытую на щеколду.

— Эй, летун! — сиплым с перепоя голосом осведомился полицай. — Живой ты там или подох?

Ответа не последовало, а может быть, Канунников его просто не расслышал, находясь далеко от сарая. Полицай посмотрел в сарай через большую щель над дверью, процедил сквозь зубы какое-то матерное оскорбление и снова поплелся к дому. Сашка задумался. Лошадь не запряжена, день в самом разгаре, значит, сегодня полицаи никуда не поедут. Но чего они ждут? Может быть, немцев, может быть, немцы сами сюда приедут забрать советского летчика? Лейтенант нахмурился. Если так, то немцев можно ждать в любой момент!

Прислушиваясь к скрипу снега под ногами часового, Канунников двинулся, прикрываясь соседним забором, в сторону сарая. Но тут ему пришлось снова замереть — из дома вышел еще один полицай в форменном кителе и с топором в руке. Под навесом на большом пне он принялся колоть дрова. Видимо, в доме собрались затопить печь. Стук топора заглушал звук шагов партизана, и, воспользовавшись этим шумом, скрывавшим скрип снега под ногами, он добрался до задней стены сарая. Сарай был старый, доски почернели от времени, но партизан никак не мог найти какой-нибудь щели, через которую удалось бы заглянуть внутрь или даже окликнуть пленного летчика. Наконец такая щель нашлась в стене, где откололась часть доски.

Канунников наклонился и заглянул в щель. Он стиснул от злости зубы, а в душе его всколыхнулась новая волна ненависти к врагам и их прислужникам — предателям собственного народа. На сене лежал человек со связанными ногами и руками. На нем были только гимнастерка с голубыми петлицами и армейские бриджи. Эти мерзавцы сняли с него и летные унты, и меховой кожаный реглан, в которых летали советские летчики. Связанный человек, судя по всему, замерз до предела, но не сдавался. Он сгибал и разгибал ноги, активно шевелил стянутыми веревкой ступнями, пытался шевелить всем телом, чтобы не замерзнуть насмерть.

— Эй, летчик! — позвал Канунников тихим голосом, но пленник его не услышал, продолжал активно шевелиться.

Шелест одежды и сена, на котором связанный человек активно крутился, не давал ему возможности расслышать голос снаружи. И тогда Сашка решился. Он проскочил, стараясь не шуметь, до угла сарая, убедился, что в его сторону не смотрят оба полицая, и, отодвинув задвижку, вошел внутрь. Летчик, увидев его, замер на месте, но, видимо, истолковал появление еще одного человека с немецким автоматом в руке совсем не так. Глаза пленника блеснули ненавистью, но Канунников покачал отрицательно головой и приложил палец к губам — «тихо». Партизан присел на корточки рядом с летчиком, положил автомат и достал нож.

— Я свой, — прошептал он, перерезая веревки, стягивающие летчику руки, — лейтенант Красной армии. Сколько этих гадов в доме?

— Четверо, — едва справляясь со страшным ознобом, ответил пленный и тут же без паузы требовательно спросил: — Ты кто, партизан, в окружение попал?

— Потом, все потом, — отмахнулся Канунников, перерезая веревки на ногах пленника. Сбросив с себя полушубок и оставшись в одной рубашке и шерстяной безрукавке, которую ему когда-то дала еще в Польше Агнешка, он приказал: — Ты давай согревайся, а я попробую с этими гадами разобраться.

— Дай нож! — почти прорычал летчик, растирая кисти рук и ступни ног. — Я с тобой пойду, я им глотки резать буду!

— Куда ты! — нетерпеливо ответил партизан. — Согревайся, растирайся, в полушубок завернись, пока совсем не закоченел. Какой из тебя сейчас боец!

И тут Канунников, стоявший ближе к двери сарая, услышал снаружи скрип снега под чьими-то ногами. Кто-то не спеша приближался. В щель над дверью Канунников успел заметить шинель полицая. «Ну, вот ты и попался», — подумал лейтенант с ожесточением. Нельзя было так долго торчать здесь. И, повинуясь какой-то интуиции, он, не поворачиваясь, бросил назад на сено нож летчику. Все, теперь только бой, смерть или победа. Если Лещенко успеет прибежать и вступить в бой, то можно выкрутиться. А если не успеет? Все, больше думать и рассуждать было некогда. Теперь все решали секунды, интуиция и… удача!

Полицай, который подходил снаружи к двери, видимо, заметил, что задвижка открыта, и теперь ломал голову: он ее не закрыл или кто-то другой. И пленник все еще связанный в сарае или сбежал? Он подходил, сняв с плеча винтовку. Даже через дверь Канунников почти физически ощущал, как полицай боится. Наверное, даже не русского летчика, который мог самостоятельно освободиться и теперь напасть на него. Наверняка он больше боялся своего начальника, скорого на расправу, а может, и немцев, которые могли упечь незадачливого полицая в концлагерь.

«Все, теперь только бой, — понимал Канунников, и другого выхода нет и быть не может. — Напасть и тихо ликвидировать этого полицая не удастся, второй рубит дрова неподалеку, и стоит ему повернуть голову, как он увидит все. Двое на улице и двое в доме, но летчик освобожден и может спастись, а это главное». И с этими мыслями лейтенант резко ударил дверь ногой в тот момент, когда к ней подошел полицай с винтовкой на изготовку. Главное — выстрелить первым, и Канунников сразу нажал на спусковой крючок, как только дверь распахнулась перед незадачливым охранником.

Короткая очередь в грудь, и полицай повалился, как сноп. Сашка даже успел увидеть его расширенные от ужаса глаза. Но тянуть было нельзя, Канунников действовал, как разжимающаяся сжатая пружина. Полицай упал, и второй с топором под навесом сразу испуганно повернулся, сжав топор в руках. Сашка тут же от пояса не целясь свалил врага второй очередью и бросился в дом. Только быстрее, пока никто не очухался!

Пробегая мимо второго убитого, Канунников лишь бросил короткий взгляд на тело полицая. Он обратил внимание, что две пули попали ему в грудь и одна вошла в лоб, почти точно между глаз. Главное, знать, что за спиной не остается живых или раненых врагов. Сашка рванул входную дверь, успел вдохнуть запах застарелого пота и грязи, которым пахнуло из сеней, и тут же навстречу ему ударила автоматная очередь. Каким-то чудом лейтенант за долю секунды до того, как пули угодили в дверь, успел отпрянуть в сторону. Одна щепка отлетела и больно поранила его щеку. Канунников не задумываясь выставил ствол автомата и дал очередь внутрь «веером», чтобы охватить поражением как можно большее пространство перед собой.

«Все потеряно, неожиданного нападения не получилось, — со злостью подумал Сашка. Он вытащил из автомата опустевший магазин и вставил полный. — Надо что-то придумать, предпринять. Конечно, у полицаев нет рации или полевого телефона, протянутого от немцев в эту глушь. Помощи они попросить не смогут, но вот немцы запросто могут появиться здесь в любую минуту». Выждав несколько секунд, Канунников быстро высунул голову, бросив взгляд в сени, и снова спрятался за дверным проемом. Сени пусты, дверь в хату закрыта. Что делать, ворваться в сени, рывком открыть дверь и дать очередь внутрь? Много телодвижений, и требуется хотя бы одной рукой открыть дверь. А оружие для точной стрельбы держать следует двумя руками. «Меня прошьют насквозь, как только я открою дверь. Я буду как на ладони», — понимал лейтенант всю безрассудность этой идеи. Мысли метались в голове, и он никак не мог придумать, как ему поступить.

И тут где-то сбоку раздался винтовочный выстрел, а потом человеческий крик, который больше был похож на звериный. Лейтенант бросился к сараю, куда выходило окно из дома, и увидел, что на снегу прямо под раскрытым настежь окном лежит полицай, рядом валяется его винтовка, а на нем сверху босой в одной гимнастерке летчик, который с рычанием из последних сил бьет врага ножом. Первое, что пришло в голову партизану, — что сейчас из открытого окна высунется ствол автомата и летчика убьют. И Канунников никак не успевал подоспеть на помощь.

Подоспел Лещенко. Он вдруг поднялся в полный рост из-за покосившегося забора, вскинул автомат и дал длинную очередь по окну. И тут же из оконного проема беспомощно свесились руки и на снег упал немецкий автомат. Четвертый полицай, видимо главный в этой четверке предателей, висел в окне, одетый в нательную рубаху, на которой быстро проступала кровь. Канунников снова бросился к двери, чтобы убедиться, что в доме нет больше никого из врагов.

— Тащи сюда летчика! — крикнул лейтенант, взяв за ноги убитого полицая, и, перевалив его через подоконник, выбросил тело наружу.

Канунников закрыл окно и вытер вспотевший лоб. Здесь было тепло, лежали шинели полицаев, а на кровати красовалась кожаная меховая летная куртка и на полу меховые летные унты. Наверняка это все принадлежало пленному. Дверь распахнулась, и, опираясь на Лещенко, в комнату ввалился летчик.

— Сейчас отогреем, — заверил инженер. — Печку растопим, согреем воды…

— Уходить надо, — помотал головой летчик. — Они гонца послали еще утром к немцам обо мне доложить.

— Не доедешь же! — с сомнением посмотрел Канунников на белые ноги летчика.

— Доеду, не такое приходилось терпеть. Я полярный летчик. Вы мне выпить дайте и в теплое одеться.

Через пятнадцать минут Канунников умудрился оседлать лошадь, которая стояла возле саней. Под навесом, к счастью, нашлось старенькое седло. Утеплив, насколько это было возможно, летчика, налив ему сто граммов самогона из найденной на столе полицаев бутылки, его усадили в седло. Несмотря на озноб и осоловелость, летчик все же забрал из дома автомат и полные магазины к нему, повесив оружие себе на шею. Назвался он старшим лейтенантом Седовым Павлом Андреевичем и успел рассказать, что воюет с первых дней войны и за это время лично сбил четыре немецких самолета и шесть в группе. И что сбит он был впервые.

— Если бы не так далеко от линии фронта, дотянул бы до своих, — с горечью говорил Седов. — Машину жалко. Сроднился я со своим «ишачком».

Старшего лейтенанта Седова вчера отправили на разведку в немецкие тылы. На самолете была установлена фотоаппаратура, и старший лейтенант должен был зафиксировать переброску немецких войск на участке армии, чтобы командование могло планировать дальнейшие операции. Он уже возвращался назад, когда на него налетели два «мессера». Разгорелся воздушный бой, и одного Седов сбил почти сразу, а второму сумел повредить то ли мотор, то ли у того появились проблемы с рулями высоты. Одним словом, и второй немец выбыл из боя, но у советского самолета вдруг упала тяга, двигатель стал давать перебои, и пришлось идти на вынужденную посадку. Аппаратуру снять Седов успел и спрятать ее в дупле дерева неподалеку, но вскоре попался в руки полицаев, по ошибке приняв их за своих, когда услышал голоса. Это потом он узнал из разговоров предателей, что они видели посадку советского самолета и направились к нему, чтобы захватить в плен пилота.

Через час Седов, хорошо ориентируясь на местности, которую он перед полетом изучал по карте, привел партизан к месту посадки. Самолет, зарывшись в снег шасси, стоял на опушке. Летчик пытался развернуть машину, чтобы можно было попробовать снова взлететь, если удастся устранить неполадку, но мотор самолета окончательно заглох.

— Тихо! — вдруг приказал Канунников и поднял руку.

Неподалеку стал слышен звук мотоциклетных моторов. Партизанам пришлось отвести лошадей глубже в лес. Не прошло и нескольких минут, как к самолету подъехала группа немецких мотоциклистов и большая черная легковая машина. Партизаны залегли за деревьями, держа оружие на изготовку, и стали наблюдать, как немецкие автоматчики осматриваются вокруг, а два немецких офицера подошли к самолету. Судя по жестикуляции, они обсуждали, как можно отбуксировать самолет куда-то в другое место. Возможно, на немецкий аэродром.

— В три автомата мы их, пожалуй, положим! — предложил Лещенко. — Ишь, мечтают наш самолет заграбастать!

— А вон два пулемета на мотоциклах видишь? — покачал головой Канунников. — Нельзя нам ввязываться в долгий бой. На шум слетятся каратели!

— И тогда самолет точно потеряем, — добавил летчик. — Это они сейчас примеряются, как его вывезти отсюда. А дело это непростое. И зима, и дороги хорошей нет. Тягач нужен, везти придется не напрямик, а кругом, через большой автомобильный мост. Есть тут такой километрах в десяти. Они сюда проехали по старенькому мосту, по которому ни грузовик не проедет, ни самолет не протащишь тягачом.

Игорь был горд тем, что отец назначил его старшим в группе разведчиков, отправившейся к разрушенному железнодорожному мосту. Молодого человека немного смущало то, что именно его отец — капитан Романчук — командир партизанского отряда. Но Игорь намеревался доказать, что и он сам по себе человек серьезный и хороший командир. И сейчас, когда они с Бурсаком и Зоей добрались до моста и разглядывали груду исковерканного металла, молодой человек вспоминал все наставления отца о том, как себя вести, на что обращать внимание и чего опасаться.

— Ну, быстро его немцы не починят! — со знанием дела заметил инженер.

— А что, очень сложно после таких разрушений? — поинтересовалась девушка. — Если построили, то и починить, наверное, можно.

— Если бы дело касалось ремонта пролетов, металлических конструкций, то, конечно, не сложно. Просто время нужно и силы. А тут посмотрите — опора взорвана. А это уже бетонные работы. Придется разбирать все до фундамента, а это значит — кессон для отвода воды городить, чтобы заливать все по-новому бетоном.

— Значит, в ближайшее время здесь поездам не ходить? — спросил Игорь.

— Это точно, — рассмеялся Сенька. — Если у немцев есть другой вариант использования железной дороги, есть другая ветка в обход этого моста, то они не станут восстанавливать этот мост.

— Еще бы понять, есть или нет, — вздохнул Игорь. — А то мы еще не знаем, куда попали, в какую местность. Нам бы определиться, узнать, какой это район, какие города поблизости.

— Ничего, наш лейтенант — человек опытный, — заверила Лиза. — Командир Красной армии. Он справится с разведкой. Вот вернутся ребята и многое нам расскажут.

За мостом над лесом вдруг показался самолет, который явно заходил на посадку. Разведчики уставились на него. С такого расстояния было не видно, какие символы нарисованы на его бортах, но понятно, что самолет фашистский. Другому здесь неоткуда взяться. Да и не похож он на истребитель. Бурсак первым предположил, что это транспортный самолет.

— Ну вот что, ребята! Нас отправили на разведку, вот и будем разведывать, — принял решение Игорь. — Переберемся по конструкциям моста на другой берег и дойдем до того места, где садился самолет. Там наверняка военный аэродром, и нам нужно добыть эту информацию. Узнать, что там и как!

Товарищи с энтузиазмом согласились с решением молодого командира, оставалось только преодолеть реку. По металлическим конструкциям, большая часть которых лежит под наклоном, в зимнее время пройти нелегко. Но разведчики готовы были попробовать. Аэродром — дело серьезное! Однако идти по стальным конструкциям, зачастую скрюченным, которые к тому же торчали под самыми разными углами, было очень непросто. Самой ловкой оказалась Зоя Лунева. Спортивная подготовка сказывалась. Но Сеня Бурсак, да и Игорь тоже старались не отставать. Хотя Игорь дважды едва не свалился с многометровой высоты в реку на еще не окрепший с начала зимы лед.

Идти пришлось около трех часов через лес. И когда на опушке группа остановилась и увидела в поле перед собой забор из колючей проволоки, все трое буквально попадали на снег от усталости. Посидев минут пять, Зоя встала на колени и стала разглядывать аэродром. Игорь и Семен присоединились к девушке, тоже стараясь не торчать во весь рост. Вышки с охранниками настораживали. Были ли на них просто солдаты, наблюдавшие за территорией, или даже установлены пулеметы, пока непонятно. Но вскоре Игорь сделал первые выводы.

— Слушайте, а ведь это какой-то наш старый советский аэродром сельхозавиации. Вышки они, конечно, поставили, да только толку от них, когда забор никто не чинил уже несколько лет. Смотрите, многие столбы повалены, проволока порвана, где-то провисла до самой земли. Большой сноровки и не надо, чтобы пробраться на территорию.

— На летное поле, да, — согласился Бурсак. — Да только что там делать? А вот ангар, вышка и само здание, где начальство находится, наверное, под особым наблюдением. Ну и самолеты тоже.

— Самолетов тут не густо, — кивнула Зоя. — Вон тот явно только прилетел. Видите, возле которого люди толкутся? А два других, может, давно уже не взлетали.

— Один истребитель, у него мотор даже зачехлен, — поддержал девушку Игорь. — А другой тоже транспортник. Думаю, это не боевой аэродром, а какой-то второстепенный или транспортный. Тут и самолетов много не разместишь, и охрана маленькая. Если бы здесь размещался какой-нибудь полк истребительной или бомбардировочной авиации, то охраны было бы больше и самолетов тоже. А еще всякие здания для летчиков и техников, склады для вооружения, бомб и всякого там горючего.

— Тихо! — насторожился Бурсак.

Все замолчали и стали прислушиваться. И тут ясно стали слышны удары. Это были удары топора, и раздавались они не издалека. Молодые люди решили, что стоит узнать, кто и что тут рубит в лесу. Наверняка дрова, но рядом с немецким аэродромом вряд ли окажется кто-то из местных жителей. Тем более что и поселков никаких поблизости видно не было. Взяв автоматы на изготовку, партизаны разошлись цепью и двинулись на звук. Шли осторожно, подолгу прислушиваясь. А потом совсем рядом захрапела и заржала лошадь.

Затем они увидели обычные крестьянские сани. Чуть дальше старик с седой бородой, сбросив полушубок и оставшись в одной ватной безрукавке, рубил ветки с поваленного дерева. Деревья, судя по всему, были сухие, и ветки отлетали на морозе сразу. Это был уже третий поваленный ствол, толщиной сантиметров в двадцать, почти полностью очищенный от веток. Ясно, что старик приехал за дровами. Ни немецких солдат, ни оружия при нем видно не было, и тогда ребята решили подойти к незнакомцу.

— Здравствуйте, дедушка, — первой вышла из-за деревьев Зоя, оставив своих спутников пока наблюдать за округой.

Старик так и замер с поднятым топором, уставившись на девушку, невесть откуда взявшуюся в этой глуши. А Зоя не спеша подходила к нему, оглядываясь по сторонам и держа в кармане пальто ладонь на рукояти пистолета. Наконец старик воткнул топор в ствол сваленного дерева и снял с руки рукавицу, вытер тыльной стороной ладони лоб и ответил:

— Ну, здравствуй, коль не шутишь, внучка. Это же откель ты тут взялась-то?

— От немцев прячусь, от фашистов, — смело заявила Зоя. — И от всяких предателей Родины, которые в полицаи пошли работать и свой народ убивают и грабят.

— Ишь ты, — с усмешкой покачал старик головой. — Как по писаному говоришь. Видать, давно по лесу ходишь и дерева агитируешь. И как, помогает твоя агитация?

— С кем и помогает, — прищурившись, проговорила Зоя. — А вы, дедушка, для кого дрова рубите, чью печку топить собираетесь?

— А я доклады писать не обещал. — Вдруг лицо старика стало сердитым, и даже голос изменился так, что девушка опешила. — Ты про лес спросила, а где начальство, что за лесом следить должно? Утекло на восток? А где вся власть, которая тут знамена гордо развешивала и требовала помогать и Красной армии, и морскому флоту? Утекла туда же? Кто тут теперь власть? Нету? Ну, вот и не спрашивай с меня чего не положено. А появись тут власть снова, я уже спрошу, да еще за грудки потрясу, чтобы зубами лязгнула: где ты была, власть, когда враг пришел народ твой мордовать? Где ты была, когда танки давили наши деревни вместе с бабами и детьми малыми? Когда города бомбили самолеты с черными крестами на крыльях? Нету власти, ну и нечего балакать тогда. Иди-ка ты, девка, откудова пришла!

— А я, дедушка, не сидела сложа руки, когда враг напал на мою Родину! — негодующе проговорила Зоя. — Я сражалась с фашистами, я ничего не высиживала. Знаете, где меня война застала? Аж в Польше, куда мы на спортивные соревнования приехали. Из всей группы советских спортсменов я одна и вырвалась. Товарищей встретила, из концлагеря заключенных спасали. И вот на Родину возвращаемся, дошли сюда, чтобы сражаться не щадя жизни, а вы, дедушка, меня гоните! Куда гоните?

— Ишь, боевая какая, — хмуро пробормотал старик и устало опустился на пенек, смахнув с него снег. — Ну, пришла ты сюда и что же дальше-то? Советскую власть устанавливать будешь? Может, флаг в деревне какой поднимешь?

— Поднимем, дедушка, и не в одной деревне, а во многих, — заявил появившийся из-за деревьев Игорь с автоматом на шее. — И будем бить врага, пока он на нашей земле. Или пока сами не погибнем в борьбе, но терпеть фашистов на своей земле не станем!

— Да вас вон скоко, героев-то! — покачал старик головой, нисколько не испугавшись. Он только хмыкнул, когда появился и третий человек с автоматом. — Ну и дальше что?

— Ты, дед, не сердись на нас. — Бурсак подошел к старику и сел рядом на второй пенек, положив автомат на колени. — Мы вон сестренку того паренька из фашистского лагеря спасли. Я и сам прошел через этот ад, и товарищи наши прошли через него там, в Польше. Но вот вырвались и врага бить будем. Затем и вернулись на свою землю, чтобы защитить ее. А насчет того, чтобы флаг поднять… Поднимем, когда последнего оккупанта вобьем по самую маковку в землю и вздохнем свободно. А что власть ушла на восток, так власть нужна для того, чтобы врага остановить, отпор ему организовать. Силен враг, вся Европа под ним. Не так просто остановить его и вспять направить. А армия наша дерется и Москва стоит!

— Не верится, а верить вам хочется, ребятки, — сокрушенно покачал головой старик. — Много горя прошло через сердце-то за эту осень да зиму. И жену схоронил, и дочку. Своими руками могилки отрыл и похоронил. Только внучек у меня и остался, ради него живу. Ведь пропадет он в такое лихо, один пропадет. Я ж вроде как перед своими женщинами в ответе за него, вроде как на одной да на другой могилке поклялся сберечь мальца.

— Вы рядом живете, дедушка? — спросила снова Зоя. — Мы не видели никакой деревушки здесь рядом.

— Да и нет ее, деревушки-то нашей, — ответил старик и посмотрел куда-то вдаль, между деревьями. И столько боли и горя было в его взгляде, что сердце у девушки сжало горячими тисками. — Как война прошла по ней, так и не стало ее. Дома погорели, кто в земле лежит, а кто смог, убежал. Да и сколько их добежало и куда бежать, когда кругом огонь и смерть. Может, и те в земле, а может, и неубранные тела лежат в полях да лесах по округе.

— А вы где живете? — подозрительно спросил Игорь.

— На аэродроме ихнем, — каким-то каменным голосом ответил старик. Сказал, как припечатал. Могильной плитой.

— У фашистов? — Игорь нахмурился и посмотрел на своих товарищей, как будто ища поддержки осуждения.

— А ты что, судить меня пришел? — с угрозой в голосе сказал старик, сверля молодого партизана негодующим взглядом. — А кто ты такой? А где ты был, когда мы под танками и огнем подыхали, когда дети есть просили. В лагере каком-то, домой шел? Ну вот пришел и что дальше? А мы здесь, с самого начала здесь, и я не хочу хоронить еще и внука. Кормят, и то хорошо. Там и кое-кто из баб наших в столовой работает. Их тоже судить будешь? Если ты такой герой, то иди и стреляй, а не меня пытай, душу мне не выворачивай.

— Никто вас не пытает, дедушка. — Зоя незаметно махнула рукой, чтобы Игорь больше не лез в разговор и отошел в сторону. — Не нам вас судить, да и вообще разве можно осуждать, когда люди оказались в таком положении. Вы лучше расскажите, что там на этом аэродроме происходит, что там немцы делают?

— Да ничего не делают, — помолчав, уже спокойнее ответил старик. — Ждут. Снег, заносы. Я ж тракторист, в МТС работал до войны. Вот меня и заставляют на тракторе полосу им чистить от снега. А тут горючее кончилось, а подвезти не могут. Ныне вон самолет ихний садился, так чуть не перевернулся. Трактор заправить нечем, вот и не летают. На другие аэродромы вроде улетели самолеты, которые тут должны садиться.

— А какие самолеты тут в основном садились раньше? — уже примирительно спросил Игорь.

— Да вот такие и садятся, которые грузы возят.

— Транспортные?

— Может, и транспортные, откуда мне знать, как они называются. А тут краем уха слышал, что вроде наш советский самолет где-то недалече сел. Немцы ждут, когда горючее привезут, и за ним тягач хотят отправить, сюда вроде притащат на буксире.

— Ух, самолет? Советский? — удивились ребята и сразу заторопились, понимая, что нужно сообщить об этой новости Романчуку.

Но Зоя не вскочила, не бросилась уходить. Сидя рядом со стариком, она положила ладонь на рукав его старенького свитера и спросила:

— Как нам называть-то вас, дедушка?

— А чего меня называть. Дед Архип я, вот и все название.

— Дедушка Архип, вы не думайте, что все пропало, что больше не будет Советского Союза, что наш мир закончился и никогда не возродится. Правда, скоро Красная армия придет сюда и освободит вас. А мы уже здесь, чтобы сражаться, бить фашистов. Это хорошо, что вы на аэродроме. Вы нам очень можете помочь. Как мы сможем вас найти, дедушка Архип, если понадобитесь? Вы же вон как много всего знаете про немцев.

— Да что меня искать. Тут и бываю вот. Дрова нужны всегда, вот и езжу в лес да там пилю, колю. Оно, конечно, когда топливо есть, немцы генератор заводят, он электричество вырабатывает, тепло дает, а на кухне да для нас, бедолаг, печка нужна и дровишки. Почитай каждый день в лесу бываю. Я и Зорька вот моя, лошадь, значит.

…В лагере в развалинах железнодорожного депо с нетерпением ждали возвращения Канунникова и Лещенко. Командир возлагал большие надежды на хорошую командирскую подготовку молодого лейтенанта, жизненный опыт и выдержку инженера. Их одели, насколько это было возможно, тепло, отдали большую часть продуктов и двух единственных лошадей. Оставалось только ждать результатов разведки: что происходит вокруг, в какую местность попали партизаны, покинув немецкий военный эшелон. От сведений, которые принесет Канунников, зависело решение командира: оставаться или уходить. И все же основная часть плана Романчука уже созрела в его голове. Уходить только туда, где проще будет обосноваться, но цель остается прежней — бить врага всюду, где его встретит маленький партизанский отряд. Наносить максимальный урон оккупантам. И чтобы не терять времени, капитан отправил сына вместе с Зоей и Бурсаком к разрушенному железнодорожному мосту, выяснить обстановку у реки и за ней, чтобы, если удастся, перебраться на другой берег. Он не ждал от этой группы важных сведений. Может быть, получится осмотреться на дороге, если она встретится, понять, какие войска по ней движутся. Может, просто увидят какой-то населенный пункт, по которому можно будет определить, куда занесло партизан.

— Уходить надо, Петр Васильевич, — глядя, как закипает вода в котелке, заговорил Сорока. — Мы тут на виду у всей округи. Немцы придут с другими силами и проверят, куда исчезли две лошади из вагона, отставшего от эшелона, и люди, которые убили их солдат. Ты думаешь, что у них одни дураки, как в нашей пропаганде показывали? Думаешь, они поверят тому, что их солдаты сбежали из вагона, а сам вагон отсоединился от сцепки?

— Ты что, прямо сейчас готов уйти? — холодно осведомился капитан, глядя на особиста.

Петр Васильевич поднялся и, подойдя к Сороке, схватил его за грудки и рывком поднял на ноги, тряхнув так, что у того зубы лязгнули. Лиза со Светланой набирали на улице снег и не могли видеть этой стычки мужчин. Особист испуганно таращился на командира, пытаясь отодрать его сильные руки от своей одежды. Он уже понял, что не вовремя завел этот разговор, когда сын Романчука ушел в опасную разведку. Сорока и не имел в виду бросать товарищей и уходить, не дождавшись возвращения двух групп. Но выглядело сейчас все так, как будто именно это он и имел в виду.

— Петр Васильевич… да я же… — начал было оправдываться Сорока. — Да я же вообще говорил про то, что место тут неудачное. Опасно тут сидеть. Ведь в любой момент могут нагрянуть фашисты!

— А если нагрянут, то возьмем автоматы и будем с тобой отбиваться, — резко ответил капитан. — Женщин отправим, а сами примем бой!

— Да перестань ты меня все время подозревать! — вдруг взорвался особист, ударив командира по рукам. — Ты что меня, сволочью считаешь? Или трусом? Да я умру за каждого нашего товарища, за женщин нашего отряда, если надо. Я же о другом тебе говорю, Петр, о другом!

— Тихо, — шикнул на Сороку Романчук, услышав, что к бытовке приближаются женщины. — И чтобы ни звука у меня. Иди на пост. Я тебя сменю, когда картошка будет готова.

Картошка нашлась среди остатков сожженной на берегу деревушки. Немцы не заметили или не поняли, что это такое. А местные жители в Белоруссии всегда использовали «картофельные ямы» для сохранения до весны семенного материала. И такую яму нашли Романчук с Елизаветой, когда обходили развалины. Это давало шанс партизанам продержаться какое-то время, нормально питаясь, пока они не начали активную боевую деятельность. Канунников и Романчук несколько раз уже обсуждали партизанскую войну, в которой они намеревались участвовать. И оба согласились, что воевать в качестве партизан в немецком тылу — это не то же самое, что воевать в составе подразделения на передовой. В армии, на фронте, как бы ни складывалась ситуация, а уж тем более перед началом любой войсковой операции, воинские части и подразделения пополнялись продуктами питания, снаряжением, необходимыми медикаментами, перевязочными материалами, вооружением и боеприпасами. Да и в обороне у подразделения всегда имелся шанцевый инструмент для оборудования и позиций, и блиндажей для личного состава.

Партизанам в тылу придется обо всем думать самим. Где жить, как обустроить лагерь так, чтобы в нем можно было находиться, набираться сил после диверсионных операций, ухаживать за одеждой, обувью, оружием, лечить раненых. Нужно думать, где брать еду, и не рассчитывать на местное население, которое зачастую лишилось всех средств для существования, которое ограбили немецкие солдаты. Значит, часть боевых операций придется проводить с целью пополнения запасов продуктов питания для личного состава. То же касается одежды и обуви. Особенно в холодное время года. Теплое белье, теплая одежда, обувь, предназначенная для зимы.

Ну и, конечно, оружие и боеприпасы. Для каких-то операций вполне хватит винтовок, но чаще всего партизанские бои больше похожи на штурмовые операции, а значит, требуют оружия с подавляющей огневой мощью — штурмового оружия, автоматов. А автоматический огонь требует повышенного расхода боеприпасов. Каждый командир знает, что в среднем для одного боя, даже не такого затяжного, когда в течение дня приходится отражать одну за другой атаки врага, нужно от шестисот до тысячи патронов на автомат. Увы, не всегда может получиться стремительный налет и быстрый отход после боя. И обо всем этом приходится думать самим партизанам, самим обеспокоиться о снабжении.

Трудная это служба — служба партизанская. И сейчас, думая обо всем этом, Романчук снова и снова прикидывал, используя свой опыт командира-пограничника, какова должна быть тактика боевых действий его отряда. Посоветоваться не с кем, опыт прошлых войн не в счет. Другое оружие, другая тактика войны вообще. Чем поможет опыт партизанской войны, скажем, войны 1812 года? Тогда вся европейская часть страны не была оккупирована врагом. А сейчас…

— Наши! — В дверном проеме появилось улыбающееся лицо Сороки. — Наши едут! Трое верховых!

— Наши, Игорь? — вскочила с лавки Светлана.

— Нет, это наш лейтенант с Николаем и кого-то еще с собой везут, — пояснил торопливо Сорока и исчез.

Девушка обессиленно опустилась снова на лавку и вздохнула, глядя на мать. Елизавета бросилась к дочери, присела рядом.

— Что ты, моя хорошая, опять плохо? Голова закружилась? — стала спрашивать женщина, заглядывая девушке в глаза.

— Нет, мама, это просто страх, — грустно улыбнулась Светлана и прижалась к матери. — Страх потерять вас всех опять, страх снова оказаться там у фашистов в лагере, страх снова почувствовать безысходность, смириться с тем, что ты уже никогда не выйдешь из-за колючей проволоки, что ты там и умрешь, не увидев больше нормальной жизни, мирного неба… ничего…

— Девочка моя, этого больше не будет, я тебе клянусь! — Мать схватила лицо дочери в ладони и повернула к себе. — Поверь мне, я больше не допущу такого, чего бы мне это ни стоило. И никто не допустит. Все позади, мы будем сражаться с этими нелюдями и дождемся Красную армию, когда она придет сюда и освободит нашу землю.

Романчук тоже подошел к дочери, обнял ее, прижав лицом к себе, и поцеловал в темя. Отцу тоже до сих пор не верилось, что им удалось спасти дочь из лагеря, все получилось и они теперь далеко от этого страшного места, страшного города в Польше. Он понимал, что лагерей много, что это натура фашизма, его нутро. Но душа радовалась, что они в родных белорусских лесах. Это все равно дом, здесь все равно все родное. И если придется умереть, то пусть на душе будет спокойно. Умереть дома, погибнуть в бою на своей земле, это не то же, что сгинуть на чужбине, где никто и знать не будет, как тебя зовут, где твой дом и твои близкие.

— Все хорошо, дочка, — тихо сказал отец. — Вот и ребята вернулись, Сашка вернулся.

— Саша, Канунников? — переспросила Светлана и, покраснев, опустила глаза. — Я волновалась за них.

Петр Васильевич уже заметил, что лейтенант нравится дочери. Несмотря на то, что ему пришлось пережить, через что пройти, он все равно оставался человеком душевным, улыбчивым. Улыбка, правда, у него выходила какая-то грустная, вымученная, но все равно он не замкнулся, не зачерствел, не окаменел внутри.

Романчук вышел встречать своих разведчиков и с удивлением смотрел на гостя, который приехал на третьей лошади и был одет в летные меховые унты и меховую летную куртку. Канунников кивнул командиру и поспешил вместе с инженером помочь спуститься летчику с лошади.

— Вот, товарищ командир, прошу знакомиться, — сказал Канунников без улыбки. — Наш советский летчик. Попал в плен к полицаям после вынужденной посадки. Отбили, доставили в лагерь!

— Старший лейтенант Седов, — вскинул руку к меховому летному шлему пилот.

— Капитан Романчук, — представился пограничник и протянул ладонь для рукопожатия. — Прошу к нам. Рад, что моим ребятам удалось вас освободить.

Летчик ел горячую картошку с мясной тушенкой, пил горячий травяной чай и все время кашлял. Все-таки лежание на сеновале босиком и в одной гимнастерке не прошло даром! Но Елизавета пообещала, что ничего страшного не будет. Поправит здоровье летчика народными способами. Романчук смотрел, как ест гость, и думал над его рассказом. Фотоаппаратуру, которую он снял с самолета и спрятал в дупле, конечно, надо забрать. Как переправить данные через линию фронта? Надо думать. Сведения ценные, раз послали самолет, значит, у командования была необходимость в этих сведениях. А тут еще и появилась возможность сообщить о своем существовании. Но как сообщить? Отправить летчика с охраной к линии фронта или пробиваться снова всем отрядом на восток? Нет, глупо. Один летчик не дойдет, всей группой заметно для немцев. Но как-то помочь надо. И тут к Романчуку подсел Лещенко.

— Эх, жалко, полицаи забрали у Седова карту и отправили как доказательство немцам. Нам бы она сейчас очень пригодилась. Но я показал летчику схему лесничества, и он кое-какие ориентиры нам набросал. Мы сейчас, по его сведениям, где-то между Минском, Могилевом и Бобруйском. Когда начался воздушный бой, он на местность не смотрел, само собой разумеется. А потом его сбили, и он не успел определить ориентиры. Но я не об этом. Слушай, командир, я тут подумал, с Сенькой посоветовались. А может, нам глянуть самолет Седова? Это же самый простой вариант отправить его к нашим через линию фронта. Тут ведь дело в чем! У него после боя начались перебои в работе мотора. Значит, повреждение механическое, что-то нарушено, что возможно попробовать починить. Если бы мотор сразу у него во время боя заглох, загорелся или просто задымил бы, то в наших условиях ему хана. А тут можно подумать… Как ты считаешь?

Романчук посмотрел на инженера, потом на летчика, отогревшегося и сытого. Действительно, это было бы самым хорошим выходом в сложившейся ситуации. Но всю идею портил факт, что немцы нашли самолет и, видимо, хотят его куда-то отбуксировать тягачом. Значит, инженеры просто не успеют ничего предпринять.

— Боюсь, что мы опоздали с твоим планом, Николай, — покачал с сомнением головой Романчук. — Теперь, когда немцы нашли самолет, нам уже не успеть ничего предпринять. Нам еще добраться до него нужно, определить причину неполадки, а потом еще ее и устранить.

— А если там причина пустяковая? — Услышав разговор товарищей, к ним подсел Канунников. — Засорилось что-то, например, и нужно просто прочистить. Мы с Николаем обсуждали это, пока ехали. Я с ним согласен. Предлагаю, Петр Васильевич, незамедлительно отправиться к самолету и начать изучение неполадок.

— Ну что же, дело того стоит, — подумав, ответил капитан. — Важные сведения для командования должны быть доставлены через линию фронта как может быстрее. Тем более что сейчас, на этом этапе, нам важно сохранить аппаратуру и пленку. Думаю, что все нужно забрать из дупла дерева, куда летчик спрятал свое фотохозяйство. Тут оно будет сохраннее. Вдруг у немцев найдется догадливый человек, сообразит, что на самолете ранее устанавливалась аппаратура и ее после посадки просто неподалеку спрятали.

За стеной послышался топот ног, и дверь в бытовку открылась.

— Наши идут! — выпалил Сорока. — Все трое, все целы!

Романчук вместе с женой и дочерью не удержались и вышли из цеха встречать разведчиков. Ребята хоть и шли бодро, но чувствовалось, что устали очень сильно. Пограничник подумал, что раз группа так долго не возвращалась, значит, решили попробовать перебраться через разрушенный мост на другой берег. И, судя по всему, это у них получилось.

И вот снова весь отряд был в сборе. Гомон голосов, тепло от железной печки, испытываемая радость от спасения советского летчика. Но сейчас нужно было принимать решение, и всех партизан надо было поставить в известность о предстоящей операции, о планах по спасению разведывательных сведений с самолета.

— Старшему лейтенанту Седову с нами идти не обязательно, — первым взял слово Канунников. Он слаб еще, ему нужно набраться сил для того, чтобы управлять самолетом, если его удастся починить. Дерево он нам показал с Николаем, так что забрать аппаратуру и пленку из дупла мы сможем и без Седова. Я считаю, что сейчас это самое главное, что мы должны сделать.

— Я могу один верхом отправиться и забрать, — предложил Лещенко. — Как говорили у нас во дворе, меньше народу — больше кислороду.

— Нельзя, — возразил Канунников. — Немцы могли уже узнать о гибели полицаев и побеге летчика. Они начнут прочесывать местность, искать партизан. Одному никак нельзя.

— Ну, тогда слушаем меня, — заговорил командир. — Приказ такой: идем двумя группами. Инженеры забирают из дупла аппаратуру и пленку. И если будет возможность, определяют неисправность в моторе самолета. Вторая группа прикрывает. Если появятся немцы, то вторая группа связывает их боем и дает уйти инженерам с аппаратурой. Инженеры отправляются верхом, мы запрягаем в самодельные сани, которые ребята собрали, лошадь. Грузим боеприпасы и идем другой дорогой. В основном перекрываем направление со стороны той деревушки, где останавливались полицаи. Сил у нас мало, так что распределяю личный состав следующим образом…

Романчук говорил и смотрел на партизан. И тут до него дошло, что он заговорил сейчас интонациями и терминами, к которым привык за время своей службы на границе. А ведь тут всего один военный — Саша Канунников, а остальные — гражданские люди. Даже капитан-особист Сорока и тот боевого опыта имеет не больше, чем у Лещенко и Бурсака. Но придется выполнять боевую задачу теми силами, какие есть. Тут все горят желанием бить врага, приносить пользу Родине.

— Со мной в группе прикрытия пойдут лейтенант Канунников, Игорь и Зоя Лунева, которая лучше других сможет управиться с лошадью и санями. В лагере остаются Лиза и Светлана. Комендантом лагеря я назначаю сотрудника особого отдела капитана Сороку. Он отвечает за оборону лагеря. Светлана уже чувствует себя хорошо и может нести службу в карауле снаружи. Ни на минуту не прекращать наблюдение за окружающей местностью. При малейшем намеке на приближение врага — уходить в лес. Приказ всем ясен?

Никто не стал возражать, даже Сорока. Светлана же оживилась, услышав приказ, касающийся ее самой. Кажется, девушка тяготилась тем, что все эти люди рисковали жизнью, спасая ее из концлагеря. Не просто как советского человека, а именно как дочь Петра Васильевича, своего командира. И сейчас здесь, в этом лагере, она чувствовала себя как бы на особом положении из-за отца. Теперь она полноправный боец, который будет нести партизанскую службу наравне с другими.

— Сейчас всем подготовить личное оружие и отдыхать, — приказал Романчук. — Выходим, когда стемнеет… Лиза, натопи снега, чтобы мы могли взять с собой питьевую воду.

Поздний декабрьский рассвет застал партизан в знакомых местах. Приложив к глазам бинокль, Канунников рассматривал опушку, небольшой открытый участок, а потом уверенно заявил:

— Вон там западнее тот самый ручей разливается и через него мосток. Напрямик тут до деревушки, где полицаи останавливались, километров пять. А по лесной дороге километров двадцать, наверное.

— К самолету — это вон туда надо, — указал рукой Лещенко. — Тут километров пять напрямик. Верхом запросто. Может, и по своим следам еще пройдем. Вроде снегопада большого не было и не мело вчера.

— Давайте, вы вперед, — приказал Романчук инженерам. — Путь выбирайте, чтобы мы на санях могли проехать. Ты правь, Зоя, а мы пока пешком пройдем, разомнемся, чтобы Соколик отдохнул немного.

Инженеры пришпорили лошадей и двинулись вглубь леса. Утренняя тишина как будто сжалась в этой части леса, стала плотной, не пропуская звуки. Даже фырканье лошадей, скрип полозьев и топот копыт были глухими, тонули и как будто вязли между заснеженными кронами деревьев. Оставив сани и верховых лошадей за деревьями, партизаны двинулись к самолету. Канунников подошел к дереву и сунул руку в дупло. Нащупав металлический кожух авиационной камеры с обломанным креплением, вытащил ее и собрался было помахать инженерам рукой, что все в порядке и пленка на месте. Но тут он увидел немцев. Лейтенант сразу понял, почему не услышал звука автомобильных или мотоциклетных моторов. Технику фашисты оставили на дороге, а к самолету вышли по краю леса.

Лещенко и Бурсак находились уже у самого самолета и стояли, задрав головы, явно соображая, как добраться до мотора. Канунников был первым, кто увидел врага, и поэтому, сразу упав на снег, он прицелился и стал бить по немецким солдатам короткими расчетливыми очередями. Инженеры действовали на удивление быстро и хорошо. Услышав стрельбу, они, даже не успев повернуть голов, сразу бросились на снег и стали отползать к деревьям. Немцы тут же рассредоточились и залегли, открыв ответный огнь. Но, кроме Канунникова и двух человек возле самолета, они никого не видели. Сашка решил, что ему прятаться нельзя. Он должен дать возможность Лещенко и Бурсаку уйти в лес, а значит, придется принимать весь огонь на себя. Сколько немцев здесь — неизвестно. И рисковать, втягиваясь в затяжной бой, нельзя.

Пули зарывались в снег возле Канунникова, они свистели над головой, и лейтенант ждал, что вот следующая ударит его в голову, в грудь, в плечо. Но он перекатывался с места на место и стрелял, стрелял, меняя уже второй магазин в автомате. Немцы стали постепенно перебегать слева, чтобы охватить полукольцом трех человек у самолета. Наверняка кто-то пробирается сейчас и лесом с той опушки, где только что появился враг. «Еще несколько минут, и я окажусь под перекрестным огнем», — с ожесточением подумал лейтенант. Он осознавал, что только так может прикрыть отход и спасти инженеров. Они сейчас важнее для дела, они могут починить самолет и дать летчику возможность улететь с разведданными. Лишь бы пули не попали еще и в самолет.

И тут до Канунникова дошло, что он лежит под огнем немцев с самым ценным, что сейчас только есть у отряда, — фотоаппаратурой с самолета, со снятой пленкой передвижения немецких войск и позиций. И в этот момент во фланг группе немцев, которые пытались обойти лейтенанта, ударили автоматы из леса. Это Романчук с сыном и Зоя открыли огонь. Немцы, не ожидавшие нападения, стали отползать, подниматься и убегать назад к опушке. Снег постепенно усеивался телами убитых и раненых. Лейтенант перекатился по снегу, попытался вскочить, но пули били вокруг так плотно, что он снова упал и отполз за неприметный пенек. Хоть какая-то защита. И эта защита дала возможность бросить взгляд по сторонам. Инженеры справа за деревьями отстреливаются, и их положение теперь кажется надежным. До командира с санями и лошадьми немцы не дадут добежать. Огонь плотный.

И тут случилось неожиданное для самого Александра и для немцев наверняка тоже. Из леса вдруг вылетели сани, в которых на коленях стояла Зоя, отчаянно настегивающая лошадь кнутом. Командир вместе с Игорем открыли шквальный огонь по немцам, чтобы прикрыть прорыв Луневой.

— Прыгай скорее ко мне! — кричала Зоя.

Канунников понял, что не успеет. Девушка направила лошадь слишком далеко от него. Если попытаться запрыгнуть в сани, то предстоит пробежать метров пять по открытой местности. И тогда пуля неминуемо его настигнет. Не это главное, решил Сашка и, вскочив, бросил в сани на мягкое сено фотоаппарат с пленкой.

— Уезжай! — заорал он. — Спасай пленку!

Лейтенант вставил в «шмайсер» последний магазин и снова лег за пнем. Но вражеский огонь стал затихать. Он увидел, что солдаты отползают, вытягивая за собой тела убитых и помогая раненым. Партизаны, экономя патроны, тоже перестали стрелять. Прошло несколько минут, прежде из поля зрения исчез последний фашист. Канунников увидел, как за деревьями мелькнули фигуры инженеров, которые двинулись следом за немцами. Сашка хотел крикнуть им, чтобы остановились, но решил, что так он точно выдаст их место положения врагу. Пришлось хмуриться и смотреть на товарищей молча. Звуков стрельбы больше не было. Зато в лесной тишине можно было уловить, как заработали автомобильные моторы. Значит, немцы убрались из леса, не рискнули сражаться с неизвестным противником. Побоялись, что у партизан могло оказаться больше сил. «В лесу мы хозяева», — с гордостью подумал Канунников. Романчук с сыном Игорем вышли из леса, настороженно осматриваясь. Тогда поднялся и Канунников.

— Зою надо догнать! — предложил он.

— Ты почему к ней в сани не прыгнул? — покачал головой командир. — Вдвоем было бы проще, и за нее я был бы спокойнее.

— Не добежал бы, она не справилась с лошадью, слишком далеко от меня была, а тут снег глубокий. Бежал бы к ней по снегу, и меня точно убили бы.

…Зоя прекратила стегать коня, когда перестала слышать выстрелы. Теперь она забеспокоилась о том, как же поступить дальше. Возвращаться, а если немцев много и партизанам пришлось отступить? Возвращаться самой на санях в лагерь, в паровозное депо? Нет, сзади закончилась стрельба! Не могли ребята так быстро погибнуть, они бы сражались до последнего, а тут сразу стрельба прекратилась. Значит, немцы отошли, значит, наши победили. И переполненная восторгом и самыми радостными предчувствиями, Зоя стала разворачивать лошадь на узкой просеке. Соколик заартачился, он грыз удила и никак не хотел поворачивать. Оставив автомат, девушка двумя руками тянула вожжи, пытаясь уговаривать Соколика голосом. Она еще успела подумать, что лошадь немецкая и русского языка не понимает. «А почему я решила, что они вообще слова понимают? Интонации понимают, внутреннее состояние хорошо понимают и ощущают, но не слова же…»

— Halt! — вдруг резко крикнул кто-то по-немецки.

Зоя машинально дернула вожжи и тут же обругала себя за то, что машинально выполнила приказ и остановила сани. Немцев было двое, и они вышли с двух сторон на просеку. Видимо, это засада, догадалась девушка, думая, что, если она сейчас опустит руку и попытается схватить автомат, лежавший рядом на сене, ее сразу застрелят. Пистолет она держала сбоку в валенке, за голенищем. Зоя все боялась, что, держа пистолет за пазухой, она его потеряет, а ремня, чтобы перепоясаться им с кобурой, у нее не было. И тогда девушка решилась: «Будь что будет. Если выстрелят в меня, хоть товарищи услышат и поймут, что здесь враг». И с волнением в груди, чувствуя, как колотится сердце, Зоя стала подниматься в санях. Она хорошо видела, как немцы расслабились, они стали о чем-то переговариваться и смеяться. Поняли, что перед ними девушка, да еще безоружная.

Старательно делая вид, что ей трудно подниматься с колен, Зоя кряхтела, морщилась, но вставала. И вот рука скользнула за отворот правого валенка, пальцы обхватили рукоятку, большой палец сразу отвел собачку курка назад. А потом все было как в тире, очень похоже, но только быстрее. Зоя выпрямилась в санях, левая рука машинально уперлась в бок, правая выпрямилась и… Выстрел! Немец, находившийся рядом, свалился как подкошенный, но Соколик испугался выстрела над головой и рванул сани с места. Каким-то чудом Зоя, падая, успела выстрелить во второго немца.

Снег смягчил падение, но, падая, девушка зацепилась за сани валенком, и его чуть-чуть не сорвало с ее ноги. Пистолет она выронила, и он упал куда-то в снег. Все, конец! Зоя от страха даже закрыла глаза, но кроме топота копыт и визга снега под полозьями саней, она ничего больше не слышала. Никто не кричал по-немецки, не лязгал затвор, не послышалась автоматная очередь, пули не ударили в ее тело, не обожгли страшной болью. Ничего не произошло. И тогда Зоя подняла голову, смахнула рукавом снег с лица и уставилась на второго немца, который тоже лежал на спине, как и первый, убитый ею с первого выстрела. Партизанка несмело поднялась и короткими шажками двинулась к телу второго немца. Вместо левого глаза у него на лице зияла кровавая рана. «Я все-таки попала в него!»

Странно, но, наверное, пережитое за эти месяцы, постоянное чувство страха сделали свое дело. Зою не стошнило, не начало трясти в ознобе. Она только что убила двух человек и могла совершенно спокойно смотреть на их тела. Нет, немножко все же ее трясло, но это возбуждение после боя. А эти… Это же фашисты, враги! Она так давно и так ярко желала им всем смерти, так хотела сама убивать ненавистного врага на своей земле, что перегорели все глупые девичьи чувства. Зоя специально стала вызывать в себе новые ощущения ненависти к фашистам, она подобрала два автомата, расстегнула ремни на шинелях убитых и стянула их вместе с подсумками с полными магазинами. А еще у каждого на ремне был штык-нож, что тоже имело ценность для лесной гвардии.

Повесив автоматы на шею, на плечо — ремни с подсумками, Зоя пошла, утопая в снегу по следу саней, искать Соколика. Вряд ли он убежал далеко. Он просто испугался резких звуков над головой. «Ничего, он успокоится и подпустит к себе меня, — думала Зоя. — Еще не хватало потерять вот таким глупым образом ценную пленку и аппаратуру».

— Саша! — подбежавший Романчук схватил Канунникова за плечи и развернул всем телом к себе, разглядывая, нет ли у него ранения. — Живой, черт! Обошлось? Хорошо, что фашисты драпанули, а то я думал, не выбраться тебе. Хорошо, что успел камеру бросить Зое в сани.

— Я за ней, Василич! — начал вырываться из сильных рук командира Сашка. — А вы, может, с самолетом посмотрите, что и как. Немцы если и вернутся, то не скоро. Верхами в лес успеете уйти.

— О нас не думай, камеру спасай, Зою догоняй! — Капитан подтолкнул Сашку в спину в сторону привязанных в лесу лошадей, а сам бросился вместе с сыном к инженерам.

Взобравшись на лошадь, Канунников двинулся по следам саней. Он ехал, внимательно глядя по сторонам, рассматривая следы полозьев, опасаясь, что с девушкой могла случиться беда. И когда через некоторое время он увидел тела двух убитых немецких солдат, сердце сжалось от тревоги. Неужели Зоя попала в руки фашистов? Подумав, лейтенант все же спрыгнул с лошади и подошел к телам. Но если ее схватили, то почему не забрали убитых и… А где их оружие, ремни с подсумками? И убиты оба странно, необычно. У одного пулевое отверстие в шинели как раз напротив сердца, а у другого на лбу. Снайперски, по одной пуле на каждого! Неужели Зоя? Но тогда она жива и пытается уехать подальше от опасного места. И когда через несколько минут лейтенант догнал уставшую, всю в снегу Зою, то смог наконец облегченно вздохнуть.

— Сашенька, ты? Как там, что случилось? Как наши? — засыпала парня вопросами девушка, но Канунников, спрыгнув с лошади, обнял ее и улыбнулся.

— Да все хорошо, без потерь. А фашисты удрали. Мы победили, Зоя, а я тебя отправился искать. Но почему ты пешком, где сани?

— Лошадь испугалась, когда я прямо с саней выстрелила в немцев, и понесла. А я упала. Вот и пытаюсь догнать.

— Давай, забирайся на Звездочку. Будем догонять сани.

Пока инженеры работали, Романчук с Игорем с опушки наблюдали за местностью. Появления немцев, если оно повторится, никак нельзя пропустить. Второй раз может не повезти выиграть бой. Но когда из леса появились сани, которыми правила Зоя, а следом он увидел еще и Канунникова верхом на лошади, пограничник облегченно вздохнул. Ну, вот и здесь все в порядке.

Инженеры закрыли заслонку на двигателе и спрыгнули на снег. Романчук, оставив Игоря на посту для наблюдения, поспешил к самолету.

— Ну, что скажете, ребята?

— Ну, вообще-то дело пустяковое, — вытирая руки ветошью, ответил Лещенко. — Но пустяковое оно для мастерской на аэродроме. А в наших условиях… Одним словом, там всего лишь перебит бензопровод. Нужен кусок тонкой медной трубки или тонкий шланг, чтобы заменить этот участок. В баке бензин есть, бензонасос качает — мы проверили вручную. Вот такая история. Поэтому Седов и сумел сесть. Буквально на бензиновых парах.

Небо затягивало мглой, поднимался ветер. Романчук посмотрел в поле, где разыгрывалась поземка, и поторопил своих бойцов.

— Давайте двигаться в сторону базы. Может начаться метель.

На свою базу, устроенную в разбомбленном железнодорожном депо, партизаны добрались уже в темноте. Короткий зимний день заканчивался, все смертельно устали, были голодны, да к тому же еще и замерзли. Чтобы согреваться, приходилось часто меняться. И те, кто ехал верхом или на санях, какое-то время шли пешком. Такая ходьба по рыхлому снегу позволяла быстро согреваться, но отнимала последние силы. И когда в бытовке Канунников протянул летчику фотоаппарат, снятый им с самолета, тот прижал к груди оборудование, как ребенок прижимает к груди дорогую игрушку. Значит, все было не зря, значит, задание можно выполнить до конца. С не меньшим интересом он выслушал и рассказ инженеров про неисправности самолета.

— Да, тогда все не так страшно, как я предполагал, — улыбнулся Седов. — В принципе, что-то подходящее можно выудить и из автомобильного мотора или с другого самолета. Вы не видели, тут нигде не виднелись остатки сбитых самолетов? Хоть наших, хоть фашистских?

— Мы тут целый аэродром видели, — гордо заявил Игорь. — Там уж точно есть и запасные части, и подходящие детали.

— Осталось только попросить взаймы, — укоризненно заметил Романчук. — Или уж, в крайнем случае, целый самолет напрокат.

— Папа, — начал было Игорь, но сразу же смутился и, покраснев, тут же поправился: — Товарищ командир, я считаю, что нужно поговорить с дедом Архипом и попросить его помочь нам. Конечно, не открывая всей тайны. Он не просто старик, он работал в МТС до войны, человек технически грамотный. Если мы ему укажем размеры шланга или металлической трубки, то он сможет подобрать на аэродроме что-то подходящее.

— Техников немецких попросит? — усмехнулся Сорока. — Но можно для вашего деда Архипа придумать легенду. Например, что вам нужна трубка для самогонного аппарата. Самогон гнать, чтобы зимой в лесу согреваться.

— Мне кажется, — вступилась Зоя, — что старик честный человек и у немцев работает, чтобы с голоду не умереть и внука прокормить. Нельзя нам его винить и сразу записывать в изменники Родины. Он жертва обстоятельств.

— Нельзя записывать в изменники Родины? — вдруг разозлился особист. — И это в то время, когда миллионы советских людей сражаются на фронтах, голодают в тылу, работают на фабриках и заводах, отдавая все свои силы для победы, он тут за кусок хлеба оккупантам служит, аэродром расчищает на тракторе, чтобы их самолеты могли взлетать и убивать других детей, их матерей, стариков? Ты его оправдываешь? Да его ни один суд, ни один военный трибунал не оправдает. Нет в советских законах такой смягчающей вину причины, как желание выжить и поесть. Солдаты на фронте не хотят выжить? Хотят, но они идут на смерть каждый день. И гибнут каждый день, хотя у многих матери, жены, дети в тылу!

— Так! Все! Стоп! — повысил голос Романчук. — Прекратить обсуждение! Все правы: и Зоя права, и капитан Сорока прав. Но нас сейчас должно волновать другое: не причина, почему дед Архип пошел служить врагу, а сможет ли он нам помочь в нашей борьбе. Оступился, согласен, но что у человека в душе, на что он способен пойти ради победы над врагом? Была ли это слабость или это холодный расчет? Раскаивается старик или намерен и дальше отстаивать свою жизненную позицию? Вот что важно. У нас не так много вариантов в этой ситуации. Поэтому спрашиваю каждого из группы разведчиков, кто ходил к аэродрому и кто разговаривал со стариком. Как каждый из вас, взвесив все за и против, ответит, можно ли доверять старику, можно ли его просить о помощи или это опасно для всего нашего дела. На кону может быть подготовка к наступлению Красной армии, на кону, может быть, тысячи и сотни тысяч жизней солдат. Ты, Зоя, уже высказала свое мнение. Ты, Игорь, продолжаешь утверждать, что деду Архипу можно довериться до такой степени?

— Считаю, что можно, товарищ командир, — твердо ответил юноша.

— Семен?

— Мне показалось, что говорил Архип искренне. Я подумал вот сейчас. А если бы все повторилось, все опять, как тогда, — какое бы решение он принял? И мне подумалось, что Архип по-другому бы поступил. Хотя черт его знает. Чужая душа потемки.

— Да не пацанов посылать к нему надо, — вдруг сказал Сорока. — Мне идти надо. Я повидал всяких на допросах. И честных, и хитрых. И тех, кто рубаху на груди рвет, и тех, кто крутится, как уж на сковородке!

— Его не запугаешь допросом! — вставила Зоя.

— А я и не думаю запугивать, я разобраться в его позиции хочу, поговорить и понять, что у него на душе и за душой.

— Вот что, товарищи. Решение такое. — Капитан обвел взглядом партизан. — На встречу с дедом Архипом идем втроем: Лунева, Сорока и я.

— Почему Зоя, почему не я? — вдруг возмутился Игорь, но под строгим взглядом отца сразу сник и опустил голову.

— Потому что у Зои лучше наладился контакт со стариком, — ответил Романчук. — Ты его сразу обвинять начал при встрече, а она попыталась в душу ему заглянуть. Так было? И он мог это оценить. Через нее с ним проще разговор может получиться. А у капитана Сороки опыта больше в таких вопросах, чем у каждого из нас.

Игорь поднял глаза на отца, на Бурсака, на Зою и снова опустил. Понял, что командиру доложили о его поведении во время разведки. «И правильно, что доложили, — подумал юноша. — Ведь партизан — это кто? Представитель народа, это вам не Красная армия. Это есть народ, который взялся за оружие и вышел навстречу врагу. «Дубина народной войны» — вот как у Льва Толстого сказано! Война народная, и среди народа, обездоленного и врагом обиженного, она ведется. Вот с народом и надо по-другому, а не спрашивать с него, почему он и отчего тут оказался».

Переправляться через реку на лошадях Романчук не решился — лед еще тонкий. Двигаться в объезд до другого моста слишком далеко, да и наверняка он охранялся круглые сутки. Пришлось снова идти пешком, перебираться на другой берег по изуродованным металлическим конструкциям взорванного железнодорожного моста. Командира больше всего беспокоило состояние Зои, которой предстояло во второй раз совершить такой далекий переход пешком. Но девушка уверенно сказала, что уже отдохнула и сможет снова дойти до аэродрома и вернуться назад.

— Я же спортсменка, товарищ командир. А война требует мобилизации всех сил каждого бойца. Я готова и не подведу вас.

И снова всем отрядом группу из трех человек собирали в путь. Каждому отдавали ту одежду, которая больше подходила для далекого перехода. Кроме вареной картошки и одной банки консервов, партизанам взять с собой было нечего. Зоя даже проговорилась, что больше всего ей сейчас хотелось бы вдохнуть запах свежеиспеченного хлеба. И призналась, что как-то этот запах ей даже чудился ночью во сне. Вечером, пока еще не стемнело, вся тройка партизан перебралась через мост на другой берег. Зоя уверенно вела группу той дорогой, которой они шли с Игорем и Бурсаком, когда увидели вдалеке над лесом заходивший на посадку немецкий самолет.

Следы почти замело, но девушка ориентировалась по другим приметам: и сухой раскидистый дуб, и лесной овражек, на дне которого бил незамерзающий родник. И расколотая взрывом береза, и соснячок, который она запомнила, потому что представила, какие здесь могут быть замечательные маслята летом. А вот про дорогу Зоя забыла. Точнее, она думала, что та самая дорога, которую они поспешно перебегали в прошлый раз с ребятами, намного дальше. Уже совсем возле аэродрома. И когда Романчук с Сорокой немного задержались, перелезая через ствол поваленной березы, Зоя вышла к дороге.

Грунтовая дорога в этом месте делала крутой поворот, обходя овраг на опушке. И девушка, сделав шаг за крайними деревьями, вдруг оказалась на относительно открытом пространстве. Ни звуков моторов, ни иного шума, который мог бы ее насторожить, ни Зоя, ни ее спутники не слышали. Два немецких мотоцикла стояли на дороге всего в паре десятков метров справа. Зоя увидела их, увидела четверых немцев возле мотоциклов, причем одного офицера в фуражке с меховыми наушниками. Девушка сразу сделала шаг назад, пытаясь скрыться за деревьями, но один из солдат успел заметить ее. Спасло Зою лишь то, что солдат повернул голову поздно и увидел движение среди деревьев, но не заметил в руках девушки автомат. Хотя то, что это была девушка, он успел понять. И незамедлительно немец сообщил об этом остальным, на что солдаты ответили громогласным хохотом.

Немец поспешил следом за Зоей, выкрикивая какие-то слова на немецком языке. Зоя молча бросилась назад к командиру, боясь голосом выдать то, что их в лесу несколько человек. Она уже видела, как Романчук и Сорока разделились и отбежали друг от друга в разные стороны, прячась за стволами деревьев. Командир сделал знак ложиться, но Зоя не поняла его. И тогда пограничник понял, что немец не побежит за девушкой в лес, он сейчас просто поднимет автомат и даст очередь вслед убегающей фигуре. Поймет это или нет Сорока, который ближе к Зое, чем Романчук? Сам командир был уже недалеко от крайних деревьев у дороги. И сейчас уже большой роли не играло, увидит его немецкий солдат или нет. Важнее было, сколько еще их там, а ведь этого Романчук не знал, он не видел мотоциклов. Он просто понимал, что должен как можно быстрее выйти к дороге и прикрыть девушку.

Теперь немец увидел, что в лесу кроме девушки появился и мужчина, который торопился к дороге. И это его насторожило, даже испугало. О партизанах в местных лесах в это время уже знали многие захватчики, многие на себе почувствовали, что такое беспощадные и хитрые русские, скрывающиеся в этих лесах. Солдат прокричал что-то своим товарищам и, не поднимая автомата, дал очередь от живота в сторону Романчука. Пограничник прыгнул в сторону и в последний момент скатился по снегу к опушке. Ни одна из пуль его не задела — две березы приняли на себя вражеский свинец. И Сорока, воспользовавшись тем, что командир отвлек немца на себя, прицелился и короткой очередью свалил солдата.

На дороге сразу схватились за оружие, услышав рядом в лесу стрельбу. Но офицера и его солдат подвело то, что они узнали звук выстрелов из «шмайсеров». Не привык еще враг к тому, что партизаны используют трофейное оружие. Романчук, перекатившись, вскочил и теперь увидел мотоциклы, одного солдата и офицера с оружием на изготовку и еще одного солдата, который стоял возле мотоциклетной люльки, на которой был укреплен ручной пулемет. Сейчас это был самый опасный противник. Если дать возможность солдату открыть огонь из пулемета по лесу, то никто не сможет поднять головы. И пограничник снова рискнул. Он вскинул оружие и дал очередь. Немец возле пулемета согнулся пополам и рухнул на дорогу. Второй солдат ответил очередью в сторону Романчука, но тот уже отскочил под защиту деревьев. Офицер принялся что-то кричать, размахивая автоматом. Наверное, звал первого солдата, который ушел следом за неизвестной русской девушкой в лес.

Пока Сорока, слишком осторожничая, почти ползком подбирался к опушке, пригибаясь при каждом свисте пули над головой, Зоя бросилась назад, упала за крайними деревьями и принялась поливать очередями дорогу и немцев. Стреляла она торопливо и, хоть не попала ни в кого, все равно отвлекла на себя внимание. И это дало возможность Романчуку и Сороке добить оставшихся врагов.

Пограничник сбежал к мотоциклам и осмотрелся. Немцы были мертвы. Его товарищи появились следом, и никто их них чудом оказался не ранен. Это хорошо, но плохо, что они подняли шум на дороге.

— Ах, как не вовремя они появились, — проворчал капитан. — Вот вам и добрались тайком до аэродрома.

— Портфель, у лейтенанта портфель в люльке! — крикнул Сорока, подбегая к головному мотоциклу. — Надо забрать, там могут быть важные документы!

— Нет, не трогай, — вдруг решил Романчук. — Если не будет портфеля, то немцы сразу подумают, что нападение совершено партизанами ради документов. Это приведет к тому, что они бросят сюда воинскую часть, будут искать нас, прочесывать местность. А так всего лишь нападение на неосторожных солдат и одного офицера. Мало ли, вдруг это напали какие-нибудь русские, которые выходили из окружения. Ничего не трогать и забрать только патроны и… пулемет!

Эта мысль понравилась Романчуку совершенно неожиданно. Тащить с собой пулемет и две коробки с лентами, но ведь пулемет в отряде — это огневая мощь, это сила! И упускать такой подарок судьбы не стоит. Кто знает, когда еще повезет захватить пулемет. Жалко, что мотоциклы не захватишь. Куда их зимой денешь, когда ехать можно только по дорогам, и то по тем, которые не очень занесены снегом. И пока Сорока торопливо откручивал крепление сошек пулемета, Романчук с Зоей собирали полные автоматные магазины. Зная еще и о любви девушки к пистолетам, командир с усмешкой смотрел, как Зоя снимает с ремня убитого офицера кобру с «парабеллумом».

— Всё, уходим. Быстрее! — поторапливал командир партизан. — Тут с минуты на минуту могут появиться фашисты.

…Они не шли, а почти бежали уже несколько километров, и Романчук, да и Сорока тоже, удивлялись, как у них хватало сил бежать по снегу зимой так долго. Наверное, человеческий организм гораздо сильнее, чем многим думается. Есть в нем резервы, есть второе, а может, и третье, и пятое дыхание. Когда очень нужно и стоит вопрос жизни или смерти, человеческий организм может бороться так, что сам человек диву дается, как такое возможно.

— Сбавь шаг, Петр Васильевич, — наконец попросил особист, перебрасывая пулемет на другое плечо. — Отдышаться надо. Мы, кажется, ушли уже километра на три от дороги.

— Давай я теперь понесу. — Капитан взял пулемет и легко забросил его себе на плечо. — А ведь в чем дело, Олег! Оно почему вдруг силы взялись, почему на душе легче? А все потому, что мы фашистов бьем! Замечаешь, нет? Бьем их везде, где встречаем, и от этого на душе легче. Родине нашей легче будет, если каждый боец, каждый гражданин будет их бить, вот так!

— Так и есть, командир, — улыбнулся особист. — Бьем и будем бить!

Для ночевки Романчук выбрал низинку, густо поросшую кустарником. Ногами они разгребли наметенный снег, немецкими штык-ножами нарубили еловых лап, чтобы можно было на них сидеть и даже лежать. И только потом развели костер. Морозный воздух сгущался между деревьями, обволакивая стволы сизым инеем. Снег хрустел под ногами, когда кто-то отходил от костра за новыми сухими ветками или набрать в котелок чистого снега. Нужно было отдохнуть, подкрепиться. Дальше идти ночью было опасно. Враг рыскал по дорогам, и только глухая чаща могла укрыть их от карателей.

Костер потрескивал, отбрасывая неровные тени на лица мужчин и девушки. Пламя боролось с холодом, но зима пока была сильнее, пока не разгорелся огонь, пока не поднялось большое пламя. Все трое сейчас жались ближе к огню, кутаясь в ватные куртки. Все трое молчали, и каждый думал о своем.

Капитану Романчуку почему-то вспомнилась его родная школа. Может, виной тому был как раз костер, туристические походы со старшеклассниками, когда он, молодой пограничник, приезжал на побывку домой и навещал школу, учителей. Вспоминал Романчук и рассказ летчика Седова, как тот увидел в своей деревне сожженную школу. Немцы расстреляли половину деревни, а он не смог защитить даже своих родных, земляков, потому что был далеко. Теперь его мысли занимала только месть. «И мои мысли только о мести», — думал пограничник, прислушиваясь к каждому шороху — лес казался полным угроз. То ветка ломалась под тяжестью снега, то где-то вдалеке хрустел лед — может, зверь, а может, просто чудилось, сказывалось напряжение нервов.

А Сорока вспоминал девушку по имени Зоя. Он вспоминал, как весной приезжал в свой родной город. Молодой командир, на которого заглядывались девушки, но только не Зоя. Она была тихой, любила музыку, и Олег Сорока не находил слов, чтобы заговорить с ней. Он терялся и молчал, хотя внутри его бурлили эмоции. И вот сейчас рядом с ним сидит тоже девушка, и ее тоже зовут Зоя. Какое совпадение. И почти так же, как и в прошлой довоенной жизни, он не может с этой Зоей найти общий язык.

А Зоя сидела, обхватив колени, и смотрела в темноту. Она не боялась леса — он был их союзником. Деревья шептались, скрывая их следы, ветер заглушал шаги. Но она знала: где-то там, за снежными сугробами, двигались враги. И если они придут — она не сдастся. В кармане у нее лежит трофейный пистолет. И последняя пуля достанется ей. Она не сдастся в руки врага живой. Ни за что. Зоя не хотела даже думать о том, чтобы оказаться в плену. И перенести то же, что и Саша Канунников и Светлана. Лес вокруг был тревожным, но надежным. Он стонал от ветра, вздрагивал от далеких выстрелов, но укрывал их, как мать укрывает детей. В его глубине таились и угроза, и спасение. Партизаны молчали. Только костер трещал, напоминая, что они еще живы. А значит, враг не победил. Завтра снова дорога. Завтра, возможно, снова бой.

Ждать возле аэродрома деда Архипа пришлось весь день. Партизаны рассредоточились на опушке, устроив себе позиции с максимальным обзором, чтобы не пропустить момент, когда дед Архип поедет на санях в лес. Но солнце уже опускалось к горизонту, скоро наступят сумерки, а старика все не было. Оставалось предположить, что сегодня он уже, на ночь глядя, в лес не поедет и группе придется снова заночевать в лесу и продолжить наблюдение завтра.

— Все, уходим поглубже в лес и на ночевку, — приказал Романчук, когда Сорока и Зоя собрались возле него. — Ночью в лес не ездят. Может, повезет завтра. Может быть, старик заболел, может, топливо привезли и на аэродроме не нужны дрова. Сто причин может быть.

— Было бы топливо, мы бы слышали сейчас, как работает мотор генератора, — возразил Сорока, — а мы не слышим, но зато над трубами вьется дым. Посмотри сам.

— Ты прав, — согласился командир. — Это точно. Хорошо подметил. Значит, есть шанс, что завтра Архип поедет в лес. А вот и напиленные чурбаки.

— Тише, товарищи, мне показалось, что лошадь фыркает? — Зоя повернулась в сторону аэродрома и прислушалась. — Точно!

Партизаны поспешили на опушку и увидели, что к лесу едут сани, в которых девушка узнала сани того старика. Да и его самого с вожжами в руках она узнала на расстоянии. Сорока отошел в сторону от санного следа в лесу и устроился с пулеметом за напиленными чурбаками. Романчук встал с автоматом за дерево по другую сторону. И только девушка присела на пеньке и стала ждать старика.

— Здравствуй, дедушка! — поздоровалась Зоя.

— Тпру! — Дед Архип натянул вожжи, останавливая лошадь. — Это что за явление такое?

Старик спрыгнул с саней и, сняв рукавицы, разгладил седые усы и бороду. Он подошел к Зое, а потом осмотрелся и сразу увидел Сороку с пулеметом, а потом и Романчука за деревом. Покачав головой, он осведомился:

— Не иначе, на меня такую облаву устроили? Так у меня с собой пулеметов нет. Только топор один. Можно было войско и не собирать.

— Это, дедушка, не на вас облава, это партизаны, которые меня охраняют. А я пришла, чтобы попросить вас о помощи. Нам очень нужна ваша помощь.

— Помощь? — Старик усмехнулся, глядя, как к нему подходят два партизана с оружием. — Это ж какую я вам помощь-то могу оказать? Вот табачком, ежели что, поделиться могу.

Старик вытащил из-под старенького тулупа кисет и присел на край саней. Партизаны устроились неподалеку, а Зоя уселась рядом со стариком. Она посмотрела, как дед Архип достает из кисета кусок газеты, как складывает его лодочкой и щепотью насыпает туда табак. Потом сворачивает цигарку, языком проходит по краю бумаги и склеивает ее. Затем с помощью кремня и огнива высекает огонь и от трута прикуривает самокрутку. И только когда в воздухе запахло табачным дымом, когда старик затянулся, наконец Зоя снова заговорила.

— А помощь нужна вроде и маленькая, совсем неприметная, дедушка Архип, а по важности даже не знаю и как описать-то вам. Для большого количества людей важная будет ваша помощь, для Красной армии, тысяч и тысяч солдат, которые сейчас сражаются на фронте и не подпускают врага к Москве.

— Ишь ты, как завернула, — снова усмехнулся старик, покуривая и глядя куда-то в сторону на заснеженные деревья. — Нешто я генерал какой, армию вам в помощь приведу. Или бомбу какую сброшу на немцев, чтобы сразу всех поубивать.

— Бомбы и у нашей армии есть, и солдаты есть. Да только много советских людей гибнет на фронтах, а чтобы меньше гибло, чтобы больше отцов и братьев вернулось после войны к семьям, помочь им можно.

— К семьям? — странным голосом повторил старик. — А вы что же, имеете сведения, что Красная армия сможет победить немцев? После всего вот этого у нее сил достанет изгнать врага с нашей земли?

— Эх, Архип, — вдруг подал голос Романчук. — Да когда же по-другому-то было? Царь Петр Первый со шведами двадцать лет воевал, а все равно победил! А до этого монголы черной тучей пришли, города наши жгли! Покорилась им Русь? Да никогда такого не было, чтобы нас побеждал враг. И с французами в тысяча восемьсот двенадцатом году воевали и гнали их до самого города Парижа. А сейчас что иначе? Я вот пограничник, я тебе скажу, Архип, что ни одна пограничная застава не отошла, десятки тысяч застав по всей западной границе заступили дорогу врагу, и все погибли, но не отошли, не посрамили русского оружия, чести своей не уронили. А мы вот здесь перед тобой с оружием в руках что делаем? Могли бы сидеть под подолом у бабы какой-нибудь, а мы оружие добыли, убиваем врага, где находим. И себя не пожалеем, если придется, умрем, но оружия не сложим! Так-то, старик. Не поможешь нам, мир не рухнет. Плохо будет, но мы чего-нибудь придумаем.

— Так я-то вам чем могу помочь? — неожиданно спокойно спросил Архип и пожал плечами. — Руки еще сильны, да глаз не зорок.

— А помочь, дедушка, вы можете вот чем, — снова заговорила Зоя. — Вы человек по технической части понимающий, сами говорили, что в МТС до войны работали. В моторах понимаете. Нам нужна одна железочка, деталька такая, которую вы можете найти там, на аэродроме.

— Ну-ка, скажи, что за железочка, — удивленно посмотрел на девушку старик, а потом перевел взгляд на мужчин: — Ну-ка, вы объясните! Мне перевод требуется с девичьего языка.

И тогда Романчук принялся рассказывать, какая трубка им нужна или шланг от бензопровода. Старик слушал и кивал, не задавая лишних вопросов. А для чего, для какой техники? Да и не стали бы партизаны выдавать всей своей тайны, рассказывать про летчика, фотоаппаратуру и самолет, совершивший вынужденную посадку после воздушного боя. Бензопровод, он в любой технике одинаковый. То ли автомобильный бензин по нему идет, то ли керосин авиационный, то ли дизельное топливо.

Канунников организовал круглосуточное наблюдение. Они с Романчуком опасались активных действий со стороны немцев, и враг мог появиться в любой момент. Оставалась все же надежда, что немцы еще не поняли, что в округе действуют партизаны. Тогда была надежда на успех. Маленький, плохо вооруженный отряд вряд ли сможет оказать серьезное сопротивление фашистам. Но когда на коне с места наблюдения прискакал Игорь с биноклем и сообщил, что к мосту идет колонна машин, кажется бензовозов, лейтенант насторожился.

— Далеко они? — спросил он.

— Километра три, наверное. Там только три машины с цистернами. Ну, бензовозы, наверное, и грузовая машина с тентом на кузове. Может, солдаты, а может, нет. Впереди легковая машина идет. Едут медленно, буксуют в снегу.

Куском уголька прямо на стене Игорь нарисовал схему местности. Получалось, что колонна неминуемо пойдет через единственный в этой местности деревянный автомобильный мост, соединяющий местные деревни с райцентром. Пройдя через мост, машины попадут на дорогу, ведущую к аэродрому. А может, как раз туда и везут горючее?

— А куда же еще? — подошел Лещенко и посмотрел на схему. К нему присоединился летчик. — Мы не нашли тут никаких гарнизонов с тяжелой техникой, которой нужно горючее в таких количествах. Может, авиационное топливо, а может, как вы с Зоей и рассказывали, горючее везут на аэродром, чтобы и полосу расчищать можно было с помощью трактора, и тягач отправить к нашему самолету. Значит, через мост пойдут!

— Успеем, три километра они будут преодолевать не меньше часа по таким заносам, — уверенно сказал Канунников. — И это по прямой три, а если учесть изгибы дороги, а их там два, то, может, и больше. Ребята, другого выхода нет, кроме как напасть на колонну, устроить засаду и сделать все, чтобы она не дошла.

— На мосту их надо встречать, — ткнул пальцем в схему Лещенко. — Во-первых, туда мы точно успеем раньше немцев добраться, а во‑вторых, мост-то деревянный. Подожжем горючее прямо на мосту, и тогда мосту крышка. А он тут единственный!

Времени продумывать план действий не было. Это тяготило Канунникова как командира, но кроме тактики и других военных азбучных истин его в училище обучали и другой военной науке, которая, конечно, не являлась отдельной учебной дисциплиной для будущих командиров, но все же преподаватели, седые полковники и генералы, на каждом занятии говорили и о том, что командир должен проявлять инициативу на поле боя, учитывать постоянно меняющуюся ситуацию, действия противника. И сейчас он намеревался на месте сразу решить, как построить бой.

Сил для боя у него было маловато: их пятеро, включая летчика. Елизавета и Светлана пока не в счет, их придется оставить в лагере. Четыре автомата и две винтовки. А еще четыре немецкие противопехотные гранаты — «колотушки». И горячее желание бить врага, остановить колонну и помочь летчику Седову в выполнении им важного разведывательного задания. Важного для армии, бойцами которой все партизаны отряда себя уже ощущали.

Бойцы вышли на улицу запрягать в сани Соколика. Молодую кобылку из немецкого эшелона, которую окрестили в отряде Звездочкой, и лошадь, захваченную у полицаев, лейтенант решил оставить женщинам на всякий случай. Он вернулся в бытовку за своим автоматом и остановился возле вешалки на стене. Елизавета смотрела на него с грустью, а Светлана со страхом. Наверное, ей страшно было оставаться только с матерью и без мужчин, в которых она видела надежную защиту. Все-таки месяцы, проведенные в концлагере, не прошли даром для психики девушки.

— Мы уходим, — глухо проговорил Канунников. — Попробуем остановить колонну с горючим на мосту. Не будет горючего, и, пока не будут взлетать самолеты с немецкого аэродрома, немцы не захватят самолет Седова. Аппаратуру с самолета мы оставляем вам. Если что с нами случится, то постарайтесь сберечь. А если немцы появятся, то уходите, мы оставили вам двух верховых лошадей. Просто все бросайте и уезжайте в лес. Немцы вас пешком догнать в лесу не смогут, да и побоятся они туда соваться. А на машине или бронетранспортере там точно не проедешь.

— Неужели нет другого выхода? — спросила Светлана, но мать обняла ее и, прижав к себе, не дала договорить.

— И вот еще что… — Нахмурившись и опустив глаза, Сашка сунул руку в карман и вытащил немецкий трофейный парабеллум. — Вот оставлю вам. Может быть, понадобится, если крайняя нужда будет.

Елизавета взяла пистолет, подошла к лейтенанту и обняла его, как сына. Светлана не выдержала, расплакалась и бросилась на шею молодому человеку.

— Сашенька, не погибай… выживи, Сашенька, прошу тебя!

— Все будет хорошо, — пробормотал Канунников, не зная, что отвечать и как отвечать. В его годы еще не было такого, чтобы о нем плакала девушка и провожала его в бой.

Поспешно покинув лагерь, он боком упал в сани, и Лещенко стегнул Соколика. Конь побежал по накатанному снегу. Бойцы молча лежали на прошлогоднем сене в санях, и каждый думал о своем. Вроде бы и не первый бой у каждого, а все равно волнение. По большей части оно было из-за важности этого боя для всего отряда, для летчика. Канунников понимал, что взял Седова с собой зря, но людей катастрофически не хватало. Рисковать летчиком было нельзя, но Сашка хотел поставить того на такой позиции, где риска было меньше всего. Всю самую опасную часть плана он намеревался выполнить сам. Он командир и больший риск должен принять на себя и сберечь бойцов.

Канунников уже в голове прикидывал план боя. Конечно, местность внесет свои коррективы в этот план, но основная его часть останется неизменной. «Дать колонне въехать на мост, остановить головной бензовоз на мосту, а также и замыкающую машину, чтобы бензовозы не успели съехать назад. И только потом поджечь бензовозы. Хотя бы один из них. Пары топлива в других машинах взорвутся от высокой температуры, потому нужно зажечь хотя бы одну машину. Потом уже огонь будет не потушить, и мост сгорит мгновенно.

Взрывать я буду сам, мне придется подобраться к мосту как можно ближе. Лещенко и Бурсак будут прикрывать меня и стрелять по машинам, по моторам, по водителям и колесам, чтобы техника встала. Седову прикажу не ввязываться в бой, а прикрывать инженеров, если им в тыл зайдут фашисты. Главное, все это придумать на местности, главное, увидеть все своими глазами и сделать все незаметно для немцев. Лошадь и сани спрятать в лесочке неподалеку. Может, кому-то и удастся выбраться, и Соколик спасет партизана, вывезет».

В поле на небольшом открытом участке почему-то снега было мало. Торчали кусты и местами даже черная земля из-под снежных наметов. Канунников подсказал Лещенко, чтобы тот свернул ближе к опушке. Скоро покажется мост, и не хотелось вырваться вот так сразу на глазах немцев из леса раньше времени. Лошадь бежала хорошо, хотя Сашка понимал, что ей все же тяжеловато без хорошего корма отмахать вот так больше десятка километров, да еще тащить в санях четырех взрослых мужчин. Отдохнешь скоро, милая.

Седов вдруг встал в санях на колени и стащил с головы шлемофон, прислушиваясь. Канунников и Бурсак тоже стали прислушиваться, но ничего пока не слышали. Летчик указал рукой вправо, и теперь партизаны услышали слабый звук, как будто кто-то пытался завести мотоцикл. Натянув вожжи, Лещенко умерил бег коня, заставив его идти шагом. Сашка предупреждающе поднял руку, а потом шепнул инженеру: «Стой» и спрыгнул с саней. Сенька побежал рядом с командиром. Через пару десятков метров они остановились, а потом, пригибаясь, пошли к опушке. Там два немецких автоматчика безуспешно пытались завести мотоцикл с коляской. Точнее, пытался один, а второй просто стоял радом, засунув руки в рукава шинели и притопывал ногами. На мотоциклетной люльке красовался ручной пулемет.

Канунников схватил Бурсака за руку. План созрел в голове лейтенанта мгновенно. Вон мост, до него метров двести. Ни на мосту, ни рядом с ним ни души, да и следов на нем и на дороге не очень много. Видать, тут проезжает мало машин, да и не каждый день.

— Сеня, вернись и принеси сюда две винтовки из саней, — прошептал он Бурсаку на ухо.

Тот кивнул и исчез. На опушке немецкий солдат то наклонялся к мотору мотоцикла, проделывая с ним какие-то манипуляции, то снова ставил ногу на рычаг и резкими толчками пытался завести машину. Пару раз мотор схватывался, но толком так и не завелся. Рядом с лейтенантом опустились на снег Бурсак и летчик.

— Ты зачем? — прошипел, недовольно глядя на Седова, Сашка.

— Так он стрелять не умеет, — улыбнулся летчик, — а у меня призы на полковых соревнованиях. Ты чего задумал, командир?

— А чего проще! — кивнул на солдат Канунников. — Пристрелить этих двух недотеп, откатить мотоцикл на мост. Вот тебе и засада. Я еще и в шинель немецкую оденусь. А дальше все: одна граната — и дело в шляпе, как говорят у нас. Сенька, пулемет надо быстро снять. С ним будете прикрывать подходы к мосту, чтобы немцы не придумали, как дорогу освободить.

Канунников выстрелил первым, и солдат, пытавшийся завести мотоцикл, свалился на бок как подкошенный. Второй успел только выдернуть руки из рукавов шинели и схватиться за автомат. Седов свалил его следующим выстрелом. Когда подбежал Лещенко, командир вместе с Седовым стаскивал шинели с убитых немцев, а Бурсак ковырялся в моторе, пытаясь понять, почему он не заводится.

— Ну, что у вас тут? — осведомился Николай. — Что задумали?

— Переодеться в шинели и мотоцикл на мост, чтобы остановить колонну, — быстро рассказал о своей идее Канунников. — А остальные бьют по замыкающей машине. Мост загорается от горящих машин, и мы уходим. Все!

— Проблема только в мотоцикле, — поднявшись, заявил Бурсак. — Бензин не поступает как надо. Где-то засорилось. Разбирать, промывать будем?

— Времени нет. Колонна скоро будет здесь, — проворчал Лещенко и повернулся к лошади, привязанной к дереву. — Слушайте, а если буксиром? Вожжами мотоцикл сзади к телеге, под уздцы поведем. Вот и вся проблема. Вожжи длинные, не старые. Должны выдержать.

Лейтенант прикинул расстояние до моста. Действительно, даже вчетвером толкать вручную по снегу мотоцикл триста метров — это не решение. И он бросился к саням. Сенька быстро снял с мотоцикла пулемет и оставил его в люльке. Через пять минут Лещенко повел лошадь под уздцы, а за санями подкатился мотоцикл, привязанный вожжами. Канунников, сидя на мотоцикле, пытался держать переднее колесо прямо. Дело пошло хорошо. Колонны было пока не видно и не слышно, ни немцев, ни местных жителей видно не было. И вот уже копыта Соколика застучали по деревянному настилу моста, вот уже и мотоцикл въехал на мост. Канунников махнул рукой, чтобы тащили мотоцикл в конец моста. Там он намеревался встретить первую машину, которая во главе колонны проедет весь мост и запрет остальных. Отвязав мотоцикл, Канунников велел Лещенко и Седову уводить лошадь с санями в лес и привязать там. А самим занять позицию так, чтобы под их огнем оказалась задняя машина и солдаты.

Забрав пулемет, инженер с летчиком погнали лошадь к лесу. Канунников с Сенькой развернули мотоцикл так, чтобы он перекрывал движение по мосту, приготовили автоматы и две гранаты. Одетые в немецкие шинели и каски, они топтались возле мотоцикла, думая только об одном: чтобы никакие другие немецкие машины не появились раньше колонны с горючим. Завязать с кем-то бой — это полный провал так хорошо задуманной операции. Принять партизан возле мотоцикла за немцев можно только издалека. Канунников и Бурсак терли руки, дышали на кисти, чтобы отогреть. Скоро понадобится точно стрелять, а может быть, и не только это. Хорошо, что теперь есть пулемет, теперь его огнем по задним машинам можно обеспечить успех операции. Пулемет — это сила!

И тут из-за леса появился легковой автомобиль, а за ним бензовоз. Следом выехал еще один бензовоз, потом третий и следом грузовик, крытый брезентом. Канунников взял автомат, проверил его еще раз, откинул и зафиксировал приклад, чтобы можно было стрелять прицельно. Бурсак молча последовал примеру командира. Теперь оставалось только ждать. Две гранаты в люльке мотоцикла лежали уже с отвинченными колпачками, и шнуры взрывателей выпущены наружу. Только дернуть за шнур и бросать гранату.

— Все помнишь, Сеня? — спросил на всякий случай Канунников. — По моей команде открываешь огонь по легковому автомобилю. Твоя задача убить всех, кто в нем. Я открываю огонь по кабине первого бензовоза и, когда он встанет, бросаю одну гранату и вторую. После первого же взрыва бежишь к лесу. Не обращаешь внимания на меня и просто бежишь!

— Да понял я все, лейтенант, понял. Бегу!

Канунников бросил быстрый взгляд на молодого инженера, пытаясь понять его состояние. Боится, волнуется, собран и держит эмоции в кулаке или готов на все и отбросил все страхи? Сейчас лейтенант снова чувствовал себя командиром, как и тогда, когда впервые после училища прибыл в войска. Только теперь Сашка чувствовал всю ответственность за подчиненных, хлебнул горечи войны, знал, как может дорого стоить победа. Ничего, кажется, Сеня тоже многому уже научился. Этот не будет ничего делать не обдумав, характер не тот, хоть и весельчак, балагур. Все правильно сделает Бурсак, это точно.

Колонна приблизилась к мосту, и партизаны, одетые в немецкие шинели и с немецкими касками на головах, стали снова изображать, что никак не заведут мотоцикл, стоявший посреди дороги. Как Канунников и ожидал, легковая машина, двигавшаяся первой, притормозила. Шофер начал нетерпеливо нажимать на сигнал. Партизаны уперлись в свою несчастную машину, делая вид, что сейчас начнут откатывать ее на край моста, чтобы освободить путь колонне. Легковушка приближалась. Вот она остановилась совсем, и из открывшейся двери показалась голова немца в фуражке. Он махнул рукой, затянутой в кожаную перчатку, и что-то прокричал.

— Давай, — громко приказал Канунников.

Через мгновение в руках Бурсака оказался «шмайсер», и Сенька, прижав приклад к плечу, стал бить кроткими очередями прямо в лобовое стекло немецкой легковушки. Водитель был убит первой же очередью, вторым высунулся из двери и повис в окне офицер. Открылась одна задняя дверь машины, но и этот немец не успел выбраться из машины, получив несколько пуль в грудь. Легковушка встала, мотор заглох, а Канунников уже схватил автомат и принялся бить очередями в лобовое стекло первого бензовоза.

Голова водителя уткнулась в рулевое колесо, машина встала так резко, как будто натолкнулась на бетонную стену. Остатки магазина лейтенант разрядил в мотор грузовика. Над капотом поднялись клубы пара из пробитого радиатора. Вся колонна остановилась, на дорогу стали выпрыгивать солдаты из кабин бензовозов и, наверное, из последнего грузовика. Но тут слева с опушки длинными очередями начал бить пулемет. Сразу несколько солдат попадали как подкошенные, остальные заметались под пулями, стали искать укрытие, пытались спрятаться за машиной, лечь под колеса грузовиков.

Это ненадолго, усмехнулся Канунников. Сейчас они сообразят, что три полных бензовоза — это преддверие ада. «И этот ад я вам сейчас устрою». Боковым зрением лейтенант успел заметить, что Бурсак послушно припустился бежать к лесу. Сашка не стал тратить время на смену пустого магазина автомата на полный. Он схватил одну гранату, выдернул за шнур чеку и швырнул ее под мотор первого бензовоза. Следом почти сразу полетела вторая граната. А вот теперь бежать! Канунников развернулся и бросился со всех ног следом за Бурсаком к лесу, когда за его спиной прозвучали один за другим два взрыва гранат. Над головой просвистели несколько пуль, а может, и осколков гранат. И тут лейтенанта будто ударило в спину с такой страшной силой, что он на миг потерял сознание и полетел куда-то в огненную бездну. Перед ним было нестерпимое пламя, за ним тоже. Оно было всюду и даже обожгло все внутри.

Сашка даже не почувствовал падения. Просто до этого он был на ногах и бежал по снегу, и тут же он уже катился среди огня по деревянному мосту, а может, плыл в огненной реке, не чувствуя ничего и не в состоянии дышать. В голове пульсировала или еле трепыхалась на грани сознания последняя мысль, что все-таки бензовозы взорвались, все-таки мост будет уничтожен и бензовозы тоже. Операция прошла успешно. А потом были провал и темнота, длившиеся неизвестно сколько. Неожиданно для себя Канунников вдруг понял, что он жив. Жив, потому что ему больно, неудобно. Его кто-то тянул по земле за воротник шинели, и под горло все время врезалось что-то грубое. И за шиворот попадал снег, но это было даже немного приятно. Он охлаждал шею и затылок, которые горели.

Канунников ощущал то холод, то жар. Мир крутился перед его глазами, то падал, то снова поднимался. Но чаще наступала темнота. Какая-то тошнотворная, вязкая, гулкая. В ней вроде бы были и звуки, но доносились они откуда-то, как из колодца. Гул, шум, голоса. Все это жило отдельно от сознания, отдельно от ощущений. Сашка кому-то обещал, что все будет хорошо, что он выберется наверх. Но не знал, куда это «наверх», не понимал, зачем ему выбираться. Ведь на самом деле ему сейчас хотелось только одного — это лежать и ничего не делать, не думать, не двигаться, не говорить. Лежать, и все. Но он упорно куда-то стремился, его хватали сильные руки, и он опирался на них. Но как руки могли быть сильными, если голос был женский. Нет, девичий. В нем чувствовалось и переживание, и забота, и тепло, но Сашка хотел узнать, что с мостом и бензовозами. И ему сказали, что все сгорело. Канунников подумал, что ощущает это все до сих пор, в том числе и жар, но на душе стало спокойнее, и он окончательно провалился в беспамятство, но теперь оно было какое-то теплое и приятное.

— Нет, так мы ничего не сделаем. — Лещенко сдвинул на затылок шапку и вытер пот со лба. — Смотри, шланг и трубку мы соединить сможем, самодельный хомут из проволоки можно сделать, а вот дальше как? Инструмент нужен, мы ведь голыми пальцами с тобой пытаемся все сделать.

— Эх, почему у нас в военных самолетах не возят набор инструмента, как у шоферов в машинах, — вздохнул Бурсак и, пошатнувшись на самодельном хлипком стеллаже, чуть не свалился вниз в снег.

— Тише ты! — Лещенко схватил друга за рукав и подтянул к самолету. — Руками не размахивай. Ладно, давай слезать. Надо в железнодорожном депо все облазить, может, хоть какие-нибудь завалящие пассатижи найдем или гаечные ключи. Надо было сначала мотоцикл выпотрошить, прежде чем его на мосту взрывать вместе с бензовозами. Там мог быть инструмент.

Сенька спрыгнул вниз и придержал самодельные козлы, на которых они работали вверху возле мотора самолета, пытаясь починить подручными средствами бензопровод. Лещенко спустился, и они вдвоем оттащили собранные козлы в лес, подальше от посторонних глаз. Собрать пришлось из стволов тонких деревьев, стягивая найденной в депо проволокой. Конструкция получилась шаткая, но другого выхода не было. Партизаны взобрались на лошадей и двинулись по уже знакомой тропе в сторону лагеря.

— Слушай, Коля, надо решаться на новое предприятие, — негромко заговорил Бурсак. — У нас теперь такая жизнь началась, что все, что нужно, нам придется добывать у врага. Значит, и за инструментом придется наведаться к фашистам. Давай грабанем на дороге машину какую-нибудь и поищем инструменты. Заодно оружие, боеприпасы.

— Пока Седова не отправим к нашим с его аппаратурой, лишнего шума в этом районе поднимать нельзя, — напомнил Лещенко. — Пока будем вести себя хорошо.

— А если в депо так ничего подходящего не найдем? Там же одни развалины.

— Тогда будем грабить, — рассмеялся Лещенко. — Помнишь, как в Польше нам повезло. Свалили под откос военный эшелон и разжились радиостанцией.

Лещенко вдруг насторожился. Он натянул повод левой рукой и правой взялся за автомат. Бурсак тоже сразу остановил свою лошадь и тоже схватился за оружие. Впереди, метрах в двадцати, из-за деревьев вышли двое и подняли руки, показывая, что в руках у них оружия нет. Мужчины, лет около сорока. У одного на плече висел «шмайсер», у второго — винтовка. Одеты они была странно, видно, что с чужого плеча. Один в рваном полушубке и заячьей вылезшей шапке, а второй в немецкой солдатской шинели с поднятым воротником.

— Кто такие? — крикнул Лещенко. — А ну-ка, положите оружие!

— Ну, судя по тому, что вы не в форме, я думаю, что не полицаев мы повстречали? — вопросом на вопрос ответил мужчина в немецкой шинели.

Мужчина послушно двумя пальцами снял с плеча ремень автомата и положил оружие к своим ногам на снег. Так же поступил и его товарищ. Оба продолжали держать руки на виду и с улыбкой смотреть на партизан.

— Да свои мы, свои, ребята! — заговорил второй мужчина, который был пониже ростом и с оспинами на лице. — Мы уж второй месяц партизаним. Так получилось, что во время отступления от своих отбились, а тут фашист кругом. Ну, вот лесами и пробираемся на восток к своим, а по пути воюем, как можем. Оружием разжились — в бою забрали. С едой плохо, у своих забирать же не станешь, в деревнях бабы с детишками и так голодают. А тут мы ещё, нахлебники, явимся. Едим, чего опять же в бою возьмем… А вы-то кто будете? Смотрю, и лошади у вас, только без седел.

— А что ж вы вдвоем? — удивился Бурсак. — Неужели в лесах нет больше людей, кто хочет сражаться с врагом?

— Есть, — неохотно ответил высокий и медленно опустил руки. — Нас же пятеро было сначала. Впятером и воевали, потом отряд небольшой встретили. Мужики деревенские, но боевые все! Нарвались на немцев, вот нас двое только и осталось. Не научились еще партизанить мужики, оружия мало. Нам бы присоединиться к кому, а то до фронта далеко, а враг вот он — рядом!

Инженеры переглянулись. Наконец-то партизанам встретились люди, которые тоже хотят и могут с оружием в руках сражаться с врагом.

До лагеря они с новыми знакомыми добирались больше трех часов. За это время все сумели рассказать друг другу о своей судьбе, о том, что пришлось пережить и как получается воевать и бить врага. Новые знакомые оказались хорошими ребятами. Один назвался Василием Парамоновым, бывшим школьным учителем физкультуры из Липецкой области, второй Петром Завьяловым — рабочим домостроительного комбината из Рязани. У обоих были семьи, оба переживали, что немцы могут дойти до Москвы.

С Канунниковым ничего страшного не произошло. Кроме небольшой контузии от взрыва бензовоза, он прожег немецкую шинель да опалил волосы на затылке. Поднятый воротник шинели спас его шею от ожогов, да немного лейтенант промок в реке, когда Бурсак тащил его на себе. Немцам было не до преследования, потому что на мосту так все полыхало и рвалось, что вражеские солдаты разбегались кто куда. А тут еще пулемет и автомат с опушки ударили. Потом уже Лещенко с летчиком подобрали Бурсака, тащившего из последних сил Канунникова.

А в лагере Елизавета со Светланой сначала перепугались, думая, что Сашка серьезно ранен, но потом успокоились. Полежит, пройдет головная боль и тряска в руках. Все восстановится!

К вечеру следующего дня Канунникову и правда стало легче. И когда инженеры привели гостей, лейтенант уже сидел и беседовал с новичками, попивая с ними из кружек травяной настой. Парамонов и Завьялов были пехотинцами. В двадцатые годы служили срочную службу в пехотном полку. Канунников с интересом хотел расспросить мужиков про службу, но те стали отнекиваться, мол, о чем там говорить. Служба, она и есть служба. Подъем, занятия, отбой. Но когда Бурсак при новичках заикнулся про самолет и ремонт бензопровода, гости с интересом стали расспрашивать, о чем идет речь. Канунников решил, что пока не стоит посвящать новичков во все дела. Пусть пройдут сначала проверку, в бою поучаствуют, тогда уж…

— Да машину мы в лесу припрятали, — неопределенно ответил лейтенант. — Проблема там с бензопроводом. Думаем вот к лету починить и использовать в наших боевых операциях против фашистов. На колесах оно как-то сподручнее.

— Так, может, вот Петро посмотрит? — предложил Парамонов, кивнув на товарища. — Он с техникой с молодости дружит. Говорит, мотоцикл своими руками собрал перед войной. Если не врет. Не врешь, Петруха?

— Да ладно тебе. И не мотоцикл я собрал, а молотилку.

— Ну неважно, — махнул рукой Канунников. Вы лучше расскажите, в каких местах бывали, что видели. У нас тут схема лесного хозяйства есть. Может, на ней покажете, где какие дороги, населенные пункты примыкают к лесному массиву.

Из затеи ничего не получилось. Новички смотрели на схему как бараны на новые ворота. И только сами постоянно задавали вопросы. Сашка бросил эту затею и решил свернуть схему, но тут окруженцы заинтересовались родником и домиком лесника. Они сразу сообразили, что там можно устроить хорошую и защищенную партизанскую базу.

— Или у вас там уже кто-то базируется?

— А мы ее в лесу нашли в вещмешке, — вдруг вставил Игорь, поднимаясь и собираясь идти на наблюдательный пост. — А дом лесника, может, и не здесь вообще. Лесник, может, и в деревне какой-то жил на краю леса.

Канунников удивленно посмотрел на парня, но возражать не стал. И правда, зачем незнакомым людям рассказывать сразу все секреты отряда. А если завтра бой и кто-то из них попадет в плен к фашистам и те будут их допрашивать? Могут и про депо рассказать, и про домик лесника, и про самолет, если бы он сам недавно сболтнул лишнего. Вовремя пришла в голову мысль про машину и бензопровод автомобильного двигателя.

Романчук с Сорокой и Зоей заявились уже к ночи все в снегу, страшно уставшие. Канунников бросился им навстречу, с восторгом забрал у командира пулемет и осторожно поставил на пол у стены. Зоя с улыбкой и стонами повалилась на лавку, и к ней сразу бросилась, словно к давней подружке, Светлана. Она стала помогать девушке снять верхнюю одежду, принялась расспрашивать. Парамонов с Завьяловым быстро поняли, кто здесь командир. Переглянувшись, они неторопливо поднялись с лавки под строгим изучающим взглядом Романчука и представились. Правда, получилось у них совсем не по-военному, но тут сказались и недели скитаний, и очень уж короткий срок службы в армии в начале войны. Да и не всем дано быть военными, есть ведь люди сугубо штатские, и никак им не привить военных манер и привычек. Да и не это главное сейчас, главное, воевать с врагом, бить его смело, а остальное не особенно важно.

— Ну-ка, идите сюда, — кивнул Романчук в угол помещения, где можно было бы поговорить с новичками наедине. — Расскажите о себе. Кто такие, как сюда попали, куда идете?

Инженеры с интересом наблюдали, как серьезный Романчук расспрашивает гостей. Бурсак даже ехидно заметил, что капитан себя наконец начальником почувствовал. Скоро отдельный кабинет заведет и секретаря. Но Лещенко осадил молодого друга:

— Ты не забывай, где мы находимся и что в мире творится. Тут каждый может наврать о себе с три короба до небес, и все лес. А ты поди проверь, правду говорят или так, привирают, чтобы пожрать было где и вздремнуть. Народ тут может разный оказаться.

Сенька пожал плечами и замолчал. А вот Сорока наблюдал за допросом командира очень внимательно, он прислушивался и рассматривал гостей, хотя те и не знали, что за ними наблюдает пара очень внимательных глаз. А Парамонов стал рассказывать, откуда у него немецкая солдатская шинель и как он застрелил фашиста и забрал шинель и вот даже в ней нашел документы немецкого солдата. Парамонов полез во внутренний карман шинели и достал солдатскую книжку, один край которой был в засохшей крови.

— Это не вы вчера там стрельбу подняли? Мы слышали что-то, но думали, далеко от нас, — равнодушно спросил Сорока, присаживаясь рядом с гостями и беря документы немца.

Повертев их в руках, он раскрыл, прочитал содержимое, а потом небрежно бросил на соседнюю лавку. Он сидел, кивал, позевывал, слушая рассказы солдат о тех боях, когда они отстали от своей части, выходя из окружения, и о том, как они прикрывали отход батальона. А потом Сорока неожиданно перевел разговор на довоенное время, спросил о семьях ребят, сожалея, что жены и дети теперь и знать не знают о судьбе мужа и отца. Думают, что пропали без вести Василий Парамонов и Петр Завьялов.

— Вы, ребятки, не кручиньтесь, — сказал Сорока. — Утро вечера мудренее. Отдохнете, а завтра уж решите сами. Может, и с нами останетесь. В наш отряд вступите, и вместе будем фашистов бить. Или если уж соберетесь на восток к нашим пробиваться, то мешать тоже не будем. Поделимся, чем сможем. Картошкой вот вареной, патронами, если надо. Мы люди простые, невоенные. Самим еще учиться воевать надо. Жалко, вы вот хоть на передовой побывали, у вас хоть какой-то опыт есть.

Пригревшись и осоловев от горячего, гости улеглись на лавке. Елизавета и Светлана мыли посуду, грели воду на печке, чтобы умыться. Зоя и Игорь лежали недалеко друг от друга и о чем-то шептались. Кажется, вспоминали довоенный парк и прыжки в воду с вышки. Романчук позвал инженеров осмотреть самодельные сани. Ему показалось, что скоро отвалится боковая часть. Сорока взял ведро и вызвался принести чистого снега, чтобы растопить его. И когда вышли из бытовки, особист сразу всех остановил и подозвал к себе жестом.

— Коля и ты, Сеня, побудьте здесь, настороже. Если наши гости попытаются сбежать, стреляйте.

— Да ты что, Олег Гаврилович? — опешил Лещенко и вопросительно посмотрел на командира, но Романчук молчал.

— Ладно, коли так, — судорожно сглотнув, пробормотал Николай и отошел к двери.

За ним последовал и Бурсак, озираясь на командира и особиста, но Сорока тянул пограничника подальше от бытовки и только у большой кучи сена, которую навезли партизаны из копны в поле, он остановился и тихо заговорил:

— Не те они, за кого себя выдают, Петр Васильевич.

— Ты с чего это взял?

— Говорят складно, — кивнул Сорока. — Про то, как отход батальона прикрывали, похоже рассказали, как плутали по лесу, как еду добывали и щадили мирное население — все складно. Но вот про шинель и документы зачем-то соврал.

— Ну, приврал, что сам убил немца. Может, убил кто-то, а снял шинель с мертвого он сам, — пожал плечами Романчук, но взгляд его оставался хмурым и подозрительным.

— Дырка от пули в шинели с правой стороны, под лопатку ему пуля попала. А вот документы в кармане слева. Там дырки нет, а документы окровавленные. И кровь эта на солдатской книжке немецкой не вчерашняя. Ей несколько дней, Петр Васильевич. Уж поверь мне.

— Врут, значит? Зачем?

— Не знаю зачем, но врут они и про довоенное время. Ты руки этого Петра видел? Какой он, к лешему, строитель! Его руки ничего тяжелее стакана не поднимали. Я слышал, как наши инженеры с ними на абстрактные темы распространялись. Молчал Завьялов, как воды в рот набрал — боялся проболтаться. А если он и не прораб, то все равно в технических вопросах должен хоть немного разбираться.

— Да? Может быть, — кивнул Романчук.

— А Парамонов никогда не работал в школе учителем, — продолжил Сорока. — Он разошелся и наболтал лишнего ребятам нашим, нафантазировал. Я слышал. Он не знает, что не может учитель учить тому, чему хочет. В школе утвержденная программа. Даже у учителя физкультуры. Есть количество часов на каждую тему, есть перечень упражнений, навыков и умений, которые должен ученик получить в результате каждого урока. Ну и еще немного мелочей, на которых он прокололся.

— И что ты хочешь сказать, Олег Гаврилович? — угрюмо спросил Романчук.

— А то, что они не случайно сюда забрели. Обыскать бы их, в карманах их порыться, может, и еще что-нибудь любопытное найдем.

— Завьялов сказал, что они неделю без курева, — неожиданно сказал командир и задумчиво посмотрел в сторону. — А от него куревом попахивает. Сегодня он курил, это точно. Утром, может быть. И пальцы у него коричневые от курева. Хотя за неделю это не прошло бы все равно.

— Вот! — назидательно сказал Сорока. — И ты заметил!

— Думаешь, немцы подсылают в леса своих тайных агентов из числа предателей? Выискивают партизан, места, где у партизан лагерь в лесах? Ладно, Сорока, ты иди за снегом, как и собирался, я ребят проинструктирую.

Ночь прошла спокойно. Но всю ночь в бытовке кто-то из мужчин не спал. Романчук велел дежурить по двое — лежать и слушать, быть готовыми к любым неожиданностям. Но гости вели себя естественно, ничем подозрительным их поведение не отличалось. Удивили они только после завтрака.

— Спасибо, друзья, что приютили, — заговорил Парамонов. — Мы вот подумали с Петром, но все же мы солдаты и должны быть в армии. Вам проще, вы народ гражданский. Вы уж не обессудьте, двинемся мы все же на восток навстречу Красной армии.

— Жаль, рассчитывали мы на вас, — спокойно произнес Романчук, взглянув на женщин, как они с искренним сожалением смотрели на гостей. — У вас хоть какой-то боевой опыт есть, а у нас его почти нет.

— Может, вам с машиной помочь? — предложил Завьялов. — Покажите, глядишь, и починим. Вам летом пригодится для дела. Где она у вас спрятана?

— Да вон Зоя вас и проводит, — кивнул в сторону девушки Романчук. — А нам готовиться надо. Операция у нас одна намечается серьезная.

«Гости» переглянулись. Они увидели, как мужчины по приказу командира стали одеваться, собирать оружие. Сорока тоже отметил, что «гости» как-то странно замялись.

— Так, может, это… — помолчав, сказал Парамонов. — Может, вам совет какой нужен, план операции придумать, чтобы толково все было?

— Да что там сложного, — махнув рукой, весело сказал Сорока. — Яблоновка — деревня не очень большая. — Подкрадемся, гранатами забросаем, а кого не убьет взрывами, тех постреляем, вот и все. Надо только заехать за боеприпасами…

— Может, останемся? — неуверенно сказал Завьялов, глядя на товарища, но тот еле заметно отрицательно качнул головой.

— Ну, если никакой помощи не нужно вам, — Парамонов снял шапку, — спасибо за хлеб, за соль, а мы поспешим. Пока светло, надо успеть много пройти. Пошли, Зоя!

От Романчука не укрылось, что солдаты как-то заторопились, засуетились. И когда Зоя вышла из бытовки, а за ней двинулись «гости», навстречу им вышли Канунников и Бурсак. Романчук с Сорокой вышли следом. Теперь женщины внутри и нет опасности, что кто-то пострадает. Игорь и Лещенко на посту — наблюдают за окрестностями. Нет тревоги, значит, все спокойно вокруг.

— Ну-ка, погодите, мужики, — попросил Романчук, догоняя «гостей». — Пара вопросов к вам есть!

Но теперь «гости» уже почувствовали опасность. Завьялов отскочил в сторону и рванул с плеча винтовку, передернул затвор, но Канунников бросился к нему, поднырнул под ствол оружия и самой простой подсечкой опрокинул противника на землю. Парамонов сорвал с плеча автомат и бросился к Зое, видимо, чтобы прикрыться ею как щитом. Но девушка ловко отскочила в сторону, выхватила из-за пазухи пистолет и на бегу выстрелила Парамонову в бедро. Тот вскрикнул, попытался, скорчившись от боли, снова поднять автомат, но Зоя с разбегу всем телом ударилась в него, свалив раненого на землю, и тут же к нему подбежали Романчук и Сорока.

Обоих пленников тщательно обыскали. У Парамонова под подкладкой голенища сапога нашли топографическую карту местности, как раз той, где находились и депо, и лесной массив. Сорока показал Романчуку сапог.

— Ты когда-нибудь видел, Петр Васильевич, чтобы в обычном солдатском кирзовом сапоге была подкладка? Специально изготовили фашисты.

Завьялов со связанными за спиной руками сидел у развалин стены и угрюмо смотрел на партизан. Парамонов стонал и корчился, хватаясь окровавленными пальцами за раненое бедро. Его даже никто связывать не стал. Неподалеку на снегу лежали два пистолета, два ножа, карта, извлеченная из подкладки сапога. Фляжка с водкой и две плитки шоколада. Еще у Парамонова нашли в заднем кармане брюк тщательно завернутые в носовой платок наручные часы.

— Часы бережешь? — сунул находку под нос пленному Романчук. — Зачем они тебе, время обеда боишься пропустить или время встречи с хозяевами?

— Смотри, командир. — Канунников показал пограничнику карту. — Тут не отметки, а какие-то игольные наколки на карте. Что-то отмечали… Так они наше место положения отмечали, суки! А еще что за место? На северо-запад от нас?

— Это? — Лещенко усмехнулся. — Так это место, где стоит самолет Седова.

— По-моему, все ясно, — поднимаясь и отряхивая руки, сказал Романчук. — Немцы стали засылать в леса своих агентов из числа предателей, мерзавцев полицаев, своих прислужников. Сами в леса боятся соваться, вот и гниду всякую шлют. Выведывать, значит, где прячутся партизаны. А мы не прячемся, мы бьем врага и будем бить. А ну, лейтенант, к стенке этих подонков! Хлопцы, автоматы и в одну шеренгу становись!

— Суки, все подохнете… — прохрипел Парамонов, когда инженеры подхватили его под руки и потащили к кирпичной стене. — Все равно вам сдохнуть…

— Нет, не надо, я никого не убивал, — заверещал Завьялов, когда его пинками толкали к стене. Он падал, вставал и снова просил, умолял, даже пытался встать на колени. — Я все вам расскажу, расскажу, кто нас послал, кроме нас еще такие группы есть в лесах…

— А мы и так знаем, кто вас послал, иуды! — рявкнул Романчук. — За то, что вы с Родиной сотворили, вас живьем на сковородке жарить надо, да поганить руки не хочется… Огонь!

Четыре короткие автоматные очереди отдались эхом под полуразрушенным потолком железнодорожного депо. Зоя сжала голову руками и отвернулась, чтобы не видеть казни. Из бытовки вышли Лиза с дочерью. Они посмотрели на тела расстрелянных провокаторов и зажали рты руками. На глазах обеих появились слезы. Трудно привыкать к тому, что не все русские братья, что не все, кто родился и вырос на этой земле, не все, кто говорит с тобой на одном языке, будут биться за тебя и за свою Родину, не щадя жизни. Трудно привыкнуть к тому, что есть предатели среди тех, кому ты верил, кто казался тебе своим. И ведь не только эти двое, ведь будут и еще такие же. И с ними придется поступать, как с врагами…

Воцарилась тишина. Было слышно только, как ветер воет где-то в развалинах. Романчук понимал, что сейчас нужно что-то сказать людям, которые ему доверяют, у кого он стал командиром, людям, которые пошли за ним. То, что произошло сейчас вот здесь, было страшным. Не потому, что партизаны убили двух человек, а потому, что вот здесь они увидели, осознали, что на свете существуют предатели. Что слово «враг» не означает только немецких фашистов. Что у врага тысячи лиц и со всеми придется сталкиваться, сражаться. И это сложно, потому что верить вот так сразу на слово никому нельзя.

— Товарищи… друзья мои! — Романчук повернулся к партизанам и вышел на средину цеха, чтобы видеть всех сразу и чтобы его видели все. — Есть предатели, есть мерзавцы, есть люди в нашей стране, которые прикидывались своими, а по сути были мерзавцами, которые только и ждали своего часа, когда можно было предать, переметнуться к врагу и получить свои тридцать сребреников. Я не буду говорить о том, почему они пошли на сговор с врагом, почему предали. В этом будут разбираться следователи, соответствующие органы и судьи. Я хочу сказать вам другое: раз немцы засылают в леса своих агентов под видом патриотов, то в лесах есть настоящие партизаны, их много, и они действуют, наносят урон врагу. Враг боится их! Мы не одни с вами здесь, на белорусской земле, мы найдем других, кто с оружием в руках борется с врагом в его тылу. Мы будем внимательными и острожными, но нас будет обязательно много, и мы победим. А эти… Саша, бросьте их на сани и отвезите подальше в лес. Пусть их вороны склюют. Они недостойны даже лежать в нашей земле.

— Есть, командир. — По-военному козырнув, партизаны отправились за санями.

— Николай, на аэродроме мы раздобыли тебе кое-что для ремонта бензопровода. Отправляйтесь с Седовым к самолету и сделайте, что можно, чтобы он взлетел. У нас есть время, вы хорошо сделали, что разгромили и сожгли немецкую колонну там, на единственном мосту. Теперь немцам для снабжения своих частей, и аэродрома в том числе, придется делать крюк километров в двести. Теперь немцы сами нам подсказали, что ищут нас. Мы выдержали с ними бой у самолета в лесу, мы уничтожили группу полицаев и освободили советского летчика, которого они ищут, мы уничтожили колонну с бензовозами на мосту. Они отметили, что стали пропадать небольшие группы солдат. И тот офицер с автоматчиками, и мотоциклисты у моста. Нас ищут, и скоро сюда могут нагрянуть гости. Такие места, как это разрушенное паровозное депо, они будут проверять прежде всего, и поэтому мы уходим отсюда в дом лесника, о котором никто не знает и которого даже нет на карте. А карта, которую мы забрали у предателей, наша, советская, довоенная.

И каждый получил свое задание, каждый начал готовиться к выходу на новую базу. Нужно было приготовить еды, которую нужно взять с собой, собрать все полезное, что можно найти в развалинах. Тот же самый обычный слесарный инструмент, который нужен был инженерам для починки самолета. Нужно было дать отдохнуть лошадям перед долгим переходом. И еще нужно было устроить ловушку немцам, которые придут сюда. Скрыть следы того, что здесь несколько дней жили люди, не удастся. А вот оставить врагу «привет» очень хотелось.

— Я знаю, что нужно сделать, Петр Васильевич. — Канунников присел возле командира, держа в руках кусок фанеры и уголек из печки. — Вы же оканчивали училище, да и в наставлении для командиров, мне кажется, было такое в разделе устройства мин и использования взрывчатых веществ.

— Ну-ка, что ты такое интересное вспомнил? — заинтересовался Романчук.

— Фугас, Петр Васильевич. Обыкновенный фугас направленного действия! Все как в учебнике. Если не хватает взрывчатого вещества, то делается заряд и используются в качестве поражающих элементов все подручные средства, включая камни. Помните, — Сашка начал рисовать на фанере в разрезе устройство фугаса, — копается вот так ямка под углом в тридцать градусов навстречу противнику. Кладется заряд и сверху — поражающие элементы. Направление выброса после взрыва под углом тридцать градусов обеспечивает поражение на расстоянии до пятидесяти метров на высотах у самого фугаса ноль сантиметров и три метра по высоте на расстоянии до пятидесяти метров. Главное, чтобы яма сверху была завалена более тяжелыми конструкциями, а зона выброса более легкими. Чем больше разница в весе, тем эффективнее фугас.

— Молодец, вспомнил! — улыбнулся пограничник. — Было такое, сам читал в наставлении. Там у ворот лежит лист толстого железа, а вокруг много кирпичей. Можно навалить такую кучу, что вся энергия взрыва пойдет по каналу выхода. А еще я где-то видел брошенный ящик с гвоздями. Вот тебе и поражающий элемент. Щебень мелкий можно добавить… У нас четыре гранаты осталось, должно хватить.

Игорь вместе с инженерами лазил по развалинам в поисках полезного инструмента. Но пока единственное, что он нашел, — это молоток без ручки и здоровенный гаечный ключ. Светлана подошла к брату и села на деревянную балку.

— Ты чего? — удивился юноша, глядя на отрешенное лицо сестры.

— Игорь, скажи, — задумчиво спросила девушка, — тебе совсем не страшно?

— Если честно, то бывает страшно, — помолчав, ответил брат и сел рядом со Светланой. — Но это когда я один, когда на посту наблюдаю. Или если наедине со своими мыслями начинаешь думать обо всем этом… А когда с другими, то ничего. Может, потому, что хочется в глазах других казаться взрослым, сильным, храбрым.

— Ты и есть сильный и храбрый. Вон с папой в бою уже несколько раз был.

— Да, это, знаешь, — Игорь неопределенно покрутил в воздухе пальцами, — когда ты с другими, то кажется, что не страшно. Знаешь, что не бросят, помогут, да и вообще всех победим, потому что вместе. Но я тебя понимаю вообще-то. Ты тут сидишь с мамой, а мы там воюем, а вы ничего не знаете, как все происходит. Тут и правда можно с ума сойти от неизвестности и переживаний.

— Меня концлагерь все еще не отпускает, — призналась Светлана. — Если бы надеялась, боролась, то, может, и сейчас в душе все по-другому было бы. А я ведь там совсем руки опустила, думала, что все, конец. Что я оттуда уже никогда не выйду. Может, и умерла бы уже давно, только вот ваша записка помогла тогда, я вроде как жить захотела. Но, наверное, я столько сил там оставила, что никак не могу восстановить в себе что-то такое. Понимаешь?

— Это ты сегодня близко к сердцу приняла расстрел предателей! — заверил юноша. — Только ты не думай, что мы их безоружных… они, вообще-то, за оружие схватились. Еще немного, и неизвестно, чем бы дело кончилось. Вон Зоя молодец какая, она ранила одного, а второго лейтенант скрутил.

— Она тебе нравится, да? — грустно улыбнулась Светлана.

— Зоя? — вспыхнул Игорь, потом как-то сразу сник, и его щеки запылали. — Ну как нравится… Она девушка интересная, храбрая… спортсменка. Ты знаешь, какой это вид спорта — пятиборье!

Они поговорили о спорте, о Зое, о том, что она стала настоящей партизанкой и уже убила несколько фашистов. Сильная девушка! А потом Игорь, чтобы сменить тему разговора, спросил:

— А ты, между прочим, на нашего лейтенанта засматриваешься. Я замечал много раз!

Но Светлана даже не смутилась, она продолжала смотреть сквозь пролом в стене на заснеженную опушку, а потом вдруг заговорила с укоризненными интонациями:

— Саша… он много пережил. Ему сейчас не до любви и не до девушек. Ты же знаешь, что, когда мы из Польши выбирались, погибла эта женщина, которая полька, но родом из Ленинграда. Агнешка? Так вот я думаю, что Саша был в нее влюблен. И сейчас сильно переживает ее гибель. — Светлана не удержалась и вздохнула.

Полозья саней, груженных скудным скарбом, скрипели по снегу, оставляя за собой неровный след. Имущество, которым обжился отряд за это время, было невелико — четыре ватных матраца, два из которых забрали из немецкого вагона с лошадьми, а два нашли в разрушенных цехах паровозного депо. Ценным грузом была и железная печка-буржуйка, которую партизаны забрали из бытовки в паровозном депо. В сожженной деревне набрали два мешка картошки, которые заботливо укрыли от мороза старыми шерстяными одеялами. И, конечно, оружие. Лещенко, который знал дорогу к дому лесника, вел лошадь под уздцы. Женщины по очереди садились на сани, чтобы передохнуть, но больше все же шли пешком. Так и теплее, и не устанет Соколик.

Теперь в отряде собрался приличный арсенал, состоящий из трофейного оружия: автоматы, винтовки, даже пистолеты и гранаты. Но самым ценным были, конечно, два пулемета. Теперь нужно было подумать о том, чтобы уйти подальше в леса, ведь немцы начали охоту за маленьким партизанским отрядом, который уже нанес им серьезный урон и явно пытается помешать захватить советский самолет. Соколик послушно шел вперед, фыркал, выпуская из ноздрей и пасти густой пар. Лес вокруг стоял мертвый, засыпанный снегом. Сосны, словно великаны в саванах, молчаливо наблюдали за горсткой людей. Ни ветра, ни птичьего крика — только хруст снега под полозьями, только прерывистое дыхание.

Елизавета, самая старшая по возрасту, да и по своему положению жены командира отряда, чувствовала свою ответственность за всех. Лещенко был уже опытным бойцом, храбрым человеком, но сейчас он был с женщинами один, и одному справиться будет с врагами трудно. Зоя хорошо стреляла. Бывшая спортсменка уже участвовала в боях с фашистами, и от ее присутствия было спокойнее у женщины на душе. Но Лиза все равно подвинула ближе к себе винтовку, лежавшую в санях. Она думала о муже, Петре, который остался там, в старом лагере, с горсткой ребят. «Лучше бы уйти вместе, — думала женщина, хотя и понимала, что задуманное мужем нужно сделать, нужно ударить по врагу, когда он найдет место предыдущего лагеря. — Надо заставить фашистов бояться партизан, заставить врага почувствовать свою беспомощность перед лицом лесных бойцов, “лесной гвардии”, как называет отряд Саша Канунников».

— Может, уже… — начала было Светлана, самая молодая в отряде, но замолчала, будто испугалась своих слов.

— Молчи, — резко оборвала девушку Елизавета. — Не накликай. Выстрелы мы бы услышали. А раз тишина, значит, все в порядке. Сделают, что задумали, и догонят нас.

Лес будто притаился, замер в ожидании. Даже лошадь шла осторожно, будто чувствовала: одно неверное движение — и тишину разорвут выстрелы. Елизавета обернулась назад, туда, где за снежным лесом остался лагерь. Живы ли? Сердце ныло, но кричать, звать их было нельзя. Война научила бояться даже голоса. Сани проехали поляну и очутились в чащобе, где над ними сомкнулись ветви деревьев. Тревога не уходила. Сани скрипели по насту, проваливаясь в рыхлые сугробы. Лес стоял неподвижный, застывший в ледяном безмолвии. Снег, пушистый и тяжелый, давил на ветви, сгибая их до земли, будто сама природа склонилась под грузом войны. Воздух был резок, обжигал легкие, и с каждым выдохом женщины оставляли в нем дрожащие облачка пара.

Инженер Николай Лещенко, бывший узник концлагеря Аушвиц, тоже чувствовал тревогу, ведя под уздцы уставшую лошадь. Тишина обволакивала, давила, казалась неестественной после дней, наполненных выстрелами, криками, топотом сапог. Здесь не было даже ветра — только белое безмолвие, только хруст снега под полозьями да редкие тревожные вздохи женщин. А тревога — живая, цепкая — не отпускала ни на секунду.

Сани ныряли в овраг, лес смыкался за спиной, а тревога, казалось, шла рядом — беззвучная, неотступная, как тень войны.

Партизаны в разрушенном паровозном депо торопливо готовили фашистам сюрприз, если те нагрянут сюда. Изготовили и заложили фугас довольно быстро, теперь оставалось только оставить следы своего недавнего присутствия, чтобы немцы заинтересовались этой частью развалин. На видном месте перед проломом бросили старые рабочие ботинки и промасленную спецовку. На видном месте развели костер, чтобы враг увидел, понял, что костер тут горел совсем недавно, что здесь были люди. Собрав с пола стреляные гильзы там, где недавно расстреляли предателей, Романчук насыпал их кучкой на листе фанеры возле костра. Пусть увидят, пусть поймут, что это гильзы от патронов, которыми стреляли не месяц назад, а совсем недавно.

— Немцы! — закричал Сорока, подбегая к командиру. — Немцы со стороны дороги сюда едут.

Романчук посмотрел в глаза особисту. Ничего, хорошо стал держаться Олег Гаврилович. Страха, паники в его глазах нет, только озабоченность. И он верит командиру. Вон как смотрит, уверен, что командир все придумает, что командир знает, как действовать. А ведь молодец Сорока, как он ловко и умело раскусил предателей, немецких агентов, которых так неосторожно привели в лагерь Лещенко и Бурсак. Раньше пограничник беспокоился, что Сорока в трудную минуту подведет, испугается. Но нет, особист все же не был трусом. Просто у него было свое мнение насчет того, как вести партизанскую войну. Но, кажется, он стал смотреть на это уже по-другому.

— Сколько? Показывай! — приказал Романчук и крикнул Канунникову: — Саша, всех к бою! Немцы!

Взобравшись на крышу цеха, командир приложил к глазам бинокль. Так и есть, вдоль насыпи железной дороги в сторону разрушенного моста двигалась небольшая колонна; первым шел легкий колесно-гусеничный бронетранспортер. В кузове над кабиной за броневым листом покачивалась каска солдата и торчал ствол пулемета. Следом за бронетранспортером двигались два грузовика, крытых брезентом. Самым худшим предположением было, что в машинах сидели солдаты, а не перевозился какой-то груз.

Опытным глазом командира Романчук сразу определил, что машины не очень большой грузоподъемности — не больше тонны или полутора тонн. Если в кузове солдаты, значит, не больше 10–15 человек в каждом. И в бронетранспортере кроме экипажа помещается десант всего из четырех человек. Значит взвод, человек 30–40. А у немцев на взвод минимум два пулеметчика. Часто по штату положен ручной пулемет на отделение. Многовато на шестерых партизан. И из шестерых неопытный сын командира Игорь да летчик. Седов мужик боевой, но он летчик, а не пехотинец.

Куда свернут? Романчук стиснул зубы, продолжая следить за немцами. Поедут к разрушенному мосту или к железнодорожному депо? У моста им делать нечего. Если только это не какой-то инженер с охраной, который будет оценивать возможность восстановления моста. Но скорее всего это рейдовая группа, которая ищет партизан. По самой простой тактике пресечения диверсий в своих тылах немцы должны высылать такие группы для поиска партизан, обследования подозрительных мест возможного их базирования. Деревни, другие строения, где могут укрываться вооруженные русские.

— Всем разбиться на две группы, — приказал Романчук, спустившись с Сорокой с крыши. — Лошадей привязать в лесу на пути нашего отхода к дому лесника. Бурсак, берешь пулемет, Сорока прикрывает. Ваша позиция левее на опушке возле тропы к железной дороге. Канунников, ты со вторым пулеметом в лесу, где стог сена. Седов и ты, Игорь, прикрываете. Я остаюсь здесь и имитирую сопротивление, заманиваю врага на фугас. И сразу после взрыва оба пулемета открывают огонь. Я буду прорываться вдоль цехов к реке, а там — как получится по обстановке. Запомните главное, товарищи! Главное — наши женщины. Поэтому не ввязываемся в долгий бой. Наша задача — нанести наибольший урон врагу в этом бою, чтобы он не имел ни возможности, ни желания нас преследовать. Вот и вся наша диспозиция. Первыми отходят Бурсак с Сорокой, как только отстреляют всю пулеметную ленту. Канунников со своими ребятами прикрывают его отход и уходят следом.

— А вы? — удивился Сашка.

— Обо мне не беспокойтесь. Если я не выйду к вам, то уходите, а я вас догоню. Я выберусь самостоятельно. Меня им в этих развалинах не взять, да и побоятся они после взрыва фугаса соваться туда. Это же очевидно! Все, если вопросов нет, то по местам! Немцы близко!

Каждый понял, что действительно спорить нет времени, да и нельзя, если есть командир и он принял решение, отдал приказ. Дисциплина должна быть, иначе как воевать, если каждый станет тратить время на отстаивание своей точки зрения. И две группы партизан побежали занимать позиции, а Романчук еще раз проверил шнур, который тянулся от гранат, уложенных в яму. Все, теперь нужно ждать немцев.

Капитан вышел к пролому в стене цеха и стал ждать. Рука машинально прошлась по кобуре на ремне, который перепоясывал старую куртку, добытую еще в Польше на вырученные Агнешкой деньги. За голенищами немецких солдатских сапог по запасному полному автоматному магазину. Еще два за пазухой. Гранат больше нет, есть только немецкий штык-нож в ножнах, но это уже для рукопашного боя, когда ничего больше не останется, как вступить в драку.

Как Романчук и ожидал, немцы остановились метрах в двухстах от депо и стали высаживаться из грузовиков и разворачиваться в цепь. Партизаны с волнением смотрели с опушки на это действие. Получится или нет? Сейчас больше всех рисковал, конечно же, командир. Если взрыва не будет, то ему не выбраться из этой ловушки, которую он сам для себя организовал. Но если задуманное удастся выполнить, то фашисты получат здесь такой отпор, что у них надолго пропадет желание соваться в леса.

Немцы приближались очень осторожно. Их было около сорока человек, и их прикрывал бронетранспортер, который остановился и теперь наводил пулемет на развалины.

Романчук вдруг, поддавшись интуиции, решил изменить первоначальный план. Слишком редкой цепью идут немцы. И если открыть по ним сейчас огонь из автоматов, развалины накроют пулеметным огнем, а цепь солдат рассыплется и станет еще реже. Часть солдат заляжет, а другие будут перебежками приближаться к цеху со всей возможной осторожностью. У них не должно быть опасения, решил пограничник, и, выждав момент, когда немцы подошли метров на пятьдесят, он положил автомат на камни и открыто показался в проломе.

— Эй, сюда! — крикнул он и стал призывно махать рукой и добавлять по-немецки фразы, которые знал: — Zu mir! Schneller! [1]

Немцы насторожились, но стрелять не стали. Офицер махнул рукой в кожаной перчатке с зажатым в ладони пистолетом и стал отдавать какие-то приказы. Больше десятка немцев бросились к пролому, в котором стоял Романчук, остальные двинулись следом все той же цепью, но осторожности у врага поубавилось. Романчук приветственно помахал рукой и скрылся в развалинах. У него как раз оставалось несколько секунд, чтобы добежать до шнура за стеной и дернуть за него. Что будет дальше и как ему поступить, он уже знал.

Партизаны на опушке смотрели на депо и ждали развития событий, покусывая от напряжения губы, стискивая кулаки. Получится или не получится? Ведь самое время, когда фашисты побежали на призывные жесты и крики Романчука. Невольно каждый из бойцов ждал выстрелов, ждал, что немцы не поверят и откроют огонь. Но несколько секунд огня не было, и это помогло, а может, и спасло. И когда до проломленной стены цеха фашистам оставалось не больше десяти метров, грохнул взрыв. Со стороны леса не видно было ни огня, не слышно было ужасающего грохота. Все это заглушила гора строительного мусора, крупные обломки. А еще в воздух взметнулось из развалин огромное количество пыли. Она сразу заволокла все вокруг, и стали слышны крики и проклятия на немецком языке. Партизаны увидели, как несколько солдат побежали назад к грузовикам, падая и снова вставая.

Офицер не показывался. Вероятно, он был убит или оглушен. И тогда с опушки ударили очередями два пулемета партизан. Огонь был открыт так неожиданно для врага, что он совсем не ожидал нападения с этой стороны. Загорелся мотор у одного грузовика, возле второго стали падать на снег убитые немцы. Несколько человек залегли и попытались отстреливаться, не понимая, где и как прятаться, куда отходить. Наверняка враги поняли, что попали в засаду, в огневые клещи. При взрыве фугаса погибли или сильно пострадали человек десять или пятнадцать, но пулеметный огонь выкашивал и выкашивал врагов.

Романчук наклонил голову и прикрыл лицо воротником рубахи и свитера. Он боялся кашлять, чтобы не выдать себя, хотя дышать было абсолютно нечем в этом облаке пыли. Пограничник хорошо помнил маршрут, который мысленно проложил для себя, и теперь спешил пройти как можно быстрее пыльный участок и оказаться сбоку или даже, если получится, сзади бронетранспортера. При почти полном отсутствии видимости он сумел добежать через развалины до крайнего цеха, несколько раз упав, поранив ногу и порвав штаны. Остановившись и чуть отдышавшись, Романчук удовлетворенно улыбнулся. Немцы метались на открытом пространстве. Возле машин лежали больше десятка трупов солдат. Но с бронетранспортера уже открыл огонь вражеский пулемет, и с деревьев над головами партизан как пилой стало срезать ветки.

Грохот боя оглушал, поэтому Романчук не боялся, что услышат его шаги и даже стрельбу. Он торопился, потому что от такого огня могли пострадать его товарищи, а значит, пулемет в бронетранспортере нужно было срочно заткнуть. Сейчас действовать надо было решительно и понимать, что второго шанса заставить пулемет молчать уже не будет. Романчук, надеясь, что клубы пыли его прикроют хоть на какое-то время, выскочил из развалин и побежал сзади к немецкому бронетранспортеру. Все могла решить граната, но гранат у партизан больше не было. Весь запас ушел на создание фугаса. Пограничник повесил автомат на шею, чтобы обе руки были свободными, подбежал к бронетранспортеру, хорошо видя голову немецкого пулеметчика, и в один момент, поставив ногу на гусеницу, схватившись руками за бронированный борт машины, оказался за спиной вражеского солдата.

Все, что успел заметить внутри, — это водителя на переднем сиденье и «второго номера», который, согнувшись на полу, доставал и раскрывал коробку с пулеметной лентой. Именно этот солдат почувствовал или услышал его, сразу обернувшись. Но Романчук, упершись локтями в борт бронетранспортера, уже схватил свой автомат двумя руками и длинной очередью свалил и «второго номера», и самого пулеметчика. Водитель тоже успел обернуться на шум, но через секунду и он был мертв. Оглянувшись по сторонам, партизан забрался в кузов бронетранспортера, стащил с сиденья мертвого водителя и занял его место.

Мотор бронированной машины взревел, и она покатилась в сторону леса, прочь от развалин. Наверное, немцы подумали, что машина решила атаковать партизан на опушке, а в какой-то момент и сами партизаны так подумали. Но Романчук, отъехав метров на сто, круто развернул бронетранспортер носом к депо и, не заглушив двигатель, бросился к пулемету. Длинными очередями он стал бить в клубы оседающей пыли, по вспышкам автоматных выстрелов, туда, где видел движение на белом снегу темных фигур. И когда лента в пулемете опустела, он посмотрел в прорезь броневого щитка. Движения не было. Наверняка кто-то из немцев еще оставался в живых, но они скрылись в развалинах, притихли, спасаясь от губительного огня. Романчук наконец позволил себе тыльной стороной руки вытереть пот, который заливал ему глаза.

Пошел снег. Романчук открыл бронированную дверь и посмотрел на небо, на то, как пушистые хлопья, кружась, опускаются и устилают все вокруг. Наверху за спиной поскрипывала турель пулемета. Это Игорь с интересом крутил оружие, наводя пулемет то на одно дерево, то на другое. Седов рядом с ним рассказывал вполголоса, что примерно такая же конструкция турелей устанавливается и на самолетах, для защиты от вражеских истребителей. Сорока спрыгнул на снег, отошел от бронетранспортера и тоже стал смотреть вверх, на кружащиеся снежинки. Всех партизан накрыло странное ощущение чего-то нереального. Уж слишком большой контраст между белым снегом и черным дымом, серой пылью. Между грохотом боя и спокойствием снегопада в лесу. Только что смерть была совсем рядом, почти неминуемая смерть, но вот случилось чудо и враг, превосходящий числом и вооружением, побежден, истреблен, а партизаны ушли, захватив еще и такие трофеи. Даже бронетранспортер.

Канунников и Бурсак привязали лошадей недалеко от самолета и подошли к командиру. Инженер тут же полез в железный ящик посмотреть, какой инструмент есть на борту, а лейтенант остановился возле командира, поставив ногу на подножку бронетранспортера.

— Хороший агрегат, полезный в нашем хозяйстве, — сказал он, стукнув кулаком по стальной двери. — Много чего с ним смогли бы сделать, натворить больших дел в тылу у врага.

— То-то и оно, — усмехнулся Романчук. — Но уж больно много горючки жрет, собака, да след оставляет такой, что до весны по нему немцы с закрытыми глазами за нами ходить смогут. Сразу выдадим место своего лагеря. Но пока ездит, будем пользоваться — оставим здесь для охраны самолета. Принимай аппарат, Саша, и командование. Если сможете с Сенькой что-то сделать, то начинайте. А мы с Игорем верхами к нашим в лес. Узнаем, как добрались, как устроились и нет ли фашистов поблизости. Заберу аппаратуру и вернусь к вам с Лещенко, и будем, если все хорошо, отправлять Седова домой.

— Есть, командир, — кивнул Канунников. — Машину лучше переставить вот туда, под березы. Оттуда обзор лучше и круговую оборону можно держать.

— Ну вот и занимайся этим делом, а мы с Игорем поторопимся!

— Ура! — закричал Бурсак, громыхая железом в инструментальном ящике.

— Ты что? — заглянув в кабину, поинтересовался лейтенант. — Война кончилась? Мы Берлин взяли?

— Теперь точно возьмем, — расплылся в улыбке инженер, показывая найденный немецкий набор инструментов. — И спасибо деду Архипу!

А дед Архип в это время стоял с большой дюралевой лопатой у ступеней административного здания аэродрома и тоже смотрел на падающий снег. Услышанное и увиденное утром не давало старику покоя. Нет, встреча с партизанами нисколько не пошатнула убеждений деда Архипа, да и не было у него никогда злости на советскую власть, на Родину. То, что он высказывал партизанам там в лесу, когда ездил за дровами, было не больше чем старческое брюзжание и недовольство не властью страны вообще, а злостью на конкретных трусов, бесхозяйственность людей, которые ничего не умеют, кроме как заседать и говорить лозунгами. Ведь когда пришел враг, надо было эвакуировать людей, спасать или уничтожать имущество, которое могло попасть в руки врага. Но этого не сделали, и имущество попало к врагу, а люди остались под пятой иноземных захватчиков. И как им выживать, никто не мог и не смел советовать.

А Родину свою дед Архип любил, всей душой любил и воевал за нее. Архип в 34 года был призван на службу, когда началась германская война. И прошел он ее от начала до конца. И в плену побывал, откуда бежал с товарищами, и два «георгия» заслужил. Правда, одна нога плохо сгибалась в колене после ранения, но это не помешало после войны выучиться на тракториста. А сильный характер, хозяйственная хватка помогли стать бригадиром, а потом и заведующим мастерской в районной МТС.

Только Зоя, та девушка из партизанского отряда, правильно поняла старика. Не на советскую власть он был зол, а на самого себя. Что вот так судьбинушка его сложилась, что он до сих пор не знал, как быть, как поступить. Может быть, надломила его смерть жены, а потом и дочери, может, он не видел другого смысла в своей дальнейшей жизни, кроме как вырастить и выучить внучка Ванятку. И как тут быть, когда враг пришел, захватил землю. Тут уж мальцу никак одному не выжить, вот и старался старик жить сам, чтобы спасти жизнь внучку. Не до высших категорий ему было сейчас. Это скопом помирать легче, когда страх отступает, когда ты с ротой или батальоном в атаку поднимаешься, когда товарищей десятки и сотни бок о бок с тобой бегут на врага и солнечный блик играет на кончике твоего штыка. А вот когда ты один и некому ни поддержать, ни доброго слова сказать, ни куска хлеба протянуть, тут уж не до храбрости. А когда на тебе еще и ответственность за жизнь маленького десятилетнего беззащитного человечка, тогда…

Дед Архип еще утром увидел, как на аэродром пришел весь залепленный снегом вездеход. И из него вылезли несколько солдат и унтер с черной окантовкой на погонах. Потом уже старик догадался, что это саперы… А на улице, где стояла техника и где с советских времен остались столбы от агитационных плакатов, плакатов по технике безопасности и стенды с различными сведениями по устройству техники или основной конструкции самолетов, собрались немцы: и свои техники с аэродрома и прибывшие саперы. Повесили они откуда-то раздобытый плакат с изображением советского самолета и стали что-то обсуждать. И, как понял Архип, обсуждали они, как транспортировать самолет и за какое место его зацепить. И как утяжелить ему хвост, чтобы при транспортировке он не кувыркнулся мотором вниз. И понял старик, что саперов вызвали не просто так. Кое-каких немецких слов за эти месяцы Архип нахватался и догадался, что самолет, если не удастся его притащить, надо будет взорвать.

Вот тогда-то и вспомнил старик про партизан, про трубки бензопровода, которые они искали и которые он им передал. А они ведь для самолета искали трубки, для авиационного двигателя. Вот такая простая мысль пришла старику в голову. И снова он вспомнил простую душевную девушку, с которой разговаривал в лесу, и думал, как она, такая вот хрупкая, воюет в лесах. И опасности повсюду, а она партизанит. Ей бы замуж и детишек нарожать. Да и не хлипкая, не слабая она. Очень даже сильная, рассудительная, крепкая девка.

Старик продолжил чистить снег, дорожки и ступени и все поглядывал на кроны деревьев ближайшего леса. А когда солнце закатилось за лес, когда на аэродром опустились сумерки, он вернулся к себе в комнату, запер дверь и подозвал внучка.

— Вот что, Ванюшка! Тебе я сейчас такое скажу, что ты выполнить должен. Многое от тебя зависит, Ванюшка. Ты помнишь учителя вашего, Семена Матвеевича?

— Конечно, он меня в октябрята принимал! — с гордостью заявил Ваня.

Да, добралось тогда октябрятское движение и до их села, когда приехал молодой учитель из Пружан. С гордостью Ванюшка нацепил на грудь звездочку. Повторял все главные призывы октябрят. «Только тех, кто любит труд, октябрятами зовут!» И старательно помогал и по дому, и старикам в их селе. И теперь дед Архип понял, что так и можно убедить мальчика помочь. Он смышленый, крепкий, храбрый мальчишка. Да и окрестности все знает. А что насчет диких зверей, так нет их нынче в белорусских лесах. Ушел зверь на восток от войны.

— Ты же знаешь, Ваня, что враги захватили нашу страну, знаешь, что весь народ сражается с фашистами и скоро придут сюда и прогонят их с нашей земли, и снова будет работать школа, и ты будешь с гордостью рассказывать, как помог нашей Красной армии.

— Я помогу? — Глазенки мальчика широко раскрылись.

Ванюшка зачитывался книжками Аркадия Гайдара, Архип знал это. Он запоем читал «Чука и Гека», «Судьбу барабанщика», «Р.В.С.», «Военную тайну». И вот сейчас ему предстояло сделать то, поступить так, как поступали герои этих книжек. Страшно было Архипу, но он понимал, что иначе нельзя. Он ведь ответственен сейчас за жизнь и судьбу мальчика. А рано или поздно тот совершит необдуманный поступок, и его отправят туда, куда немцы отправили многих. В какие-то лагеря, говорят, или на работы. Да только не возвращается оттуда никто. А тут свои. И люди свои, и леса. Хватит под немцем ходить.

— Ты сейчас возьмешь краюху хлеба, — тихо заговорил старик, глядя мальчишке в глаза, — сунешь ее за пазуху и пойдешь через лес к железнодорожному мосту. Там за мостом на другом берегу есть старое паровозное депо. Найдешь там людей, партизан и расскажешь им, что немцы готовятся захватить советский самолет, который сел в лесу. Понял меня?

— Ух, дедушка! — восхитился мальчишка. — Прямо к партизанам? Ты, значит, разведчик советских партизан здесь? А я думал, что ты с немцами дружишь, и сердился на тебя.

Дед Архип отвернулся, чтобы скрыть от мальчишки навернувшиеся на глаза слезы. Он-то думал, что мальчик замкнулся, стал неразговорчивым из-за страха, а может, и от недоедания, может, он голодал так, хоть дедушка и старался ему сунуть лишний раз свой кусок. А оказалось, что он просто терял уважение мальчика, который вырос на героических подвигах своих сверстников, описанных в книжках. Справившись с собой, старик снова стал инструктировать мальчика. Он говорил, а сердце сжималось от мысли, а что, если Ваня не найдет партизан. И тогда он добавил:

— Если не встретишь партизан, если они уже ушли в другие леса, то сюда не возвращайся. Иди в райцентр к тетке Пелагее. Помнишь ее дом?

— Помню, дедушка, только я лучше вернусь за тобой, я тебе здесь помогать буду. Тоже, как и ты, стану разведчиком!

— Нельзя, Ванюшка, больше нельзя здесь оставаться, ты это пойми! — строго заговорил дедушка. — Я тоже уйду следом за тобой. Встретимся у тетки Пелагеи. Ни в коем случае сюда не возвращайся, а то мы с тобой храбрых партизан подведем. Они ведь надеются на нас, верят нам. Дисциплина у нас с тобой должна быть партизанская!

Собрав внука, Архип снова вышел на улицу и взялся за лопату. Теперь он убирал снег у самого поста, который охранял прожектора у начала рулежной полосы. Дальше только колючая проволока, потом открытое пространство и лес. Ванюшке бы только до леса дойти, а там уже не опасно. И проволока здесь одно название. Проржавела, провисла, а местами и столбики повалились. Подгнили от времени.

Ваня появился, как и велел дедушка, через пятнадцать минут. Он обошел пост, а потом появился у самой проволоки, уже накинув на плечи и завязав узлом под подбородком простыню. На голову поверх шапки, как и научил дедушка, мальчик надел наволочку. Белье было не ахти каким белым, но все же делало Ваню почти незаметным на снегу. «Ничего, — успокаивал себя Архип, — мальчик дойдет. Он сильный, да и снега в декабре еще нападало не так много. Штаны он ему поверх валенок выпустил, значит, снег в валенки не попадет. Рукавицы меховые, не промокнут. А если руки и ноги в тепле, то не страшно. Доберется малыш, доберется, а там уже все будет в порядке. Зоя — девочка хорошая, она позаботится о Ванюшке. Главное, мне свое дело сделать. Очень хочется, чтобы потом, когда врага изгонят, когда Ваня снова пойдет в школу, чтобы в классе он рассказывал о своем дедушке. В своей октябрятской звездочке гордились дедушкой Архипом. Эх, ребятня… Живите счастливо в советской стране»…

Архип достал из кармана спичечный коробок и, раздвинув спички, еще раз посмотрел на две спрятанные под ними охотничьи термитные спички, которые не гасли даже на ветру. Сунув коробок назад, он, волоча лопату, побрел к ангару. Здесь стоял тягач, который завтра с утра должен был с саперами и ротой из охраны аэродрома отправиться к самолету. Под навесом поодаль несколько бочек с бензином для аварийного генератора. К старику на аэродроме уже все так привыкли, что перестали обращать на него внимание. То он лопатой соскребает снег, то метет метлой, то ковыряется в моторе трактора. Молчаливый, незаметный, он всегда был на глазах и все время был чем-то занят. Немцы, проходя мимо Архипа, благодушно похлопывали его по спине или плечу. Иногда угощали сигаретой. Он в ответ всегда молчал, и к этому тоже привыкли. Даже русские женщины, которых привезли, чтобы убирать помещения, стирать и готовить еду, и те привыкли к тому, что дед Архип всегда молчит. Наверное, многие считали его немым.

Немец часовой у запертого ангара что-то крикнул старику и засмеялся. Наверняка какую-то глупую шутку отпустил. Архип, не обращая внимания на немца, принялся чистить снег вокруг тягача, который завтра отправится за самолетом. Наверное, это не было секретом ни для кого на аэродроме, и действия старика были вполне объяснимы. Часовой перестал обращать на Архипа внимание и принялся приплясывать, топая замерзшими ногами. Потом он увидел одну из женщин, которая вышла во двор вешать выстиранное постельное белье. В ее адрес он тоже отпустил, видать пошлую, шутку, потому что ржал он, довольный собой, почти минуту. Архип вычистил пространство вокруг тягача и стал расчищать дорожку к составленным под навесом бочкам с горючим. Несколько раз он украдкой оглядывался на часового, но тот болтал с другим немцем, который вышел с кухни вылить ведро с помоями.

Вот и бочки, уже совсем близко… И тут немец что-то закричал, и довольно грозно. Архипу пришлось обернуться. Часовой сорвал плеча винтовку и, держа ее двумя руками, делал красноречивые движения стволом, как будто отгоняя русского от бочек. Архип стиснул зубы, жалея, что у него при себе нет пистолета. Или гранаты. Бросил бы ее сейчас в бочки, и дело сделано. Напасть на часового? Вон он детина какой. Да и староват уже Архип для рукопашных схваток, не справиться ему сейчас с немецким солдатом. Это вам не 1914 год. Тогда Архип смело шел в штыковую и не раз вгонял штык трехлинейки во врага. И прикладом справно бил. Лихим он был солдатом тогда. Но это все тридцать лет назад, а сейчас больные суставы, плохо гнущееся колено и головокружение, если резко встаешь или поворачиваешься. Какая уж тут рукопашная.

Старик отошел от бочек и продолжил чистить снег возле тягача. А потом дорожку от тягача к кирпичной «горке» для осмотра днища автомобилей. Отставив лопату, Архип выпрямился, вытирая лоб. Что же делать, что делать? Послышались шаги, и к тягачу подошел немецкий унтер-офицер в одном кителе и без фуражки. Он открыл дверь и, не залезая в кабину, стал рыться под сиденьем. Архип смотрел на немца с ненавистью, задыхаясь от собственной беспомощности. Он увидел, как унтер достал из-под сиденья бутылку шнапса, поставил его на подножку и стал искать еще что-то. Ясно, в казарме намечается попойка. Старик споткнулся обо что-то и, опустив глаза, увидел кирпич, который свалился со стопки, сложенной у стены. Кирпич упал недавно и не успел вмерзнуть в снег. Немец оглянулся на русского старика и поманил к себе пальцем:

— Komm zu mir, geh zu mir… [2]

Архип почувствовал, как забилось в груди сердце. Вот оно! Он поднял кирпич, бросив лопату, и, держа руку за спиной, пошел к унтеру. Тот что-то ворчал, роясь под сиденьем, и тогда Архип размахнулся и ударил немца по затылку, вложив в этот удар всю свою ненависть и злость на фашистов. Унтер стукнулся лбом о железо и, сразу обмякнув, сполз по ступеньке вниз. Архип подхватил его и уложил на снег. Он хорошо видел, что ключ торчит в замке зажигания, как и всегда. Старик торопливо расстегнул кобру на поясе немца, вытащил пистолет и сунул за отворот своего полушубка. Затем быстро взобрался в кабину тягача и покосился на часового. Тот пока ничего не заметил и старательно смотрел в другую сторону, изображая образцовое несение службы в присутствии унтер-офицера. Но когда Архип завел мотор тягача, солдат резко повернулся и уставился на машину. Он за гусеницами еще не видел лежащего унтера и понятия не имел, можно ли заводить машину, был ли приказ что-то проверять в моторе, разрешал ли кто старику это делать.

Солдат все же пошел к тягачу, хмуро заглядывая через стекло на старика и на всякий случай снимая с плеча винтовку. «Если я сейчас включу скорость, он сразу выстрелит», — понял Архип и вытащил из-за пазухи пистолет. Немец подошел и показал рукой, чтобы русский открыл дверь. Архип, соглашаясь с ним, покивал и, держа пистолет на коленях стволом в сторону двери, левой рукой открыл ее. Часовой не успел ничего понять. Раздался выстрел, и немец рухнул на снег. Положив пистолет рядом на сиденье, Архип включил первую передачу, и тягач дернулся и покатил вперед прямо на бочки под навесом. Он проехал метров двадцать, все набирая скорость, когда стали слышны крики. Архип улыбнулся. Он давно уже не улыбался, потому что ему нечему было радоваться в жизни. А теперь повод был, да еще какой. Крики, паника, никто ничего не понимает. А сейчас случится еще такое, от чего паника только усилится. Архипом овладел такой азарт, какого он не испытывал со времен своей молодости. «Они не станут стрелять, пока я не врезался, они стрелять не станут, — думал старик. — Да и потом тоже».

Арматура мощной лебедки, укрепленной в передней части корпуса тягача, врезалась в бочки. Старик услышал скрежет, с которым рвется тонкий металл, ощутил запах бензина. Тягач разбросал бочки, распорол нескольким из них бока, а потом подмял под себя столб навеса и выскочил на пустырь к самой колючей проволоке. Навес рухнул на бочки. Архип остановил тягач и буквально вывалился из него на снег. «Сейчас я подожгу, а потом на тягаче уеду в лес, и им не на чем меня будет догонять», — со злорадством подумал Архип, падая. Но тут острая боль пронзила его бедро. Он вскрикнул, хотел вскочить, но жуткая боль заставила его снова упасть на снег. Старик понял, что или сломал ногу, или вывихнул ее в бедре. Темная полоса бензина тянулась от развороченного навеса следом за тягачом. К навесу уже бежали люди, он видел много солдат, кто-то был с винтовкой. Несколько офицеров выскочили на улицу даже без шинелей. И тогда Архип достал спички. Превозмогая боль, от которой в глазах темнело, он непослушными пальцами достал термитную спичку, рассыпав остальные. Чиркнул ее о коробок, и огонь отразился в его глазах. От серы на кончике спички разгорелся термитный состав, он искрился и шипел с брызгами, медленно передвигаясь по деревянной палочке. Архип бросил спичку в темную дорожку впитавшегося в снег бензина и попытался откатиться в сторону.

Синим пламенем дорожка побежала к изуродованному навесу и бочкам, старик стонал и отползал назад, понимая, что ему не взобраться в тягач, не тронуться на нем с места, он просто отползал от огня. И у самого забора Архип лег на бок лицом к немцам и достал пистолет унтер-офицера. Сначала огонь охватил всю кучу металла и дерева, в которую превратился навес, а потом… Все взорвалось с таким грохотом, с такой яркой вспышкой, будто вспыхнуло новое солнце. В воздух взлетели изуродованные бочки и какой-то хлам. В лицо пахнуло нестерпимым жаром, аж кожа затрещала на лице, а в ноздри ударил запах горящего бензина и паленого волоса. Архип слышал крики немцев, стрельбу. Дышать было нечем, но старик все же поднял пистолет и выстрелил в сторону фигур, которые бегали вокруг огня. Он выстрелил еще и еще и даже, кажется, в кого-то попал. А потом что-то ударило его в грудь, прямо напротив сердца. Архип даже не почувствовал боли, просто как-то сразу остановилось дыхание, безвольно упала на колени поднятая рука с пистолетом… «Ванюшка», — хотел прошептать Архип, но губы уже стали чужими, безжизненными.

…Зарево от взорвавшегося бензина поднялось выше леса. Лещенко, стоявший перед мотором самолета на самодельном стеллаже, повернул голову. Бурсак, протягивая Николаю гаечный ключ, постучал его по руке.

— Где это так рвануло? — спросил Лещенко. — Слушай, а это не в стороне того самого аэродрома, а?

— Может быть, и там, — тихо ответил Сенька. — Ничего себе. Это что же там такое случилось? Самолет при посадке взорвался? Или кроме нас тут еще партизаны орудуют в лесах?

Канунников и Седов стояли возле бронетранспортера, который пришлось поставить так, чтобы фарами светить на самолет и помогать инженерам чинить двигатель. Они тоже обернулись в сторону зарева. Сашка поморщился от яркого света и отвернулся, чтобы в глазах перестали плясать «зайчики».

— Жалко, что мы к этому не имеем отношения, а так хочется нанести врагу такой урон, чтобы ему надолго запомнилось.

— Если останетесь здесь, в тылу, то у вас будет такая возможность, — ответил летчик. — У немцев тылы растянуты, они пытаются маневрировать, потому что сопротивление Красной армии нарастает. Наши часто контратакуют, и блицкрига у фашистов уже не получается.

— Чего не получается? — не понял Канунников.

— Блицкриг — это у них понятие такое, план такой у них был, чтобы сокрушить нашу армию за месяц и взять Москву. Не думали, сволочи, что до зимы тут завязнут! Просчитались гансы и фрицы! Не на тех напали. Мы вам не Франция, не Бельгия и не Чехословакия. Так что, Саша, вам и карты в руки. Тут по тылам можно такой шорох навести, что вам наше командование не только спасибо скажет, а в ножки поклонится.

— Ты думаешь? — удивился Канунников.

— Уверен, — кивнул летчик. — Знаю. У нас много частей в окружение попадало в первые месяцы. Выходили с боями. А раз с боями, значит, на себя фронтовые части оттягивали, на штабы нападали, тыловые части, связь нарушали. Я слышал, как кое-кто из генералов говорил, что система нужна, что большая польза от действия таких групп в тылах. Только бы согласованно надо, чтобы с фронтом заодно, в единых планах. При мне генерал Жуков такое говорил. И немцам под Ельней летом так дали, что они долго опомниться не могли. Вот от него я и слышал тогда, когда он приезжал к нам в штаб армии.

— Слушай, а как там Москва сейчас? — осторожно спросил Канунников.

— Москва? — Седов помолчал, а потом как-то грустно улыбнулся. — Да я там не был уже года три. Как-то с Севера летом, когда в отпуск ехал, был в столице проездом. А вот от ребят слышал, что трудное время пришлось столице пережить, ведь эвакуировали все, что могли, но правительство осталось и Сталин остался в Москве. Фашисты подошли очень близко, многим паникерам казалось, что скоро конец всему, а 7 ноября знаешь, что произошло? В жизни не поверишь! На Красной площади перед Мавзолеем прошел военный парад Красной армии, посвященный годовщине Великой Октябрьской революции. И это в тот момент, когда враг стоял буквально у ворот столицы. Тяжелое время было, три линии обороны выстроили, готовились к городским боям. На самых опасных направлениях стянули все силы авиации, подошли дивизии из Сибири и Средней Азии, с Дальнего Востока. А совсем недавно, пятого декабря началось наше контрнаступление. Громят врага наши дивизии, гонят от Москвы! Так-то вот, лейтенант. Стоит Москва и будет стоять. Никому не дано сокрушить ни нашей столицы, ни нашей страны, ни нашего народа. Верить в это надо и сражаться надо так, чтобы внести свой вклад в общее дело. А Москва в баррикадах и противотанковых «ежах», сваренных из рельсов. Работает Москва, метро снова работает, и концертные залы тоже.

— Вот это да! — восхищенно сказал Канунников. — Значит, не зря все, не зря мы на Родину рвались из Польши! Ну, держись теперь, фашист! Мы тут такое ему в тылу устроим, что икаться будет до самого Берлина.

Саша Канунников не знал, да и не мог знать всей обстановки в стране в первые месяцы войны. Еще там, в Польше, осенью обнадежило сообщение радиста, с которым им посчастливилось наладить связь. Москва не сдана, Москва стоит! Да, к осени 1941 года немецкие войска вплотную подошли к Москве. Операция «Тайфун», начатая в конце сентября, должна была привести к падению советской столицы. К середине октября враг взял Вязьму и Брянск, окружив часть наших войск. Линия фронта стремительно приближалась к столице, и в Москве было тревожно.

16 октября 1941 года стал одним из самых тяжелых дней для москвичей. Часть партийных руководителей и учреждений начала эвакуацию в Куйбышев. По городу поползли слухи, распускаемые паникерами, о скорой сдаче Москвы. Некоторые предприятия закрывались, работникам перестали выдавать зарплату, в магазинах начались перебои с продуктами. На вокзалах скопились толпы людей, пытавшихся уехать на восток. В городе начались случаи мародерства, стали возникать стихийные митинги возле правительственных зданий, где люди пытались узнать истинное положение на фронте и угрозу городу. Однако уже через несколько дней власти взяли ситуацию под контроль: было объявлено осадное положение, введен комендантский час, усилена охрана порядка.

Несмотря на присутствие панических настроений у некоторой части населения, большинство москвичей оставалось на своих местах. Сотни тысяч человек (в основном женщины и подростки) рыли противотанковые рвы, устанавливали баррикады, сооружали укрепления на подступах к городу. На улицах появились «ежи» и мешки с песком, правительственные здания и промышленные предприятия маскировались под жилые кварталы, чтобы сбить с толку немецких летчиков. Фабрики и заводы работали круглосуточно, выпуская оружие и боеприпасы. Метро частично закрылось, некоторые станции готовились к подрыву на случай прорыва немцев. Театры и кинотеатры прекратили работу, но радио продолжало вещать, передавая сводки Совинформбюро и поддерживая дух горожан.

Лейтенанта действительно поразил тот факт, что, несмотря на близость фронта, Сталин принял решение провести традиционный парад в честь годовщины Октябрьской революции. Это был мощный психологический удар по врагу: войска прямо с парада уходили на передовую. В параде участвовали представители частей, которые в этот момент находились на позициях. Речь Сталина: «Пусть вдохновляет вас мужественный образ наших великих предков!» — вселяла уверенность в победе.

Это были тяжелые месяцы, но стойкость наших солдат привела к тому, что к началу декабря немецкие войска выдохлись. Морозы, достигшие –30 °C, проблемы со снабжением и упорное сопротивление советских частей остановили вермахт в 25–30 км от Москвы. А 5–6 декабря 1941 года Красная армия перешла в контрнаступление. Удар был неожиданным для немцев, которые считали, что у Советского Союза нет резервов. Войска трех фронтов: Западного, Калининского и Юго-Западного отбросили врага на 100–250 км от столицы.

Первые известия о победе вызвали ликование. Люди, месяцами жившие в страхе от бомбежек и возможной оккупации, теперь с надеждой слушали сводки о продвижении советских войск. В магазинах появились продукты, город постепенно возвращался к мирной жизни. Да, радость омрачалась осознанием потерь: тысячи москвичей погибли на фронте, многие семьи получали похоронки. Город еще долго оставался на военном положении, но главное было ясно — Москва выстояла. Для партизан, так долго оторванных от Родины, эти известия были важнее всего. Красная армия все так же сильна, столица выстояла. А контрнаступление в декабре 1941-го не только спасло город, но и стало первым крупным поражением вермахта во Второй мировой войне, развеяв миф о его непобедимости.

Сверху спрыгнул Лещенко и махнул рукой.

— Павел, принимай работу! Заводи свой примус!

Седов оживился и бросился к самолету. Инженеры, улыбаясь, хлопали его по плечам. Им и самим не верилось, что в лесных условиях они смогли починить современный истребитель, чтобы тот смог взлететь и вернуться на свой аэродром через линию фронта. Канунников тоже волновался, но его задачей была охрана, и он старался больше смотреть по сторонам, а не на самолет. В целях безопасности, чтобы не привлекать внимания, фары бронетранспортера пришлось потушить.

Летчик взобрался по самодельной конструкции в кабину, и инженеры оттащили в сторону стеллаж, собранный недавно из тонких стволов деревьев. Махнув рукой, Седов крикнул: «От винта!» — и все отошли подальше от самолета, с волнением ожидая, что получится. Винт с гулом начал проворачиваться, мотор дважды чихнул, выпустив струю черного дыма. Все быстрее вращение винта, и вот мотор взревел и заработал на ровных оборотах. Все получилось — топливо исправно поступало в мотор. Седов поднял руку в перчатке, а Канунников подбежал к самолету и закричал:

— Давай, улетай, Павел! Удачи тебе и привет нашим от партизан! Москве привет!

И вот самолет покатился по заснеженной земле. Летчик чуть развернул машину, чтобы впереди было открытое пространство без деревьев и кустарника. Заранее, еще в светлое время суток он примерно прикинул направление взлета и теперь, используя ориентиры, уверенно развернул машину. Покачиваясь и чуть подпрыгивая на неровностях, И‑16 покатился по полю, все набирая скорость. Еще немного, и самолет оторвался от земли, и три восторженных голоса на опушке закричали: «Ура!» Самолет сделал круг над лесом, а затем повернул на восток. Ровный гул мотора стал удаляться, и тут инженеры насторожились. Да и Канунников понял, что случилось что-то неладное. Самолет вдруг перестал набирать высоту, звук мотора изменился, как будто стал прерывистым, а потом И‑16 резко стал терять высоту и исчез где-то за лесом.

Вызов в Ставку не был неожиданным для генерала Жукова: наступление в целом развивалось успешно, гитлеровцев гнали от Москвы, но до Георгия Константиновича стала доходить информация, что Верховный задумался о том, почему же в самом начале войны все складывалось не так успешно, раз Красная армия может наступать. В чем причина? Или в ком? Такая постановка вопроса была в стиле Сталина, и многих генералов и маршалов прошибал пот, когда Сталин так ставил вопрос и внимательно смотрел своими желтоватыми тигриными глазами. Свое мнение о причинах неудач в самом начале войны у Жукова было, но изложить его в Кремле пока не представилось возможности. И сегодня он решил использовать случай, чтобы ответить на некоторое вопросы. Только не стоило перегибать палку и вываливать все причины, которые он мог бы назвать. Сейчас не то время, сейчас нужно учитывать ошибки и использовать приобретенный летом и осенью сорок первого года опыт, а не заниматься самобичеванием, не искать и клеймить виноватых. Тем более что виновата система подготовки армии, ее командиров, стратегическая концепция, доктрина государства в области обороны, а не люди, которые в нее были вовлечены. И Жуков взял с собой в Кремль начальника разведотдела фронта полковника Корнеева.

Сталин сразу принял Жукова, как только ему доложили, что прибыл командующий Западным фронтом. Георгия Константиновича удивило, что в кабинете и приемной Верховного не было больше никого. Ни представителей Генштаба, ни представителей Ставки. Сталин был один. И тогда до Жукова дошло, что он не ошибся в оценке ситуации. Сталин хотел разобраться сам в создавшемся положении, причинах и выслушивал всех, кому доверял. Жукову он доверял.

— Я перечитал, товарищ Жуков, вашу аналитическую справку, которую вы подавали в начале июля этого года. Через месяц после начала войны, — сразу же заговорил Сталин, прохаживаясь по кабинету и держа в руке потухшую трубку. — Почему через месяц, а не сразу же, не в первые дни войны?

— Тогда надо было армию спасать и врага останавливать, товарищ Сталин, а не справки писать, — в своей обычной манере ответил Жуков.

— Из вашей записки я понял, что внезапное нападение двадцать второго июня гитлеровской Германии застало советскую военную разведку неподготовленной к работе в условиях войны. И поэтому с первых дней ей пришлось действовать вопреки планам, разработанным до начала боевых операций, что, безусловно, сказалось на деятельности всех ее подразделений, особенно войсковой разведки. Так?

— Я считаю, товарищ Сталин, что было бы неправильно говорить, что руководство Разведуправления до начала войны ничего не предпринимало для того, чтобы повысить готовность военной разведки, в том числе и разведотделов военных округов. Еще двадцать пятого февраля сорок первого года начальник Разведуправления генерал-лейтенант Голиков направил директиву начальникам разведотделов приграничных военных округов и отдельных армий о приведении их подразделений в мобилизационную готовность к десятому мая сорок первого года. А перед этим в феврале были проведены сборы начальников разведотделов военных округов и армий для налаживания деятельности в период перехода с мирного на военное время.

— Кто проводил эти сборы? — неожиданно осведомился Сталин.

Верховный внимательно посмотрел на Корнеева, видимо, прекрасно зная, кто прибыл в Ставку вместе с Жуковым, и оценил предусмотрительность командующего фронтом. Предусмотрительность и прекрасное понимание текущего момента. Важность сосредоточения сил и резервов не только на физическом поле боя. Полковник отчетливо щелкнул каблуками сапог и доложил:

— Сборами, товарищ Сталин, руководил лично начальник 7-го отдела Разведуправления, это отдел приграничной разведки, полковник Виноградов. Как участник этих сборов, могу сообщить, что в результате был выдвинут ряд конкретных предложений по повышению боевой готовности разведки в условиях современной войны и, в частности, войны с Германией.

— Мне доложили, что предлагалось предпринять по итогам сборов, — кивнул Сталин и, подойдя к своему рабочему столу, взял лист бумаги и стал зачитывать выдержки:

— Например, предлагалось развернуть разведотделы округов и армий по штатам военного времени, полностью обеспечить их техникой, необходимой экипировкой. После окончания сборов руководство Разведуправления предложило начальнику Генерального штаба РККА Жукову план мероприятий по созданию в приграничных военных округах тайных баз с запасом оружия, боеприпасов и иного военного имущества иностранного образца и резервных агентурных сетей на своей территории на глубину 100–150 километров на случай возможного отступления Красной армии от государственной границы. Я правильно осведомлен, товарищ Жуков? Вы в то время были полностью готовы к предстоящей войне с германской армией?

Жуков напрягся. Он даже уловил движение глаз Корнеева, когда тот бросил взгляд на командующего, не понимая, куда клонит Сталин и чем все это сейчас закончится. Закончиться могло по-разному, по мнению Жукова. Георгий Константинович знал Сталина и трезво мог оценивать обстановку на фронте. В этой ситуации Верховный не стал бы пилить сук, на котором он сидел. Сейчас Жуков ему был нужен, и, скорее всего, Сталин хотел понять, кто помешал Жукову выполнить все то, что планировалось перед войной по линии военной разведки. Кто и почему. Или тому были объективные причины.

— Все правильно, товарищ Сталин. Вас правильно информировали, — подтвердил Жуков. — Данный план я как начальник Генштаба утвердил в мае сорок первого года. Согласно данному плану с двадцать четвертого мая текущего года агентурная разведка западных приграничных военных округов и армий должна быть ориентирована на работу по Германии. Кроме того, все десять полков воздушной разведки западных приграничных округов незамедлительно стали пополняться квалифицированным летным составом и новыми самолетами СБ. Комплектование предполагалось завершить к первому июля текущего года. То же касалось и доукомплектования кадрами шестнадцати радиодивизионов ОСНАЗ. В ночь на двадцать второе июня в Разведуправлении проводились штабные учения. Отрабатывались вопросы организации разведки при возможном нападении Германии. Все эти мероприятия запоздали и поэтому не были выполнены в полном объеме. Я докладывал, товарищ Сталин, в том числе и письменно, что необходимо менять концепцию подготовки командирских кадров в средних и высших учебных заведениях, а также в академиях РККА. Мы не успели искоренить господствовавшее мнение о том, что будущая война будет вестись наступательными операциями на территории противника. У наших командиров не хватило подготовки в вопросах организации боя при организации отступательных операций.

— Вы что скажете, товарищ Корнеев? — неожиданно повернулся к полковнику Сталин.

— С началом войны, товарищ Сталин, разведотделы фронтов и армий, как и разведотдел Западного фронта, при координации действий Разведуправлением Генерального штаба РККА развернули работу по налаживанию разведывательной работы в новых условиях. Мы максимально активизировали работу по подбору и подготовке разведчиков для работы в тылу противника. С первых дней велась работа по поиску лиц со связями в оккупированных немцами районах.

Корнеев говорил уверенно и толково. Жуков знал, что полковник в этом разговоре со Сталиным не подведет. Всегда чувствуется, когда человек владеет только поверхностно информацией или основательно. Корнеев рассказывал, как создавались школы по подготовке командиров групп, радистов, разведчиков. Он не говорил о трудностях, о том, что зачастую преподавателей от слушателей отличало только служебное положение. Ведь, по сути, ни теоретической, ни тем более практической подготовки все они не имели. Он рассказывал, как подбирались добровольцы из числа знающих радиодело моряков Совторгфлота, Главсевморпути, Гражданского воздушного флота, членов Осоавиахима. В сложившейся ситуации нужна была массовость, это понимали все. Обучение продолжалось в зависимости от степени военной и общеобразовательной подготовки, а также длительности предполагаемого использования будущего разведчика в тылу немцев — от нескольких дней до нескольких месяцев. Дольше всех готовили радистов. Они досконально изучали рации «Белка» и должны были уметь передавать с помощью ключа и принимать на слух 100–120 знаков в минуту. Для достижения таких нормативов требовалось несколько месяцев упорной работы. Корнеев отметил, что недостатка в желающих стать разведчиками не было.

— Как проводилась переброска разведывательных групп в тыл врага? — спросил Сталин, снова продемонстрировав глубокое знание вопроса.

— Приходилось ориентироваться по ситуации, товарищ Сталин, — ответил Жуков. — Мы перебрасывали и отдельных разведчиков, и целые партизанские отряды, и небольшие группы. В первые месяцы войны заброска проводилась в основном пешим способом в разрывы между наступающими немецкими подразделениями и частями. Многих организаторов подпольных групп и партизанских отрядов со средствами связи и запасами боеприпасов, оружия и продовольствия оставляли на направлениях, по которым двигались немецкие войска.

— Подбирать кадры и формировать группы приходилось буквально накануне захвата противниками населенного пункта из числа местных жителей, товарищ Сталин, — добавил Корнеев. — Мы наскоро составляли легенды, придавали радиста, а чаще всего радистку, снабженных паспортом и военным билетом с освобождением от военной службы. Оговаривали связь, ставили задачи по разведке или диверсиям и оставляли до прихода немцев. Через несколько дней, а иногда и часов такие разведывательные и диверсионные группы и одиночки оказывались в тылу врага и приступали к работе.

— А что вы скажете, товарищ Жуков, и вы, товарищ Корнеев, по поводу тех красноармейцев и командиров, которые оказались в тылу врага в результате окружения, тех, кто пытается выходить на соединение с частями Красной армии?

— Как правило, у нас нет связи с такими группами и отдельными красноармейцами. Отступающие части имеют радиостанции и выходят на связь. Боеспособные подразделения и части прорываются к нам, товарищ Сталин. Отдельные бойцы, по нашим сведениям, чаще всего присоединяются к партизанским отрядам и воюют в тылу. Если у партизанского отряда есть с нами связь, мы ведем учет бойцов. Но большая часть партизан связи не имеет.

— Вот на это вам надо обратить внимание, товарищ Жуков, и вам, товарищ Корнеев. Все эти красноармейцы и командиры, вырываясь из окружения, уже показали себя хорошими подготовленными бойцами, они владеют обстановкой. Им надо помочь. Ведь нет необходимости забрасывать их в тыл к врагу, они уже там.

Когда Жуков и Корнеев ушли, Сталин вернулся к своему столу и нажал кнопку на телефоне внутренней связи.

— Вы подготовили мне информацию по полковнику Корнееву? — спросил он.

— Так точно, товарищ Сталин, — ответил уверенный голос. — Тарас Федотович Корнеев с августа тридцать восьмого по апрель тридцать девятого года прошел переподготовку на КУКС [3] при Академии Генштаба РККА, затем был назначен начальником разведотдела штаба округа. В декабре тридцать девятого года полковник Корнеев переведен в 5-е разведывательное управление Красной армии, а затем назначен начальником 6-го отдела — пограничная разведка. В октябре сорокового года зачислен слушателем в Академию Генерального штаба Красной армии имени К. Е. Ворошилова. Двадцать седьмого июля сорок первого года полковник Корнеев был выпущен из академии и назначен начальником разведотдела штаба Западного фронта.

— Это все? — Сталин уловил заминку в речи своего помощника.

— Я хотел еще добавить, товарищ Сталин. Эта информация свежая и до некоторой степени субъективная. Она составлена по отзывам высшего командного состава и лично товарища Жукова. Полковник Корнеев выдвигает идеи такого направления, как радиоразведка. Ему совместно с другими видами разведки удалось вскрыть созданные немцами ударные группировки для наступления на Москву в самые драматические дни октября этого года. Многие товарищи считают, что наш успех, который мы наблюдаем при проведении контрнаступления под Москвой, в том числе обусловлен и результатами радиоразведки, которую организовал товарищ Корнеев.

Капитан Романчук выслушал партизан и хмуро посмотрел в ту сторону, где скрылся самолет Седова.

— Это что же, получается, что мы столько сил потратили, а он так и не улетел? Что за чертовщина там могла еще приключиться, а?

— Сейчас этого сказать нельзя, — так же хмуро глядя на лес, ответил Лещенко. — На земле мы проверяли все: напряжение поступало, бензин подавался. Да и тяги двигателя хватило, чтобы поднять машину в воздух. Без проблем поднять.

— Надо искать, а о причинах потом думать будем, — вставил Канунников. — Немцы могли засечь взлет. Что делать, если их поисковые группы тоже отправятся в лес? С одной стороны, они леса боятся, не зная наших сил. Но, с другой стороны, ведь не дураки же они. Небось уже поняли, что мы почему-то помогали взлету самолета. Значит, это важно, значит, и они приложат усилия, чтобы его найти. Могут и не сами, а поднять все подразделения полиции. Могут переодеть полицаев в гражданскую одежду и под видом партизан тоже искать самолет. Седов осторожен теперь, но ведь и его могут обмануть.

— Черт, у нас такой инструмент в руках, а использовать его в полную силу мы не сможем. — Романчук похлопал бронетранспортер по холодному боку. — Нам бы под видом немцев лес прочесать. А у нас толком немецкого языка никто не знает, да и формы немецкой нет. И лошади устали. Ладно, поступим вот как! Сороку я все равно оставил там, в доме лесника, начальником гарнизона. Там и Зоя, если что, она девушка боевая. Ты, Саша, с Семеном верхами вперед. Пробивайтесь через лес в том направлении, куда улетел и где предположительно мог сесть Седов. Мы с Игорем на санях попробуем взять западнее. Помнится, там какие-то лесные и проселочные дороги были.

Романчук полез за пазуху и достал карту, которую им оставил летчик. Партизаны забрались в кузов бронетранспортера и, включив фонарик, найденный в хозяйстве немцев, склонились над картой.

— Да, вот так и попробуем с Игорем проехать на санях и обследовать вот этот квадрат. Ну, а ты, Николай, садись на бронетранспортер и двигайся восточнее прямо по целине. В лес не углубляйся. Больше смотри и слушай. Машина у тебя шумная, но если заслышишь звуки боя, то приезжай на подмогу.

Несколько минут ушло на то, чтобы разобрать патроны. В сани к пулемету бросили еще две коробки с лентами. Канунников и Бурсак добавили себе еще по три автоматных магазина. Первыми уехали верховые. Потом завел мотор бронетранспортера и тронулся, исчезнув в ночном лесу, Лещенко. Романчук подошел к Соколику и потрепал его по холке. Игорь добро улыбнулся отцу.

— Ничего, пусть пока порожняком идет. Я не устал, можем какое-то время идти за санями. Устанем, тогда уж сядем и поедем. Правда?

— Правда, сынок, — кивнул Романчук, с теплом глянув на юношу.

Вырос мальчик, вот уже и солдат, воюет. Кто бы мог подумать еще год назад, что все так повернется. «Не уберег, сынок, я тебя от войны. Да и не только тебя. И Света хлебнула, и Лиза натерпелась такого, что не всякое материнское сердце выдержит. А сколько еще всего впереди. Москву отстояли, но под фашистом половина европейской части страны. Нам еще воевать и воевать. А враг силен. Это вам не Хасан, не Халхин-Гол. И даже не финская. Немец под себя всю Европу подмял. Ему целые государства сдавались».

Романчук вел под уздцы лошадь, а сын с автоматом на изготовку шел следом за санями. Они шли уже около трех часов, то выезжая из леса, то снова скрываясь за деревьями. Ни запаха бензина, ни поломанных крон деревьев, ничего, что бы говорило об аварии самолета или просто о его посадке на поляне в лесу или на опушке. По своим подсчетам пограничник уже понимал, что они должны выйти к тому месту, где мог сесть самолет. Но это расчеты, а они сейчас ни на чем не основывались.

И тут фыркнула лошадь и затрясла головой. Романчук сразу остановил ее и прислушался. Точно, в воздухе появился еле заметный запах гари. Характерный и очень неприятный запах горящей мокрой древесины. Неужели нашли? Неужели это Седов жжет костер, чтобы согреться?

— Игорь, стой! — Романчук догнал сына и вместе с ним потянул на себя вожжи, останавливая Соколика. — Чувствуешь запах? Это могут быть и немцы, а может, и Седов. Место слишком открытое. Уведи сани вон туда, правее за бугор.

С этими словами пограничник снял с саней трофейный пулемет с заправленной лентой и двинулся туда, где, по его мнению, горел костер. Немецкий солдат появился впереди метрах в двадцати от Романчука. Немец опешил, вытаращив глаза на мужчину в гражданской одежде и с пулеметом в руках. Наверняка этот солдат, глянув на пулемет, решил, что их окружают партизаны большими силами и при пулеметах, естественно. Он заорал что-то по-немецки и бросился назад за деревья. Романчук упал на снег и отполз за толстую березу. Сзади затопали ноги, и командир быстро обернулся. Игорь бежал к отцу, снимая на ходу с плеча автомат. Романчук крикнул ему:

— Бери сани и уходи, уходи! Я прикрою, я догоню, Игорь!

Романчук очень боялся, что сын не послушается и останется с ним рядом. Делать этого нельзя — так они могут погибнуть оба. Но Игорь уже усвоил, что такое дисциплина, что такое приказ командира. Он замешкался всего на секунду, в глазах мелькнуло смятение, но тут же юноша пригнулся и, юркнув за разросшуюся черемуху, бросился назад к лошади. Романчук не стал выдвигать сошки пулемета, а просто положил ствол на пенек, пытаясь услышать, как себя ведут немцы, сколько их и не пытаются ли они обойти его сзади. Но немцы не стали обходить, они высыпали из-за деревьев, дергая затворы винтовок. Один, кажется, еще что-то жевал. Понятно, откуда взялся запах костра и мокрых дров.

Пограничник стиснул от злости зубы и дал длинную очередь по врагу, постепенно ведя ствол вправо и заваливаясь при этом на левый бок. Пулеметная очередь прошла по деревьям и кустарнику, как коса, срезая ветки на своем пути. Романчук успел заметить, что он свалил трех солдат, но ранил или убил, было непонятно. Немцы закричали, бросились искать укрытие. И пока не защелкали ответные выстрелы, партизан откатился вправо за кустарник, вскочил и, пригибаясь, бросился в сторону.

Совершить такой маневр скрытно не удалось. Пули попадали в стволы деревьев, рядом с партизаном взбивали фонтанчики снега. На голову сверху падали мелкие ветви и сухая хвоя. Романчук снова поднял пулемет и дал две короткие очереди в сторону немцев. Потом, подхватив приличного размера сук, бросил его влево от себя, чтобы зашатались ветки кустарника. Немцы мгновенно перенесли огонь своих винтовок на новую цель. Это дало возможность Романчуку прицелиться получше. Он открыл огонь по позиции немцев, стреляя то длинными, то короткими очередями. Кажется, удалось убить еще пару человек, и остальные солдаты принялись отползать назад, под защиту толстых стволов. Партизан снова перекатился вправо, к овражку, потом пополз и съехал вниз. Забросив пулемет на плечо, он побежал по колено в рыхлом снегу в сторону, где овраг выходил крыльями в лесную низинку. Если он не потерял ориентиры, то должен вскоре выйти на лесную дорогу или на опушку, где сможет догнать Игоря. Лишь бы сын не сглупил и не бросился на помощь отцу. «Черт, только не хватало погибнуть или попасться в руки немцев, — с ожесточением думал Петр Васильевич. — Только разжились картой, она сейчас у меня и может попасть к немцам, если окажусь у них в руках».

Немцы продолжали стрелять, но стреляли, они, скорее всего, просто по кустам, туда, где могли прятаться партизаны. Человек пять или шесть, по подсчетам Романчука, они потеряли. Это серьезные потери. Вряд ли гитлеровцы забрались в лес в большом количестве. Шуму было бы от них больше, да и дыма от костра было бы тоже больше. Скорее всего, это какие-нибудь егеря, разведгруппа численностью десять-пятнадцать человек. Нет, не кинутся они за мной как оголтелые. Они теперь притихнут, будут прислушиваться, присматриваться и только потом начнут очень осторожно обследовать местность вокруг. Вопрос, что немцы ищут в лесу, тоже имел очевидный ответ — самолет.

Романчук взмок, когда наконец выбрался из овражка и пошел между деревьями, где снега было намного меньше. Достав на ходу из-за пазухи карту, партизан попробовал представить, где он сейчас находится, и покачал головой. Вообще-то, недалеко от этого места, где они с сыном нарвались на немцев, в лес входила грунтовая дорога. Она указана на карте. А еще там указана лесопилка. Неосторожно! Встреча с немцами могла закончиться гораздо хуже.

…Канунников и Бурсак едва не попали в беду, когда неожиданно услышали на юге стрельбу. Сначала последовала длинная пулеметная очередь. Потом винтовочные выстрелы вперемешку с пулеметными очередями. Все это было очень похоже на бой. Удивляло только то, что не слышно автоматных очередей. Если в бой вступили Романчук с Игорем, то они стреляли бы и из пулемета, и из автомата, который был у юноши. Немцы, судя по всему, были вооружены винтовками.

Партизаны остановили лошадей и стали прислушиваться. А потом звуки боя сразу прекратились. Это наводило на неприятные мысли о том, что товарищи убиты или схвачены.

— Туда, — указал рукой лейтенант и, разворачивая лошадь, ударил ее пятками под бока, чтобы пустить рысью.

Сенька последовал за товарищем, и оба понеслись, насколько это было возможно, по краю лощинки в ту сторону, откуда недавно была слышна стрельба. И тут произошла неприятность. Лошадь под лейтенантом оступилась на краю низинки, и снег поехал вниз по склону. Не очень крутой склон, но когда ты сидишь на лошади без седла, то в такой ситуации удержаться на спине животного очень трудно. И Канунников слетел с коня, пытаясь удержаться за повод. В результате и он, и лошадь покатились по заснеженному склону вниз. Лейтенант успел понять, пока летел, что и с Бурсаком приключилась такая же неприятность. В голове в этот момент была только одна мысль: только бы его не придавило лошадью товарища.

Шум сползающего снега, крик, ржание лошадей. Канунников, поняв, что сверху на него ничего не рухнуло, поднялся, пытаясь вытряхнуть снег из-за воротника куртки, и стал искать шапку. Бурсак поднимался чуть левее, кряхтя и ругаясь. На ноги он поднялся легко, значит, ничего не сломал. Теперь лейтенанта беспокоили лошади. Только бы они не пострадали! Оба животных легко поднялись, тряся гривами и фыркая.

— Ну, ничего себе приключение! — отряхиваясь от снега, сказал Бурсак и посмотрел наверх. — Вроде и не высоко, но когда ты летишь вниз вместе с лошадью, то как-то становится страшновато.

— Ничего, переживем, — нехотя отозвался Канунников. — Главное, мы целы и лошади целы. Давай теперь выбираться отсюда. Двигаться вверх, мне кажется, смысла нет. А вот вдоль склона пройти можно попробовать. Может, выберемся отсюда. Странно, что больше не стреляют. Если ребята оторвались, то их должны преследовать. А так непонятно — короткий стрелковый бой, и все. И ни звука больше!

— Не хочется думать об этом, Саша, но если они погибли?

— Кто? — Канунников подошел к своей лошади, потрепал по гриве и взялся за повод. — Мы даже не знаем, с кем был бой. Романчук с Игорем попались или Лещенко на бронетранспортере влип в историю. Мотор мог заглохнуть, и Лещенко стал отстреливаться от немцев. Вот и ответ. Но, пошла, пошла!

Сашка стал тянуть лошадь под уздцы, заставляя выбираться из снега, но та упиралась и не хотела идти ни в какую. Бурсак последовал его примеру, но и его животное категорически отказывалось идти. Было понятно, что лошади устали, они были голодными и со вчерашнего дня ничего не ели. И вокруг, естественно, ни травы, ни стога сена. Партизаны переглянулись. Никто не знал, что делать. Наверное, лошадям нужно дать отдохнуть.

— Вот что, Сенька, — Канунников отпустил повод. — Оставайся с лошадьми, охраняй их, а я пойду на звуки выстрелов. Я все-таки боюсь, что кто-то из наших попал в беду.

— А ты уверен, что стреляли неподалеку? — усмехнулся Бурсак. — Сейчас тихо, звук мог распространиться на расстояние километров в десять. Ты и за три часа это расстояние по снегу не пройдешь.

— Черт, вот ведь угораздило! — Канунников со злостью пнул ком снега и принялся ходить взад-вперед. — Хуже не придумаешь.

— Слушай, а может, это и не наши, — попытался спокойно говорить Бурсак. — Ты же сам утверждал, что в этих лесах должны быть партизаны, что немцы не просто так засылали провокаторов и предателей. Может, партизаны на немцев напали и перебили всех? Наверное, нам надо учиться выдержке, лейтенант. Это совсем другая война, это не на линии фронта. Как ты думаешь?

— Не знаю, — помотал головой Сашка. — Может, ты и прав. Там ведь тоже, на передовой да в окопах стрельбы разной много. На каждый выстрел кидаться не будешь. И позиции нельзя покидать без приказа командира. И у нас с тобой приказ искать самолет. Ладно, давай нервы в сторону. Может, костер разжечь?

Лошади стояли смирно. Они пытались пощипать тонкие березовые веточки, но потом оставили эти попытки и стали собирать губами снег под ногами. Партизаны набрали сухих веток, наломали палок потолще с поваленных деревьев. Через несколько минут составленные шалашиком прутья и наломанные ветки занялись огнем и жарко разгорелись. Партизаны наломали еще и еловых веток и уселись на них, как на подстилку, защищающую от холодной земли и снега. В лесу было тихо, но от этого на душе не становилось менее тревожно. На войне тишина пугает порой больше, чем шум боя. Хотелось есть. От тепла и усталости начинало клонить в сон.

— Сеня, ты подремли немного, а я покараулю. Потом поменяемся, — предложил Канунников и встал.

Походив вокруг, он остановился так, чтобы спиной чувствовать тепло костра, инапряг слух. Пока тихо… Сашка прислушивался к тому, что происходит в лесу, стараясь не пропустить ни звука, ни шороха, и вдруг понял, что думает о Зое, о Светлане. Как они там, спокойно ли в той части леса, в доме лесника? Хорошо, что Романчук вернулся. Теперь ясно, что женщины с Сорокой добрались благополучно. «Какие они разные, — думал Саша. Он пытался осуждать себя, что в такое время думает о девушках, но потом перестал. — Если война способна запретить думать о женщине, о любви, о прекрасном, если она способна убить чувство прекрасного, то грош цена человеку, кто этому поддался. Нет, надо сопротивляться и любить вопреки войне, вопреки всему. А почему я думаю про любовь? — Сашка смутился своим мыслям. — Нет, все правильно. Я просто присматриваюсь к Светлане. Сначала мне думалось, что она слабая и я ее жалею, а теперь у меня другие мысли… А Зоя? А Зое, кажется, нравится Игорь, хоть он и моложе ее. Боевой парень, хороший сын у нашего командира».

…А Зоя в этот момент тоже смотрела на лес вокруг, прислушивалась к шорохам и скрипу деревьев, а думала она и о Саше, и об Игоре, и вообще обо всех. Тревожно было на душе у девушки. Наступали сумерки, но темнота леса не пугает. Она густая, но знакомая — как старый противник, чьи повадки изучены досконально. Зоя двигалась бесшумно, ступая так, чтобы снег не скрипел под ногами, чтобы не соскользнуть на корнях деревьев, не наступить на торчащую из-под снега сухую ветку. Она шла так же легко, как когда-то шла по лыжне.

Тело помнит. Раньше ее дыхание ровным ритмом отсчитывало метры дистанции. Теперь оно глубже, медленнее, — чтобы не дрогнула рука, если придется стрелять.

Винтовка не спортивная, не отлаженная до идеала. Но она послушна. Винтовка привычнее, она чем-то напоминает спортивное оружие. С автоматом все не так, и Зое удобнее было держать в руках именно винтовку. Девушка знает ее вес, чувствует каждый зазубренный край на деревянном прикладе — следы боев, падений, бегств. В чьих руках она побывала, в каких боях, в кого из нее стреляли? Теперь не важно — это ведь просто инструмент в твоих руках.

Из домика лесника доносятся приглушенные звуки. Там не спят, там кроме капитана Сороки те, кто не умеет стрелять. Елизавета — жена командира, Светлана. Они смотрят на нее с надеждой, потому что она быстрее, точнее, хладнокровнее их. Они слышали рассказы мужчин о том, как Зоя умеет себя вести в бою. Когда-то ее фото висело на Доске почета в спортзале, а теперь она — их щит. Зоя остановилась и прислушалась.

Тишина. Но девушка знает — это обманное впечатление. Война не молчит, она притаилась, как зверь в засаде. В памяти всплывают другие ночи. Ночи в вагоне, когда ее везли вместе с другими схваченными людьми в концлагерь. И ночь побега. А еще она хорошо помнила гул моторов в небе, черные силуэты на фоне горящих домов, крики. И выстрелы. Она помнила и свои выстрелы. Все до единого. Нет, не те, которые были сделаны на тренировках или на соревнованиях. Первая пуля, выпущенная не в мишень, а в живого человека. Тогда Зоя не дрогнула. Она просто сработала. Как на тренировке. Правда, никто не знает, что после у Зои тряслись руки. Сейчас — нет, сейчас уже руки у нее не будут трястись, девушка это знает точно.

Зоя медленно обходила периметр, проверяя тени. Если придут, то она встретит их первой и не промахнется. Тренировки, резкий выдох перед выстрелом, мишени, которые казались тогда главными врагами. Смешно. Настоящие враги не стоят на месте, не отмечены красными кругами. Они приходят без предупреждения, сжигают дома, убивают без разбора. Легкий ветерок шевелил ее непослушные, выбившиеся из-под шапки неухоженные волосы. На мгновение Зоя закрыла глаза, вдыхая запах хвои и морозного снега. «Когда-нибудь лес снова будет просто лесом, — подумала она. — И по нему можно будет идти и смеяться беззаботно вместе с подругами или… с парнем». Но не сегодня. Сегодня она часовой. И пока ее глаза следят за темнотой, а пальцы лежат на спусковом крючке, товарищи в доме могут спать, просто отдыхать. Это очень нужно и важно, потому что человеческий организм не всесилен.

Сухая ветка треснула совсем недалеко, и Зоя мгновенно опустилась на одно колено и подняла винтовку. Ее глаза забегали по сугробам, по кустам, по стволам деревьев, пытаясь уловить признаки движения. Нервы были напряжены как струна. Неужели фашисты выследили? Но тут снова треснула ветка и какой-то невнятный голос то ли застонал, то ли всхлипнул. Зое показалось, что голос женский, тонкий и какой-то жалобный.

Опустив винтовку, Зоя поспешила к крайним деревьям, к той дорожке, которая вела на поляну со стогами сена, заготовленного еще лесником. И через несколько шагов девушка увидела маленькое тело, накрытое простыней, как саваном. Она увидела ребенка, потому что простыня сползла набок, она была порвана в двух местах, а мальчик стонал, что-то просил или кого-то звал и пытался встать.

— Эй, ты кто такой? — Прислонив винтовку к дереву, Зоя подошла к ребенку ближе. — Да откуда ты взялся-то?

Девушка так перепугалась за мальчика, так испугалась, что где-то недалеко еще большая беда, что чуть было не бросила винтовку. Но в последний момент она все же вспомнила про оружие, перекинула ремень через плечо и приподняла мальчика, попыталась поставить его на ноги. Это был ребенок лет десяти. Черные круги вокруг глаз и белое бескровное лицо. Зоя сунула пальцы мальчику за воротник и почувствовал ледяной холод. Этот ребенок замерз до предела. Как он еще не лег и не умер от холода.

Зоя поднатужилась и взяла мальчика на руки. Она с трудом донесла его до ступеней, усадила и крикнула в дверь:

— Скорее! Помогите!

К порогу выбежали все. И Сорока с автоматом, и Елизавета, и Светлана. Все с изумлением уставились на найденыша, а потом поспешно затащили его в дом, стали раздевать. Особист толкнул назад Зою, когда она попыталась снова отправиться на пост.

— Останься, — коротко приказал он и кивнул на мальчишку: — Поможешь!

Быстро одевшись, Сорока с автоматом вышел на улицу и стал обходить местность вокруг, рассматривая следы. Потом он нашел след мальчика и прошел по нему метров двести. Было понятно, что ребенок часто падал, иногда передвигался на четвереньках, не в силах подняться. Поднимался он там, где мог ухватиться за ветки деревьев. Сколько прошел и откуда появился этот мальчик, было совершенно непонятно.

Через два часа Сорока вернулся и снова отправил на пост Зою, а сам остался с женщинами и стал расспрашивать про мальчика: как назвался, откуда и куда шел, что было при себе?

— Да ничего он не говорил, — всплеснула руками Елизавета. — Еле отогрели, он аж плакать начал от боли, когда руки и ноги от холода стали отходить в горячей воде. Он скорее бредил, чем что-то рассказывал. А при себе ничего у него не было. Вон его вещи лежат на печке, сушатся.

Сорока подошел к вещам. Обычная деревенская простая одежда. Все латаное-перелатаное. Свитер не по росту и весь в дырах, рубашонка, перешитая из взрослой, носки деревенской вязки, штанов двое, да только все слишком тонкие для зимы. Пальто драное, во внутреннем кармане крошки хлеба. Шапка кроличья с вылезшим мехом, вязаные варежки насквозь мокрые.

— А это что? — спросил Сорока, подняв с пола порванную простыню. — С ним была?

— На нем, — сказала Елизавета. — Ты же помнишь, как его Зоя принесла. Не знаю, зачем простыня. Она завязана была у него на шее. Может, в рыцарей играл, как плащ надел да в лесу заблудился?

— Это маскхалат у него был, — вдруг дошло до особиста. — Он простыню надел, чтобы на снегу его было не видно. Он откуда-то сбежал. Смышленый малец! Пусть поспит, а потом уж поговорим с ним.

Женщины думали, что, согревшись и поев, мальчик проспит весь день, но он проснулся через четыре часа, вскочил на лавке, которую подвинули ближе к печке, и испуганно вжался спиной в стенку. Он явно ничего не помнил: и как шел из последних сил, и как его нашли, как отогревали и кормили.

— Ну, чего вскинулся? — мягко заговорила Елизавета. — Поспал бы еще. Еле ведь пришел, идти уже не смог.

— Где я, вы кто? — выпалил мальчик по-взрослому. — Вы в лесу живете?

— Ну, раз ты по лесу шел, то в лесу нас и нашел, — кивнул Сорока. — А откуда же ты будешь, малец?

— Нет, сначала вы скажите! — упрямо настаивал мальчик. — Кто вы такие?

— Мы партизаны, мальчик, — уверенно ответила за всех Елизавета.

Женщина сразу поняла, что упрямец не станет разговаривать, пока не добьется своего. Без здорового упрямства мальчик бы не выдержал тех приключений, которые выпали на его долю в чащобе зимнего леса. И это упрямство надо уважать. Елизавета вопросительно посмотрела на Сороку, и тот еле заметно, соглашаясь, кивнул ей.

— Партизаны, — повторила женщина и указала на особиста. — Олег Гаврилович вот — командир Красной армии, капитан. Меня Елизаветой зовут, я жена тоже командира Красной армии, пограничника. А Зоя, которая тебя привела сюда, спортсменка. Она оказалась на оккупированной фашистами территории, когда ездила на соревнования. А Светлана — моя дочь. Она была в плену у врагов, и мы ее освободили все вместе. И у нас есть еще военные в отряде, командиры. А теперь ты нам расскажи, кто ты и как очутился в лесу так далеко от жилья. Ты же чуть не замерз. Хорошо, что тебя Зоя увидела!

И тут мальчик сразу сник, вспомнив все, что с ним произошло. Партизаны придвинулись к нему ближе, и тогда он стал рассказывать. И про себя, и про маму и бабушку. И про деда Архипа. Тут все переглянулись, потому что про деда Архипа знали в отряде, ведь это он помог достать на аэродроме трубку и шланг для бензопровода, чтобы советский летчик мог на своем самолете улететь через линию фронта. А оказалось вот как! Оказывается, беда случилась! Мальчик ничего не видел, он добрался уже до леса и оттуда увидел огонь, как взрывались бочки с горючим, оттуда услышал стрельбу.

Ваня понимал, что стрельба и взрывы на аэродроме звучат не просто так. Он даже в глубине души понимал, что все это сделал его дедушка, что дедушка, скорее всего, погиб. Но ненависть к фашистам в юном сердечке была столь высока, что он пустился выполнять последний наказ деда Архипа, понимая всю его важность. Он не хотел, чтобы гибель самого близкого и последнего из близких людей была напрасной. Что делать, дети в военную пору взрослеют очень рано.

Елизавета обняла мальчика и стала шептать ему утешительные слова, но Ваня высвободился из ее рук, шмыгнул носом, вытер слезы и заявил гордо, что он не маленький, что он теперь тоже партизан.

— Ну ладно, с этим вопросом мы потом разберемся, — задумчиво сказал Сорока. — Главное, что ты пришел к нам, главное, что дедушка Архип не зря на тебя надежды возлагал. Ты правильно пришел. Это нам нужна была помощь, это мы спасли советского летчика и теперь, благодаря вам с дедушкой, отправили его назад к своим. Ты молодец, Ваня! Только вот куда ты шел-то, здесь же ни жилья, ничего нет в этой глухомани?

— Я в Ивацевичи шел, к тетке Пелагее, и заблудился. А потом запах дыма почувствовал и решил, что он из трубы, значит, дом есть и печка топится. Вот и пошел к дому.

— Молодец. — Сорока погладил мальчика по волосам и, увидев, что женщины принялись готовить еду для малыша, отвел его к печке, усадил на табурет и стал расспрашивать: — А что за тетка у тебя в Ивацевичах живет? Она кто?

— Она мамина родственница, — неуверенно проговорил Ваня. — Я не знаю, как назвать. Дедушка говорил, но я не запомнил. До войны еще мы с мамой к ней приезжали в гости. Тетка Пелагея очень вкусные пирожки печет. С ягодой лесной, а еще когда с грибами.

— А она одна живет или с семьей?

— Одна. Она на железной дороге работает, а мужа у нее во время аварии убило. Давно.

— А где тетка Пелагея живет? В каком доме? Где много квартир или в таком вот доме со своим садом и огородом?

— Такой, только не деревянный, а кирпичный. — Мальчишка говорил все увереннее и почти не шмыгал носом. Слезы на его глазах подсохли. — Там недалеко от станции несколько таких домов стоят одинаковых. Тетка рассказывала, что им железная дорога дома строила. Для своих работников. Смешно, да? Как это железная дорога может дома строить, она же не живая!

— Скажи еще вот что, Ваня, — попросил Сорока, — а ты немцев видел по дороге, когда в Ивацевичи пробирался?

— Нет, не видел. Я никого не видел. Боялся только волков, но их тоже не было. Самолет видел.

— Что? Самолет? — удивился Сорока и переглянулся с насторожившимися женщинами. — Какой самолет, где? Он в лесу стоял?

— Нет, самолеты в лесу не стоят, — улыбнулся мальчишка. — Они по небу летают. И этот летел, только он, наверное, сломался и искал, где садиться.

— Ну-ка, подробнее, — попросил Сорока, который не мог даже представить, что мальчик столько дней один бродил по лесу. Ведь самолет несколько дней стоял в лесу, пока партизаны не спасли летчика, не исправили повреждение. И сегодня он должен был взлететь.

— Светло еще было, — сказал мальчик грустно, как будто заново переживал свои приключения. — Я устал и сел под деревом, где ветра нет. А потом услышал, как он летит. Он прямо надо мной пролетел. Низко, и я даже звезды на его крыльях видел. Только я сначала слышал, как у него мотор работает, а потом уже не слышал. Так он за деревьями и исчез. И звука мотора я больше не слышал.

Сорока нахмурился. Если верить мальчишке, то получается, что в лесу сел еще один самолет. Или что починить самолет Седова не удалось и он взлетел и снова сел. А знает об этом Романчук, инженеры? Может, они думают, что летчик благополучно взлетел и уже у своих за линией фронта, а он все еще в этих лесах с важной информацией для командования. Особист вскочил, бросился к стене, где на гвозде висело его пальто, но тут же замер. А куда идти, в какую сторону? Следы наверняка уже замело. Да и мальчишка мог плутать, не обязательно он шел все время по прямой. Нет, места, где Ваня видел самолет, не найти. Надо дождаться командира с ребятами и все им рассказать. А если Седов ранен, а если немцы? Черт, все равно ведь бесполезно куда-то бежать. Только разойдешься со своими в чащобе.

Но тут в голову особисту пришла и другая мысль. А если ребята так и не вернутся? Если все погибли в схватке с врагами? И как быть тогда: оставаться здесь с тремя женщинами и ребенком в этой глуши, без связи, без пищи? Или начинать партизанить самому? Но самолет, летчик? Скорее всего, ему уже не помочь, потому что пройдет время. А может быть, идти на восток? Нет, глупость, решил Сорока, это он уже понял. Не дойти с женщинами и ребенком. В Ивацевичи отправиться к тетке Вани? Ваню они так спасут, а вот такая орава на шею одинокой женщине сядет? Да и жива ли она? Многое могло произойти за время, пока Ваня не видел свою родственницу. Сорока сжал голову руками, вцепился пальцами в волосы и стал думать, пытаясь отогнать отчаянные мысли. «Только бы вернулись, только бы все были живы, — подумал Сорока. — Одному мне не справиться!»

…Лещенко тоже думал о женщинах, о том, как они там. Романчук с Игорем вернулись и сказали, что все в тепле в доме и следов немцев в том районе нет, да и глушь там неимоверная. Ничего, выдержат. Главное сейчас — это самолет, разведданные, аппаратура. Надо искать Седова, пока его не нашли немцы. Они могли видеть самолет над лесом, могли выслать поисковую группу. Недавно Лещенко как будто слышал далекую стрельбу. Но из-за шума мотора бронетранспортера мог и спутать, не расслышать.

Инженер остановил машину и, поднявшись в кузове в полный рост, осмотрелся. Местность была относительно ровная. Лес становился то гуще, то реже. Овражки и низинки чередовались, часто пересекались ручьями, виднелись озерца, покрытые льдом и снегом, из которого торчали камыши. Наверняка и болота есть, и не хотелось бы угодить со всего размаху в болото на этой тяжелой машине. Главное, еще и направление держать. Солнце сместилось на запад, значит, надо забирать немного влево, чтобы держаться восточного направления. «Эх, встретить бы Седова, а потом вот так вот на колесах и гусеницах прямо до своих докатить, — подумалось Николаю. — Но нет, нельзя так думать. Ребят оставлять, женщин? Это я что-то стал размышлять и мечтать, как наш особист Сорока. Воевать надо там, где находишься, куда судьба забросила. Родину защищают везде, такой вот закон у нас теперь!»

Спустившись к рулю, он снова тронул машину с места и прибавил газу, воспользовавшись тем, что местность перед ним стала более открытой. И все-таки рев мотора бронетранспортера сыграл с ним злую шутку. Лещенко не расслышал звук мотоциклетных моторов. Он увидел немцев впереди среди деревьев и резво свернул в чащу. Но крутой поворот не получился. Единственный шанс избежать столкновения с врагом был упущен. Ровный участок оказался небольшой ямой, занесенной снегом, и через несколько секунд передние колеса бронетранспортера ухнули вниз. Машина буквально повисла передней частью, рессорами на краю ямы. Мотор взревел, но гусеницы только зарывались под кормой бронетранспортера в еще не промерзшую до конца землю. Лещенко включил заднюю передачу, но все было безрезультатно. Гусеницы перепахивали землю, рвали корни деревьев, но сдвинуть тяжелую машину с места не смогли.

Лещенко понял, что потерял много времени, что ревом мотора, наоборот, привлек внимание врагов и теперь ему оставалось только сражаться. Он быстро поднялся с места водителя и перебрался в кузов к бронещитку. Немцы были уже близко. Лавируя между деревьями, борясь с заносами, по лесу неслись четыре мотоцикла с колясками, на которых восседали по два автоматчика. На двух мотоциклах были укреплены ручные пулеметы. Видимо, враги решили, что встретились в лесу с другой разведывательной группой, и теперь решили обменяться информацией о партизанах и вообще обстановке в лесах.

— Будет вам обмен мнением! — прорычал инженер и рывком дернул рукоятку затвора.

Получилось так, что, пытаясь выбраться из ямы, он потерял время и теперь подпустил гитлеровцев на расстояние не менее пятидесяти метров. А это расстояние пистолетного выстрела. Для пулемета же с такой дикой скорострельностью, как у MG‑34, это самая эффективная стрельба на поражение групповых целей. И Лещенко, прижав приклад к плечу, со злостью стиснув зубы, нажал на спусковой крючок. Пулемет забился в его руках, как кровожадное чудовище, жаждущее крови и плоти. Даже на расстоянии в несколько десятков метров Лещенко видел, как пули рвут шинели немецких солдат, рвут металл мотоциклов, опрокидывают их в снег. И как по этому снегу, мгновенно пропитавшемуся бензином и кровью, взлетают фонтаны от врезавшихся в снег пуль.

Первые два мотоцикла вместе с экипажами Лещенко буквально изрешетил. Два других попытались резко развернуться и удрать, но партизан с легкостью двигал своим оружием на турели и бил, бил по врагу длинными очередями, наслаждаясь своей местью за свою страну, свой народ.

— Я вас не звал в эти леса, — кричал Лещенко и стрелял. — Подыхайте здесь! Все до единого!

Два других мотоцикла тоже не сумели удрать и теперь валялись на боку, все еще вращая в воздухе колесами. А рядом с ними, под ними лежали распростертые тела немецких автоматчиков. Лещенко перевел дух и глянул на лес в прорезь бронещитка. Там за деревьями он увидел еще пару мотоциклов и даже один грузовик. И тут же на его бронетранспортер обрушился шквал пуль. Они били в металл брони, в щиток, рикошетили с душераздирающим визгом, свистели над головой. Лещенко рычал и стрелял в ответ, надеясь на таком расстоянии метров в четыреста все же попасть во врага. Но лента мгновенно опустела.

Бросив взгляд под ноги, Николай стал искать полный ящик с пулеметной лентой. Но тут до него дошло, что у него нет времени на поиск, замену ленты. Немцы быстро преодолеют за это время расстояние от своего укрытия до завязшего в снегу бронетранспортера, а еще вернее, обойдут с боков за деревьями. Он не в состоянии вести круговую оборону, и значит, враг подкрадется и выстрелит в спину или бросит гранату в кузов, и тогда ему придет конец.

Лещенко подхватил с пола немецкий солдатский ранец с рыжим верхом, сунул в него еще один подсумок с полными магазинами и через заднюю дверь выскочил на снег. Он побежал так, чтобы между немцами и им был все время корпус бронетранспортера. Еще несколько десятков метров, и можно будет уже не опасаться выстрелов в спину — он будет прикрыт стволами деревьев в этом густом лесу и бежать можно будет в полную силу. Хуже, если немцы кинутся его преследовать. «Нет, не кинутся, — с удовлетворением подумал инженер. — Они не знают, сколько нас здесь было, они в лесу чувствуют себя неуютно и не бросятся очертя голову в погоню. Они будут опасаться засады. Они действуют осторожно, осмотрительно. Они только что потеряли четыре мотоцикла и восьмерых солдат. Это нешуточные потери для подразделения. Командир будет осторожен. Максимум, что они смогут себе позволить, — обстрелять из всех видов оружия лес, надеясь, что какая-нибудь из пуль попадет в партизан. По крайней мере, заставит партизан отступить и уйти поглубже в лес».

Через несколько минут, убедившись, что никто больше не стреляет, Лещенко сориентировался по солнцу и повернул на юго-восток. Так у него оставался шанс встретиться с товарищами или найти самолет, который, судя по всему, снова пошел на вынужденную посадку. «Какая же чертовщина, — думал инженер. — Чего же мы проглядели, когда проверяли работу мотора?»

Павел Седов долго еще сидел в кабине самолета, чувствуя, как холодные снежинки падают ему на лицо. «Если сейчас самолет загорится, я просто не успею отстегнуться и вылезти из кабины», — подумал летчик и принюхался. Нет, со стороны приборной панели запаха горелой проводки или резины не чувствовалось. Может, причина в том, что открыт фонарь кабины? Советские летчики не любили во время полетов закрывать фонари кабины. Уж больно ненадежны были эти конструкции. Или просто слух такой прошел среди летчиков, что очень часто во время аварийной ситуации, когда тебя подбили, в воздухе не удастся отодвинуть фонарь и выброситься с парашютом. Слухи или правда — неизвестно, но фонари летчики не закрывали. И теперь Седову оставалось лишь расстегнуть замки привязных ремней.

Выбравшись из самолета и отстегнув ремни с парашютом, он снял меховую перчатку и достал из кобуры пистолет, загнал патрон в патронник и сунул оружие за отворот унта. «Так, теперь бы понять, где я и как далеко от населенных пунктов. Со своим взлетом в тылу врага я, конечно, много наделал шуму. Трудно такое не заметить. Хотя я даже на полтысячи метров не поднялся. Может, и не увидели меня наблюдатели». Летчик дошел до опушки и попробовал сломать тонкое высокое дерево, но, несмотря на усилия, дерево не ломалось. «Так, замаскировать машину не удастся, — понял Павел. — Торчит она тут не очень удачно, но и чистого поля на многие километры тоже нет. Моего «ишачка» увидит только тот, кто из этого же леса выйдет или из леса, который напротив. А тут метров шестьсот. Впереди возможная для взлета полоса почти с километр. Достаточно для взлета, но самолет надо как-то развернуть на сто восемьдесят градусов. И разобраться в неполадке бы неплохо. «Похлопав по груди, Седов проверил, на месте ли кассета с пленкой, и решил, что неплохо бы соорудить какой-нибудь шалаш, чтобы спрятаться от ветра и снегопада. Все-таки не оставляло предчувствие, что партизаны видели, что полет не задался с самого начала. Должны бы пойти на поиски самолета. Эти пойдут, эти в беде не оставят, решил летчик. Значит, шалаш надо делать в таком месте, откуда мне будет хорошо видно и самолет, и окружающее открытое пространство.

«Эх, топор надо было с собой возить», — с иронией подумал Седов и стал вспоминать наставления по выживанию. Не зря же он несколько лет прослужил в ледовой разведке и в отряде на Севморпути. Летчик походил по опушке недалеко от самолета, осматриваясь. Вот и место хорошее — раскидистая ель с лапами до самой земли. Кстати, под ее лапами и снега-то почти нет. Ель хорошо защищает от снега и дождя. А что еще он знает про ель? А то, что в отличие от других хвойных, и прежде всего от сосны, у ели ломкая, хрупкая древесина. А значит, можно и без топора суметь наломать еловых лап. С топором, кстати, опаснее. Его стук зимой по лесу разносится далеко, что привлечет внимание.

«А не дурака ли я валяю, — в который уже раз задавался вопросом Седов, бродя по опушке, подыскивая подходящие деревья и ломая еловые лапы. — Нет, не зря, — убеждал он себя. — Если появятся немцы, то будет слышен шум моторов. Я всегда успею уйти в лес, вообще покинуть этот район. Правда, могу снова попасть в руки полицаев. Эти приедут на санях или верхом на лошадях. И значит, без шума. Ну не все же тут предатели, что-то мне подсказывает, что это скорее исключение из правил и ребята перебили всех в округе полицаев. Если не всех, тогда я рискую попасться им. Но лучше все же пока не уходить с места посадки. Риск оправдан».

Через пару часов Седов согрелся от работы, но под раскидистой елью он устроил себе шикарный шалаш из еловых лап и с подстилкой из них же. Так что в шалаше можно было и сидеть и лежать, не боясь замерзнуть насмерть. Жаль, что нельзя развести костер, а то совсем было бы тепло. Меховые унты, шлемофон и меховая летная куртка помогали сохранять тепло. Седов, забравшись в шалаш, прикрыл глаза. Мысли сквозь дрему снова возвращались к происшествию, мозг пытался найти причину. Мотор захлебнулся внезапно — резко, предательски. Сначала просто дернулся, потом заглох. Павел Седов резко опустил нос «ястребка», пытаясь удержать скорость, но винт уже не вращался — мертвая тишина в кабине, только свист ветра в расчалках.

— Черт! — сквозь стиснутые зубы вырвалось у него.

Видели партизаны или нет, что снова приключилась беда с самолетом? Ведь он только взлетел! И‑16 не успел набрать высоты, и вот под крылом замелькали верхушки елей, заснеженные поляны. Где-то здесь должна быть речка, помнил Седов. Вдоль речки он мог не замеченным немецкими наблюдателями довольно далеко уйти на восток. Но это если лететь, а вот садиться на лед нельзя ни в коем случае. Декабрьский лед слабоват для посадки самолета. Но где эта речка? Лес внизу — белое безмолвие, однообразное, без ориентиров.

А потом удар. Шасси проломили наст, самолет клюнул носом, проскрежетал по снегу и замер. И все, тишина. Только глухой лес, ни дорог, ни следов. Только снег да черные стволы деревьев. Он жив, машину удалось посадить и не разбить ее о деревья или камни, но Седова больше беспокоило то, что немцы могли видеть падение. Значит, скоро будут здесь. И эта мысль прогоняла дрему, хотя летчик понимал, что нужно отдохнуть, набраться сил. У него с собой даже не было НЗ. Ни куска хлеба, вообще ничего. Хотя есть пистолет и граната. Но это годится только для того, чтобы подороже продать свою жизнь или застрелиться, чтобы не попасть в плен.

Ничего, уговаривал себя Павел, без паники. Ребята видели, они скоро будут здесь, и вместе мы что-нибудь придумаем. Главное, что винт не погнут, шасси не сломано. Что-то с мотором, но в одиночку не разобраться. Но главное — что делать, если партизаны не придут? Где их искать, куда уходить, если они не появятся, а придут немцы? Наверное, единственный правильный выход — двигаться на восток пешком к своим и донести фотопленку. Вот и весь план. Хорошо, когда есть четкий план и никаких других вариантов. Все решено, и от этого на душе спокойнее. Седов снова задремал. И в голове вяло появлялись мысли: «А если это немцы первыми найдут самолет? Как долго продержусь на морозе? До ночи? До утра?»

Он дремал и в то же время прислушивался к каждому шороху. Ветер шевелил ветви, где-то далеко треснула промерзшая древесина. Время тянулось мучительно долго. Сначала Седов ждал, что вот-вот услышит голоса — русскую речь, звуки шагов своих. Потом начал вслушиваться в каждый звук, представляя, что это не ветер, а осторожные звуки шагов врага. Он сжал пистолет: «Одного возьму с собой. Одного точно». Но лучше бы это оказались свои. Наконец чувство тревоги пересилило, эта ситуация совсем другая и требует другого опыта и других навыков. Это не воздушный бой. С каждой минутой становилось холоднее. С каждой минутой становилось страшнее, хотя Павел не хотел себе в этом признаваться. Где-то в лесу хрустнула ветка под ногой. Летчик замер.

— Эй! Ты где? — раздался знакомый голос. — Лейтенант!

Седов вытащил пистолет и стволом раздвинул еловые лапы. В сумерках, накрывавших лес, он узнал Николая Лещенко — одного из партизан, инженера, который помогал чинить самолет. Партизан стоял за крайними деревьями, не выходя на открытое место, и крутил головой, озираясь по сторонам.

— Я здесь! — попытался крикнуть летчик, но почувствовал, что голос сел от холода и из горла вырвался только сиплый тихий возглас, которого Лещенко даже не услышал.

Седов начал ворочаться, пытаясь выбраться из своего тесного шалаша, и только тогда Лещенко его услышал и поспешил к нему. У замерзшего летчика даже на душе потеплело, когда он увидел неподдельную радость в глазах инженера. И как же не радоваться, когда людям есть до тебя дело. Ведь выживать здесь в лесах непросто, тем более зимой. А они еще и ему помогают, буквально из кожи лезут. Как родному! «Нет, так нас не победить, — подумал летчик. — Едины мы все, всем народом будем сообща сражаться».

— Живой? — Николай обнял летчика, похлопал по спине. — Да ты замерз весь. Еще бы, столько сидеть на холоде. Тут никакой меховой тулуп не спасет. А ну-ка, мы тебя сейчас согревать будем!

— Растиранием? — рассмеялся Седов, глядя, как Лещенко торопливо снимает с плеч немецкий трофейный ранец.

— Обижаешь, браток! — Партизан осмотрелся по сторонам. — А ну-ка, давай еловых веток набросаем да на свету сядем. Больно уж в твоей берлоге темновато.

Седов, сидя рядом с Лещенко на еловых лапах, с удивлением и радостью увидел, как тот достает из ранца дюралевую фляжку, кусок сала, завернутый в целлофан, и краюшку черного хлеба. На колене штык-ножом он нарезал хлеб, потом настругал сало и, вытерев руки, стал отвинчивать крышечку фляжки.

— Ты где это все раздобыл? — улыбнулся Седов в предвкушении того, как организм примет алкоголь и как начнется его согревающее действие.

— Места надо знать! — нравоучительно ответил инженер. Поднеся фляжку к носу, он понюхал содержимое и добавил: — Совершил удачный обмен одного агрегата колесно-гусеничного на вот этот ранец. Правда, пришлось пострелять немного, да и агрегат застрял в белорусских лесах так, что его только танком вытаскивать. Пришлось топать на своих двоих. Ну, вот и дотопал. И, как мне кажется, вовремя. Давай, ты первый. Это водка. Самая настоящая русская водка.

Тепло быстро побежало по жилам, когда мужчины выпили водки и стали закусывать салом и хлебом. Говорить о том, что нет ничего лучше, чем вот так выпить в узком кругу на природе и закусить незамысловатой закуской, не хотелось. Не время и не место для таких разговоров. Да и смысла не было рассказывать о том, где Лещенко раздобыл такое богатство, вполне, кстати, уместное в данной ситуации. Жуя сало, инженер кивнул на самолет и сказал:

— Ну, давай, делись! Что стряслось, почему ты опять сел?

— Даже не знаю, что предположить. По симптомам все вроде просто. Сначала двигатель тянул нормально, а потом пара перебоев, во время которых мотор начинал глохнуть и снова набирал мощь, а потом погасли все приборы и он просто умер. Едва сел. Хорошо, что эту площадку увидел. «Ишачок» — это вам не У‑2. На нем спланировать очень трудно. Центровка не та! Так вот и произошло. Может, засорился бензопровод?

— Ты сказал, что приборы умерли, — напомнил Лещенко. — Значит, дело не в бензине, а в электроэнергии. Генератор во время полета перестал вырабатывать электроэнергию. Так получается.

— Аккумулятор сел? — предположил Седов.

— Аккумулятор тут ни при чем, — покачал головой инженер. — Все же произошло во время полета. А поскольку в момент запуска двигателя он крутил, я думаю, с ним все в порядке. Авиационные аккумуляторы вообще вещь надежная и вечная. У вас же там стоят кислотные двадцатичетырехвольтовые на пять ампер-часов. Единственное, что с ним может случиться со временем, это перемычка между банками окислится. Но у вас на аэродроме техники за такими вещами следят, я думаю. Так что… не совсем понятно, что произошло. Обломился провод высокого напряжения? Был перебит пулей, а потом обломился совсем? Надо дождаться утра и осмотреть. С крыла, я думаю, доберусь до электрооборудования. Лишь бы немцы не добрались до самолета раньше.

Летчик толкнул ногой трофейный ранец, и там отчетливо послышался металлический лязг. Лещенко рассмеялся и полез внутрь. Перед летчиком появился тот самый набор инструментов, который однажды уже помог починить самолет и теперь давал надежду помочь снова.

— Сберег?

— Ну, не скажу, что я прямо как чувствовал, что ты просто так не улетишь, — рассмеялся инженер. — Но в хозяйстве каждая железка полезна, тем более слесарная. Так что, несмотря на все, ты везучий, лейтенант. Еще днем мне казалось, что жить осталось несколько минут, а вот сижу тут, с тобой. Есть инструмент, что поесть и даже выпить. Что, давай еще по глотку?

Капитан Сорока в домике лесника ходил из угла в угол, размышляя. Он смотрел в окно на зимний лес, выходил постоять на ступенях дома и снова возвращался в дом. Романчук еще не вернулся, никто еще не вернулся, и решение Олегу Гавриловичу предстояло принимать самому. Привычка, точнее особенность службы, всегда формирует в человеке либо умение и стремление проявлять инициативу, либо безынициативность. Сорока был безынициативный.

Так получилось, что до начала войны Сорока служил в особом отделе заместителем начальника, а сам начальник привык принимать решение единолично, не советуясь ни с кем, кто был ниже его по должности. Хороший был начальник, умелый, талантливый оперативник и контрразведчик, но мирное время — это одно, а война — совершенно иное состояние, не только государства и армии, но и каждого человека, будь он на передовой или в тылу. И уж тем более в тылу врага. И то, что всегда, с первого дня, как они очутились вместе в Польше на нелегальном положении с Романчуком и его семьей, и впоследствии, как сформировался этот партизанский отряд, Сорока всегда стремился к тому, чтобы уговорить своих товарищей вернуться к более привычному образу жизни и службы. Он не был трусом, просто он не привык принимать решения. Просто считал единственно правильным вернуться к тому положению вещей, к которому он привык.

И вот белорусские леса, советская территория, оккупированная врагом. Это уже не чужая земля, не чужая страна. Но враг остался тот же, друзья с ним все те же, за исключением погибших. Да и задача стояла все та же, если говорить о категориях стратегических, — борьба с агрессором, освобождение своей земли и своего народа от оккупантов. И вот в такой трудный момент решение предстояло принимать самому капитану Сороке. Не доложить о своих соображениях, а именно принять решение. А от него зависела судьба и жизнь близких ему людей. А эти люди, с которыми он вырвался из Польши, стали ему близкими. Страшно было не умереть, не попасть в руки врага — страшно было подвести людей, которые от тебя зависели, которые надеялись на твою защиту, на твой ум и опыт. Страшно было сделать что-то, что приведет к смерти этих людей.

Пурга разыгралась такая, что в двух шагах ничего видно не было. И Сорока велел Зое вернуться в дом. В такую погоду ждать врага, вообще чужого человека в таком лесу глупо. Да и отдохнуть нужно девушке, согреться. Немного спустя он сам выйдет на пост, чтобы охранять дом и женщин, но сейчас нужно решение, его приказ и одобрение близких. Они должны понять его приказ, поверить в необходимость того, что он решил…

— Ну, как ты? — спросил Сорока, когда щеки у Зои порозовели. Девушка сидела у печки и пила травяной чай из высушенных сборов, которые остались висеть и в доме за печкой, и в сенях.

— Да хорошо все, Олег Гаврилович, согрелась уже, — улыбнулась Зоя. — Я же не неженка, я привычная. Спорт, он закаляет!

— Елизавета, Светлана, идите сюда, — позвал Сорока. — Поговорить надо, пока мальчонка опять уснул.

Женщины переглянулись. На лицах всех трех появилась тревога. Может, Сорока что-то знает и не говорил до сих пор, а теперь вот известит всех о чем-то страшном? Да вроде, когда Петр с Игорем приезжали, все хорошо было. И самолет нашли, и летчика. И немцев ни сном ни духом поблизости. Вчетвером они сидели у печки голова к голове, и особист заговорил:

— Вот что я хотел вам сказать, дорогие мои. Опасности я пока не вижу. И от наших ребят пока известий нет, но и рановато их иметь. Далеко ушли, небыстро в такую погоду передвигаться по лесам. С ними все хорошо будет, не об этом разговор веду. Мне об этом вот мальце с вами поговорить захотелось. Не место ему тут. И взрослому трудно, а ему десяток лет от роду.

— Так что ж, прогнать его, что ли? — удивилась и, как всегда, брякнула сгоряча Зоя.

— Не дури, девка, — улыбнулся особист. — Не о том речь веду. Кто ж дите в зимний лес выгонит! Но и с нами ему нельзя. А как бой, а как придется каждому из нас за оружие взяться, от врага отступать лесами, пешком да под пулями! А завел я этот разговор вот почему. Вот что надумал, пока ходил тут из угла в угол. Тут ведь не о сегодняшнем дне речь, я о будущем думаю. Как оно сложится еще, никто не знает. Ни здесь, ни там. А нам надо думать об этом. Может, не один месяц вот так по лесам воевать. И всяко может случиться, и нужда может всякая приключиться. Одним словом, задание тебе, боец Зоя Лунева.

— Мне? — Зоя оставила кружку, непонимающе глядя на особиста, потом на женщин. Она вытерла губы тыльной стороной руки, поправила волосы. — Я слушаю, товарищ капитан.

— Ваня про тетку сказал, которая живет в Ивацевичах. Пелагеей зовут, и он знает, где она живет. Его же дед Архип в Ивацевичи отправил. Да заблудился малец. — Голос особиста стал строгим. — Мальчика надо отвести в город. С теткой его познакомиться, поговорить с ней. Понять, как она настроена, что на душе у нее, на сердце. Война не завтра еще закончится, и нам знакомый человек, надежный человек в любом населенном пункте понадобится. Где пересидеть у нее, где про обстановку расспросить. Ну и много еще чего она полезного может нам сделать.

— Такую ораву на ее шею повесить? — Елизавета покачала головой. — Да будь она хоть ангел с крыльями, а все равно…

— Не спеши, Елизавета, — остановил женщину Сорока. — Я не хочу повторить все, как в Польше было с Агнешкой. Там другая ситуация, а здесь еще незнамо что. Не на постой просимся, а разведку производим. И к себе ее расположим тем, что мальчика сберегли вот, доставили в безопасное место. Пойми разницу! Нужный она нам человек в Ивацевичах. И когда заскочить кому-то, расспросить, переночевать, записочку оставить для друга. Мало ли что понадобится.

— Да, я поняла, Олег Гаврилович, — с готовностью поднялась Зоя.

— Тихо, тихо, торопыга. — Сорока поймал девушку за руку и снова усадил. — Утром пойдете. Ты главное усвой, девка, ты с ней по душам говорить должна. Ты не приказывать, не стыдить и не агитировать пришла. Сама постарайся понять, чем человек живет, какими надеждами, мечтами какими. Она, может, и душу тебе не откроет, так ты сама должна понять, почувствовать, что на душе у человека. Поймешь, что чуждая ты ей, нежелательна, так сразу и уходи. А если уж пригласит согреться с дороги, чаю попить, тут самое время прикоснуться к человеческой душе, поплакаться друг другу в жилетку.

— Мне надо что-то надеть такое, чтобы автомат под одеждой…

— А вот этого делать нельзя тебе, — грустно улыбнулся Сорока. — Ты девка с пацаненком, от тебя опасности никто не ждет. Бредете, ищете угла, пропитания, работы, может, родню ищете. А если обыскать вас решат, найдут автомат. Так вам и часа прожить не дадут. Тут же на обочине у въезда в город первый же патруль вас и расстреляет. И Ваню не пожалеют. Понимаешь это? А без оружия вас и заподозрить-то не в чем. Отсутствие оружия в этой ситуации для вас самое ценное и спасительное оружие, Зоя!

— Только бы Ваня согласился, — вдруг подала голос Светлана. — Вы ведь видели, как он за деда Архипа переживает, озлобился, как волчонок. Может упереться и не пойти.

Решив, что разговор следует отложить до утра, Сорока распорядился всем ложиться спать, а сам, тепло одевшись, вышел с автоматом на улицу. Пурга пургой, а безопасность превыше. Кто их знает, этих немцев или местных полицаев, может, они не боятся зимы и пурги.

Не прошло и часа с того момента, как особист принялся расхаживать вдоль деревьев, окаймлявших полянку, на которой был выстроен дом, когда ему показалось, что он слышит топот и даже изредка храп лошади. Самым сложным было понять, откуда доносятся эти звуки, если только они не мерещатся. И сразу Сорока сообразил, что звуки приносит ветер, значит, шум оттуда, откуда дует ветер. Он присел на колено у толстого ствола березы и, выставив ствол «шмайсера», стал всматриваться в белое марево пурги и вслушиваться в звуки зимнего ночного леса и тихое завывание ветра.

Капитан понял, что упустил важный момент. Опять сказалась нехватка опыта, а ведь ему сразу следовало, как только услышал подозрительные звуки, разбудить остальных. Эти звуки могли означать приближение людей, и не обязательно друзей. Теперь уже поздно бежать к дому, тем более что Сорока уже увидел лошадь, которую вел под уздцы человек в белом. Маскировочный белый халат? Эта мысль сжала все внутри ледяными тисками, и Сорока приготовился стрелять. Так маскироваться мог только враг. Но нажать на спусковой крючок он не успел. Сквозь вьюгу донесся голос:

— Есть, командир! Добрались! Уже дома…

Да это же Канунников, узнал особист лейтенанта. А следом ведет лошадь под уздцы Семен Бурсак. Он счастливо улыбнулся. Как же хорошо, когда все в сборе, как же здорово, когда командир в лагере. Тогда все просто и понятно.

— Эй, ребята! — закричал Сорока, выходя на открытое пространство. — Я здесь!

Оказалось, что это не белые маскировочные халаты. Просто и людей и лошадей облепило снегом. Романчук устало похлопал Сороку по плечу, спросил, как дела, и стал распоряжаться. Лошадей поставили в сарай, обтерев предварительно сеном их потные бока. В ясли каждой набросали сена. Соколик тащил не сани, а то, что от них осталось. Самодельная конструкция развалилась окончательно. Большим сюрпризом для Сороки оказалось и возвращение летчика. Особист кинулся было расспрашивать, что произошло, но летчик только отмахнулся.

— Потом, все потом…

Партизаны настолько вымотались, что никто не стал есть. Подскочившие с кроватей женщины бросились разогревать остатки картошки, но ребята только махали руками. Пить и спать! Все, нет больше сил ни на что! С трех кроватей, что имелись в доме, поснимали перины и матрацы, побросали их на пол. Женщины, подстелив под себя пальто, улеглись на голые кровати прямо на панцирные сетки, а мужчины, не раздеваясь, только разувшись, повалились на пол на матрацы. В доме было тепло и тихо. Романчук увидел спящего мальчика и удивленно посмотрел на Сороку. Тот у печки вполголоса коротко рассказал историю Ванюшки и все, что тот рассказал про деда Архипа. Потом он поделился своим планом насчет отправки мальчика в Ивацевичи вместе с Зоей. Но теперь, когда все вернулись, то не стоит рисковать девушкой и можно послать кого-то из мужчин.

— Нет, ты правильно сообразил, — возразил Романчук. — Зоя вызовет меньше подозрений. А любой мужчина призывного возраста сразу привлечет к себе внимание и немцев и полицаев. А в городе адресок нам пригодится. Тут ты прав. Иметь на всякий случай конспиративную квартиру надо. Ладно, утром поговорим с ними, а сейчас дай упасть. Ноги не держат, и глаза слипаются.

Мужчины уснули, а Елизавета еще долго сидела и смотрела на их лица. Исхудавшие, с ввалившимися глазами, заросшие бородами. Ведь с того дня, как они вырвались из Польши на немецком военном эшелоне, никто из мужчин не держал бритвы в руках. Только Игорь выделялся из всех гладкой юношеской кожей лица. Румянец играл на его впалых щеках, а над верхней губой уже пробивался пушок. Еще немного, и тоже потребует бритву, тоже станет, как и все мужчины, брить лицо и будет гордиться этим невероятно. Мужчины, мужчины…

Утром, еще до рассвета, Зоя с Ванюшей ушли в лес. Их одели потеплее, из старой заштопанной и с двумя заплатами наволочки сделали вещевой мешок, привязав к углам и горловине бечевки. Для видимости в мешок положили несвежее полотенце, на котором оставались хлебные крошки. Туда же положили и остатки хлеба из трофейного ранца Лещенко и кусок сала. Елизавета добавила две вареные картофелины. Романчук решил, что образ пары, которая идет искать родственников в Ивацевичи, вполне подходящий. Он еще раз проинструктировал и девушку и мальчика. Ваня оказался смышленым и понимал свою роль правильно. Надо хныкать и вызывать всячески жалость к себе у взрослых. Неважно, то ли это просто люди, то ли фашисты или полицаи.

Белые просторы, засыпанные снегом, казались безжизненными. Тишина леса после ночной пурги казалась удивительной. Среди заснеженных елей двигались две фигуры — девушка в старом потертом женском пальто и маленький мальчик, кутавшийся в слишком большую для него телогрейку.

Зоя шла впереди, пробивая путь сквозь сугробы или обходя их, если была такая возможность. Каждый шаг давался с трудом — снег был не очень глубокий, но после оттепели стал какой-то липкий. Иногда ноги проваливались по колено, и Зоя падала в снег, потом вставала, отряхивалась и прислушивалась. В душе тревога. Они не могли позволить себе идти по дорогам: там патрулировали немцы и полицаи. И Зоя снова повела Ваню к Ивацевичам через лес. Расстояние было небольшим, но зимой пройти его за световой день не удалось, и Зое с Ваней пришлось прошлую ночь ночевать в лесу у костра.

— Ты не отстаешь? — обернулась она к мальчику.

Ваня кивнул, но губы его дрожали. Он старался не плакать, но глаза были красными — деда убили всего три дня назад. Мальчик никак не мог смириться с этой потерей. Тетку Пелагею он знал, но дед Архип был самым близким для него человеком. После мамы, конечно, но мама умерла несколько лет назад, и он уже не плакал по ней, стал забывать.

— Скоро дойдем. — Зоя присела перед ним, поправила шарф на его шее. — Там тетя Пелагея будет. Она добрая? Ты же помнишь ее? Какая она?

Мальчик молча кивнул: «Она добрая, у нее дома всегда так вкусно пахнет».

Зоя вздохнула. Ей тоже хотелось есть, такое ощущение, что живот прилип к спине от голода. Но хлеб и сало она скормила Ване, иначе он замерзнет и вообще не дойдет. Если тетка Пелагея жива, то все будет хорошо. Она, скорее всего, возьмет Ваню к себе. Но если ее нет в городе, если она погибла? Они снова двинулись в путь, стараясь держаться леса и не выходить на открытое пространство. И наконец Зоя услышала гудок паровоза, потом увидела над лесом столб дыма из паровозной трубы. И вот показалось полотно железной дороги. Ну, кажется, дошли. Рельсы выведут к станции, а там уж Ваня вспомнит нужный дом, где много раз бывал.

Лесной массив кончился, и теперь к городу предстояло идти по открытому пространству. И самое неприятное было в том, что на дороге перед въездом в город стоял немецкий патруль. Немцы стояли, о чем-то разговаривая, и особенно, как показалось Зое, на русских внимания не обращали. Но активно проверкой занимались трое полицаев в черных шинелях со светлыми воротниками и отворотами на рукавах.

— Не бойся, Ванечка, — тихо сказала мальчику Зоя. — Они нам ничего плохого не сделают. Просто веди себя спокойно. Как я. Хорошо?

Ванюшка кивнул и позволил девушке взять себя за руку. Как маленького. Зоя вышла с мальчиком на дорогу, по которой в город и из города шли люди, ехали на телегах и санях, даже одна машина проехала, но немцы и полицаи перед ней вытянулись и отдали честь. «Наверняка какое-то немецкое начальство», — подумала Зоя. Они шли за несколькими женщинами и стариком. Зоя старалась говорить тихо, чтобы ее слышал только Ваня. Ей все казалось, что мальчик напряжен, что он нервничает. Еще бы, враги убили его дедушку, а он должен быть спокойным, видя их!

— Ты, главное, ничего не говори, Ванечка, — прошептала Зоя. — И не смотри на них. Просто глаза опусти и не смотри. Даже если будут угрожать, толкнут или стукнут, ты стерпи и не отвечай. Никак не отвечай, понял меня?

— Если он меня стукнет, я достану пистолет и убью его, — хмуро отозвался мальчик.

— Какой пистолет? Откуда у тебя пистолет?

— В доме взял, — пояснил Ваня. — Когда ты хотела его взять, а тебе не разрешили. Его отодвинули на другой край стола, а я из кобуры его достал и в карман положил.

У Зои все внутри похолодело. Она видела, как всех на пропускном посту обыскивают. И в котомки заглядывают, иногда даже все их содержимое вываливают под ноги на снег. И одежду обыскивают, все карманы проверяют. Даже у детей! И выбрасывать пистолет поздно, потому что на виду у людей и кто-то может испугаться, шарахнуться в сторону. И бросок рукой в сторону, в снег, теперь заметят и немцы, и полицаи. Что же делать? Романчук ясно дал понять, что если найдут оружие, то сразу тут же и расстреляют. И ее, и Ваню, скорее всего. Ведь пистолет у него найдут, а полицаи больше всех ненавидят партизан, больше немцев. Только не Ваню!

— Дай сюда! — приказала Зоя таким голосом, что мальчик испугался и сунул руку в карман.

Девушка прижала мальчика к себе, помогла незаметно вытащить трофейный пистолет из его кармана и засунула его под свое пальто. Мысли метались в голове, как растревоженные птицы. Что делать, что делать? Повернуть назад? Поздно, это заметят враги и поймут, что девушка с мальчиком испугались проверки! Что делать, как этой проверки избежать? И тут Зоя заметила, как полицай брезгливо оттолкнул от себя старуху и пропустил ее. Решение показалось ей простым и самым надежным.

По дороге проходили и лошади, кое-где на снегу оставался навоз. Зоя быстро наклонилась, взяла рукой кусок свежего навоза и мазнула по кистям своих рук и по своей щеке. Запах ударил в нос, Ваня с удивлением посмотрел на спутницу, но ничего не сказал. Они приближались к посту, один из полицаев, что был помоложе, обратил внимание на девушку и как-то странно заулыбался, не сводя с Зои глаз, что-то через плечо бросил своему товарищу.

Когда дошла очередь проверять Зою, полицаи поморщились от запаха, глянули на руки девушки, на ее щеку. Один из них приказал снять мешок со спины, но другой, постарше, остановил его. Он вытащил из кармана нож и располосовал мешок из тонкой ветхой ткани, вывалил его содержимое на дорогу. Грязно выругавшись, он велел проваливать. Он даже пнул Зою сзади, но это можно было стерпеть ради такого дела. Зоя упала от толчка ноги, вскочила и торопливо пошла в город. Полицаи ругались и отплевывались, а Зоя ждала возможности оттереть снегом руки и лицо, когда они окажутся вне поля зрения немцев и этих предателей, мерзавцев, прислуживающих врагам.

Наконец, минут через пятнадцать, у сугроба в стороне от переулка Ваня заявил:

— Все, уже почти не пахнет!

— Ну, хорошо, — согласилась Зоя, поднося руки к лицу и дыша на них, пытаясь согреть закоченевшие пальцы. — Не представляешь, как сейчас в баню хочется.

— А ты специально так сделала. Ты сразу подумала, что они не станут нас обыскивать? Вон дом тетки Пелагеи, — обрадованно затараторил Ваня, указывая рукой на ряд небольших домов, стоявших вдоль железной дороги. — Вон тот, где две березы у калитки растут.

Зоя снова взяла мальчика за руку, чтобы унять его энтузиазм, хотя и сама она волновалась не меньше. Ваня мог не понимать, что тетки нет, что она не живет здесь или вообще погибла. А как быть ей? Еды нет, денег и документов нет. Добраться назад к дому лесника, когда от голода ноги подкашиваются и внутри все до дрожи замерзло, кажется вообще невыполнимым. Но она взрослая, а каково ребенку! Найти базар и попытаться продать шерстяной платок со своей головы. Он еще вполне прилично выглядит и цел. Правда, зимой можно без платка или шапки замерзнуть. Остается только вон украсть у кого-то с забора половую тряпку, которую повесили вымерзнуть. Немного обнадежило то, что на заборе дома, в котором жила тетка Пелагея, половая тряпка тоже висела. Но она могла висеть и месяц и два после того, как хозяйка ушла или умерла. И когда они с мальчиком подошли к калитке, Зоя потрогала рукой тряпку. Точно, замерзшая, как лист железа. Колом стоит. За несколько дней на морозе мокрая тряпка вымерзнет досуха. Но эту повесили сушиться еще сегодня утром. Несколько часов назад.

Женщина в накинутом на плечи черном железнодорожном пальто открыла дверь и вышла навстречу гостям, когда Зоя с Ваней открыли калитку и вошли во двор. Еще не старая, лет, наверное, пятидесяти худощавая женщина с волосами, тронутыми сединой, и с глазами, в которых отражалось застарелое горе. Но когда она увидела, узнала Ваню, то глаза ее вспыхнули, залучились нежностью и… наполнились слезами. Женщина всплеснула руками и поспешила навстречу мальчику. Ваня тоже побежал к тетке и обнял ее, присевшую на корточки, за шею. Зоя замедлила шаг, давая близким людям хоть немного побыть вместе, передать друг другу частичку тепла.

— Да как же, дитятко мое, да откуда ж ты взялся-то? Господи, страхи-то какие!

— Здравствуйте, — устало улыбнулась Зоя, ощутив наконец всем своим вымотанным, усталым до предела организмом, что пока мучения ее закончились.

— Здравствуй доченька, — кивнула женщина, разглядывая гостью. — Да вы в дом-то проходите. Поди устали ведь!

В доме было чисто, тепло, но не жарко. Видать, не так просто было добывать дрова, чтобы топить печку вдоволь. Обстановка самая простая: кровать, круглый стол и два стула. У другой стены старый, видавший виды комод и такой же старый сундук. Никаких шкафов, даже у печки. Полка для посуды, кухонный стол без дверок, но со следами выломанных петель. У входной двери в деревянную стену вбиты несколько гвоздей для верхней одежды. Да из одежды только старая телогрейка с прорехами на локтях, откуда торчали пучки ваты.

— Чаю вам с дороги налью, — говорила женщина, щупая чайник, стоявший в печи, и доставая с полки большие кружки. — Замерзли ведь, аж белые все. Руки об печку согрейте. Топила недавно, горячая еще. Господи, да как же вы добрались-то…

Ванюшка взахлеб принялся рассказывать тетке, что он попал к партизанам и они теперь будут всех немцев убивать за дедушку. Пелагея испуганно посмотрела на Зою, но та незаметно качнула головой и улыбнулась. Мол, не слушайте вы ребенка, ничего страшного, это все выдумки. И женщина, накормив и согрев Ваню горячим чаем, точнее, напитком из трав с добавлением сушеной моркови, уложила его на кровать, укрыв толстым стеганым одеялом. У Зои у самой закрывались глаза, но она мужественно собрала все оставшиеся силы в кулак и стала рассказывать Пелагее все, что произошло на самом деле. Разумеется, опустив некоторые подробности, которые могли бы напугать одинокую женщину. И решилась девушка на такой шаг после того, как хозяйка немного рассказала о том, как им здесь живется при немцах.

Всех работников железнодорожной станции фашисты собрали и объявили, что те должны снова выходить на работу при новой власти. Платить будут и зарплату, и продукты выдавать, и одежду. Если кто начнет саботировать, то пострадают другие люди. И для этой цели гитлеровцы еженедельно с помощью местных полицаев собирали тридцать женщин и детей и сажали под замок, как заложников. Если на станции начнется саботаж, если кто-то не выйдет на работу, то немцы начнут расстреливать заложников. Сама Пелагея отвечала за входные стрелки. Их было четыре штуки, через которые составы с одного пути расходились на четыре на территории станции. Она очищала стрелки от снега, от мусора, но работала под надзором немецких часовых, которые эти стрелки охраняли с расставленных вокруг вышек. Так вот и живут все в страхе, не зная, чего ждать, не ведая, что происходит в стране, и не понимая, кому можно верить, а кому нет. Разговоры ходят всякие, хотя сами немцы говорят, что Красная армия разгромлена и разбежалась, Москва пала, а власть удрала в сибирскую тайгу. Но откуда-то приходит информация, что Москва стоит, что немцев начали гнать назад, что сам Сталин из Москвы руководит войсками и враг вот-вот будет разгромлен и выгнан с советской земли. Все слушают, но боятся раскрыть рот, потому что есть заложники, есть распоясавшиеся и обнаглевшие полицаи из русских. А еще очень часто в карьере по другую сторону города кого-то расстреливают.

— Мы беженцы, тетя Пелагея, — заверила женщину Зоя. — Одна семья, да несколько человек с ними. Мы из Польши смогли вырваться, там немцы лагеря строят и всех неугодных туда сажают, чтобы на них работали, а пленных красноармейцев там уничтожают, газом травят. Сюда вот добрались, думали, к дому поближе, а дома и нет. Выживаем, как можем, голодаем. А мальчонка к нам в лес вышел, когда сбежал из поселка, где его дедушку фашисты убили. Дедушка успел Ване наказать сюда к вам в Ивацевичи добираться, да заблудился мальчик, едва насмерть не замерз. Там его и подобрали. Да вот и решили к вам отправить. Не выжить ему с нами.

— Спасибо, доченька, — кивнула Пелагея и снова всплакнула в платок. — Мы-то взрослые, а дитяткам таким на что козни нечеловеческие творят враги. Им мучения за что? А вы, значит, в лесах прячетесь. Значит, и вы ничего про Москву и Красную армию не знаете?

— Знаем, тетя Пелагея, — улыбнулась Зоя и решила рассказать часть правды, надеясь, что женщина ей поверит.

И она рассказала, что недавно в лесу подобрали советского летчика с подбитого врагом самолета. Тот и рассказал, как дела на фронте. Того летчика собрали и отправили на восток пробиваться к своим. Этот летчик и рассказал, что врага остановили и бьют. Что много заводов военных переправили на восток и оттуда идут новые танки, самолеты, оружие. Что мужчины сами идут в военкоматы, не дожидаясь повесток, и записываются в Красную армию. Рассказала, как враг окружил Ленинград, но взять город не смог. И город не сдается, сражается. Весь советский народ сплотился вокруг правительства и товарища Сталина.

— Ни за что гитлеровцам не сломить советское государство! Даже и не сомневайтесь!

Седов не находил себе места, но Канунников, наглядевшись, как мается летчик, подошел к нему и, положив руку на плечо, сказал:

— Ты думай лучше о том, что самолет мы спрятать все равно не сможем. Тут колдуном надо быть из детских сказок. Если успеем починить, пока фашист его найдет, значит, улетишь на нем. Ну а если не успеем, то хоть пленки спасли. Там уж и решать будем, как поступить.

— Так хочется же, чтобы ложка к обеду была нужна. Зачем командованию сведения недельной давности? А если они без моих данных начнут планировать операцию какую-нибудь, наступление? А там фашистов полно!

— Слушай, Павел, — рассмеялся Романчук. — Ты в самом деле думаешь, что штаб фронта отправил за самыми важными сведениями только один самолет? Или у штаба фронта не имеется других источников информации? Ну ты даешь! Это же понятно, что без точных сведений, проверенных и перепроверенных, армию вперед не оправят неизвестно куда.

— Ну, это я понимаю, — кивнул летчик, потом улыбнулся. — Вообще-то, конечно, вы правы. Это мне уж хочется, чтобы мои сведения пришли вовремя. Нескромно для комсомольца!

— Вот-вот, — одобрил Романчук. — К утру лошади отдохнут, сани починим и отправимся искать железки для твоего «ишачка». Николай, ты уверен, что там только отлетел болт крепления массового провода на двигатель?

— Уверен, — отозвался Лещенко, не отрываясь от карты местности. — Там внутренняя резьба, болт вворачивается с накинутым на него медным плетеным проводом. Он выкрутился, и провод мотается. Я замыкал, и приборы сразу оживали. Но нужен хороший контакт.

— Петя, еда нужна, — тихо сказала подошедшая к мужу Елизавета. — Картошка кончается, которую мы привезли с собой. В погребе у лесника остались кое-какие овощи, но это приправа скорее. Этим мужиков не накормишь.

— Может, одну лошадь пристрелить? — робко предложил Бурсак. — Морозы, мясо долго сохраняться будет. На всех до весны хватит.

— Ты что? — удивился Канунников. — Лошади — это же наши ноги, наши колеса, незаменимый транспорт для лесной местности. Без них мы лазить по сугробам будем месяцами, чтобы до одного населенного пункта добраться. А нам нужна мобильность, оперативность, мы должны как ураган появляться и сразу исчезать…

— Да понял я, понял, — поморщился инженер, — я только так предложил. Жрать хочется уж больно.

— Ну, не только тебе, — строго сказал Романчук. — Но ты прав, надо планировать операцию так, чтобы и с запчастями получилось, и с продуктами. На две операции у нас сил не хватит, значит, надо две задачи ставить на одну операцию, на одно нападение. И тут нужен населенный пункт, небольшой гарнизон. Может, даже полицейское подразделение.

— Слушайте, нельзя нападать в деревнях и рядом с ними, — вдруг сказала Елизавета. — Вы вспомните, как в Польше было. Там за такие нападения немцы местное население карало, расстреливало по подозрению в помощи партизанам. Добудете еды на месяц, а деревню сожгут. И людей побьют.

Партизаны снова склонились над картой летчика и вместе с Седовым стали разбираться, где и что на ней обозначено. Населенные пункты имелись. Реки и озера, родники и леса, железнодорожная сеть. Ближайшая станция — Ивацевичи, но когда вернется Зоя — неизвестно, и сама станция далеко. Нужно что-то ближе, чтобы совершить вылазку очень быстро. В нескольких селах могли быть в советское время мастерские, но что там сейчас, неизвестно. Потратить время, а там сожжено все или вывезено до последней железки. Да и вторая задача выпадала.

— Может, за другое место этот чертов провод зацепить и не искать подходящий болт? — с горечью предложил Канунников.

— Лишнее соединение, разность сопротивления, — покачал головой Лещенко. Притом его тоже чем-то соединять надо. Оптимальный вариант — спаять. Но у нас нет ничего под рукой. Да и длинный провод может замыкать при тряске на корпус. Нет, лучше не изобретать велосипед, а сделать так, как предусмотрено конструкцией самолета.

— Школа, — вдруг предложил Игорь и указал пальцем на условный знак на карте.

— Школа? — удивились партизаны и недоверчиво посмотрели на парня. — А что школа? Там парты школьные на болтах собраны?

— Ну нет же! — отмахнулся Игорь от шутников. — Вот смотрите — село Березовичи. Село, не деревня. Там и церковь есть. Вот она на карте указана. А раз была церковь, значит, село большое. Значит, и школа большая. Человек на пятьсот учащихся. Наверняка и из соседних деревень в нее ездили учиться, а может, это школа-интернат.

— Так возле значка так и написано, — подтвердил Канунников. — «Шк. — инт.».

— Вот! — обрадовался юноша. — А в больших школах всегда большая база, мастерские всякие. Там же важный элемент образовательно-воспитательный — трудовое воспитание, уроки труда. Слесарная или столярная мастерская должна быть. А может, и автокласс. У нас был автокласс. И машину нам выделил город для обучения. Мы ее изучали, наглядные пособия разные были, имелся даже двигатель в разрезе. Там же клад просто всякого железа. Ну, забрали машину при отступлении или фашисты ее отняли, но вот обычные железки никому не нужны!

— Опять населенный пункт, — покачала Светлана головой. — Пострадать могут местные жители после нашего нападения.

— А мы не будем нападать, мы ночью тихо заберемся! Может, удастся и без боя обойтись.

…До Березовичей добраться удалось всего за три часа. Чтобы не терять время на возвращение, решено было взять с собой Седова, но при условии, что он в бой вступать не станет, если возникнет такая необходимость. Иначе вообще все планы насмарку, если он пострадает и не сможет улететь на своем самолете. С летчиком отправились оба инженера и Романчук с Канунниковым. Игоря оставили в лагере, потому что трудно охранять круглые сутки лагерь одному Сороке. А без охраны снаружи оставаться в доме опасно.

Двигались, как и раньше: Канунников и Бурсак в качестве головного дозора верхом на конях, а следом на санях ехали Романчук с Лещенко и Седовым. Там же на санях лежал и готовый к бою трофейный немецкий пулемет с двумя полными лентами в коробках. Очень хорошо, что не пришлось переправляться через речушку, но зато обойти болото, которое могло не замерзнуть еще в декабре, предстояло. Но все же путь не стал тяжелым. Верховые вели отряд таким путем, чтобы легко можно было проехать на санях. И лошади устали все-таки не так сильно.

И вот партизаны лежали на опушке и с бугорка среди замерзших берез рассматривали село. Оно было и правда большое. Часть его вытянулась вдоль речушки и большого озера, а другая часть двумя языками уходила в сторону леса, обходя два овражка. В иные времена тут было домов больше двухсот. Но сейчас, после того как здесь прошел фронт, жителей, да и самих целых домов осталось едва ли не треть.

Канунников опустил бинокль и тихо сказал:

— Ну, вот вам и школа…

Здание было кирпичным и построено, судя по всему, незадолго до войны. Наверное, гордость района — большая светлая двухэтажная школа под шиферной крышей и с красивым забором вокруг на беленых столбах. Да только теперь здание было похоже на тысячи и сотни тысяч других зданий, школ, жилых домов, по которым прошла война. Половины крыши не было, здание обгорело, а часть южной стены обвалилась. Закопченные развалины, в которых, наверное, побывала казарма, а потом военный госпиталь. Внутри еще видны искореженные железные кровати, а во дворе безобразной кучей навалены школьные парты. Красивый парк рядом со школой и спортивная площадка во дворе изуродованы танковыми гусеницами, обезображены окопами и воронками от снарядов. И даже декабрьский снег не сумел укрыть белым покрывалом те следы зла, что причинили этому месту люди.

И Канунников, и Сеня Бурсак были еще молоды и очень хорошо помнили и школьные годы, и свою родную школу. И сейчас, глядя на эти руины, оба чувствовали, что в их сердцах смешиваются горечь, ярость и щемящая тоска. Раньше здесь звенели детские голоса, стучал мел по доске, пахло книгами и крашеными полами. В этих стенах крестьянские ребятишки из окрестных деревень учились читать, мечтали о большом будущем — кто о тракторах, кто о звездах, кто о дальних странах. Здесь гремели пионерские песни, ставили спектакли, спорили о героях Гайдара и мечтали жить при коммунизме.

Потом пришла война. В школу въехал госпиталь. Уже вся страна ощущала боль и горечь, тревогу, а здесь еще и пахло лекарствами, стонали раненые, медсестры в белых халатах выносили окровавленные бинты. А потом — бомбежка, взрывы, крики, огонь. Теперь от школы остались лишь почерневшие стены, проваленные потолки да искореженные парты, торчащие из-под снега, как кости убитого зверя. Партизаны молчали, думая каждый о своем.

— Ну что? — тихо спросил Романчук. — Все напрасно? Уходим?

— Нет, командир, — возразил Канунников. — Смотри, подвалы целы, вон решетки на полуподвальных окнах. Там даже стекла на окнах сохранились. Там должны быть мастерские. А вон еще пристройка. Может, это гараж, может, там машину держали, если в школе был автомобильный кружок и старшеклассников выпускали с шоферскими правами.

— Ночью с фонарем или со свечкой туда соваться нельзя. Немцев не видать, а вот полицаи в селе могут быть запросто, — вставил Лещенко.

— Ясно, что днем надо идти, — согласился лейтенант и повернулся к Бурсаку: — Сенька, пойдешь со мной?

— Обойдите вон там, со стороны садов, — посоветовал Романчук. — В снегу, что ли, сначала изваляйтесь, прежде чем к школе подходить. Мы с Николаем тут посторожим, отсюда полсела как на ладони. Ну, а уж если стрельбу услышите, тикайте сломя голову тоже через сад и сразу в лес. Мы прикроем, если что, а встречаемся возле саней.

Романчук с Лещенко остались наблюдать за селом, а Канунников и Бурсак как самые молодые и ловкие двинулись в сторону школы. Обойдя лесом здание и разрушенные во время боев дома, партизаны сделали крюк длиной почти в километр. Но теперь им через заснеженный сад было проще подобраться к школе. Во всем селе наверняка не осталось ни одной собаки. Гитлеровцы обычно пристреливают их. Так произошло и здесь. Партизаны шли вместе. Вместе замирали у ствола старой яблони, вместе снова двигались вперед, внимательно следя за садом и пространством вокруг школы. Первое, что им бросилось в глаза, — это ворота хозяйственного строения или гаража, которым оно вполне могло быть, судя по ширине ворот. Но на воротах красовался амбарный замок, а шуметь было нельзя.

— Жалко, в гараже просто клад железок, полезных в хозяйстве, — проворчал Сенька.

— Ну, пошли, наведаемся, — кивнул Канунников, приподнимаясь со снега.

— Так замок же? — проворчал Бурсак, но лейтенант со смехом толкнул его локтем в бок. — А ты вон туда глянь, там весь угол снесен. Дыра такая, что трактор въедет.

Добравшись до пролома в стене, партизаны остановились. Окон в этом здании не было. Значит, надо постоять, дождаться, когда привыкнут к темноте глаза. Но уже у самого пролома, где в здание попадал солнечный свет, стало понятно, что ничего полезного здесь не найти. Это был сарай. Самый настоящий, только очень большой и кирпичный. Да, раньше его использовали как гараж, но потом сюда стаскивали поломанную школьную мебель, ведра из-под краски, всякий хлам. А может, это было уже после начала войны, когда из школы сделали госпиталь. Канунников остался сторожить у пролома, а Бурсак углубился внутрь. Он ходил там минут пятнадцать, потом вернулся и развел руками.

— Ни намека даже. Если и в подвале все так же, то мы просто потеряли двое суток. Сегодня на дорогу сюда и осмотр и завтра на поиск нового объекта. Я, конечно, согласен с командиром, но все равно надо торопиться.

— Тихо! — Сашка схватился за автомат и, чуть высунувшись из-за угла, увидел полицаев. Канунников непроизвольно стиснул от злости зубы. Вот ведь твари, душегубы, предатели! Вот от кого надо еще очищать родную землю. Идут довольные за санями, а в санях развалился мордатый полицай с расстегнутым воротом шинели. Старший у них, не иначе. Полоснуть бы из автомата, чтобы сразу троих тут и уложить. Да нельзя! Но теперь ясно, что в селе полицаи есть или часто наведываются сюда. Надо быть осторожными. Если есть эти, то могут найтись и другие, кто увидит и донесет полицаям про незнакомых вооруженных людей. За кусок сала некоторое люди могут и Родину предать. И предают. Это слабохарактерные, трусы и просто сволочи! В этом Сашка был убежден.

— Ну что? — толкнул в спину Бурсак.

— Погоди, пусть пройдут, — тихо ответил лейтенант. — Пусть за крайний дом заедут хотя бы.

Выждав на всякий случай еще несколько минут, партизаны перебрались к зданию школы и спустились в подвал по захламленной лестнице. Да, сюда никто не ходит. Вокруг только следы боев, следы разрушений от разрывов снарядов, попадания пуль и осколков. На первом этаже видны были следы пребывания здесь госпиталя. Изуродованные кровати, окровавленные бинты; в одной из больших комнат размещалась, судя по оборудованию, операционная.

Партизаны спустились в полуподвальное помещение. И здесь то же самое, что и наверху. Битый кирпич, обломки древесины. Валялся станок от пулемета «максим» и очень много потемневших стреляных гильз. Наверное, здесь кто-то пытался держать оборону.

— Смотри, мастерская, — подал голос Бурсак.

Сашка спустился ниже. Здесь потолок был не так высок, как в классах, но зато просторное помещение было заставлено верстаками и на каждом установлены слесарные тиски. В углу стоял покрытый пылью токарный станок, у другой стены — вертикально-сверлильный станок и даже станок для точечной сварки. Школа была хорошо оснащена и готовила мальчиков для нужд народного хозяйства, давая знания и опыт работы руками, давала основы профессии.

— Вот оно — богатство! — воскликнул Бурсак, подойдя к стене и открывая дверки металлического шкафа. Потом стал выдвигать ящик за ящиком у железного стола-верстака.

Здесь лежали заготовки, какие-то детали. Было немного и инструмента, но в основном сломанного. Напильники, молотки, зубила, затупившиеся сверла большого диаметра. Валялись в том числе и болты, гайки, шайбы, какие-то муфты, хомуты, погнутые гвозди, шурупы, в основном со сбитыми шлицами. Бурсак нашел железную банку и стал без разбора бросать в нее все, что могло пригодиться. Сашка, не мешая ему, продолжал обходить мастерскую. Наконец инженер собрал нужные ему железки и, подойдя к окну, вывалил их на деревянный верстак. Здесь с помощью железной слесарной линейки он принялся измерять длину болтов, диаметр.

— Все, что нужно, собрал, Саша! — улыбаясь, сказал Бурсак, укладывая находки в кусок старого слесарного матерчатого фартука и заворачивая их с такой аккуратностью, как будто это и правда невиданные драгоценности.

Обратный путь пришлось проходить с еще большей осторожностью. Теперь было известно, что в селе есть полицаи. И неизвестно, где они сейчас и чем заняты. Теперь здание школы партизаны покидали по очереди, предварительно подолгу осматриваясь и прислушиваясь. Прошло около часа, прежде чем они добрались до леса и наконец могли идти быстро.

— Ну? — с надеждой в голосе спросил Седов, когда появились партизаны.

— Выдел бы ты себя со стороны, — рассмеялся Лещенко. — Ты сейчас спросил точно с такими же интонациями, как молодой муж спрашивает у врача, родила жена или еще нет. Так вот, папаша, родила!

Партизаны и даже летчик рассредоточились по опушке и стали вести наблюдение. Немцы могли появиться в любой момент. Странно, что они не появились раньше и даже вчера или позавчера. Хотя вполне объяснимо, что определить точно, где сел самолет и сел ли он вообще, было сложно. И уж тем более найти его в этих лесах. Немцы явно боялись лесов и партизан, и соваться малыми силами в чащобу им не хотелось. Может быть, они готовят мощную группу с техникой и пулеметами и только потом сунутся сюда. Но тогда у партизан просто не будет шансов выстоять против такой силы.

И все же хотелось довести дело до конца. Если все получится, то это будет маленькая победа. Люди поверят в себя, а самое главное — в партизан «дяди Васи» поверит и летчик Седов, и поверят люди, которым он доложит о тех, кто ему помог вернуться вместе со своим самолетом. Да и вообще, с какой стати сдаваться на своей земле, где каждое дерево, каждый куст помогают партизанам бороться против врага! И такие вот мысли добавляли сил, энергии, желания довести дело до конца.

— Паша, мы закончили! — крикнул Лещенко. — Давай пробовать! Сенька, достань из люка внешнюю ручку. Я не надеюсь только на аккумулятор.

Романчук и Канунников, не выпуская из рук автоматов, оглянулись в сторону летчика. Им нельзя бросать пост. А когда летчик сядет в кабину и мотор заведется, ему придется скорее взлетать. Так что объятий, горячих слов и прощаний не будет. Улыбка, кивок и прощальный взгляд. Удачи тебе, сокол! И Седов, махнув рукой, побежал к самолету. Взобравшись на крыло, он с помощью инженеров надел ремни парашюта, потом забрался в кабину, принял и сунул за пазуху пленку с данными фоторазведки.

— Ну, давай пробовать заводить! — махнул рукой Лещенко, и Бурсак вставил внешнюю заводную ручку. — Давай!

Самолет заурчал, лопасти стали проворачиваться рывками — еще, еще, еще! Чихнул мотор, черные хлопья вылетели через выхлопные патрубки. Сенька крутил ручку вместе со стартером, и… мотор заработал, и уверенно закрутились лопасти, сливаясь в один прозрачный круг. Ура!

— Давай, добавь оборотов! — заглядывая в кабину и присматриваясь к приборам, попросил Лещенко. — Теперь сбрось… Добавь, погазуй еще! Нормально, Паша… Ну что, сокол, лети домой и передай привет от нас Родине!

Седов двумя руками сжал руки инженера, заулыбался и принялся натягивать меховые перчатки. Николай спрыгнул с крыла и отбежал в сторону. Летчик снова махнул рукой, и «ястребок» покатился по снегу, развернулся и снова пошел вперед. Все быстрее, быстрее, и вот самолет оторвался от земли. Мотор работал ровно и уверенно. Седов, как и договаривались, не стал делать круг над лесом, вообще не стал привлекать к себе внимание. Его задачей было как можно быстрее долететь до линии фронта, пересечь ее и сесть на своем аэродроме. Канунников и Романчук подошли к инженерам. Над лесом снова установилась тишина.

— Ну как? — спросил командир.

— Кажется, все получилось, — задумчиво ответил Лещенко. — Я до последнего прислушивался к звуку мотора. Кажется, все нормально. Как ты считаешь, Сеня?

— По-моему, полный порядок, — устало улыбнулся Бурсак.

Игорь Романчук очень переживал за отца, за своих товарищей и, конечно же, за летчика Седова. Удастся им найти что-то подходящее, чтобы починить самолет? Как бы хотелось помочь летчику, помочь нашему командованию. Как же хотелось, чтобы о партизанах узнали в Красной армии.

На войне Игорь быстро стал взрослым. Настолько, что отец теперь отпускал его с другими партизанами отряда на задания с оружием в руках. Сейчас, стоя под раскидистой сосной и грея левую руку дыханием, потому что правая держала автомат, Игорь вдруг подумал о Зое. Он почему-то за нее переживал больше, чем за других. Конечно, юноша убеждал себя, что в этом нет ничего предосудительного. Он не может переживать за девушку больше, чем за родителей. Просто она же беззащитная, она женщина, а в лесу тяжело даже мужчинам, даже командирам Красной армии. Ну и что, что Зоя спортсменка и стреляет из пистолета лучше всех в отряде. Она все равно женщина, и этим все сказано. Игорю нравилась эта фраза, которой можно закончить любую мысль и ничего больше не объяснять, потому что объяснить невозможно. И этим все сказано!

Игорь думал о Зое, и каким же чудом ему показалось то, что он увидел ее в реальности. Вот она появилась среди деревьев, усталая. Девушка упала в снег и принялась подниматься, хватаясь за ветки березы. Но от этого сверху на нее свалилась большая куча снега. В другое время это было бы смешно, но сейчас Игорю было не до смеха, он бросился вперед. Зоя услышала его шаги и мгновенно подняла лицо. В глазах девушки мелькнула настороженность, глаза полыхнули чем-то незнакомым, но тут же взгляд потеплел, когда Зоя поняла, что к ней спешит Игорь.

— Господи, неужели я дошла, — прошептала девушка и повалилась на руки молодого человека.

Это было как волшебство, как чудо, о котором можно только мечтать. Зоя шла сквозь зимний лес, едва передвигая ноги. Снег хрустел под ботинками, ветер пробирался под старенькое пальто со свалявшейся подкладкой из ваты. И каждый вдох обжигал легкие ледяным воздухом. Она смертельно устала. И не только телом, но и душой. Война, страх, бесконечная тревога, холодные ночи в лесу… Все это тяжким грузом давило на ее хрупкие девичьи плечи. Хотя Зоя и была спортсменкой, она все равно оставалась девушкой. Но она шла. Потому что надо было дойти.

Игорь обхватил ее, глаза юноши горели, как угли в печке.

— Зоя! — только и вырвалось у него, а в голосе звучала та самая нежность, которая могла растопить даже декабрьский лед.

Он снял с себя тулуп, не слушая слабых возражений девушки, укутал ее, прижал к груди. Его руки, грубые от оружия и работы, касались ее лица с такой осторожностью, будто она была хрустальной.

— Ты замерзла… — прошептал он, и в его голосе была боль, будто ее страдания жгли его изнутри.

Она хотела сказать, что все в порядке, что она привыкла, что партизаны не имеют права на слабость… Но вместо этого просто прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьется — часто, горячо, только для нее. Игорь подхватил Зою на руки, хотя сама она никогда не призналась бы, что не может идти. И ему хотелось сказать ей, что он понес бы ее на край света, лишь бы ей было тепло.

— Я тебя не брошу, — сказал он, и это прозвучало как клятва.

И в этот момент, среди снегов и войны, среди смерти и страха, Зоя почувствовала нежность. Не ту, о которой говорится в стихах и песнях, а настоящую — грубую, мужскую, но бесконечно теплую. Ту, что согревает душу. И Зоя поняла: пока он рядом — она не умрет. Потому что он не позволит.

…В доме захлопотали. Сорока кивнул, хлопнул Игоря по плечу и, поспешно одевшись, отправился на улицу принять пост. Игорь затопил печку, а Светлана стала раздевать подругу, растирать ее руки и ноги шерстяным платком. Елизавета поставила кипятиться воду в чайнике и стала разогревать остатки горячей картошки.

— Там, — тихо сказала Зоя и указала на небольшой мешок, который несла с собой, перекинув бечевку через плечо.

Елизавета подошла к мешку, сброшенному у входа. Он был размером с обычный солдатский вещмешок, да только не был легким. Вернувшись к столу, женщина стала выкладывать на белое полотенце краюху пшеничного хлеба, половину краюхи ржаного, несколько головок чеснока и лука, большой кусок сала, кусок кабачка и еще один желтой тыквы. Последними она достала небольшой мешочек с солью и две совсем маленькие головки сахара.

— Зоя, откуда все это? — удивилась Елизавета и ошарашенно опустилась на лавку.

— Подарок, — прошептала Зоя, морщась от боли. Ее ноги стали отогреваться, и теперь их нестерпимо ломило. — Тетка Пелагея приняла Ванюшку и прислала нам гостинцы. Все хорошо, все очень хорошо. Она звала, если будем в Ивацевичах, заходить к ней. Немцы ей доверяют, а полицаев на станцию не пускают.

— Она что, знает, что мы партизаны? — вскинул брови Игорь. — Ты ей все рассказала?

— Нет, — рассмеялась Зоя. — Она сама догадалась, хотя я ей и рассказала сказочку про беженцев из Польши. Ваня с ходу начал ей рассказывать, кто мы такие, пришлось успокоить ее и сказать, что мы просто прячемся от врага, но она не поверила мне. Я так думаю.

Романчук, правя лошадью, увел отряд в самую глушь, но изредка он смотрел на карту. Никто не стал спрашивать командира о том, что он задумал и куда ведет людей. Лошади шли послушно, люди то садились верхом, то шли рядом, пытаясь согреться. В верховьях большого оврага пограничник потянул вожжи, останавливая Соколика, и снова достал карту.

— Ну-ка, спешивайтесь, гусары. Военный совет в Филях начинается!

Расстелив карту на сене в санях, Романчук разгладил ценную бумагу — подарок старшего лейтенант Седова — и сухой травинкой обвел участок местности на карте.

— Вот здесь мы с вами сейчас остановились. Вот он, овраг, начинается, вот он на местности справа от нас. Вон там на возвышенности справа за соседним лесным массивом виднеется геодезический знак. А в том месте, где крылья оврага расходятся, есть дорога, которая ведет от села к селу и тут вот — к райцентру. А вот отсюда она к Ивацевичам сворачивает.

— Тут должно быть людно, как на Невском проспекте, — произнес Канунников.

— Вот именно. Теперь догадались, зачем я вас сюда привел? Попробуем напасть на какой-нибудь обоз, который перевозит продукты. Сейчас для нас выживание отряда важнее всего. Не будет еды, не сможем воевать. Еда для нас сейчас важна, как патроны и гранаты.

— Лошадей нельзя подводить близко к дороге, — подсказал Канунников. — Они могут заржать, почуяв других лошадей, и выдать наше присутствие.

— Значит, пойдем к дороге пешком, — заявил Романчук. — Нам без еды возвращаться нельзя. Там, в районе домика лесника, нет подходящих мест для нападения. А если бы и были, то нападать нельзя. Задумают немцы лес прочесать и наткнутся на наш лагерь. Отводить фашиста от нашего лагеря надо. Здесь удобнее всего. Желательно захватить подводу, гужевую повозку, чтобы не перегружать ничего. А угнать ее просто к нам, и все. Нам лишняя лошадь, лишний транспорт не помешает.

Приказ был простой. Почти все уже представили, как будет устроена засада. Что командир и подтвердил. Пулемет он доверил Канунникову. Лейтенант отлично стрелял, хладнокровия ему было не занимать. Разделив оставшиеся патроны для «шмайсеров», Романчук указал места, где нужно находиться Лещенко и Бурсаку, поставил задачу каждому бойцу.

Партизаны спустились к дороге разными путями и заняли позиции в пределах прямой видимости. Чуть дальше и выше занял позицию Канунников с пулеметом. Тишина леса вскоре была нарушена звуком моторов. По дороге пронеслись несколько мотоциклов и две немецкие легковушки. Партизаны молчали, лежали не шевелясь. Потом проехали два бронетранспортера и грузовик с солдатами. И снова тишина. Прошло больше часа, а ничего привлекшего внимания партизан так и не показалось на дороге. Потом проехали на трех подводах человек десять полицаев с винтовками. У партизан зачесались руки перебить этих гадов, изменников Родины. Но рисковать не стоило, не стоило портить так хорошо устроенную засаду.

И вдруг Романчук поднял руку и сделал ею резкие движения из стороны в сторону. Это значит, приближается нужная для атаки цель. Партизаны приготовились к стрельбе, еще не зная, что же приближается к месту засады. Пока врага видел только командир. Прошло около трех минут, и показалась небольшая колонна немецких солдат. Партизаны, увидев около двух десятков гитлеровцев, присвистнули. Что это с командиром, на них нападать — это же верная смерть. Но, подумав, успокоились. Позиция хорошая, огневые средства распределены правильно, сектора стрельбы тоже выбраны, как по учебнику. И самое главное, в двух санях немцы везли провизию для своего подразделения. Хорошо стали видны прикрытые брезентом мешки с чем-то. Наверное, с мукой, крупами, на второй подводе торчали ноги мясных туш. То ли говяжьих, то ли свиных.

Первым выстрелил Романчук. Так было договорено, что сигналом к атаке служит его выстрел. И командир выбрал важные цели. Первой же очередью он убил первого возчика, и когда второй рванул вожжи, пытаясь свернуть, объехать передние остановившиеся сани, вторая очередь досталась ему. И в этот момент, когда строй замерзших, еле передвигающих ноги немецких солдат сломался, когда они сбились в кучу, срывая с плеч винтовки, сверху ударил пулемет Канунникова. Лейтенант бил короткими частыми очередями, пытаясь отсечь солдат от саней, не давать им прятаться за санями, не давать им угнать подводы с места засады. Несколько человек тут же упали, окрасив кровью снег. Большая часть немцев попытались броситься к лесу, чтобы на опушке укрыться от смертельного огня, но навстречу им ударили очередями «шмайсеры». Немцы попадали, залегли, пытаясь открыть ответный огонь, но с позиции Канунникова они были все видны как на ладони. И даже лежащих их настигали пули. Человек пять бросились вперед, чтобы укрыться за лесным поворотом, но и их настигли очереди.

Через несколько минут в поле установилась тишина, нарушаемая только храпом лошадей, которые испуганно били копытами, крутили головами, но разъехаться без помощи человека им не удавалось. Романчук уже вскочил со своего места и бежал вниз, выкрикивая приказы:

— Сашка, ко мне! Разворачиваем сани! Коля, Сеня, подсумки с патронами. Винтовочные патроны для пулемета собирать! Быстрее!

Это было важно. Пулемет — серьезное оружие, он может выручить во многих ситуациях, порой безвыходных. И большое спасибо немецким оружейникам за то, что пулемет МГ‑34 стрелял обычным винтовочным «маузеровским» патроном, таким же, что и винтовки немецкой пехоты. Не сразу, но удалось развернуть лошадей, причем вторая лошадь едва не умчалась вместе с санями в поле. Спас положение все тот же Сашка, который повис на вожжах и остановил испуганную лошадь. Через минуту сани погнали в лес. И когда партизаны убедились, что лошади успокоились и слушаются кучера, инженеров отпустили, чтобы они забрали привязанных партизанских лошадей и на них догнали обоз. Снова верховые лошади пошли впереди, выбирая дорогу, которая была бы удобна груженым саням. Немцы, конечно, увидят след, оставшийся от похищенных обозов, но двадцать два трупа на дороге охладят их пыл. А через сутки следы лошадей и санных полозьев уже занесет снегом, залижет поземкой, и догадаться, куда угнали сани, будет невозможно.

Уже в сумерках обозы добрались до дома лесника. Игорь, стоявший в это время на посту на улице, услышал шум, а потом увидел своих товарищей и даже сразу узнал по светлому пятну на лбу Звездочку, на которой верхом ехал Бурсак. На поляну перед домом въехали трое саней. Верховые спрыгивали на снег, с радостью обнимали Игоря, а тот таращился на груз в двух санях, который привезли партизаны. И кроме груза, продуктов питания, в отряде появилось еще двое саней и еще две лошади!

На шум из дома выбежали Елизавета и Светлана. Сорока вышел солидно и, как и положено по уставу, доложил командиру, что за время его отсутствия в лагере происшествий не случилось. Благополучно вернулась с задания партизанка Зоя Лунева. В настоящее время она отдыхает.

— Зоя? Вернулась? — обрадовался Романчук. — И как Ваня? Она нашла его тетку?

— Да, папа, все нормально, — подтвердил Игорь. — Устала очень, но все благополучно и много информации по Ивацевичам.

— Ну, вот и хорошо. — Романчук вдруг почувствовал, что ноги его от усталости не держат. И он опустился на край саней. — Вот и налаживается наша партизанская жизнь и партизанская работа. Мы дома!

Генерал Жуков, не дожидаясь, когда машина окончательно остановится, выпрыгнул и поспешил к зданию штаба. Небо заволокло низкими облаками, и немецкая авиация сегодня не действовала. Благодаря этому оперативно удалось перебросить резервы и улучшить позиции нескольких частей. Снимая на ходу шинель и шапку, Жуков отдавал распоряжения, кого вызвать, какие карты подготовить, с кем наладить связь. Неожиданно из соседней комнаты навстречу вышел полковник Корнеев.

— Разрешите доложить, товарищ командующий…

— Да, проходите, — кивнул Жуков начальнику разведотдела и, глянув на адъютанта, произнес: — И приготовьте нам с полковником чаю покрепче!

В кабинете стояла буржуйка, и здесь уже можно было работать, не набрасывая на плечи шинель или полушубок. Жуков не любил кутаться в теплую одежду. Все должно быть открыто. И грудь, и голова, и тогда ясность мысли способствует выработке правильных решений.

— Слушаю, Тарас Федотович, что у вас?

— Вернулся последний летчик, Георгий Константинович, — доложил Корнеев. — Пленки проявлены. Движение немецких резервов соответствует нашим предположениям. Я изложил в докладной записке.

— Соответствует? Это хорошо, очень хорошо, — бросил Жуков. — Теряет враг инициативу, быстро теряет, если ему по морде вовремя врезать. Маневрировать он не умеет. Таранная тактика, фланговые охваты — ничего нового. Подождите, вы сказали — последний самолет. Это значит, данные трехдневной давности? Он что, три дня летал и не садился? Объяснитесь, Тарас Федотович.

— Это второй важный вопрос, товарищ генерал, — улыбнулся полковник. — Летчик пошел на вынужденную после схватки с «мессерами» и попал в руки полицаев, но его освободили партизаны. А в отряде нашлись толковые инженеры, которые починили самолет, и пилот вернулся в расположение части.

— Отряд, партизаны? И как раз в полосе действия фронта?

— Они действуют в треугольнике Минск — Бобруйск — Могилев. Пилот получил от них помощь в районе Ивацевичей. Его рапорт я приложил к своей докладной записке, Георгий Константинович. Там есть любопытные наблюдения и выводы о характере условий действий партизан, поведении немцев, полицаев из русских. В отряде три командира Красной армии. Они с трудом выбрались с территории Польши из района города Освенцима. Говорят, немцы там устроили ужасный лагерь, где уничтожается большое количество неугодных и инакомыслящих. Один из партизан, лейтенант Канунников, бежал из этого лагеря. Выжил один из полутора сотен бежавших.

— Крепкие ребята, раз через такое прошли и не утратили желания бить врага, — кивнул Жуков и замолчал, ожидая, пока адъютант расставит на столе стаканы в подстаканниках и тарелку с горячими пирожками.

Жуков посмотрел на пирожки, и губы командующего тронула улыбка. Опять тетя Фрося порадовала. Была повариха при штабе, которая умела печь в любых условиях удивительно вкусные пирожки. Как у мамы или у бабушки, говорили офицеры штаба. Командующий взял тарелку и поднес ее к лицу, вдыхая запах пирожков. Поставив ее снова на стол, он внимательно посмотрел на Корнеева.

— Тарас Федотович, а вы не думали наладить с этим отрядом связь? Это же готовая разведывательно-диверсионная группа в тылу врага. Ее готовить не надо, забрасывать тоже. И свое умение они уже показали. И готовность сражаться в тылу показали. Они для нас более ценны в тылу, чем в рядах подразделений. Как вы думаете?

— Я как раз хотел это предложить, Георгий Константинович, — кивнул Корнеев. — У них и кодовое название уже сложилось — «Отряд дяди Васи».

— Дяди Васи? — Жуков усмехнулся. — Ну пусть будет «Дядя Вася». Вот что, продумайте, как с ними связаться. Потом мы вот этого самого летчика отправим к ним с грузом: рацией, медикаментами, теплой одеждой, продуктами. И тогда они смогут работать более продуктивно и на большой площади. Возьмите на заметку такой вариант!

А в доме лесника в лесной глуши партизаны впервые поели, не думая о том, чтобы экономить продукты. Они ели, вспоминали подробности боя, потом поднялись и почтили минутой молчания память погибших, тех, с чьей помощью они смогли вернуться на родину, выжить и снова сражаться с врагом. Они еще не знали, что «Отряд дяди Васи» будет действовать в тылу и скоро придет весточка от командования Красной армии, в которой уже знают об «Отряде дяди Васи».

Zu mir! Schneller (нем.) — Ко мне! Быстрее.

 Komm zu mir, geh zu mir (нем.) — Иди ко мне, иди ко мне.

Курсы усовершенствования командного состава.