Серия «Династии России»

© Шляхов А.Л., 2025

© ООО Издательство АСТ, 2025

После того как в 1702 году Петр Первый пожаловал барону Григорию Дмитриевичу Строганову «в вечное и потомственное владение» уральские земли по рекам Иньве, Обве и Косьве и всем впадающим в них рекам, площадь земельных владений рода Строгановых составила 113 400 квадратных километров или 11 340 000 гектар. Для сравнения – это немногим больше площади современной Болгарии, которая составляет 110 910 квадратных километров. Тогда-то в народе и начали говорить: «Как ни бейся, богаче Строганова не будешь», а в свете выражались иначе: «Выше Строгановых только цари».

Редко какая фамилия удостоена чести быть увековеченной в архитектурной терминологии, но Григорию Дмитриевичу это удалось. В отечественной архитектуре есть строгановское барокко. Лучшими образцами этого стиля считаются церковь Собора Пресвятой Богородицы на Рождественской улице в Нижнем Новгороде и надвратный Иоанно-Предтеченский храм Троице-Сергиевой лавры, установленный над главным арочным входом. Для строгановского барокко характерно сочетание традиционного русского пятиглавия с пышным барочным декором: красоту люби, а о корнях своих не забывай. Есть и одно из стилистических направлений русской иконописи конца XVI – начала XVII веков, которое называется Строгановской школой. Характерной особенностью этой школы является сочетание миниатюрности и тонкой проработки рисунка с обилием золота в орнаменте и деталях. «Строгановские» иконы из тех, что хочется долго рассматривать.

В основу Императорской публичной библиотеки, открывшейся в Санкт-Петербурге в октябре 1849 года, было положено собрание редких книг и манускриптов графа Сергея Григорьевича Строганова, а его полный тезка (родной брат прадеда), носивший баронский титул, заложил основу одной из богатейших в России картинных галерей и построил на Невском проспекте роскошный дворец, который ныне является филиалом Государственного Русского музея. Имя графа Сергея Григорьевича Строганова носит Российский государственный художественно-промышленный университет, берущий начало от рисовальной школы, основанной графом в 1825 году и впоследствии преобразованной в Строгановское училище технического рисования.

«Вот вельможа, который целый век хлопочет, чтобы разориться, но не может», – сказала Екатерина Вторая, представляя австрийскому посланнику графа Александра Сергеевича Строганова. Пиры, устраиваемые графом по воскресеньям, по роскоши превосходили лукулловы. Но не только на пиры тратил деньги Александр Сергеевич, его собрание картин считалось вторым в империи после императорского. Главным же делом своей жизни граф считал строительство храма Казанской иконы Божией Матери в Санкт-Петербурге, который во время правления Елизаветы Петровны получил статус собора. Строительство храма обошлось почти в пять миллионов рублей, и самым щедрым спонсором стал граф Строганов.

На ликвидацию последствий «московского разорения», устроенного польско-литовскими интервентами в начале XVII века, Строгановы пожертвовали более четырехсот двадцати тысяч рублей, а в то время на рубль можно было купить молодого быка или более двухсот килограмм ржаной муки.

Александр Сергеевич Пушкин мог увековечить фамилию Строгановых в шестой главе «Евгения Онегина». 23 февраля 1814 года во Франции в сражении при Краоне девятнадцатилетнему Александру, сыну графа Павла Александровича Строганова, ядром оторвало голову, и поэт посвятил одну из строф этому печальному событию, но в окончательную редакцию романа в стихах включать ее передумал.

Что объединяет города Оханск, Лысьва, Нытва, Добрянка, Усолье, поселок Полазна и село Пыскор? Все эти населенные пункты Пермского края основаны Строгановыми. Экскурсионные маршруты по памятным местам, связанным с этой семьей, пользуются большой популярностью. Ведь Приуралье и Западную Сибирь присоединили к России Строгановы. Да, покорителем Сибири принято считать казачьего атамана Ермака Тимофеевича, но его сотоварищи пригласили в свои чусовские городки Семен Аникеевич и Максим Яковлевич Строгановы, и они же спонсировали сибирский поход Ермака… По просьбе графа Павла Александровича Строганова (того самого, о котором писал Пушкин), в 1817 году Александр Первый превратил пермское строгановское имение в майорат, к которому, помимо пермских земель, относились недвижимые владения в Нижегородской и Санкт-Петербургской губерниях. Площадь майората составляла без малого семнадцать тысяч квадратных километров (свыше полутора миллионов десятин), на которых числилось сто двадцать пять тысяч крепостных людей. К слову будь сказано, залив Исихари в Охотском море на русских картах долгое время назывался заливом Строганова. Такое название в честь Павла Александровича Строганова дал ему в 1805 году мореплаватель Иван Федорович Крузенштерн, которому граф помог с организацией первой русской кругосветной экспедиции на шлюпах «Надежда» и «Нева».

Благодаря женитьбе графа Григория Александровича Строганова на великой княжне Марии Николаевне, старшей дочери Николая Первого и сестре Александра Второго, дом Строгановых породнился с императорским домом. Правда, брак этот был морганатическим – в социальной иерархии муж стоял ниже жены, а родившиеся у пары дети, сын Георгий и дочь Елена, получили отцовский графский титул, а не материнский великокняжеский. Но тем не менее между двумя домами была протянута прямая связующая нить. Мог ли солепромышленник Аникей Строганов предположить, что один из его потомков женится на царской дочери? Ну прямо как в сказке – «он царевну окликает, а царевна выбегает и стрелой летит с крыльца, чтобы встретить молодца…»[1]. Впрочем, между домами Романовых и Строгановых были и другие связи. Евдокия Лукьяновна Стрешнева, жена Михаила Федоровича Романова, вроде бы состояла со Строгановыми в отдаленном родстве, а барон Сергей Григорьевич Строганов был женат на Софье Кирилловне Нарышкиной, приходившейся родственницей Петру Великому по материнской линии.

Был в истории дома Строгановых еще один весьма примечательный брак. В декабре 1793 года семнадцатилетняя Елизавета, дочь барона Александра Николаевича Строганова, вышла замуж за двадцатилетнего промышленника Николая Никитича Демидова. Так породнились два богатейших дома империи. А Аврора Павловна Демидова, правнучка Елизаветы Александровны Строгановой, в мае 1892 года вышла замуж за сербского князя Арсена Карагеоргиевича, старший брат которого, Петр, стал в 1918 году первым королем сербов, хорватов и словенцев. Сын Елизаветы Александровны и Арсена Карагеоргиевича Павел станет регентом Югославии при своем малолетнем племяннике Петре Втором, внуке Петра Первого Карагеоргиевича…

Как тесен мир и как причудливо всё в нем сплелось! На протяжении пятисот лет – с начала XVI по начало XX века – история рода Строгановых была тесно связана с историей России, а также с отечественной культурой. Невозможно представить Россию без Строгановых. Несмотря на то что род пресекся сто лет назад, в 1923 году, Строгановых помнят и будут помнить вечно.

«Богатство должно приносить пользу, – учил легендарный древнегреческий баснописец Эзоп. – Богатства, не приносящего пользу, словно бы и не существует!» Главная цель этой книги – показать пользу, которую представители рода Строгановых принесли своему отечеству.

В стародавние времена хан Тохтамыш, сменивший Мамая на ордынском престоле, отправил на службу к князю Дмитрию Донскому в Москву своего сына. Пожив немного среди русских, ханский сын принял крещение и был наречен Спиридоном. Спиридон изначально понравился князю Дмитрию Иоанновичу, а после крещения великий князь возлюбил его еще сильнее, осыпал многими дарами и выдал за него то ли свою дочь, то ли племянницу. Проведав, что его сын сменил веру, хан Тохтамыш разгневался и потребовал его для отчета в свою ставку. Спиридон отказался ехать к хану, а московский князь, в свою очередь, отказался его выдавать. Дело было в 6903 году от сотворения мира (или в 1395 году нашей эры) при старшем сыне Дмитрия Иоанновича – Василии Первом. Разгневанный хан в наказание принялся разорять приграничные русские поселения. Князь Василий Дмитриевич отправил для защиты своих владений большой отряд, во главе которого поставил Спиридона. Увы, татарам удалось разгромить русское войско, а сам Спиридон был схвачен живым. Сначала Тохтамыш склонял сына к возвращению в прежнюю веру уговорами, затем перешел к угрозам, но Спиридон не поддавался, и тогда хан повелел привязать упрямца к столбу, «изстрогать» его тело, а после изрубить на части и разбросать их. Повеление было тотчас же исполнено…

В Москве Спиридон оставил беременную жену, которая в положенный срок родила сына, нареченного Козьмою. В память о мученической кончине отца, «изстроганного» живьем, Козьма получил фамилию Строганов.

Вести свое происхождение от героя весьма почетно, от героя, пострадавшего за веру, почетно вдвойне, а от героя царских кровей – втрое почетнее! Тохтамыш был потомком Чингисхана, а Дмитрий Донской, которому мать Козьмы приходилась то ли дочерью, то ли племянницей, был из Рюриковичей. Происхождение Строгановых было бы «лучше некуда», если бы…

Если бы всё это было правдой.

В 1923 году отечественный историк Андрей Александрович Введенский опубликовал труд под названием «Происхождение Строгановых», который в наше время считается «каноническим». «Если Спиридон – ханский царевич, выходец из Орды, – пишет Введенский, – то вряд ли мог его сын Козьма, а затем сын Козьмы Лука, оставаясь близкими ко двору, в то время как их родоначальник был служилым человеком и полководцем Московских войск, – вряд ли, повторяю, сын и внук такого служилого человека могли превратиться в купцов, потерявших всякие связи с служилым классом… Нельзя предположить, чтобы потомство татарского царевича, который принят был благосклонно при дворе, стало быть, и наделенный и необходимыми для того времени материальными ресурсами – вотчинами, – чтобы это потомство переменило свою профессию и во втором или третьем колене начало торговать, сорвавшись с той иерархической ступени, которую занял их родоначальник. Это не в обычае и государственной практики, это противоречит и житейским привычкам высшего слоя правящих кругов княжья и боярства. Поэтому следует считать легенду о происхождении рода от застроганного до смерти Спиридона только легендой, созданной довольно поздно, когда утратились уже знания житейских отношений эпохи, когда автор или авторы легенды были отделены двухсотлетним промежутком времени от XV века и когда этому веку можно было приписывать небылицы, в опровержении которых никто не был заинтересован».

Эта небылица пришлась Строгановым весьма кстати при их возвышении, поскольку знатное происхождение служило в былые времена важным дополнением к богатству. Легенда об «изстроганном» Спиридоне возникла в петровское время. Григорий Дмитриевич Строганов спонсировал многие царские проекты, состоял с царем в переписке и, даже позволял себе давать царю советы, но при этом и сам он, и его родственники носили звание «именитых людей», возвышавшее над простонародьем, но не дававшее дворянского благородства. Это звание было пожаловано Строгановым в 1610 году царем Василием Шуйским в благодарность за военную и финансовую поддержку. Мало того что звание «именитых людей» было из категории «ни рыба, ни мясо, ни кафтан, ни ряса», так еще и пожаловал его царь, которого Романовы считали «ненастоящим» в ряду с другими предшественниками Михаила Романова – Борисом Годуновым и Лжедмитрием I. Был смысл записаться в рюриковичи-чингизиды, глядишь, от царя-батюшки и княжеский титул перепадет…

Забегая вперед, скажем, что князьями Строгановы так и не стали, «застряли» в графах. Впрочем, оно и к лучшему. С одной стороны, в российской иерархии княжеский титул стоял выше графского, а с другой – после того как в 1801 году Грузия присоединилась к Российской империи, княжеский титул существенно «девальвировался». Причина подобной «девальвации» заключалась в том, что княжеские титулы получили не только владетельные правители мтавари и крупные феодалы эристави, но и стоявшие ниже их многочисленные тавади. Ниже тавади находились азнавуры, лично свободные люди. Логичнее было бы пожаловать тавади дворянское достоинство, а азнавуров отнести к «вольным людям», однако же азнавуров приравняли к дворянам и, таким образом, тавади поднялись до князей. В результате количество княжеских родов в Российской империи возросло более чем вдвое. Согласно данным, приведенным в энциклопедии «Отечественная история», к концу XIX века пятьдесят шесть процентов всех княжеских фамилий составляли грузинские княжеские роды. И это при том, что в Тифлисской губернии проживало менее одного процента населения империи.

Но давайте вернемся к героям нашего повествования и их корням. «События же времен [Дмитрия] Донского так подробно описаны летописцами, что трудно понять, отчего они умолчали о столь замечательной смерти зятя великого князя, – пишет в «Исторических сведениях о Строгановых», опубликованных в 1827 году, видный пермский краевед Федот Алексеевич Волегов. – Да и фамилия Строгановых, имея прародительницею великую княжну, заняла бы почетное место при царском дворе, чего, однако ж, не было».

Волегов родился в семье крепостного крестьянина, но благодаря своей одаренности сумел достичь высокого положения – с 1836 по 1856 год он был управляющим огромным пермским имением Строгановых. Свободное от работы время Федот Алексеевич посвящал изучению истории родного края, которая была неразрывно связана с историей рода Строгановых, а также лингвистическим исследованиям. В частности, он составил первый пермяцко-русский словарь, дополненный «Сводом некоторых слов русских, пермяцких, зырянских, вотяцких и чувашских». Помимо написания «Исторических сведений о Строгановых», Волегов составил историко-статистические таблицы на Пермское строгановское имение и сделал критический разбор опубликованного в Петербурге в 1842 году труда Николая Герасимовича Устрялова «Именитые люди Строгановы». Устрялов был маститым историком – академиком, профессором Петербургского университета и автором гимназических учебников по истории. Авторитет его казался непоколебимым, и неудивительно, что именно ему графиня Софья Владимировна Строганова заказала историю своего рода (точнее, рода, ставшего для нее своим, поскольку от рождения она была Голицыной). Заказанное всегда пишется «под заказчика», в частности, историю с «изстроганным» Спиридоном Устрялов преподнес читателям как достоверную. К слову, любой знаток монгольских обычаев сразу же поймет, что легенда о ханском сыне является выдумкой. Согласно поверьям монголов, наиболее благоприятным способом казни было убийство без пролития крови, поскольку с кровью из тела уходила душа, лишая тем самым казненного шансов на перерождение. Казнь без пролития крови была наследственной привилегией всех чингизидов. Вдобавок считалось несообразным пролитие «благородной» крови на «грязную» землю. Даже в великом гневе ордынский хан не мог приказать «строгать» родного сына.

По Волегову, «именитые люди Строгановы происходят просто из богатых граждан бывшего Великого Новгорода, не принимавших участия в борьбе с Московским царем за вольность Новгородскую…»[2], и полагается родоначальником сей знаменитой фамилии почетный и богатый гражданин бывшего Великого Новгорода Спиридон, живший во времена Вел. Кн. Дмитрия Иоанновича Донского и по родословной табели, составленной в 1722 году, показанный под годом 6903 (1395)».

Далее Волегов перечисляет потомков Спиридона, начиная с его сына Козьмы. Оно бы и хорошо, только вот каких-либо документов, подтверждающих новгородское происхождение Строгановых, у нас нет, есть только слова уважаемого пермского краеведа. Более того, версию о новгородском происхождении отрицал весьма сведущий в истории граф Сергей Григорьевич Строганов, который не только учредил первую российскую рисовальную школу, но и был инициатором основания Императорской археологической комиссии, а также почетным членом Императорского Русского исторического общества. В одном из своих писем Сергей Григорьевич упоминает о том, что Строгановы происходят из Вологодской губернии, где и поныне живут их однофамильцы, с некоторыми из которых Сергей Григорьевич был знаком лично.

Андрей Введенский считал, что «аргументация историков, выводящих с той или иной степенью уверенности Строгановых из Новгорода, отличается во многом неясностями, неубедительностью и недоказуемостью ряда своих положений, почему является, естественно, необходимость пересмотра заново этого вопроса в его целом».

Важное место в истории рода Строгановых занимает внесение выкупа за освобождение великого князя московского Василия Темного из татарского плена. Федот Волегов сообщает, что внук Спиридона Лука Козьмич «сделался достопамятным в отечественной истории тем, что В[еликого] К[нязя] Василия Васильевича Темного выкупил из плена татарского, как это засвидетельствовал царь Васил. Иоанн. Шуйский в грамоте, данной Максиму Яковлевичу и Никите Григорьевичу Строгановым 24 марта 7118 (1610) года. В Новгородском летописце сказано, что за этот выкуп “царь Ахмет взял двести тысяч рублей, а иное Бог весть”».

Великий князь московский Василий Васильевич Темный, он же Василий Второй, действительно был взят в плен казанскими татарами в сражении под Суздалем в июле 1445 года. Вместе с князем Василием был пленен его двоюродный брат, князь верейский Михаил Андреевич. В октябре того же года князья были выкуплены из плена. Ни в Новгородской, ни в Псковской, ни в Никоновской летописях, сообщающих о пленении Василия Темного, нет упоминания о Строгановых. «…но об участии Строгановых есть позднее свидетельство, в справедливости которого нет оснований сомневаться, – пишет Введенский, – т. к. оно содержится в царской грамоте Вас. Шуйского от 24 марта 1610 г. … В этой грамоте «правительство, по своей инициативе, обращаясь к богатым купцам [Строгановым] с просьбой ссудить взаймы денег на жалованье ратным людям и приведя ряд аргументов для морального воздействия на совесть и патриотизм купцов, вроде таких: “Вашим вспоможеньем… милости от Бога сподоблены будете, а от нас великое жалованье и честь примете и ото всех людей похвалу получите”… между прочим правительство прибегает и к такому аргументу: “попомните в прежних временах Великого князя Василья Васильивича окупили ис полону, какой великой чести сподобились”».

Введенский резонно сомневается в том, что Строгановы были способны внести выкуп целиком: «Всей суммы в 200 тысяч рублей, или, если верить псковской летописи, суммы в 29 500 рублей Строгановы, конечно, не вносили. Во-первых потому, что такая сумма для середины XV в. огромна и сомнительно, чтобы частное лицо, хотя бы и из рядов богатого купечества, имело в своем распоряжении такую большую сумму, вспомним, что немного ранее, в 1441 году, Новгород не без труда откупался от того же Василия Темного 8 000 руб., а в 1471 г. Иван III взял с того же Новгорода 16 000 р. Эти суммы были тягостны для оплаты богатому городу, имевшему у себя много крупнейших капиталистов купцов, и, конечно, цифры в 200 тысяч рублей и в 29 500 р. были явно непосильны и Строгановым в XV в. Затем, если бы Строгановы внесли весь откуп, то это обстоятельство, как выдающееся событие своего времени, было бы замечено и отмечено хотя бы одним из летописцев, но летопись, как мы знаем, имя Строгановых и не упоминает. Поэтому мы считаем правильным старое мнение Карамзина, которое он, правда мимоходом, высказал в одном из своих примечаний: “…один из предков (Строгановых)… участвовал в сем выкупе, который дорого стоил всему Московскому государству”, в противовес мнениям тех историков, которые всю уплату приписывают Строгановым».

Участие Луки Кузьмича или какого-то другого Строганова в выкупе Василия Темного свидетельствует о том, что в то время Строгановы проживали во владениях великого князя московского. Действительно, с чего бы новгородским купцам, оказавшимся в Москве по торговым делам, предоставлять собственные средства для освобождения враждебного Новгороду правителя? Абсолютно незачем. Новгородцы жили по принципу «чем на Москве хуже, тем для нас лучше».

Так откуда же взялся Новгород в истории рода Строгановых? «Если и был, действительно, эпизод с жительством в Новгороде, – пишет Введенский, – то он мог быть временной поездкой по торговым делам с затяжным жительством в этом городе. Такие примеры в истории семьи мы знаем из XVI–XVII вв., когда в интересах развития своего предприятия ряд членов фамилии, например Аника, Яков, Григорий, Никита и Максим Строгановы подолгу живут в отлучке из своего родового гнезда в Соли-Вычегодской, в своих Пермских вотчинах, в Москве и др. городах. Правда, есть одно соображение, которое допускает возможность такого переезда из Москвы в Новгород с полным отрывом от московской почвы, и это соображение заключается в том, что обычно в истории фамилии Строгановых перемещение центра тяжести хозяйственных интересов торгового дома вело и к перемещению, правда временному, и местожительства руководителей фирмы. В XV в. интересы управления растущего хозяйства вызвали перемещение фамилии из Москвы в Сольвычегодскую, в XVI в. из Сольвычегодска в Пермские вотчины, а во второй половине XVII в. из Соливычегодской опять в Москву, XVIII же век уже переместил Строгановых в Петербург. Не могли ли эти мотивы быть действенными и для XV века, когда, согласно Икосовской[3] редакции родовой легенды, мы имеем отрыв фамилии от Москвы и ее переселение в Новгород? Вряд ли, ведь обычно опять-таки Строгановы оставляли своей деятельностью в тех местах, где они жили, неизгладимые следы энергичной предпринимательской своей работы в виде ли освоенных земельных территорий, основанных промыслов, худой памяти у населения об их эксплуататорской, стяжательной политике, в виде ли оставшихся в местных монастырях и церквах своих фамильных синодиков о поминовении родителей, вкладов церковной утварью, книгами и деньгами. Никаких, буквально никаких, и намеков на подобного рода следы о своей былой жизни и деятельности Строгановы за новгородский период своей жизни здесь не оставили. Правда, срок их жизни был краткий, всего 15–17 лет, но такие же короткие сроки их предпринимательской деятельности во всех других местах, например, на далекой Коле и Нявдеме в XVI в. и др. все же оставили по себе прочные результаты. Так что и это соображение о возможности переезда в Новгород относительно Строгановых падает, трудно допустить, чтоб ни один документ из довольно большого семейного архива у Строгановых не сохранил об этом воспоминаний».

Подробно рассмотрев все материалы, касающиеся происхождения Строгановых, Андрей Введенский пришел к двум выводам.

Вывод первый – Строгановы не новгородцы.

Вывод второй – в начале ХVІ века «мы явственно обнаруживаем Строгановых как крестьян-промышленников и солеваров Устюжского уезда, постепенно богатеющих, выходящих в сословие гостей, служилых людей». Это то, что известно достоверно и от чего надлежит отталкиваться историкам. На вопрос, откуда взялись в Устюжском уезде крестьяне Строгановы, ответа нет.

Устюжская округа, ограниченная низовьями рек Сухоны и Юга, местом их слияния и верховьем Малой Северной Двины, являлась одним из опорных пунктов славянской колонизации Русского Севера, происходившей в XI–XII веках. Согласно Устюжской, Двинской и Вычегодско-Вымской летописям, первое здешнее поселение было основано ростовским князем Всеволодом Большое Гнездо в 1178 году, но в наше время принято считать, что первая волна колонизации этих мест шла с северо-запада, то есть – из Новгорода. Это к тому, что Строгановы все же могли быть потомками новгородцев…

В наши дни поваренная соль стоит дешево и не является дефицитным продуктом. Современному человеку трудно представить, что добыча соли может быть весьма прибыльным делом. Ну разве что при огромных объемах… Однако в старину соль была весьма дорогой. Во-первых, поскольку разведанных месторождений было не так много. Во-вторых, добыча соли кустарным способом была весьма трудоемким делом. Хорошо, если она велась карьерным способом, когда соль черпали из открытых ям, но зачастую приходилось рыть шахты, а чаще всего соль выпаривали из воды. При естественном выпаривании воду из соляных озер и морских заливов отводили в искусственно сооруженные мелкие бассейны и после того, как она испарялась, собирали оставшуюся на дне соль. Но с подземными водами такой «фокус» не проходил – воду приходилось выпаривать на огне, в котлах или похожих на огромные сковороды поддонах. Искусственное выпаривание, которое называлось солеварением, хотя правильнее было бы назвать его солевывариванием, требовало большого количества рабочих рук и изрядных вложений. В-третьих, на цене соли сказывалась логистика: месторождения были редки и соль приходилось возить на большие расстояния. В-четвертых, варницы выплачивали в казну оброк, а продажа соли облагалась довольно высокой пошлиной. Вот и считайте…

В книге известного историка Аркадия Георгиевича Манькова «Цены и их движение в Русском государстве XVI века» можно прочесть о том, что в Костроме в 1553 году один пуд соли стоил четырнадцать московских денег, а к 1588 году его стоимость возросла до пятнадцати денег, а в Твери в 1588 году за пуд соли давали аж двадцать шесть денег. Московская денга, она же «московка» или «сабляница», была серебряной монетой номиналом 1/200 московского счетного рубля (рубля как монеты в то время не существовало, ведь он весил бы более двухсот грамм серебра). За одну московскую денгу с изображением всадника с саблей на аверсе (потому и «сабляница») давали две новгородских денги – «копейки», на которых всадник изображался с копьем в руке. Чтобы уровень цен был понятнее, можно рассматривать московскую денгу как эквивалент одного грамма серебра. Для сравнения, в соседнем с Костромой Ярославском уезде в XVI веке за двадцать семь алтын или сто шестьдесят две деньги можно было купить лошадь. Получается, что лошадь, составлявшая основу крестьянского хозяйства, стоила как одиннадцать с половиной пудов соли. В наше время килограмм обычной соли можно купить за двадцать рублей, стало быть, одиннадцать с половиной пудов обойдутся в три тысячи шестьсот восемьдесят рублей. О приобретении лошади с такими капиталами лучше даже не задумываться…

В феврале 1526 года Аникей Строганов купил треть соляной варницы без црена[4] за две гривны (два рубля), а в июне того же года за двадцать рублей приобрел варницу со всем необходимым оборудованием. «Во второй половине XVI века намечается заметное удешевление оборудования соляных промыслов, – пишет Маньков. – Выше отмечено, что в 1526 году Аника Строганов платил за варницу с цреном и со всем инвентарем 20 р., в 1540 г. за то же самое – 17 р., в 1562 г. – 7 р., из коих на црен приходилось – 6 р.; в 1581 г. варница с инвентарем и с “четвертью трубы рассола” ему обошлась в 19 р.».

Для полноты впечатления нужно ознакомиться с пошлинами и дорожными расходами. «В 1590 году Спасо-Прилуцкий монастырь продал в Москве партию соли свыше 8000 пудов на сумму около 900 рублей, – читаем у Манькова. – Помимо вологодских отвозных пошлин в размере 3 рублей 8 денег и выплаты таможенным откупным каморникам “теплого” в размере 10 алтынов, монастырь выплатил в Москве следующие пошлины:

Подьячему от записи соли в Московской таможне —

16 алтын 2 денги;

Пошлина в таможне на Большой стол —

40 рублей 16 алтын 4 денги;

То же на Малый стол —

27 рублей;

На панском дворе свальные пошлины —

4 рубля 8 алтын;

Итого (с вологодскими)

75 рублей 4 алтына 8 денег.

В 1593 году тот же монастырь заплатил на Холмогорском рынке в государеву казну с 5105 пудов купленной соли и ссыпанной в амбары на зиму – 33 рубля 7 алтын 5 денег.

Существенно удорожала стоимость соли перевозка ее в условиях отдаленности варниц и больших расстояний между рынками. Обращаясь к известному нам примеру продажи соли Спасо-Прилуцким монастырем в Москве в 1590 году, узнаем, что на провоз 8 000 пудов соли из Вологды в Москву на 270 лошадях израсходовано 202 рубля 16 алтын 4 денги; сверх этого – 11 рублей 6 алтын 2 денги на харч в пути; без малого 12 рублей ушло на покупку рогож, на оплату набивки соли в кули, за укладку в амбар на соляном дворе, на подношения подьячим и т. д.».

На этом позвольте считать наш краткий экономический курс завершенным. Пора приступать к знакомству с Аникеем Федоровичем Строгановым, человеком, с которого началось возвышение рода.

Аникей был младшим сыном Федора Лукича Строганова, сына Луки Кузьмича и правнука Спиридона, с которого начинается родословная роспись Строгановых. Старших братьев Аникея звали Стефан, Осип, Владимир и Афанасий. Афанасий Федорович стал родоначальником тотемской ветви Строгановых, которая не сыграла заметной роли в истории, поскольку просуществовала всего три поколения и угасла в 1618 году.

«Афонасий Федорович Строганов, заведя промыслы на посаде Сольвычегодска, однако здесь, по-видимому, долго не смог удержаться, – пишет Андрей Введенский, – переместился в Тотьму, где у его сына Григория мы видим то же занятие соляным промыслом, причем одновременно с торгово-промышленной деятельностью Григорий Афонасьевич делает и административную карьеру – он становится Тотемским волостелем[5]. Здесь же, волостелем, после своего отца Григория Афонасьевича, делается его сын Данило, породнившийся браком с местными капиталистами Едемскими (неправильно называющимися в исторической литературе Своеземцевыми). Эта линия Строгановых скоро пресеклась, а именно со смертью Кузьмы Даниловича, умершего между 1616–1618 годами. Отметим, что Кузьма Данилович был также одновременно и солепромышленником, и Тотемским воеводой в Смутное время. Эта ветвь Тотемских Строгановых, Афонасьевичей сумела выйти из крестьянства и перешла в разряд Тотемских служилых людей – приказных администраторов, не прекращая, впрочем, своей торгово-промышленной и солепромышленной деятельности».

Стефан и Осип Строгановы не оставили после себя ни памяти, ни потомства. От Владимира Федоровича, передавшего свои промыслы сыну Афанасию, пошла циренниковская ветвь Строгановых, получившая название от деревни Циренниково Сольвычегодского уезда, купленной Владимиром Федоровичем в первой половине XVI века. Последним владельцем дедовских соляных промыслов был сын Афанасия Владимировича Иван, а вот у потомков Ивана промыслов уже не было – они вернулись к крестьянскому труду.

Зато Аникею судьба отсыпала счастья за всех братьев скопом и сделала его основателем одного из богатейших домов России. «Кому везет, у того и петух снесет», – говорят в народе. Аникей Строганов явно был из подобных везунчиков. Впрочем, если уж говорить начистоту, то дело было не столько в удачливости, сколько в характере Аникея, который не ограничивался солеварением, а брался за любое прибыльное дело. «Аника… развил энергичную и счастливую деятельность по строительству варничного промысла, которое скоро осложнилось торговлей пушным товаром с Печорой и с инородцами далекой Оби в Сибири, – пишет Введенский. – Счастливая коммерческая и промышленная деятельность Аники Федоровича, особенно принявшая большие масштабы с освоением обширных Пермских вотчин с 1558 года, услуги двору Грозного, торговля с иноземцами – резко выдвинули крестьянина Анику из рядов его сородичей Владимировичей и Афонасьевичей Строгановых, и основанная Аникой торгово-промышленная фирма имела свою особую, многовековую судьбу».

Яркую характеристику Аникею Строганову дал советский историк Владимир Косточкин в работе «Чердынь, Соликамск, Усолье»: «Этот скупой и суровый делец, до старости носивший кафтаны от отца и деда, в то же время был хитрым и тонким политиком, умевшим ладить и с церковными властями, и с самим Иваном Грозным. Флотилии его судов плавали по рекам и морям. Аника закупал хлеб для казны, в Архангельске перекупал “заморские” товары, из Сибири вез меха, но главный доход все же ему приносила соль. Достичь намеченной цели ему не стоило больших трудов. И если жалованной грамотой 1558 года за Строгановыми было закреплено 3415 840 десятин (3760 тысяч гектар) земли по реке Каме, то в 1566 году, когда Строгановы вступили в опричнину (учреждена годом раньше), к ним прибавляется площадь в 4 129 217 десятин (4516 тысяч гектар) в районе реки Чусовой. В этих обширных владениях Строгановы имели право строить города и заводить соляные варницы, ставить остроги и держать в них крупные и мелкие орудия, принимать на службу пушкарей и нужных им людей».

Датой рождения Аникея Строганова часто указывают 1497 год, но есть мнение, что он родился раньше – в 1488 году. В принципе точная дата рождения не так уж и важна. Важно то, что Аникей родился в Сольвычегодске, где, благодаря наличию Соленого озера, процветало солеварение. Не совсем ясно, были ли дети Федора Лукича Строганова первыми солеварами в роду или же солью начал заниматься еще их дед Лука Кузьмич. Но точно известно, что на широкую ногу этот промысел поставил Аникей Федорович. Летописцев-историографов при нем не состояло, так что судить о его делах мы можем только по сохранившимся до наших дней купчим, грамотам и отрывочным сведениям из разных источников.

Выше уже упоминалось о том, что в 1526 году Аникей Строганов купил треть варницы без црена с третью варничного места и одну варницу с цреном полностью. В середине 1540 года им была приобретена варница с цреном и местом, а в 1550 году Аникей получил грамоту Сольвычегодского волостеля В.Г. Дровнина «по государеву слову» на пустое место под варницу с податными льготами на шесть лет. Под «государевым словом» подразумевалась грамота царя Ивана IV Васильевича, более известного как Иван Грозный, от 24 октября 1545 года. Грамота призывала промышленников Соли Вычегодской размножать соляные промыслы, и Аникей Строганов откликнулся на этот призыв. Можно с уверенностью предположить, что к середине XVI века Аникей Федорович стал одним из крупнейших промышленников Соли Вычегодской. Об этом свидетельствует и грамота, выданная Иваном Грозным Аникею Строганову 13 апреля 1556 года. Эта грамота дозволяла искать медные и железные руды на Устюге, в Перми и в иных городах. Сам факт получения именной царской грамоты свидетельствует о высоком положении Аникея Федоровича – абы кому цари грамот не давали. Ну а то, что Аникей Федорович собирался заняться добычей и плавкой металлосодержащей руды, указывает на его финансовую состоятельность. Дело это было прибыльным, но вложений требовало немалых.

Другому бы с лихвой хватило соли, меди и железа, но не таков был Аникей Федорович. В мае 1562 года он получает от царя грамоту о сбережении на Устюге хлеба, то есть зерна, в казенных житницах. Сосредоточение хлебных запасов в казенных житницах было страховочной мерой, позволявшей обеспечивать население продовольствием в неурожайные или военные годы. Далеко не каждому доверяли собирать и хранить казенный хлеб, а вот Аникею Строганову доверили. А в сентябре 1564 года Иван Грозный разрешил ему торговать на Устюге казенным хлебом с присылкой вырученных от продажи денег в Москву. Это дозволение было подтверждено царской грамотой от 15 сентября 1566 года, выданной «Аникию Федорову сыну Строганову с товарищами». Хлебная торговля Аникея Федоровича не ограничивалась родными местами, она протянулась до Астрахани.

Не только хлебом торговал Аникей Строганов. Его интересы простирались от Архангельска, где велась торговля с английскими купцами, до богатых пушниной территорий, лежавших далеко за Уралом. С англичанами Аникей не просто вел дела – по поручению Ивана Грозного он присматривал за тем, чтобы торговля в Архангельске шла установленным порядком. А на Востоке Аникей не просто искал торговые пути – он осваивал земли, лежавшие по реке Каме, основывал здесь поселения, в которых тоже мог варить соль.

16 августа 1566 года Иван Грозный дал Аникею грамоту о принятии его с детьми и с устроенными по реке Каме городками и промыслами в опричнину. «Государевой светлостью Опричниной» назывались земли, выделенные в личное владение царя. Все, что не вошло в опричнину, составляло земщину, во главе которой стояли земские бояре. Основу опричнины составили северо-восточные русские земли, в которых было мало бояр-вотчинников. Грамота, о которой идет речь, подтверждала право Строгановых на владение всеми разведанными им землями на востоке, полученное в 1558 году. Выгода была обоюдной – царь без затрат расширял пределы своего государства, а его верный слуга получал во владение огромные и весьма прибыльные земельные угодья. Разумеется, Аникею приходилось лукавить, снижая ценность освоенных им территорий, чтобы царь не забрал самые выгодные угодья под свою руку. На новых землях Строгановы в течение двадцати лет могли вести беспошлинную торговлю, благодаря чему средства, затраченные на освоение земель, окупались очень быстро.

Принятие в опричнину было произведено по челобитной Аникея Федоровича и его сыновей, которым удобнее было находиться под прямой царской властью, без посредников между собой и государем. Для Ивана Грозного Строгановы были не только проводниками его восточной политики, но и крупными поставщиками различных товаров, начиная с пушнины (соболей) и заканчивая гусиным пухом, а также безотказными кредиторами.

Аникей Строганов вел торговлю на западе не только с царским двором и русскими купцами, но и с литовскими, и с польскими. Центром «западной» торговли стала Калуга, соединявшая в себе три преимущества – близость к границе и наличие удобных сухопутных и водных путей. Однако же главный вектор деятельности Аникея Федоровича был направлен на восток, где потихоньку создавалась строгановская империя. Предприимчивый Аникей сумел заполучить немногим менее трех с половиной миллионов десятин земли между Уралом и Камой. В 1558 году, сразу же после получении царской грамоты о пожаловании этой территории, Аникей с двумя старшими сыновьями, Яковом и Григорием, переселился на Каму, где на правом берегу, в месте впадения речки Верхней Пыскорки, был построен городок Кангор[6], хорошо укрепленный и даже оснащенный пушками на случай нападения кочевников. В Сольвычегодске Аникей Федорович оставил младшего сына Семена, который завершил дело, начатое отцом, и к 1570 году превратил Сольвычегодск в подобие строгановской вотчины: Строгановы контролировали все производство соли, практически всю торговлю и активно скупали недвижимость.

К 1560 году Аникей Строганов на собственные средства построил близ Кангора Спасо-Преображенский мужской монастырь. Согласно преданию, мысль об устройстве монастыря посетила его при виде отшельников, живших в лесу в шалашах. Аникей решил переселить их из шалашей в удобные монастырские кельи, а в 1567 или 1568 году и сам принял постриг с именем Иоасаф. Иноком он пробыл недолго – умер в сентябре 1569 года, но похоронен был не в Кангоре, а в сольвычегодском Борисоглебском монастыре. Дело Аникея Строганова продолжили его сыновья Яков, Григорий и Семен, матерью которых была вторая жена Аникея Федоровича, уроженка Сольвычегодска, Софья Андреевна Бакулева. Ее родной брат Иван Андреевич Бакулев получил в 1557 году царскую грамоту на устройство слободы в Сырьянской волости – родство со Строгановыми, что называется, открывало перспективы.

Суть восточной политики Ивана Грозного, осуществлению которой изрядно помогли представители рода Строгановых, заключалась не только в присоединении новых земель, но и в укреплении безопасности восточных рубежей Русского государства. Первым крупным достижением стало завоевание Казанского ханства – в октябре 1552 года после полуторамесячной осады русские войска взяли Казань, и это создало благоприятные условия для дальнейшего продвижения на восток. В июне 1556 года к Русскому государству был присоединен другой осколок Золотой Орды – Астраханское ханство, а годом позже власть московского царя признали Исмаил, бей Ногайской Орды, кочевавшей в междуречье Волги и Урала, который тогда назывался Яиком, а также предводители башкирских племен. Для полного контроля над всем Волжским торговым путем и утверждения спокойствия на восточной границе нужно было покончить с Сибирским ханством, владения которого простирались от Уральского хребта на западе до Барабинских степей[7] на востоке и от Средней Оби на севере до Ишимской степи[8] на юге. Ханство получило название по своей столице Сибир, также известной как Кашлык или Искер (Сибир находился на правом, высоком, берегу Иртыша, близ современного Тобольска).

Будучи одним из осколков Золотой Орды, Сибирское ханство повторило ее судьбу: после относительно недолгого периода усиления и укрепления государственности в ханстве началась непрекращающаяся борьба за власть между чингизидами-шибанидами[9] и ногайскими беями. Междоусобица ослабила ханство и стала залогом его распада. В 1555 году тайбугинский мурза Едигер, уже четверть века правивший Сибирским ханством, признал себя вассалом русского царя.

Едигер был не очень надежным союзником, да и вообще Иван Грозный не был склонен доверять тем, кого приходилось покорять силой. Для укрепления своей власти над Западной Сибирью и создания плацдарма для дальнейшего продвижения на восток царь благословил Строгановых на освоение земель, прилегавших к границам Сибирского ханства. Действия Строгановых оказались крайне своевременными, поскольку в 1563 году Едигера и его брата-соправителя Бекбулата сверг шейбанид Кучум, которого в борьбе с тайбугинскими мурзами поддерживал его родич, бухарский хан Абдулла Второй. «Сын Муртазы Кучум из Казачьей орды, с очень многими своими воинами подступив к городу Сибири и взяв его, убил Ядкара [Едигера] и Бикбулата, а сам сделался царем всея земли сибирской, – пишет летописец Савва Есипов. – Он подчинил себе многие народы. Прежде чем бог разгромил его царство и отдал его в руки православных христиан, царь Кучум многие годы свободно и спокойно правил в Сибири, собирая ясак»[10].

В 1949 году Андрей Введенский опубликовал научный труд под названием «Строгановы, Ермак и завоевание Сибири», в котором написал о совпадении «личных и корыстных мотивов обогащения Строгановых с государственным интересом устройства правительством системы вооруженных строгановских городков для охраны восточных рубежей Русского государства, создания потенциальной базы будущего наступления на Сибирь». Многие люди пытались достичь богатства и славы, стараясь на благо своего отечества, но Строгановым на этом поприще невероятно повезло, поскольку им довелось стать проводниками восточной политики русского царя, радетелями Отечества и царскими сподвижниками. Когда мы слышим или читаем о том, что «Иван Грозный и его преемники проявляли по отношению к представителям рода Строгановых неслыханную щедрость», нужно понимать, что «неслыханной щедрости» на самом деле не было – цари награждали Строгановых по их великим заслугам. С пермских владений Строгановых началось покорение Западной Сибири, без которого не было бы и освоения Восточной Сибири с Дальним Востоком.

Поначалу хан Кучум не вызвал особого беспокойства у Москвы, поскольку его власть признали далеко не все племенные правители, и вдобавок узурпатору угрожал сын Бекбулата Сейдяк (Сейд Ахмед), которому удалось бежать на юг с большим количеством верных людей. Но за семь лет Кучуму удалось навести порядок в своих владениях, в чем ему помогли ногайцы и киргиз-кайсаки[11], составлявшие основу кучумовского войска. В середине 1572 года Кучум решил «показать зубы» Москве и совершил несколько нападений на пермские вотчины Строгановых. Амбиции Кучума были подогреты успешным походом крымского хана Девлет-Гирея, который годом ранее сумел дойти со своим войском до Москвы. Москву крымские татары взять не смогли – Кремль устоял, но вся остальная часть столицы была уничтожена в результате грандиозного пожара, сопровождавшегося грабежами и разорением. Строгановы во время нашествия крымских татар отправили к Серпухову, на подмогу царскому войску, тысячу казаков с пищалями, которых наняли сами и снарядили за свой счет.

6 августа 1572 года Иван Грозный дал Якову Аникеевичу и Григорию Аникеевичу Строгановым грамоту «о посылке ратных людей для приведения в покорность Черемисы и других Сибирских инородцов, производивших грабежи по реке Каме». «А однолично бы им наших изменников, Черемису и Остяков и Вотяков и Ногаи, которые нам изменили, от нас отложились, повоевати… – говорилось в царской грамоте. – А которого повоюют и тому того живот [имущество], а жены их и дети им в работу…». Москва наметила основные положения усмирительной военной кампании, оставив детали на усмотрение Строгановых.

Вторая половина 1572 года и весь следующий год прошли в напряженной борьбе Строгановых с выступавшими против них черемисами (марийцами), остяками (хантами), манси и татарами, точнее – разноплеменным войском хана Кучума. Кучум рассчитывал на поддержку Девлет-Гирея и ногайских племен, но Девлет-Гирей ограничился обещаниями, а союз с ногайскими беями оказался крайне непродолжительным из-за конфликта из-за приграничных территорий. В одиночку же Кучум не мог планировать большой военной кампании, поскольку его сборное войско было плохо обучено, а на силы слабо лояльных вассалов хану не стоило рассчитывать вообще – сегодня они были с ним, а завтра могли выступить против него (и такое случалось не раз).

Еще в 1558 году Строгановы получили от Ивана Грозного весьма значимую привилегию – право на содержание вотчинного (то есть, по сути, личного) войска, которое должно было усилить восточные русские гарнизоны. Право вербовать людей на службу предоставлялось царской грамотой, выданной Григорию Аникеевичу Строганову «о финансовых, судебных и торговых льготах на пустые места по реке Каме». Григорию Аникиевичу разрешалось построить городок на «ничейной» земле «и на том городе пушки и пищали, и пушкарей и пищальников и воротников»[12]. Царь перекладывал освоение «ничейных» земель и их защиту на Григория Аникеевича, выгода которого заключалась в приумножении своих владений и царском дозволении: «…а где в том месте росол найдут, и ему тут варницы ставити и соль варити и по рекам и по озерам в тех местех рыба ловити, безоброчно».

Слова «и на том городе пушки и пищали, и пушкарей и пищальников и воротников» свидетельствуют о том, что первоначальной задачей строгановского войска была оборона создаваемых поселений, а не покорение новых территорий. Но спустя некоторое время стало ясно, что беспокойному Кучуму надо дать хорошую острастку. С этой целью Строгановы в апреле 1579 года отправили к казачьему атаману Ермаку Тимофеевичу гонца с приглашением на службу в Прикамье. В середине того же года атаман прибыл к Строгановым с дружиной, в которой было более полутысячи казаков, опытных, закаленных в боях воинов. Этому шагу предшествовало получение Строгановыми права на строительство городков-крепостей на Тоболе и в области, известной под названием Тахчея[13], служившей своеобразным «коридором» между Приуральем и Зауральем, между европейской и азиатской частями материка. При благоприятных условиях через этот коридор можно было вести торговлю не только с восточными областями, но и с государствами Средней Азии… В 1574 году Иван Грозный пожаловал Якову и Григорию Строгановым грамоту об освобождении на двадцать лет от разных податей и повинностей их земель и людей на Тахчеях и на Тоболе: «Яз царь и великий князь Иван Васильевич всеа Руссии Якова да Григорья Оникиевых детей Строганова, по их челобитью, пожаловал: на Тахчеях и на Тоболе реке крепости им поделати и снаряд вогняной, и пушкарей, и пищальников, и сторожей от сибирских и от нагайских людей держати, и около крепостей у железного промысла, и у рыбных ловель и у пашен по обе стороны Тоболы реки и по рекам и по озерам и до вершин дворы ставити, и лес сечи, и пашня пахать и угодьи владети… а льготы на Тахчей и на Тобол реку и с реками и со озеры и до вершин на пашни дано от Троицына дни 7082 [1574] году до Троицына ж дни 7102 [1594] году на двадцать лет».

«Правительство в жалованной грамоте уже дает Строгановым план наступательной войны против немирных сибирских народов, т. е., по существу, против Сибирского царства, поддерживавшего движения немирных татар, ханты и манси, – пишет Андрей Введенский в монографии «Дом Строгановых в XVI–XVII веках». – Таким образом, логика развертывавшихся событий и осторожно, но последовательно проводившаяся восточная политика правительства ставили перед Строгановыми определенную задачу овладения землями сибирского хана Кучума. Нельзя полагать, что поход Ермака в Сибирь есть единоличная инициатива Строгановых или никем не руководимых казаков во главе с Ермаком. Если Строгановы и проявили единоличную инициативу в деле непосредственной отправки дружины Ермака в Сибирь, то этот шаг соответствовал духу и смыслу общих указаний и инструкций московского правительства».

Организаторами сибирского похода Ермака стали Семен Аникеевич и Максим Яковлевич Строгановы. Здесь, пожалуй, нужно сделать отступление от основной темы, чтобы рассказать о потомках Аникея Федоровича. Старший его сын Яков Аникеевич, скончавшийся в сентябре 1577 года в возрасте сорока восьми лет, оставил свои владения по левым берегам Чусовой и Сылвы младшему брату Семену, а то, что лежало по правому берегу Чусовой, – своему единственному сыну Максиму. «Яковлевская» ветвь Строгановых пресеклась по мужской линии в 1668 году после смерти Даниила Ивановича Строганова, правнука Якова Аникеевича. Дочь Даниила Ивановича Анна передала свое имущество Григорию Дмитриевичу Строганову (1656–1715), правнуку Семена Аникеевича, младшего брата Якова Аникеевича и Григория Аникеевича Строгановых. Таким образом, владения двух ветвей – «яковлевской» и «семеновской» – объединились. Что же касается «григорьевской» ветви, то единственный достигший совершеннолетия сын Григория Аникеевича Никита умер в конце 1616 года, оставив после себя дочерей Татьяну и Марфу. В 1629 году владения Никиты Григорьевича были разделены между Андреем Семеновичем, Петром Семеновичем и Иваном Максимовичем Строгановыми. Иван Максимович был отцом Даниила Ивановича. В конечном итоге «семеновичи» стали обладателями всего строгановского богатства.

«Сибирская экспедиция Ермака была… для Строгановых не экспромтом, вызванным исключительно только нападением Бегбелия Ахтакова, – пишет Введенский в «Доме Строгановых…», упоминая часто досаждавшего Строгановым пелымского[14] мурзу. – Эта экспедиция Строгановыми подготовлялась методически несколько лет, на что указывают такие факты, как призыв с Волги Ермака с отрядом казаков за два года до 1581 г., построение на строгановской верфи на Северной Двине двух мореходных кочей[15] для плавания по Ледовитому океану на восток под руководством строгановского послужильца голландца Оливера Брюнеля, который готовился отправиться по поручению Строгановых северным морским путем в устье Оби одновременно с выступлением в поход в Сибирь Ермака Тимофеевича. Надо считать верной догадку С.Ф. Платонова[16] о том, что одновременная организация и подготовка Строгановыми в 1581 г. сухопутного похода Ермака на Иртыш и Обь и мореходный поход под командой Оливера Брюнеля не являются случайным совпадением во времени двух разных предприятий, а были двумя ударами по Кучумовой Сибири, намеченными единым строгановским планом. Совершенно правильно С.Ф. Платонов обосновывает строгановский план вторжения в Кучумову Сибирь: “Очевидно, тот или иной выход на эту реку (Обь) казался им желательным в целях их торговли с азиатскими странами – в первую очередь с Мангазеей, а затем с Средней Азией и даже с Китаем”». О судьбе строгановского морского похода на Обь в 1581 г., в земли, находившиеся в вассальной зависимости от Кучума, мы ничего не знаем, так как начальник этого похода Оливер Брюнель, отправившись в Антверпен по поручению Строгановых набрать им там опытных моряков, к Строгановым уже не вернулся и остался до конца своей жизни в Нидерландах. На предварительную подготовку Строгановыми похода Ермака в Сибирь указывает тот факт, что Строгановы в своих пермских вотчинах отливали затинные[17] пищали… О том, что Максим Яковлевич Строганов, управляющий неразделенной с Семеном Аникеевичем Строгановым чусовской вотчиной, тщательно и основательно подготовил поход Ермака, имеются свидетельства в сибирских летописях. Строгановская летопись сообщает кратко, что Строгановы «(удоволиша их) мздою и одеянием украсиша их и оружием огненным, пушечки и скорострельными (и) пищалми семипядными и запасы многими и всеми сими доволно сподобиша их, и вожев, ведущих той сибирский путь, и толмачев бусурманского языка им даша и отпустиша их в Сибирскую землю с миром». Ремезовская летопись[18] эти общие сведения уточняет: Строгановы снабдили Ермака дружиной «поартелно… по именом на всякого человека по три фунта пороху и свинцу и ружья и три полковые пушки, по три пуда муки ржаной, по пуду сухарей, по два пуда круп и толокна, по пуду соли и двум полоти и колико масла пудов и знамена полковые с иконами, всякому сту по знамени».

Одержав несколько убедительных побед, 26 октября (или 5 ноября по григорианскому календарю) 1582 года Ермак занял покинутый татарами Сибир, куда к нему начали являться с дарами местные жители, в том числе и татары. Всех являвшихся Ермак объявлял подданными русского царя и облагал ясаком. Осенью следующего года Ермак получил от Ивана Грозного три сотни ратников под командованием князя Семена Болховского, но этого подкрепления оказалось недостаточно для успешного продолжения похода. В августе 1585 года Ермак Тимофеевич погиб, а вскоре после того оставшиеся в живых русские воины повернули обратно. С формальной точки зрения сибирский поход Ермака оказался неудачным, поскольку все захваченные казаками земли вернулись к Кучуму, но на самом деле польза от похода была велика. Во-первых, казаки, что называется, «крепко подергали татарского хана за бороду», неоднократно продемонстрировав свое превосходство на поле брани. Во-вторых, Москве стало ясно, что подданные Кучума не склонны хранить верность своему хану. В-третьих, была произведена масштабная разведка местности, облегчившая задачу участникам следующего похода. В-четвертых, у русских сложилось правильное представление о силах, потребных для успешного завоевания Сибирского ханства, а также о необходимости возведения крепостей на завоеванных землях. Первой из таких крепостей стал Тюменский острог, построенный летом 1586 года.

Конец Сибирскому ханству положил боярин Андрей Воейков, разгромивший остатки войска хана Кучума 20 августа 1598 года у места впадения речки Ирмень в Обь. Кучум имел численное превосходство в сотню воинов (пятьсот против четырехсот) и находился в укрепленном стане, но внезапность нападения и хорошая боевая выучка обеспечили русским победу. Правда, Кучуму удалось бежать в Алтайские степи, но власть свою он утратил окончательно и более опасности не представлял.

Строгановы активно содействовали окончательному завоеванию Сибири. Так, например, по царской грамоте от 2 июля 1592 года Максим Яковлевич и Никита Григорьевич Строгановы обязывались выставить из своих пермских вотчин «сто человек ратных людей с рушницами, и с луки, и кремли и с рогатинами и со всяким ратным боем». Содержание выставленных ратников полностью ложилось на Строгановых. «Таким образом, и во время завершения завоевания Западной Сибири пермские вотчины Строгановых являлись важнейшей тыловой базой, откуда велось правительственное наступление на Сибирь, – пишет Введенский. – Здесь же проходило формирование необходимых для этого завоевания военных сил.

Отношения с престолом не всегда складывались хорошо. В 1588 году царь Федор Иванович, третий сын и преемник Ивана Грозного, отписал на себя, то есть конфисковал всю орловскую вотчину Никиты Григорьевича Строганова на Каме вместе с Орёл-Городком. Причины, вызывавшие царский гнев, остались неизвестными, поскольку «конфискационная» грамота не сохранилась (есть предположение, что она была намеренно уничтожена кем-то из Строгановых как порочащая историю славного рода). Никите Григорьевичу удалось в скором времени вернуть расположение царя, и в 1591 году орловская вотчина была ему возвращена. «Пожаловал он, великий государь… велел ему вотчиною его, городком Орлом, слободою и с варницами и с деревнями и с починками и со всеми к ним угодьи владеть по-прежнему… и посадских людей и крестьян во всяких меж ими делах судить ему Никите или кому он прикажет, а Пермским наместникам и воеводам и приказным людям его Никиту и людей его и Орловских посадских людей и Орловского уезду крестьян судити и к нему в вотчину въезжать и посылать (опричь разбою и татьбы с поличным) ни почто не велено».

Конфисковать владения несложно – достаточно руку к грамоте приложить. А вот организовать из Москвы эффективное управление конфискованными пермскими землями гораздо сложнее. Можно предположить, что, примерившись к отобранной вотчине, Федор Иванович почел за благо вернуть ее прежнему владельцу. Вдобавок созданный прецедент мог отбить охоту к освоению новых территорий как у Строгановых, так и у других энергичных людей – стоит ли стараться-мучиться, если потом царь-батюшка земли себе заберет? Согласно одной из версий, царский гнев был вызван неучастием Никиты Григорьевича в организации похода Ермака. Что ж, вполне возможно, что конфискация носила воспитательный характер. Если так, то Никита Григорьевич очень хорошо усвоил преподанный ему урок и сделал из него правильные выводы, поскольку в апреле 1597 года царь Федор Иванович пожаловал ему около шестисот тысяч десятин земли, лежавшей по правому берегу Камы между устьями рек Ласьва и Ошап (протяженность новых владений составила пятьдесят пять верст или без малого пятьдесят девять километров).

Из того времени до нас дошла еще одна загадка – о причине распри между Семеном Аникеевичем и его старшими братьями Яковом и Григорием. Первое, что приходит на ум, – это спор при дележе отцовского наследства со всеми вытекающими отсюда последствиями. Распря оказалась настолько крупной, что потребовала царского вмешательства. По грамоте, пожалованной Якову и Григорию Строганову Иваном Грозным 29 июня 1573 года, Семен Аникеевич «за воровство» был выдан братьям головой «со всеми животами, людьми и запасами». Не совсем ясно, что было дальше. Согласно одной версии, после царского суда братья помирились, и Семен Аникеевич «остался при своем», а по другой версии, он был отстранен от дел и вернул былое положение лишь в 1577 году, после смерти Якова и Григория. При разделе вотчин старших братьев Семену Аникеевичу достались земли, лежавшие по левому берегу Чусовой, а его племяннику Максиму Яковлевичу – по правую. Дворы (торговые представительства) в Москве, Калуге, Вологде и Переяславле-Залесском разделили на троих при участии Никиты Григорьевича, который также унаследовал от отца орловскую вотчину.

Жизнь Семена Аникеевича оборвалась трагически – в октябре 1586 года он был убит в схватке с восставшими посадскими людьми Сольвычегодска. Его владения перешли к сыновьям Андрею и Петру, которые управляли ими сообща, являя собой образец истинно братских отношений.

Удаленность строгановских вотчин от центра Русского государства не только создавала определенные неудобства, но и давала некоторые преимущества, одним из которых была относительная независимость от событий, происходивших в Москве и около нее. Свержение царя Федора Борисовича Годунова и последующее воцарение самозванца Лжедмитрия Первого никак не отразились на жизни восточных окраин государства, так же как и крестьянское восстание 1606–1607 годов под руководством Ивана Болотникова. Ну разве что снизились объемы торговли на западе, но эта торговля не была основой строгановского благосостояния. Однако отсутствие угрозы не означало отстраненности от государственных дел. «Бедный и малонаселенный Пермский край с честью нес свои необычайные тяготы в тяжелые годы крестьянской войны и вражеской интервенции, – пишет Андрей Введенский в «Доме Строгановых…». – Пермская земля предпочитала при требованиях из Москвы о посылке ратных людей давать вместо людей деньги «для того, что им, Пермичам, ратные люди наймом ставятся дорого, против того втрое и больши». Когда правительство в мае 1607 г. потребовало выслать отряд в 70 человек, пермичи предпочли дать 420 руб. и в то же время отправляли в Сибирь 724 четверти муки ржаной, 183 четверти круп и толокна. Из доходов от продажи этого продовольствия они должны были внести правительству 117 рублей 22 алтына 4 деньги. В 1608–1609 гг. Пермская земля также должна была посылать деньги и ратников по требованиям Шуйского, которые передавались через Строгановых (!) из Сольвычегодска. Пермичи очень медленно готовили второе свое ополчение в 1609 г., что вызывает осуждение четырех братьев Строгановых, которое они высказывают в своей отписке устюжанам от 1609 г., января 20. Свое осуждение Строгановы строили на сообщении приехавшего из Перми человека Никиты Строганова – Шумила Швеца, который заявил своему хозяину, что «в Перми ратных людей не нанято ни одного человека, и пишут они, Пермичи, к нам и к вам на Устюг ложно, словом, а не делом, все ставят в откладку, чтоб им ратных людей не послати»… Отписки Строгановых и грамота самого царя Шуйского пермскому воеводе Акинфову и старостам помогли ускорению организации второго пермского ополчения… Помимо организации вместе с земскими людьми и местными воеводами ратных ополчений в Сольвычегодске и в Перми Строгановы формируют из населения собственных вотчин свои ратные отряды для правительства Шуйского. Жалованная грамота 1610 г., февраля 20, перечисляет конкретные действия Андрея Семеновича Строганова, впрочем, с его слов: «И объявлял нам свою службу, как вы нам служили и прямили, и поморские городы своим раденьем от воровства укрепили и многие городы и в Казань людей своих и наемщиков посылали, с тем чтобы в Казани и в иних городах стояли крепко и воровской смуте ни в чем не верили, и посыльщики ваши в городах всем людям оказывали, что божьим милосердием и пречистые Богородицы, и великих чюдотворцев заступлением мы Великий Государь на Московском государстве дал бог здорово…»

Велика была финансовая помощь, которую оказывали Строгановы царю Василию Шуйскому в 1608–1612 годах. В нашем распоряжении нет полных данных, поскольку сохранились далеко не все документы того времени, но и известные суммы весьма впечатляют. «По вычислению жалованной грамоты 1692 г., июля 25, Строгановым… – пишет Введенский, – только в годы междуцарствия и при Михаиле Романове получено московским правительством от Строгановых деньгами, жемчугом, сосудами серебряными, хлебом и солью то в виде добровольного дара, то в виде займа, то в качестве чрезвычайных налогов пятинных и запросных денег, солдатских и немецких кормов на общую сумму 428 706 рублей». По тем временам это баснословная сумма.

Надо сказать, что Строгановы заботились не только о государственном, но и о собственном благе. Если до поры до времени потрясения не докатывались до восточных окраин, то в начале 1613 года трехтысячный отряд польско-литовских интервентов под командованием полковника Якуба Яцкого разграбил Сольвычегодск, а затем осадил Великий Устюг. К счастью, хорошо укрепленный город оказался интервентам не по зубам, но вот окрестности они разорили подчистую. Во время вражеского нашествия Строгановы предпочитали отсиживаться в городах, избегая вести активные боевые действия за их пределами. Некоторые историки ставят им это в вину, но нужно принять во внимание отсутствие полководческого опыта, без которого активные действия против хорошо вооруженных и закаленных в боях интервентов вряд ли могли оказаться успешными.

29 мая 1610 года царь Василий Шуйский особыми грамотами пожаловал Максиму Яковлевичу, Андрею Семеновичу и Петру Семеновичу Строгановым почетное звание «именитого человека». «Будучи у Соли Вычегоцкия, – говорилось в грамоте, пожалованной Петру Семеновичу, – он, Петр, в междоусобную брань и во вражью смуту нам (государю) служил и прямил во всем, и от Московского государства не отступил, и к польским, и к литовским людям, и к русским ворам не приставал…, а против воров стоял крепко, без всякого позыбания, и ратников многих на нашу службу посылал, и Поморские, и Пермские, и Казанские городы от шатости укреплял; да у него ж иманы у нас на Москве и по иным городам многие деньги и даваны служилым людям на жалованье. И за те его службы и радение мы Петра Семеновича пожаловали, велели писати ему изо всех приказов и в наших грамотах и в наказах с вичем…»[19]. Всем боярам, наместникам, воеводам, дьякам и приказным людям было велено «его, Петра, и детей, и племянников, и людей его, и крестьян не судить ни в чем; а кому будет до них дело, и их сужу яз, царь…».

Никита Григорьевич Строганов стал «именитым человеком» чуть раньше – в феврале того же года. Также в 1610 году Василий Шуйский дал приказным людям Устюга Великого и Соли Вычегодской грамоту с повелением выдать из государственной казны (из четвертных доходов)[20] Максиму, Никите, Андрею и Петру Строгановым на их соляные промыслы «денег сколько надобно» за службу во многих городах во время смуты. Известно, что никто из Строгановых этой царской милостью не воспользовался.

Строгановы были единственными «именитыми людьми» в российской истории. С одной стороны, титул был непонятным – «ни рыба, ни мясо, ни кафтан, ни ряса», а с другой, какой еще род мог похвастаться уникальным титулом? Можно предположить, что если бы положение Василия Шуйского было прочным, Строгановы получили бы от него боярский титул, которого они, вне всяких сомнений, заслуживали. Однако Шуйский поостерегся лишний раз раздражать бояр, возвышая «незнамо кого» до их уровня, вот и пришлось придумывать «именитых людей».

Положение Строгановых упрочилось еще сильнее после того, как в феврале 1626 года женой царя Михаила Федоровича Романова, взошедшего на престол в 1613 году по воле Земского собора[21], стала Евдокия Лукьяновна Стрешнева, которая вроде как приходилась Строгановым четвероюродной теткой (к сожалению, детали этого родства остались неизвестными). Впрочем, основой основ для Строгановых были не родство с царем или титулы, а богатство и готовность ссужать правителей деньгами. «О том бы вам не поскорбети, в кою пору в государеве казне деньгами и хлебом скудно, и вам бы в те поры государю послужили, взаймы деньгами и хлебом и всякими запасы государя ссудити и тем ратных людей пополнити и против неприятелей нашей и государевых недругов и изменников охрабрити, – писал Михаил Федорович в грамоте, данной Строгановым вскоре после своего воцарения. – А как в государеве казне денежные доходы и хлебные всякие запасы в сборе будут и царское величество вас пожалует те деньги и за хлеб и за соль и за всякие товары, что вы с себя ныне дадите, велит заплатити из своей царские казны тотчас безо всякого перевода. В том мы вам свидетели и порутчики. И вера ваша к богу, к государю и ко всей земле, службе и истинное раденье достойно похвалы и удивления будет». В ответ на этот призыв Максим Яковлевич, Никита Григорьевич, Андрей Семенович и Петр Семенович дали царю три тысячи рублей – не так уж и много в сравнении с тем, что получал от них Василий Шуйский, но и времена уже настали другие, поспокойнее. А в часы испытаний Строгановы по-прежнему проявляли великую щедрость. Так, во время русско-польских войн 1632–1634 годов и 1654–1657 годов они ссудили правительству безвозвратно (!) четыреста двенадцать тысяч рублей. Если сравнить суммы экстренных налогов, которыми при Михаиле Федоровиче обкладывались тогдашние олигархи, то пятая часть этих платежей приходилась на представителей дома Строгановых. Иначе говоря, богатство Строгановых составляло пятую часть всех крупных состояний государства.

В Соборном Уложении 1649 года царя Алексея Михайловича, сына и преемника Михаила Федоровича, Строгановы упомянуты в статье девяносто четвертой десятой главы: «А будет кто обесчестит имянитых людей Строгановых, или гостя, или гостиные и суконные и казенные и черных сотен и слобод и городовых посадских людей, или ямщиков, или дворцовых сел и черных волостей крестьян, или боярских людей, или помещиковых и вотчинниковых крестьян, или гулящих людей, а по суду или по сыску про то сыщется допряма, и им правити за бесчестье. Строгановым по сту рублев человеку; гостю по пятидесят рублев человеку; гостиныя сотни большой статьи по дватцати рублев человеку; средней статьи по пятинатцати рублев человеку; меньшой статьи по десяти рублев человеку; суконныя сотни большой статьи по пятинатцати рублев человеку; средней статьи по десяти рублев человеку; меньшой статьи по пяти рублев человеку, казенныя слободы по пяти рублев человеку; черных сотен и слобод и посадским тяглым лутчим людем по семи рублев человеку; средним по шти рублев человеку; меньшой статьи по пяти рублев человеку; ямским охотником по пяти же рублев человеку; дворцовых сел и черных волостей государевым крестьянам по рублю человеку…»[22]. Таким образом Строгановы, относившиеся к «элитному» купеческому сословию гостей, были поставлены в особое положение – им за бесчестье полагалась двойная компенсация.

Деятельность Строгановых не ограничивалась добычей соли, торговлей и железнорудным делом. Работников нужно было снабжать хлебом насущным, так что волей-неволей приходилось вести обширное сельское хозяйство, которое стало еще одной сферой строгановской торговли, поскольку излишки продавались на сторону. Возможно, сейчас кто-то из читателей подумал: «А не проще ли было покупать продовольствие?» Но в XVII веке, на окраине Русского государства рыночные отношения были развиты слабо. Далеко не всё необходимое можно было купить, а то, что предлагалось, стоило дорого. На пустующие земли Строгановы привлекали крестьян различными льготами, в частности, освобождением от государственных повинностей сроком до двадцати лет. Можно сказать, что Строгановы были «едины в трех лицах» – и промышленники, и купцы, и помещики… Нет, пожалуй, даже не в трех, а в четырех, поскольку они вдобавок были финансовыми агентами правительства – заимодавцами и собирателями налогов. Но главным делом и основной статьей доходов была соль – на соли Строгановы поднялись и ею, можно сказать, жили.

Добывать соляной раствор (рассол) в Сольвычегодске или, скажем, Тотьме, было несложно – знай себе закладывай скважины близ соляных озер и качай! Но в тех же пермских вотчинах Строгановых места для бурения скважин приходилось разведывать, и занимались этим делом особые люди, называвшиеся «трубными мастерами». Геология полезных ископаемых как наука сформировалась только к началу XIX века, но у трубных мастеров были веками накопленные знания, помогавшие находить «россольные места» с помощью различных примет. Первым делом следовало обращать внимание на следы диких зверей или домашней скотины. Большое количество следов в каком-то месте свидетельствовало о том, что животные приходят сюда для того, чтобы «полакомиться» соленой почвой. Кроме того, на наличие соли указывал серебристый налет на почве или на траве, образовавшийся после испарения вышедших наружу подпочвенных вод. Первым делом землю пробовали на вкус, но иногда приходилось прибегать к более сложным методам исследования, например, прислушиваться к тому, как ведет себя кусок глинистой почвы, брошенный в пламя костра, – если при обжиге глины слышался треск, то это указывало на «россольное место».

В обязанности трубного мастера, помимо нахождения нужного места, входило бурение скважины. В XVI веке житель Тотьмы Семен Саблин составил «Роспись о том, как зачать делать новыя трубы на новом месте» – подробнейшую инструкцию по глубинному бурению соляных скважин. Главных сложностей было две: вовремя остановиться, если перспективное, на первый взгляд, место оказывалось «пустым», и надежно закрепить опущенные в скважину трубы. Для того, чтобы не бурить впустую, трубные мастера периодически пробовали извлеченную при бурении землю – в правильных местах, по мере углубления, она становилась всё солонее и солонее. Перефразируя известную пословицу, можно сказать: «Чтобы узнать место, надо из него пуд земли съесть». После того, как скважина доходила до рассола, мастер пробовал его и решал, можно ли его использовать, достаточно ли соленый он для этого. Если содержание соли было низким, бурили глубже. Обычная глубина скважин составляла от восьмидесяти пяти до ста шестидесяти метров (от сорока до семидесяти пяти саженей). Но строгановская труба «Захарьина» в Тотьме углубилась в землю на восемьдесят восемь саженей, что составляло немногим менее ста девяноста метров («В жерло хожено буравом до дна восемьдесят восемь сажен» говорится в «Росписи»). Примитивные технические приспособления делали бурение крайне медленным – в твердых породах за день могли углубиться всего на вершок (четыре с половиной сантиметра), ввиду чего работы шли годами, в сложных случаях – до пяти лет. «Рассололивная труба», то есть скважина, могла обойтись в пятьсот рублей, а то и больше, и это не считая стоимости варниц, которых на одну трубу ставили от четырех до шести. Но эти расходы окупались с лихвой, ведь спрос на соль был высоким и стоила она дорого.

Из четырех героев этой главы, пожалованных титулом именитых людей, самым удачливым в делах оказался Андрей Семенович Строганов. В начале 1639 года Андрей, Петр и их племянник Иван Максимович, старший сын Максима Яковлевича Строганова, разделили между собой «по третям» все строгановские имения. В марте того же года Петр Семенович Строганов скончался. С разрешения царя Михаила Федоровича Андрей Семенович поделил поровну имущество, оставшееся после младшего брата, с его сыном Федором Петровичем. В 1642 году, когда Андрей Семенович постригся в монахи под именем Аврамия, его имущество составляло два городка, одно село, сорок девять деревень, десять починков (новых поселений), триста семьдесят один двор, тысяча сто восемьдесят три крепостные души мужского пола. Также за ним и Федором Петровичем Строгановым на Орле числилось пять деревень, восемьдесят пять дворов и триста четырнадцать душ мужского пола.

Наследником Андрея Семеновича, умершего в июле 1649 года, стал его второй сын Дмитрий (два других сына, Андрей и Василий, умерли в детстве). Если выразить в словах, а не в цифрах, то Дмитрию Андреевичу принадлежали половина Нового Усолья, Нижнечусовского, Очерского и Орловского округов, а также Верхнемуллинской вотчины, и весь Сылвенский округ. У иных королей земель было меньше, чем у Дмитрия Андреевича Строганова. При таком богатстве и наличии какого-никакого титула можно и на княжеской дочери жениться, что Дмитрий Андреевич и сделал, обвенчавшись в 1638 году с княжной Анной Васильевной Волконской. Спустя одиннадцать лет Анна Васильевна скончалась на двадцать восьмом году жизни. Выждав, как положено, год, Дмитрий Андреевич женился на Анне Ивановне Злобиной, дочери сольвычегодского воеводы, которая родила мужу сына Григория и дочь Пелагею.

В отличие от отца, на закате жизни Дмитрий Андреевич не удалился в монастырь, а умер мирянином в июне 1670 года, когда ему было около шестидесяти лет. Отцовское богатство унаследовал четырнадцатилетний Григорий Дмитриевич Строганов, которому посвящена следующая глава.

30 мая 1672 года именитый человек Григорий Дмитриевич Строганов преподнес царю Алексею Михайловичу подарки по случаю рождения царевича Петра Алексеевича. Вряд ли тогда Григорий Дмитриевич мог предположить, что судьба определила Петру Алексеевичу стать Петром Великим, а самого Григория Дмитриевича назначила ему в сподвижники. Нет, в 1672 году Григорий Дмитриевич хотел заручиться расположением Алексея Михайловича, чтобы царь подтвердил его наследственные права. Такое подтверждение состоялось 1 июня 1673 года, когда Григорий Дмитриевич получил царскую грамоту, жалованную в подтверждение за ним дедовских и отцовских вотчин в Перми, у Соли Вычегодской и на Устюге Великом. Ровно через год Алексей Михайлович пожаловал Григорию Дмитриевичу еще одну грамоту, подтверждавшую то, что было сказано в прежней, и, кроме того, упоминавшую былые заслуги Строгановых и их денежные пожертвования на государственные нужды. В этой грамоте говорилось, что во время междуцарствия и при Михаиле Федоровиче было взято в казну деньгами, жемчугом, серебром, хлебом и солью в виде добровольных приношений и чрезвычайного налога 423 706 рублей, да вдобавок Дмитрий Андреевич Строганов при царе Алексее Михайловиче внес в казну 418 056 рублей, а всего вышло 841 762 рубля. В пересчете на серебряные «монетные» рубли, которые впервые начали чеканиться при Алексее Михайловиче, а при Петре Алексеевиче стали основной денежной единицей Российской империи, эти без малого восемьсот пятьдесят тысяч составляли более двух с половиной миллионов! Но то были заслуги предков, а Григорию Дмитриевичу пока только предстояло показать себя…

И он показал. Задавшись целью собрать воедино все строгановские богатства, которые начали постепенно «распыляться» среди потомков Аникея Федоровича, Григорий Дмитриевич к 1686 году, то есть к своему тридцатилетию сосредоточил в своих руках практически всё, чем владели его родственники. Некоторые историки склонны считать Григория Дмитриевича безжалостным стяжателем, который буквально принуждал своих братьев и племянников расставаться с их имениями, но Бог ему судья, а наше дело – факты. С точки зрения сохранности имущества и эффективности управления им объединение разрозненных имений было полезным и правильным. Кроме того, любая сделка, даже заключенная с принуждением, в той или иной степени бывает выгодна обеим сторонам. В частности, у Анны Даниловны Строгановой, в конце 1680 года вышедшей замуж за стольника Сергея Ивановича Милославского, Григорий Дмитриевич незадолго до замужества приобрел наследственное имение на следующих условиях. Во-первых, Григорий Дмитриевич обязался содержать «до кончины» мать Анны Даниловны Агафью Тимофеевну, урожденную Елизарову. Во-вторых, Анна Даниловна получила пять тысяч рублей, составивших основу ее приданого. В-третьих, Григорий Дмитриевич заплатил более четырех тысяч рублей долгов Даниила Ивановича Строганова[23], покойного отца Анны Даниловны. Что толку в имении, обремененном большими долгами и оставшимся без надежного управления после смерти владельца? А так получается, что Григорий Дмитриевич обеспечил семейное счастье Анны Даниловны – и заботы о ее матери взял на себя, и отцовские долги заплатил, и солидным приданым обеспечил… Другим известным приобретением Григория Дмитриевича были владения Федора Петровича Строганова, сына Петра Семеновича. Единственный сын Федора Петровича Алексей умер в возрасте четырех лет, а сам Федор Петрович скончался в марте 1671 года на сорок четвертом году жизни. Все его поместья унаследовала вдова Анна Никитична Строганова, урожденная княжна Барятинская, дочь воеводы князя Никиты Михайловича Барятинского. Наследство было богатое – Орёл-городок, Новое Усолье, Сылвенский и Очерский острожки, вотчины у Соли Вычегодской и на Устюге Великом. У Анны Никитичны были две дочери – Екатерина и Марфа, но тем не менее владения покойного мужа она завещала Григорию Дмитриевичу и передала их ему еще при жизни. Разумеется, что-то от отцовского имущества досталось и дочерям, что-то было пожертвовано монастырям, да вдобавок основан один монастырь, Одигитриевский, которому Анна Никитична пожаловала несколько деревень, но то были крохи от огромного строгановского пирога.

О человеке лучше свидетельствует не его отношение к равным по положению, а отношение к тем, кто стоит ниже. К своим крепостным крестьянам Григорий Дмитриевич относился с чуткостью и «не драл с них три шкуры» по примеру других помещиков. В июле 1706 года он писал своим приказчикам на Чусовую: «всякие платежи с крестьян наших сбирать с великим рассмотрительством: на ком мочно все вдруг взять, и на тех всякие платежи имать что доведется, а кои скудные и заплатить вдруг нечем, и вам бы с них поборы имать в год и в два, а не вдруг, смотря по их исправе, чтоб крестьянам нашим от того тягости и разорения не было, понеже ныне стали великие государевы подати; также смотреть накрепко, чтобы им ни от чего обид и тягости не было, и в обиду их и разорение никому не давать и во всем оберегать».

К началу XVIII века Григорий Дмитриевич Строганов владел землями общей площадью в семьдесят четыре тысячи квадратных километров (для сравнения – это немногим меньше площади современной Сербии, но больше площади современной Ирландии). Пермские владения Григория Дмитриевича включали двадцать городков и острогов, а также двести деревень, в которых насчитывалось более трех тысяч дворов с пятнадцатью тысячами крепостных душ мужского пола. Всего же у него было до сорока пяти тысяч душ мужского пола, а вместе с женщинами и детьми количество строгановских людей могло доходить до ста тридцати тысяч (примерно столько человек живут сегодня в Обнинске или в Коломне). Поговаривали, что царь Петр Алексеевич собирался урезать строгановские владения, ибо негоже одному человеку, хоть и именитому, но все же не царю, владеть «двумя Голландиями», но от конфискации части владений Григория Дмитриевича уберегла его вторая супруга Мария Яковлевна, происходившая из московского боярского рода Новосильцевых. К Марии Яковлевне Петр был весьма расположен (думайте по этому поводу, что хотите), а о степени этого расположения можно судить хотя бы по тому, что при всей своей любви к иноземным одеждам царь дозволил Марии Яковлевне являться при дворе в традиционном русском платье. Недаром же говорится, что хорошая жена – лучшая Божья награда. Григорию Дмитриевичу в этом отношении повезло. Правда, повезло не сразу – первый брак в 1673 году он заключил с княжной Василисой (Вассой) Ивановной Мещерской, дочерью туринского воеводы. На протяжении всех двадцати лет супружества Василиса Ивановна оставалась бездетной. Можно представить, как страдал по поводу отсутствия наследников Григорий Дмитриевич, которому надо было кому-то передать объединенное строгановское богатство… Но в 1693 году Василиса Ивановна скончалась, а спустя год Григорий Дмитриевич взял в жены юную Марию Яковлевну, которая подарила ему троих сыновей – Николая, Александра и Сергея, причем все они дожили до взрослых лет и по ходатайству своей матери в марте 1722 года были возведены Петром в баронское достоинство. Но сыновьям Григория Дмитриевича Строганова будет посвящена следующая глава, а пока что всё наше внимание – ему самому.

Помимо купленных у родственников земель, владения Григория Дмитриевича прирастали царскими пожалованиями. Так, в 1685 году от царей Ивана и Петра Алексеевичей Григорий Строганов получил более шестисот тысяч десятин земли, лежавших вдоль реки Весляны, левого притока Камы. Это владение облагалось чисто символическим годовым оброком в два рубля. А осенью 1693 года царь Петр Алексеевич пожаловал своему верному слуге двести пятьдесят тысяч десятин земли, лежавшей по течению реки Лолог, крупнейшего притока реки Косы, которая впадает в Каму. В мае 1697 года Петр передал Григорию Дмитриевичу Зырянские соляные промыслы с обязательством ежегодной доставки в казну ста тысяч пудов соли. История этих промыслов, находившихся в Соликамском уезде, на реке Зырянке, сложилась причудливо. Первые соляные варницы были поставлены здесь монахами Пыскорского монастыря вскоре после получения ими в 1604 году этой земли от Никиты Григорьевича Строганова. В 1652 году волею царя Алексея Михайловича Зырянские промыслы были взяты в казну, а царь Петр Алексеевич вернул их дому Строгановых. Промыслы прекратили свою деятельность в 1772 году по совокупности причин – и рассолы стали слабыми, невыгодными для выпаривания, и большой пожар здесь случился, и ежегодные разливы Камы осложняли работу. Тремя годами позже Григорий Дмитриевич получил от Петра погосты по Обве, Иньве и Косьве (всего около трех с половиной тысяч дворов и четырнадцать тысяч крепостных душ мужского пола)…

Те, кто нарисовал в своем воображении, как льстивый вельможа выпрашивает у щедрого царя одно пожалование за другим, могут зажмуриться и тряхнуть головой, чтобы видение поскорее исчезло. К разбазариванию казенного, то есть своего собственного имущества, Петр Первый склонности не имел, хотя на лесть иногда и бывал падок, но не настолько, чтобы швыряться имениями налево и направо. Взять хотя бы те же Зырянские промыслы. Царю было выгоднее передать их Григорию Строганову и получать по сто тысяч пудов соли в год «без забот, хлопот и головной боли», нежели оставлять их в не очень-то эффективном казенном управлении. Это с одной стороны. А с другой – конечно же, хваткий Григорий Дмитриевич никогда не забывал о собственной выгоде, но действовал он не лестью, а умнее – толковал к вящей своей пользе жалованные грамоты, которые выдавал Строгановым царь Иван Грозный. Именно благодаря расширенному толкованию одной из грамот Григорий Дмитриевич получил земли, лежащие по рекам Обве, Иньве и Косьве – раз пожаловал царь Иван Васильевич то, что лежит ниже Орла-городка, так дайте и это! И дали… Но, в свою очередь, Григорий Дмитриевич всегда был готов помочь царю-благодетелю. Так, например, в 1700 году, вскоре после начала Северной войны со шведами, Григорий Дмитриевич подарил царю два фрегата с полным оснащением, построенных на воронежских верфях. Фрегаты – это большие корабли, в то время они имели длину от двадцати пяти до тридцати метров, несли на себе до тридцати пушек и около ста двадцати человек команды. Средняя стоимость фрегата составляла тридцать тысяч рублей. Впоследствии Григорий Строганов построил для царя еще два корабля, уже на верфях архангельских. И в Воронеже, и в Архангельске Григорий Дмитриевич бывал вместе с царем, выступая в роли доверенного советника и друга. Об отношении Петра к Григорию Дмитриевичу лучше судить не по пожалованиям, за которые тот щедро отдаривался, а по тому, что Петр стал крестным отцом второго сына Григория Дмитриевича – Николая, родившегося в октябре 1700 года в Воронеже. Кстати говоря, упомянутое выше пожалование земель по Обве, Иньве и Косьве можно считать царским подарком своему крестнику.

Рассказывали, что как-то раз, когда Петр был на ассамблее[24] у Григория Строганова, угощение для царя сервировали не на столе, а на простой бочке. «По-походному потчуешь?» – усмехнулся Петр, но уселся за бочку и начал трапезничать. В завершение обеда Григорий Дмитриевич сказал: «Батюшка Петр Алексеевич, я не потчую своего господина и благодетеля вполовину и прошу смотреть на бочку как на часть угощения…»

Удивленный Петр снял с бочки крышку и увидел, что она до краев наполнена золотом. Важен не только подарок, но и то, как он был преподнесен.

Тем, кто любит вникать в детали, нужно знать, что объем стандартной русской бочки составлял сорок ведер или четыреста девяносто два литра. Один литр золота весит около двадцати килограмм. В бочке находились монеты или слитки, которые не могли заполнять ее объем полностью, но если даже сделать поправку на пустоты в размере пятидесяти литров (десятой части объема бочки), то получится, что к угощению для царя Григорий Строганов добавил почти девять тонн золота. Это какое же должно быть дно у бочки, чтобы выдержать такой вес? И как с ней, такой тяжеленной, вообще управляться? Сказка ложь, да в ней намек – денег для царя Григорий Дмитриевич не жалел. И советов тоже, о чем сохранились письменные свидетельства. Двенадцатилетняя разница в возрасте и богатый жизненный опыт давали Григорию Строганову право советовать царю. Да и Петра, при всех особенностях его характера, нельзя было назвать самонадеянным самодуром – к хорошим советам царь прислушивался и мудрых советчиков ценил, правда, управлять собой не позволял никому.

Аникей Федорович Строганов заложил основу богатства и величия дома Строгановых, а Григорий Дмитриевич собрал воедино «распыляющиеся» строгановские имения и поднял Строгановых до уровня вельмож, стоявших у подножия престола. Сам он так и умер «именитым человеком», но трое его сыновей стали баронами и камергерами. Камергеры при Петре Первом заменили стряпчих с ключом, комнатных стольников и спальников[25].

Григорий Дмитриевич был не только обладателем уникального в своем роде титула, но и кавалером уникальной награды – миниатюрного царского портрета, богато украшенного бриллиантами. Портрет носился в петлице на ленте, словно орден. Аналогичный портрет с жемчужной цепочкой для ношения на шее получила от Петра Первого и Мария Яковлевна Строганова, но уже после смерти своего мужа. К слову, деятельность Марии Яковлевны не ограничивалась домашними хлопотами, она активно помогала своему занятому мужу в промышленных и торговых делах, а после его смерти управляла всем единолично до тех пор, пока ее старший сын Александр не достиг совершеннолетия.

В 1672 году Строганов приобрел под Нижним Новгородом село Гордеевку и построил там роскошную загородную усадьбу, а в скором времени поставил большое подворье в Нижнем, рядом с пристанью: «…на Ивашкове дворе Кирпичева именитой человек Григорий Строганов для своего житья построил двор и каменные палаты, а двором Ивашка Салникова владеет он же, – записано в Описной книге нижегородских беломестцев за 1685 год. – А на Гришкине дворе Слоденника, да на Гришкине дворе кожевника он же построил зимовые каменные палаты… Да он же владеет посадцкими вотчинами: тремя анбарными местами да двумя лавками… у церкви Рождества пречистые богородицы двор верхней, а на том дворе построены каменные палаты… Да на дворе, что был именитого человека, Даниловские жены Иванова сына Строганова, вдовы Агафьи с дочерьми, а на том дворе построено деревянное строение и каменная полата… Да на берегу Оки на порожнем месте построено ныне вновь для соляного промыслу каменные анбары, а на них построены каменные ж полаты… Да на нижнем посаде, у таможни, анбары каменные…»

Жить в Нижнем, между Сольвычегодском и столицей, было удобно, но столица манила больше, и после того как в 1705 году царь Петр подложил своему верному сподвижнику свинью в виде государственной монополии на торговлю солью, Григорий Дмитриевич перебрался в Москву. «Ничего личного, просто бизнес», как сказали бы в наше время. Воюющему государству нужны были деньги, а торговля солью приносила неплохой доход, вот царь и прибрал ее к рукам. Отныне все солепромышленники должны были продавать соль казне по установленным ценам (часто – с отсрочкой платежа), а казна торговала солью по вдвое большей цене, причем перепродавать купленную у казны соль строго воспрещалось.

На память о Строгановых в Нижнем Новгороде осталась чудесная церковь Собора Пресвятой Богородицы, более известная как Рождественская или Строгановская и считающаяся одним из лучших образцов строгановского архитектурного стиля, присущего постройкам, возведенным по заказу Григория Дмитриевича Строганова. Пятиглавая церковь украшена пышным барочным декором, создающим ощущение праздника. Строительство церкви началось в 1696 году, но пятью годами позже почти выстроенное здание сгорело, его восстановлением занималась уже овдовевшая Мария Яковлевна Строганова. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда – в середине 1719 года главный престол церкви был освящен архиепископом Нижегородским и Алатырским Питиримом. А в Гордеевке Григорий Дмитриевич построил церковь Смоленской и Владимирской икон Божией Матери, которая чудом сохранилась до наших дней. Чудо совершили в 1934 году сотрудники Горьковского[26] краевого музея, которые смогли уберечь старинный храм от сноса, взяв его под музейный склад.

В Москве Григорий Дмитриевич, как и подобает вельможе, жил на широкую ногу. Увлекшись собиранием старинных рукописей и книг, а также древних икон, он стал первым коллекционером в роду Строгановых. В наше время коллекционирование представляет собой хобби или может быть продиктовано стремлением выделиться из общей массы, но в старину коллекционеры не просто собирали ценности, а сберегали их для потомков. Это уже не забава и не хобби, а Миссия с большой буквы. В частности, благодаря «тщанию и радению имянитого человека Григория Димитриевича Строганова» появилась (и дошла до нас) третья редакция «Мусикийской [музыкальной] грамматики»[27] известного в свое время композитора и теоретика музыки Николая Дилецкого. Или икона работы иконописца Оружейной палаты Богдана Соболева «Богоматерь с младенцем Христом на престоле», которая в наши дни находится в собрании Пермской государственной художественной галереи…

Далеко не всем приближенным Петра Великого удавалось сохранять расположение царя на протяжении длительного времени, но Григорий Дмитриевич пользовался им до конца дней своих, до ноября 1715 года. Говорили, что в 1708 году Петр предложил Григорию Дмитриевичу должность губернатора учрежденной Сибирской губернии. Царь считал богатство Григория Дмитриевича лучшей гарантией от злоупотреблений – куда же ему больше? Однако Григорий Дмитриевич лестного предложения не принял, сославшись на возраст и занятость собственными делами. В результате сибирским губернатором был назначен князь Матвей Петрович Гагарин, богатство которого немногим уступало строгановскому. Оказавшись в Тобольске, столице губернии, князь Гагарин начал вести себя по принципу «Бог на небе, царь далеко, а здесь я и Бог, и царь». Злоупотреблений было много, но худшим из них стало приписываемое князю намерение поднять в Сибири бунт и провозгласить себя ее государем… Обстоятельства гагаринского дела туманны, но конец его известен хорошо – в марте 1721 года князь Гагарин был повешен под окнами Юстиц-коллегии в Санкт-Петербурге в присутствии Петра, придворных и своих родственников. Все его имущество было отобрано в казну.

Григория Дмитриевича Строганова похоронили в Москве, при церкви Николая Чудотворца в Котельниках, ктитором которой он был в последние годы жизни. Здесь же похоронили Марию Яковлевну и многих других Строгановых. Тот храм Святителя Николая в Котельниках, который стоит сейчас, был построен в двадцатых годах XIX столетия на средства князя Сергея Михайловича Голицына, матерью которого была баронесса Анна Александровна Строганова, внучка Григория Дмитриевича, дочь его старшего сына Александра. К огромному сожалению всех неравнодушных, находившиеся в храме семейные захоронения Голицыных и Строгановых были уничтожены в семидесятых годах прошлого столетия… Хорошо еще, что храм уцелел.

Не хочется заканчивать рассказ о выдающемся человеке на минорной ноте, так что вот вам история из «Русского биографического словаря», издававшегося Санкт-Петербургским Императорским Русским историческим обществом под наблюдением его председателей Александра Половцова и великого князя Николая Михайловича.

Каждую весну Григорий Дмитриевич отправлял со своими людьми на Новоусольские промыслы солидные денежные суммы на расходы и расчеты с наемными рабочими. В 1712 году он отправил пятьдесят тысяч рублей. У Сольвычегодска к строгановским людям присоединился приказчик московского купца Евреинова, имевший при себе десять тысяч рублей. Во время подъема на стругах по реке Келетме на путешественников напала шайка из шестидесяти разбойников, предводителем которой был «славный вор» Коньков. Убив во время недолгой перестрелки двоих строгановских посланцев, Коньков захватил остальных вместе с находившимися при них деньгами. Однако же узнав, что напал на строгановских людей, Коньков тотчас же освободил их и возвратил пятьдесят тысяч и «весь шкарб до малейшей вещи», сказав при этом: «Нам ли батюшку нашего, Григория Дмитриевича, обидеть?» А вот десять тысяч купца Евреинова атаман разбойников оставил у себя.

На портрете работы неизвестного художника изображен мужчина в парике с полным, гладко выбритым лицом, которое немного повернуто влево, и туда же устремлен его взгляд. Приятные черты лица и живой выразительный взгляд сразу же вызывают расположение, а если долго рассматривать портрет, то начинает казаться, что Григорий Дмитриевич вот-вот улыбнется: «Ну что пялишься? Ступай делом займись!»… Кстати говоря, на одном холсте изображены два портрета. Второй красуется на груди Григория Дмитриевича – это тот самый портрет Петра, который носился как орден.

В мае 1724 года Петр Первый провозгласил свою супругу Екатерину императрицей. Мария Яковлевна Строганова воспользовалась удобным случаем и незадолго до торжеств, посвященных этому знаменательному событию, била челом императрице Екатерине Первой: «Пожалованы мы… в комнату государыни цесаревны. А я, раба ваша, не сведома, каким порядком себя между другими вести; также и сыновья мои чину себе никакого не имеют, а указом Вашего Величества всему гражданству определены различные чины и места по своим рангам, чтоб всяк между собою свое достоинство ведал. Просим, дабы я пожалована была местом, а дети мои чинами ради приходящаго всенароднаго торжества…» Екатерина относилась к Марии Яковлевне так же благосклонно, как и Петр, к тому же все радостные события принято было сопровождать пожалованиями, так что просьба самой богатой вдовы империи была удовлетворена. Мария Яковлевна стала первой в российской истории статс-дамой, а ее сыновьям Петр пожаловал баронское достоинство.

В десятом пункте петровского указа, учреждавшего Табель о рангах, о рангах придворных дам говорится следующее:

«Дамы и девицы при дворе, пока они действительно находятся в своих чинах, получают следующие ранги:

Обер-гофмейстерина у Ее Величества Государыни Императрицы имеет ранг над всеми дамами.

Действительные статс-дамы у Ее Величества Государыни Императрицы следуют за женами действительных тайных советников.

Действительные камер-девицы имеют ранг с женами президентов коллегий.

Гоф-дамы – с женами бригадиров.

Гоф-девицы – с женами полковников.

Гофмейстерина и гофмейстерины наших цесаревен – с действительными стац-дамами, которые состоят при Ее Величестве Императрице».

Но первая обер-гофмейстерина Варвара Михайловна Арсеньева, любовница Петра и свояченица его фаворита Александра Меншикова, была назначена только в 1727 году, так что, по сути, Марии Яковлевне была пожалована высшая на тот момент женская придворная должность.

Возникает вопрос: почему Петр сделал сыновей Григория Дмитриевича и Марии Яковлевны «всего лишь» баронами? Истинные мотивы Петра нам неведомы, но известно, что титулы он жаловал не очень-то щедро. Да, своего фаворита и ближайшего сподвижника Александра Меншикова, происхождение которого покрыто мраком, но знатным оно точно не было, Петр сначала сделал графом, а спустя несколько лет – светлейшим князем[28] Ижорским, передав ему отвоеванные в ходе Северной войны Ижорские земли. Но Меншиков, образно говоря, был правой рукой царя и имел множество заслуг, в отличие от юных сыновей Григория Дмитриевича, которые пока ничем не успели проявить себя, так что им был пожалован баронский титул, низший из существовавших в империи. Возможно, Григория Дмитриевича, будь он жив, Петр удостоил бы графского титула, приняв во внимание его заслуги, но сложилось так, как сложилось. Опять же, своего главного оружейника, металлурга и добытчика руд Никиту Демидовича Антуфьева Петр за его великие заслуги пожаловал только потомственным дворянством, без каких-либо титулов, а братьям Строгановым повезло – они «перескочили» через пожалование дворянства сразу в бароны (как «именитые люди» они дворянами не считались. Баронов титуловали «Ваше благородие», как и обычных дворян, и они имели право на герб с короной в виде золотого обруча (венца), трижды перевитого нитями жемчуга).

Надо сказать, что поначалу баронский титул «весил» гораздо больше, чем в более поздние времена, когда его прозвали «купеческим», поскольку жаловался он в основном представителям купеческого сословия. Первым российским бароном в 1710 году стал вице-канцлер Петр Шафиров, второй по рангу после Гаврилы Головкина[29] дипломат петровского времени. Вторым российским бароном в 1721 году стал секретарь Посольского приказа Андрей Остерман, пожалованный титулом за заключение Ништадтского мирного договора[30], завершившего длительную и кровопролитную Северную войну. А после Остермана баронами стали братья Строгановы. Более Петр никому баронского достоинства не жаловал.

Александр Григорьевич Строганов начал заниматься делами в 1720 году, когда ему шел двадцать второй год. Он провел полгода в пермских и сольвычегодских вотчинах, изучая хозяйство. С согласия матери и младших братьев им были ликвидированы соляные промыслы, ставшие убыточными, а те, которые продолжали работать, подверглись реконструкции и расширению. Пермским солеварницам все три брата уделяли определенное внимание, но по части управления хозяйством они значительно уступали своему отцу, да и условия не благоприятствовали развитию промыслов.

Добыча соли, как уже было сказано, дело весьма трудоемкое, а рабочих рук в отдаленных районах страны не хватало. Какое-то время Строгановы решали проблему дефицита работников, нанимая на работу «голь перекатную» – бродяг или пришлых людей, искавших работу вдали от родных мест. Однако в 1742 году вышел сенатский указ, согласно которому пришлых людей разрешалось нанимать на работу только при наличии у них печатных пропускных писем. Письма эти назывались «печатными», поскольку их бланки печатались в сенатской типографии. Стоило такое письмо одну копейку и еще сколько-то копеек нужно было раздать в качестве мзды для того, чтобы получить документ. Пропускные печатные письма давали право отбыть на работу в другие уезды далее тридцати верст, а тем, кто намеревался искать работу поближе, выдавались так называемые «письменные виды», получить которые было проще, чем печатное письмо. Строгановы пытались добиться для себя разрешения нанимать работников с письменными видами, но Сенат был неумолим – закон, мол, един для всех.

Кроме того, в правление императрицы Елизаветы Петровны началась интенсивная добыча соли из Эльтонского озера, находящегося на севере Прикаспийской низменности. По двум проложенным трактам соль доставляли к Волге и по воде везли дальше. Добывать соль из озерной воды было гораздо удобнее, чем качать рассол из скважин. Помимо падения цен на соль, Строгановым вышла и другая неприятность – отныне они лишились надежды на продажу своих соляных промыслов казне. Разумеется, казна не относилась к числу щедрых покупателей и часто задерживала расчеты, но лучше уж продать предприятие за относительно невысокую цену, нежели ликвидировать его.

Государственная монополия на торговлю солью тоже била по карману солепромышленников, не позволяя им «играть» ценами. К тому же соль скупалась казной не по месту ее добычи – Строгановым приходилось за свой счет вести ее из пермских вотчин в Нижний Новгород, что тоже влетало в копеечку, поскольку путь был неблизким. Постепенно соль перестала быть основой благосостояния дома Строгановых. Если к концу жизни Григория Дмитриевича строгановские промыслы ежегодно давали три с половиной миллиона пудов соли, то в середине XVIII века добыча сократилась до одного миллиона пудов. Но были у Строгановых и другие источники доходов. Перефразируя известную пословицу, можно сказать, что не солью единой были живы бароны.

При Петре Первом военная или гражданская служба стала обязательной повинностью для российского дворянства, которое тогда называли заимствованным у поляков словом «шляхетство». Причина заимствования заключалась в том, что с XII века «дворянами» в России называли представителей низшей категории военно-служилого сословия, составлявших двор князя или боярина. Высокородным людям было зазорно именоваться «дворянами», вот и пришлось подбирать для сословия название, устраивавшее все слои. Но со временем изначальное значение термина «дворянин» забылось, и шляхтичи превратились в дворян.

Вскоре после получения баронского титула Александр Строганов сопровождал Петра в начале персидского похода, от Москвы до Симбирска. Из Симбирска Александр Григорьевич был отправлен обратно, несмотря на то что горел желанием ехать дальше, – видимо, Петр не хотел подвергать риску единственного совершеннолетнего сына своей кумы Марии Яковлевны. Известно, что в нижегородском подворье Строгановых Петр праздновал день своего тезоименитства. Из этого можно сделать вывод о том, что Александр Григорьевич унаследовал от отца не только имущество, но и расположение царя. В 1723 году, когда Александр Григорьевич женился на дочери князя Василия Петровича Шереметева, Татьяне Васильевне, царь Петр Великий выступил в роли посаженого отца и, по свидетельству современников, изрядно повеселился на свадьбе.

В семейной жизни Александру Григорьевичу не везло. Татьяна Васильевна скончалась в 1726 году. Восемь лет спустя Александр Григорьевич женился на дочери контр-адмирала Василия Афанасьевича Дмитриева-Мамонова, Елене Васильевне. Вторая жена родила Александру Григорьевичу дочь Анну и умерла в 1744 году, прожив в супружестве десять лет. В 1746 году Александр Григорьевич женился в третий раз на вдове Марии Артамоновне Исленьевой, дочери казанского губернатора генерал-лейтенанта Артемия Григорьевича Загряжского. Спустя два года Мария Артамоновна родила дочь Варвару. В ноябре 1754 года Александр Строганов скончался, не оставив после себя сыновей, ввиду чего все его имения отошли к Марии Артамоновне. Впоследствии Мария Артамоновна разделила мужнино наследство поровну между дочерью и падчерицей, точнее – между зятьями, которым имения были принесены в качестве приданого. Анна Александровна в 1757 году вышла замуж за князя Михаила Михайловича Голицына, который благодаря женитьбе стал крупным уральским горнозаводчиком. Варвара Александровна в 1763 году стала женой князя Бориса Григорьевича Шаховского (1737–1813), который основал Лысьвенский и Бисерский металлургические заводы… Так строгановское богатство, собранное и приумноженное Григорием Строгановым, начало «распыляться» заново, и никто из потомков не смог стать богаче Григория Дмитриевича.

Принято считать, что Александр Григорьевич первым из рода Строгановых поступил на государственную службу, но на самом деле его служба была чистой формальностью. По просьбе Марии Яковлевны Строгановой в 1725 году императрица Екатерина Первая назначила Александра Григорьевича действительным камергером, но камергерство его было сугубо номинальным, без обязанностей и жалованья. Вместе с должностью Александр Григорьевич получил чин генерал-поручика, соответствовавший гражданскому чину тайного советника. Богатому человеку, тем более – барону без высоких чинов как-то несообразно, не так ли?

Современники отзывались об Александре Строганове как о добром и щедром человеке. Ничего выдающегося Александр Григорьевич не совершил, ну разве что перевел с английского эпическую поэму Джона Мильтона «Потерянный рай». Перевод остался в рукописи, до издания дело не дошло.

К чести братьев Строгановых надо отметить, что такое сложное и чреватое раздорами дело, как раздел отцовского наследства, они произвели полюбовно. В 1740 году братья разделили между собой московские и подмосковные владения, а девятью годами позже – пермские вотчины с соляными промыслами. Способ раздела был прост – имущество делилось на три равные части, которые распределялись по жребию. В 1750 году Строгановыми был произведен последний раздел – нижегородских владений.

Николай Григорьевич и Сергей Григорьевич Строгановы подобно своему старшему брату были пожалованы в действительные камергеры. Николай Григорьевич также имел чин тайного советника, а Сергей Григорьевич – генерал-лейтенанта. Но если Николай Григорьевич службой себя не обременял, а занимался только управлением своим имуществом, то Сергей Григорьевич действительно служил при дворе императрицы Елизаветы Петровны, с которой он находился в двойном родстве. Во-первых, супруга Сергея Григорьевича Софья Кирилловна, как уже было сказано, происходила из родственного Петру Великому рода Нарышкиных, а во‑вторых, племянница Сергея Григорьевича (дочь Николая Григорьевича) Мария Николаевна была замужем за Мартыном Карловичем Скавронским, племянником Екатерины Первой. И, что самое главное, Елизавета Петровна признавала это родство и отличала Сергея Григорьевича среди прочих придворных.

Если Александр Григорьевич ничего к полученному наследству не добавил (купил было в 1740 году село Троицкое в Подольском уезде Московской губернии, но через семь лет продал его), то Николай Григорьевич приобрел пару сёл и кое-какую недвижимость в Арзамасском уезде, а также село в Переяславском уезде. А Сергей Григорьевич построил Билимбаевский чугуноплавильный завод, успел начать строительство Добрянского медеплавильного завода, а также построил по проекту архитектора Растрелли дом у Полицейского (Зеленого) моста в Санкт-Петербурге.

«Наш петербургский дом сгорел до основания, – писал Сергей Григорьевич своему сыну Александру в ноябре 1752 года, – и на том месте я начал строить новый, и такой огромный и с такими украшениями, что удивления достойно…» Иногда дома называют «дворцами» просто в качестве комплимента, но «удивления достойный» дом иначе как дворцом и не назвать. Дворец оставался столичной резиденцией Строгановых до 1918 года, пока не перешел в собственность государства. Здесь Сергей Григорьевич разместил картинную галерею, положившую начало богатейшим строгановским коллекциям живописи. Кстати говоря, обошелся дворец в девятнадцать с небольшим тысяч рублей[31].

У наследников видного дипломата петровской эпохи Саввы Рагузинского-Владиславича Сергей Григорьевич приобрел мызу Матодоус (Матокса) площадью в сорок две тысячи десятин, расположенную в шестидесяти верстах от Петербурга. А на Выборгской стороне, у Черной речки был куплен загородный двор, где Сергей Григорьевич построил дачу.

Приходилось ли вам бывать в Останкинском институте телевидения и радиовещания или хотя бы проходить мимо него? Институт расположен на Волочаевской улице в здании старинной усадьбы, известной под названием «Дача Строгановых». В июле 1751 года Сергей Григорьевич Строганов получил дарственную на земельный участок у реки Яузы от предыдущих владельцев – Разумовских. Впоследствии известный в то время архитектор Родион Казаков построил здесь довольно скромную по строгановским меркам усадьбу, предназначавшуюся только для проживания в летнее время. Вокруг усадьбы был разбит парк.

Сергей Григорьевич бывал в Москве наездами, а его брат Николай Григорьевич Строганов жил в Первопрестольной постоянно. В одном из переулков, между Тверской и Большой Никитской улицами у него был трехэтажный особняк. Сейчас этот переулок называется Газетным, в память о типографии Московского университета, где печаталась газета «Московские ведомости», но когда-то он назывался Строгановским… Дом Николая Григорьевича стоял по нечетной стороне переулка на углу Тверской улицы, напротив современного Центрального телеграфа. В тридцатых годах прошлого столетия строгановский особняк снесли и построили здесь монументальный дом (Тверская, 9), который протянулся на целый квартал. Дом выделяется среди других темно-красной гранитной облицовкой цокольного этажа. О материале для облицовки позаботился… Адольф Гитлер, который в 1941 году был так твердо уверен в скором взятии Москвы, что заранее заказал в союзной Финляндии гранит для триумфальной арки в честь победы германского оружия. Интересно, есть ли у немцев аналог русской пословицы «Поспешишь – людей насмешишь»?

В 1726 году Николай Григорьевич женился на Прасковье Ивановне Бутурлиной, происходившей из славного московского боярского рода. У супругов родились три сына: Григорий, Сергей и Александр, – и три дочери: Анна, Мария и Софья. Количество не перешло в качество – никто из детей не снискал особой славы, однако же дальнейшая история дома Строгановых в основном связана с потомками Николая Григорьевича. Впоследствии линии двух младших братьев-баронов соединятся. Это произойдет в апреле 1823 года, когда барон Сергей Григорьевич Строганов-второй, правнук Николая Григорьевича, женится на графине Наталии Павловне Строгановой, правнучке Сергея Григорьевича-первого. У супругов родится семеро детей: Александр, Павел, Софья, Елизавета, Григорий, Николай и умершая в младенчестве Анна. Все они будут иметь графское достоинство, что может показаться удивительным, поскольку их отец был лишь бароном. Но дело в том, что Александр, единственный сын Павла Александровича Строганова, отца Натальи Павловны, погиб в 1814 году в бою с французами, и Павлу Александровичу некому было передать свой графский титул. Дочери во внимание не принимались, поскольку в замужестве они получали титулы своих мужей. Но в данном случае император Александр Первый сделал исключение и разрешил Сергею Григорьевичу Строганову-второму принять «освободившийся» графский титул.

Что же касается Сергея Григорьевича-первого, то его единственным наследником стал сын Александр. Еще у Сергея Григорьевича и Софьи Кирилловны была дочь Мария, сын которой Николай Николаевич Новосильцев входил в число ближайших сподвижников императора Александра Первого в начале его правления. Вокруг Марии Сергеевны ходило много сплетен (такая уж загадочная была женщина), а императора Петра Третьего молва настойчиво записывала в отцы ее сына Николая, но сколько в этом правды – Бог весть.

Императрица Елизавета Петровна, Сергей Григорьевич и семейство вице-канцлера (а впоследствии и канцлера) Михаила Илларионовича Воронцова желали женить Александра Сергеевича Строганова на единственной дочери и наследнице Михаила Илларионовича Анне Михайловне, прославившейся не только своею красотой, но и исключительно мягким, добросердечным характером. Надежды сбылись – в 1758 году Александр Сергеевич обвенчался с Анной Михайловной, и в результате этого брака величие дома Строгановых возросло неимоверно, но… Впрочем, об этом браке и прочих обстоятельствах жизни Александра Сергеевича Строганова будет рассказано в следующей главе.

Подведем итог сказанному. Сергей Григорьевич Строганов стал первым в роду своем, кто служил не номинально, а на деле и смог занять одно из самых высоких мест в светском обществе своего времени. С него начинается новый виток истории дома Строгановых – великосветский. Богатство богатством, а положение – положением, оно имеет особую ценность для тех, кто вознесся в горние высоты с самых низов.

Сергей Григорьевич Строганов-первый скоропостижно скончался осенью 1756 года вскоре после того, как ему исполнилось сорок девять лет. «При сем же хочу тебе упомянуть о печальном случае, – писал князь Михаил Михайлович Голицын – младший своему старшему сыну Александру Михайловичу. – Барон Строганов Сергей Григорьевич умер. И кончина его жалостна. До смерти за пять дней занемог. Чувствовал в голове и в виске боль. И то пережилася. А в последней день доктор у него был. За час до смерти осматривал его пульс и спрашивал его, не чувствует ли какой болезни. Отвечал, что ничего не чувствует. И доктор в рассуждении был, что через два дня или, по крайней, три дня может выехать. А после доктора, через час или меньше, как сидел, вдруг повалился и так скончался…» Похоронили Сергея Григорьевича на Лазаревском кладбище в Александро-Невской лавре.

Придворный художник Петра Великого Иван Никитин, ставший одним из основоположников отечественной школы светской живописи, в 1726 году написал портрет девятнадцатилетнего Сергея Строганова. Юный барон изображен в полуповороте, в рыцарских латах, на которые накинут плащ. Вряд ли когда-либо Сергею Григорьевичу приходилось надевать латы, но на портрете они весьма к месту, ведь барон – это прежде всего рыцарь. Взгляд Сергея Григорьевича томный и немного рассеянный, кажется, что он погружен в свои мечты… Сбылись ли они? Хочется верить, что да, сбылись. Во всяком случае, с внешней стороны не очень долгая жизнь Сергея Григорьевича Строганова, выглядела вполне благополучной – богач, светский лев, родственник императрицы…

В заключение хочется сказать несколько слов о чугуноплавильном заводе на реке Билимбаевке, левом притоке Чусовой, который был построен Сергеем Григорьевичем. Кто-то из читателей может удивиться – ну зачем такому богачу понадобилось связываться с новым делом? Разве ему без чугуна денег не хватало? Или он был настолько умен, что просчитывал перспективы на столетия вперед? Билимбаевский чугуноплавильный завод, если кто не в курсе, в свое время считался одним из самых благоустроенных и прибыльных на Урале…

На самом деле к строительству чугуноплавильного завода Сергея Строганова подтолкнул Акинфий Никитич Демидов, человек еще более хваткий, чем Григорий Дмитриевич Строганов. Отец Акинфия Никита Демидов считается основателем династии, а сам Акинфий стал основателем горнозаводской промышленности на Урале и в Сибири. Он построил семнадцать (!) железоплавильных и медеплавильных предприятий, увеличив втрое полученное от отца наследство. Занимался Акинфий Никитич и благородными металлами – именно он открыл золотые и серебряные рудники на Алтае. На соляные промыслы Акинфий Демидов тоже пытался наложить руку. В правление Анны Иоанновны он просил уступить ему все казенные солеварни и разрешить свободно торговать солью, но эта затея успеха не имела…

Русское царство, превращенное Петром в империю, испытывало острую нужду в металле, поэтому те, кто разрабатывал месторождения и строил плавильные заводы, имели возможность наложить руку на чужие земли, а также получали приоритет в освоении новых земель. В 1729 году стало известно о наличии рудных месторождений вдоль реки Билимбаихи, и Акинфий Демидов выразил готовность заняться их разработкой. Таким образом, строительство Билимбаевского чугуноплавильного завода было вынужденным, иначе строгановская земля могла уйти к Демидовым. Ну а дальше Сергей Григорьевич, что называется, вошел во вкус и в марте 1752 года начал строительство Добрянского медеплавильного завода, который очень скоро превратился в железоделательный из-за бедности местных медных месторождений.

Александр Сергеевич Строганов стал первым в роду графом, причем графское достоинство пожаловал ему император Священной Римской империи германской нации Франц Первый «в ознаменование к нему истинного благоволения». Произошло это в 1761 году, когда Александр Сергеевич в чине камер-юнкера состоял при российском посольстве в Вене. Можно с уверенностью предположить, что императорское благоволение обошлось Александру Сергеевичу весьма недешево, но средств ему хватало с избытком, а графский титул стал весьма полезным приложением к состоянию – отныне богатство соответствовало достоинству. Императрица Елизавета Петровна дала Александру Сергеевичу свое соизволение на принятие титула и пользование им в России. Высочайшие соизволения подобного рода давались не автоматически, а с разбором. Так, например, в 1840 году император Николай Первый отказал Анатолию Николаевичу Демидову в праве использовать на территории Российской империи титул князя Сан-Донато, пожалованный великим герцогом тосканским Леопольдом Вторым. Только в 1872 году племянник Анатолия Николаевича Павел Павлович Демидов получил от императора Александра Второго разрешение на пользование титулом князя Сан-Донато в пределах империи. Но с учетом того расположения, которое Елизавета Петровна испытывала к Сергею Григорьевичу Строганову и его семейству, вряд ли можно было ожидать, что соизволение на использование графского титула не будет получено. Однако же непонятно, почему Александру Сергеевичу пришлось добывать графский титул «окольным» путем – неужели императрице было трудно сделать приятное молодому человеку, в судьбе которого она принимала непосредственное участие? Воистину, «темна вода во облацех воздушных»…[32] «Упущение» Елизаветы Петровны исправил в 1798 году император Павел Первый, возведший обер-камергера, сенатора, действительного тайного советника, графа Римской империи Александра Сергеевича Строганова в графское Российской империи достоинство. Титулы, полученные от своих правителей, в России всегда ценились выше тех, что были пожалованы за границей. Таким образом, Александра Сергеевича и его потомков можно считать «дважды графами».

Если Аникей Федорович Строганов положил начало возвышению своего рода, а Григорий Дмитриевич Строганов собрал воедино и приумножил семейное состояние, то Александр Сергеевич Строганов сделал нечто не менее важное – он начал использовать свое состояние ради пользы общества и тем заслужил славу и признание. Александра Сергеевича можно считать не только первым меценатом в роду Строгановых, но и первым меценатом в Российской империи, ставшим примером и образцом для всех тех, кто был после. Когда императрица Екатерина Вторая говорила об Александре Строганове: «Вот вельможа, который целый век хлопочет, чтобы разориться, но не может», она имела в виду не мотовство с кутежами, а щедрость, которую «дважды граф» проявлял на ниве благотворительности. К слову будь сказано, что то же самое Екатерина говорила и об обер-шталмейстере Льве Александровиче Нарышкине, умножившем свое и без того немалое родовое состояние женитьбой на племяннице графов Разумовских Марине Осиповне Закревской.

В какой-то мере Александр Сергеевич Строганову следовал отцовскому наказу, который ему передали уже после кончины Сергея Григорьевича. Наказ этот был оформлен в рифме:

Но довольно забегать вперед и перескакивать с одного на другое. Пойдем по порядку, начиная с 3‑го (по нынешнему календарю – 14‑го) января 1733 года, когда Софья Кирилловна Строганова осчастливила своего супруга первенцем мужского пола. Произошло это радостное событие в Москве, родовом гнезде семейства Нарышкиных.

«Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк сержантом, по милости майора гвардии князя В., близкого нашего родственника. Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда следовало о смерти неявившегося сержанта, и дело тем бы и кончилось. Я считался в отпуску до окончания наук…» – рассказывает Петр Андреевич Гринев, главный герой пушкинской «Капитанской дочки». Александра Сергеевича записали солдатом в лейб-гвардии Семеновский полк в декабре 1745 года, когда ему шел тринадцатый год. В январе следующего года его заочно произвели в сержанты, в июне 1751 года – в прапорщики, а в сентябре 1755 года – в поручики. На том военная карьера и остановилась, потому что к ружьям, пушкам и всяческим баталиям Александр Сергеевич никакой склонности не имел. Осенью 1757 года он был переименован из поручиков в действительные камер-юнкеры, что стало поистине головокружительным повышением в ранге. По «Табели о рангах» поручик относился к двенадцатому классу, а камер-юнкер с 1742 года был чином пятого класса, который соответствовал военному чину бригадира, стоявшему выше полковника и ниже генерал-майора, или гражданскому чину статского советника. Кому везет, у того, как известно, и петух снесет… Правда, дальше темпы повышения в чинах замедлились – чин камергера, относящийся к четвертому классу, Александр Сергеевич получил только в качестве рождественского подарка в конце 1761 года, а завершилась его карьера на чинах действительного тайного советника и обер-камергера, относившихся ко второму классу, – выше стояли только канцлеры с генералами-фельдмаршалами и сам государь император…

Вот опять наше повествование забежало вперед… Автор просит прощения у своих читателей и торжественно обещает, что ничего подобного впредь не повторится хотя бы до конца этой главы. «Огурец – и тот порядок любит», – говорят в народе, а народ зря не скажет.

О детских годах Александра Сергеевича у нас есть только отрывочные сведения. Известно, что он получил хорошее домашнее образование, соответствовавшее его положению, и вроде бы как лет до двадцати двух не особо интересовался светскими развлечениями. Запись в Семеновский полк некоторые биографы расценивают как свидетельство того, что Сергей Григорьевич уготовил сыну военную карьеру, но вряд ли стоит судить столь прямолинейно. Дворяне записывали малых детей в полки для того, чтобы к совершеннолетию у тех был какой-нибудь чин. С гражданскими учреждениями подобные «фокусы» были невозможны, там служба начиналась «в явочном порядке». Если прежде военная карьера была для дворян гораздо предпочтительнее гражданской, то к середине XVIII века оба поприща сравнялись по значимости. Но логичнее было бы предположить, что Сергею Григорьевичу хотелось видеть сына при дворе родственницы-императрицы, в хорошо знакомой ему обстановке.

Впрочем, обер-секретарь Сената Николай Колмаков в обзоре, посвященном памяти графа Строганова, рассказывает о том, как однажды юный Александр Сергеевич во время шествия с караулом споткнулся и упал на Полицейском мосту и свидетельницей этого конфуза оказалась императрица Елизавета Петровна. На другой день императрица сказала Сергею Григорьевичу: «Твой сын не годится для военной службы. Я его возьму к себе», – и с этого момента началась гражданская служба Александра Сергеевича. История хороша, и вообще в биографии многих выдающихся людей присутствует случай, реальный или выдуманный, который повернул жизнь в новое русло. Но кое-какие документальные факты вызывают сомнения в достоверности истории с падением на мосту. С 24 мая 1752 года по 23 июля 1757 года Александр Сергеевич пребывал в отпуске за границей «для образования в науках, языках и свете», и во время этого отпуска, 2 сентября 1755, года был «заочно» произведен в поручики. А вскоре после возвращения на родину, 21 сентября 1757 года, юный барон был переименован из поручиков в действительные камер-юнкеры. Следовательно, инцидент с падением мог состояться в промежутке между 24 июля и 20 сентября 1757 года. Во-первых, Сергея Григорьевича к тому времени уже не было в живых. Во-вторых, трудно поверить, что сразу же после возвращения из длительного вояжа Александр Строганов приступил к несению военной службы, ведь ему надо было вступать в управление унаследованным имуществом и готовиться к женитьбе на дочери вице-канцлера Воронцова Анне Михайловне. Да и отдохнуть надо было после путешествия, и визиты знакомым нанести… Короче говоря, тут явно было не до явки в полк. Скорее всего, историю с падением на мосту придумал впоследствии сам Александр Сергеевич, который был тем еще шутником.

В мае 1752 года Александр Строганов отправился в продолжительное заграничное путешествие, предпринятое с образовательной целью. Его сопровождали француз-гувернер Жан Антуан, двое камердинеров и группа дворовых людей. Через Нарву, Ригу и Данциг Александр Сергеевич прибыл в Берлин, оттуда направился в Ганновер, затем посетил Ганау, Франкфурт-на-Майне, Страсбург и к концу года добрался до Женевы, где задержался почти на два года, слушая лекции в местном университете. Женева настолько понравилась путешественнику, что он хотел остаться здесь подольше, но отец настоял на переезде в Италию, который и состоялся в сентябре 1754 года. Сергей Григорьевич, которому продолжительный европейский вояж сына обходился очень дорого, хотел получить от этого предприятия как можно больше пользы. Образование и умение «обращаться в полном свете» – это само собой, но, кроме этого, Сергей Григорьевич собирался использовать путешествие и, так сказать, в рекламных целях, для создания Александру репутации просвещенного человека и к вящей славе рода Строгановых. «Не забывайте писать мне о новостях, – наставляет Сергей Григорьевич сына в феврале 1755 года. – Пишите подробнее, так как с некоторых пор персоны высокого ранга начали находить удовольствие в ваших письмах». В том же году конференц-секретарь Императорской Академии наук и художеств Герхард Фридрих (он же – Федор Иванович) Миллер начал издавать в Санкт-Петербурге первый отечественный «толстый» журнал «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащих». Сообщая Александру об этом, Сергей Григорьевич добавляет, что «было бы неплохо поместить в него описание вашего путешествия». Примером для отца и сына служил Петр Великий, который первым из российских монархов отправился за границу и почерпнул там много полезного как для себя, так и для развития государства.

Побывав в Турине, Милане, Вероне, Болонье, Венеции и Риме, Александр Сергеевич в начале 1856 года прибыл в Париж. В Италии он уделял внимание главным образом живописи и заложил здесь основу своей коллекции картин и ценных предметов. Известно, что свою первую картину Александр Строганов приобрел в Венеции в апреле 1756 года. Получив отцовское разрешение истратить на покупки полторы тысячи рублей «для того, что этакой оказии мне во всю жизнь не найтить», Александр Сергеевич посетил два аукциона и доложил о том, что «умножил свой кабинет много курьезными вещами, между которыми есть две картины, которые охотниками до живописной работы весьма хорошими почитаются». Одна из этих картин была написана учителем Рафаэля Пьетро Перуджино, а другая – Доменико Фетти, последователем Караваджо и Рубенса. Эти картины упомянуты в каталоге, составленном в 1793 году, а об остальных, что были куплены во время первого заграничного путешествия, ничего не известно. Имеется лишь косвенное свидетельство того, что большинство первых приобретений Александра Строганова, мягко говоря, нельзя было назвать шедеврами, несмотря на рекомендацию Сергея Григорьевича «в покупке не ошибиться». «Уже до путешествия во Францию, – писал один из первых историографов русского искусства Якоб Штелин, имея в виду второе пребывание Александра Сергеевича за границей, – Его Сиятельство обладал многочисленным собранием хороших картин. А теперь этот господин и знаток со вкусом имеет много меньше картин, но каждая совершенно превосходна в своем роде».

В Париже Александр изучал естественные науки и знакомился с постановкой заводского дела. Здесь юный барон приобрел вкус к светским развлечениям и начал поигрывать в карты. Отцу он из Парижа писал редко и кратко, а вот Сергей Григорьевич отправлял сыну длинные назидательные послания. Внезапно проснувшуюся в отце склонность к поучениям можно объяснить только поведением сына. На то, что Александр Сергеевич вел себя не так, как хотелось бы отцу, указывает и фрагмент письма Сергея Григорьевича: «Также и то мне невразумительно кажется, для чего господин Антоний [гувернер Жан Антуан] ко мне не писал, да и вас к тому не принуждал. Я надеюсь [он] знает, что Вы ему по Вашим молодым летам в смотрение поручены. Так, казалось бы, служить надлежит».

Сергей Григорьевич отвел на Париж пять месяцев, но сын задержался здесь на целых восемь и покинул французскую столицу только в сентябре 1756 года после того, как отец перестал высылать ему деньги. В своем последнем письме Сергей Григорьевич рекомендовал сыну не посещать Англию из-за начавшейся войны, которую впоследствии назвали Семилетней, а возвращаться домой через Голландию, Брабант, Вену и Саксонию. Александр внес в этот маршрут небольшие коррективы, а после получения известия о кончине отца решил задержаться в Европе и через фаворита императрицы генерал-адъютанта Ивана Ивановича Шувалова просил у Елизаветы Петровны разрешения «остаться еще за границей для окончания наук». Императрица же приказала немедленно возвращаться домой (она явно беспокоилась о том, что без присмотра дела богатого семейства могут прийти в упадок). Вообще-то путешествие по Европе должно было продолжаться шесть лет – до середины 1758 года (именно на такой срок Александру Сергеевичу был выписан отпускной паспорт), но волею обстоятельств оно продлилось пять лет и два месяца.

Подведем итог: за время своего заграничного вояжа Александр Строганов повидал мир, изрядно пополнил свое образование, окончательно освоился в свете и приобрел страсть к коллекционированию (а заодно и какие-то дурные привычки, вызывавшие отцовское недовольство).

Во исполнение отцовской воли 20 сентября 1757 года Александр обручился с четырнадцатилетней Анной Михайловной Воронцовой. Императрица Елизавета Петровна, присутствовавшая при обручении, на следующий день произвела жениха в камер-юнкеры. Анна Воронцова была крестницей императрицы и приходилась ей родственницей со стороны своей матери Анны Карловны, урожденной Скавронской. Таким образом, дом Строгановых оказался связанным с домом Романовых еще одной нитью. 18 февраля 1758 года состоялось венчание, которое императрица также почтила своим присутствием. Для Александра Сергеевича этот брак был желанным. «По моему мнению, партия так хороша, что лучше и желать нельзя, – писал он в августе 1757 года своему дяде Николаю Григорьевичу Строганову. – При том я ласкаю себя тем, что мое избрание и вам может быть угодно». Слова «я ласкаю себя тем, что мое избрание и вам может быть угодно» слегка настораживают, но не очень-то сильно.

В свете Александру Сергеевичу откровенно завидовали – единственный наследник огромного богатства, родственник и любимчик императрицы, да вдобавок женился на юной и красивой дочери одного из столпов тогдашнего российского общества. Впрочем, звезда Михаила Илларионовича Воронцова вскоре закатилась, поскольку Екатерина Вторая, взошедшая на престол в середине 1762 года, быстро утратила к нему свое расположение. Воронцов не смог поладить с окружением новой императрицы и ее могущественным фаворитом Григорием Орловым. «Гипокрит[33], каких не бывало, вот кто продавался первому покупщику, – говорила о Воронцове Екатерина, – не было [иностранного] двора, который бы не содержал его на жаловании»[34]. Но брак Александра Сергеевича с Анной Михайловной оказался неудачным не по причине скорой воронцовской опалы, а по причине того расположения, которое испытывала к Александру Сергеевичу императрица Екатерина Вторая. «О негодном зяте было писано мне, что он совсем промотался, лучшие деревни распродал и достальные взаймы дал; он сверх легкомысленности и ветреного нрава, а так же и злое сердце имеет», – писал граф Воронцов в декабре 1764 года Ивану Шувалову. Низверженный с заоблачных высот тесть поливал зятя грязью, а Анна Михайловна в этом противостоянии заняла сторону отца, хотя по уму ей надо было держаться мужа, «потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть»[35].

Несчастливому браку есть и другое объяснение. «К концу масленой, когда все городские праздники закончились, при дворе было три свадьбы: свадьба графа Александра Строганова с графиней Анной Воронцовой, дочерью вице-канцлера, была первой, а два дня спустя – свадьба Льва Нарышкина с девицей Закревской, в тот же день, как и свадьба графа Бутурлина с графиней Марией Воронцовой, – пишет в своих мемуарах Екатерина Вторая. – Эти три девицы были фрейлинами императрицы. По поводу этих трех свадеб держали при дворе пари гетман граф Кирилл Разумовский и датский посланник граф Остен, кто из троих новобрачных будет раньше всех рогоносцем, и оказалось, что выиграли те, кто держал за Строганова, молодая супруга которого казалась тогда самой некрасивой, самой невинной и наиболее ребенком». А один из наиболее известных публицистов середины ХІХ века князь Петр Владимирович Долгоруков писал о том, что, по словам завистников, Анна Михайловна была женой кого угодно, но только не своего мужа.

Так или иначе, первый брак Александра Сергеевича Строганова оказался неудачным… В ноябре 1764 года супруги расстались окончательно. Aнна Михайловна вернулась в родительский дом и начала именовать себя девичьей фамилией. В одном из писем к младшему брату своего отца сенатору Роману Илларионовичу Воронцову Aнна Михайловна называла себя: «Воронцова, бывшая по несчастью Строганова». Дело шло к разводу, но в те времена развестись было отнюдь не так просто, как сейчас. Императрица Екатерина отказалась санкционировать развод, сославшись на родство со Скавронскими, и дело было передано на рассмотрение церковного суда. Жернова Господни мелют медленно, и Aнна Михайловна развода не дождалась. Она скоропостижно скончалась в феврале 1769 года, и в ее смерти молва обвиняла сенатора князя Петра Никитича Трубецкого, с дочерью которого Екатериной у Александра Сергеевича был роман. Как всё было на самом деле, мы вряд ли когда-нибудь узнаем, но у Петра Никитича явно было большое желание выдать дочь замуж, поскольку ей шел двадцать пятый год, а тогда на этом рубеже уже записывали в старые девы.

В середине 1769 года Екатерина Петровна вышла замуж за недавно овдовевшего Александра Сергеевича. Князь Иван Михайлович Долгоруков вспоминал, что Екатерина Петровна была «женщина характера высокого и отменно любезная, беседа ее имела что-то особо заманчивое, одарена прелестями природы, умна, мила, приятна, любила театр, искусство, поэзию, художество… Была очень живого характера»[36]. В сентябре 1771 года молодожены уехали в Париж, где Александр Сергеевич купил дом в аристократическом предместье Сен-Жермен. То ли в середине 1772 года, то ли в 1774 году здесь родился Павел Александрович, единственный сын Александр Сергеевича (была у супругов и дочь, но она умерла, не достигнув совершеннолетия).

Хочется думать, что первые годы, прожитые с Екатериной Петровной, были для Александра Сергеевича счастливыми, потому что осенью 1779 года, вскоре после возвращения из Парижа в Петербург, Екатерина Петровна увлеклась очередным фаворитом Екатерины Второй, генерал-адъютантом Иваном Римским-Корсаковым. Предмет обожания был на десять лет моложе Екатерины Петровны, но разве разница в возрасте может служить препятствием для любви? Узнав об измене фаворита, которого она называла «Пирром, царем Эпирским»[37], императрица повелела ему немедленно удалиться в Москву (с глаз долой – из сердца вон!). Екатерина Петровна, к удивлению общества, последовала за Корсаковым в Москву, оставив в Петербурге мужа и семилетнего (возможно – пятилетнего) сына.

Александр Сергеевич отреагировал на случившееся с неожиданным для подобных обстоятельств благородством: развода требовать не стал, а назначил неверной супруге содержание и обеспечил ее домом в Москве, к которому добавил подмосковное имение Братцево, чтобы было где жить летом «на природе». Благородство Александра Сергеевича этим не ограничилось – когда взошедший на императорский престол в ноябре 1796 года сын Екатерины Павел Первый, ненавидевший всех материнских фаворитов, захотел выслать Римского-Корсакова из Москвы в Саратов, который в то время считался местом глухим и отдаленным, граф Строганов отговорил императора от этого намерения. Павел не выказывал расположения не только к любовникам, но и к любимчикам своей матери, но к Александру Сергеевичу он относился хорошо, по-дружески принимал его у себя и сам мог явиться в гости. Принц Евгений Вюртембергский, бывший одно время при дворе Павла Первого, вспоминал о графе Строганове следующее: «Казалось, был любимцем монарха: он слыл за остряка и очень умного человека, а низенькая, сухопарая и скорченная фигура придавала ему вид настоящего дипломата». Возможно, расположение Павла было основано на том, что Александр Сергеевич держался с его матерью запросто, без подобострастия, пожалований у нее не вымогал, а, напротив, сам пожаловал казне десять миллионов десятин своей земли, о чем будет сказано ниже. С годами характер Александра Сергеевича начал портиться, на смену добродушию и снисходительности пришла желчность, приправленная мизантропией. Дошло до того, что за ломберным столом граф позволял себе повышать голос на императрицу, если та ходила не с той карты. «Я с кумом боюсь одна быть, – говорила Екатерина об Александре Сергеевиче, которого называла так по родству. – Он горяч».

Павел пожаловал Александру Строганову чин обер-камергера и российский графский титул. С 1728 года по Табели о рангах обер-камергерский чин относился ко второму классу, но на деле этот чин был высшим при дворе, поскольку придворного чина первого класса Табель не предусматривала. А еще Павел поручил Александру Сергеевичу надзор за сооружением на Марсовом поле памятника великому полководцу Александру Васильевичу Суворову – можно было быть наверняка уверенным в том, что Строганов не прикарманит ни единого казенного рубля и сделает всё в срок, надлежащим образом. Оставшись довольным возведением памятника, в январе 1800 года Павел назначил графа Строганова президентом Академии художеств, директором Императорской Публичной библиотеки и Главным начальником Экспедиции мраморной ломки и приискания цветных камней в Пермской губернии. Высшим проявлением доверия императора Павла к графу Александру Сергеевичу Строганову стало поручение ему постройки Казанского собора…

Но мы снова забежали вперед (ах уж эта дурная привычка!). Давайте вернемся в осень 1757 года, когда Александр Сергеевич, недавно лишившийся отца, но получивший взамен красавицу жену и могущественного тестя, начал служить при дворе Елизаветы Петровны. Вел он себя разумно – не примыкал ни к одной из придворных партий и проявлял старание в службе. В начале 1761 года императрица отправила Александра Сергеевича в Вену с дипломатической миссией. В Вене барон Строганов, как уже было сказано, добыл себе графский титул. В конце того же года Александр Сергеевич получил чин камергера, который стал последним проявлением расположения Елизаветы Петровны, скончавшейся в день Рождества Христова. Преемник и племянник Елизаветы император Петр Третий сразу же по восшествии на престол назначил Александра Сергеевича членом Коллегии иностранных дел, чему явно поспособствовал граф Воронцов, ставший к тому времени канцлером Российской империи.

Первым общественно полезным делом Александра Строганова стало участие в работе Уложенной комиссии, созванной Екатериной Второй в 1767 году. Уложенные комиссии, которых всего было семь, занимались совершенствованием российского законодательства, опиравшегося на устаревшее Соборное уложение 1649 года царя Алексея Михайловича. Комиссия 1767 года стала наиболее значимой. Александр Сергеевич предоставил свой столичный дом для собраний членов комиссии. Известно, что он выступал за устройство в деревнях и селах школ для крестьянских детей для обучения грамоте и счету. К сожалению, в царской России всеобщая грамотность так и осталась недостижимой мечтой идеалистов – только Советскому правительству удалось добиться практически всеобщей грамотности населения к началу сороковых годов прошлого столетия. Но тем не менее во второй половине XVIII века, когда сливки общества крестьян и за людей-то не считали, торгуя ими словно скотом, граф Строганов заботился об их просвещении.

Впрочем, нет, участие в работе Уложенной комиссии было не первым добрым делом графа Строганова – еще в 1764 году он принял участие в реализации проекта по строительству Воспитательного дома «приёма и призрения подкидышей и бесприютных детей» в Москве. Инициатива основания Воспитательного дома принадлежала личному секретарю Екатерины, действительному тайному советнику Ивану Бецкому, а главными спонсорами строительства выступали императрица и Александр Строганов.

Двойная неудача в семейной жизни не ожесточила Александра Сергеевича, а словно бы повернула его жизнь в другую колею. Что любовь? Мираж! Морок! Положение? Чины? Если ты сенатор (с 1780 года) и действительный тайный советник (с 1784 года), то карьеру можно считать свершившейся – на престол при всем желании взойти не получится. Куда направить свою деятельность? Разве что стараться для блага общества.

В 1784 году Александр Сергеевич Строганов был избран столичным предводителем дворянства. В системе местного самоуправления эта должность играла весьма важную роль. Стараниями Ильи Ильфа и Евгения Петрова, создавших яркий комический литературный образ уездного предводителя дворянства Ипполита Матвеевича Воробьянинова, у большинства современных людей сложилось превратное представление о должности и занимавших ее людях. Умный и честный человек, став предводителем местного дворянства, мог сделать для общества много полезного.

«Граф Строганов считался блестящим типом русского вельможи екатерининского века, – пишет в своем экономико-историческом исследовании «Замечательные богатства частных лиц в России» известный литератор второй половины XIX века Евгений Карнович. – Когда Екатерина Вторая признала, что богатый пермский край с его быстро увеличивавшимся населением и удобствами сообщения по реке Каме требует лучшей системы управления, то она поручила Строганову как владельцу обширных имений в этом крае составить проект административных и хозяйственных улучшений по управлению пермского наместничества, для открытия которого и ездил он в Пермь в 1781 году и исполнил это поручение при великолепной обстановке. Он при торжественных случаях давал роскошные пиры и имел ежедневно для всех открытый стол. Так как на эти обеды собиралась мелкая сошка, то они и были весьма просты: вино во время их обносили лакеи только два раза, и невзыскательные гости, насыщавшиеся на дармовщинку, довольствовались кислыми щами, пивом и медом. Вообще же, при таких вельможеских прикармливаниях с гостями не слишком церемонились».

Традиция «открытого стола» была одним из наиболее распространенных в Российской империи видов благотворительности. Любой прилично одетый человек, обладавший принятыми в обществе манерами, мог явиться к обеденному столу без приглашения и не только утолить голод, но и, возможно, пообщаться с гостеприимным хозяином. И пусть «открытые» обеды были весьма просты, для многих нуждавшихся людей они становились чем-то вроде спасательного круга… «В Екатерининское время многие из наших вельмож щеголяли своими изысканными столами; к числу таких гастрономов-бар принадлежали: Потемкин, Строганов, Остерман и Разумовский… – пишет в книге «Старое житье» знаток старины Михаил Пыляев. – Пышным гастрономическим столом отличался в Екатерининское и Павловское времена граф Александр Сергеевич Строганов. Этот гостеприимный вельможа любил на своих роскошных обедах соединять вокруг себя лучших представителей русской интеллигенции. Он, как Шувалов, носил в то время название мецената: почти все писатели и художники находили у него открытый стол. Загородный его дом, носящий его имя, воспел Гнедич в идиллии «Рыбаки». Здесь по воскресным дням он давал свои лукулловские обеды и ужины. Граф Строганов не жалел на них денег, и все, что стоило из яств безмерно дорого, подавалось у него за столом… У графа Строганова, как у римского гастронома, был устроен триклиний – род столовой, где подобно изнеженным грекам или римлянам, гости лежали за столом на постели, облокотясь на подушку. Здесь убранство напоминало великолепие и роскошь древнего Рима; полы были устланы мягкими дорогими коврами, стены были покрыты живописью с изображениями сатиров, собирающих виноград, охотящихся за зверями, видны были плоды, гроздья винограда, всякая живность, рыбы и т. д. Подушки и матрасы были набиты лебяжьим пухом и имели великолепные покрывала пурпурного цвета с золотом. Столы не уступали в роскоши: они были мраморные с мозаикой или из дорогого какого-нибудь пахучего дерева, по углам дымились благовонные куренья; столы гнулись под тяжестью золотой, серебряной и хрустальной посуды. Число гостей на этаких пиршествах всегда было ограничено; приглашенные ели полулежа на ложах. Мальчики, все одного возраста, молодые и красивые, прислуживали за каждым из гостей; перемен блюд было не особенно много, но зато все было изысканное; первое – закуска, которая состояла из блюд, возбуждающих аппетит: икра, редиска, даже фрукты вроде слив и гранат входили тоже в состав ее; самым ценным из закусочных блюд были щеки селедок, на одну тарелку такого блюда шло более тысячи селедок. Во второй перемене подавались тоже пикантные блюда: лосиные губы, разварные лапы медведя, жареная рысь. Кстати сказать, это самое старинное русское блюдо, теперь совсем забытое, употребляемо было при дворе царя Алексея Михайловича – рысь не считалась тогда несъедобной: мясо этого зверя отличается белизною. Затем шли жареные в меду и масле кукушки, налимьи молоки и свежая печень палтуса; третья перемена была устрицы, дичь, начиненная орехами, свежими фиговыми ягодами. Как салаты здесь подавались соленые персики, очень редкие тогда ананасы в уксусе и так далее. Если гость чувствовал себя сытым, то он, как древний эпикуреец, щекотал себе в горле пером, производил тошноту и давал место для новой пищи. Этот обычай за ужином повторялся не раз даже после каждой перемены блюд и не считался вовсе неприличным. После ужина шла попойка. Наши русские питухи, чтобы возбудить жажду, ходили даже в баню и ели там паюсную икру… Имена многих литераторов и художников конца прошлого столетия и первых лет нынешнего тесно связаны с именем графа Строганова. Начиная от Фонвизина и Державина и кончая Крыловым и Гнедичем, почти все художники находили в нем истинного покровителя и ценителя своих произведений. Духовный наш композитор Бортнянский был один из его приближенных друзей. Талантливый строитель Казанского собора Воронихин был воспитанником его. Предание говорит, что сам Строганов при постройке этого храма трудился без устали и, несмотря на свое хилое уже здоровье, взбирался по лесам осматривать постройки. Народное поверье гласило, что граф как строитель немногими днями переживет освящение нового храма, и точно – 15 сентября 1811 года храм был освящен, а ровно через двенадцать дней граф Строганов скончался. Говорили, что граф сам твердо верил в это предопределение и после окончания первой службы в соборе подошел к митрополиту под благословение, проговорив: «Ныне отпущаеши раба твоего, владыко, с миром».

И прежде богатые и влиятельные люди могли оказывать покровительство художникам, музыкантам или поэтам, но Александр Сергеевич Строганов, выражаясь современным языком, поставил меценатство «на поток», помогая и художникам, и композиторам, и литераторам… Если попытаться составить перечень всех облагодетельствованных им служителей муз, то он растянется на много страниц и вряд ли будет полным, поскольку нам известны далеко не все имена… Истинная щедрость души заключается в том, чтобы делать добро, не дожидаясь просьб, и не запоминать содеянного. Александр Сергеевич реестра своим благодеяниям не вел…

«Впрочем, и помимо обедов граф Строганов доставлял современной ему петербургской публике некоторые особые развлечения, – продолжает Карнович. – Еще в 1743 году отец его купил находящийся в нынешнем строгановском саду дом графа Владиславича-Рагузинского, а потом прикупил и бывшую здесь дачу графа Брюса. На этом месте граф Александр Сергеевич устроил сад, открытый для публики и сделавшийся в скором времени любимым местом загородного гулянья тогдашних жителей Петербурга. Посетители сада развлекались на счет Строганова музыкой, песенниками, фейерверками и иллюминациями. Вдобавок к этому он устроил в своем саду библиотеку, которая была доступна каждому, желавшему читать в ней, но посетители сада стали очень недобросовестно пользоваться таким умственным угощением, растаскивая книги в свою собственность. Обстоятельство это вынудило Строганова закрыть для публики устроенную им библиотеку. Особенную пышность выказал Строганов в 1796 году по случаю приезда в Петербург шведского короля Густава IV. Король вместе с императрицею провел на даче Строганова целый день, и праздник, данный по этому случаю Строгановым, по отзывам современников, превосходил всё, что только король мог видеть у тогдашних первых богачей – графов Остермана, Безбородко и Самойлова».

Кстати говоря, по случаю приезда Густава IV Александр Сергеевич устроил в своем загородном дворце первую в России партию в «живые шахматы», используя вместо фигур людей, одетых в соответствующие костюмы. Моду на шахматы, известные в России с давних пор, завела Екатерина. Известно, что однажды императрица собственноручно выточила на токарном станке комплект шахматных фигур из кости, который подарила своему секретарю Ивану Бецкому. А графа Строганова, в таком случае, можно считать первым популяризатором шахмат в своем отечестве.

«О графе Александре Сергеевиче Строганове сохранилась память как о покровителе наук, литературы и художеств, – пишет дальше Карнович. – Он составил галерею картин, написанных известнейшими художниками, собрал дорого стоившие ему коллекции эстампов, медалей и камней, но особенное внимание он обращал на составление библиотеки, которую по огромному числу находившихся в ней редких изданий можно было считать одною из первых в целой Европе. Фон-Визин и Державин, как писатели, пользовались особым его вниманием. Поэт Богданович был в числе самых близких к нему людей, а Гнедич при его щедром пособии перевел и издал “Илиаду”».

В 1790 году Александр Сергеевич добровольно передал казне десять миллионов десятин своих владений. «По изображенным в Жалованных грамотах границах, исключить те места, на которых ныне находятся казённые железные и медные заводы, так же селения государственных крестьян, потому, что подражая ревностной любви к Отечеству своих предков, по собственной и доброй воле оставляю те места за заводами и Государственными селениями», говорилось в прошении графа, поданном Екатерине Второй. Этот щедрый жест, перекрывавший всю прочую благотворительную деятельность Александра Сергеевича, был абсолютно добровольным, совершенным без какого-либо принуждения.

Может, довольно славословий? Может, пора дать возможность выступить и критикам графа Строганова, ведь без критики триумф не может считаться полноценным… Известно, что Гай Юлий Цезарь весьма спокойно относился к критике в свой адрес, полагая, что мелкое не может затмить великого. В то время, когда Гавриил Державин был начинающим поэтом, он пользовался благосклонностью графа Строганова и гордился этим, считая себя другом великого человека. В январе 1791 года Державин написал пространное стихотворение под названием «Любителю художеств», посвященное дню рождения Александра Сергеевича, которое мы приведем здесь с сокращениями:

В оде своей Гавриил Романович явно пересиропил, аж зубы сводит… Но в недолгую бытность Державина первым министром юстиции Российской империи[39] его отношения с бывшим благодетелем разладились из-за расхождений во взглядах (не так важны причины, как их следствие). «Граф Строганов… – пишет в своих мемуарах Державин, – по малодушию своему всегда был угодником двора и в дела почти не входил, а по привычке своей или по умышленной хитрости, при начале чтения оных шутил и хохотал чему-нибудь, а при конце, когда надобно было давать резолюцию, закашливался; то и решали дела другие; а он, не читая их и не зная, почти всё то, что ему подложат или принесут, подписывал; но когда он чью брал сторону и пристрастен был к чему-либо по своим, а паче по дворским видам, то кричал из всей силы и нередко превозмогал прочих своею старостию, знатностью и приближенностью ко двору».

Императрица Екатерина тоже могла подпустить шпильку своему дорогому куму, выводя его в пьесах. В комедии «Обольщенный» Александр Строганов легко узнается в персонаже с фамилией Радотов, образованной от немецкого radoter – «болтать», а в комедии «Обманщик» он выведен в образе легковерного масона «Самблина» (Александр Сергеевич был не чужд модному в то время масонству, а вот Екатерина масонов не жаловала, поскольку видела в них конкурентов).

«Красной нитью через всю жизнь С[троганова] проходит его страсть к собиранию выдающихся произведений и редкостей в области живописи, ваяния и отчасти литературы, – говорится в Русском биографическом словаре. – Для этой цели он никогда не жалел ни средств, ни труда. Уже в 1793 г[оду] в его галерее находилось восемьдесят семь картин наиболее знаменитых художников различных школ – флорентинской, римской, ломбардской, венецианской, испанской, голландской и др. Тогда же он лично составил и издал в небольшом количестве экземпляров описание своей коллекции под заглавием: Catalogue raisonné des tableaux, qui composent la collection du comte A. de Stroganoff…[40] Его же собрания эcтампов, камней, медалей и особенно монет, которых у него было свыше шестидесяти тысяч экземпляров, не имели себе равных в России; лучшею из всех бывших тогда в России считалась и его библиотека, особенно богатая ценными рукописями. Владея такими сокровищами и в такое время, когда в России еще почти совершенно не было ни музеев, ни значительных общественных книгохранилищ, С. любезно предоставлял пользоваться всем им собранным всякому серьезно интересовавшемуся той или другой областью искусства или литературы; его дом, по выражению историка академии художеств П.Н. Петрова, «был в то время средоточием истинного вкуса» и посещался почти всеми видными художниками и писателями».

Строительство собора Казанской иконы Божией Матери в Санкт-Петербурге, который изначально назывался Казанской соборной церковью, стало последним свершением Александра Сергеевича Строганова, можно сказать, венцом его славной жизни. Будучи рьяным патриотом своего отечества, граф Строганов вознамерился доказать миру мощь русского гения и величие русской архитектуры. Собор строился по проекту русского архитектора Андрея Никифоровича Воронихина, русскими мастерами из отечественного камня. Дело было не в гоноре, а в понимании того, что отечеству жизненно необходима национальная архитектурная школа, без которой русская культура не могла бы считаться полноценной. Засилье иностранцев в городском строительстве столицы не нравилось многим, но именно Александр Сергеевич Строганов рискнул бросить им вызов и победил. Казанский собор ничем не хуже Исаакиевского, спроектированного французом Огюстом Монферраном… Да, Исаакиевский собор на двадцать метров выше Казанского и вмещает больше народу, но простите великодушно автору то, что он сейчас скажет. Если Казанский собор гармонично вписывается в ансамбль Невского проспекта, то Исаакиевский, при всем уважении к его создателям, выглядит тяжеловесным и… Ладно, не будем развивать эту мысль, ведь у нас не историко-архитектурное обозрение, а повествование о доме Строгановых.

Император Александр Первый, взошедший на престол в марте 1801 года, после убийства заговорщиками его отца, относился к Александру Сергеевичу с той же благосклонностью, что и его предшественники. Воистину надо быть искусным дипломатом, чтобы пользоваться расположением пяти правителей, характерами совершенно не похожих друг на друга. Возможно, причина стабильной благосклонности крылась в том, что Александр Сергеевич никогда не примыкал ни к каким придворным группировкам и не пытался добыть себе личных выгод…

В 1811 году, вскоре после кончины графа Строганова, поэт Константин Батюшков писал о нем своему другу поэту Николаю Гнедичу: «Был русский вельможа, остряк, чудак, но всё это было приправлено редкой вещью – добрым сердцем». Завершить рассказ о первом графе в роду Строгановых хочется фразой из инструкции под названием «Правило, по которому должен поступать Главный Пермский Управитель», составленной Александром Сергеевичем для главноуправляющего всеми его имениями Сергея Климова: «Во всех твоих предприятиях и расположениях помни, что ты сердцу моему ни спокойствия, ни же сладкого удовольствия принести не можешь, когда, хотя б до миллионов распространил мои доходы, но отягчил бы чрез то судьбу моих крестьян; в таком случае приказываю тебе всегда предпочесть моим выгодам выгоды тех людей, коим я должен и хочу быть более отцом, нежели господином».

В 1810 году поэт-гусар Денис Давыдов написал стихотворение «Графу П.А. Строганову за чекмень[41], подаренный им мне во время войны 1810 года в Турции»:

Род Давыдовых, к которому принадлежал Денис Васильевич, вел свое происхождение от ордынского мурзы Минчака, потомка Чингисхана в тринадцатом колене, поступившего на службу к великому князю Василию Дмитриевичу. В ироническом стихотворении кроется внутренний конфликт: автор гордится своими славными предками, но понимает, что он не способен сравняться с ними, и противопоставляет себе графа Павла Александровича Строганова, противопоставляет иронично, но с уважением. Ирония Давыдова обращена к себе – он смеется над своим стремлением выглядеть как франт и признает, что уступает в этом графу Строганову, эталону светскости.

Датой рождения Павла Александровича принято считать 1774 год, указанный на его надгробии, но есть свидетельства того, что граф мог появиться на свет и в июне 1772 года. Впрочем, разница в два года не так уж и важна при знакомстве с биографией человека. Что же касается даты смерти, то она известна точно – Павел Александрович скончался 10 июня 1817 года на бриге «Святой Патрикий», находившемся тогда близ Копенгагена. Причиной смерти стал туберкулез, который до сороковых годов ХХ века считался неизлечимым заболеванием. Похоронили Павла Строганова на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры, рядом с дедом, отцом и сыном Александром Павловичем, погибшем в бою с наполеоновскими войсками в 1814 году. Александр Павлович был единственным сыном Павла Александровича, и на нем пресеклась ветвь рода по мужской линии, тянувшаяся от барона Сергея Григорьевича Строганова. Вспомним, что старший брат Сергея Григорьевича, Александр, также не оставил после себя сыновей и поэтому продолжение рода Строгановых велось по линии потомков среднего брата Николая Григорьевича.

Первые годы жизни Павел Строганов провел в Париже, где в то время правил король Людовик XVI, женатый на Марии-Антуанетте Австрийской. В семидесятые годы XVIII века никто и представить не мог, что король и королева закончат жизнь на гильотине, но идеи свободы уже витали в воздухе.

Крестным отцом Павла Александровича стал его тезка великий князь Павел Петрович, будущий император. С рождения Павла записали корнетом в лейб-гвардии Конный полк – графу полагалось начинать службу с офицерского чина.

В Париже Александр Сергеевич Строганов нанял в воспитатели сыну Шарля-Жильбера Ромма, молодого человека, рано оставшегося без отца и вынужденного зарабатывать на жизнь уроками. В частности, Ромм давал уроки математики сыну графа Александра Головкина, в доме которого с ним и познакомился Александр Сергеевич. По планам графа Строганова, Ромму предстояло обучать его сына до восемнадцатилетнего возраста. Не исключено, что в пользу кандидатуры Ромма сработала его принадлежность к одной из масонских лож (вспомним, что Александр Сергеевич был масоном).

Вскоре после возвращения в Петербург в семье Строгановых произошла уже известная читателям драма: Екатерина Петровна оставила мужа и сына ради своего нового возлюбленного, с которым стала жить в Москве. Разумеется, расставание родителей стало для юного Павла тяжелым ударом. Вдобавок ко всему отец не желал, чтобы сын виделся с матерью, а мать настойчиво требовала свиданий. По совету Ромма, у которого с графиней сложились напряженные отношения, поскольку он следовал указаниям графа, Александр Сергеевич отправил сына в длительное путешествие по России, которое с перерывами продолжалось до 1786 года. За это время Павел Александрович овладел русским языком, которого на момент приезда в Петербург не знал совершенно, ознакомился с многочисленными имениями своего отца и получил общее представление о стране, считавшейся его родиной, несмотря на то что родился он в Париже. Что же касается Шарля-Жильбера Ромма, то он, помимо забот о своем воспитаннике, занимался разведкой по поручению французского двора. Главным образом французов интересовал Крым, присоединенный к Российской империи в 1783 году (крымские ханы, ранее владевшие полуостровом, были вассалами Османской империи, союзника Франции). Секретные сведения, собранные Жильбером Роммом в Крыму в 1786 году, давно утратили свою актуальность, а вот его записки о путешествии стали ценным источником по истории Крыма конца XVIII века.

Жильбер Ромм был для Павла Александровича не только учителем – он сыграл ведущую роль в формировании мировоззрения юного графа, привив ему свободолюбивые взгляды. «Ничего особенного нельзя было заметить во внешнем облике этого человека, который скрывал могучую натуру под такой скромной оболочкой, – пишет о Ромме его первый биограф Марк де Виссак. – Черты лица его не имели ничего привлекательного. Он был мал ростом, неуклюж, при большой худобе рук и ног; вся его фигура не носила в себе и тени изящества. Голос был глухой, монотонный, без всяких оттенков речи. Зато лоб очень выдавался, как бы для того, чтобы мысль глубже в нем засела. Глаза, прищуренные, помещались в углубленных орбитах. Он был близорук; его взгляд был блуждающий, неопределенный. Цвет лица болезненно-желтоватый, как у человека, погруженного в постоянную мозговую работу. Тем не менее во всем облике можно было отметить известное застенчивое добродушие». Забегая вперед, скажем, что Великая французская революция, в которой Шарль-Жильбер Ромм принимал активное участие, в конце концов погубила его – 17 июня 1795 года монтаньяр Ромм закололся кинжалом после того, как был приговорен термидорианским судом к смертной казни[43].

По мере взросления Павла его отношения с наставником, по сути заменившим юному графу отца и мать, начали портиться – Павла не устраивал педагогический деспотизм Ромма. Тот стремился создать из своего воспитанника «естественного», то есть идеального человека, изображенного Жаном-Жаком Руссо в его знаменитом трактате «Эмиль, или О воспитании», и упрекал воспитанника в лени, инертности и излишней живости. Доходило до того, что общаться между собой им приходилось с помощью записок, потому что разговаривать не хотелось. Под конец своего пребывания в России Ромм просил Александра Сергевича освободить его от обязанностей воспитателя юного графа. «Господин Граф, я признаю свое бессилие, – писал он своему патрону. – Я чувствую себя абсолютно неспособным достичь даже посредственных успехов на этом тернистом поприще. Опыт более чем семи лет дает мне право признаться в своей полной непригодности. Теперь я жалею о том, что столь долго занимал место возле вашего сына, которое кто-нибудь другой мог заполнить с большей пользой для него и к большему удовлетворению для вас и всех тех, кто заинтересован в его воспитании».

Осенью 1787 года Павел Александрович в сопровождении Жильбера Ромма отправился в заграничное путешествие, которым Александр Сергеевич планировал завершить образование сына. Надо отметить, что, помимо Ромма, в обоих путешествиях, отечественном и заграничном, Павла Строганова в качестве служителя сопровождал крепостной художник Андрей Воронихин, незадолго до отъезда за границу получивший вольную от Александра Сергеевича (молва настойчиво записывала в настоящие отцы Андрею барона Александра Николаевича Строганова). Фамилия Воронихина уже упоминалась выше – он был автором проекта Казанского собора.

Отношения между наставником и воспитанником по-прежнему оставляли желать лучшего, но постепенно начали улучшаться – оба, что называется, притерлись друг к другу. В глазах Павла наставник был тенью его отца, которого сын безгранично уважал, а Ромм со временем смирился с тем, что идеального человека ему воспитать не удастся.

Первую длительную остановку путешественники сделали в Женеве, где к ним присоединился троюродный брат Павла Александровича, барон Григорий Александрович Строганов. Несколько месяцев юные Строгановы изучали в Женеве естественные науки и знакомились с заводским делом, а затем отправились в Овернь, в город Риом, родину Шарля-Жильбера Ромма, которому очень хотелось увидеться с матерью и другими родственниками после долгой разлуки. «Им нельзя не восхищаться, – писала о Павле племянница Ромма Миет Тайан в одном из писем к своей кузине. – В нем престиж высокого положения соединяется со всеми преимуществами физической привлекательности. Он высок, хорошо сложен, имеет веселое и умное лицо, разговаривает живо и с приятным акцентом. Он говорит по-французски гораздо лучше нас. Из иностранного в нем разве только имя и красная военная форма с золотыми аксельбантами. Его пепельно-русые волосы, постриженные на английский манер, курчавятся от природы и доходят до воротника. Подобная прическа очаровательна, она весьма удачно подчеркивает восхитительную свежесть его лица. Все в молодом графе Строганове дышит привлекательностью, вплоть до его уменьшительного имени “Попо”». Также от Миет нам известно о спартанских условиях, в которых стараниями ее дядюшки воспитывался молодой граф: «Стоит ли обладать миллионным состоянием… для того, чтобы жить в столь стесненных условиях, как господин граф. Его воспитание, вместо того чтобы обучить использованию своего богатства, вырабатывает привычку обходиться без него. Воспитанный в суровых условиях, он способен выдержать превратности судьбы, не жалея о том, к чему обычно привыкают богачи. Предназначенный к военной службе, он зачастую должен будет обходиться без самого необходимого, а привыкнув с юных лет к лишениям, будет страдать от них меньше других. Ему не придется отвыкать от перины, чтобы спать на голых досках, поскольку он никогда не знал мягкой постели – последний из солдат спит в лучших условиях, чем господин граф. Господин Ромм утверждает, что благодаря подобному режиму господин граф обладает превосходным здоровьем. Когда он [Ромм] взялся за его [графа] воспитание, тот, как и все дети богатых людей, был весьма слабым, капризным и злым. Он постоянно плакал, требуя исполнять все его прихоти, удовлетворить которые полностью было невозможно. Он был обузой для своего наставника и для окружающих. Терпение и выдающиеся способности господина Ромма позволили устранить все эти мелкие недостатки – характер воспитанника улучшился и здоровье стало совершенным…» Впрочем, из писем той же Миет Тайан известно, что при удобном случае Павел Александрович манкировал указаниями своего строгого наставника. Так, например, на сельском празднике, обнося гостей по поручению Ромма крепкими напитками, Павел тайком выпил полбутылки анисовой водки, и это при том, что ему запрещалось пить даже кофе.

Тем не менее хотя бы в письмах к отцу Павел Александрович проявлял благоразумие. «Милостивой государь и почтенной отец мой, – писал он в июле 1788 года из Риома. – Я получил вчерась ваше письмо, писанное ко мне мая 26 дня. В самом деле, я в Женеве был с два месяца не хотевши никаким образом слушать господина Рома и так его раздражил, что он было хотел ехать в Россию после его свидания с его родными, но я узнал мою вину, и мы помирились. Ежели мне случается иногда еще ему не послушаться, я сколь скоро что узнаваю, в чем виновен, то я ему прощение спрашиваю, но я стараюсь ему всегда послушаться…»

Давайте вспомним, что в 1788 году Павлу Александровичу Строганову было не то шестнадцать, не то четырнадцать лет, так что его поведение вполне укладывалось в рамки подросткового бунта, явления закономерного и неотвратимого.

Из Риома путешественники направились в Париж, куда прибыли в декабре 1788 года. «Париж предоставляет нам широкие возможности для всех видов учебы, но и скрывает также в себе немало подводных камней, – писал Ромм Александру Сергеевичу Строганову в феврале 1789 года. – Дабы обойти последние и не отвлекаться от достижения поставленной цели, я счел нужным изменить имя Вашего сына, избавившись тем самым от необходимости выполнять пустые и бесполезные обязанности, которые налагало бы на нас его родовое имя. Я не опасаюсь, что он останется не узнан теми, кто знал его с детства [т. е. со времен первого пребывания в Париже] но полагаю важным, чтобы от него не требовали визитов, которые привели бы к потере времени, а может, и к чему-либо похуже. Я с удовлетворением замечаю, что эта перемена имени, больше не являющаяся тайной, указывает на тот образ жизни, которому мы решили следовать, а потому нас до сих пор еще не беспокоили в нашем уединении. Вы на сей счет не высказали никакого мнения, и я хотел бы знать, одобряете ли Вы нас. Ваш сын не посещает здесь никаких зрелищ, поскольку в Париже они могут быть опаснее для молодого, неопытного человека, чем где-либо еще. Я ему дозволяю лишь те удовольствия, которые он имел в детстве. Учится он математике, рисованию, работе с картой, что должно подготовить его к изучению фортификации, осваивает металлургическую химию и механику. Я предполагаю давать ему уроки английского языка и несколько подтянуть его в немецком. Он неизменно занимается историей, которая преподается ему так, чтобы он дополнительно мог получить представление о французской художественной литературе… Что касается юриспруденции, то я нахожу его пока слишком легкомысленным и недостаточно усидчивым для ее изучения. Надеюсь, он смог бы приступить к нему через год или два. Я жду наступления теплого времени для возобновления его занятий плаванием и другими упражнениями, укрепляющими тело… У Вашего сына нет хорошо осознанного стремления к учебе, но он относится к работе добросовестно, проявляя при этом большую сообразительность и точность суждений».

Можно только позавидовать (или, скорее, посочувствовать?) Павлу Александровичу, которому судьба послала столь ответственного и строгого наставника…

1789 год стал годом начала Великой французской революции. Отношение народа к аристократии, мягко говоря, было не самым лучшим, и предусмотрительный Ромм посоветовал воспитаннику выбрать какой-нибудь нейтральный псевдоним. Так Павел Александрович Строганов превратился в Поля Очёра. Его новая фамилия, звучавшая вполне по-французски, была названием одного из притоков Камы, на котором граф Александр Сергеевич Строганов по указу императрицы Елизаветы Петровны в 1759 году начал строить Очёрский чугунолитейный и железоделательный завод. Чугун на передел[44] доставлялся сюда с Билимбаевского завода по Чусовой и Каме, что было очень удобно.

В мае 1789 года граф и его наставник начали регулярно посещать Версаль, где заседали Генеральные штаты[45], а вскоре сняли там жилье, в котором оставались до переезда Национального собрания в Париж.

Не совсем ясно, с какими намерениями Жильбер Ромм привез своего воспитанника в предреволюционный Париж – то ли он заранее имел намерение заняться политикой, то ли оно посетило его уже на месте.

Некоторое время вместе с Павлом в Париже находился его троюродный брат Григорий Александрович, но смерть отца, барона Александра Николаевича Строганова, вынудила его в апреле 1789 года отбыть домой. «Милостивой государь и почтенной отец мой, – писал Павел Александрович. – Я весьма сожалею о смерти дядюшки; это великая потеря для всей его фамилии, а наипаче для братца весьма несчастливо, что ему должно было оставить свои учения в такое время, в которое они ему больше б пользу могли принести. Я чувствую, что сия потеря должна и вас весьма оскорблять, а особливо нечаянностию, ибо дядюшка помер в таких летах, в которых обыкновенно человек бывает крепче. Но надобно думать, что сие к лутчему зделано, ибо бог ничего не делает, которое бы не было весьма хорошо; в коего вера тем весьма утешительна, что, ежели с одной стороны мы оскорблены чем-нибудь, можем с другой нас утешать тем, что противное тому хуже б было…» По этому письму можно судить о глубокой религиозности юного графа. Кстати говоря, его отец лет до двадцати двух тоже был ревнителем веры, но позже к ней охладел.

«Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великаго голода, который уже причинил во многих городах бунты, – пишет Павел Александрович отцу в середине 1789 года. – Теперь в Париже есть премножество войск собрано, чтобы от возмущений удерживать народ, который везде ужасно беден». «Вы, может быть, уже знаете о бывшем в Париже смятении, и вы, может быть, неспокойны о нас, но ничего не опасайтесь, ибо теперь все весьма мирно, – говорится в одном из последующих писем. – Мы отложили наше путешествие в южные провинции, поскольку при этом всеобщем брожении умов, которые повсюду заняты исключительно вопросами власти и управления, мы не смогли бы там столь же успешно обеспечить себе образование, развлечение и безопасность, – сообщает Александру Сергеевичу Жильбер Ромм. – Г-н де Лафайет, главнокомандующий городской милицией Парижа, и г-н Байи, мэр города, установили прекраснейший порядок во всех кварталах. Повсюду здесь царит спокойствие, и пребывание в Париже теперь более безопасно, нежели во всей остальной Франции».

Обучение Павла Александровича сузилось до одного предмета – политики, в которой все больше увязал его наставник. Началось с того, что Жильбер Ромм взялся сообщать жителям родного Риома новости из Национального собрания, но уже вскоре он примерил на себя роль лидера масс и в январе 1790 года, вместе с несколькими единомышленниками, создает в Париже политический клуб «Друзей закона», одним из первых членов которого становится Поль Очёр. Первоначально заседания клуба проходили в доме его соучредительницы, двадцатисемилетней Анны-Жозефы Тервань, более известной как Теруань де Мерикур, женщины красивой и энергичной. Таких, как она, принято называть «пламенными революционерками». В июле 1789 года Теруань де Мерикур участвовала во взятии Бастилии, а в октябре, с саблей и двумя пистолетами за поясом, шла в Версаль во главе процессии парижанок, известной как «Поход женщин за хлебом». Павел Александрович приобрел книги для библиотеки клуба, которая была поручена его попечению, а Теруань заведовала клубным архивом. Изрядно времени они проводили вместе, и неудивительно, что между ними вспыхнули чувства. «Очёр не смог устоять перед очарованием этой распутной Юдифи, – пишет Марк де Виссак, – опасность которой для русского юноши заключалась в холодности, проявляемой ею в любви, в противоположность пылкости своих политических взглядов».

«Коготок увяз – всей птичке пропасть», – говорят в народе. Членством в одном клубе Павел Александрович не ограничился. В августе 1890 года он вступает в «Общество друзей конституции», более известное под названием клуба якобинцев, поскольку собирались его члены в одном из помещений парижского монастыря святого Якова. Якобинцы отличались своим радикализмом и были готовы на все ради утверждения своих принципов. Их девизом было «Жить свободным или умереть». Революционная пылкость не могла не импонировать юному Полю Очёру. «Лучшим днем моей жизни будет день, когда я увижу Россию, обновленную такой же революцией, – пишет он в дневнике. – Может быть, я буду играть в ней такую же роль, какую здесь играет гениальный Мирабо»[46]. Но для начала Поль переводит на русский язык «Декларацию прав человека и гражданина», принятую Национальным собранием в августе 1789 года…

Александр Сергеевич Строганов поначалу относился к пребыванию сына в революционном Париже весьма спокойно, поскольку общий тон писем Павла Александровича был успокаивающим, а Жильбер Ромм, которому старый граф доверял безгранично, находил происходящее полезным для «гражданского воспитания» своего ученика. Однако в феврале 1790 года к Ромму явился человек, представившийся инспектором полиции. «Он расспрашивал о нашем пребывании во Франции, желая узнать его сроки… – пишет Ромм в своей записной книжке. – Он не спрашивал графа Строганова, а спросил господина Ромма. Этот человек производил впечатление шпиона…» О происшествии было доложено Александру Сергеевичу. «Визит полицейского агента мне так же не понравился, как и вам; не знаю, чему его и приписать, – ответил граф. – Впрочем, мой дорогой Ромм, я уверен, что вы слишком осторожны, чтобы не предпринять после этого мер. Скоро наступит теплое время, и я полагаю, что вы воспользуетесь им, дабы сделать несколько путешествий. Жду от вас соответствующих известий. В вашей стране умы слишком возбуждены; вся Европа внимательно наблюдает за происходящим, и, уверяю вас, ничего хорошего от этого не ждут».

Вопреки желаниям старого графа, Поль Очёр и Жильбер Ромм остались в Париже, где Ромм принимал непосредственное участие в подготовке к первому революционному «юбилею» – празднованию годовщины Клятвы в зале для игры в мяч (20 июня 1792 года депутаты Генеральных штатов Франции от третьего сословия торжественно поклялись не расходиться и собираться всюду, где потребуют обстоятельства, до тех пор, пока не будет принята конституция Франции; зал заседаний был закрыт по королевскому приказу, поэтому депутаты принесли свою клятву в версальском зале для игры в мяч). Из писем наставника и воспитанника разом исчезли все упоминания о политике, но эта уловка не могла ввести Александра Сергеевича в заблуждение, тем более что он получил по поводу сына прямое указание от Екатерины Второй, которой обстоятельную информацию о французских событиях доставлял посланник барон Иван Матвеевич Симолин.

«Я могу с уверенностью сказать, что пребывание во Франции становится опасным для молодых людей других наций: умы их возбуждаются и проникаются принципами, которые могут причинить им вред при возвращении в отечество, – писал Симолин вице-канцлеру графу Ивану Андреевичу Остерману в мае 1790 года. – Меня уверяли, что в Париже был, а может быть, находится и теперь, молодой граф Строганов, которого я никогда не видел и который не познакомился ни с одним из соотечественников. Говорят, что он переменил имя, и наш священник, которого я просил во что бы то ни стало разыскать его, не смог этого сделать. Его воспитатель, должно быть, свел его с самыми крайними бешеными из Национального собрания и Якобинского клуба, которому он, кажется, подарил библиотеку. Г-н Машков сможет дать вашему сиятельству некоторые сведения по этому поводу. Даже если бы мне удалось с ним познакомиться, я поколебался бы делать ему какие-либо внушения о выезде из этой страны, потому что его руководитель, гувернер или друг предал бы это гласности, чего я хочу избежать. Было бы удобнее, если бы его отец прислал ему самое строгое приказание выехать из Франции без малейшей задержки. Есть основания опасаться, что этот молодой человек почерпнул здесь принципы, не совместимые с теми, которых он должен придерживаться во всех других государствах и в своем отечестве и которые, следовательно, могут его сделать только несчастным».

«Чтобы генералу Брюсу [губернатору Санкт-Петербурга] поручено было сказать графу Строганову, что учитель его сына Ром, сего человека молодого, ему порученного, вводит в клуб Жакобенов и Пропаганды, учрежденный для взбунтования везде народов противу власти и властей, и чтобы он, Строганов, сына своего из таковых зловредных рук высвободил… ибо граф Брюс того Рома в Петербург не впустит», – написала императрица на очередном донесении Симолина. Но к тому времени своевольные путешественники уже покинули Париж, подчинившись настойчивому требованию Александра Сергеевича. «У меня есть самые серьезные основания умолять Вас покинуть страну, в которой Вы находитесь», – писал Ромму граф. Правда, перед отъездом Павел Александрович успел записаться в якобинцы, отчего ему толку вышло на копейку, а вреда на рубль. Напуганная тем, что сын одного из богатейших людей империи и верного слуги престола стал членом «клуба Жакобенов», Екатерина велела барону Симолину объявить всем находившимся в Париже российским подданным ее приказ о скорейшем возвращении в отечество.

Революционный настрой Жильбера Ромма к тому времени достиг пределов, позволяющих пенять своему нанимателю и благодетелю. «Верные своему намерению, о котором мы известили Вас в своем последнем письме, мы покинули Париж, – сообщает Александру Сергеевичу Ромм. – Мы прервали все полезные отношения, которые связывали бы нас в столь сложной ситуации с теми событиями, что стали для истории величайшим чудом, а для правителей – величайшим уроком». В одном из следующих писем Ромм выражается более резко: «Я узнал, что князь Голицын с сыновьями заняли оставленную нами квартиру. Мне сказали, что он собирается незамедлительно ехать в Россию, оставив, однако, сыновей в Париже. Подобное решение со стороны русского делает еще более загадочным то, которое вы приняли в отношении своего сына». Александр Сергеевич советовал ехать из Парижа в Вену, но юный граф и его наставник задержались в деревеньке Жимо, близ Риома, явно в надежде на скорое возвращение в Париж. Надежды эти сбылись, но не вполне благоприятным образом, – в ноябре 1790 года наши революционеры отправились в Париж для встречи с уже упоминавшимся выше Николаем Николаевичем Новосильцевым, которому окончательно разуверившийся в Ромме Александр Сергеевич поручил доставить «блудного сына» в Петербург.

В последние дни своего пребывания в Жимо Павел Александрович писал в Страсбург Жаку Демишелю, бывшему гувернеру барона Григория Строганова: «В письме, которое я с частной оказией отправил отцу и где соответственно мог ему открыться, я сообщил, как я восхищаюсь Революцией, но в то же время дал ему знать, что полагаю подобную революцию непригодной для России».

Императрица Екатерина Вторая не пожелала видеть вольнодумца в Петербурге. По высочайшему повелению Павел Александрович удалился в подмосковное Братеево, имение своей матери, и жил там до 1796 года, последнего года правления Екатерины. Опала была «мягкой», в 1791 году Павел Александрович был произведен в поручики лейб-гвардии Преображенского полка, а годом позже переименован в камер-юнкеры, иначе говоря, «в архив» его окончательно не списали.

В мае 1793 года Павел Строганов женился на семнадцатилетней княжне Софье Владимировне Голицыной, младшей дочери отставного бригадира князя Владимира Борисовича Голицына, о котором современники отзывались как об «очень простоватом человеке с большим состоянием, которое от дурного управления было запутано и приносило плохой доход». Главенствующую роль в семье Голицыных играла мать Софьи Владимировны Наталия Петровна, урожденная Чернышева, которую Пушкин вывел в «Пиковой даме» в образе старой графини. «Почти вся знать была ей родственная по крови или по бракам, – напишет впоследствии о Наталии Петровне один из ее современников. – Императоры высказывали ей любовь почти сыновнюю. В городе она властвовала какою-то всеми признанною безусловной властью. После представления ко двору каждую молодую девушку везли к ней на поклон; гвардейский офицер, только надевший эполеты, являлся к ней, как к главнокомандующему». В начале девяностых годов XVIII века Наталия Петровна еще не находилась в зените своего могущества, но пользовалась определенным влиянием при дворе и вполне могла принять участие в судьбе своего опального зятя.

Гавриил Державин написал на помолвку княжны Голицыной и графа Строганова короткое стихотворение:

С воцарением Павла Первого, бывшего крестным отцом Павла Александровича, опала графа-якобинца окончилась. В 1797 году он был назначен камергером старшей дочери императора великой княжны Александры Павловны, которую сначала прочили в жены шведскому королю Густаву IV Адольфу, но в итоге выдали замуж за эрцгерцога Иосифа Австрийского, младшего брата последнего императора Священной Римской империи Франца Второго. Положение молодого графа Строганова при дворе определялось не столько его камергерством, сколько давней, берущей начало из детских лет, дружбой с наследником престола цесаревичем Александром, будущим императором Александром Первым. В юности цесаревич был прекраснодушным идеалистом (и так и не избавился окончательно от идеализма до конца своей жизни). Он признался Павлу Александровичу, что восхищен Французской революцией и считает себя якобинцем. Граф Строганов, следуя известной поговорке «Обжегшись на молоке, дуешь на воду», сообщил о крамольных настроениях наследника престола своему двоюродному брату Николаю Новосильцеву, чтобы тот помог уберечь Александра от опасных заблуждений. В России, да еще и после нескольких лет пребывания в Братееве, идеи, которые прежде восхищали Павла Александровича, теперь представлялись ему в ином свете, особенно с учетом того, как развивались события во Франции, где революционеры сначала уничтожали друг друга, а затем привели к власти диктатора Наполеона Бонапарта.

В марте 1801 года в Петербурге произошла своя «революция» – заговорщики, вдохновленные вице-канцлером Никитой Паниным и столичным губернатором Петром Паленом, сначала попытались принудить Павла Первого отречься от престола в пользу великого князя Александра Павловича, а когда император отказался, убили его.

После убийства образ Павла Первого изрядно демонизировали, хотя на самом деле злодеем в классическом понимании этого слова он не был. Впрочем, для нашего повествования оценка личности убитого императора значения не имеет, важно то, что его преемником стал близкий друг графа Павла Александровича Строганова. В мае 1801 года Павел Александрович, ставший к тому времени действительным камергером и тайным советником, подал императору записку, в которой предлагал учредить из сторонников государственных преобразований Негласный комитет, известный также под названием Интимного комитета. Членами комитета, помимо Павла Александровича, стали камергер Николай Новосильцев, вице-канцлер граф Виктор Кочубей и камер-юнкер князь Адам Чарторыйский. Название комитета было обусловлено тем, что официально его не учреждали и действовал он, по сути, тайно. Раз в несколько дней (четкого регламента не существовало) члены комитета обсуждали с императором предполагаемые реформы, наиболее значимой из которых стала амнистия двенадцати тысяч человек, пострадавших в правление Павла Первого.

Идея создания комитета принадлежала не столько Павлу Александровичу, сколько императору, который еще в бытность свою наследником престола писал своему воспитателю и другу швейцарцу Фредерику Сезару Лагарпу[49]: «Мне думалось, что если когда-либо придет и мой черед царствовать, то вместо добровольного изгнания себя, я сделаю несравненно лучше, посвятив себя задаче даровать стране свободу и тем не допустить ее сделаться в будущем игрушкою в руках каких-либо безумцев [явный намек на императора Павла Первого]… Это было бы лучшим образцом революции, так как она была бы произведена законною властию, которая перестала бы существовать, как только конституция была бы закончена и нация избрала бы своих представителей… Всего-навсего нас только четверо, а именно: Новосильцев, граф Строганов и мой князь Чарторижский. Вот в чем состоит моя идея. Сообщил я ее нескольким просвещенным особам, которые, со своей стороны, давно уже о подобном плане размышляли. Нас всего четверо: господин Новосильцев, граф Павел Строганов, князь Адам Чарторыйский, мой адъютант, юноша редкостных достоинств, и я сам. Мысль наша в том заключается, чтобы в течение нынешнего царствования приготовить переводы на русский язык как можно большего числа полезных книг, и те из них напечатать, какие будет дозволено. Прочие же сохраним на будущее, но уже сейчас начнем распространять знания и по мере сил просвещать умы. Когда же мой черед придет, тогда надобно будет – разумеется, постепенно – подготовить нацию к тому, чтобы избрала она своих представителей и приняла свободную конституцию, после чего я власть с себя сложу полностью и, если Провидению угодно будет нам способствовать, удалюсь в какой-нибудь тихий уголок, где заживу спокойно и счастливо, видя благоденствие моей отчизны и зрелищем сим наслаждаясь…»

В записке «О состоянии нашей конституции», составленной в мае 1802 года, Павел Александрович объясняет необходимость конституции, обрисовывает ее структуру и касается ряда других важных вопросов. По его представлениям, конституция должна была состоять из трех частей: установление прав, способ их использования и гарантии их незыблемости. «Она [конституция] есть выраженное в законе признание прав нации и установление способов их осуществления, – пишет граф Строганов. – Незыблемость прав нации должна быть гарантирована, чтобы никакая посторонняя власть не могла воспрепятствовать действию этих прав… если этой гарантии не существует, цель пользования правами… не будет достигнута, и тогда можно сказать, что нет никакой конституции».

Саму конституцию Павел Александрович рассматривал как «закон, определяющий порядок, который следует соблюдать при создании административных законов… который закрыл бы дверь всякому произволу и, следовательно, уменьшил бы зло, могущее произойти от различия способностей тех, кто стоит во главе государства». С принятием конституции торопиться не следовало, сначала граф Строганов предлагал создать четко работающий государственный бюрократический аппарат и провести административную реформу. Он особо подчеркивал, что его проект не означает ограничения самодержавной власти, а дает подданным императора гарантии реализации основных прав и свобод. Для эффективности исполнительной власти Павел Александрович рекомендовал упорядочить и централизовать ее, отдав под руководство какой-то структуры, а не одного человека. Не вдаваясь в излишние подобности, можно сказать, что все предложения графа Строганова были дельными.

К сожалению, «дней Александровых прекрасное начало» оказалось недолгим. Император Александр I, как писал великий князь Николай Михайлович, которого можно по праву назвать «главным историком из дома Романовых», «никогда не был реформатором, и в первые годы своего царствования он был консерватором более всех окружавших его сановников». Нерешительность императора не была секретом для Павла Александровича, который ее «понимал лучше всех и наиболее успешно боролся с нею». Из сохранившихся в строгановском архиве протоколов заседаний Негласного комитета становится ясно, что Павел Александрович был наиболее прогрессивным или самым радикальным членом этого органа. В частности, предвосхищая события отдаленного будущего, Павел Строганов выступал за отмену крепостного права и убеждал императора в том, что «дворян нечего бояться». По мнению Павла Александровича, опасность для государства заключалась не в освобождении крестьян, а в удержании их в крепостном состоянии… Но, как писал Павел Александрович Николаю Новосильцеву, «государь впадал в нерешительность и в результате получалось нечто «вялое и трусливое».

В конце 1803 года Негласный комитет прекратил свою работу, правда, все его члены сохранили расположение императора. Александру надоело играть в реформатора, тем более что четкого и продуманного далеко вперед плана реформ у него не было, а без этого не стоило и начинать. Император нашел себе новое амплуа – спасителя Европы от Наполеона Бонапарта. Дело закончилось сражением при Аустерлице[50], в котором французы разгромили более многочисленно союзное русско-австрийское войско. Продолжив войну с Наполеоном при поддержке Пруссии, Великобритании, Швеции и Саксонии, Александр снова потерпел поражение и в середине 1807 года был вынужден подписать с французским императором мирный договор, по которому бывшие враги стали союзниками (как показала жизнь – ненадолго). Граф Строганов был свидетелем аустерлицкого разгрома и, возможно, именно тогда, под впечатлением увиденного, вознамерился перейти на военную службу, но пока что ему пришлось отправиться в Лондон, где он с февраля по середину мая 1806 года был помощником российского посла графа Семена Воронцова. После ухода Воронцова в отставку Павел Александрович занял его место и продолжил начатую им подготовку русско-британского союза против Наполеона. Министром иностранных дел в то время был Адам Чарторыйский, но в июне 1806 года он подал в отставку, и Александр назначил вместо него барона Андрея Будберга, с которым у Павла Александровича отношения, что называется, не сложились. Кроме того, Павлу Александровичу не нравились перемены как во внешней, так и во внутренней политике императора Александра, либерализм которого таял буквально на глазах. Дошло до того, что Павел Александрович решил оставить не только службу, но и Россию. «Я решился не возвращаться в Россию, – писал он писал жене из Лондона. – Останусь здесь, уеду в Индию или Америку, но не возвращусь в Россию». Однако же пришлось вернуться по настоянию императора, желавшего назначить Павла Александровича на должность вице-министра иностранных дел. От назначения граф Строганов отказался – если уж ему не хотелось работать под началом барона Будберга в далеком Лондоне, то в Петербурге и подавно.

Надо сказать, что в личной жизни Павлу Александровичу повезло гораздо больше, чем его отцу, точнее, в отличие от отца ему-то повезло. Судя по многочисленным дошедшим до нас письмам, а также по отсутствию каких-либо слухов пикантного характера в мемуарах современников, Павел Александрович с Софьей Владимировной жили в ладу. У них родилось пятеро детей – сын и четыре дочери. Сыну Александру выпала несчастливая доля пасть в расцвете лет на поле брани, а вот дочери повыходили замуж, причем вторая дочь, Наталия Павловна, вышла замуж за своего четвероюродного брата барона Сергея Григорьевича Строганова-второго.

До 1807 года за Павлом Александровичем не замечали ничего странного, ну разве что дома, под настроение, он мог усесться обедать за один стол со слугами, демонстрируя свою приверженность принципу всеобщего равенства. Эту причуду Павел Александрович сохранил до конца своей жизни, и о ней, в частности, писал в своих мемуарах его зять Сергей Григорьевич. Но в марте 1807 года Павел Александрович поразил всех, в том числе и императора Александра, тем, что при своих чинах и сенаторстве (пожаловано в сентябре 1802 года) поступил волонтером к атаману Донского казачьего войска Матвею Платову, основателю Новочеркасска. В военной кампании 1807 года, известной под названием Войны четвертой коалиции, атаман Платов командовал всеми казачьими частями действующей армии.

На этом реформаторская деятельность Павла Александровича завершилась – он полностью удалился от политики, но сумел сохранить расположение государя (расположение без доверия, если выражаться точнее). Участие в Войне четвертой коалиции стало для Павла Строганова продолжением той англофильской политики, которую он проводил на дипломатической службе не только по долгу, но и по зову души. Наполеона Бонапарта граф Строганов считал душителем свободы и жестоким завоевателем, загребавшим своими руками все территории, до которых можно было дотянуться, а Британию рассматривал как главного союзника России в борьбе с Корсиканским дьяволом[51]. Заодно военная служба стала для него формой эскапизма – коль он не мог служить отечеству своему на гражданской службе, то послужил ему на поле брани.

Если граф Александр Сергеевич Строганов занимался благотворительностью, так сказать, в частном порядке, помогая конкретным людям, то его сын стремился облагодетельствовать всю Россию посредством реформ, идеи которых были впитаны им во Франции. Увы, не сложилось, да, собственно, и не могло сложиться в условиях того времени…

Разумеется, столь высокопоставленному человеку, как граф Строганов, следовало начинать военную службу на должности, хоть отчасти соответствующей его положению. Атаман Платов отдал под командование Павла Александровича один из казачьих полков. За доблесть, проявленную в мае 1807 года в сражении у реки Алле, граф Строганов был награжден орденом Святого Георгия третьей степени. «Ни высокая порода, ни полученные пред неприятелем раны не дают право быть пожалованным сим орденом: но дается оный тем, кои не только должность свою исправляли во всем по присяге, чести и долгу своему, но сверх того отличили еще себя особливым каким мужественным поступком, или подали мудрые, и для Нашей воинской службы полезные советы… – говорилось в статуте ордена. – Сей орден никогда не снимать: ибо заслугами оный приобретается». С учетом содеянного Павлом Александровичем, его сразу наградили орденом третьей степени, минуя низшую четвертую степень. В высочайшем указе о награждении от 22 августа 1807 года говорится: «В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении 24‑го мая против французских войск, где по собственной воле находился при легких войсках, командуемых генерал-лейтенантом Платовым и, имея под своим начальством полки Атаманский и генерал-майора Иловайского 5‑го, при сближении войск к реке Алле, переправясь с ними через оную вплавь, ударил на неприятеля в тыл, причем положил знатное число на месте и взял в плен 47 офицеров и 500 нижних чинов; после того, усмотрев следовавший неприятельский обоз, отправил туда отряд казаков, которые истребили прикрытие, простиравшееся до 500 человек, и вслед за ним атаковал с полком Иловайского неприятельскую пехоту в д. Бруцваль, откуда вытеснил оную и обратил в бегство». Сказанное можно дополнить отрывками из двух рапортов императору Александру. Вот что пишет главнокомандующий русскими войсками генерал Леонтий Беннигсен: «Граф Строганов оказал вчера отличный подвиг с Атаманским казачьим полком, который генерал-лейтенант Платов отдал под его начальство: перейдя вплавь реку Алле, он мгновенно атаковал неприятеля, разбил его, положил на месте, по крайней мере 1000 человек, и взял в плен 4 штаб-офицеров, 21 офицера и 360 рядовых». Атаман Платов излагает ход событий несколько иначе: «Граф Строганов, усмотрев довольное количество неприятельского обоза, приказал отрядить из Атаманского полка четыре сотни при есауле Евсееве, которые, сделавши удар на находившегося у прикрытия обоза неприятеля, бывшего не менее 500 человек, покололи его на месте, а оставшихся взяли в плен; вместе с тем и весь обоз достался нам в добычу, в числе коего был обоз и канцелярия маршала Нея».

Не только в рапорте атамана Платова, но и в других документах говорится о том, что в тот день (24 мая 1807 года по старому стилю) казаки захватили обоз наполеоновского маршала Мишеля Нея. Однако же в одном из описаний семейных реликвий Строгановых говорится, что в библиотеке усадьбы Марьино хранился полковой знак 146‑го французского полка, мундир черного сукна, треугольная шляпа с белым плюмажем и золотым позументом и красный кожаный футляр от жезла маршала Луи-Николя Даву. Медная табличка на шкафу, в котором находились трофеи, сообщала, что все они были добыты Павлом Александровичем Строгановым в 1807 году в сражении при Алле. А сам жезл маршала Даву, как известно, хранится в Казанском соборе…

Начнем с жезла. В Казанском соборе действительно находится жезл маршала Даву. В описании «Трофеи войн 1812–1813–1814 годов, хранящиеся в Казанском соборе», опубликованном в 1909 году генерал-майором Александром Геккелем, этот экспонат представлен следующим образом: «Жезл длиною в 50 сант. и диаметром в 4 сант., обит лиловым бархатом с вышитыми золотыми орлами, в четыре ряда, по восьми штук в каждом; на конечностях жезла имеются два кольца, из коих на верхнем выгравирована латинская надпись: Terror belli. Decus pacis[52]; а на нижнем: Louis Nicolas Davout nommе par l’Empereur Napolеon Marеchal de l’Empire, le 29 Florеal, an XII[53]». На информационной табличке указано, что жезл был взят в числе прочих трофеев неприятеля в сражении под Красным 5 (17) ноября 1812 года, за которое командовавший русскими войсками генерал-фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов получил титул Князя Смоленского, а атаман Платов – графское достоинство. В Казанский собор эти трофеи были помещены, поскольку собор стал храмом-памятником Отечественной войны 1812 года.

И вот еще одно важное уточнение – 146‑й французский полк линейной пехоты был сформирован только в 1813 году, так что в 1807 году его полковой знак никак не мог попасть к Павлу Строганову. Скорее всего, трофеи, упомянутые в описании семейных строгановских реликвий, были из числа тех, которые по каким-то причинам не стали выставлять Казанском соборе в числе прочих. Принимая во внимание тесную связь рода Строгановых с Казанским собором, не следует удивляться тому, что «бесхозные» трофеи оказались в фамильной коллекции. Что же касается путаницы с Неем и Даву, то ее виновником стал великий князь Николай Михайлович, автор трехтомной биографии Павла Александровича Строганова: «Канцелярия маршала Даву, его шляпа и футляр маршальского жезла – доныне сохраняются у потомков графа Строганова; самый жезл, как известно, находится в Казанском соборе». Один сказал – и все начали повторять, а от многократного повторения вымысел приобретает вид правды…[54]

В ноябре 1807 года Павел Строганов официально перешел на военную службу (уже не волонтером) и месяцем позже был переименован в генерал-майоры. В начале 1808 года Павел Александрович был назначен командиром лейб-гвардии Измайловского полка, бывшего по старшинству третьим пехотным полком русской гвардии после Преображенского и Семеновского. Сидеть без дела не приходилось – не успеешь закончить со шведами, как приходится воевать с турками, а там и Наполеон нагрянул… Во время Бородинского сражения генерал-адъютант Строганов командовал Первой гренадерской дивизией, действовавшей в районе Утицкого кургана. За отличие в сражении он был произведен в генерал-лейтенанты.

В ноябре 1812 года, после сражения под Красным, Павел Строганов был отправлен на лечение домой, в Петербург, – он страдал чахоткой, и жизнь в походных условиях вызвала обострение заболевания. К тому времени граф уже был распорядителем семейного состояния, которое досталось ему от отца не в самом лучшем виде. Александр Сергеевич жил на широкую ногу, щедро жертвовал на благотворительность, не жалел денег на пополнение своих коллекций и спонсировал многие начинания, главным из которых стал Казанский собор… В результате он оставил после себя долгов на умопомрачительную сумму в три миллиона рублей. Вроде бы Павел Александрович собирался раздобыть средства для расплаты с долгами у лондонских банкиров под заклад своих пермских заводов, но в итоге деньгами его ссудил Государственный заемный банк, учрежденный в 1786 году по указу Екатерины Второй. Дворянам банк выдавал под населенные имения ссуды на 20 лет под 5 % годовых с условием ежегодного погашения трех процентов оставшегося долга. В принципе, Павел Александрович мог бы продать часть своих имений и рассчитаться с кредиторами сразу (на жизнь ему и семейству осталось бы с лихвой), но он считал дробление имущества непозволительным. В 1817 году, незадолго до кончины, Павел Строганов составил майоратный акт, по которому все его имущество в Пермском, Оханском, Соликамском, Кунгурском и Екатеринбургском уездах Пермской губернии (всего около сорока шести тысяч душ мужского пола), а также в Балахнинском уезде Нижегородской губернии и в Петербурге и его уезде, во избежание дробления между четырьмя дочерьми-наследницами вошли в общий состав под видом нераздельного имения. В августе того же года, спустя два месяца после смерти Павла Александровича, майоратный акт был утвержден высочайшим указом «в знак уважения, отличного усердия и преданности» и «равно в награду услуг и ревности, оказанной им и его предками российскому престолу». Согласно императорскому указу во владение нераздельным имением сначала вступала супруга покойного графа, а затем – старшая дочь, к мужу которой переходил графский титул. Также в указе отмечалась обремененность строгановского имения «немаловажными казенными долгами», ввиду чего графине Софье Владимировне Строгановой «не в пример будущим владетелям нераздельного имения» с разрешения Сената позволялось «закладывать часть из нераздельного имения в казенные места на соразмерные их нуждам суммы».

Уже в начале 1813 года, почувствовав себя значительно лучше, Павел Александрович вернулся на военную службу, взяв с собой единственного сына Александра, которому тогда было восемнадцать лет. В «Битве народов» под Лейпцигом в октябре 1813 года под Александром Павловичем была убита лошадь, что считалось дурным предзнаменованием. Предзнаменование сбылось спустя пять месяцев, в марте 1814 года, когда Александр Павлович пал на поле брани близ Краона. «Юноша храбрый и милый граф Строганов тут же жизнь свою положил и многие другие офицеры», – говорилось в рапорте генерала от инфантерии Фабиана Остен-Сакена командующему объединенной русско-прусской армией генерал-лейтенанту Михаилу Барклаю де-Толли.

«Слыхали ли вы уже, милый друг, о случившемся несчастье? – писал Адам Чарторыжский Николаю Новосильцеву. – Бедный Александр Строганов убит почти на глазах своего отца, который в полном отчаянии. Что будет с бедной графиней Софьей Владимировной? Выдержит ли она этот ужасный удар? Редко что-либо меня так огорчало. Император хочет послать Строганова в Петербург; это было бы самое лучшее. Несчастие этого семейства ужасно; несчастье, которое постигло таких друзей, как эти, надрывает сердце…»

Гибель единственного сына подкосила Павла Александровича – болезнь его обострилась, и с каждым днем состояние несчастного графа становилось все хуже и хуже… Чахотку в то время пытались лечить пребыванием в теплом климате, что облегчало состояние, но не могло дать полного исцеления. Следуя в Лиссабон на борту фрегата «Святой Патрикий», Павел Строганов скончался в июне 1817 года, когда корабль находился близ Копенгагена… В поездке его сопровождали супруга, ее брат Дмитрий Владимирович и племянник – барон Александр Григорьевич Строганов. Чувствуя, что дни его сочтены, Павел Александрович настоял на том, чтобы Софья Владимировна сошла на берег и в последний час при нем оставался только племянник.

Иногда так и подмывает вырвать листы из книги бытия и переписать историю заново, чтобы достойные люди смогли воплотить свое предназначение и полностью реализовать свой великий потенциал. Но Мать-История не терпит исправлений и не знает сослагательного наклонения, так что нам остается только помнить и чтить…

Павел Александрович Строганов – человек, который мог бы принести много пользы своему отечеству, но принес ровно столько, сколько позволило время, в котором ему довелось жить. Una hirundo ver non facit, – говорили древние римляне, «Одна ласточка весны не делает». Это так, но без первой ласточки не будет никакой весны…

Эти слова, посвященные Наполеону Бонапарту, можно отнести и к Софье Владимировне Строгановой. Любимый ребенок в одном из самых знатных семейств России[56], любимая и любящая жена одного из богатейших людей империи, счастливая мать четырех детей, да вдобавок умна и красива…Очарование Софьи Владимировны, а также ее ум и аристократичность отражены в портрете, написанном в 1808 году Жаном-Лораном Монье. Эта картина из числа тех, достоинства которых невозможно передать словами – нужно смотреть и видеть.

На небе долго не было ни единого облачка, но вдруг набежали тучи, и началось непрекращающееся ненастье. Сначала умирает свекор, оставив после себя огромный долг, который мог заметно пошатнуть благосостояние семьи. Затем погибает единственный сын, вскоре за ним следует муж… Не каждая женщина после таких потрясений сможет в одиночку вести семейный корабль дальше. Но характером Софья Владимировна пошла в свою мать, о которой современники отзывались не только как о женщине умной, волевой и решительной, но и как о «великой мастерице устраивать свои дела»[57]. После смерти мужа Софья Владимировна вступила в пожизненное владение Пермским нераздельным имением и управляла им твердою рукою на протяжении двадцати семи лет и восьми месяцев. Имение досталось ей не только с трехмиллионным долгом, но и в крайне запущенном состоянии. Александр Сергеевич Строганов, при всех его великих достоинствах, как хозяин был слабоват и во всем полагался на своих управляющих, а Павла Александровича больше занимали дела служебные (и хорошо еще, что на закате жизни он надумал учредить майорат, иначе все состояние могло бы раздробиться-распылиться и пойти прахом). Вдобавок ко всему первые годы владения имением оказались неурожайными, но графине удалось решить и эту проблему. Современники прозвали Софью Владимировну «многомудрой Софьей», и надо признать, что в этом прозвище не было ни грамма лести.

Подобно некоторым своим предшественникам, графиня ставила заботу о благе своих крестьян выше доходов, приносимых имением. Скажем прямо, что дело было не только в гуманизме, расчетливость тоже присутствовала. Если драть с крестьян по три шкуры, то сегодня и завтра можно получить больше, но послезавтра есть риск не получить ничего – хозяйства разорятся, а что с разоренного хозяйства можно взять? Крестьян ожесточать тоже не стоит – пугачевщина еще была свежа в памяти как народной, так и помещичьей. Короче говоря, умные помещики заботились о своих крестьянах, как добрый пастырь заботится о стаде, а дуракам их жадность выходила боком.

В 1827 году Софья Владимировна разработала первый вариант положения об управлении своим нераздельным имением. В доработанном виде «Положение об управлении Пермского нераздельного имения» было издано десятью годами позже. К тому времени имение было поделено на пять округов, которые здесь перечислены в порядке уменьшения их площади – Ильинский, Иньвенский, Очёрский, Новоусольский и Билимбаевский. На момент раздела во всех округах числилось около пятидесяти восьми тысяч душ мужского пола и немногим более шестидесяти семи душ женского пола, что в сумме составляло всего сто двадцать пять тысяч душ крепостных.

«Положение» состояло из четырех уставов: поместного управления, судебного, полицейского и устава «О состоянии». «Устав экономический» был отдельным документом-приложением.

В каждом округе назначался свой управляющий, которому придавалось несколько помощников. Управляющий, его помощники и канцелярия составляли окружное правление. Округа делились на ведомства, во главе которых стояли приказчики, а каждое ведомство, в свою очередь, делилось на несколько земских изб, которым подчинялись приписанные к ним крестьянские поселения. Земская изба состояла из бургомистра, старосты и писаря. Крестьянские общины, состоявшие под управлением земских изб, возглавлялись старостами. Старосты обеспечивали исполнение распоряжений вышестоящих начальников в пределах своих общин, собирали денежные налоги, ведали посылкой крестьян на работы и следили за порядком. Заводами вместе со всеми мастеровыми людьми и заводскими крестьянами управляли заводские конторы, во главе которых стояли управляющие, и аналогичные конторы были на промыслах. Управляющие, приказчики и прочие служащие назначались владелицей имения, а бургомистры и старосты избирались крепостным населением. Бургомистры избирались на три года и утверждались окружным правлением, а старосты избирались на один год и утверждались земскими избами. Правом голоса обладали мужчины-домохозяева (один двор – один голос). Участие домохозяев в сходах и выборах было обязательным, никто не мог устраниться от участия в решении общих дел. Надо признать, что для своего времени управление Пермского нераздельного имения было организовано весьма хорошо. Главными его достоинствами были продуманность и четкая регламентация обязанностей всех должностных лиц и всех процессов, вплоть до противоэпидемических мер.

Заслуга Софьи Владимировны Строгановой состоит не только в том, что она сумела поправить имущественные дела, пошатнувшиеся при ее свекре, но и в том, что она создала эффективную систему управления строгановским майоратом, которая с небольшими изменениями просуществовала вплоть до 1917 года, причем систему, способную черпать кадровые ресурсы изнутри, из крестьянской среды. Еще Аникей Строганов установил полезную традицию подготовки служащих и управляющих из своих крепостных крестьян. Софья Владимировна не только продолжила эту традицию, но и развила ее, можно сказать, подняла на новый уровень. В 1820 году она открыла в Очёрском и Билимбаевском заводах, а также на Новоусольских соляных промыслах трехлетние школы для крестьянских детей. Самым известным из выпускников такой школы стал Александр Ефимович Теплоухов, основоположник отечественного лесоводства. «Лес есть такое богатство природы, которым преимущественно человек должен пользоваться благоразумно, – учил Теплоухов. – Имея в виду не одну личную временную выгоду, но сберегая его для потомства: истребить лес недолго, но вырастить новый трудно; много нужно времени и терпения для того, чтобы дождаться, пока дерево достигнет до степени годности его к употреблению, особенно же для построек». Сын крепостного крестьянина дослужился до должности управляющего Пермским имением и был членом нескольких авторитетных научных обществ: Императорского Вольного экономического общества, Петербургского общества поощрения лесного хозяйства, Германского общества антропологии, этнологии и первобытной истории, Венского антропологического общества, Финского исторического общества и Уральского общества любителей естествознания. Принято считать, что талант всегда пробьет себе дорогу, но это всего лишь красивая фраза, и нельзя сказать наверняка, стал бы Теплоухов тем, кем стал, без участия Софьи Владимировны. Так что можно добавить к заслугам графини еще одну – содействие становлению отечественного лесоводства.

В имении Марьино Новгородской губернии (ныне это Тосненский район Ленинградской области) Софья Владимировна основала школу практического земледелия и ремесел, а в Петербурге – горнозаводскую школу. Те мальчики, в которых был виден потенциал, могли обучаться за счет графини в Пермской гимназии, Казанском университете и Горном кадетском корпусе (Корпусе горных инженеров). Графиня оплачивала не только обучение, но и содержание своих стипендиатов.

С 1821 года крепостные крестьяне могли получать от графини ссуду «на разные нужды» до трехсот рублей в год, для чего был выделен капитал в 50 тысяч рублей. Обходились эти ссуды недорого – всего в четыре процента годовых. Годом позже Софья Владимировна учредила в селе Ильинском, пермской столице Строгановых, страховую комиссию, в которой крестьяне могли застраховать свои строения, выплачивая в год по одному проценту от суммы их оценки. Деревянные крестьянские дома часто горели, а также страдали во время наводнений, так что идея со страхованием была весьма полезной. О здоровье своих крепостных графиня тоже проявляла заботу, для чего держала в Ильинском врача на хорошем годовом жаловании в три тысячи рублей ассигнациями[58], к которому добавлялись тысяча рублей столовых, бесплатная квартира с обслугой и выезд. Впоследствии врачи появились в каждом из пяти округов, а также и на некоторых соляных промыслах. О бесплатных библиотеках тоже нельзя забывать – они играли важную роль в образовании крестьян. Стараниями Софьи Владимировны была выпущена книга «Беседы сельские. Чтение для учеников в Марьинской школе графини Строгановой. Свод наставлений по всем вопросам крестьянской жизни». Читали ее не только школьники.

В 1841 году строгановским служащим и мастеровым были установлены пенсии, а спустя три года право на пенсию также получили лоцманы соляных караванов, занимавшиеся сплавом соли по рекам. Новшеством стали не сами пенсии (своим служащим их платили и другие владельцы), а выплаты пенсий мастеровым и лоцманам. Размер пенсии зависел от заслуг и стажа – от двадцати четырех до сорока восьми рублей в год. Рабочие горячих цехов могли получать пенсию с пятидесяти лет, а остальные – с пятидесяти пяти. Вдовам также могли назначаться пенсии. Нельзя сказать, что строгановские люди «как сыр в масле катались», но жилось им лучше, чем другим.

Важными признаками благотворительной деятельности графини Строгановой были непрерывность и массовость – она оказывалась не от случая к случаю, а на постоянной основе, и не отдельным лицам, а большому количеству людей. Благой пример тоже имел значение – глядя на Софью Владимировну, другие помещики тоже могли улучшать жизнь своих крепостных, правда, таких были единицы, увы. К вящей чести графини Строгановой, нужно отметить, что ни неурожайные годы, ни уменьшение правительственных квот на выварку соли, обернувшееся значительным уменьшением добычи «белого золота», не сказывались на проявляемой заботе о людях. Софья Владимировна брала в банке очередной кредит и продолжала развивать свою благотворительную программу (в частности, могла и оброк уменьшить). Несмотря на то что деятельность графини по управлению имением была весьма успешной, в конце жизни она оставалась должна казне два с половиной миллиона серебром и вдобавок имела незакрытые банковские ссуды. Но хорошо отлаженный хозяйственный механизм работал как часы, и положение было гораздо лучше того, которое наблюдалось после кончины Александра Сергеевича Строганова.

Софья Владимировна не только сохранила и укрепила полученное наследство, но и приумножила его, добавив несколько купленных ею имений и соседний с дворцом Строгановых каменный дом на Невском проспекте. На момент покупки этот дом представлял собой несуразное сочетание двух разноэтажных корпусов, которые были перестроены по проекту знаменитого архитектора Петра Садовникова в трехэтажный дом, который сохранился до наших дней под номером девятнадцать. Помимо квартир, помещения здесь сдавались в аренду коммерсантам – Невский проспект как-никак.

При всем богатстве выдавать дочерей замуж графине приходилось на заемные средства. В императорском указе, утверждавшем неделимость Пермского имения, были оговорены имущественные права младших дочерей Павла Александровича и Софьи Владимировны – Аглаиды, Елизаветы и Ольги. Поскольку неделимое имение должно было отойти к старшей дочери Наталии, младшим дочерям должна была быть выплачена денежная компенсация в размере двух миллионов рублей ассигнациями. Выплата компенсации начиналась с момента выхода замуж, а срок для полного расчета был установлен в пятнадцать лет. Но графиня старалась рассчитаться с дочерьми как можно скорее. Так, например, Аглаида Павловна по выходе замуж сразу же получила две трети причитавшихся ей средств.

Все четыре дочери Софьи Владимировны были своевременно выданы замуж, в старых девах не засиделась ни одна (еще бы, при таком-то положении и богатстве!). Наталия Павловна, как уже было сказано, в 1818 году вышла замуж за своего четвероюродного брата барона Сергея Григорьевича Строганова. Ходили слухи, будто изначально княгиня Наталия Петровна Голицына и графиня Софья Владимировна Строганова имели виды на других кандидатов, но, в конечном итоге, решили соединить обе родовые ветви в одну. Наталии Павловне, как будущей наследнице неделимого имения, компенсации не полагалось, но тем не менее на расходы, связанные со свадьбой, Софья Владимировна взяла в банке свой первый кредит в размере двухсот пятидесяти тысяч рублей ассигнациями. Аглаида Павловна в 1821 году стала женой князя Василия Сергеевича Голицына, которого император Александр Первый вскоре после свадьбы пожаловал во флигель-адъютанты[59]. Елизавета Павловна вышла замуж за светлейшего князя Ивана Дмитриевича Салтыкова, а младшая из сестер Строгановых Ольга Павловна – за графа Павла Карловича Ферзена, который закончил свою службу в должности обер-егермейстера при дворе императора Александра Второго, страстного любителя охоты.

Об Ольге Павловне и Павле Карловиче хочется рассказать особо, поскольку история их любви заслуживает внимания, да и карьера графа Ферзена завершилась не самым приятным образом.

Изначально Наталия Петровна и Софья Владимировна собирались выдать Ольгу замуж за молодого кавалергарда князя Андрея Вяземского. Но Ольгу угораздило влюбиться в графа Павла Ферзена, который превосходил князя Вяземского красотой, но существенно уступал ему в знатности и богатстве. Вдобавок Павел Карлович имел репутацию кутилы и мота, впору было заподозрить, что его интересует не столько сама Ольга, сколько ее богатое приданое. Получив от Софьи Владимировны отказ на предложение руки и сердца ее дочери, граф Ферзен не устранился с пути юной девушки, как этого требовали правила приличия, а похитил ее и обвенчался тайно, в присутствии троих товарищей по полку.

Поступок графа вызвал в обществе большой скандал. Ему грозили крупные неприятности, но Софья Владимировна в этой ситуации проявила свойственную ей мудрость и задним числом дала согласие на брак, после чего скандал превратился в пикантную проделку молодых людей. Супруги жили счастливо, но недолго – в 1837 году Ольга Павловна скончалась в возрасте двадцати девяти лет. Заботу о ее детях, двух сыновьях и дочери, взяла на себя их тетка Наталия Павловна.

Говорили, что Александр Сергеевич Пушкин положил историю похищения Ольги Строгановой в основу своей повести «Метель», вывернув сюжет наизнанку. Вполне может быть, – впрочем, подобные случаи в те времена происходили довольно часто… Что же касается Павла Карловича, то в 1855 году он женился повторно на Елизавете Федоровна фон Раух, дочери прусского генерала, флигель-адъютанта короля Фридриха Вильгельма Третьего. А придворная карьера графа Ферзена завершилась после того, как во время императорской медвежьей охоты, устроенной в рождественские праздники 1870 года, он убил выстрелом из ружья егермейстера Владимира Скарятина.

Император Александр Второй назначил для расследования дела комиссию под председательством генерала Николая Зиновьева, управлявшего двором наследника престола цесаревича Александра. Комиссия обнаружила свою несостоятельность, и потому ее пришлось усилить министром юстиции графом Константином Паленом. Под руководством Палена комиссия пришла к выводу о том, что Скарятин был убит случайным выстрелом, произошедшим в результате неосторожного обращения с оружием, – граф Ферзен случайно задел рукой курок, когда принимал от егеря заряженное ружье. На донесение комиссии император наложил следующую резолюцию: «Усматривая из дела, что смерть егермейстера Скарятина произошла от случайного выстрела графа Ферзена, и признавая последнего виновным в позднем сознании, Я во внимание к его более пятидесятилетней службе, вменяю ему в наказание настоящее увольнение его от службы. За сим считать дело конченным».

Граф Ферзен действительно не сразу сознался в том, что произвел роковой выстрел. В обществе говорили, что он убил Скарятина намеренно, поскольку видел в нем опасного конкурента – якобы император выказывал расположение к Скарятину и собирался сделать обер-егермейстером его, а Ферзена отправить в отставку. А еще говорили, будто Ферзен подкупил единственного свидетеля трагедии, того самого егеря, который подал ему ружье за тысячу рублей. «Когда сделался егермейстером Скарятин, Ферзен на охоте с государем убил его из ружья, – записал в дневнике известный издатель и литератор Алексей Суворин. – Дело замяли, Ферзена выгнали со службы, а сыну Скарятина дали придворную должность».

Но вернемся к Софье Владимировне Строгановой, которая скончалась в марте 1845 года, за шесть месяцев до своего семидесятилетия мгновенной и безболезненной «смертью праведных», наступившей от паралича сердца. Похоронили ее рядом с мужем в Александро-Невской лавре.

Бывают люди, которых даже при желании невозможно ни в чем упрекнуть, настолько идеально прожили они свою жизнь. Графиня Софья Владимировна Строганова, урожденная Голицына – из их числа.

«О, сколь, София! ты приятна…».

О зяте Софьи Владимировне Сергее Григорьевиче Строганове – втором будет рассказано в одиннадцатой главе нашего повествования, а пока что мы переходим к рассказу о его отце Григории Александровиче, служившем на дипломатическом поприще и при дворе.

Александр, третий и младший сын барона Николая Григорьевича Строганова и его супруги Прасковьи Ивановны, урожденной Бутурлиной, родился в 1740 году в Москве. В 1755 году он начал службу в лейб-гвардии Измайловского полка в унтер-офицерском чине каптенармуса[60]. Карьера Александра Николаевича сложилась удачно – он дослужился до действительного тайного советника и генерал-аншефа (оба чина по Табели о рангах соответствовали второму классу), но ничем особым себя не прославил, хотя и принимал участие в Русско-турецкой войне 1768–1774 годов. При разделе отцовского наследства Александр Николаевич получил доли в Усольских, Ленвенских и Чусовских соляных промыслах (девять труб, двенадцать варниц и девять амбаров), шесть сёл, Таманский и Кыновский заводы, а также около восьми тысяч крепостных душ мужского пола в Пермской губернии и Переяславском, Великоустюжском, Дмитровском и Нижегородском уездах. В 1768 году Александр Николаевич приобрел за восемь тысяч рублей каменный дом на Новой Исаакиевской улице в Санкт-Петербурге, в 1781 году он заложил в Пермской губернии Елизавето-Нердвинский железоделательный завод, а в 1789 году – Екатерино-Сюзвенский… Это к тому, что дела у барона Александра Николаевича Строганова шли хорошо. Его супруга Елизавета Александровна, урожденная Загряжская, рожала девять раз, но выжили только две девочки – Екатерина и Елизавета, и мальчик, названный Григорием.

«Барон Строганов одарен был от природы наружностию самой привлекательной, – пишет об Александре Николаевиче Строганове его племянник князь Иван Михайлович Долгоруков. – Не доживши до пятидесяти лет, он еще был один из прекраснейших мужчин в столице. Он имел сердце чувствительное, душу возвышенную и разум основательный. Будучи богат и уже смолоду в значительных чинах, он нимало сими преимуществами не гордился. Жил хорошо, без роскоши и скупого расчета. Слабое здоровье подвергало его частым болезням, а семейное положение тяготило добрую его душу. Он женился в первой молодости своей на знаменитейшей красавице своего времени, девице Елизавете Александровне Загряж<ской>, долго его пережившей. Страсть решила его выбор, но скоро, к несчастию, он в нем раскаялся. Тетка, быв с ним в Париже, занемогла и повредилась; никакие средства не могли излечить ее безумства. Оно год от году усиливалось и дошло наконец до того, что надобно было ее запирать. Никуда выезжать ей было невозможно, и столь жалкое ее положение расстроивало всю природную веселость духа барона. Он любил искренно родных своих и, когда узнавал их недостатки, всегда готов был отвращать их. Многие пенсионы людям бедным свидетельствовали, сколько он охотно помогал ближним… До войны он был не охотник, но дело всякое умел и начать, и кончить… Он любил волочиться, красота его давала ему право на счастливейшие страсти, но никогда он слабости женщин не выводил наружу, и ничье имя от него не страшилось стыда публичного. Но кто без недостатков? И он имел свои пороки. Насмешливый нрав и язвительные шутки часто делали его несносным и многих, приближенных к нему, так едко оскорбляли, что самые благодеянии его теряли всю свою цену и даже обращались в тягость. В шутках своих он часто не щадил ничего святого, хотя после бурных дней своей молодости он сделался настоящим христианином и умер сорока шести лет, напутствуем всеми дарами благодати»[61].

Супруга Александра Николаевича Елизавета Александровна была дочерью генерал-поручика Александра Артемьевича Загряжского и Екатерины Александровны Дорошенко, внучки и наследницы Петра Дорошенко, гетмана Войска Запорожского на Правобережной Украине. У Елизаветы был младший брат Иван, который, подобно своему отцу, тоже дослужился до генерал-поручика. Карьера Ивана Александровича для нашего повествования не очень-то и важна, важно, что у него был длительный роман с Ефросиньей Ульрикой фон Липхарт, в замужестве ставшей баронессой фон Поссе. От этой связи родилась девочка, которую назвали Наталией. После смерти Ефросиньи заботу о Наталии взяла на себя законная супруга Ивана Александровича Александра Степановна, которая воспитала девочку как свою дочь (правда, официально та считалась не дочерью, а воспитанницей супружеской четы). В 1807 году Наталия Ивановна Загряжская, бывшая на тот момент фрейлиной императрицы Елизаветы Алексеевны, вышла замуж за Николая Афанасьевича Гончарова, сына богатого промышленника, дела которого постепенно приходили в упадок. Пятым по счету ребенком Николая Афанасьевича и Натальи Ивановны стала родившаяся в 1812 году дочь Наталия. В 1831 году она вышла замуж за Александра Сергеевича Пушкина… «Я женат – и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился», – напишет поэт вскоре после свадьбы своему другу Петру Плетневу. Ах, знал бы Пушкин, что поведение его жены… Впрочем, так далеко в сторону нам уходить нет необходимости – одна родственная связь прорисована, пора переходить к другой.

Баронесса Елизавета Александровна Строганова, полная тезка своей матери, в конце 1793 года, в возрасте семнадцати лет вышла замуж за двадцатилетнего Николая Никитича Демидова, единственного сына Никиты Акинфиевича Демидова и внука Акинфия Никитича Демидова, основателя горнозаводской промышленности на Урале и в Сибири. Таким образом породнились два богатых рода со схожей историей, шедшей от хватких и оборотистых промышленников, вышедших из крестьянской среды. Совокупное богатство дома Демидовых не шло ни в какое сравнение с тем, чем владел дом Строгановых, но лично у Николая Никитича было восемь крупных железных и медеплавильных заводов и одиннадцать с половиной тысяч крепостных душ, правда, состояние было обременено большими долгами. «Здесь много свадеб, между прочим Щербатова с Мусиной-Пушкиной, брат которой только что женился на Брюс; баронессы Строгановой с Демидовым, человеком, имеющим двести пятьдесят тысяч рублей годового дохода…» – писал камер-юнкер Федор Ростопчин послу Российской империи в Великобритании Семену Воронцову.

Семейная жизнь Елизаветы Александровны и Николая Никитича не задалась по причине несходства характеров и взглядов на жизнь. В 1812 году супруги расстались. Из четырех детей, рожденных в этом браке, до взрослых лет дожили двое – Павел Николаевич Демидов (1798–1840) и Анатолий Николаевич Демидов (1812–1870). В 1840 году Анатолий Николаевич получил от великого герцога тосканского Леопольда Второго титул князя Сан-Донато. Детей у Анатолия Николаевича не было, поэтому впоследствии этот титул перешел к его племяннику Павлу Павловичу, сыну Павла Николаевича.

Обзор родственных связей окончен, пора переходить к герою этой главы, барону Григорию Александровичу Строганову, состоявшему в родстве и с Пушкиными, и с Демидовыми, а по линии своей первой жены – и с князьями Трубецкими. Это тот самый Григорий Строганов, который был за границей одновременно со своим кузеном Павлом Александровичем Строгановым. «Один посоветуется, выслушает и послушается; другой более горд и независим – он советуется и выслушивает, когда ему захочется, сам обсуживает и разбирает поданный ему совет без всякого уважения к советнику и без доверия к его здравым доводам, он принимает или отвергает советы, как ему вздумается», – писал о братьях Жильбер Ромм, имея в виду сначала Григория Александровича, а затем Павла Александровича. Однако же, как показала дальнейшая жизнь, Григорий Александрович был не таким уж и покладистым…

Следить за революционными событиями во Франции Григорию Александровичу помешала смерть отца, скончавшегося в марте 1789 года. В начале 1791 года двадцатилетний Григорий Строганов женился на княжне Анне Сергеевне Трубецкой, которой шел двадцать шестой год. Немногим более десяти лет супруги прожили вместе, а затем расстались, короче говоря, брак не удался, несмотря на семерых детей, двое из которых умерли в детстве.

Первым местом службы Григория Александровича стала Берг-коллегия, которую на современный лад можно было бы назвать министерством горнорудной промышленности. Для владельца железоделательных заводов Берг-коллегия была вполне уместным поприщем, но Григорию более по душе пришлась дипломатическая карьера, которую он начал в 1804 году в должности российского посланника в Мадриде при дворе испанского короля Карла Четвертого. Испания в то время балансировала между Францией и Великобританией. Императору Александру Первому хотелось заключения испано-британского союза, что и должен был обеспечить Григорий Строганов. Карл Четвертый был слабым, а если уж говорить начистоту, то никудышным правителем, передавшим бразды правления в руки своих приближенных. Вторжение французских войск и оккупация ими Мадрида привели в марте 1808 года к замене Карла на его сына Фердинанда Седьмого, которого Наполеон Бонапарт принудил отречься от престола в пользу своего старшего брата Жозефа, принявшего тронное имя Иосиф (Хосе) Первый Наполеон. Тем не менее испанские патриоты продолжали считать Фердинанда своим законным правителем, и таких же взглядов придерживался посол Строганов.

Когда отрекшийся король Карл спросил Строганова о том, как будут развиваться российско-испанские отношения при Фердинанде, посол заверил, что они останутся прежними. Однако, согласно Тильзитскому мирному договору 1807 года, положения которого, конечно же, были известны Григорию Александровичу, Россия и Франция обязывались поддерживать друг друга во всех войнах, как наступательных, так и оборонительных. Из этого автоматически следовало признание Жозефа Бонапарта законным правителем Испании. Но посол Строганов поступил иначе, сделав, если можно так выразиться, ход конем, – он запросил инструкций из Петербурга, прекрасно понимая, что получит их не скоро, и вроде бы как вынужденно – время не терпит! – самовольно признал монаршие права Фердинанда Седьмого. А когда из Петербурга пришли новые верительные грамоты на имя Жозефа, Григорий Александрович их попросту проигнорировал и скрыл.

Подобное поведение можно расценивать двояко. Если принять во внимание, что Жозеф Бонапарт был узурпатором, не имевшим никаких прав на испанский престол, а также вспомнить, чем закончились все «заигрывания» Александра Первого с Наполеоном, то действия российского посланника представляются правильными. Но любой дипломат скажет, что барон Строганов вел себя крайне непрофессионально. Дипломат является связующим звеном между правительствами разных стран, проводником политики своего руководства, но не творцом ее. Дипломат может (и должен) хорошо знать обстановку на месте, но не иметь полного представления об общей обстановке и глобальных планах своего правительства. Образно говоря, дипломат – это рука, а правительство – голова, и негоже руке своевольничать, пытаясь подменять голову.

В августе 1808 года испанцам удалось выбить французов из Мадрида и оттеснить их за реку Эбро, текущую на севере Испании из Кантабрийских гор[62] через Арагонскую равнину[63] к Средиземному морю.

Наполеон Бонапарт не был непогрешимым стратегом, но он умел делать правильные выводы из своих ошибок. В данном случае ошибка заключалась в недостаточности сил, направленных им для завоевания Испании. В октябре месяце французы снова вторглись в пределы Испанского королевства, и на сей раз их было около двухсот пятидесяти тысяч, причем командование армией Наполеон взял на себя. Точный расчет вкупе с быстротой действия обеспечили французам победу. В ноябре 1808 года, когда французские войска приблизились к Мадриду, Григорий Александрович самовольно покинул город. «Мое пребывание здесь и характер отношений, которые я здесь использовал, несовместимы с пустующим троном Испании, – писал он в Петербург. – Я полагаю, что обстоятельства, в которых я нахожусь, заставляют меня следовать приказам моего двора, но я надеюсь, что он не будет настаивать на моем дальнейшем пребывании здесь. Я собираюсь уехать отсюда, как только позволят обстоятельства».

Обстоятельства не просто «позволили», но и подтолкнули к отъезду из Мадрида. Однажды в здание российской миссии ворвались испанцы, требовавшие выдать им французов, которые состояли на русской службе. К счастью, всё обошлось благополучно – мадридские власти приняли меры к скорейшему наведению порядка и принесли Григорию Александровичу извинения, но он заявил о своем отъезде, сославшись на то, что в сложившихся условиях, когда испанское правительство не может обеспечить безопасность иностранных представителей, его дальнейшее пребывание в Испании становится невозможным. Перебравшись в Вену, Григорий Александрович стал ждать там дальнейших инструкций, которые были получены в январе 1809 года. Ему предписывалось вернуться в Мадрид, к тому времени повторно оккупированный французами, и установить отношения с Жозефом Бонапартом, который готов был закрыть глаза на поведение российского посланника, поскольку не хотел осложнения российско-французских отношений. Император Александр Первый желал того же, а вот его посланник считал иначе.

«Я был назначен в Мадрид для осуществления светлой миссии заключения мира Испании с Англией, а теперь должен представлять Россию при порабощенном народе, сам будучи в окружении его тиранов и угнетателей, – писал Александру Строганов, объясняя свое решение подать в отставку. – Опасаться порицания мне, конечно, пришлось бы не со стороны министерства, с которым я буду иметь дело. Но какими глазами стал бы я глядеть на последнего из испанцев, если бы он сравнил мои речи и поведение в прошлом с теми речами и поведением, каких я должен придерживаться в настоящее время… Из всех жертв, на которые я готов пойти ради славы В. И. В-ва [Вашего Императорского Величества], потеря чести является единственной жертвой, которую я не могу по своей воле принести».

Отставка была принята, но она не стала завершением дипломатической карьеры Григория Александровича. Император счел его объяснения достаточными, кроме того, в начале 1809 года российское правительство через своего агента Родиона Кошелева установило тайные контакты с Верховной центральной правящей хунтой, заменявшей в тот период короля Фердинанда и королевское правительство. Отсутствие при дворе Жозефа Бонапарта российского посланника способствовало развитию этих контактов. Таким образом, благородное своеволие барона Строганова оказалось на руку Петербургу. Опять же, «дней Александровых прекрасное начало» еще не успело подойти к концу, да и о влиянии рода Строгановых при дворе тоже не стоило забывать. В общем, обстоятельства сыграли на руку Григорию Александровичу, и в сентябре 1812 года он получил новое назначение – в дружественную России Швецию. Но прежде чем перейти к рассказу о деятельности барона Строганова в Швеции, нужно завершить рассказ об Испании, где наш герой уделял внимание не только служебным, но и личным делам.

В Мадриде Григорий Александрович познакомился с графиней Жулианой Марией Луизой Каролиной Софией д’Ойенгаузен, женой португальского посланника Хосе-Мария-де-Айресе, графа д’Эга. Графиня выведена в байроновском «Дон Жуане» в образе донны Юлии, супруги дона Альфонса, которая дает шестнадцатилетнему герою первые уроки любви.

В представительной компании оказался волею Байрона Григорий Александрович, ничего не скажешь. Знать бы еще, кто такой лорд Кофихаус…

Роман развивался причудливо: какое-то время Жулиана была любовницей французского генерала Жана Андоша Жюно, наполеоновского генерал-губернатора Португалии. Однако, встретившись с Григорием Александровичем в 1811 году в Италии, она оставила мужа и уехала со Строгановым в Швецию, а впоследствии жила с ним в Петербурге на положении постоянной пассии. В 1824 году баронесса Анна Сергеевна Строганова скончалась, но положение Жулианы оставалось прежним до 1826 года, когда только что взошедший на престол император Николай Первый сказал Григорию Александровичу, что ему «было бы неплохо жениться». Вскоре Жулиана стала графиней Юлией Петровной Строгановой, именно графиней, а не баронессой, поскольку в день своей коронации Николай возвел Григория Строганова в графское достоинство. Венчание состоялось в июле 1827 года в Дрездене, подальше от Петербурга – новобрачным не хотелось привлекать к себе внимание.

Согласно одной версии, то ли в 1809, то ли в 1811 году Жулиана-Юлия родила от Григория Александровича дочь, которую назвала Идалией. Согласно другой версии, в частности поддерживаемой великим князем Николаем Михайловичем, матерью Идалии была другая женщина. Это мнение основано на воспоминаниях фрейлины Александры Смирновой, урожденной Россет. «У нее [Жулианы] не было детей, – пишет Смирнова-Россет. – Строганов страстно влюбился и женился на ней после смерти своей жены. Но он увез ее от мужа, которого она не любила, и женился на ней только в Дрездене. У него была дочь от одной француженки, гризетки или модистки. Эта молодая особа была очаровательна, умна, хорошо воспитана; у нее были большие синие глаза, нежные и пикантные, и графиня выдала ее замуж за г. Полетику, человека очень хорошего рода, да еще с прекрасным состоянием». Упомянутый Александр Полетика был офицером Кавалергардского полка и сыном действительного статского советника Михаила Ивановича Полетики, секретаря императрицы Марии Федоровны[65] и крупного помещика, владевшего имениями в Смоленской и Тамбовской губерниях.

Как тесен мир и как причудливо переплетены в нем связи! Григорий Александрович состоял в свойстве с Пушкиным и дружил с поэтом, а его незаконнорожденная дочь, как принято считать, сыграла роковую роль в пушкинской судьбе. На правах родственницы и близкой подруги Натальи Николаевны Идалия Полетика стала своим человеком в доме Пушкиных. В одном из писем болдинской поры Пушкин писал жене: «Полетике скажи, что за ее поцелуем явлюсь лично, а что-де на почте не принимают». Но впоследствии отношения испортились, вроде бы Пушкин чем-то оскорбил Идалию, питавшую к нему романтические чувства, а чем именно – достоверно неизвестно. Идалию Полетику многие пушкиноведы считают организатором интриги, приведшей к гибели поэта. Именно в доме Идалии состоялось свидание Натальи Николаевны и Жоржа Дантеса, ставшее первым звеном в цепи событий, закончившихся дуэлью на Черной речке…

К слову, несмотря на венчание Григория Александровича с Жулианой-Юлией, Идалия Григорьевна де Обертей (в замужестве – Полетика) так и осталась воспитанницей графа, удочерять ее он не стал.

Шведская миссия Григория Александровича Строганова, продлившаяся немногим менее четырех лет, прошла гладко, при полном взаимопонимании с начальством. Причиной тому стало не здравомыслие нашего героя, а состояние стокгольмских дел – Швеция была союзницей России в борьбе против ненавистной Григорию Александровичу Франции. Зачем пытаться влиять на ситуацию, которая и без того развивается нужным образом? Но в июле 1816 года Строганова назначили послом при османском дворе, и в Константинополе он снова начал своевольничать.

В то время национально-освободительные настроения охватили сербов, греков, молдаван и другие христианские народы, находившиеся под османской властью. С одной стороны, российскому правительству было выгодно поддерживать единоверцев в их освободительной борьбе, а с другой – императору Александру приходилось оглядываться на Великобританию и Австро-Венгрию, которые всячески препятствовали усилению русского влияния на Балканах, а также на Францию, главного союзника османов в Европе. Да и само Османское государство, несмотря на переживаемый упадок, продолжало оставаться опасным врагом… В такой ситуации российскому послу следовало действовать тонко и осмотрительно, подобно человеку, идущему по натянутому в воздухе канату. Но не таков был Григорий Строганов. Он считал, что с турками нужно не «рассусоливать», а вести себя твердо, иначе никакого толку не будет и Россия не сможет исполнить свою историческую миссию освободительницы православных народов, пребывавших под османским игом. При этом Григорий Александрович не беспредельничал, как выразились бы нынче, а вел себя в рамках достигнутых договоренностей.

В частности, по условиям мирного договора, подписанного в мае 1812 года в Бухаресте по итогам русско-турецкой войны 1806–1812 годов, Сербия должна была получить статус самоуправляющейся османской провинции. Османское правительство не спешило выполнять это условие, что привело к восстанию сербов, вспыхнувшему в 1815 году под руководством богатого торговца Милоша Обреновича. Ради восстановления спокойствия османское правительство пообещало пойти на уступки, но эти обещания не были оформлены в письменном виде. Кроме того, Милоша Обреновича волновала не только судьба родины, но и признание его самого в качестве князя Сербии с правом передачи этого титула по наследству. Ради того, чтобы обеспечить своему роду власть, Милош был готов идти на уступки Константинополю, а посол Строганов тонкостей сербской политики не понимал. Не понимал он и того, что после недавнего замирения с османами Петербургу было нежелательно развязывать на южных рубежах новую войну – других проблем хватало. Дошло до того, что Григорию Александровичу было велено «впредь тщательно избегать в ходе переговоров всяких угроз войной». Образно говоря, Александр Первый намеревался приберечь сербскую карту в качестве козыря на будущее, а Григорию Александровичу хотелось разыграть этот козырь прямо сейчас. Что же касается Милоша Обреновича, то он был готов поступиться частью свобод ради признания за ним права на наследственное княжение. «Порта[66] видит сильное желание Ваше получить наследственный сан княжеский, – писал Строганов Обреновичу, – она решилась воспользоваться сим благоприятным для нее обстоятельством, дабы, лаская видам Вашим, посредством Вас совершенно поработить Сербию и лишить всех способов к улучшению жребия угнетенных. Ужели мыслите Вы, что она сдержит все обещаемое Вам, когда примет от Вас требуемую присягу? Ужели Вы сами согласитесь купить княжество ценою счастия своих соотечественников?.. Должно, прежде всего, устроить дела общественные, а потом уже ласкаться успехом своих собственных; без того последуют одни неудачи и позднее раскаяние».

У османского правительства тоже был свой козырь – контроль над черноморскими проливами. Летом 1821 года османы закрыли проливы для греческих судов и наложили эмбарго на перевозку товаров российскими судами. После того, как нота с требованием восстановить прежние порядки была проигнорирована, Григорий Александрович вместе со всей российской миссией покинул Константинополь, ознаменовав тем самым разрыв дипломатических отношений… В российском правительстве имелись две группировки, которые можно назвать «партией войны» и «партией мира». Строганов примкнул к «партии войны», выступавшей за силовое вразумление дерзких османов, но Александр Первый встал на сторону сторонников мира. Григорий Александрович в Константинополь более не вернулся, ему дали чин действительного тайного советника и отправили в длительный отпуск. На том его дипломатическая карьера завершилась.

Отпуск Строганов провел за границей, вернувшись в Россию в 1826 году. Вскоре после возвращения он участвовал в работе Верховного уголовного суда по делу декабристов в качестве особо назначенного лица, то есть кандидата, избранного лично императором Николаем Первым. В октябре 1827 года Григорий Александрович был назначен членом Государственного совета по Департаменту государственной экономии, а в 1838 году официально представлял Россию на коронации английской королевы Виктории.

Благодаря ходатайству Григория Александровича, петербургский митрополит Серафим дозволил похоронить Александра Сергеевича Пушкина по христианскому обряду (сначала митрополит был против, поскольку считал гибель на дуэли равносильной самоубийству). Участие графа этим не ограничилось. Вот что писал поэт Василий Жуковский Александру Бенкендорфу, шефу Отдельного корпуса жандармов и начальнику Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, выполнявшего функции политической полиции: «Граф Строганов, которого уже нельзя обвинить ни в легкомыслии, ни в демагогии, как родственник, взял на себя все издержки похорон Пушкина; он призвал своего поверенного человека и ему поручил все устроить. И оттого именно, что граф Строганов взял на себя все издержки похорон, произошло то, что они произведены были самым блистательным образом, согласно с благородным характером графа. Он приглашал архиерея, и как скоро тот отказался от совершения обряда, пригласил трех архимандритов…». О том же писал и другой близкий друг Пушкина, князь Петр Вяземский: «После смерти Пушкина нашли только триста рублей денег во всем доме. Старый граф Строганов, родственник госпожи Пушкиной, поспешил объявить, что он берет на себя все издержки по похоронам. Он призвал своего управляющего и поручил ему все устроить и расплатиться. Он хотел, чтобы похороны были насколько возможно торжественнее, так как он их устраивал на свой счет… Могли ли мы [друзья Пушкина] вмешиваться в распоряжение графа Строганова?»

Венцом карьеры Григория Александровича Строганова стало получение в 1846 году обер-камергерского чина. Скончался он в январе 1857 года в возрасте восьмидесяти шести лет и был погребен на семейном участке Лазаревского кладбища Александро-Невской лавры. Графиня Юлия Петровна пережила мужа на семь лет.

Приумножая состояние, которое было разделено между сыновьями Сергеем, Александром и Алексеем, Григорий Александрович в 1819 году приобрел Новоусольские и Ленвенские соляные промыслы, Огурдинский лесопильный завод и пятьсот восемьдесят семь душ мужского пола у Всеволода Андреевича Всеволожского, прозванного за свои богатства «Петербургским Крёзом»[67]. Стоимость приобретенного исчислялась в миллион шестьсот тысяч рублей ассигнациями. Примеру отца последовал только младший сын Алексей Григорьевич, ставший посланником при португальском дворе. Сергей Григорьевич и Александр Григорьевич Строгановы предпочли дипломатическому поприщу военную службу. И оба преуспели настолько, что заслужили наше внимание…

Современный Российский государственный художественно-промышленный университет имени Сергея Григорьевича Строганова вырос из Рисовальной школы в отношении к искусствам и ремеслам, основанной графом в 1825 году. Эту школу нередко называют «первой в Российской империи», но на самом деле первая светская отечественная рисовальная школа появилась в начале XVIII века при Московской Оружейной палате, а в 1711 году она была переведена в Петербург, где стала числиться при типографии Оружейной канцелярии. В 1724 году Петр Первый основал Академию наук и художеств, ставшую государственным центром художественного образования, а при фабриках и заводах начали появляться художественные школы производственной направленности, например основанная в 1741 году рисовальная школа при Петербургской шпалерной мануфактуре, производившей шпалеры для дворцовых интерьеров, или же рисовальная школа при Императорском фарфоровом заводе…

«Сейчас автор договорится до того, что строгановская школа не очень-то и была нужна, – могут подумать некоторые читатели. – Была же Академия художеств, были заводские рисовальные школы…» Но Академия готовила мастеров «чистого» искусства, а не прикладного. Что же касается производственных рисовальных школ, то их недостатком была узкая направленность, ограничивавшая развитие творческого потенциала учеников. Рисовальная школа в отношении к искусствам и ремеслам стала первым в Российской империи учебным заведением декоративно-прикладного искусства широкого профиля – здесь готовили художников различных направлений, «рабочих» художников. «Рисование – это язык рабочего, – писал Сергей Григорьевич генерал-губернатору Москвы князю Дмитрию Владимировичу Голицыну, – лишь с его помощью ему удается достигнуть той чистоты форм и уверенности в выполнении, без которых ныне искусства и ремесла суть ничто».

Изначально в школе было три класса – приготовительный, в котором изучали основы (геометрию, рисунок, элементы композиции и перспективы и т. п.), класс рисования фигур и животных и класс рисования цветов (узоров) и украшений. Умение создавать узоры и украшения было высшей ступенью мастерства.

По замыслу основателя, в школу предстояло набрать триста шестьдесят учеников, треть которых должны были вносить плату за обучение в размере тридцати рублей в год, а две трети обучались бесплатно и снабжались всеми необходимыми для обучения материалами. Вдобавок всех учеников бесплатно кормили обедами. Главным критерием отбора было наличие художественных способностей, социальное происхождение значения не имело.

Казалось бы, при таких условиях отбоя от учеников не будет, но в первый год учиться в школе пожелали… тридцать четыре человека. «Не видать в обывателях сей столицы того порыва», – с горечью констатировал Сергей Григорьевич, но не забросил своего полезного начинания – Москва, чай, тоже не сразу строилась.

Итак, в 1825 году Сергей Григорьевич Строганов – второй основал первую в России школу декоративно-прикладного искусства широкого профиля, доступную для представителей всех слоев общества, включая и детей крепостных крестьян. А в 1843 году школа была передана в ведение министерства финансов и стала государственным учебным заведением. За восемнадцать лет Сергей Григорьевич истратил на содержание школы около четырехсот тысяч рублей ассигнациями. Средства позволяли графу Строганову содержать школу и дальше, но статус государственного учебного заведения повышал престиж школы и предоставлял больше перспектив для развития.

Фамилия учредителя исчезла из названия заведения после Октябрьской революции, да и само училище едва не кануло в Лету в результате ряда реорганизаций, но в 1945 году возродилось под названием Московского центрального художественно-промышленного училища. В 1992 году историческую справедливость восстановили, преобразовав «безымянное» училище в Московский художественно-промышленный институт имени С.Г. Строганова. Нынешнее название – Российский государственный художественно-промышленный университет имени С.Г. Строганова – учебное заведение получило в 2022 году. Обучение студентов проводится на трех факультетах – факультете дизайна, факультете искусства реставрации и факультете монументально-декоративного и декоративно-прикладного искусства. В июле 2009 года у Благовещенского собора Московского Кремля, возле усыпальницы Строгановых, был установлен бюст с надписью на постаменте: «Граф Сергей Григорьевич Строганов. Дар Московского государственного художественно-промышленного университета им. С. Г. Строганова». По этому поводу можно сказать только одно – лучше поздно, чем никогда…

Сергей Григорьевич Строганов родился в ноябре 1794 года в Петербурге. К тому времени традиция записи дворянских детей на военную службу от рождения уже исчезла – служить начинали смолоду, но не с пеленок, и служили на деле. В октябре 1810 года Сергей Строганов поступил воспитанником в только что созданный Институт Корпуса инженеров путей сообщения, целью которого было «снабдить Россию инженерами, которые прямо по выходе из заведения могли бы быть назначены к производству всех работ в Империи». Правом поступления в институт обладали юноши не моложе пятнадцати лет, здорового телосложения, умеющие говорить и писать по-русски и по-французски. Одновременно с Сергеем в институт поступил и его младший брат Александр. Нужно отдать должное их отцу, Григорию Александровичу Строганову, который готовил своих сыновей к полезной для отечества деятельности инженера, а не записал их в один из столичных лейб-гвардейских полков, хотя и имел такую возможность. При всем уважении к гвардейским офицерам и их многочисленным подвигам нужно признать, что в гвардейской среде молодой человек из богатого и знатного семейства мог стать типичным «прожигателем жизни», блестящим с виду и бесполезным по сути.

Институт Корпуса инженеров путей сообщения был учреждением военным. В июне 1811 года, по окончании первого года обучения (изначально оно было двухгодичным), барон Сергей Строганов «за успехи в науках» был произведен в прапорщики. Спустя год Сергей Григорьевич стал подпоручиком, а чин поручика получил в конце 1812 года за отличие в военной кампании, а именно – в Бородинском сражении. А за отличие в Битве народов под Лейпцигом в октябре 1813 года Сергей Григорьевич был произведен в капитаны – похвальнейшее начало военной карьеры, когда чины добываются не на дворцовом паркете, а на полях сражений! Надо сказать, что в рядах действующей армии, отражавшей нашествие французов, оказалось большинство воспитанников Института Корпуса инженеров путей сообщения, в том числе и младший брат Сергея Григорьевича Александр.

Войну Сергей Строганов закончил весной 1814 года в Париже, где впервые всерьез приобщился к искусству, знакомясь с художественными сокровищами из числа трофеев наполеоновской армии. Вскоре после возвращения домой, в июне 1815 года, капитан Строганов был произведен в поручики гвардии[68] и назначен адъютантом к генералу от кавалерии барону Фердинанду Винцингероде, командиру лейб-гвардии Литовского полка… Волею судеб инженерная карьера Сергея Строганова не сложилась, он пошел по военной стезе – штабс-ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка, адъютант начальника Главного штаба генерал-лейтенанта князя Петра Волконского, ротмистр, флигель-адъютант… В начале 1823 года Сергей Григорьевич был произведен в полковники. Ему тогда шел двадцать девятый год.

В начале 1818 года Сергей Григорьевич женился на своей четвероюродной сестре, графине Наталии Павловне Строгановой, и получил в этом браке графское достоинство, которое его отец и брат обрели только в конце 1825 года. А после кончины Наталии Павловны, наступившей в 1872 году, Сергей Григорьевич стал владельцем Пермского неделимого имения, которое впоследствии перешло к его внуку Сергею Александровичу, последнему представителю славного рода Строгановых (ему будет посвящена пятнадцатая, заключительная глава нашего повествования).

Сергей Григорьевич обладал качествами, способствовавшими переводу его военной карьеры в русло государственной службы: умом, хорошим происхождением, прекрасным образованием – и, что особенно важно, он не запятнал себя членством в тайных обществах (да, после выступления декабристов это качество ценилось выше прочих и двигало карьеру вперед). Первым опытом государственной службы для графа Строганова стало членство в Комитете устройства учебных заведений, основанном в мае 1826 года при Министерстве народного просвещения и просуществовавшем до марта 1850 года. Задачей комитета являлись подготовка и осуществление реформы народного образования. Граф Строганов состоял членом комитета до 1835 года, совмещая эту обязанность с другими – с участием в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов, по итогам которой он был произведен в генерал-майоры свиты его императорского величества Николая Первого, а также с пребыванием в должности временного военного губернатора в Риге, а затем в Минске. Весной 1831 года, когда в Ригу пришла холера, граф заслужил доверие горожан действиями, направленными на борьбу с этой страшной болезнью.

Без какого-либо преувеличения главное, хотя и не самое высокое по должности назначение в своей жизни граф Строганов получил в июле 1835 года, когда стал попечителем Московского учебного округа и Московского университета. В дореволюционной России «попечителем» называлось должностное лицо, руководившее сетью учреждений какого-либо ведомства, чаще всего – Министерства просвещения. Иными словами, граф, хорошо зарекомендовавший себя в должности военного губернатора, возглавил второй по значимости учебный округ империи вместе с университетом.

Должность попечителя Сергей Григорьевич занимал на протяжении двенадцати лет, до 1847 года, заслужил уважение общества и оставил о себе добрую память. Не все шло гладко, не всегда удавалось принимать правильные решения, но граф был прямодушен, честен и искренне болел душой за порученное ему дело.

«На место князя Сергея Михайловича [Голицына, попечителя Московского учебного округа] поступил граф Сергей Григорьевич Строгонов, – писал в автобиографическом романе-хронике «Былое и думы» Александр Иванович Герцен, один из первых отечественных революционных демократов. – Понятия Строгонова, сбивчивые и неясные, были все же несравненно образованнее. Он хотел поднять университет в глазах государя, отстаивал его права, защищал студентов от полицейских набегов и был либерален, насколько можно быть либеральным, нося на плечах генерал-адъютантский “наш” с палочкой внутри[69] и будучи смиренным обладателем строгоновского майората. В этих случаях не надо забывать la difficulté vaincue[70].

– Какая страшная повесть Гоголева “Шинель”, – сказал раз Строгонов Е. К[оршу][71], – ведь это привидение на мосту тащит просто с каждого из нас шинель с плеч. Поставьте себя в мое положение и взгляните на эту повесть.

– Мне о-очень т-трудно, – отвечал К[орш], – я не привык рассматривать предметы с точки зрения человека, имеющего тридцать тысяч душ.

Действительно, с такими двумя бельмами, как майорат и “наш” с палочкой, трудно ясно смотреть на Божий свет, и граф Строгонов иногда заступал постромку, делался чисто-начисто генерал-адъютантом, т. е. взбалмошно-грубым, особенно когда у него разыгрывался его желчный почечуй[72], но генеральской выдержки у него недоставало, и в этом снова выражалась добрая сторона его натуры. Для объяснения того, что я хочу сказать, приведу один пример.

Раз кончивший курс казенный студент, очень хорошо занимавшийся и определенный потом в какую-то губернскую гимназию старшим учителем, услышав, что в одной из московских гимназий открылась по его части ваканция младшего учителя, пришел просить у графа перемещения. Цель молодого человека состояла в том, чтобы продолжать заниматься своим делом, на что он не имел средств в губернском городе. По несчастию, Строгонов вышел из кабинета желтый, как церковная свечка.

– Какое вы имеете право на это место? – спросил он, глядя по сторонам и подергивая усы.

– Я потому прошу, граф, этого места, что именно теперь открылась ваканция.

– Да и еще одна открывается, – перебил граф, – ваканция нашего посла в Константинополе. Не хотите ли ее?

– Я не знал, что она зависит от вашего сиятельства, – ответил молодой человек, – я приму место посла с искренней благодарностию.

Граф стал еще желтее, однако учтиво просил его в кабинет…

Поселившись в 1842 году в Москве, я стал иногда бывать у Строгонова. Он ко мне благоволил, но иногда будировал[73]. Мне очень нравились эти приливы и отливы. Когда он бывал в либеральном направлении, он говорил о книгах и журналах, восхвалял университет и все сравнивал его с тем жалким положением, в котором он был в мое время. Но когда он был в консервативном направлении, тогда упрекал, что я не служу и что у меня нет религии, бранил мои статьи, говоря, что я развращаю студентов, бранил молодых профессоров, толковал, что они его больше и больше ставят в необходимость изменить присяге или закрыть их кафедры…»

Сергей Григорьевич не только занимался административной деятельностью, но и уделял внимание наукам. Он был президентом естественнонаучного Московского общества испытателей природы и председателем Московского общества истории и древностей Российских. Оба эти общества действовали при Московском университете. Граф Строганов не только возглавлял их, но и принимал активное участие в их работе. Естественные науки были близки ему как несостоявшемуся инженеру, а к истории и древностям он имел пламенную страсть. В феврале 1859 года по представлению графа Строганова при министерстве Двора[74] на основе существовавшей с 1850 года комиссии для расследования древностей была учреждена Императорская археологическая комиссия, которую Сергей Григорьевич возглавлял (и спонсировал) до конца своей жизни.

Но вернемся к Московскому университету и Герцену, который тепло отзывался о Сергее Георгиевиче и в своих дневниках. «Был у графа С. Г. Строганова и провел у него часа два, – пишет Герцен в ноябре 1842 года. – Может, я ошибаюсь, может, он имеет особый дар fasciner[75] людей – но я уважаю и люблю его. Доселе из всех аристократов, известных мне, я в нем одном встретил много человеческого… Много неосновательного в том, что он говорит, но, во‑первых, он не всю свою мысль высказывает, во‑вторых, не надобно забывать, что есть уже значительная разница в летах и что он провел свою жизнь в военном стане и в высшей аристократии нашей, которая не отличается особенной современностью образования». Скажем прямо – графу, генералу и сенатору нужно было обладать великими достоинствами, чтобы заслужить подобную похвалу у «разбуженного декабристами» революционера[76].

Не только Герцен, но и другие современники высоко оценивали деятельность графа Строганова на попечительском поприще. «Министерством народного просвещения управлял тогда граф Уваров, единственный, можно сказать, из всего длинного ряда следовавших друг за другом министров, с самого начала нынешнего века, который заслуживал это название и достоин был занимать это место, – вспоминал известный правовед Борис Чичерин, учившийся на юридическом факультете Московского университета в 1845–1849 годах. – Уваров был человек истинно просвещенный, с широким умом, с разносторонним образованием… Он любил и вполне понимал вверенное ему дело… Высокому и просвещенному уму графа Уварова не соответствовал характер, который был далеко не стойкий, часто мелочной, податливый на личные отношения. Государя он боялся как огня; один из его приближенных рассказывал мне, что его трясла лихорадка всякий раз, как приходилось являться к царю с докладом… Он сам говорил… что, управляя министерством, он находился в положении человека, который, убегая от дикого зверя, бросает ему одну за другой все части своей одежды, чтобы чем-нибудь его занять, и рад, что сам, по крайней мере, остался цел… Ниже по уму, но гораздо выше по характеру был тогдашний попечитель Московского университета, граф Сергей Григорьевич Строганов, незабвенное имя которого связано с лучшими воспоминаниями московской университетской жизни. Время его попечительства было как бы лучом света среди долгой ночи. С Уваровым он был не в ладах, потому что не уважал его характера; но сам он занимал такое высокое положение и в обществе, и при дворе, что мог считаться почти самостоятельным правителем вверенного ему округа. Впоследствии я близко знал этого человека и мог вполне оценить его редкие качества. При невысоком природном уме, при далеко недостаточном образовании, в нем ярко выступала отличительная черта людей Александровского времени, – горячая любовь к просвещению. Самые разнообразные умственные интересы составляли его насущную пищу. Страстно преданный своему отечеству, свято сохраняя уважение к верховной власти, он никогда не стремился к почестям и презирал все жизненные мелочи. Любя тихую семейную жизнь, он высшее наслаждение находил в постоянном чтении серьезных книг и в разговорах с просвещенными людьми… Но главная его страсть, к чему у него была прирожденная струнка, была педагогика… Управляя Московским учебным округом, он постоянно посещал гимназии и университет, внимательно слушал самые разнородные уроки и лекции, и при том всегда без малейшего церемониала. Никто его не встречал и не провожал, и мы часто видели, как он среди толпы студентов, никем не сопровождаемый, направлялся в аудиторию, опираясь на свою палку и слегка прихрамывая на свою сломанную ногу. В аудитории он садился рядом со студентами на боковую скамейку и после лекции разговаривал о прочтенном с профессором. Вообще он церемоний терпеть не мог и в частной жизни был чрезвычайно обходителен с людьми, которых жаловал. Зато, если кто ему не нравился или если что-нибудь было не по нем, он обрывал с резкостью старого вельможи, иногда даже совершенно незаслуженно и некстати, ибо он в чужие обстоятельства никогда не входил и вообще мало что делал для людей, имея всегда в виду только пользу дела. Вследствие этого многие, имевшие с ним сношения, его не любили… Но вообще среди всех людей, причастных к университету, и профессоров, и студентов, он пользовался благоговейным уважением… При нем университет весь обновился свежими силами. Все старое, запоздалое, рутинное устранялось. Главное внимание просвещенного попечителя было устремлено на то, чтобы кафедры были замещены людьми с знанием и талантом. Он отыскивал их всюду, и в Москве, и в Петербурге, куда он ездил с целью приобрести для университета подававших надежды молодых людей».

«Гимназия и вообще Московский округ ждали человека для своего преобразования, очищения – и дождались: по просьбе Голицына, он был избавлен от попечительства, и на его место назначен был граф Сергей Григорьевич Строганов, – пишет один из крупнейших дореволюционных отечественных историков Сергей Михайлович Соловьев, профессор кафедры русской истории Московского университета. – Приехал новый попечитель – и, как по свистку в театре, декорации переменились: в классах – порядок, благочиние, тишина; бывало прежде, у некоторых учителей послабее, на передней лавке ученики еще слушали кое-что, на средних – разговаривали, а на задних – спали или в карты играли; теперь кто и не хотел заниматься, сидел тихо и не мешал другим. Главное – ученики и учителя пообчистились, отряхнулись, стали с большим уважением смотреть на себя, на свои занятия. Отчего же это произошло? Оттого, что явился начальник, какого никогда еще не бывало, человек деятельный, хотевший сделать в своем ведомстве всё как нельзя лучше и имевший к тому все средства. Дух добросовестного начальника сделался присущ каждому заведению; Строганов поселил всюду свой дух, и этот дух блюл за улучшением нравственным и учебным. Всех осенила благодетельная мысль: чтобы заслужить внимание начальника, надобно как можно усерднее исполнять свою обязанность – и только, не заботясь более ни о чем; от начальника не скроется нерадение, он не пощадит; и к нему нельзя подольститься ничем другим, кроме усердного исполнения должности, кроме личных достоинств. К Строганову можно было подольститься только тем, чем у других начальников подчиненный мог только навлечь на себя вечную опалу. Вот случай, который лучше всего определяет взгляд Строганова на отношения подчиненных к начальнику. Однажды я был у него; пришел какой-то другой господин и начал говорить об одном чиновнике, служившем под начальством Строганова. Последний рассыпался в похвалах этому чиновнику и кончил панегирик так: “Что это за человек! Бывало, начну с ним спорить, указывать ему – не даст слова выговорить! Прекрасный, честный человек, крепкий в своих убеждениях!” Такой взгляд всего резче выдавался оттого, что в наше время у генералов военных и статских подчиненный мог выиграть только лестью, поддакиванием, самоуничижением. Чтоб испытать твердость убеждений преподавателей, Строганов любил озадачивать, накидываться; конечно, знавшему эти приемы и действительно крепкому в своих ученых или каких бы то ни было убеждениях легко было осадить Строганова и этим снискать его уважение; но некоторые, неопытные, попадались; например, однажды он вдруг спросил учителя физики: «А в какую сторону вертится ручка электрической машины?» – и тот не умел ответить. Но не должно думать, что подобное неуменье уже решало судьбу преподавателя, определяло окончательно мнение попечителя о нем; важное достоинство Строганова заключалось в том еще, что он старался долго со всех сторон собирать о человеке разнородные слухи, и окончательно определял свое мнение на основании мнения большинства специальных людей в ученом отношении и большинства порядочных людей – в нравственном. Прийти к Строганову с рекомендательным письмом от знатной дамы, от знатного господина, значило навсегда погубить себя в его мнении, никогда не получить от него места. Огромная была заслуга Строганова в том отношении, что он уничтожил занятие учебных воспитательных мест по рекомендациям людей, неспособных ценить рекомендуемых. Его положение в обществе и характер делали для него это возможным».

У весьма занятого человека находилось время и для заботы о крепостных крестьянах, в частности Сергей Григорьевич пытался оздоровить нравы в семейном майорате. В сентябре 1846 года в Пермском нераздельном имении были введены (временно, «для опыта на один год») разработанные графом «Правила о предупреждении и пресечении распутства». Согласно этим правилам, домохозяевам запрещалось принимать на постой женщин «неодобрительного поведения», а прием женщин в услужение мог осуществляться только с разрешения местной земской избы или заводской конторы, причем сроком не более чем на год с возможностью последующего продления. Всем женщинам запрещалось посещать питейные дома, а молодым вдовам и солдаткам вдобавок запрещалось просить подаяния, поскольку под личиной нищенства часто скрывалась проституция. За распутное поведение женщины и мужчины подлежали наказаниям разных степеней тяжести, причем мужчины наказывались строже, вплоть до отдачи вне очереди в рекруты или в арестантские роты.

Благие намерения пропали втуне – как известно, никому и никогда еще не удавалось искоренить проституцию, и граф Строганов не стал исключением из этого правила, а введенные им «Правила» (простите автору неуклюжий каламбур) действовали недолго. Впрочем, если судить по статистике, нравы в Пермском имении были не таким уж и распущенными. За год действия «Правил» под наказание попали шестьсот девяносто пять человек – триста сорок два мужчины и триста пятьдесят три женщины, и это при том, что население Пермского имения составляло около ста шестидесяти тысяч человек.

В 1848 году граф Строганов подал в отставку по причине обострившихся разногласий с министром народного просвещения графом Уваровым. «Камнем преткновения» стала публикация в «Чтениях Общества истории и древностей Российских» описания Русского царства, сделанного в XVI веке английским дипломатом Джайлсом Флетчером. Уваров приказал изъять из обращения книгу «Чтений» с записками Флетчера. Положа руку на сердце, нужно признать, что министр был прав, поскольку иначе, чем «очернительскими», эти записки назвать было нельзя, впрочем, современный термин «русофобские» к ним тоже бы подошел. Но, что называется, коса нашла на камень. Из-за застарелой неприязни между двумя графами служебный конфликт был раздут до неимоверных пределов, и Сергей Григорьевич решил, что он более не может работать под руководством ненавистного ему министра. «Мне говорили, что была еще сильная причина ненависти, – пишет Сергей Соловьев, – Уваров имел связь с мачехою Строганова – отсюда ненависть между министром и попечителем, вредившая так много московскому университету и округу и поведшая к такой печальной для них развязке». Что ж, вполне возможно – о графине Юлии (Жулиане) Петровне Строгановой слухи ходили разные…

Однако с милой его сердцу педагогикой граф Строганов расстался ненадолго. С осени 1859 года Сергей Григорьевич, тоже в качестве попечителя, стал руководить обучением шестнадцатилетнего наследника цесаревича Николая Александровича, старшего сына императора Александра Второго. В сопровождении графа цесаревич совершил несколько ознакомительных поездок по империи[77], изучал науки и начал приобщаться к делам правления. Правда, править Николаю Александровичу не довелось – в 1865 году он скончался от туберкулезного менингита. Новым наследником престола стал цесаревич Александр Александрович, будущий император Александр Третий, для которого Сергей Григорьевич тоже составил программу обучения наукам.

Деятельность Сергея Григорьевича не ограничивалась наставничеством. В том же 1859 году он стал членом Государственного совета и временным московским генерал-губернатором, пробыв в этой должности немногим более года. В 1863 году граф вернулся к своей изначальной инженерной специальности, став председателем Комитета железных дорог. Задачей комитета было предварительное обсуждение главных мер и положений по частным железным дорогам. В комитет входили высшие сановники империи – министры внутренних дел, земледелия и государственных имуществ, финансов, путей сообщения, а также военный и морской министры. Сергей Григорьевич оставался во главе комитета до его упразднения в 1874 году. Чинопроизводство графа Строганова остановилось в конце 1852 года, когда он был произведен в генералы от кавалерии. Чин второго класса для человека, не метившего в канцлеры или в начальники Главного штаба, был «потолком». Теоретически Сергей Григорьевич мог бы стать канцлером, особенно с учетом расположения, которое испытывали к нему Николай Первый и Александр Второй, но непременными условиями для занятия этой должности являются дипломатичность и умение лавировать, а прямодушный граф этими качествами не обладал.

В области искусства Сергей Григорьевич отдавал предпочтение благородной старине, а классической живописью, в отличие от многих своих родственников, интересовался мало. Увлекался он и нумизматикой, причем – всерьез, как и положено учредителю и бессменному председателю Императорской археологической комиссии. Граф оставил после себя богатые собрания старинных русских икон и монет, но главное его «историческое наследие», обнаруженное в ходе раскопок на юге страны, хранится в Государственном Эрмитаже. Без Сергея Григорьевича Строганова собрание скифских сокровищ Эрмитажа было бы далеко не таким представительным…

Наталия Павловна родила Сергею Григорьевичу четырех сыновей: Александра, Павла, Григория и Николая, – и двух дочерей: Софью и Елизавету. Наследником неделимого имения должен был стать Александр Сергеевич, но он скоропостижно скончался в 1864 году в возрасте сорока пяти лет (кстати говоря, в Отделе нумизматики Эрмитажа хранится собранная им коллекция, включающая свыше пятидесяти трех тысяч монет). Пермское имение унаследовал сын Александра Сергеевича Сергей, которому судьба уготовила стать последним мужчиной в роду Строгановых.

Что же касается графа Сергея Григорьевича Строганова, то он скончался в Санкт-Петербурге 27 марта (8 апреля) 1882 года, пережив на десять лет свою супругу. Покоятся они в усыпальнице Федоровской церкви Александро-Невской лавры.

Второму сыну Сергея Григорьевича Павлу Сергеевичу и внуку Сергею Александровичу будут посвящены отдельные главы нашего повествования, а в завершение этой хочется сказать несколько слов о третьем сыне Григории Сергеевиче, родившемся в 1829 году. Окончив юридический факультет Московского университета, Григорий Строганов поступил на военную службу и к 1861 году дослужился до полковника и флигель-адъютанта, а в 1872 году был пожалован в шталмейстеры (чин третьего класса). Впоследствии он до 1902 года состоял при министре народного просвещения в чине действительного статского советника… Но интересна не карьера графа, а то, что в 1880 году он купил в Риме здание на углу виа Систина и виа Грегориана, снес его и выстроил на этом месте роскошный дом, получивший название Строгановского дворца (Palazzo Stroganoff). Здесь Григорий Сергеевич хранил коллекцию шедевров живописи и скульптуры, жемчужиной которой считалась «Мадонна с Младенцем», написанная известным сиенским художником Дуччо ди Буонинсенья около 1300 года. Григорий Сергеевич принципиально не занимался каталогизацией своего собрания и не имел архива, так что полного представления о его сокровищах у нас нет, есть только инвентарная опись содержимого дворца, сделанная в 1910 году, вскоре после кончины графа. Официального завещания Григорий Строганов не оставил, поскольку не видел в нем смысла – у него была только одна дочь, княгиня Мария Григорьевна Щербатова, которая и унаследовала все отцовское имущество. Кое-что из собрания Григория Сергеевича попало в Эрмитаж, но бóльшая часть коллекции была распродана княгиней Еленой Петровной Щербатовой, вдовой сына Марии Григорьевны Владимира Алексеевича, расстрелянного большевиками в январе 1920 года в немировском имении Щербатовых. Спустя несколько дней после гибели Владимира там же были расстреляны Мария Григорьевна и ее дочь Александра Алексеевна. Заметим кстати, что Елена Петровна Щербатова была дочерью видного реформатора Петра Аркадьевича Столыпина.

К 1926 году от богатого собрания Григория Сергеевича Строганова не осталось ничего, а вскоре наследники графа продали и палаццо… Sic transit gloria mundi[78].

Летом 1880 года, во время мероприятий, посвященных дню рождения Александра Сергеевича Пушкина, у жителей Одессы возникла идея установки памятника поэту, который прожил здесь год во время своей четырехлетней южной ссылки. В конце того же года была создана комиссия по сооружению памятника, в состав которой вошли представители городской управы, Одесского университета, Славянского общества и Общества изящных искусств. Энтузиазм был велик, а вот сбор средств шел очень вяло. В марте 1886 года, по случаю приближавшейся пятидесятой годовщины гибели поэта, комиссия обратилась к городским властям с просьбой возвести памятник за счет средств города, но получила отказ – раз решили собирать деньги по подписке и эта инициатива была одобрена государем, так старайтесь!

В числе прочих предложение о пожертвовании средств было сделано проживавшему в Одессе отставному новороссийскому и бессарабскому генерал-губернатору – графу Александру Григорьевичу Строганову, который был лично знаком с поэтом, да вдобавок состоял в родстве с его женой Наталией Николаевной. Граф был богат (как-никак – Строганов!) и не скупился на поддержку тех начинаний, которые представлялись ему полезными. Вполне можно было ожидать, что он спросит: «А сколько всего нужно средств, господа?.. Шесть с половиной тысяч?.. Получите!»

Но вышло иначе. Александр Григорьевич Строганов категорически отказался жертвовать даже копейку на пушкинский памятник. «Портьера дверей соседней комнаты поднялась, вошел граф без палки, но держась прямо, в генеральской тужурке серого цвета… – вспоминал один из членов комиссии по сооружению памятника правовед Митрофан Шимановский. – Не успел я кончить, как раздался резкий, громкий, отрывистый, с нотой повелительного характера, голос графа:

– Я кинжальщикам памятников не ставлю! Я до этого еще не дошел!.. Вы читали это гениальное произведение?!

Несколько секунд длилось молчание. Наконец я, придя в себя, сказал:

– Нет, Ваше сиятельство, я произведение Пушкина «Кинжал» не знаю и не читал.

– Не читали, так прочтите! Советую… Памятник?!

И граф вновь остановился.

– Мы… к вам, как к вечному гражданину Одессы…

– Это хорошо… Но спрашиваю я вас, что полиция смотрит?.. Что она делает? Что же это такое, памятник Пушкину?! А?!»

Стихотворение «Кинжал», написанное в 1821 году, безусловно является одним из лучших пушкинских произведений, но в то же время оно дало еще один повод для обвинений в нелояльности.

Но при всем своем внутреннем бунтарстве, которое периодически выплескивалось в творчестве, в житейских обстоятельствах Пушкин старался проявлять благоразумие. В марте 1836 года, менее чем за год до своей трагической гибели, он писал своему другу Василию Жуковскому: «Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости». И памятник ставился не столько конкретному человеку, сколько классику отечественной литературы, основоположнику русского реализма и прочая, и прочая… Многие скажут, что в подобной ситуации можно было бы и переступить через личное отношение к поэту или хотя бы воздержаться от критики в его адрес, ведь о мертвых принято говорить только хорошее, а плохое помнить молча…

Почему рассказ о бароне Александре Григорьевиче Строганове, получившем в 1826 году графское достоинство, мы начали с истории, произошедшей в 1887 году, за четыре года до кончины нашего героя?

Да потому что о ней очень любят вспоминать профессиональные, самобытные и даже альтернативные историки, причем вспоминать не просто так, а с подковыркой – отец, мол, к Пушкину хорошо относился, похороны поэта за свой счет устроил, а сын и через полвека злобствует… А самые дотошные могут привести слова одного из зачинателей пушкиноведения, основателя и издателя исторического журнала «Русский архив» Петра Ивановича Бартенева: «Граф Строганов, полувторя сестре [Идалии Полетике], которая им командует, отзывался о Пушкине как о рифмоплете. Он говорит, что после поединка ездил в дом раненого Пушкина и увидел там такие разбойничьи лица и такую сволочь, что предупредил отца туда больше не ездить».

«Полувторя сестре» сказано неспроста. Александр Григорьевич Строганов на протяжении всей жизни находился в хороших отношениях со своей единокровной сестрой Идалией Полетикой. На закате жизни Идалия Григорьевна жила в Одессе, в доме брата. Похоронены они были рядом, на Старом христианском кладбище, которое в тридцатых годах прошлого века было превращено в парк культуры и отдыха. Известно, что Идалия Григорьевна крайне негативно восприняла идею установки памятника Пушкину, которого иначе как «извергом» не называла, и даже собиралась плюнуть на памятник, но неизвестно, было ли исполнено это намерение. «Смешно и для Пушкина позорно, что ее [Идалию] оскорбляет воздвигаемая в Одессе статуя Пушкина, она намерена поехать и плюнуть на нее», – пишет Бартенев. Причина вражды покрыта мраком, и мы вряд ли когда-нибудь ее узнаем, но не исключено, что оскорбление, нанесенное Пушкиным Идалии, и впрямь было тяжким. Циклотимия[79] у Пушкина наличествовала, язык у него был острым, ум – живым, так что при желании оскорбить он мог капитально… Да и вообще, разве можно судить о человеке только лишь по его отношению к другому человеку, пусть даже и общепризнанному гению? К тому же судить, не имея представления о причинах неприязни? Мало ли что может произойти между людьми… А если еще вспомнить, что Александр Григорьевич Строганов был женат на графине Наталии Викторовне Кочубей, к которой Пушкин вроде бы испытывал чувства, то… Ну, пожалуй, эту мысль можно и не развивать. Добавим только, что строки из «Евгения Онегина»: «К хозяйке дама приближалась, за нею важный генерал…» – друг поэта Петр Плетнёв относил к Наталии Викторовне.

А теперь можно начать рассказ с самого начала – с последнего (по старому стилю) дня 1795 года, в который Анна Сергеевна Строганова, урожденная княжна Трубецкая, родила сына, названного Александром в честь деда, действительного тайного советника барона Александра Николаевича Строганова.

С 1810 по 1812 год Александр Григорьевич Строганов обучался в Институте Корпуса инженеров путей сообщения вместе со старшим братом Сергеем. По выпуске из института Александр получил чин прапорщика. В начале 1813 года он поступил на службу в лейб-гвардии Артиллерийскую бригаду, с которой дошел до Парижа. В 1820 году Александр Григорьевич был произведен в гвардии штабс-капитаны (в пехоте этот чин соответствовал майорскому) и назначен флигель-адъютантом императора Александра Первого. В 1829 году, уже при Николае Первом, полковник Строганов переходит на службу в лейб-гвардии Преображенский полк, участвует в подавлении вспыхнувшего в ноябре 1830 года польского восстания, а в 1831 году назначается членом правления Царства Польского по управлению внутренними делами и полицией…

В отечественной историографии события, происходившие с ноября 1830 года по октябрь 1831 года включительно, принято называть «восстанием», а вот польские историки называют их «русско-польской войной» и нисколько не грешат против истины, поскольку это и впрямь была война. Яростная, ожесточенная война за восстановление независимой Речи Посполитой[80] в границах 1772 года, в которой участвовали около двухсот тысяч человек с каждой стороны. После того, как порядок был наведен, его поддержание представляло собой весьма сложную задачу, поскольку тлеющие угли сопротивления могли вспыхнуть в любой момент. Поручение управлять внутренними делами и полицией свидетельствовало о высоком доверии императора Николая Первого к графу Александру Григорьевичу Строганову. И граф это доверие оправдал, о чем можно судить по его дальнейшей карьере. В октябре 1831 года Александр Григорьевич стал генерал-майором свиты его императорского величества (вспомним, что его брат Сергей Григорьевич получил это почетное звание в 1828 году, вскоре после того, как оно было учреждено). В январе 1834 года Александр Григорьевич назначается товарищем (заместителем) министра внутренних дел, в конце того же года становится генерал-адъютантом, затем некоторое время возглавляет Черниговское, Полтавское и Харьковское генерал-губернаторство[81], а в марте 1839 года назначается министром внутренних дел…

О карьере и вообще о службе Александра Григорьевича Строганова мы можем судить только по послужным спискам и другим документам, сохранившимся в правительственных канцеляриях, а также по немногочисленным отзывам других лиц. Личный архив граф уничтожил за день до своей кончины в августе 1891 года, вместе с архивом Идалии Полетики: велел сложить бумаги в семь специально заказанных для этой цели дубовых ящиков и утопить в Черном море. Воля умирающего была исполнена в точности (вот нет бы сохранить бесценные документы для истории!).

Историк Сергей Соловьев, бывший весьма лестного мнения о Сергее Григорьевиче Строганове, об Александре Григорьевиче отзывался совершенно иначе: «Александр Григорьевич Строганов, бывший министр внутренних дел, принужденный оставить должность по неудовольствию с императором, служил страшным примером, какие люди в России в царствование Николая Первого могли достигать высших степеней служебной лестницы: зажмурив глаза и прислушиваясь к разговору Александра Строганова, можно было с первого раза подумать, что говорит граф Сергей: так было у обоих братьев много сходного в голосе, в постановке фразы; но как сильно сначала поражало сходство, так же сильно потом поражало различие. Александр имел все недостатки Сергея, не имея ни одного из его достоинств. Конечно, могут сказать, что я выразился очень резко, решительно; могут сказать, что Александр имел некоторые из достоинств Сергея, например, был честен, неспособен брать взятки; но из уважения к Сергею я не хочу даже считать в числе его достоинств служебную честность. Имея ум чрезвычайно поверхностный, Александр мечтал, что обладает способностями государственного человека, и не знал границ своей умственной дерзости; с важностью выкладывал какую-нибудь нелепую мысль и старался ею озадачить, упорно поддерживая и обстраивая другими подобными же нелепостями. При этом – ни малейшего благородства, деликатности. Жена была еще хуже мужа: с умом и образованием также поверхностным, огромными претензиями на то и другое, с полным отсутствием сердца, эгоизм воплощенный, неразборчивость средств, способность унижаться до самых неприличных искательств, когда считалось нужным, и в то же время гордость, властолюбие непомерное – вот графиня Наталья Викторовна Строганова, урожденная княжна Кочубей. Эта чета была испорчена губернаторством; прежде занятия министерского места Ал. Строганов был генерал-губернатором черниговским, харьковским и полтавским. Понятно, какое страшное искушение представляет и для порядочных лиц первенствующее положение; это раболепство русского губернского чиновничества, дворянства и купечества пред генерал-губернатором легко развратили Строгановых. В Петербурге также – блистательное положение: графиня, умевшая владеть разговором, очень недурная собою, особенно вечером, с огромными связями, как дочь Кочубея, держала блистательную министерскую гостиную. И вдруг – опала! Император Николай понял наконец, что избранный им министр внутренних дел не годится даже в ротные командиры, и отставил его. По обыкновению опальных властей, Строгановы отправились за границу, прямо в Париж…».

Во время пребывания четы Строгановых за границей Сергей Соловьев находился при них в качестве домашнего учителя детей и имел возможность наблюдать жизнь семейства изнутри. Супружескую жизнь Александра Григорьевича и Наталии Викторовны, начавшуюся в сентябре 1820 года, при всем желании нельзя было назвать ни «ладной», ни «безоблачной». Секретарь императрицы Елизаветы Алексеевны (супруги Александра Первого) Николай Лонгинов писал графу Семену Воронцову в Лондон о том, что «со стороны барона это был брак по расчету, а любовь была только со стороны невесты». Если вы сейчас удивились тому, что барон Строганов мог жениться по расчету, то примите во внимание два обстоятельства. Первое – Александр Григорьевич был человеком состоятельным, но не баснословно богатым. Второе – под «расчетом» Лонгинов имел в виду не столько экономические, сколько карьерные перспективы, ведь отцом Наталии Викторовны был граф (с декабря 1831 года – князь) Виктор Павлович Кочубей, первый министр внутренних дел Российской империи и один из ближайших советников Александра Первого. Помимо подозрений в расчетливости, молва обвиняла Александра Григорьевича в супружеской неверности, да и Наталии Викторовне доставалось по этой части. Вдобавок супруги потеряли троих из пятерых детей. В 1839 году от «воспалительной горячки» скончалась их старшая дочь Мариамна, которой вскоре должно было исполниться семнадцать лет. В 1842 году умер, подавившись куриной костью (которую дала ему мать) самый младший ребенок, шестилетний Сергей. А в 1853 году ушла из жизни двадцатитрехлетняя Наталия, жена князя Павла Голицына. Наталия Викторовна умерла в начале 1855 года от карбункула в возрасте пятидесяти четырех лет, а Александр Григорьевич пережил всех своих детей…

За границей Наталия Викторовна скандализировала русское общество явным интересом, проявляемым ею к католицизму. До смены веры дело, кажется, так и не дошло, но пересудов ходило много. «Графиня окунулась с головой в католицизм, – вспоминал Соловьев. – Она не скрывала своих мнений (сказать: убеждений было бы много) не только при мне, домашнем человеке, но и при всех других русских, вследствие чего сейчас же распространился слух, что она приняла католицизм. От графа в два года я не слыхал ни слова о вере; он аккуратно каждое воскресение ездил к обедне в русскую церковь; но графиня первый год по воскресениям отправлялась в католическую, а по пятницам – в русскую, для избежания тесноты; но на другой год, когда об этом начали слишком громко говорить, начала и она ездить по воскресеньям в русскую церковь».

То ли время изменило мнение императора Николая о графе Строганове, то ли оно изначально было не таким уж и плохим, как представлялось Соловьеву, но в 1849 году Александр Григорьевич стал членом Государственного совета, некоторое время прослужил инспектором запасной артиллерии, около года пробыл военным губернатором Санкт-Петербурга, а в ноябре 1853 года породнился с императором через брак своего старшего сына Григория с великой княжной Марией Николаевной.

В 1855 году только что взошедший на престол император Александр Второй назначил графа генерал-губернатором Новороссийским и Бессарабским. Эта должность стала последней в карьере графа – прослужив в ней до 1862 года, он вышел в отставку и за свои заслуги, а также в честь пятидесятилетнего юбилея служебной деятельности получил от Одесской городской думы почетное звание Первого вечного гражданина Одессы.

Для жителей Новороссии и Бессарабии Александр Григорьевич сделал много хорошего, начиная с регулярных пожертвований на общественные нужды и заканчивая мерами по развитию сельского хозяйства и всей экономики в целом. Так, например, при его непосредственном участии в Одессе были основаны два банка, велось освоение земель, строились железные дороги. Преобразование Ришельевского лицея[82] в Новороссийский университет в 1865 году вряд ли состоялось бы без участия графа Строганова (а еще он завещал университету свою богатую библиотеку, которую собирал на протяжении всей жизни).

Особой похвалы заслуживает отношение Александра Григорьевича к такой деликатной и сложной проблеме, как национальная. В большинстве своем сановники, служившие при Николае Первом, придерживались великодержавно-шовинистических взглядов, а граф Строганов в 1858 году предложил министру внутренних дел Сергею Ланскому предоставить евреям «все права коренного населения». Ланской, несостоявшийся декабрист и человек прогрессивных взглядов, довел предложение графа до императора, но Александр Второй его проигнорировал.

Другой пример – по вступлении в должность генерал-губернатора Александру Григорьевичу была поручена депортация крымских татар, многие из которых в ходе Крымской войны 1853–1856 годов поддерживали неприятельскую сторону. «Волнение между татарами проявилось ранее высадки неприятеля; оно стало замечаться с первых дней объявления войны Турции… – пишет в «Истории Крымской войны и обороны Севастополя» военный историк, генерал-лейтенант Николай Федорович Дубровин. – Конечно, было бы несправедливо обвинять татар в поголовном восстании, потому что при тогдашнем положении дел… мы все-таки имели много нам преданных, но наиболее между стариками. Молодых же татар, и преимущественно Евпаторийского уезда, весьма много перешло на сторону неприятеля… Эта-то молодежь и наводила всеобщий страх на жителей, побуждая их к переселению в более безопасные места». В отчете на имя императора Александра Второго граф Строганов написал, что предложение по отселению татар было им приостановлено «как несогласное с началами человеколюбия».

С 1856 по 1877 год граф Строганов возглавлял одесское Общество истории и древностей российских, в музей которого им было пожертвовано немало ценных экспонатов, – подобно своему старшему брату, Александр Григорьевич больше интересовался древними художественными ценностями.

Александру Григорьевичу Строганову принадлежит российский рекорд по состоянию в генеральских чинах – всего трех месяцев не хватило до круглой цифры в шестьдесят лет. Наград у графа тоже было много: девятнадцать орденов, в том числе и высший в империи орден Святого апостола Андрея Первозванного, серебряная медаль за взятие Парижа и наградной знак за сорок лет беспорочной службы. Она и впрямь была беспорочной, хотя и не такой гладкой, как у старшего брата.

Не все же о людях, старающихся ради пользы отечества своего, рассказывать. Прожигателям жизни, «испытывающим веселье небытия»[83], тоже нужно толику внимания уделить, чтобы впечатление о роде Строгановых было полным. Ну и вообще, прожигать жизнь тоже нужно уметь, чтобы вышло и ярко, напоказ, и приятно для себя самого…

Григорий Александрович Строганов родился в июне 1824 года. Крестным отцом его был император Александр Первый, а крестной матерью – графиня Мария Григорьевна Разумовская, урожденная княжна Вяземская. И коль уж у нас зашел разговор о прожигателях жизни и о нравах высшего света, то историю Марии Григорьевны обойти вниманием никак невозможно, уж очень она показательна… На рубеже XVIII и XIX веков в семнадцатилетнем возрасте Мария Григорьевна была выдана замуж за князя Александра Николаевича Голицына, а тот проиграл свою жену в карты (да, представьте!) влюбленному в нее графу Льву Кирилловичу Разумовскому. Скандал – княжну из дома потомков Рюрика проиграли в карты, словно крепостную девку! – поспособствовал разводу, получить который в те времена было ох как непросто. Считается, что история Марии Григорьевны легла в основу поэмы Михаила Юрьевича Лермонтова «Тамбовская казначейша»:

В 1843 году Григорий Александрович окончил Пажеский корпус, элитное учебное заведение, изначально готовившее пажей для императорского двора, а впоследствии – кадровых лейб-гвардейских офицеров. «Корпус сей есть совокупно таковое воинское установление, где благородное юношество чрез воспитание приуготовляется к воинской службе строгим повиновением, совершенною подчиненностью и непринужденным, но добровольным выполнением должностей своих, – говорилось в уставе, введенном в действие в октябре 1802 года, при реформировании корпуса. – Будущее счастие и слава сих молодых дворян зависит от упомянутых обстоятельств». Согласно принятым в 1829 году правилам, просить императора о зачислении малолетних сыновей в пажи могли лица первых четырех классов, а с 1837 года – первых трех. Также это право предоставлялось титулованным дворянам и потомственным дворянам знатных родов, чьи предки во время переписи XVI–XVII веков были занесены в списки, называемые «столбцами» (столбовым дворянам). Впрочем, для особо отличившихся родителей император мог сделать исключение…

Сергей Соловьев, не испытывавший никакого пиетета ни к Пажескому корпусу, ни к семейству Александра Григорьевича Строганова, дал Григорию следующую характеристику: «Очень похожий на мать, не имел в себе ничего строгановского: живой, болтун, шумиха, крепко пуст, с кадетским образованием, красив, строен, но глаза ужасные, свинцовые, большие».

Службу свою Григорий Александрович начал корнетом Конной гвардии. В 1852 году, уже в капитанском чине, он был назначен адъютантом военного министра и председателя Государственного совета генерала от кавалерии князя Александра Чернышева. В 1855 году, в качестве командира батальона Второго Малороссийского казачьего полка, Григорий Строганов принимал участие в Крымской войне. Впоследствии в чине шталмейстера он занимал должность вице-президента Конюшенной конторы, ведавшей расходами государственных (т. н. «ассигнованных») конских заводов. Служба была почетной, придворной, но ничего особенного собой не представляла. В последние десять лет своей жизни – с 1869 по 1878 год – Григорий Александрович состоял попечителем при светлейшем князе Георгии Максимилиановиче Романовском, шестом герцоге Лейхтенбергском. В 1870 году граф Строганов получил чин тайного советника, соответствовавший по классу имевшемуся у него чину шталмейстера… Вот, собственно, и вся карьера – никакого сравнения с послужным списком отца или дяди Сергея Георгиевича. Вдобавок должность попечителя при Георгии Максимилиановиче была чистейшей синекурой, поскольку официально тот приходился Григорию Александровичу пасынком, а если верить ходившим в обществе слухам, то сыном. Председатель Русского исторического общества Александр Половцов высказывался о Георгии Максимилиановиче следующим образом: «Он был дураком в полном смысле слова и притом набитый чванством, лишенным всякого основания, но исходящим более всего из преследующей его мысли, что, как всем известно, он – сын Григория Строганова».

На акварельном портрете работы придворного художника Владимира Гау изображен красавец-офицер, подполковник (три звездочки на эполетах) и адъютант (аксельбанты). Высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок, усы вразлет, на груди – орден Святой Анны третьей степени…[84] Герой, истинный герой! Разве можно в такого не влюбиться? Вот и великая княжна Мария Николаевна не устояла перед чарами…

Старшая дочь императора Николая Первого вообще была увлекающейся натурой. В канун своего восемнадцатилетия она познакомилась с герцогом Максимилианом Лейхтенбергским, внуком императрицы Жозефины де Богарне, первой жены Наполеона Бонапарта, и влюбилась настолько, что решила выйти за него замуж. И что удивительно – Николай Первый разрешил, хотя подобный брак императорской дочери не сулил дому Романовых никаких дипломатических выгод. Но Мария Николаевна была любимицей отца, на которого походила не только внешностью, но и характером. Вполне возможно, что поначалу отец был против, но дочь настояла на своем, и в июле 1839 года влюбленные обвенчались в Большой домовой церкви Спаса Нерукотворного Зимнего дворца, а затем их брак благословил католический священник, так как жених был и остался католиком. Не обошлось и без скандала – торжество не почтили своим присутствием родственники жениха и представители родственных Романовым европейских домов.

Полковник Фридрих Гагерн, входивший в свиту племянника Николая Первого голландского принца Александра Оранского, пишет в дневнике своего путешествия по России: «Он[85] заметил: “Ваш принц поздно приехал, ему следовало бы приехать к бракосочетанию великой княгини Марии. Государю очень неприятно, что к этому торжеству не явился ни один из принцев родственных домов; он это поставил бы очень высоко также и потому, что этот брак находил оппозицию в самой России и не нравился иностранным дворам”. Я отвечал: “Принц Александр не мог бы уехать от свадьбы своего брата, которая была одновременно со свадьбой герцога Лейхтенбергского”. В подобном же роде после говорили со мной совершенно откровенно другие придворные лица, например князь Николай Долгорукий».

Николай Первый пожаловал Максимилиану титул Его Императорского Высочества, а потомкам Максимилиана и Марии Николаевны даровал титул и фамилию князей Романовских. Для проживания супружеской четы предназначался построенный к 1845 году на Исаакиевской площади Мариинский дворец. Другой дворец, превосходивший Мариинский своим великолепием, был возведен в петергофской мызе Сергиевка. «Дворец великой княгини Марии Николаевны был поистине волшебным замком благодаря щедрости императора Николая к своей любимой дочери и вкусу самой великой княгини, сумевшей подчинить богатство и роскошь, которыми она была окружена, разнообразию своего художественного воображения…» – пишет о Мариинском дворце в своих воспоминаниях фрейлина Анна Федоровна Тютчева, дочь знаменитого поэта. Казалось, что впереди супругов ждет безоблачная и счастливая жизнь в любви и богатстве, но далеко не всё, что кажется, имеет обыкновение сбываться…

Читаем Тютчеву дальше. «Это была, несомненно, богатая и щедро одаренная натура, соединявшая с поразительной красотой тонкий ум, приветливый характер и превосходное сердце, – пишет она о Марии Николаевне, – но ей недоставало возвышенных идеалов, духовных и умственных интересов. К несчастью, она была выдана замуж в возрасте семнадцати лет за принца Лейхтенбергского, сына Евгения Богарнэ, красивого малого, кутилу и игрока, который, чтобы пользоваться большей свободой в собственном разврате, постарался деморализовать свою молодую жену. В общественной среде петербургского высшего света, где господствуют и законодательствуют исключительно тщеславие, легкомыслие и стремление к удовольствиям, деморализация нетрудное дело. В этом мире, столь наивно развращенном, что его нельзя даже назвать порочным, среди жизни на поверхности, жизни для внешности, нравственное чувство притупляется, понятия добра и зла стираются, и вы встречаетесь в этих сферах со своеобразным явлением людей, которые, при всех внешних признаках самой утонченной цивилизации, в отношении кодекса морали имеют самые примитивные представления дикарей. К числу таковых принадлежала и великая княгиня… Ум великой княгини был живой и веселый, она умела вести беседу и явно старалась напускной простотой и фамильярностью заставить своих собеседников чувствовать себя свободно. Но на меня, по крайней мере, эта непринужденность по заказу никогда не действовала благоприятно. Наоборот, фамильярность великой княгини стесняла меня больше, чем несколько холодная и полная достоинства сдержанность цесаревны. Хорошо, когда великие мира сего забывают на время свое величие, если они могут искренно это сделать, но они никогда не должны притворяться, что забывают его; иначе это создает фальшь, которая тотчас же отражается на окружающих. Вот мысли, внушенные мне обращением великой княгини Марии Николаевны, с которой я никогда не могла разговаривать непринужденно, несмотря на все ее усилия поднять меня на уровень с собой».

Вне всякого сомнения, Анна Федоровна относилась к Марии Николаевне пристрастно, но в ее воспоминаниях есть много интересных деталей. Да и вообще любые мемуары в той или иной степени являются пристрастными, поскольку пишутся они не роботами, а живыми людьми. Можно сравнить развернутую характеристику фрейлины Тютчевой с той, что дал Марии Николаевне Фридрих Гагерн: «Великая княгиня Мария Николаевна, супруга герцога Лейхтенбергского, мала ростом, но чертами лица и характером – вылитый отец. Профиль ее имеет большое сходство с профилем императрицы Екатерины в годы в ее юности. Великая княгиня Мария – любимица отца, и полагают, что в случае кончины императрицы она приобрела бы большое влияние… Великая княгиня Мария Николаевна обладает, конечно же, многими дарованиями, равно как и желанием повелевать; уже в первые дни замужества она приняла в свои руки бразды правления». Читаешь Тютчеву – и перед глазами встает живой образ великой княгини, а при чтении Гагерна подобного волшебства не происходит, не так ли?

По свидетельству современников, в браке Мария Николаевна вела себя весьма свободно (некоторые даже используют слово «возмутительно»): молва приписывала ей романы с разными людьми, в числе которых, в частности, были известные ловеласы князь Александр Барятинский и Андрей Карамзин, старший сын известного историка Николая Карамзина. Но главной любовью великой княжны стал Григорий Строганов, роман с которым, как принято считать, начался в 1851 году. Герцог Лейхтенбергский к тому времени тяжело болел чахоткой, и было ясно, что жизнь его близится к концу, наступившему в ноябре 1852 года. Выждав положенный годичный траур, Мария Николаевна обвенчалась с Григорием Александровичем…

История любви великой княжны и гвардейского капитана заслуживает воплощения в мелодраматическом сериале, и очень удивительно, что такой сериал до сих пор не снят (киношники, ау!). «Не без неприятного изумления можно было открыть в ней наряду с блестящим умом и чрезвычайно художественными вкусами глупый и вульгарный цинизм, – продолжает метать стрелы в Марию Николаевну Анна Тютчева. – Мне кажется, однако, что, несмотря на сплетни, которые она вызывала, цинизм ее проявлялся скорее в словах и манерах, чем в поведении. Доказательством служит настойчивость, с которой она стремилась урегулировать браком свои отношения к гр. Строганову, с которым она тайно повенчалась тотчас после смерти герцога Лейхтенбергского, хотя этот брак подвергал ее настоящей опасности, если бы он стал известен ее отцу. Император Николай имел достаточно высокое представление о своем самодержавии, чтобы в подобном случае насильственно расторгнуть брак, послать гр. Строганова на верную смерть на Кавказ и заточить свою дочь в монастырь. К счастью, он никогда не подозревал о событии, которое навсегда оттолкнуло бы его не только от любимой дочери, но также и от наследника и наследницы, которые содействовали этому браку. Говорят, что бракосочетание состоялось в домовой церкви г-жи Потемкиной».

Давайте по порядку. «Император Николай… никогда не подозревал о событии»? И это сказано о правителе, стремившемся к максимальному личному контролю надо всем, происходившем в его государстве? Автор этой книги скорее склонен поверить в то, что Николай Первый умел летать, чем в то, что мимо императора мог пройти брак его любимой дочери… В самом деле – в свете об этом знали, стало быть, знали и в Третьем отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии, созданном Николаем в июле 1826 года. От Третьего отделения и его главноуправляющего графа Алексея Федоровича Орлова не могло укрыться ничего. И разве мог граф утаить от императора известие о браке его дочери? Ай, не смешите! Такого не могло быть, потому что такого не могло быть никогда!

Логика рисует в воображении следующий диалог между дочерью и отцом:

– Я люблю графа Григория Строганова и хочу быть его женой!

– Хм! Раз уж хочешь, то пусть будет по-твоему, но изволь соблюдать приличия и не выставлять свои чувства напоказ!

Согласно официальной версии, Николай Первый о втором браке Марии Николаевны осведомлен не был, а содействовали заключению этого союза наследник престола Александр Николаевич и его супруга Мария Александровна. «Тайное» (кавычки здесь более чем уместны) венчание состоялось в усадьбе подруги и наперсницы Марии Николаевны Татьяны Борисовны Потемкиной, урожденной княжны Голицыной. Усадьба эта находилась не где-то в глуши, а в Гостилицах, близ Ораниенбаума…

«Теперь уже начинают громко говорить о том, что великая княжна Мария Николаевна обвенчана с графом Строгановым, – пишет в своих воспоминаниях один из светских львов того времени князь Дмитрий Александрович Оболенский. – Я слышал об этом еще в прошлом году, в то время, когда свадьба эта действительно совершилась, но не вполне доверял этому слуху, впрочем, сам Строганов вскоре своим поведением убедил меня в справедливости слуха. Он всегда был, что называется, кутила и таскался по всем публичным местам, везде имея приятелей и знакомых; со всеми был на “ты”. Но в год своей женитьбы он, вероятно для отклонений всяких подозрений, вел себя еще распутнее; не было попойки, в которой бы он не участвовал; не было гулянья или танц-класса, в котором бы он не отличался. Говорят, покойный государь не знал об этой свадьбе, что, впрочем, весьма трудно предположить. Не мог он не знать об их любовной связи, и вряд ли решились бы лица, которые обязаны были об этом сказать государю, скрыть от него совершившийся брак. Случайное открытие этой тайны могло бы их уничтожить. Александр Николаевич положительно об этом знал и, говорят, присутствовал при венчании. Татьяна Борисовна Потемкина тоже об этом хлопотала, вероятно, с целью спасти от греха. Что же касается до матери, т. е. императрицы Александры Федоровны, то она действительно о свадьбе не знала, и ей это объявили недавно. Как бы то ни было, а при теперешних обстоятельствах и при наших понятиях о дворе это событие имеет важное значение. Строганов выбран в Полтавскую губернию командиром какого-то вновь формируемого дворянством казачьего полка, отправляется скоро к месту своего назначения.

На то, что покров таинственности вокруг брака великой княжны был условным, намекает и акт, подписанный императором Александром Вторым и императрицей Александрой Федоровной в сентябре 1856 года. «Как второй брачный союз Великой Княгини Марии Николаевны, хотя и получающий ныне по воле Нашей, силу законного, должен, однако же, оставаться без гласности, – говорилось в Акте, – то Ея Императорское Высочество обязывается каждый раз, в случае беременности, удаляться на время родов, от столиц и других мест пребывания Императорской Фамилии. Граф Григорий Строганов может иметь помещение в С[анкт-] Петербургском и загородных дворцах Великой Княгини Марии Николаевны, но не иначе, как по званию причисленного ко Двору Ее [попечителя при Георгии Максимилиановиче]. Он не должен являться с Нею, как супруг Ее, ни в фамильных, ни в иных собраниях Дома или Двора Нашего, а равно и ни в каком публичном месте, и вообще пред свидетелями. Прогулки с Великою Княгинею запросто он может дозволять себе только в собственных садах Ее Высочества: С[анкт-] Петербургском и Сергиевском, но отнюдь не в Петергофском и других Императорских, где они могли бы встречаться с гуляющими или проезжающими и проходящими». Короче говоря, все всё знали, но делали вид, будто никакого «мезальянса» не существует. Да, именно что мезальянса, поскольку великая княжна вышла замуж за человека, предками которого в девятом колене были крестьяне…

«Мария Николаевна беременна и едет со Строгановым, об этой свадьбе хотя официально ничего не объявлено, но уже не делают из этого секрет, в особенности с тех пор, как беременность Марии Николаевны сделалась известной, а сделалась она особенно известною, потому что на балу у английского посланника в Москве ее стало рвать», – пишет князь Оболенский.

Дети от второго брака Марии Николаевны – родившийся в мае 1857 года сын Григорий и родившаяся в 1861 году дочь Елена – носили фамилию Строгановых и графский титул отца. Григорий умер в возрасте двух лет, а Елена вышла замуж за кавалергарда Владимира Шереметева, от которого родила сына и дочь… «Говорят, что Строганов объявил, что никогда не вернется в Петербург, если его положение не будет оформлено, – пишет Анна Тютчева, – что ему надоело видаться с своей женой по спартанской манере». Что ж, императорский акт эту «спартанскую манеру» облегчил не сильно.

Александру Григорьевичу Строганову морганатический брак сына был, что называется, поперек души, и отцовские чувства в данном случае несложно понять. Достоинства роду Строгановых этот брак не прибавлял нисколько, напротив, – бросал на него тень. Толку от подобного «скрытого» родства с домом Романовых не было ровным счетом никакого, оно давало лишь пищу для пересудов и сплетен. Явно не такой судьбы хотел отец для сына, которому после смерти его младшего брата Владимира выпало быть единственным продолжателем рода по мужской линии.

К сожалению, Мария Николаевна не обрела счастья и во втором браке, несмотря на то что он, как и первый, был заключен по любви, да вдобавок наперекор условностям. С 1862 года Мария Николаевна жила во Флоренции, где, по словам военного министра Дмитрия Милютина, «совершенно выделялась из той среды, в которой родилась и выросла… позволяла себе разные эксцентричности, держала себя как простая смертная, тон ее, речи, обращения были крайне развязаны и бесцеремонны, только профиль ее напоминал, что она дочь императора Николая, в последние годы она вдруг сильно опустилась и так исхудала, что трудно было ее узнать». По поводу «опустилась и исхудала» нужно сказать, что вины самой Марии Николаевны в том не было, она имела «букет» серьезных заболеваний, вплоть до хронической сердечной недостаточности, развившейся на фоне диффузного токсического зоба. Скончалась она в феврале 1876 года в Санкт-Петербурге в возрасте пятидесяти шести лет. «Нет возгласов о прискорбном событии, – записал в дневнике министр государственных имуществ Петр Александрович Валуев. – Оно так долго ожидалось, что случившееся не могло произвести никакого сильного впечатления. Завершилась жизнь, обильная светом и тенями. Помню июльский день 1839 года, когда усопшая вел[икая] княгиня стояла перед первым брачным алтарем. Сколько в ней было красоты и грации, сколько было силы в ее державном отце! Как мало предчувствовали будущность! В этой будущности при последовательном ее переходе в настоящее и прошлое сколько разноцветных и разнозначительных глав! Мариинский дворец… затем вторичное, сперва безгласное, потом гласное супружество, странническая жизнь между Петербургом, quarto, Сергиевкой, лихорадочное занятие искусствами, домашние огорчения. Наконец, гробница в Петропавловской крепости…» Тремя днями позже Валуев добавляет: «Процессия совершилась по церемониалу… Сыновья покойной вел[икой] княгини следовали пешком за колесницей. Государь, конечно, был верхом. Из войск были Преображенский полк, конная гвардия и одна батарея… Сонм гражданских сановников был беден и неблистателен…». И еще, спустя два дня: «Гр[аф] Строганов не был ни при перевозе тела почившей вел[икой] княгини, ни при погребении. Он сказал, говорят, что с ее жизнью пресеклось и его отношение к ней. Его дочь также не была ни при том, ни при другом обряде. Про нее рассказывают, что, наперекор судьбе, она тяготится своим именем и, несмотря на свои пятнадцать лет, горячо желала быть высочеством». Заметим, кстати, что «высочеством» Елена Григорьевна Строганова так и не стала.

Рассказы уместнее завершать на мажорной ноте, дабы послевкусие было приятным. «Я всегда находился с Григорием Строгановым в самых дружеских отношениях и могу сказать, что редко на своем веку встречал человека такого благородного и доброго, – пишет в своих воспоминаниях известный литератор граф Владимир Александрович Соллогуб. – Он представлял собою олицетворение того, что французы называют un viveur[86], но в самом изящном смысле. Всегда готовый волочиться за женщинами и кутить, он в то же время всегда был готов оказать услугу товарищу, помочь бедняку, утешить страждущего… В России трудно кого-нибудь удивить способностью осушить почтенное количество бутылок, но едва ли кто-нибудь мог в этом случае перещеголять Григория Строганова. Его попойки сделались в России легендарными; опишу одну из них, рассказанную мне самим Григорием Александровичем. Будучи еще молодым человеком, по делам службы Строганов отправился в прибалтийские провинции и приехал – уже не помню теперь хорошенько – в Ревель или Ригу, – словом, в большой город, где члены тамошнего клуба устроили ему обед. Как только Строганов вошел в залу, члены встретили его самым радушным образом и повели в столовую, где усадили, разумеется, на первое место и стали его угощать.

– Любезный граф, – обратился к Строганову председатель пирушки, – мы знаем, что в России никто так богатырски не пьет, как вы, и потому мы предлагаем вам выпить с каждым из нас по бокалу за ваше здоровье; нас семнадцать человек, следственно…

– С удовольствием, – невозмутимо ответил Григорий Александрович; он знал, что против него между его хозяевами произошло нечто вроде маленького заговора с целью его напоить, и потому приготовился к бою, – с удовольствием, я готов с каждым из вас выпить по бокалу шампанского.

Он встал. Все поднялись за ним. Строганов чокался с каждым из своих «сотрапезников» и до дна осушал свой бокал; стоявший позади его официант немедленно снова наполнял его бокал, и Строганов снова чокался. Когда этот обряд окончился, все уселись на свои места и принялись обедать.

– Господа, – в свою очередь, заговорил Строганов; он был, что называется, “как ни в чем не бывало”, – я исполнил ваше желание; теперь позвольте мне сделать вам маленькое предложение.

– Согласны! заранее согласны, – загудели расходившиеся бароны.

– Я выпил, как вы изволили это видеть, семнадцать бокалов, теперь я предлагаю следующее: каждый из нас должен выпить по семнадцати бутылок шампанского!..

Бароны несколько опешили, но согласились; разумеется, за третьей бутылкой половина из них уже лежала под столом; остальные же, если и бормотали что-то еще о «привилегиях», но так бестолково, что Строганов махнул на них, что называется, рукой, надел фуражку и ушел».

Граф Григорий Александрович Строганов скончался в феврале 1878 года, на пятьдесят четвертом году жизни. Похоронили его в Свято-Троицкой Сергиевой Приморской пустыни[87], находящейся в Стрельне.

«Граф Григорий Александрович Строганов… представлял из себя любопытное явление и пользовался в обществе и при дворе исключительным положением… – вспоминал граф Сергей Дмитриевич Шереметев, чье имя увековечено в названии небесных врат российской столицы[88]. – Это был человек очень способный, умный, энергичный, обладавший необыкновенным даром и уменьем себя держать и необычайным искусством обернуться в сложном своем положении: поправить дело было невозможно, и ему оставалось только примириться с тягостным для него положением и установиться среди многочисленной семьи великой княгини, что и достиг он в совершенстве. Это была широкая русская натура, толковая голова и здравомыслящая, лицом он напоминал портреты Петpa Первого, и тип у него был запорожский. Мать его была Кочубей, и он очень дорожил этим малороссийским происхождением. В нем мало было строгановского, сухого, холодного, на вид претящего. Смуглый, с большими черными усами, у него был орлиный взгляд, густой и звучный голос, он был в зрелых годах ловок и статен, и когда он танцевал мазурку, то это было загляденье… Добрый товарищ и надежный друг, он, я думаю, не имел врагов, кроме самого себя. Всех и каждого подкупал он умом, добродушием и простотою. Он был делец[89] и мог бы быть весьма полезным государственным деятелем, но ото всего отказывался. Его богатая натура требовала широкой, кипучей деятельности, а ему всю жизнь представлялась одна придворная служба, которая не могла его удовлетворить, которую он знал насквозь, со всеми ее темными и неприглядными сторонами. Сам же он неизменно оставался вне всяких дрязг и интриг. Он быстро схватывал и верно определял людей. Ненормальная жизнь, претивший ему мишурный блеск обстановки и недостаток настоящей деятельности развили в нем тот недостаток, который погубил многих русских даровитых людей: он доводил себя до полного истощения и преждевременно скончался от рака в желудке. Его смерть оплакали близкие и друзья, но был ли он при жизни оценен по достоинству? Его смерть была роковою для его дочери, потерявшей в нем действительного руководителя».

Уплетая калачи, ехал парень на печи, прокатился по деревне и женился на царевне…

Выставка в Эрмитаже, посвященная собранию Павла Сергеевича Строганова, называлась «Забытый русский меценат». Действительно, о Павле Сергеевиче в наше время вспоминают нечасто, а зря, ведь его художественная коллекция в свое время была одной из выдающихся не только в России, но и во всей Европе, причем она включала не только старинные, но и современные работы. Для своего собрания Павел Сергеевич перестроил дом на Сергиевской улице в Петербурге, унаследованный им от деда по матери Павла Александровича Строганова (в наше время это дом номер 11 по улице Чайковского, в котором расположен учебный корпус Университета точной механики и оптики). «По мере того как собрание росло, предметы умножались, приходила мысль об устройстве дома для их помещения, – рассказывает писатель Дмитрий Григорович читателям издававшегося в Петербурге еженедельника «Пчела», – дом устроился в виду расположения в нем купленных вещей, каждой вещи предназначался заранее уютный угол, каждая стена и окно выводились с целью выгодной установки и освещения».

Павел Сергеевич родился в 1823 году в Петербурге. Учился он, как и его старший брат Александр, на юридическом факультете Московского университета, который окончил в 1845 году, когда его отец еще был здесь попечителем. Местом службы Павла Сергеевича стало Министерство иностранных дел, которое в то время возглавлял граф Карл Васильевич Нессельроде, ставший абсолютным рекордсменом по пребыванию в этой должности как в дореволюционной, так и в послереволюционной России – почти сорок лет! Дед Павла Сергеевича по отцу, Григорий Александрович Строганов состоял с Карлом Васильевичем в приятельских отношениях и, возможно, в память старой дружбы, в 1847 году Павел Сергеевич был отправлен в Рим на должность третьего секретаря посольства. Служба в Риме была приятной, спокойной, можно сказать комфортной, вдобавок здесь постоянно жила дочь Павла Александровича Строганова Елизавета Павловна, вдова князя Ивана Дмитриевича Салтыкова. После смерти мужа, с которым довелось прожить всего семь лет, Елизавета Павловна уехала в Италию да так там и прижилась. В Италии она познакомилась и подружилась со знаменитым художником Карлом Брюлловым, который написал два ее портрета (оба дошли до нас). Не исключено, что знакомство с Брюлловым, состоявшееся при участии Елизаветы Павловны, определило дальнейшую судьбу Павла Сергеевича, подтолкнуло его к коллекционированию предметов искусства. Впрочем, и без Брюллова было кому подсказать подобную идею, благо в роду Строгановых коллекционеров хватало.

В 1850 году в Италии Карл Брюллов в свойственном ему стиле романтизма написал портрет двадцатисемилетнего Павла Строганова. Одухотворенное лицо, ясный, слегка рассеянный взгляд, тень улыбки на губах… Сразу становится ясно, что перед нами – серьезный молодой человек и в то же время мечтатель.

В 1849 году Павел Сергеевич в чине титулярного советника был назначен вторым секретарем канцелярии Министерства иностранных дел. Канцелярия состояла из правителя, трех секретарей и трех письмоводителей, так что должность второго секретаря была довольно значительной и перспективной в плане карьерного роста – не где-то там служишь, а на виду у министра и его товарищей.

Во время службы в канцелярии, в январе 1851 года, Павел Сергеевич женился на двадцатипятилетней фрейлине Анне Дмитриевне Бутурлиной, дочери сенатора Дмитрия Петровича Бутурлина, возглавлявшего «Комитет для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений», который в обиходе называли Бутурлинским комитетом. Комитет упразднили в 1855 году, но репутация реакционера осталась за Бутурлиным навсегда. Весьма подробную, хотя и нелестную характеристику ему дал князь Петр Вяземский: «Человек умный и с способностями, с большими предубеждениями; сердца, полагаю, довольно жесткого и честолюбия на многое готового, но вообще одаренный тем, что выводить людей везде и всегда. Мало кто имел бы столько прозвищ, как он. Сперва был он Бутурлин-Жомини, потому что стал известен военными сочинениями; там Бутурлин-Трокадеро, потому что находился при главной квартире герцога Ангулемского во время испанской войны; там Бутурлин-доктринер, по сгибу ума его и мнениям, цельным и порешенным однажды навсегда. Под конец прозвали его барынею семнадцатого столетия, по поводу драмы, которую представляли на Александринском театре, и вследствие понятий его отсталых».

Забегая вперед, скажем, что Павел Сергеевич и Анна Дмитриевна жили в согласии, не давая поводов для сплетен, но вот детей у них не было. Анна Дмитриевна скончалась в ноябре 1906 года, а Павел Сергеевич пережил ее на пять лет.

В том же 1851 году в Петербурге прошла «Художественная выставка редких вещей, принадлежащих частным лицам», организованная Императорской академией художеств по инициативе ее президента, уже знакомого читателям герцога Максимилиана Лейхтенбергского, супруга великой княгини Марии Николаевны. Сергей Григорьевич Строганов представил на выставке щит Ермака, подлинность которого вызывала определенные сомнения, а Елизавета Павловна Салтыкова прислала две картины и несколько десятков акварелей, этим участие рода Строгановых и ограничилось. Разумеется, Павел Сергеевич не мог пропустить выставку, и вряд ли он мог испытывать гордость, глядя на то, что было выставлено на ней отцом и теткой. В коллекционировании очень важное значение имеет преемственность – собрания передаются из рук в руки, приумножаются, совершенствуются, развиваются, а если вдруг в этой цепи возникает разрыв, то все может пойти прахом… Павла Александровича Строганова больше интересовали реформы, чем коллекционирование, Сергей Григорьевич отдавал предпочтение «старине глубокой», а живописью практически не интересовался, да и вообще служба для него стояла на первом месте. Примерно так же вел себя и его младший брат Александр Григорьевич… Служба – дело нужное и хорошее, с этим никто не спорит; вопрос в расстановке приоритетов, каждый сам решает, что для него важнее. Павел Сергеевич поставил своей главной задачей возрождение традиций коллекционирования в роду Строгановых…

В 1853 году надворный советник Павел Строганов получает новое назначение – младшим секретарем российского посольства в Вене, но вскоре просит о переводе в Рим, где было удобнее заниматься пополнением собрания картин.

Пожалуй, нужно сказать несколько слов о коллекционировании предметов искусства, дабы у читателей не сложилось превратное мнение о процессе. Не следует думать, что для создания достойной коллекции нужны только средства. Важно четко представлять конечную цель, понимать, к чему ты стремишься, и уметь отличать шедевры от подделок. Коллекции, создаваемые по принципу «вали кулем, потом разберем», ничего кроме иронии у окружающих не вызывают. Целеполагание, система и профессионализм – это основы любой деятельности, а не только коллекционирования. Ну и, конечно же, у любой коллекции должен быть свой дом, просторный и удобный.

Вопрос с домом решился сам собой. В 1857 году, после смерти Григория Александровича Строганова, Павел Сергеевич унаследовал дом в Петербурге на углу Сергиевской и Моховой улиц. Постройка нового дома на этом участке была поручена главному архитектору Императорских царскосельских дворцов Ипполиту Монигетти, между прочим, выпускнику Строгановского училища технического рисования. Монигетти взял за основу здание столичной Академии художеств с его большими окнами и просторными залами. Дом изначально строился как музей, и к завершению строительства в 1860 году у Павла Сергеевича уже было собрание, включавшее в себя около сотни работ западноевропейских живописцев XV–XVII веков. Это собрание можно было считать завершенным, Павел Сергеевич приобрел все, что ему хотелось, и некоторые картины, которые добавились впоследствии, общего впечатления уже изменить не могли.

Сергей Григорьевич материально поддержал сына, передав ему в апреле 1859 года «в вечное и потомственное пользование» имение Знаменское в Тамбовской губернии. В начале XVIII века земля у слияния рек Кариана и Цны близ города Тамбова была пожалована генерал-поручику Артемию Григорьевичу Загряжскому, который перевел сюда около пятисот душ крестьян и построил усадьбу, получившую название по возведенной им же каменной церкви, посвященной иконе Божией Матери «Знамение». Во время Отечественной войны 1812 года Николай Афанасьевич Гончаров, служивший в то время в Калуге, вывез в Знаменское, к своему шурину Александру Ивановичу Загряжскому, беременную жену Наталию Ивановну и детей. Здесь 27 августа (8 сентября) 1812 года Наталия Ивановна родила дочь Наталию, будущую жену Александра Сергеевича Пушкина… В 1813 году, со смертью Александра Ивановича, мужская линия рода Загряжских пресеклась и Знаменское перешло к его родным сестрам Екатерине и Софье. Пережившая сестру Софья Ивановна завещала имение, включавшее около двадцати четырех тысяч десятин земли, своему двоюродному племяннику Сергею Григорьевичу Строганову, который уплатил висевшие на имении долги, выплатил отступные представителям семейства Гончаровых и передал Знаменское «в чистом виде» Павлу Сергеевичу.

Пожалуй, удобнее будет рассказать о том, как хозяйствовал здесь Павел Сергеевич, а потом вернуться к его столичным делам. Семнадцать тысяч десятин земли из двадцати четырех он сдавал в аренду, а на оставшихся семи тысячах хозяйствовал сам. На средства Павла Сергеевича были построены и содержались церковно-приходская школа, аптека, богадельня и общественная читальня. Имение, включавшее в себя конный, полотняный и винокуренный заводы, процветало. В 1894 году за счет Павла Сергеевича в шести километрах от усадьбы на ветке Рязано-Уральской железной дороги была построена железнодорожная станция Кариан-Строганово, а следом в усадьбе появились электричество и телефон. Усадьбу Павел Сергеевич превратил в филиал своего столичного музея, разместив здесь «худшую», по его мнению, часть коллекции. После Октябрьской революции бóльшая часть усадебного собрания попала в Тамбовскую картинную галерею, а некоторые картины оказались в других хранилищах. В частности, в Тамбовской картинной галерее можно увидеть портрет Павла Строганова работы Карла Брюллова.

Картины из собрания Павла Сергеевича Строганова впервые были выставлены на обозрение публики на «Выставке картин и редких произведений искусства, принадлежащих членам Императорского дома и частным лицам Петербурга», состоявшейся весной 1861 года. На сей раз за честь рода Строгановых краснеть не пришлось – граф выставил четырнадцать картин, ряд акварелей, резной дубовый шкаф XVI века работы итальянских мастеров и пять бронзовых скульптур… В том же году Павел Сергеевич стал членом Общества поощрения художеств, где вскоре учредил две премии – за лучшую жанровую картину из русского быта и за лучший ландшафт русской природы. Выбор был неслучайным – именно пейзажные и жанровые картины граф Строганов считал основой национальной художественной школы.

Павел Сергеевич покровительствовал многим художникам, в которых видел искру таланта, но более всего он ценил пейзажиста Федора Александровича Васильева, которому предоставлял для работы свои усадьбы в Знаменском и в селе Хотень Харьковской губернии. Разница в возрасте между графом и живописцем составляла двадцать семь лет, и это дало повод считать Федора Александровича внебрачным сыном графа (светское мнение всегда было весьма предсказуемым: раз так заботится, значит, неспроста). К сожалению, многообещающий талант Васильева так и не успел раскрыться в полной мере – он умер от туберкулеза на двадцать четвертом году жизни. Представление о даровании художника можно составить по репродукциям его картин, но лучше всего увидеть «вживую» хотя бы одну из них, например, «Оттепель», находящуюся в Третьяковской галерее, потому что очарование пейзажа не может передать ни одна репродукция.

Собирательство и меценатство обходились недешево, и порой даже у Строганова могли возникать затруднения. В частности, известно, что в 1863 году Павлу Сергеевичу пришлось заложить свой недавно построенный столичный дом в Петербургском городском кредитном обществе. В обмен на документы по закладу общество выдавало владельцу заложенной недвижимости не деньги, а бланки облигаций, которые владелец самостоятельно продавал инвесторам, желавшим получать доход в четыре с половиной процента годовых в виде купонных выплат. Такая система была не очень-то удобна для закладчиков, которым зачастую приходилось продавать облигации ниже номинала, чтобы хоть как-то сбыть их с рук, но обеспечивала кредитному обществу финансовую стабильность при больших объемах кредитования.

Деятельность по линии Общества поощрения художеств на долгие годы стала основной для Павла Сергеевича Строганова. Вклад графа в развитие отечественной культуры был оценен императорским двором. В 1888 году Павел Сергеевич получил чин тайного советника и придворное звание гофмейстера, а в 1894 году был пожалован в обер-шенки. Помимо действительных придворных служителей, исполнявших определенные обязанности, придворные чины могли жаловаться в знак высочайшего расположения как почетные звания, обладатели которых могли носить соответствующие мундиры и пользоваться всеми положенными им привилегиями, но при этом службы при дворе не несли. Так, например, считаясь обер-шенком императорского двора, Павел Сергеевич не ведал дворцовыми погребами и столовым имуществом, а занимался своими делами.

Граф Павел Сергеевич Строганов скончался в декабре 1911 года от паралича сердца в своем столичном доме на Сергиевской улице. Самые ценные картины из своей коллекции, такие как «Плачущая Мадонна» Тициана, «Портрет францисканского монаха» Рубенса и «Капризница» Антуана Ватто, он завещал Императорскому Эрмитажу, а прочее имущество перешло к малолетнему князю Георгию Александровичу Щербатову, сыну племянницы Павла Сергеевича Ольги Александровны (дочери графа Александра Сергеевича Строганова, которому предстояло унаследовать Пермское неделимое имение).

Коллекция Павла Сергеевича сохранилась частично. Жаль, что он не передал в Эрмитаж все свое собрание, уж там-то оно, в свете последовавших событий, было бы целее…

В «Подарке молодым хозяйкам» Елены Молоховец издания 1871 года приводится рецепт «говядины по-строгановски, с горчицей»:

«1,2 кг мягкой говядины, 1–2 луковицы, соль, 10–15 горошин душистого перца, 100 г масла, 1 ст. ложка муки, 2 ст. ложки сметаны, 1 ч. ложка горчицы, 1 ст. ложка томата.

За два часа до приготовления взять кусок мягкой говядины, нарезать ее маленькими кусочками, посыпать солью и перцем. Перед обедом взять 100 г сливочного масла и ложку муки, размешать, слегка поджарить, развести 2 стаканами бульона, прокипятить, положить 1 ч. ложку готовой горчицы, немного перца, размешать, прокипятить, процедить. Перед подачей положить 2 ст. ложки свежей сметаны и 1 ст. ложку уже прожаренного томата. На сильном огне поджарить говядину с маслом и луком, положить ее в соус, плотно закрыть крышкой, поставить на полчаса на слабый огонь, довести до кипения и подавать».

Таким образом, 1871 год можно считать годом официального признания говядины по-строгановски, она же – бефстроганов. Дело за малым – выяснить, в честь какого именно представителя славного рода Строгановых было названо это блюдо…

За малым? Как бы не так! Вопрос о происхождении говядины по-строгановски туманен, и однозначного ответа на него нет. Версии расходятся между двумя Александрами и одним Павлом. Согласно наиболее распространенному мнению, это блюдо изобрел французский повар Андре Дюпон, служивший у графа Александра Григорьевича Строганова, родившегося в 1795 году. Мол, в старости граф уже не мог разжевать крупные куски мяса, вот и приходилось баловать его мелкой нарезкой, да вдобавок после обжарки тушить. Что ж, вполне логично. Да и даты совпадают: к началу семидесятых годов XIX века графу Строганову шел восьмой десяток… Впрочем, некоторые знатоки считают, что мелко нарезанная тушеная говядина подавалась не графу, а его гостям на открытых обедах. С блюдами для бесплатного стола повара особо не заморачивались – «порубят обрезки от разных краев», потушат в котле и подают…

Графа Александра Сергеевича Строганова, славившегося своим поистине лукулловским гостеприимством, тоже подозревают в причастности к появлению говядины по-строгановски, особенно с учетом того, что на пирах у Лукулла подавалось похожее блюдо – телятина, которую отваривали, затем обжаривали в масле, а под конец тушили с грибами в сметане, разбавленной мясным бульоном… И рецепт по технологии совпадает с фамилией – настрогать по-строгановски (если кто сейчас вспомнил несчастного Спиридона, то он здесь совершенно не к месту).

Не остался в стороне и сын Александра Сергеевича Павел Александрович, он же – Поль Очёр, участвовавший в войне с французскими интервентами. Попробуйте представить себя в суровых походных условиях… Тут не до кулинарных изысков – нарубил как придется, бросил в котел, залил тем, что под руку подвернулось, и подвесил котел над костром… Мелко нарезанное мясо готовится быстрее, а тушение представляет собой оптимальный походный способ готовки.

Так кому же вручить лавровый венок авторства – Александру Сергеевичу, Павлу Александровичу или Александру Григорьевичу? Умом приоритета не определить, так что выход один – выбирать сердцем. Автору этой книги, если что, больше по душе героическая версия походного блюда, названного в честь Павла Александровича Строганова, но это личное мнение, которое автор никому не навязывает…

Кстати говоря, род Строгановых обогатил мировую кулинарию не только рецептом тушеной говядины, но и способом нарезки продуктов по-строгановски – тонкими полосками. Строгать вам не перестрогать, господа!

Прежде чем переходить к рассказу о Сергее Александровиче Строганове, которому было предначертано стать последним представителем рода своего по мужской линии, надо бы вкратце ознакомиться с полученным им наследством. Зная, с чего начинали Строгановы, нужно представлять, чем они закончили.

Согласно «Общему положению о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости», которое император Александр Второй подписал вместе с манифестом «О Всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей», крестьяне получили права «свободных сельских обывателей», а помещики обязывались наделить своих бывших крепостных крестьян придомовыми участками и полевыми наделами, причем последние предоставлялись в общинное пользование. За пользование надельной землей крестьяне должны были отбывать барщину или платить оброк помещику, но им предоставлялась возможность выкупа наделов, причем посредником в этом процессе выступало государство, которое выплачивало помещикам выкупные деньги и получало от крестьян выкупные платежи.

По состоянию на 1861 год в Пермском нераздельном имении насчитывалось свыше восьмидесяти тысяч душ мужского пола и еще четырнадцать тысяч душ было в личных владениях Сергея Григорьевича Строганова. После наделения крестьян землей у него остался в собственности один миллион триста тысяч десятин. Выкупных денег Сергею Григорьевичу причиталось свыше семи с половиной миллионов рублей, но два миллиона триста тысяч он добровольно уступил крестьянам. Выкупные деньги нераздельного имения хранились в Государственном банке как неприкосновенный капитал, обеспечение финансовой стабильности. Правда, неприкосновенность этого капитала была условной. Так, например, в 1870 году из четырех миллионов ста тысяч капитала Сергей Григорьевич по итогам семейного раздела выплатил братьям и племянникам отступных в размере одного миллиона рублей, а в 1905 году Сергей Александрович Строганов истратил около полутора миллионов на пожертвованный императорскому военному флоту крейсер-аэростатоносец «Русь». В канун Октябрьской революции, разом «обнулившей» все банковские вклады в пределах империи, нераздельный капитал составлял немногим менее двух миллионов четырехсот тысяч рублей.

К владениям, находившимся в пяти уездах Пермской губернии, а также включавшим поместье в Нижнем Новгороде, два дома в Петербурге и мызу под Выборгом, Сергей Григорьевич Строганов присоединил свои собственные имения – около шестисот десятин земли с Кыновским железоделательным заводом, а также около двухсот тысяч десятин земли, ранее принадлежавшей его брату Александру Григорьевичу. А Сергей Александрович Строганов в 1893 году приобрел демидовский Уткинский железоделательный завод с семьюдесятью пятью тысячами десятин. Теперь Пермское неделимое имение включало в себя восемь заводов[90]. По состоянию на 1896 год совокупная площадь владений Сергея Александровича составляла один миллион семьсот тысяч десятин или восемнадцать с половиной тысяч квадратных километров, что сопоставимо с площадью современного Кувейта.

Правда, с заводами дело обстояло не очень хорошо, поскольку оборудование на них было устаревшим, запасы лесов и рудных месторождений постепенно истощались, а стоимость труда после отмены крепостного права значительно возросла. В 1909–1911 годах были закрыты как нерентабельные Софийский, Павловский, Очерский, Кувинский и Кыновский заводы, так что из восьми осталось всего три – Билимбаевский, Добрянский и Уткинский, но и им требовалась капитальная техническая реконструкция, на которую у владельца недоставало средств. По сути, нужно было ликвидировать старое производство и построить новые современные заводы. Без акционирования предприятий сделать это было невозможно, но Сергей Александрович не хотел передавать семейные заводы в чужие руки и не рассматривал металлургическое производство в качестве основной статьи дохода.

Вдобавок у Сергея Александровича Строганова было имение Волышево в Псковской губернии, имение у подножья горы Змейки на Северном Кавказе недалеко от Минеральных вод (в обоих имениях были конные заводы) и еще несколько имений на юге страны. От матери, Татьяны Дмитриевны, урожденной Васильчиковой, он получил около восемнадцати тысяч десятин земли, и еще немногим более шести с половиной тысяч десятин земли в Воронежской губернии с сахарным заводом принесла ему в качестве приданого жена, Евгения Александровна Васильчикова… По приближенным данным, общая стоимость имущества последнего представителя рода Строгановых накануне Октябрьской революции составляла свыше ста миллионов рублей. И вроде бы осенью 1917 года Сергей Александрович начал склоняться к акционированию своих заводов как к неизбежному злу, но не успел осуществить это намерение…

Граф Сергей Александрович Строганов родился в январе 1852 года в Петербурге, став третьим по счету ребенком Александра Сергеевича и Татьяны Дмитриевны Строгановых после родившегося в 1847 году и вскоре умершего Павла и родившейся в 1850 году Марии. В мае 1861 года Татьяна Дмитриевна родит еще одного сына, которого назовут Дмитрием в честь ее отца, но ребенок умрет в возрасте полутора лет. Павел Сергеевич Строганов, а также младший сын Сергея Григорьевича Строганова Николай умрут бездетными, у Григория Сергеевича была только одна дочь, двое младших сыновей Александра Григорьевича Строганова потомства не оставят, а сын Григория Александровича Строганова и великой княгини Марии Николаевны Григорий умер на втором году жизни. Таким образом, Сергей Александрович остался единственным продолжателем рода Строгановых, но и ему было не суждено иметь детей…

Крестными родителями Сергея стали император Николай Первый и великая княгиня Екатерина Михайловна, внучка императора Павла Первого через его четвертого сына Михаила. В двенадцатилетнем возрасте Сергей Александрович потерял отца, который, как пишет Борис Чичерин, «лег спать здоровым, а утром его нашли мертвым в постели». Сергей Григорьевич Строганов взял на себя заботу о детях сына и, насколько это было возможно, старался заменить им отца.

Сергей Александрович воспитывался в Морском кадетском корпусе, а затем поступил на юридический факультет Петербургского университета, успешно окончил его и на этом распрощался с юриспруденцией, поскольку море манило его гораздо сильнее. В 1876 году на собственной яхте «Заря» Сергей Александрович доплыл из Европы к берегам Филадельфии и благополучно вернулся обратно. Граф дважды пересек Атлантический океан, это было зачтено ему в качестве действительной службы на военном судне, и он получил чин мичмана. За отличие в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов мичман Строганов был награжден орденом святого Георгия четвертой степени. По окончании войны Сергей Александрович был назначен в Комитет по созданию Добровольного флота, морского судоходного общества, основанного на добровольные пожертвования…

В апреле 1882 года тридцатилетний флотский лейтенант граф Сергей Строганов женился на девятнадцатилетней фрейлине княжне Евгении Александровне Васильчиковой, младшей дочери князя Александра Илларионовича Васильчикова, который, к слову будь сказано, был лермонтовским секундантом на последней дуэли поэта.

Не стоит удивляться столь поздней женитьбе. В отличие от многих своих родственников Сергей Александрович был довольно нелюдимым человеком, а всем светским развлечениям предпочитал охоту в узком приятельском кругу. К тому же с юных лет Сергей Александрович питал чувства к своей двоюродной сестре Наталии Ивановне Толстой, мать которой, Софья Сергеевна, приходилась ему родной теткой по отцу.

«Сережа Строганов был нелюдим и… никогда не появлялся на балах, – вспоминала княгиня Александра Николаевна Голицына, урожденная княжна Мещерская. – Во время турецкой войны он на свои средства построил миноносец и отличился как морской офицер. В большом строгановском доме у Полицейского моста жил дед тети Миссиньки[91], женатый на графине Наталье Павловне… Они воспитывали тетю Ташеньку Толстую… которая рано лишилась матери. В другой части того же дома жила тетя Татоша[92] с семьей. Комнаты всех детей были наверху. Тетя Ташенька никогда не была красивой, но обладала веселым живым нравом и была очень умна. И теперь бы ее считали sex appeal[93]. Она и дети тети Татоши росли вместе. Наша гувернантка, м-ль Эльфрот, раньше воспитывала Ташеньку и рассказывала потом о ее проделках и о том, как та пробиралась ночью к Сереже, когда ее дед думал, что она уже спит. Там она просиживала часами… Кончилось тем, что Сережа и Ташенька влюбились друг в друга и решили просить у тети Татоши и деда согласия на их брак, но встретили решительный отказ, поскольку были кузенами. Дед и тетя долго совещались. Они не подозревали о давней их близости, и было решено увезти Ташеньку в Италию, а Сережу оставить в Петербурге. Когда Ташенька уехала в Неаполь, Сережа сказался, что уезжает на охоту в Пермскую губернию, а сам последовал за ними, остановился в соседней гостинице и каждый вечер встречался с Ташенькой. Она как бы уходила спать, переодевалась, надевала густую вуаль и прокрадывалась к нему, а оттуда они вместе уезжали за город, возвращаясь на рассвете. Он следовал за ними при переездах в другие города, и там начиналось то же самое. После возвращения в Россию дед с тетей воображали, что молодые друг к другу охладели, но вскоре появился Сережа и все пошло по-прежнему. Во время его отсутствия письма его матери пересылались ему за границу, а он свои ответы направлял в Пермь, а оттуда они шли в Петербург».

Православный канон запрещает брак между кровными родственниками вплоть до четвертой степени родства, но из этого правила случались исключения. Так, например, в 1777 году императрица Екатерина Вторая признала законной женитьбу своего бывшего фаворита Григория Орлова на его двоюродной сестре Екатерине Зиновьевой.

«Со временем Сережа стал часто видеться с младшей сестрой дяди Бори Васильчикова, Женей[94], которая была настоящей красавицей… – продолжает Александра Николаевна. – Я вспоминаю, как мы встретились с Женей Васильчиковой у Щербатовых… на детском угощении, когда собрали много детей для игр. Женя была высокая стройная лет пятнадцати девочка со смуглым цветом лица и южной красотой, напоминавшая грацией арабскую лошадь. В ней, как и у дяди Бори и Ольги Толстой, была испанская кровь. Она еще больше похорошела, когда вышла замуж за дядю Сережу Строганова. Я помню ее ослепительную красоту во время коронации Александра III, хотя всегда в ней жила какая-то грусть. Медовый месяц они провели в Испании… Женя хотела детей, а их у нее не было. По возвращении из второй поездки за границу она вообще уехала из Волышева в разгар псовой охоты и пошла к известному гинекологу, который не отличался чистотой и сделал ей какую-то операцию, после чего у нее произошло заражение крови, и она умерла через месяц с небольшим. Как только Сережа узнал о ее болезни, он тотчас примчался к ней и не отходил от нее до конца, все делал сам и не верил в ее смерть. Похоронили ее в родовом имении Васильчиковых, Стругине, на берегу Шелони. Сережа выстроил над могилой теплицу и устроил там же часовню, где проводил дни, молясь о ней и читая Святое Писание. Так он провел два года безвыездно, ночуя в маленьком помещичьем доме. Затем он уехал на свои пермские железные заводы и занялся благосостоянием рабочих, отдавая этому делу всю душу…»

Вроде бы в 1899 году Сергей Александрович снова влюбился… В свете говорили, что в очередной поездке на Кавказ его сопровождала некая очаровательная особа, имя которой не называлось и осталось неизвестным. Однако из этого романа ничего не вышло.

После смерти жены Сергей Александрович ушел со службы в долгосрочный отпуск, который официально был оформлен как отставка только в 1913 году, но связи с морем не утратил. Во время Русско-японской войны 1904–1905 годов граф Строганов пожертвовал один миллион рублей на нужды военного флота и вдобавок купил в Германии одновинтовой океанский лайнер, который был переделан в военный крейсер, способный нести на себе аэростаты. Крейсер, получивший название «Русь», предлагалось передать Второй тихоокеанской эскадре, но из-за возникших технических проблем он так и остался в Балтийском море. По окончании войны крейсер исключили из боевого состава флота, и после демонтажа воздухоплавательного оборудования он был продан на слом. Вырученную сумму в размере ста двадцати пяти тысяч рублей Сергей Александрович передал Морскому министерству в качестве лежавшего в банке капитала, проценты от которого предназначались на выдачу премий за лучшие сочинения военно-воспитательного и военно-образовательного характера для нижних чинов, а также на издание этих сочинений. Для заведования процентами с капитала циркуляром Главного морского штаба в июне 1907 года была учреждена постоянная комиссия. В январе 1918 года капитал графа был передан в Управление делами Верховной морской коллегии, которая вскоре была реорганизована в Народный комиссариат по морским делам РСФСР.

Любовь к морю сочеталась у Сергея Александровича с любовью к путешествиям. Он путешествовал по Египту, Ближнему Востоку и Месопотамии, побывал на Антильских островах, в Индии и на Цейлоне… К коллекционированию страсти не имел, но участвовал в выставках, самой известной из которых стала состоявшаяся в 1897 году «Выставка историко-художественных предметов и картин», посвященная коронации последнего российского императора Николая Второго.

После смерти супруги Сергей Александрович стал проводить зимы во Франции, а после 1905 года преимущественно жил за границей, бывая в России лишь наездами. При вступлении во владение Пермским неделимым имением граф сказал: «Глубоко чтя покойного деда, я могу только уважать сделанное им в имении и для имения, и оставляю в имении Пенсионный устав в полной оного силе и неприкосновенности. Равным образом система управления и состав всех служащих остаются… без всякой перемены». Управленческий механизм, отлаженный Сергеем Григорьевичем Строгановым, работал без сбоев вплоть до 1917 года, позволяя владельцу пребывать вдали от имения. В начале нового века Сергей Александрович встретил француженку Розу Ангелину Генриетту Левьез, которая была на двадцать два года моложе него. В 1910 году граф купил на имя Розы Левьез виллу в Эзе под Ниццей. На этой вилле и в своей парижской квартире Сергей Александрович провел последние годы жизни. Отношения с мадемуазель Левьез он узаконил только в марте 1918 года.

Наиболее близкие отношения сложились у Сергея Александровича с его младшей сестрой Ольгой, ставшей последней женщиной в роду Строгановых, и ее мужем князем Александром Григорьевичем Щербатовым. Александра Александровича Щербатова, сына Ольги Александровны и Александра Григорьевича, граф Строганов рассматривал в качестве потенциального наследника Пермского имения и прочего своего имущества. Сближению дяди и племянника способствовало то, что Александр Александрович тоже был морским офицером. К сожалению, он скончался в 1915 году в возрасте тридцати трех лет…

Обе революции 1917 года Сергей Александрович встретил во Франции. В октябре 1919 года граф продал Пермское имение сахарозаводчику и банкиру Карлу Ярошинскому, считавшемуся в начале ХХ века самым богатым поляком в мире. За имение было получено семь миллионов французских франков, к которым прилагалась расписка неких «господ Клягина и Шретера» в получении ими такой же суммы. Но даже если расписка и не превратилась в деньги, граф Строганов остался в крупном выигрыше, а Ярошинский так же крупно проиграл, потому что вместо купленного имения увидел «ухо от селедки» (этот польский фразеологизм означает «абсолютно ничего»).

Граф Сергей Александрович Строганов, последний мужчина в своем роду, скончался в Эзе в апреле 1923 года на семьдесят втором году жизни. А в июле 1944 года в Париже умерла Ольга Александровна Щербатова, последняя женщина из рода Строгановых.

Род Строгановых пресекся, но история его продолжается. В городах, основанных Строгановыми, живут люди, продолжающие начатое ими дело… Российский государственный художественно-промышленный университет имени Сергея Григорьевича Строганова готовит художников по разным специальностям… В Эрмитаже можно увидеть картины, переданные Павлом Сергеевичем Строгановым… На Невском проспекте, в Строгановском дворце, размещена экспозиция Русского музея… В Приуралье и Западной Сибири добывается свыше семидесяти процентов российской нефти и газа и около трети каменного угля… Основанный Строгановыми Троицко-Саткинский чугуноплавильный завод является одним из крупнейших отечественных производителей высокоуглеродистого ферромарганца…

Благодарные потомки собираются установить в Перми памятник династии Строгановых – двадцатишестиметровую стелу с двуглавым орлом, и будет хорошо, если это намерение исполнится.

Автор этой книги считает, что Строгановы заслуживают памятника не только в Перми, но и в Москве. Почему бы и нет? Было бы желание, а место и средства найдутся. А если уж говорить начистоту, то памятники Строгановым следует установить не только в Москве, но и в Тюмени, и в Иркутске, и во Владивостоке, ведь с Пермской вотчины Строгановых началось продвижение русских к Тихому океану…

Ferram opes patriae, sibi nomen.

Е. И. Редин «Царевна-лягушка» (здесь и далее все примечания сделаны автором).

Речь идет о трех московско-новгородских войнах, проходивших с 1456 по 1478 годы. По итогам Третьей Московско-новгородской войны 1477–1478 годов территория, находившаяся под властью Новгорода, была полностью присоединена к Московскому княжеству.

Главноуправляющий строгановскими имениями П. С. Икосов написал в 1761 году «Историю о родословии, богатстве и отечественных заслугах знаменитой фамилии г.г. Строгановых», в которой рассматривал Строгановых как коренных москвичей.

Црен (цырен) – солеварная сковорода (поддон). Црен закреплялся над очагом. От соляного колодца в црен по желобам поступал соляной рассол. После полного испарения воды посредством кипячения на дне црена оставались кристаллы соли. Сарай, в котором находился црен, назывался варницей.

Волостель – представитель великокняжеской или царской власти в волости (наместник).

Ныне это село Пыскор в Усольском районе Пермского края.

Барабинская степь (Барабинская низменность) – лесостепная равнина в южной части Западной Сибири.

Ишимская степь (Ишимская равнина или Ишимская возвышенность) – южная часть Западно-Сибирской равнины, расположенная в междуречье Иртыша и Тобола.

Родоначальником Шибанидов был Шибан, то ли третий, то ли пятый сын Джучи, старшего сына Чингисхана.

Ясак (от монгольского «засаг» – власть) – натуральная подать, которой облагались зависимые народы и племена. В Золотой Орде и в татарских ханствах, возникших после ее распада, термином «ясак» обозначали совокупность всех налогов и сборов.

Киргиз-кайсаками в старину называли всех кочевников Кипчакской степи и северных степей Средней Азии.

«Воротниками» в старину назывались служилые люди, в обязанности которых входило наблюдение за городскими воротами, хранение ключей от них и их защита в случае нападения (осады).

Тахчея включала в себя земли, лежавшие вдоль рек Сылва, Чусовая и Уфа в её верхнем течении. В этой области на юге Уральского хребта находится ложбина, удобная для перехода.

Пелымским княжеством называлось объединение племен манси, существовавшее на севере Западной Сибири с середины XV до конца XVI века.

Коч (кочмара) – русское морское деревянное однопалубное парусно-гребное судно, использовавшееся поморами и сибиряками в XIXIX веках. От ладьи коч отличался меньшими размерами.

Сергей Федорович Платонов (1860–1933) – известный отечественный историк, академик. В своих трудах подробно осветил роль Строгановых в освоении Сибири: «значение Строгановых, крупнейших и талантливейших капиталистов эпохи, в этом стремлении Руси на Восток бесспорно, и оспаривать их участие, даже руководство в деле Ермака, совершенно невозможно».

Затинная пищаль – тяжелое дульнозарядное ружье, предназначенное для стрельбы «из-за тына» (из-за ограды).

Ремезовская летопись («Тобольский летописец») – одна из сибирских русских летописей, написанная в конце XVII – начале XVIII века картографом и историком Семеном Ульяновичем Ремезовым.

«Писаться с вичем» означало писаться с полным отчеством – не «Петр Семенов Строганов», а «Петр Семенович Строганов». Величание полным отчеством в то время считалось почетным, так величались бояре.

«Четвертными доходами» назывались доходы, составлявшиеся из дани и оброка, которые поступали в так называемые «четвертные приказы» – финансовые учреждения, ведавшие сбором податей и их последующим распределением между служилыми людьми.

Земский собор 1613 года был собранием представителей различных земель и сословий Русского царства, которому предстояло избрать на престол нового царя. 21 февраля (3 марта) 1613 года собор избрал на царство Михаила Федоровича Романова, положив начало новой и последней в российской истории правящей династии.

Гости были высшей категорией русского купечества, оптовиками с годовым торговым оборотом от двадцати тысяч рублей. Каждый гость имел от царя особую жалованную грамоту «на гостиное имя». В XVII веке в России было около тридцати гостей. Ниже гостей стояли торговые люди гостиной сотни, делившиеся на три статьи. Далее шло сословие суконной сотни, также делившееся на три статьи. Жители посадов и слобод разделялись на посадских людей, слободских людей (жителей определенной слободы) и людей черной сотни (торговцев и ремесленников). Черные сотни, слободские и посадские люди имели равные права и одинаковый статус. Гулящие люди (они же захребетники или подсуседники) были вольными людьми, не приписанными ни к служилым, ни к посадским людям. Преимущественно это были слуги, отпущенные на волю своими господами, беглые крестьяне и получившие свободу пленники.

Младшего сына Ивана Максимовича Строганова и внука Максима Яковлевича Строганова. Даниил Иванович был единственным из сыновей Ивана Максимовича, пережившим своего отца, а сам Иван Максимович после смерти своего бездетного младшего брата Максима стал единоличным владельцем отцовского наследства. Таким образом, от Анны Даниловны Григорий Дмитриевич получил все имения Максима Яковлевича Строганова.

Ассамблеи (от франц. assemblée – «собрание») были прообразом дворянских балов. В культурную жизнь русского общества ассамблеи ввел Петр Первый.

Здесь, пожалуй, нужны пояснения. Стряпчие с ключом, которых обычно было двое, поочередно неотлучно находились при царе в качестве дворцовых экономов. Комнатные стольники прислуживали царю, когда он принимал пищу в своих покоях, в одиночестве или с кем-то из близких. Из комнатных стольников царь выбирал спальника, который дежурил по ночам у дверей опочивальни, охраняя государев сон. Все упомянутые должностные лица пользовались полным доверием царя, и это доверие было ценнее любых наград. Вплоть до начала XIX века камергерский чин значил очень многое, а после превратился в почетное звание и утратил былое значение. «Старых» камергеров, то есть камергеров по должности, официально называли «действительными камергерами», а камергеров по званию – просто «камергерами».

Горький – название Нижнего Новгорода с 1932 по 1990 год, данное в честь писателя Максима Горького (Алексея Максимовича Пешкова), который родился здесь в 1868 году.

Полное название трактата в версии 1679 года: «Идея граматики мусикийской, составленая прежде Николаем Дилецким в Вилне, послежде же им же преведена на славенский диалект в царьствующем граде Москве».

Светлейших князей следует отличать от сиятельных князей, поскольку это разные дворянские титулы. В Российской империи титул светлейшего князя жаловался по воле императора, его также носили младшие сыновья правнуков императора и их потомки по мужской линии. Форма титулования – «Ваша светлость». Сиятельные князья были потомками удельных или великих князей. Форма титулования – «Ваше сиятельство». Кроме того, в империи были просто князья, которых титуловали «Вашим сиятельством», а также князья императорской крови и великие князья. К великим князьям относились сыновья, братья, внуки, а в 1797–1886 годах также правнуки и праправнуки императора по мужской линии. Титуловались великие князья «Вашим Императорским высочеством». Титул князя императорской крови с титулованием «Ваше высочество» до старших сыновей правнуков императора и «Ваша светлость» для дальнейших потомков был введен в январе 1885 года императором Александром Третьим с целью ограничения круга лиц, имеющих право на титул великого князя.

Гавриил Иванович Головкин (1660–1734) – русский государственный деятель, сподвижник и родственник (троюродный дядя по материнской линии) Петра Великого, первый канцлер Российской империи (с 1709), первый кабинет-министр (1731–1734), родоначальник графского рода Головкиных. Во время стрелецкого бунта 1682 года Головкин спас царевича Петра, доставив его из Москвы в Троицкий монастырь.

Этот мирный договор между Русским царством и Шведским королевством был подписан 30 августа (10 сентября) 1721 года в городе Ништадте (Нюстаде), находящемся в наше время в составе Финляндии (под названием Уусикаупунки).

Если точно, то в 19 254 рубля 36,5 копейки.

Пс. 17:12.

Лицемер, притворщик.

Польский историк Казимир Валишевский, специализировавшийся на российской придворной истории XVIII века, дал графу Михаилу Илларионовичу Воронцову интересную в своей противоречивости характеристику: «Продажный, но в известном смысле все-таки честный человек».

Быт. 2:24.

Долгоруков И.М., «Капище моего сердца, или Словарь всех тех лиц, с коими я был в разных отношениях в течение моей жизни».

Пирр (319–272 до н. э.) – царь Эпира и Македонии из рода Пирридов, считавшийся вторым из величайших полководцев античности после Александра Македонского, которому он приходился родственником. Известное выражение «Пиррова победа», обозначающее победу, доставшуюся слишком высокой ценой либо ведущую к дальнейшему поражению, появилось после того, как в битве при Аускуле, состоявшейся в 279 году до н. э., эпирская армия одержала победу над римлянами, понеся огромные потери. «Если мы одержим еще одну победу над римлянами, то окончательно погибнем», – якобы сказал по этому поводу Пирр.

Тифон – в древнегреческой мифологии могущественный великан, бросивший вызов олимпийским богам и с большим трудом побежденный Зевсом. Большинство чудовищ древнегреческой мифологии были потомками Тифона.

Эту должность Гавриил Державин занимал с сентября 1802 года по октябрь 1803 года, нажив на ней не столько славу, сколько многих врагов.

«Подробный каталог картин, входящих в собрание графа А. Строганова» (франц.)

Чекмень – верхняя мужская одежда, нечто среднее между кафтаном и халатом. Чекмени были популярны у тюркских народов, а также являлись элементом форменной одежды у казаков.

Линдор – вымышленный персонаж, бедный студент колледжа, в образе которого граф Альмавива пытается добиться расположения Розины в комедии «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность» французского драматурга Пьера Бомарше. Олицетворяет влюбленного франта.

Монтаньяры – одна из политических партий, образовавшихся во время Великой французской революции. Противниками монтаньяров, выступавших за нераздельность и единство республики, были федералисты-жирондисты. После победы над жирондистами в июне 1793 года монтаньяры обнародовали конституцию, которая так и не вступила в действие, поскольку 27 июля 1794 года (или 9 термидора II года по французскому республиканскому календарю) начался период так называемой термидорианской реакции, для которой был характерен разворот от радикальной левой политики монтаньяров вправо, к консерватизму.

Чугун является промежуточным продуктом при производстве стали.

Генеральные штаты были высшим совещательным учреждением сословного представительства Франции в 1302–1789 годах. С 1614 до 1789 года Генеральные штаты ни разу не созывались. Только 5 мая 1789 года острый политический кризис вынудил короля Людовика XVI созвать Генеральные штаты. 17 июня 1789 года депутаты третьего сословия, стоявшего ниже духовенства и дворянства (то есть представители буржуазии) объявили себя Национальным собранием. 9 июля того же года Национальное собрание провозгласило себя Учредительным собранием, которое стало высшим представительным и законодательным органом революционной Франции.

Оноре Габриэль Рикети, граф де Мирабо (1749–1791) – адвокат, один из самых знаменитых ораторов и политических деятелей Великой французской революции, сторонник сохранения монархии как единственного оплота против анархии.

В литературе можно встретить и первоначальный вариант этого стихотворения, впоследствии сокращенный Державиным до четырех строчек:

А. С. Пушкин «Вольность».

При расставании с уезжавшим на родину Лагарпом в мае 1795 года Александр сказал, что Лагарпу он обязан всем, кроме своего появления на свет.

Это сражение произошло 20 ноября (2 декабря) 1805 года у моравского города Аустерлица (ныне это чешский город Славков-у-Брна).

Одно из прозвищ Наполеона Бонапарта, обусловленное его рождением на острове Корсика.

«Ужас войны. Прелесть мира» (франц.).

«Луи-Николя Даву назначен императором Наполеоном маршалом Империи 29 флореаля XII года [19 мая 1804 года]».

Что же касается жезлов маршала Даву, прозванного «Железным маршалом», то их на сегодняшний день известно по крайней мере четыре. Первый находится в Казанском соборе, второй – в Государственном Эрмитаже, третий – в парижском Музее Армии, а четвертый – в музее французского города Осер. Это так, для сведения.

«Шумел, горел пожар московский» – народная песенная переработка баллады поэта Николая Соколова «Он».

Светлейшие князья Голицыны вели свое происхождение от великого князя Литовского Гедимина через его внука князя звенигородского Патрикея, поступившего в 1408 году на службу к великому князю Московскому Василию Дмитриевичу. Гедиминовичи считались вторыми по знатности после Рюриковичей, потомков легендарного Рюрика (последним из Рюриковичей на русском царском престоле был сын Ивана Грозного Федор). Первым же достоверным предком представителей правящего дома Романовых считается Андрей Кобыла, боярин московского князя Симеона Гордого. Таким образом, по знатности императоры из дома Романовых стояли ниже князей Голицыных.

«Мать этих Голицыных княгиня Наталия Петровна, про которую я уже и рассказывала, кроме того, что женщина от природы очень умная, была и великая мастерица устраивать свои дела. Муж ее, бригадир в отставке, очень простоватый был человек с большим состоянием, которое от дурного управления было запутано и приносило плохой доход. Чтоб устроить дела, княгиня Наталия Петровна продала половину имения, заплатила долги и так хорошо все обделала, что когда умерла, почти что ста лет от роду, то оставила с лишком шестнадцать тысяч душ». Елизавета Петровна Янькова «Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово»

Ассигнационные (бумажные) рубли, появившиеся в обороте в 1769 году, с определенного момента из-за бесконтрольной эмиссии сильно обесценились по отношению к обращавшимся параллельно с ними серебряным монетам. В результате возник особый курс рубля ассигнациями к рублю в серебряных монетах. К тридцатым годам XIX века курс составлял от двадцати пяти до тридцати копеек серебром за один ассигнационный рубль.

Флигель-адъютант – младшее свитское звание, ценность которого заключалась в непосредственной близости к особе императора.

До ноября 1796 года каптенармус был армейским чином, обладатель которого отвечал за хранение имущества, оружия и боеприпасов, а после чин был упразднен, осталась только должность каптернамуса.

Долгоруков И.М. «Повесть о рождении моем, происхождении и всей жизни, писанная мной самим и начатая в Москве 1788‑го года в августе месяце, на 25‑м году от рождения моего».

Кантабрийские горы – горная система на севере Пиренейского полуострова, протянувшаяся на пятьсот километров вдоль Бискайского залива.

Арагонская равнина – низменность на северо-востоке Пиренейского полуострова.

Перевод Т.Г. Гнедич.

Речь идет о Марии Федоровне, урожденной принцессе Софии Марии Доротее Августе Луизе Вюртембергской (1759–1828), второй жене императора Павла Первого и матери императоров Александра Первого и Николая Первого, а также их брата Константина, считавшегося императором в так называемое междуцарствие 1825 года, которое было использовано декабристами для выступления на Сенатской площади.

Порта (Блистательная Порта или Высокая Порта) – принятое в дипломатии наименование правительства Османской империи, образованное от названия константинопольских ворот, ведущих во двор великого визиря.

Крёз (595–547 до н. э.) – последний царь Лидии из рода Мермнадов, правивший в 560–547 годах до н. э., считался в античном мире баснословным богачом, и его имя стало нарицательным.

Поручик гвардии был в то время чином девятого класса Табели о рангах, так же, как и пехотный капитан. По сути Сергея Строганова не повысили в чине, а «переименовали» из пехотных капитанов в гвардейские поручики.

Имеется в виду генерал-адъютантский эполет с вышитым на нем вензелем императора Николая Первого – буква «Н» (называемая в название буквы в старославянской азбуке «наш») и римская цифра I («палочка»). «Наш с палочкой» было ироничным названием императорского вензеля.

«Преодоленной трудности» (франц.)

Евгений Федорович Корш (1810–1897) – журналист и издатель, отец выдающегося филолога Федора Корша. В 1836–1841 годах Евгений Федорович был библиотекарем Московского университета.

Вообще «почечуем» в старину называли геморрой, и что именно подразумевал Герцен под «желчным почечуем», точно сказать нельзя, но можно предположить, что речь идет о застое желчи в желчном пузыре, наблюдаемом на фоне желчекаменной болезни.

Сердился, выражал недовольство.

Полное название – Министерство императорского двора и уделов.

«Очаровывать» (франц.).

«Декабристы разбудили Герцена» – цитата из статьи Владимира Ленина (Ульянова) «Памяти Герцена», написанной в 1912 году. «Чествуя Герцена, мы видим ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской революции, – пишет Ленин. – Сначала – дворяне и помещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию».

См. «Письма о путешествии государя наследника цесаревича по России от Петербурга до Крыма», изданные И. К. Бабстом и К. П. Победоносцевым в 1864 году.

«Так проходит слава мирская» (лат.).

Циклотимия – психическое аффективное расстройство, при котором наблюдается хроническая нестабильность настроения: хорошее настроение без каких-либо объективных причин сменяется плохим, и наоборот.

Речь Посполитая – неофициальное, но широко употреблявшееся название федеративного государства Корона Польская и Великое княжество Литовское, существовавшего с 1569 по 1795 год. Это государство было ликвидировано с разделом его земель между Российской империей, Пруссией и Австрией. «Речь Посполитая» является дословным переводом на польский язык латинского термина res publica – «общая вещь (собственность)».

Единое Черниговское, Полтавское и Харьковское генерал-губернаторство было образовано в 1835 году при переименовании Малороссийского губернаторства.

Ришельевский лицей был основан в Одессе в 1817 году по указу императора Александра Первого и назван в честь одесского градоначальника и губернатора Новороссии Армана-Эммануэля де Виньеро дю Плесси, герцога де Ришельё.

«Есть две формы буржуазности: есть буржуа солидный, сидящий на принципах, моралист, не дающий никому дышать, занимающий высокое положение в обществе… и есть буржуа легкомысленный, прожигатель жизни, испытывающий веселье небытия» (Бердяев Н.А. «Дух и реальность»).

Орден Святой Анны считался династической наградой дома Романовых, поскольку он был учрежден в 1735 году как династическая награда Гольштейн-Готторпского герцогского дома, к которому принадлежал император Петр Третий.

Речь идет о генерал-лейтенанте графе Павле Петровиче Сухтелене, имевшем голландские корни.

«Прожигатель жизни» (франц.).

Изначально «пустынью» называли уединенную обитель, находившуюся в пустынном, т. е. незаселенном людьми месте. В дальнейшем около обители могли появляться поселения, но слово «пустынь» сохранялось в названии.

В честь С. Д. Шереметева была названа железнодорожная платформа «Шереметьевская», от которой, в свою очередь, впоследствии было образовано название аэропорта Шереметьево.

В смысле – деловой человек.

Билимбаевский чугуноплавильный и железоделательный завод, Добрянский железоделательный завод, Кувинский чугуноплавильный завод, Кыновский чугуноплавильный и железоделательный завод, Очерский железоделательный завод, Софийский (Нижний Добрянский) железоделательный завод, Павловский железоделательный завод (он был вспомогательным по отношению к Очерскому) и Уткинский железоделательный завод.

Миссинька (Мисси) – старшая сестра Сергея Александровича Строганова Мария Александровна, в замужестве Ягмина. «Дед тети Миссиньки» – граф Сергей Григорьевич Строганов.

Татоша – дочь Сергея Григорьевича Строганова Елизавета Сергеевна, которая с 1848 года была замужем за шталмейстером князем Александром Васильевичем Мещерским.

Привлекательной (франц.).

Кстати говоря, Евгения Александровна Васильчикова приходилась Сергею Александровичу троюродной сестрой, так что с точки зрения православного канона этот брак тоже считался незаконным.