– Я помню ту мидсоммарскую ночь. Он соединял родинки на моей спине в созвездия. Одно – созвездие Персея, два других – мои собственные. Я помню его руки – бронзовые, как будто впитавшие в себя тепло ушедшего лета. Я не видела больше таких рук. Я помню его первый депрессивный эпизод. Помню, как крепко прижимала его к себе; помню, как мне казалось, что я защищу его от любых невзгод, отгорожу ото всех бед. Помню его слезы. Помню, как впервые осознала, что любви никогда не бывает достаточно.

Я помню Рим. Я помню его в Риме. Я никогда не видела человека счастливее, чем он… В Риме. Я помню его кровь и свои руки. Его отчаяние и свое бессилие. Я помню его стыд.

– Ты помнишь так много!

– Нет, я ничего не помню. Совсем ничего.

Серебристое небо, коробившееся от свинцовых туч, словно плотно закрытая крышка, круглилось над городом. Каждый раз, когда гром рокотал вдали, оно вздрагивало, трескалось едва заметно от страшного, протяжного грохота. И дождь широкой косой стеной обрушивался на покатые крыши домов, с монотонным шумом ударялся о выложенные брусчаткой дороги.

В тот субботний вечер даже жители Истада[2], привыкшие к капризам шведской весенней погоды, остались в своих сухих гостиных смотреть телевизор или неспешно пить кофе, весело беседуя с друзьями. Однако не во всех домах звучали смех и разговоры. Почти в самом центре города, за дружелюбным цветным фасадом, разрывались бомбы упреков и оскорблений. За старинными дверьми угасали чьи-то несбывшиеся мечты, разматывались клубки чьих-то сожалений.

Йенни шла прочь из дому по опустелому бульвару. Она еще не знала, куда идет и зачем. Ей было известно лишь то, что идти нужно как можно дальше от папиных криков, от маминых угроз.

Шаги ее, сначала быстрые, решительные, только две улицы спустя замедлились, стихли. Влажными от слез глазами Йенни разглядывала плывущие в темноте фонари, позолоченные светом ветви деревьев, прислушивалась к шелесту дождя. Ей стало вдруг спокойно, легко. Даже мелкая дрожь, пробежавшая по спине от холода, не могла омрачить ее странного, непривычного спокойствия. Дождь будто бы смыл с нее чувство вины за родительские ссоры, смыл яд их глубокого несчастья.

На пересечении Tegnérgatan и Lembkegatan Йенни заметила мужскую фигуру – высокую и худощавую, кажущуюся невыносимо одинокой в сером потоке улицы. Йенни признала в юноше Акселя, своего одноклассника. Он несся в ее сторону, и под его ногами разбрызгивались лужи.

Аксель не обращал внимания ни на холодные капли дождя, хлеставшие его по коже, ни на сильные порывы ветра, срывающие с головы капюшон. Красивое, но бледное лицо его напоминало гипсовую маску. И в глазах-льдинках отражалась пустота – отчаянная, зимоподобная. Йенни насторожилась, уже открыла рот, чтобы поздороваться, спросить, что случилось, но Аксель прошел мимо, едва не задев ее плечом.

Она стояла на месте, глядела вслед удаляющемуся Акселю. Спустя четверть минуты он завернул за угол и растворился в синеве сгустившихся сумерек.

Дождь зашумел с новой силой, ветер стал пронзительнее, свирепее. Йенни вздрогнула и зарылась пальцами в черные вьющиеся от влаги волосы. Нахмурилась. Волнение вспыхнуло в ней ярко – точно пламя восковой свечи.

«В той стороне кладбище, – подумала Йенни, и губы ее – мокрые и холодные – сжались в линию. – Но и парк ведь тоже…»

Только Йенни знала, чувствовала, что не в парк несли его ртутные ручьи холодных безлюдных улиц.

Сначала она решила: стоит догнать Акселя, узнать, что случилось и не нужна ли ему помощь. Йенни даже развернулась и двинулась вслед за ним. Но прежде, чем она дошла до угла, за которым он исчез, ее посетила опустошающая, но правдивая мысль: «Я, наверное, последняя, с кем он решил бы поделиться проблемами». Йенни замерла, ее плечи поникли, руки, прежде сцепленные в замок, безвольно повисли. Она ему никто, и не было у нее никакого права вторгаться в его жизнь. Осознание этого тем не менее не заглушило тревоги за Акселя.

Постояв недолго посреди улицы, под одиноким мигающим фонарем, Йенни развернулась и устало зашагала домой. Ее пальцы сжимали рукава насквозь промокшей куртки, зубы громко стучали.

…Йенни сидела в душном кабинете истории, но вместо того, чтобы слушать рассказ об условиях Столбовского мира[3], она думала о происшествии почти двухнедельной давности. Когда через три дня после их с Акселем столкновения Йенни наконец отважилась спросить, все ли у него хорошо, Аксель лишь улыбнулся и сказал удивленно: «Да, конечно! Все супер. Просто я немного замотался на работе, поэтому выгляжу таким замотавшимся».

Она не верила его приветливой, но уставшей полуулыбке. С этой самой полуулыбкой Аксель появился в школе на следующий день после смерти отца. С этой полуулыбкой принимал соболезнования и после второй трагедии, обрушившейся на его семью. Йенни боялась этой полуулыбки – она ее ранила. Ведь семнадцатилетние мальчишки не должны так улыбаться.

Сейчас Йенни смотрела на Акселя, который откинулся на спинку стула и, глядя сосредоточенно на преподавателя, кратко записывал за ним в толстую тетрадь. Забравшись на стол, учитель энергично болтал ногами и с воодушевлением рассказывал об исторических предпосылках очередной войны с Россией. Йенни сидела в соседнем ряду, задумчиво рассматривая профиль Акселя: аккуратный, слегка вздернутый нос, четко очерченные губы, острые скулы. А затем ее взгляд остановился на перепачканных графитом пальцах, крепко сжимающих тетрадь. Ей показалось, это очень красиво. Она бы непременно вставила похожий кадр в один из своих фильмов.

Почувствовав на себе взгляд, Аксель приподнял голову и осмотрелся.

Йенни тут же уткнулась в учебник, и страницы суетливо зашуршали под ее пальцами. Мысли вновь унесли ее в тот холодный вечер – к пустым глазам-льдинкам, лужам на асфальте и одинокой до стеклянного звона в груди фигуре.

Луи, лучший друг Йенни, в шутку говорил, что она влюбилась в Акселя, и лишь поэтому его чувства и проблемы так ее волновали. Но на самом деле Йенни просто не могла пройти мимо человеческого страдания – она понимала, что надо бы отвернуться, как отворачиваются прохожие от тела сбитого на перекрестке ребенка, спрятать скорее глаза, но она так не умела. Ее всегда сокрушала мысль о нестерпимой, точно свежий ожог, боли, которую ощущает человек, в момент отчаяния осознавший свою покинутость.

Она слишком хорошо помнила это чувство – горькое, страшное, беспросветное. И потому непоколебимо верила в то, что его можно облегчить молчаливым участием и заботой хотя бы одного человека.

Общение же с Акселем со средней школы сводилось исключительно к выполнению совместных проектов по биологии, экономике и шведскому языку. Еще как-то раз, в начале второго курса, Йенни снимала короткометражку о буллинге на конкурс, и Аксель согласился сыграть одну из главных ролей. Впрочем, тогда в проекте участвовал почти что весь гимназиум – на съемках было весело, интересно, и это не требовало никаких усилий от «актеров».

Теперь Йенни подперла подбородок рукой и устремила взгляд в окно: на чистую лазурь, льющуюся на приземистые крыши домов, на синеющий вдали кусочек моря, на покачивающиеся изумрудные верхушки сосен… Неожиданно даже для самой себя Йенни вдохновилась на съемки новой короткометражки, замысел которой давно уже не давал ей покоя. Она принялась лихорадочно записывать в тетрадь по истории идею, отрывки диалогов между еще даже не существующими героями. За свои восемнадцать лет Йенни преуспела в том, чтобы виртуозно игнорировать реальный мир, спрятавшись от него за непробиваемыми стенами своей фантазии.

Но обратно на землю ее вернул скрипучий голос учителя, растягивающий слова на стокгольмский манер:

– Итак, Йенни, подведи, пожалуйста, итоги ингерманландской войны 1610–1617 годов.

Густав скрестил руки на груди и выжидательно уставился подслеповатыми серыми глазками на одну из своих самых прилежных учениц.

Йенни с неохотой поднялась с места. Она сглотнула, прикусив губу. Взгляды одноклассников были прикованы к ней – ребята глядели на Йенни с недоумением и любопытством: не могла ведь отличница прослушать все, о чем рассказывали на уроке! Внимая настойчивому голосу паники, она окончательно растерялась и склонила голову. Пунцовый румянец расползся по лицу.

– В результате заключения Столбовского мира Швеция получила выход к Балтийскому морю, – донесся до Йенни чей-то мягкий, осторожный шепот.

Она повернула голову и обнаружила, что ее спасителем оказался Аксель. Он, обернувшись, смотрел на Йенни и подбадривающе улыбался.

– Ну же, Йенни. Я говорил об этом две минуты назад!

– В результате заключения Столбовского мира Шведское королевство получило выход к Балтийскому морю, – тихо проговорила она, с благодарностью глядя на Акселя. Тот удовлетворенно кивнул в ответ.

– Хорошо. А при каком короле это произошло?

– Густав II Адольф и Карл… – только и успел прошептать Аксель. В этот раз преподаватель расслышал его слова.

– Аксель, если бы я хотел, чтобы ты ответил, то непременно спросил бы тебя. А так как я этого не сделал, то будь добр, молчи и не мешай отвечать другим. Йенни, садись! – недовольно пробулькал учитель и нетерпеливым жестом приказал Йенни сесть на место. Напоследок он смерил ученицу строгим взглядом, давая понять, что недоволен ею. – Прослушать такой материал! – воскликнул он, театрально вскинув руки к небу. – Это же надо умудриться!

В отличие от остальных учителей, Густав не только не терпел наплевательского отношения к своему предмету, но и воспринимал отсутствие у учеников интереса к истории едва ли не как личное оскорбление.

Йенни шумно упала на стул и вздохнула то ли от облегчения, то ли от жгучего стыда. Но испорченное настроение преподавателя волновало ее в последнюю очередь. Сейчас Йенни было совестно за то, что Акселю из-за нее влетело. Она виновато смотрела однокласснику в спину несколько минут, но он так и не обернулся к ней.

Поэтому, как только преподаватель объявил о конце урока, Йенни первым делом подошла к Акселю, который молча укладывал учебные принадлежности в рюкзак.

– Спасибо за то, что выручил, – переминаясь с ноги на ногу, произнесла она достаточно громко, чтобы Аксель услышал ее. Щеки Йенни пылали ярким январским заревом. – И прости за то, что тебя ругали из-за меня. Мне реально стыдно за это.

Аксель оторвался от своего занятия и перевел невозмутимый взгляд зелено-голубых глаз на Йенни.

– Ничего страшного. Забей, – ответил он, пожимая плечами.

Несмотря на довольно дружественные взаимоотношения, Аксель и Йенни все еще испытывали некоторую скованность при случайных встречах и разговорах. Они по-прежнему ничего практически друг о друге не знали – все равно что незнакомцы. Но Аксель умел скрывать легкую растерянность при виде Йенни и всегда вел себя естественно и раскрепощенно. Йенни же с трудом удавалось даже такое малозначительное притворство.

– Мне ужасно неудобно. И я понятия не имею, как себя в таких случаях вести. Обычно это я помогаю. По крайней мере, стараюсь.

– Помогаешь и при этом не палишься, – заметил Аксель. – Не то что я.

– Эх, годы практики, годы практики, – назидательно проговорила Йенни. Лицо ее снова осветила застенчивая улыбка. – Но все равно спасибо.

– Да ладно тебе. Я был в долгу за то, что ты спасла мне жизнь на прошлой неделе. Нет, серьезно, я бы никогда не понял, в чем смысл этой идиотской новеллы. И уж тем более не написал бы сочинение. Фактически, мы, конечно, написали его вместе… Еще и в половине двенадцатого ночи.

– Ой, забей, – сказала Йенни, склонив голову набок. – Я всегда рада помочь. Тем более идиотские новеллы, дебильные рассказы, странные стихи – это все по моей части.

– Знаешь, Йенни, ты забавная, – неожиданно заявил Аксель и по-доброму усмехнулся, закидывая рюкзак на спину.

В ответ на эту реплику Йенни округлила глаза, вскинула удивленно брови.

– Я? Что ж, тараканы в моей голове польщены. – Она сделала книксен, утрируя движения для пущей выразительности, и захихикала, хватаясь за подол воображаемого платья.

Аксель не мог сохранить серьезное выражение лица, видя, как забавно Йенни изображает поклон с приседанием. На долю мгновения стена неловкости и смущения, существовавшая между ними, растаяла, точно сахарная пудра на кончиках пальцев.

– Ой, тебе, наверное, пора идти, – спохватилась Йенни. Она улыбнулась и кивнула в сторону приоткрытой двери, откуда торчала макушка Оскара.

Аксель как будто бы слегка разочарованно посмотрел на друга, а затем повернулся к Йенни.

– Ладно, пока. Точнее, до завтра, – проговорил он быстрее, чем ему хотелось.

– Ага. Пока.

Йенни поджала губы и помахала однокласснику на прощанье. Аксель улыбнулся и, не произнеся больше ни слова, торопливо вышел в холл, где толпилось несколько десятков гимназистов.

Йенни небрежно смахнула свои вещи с парты в рюкзак цвета хаки и поплелась к двери. В коридоре ее уже ждал Луи.

Луи стоял, оперевшись спиной о белоснежную стену, и качал головой в такт музыке, игравшей в левом наушнике. Он был высоким и худощавым, по-мальчишески угловатым и неловким. Лицо его имело привлекательные, но нетипичные для шведов черты, которые он унаследовал от отца-француза. На персиковой коже, точно россыпь звезд, темнели крохотные родинки. Глаза Луи напоминали два крупных голубых агата – полупрозрачные, блестящие. Его медового цвета локоны всегда были зачесаны назад, но челка упрямо выбивалась из прически, сколько бы Луи ни пытался ее уложить.

Завидев друга, Йенни направилась в его сторону, лавируя между спешащими домой учениками. Луи цепким взглядом выловил ее белую футболку Guns’n’Roses в беспорядочно передвигающейся толпе задолго до того, как Йенни приблизилась к нему.

– Какие люди! – сказал он, когда подруга остановилась напротив. Луи раскинул руки в стороны в приветственном жесте.

– И тебе привет, – отозвалась Йенни. Она улыбнулась, схватила Луи под локоть и потащила его прочь из школы.

– Идем сегодня ко мне, да? – спросил Луи, когда здание гимназиума осталось алеть позади.

– Ну да, вроде. А что? Если у тебя нет других планов, конечно. – На последних словах она понизила голос, повела комедийно бровями.

Луи рассмеялся и пару раз покачал головой. Стоило ему немного улыбнуться, как на щеках у него прорисовывались ямочки. Йенни находила это особенно умилительным.

– Когда у меня в последний раз были какие-то планы?! И вообще, мы не решили, чем займемся. – Он с задумчивым видом приложил указательный палец к подбородку. – Можем досмотреть «Твин Пикс», устроить киномарафон, глянуть что-нибудь из «Золотой коллекции» или тупо рубиться в приставку до потери пульса. Я вчера наконец купил Flatout 4. Решил без тебя даже не прикасаться к ней.

– Как это мило с твоей стороны! – съехидничала Йенни. – Можем сделать хоть все сразу. У меня весь вечер свободен.

– У тебя, может, и свободен весь вечер, а мне огромное сочинение задали.

– Пф-ф, Луи, ты так говоришь, будто помнишь, когда в последний раз писал сочинения сам. Мы же оба знаем, что писать его придется мне. – Она картинно закатила глаза со скорбным видом.

– Ой, да брось, иногда мне приходится писать сочинения в школе, прямо на уроке. Там же ты мне не помогаешь!

– Да что ты такое говоришь! Напомнить, как на прошлой неделе ты писал сочинение на уроке? Кто ушел на математике в туалет и почти весь урок там проторчал, чтобы напечатать тебе сочинение и скинуть на почту?

– Ну… ты. Но это не значит, что я всегда злоупотребляю твоей помощью.

– Конечно, не значит!

– Ой, да ну тебя. Ты просто невыносима.

Луи махнул рукой, но не смог сдержать улыбки, обнажив белоснежный ряд зубов с немного выпирающими клыками.

Йенни вновь взяла друга под локоть, прижалась теплой щекой к его твердому плечу. Легкий апрельский ветер ласково обдувал лица друзей, безобидные лучи весеннего солнца, едва пробивающиеся сквозь светло-серую пелену неба, упорно тянулись к влажной после утреннего дождя земле. Остаток пути ребята шли в молчании.

Дом Луи находился в нескольких кварталах от школы, точно лесной великан, покрытый густой изумрудной лозой, он стоял на краю улицы. В такое время дома никого не было. Родители Луи еще не вернулись с работы, а Ингрид, его младшая сестра, пропадала в центре города со своими подругами.

Зато каждый день с обожанием, на какое способны только собаки, друзей встречала Марта, старый золотистый ретривер, подаренный Луи на тринадцатилетие. Она всегда послушно ждала хозяев у самой двери, со скучающим видом грызла расходящуюся по швам кроссовку Луи. Но стоило кому-то из семьи переступить порог, как Марта стремительно вскакивала с места и запрыгивала на него или нее, энергично виляя пушистым хвостом.

Вот и сегодня не успели друзья войти в прихожую, как собака кинулась к ногам Луи, упираясь мордой ему в колено.

– Привет, красавица! – Он присел на корточки, чтобы Марта смогла лизнуть его в лицо.

Йенни стояла рядом, улыбалась растроганно, глядя на эту привычную, но умилительную сцену. Правда, спустя несколько мгновений Марта дала понять, что Луи ей надоел, и, обойдя его стороной, стала требовать внимания от гостьи. Йенни опустилась на колени, потрепала собаку по шее и по голове, не забыв поцеловать в холодный и влажный нос.

– По-моему, она любит тебя больше, чем меня, – с наигранно-ревнивым видом произнес Луи и принялся торопливо стягивать с ног потертые черные кеды.

– Не неси бред. Больше тебя она любит только твою маму. Да, Марта? – Йенни еще раз чмокнула собаку, а затем подняла голову и с улыбкой посмотрела на друга, который стоял теперь в ярко-желтых носках «Убить Билла», облокотившись о дверной косяк.

– Ну с этим не поспоришь, – согласился Луи. – Ты проголодалась? Папа вчера приготовил свою фирменную лазанью. Почти такая же, как мы ели в Италии. Будешь?

– Еще спрашиваешь? – усмехнулась Йенни, поднимаясь с колен. – Я умираю, как хочу есть.

– Хорошо. Тогда можешь идти наверх, а я принесу туда лазанью, Mountain Dew и что-нибудь вредное, чтобы есть, пока будем смотреть кино. Пойдет?

– Да, отлично. Я сейчас разуюсь и помогу тебе.

Спустя полчаса друзья уже сидели в комнате Луи, располагавшейся на втором этаже. Они уплетали вегетарианскую лазанью, болтали о повседневных хлопотах вроде домашнего задания и стремительно приближающихся контрольных.

Комната Луи напоминала фотогалерею. Повсюду были развешаны совместные снимки Луи и Йенни, привезенные из многочисленных поездок, дорогие сердцу семейные фото, навевающие ностальгию по детству; также нашлось место для постеров с любимыми музыкальными группами и для винтажных киноафиш. Светло-серые стены были едва различимы сквозь зазоры между краями полароидных снимков и плакатов.

Покончив с лазаньей, Йенни отложила тарелку на прикроватную тумбу и снова плюхнулась на помятую постель, согнув ноги в коленях. Луи последовал ее примеру. Еще несколько минут друзья лежали без дела, разглядывая фотографии.

Йенни приковала задумчивый взор к снимку, который ребята сделали во Флоренции в прошлом году. На нем был запечатлен тот день, когда они поднялись на купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре, откуда открывался вид на город с высоты птичьего полета: карминовые и оранжевые крыши домов, купола готических соборов, песчаные стены зданий. И все это великолепие резко контрастировало с ослепительно-лазурным небом, что было очерчено сочной зеленью холмов и темно-синими силуэтами гор. В том маленьком квадрате фотографии жила, развертывалась яркая, нестареющая флорентийская душа.

В правом углу снимка стояли Луи и Йенни. Они широко улыбались, и в блестящих глазах их бурлило столько радости, что невозможно было оторвать взгляда от лиц друзей. Казалось, эти двое знали нечто такое, что неизвестно никому больше во всем мире, – и это загадочное знание делало их столь счастливыми.

– О чем думаешь? – раздался голос друга, вырвавший Йенни из нескончаемой вереницы воспоминаний.

Луи не сводил с нее глаз. Она казалась ему необыкновенной в те моменты, когда бурный поток мыслей уносил ее прочь из реальности. На лице Йенни застывало выражение одухотворенности, полнейшей отрешенности от всего земного.

– Думаю о том, как сильно хочу вернуться во Флоренцию… и еще о том, чем же я все это заслужила, – не поворачивая головы в сторону Луи, проговорила Йенни. – Чем я лучше, например, Нудар? У нее не было таких возможностей в, ну не знаю, шестнадцать. Она никогда не была во Флоренции. Зато в шестнадцать видела и смерть, и голод, и всевозможные зверства. И до сих пор живет в страхе и надеется, что сможет забрать сюда свою младшую сестренку. Если сестра, конечно, жива. – Глаза Йенни поблекли, словно выгоревшая на солнце ткань. Ее ладони, прежде неподвижно лежавшие на животе, сжались в кулаки. – Нудар не произносит этого вслух. Но я просто знаю, что в конце разговоров о ее сестре всегда остается… это самое чудовищное в мире «если».

– Погоди, ты про Нудар из книжного?

– Да, мы с ней столкнулись в городе вчера, – кивнула Йенни. – Я чувствую какую-то… странную вину за то, как сильно отличается моя жизнь от жизней миллионов других детей и подростков. Как будто я незаслуженно занимаю место кого-то, кто достоин всего этого больше меня.

– Йенни, мы уже говорили об этом, – вздохнул Луи. – Ни ты, ни я не виноваты в том, что родились в благополучной стране. И тем более не виноваты в том, что разное дерьмо происходит в других странах. От того, что ты чувствуешь себя виноватой, ничего не поменяется. Невозможно спасти всех.

– Я это понимаю, – согласилась Йенни. Она оторвала взор от стены с фотографиями, перевернулась на живот и подперла голову руками. Теперь она смотрела на Луи сверху вниз. – Но периодически эти мысли возвращаются. Как будто мне снова одиннадцать, и я впервые узнаю о том, что не все живут так, как я. Только чем старше я становлюсь, тем громче мой внутренний голос кричит мне, что я гребаная лицемерка, которая ничего не делает.

– Знаешь, вот что ты реально можешь сделать, так это достигнуть своих целей, с умом воспользовавшись всеми возможностями, которые тебе даны. И потом… ну знаешь, влияние, популярность, деньги и творчество – мощные инструменты, которые могут помочь сделать мир хоть немного лучше. – После короткого молчания Луи добавил с улыбкой: – Я же знаю, какая ты талантливая и целеустремленная. У тебя точно получится.

– Хотелось бы верить… я стараюсь… Эм-м… Просто иногда это кажется таким призрачным и далеким по сравнению с тем, что творится здесь и сейчас. Особенно после теракта[4]… Я постоянно думаю о том, что все эти ужасные вещи для кого-то – часть повседневной жизни, а не трагедия государственного масштаба. Это страшно, понимаешь? Миллионы невинных людей. И все оставлены где-то на задворках цивилизации… Совсем никому ненужные. Покинутые.

Луи хмыкнул, уселся по-турецки, привалившись спиной к стене. Он вспомнил, как Йенни позвонила ему в день теракта, – ее голос дрожал, непривычно звонкий и напуганный. У нее не было никого в Стокгольме, ей не из-за кого было так переживать. Но она просидела в его комнате до глубокой ночи, и ледяные руки ее тряслись, щеки блестели от слез. Она говорила, что до сих пор слышит крики с записи – в ее голове они гремели, точно перезвон церковных колоколов. Луи глядел на Йенни с сожалением. Он уже знал, что мир благоволит лишь тем, кто ничего не слышит.

– Да, это ужасно. Но не в наших силах помочь всем. Это…

– Утопия, – закончила за него Йенни. – Я знаю. Но мне хочется хотя бы говорить об этом с тобой, раз пока сделать я ничего не могу. Даже если ты не видишь тут смысла. Когда-нибудь, конечно, я обязательно преобразую эти мысли во что-то полезное. Как минимум, после школы я хочу подать заявку, чтобы отправиться куда-то волонтером от «ООН-молодежь». Посмотрим, ответят ли мне. А пока тебе, видимо, придется мужественно выносить мое бесполезное нытье.

– Ты же выносишь мое еще более бесполезное нытье о французской политике, – ответил Луи, и лицо его украсила широкая и теплая улыбка.

Тишина сгребла комнату в неуклюжие объятия. Она не казалась неловкой или напряженной. Друзья смотрели друг на друга с пониманием, и оба осознавали теперь, что тема окончательно закрыта.

– Господи, я чуть не забыл! Ты готова услышать офигительную новость? – Луи выдержал паузу и вопросительно приподнял одну бровь.

У Йенни из груди вырвался короткий смешок:

– Конечно. Что это за новость такая?

Луи выставил перед собой указательный палец, как бы прося подождать. Он наспех выудил из кармана телефон, стал искать там что-то с увлеченным видом. Тем временем Йенни подсела к нему поближе, ее мягкие белые руки обвились вокруг коленок.

– Вот! – воскликнул Луи. – Но прежде, чем я тебе все расскажу, ответь мне – ты помнишь Ребекку Хёльстрем?

Йенни задумалась, перебирая в голове всех знакомых. Она покачала головой.

– В средней школе Ребекка училась в нашем потоке, а после девятого класса переехала и перешла в другой гимназиум. Мы еще вместе на гандбол ходили.

– Ах да, точно! Я ее помню! – оживленно закивала Йенни. – А при чем здесь Ребекка?

– Короче, где-то в начале марта мы начали с ней переписываться. Как-то прям суперспонтанно все произошло. Она попросила в сторис в «Инсте» скинуть ей крутой музыки, я скинул несколько песен, а потом мы до утра говорили о любимых группах и концертах, на которые хотим сходить. Ну и с тех пор каждый день почти переписываемся.

– То есть вот в чем причина твоего слишком хорошего настроения в последние недели? – в шутку поинтересовалась Йенни. – А почему ты ничего мне не рассказывал?

– Не знаю… – Луи выпятил нижнюю губу и задумчиво пожал плечами. – А что? Ревнуешь?

– Ага, размечтался. – Йенни улыбнулась, по-дружески стукнув Луи по плечу. Веснушки бледно-желтыми каплями выделялись на ее раскрасневшихся, как будто присыпанных розовой пудрой, щеках.

– Вообще, я сначала не думал, что она реально заинтересована во мне и не особо верил, что мы с ней встретимся вживую. Но буквально вчера она написала, что возвращается в Истад в пятницу ночью! Представляешь? И еще сказала, что ей очень нравится общаться со мной, что она хотела бы со мной увидеться… Короче, в субботу мы идем на фику[5]! – Он говорил восторженно и торопливо, глядя как будто бы сквозь подругу. – Прикинь, я и Ребекка?

Йенни широко распахнула глаза, холодными пальцами вцепилась в плечи Луи:

– Черт, поздравляю! Я… Я просто в шоке. Но я очень рада. Она, кажется, нравилась тебе классе в седьмом, да? И как ты вообще мог скрывать от меня то, что переписываешься с девчонкой своей мечты, мелкий ты засранец? Тоже мне, друг называется!

– Да я даже не думал, что у нас может что-то выйти. Ребекка такая классная… Слишком классная. Она веселая, очень, ну просто до неприличия красивая и довольно неглупая. А еще она любит абсолютно всю ту же музыку, что люблю я, играет в те же игры, в которые играю я, и даже книги нам нравятся одинаковые! – Луи прикрыл глаза и закинул голову назад, безмятежно улыбаясь. – Боже, а ее шуточки – это что-то с чем-то. Если хочешь, я могу даже показать тебе кое-что из нашей переписки.

– Не думаю, что ей бы это понравилось, – безапелляционно отчеканила Йенни, скользнув ладонями вниз по рукам друга. Затем чуть более снисходительно добавила: – Это должно оставаться только между вами двумя. Я бы жутко расстроилась, если бы мою переписку с кем-то читали чужие люди. Давай лучше досмотрим сезон «Твин Пикс»?

И она тут же подорвалась с места, чтобы перенести ноутбук Луи с рабочего стола на постель.

– Эм-м, ладно, – хмыкнул он и убрал телефон в карман толстовки. – Я как-то не подумал об этом.

– Всему тебя нужно учить, – усмехнулась Йенни, водя курсором по экрану. Непослушные темные пряди выбивались из-за уха, щекотали щеку.

Но сосредоточиться на сериале Йенни так и не смогла. Она постоянно возвращалась к мыслям о Ребекке, о ее скором приезде. Незаметно косилась на то и дело улыбающегося Луи, который отвлекался от сериала, отвечая на сообщения – вероятно, от Бекки. В уголках губ Йенни появилась нежная добродушная улыбка, и неведомое ей прежде тепло медленно растеклось внутри. Она задумалась о том, что никогда еще не видела тех трепещущих ослепительно-ярких огоньков, какие дрожали теперь в глазах Луи.

Остаток вечера ребята играли в видеоигры, развалившись на кожаном диване в гостиной, который по форме напоминал букву L.

Пикантности вечеру придавал ни на секунду не замолкающий провокатор в лице Луи. Йенни чувствовала, как в ней вскипает кровь, когда они, отыгрывая очередной матч в FIFA, заводили буйный спор об истории, литературе или кино. В этот раз Луи умудрился посягнуть на святое – режиссуру Луиса Бунюэля. Пару резких, неосторожных фраз в сторону «Виридианы», и мысль о том, чтобы сломать игровую консоль о голову друга, стала казаться Йенни не такой уж и дикой. Прийти к компромиссу они, конечно, не сумели – слово «уступать» напрочь отсутствовало в лексиконе обоих. Но внезапный звонок в дверь прервал ожесточенную словесную баталию между друзьями.

– Это, наверное, родители, – сказал Луи, поднимаясь с дивана. – Пойду открою. Но учти, мы не закончили.

Он предупреждающее погрозил Йенни указательным пальцем, а затем кинул в нее джойстик.

– Пересмотри сначала «Виридиану»[6] внимательно, тогда и поговорим. Иди уже, твои родители сейчас сломают звонок.

Луи обреченно покачал головой и зашагал в сторону двери.

– И нечего бросаться джойстиками! Ты уже две штуки сломал!

Сначала в прихожей раздался звонкий смех Сесилии – мамы Луи, а затем и голос Адриана— его отца.

– Йенни, милая, здравствуй! Как дела? – защебетала Сесилия, когда все трое показались на пороге комнаты. Гостья вскочила на ноги и крепко обнялась с матерью Луи.

Йенни прикрыла глаза, с наслаждением вдыхая аромат, исходящий от Сесилии. Она пахла лавандовым мылом, корицей и пекарской ванилью.

– Все в порядке, спасибо. А ты как?

– Хорошо, милая, очень хорошо.

– Привет, Йенни, – проговорил Адриан бодро и заключил ее в объятия. – Давно не виделись.

– Вообще-то я оставалась на ужин в прошлое воскресенье. Не так уж и давно.

Бернар-старший пожал плечами и улыбнулся. Йенни не помнила, чтобы Адриан смотрел на нее без этой ласковой отеческой улыбки.

– Ты уже, считай, член семьи. Даже неделя без тебя кажется месяцем.

Йенни робко приподняла кончики губ. То, с каким добросердечием относились к ней родители Луи, всегда ее трогало.

– Вы хоть чем-нибудь перекусили нормальным, или лакрица с газировкой – единственное, что вы ели после школы? – спросила Сисси, переведя строгий взгляд с Йенни и Луи на пустую упаковку от конфет и две ярко-красные жестяные банки из-под кока-колы. Ее красивые полные руки лежали на талии мужа.

– Кажется, мам, экстрасенсорные способности тебя сегодня подводят. Мы с Лилу разогрели лазанью на обед.

– Если так, то хорошо. – Сесилия довольно улыбнулась. – Сейчас быстренько приготовлю чего-нибудь нам на ужин. Йенни, ты остаешься. Это даже не обсуждается.

Йенни закивала:

– Я буду только рада!

– Я тебе помогу, – спохватился Адриан, когда Сесилия разорвала объятия и направилась в сторону кухни. Он подошел к жене со спины и вновь притянул к себе, прошептав что-то ей на ухо.

Йенни удивляло то, что их отношения до сих пор были полны чистой, искренней нежности. Казалось, эти двое каждый день влюбляются друг в друга снова и даже спустя столько лет остаются друг для друга главной загадкой мироздания, самым драгоценным подарком судьбы. Это чувствовалось в каждом слове, жесте, взгляде. Йенни страшно было подумать о том, что они могли друг друга просто не найти, не приметить. И если бы это случилось, думала она, напоминали бы их браки с другими брак ее собственных родителей?

Ужин прошел в уютной семейной обстановке. Сесилия и Адриан за каких-то сорок минут приготовили вегетарианские тако, острый пряный аромат которых распространился на весь первый этаж. Также они откупорили бутылку домашнего вина и разлили его в два фужера с золотой каймой. Ингрид, сестра Луи, тоже вскоре присоединилась к ужину.

Адриан с Сесилией делились забавными воспоминаниями из своего прошлого, из детства Луи и Ингрид. Они даже в сотый раз рассказали историю своего знакомства, и Йенни заметила, что в ней опять проскользнули новые детали, о которых она прежде никогда не слышала. Сесилия улыбалась, опустив голову на плечо мужа, и в ее блестящих глазах отражалось дрожащее пламя восковых свеч, украшающих обеденный стол. Расслабленная атмосфера тепла и уюта, царившая в тот вечер, очень напоминала Йенни летние посиделки на террасах флорентийских кафе, когда они с Луи часами потягивали молочные коктейли из трубочек, наблюдая, как алое солнце плещется в золотом закатном небе, как шумно и весело ужинают за соседними столиками итальянские семьи.

Покончив с тако, все пятеро отправились в гостиную. Сесилия нагнулась над винтажным патефоном, чтобы включить музыку. Воздух задрожал от тихого шипения, а за ним грянула череда магических аккордов La vie en rose и волнующее контральто Эдит Пиаф. Адриан пригласил жену на танец, и они с Сесилией плавно закружились по комнате.

Йенни, недвижно сидевшая в кресле, глядела на них, не отводя глаз. Музыка наполняла душу истинно парижским очарованием, дарила необъяснимое чувство легкости и эйфории. Она пробирала едва ли не до слез. На мгновение в комнате как будто даже запахло влажными каштанами и мокрым от дождя асфальтом.

Йенни повернула голову влево, поймав на себе внимательный взгляд Луи. Его глаза отливали платиновым блеском в золотисто-коричневом полумраке комнаты. Луи смущенно потупил взор, и в уголках его губ задрожала улыбка…

Стоя в тускло освещенном школьном коридоре, Йенни копошилась в шкафчике, упорно пытаясь отыскать тетрадь по коммуникациям. Движения ее были вялыми, скупыми. Веки слипались. Сухими и красными от недосыпа глазами Йенни удрученно глядела в пестрое брюхо локера[7]. Она думала о том, что своим внешним видом, скорее всего, напоминает оживший труп из малобюджетного фильма про постапокалипсис. И виной тому был не кто иной, как сама Йенни. Прошлой ночью, оказавшись перед дилеммой – лечь спать хотя бы в час ночи или пересмотреть «Молчание»[8], – она, почти ни секунды не сомневаясь, выбрала последнее.

– Хей, привет! – голос Луи раздался у Йенни за спиной, отчего она ожила в одночасье – выпрямила спину и более энергично стала разгребать груды мусора в локере.

Луи уже было раскрыл объятия, но Йенни все еще стояла к нему спиной. Поэтому он молча чмокнул ее в щеку, затем плечом привалился к соседнему шкафчику.

– Привет, Марвин[9], – ответила Йенни, не оборачиваясь. Он все еще пыталась найти зеленую тетрадку в груде учебных принадлежностей и пустых упаковок от мармеладных мишек. – Сейчас, подожди секунду. Я уже целую вечность пытаюсь кое-что здесь отыскать.

– Неудивительно, учитывая хаос, который у тебя там творится. И вообще, никакой я тебе не Марвин!

Злополучная тетрадь нашлась, и Йенни, вздохнув с облегчением, захлопнула деревянную дверцу шкафчика.

– Я же не виновата в том, что ты так похож на Марвина временами. Даже твоя мама со мной согласна, – произнесла Йенни и повернулась к Луи. – Особенно когда пытаешься спорить про Бунюэля, как вчера.

– Что ж, хорошо. Тебе, конечно, виднее, Лилу, – сказал он, намеренно выделяя последнее слово голосом. – Ладно, иди уже сюда.

Но Луи сам сделал шаг в сторону Йенни, и друзья крепко обнялись. Ежедневные объятия перед первым уроком с шестого по девятый класс были для них почти что обязательным утренним обрядом. С поступлением в гимназиум все поменялось, так как Луи с Йенни учились теперь на разных направлениях, и расписания их часто не совпадали. Но если появлялась возможность начать день с теплых объятий – они никогда не упускали ее.

– Ладно, я пойду уже на физику. Встретимся в кафетерии, окей? – быстро проговорил Луи и отстранился от Йенни. – Ты успела скинуть мне на почту сочинение?

Йенни несколько раз утвердительно кивнула. Она широко зевнула, прикрыв рот ладонью.

– Спасибо большое. Что бы я без тебя делал? Но высыпаться хотя бы раз в месяц тебе бы не помешало.

– Ну да, еще бы ты теперь говорил мне о том, что нужно высыпаться. – Йенни скрестила руки на груди, качая головой. – Иди уже, опоздаешь на физику!

Еще раз поблагодарив подругу за сочинение, Луи умчался на второй этаж, по пути нагоняя без умолку болтающих, смеющихся, обсуждающих свежие сплетни одноклассников. Йенни вздохнула, глядя ему вслед, и поплелась в класс. По пути она лишь единожды остановилась, чтобы обменяться парой слов с подозрительно бодрыми девочками-третьекурсницами – их загорелые симпатичные лица искрились озорными улыбками, а на гибких, стройных фигурах шуршали платья из фиолетовых мусорных пакетов. Йенни подумала о том, что они, должно быть, выполняют одно из заданий Poängjakten[10].

Вскоре перед ней наконец выросла серая дверь класса. Йенни вошла в кабинет, где уже сидели одноклассники, и плюхнулась за третью парту второго ряда. Она устало опустила голову на деревянную поверхность стола, ее веки сомкнулись ненадолго – на пару секунд – пока в класс не вошла Хильма Магнуссон, преподавательница по медиа и коммуникациям.

Первый час лекции она рассказывала о сегментации рынка, а во второй отвечала на вопросы и знакомила учеников с проектом, который они должны будут сдать в конце года.

– Итак, ребята, как вы уже поняли, этот проект – ваша возможность проявить креативность по максимуму! Я очень жду от вас грамотной рекламной кампании и профессиональных прототипов медиапродуктов для этой кампании, но ни в чем вас не ограничиваю: хотите видео – делайте видео, хотите постеры – делайте постеры. Но не забывайте, что в основе всего этого должен быть хороший доклад. Докажите мне, что вам необходим именно видеоролик или брошюра для того, чтобы достучаться до своего покупателя! И, конечно, презентация тоже должна быть на высоте. – Хильма приостановилась, сделала глоток кофе зажмурившись и продолжила: – Ах да, ребят, проекты должны выполняться парами или группами до трех-четырех человек. Поэтому сейчас я попрошу вас разделиться. Только подойдите к выбору партнера серьезно. Вы уже взрослые люди, я в вас верю. Можете приступать!

Йенни осмотрелась в поисках своего неизменного партнера по проектным работам, но тот нашел ее раньше.

– Привет, коллега, – дружелюбно поздоровался Аксель и упал на соседний стул.

– Ну привет, коллега, – насмешливо произнесла Йенни. Она склонила голову набок, подвинула в сторону тетрадку.

Йенни знала, что следующие две недели Акселя можно будет назвать едва ли не важнейшим человеком в ее жизни, так как почти все свободное от школы время будет посвящено их совместному проекту. Теперь они станут здороваться в коридоре, беседовать на переменах и вообще вести себя как настоящие друзья или, по крайней мере, очень хорошие знакомые. Но как только готовый проект попадет на стол учителя, вся их дружба рассеется, словно табачный дым. Йенни не отрицала того, что это странно. Ей казалось, если люди начинают сближаться друг с другом, то окончание работы над проектом не должно влиять на их дальнейшее общение. Но у них с Акселем все выходило иначе. И она, на самом деле, не могла понять причину такого его поведения, но навязываться не хотела.

– Что думаешь, если мы поработаем над этим сегодня? Сразу после уроков можем пойти ко мне, – предложил Аксель. – Звучит нудно, но мне не хочется стрессовать из-за проекта за день до дедлайна.

Он сидел вполоборота и подпирал голову рукой.

– Нет, идея-то классная… Но сегодня после школы не получится. К нам в город приезжает один режиссер, и я записалась на лекцию. Так что извини.

Йенни поджала губы, опустив взгляд на свои руки, – как будто впервые видела цветные фенечки и браслетики на запястьях. Отказывать Акселю было неловко и почему-то немного стыдно. К тому же он впервые приглашал ее к себе домой. Раньше они всегда занимались либо у Йенни, либо в библиотеке.

– Ничего страшного, – ответил Аксель и добродушно улыбнулся. – Если лекция не слишком поздно и у тебя нет никаких планов после нее, то можешь прийти, когда она закончится. В чем проблема?

Аксель все время щурился, потому что назойливые солнечные лучи слепили ему глаза. Йенни, затаив дыхание, смотрела, как красиво свет ложится на кончики его длинных ресниц, как окрашивает их в цвет, напоминающий разведенную в воде золотистую охру.

– Так что? Ты согласна? – переспросил Аксель, так и не дождавшись ответа. В его голосе звенело беспокойство.

– А? Что ты сказал? – Йенни стушевалась и густо покраснела. – Извини, я просто задумалась…

– Да все в порядке. Я говорю, если после лекции у тебя нет никаких планов, то можешь прийти после нее.

– Да, давай. Только продиктуй адрес, – ответила Йенни и открыла заметки в телефоне на случай, если номер дома или название улицы вылетят у нее из головы.

– Лучше я тебя встречу, окей? – Йенни удивленно распахнула глаза, но Аксель тут же поспешил объясниться: – Просто я живу рядом с пляжем, а там очень легко потеряться. Оскар как-то раз два часа петлял по району, пока я его не нашел.

Йенни улыбнулась и кивнула.

– Отлично тогда. Лекция будет проходить в музее кино. Неожиданно, правда? И закончится где-то в пять.

Не успела она договорить, как Хильма объявила об окончании урока. Ребята повскакивали из-за парт и кинулись к двери.

– Ладно, в пять буду ждать тебя у музея, хорошо? – поднимаясь с места, уточнил Аксель. – Задания тогда давай тоже распределим вечером?

– Да, отлично. Спасибо.

– За что спасибо? – спросил Аксель. Он нагнулся над партой, чтобы расслышать, что собиралась сказать ему Йенни. Его брови были сведены на переносице, удивленный взгляд – направлен прямо на собеседницу.

– За то, что тебе не пофиг, доберусь ли я до твоего дома, наверное, – смущенно ответила Йенни и пожала плечами.

Аксель разразился бархатным, солнечным смехом. Когда он смеялся, лицо его приобретало совсем детское, мальчишеское выражение.

– Да не за что. – Аксель подмигнул и снова улыбнулся, а затем вышел из класса.

Ровно без десяти минут пять Аксель подошел к невысокому зданию из красного кирпича, что располагалось на развилке между тремя улицами. По обеим сторонам от главного входа в музей на ветру развевались темно-синие флаги с надписью Filmmuseum[11]. А слева, вдоль фасада здания, прямо на земле, стройным рядом выстроились черные полутораметровые трафареты букв, составляющие слово Cineteket.

Музей кино был запечатлен в памяти Акселя яркими мазками незабываемых впечатлений. Он часто приходил сюда на экскурсии в младших классах. Одновременно острые и расплывчатые, болезненные и счастливые воспоминания – какими могут быть только воспоминания о детстве – навалились на него в одночасье. Тогда все казалось таким простым и понятным. Тогда не было проблем, мысли о которых не давали бы спать ночами. Тогда он не знал, каково это – жить, сжавшись в комок от ужаса и усталости, при этом на виду у людей сохраняя лучезарную улыбку. Тогда он не знал, каково это – стать чужим самому себе.

В пять часов из-за массивных деревянных дверей музея показалась Йенни. Она выглядела бодрее и счастливее, чем утром, улыбалась – то ли машущему ей Акселю, то ли своим мыслям. Завидев одноклассницу, он быстрым шагом направился ей навстречу.

Ребята обменялись приветствиями и устремились в строну пляжа.

Вдруг Аксель сказал:

– Ты выглядишь такой счастливой. Видимо, тебе понравилась лекция?

– Да, было круто!

– А что за режиссер приезжал?

– Рой Андерссон, – быстро ответила Йенни и перевела взгляд с дороги на Акселя. Тот выглядел слегка озадаченным. – Ты вряд ли знаешь его. Он снял «Песни со второго этажа» и «Шведскую историю любви» – фильм детства моей мамы.

– Я даже о существовании таких фильмов не знал. Единственные древние фильмы, которые я смотрел, – это «Крестный отец» и какой-то фильм Линча с Джеком Нэнсем.

В ответ на его реплику Йенни снисходительно улыбнулась и пожала плечами, как бы уверяя: «Шведская история любви» – вовсе не тот фильм, который нужно обязательно увидеть.

Какой-то отрезок пути они прошли молча, даже не глядя почти друг на друга. Йенни наслаждалась легкой прохладой, что приносил с собой вечерний бриз, думала о словах, услышанных на лекции, и мысленно искала способ использовать полученные знания в недавно придуманной короткометражке.

Аксель шел по левую сторону от нее и мучительно искал тему для разговора, но мысли путались, ускользали. Причина была в том, что благодаря ветру, дувшему с моря, Аксель отчетливо слышал шлейф парфюма Йенни. Его поразило чувственно-сладкое сочетание карамели, малины, пачули и роз. Аромат был слабым и ненавязчивым, но таким по-домашнему теплым – Акселю захотелось вдруг остановиться и уткнуться носом Йенни в шею, и эта странная мысль заставила его смутиться и отвести взгляд от задумчивого лица одноклассницы.

– Йенни, ты голодна? – спросил Аксель, радостный оттого, что нашел способ прервать затянувшееся молчание.

Йенни повернула голову в его сторону, заправила за уши выбивающиеся из прически пряди. Она смотрела как будто бы поверх плеча Акселя, не осмеливаясь встречаться с одноклассником взглядом.

– Нет… ни капли.

Аксель медленно покачал головой.

– Ты знаешь, что для человека, который два года ходил в театральный кружок, ты просто катастрофически плохо врешь?

– Я же не на сцене играла. Я писала сценарий и ставила пьесы с Альмой! – парировала Йенни.

– Ах вот оно что… Ну это меняет дело. Тогда у тебя есть полное право так неубедительно врать.

– Ой, да иди ты, Экланд! – воскликнула она, и чистый смех ее разнесся, разлетелся по улице, точно аромат цветущей вишни в мае.

– Нет, ну а если серьезно, то это одна из причин, почему меня так притягивает кино, – сказала Йенни негромко, взгляд ее нерешительно скользнул по лицу Акселя. – Я вот даже не могу соврать, что я не голодна или притвориться, что мне плохо, чтобы не идти в школу. А кто-то может сыграть перед камерой миллионы самых разных эмоций! Прожить целую жизнь! Ты видел, как, к примеру, актеры, исполняющие главные роли в «Шепотах и криках», поразительно передали весь ужас, весь трагизм происходящего в фильме? Я просто прилипла к стулу, во все глаза уставившись в экран. Мне было физически больно его смотреть. Конечно, тут еще и драматургия, и какие-то кинематографические приемы играют огромную роль, и шикарная операторская работа… Но это же все равно волшебство какое-то! У тебя, кстати, очень здорово получается играть. Я еще тогда осенью, во время съемок, хотела сказать, что из тебя бы получился отличный актер.

Аксель с интересом вслушивался в ее негромкий волнующий голос, смотрел, как удивительно эмоции на лице Йенни сменяют друг друга. Он откровенно ею любовался. Любовался ее неимоверной живостью, трогательной искренностью и детской непосредственностью. Но отчего-то он невольно подумал о том, что жизнь и у нее все это отнимет. Причем отнимет с той пугающей невозмутимостью, с какой опытные коллекционеры засушивают бабочек.

– Ты просто пытаешься быть вежливой, – отмахнулся Аксель, пожимая плечами.

– Что? Нет, ничего подобного! Ты что, правда не видишь, что ты играешь почти как профессиональный актер? Крупный план твоего лица занимает процентов сорок хронометража. И при этом ни единой фальшивой эмоции я не увидела. Иначе я и не стала бы снимать такие крупные планы.

«Последний год у меня каждый день как представление в театре, но с одной и той же ролью. Может, в этом весь секрет моего “актерского профессионализма”?» – подумал Аксель, мрачно усмехнувшись про себя. Он не умел воспринимать происходящее с ним иначе – только через иронию и несмешные шутки, иначе пережить это было бы невозможно.

– Хорошо, врать ты, может, и не умеешь, но перескакивать с темы на тему у тебя получается просто блистательно. – Аксель убрал с лица челку и взглянул Йенни в глаза, которые та сразу же опустила. – Итак, почему же я спросил, не голодна ли ты? Недалеко от моего дома есть кондитерская. Если хочешь, можем купить что-нибудь там. Ужин я еще не готовил, а пока буду готовить, ты умрешь от голода.

– Я не настолько голодна, чтобы умереть, но мимо кондитерской, наверное, не пройду. Понимаешь ли… я безвольное существо, которое не может жить без сладкого.

– Тогда ты просто обязана согласиться. Как только ты попробуешь их миндальное печенье, то поймешь, что такое зависимость в чистом виде. Готов поспорить, ничего вкуснее ты не ела.

Кротко вздохнув, Йенни опустила свою маленькую ладонь Акселю на плечо. Ее губы дрогнули в мягкой усмешке:

– В таком случае за мои лишние килограммы ответственность будешь нести ты.

Аксель и Йенни шли по влажному песку, который звучно хрустел под ногами. Мелкие белые песчинки прилипали к выцветшей ткани кедов, забивались в ромбовидный рисунок на подошве. Йенни оглядывалась по сторонам, вслушивалась в симфонию разнообразных звуков, плотным облаком расстелившихся по пляжу. Она поспешила наглухо запахнуть куртку и приобнять себя за плечи. Здесь было прохладнее, чем в других частях города: промозглый ветер с моря пронизывал до костей, сдувал последние частицы тепла с предзакатного города.

Неспокойно было и само море. Волны сердито вздымались и с сокрушительной силой разбивались о берег, рассыпаясь в белоснежную пену. Йенни вздохнула полной грудью, улыбнулась.

– Как, наверное, круто жить в этой части города, – сказала она, глядя на тонкую складку горизонта, где заканчивался туго натянутый холст неба и уже волновались сине-черные воды. Солнце почти село.

– Да, не жалуюсь. – Аксель сделал пару шагов в сторону дома, но, заметив, что Йенни нет рядом, остановился. – Ты идешь?

– Ага, секундочку.

Йенни быстро вытащила из рюкзака старенький фотоаппарат, с которым почти никогда не расставалась, и дважды нажала на кнопку затвора. Только после этого она двинулась с места, довольно глядя однокласснику в спину.

Ребята прошли еще немного. Они не отходили далеко от кромки воды, не приближались к разноцветным деревянным домикам, что тянулись вдоль берега. Спустя некоторое время Аксель все же свернул, и, когда ребята обошли сзади огромный отель, Йенни наконец увидела дом Акселя.

А жил он в миниатюрной одноэтажной вилле в типично скандинавском стиле. Снаружи она была облицована светлым деревом, металлическая крыша пылала яркими закатными красками. Также к дому прилегала небольшая веранда, где располагались два деревянных шезлонга и обеденный стол на шесть персон. Стол одинокий, покрытый дождевыми разводами. Стол, за которым никогда уже не соберется семья.

Обогнув веранду, ребята оказались у главного входа. Аксель отворил дверь и пропустил Йенни вперед. Сам вошел следом.

В прихожей Йенни проворно стянула с ног кеды, даже не развязывая шнурков, и встала посреди коридора. Она пробежалась взглядом по комнате, пока Аксель разувался и замыкал дверь.

Стены и потолок были выкрашены в пастельные цвета, но созданное ими ощущение больничной стерильности разбавлялось немногочисленными стеклянными, медными и деревянными предметами, легкими тканями. Пространство казалось воздушным, уютным. Добавь счастливую семью, и получится фото из каталога «Икеи».

– Что ты будешь есть? – спросил Аксель, заходя в ближайший к нему дверной проем, который, как оказалось, вел в кухню.

– Не знаю, – безучастно ответила Йенни и проследовала за ним. – Все что угодно.

– А любимое блюдо у тебя есть? Может, я смогу приготовить его сейчас?

– Вообще, я всеядна, – усмехнулась Йенни. – Но за карбонару или болоньезе душу продам.

– Ну, сейчас я могу приготовить карбонару. У нас как раз лежит в холодильнике отличная панчетта. Идет?

Аксель оперся руками о столешницу и особенно выразительно посмотрел на Йенни.

– Ты шутишь, что ли? Я же сказала, что за карбонару душу продам! – Затем она добавила тихо, как будто смутившись: – Правда, ты вовсе не обязан готовить для меня…

– Я знаю. Просто тебе повезло, что я люблю и – самое главное – умею готовить.

Йенни застенчиво глядела то на свои замершие сложенные вместе руки, то на надпись «Парк Юрского периода» на черном худи Акселя.

– Везет же твоей маме, – улыбнулась она. На слове «мама» Аксель поджал губы, из-под слегка нахмуренных бровей метнул в сторону тоскливый взгляд. – Меня практически невозможно заставить готовить. Каждый раз, когда я умудряюсь сотворить что-то… ну, ты знаешь… съедобное, то я заношу это событие в список личных подвигов.

Аксель беззвучно рассмеялся и полез в один из кухонных шкафов за пачкой спагетти.

– Слушай, если я все равно не нужна тебе здесь… Скажи, пожалуйста, где я могу поставить свой компьютер на зарядку?

– Ну, во-первых, ты всегда мне нужна, – с доброй иронией ответил Аксель. – А на зарядку ноутбук можешь поставить у меня в комнате. Вещи свои тоже спокойно можешь там кинуть. Первая дверь слева после гостиной.

– Спасибо. Я скоро вернусь, раз уж я тебе «всегда нужна».

Йенни вышла из кухни, легким шагом ступая по деревянным половицам.

Дверь в спальню Акселя узнать было нетрудно – в глаза сразу бросилась ярко-красная табличка: This room is a disaster area[12]. Йенни бесшумно надавила на ручку и вошла в комнату. Она казалась обманчиво просторной из-за белоснежных стен и высокого потолка. Справа от двери находилась двуспальная кровать, застланная белым постельным бельем.

На первый взгляд ничего особенного в комнате не было. Но стоило Йенни приглядеться повнимательнее, и она обнаружила кипу изрисованных листов на поверхности письменного стола. В основном Аксель изображал героев комикса, о котором она никогда не слышала. Скорее всего, он придумал его сам.

Поддавшись любопытству, Йенни подошла к столу вплотную и склонила голову, рассматривая рисунки. На ближайшем из них был изображен обнаженный юноша, похожий на одну из тысяч дистрофичных, болезненно изломанных фигур с полотен Шиле[13], рухнувший на колени, вцепившийся намертво руками в волосы. На его лице белели пустые безумные глаза, чернела резкая полоска напряженного рта. Фон составляла десятки раз продублированная надпись: «Обнуленный смертью герой». На рисунке рядом этот же юноша прижимал ладони к кровоточащим ушам и, лежа ничком на земле, ногами отбивался от кляксоподобных черных силуэтов в жутких ритуальных масках. В выноске была лишь одна фраза: «Верните мне мою тишину».

Это был тот самый момент, когда следовало отвернуться, сделать вид, будто ничего не видел. Но Йенни продолжала вглядываться в лицо на рисунках, в уверенные и стремительные линии его образовывающие. Она одними губами повторяла: «Обнуленный смертью герой», и чем глубже вонзались эти слова в сознание, тем страшнее ей становилось глядеть на рисунки.

Но сильнее того страха был обрушившийся на нее стыд. Ей стало совестно за то, что она увидела, за то, что не сумела вовремя отвернуться. Йенни понимала, что Аксель никому не собирался показывать этих работ, и оттого не могла не испытывать чувства вины перед ним.

Подняв наконец взгляд с рисунков, она наткнулась на фотографию в стеклянной рамке. Снимок стоял на самом краю стола, робко спрятавшись за разбросанными повсюду листами бумаги, тетрадями и учебниками. Йенни дрожащими пальцами дотронулась до холодного стекла и провела невидимую линию от верхней грани фото к нижней.

Судя по всему, снимок сделали во время одной из семейных вылазок на пляж. Акселю там было всего тринадцать или четырнадцать. Его влажные волосы кучерявились, песочными волнами спадали на лицо, а насыщенно-красные обветренные губы расплылись в широченной улыбке. На загорелой коже мальчика, точно крохотные драгоценные камушки, сверкали прозрачные капли. Аксель стоял в одних шортах, обняв рукой старшего брата. На лице второго юноши сияла добродушная улыбка, и он щурился от нещадно палящего солнца. За мальчиками стоял их отец, на вид лет пятидесяти, и над чем-то смеялся, глядя прямо в объектив. Его блестящие, радостные глаза были одного цвета с бутафорской синевой неба, виски тронула легкая седина.

В двух шагах от радостной троицы застыла вполоборота девушка. Ее белоснежное платье до щиколоток развевалось на ветру, руками она придерживала соломенную шляпу с широкими полями, что скрывала глаза. Тонкие губы Флер, сестры Акселя, были изогнуты в легкой улыбке.

От фото веяло соленым запахом моря, свежестью бриза и безграничным, ускользающим счастьем. Йенни с минуту не могла от него оторваться. Ее брови жалостливо сошлись на переносице, в глазах заблестели слезы.

Пересилив себя, Йенни наконец отвела взор в сторону и сделала маленький шаг назад. На стене справа она увидела плакаты Pink Floyd и Metallica. А под ними пристроилось огромное кресло-мешок синего цвета, на котором лежала раскрытая книга, перевернутая обложкой вверх. «Невыносимая легкость бытия», – проговорила Йенни про себя. В углу комнаты она заметила черную акустическую гитару, гордо красовавшуюся на отполированной металлической стойке.

Нужная ей розетка обнаружилась возле кресла. Быстро поставив на зарядку ноутбук, Йенни вышла из комнаты, предварительно обведя ее печальным задумчивым взглядом.

Аппетитный запах жареного бекона уже витал по всему дому.

– М-м-м… какой аромат, – прокомментировала Йенни, появившись в дверях кухни.

Аксель посмотрел на нее и улыбнулся.

– Все для тебя. Если хочешь есть, перекуси печеньем. Даже не прошу не наедаться перед ужином, потому что в случае с этим печеньем это невозможно.

– Я лучше потом. У нас же тут карбонара намечается! Тебе помочь чем-нибудь?

– Нет, я почти закончил. Слушай, тебе больше нравится классический вариант или вариант со сливками? – спросил Аксель, натирая пармезан в голубую чашку.

Йенни встала рядом, оперлась руками о столешницу. Она молча наблюдала за уверенными движениями Акселя. Он выглядел таким серьезным и сосредоточенным, что Йенни не смогла сдержать улыбки. Боковым зрением Аксель заметил это, и уголки его губ тоже приподнялись.

– Я больше люблю со сливками. Правда, не дай бог это услышит хоть кто-то из моих знакомых-итальянцев. – Йенни задумчиво покрутила в руках упаковку двадцатипроцентных сливок. Вскоре Аксель забрал ее для готовки. – Мне кажется, по степени тяжести этот грех идет сразу после пиццы с ананасами.

– Нет, ну пицца с ананасами – самое настоящее извращение! Даже для меня!

– Наверное, я с тобой соглашусь. Хотя, знаешь, Луи вот любит пиццу с ананасами. Он даже пытался убедить меня, будто это вовсе не так уж и по-извращенски.

– Мне кажется, людям, которые любят пиццу с ананасами, нужно запретить въезд в Италию. Или как минимум запретить им рассказывать о своих пристрастиях местным, – рассмеялся Аксель. Он несколько раз стукнул теркой о края чаши, очищая ее от остатков сыра, и начал взбивать яйца с пармезаном.

– Слушай, я хотела спросить… тебе не стыдно во всем быть таким талантливым? Я там видела… У тебя стол завален рисунками, и рисуешь ты очень круто! Только ты не подумай, что я специально в твоих вещах рылась. Просто не заметить ту гору рисунков было нереально.

– Да ничего особенного. Это так, баловство. Рисую, когда есть настроение.

Еще минут десять Аксель колдовал над ужином. Он перевел тему на проект, стал рассказывать о своих идеях насчет исследовательской работы для доклада. Йенни стояла рядом, привалившись бедром к столешнице. Она обнимала себя за плечи и внимательно слушала Акселя, глядя в пол.

Когда с готовкой было кончено, Йенни уговорила Акселя, чтобы он позволил ей разложить спагетти по тарелкам.

– Только не падай в обморок. Это итальянские порции, а не моя прихоть, – оправдывалась Йенни, неся блюда с еще дымящейся пастой к обеденному столу.

– Ну да, раз уж мы решили есть пасту, то не имеем права отступать от итальянских традиций, – с нескрываемой иронией произнес Аксель. – Я-то вполне осилю такую порцию. А вот насчет тебя я чего-то сомневаюсь.

– Это был вызов, Экланд, м? – Йенни угрожающе понизила голос, но Аксель на это лишь усмехнулся. – Не переживай, за месяц в Италии я научилась съедать такие порции, что эта – нефиг делать. – Йенни озорно улыбнулась и села за стол. – Ты идешь?

– Да, только у меня появилась идея… Раз уж мы решили устроить настоящий итальянский ужин, может, выпьем хорошего итальянского вина? В мини-баре есть одно, и оно просто идеально подходит к пасте. «Таурази» две тысячи девятого. Понимаешь, насколько это будет круто?

– Аксель, я не пью. Совсем.

– Это же не дрянное пойло, которым давятся на вечеринках. Это почти что произведение искусства, поэтому ты должна его попробовать. Я просто не выпущу тебя отсюда, пока ты не попробуешь!

– Я на самом деле не фанатка алкоголя, – пожала плечами Йенни.

– Пожа-а-алуйста. Один глоточек. Можешь просто отпить из моего бокала.

– Ладно, один глоток как-нибудь переживу.

Аксель улыбнулся.

– Вот и славно.

– Боже, не успела я даже полчаса побыть у тебя дома, как ты меня уже спаиваешь! – крикнула Йенни Акселю вслед, когда он отправился к мини-бару. Из коридора послышался смех.

Вскоре он вернулся, захватив по пути бокал, и наконец-то уселся за стол.

Накрутив спагетти на вилку, Йенни сказала:

– Buon appetito!

– Grazie, altrettanto! Надеюсь, тебе понравится.

Йенни приступила к ужину. Аксель же внимательно следил за ее реакцией, не притрагиваясь пока к своей порции. Прищурившись, он наклонился немного вперед, сосредоточенный на эмоциях, что мелькали на лице гостьи.

– Боже, Аксель, это восхитительно! – прожевав спагетти, воскликнула Йенни. Она глядела на Акселя своими большими блестящими глазами и улыбалась. – Это так вкусно! Я просто… Я ела такую пасту в последний раз в Милане. Это была самая потрясная пиццерия в городе. Понимаешь, насколько ты крут?

– Если будешь так нахваливать мою стряпню, то я даже соглашусь готовить ланч тебе в школу, – проговорил Аксель со свойственной ему насмешкой в голосе и сделал крохотный глоток вина.

– Серьезно, будешь готовить мне ланч?!

– Нет, конечно. Я слишком ленив для этого. Но большое спасибо за похвалу. Мне очень приятно, – ответил Аксель. Между его пальцами вертелась из стороны в сторону тонкая ножка бокала. – Итак, ты готова отведать это превосходное вино?

– Можно подумать, ты оставляешь мне выбор.

Йенни взяла из рук Акселя бокал – по-детски осторожно, двумя руками, – неуверенно поднесла его к губам и, глубоко вздохнув, сделала небольшой глоток. Она поморщилась, словно выпила разом стакан лимонного сока.

– Тебе не понравилось? – удивился Аксель.

– Оно кислое. Я почему-то всегда думала, что вино должно быть очень сладким.

– Ну тогда тебе нужно присмотреться к десертным винам. Хотя не все они прям очень сладкие.

– Ну… В целом мне скорее понравилось, чем нет, – заключила Йенни и снова принялась накручивать спагетти на вилку.

– Черт, я не могу поверить, что ты реально ни разу в жизни не пила вино! Меня предки – папа в особенности – лет в пятнадцать стали приучать к алкоголю. Боялись, наверное, как бы я впервые не напился вусмерть на вечеринке, а попробовал все дома.

Йенни улыбнулась, пожимая плечами.

– Мои, наверное, поубивали бы друг друга еще на стадии покупки вина. Их счастье, что я самый скучный во всей Скандинавии подросток, который дышит неровно к шоколаду и мармеладным мишкам, а не к абсенту и водке.

Остаток ужина Аксель расспрашивал Йенни о том, где она была в Италии, что видела, что больше всего запомнилось. Она радостно делилась воспоминаниями о прошлогоднем путешествии и в красках описывала необыкновенной красоты места, где ей посчастливилось побывать, рассказывала об удивительных людях, с которыми познакомилась. Йенни очень хотелось, чтобы Аксель мог представить себе каждый храм, каждую скульптуру, каждый крошечный нежный виноградник.

Он внимательно наблюдал за одноклассницей, слушал ее, не перебивая. Его восхищало то, с какой простотой и искренностью Йенни признавалась в любви Флоренции и Риму, Понте Веккьо[14] и Сан-Бартоломео-алль-Изола[15]. Ее голос то жизнерадостно журчал, то стихал, превращался в полушепот. И шептала она ему о пьете[16] – о том, как стояла перед ней почти час, о том, как по щекам катились слезы, как одновременно пусто и радостно было у нее на душе. Аксель жадно ловил каждую интонацию, словно боялся того, что Йенни сейчас замолчит и никогда больше не скажет ему ни слова. Оттого, вероятно, к завершению ужина их лица находились так близко, что Йенни могла просто поднять руку и прикоснуться своими длинными холодными пальцами к бронзовой скуле Акселя.

После ужина ребята перебрались к Акселю в комнату.

– Если честно, я раньше не знала, что ты играешь на гитаре и так потрясно рисуешь, – призналась Йенни, усаживаясь на край письменного стола.

– Это просто типа хобби, ничего серьезного. Я не особо уж и хорош в рисовании.

– Ничего подобного! Ты очень здорово рисуешь. За сколько ты все это нарисовал?

Йенни опустила взгляд на один из рисунков. С желтоватого листа пустыми глазницами на нее смотрел плачущий ребенок с заштопанным ртом. Она тут же поспешила отвернуться.

– Эм-м, где-то за неделю. У меня был просто какой-то приступ. Думаю, люди называют это вдохновением. Я рисовал вечера и ночи напролет, как умалишенный.

– Хм-м, ясно. – Она нахмурилась. – А можно мне поближе посмотреть?

– Там нет ничего интересного. Просто бессмысленные рисунки, наброски… Не думаю, что стоит тратить время на это. Как-нибудь потом, окей?

Аксель суетливо собрал разбросанные по столу рисунки и переложил их на кровать. Как Йенни и предполагала, эти работы не предназначались для человеческих глаз. В своих рисунках Аксель изображал то, чем не мог и, наверное, не хотел делиться с людьми, боясь оказаться заклейменным тем самым смазливым, извечно скорбящим мальчишкой-с-трагичной-историей.

– Ладно… Как скажешь, – ответила Йенни. – Тогда сыграешь что-нибудь? Пожа-а-алуйста.

– Тебе на самом деле интересно слушать, как я играю?

Аксель встал напротив и склонил голову набок, подозрительно прищурившись. Сквозь ткань джинсов Йенни чувствовала, как его пальцы касаются ее колена.

– Да, интересно. Так ты сыграешь? Ну, пожалуйста!

Йенни подалась вперед, ее умоляющий взгляд был прикован к Акселю. Теперь между их лицами осталось всего несколько сантиметров. Глядя в эти светлые, лучистые глаза, Аксель не мог отказать их обладательнице.

– Ладно, уговорила, – вздохнул он. – Что тебе сыграть?

Аксель смотрел на нее с особенным любопытством, ожидая ответа. Он совсем не знал Йенни: даже не мог предположить, какую музыку она слушает. И чем дольше он безмолвно бродил взглядом по ее лицу, довольствуясь едва ощутимым ароматом теплого весеннего парфюма, тем более далекой, незнакомой она ему казалась.

Йенни чувствовала себя неловко из-за такой непривычной близости Акселя. Ей было в новинку ощущать тепло его ладоней, слышать размеренный стук его сердца, видеть, как заинтересованно он смотрит на нее. Они обменивались обычно беглыми объятиями при встрече и больше вообще друг друга не касались, держась на расстоянии вытянутой руки. И ее это устраивало. Наверное.

– Эм-м… Я даже не знаю. – Йенни уперлась ладонями Акселю в грудь, отодвигая его в сторону, чтобы спрыгнуть со стола. – Сыграй, что хочешь. Судя по плакатам на стене, у тебя отличный музыкальный вкус.

– Спасибо, конечно, но выбирай сама.

Он уселся в кресло-мешок, взял в руки гитару. Пока Йенни выбирала песню, Аксель настраивал инструмент. Он выглядел удивительно спокойным, безмятежным.

– Я, кажется, знаю! – воскликнула Йенни. – Что насчет «Fix you»?

– Я хорошо отношусь к Coldplay, но в этой песне всего пять аккордов от силы. Там играть нечего.

– Ну и что? Ее акустическая версия звучит очень красиво.

– Ладно, как хочешь. Только я сначала ее вспомню, хорошо?

Йенни кивнула и опустилась на кресло рядом с Акселем, отложив в сторону книгу. Их колени соприкоснулись. Она слегка смутилась и опустила голову.

Загорелые пальцы Акселя ловко перебирали струны гитары, и Йенни не могла заставить себя оторвать взгляд от его рук. Каждый раз, когда он заменял тот или иной аккорд на другой, она все яснее узнавала в этой мелодии одну из своих любимых песен.

– Все, я готов. Давай так: я играю, ты поешь? Эти ноты я в жизни не возьму.

– Нет, мы так не договаривались. Я просто хочу послушать, как ты играешь.

– Не-а, так неинтересно. Тем более ты выбрала песню, где самое важное – слова. Так что не ломайся.

– Но я не умею петь, – возразила Йенни. – Ты хочешь оглохнуть?

– Ты умеешь петь, иначе тебя бы не взяли в хор в средней школе. Я прекрасно помню, что ты пела в хоре.

– И все-то ты помнишь! – Йенни фыркнула и сложила руки на груди. – Ладно. Но если у тебя из ушей польется кровь, сам виноват.

Аксель закатил глаза и вздохнул. Прежде чем начать играть, он установил каподастр на третий лад.

– Готова?

– Ага, – выдавила Йенни, нервно прочистив горло и вытерев вспотевшие ладони о джинсы.

Аксель кивнул и взял до мажор. После небольшого вступления Йенни начала петь.

Сначала ее голос дрожал из-за легкого волнения, хрупкий и непривычно тихий. Но чем глубже Йении погружалась в музыку, тем легче ей становилось петь. А погружалась она в нее как в грезу – сначала неспешно, а потом резко, по самую макушку. И весь мир растворялся в теплых звуках гитары, в простой, но цепляющей мелодии, что лилась из-под пальцев Акселя.

На сокровенном fix you ее голос зазвенел, надломился. Дрогнул так, словно она сейчас заплачет. И усталость, и боль, и отчаяние, о которых говорилось в песне, вдруг отразились в ней – ожили в уголках ее слезящихся глаз, в ее дрожащих губах и ладонях.

Такое исполнение не могло не тронуть Акселя, которому казалось теперь, что голос Йенни, словно скальпель, легко и непринужденно вспарывал ему грудь. Он чувствовал: каждое слово она пропускала через себя, как будто песня была о ней. О нем. О них.

Йенни пару мгновений смотрела на свои руки, не решаясь поднять голову и взглянуть на Акселя. Но когда это произошло, его тяжелый, отрешенный взгляд заставил ее содрогнуться.

Дальше Йенни продолжать не стала. Аксель взял еще несколько аккордов проигрыша, и гитара тоже смолкла.

– Теперь я понимаю, почему меня не взяли в хор, – сказал он, пытаясь натянуть беззаботную улыбку и разрядить обстановку. Но веселая маска теперь не клеилась к его растерянному лицу. Йенни заметила это. Она заерзала от неловкости, появившейся между ней и Акселем.

В комнате воцарилась тягучая тишина.

– Йенни, можно задать тебе… личный вопрос? Если не хочешь отвечать, то так и скажи. Я не имею права докапываться.

Йенни утвердительно кивнула. Тень улыбки тронула ее губы.

– Эта песня как-то связана с тобой? Я имею в виду… слова имеют отношение к твоей жизни? Просто ты так пела, что я подумал, будто…

Аксель свел брови к переносице и слегка наклонил голову влево. Сейчас его глаза приобрели необычный аквамариновый оттенок.

– Да, ты прав, но отчасти. Эта песня, по-моему, тем и уникальна, что она о каждом из нас. – Йенни сделала глубокий вдох. – И о тебе, и обо мне, и о каком-нибудь игроке в подводный хоккей, который живет вообще на другом континенте. И о том, как важно всем нам иметь рядом человека, который не позволит сломаться под грузом проблем. И, как мне кажется, самим быть для кого-то таким вот «спасательным кругом». Она отзывается у всех, правда?

– И ты бы хотела быть таким вот спасителем для кого-то? Не боишься, что проблемы другого человека сломят не только его, но и тебя? Что на дно уже пойдете вместе?

– Ну, мы с Луи и так вытаскиваем друг друга из всевозможных сложностей, поэтому нет, я не боюсь. Он знает: я буду рядом, что бы ни случилось, и вместе мы решим любые проблемы.

Аксель слабо улыбнулся, но во взгляде его проскользнула то ли грусть, то ли мрачная усмешка, то ли это сверкнули и тут же скрылись воспоминания о пережитом горе.

– Еще бы можно было решить все проблемы вот… так. Некоторые вещи никогда уже не изменить, и это так хреново. Нет пострадавших, некого спасать. Но я искренне надеюсь, что ты никогда с этим не столкнешься. – Он поднял глаза на Йенни. – Бессилие – ужасная вещь.

Йенни потупила взгляд, сжала подол рубашки. Она знала, что Аксель говорил о своей семье. Ей было стыдно теперь за свои слова, за то, как наивно и глупо они прозвучали.

Рывком поднявшись с кресла, Аксель подошел к окну и открыл его настежь. Поток холодного воздуха закружился по комнате.

– Ты не против, если я покурю? – спросил он, выудив из кармана джинсов пачку сигарет Camel и пластиковую зажигалку.

– Нет, конечно. Это же твоя комната… А давно ты куришь?

– Еще с прошлого года. А что?

– Ничего. Просто раньше не замечала этого за тобой.

Аксель пожал плечами и закурил. Он смотрел вдаль, в расцветающий синим вечер, зажав сигарету между средним и указательным пальцем. Аксель затягивался редко, но глубоко. Сизый дым полупрозрачной пеленой окутывал его. Какое-то время Йенни молча смотрела на то, с какой грацией, с какой непоколебимостью он отравлял себя. Она не смела шелохнуться. Когда Аксель почти докурил, Йенни подняла с пола наполовину зарядившийся ноутбук и принялась искать материал для проекта. Потушив окурок о подоконник, Аксель выбросил его на улицу и закрыл окно. Затем сел на прежнее место.

Ребята принялись как ни в чем не бывало обсуждать проект, словно и не было между ними того неловкого разговора. Однако их беспечная дискуссия продлилась недолго – тяжелые неустойчивые шаги раздались в коридоре и послышался низкий женский голос:

– Аксель, ты дома? Аксель, где ты? Мне нужна твоя помощь! Да где же ты, черт возьми?! – Женщина говорила очень громко, агрессивно, при этом характерным для пьяных людей образом проглатывая окончания слов.

Лицо Акселя посуровело. Он вздохнул, вышел торопливо из комнаты.

– Я скоро вернусь, – предупредил Аксель, прежде чем плотно закрыть дверь.

Йенни замерла на месте. Неприятный холодок прошелся по спине.

– Какие люди! Ну неужели соизволил явиться? Где ты отсиживаешься, когда мне так плохо? – донесся до Йенни голос Кристин, матери Акселя. – Моему сынуле плевать, где я и в каком состоянии. Сколько раз я должна была еще тебе звонить?

– Мам, ты же должна была вернуться в пятницу… Я не слышал… я думал, ты…

– А что? Не рад меня видеть?! Еще бы! – выплюнула ему в лицо Кристин. Голос ее набирал силу с каждым последующим словом. – Зачем тебе мать, верно? Ты же только рад будешь, если я тоже сдохну, да?

– Мама, не кричи, пожалуйста, у нас гости.

– Ах, гости! Какая-то девка из школы тебе важнее меня, да? Важнее того, что я хочу умереть… Того, что мне так плохо сейчас! Чем я заслужила все это? Чем?!

Йенни вжалась в кресло и вздохнула.

– Мам, хватит уже. Пожалуйста. Сколько можно? Сколько еще это будет продолжаться? Ты только и делаешь, что пьешь, пьешь и пьешь. А потом спишь с какими-то уродами. Ты не видишь, да? Ты разрушаешь нашу семью. Ты губишь себя. Посмотри в зеркало!

– Не указывай, что мне делать… От нашей семьи и так ничего не осталось! Ни-че-го, слышишь? Пора взрослеть.

– Ты просто пьяна. Ты не понимаешь, что несешь, – словно защищаясь от нападок матери, проговорил Аксель. – Ты бы видела себя сейчас… Что бы сказали папа с Робби?

– Ты не имеешь права говорить мне это! Не имеешь! – взревела Кристин. – Ублюдок! Тебе просто плевать на меня. Плевать на мою боль! Плевать, плевать! Зачем я только рожала тебя в таких муках?

– Да что ты? А о том, что мне нужна нормальная мать, ты не думала? О том, что я устал переживать за тебя все время, не задумывалась?! – Аксель теперь тоже перешел на крик. В его голосе слышалось столько разочарования, столько боли. И в то же время – бледная тень надежды на то, что мать наконец его услышит. – Нет! Потому что это тебе плевать! Тебе на все и на всех плевать, кроме себя! Ты могла бы хоть сегодня прийти в подобающем виде домой. Хотя бы один чертов…

Громогласный поток слов прервала оглушительно-звонкая пощечина. Желудок Йенни болезненно сжался. Слезы замыливали взор, но она старалась сдержать их, часто моргая и жмурясь.

– Хватит учить меня жизни. Я без тебя знаю, что мне делать надо, а что нет. Лучше бы ты умничал той ночью, когда ты… когда он… Твой брат бы так жестоко не стал обращаться со мной. Никогда. – На последних словах ее голос стал совсем тихим, безжизненным. Его поглотили слезы. – Робби любил меня… Мой мальчик. Если бы он только был рядом.

– Мам, прости… Я…

– Замолчи, Аксель. Оставь меня. Ты уже все сказал.

В следующее мгновение Йенни услышала неуверенные шаги Кристин, а затем и красноречивый хлопок дверью. Ее не покидало то необъяснимое чувство страха, вины и болезненного беспокойства, какое возникает, когда люди ссорятся в твоем присутствии. Йенни казалось, что для нее не существовало чувства более ненавистного и близкого.

Чуть позже в комнату вошел Аксель – всего побледневшего, его трясло от ярости и обиды. Он ненамеренно пересекся взглядом с Йенни, и в ту самую секунду ее поразила мысль о том, что более пугающих и одновременно несчастных глаз она никогда не видела.

– Я хочу побыть один, – сипло прошептал он. Затем лицо Акселя искривилось в невеселой усмешке. Он как будто улыбался натужно, с огромным усилием. – Думаешь, ей помогут слова поддержки и тупые сопливые песенки?! Думаешь, есть хоть что-то, что возвращает в такую жизнь смысл? Нет, ничего нет. И вряд ли когда-то появится. Мир же, мать твою, не долбаный Диснейленд.

– Аксель, мне…

– Тебе жаль. Не нужно меня жалеть, мне не пять лет, – процедил он. – Не смей меня жалеть, слышишь? Уходи отсюда.

– Аксель…

– Убирайся! Оставь меня одного!

Он закричал. Гневно и хрипло, словно не слышал собственного голоса. Его крик скребся о стены, об оконные стекла. Йенни в оцепенении глядела на Акселя, на тот ужас, что отражался в его глазах. Ужас, смешанный со слезами.

Затем Аксель перешел на сиплый, хрусткий полушепот:

– И не смей болтать об этом в школе, ясно?

Едва опомнившись, Йенни схватила рюкзак, прижала ноутбук к груди и вылетела из комнаты, из продрогшего в ледяных, отчаянных криках дома.

Грудь ее тяжело и резко вздымалась от глубоких, частых вздохов, пульс отдавался в висках так громко, что мир на несколько мгновений притих, онемел. Перед глазами поплыли темные пятна. Йенни шла по пляжу недолго, а потом рухнула на влажный песок, приложила свою маленькую холодную ладонь к губам.

Как ни странно, но в те бесконечно тянущиеся минуты она не ощущала ничего, кроме искреннего сочувствия и тревожной грусти, неподъемным грузом лежавшей на сердце. Йенни знала теперь правду о том, как Аксель был на самом деле одинок и беззащитен. Понимала, сколько страданий ему пришлось вынести за последний год. Образ идеального, вечно веселого мальчика-красавчика растворился бесследно, и за ним проступил лик живого человека.

Человека измученного.

Человека, который всего этого не заслужил.

Йенни сидела в школьном кафетерии, уткнувшись в учебник истории. Угольно-черные волосы были собраны в косичку, из которой то там, то здесь выбивались непослушные пряди. В согнутых локтях собралась бледно-голубая ткань кардигана. Зажав между зубами колпачок от маркера, Йенни внимательно сканировала текст взглядом, подчеркивала основную информацию ядовито-желтым цветом. А Луи, сидевший рядом, в ярости пересказывал последний матч Лиги чемпионов. Он прикладывал огромные усилия, чтобы не пропустить ни одной значимой детали и не перейти на крик. Луи знал: если сейчас он остановится и попросит Йенни повторить свой монолог, то она без труда расскажет ему о каждом из пяти голов, которые «Ливерпуль» забил «Роме», о каждой нечестно (по мнению Луи) выданной желтой карточке. Он привык к тому, что подруга неведомым ему образом умудрялась слушать его болтовню и параллельно заниматься важными делами.

– Почему Аксель так странно на тебя пялится? – обеспокоенно поинтересовался Луи, прервав гневную тираду.

Йенни с показным безразличием пожала плечами, не отрывая глаз от учебника. Со дня визита в дом Акселя прошло три дня, но Луи о случившемся до сих пор ничего не знал. Йенни понимала, что не имеет права посвящать кого-либо, даже лучшего друга, который хранил все ее секреты еще с начальной школы, в семейные дела одноклассника.

К тому же за это время Аксель с Йенни и пары слов друг другу не сказали. Несмотря на то, как небезразлично ей было происходящее с Акселем, как сильно ей хотелось поддержать его, она слабо представляла, как они снова начнут общаться, – Аксель игнорировал даже ее безобидные сообщения.

– С чего ты взял, что он вообще на меня смотрит? И уж тем более пялится? Может, он просто задумался о чем-то, – предположила Йенни и улыбнулась, наконец отложив учебник в сторону. – А почему тебя это беспокоит?

– Ничего меня не беспокоит. Просто взгляд у него уж очень странный.

– Да расслабься ты, – усмехнулась Йенни и потянулась, широко разведя руки в стороны. – И ешь скорее, иначе опоздаем.

Луи хмыкнул и надкусил сэндвич. Йенни же с чрезвычайной осторожностью обернулась, но избежать столкновения со взглядом Акселя у нее не получилось. Он глядел на Йенни нерешительно, с опустошающим сожалением. Аксель как будто бы не мог решить для себя, имеет ли он вообще право смотреть на нее теперь, после всего, что ей сказал.

Йенни улыбнулась застенчиво. Потом отвела глаза в сторону и быстро отвернулась. Она не понимала, что именно испытывала в ту секунду, но сердце ее забилось сильно, болезненно. Йенни плотно сомкнула губы, даже придала лицу почти безмятежное выражение. Но руки ее были неспокойны – тонкие белые пальцы поочередно крутили браслетики на запястьях то по часовой стрелке, то против…

Из библиотеки Йенни вернулась около восьми часов вечера. Придя домой, она разогрела рис с куском запеченной куриной грудки, после чего поднялась в свою комнату с дымящейся тарелкой в одной руке и апельсиновым соком – в другой. Йенни устало плюхнулась на нежно-лавандовую постель, устланную множеством подушек всех форм и размеров, стала ужинать, попутно проверяя социальные сети. Вилка едва не выпала у нее из руки, когда «Фейсбук» оповестил о входящем сообщении от Акселя.

Axel Ekland: Йенни, привет… Я хотел извиниться за то, что произошло. Я не должен был вымещать злость на тебе и повышать голос… Я вел себя как конченый мудак (хотя слово «как» здесь явно лишнее). Мне на самом деле жутко стыдно за все, что я наговорил. Ты не поверишь, наверное, но я уже третью ночь не могу заснуть. Мне стыдно перед тобой. Прости меня, пожалуйста. Мне очень жаль.

Йенни несколько раз перечитала сообщение, прежде чем напечатать ответ. Губы ее были сжаты в тонкую бледно-розовую нитку, и брови печально, сочувствующе сошлись вместе.

Jenny Andersson: Ну… Я даже не знаю… Почему идея извиниться посетила тебя аж через три дня? Да ладно, я шучу: Р Конечно, я прощаю тебя! Если честно, я даже не обижалась.

У тебя, надеюсь, все хорошо? Я писала тебе позавчера, но ты так и не ответил…

Axel Ekland: Правда? Ты не злишься? Вот прям ни капельки? И даже ни разу не возникло желания хорошенько мне врезать? Если да, то я нереально счастлив:)

Да, у меня все в порядке. Я не видел твое сообщение. Но теперь все просто супер.

Не хочешь пойти погулять минут через двадцать? Или у вас fredagsmys[18]?

Jenny Andersson: Нет, мне просто нужно делать уроки. Извини:(

Axel Ekland: Завтра суббота. До дедлайна по социологии еще неделя. Кто вообще делает уроки по пятницам?

Jenny Andersson: Лааадно, признаюсь. Я весь день почти проторчала в библиотеке и жутко устала. Ночные прогулки не входили в мои планы, знаешь ли. Я собиралась весь вечер тупо проваляться дома в обнимку с ноутбуком.

Axel Ekland: Если ты не согласишься, то я приду к тебе домой и найду способ, как выгнать тебя на улицу. Жди меня через двадцать минут.

Jenny Andersson: Ты это сейчас серьезно?

Jenny Andersson: АКСЕЛЬ, НЕ ИГНОРЬ!!!

Axel Ekland: Более чем. Уже выхожу из дому. Встретимся у тебя:)

Jenny Andersson: Ну и пожалуйста. Ты просто простоишь под окнами до тех пор, пока тебе не надоест.

Axel Ekland: Посмотрим;)

Jenny Andersson: Посмотрим;)

Усмехнувшись, Йенни отложила телефон в сторону. Она забралась в кровать с ногами, включила на ноутбуке «Ложное движение» Вендерса и продолжила ужинать. Просмотр фильма прервали крики с первого этажа, раздавшиеся до того, как с экрана исчезли вступительные титры. Исабель, мать Йенни, ругалась на Марка, своего мужа. Потом ее крик, высокий и надрывный, заглушил его басистый рев. Стены дрогнули, когда что-то тяжелое ударилось о пол.

Йенни закрыла крышку ноутбука, отложила в сторону тарелку и прислушалась к голосам родителей.

Исабель и Марк перебивали друг друга, и крики их смешались во что-то неразборчивое, тревожное, оглушительное. Они напомнили незамолкающую пушечную канонаду. Йенни с испугом смотрела на дверь, чувствовала, как ненависть родителей просачивается в комнату через крошечную щель под ней. Она заволакивала стол, полки, лепестки гортензий и даже раскрытые ладони Йенни.

Она давно привыкла к этим ссорам. Знала, по какому сценарию будут развиваться события; знала, в чем будут упрекать друг друга мама с папой. Но каждый раз ее на долю секунды охватывало тупое оцепенение, и в голове звучали мысли шестилетней Йенни, которая неожиданно осознала, что родители ссорятся из-за нее. Что она – единственная виновница их несчастья.

Вдруг телефон завибрировал – пришло новое сообщение. Йенни несколько секунд смотрела на смартфон, хмурясь и сдирая кожицу с нижней губы, прежде чем протянула к нему ладонь. На экране высветилась эсэмэска от Акселя.

Axel Ekland: Ну как, ты не передумала?

Йенни покосилась на дверь, затем перечитала сообщение. Снизу донесся резкий, жесткий звук пощечины.

Jenny Andersson: Знаешь, я все же передумала. Давай встретимся у церкви? Я буду там минут через десять.

Axel Ekland: Отлично тогда. Я тоже минут через десять буду на месте.

Йенни поднялась с постели и, выключив в комнате свет, вышла к лестнице. Она старалась ступать беззвучно, с осторожностью касаясь пола одними носками. Ведь когда родители ссорились, дом превращался в минное поле. Но Йенни до сих пор не знала, где спасаться от разрывающихся кругом снарядов.

Потому, наверное, когда бо́льшая часть ступеней осталась позади, она резко остановилась. Йенни не хотела слушать ни мать, ни отца, не хотела вникать в происходящее, но голоса их становились громче, отчетливее с каждым преодоленным шагом. Мины нелюбви взрывались под самым ее ухом.

– Это не твое гребаное дело! Какого хрена ты решила, что можешь считать мои деньги? Я вкладываю в Йенни ровно столько, сколько считаю нужным. И вкалываю я тоже ничуть не меньше тебя!

– Ты ни черта не делаешь! Мало того что я всем пожертвовала ради этой семьи, так еще и воспитываю Йенни одна! И знаешь, я лучше буду на самом деле воспитывать ее одна! – Голос Исабель сделался тонким и хлипким. Казалось, она вот-вот заплачет. – Собирай свои шмотки… И вали. Уходи отсюда!

Йенни вздрогнула. Ее глаза забегали по изрисованной ночными тенями стене, и острые, дрожащие коленки подогнулись. Ей хотелось закрыть руками уши, забиться в самый далекий угол своей комнаты, сидеть неподвижно и ждать, когда все закончится. Но Йенни, вздохнув глубоко и шумно, спустилась на первый этаж и, наспех зашнуровав кеды, выбежала на улицу.

Когда Йенни подошла к церкви, Аксель уже сидел на кованой скамейке недалеко от входа. Его лицо и сложенные домиком ладони казались золотыми в матовом свете фонаря. Приблизившись к Акселю, она выдавила из себя как можно более жизнерадостное «привет».

– Рад, что ты все же согласилась погулять, – сказал Аксель, вставая со скамьи.

Йенни смотрела на него смущенно, не решаясь ни поднимать взгляда выше его губ, ни опускать ниже выглядывающих из-под пуловера ключиц. Однако она чувствовала, что взор Акселя – пытливый и непривычно серьезный – задерживался то на ее руках, то на лице.

– Куда пойдем? – спросила Йенни наконец.

– Сначала я должен извиниться перед тобой нормально. – Аксель нервно сглотнул. – Йенни, мне реально жаль, что все так вышло. Мне очень стыдно за…

Йенни выставила перед собой ладонь, как бы прося его замолчать. Аксель немного смутился, но не мог не повиноваться.

– Теперь послушай меня, – сказала она строго. Несмотря на серьезную интонацию в голосе, Йенни излучала необыкновенное дружелюбие. Она смотрела теперь Акселю в глаза (что бывало редко) и заботливо улыбалась. – Ты не обязан извиняться дважды. Я уже все простила и забила на это сто раз. Нет, я даже и не обижалась. Так что просто забудь. Договорились?

Аксель утвердительно кивнул, поджав губы.

– Вот и отличненько, – радостно отозвалась Йенни и неловко развела в стороны руки. – Иди теперь сюда! Free hugs[19]!

Недолго думая, Аксель заключил ее в объятия. Йенни по-матерински нежно обняла его в ответ.

– Друзья? – негромко прошептала она, прижавшись щекой к груди Акселя.

– Друзья.

Аксель сделал глубокий вдох, зажмурился. Он с упоением смаковал карамельно-цветочно-ягодный аромат ее духов. А Йенни в свою очередь по-детски доверчиво прильнула к нему и крепче обхватила его спину руками чуть ниже лопаток.

Они простояли так чуть меньше минуты. Мягкая ночная тишина облепила их, словно пух.

– Так, ладно, это уже становится немного странно и неудобно, – пробормотала Йенни, спешно отстраняясь. Едва заметные ямочки виднелись на ее раскрасневшихся щеках.

– Да, ты, наверное, права.

– Так… куда пойдем? Или ты хотел просто погулять где-нибудь?

– Без разницы, честно. Пойдем туда, куда хочешь.

Чернильно-синее небо усеяли мерцающие звезды, подмигивавшие из-за серебристых туч. Вдоль узких улиц горели фонари. И воздух, пропитавшийся этой прекрасной ночью, пах по-особенному, сладко-травянистым ароматом приближающегося лета.

Сначала Аксель и Йенни говорили на отвлеченные темы, шутили, смеялись. Даже успели обсудить проект. Но чем дольше они рассекали по знакомым с детства местам, чем сильнее проникались магией той изумительной весенней ночи, тем более личными и значимыми становились их разговоры.

– Знаешь, я не хочу, чтобы у тебя сложилось такое… дурное впечатление о ней. Ты просто постарайся понять… представить, каково ей. Наверное, даже мне никогда не понять, как ей больно. Может, если бы я понимал… если бы знал, что делать… если бы заботился о ней лучше, ей стало бы легче, – сказал Аксель, потом закурил, невидящим взглядом смотря перед собой. Безмятежная луна мягко освещала его красивое, но хмурое лицо. – Папа умер из-за сердечной недостаточности. Приступы случались часто в последний год, но в этот раз… В этот раз сердце не выдержало. Мы знали, что такое может произойти в любой момент, и вроде бы были готовы, но все случилось так неожиданно… Наверное, к чьей-то смерти вообще невозможно быть полностью готовым. Маме было очень больно тогда. Все заметили, как она резко постарела лет на пять. Но держалась очень мужественно. Я не ожидал. Но это, конечно, несравнимо с тем, что было через два месяца, когда умер Робби. Никто не мог даже такое вообразить… Я тогда остался на каникулы у него в Стокгольме, и он решил сводить меня в один очень популярный клуб. Там Робби, как потом выяснилось, принял какую-то адскую смесь из тяжелых наркотиков. Ему стало плохо, и я, не понимая, что с ним происходит, вывел его на улицу подышать свежим воздухом. А потом… – Аксель нахмурился. Взгляд его остекленел. – Его не стало по дороге в больницу. Мама приехала в Стокгольм через шесть часов. И, кажется, мама – такая, какой я ее знал, – тоже умерла в тот день. – Аксель повернул голову к Йенни и посмотрел на ее лицо – пустое и бледное, полное невыразимого ужаса. – Не представляешь, каково видеть мать, которой пришлось оплакивать своего ребенка. Не знаю, может ли быть хоть что-то хуже этого. – Аксель вздохнул и глубоко затянулся.

Йенни молча смотрела на него, кусая губы, и ничего уже не чувствовала, кроме его боли – рвущей, совсем не детской.

Аксель не увидел в ее взгляде ни привычного лицемерного сочувствия, под пеленой которого скрывались мысли вроде «Как хорошо, что все это случилось не со мной», ни раздражающей жалости.

– Извини, что гружу тебя этим. Вряд ли тебе хотелось все это выслушивать. Просто… мама не виновата в том, что с ней происходит. То, что ты видела тогда, – результат всего, что ей пришлось пережить… и, наверное, результат моего тотального неумения нормально ее поддерживать.

Аксель натянул на лицо измученную улыбку. Йенни не вымолвила ни слова, замерла посреди улицы, словно бледная керамическая фигурка. Ее ладони были сцеплены в замок – холодные, омытые страданием Акселя.

Йенни изо всех сил пыталась сдержать слезы. Однако несколько капель все же сорвались с ресниц, заскользили по бледным щекам и упали с подбородка крохотными кристаллами.

– Йенни, ты чего? – обеспокоено спросил Аксель, глядя на подругу. Он выбросил окурок и затушил его подошвой кроссовки.

Аксель протянул руку к лицу Йенни, намереваясь вытереть слезы, но Йенни увернулась пристыженно, растерла щеки холодными ладонями.

«У меня нет права плакать. Плакать над его горем… когда он сам даже себе этого не позволяет», – думала она, не отнимая рук от лица. Только Йенни не учла, что Аксель, может быть, все выплакал за прошедший год, все выкричал. Или, может, так одинок и сломлен был в своем горе, что не видел смысла в том, чтобы плакать, – ведь никто бы не услышал, никто бы не смог помочь. – Ты… Я раньше совершенно не понимала, с какими ужасами тебе приходится жить и мириться, – пролепетала Йенни, потупив взор. – Я поражаюсь тому, какой ты… какой ты сильный.

– О чем ты говоришь? Просто на мою долю выпало чуть больше дерьма, чем, скажем, на твою. Хотя это тоже не факт. Я же ничего… совсем ничего о тебе не знаю.

– Даже не пытайся со мной спорить, Аксель, – твердо сказала Йенни.

– Ладно, как скажешь, – усмехнулся он. – Пойдем, если ты не устала, я покажу тебе свою земляничную поляну[20].

Место, о котором он говорил, находилось близко к его дому. Это оказался обыкновенный дощатый пирс. Он располагался в самой отдаленной части пляжа, про которую толпы отдыхающих почти никогда не вспоминали. Море той ночью было спокойным и необычайно живописным. Ребята сели на край пирса, свесив ноги. Какое-то время Йенни медленно оглядывалась по сторонам – хрупкая красота сонной ночной природы поражала ее каждый раз, приятной тоской отзывалась в сердце.

– А ты… ты не винишь Робби за то, что он сделал? – спросила Йенни, старательно избегая смотреть Акселю в глаза. – Не винишь его в том, что все могло быть иначе, не прими… он тогда наркотики?

Аксель задумался, обратив взор к распятым в небе звездам.

– Я не знаю. Сначала я очень злился. Даже не знаю, испытывал ли я когда-либо одновременно столько чувств, как тогда. Я и скорбел по нему, и любил его, и ненавидел его за то, что теперь оплакиваю. – Аксель вздохнул. – Слышала об идее вечного возвращения? Мне кажется, с помощью нее можно оценить, насколько те или иные наши поступки на самом деле ужасны и какую ответственность мы несем за них. Так вот, с этой точки зрения его смерть кажется еще ужасней. То есть ты представляешь, что он будет вечность, снова и снова… – Голос Акселя дрогнул, надломился. – Что он будет вечность в муках умирать и осознавать на своих последних вздохах, что сам же отнял у себя жизнь; мама будет вновь и вновь врываться в морг, плача и не веря, что это мертвое посиневшее тело – ее ребенок. И я… Я тоже буду… – Он замолчал, не в силах закончить предложение. Лицо его скривилось совсем по-ребячески жалко. – И получается, что этот поступок ничем нельзя оправдать. Но, с другой стороны, он сам не понимал, на что шел. Это был первый раз, когда он что-либо такое употреблял. Робби и не знал, наверное, что за дрянь ему подсунули в том клубе. И, мне кажется, он заплатил слишком высокую цену за свою ошибку. Вся семья заплатила, но он… он, в отличие от нас, никогда больше не сможет совершать никаких ошибок. Поэтому я не могу его винить. И не хочу, если честно.

Йенни посмотрела на Акселя. Взгляд его был прикован к едва видимой линии горизонта. Перед ним проносились, точно кружащиеся в смерче листья, воспоминания. В ушах звенели крики, нечеловеческие рыки и предсмертные хрипы. Он уже не слышал своих мыслей, и реальность медленно расплывалась перед ним, точно жирная клякса. Аксель замер. Не смел дышать – воздух полнился удушающим запахом пива. Это был запах странный, потусторонний, пугающий своей резкостью. Аксель крепко зажмурился, закрыл лицо широкой влажной ладонью. Из груди вырвался сдавленный вздох.

Йенни, поддавшись неведомому порыву, накрыла ладонь Акселя своей – ледяной и маленькой. Она не отпускала его долго, не осмеливаясь при этом заговорить. Вдруг он удивленно посмотрел на переплетение их рук, словно не помнил, что был не один, а затем приковал взгляд к лицу Йенни. Этот жест с ее стороны выглядел так по-детски невинно, что Акселю не оставалось ничего, кроме как растянуть губы в измученной, но благодарной улыбке.

Он никогда не задумывался о том, как важно порою знать, что ты можешь вот так просто взять кого-то за руку, пытаясь вновь, словно бредущий в лабиринте слепец, нащупать реальность.

– Аксель, ты ведь понимаешь, что ты всегда можешь поговорить об этом, когда… если тебе нужно. Можешь рассказывать все, что тебя волнует. В любое время. Даже, скажем, часа в три ночи. – Она улыбнулась. – Я все равно почти никогда не сплю.

– Да, конечно, понимаю, – проговорил Аксель бледными губами. – Спасибо.

В ответ Йенни, превозмогая стеснение, лишь крепче сжала его руку. В тех местах, где их ладони соприкасались, Аксель чувствовал легкое покалывание и густое пронизывающее тепло.

Все кругом вновь поглотила тишина. Только убаюкивающий шум воды и громкое стрекотание сверчков нарушали ее царствование на пляже.

Домой Йенни вернулась в половине одиннадцатого вечера. Она тихонько закрыла за собой дверь и на цыпочках пошла в свою комнату, стараясь не шуметь. После тяжелого учебного дня и продолжительной прогулки ноги немного ныли, особенно стопы. Йенни чувствовала себя изможденной, хоть усталость эта была ей приятна.

Поднявшись в спальню, она первым делом зажгла любимые ароматические свечи с запахом смородины и ванили, а затем, не переодеваясь, рухнула на незаправленную постель и заново включила фильм. Увлеченная своими мыслями, Йенни почти не обращала внимания на экран. Перед глазами у нее стояло растерянное, омраченное тенью неиссякаемой скорби лицо Акселя, в ушах звучал его тихий голос.

В половине второго ночи пришло сообщение. Прочитав высветившееся на экране имя отправителя, Йенни улыбнулась.

Axel Ekland: Спасибо за сегодняшнюю прогулку. И спокойной ночи <3

Jenny Andersson: Спокойной ночи:)

– Ты бы слышала, как Бекка прикольно пародирует Кеннеди! – воскликнул Луи. – Она знает почти все его знаменитые речи наизусть. И у нее самый очаровательный английский акцент из всех, что я слышал. А еще она тоже слушает Gorgasm, представляешь? У нее даже есть два их альбома в премиум-издании! Мы слушали их, пока мебель расставляли.

После субботнего свидания с Ребеккой Луи днями напролет восторженно рассказывал о том, какой она оказалась необыкновенной. Он по кругу описывал вечер, проведенный с Хельстрем, то там, то здесь добавляя новые детали, о которых не упомянул раньше. В какой-то момент даже стало казаться, будто он выдумал эту историю – так гладко, непринужденно и красиво лились из него воспоминания. Также Луи говорил о воскресном дне, когда он помогал Ребекке обустраивать новую комнату, о знакомстве с ее младшим братом. И все это время неизменной оставалась улыбка: широкая, немного смущенная, она не покидала его счастливого лица. Луи повторял, что никогда не испытывал ничего подобного, что это чувство не давало ему ни спать до самого рассвета, ни думать о чем-либо, кроме следующей встречи с Ребеккой или, как он ласково называл ее, Беккой. Голос Луи трепетал, наливался нежностью, плескаясь в звуках этого имени.

Йенни слушала молча. Она с понимающим видом кивала, и ей казалось, будто она тоже чувствует эту слепящую, наивную влюбленность внутри себя. Но вдруг Йенни поджала губы, обняла себя за плечи. Внизу живота у нее похолодело, и она робко обратилась к молчаливому (не)мертвому богу, тоскливым взглядом скользя по лицу Луи: «Лишь бы Бекка не разбила ему сердце».

Между тем ребята шагали по полупустому коридору, так как нужные им кабинеты находились рядом. Луи продолжал осыпать Ребекку комплиментами, но стоило ему заметить перед собой компанию из нескольких однокурсников, среди которых был Аксель, как он сразу замолк, посерьезнел.

– Йенни, привет! Привет, Луи, – дружелюбно поздоровался Аксель. Он сидел на подоконнике, скрестив на груди руки. – Как дела?

– Нормально. А у тебя? – Йенни пожала плечами. – Надеюсь, ты хоть сегодня лег вовремя?

– Ну… я сегодня лег, – рассмеялся Аксель. – Считаю это своего рода достижением. Ты же идешь сейчас на испанский?

Йенни кивнула, вцепилась сильнее в лямку рюкзака, что висел на правом плече.

– Тебя подождать? – спросила она. Взгляд ее снова не поднимался выше красной надписи на толстовке Акселя.

– Не, не надо. Я еще пойду покурю.

– А вам куда сейчас? – вмешался Луи. Он взъерошил волосы на затылке и прищурился, буравя Акселя подозрительным взглядом, хотя и обращался совсем не к нему.

– Математика, – ответил юноша с высокими скулами и пухлыми, изогнутыми в улыбке губами, цветом напоминающими лепестки шафрановой лилии. Его звали Оскар. – У Хенрика тоже.

Хенрик – высокий худощавый мальчишка в красной шапочке – кивнул.

– Ясно. Но мы пойдем тогда. Удачи на математике. Надеюсь, старик Брандт сегодня будет в настроении. У меня еще у него урок.

Луи кивнул однокурсникам на прощание, и они с Йенни двинулись в сторону лестницы на третий этаж.

– Я так понимаю, у вас с Акселем очередной совместный проект, поэтому вы снова прикидываетесь друзьями? – спросил Луи. Он остановился возле кабинета, где у него проходил урок. Йенни встала рядом.

– Ага, проект по коммуникациям. Будем разрабатывать рекламную кампанию для Coop’а[21].

Только в этот раз она не хотела, чтобы все заканчивалось как обычно. Йенни уставилась на сведенные вместе носки ботинок, нахмурила брови. Ей вспомнилась ночная прогулка с Акселем, вспомнились его длинные аудиосообщения, в которых он со смешным французским акцентом читал свой анализ сартровской «Стены» на прошедших выходных. В кончиках пальцев приятно кололо, как будто он снова держал ее за руку. Или, скорее, она снова держала за руку его.

Мысль о том, что они вновь станут друг для друга далекими, чужими, была невыносима ей теперь. В груди поселилось жгучее, болезненное чувство. Йенни вспомнила самое страшное – его глаза после ссоры с матерью, его почти осязаемое одиночество.

– Знаешь, мы реально получше узнали друг друга, – сказала Йенни, смущаясь. – Думаю, мы могли бы стать друзьями.

Луи вскинул в удивлении брови, а затем губы его искривились в насмешливой улыбке.

– А не влюбилась ли ты часом в мачо всея Сконе[22]?

– Не влюбилась я ни в кого! Просто он… он очень хороший и забавный. И он намного более умный, чем хочет казаться со стороны. И чего ты вообще прицепился?

– Да, хороший, да, может, даже умный, но ты, если мне не изменяет память, никогда его не интересовала. Иначе бы вы давно уже были друзьями. А если ты его не интересуешь в то время, когда вам не нужно выполнять проекты, то вряд ли ваша «дружба» продержится дольше пары месяцев. Ну, или сколько там длится ваш проект?

Йенни пожала плечами, потянула лямку рюкзака. Она понимала – скорее всего, Луи прав. Но ей хотелось опровергнуть его слова, хотелось рассказать то, чем Аксель с ней поделился, убедить – и его, и себя, – что теперь все по-другому, что Аксель видит в ней друга, что не мог он доверить ей такие воспоминания, намереваясь забыть о ее существовании через три месяца.

Но Йенни никогда бы не посмела ничего рассказывать Луи. Слишком дорожила чувствами Акселя, слишком верна была его беззаветному горю.

– Подожди, или, может быть, он на тебя запал? Или хочет с тобой просто переспать? Ну, знаешь, типа ему недостаточно того внимания от девчонок, которое уже есть. Но я думаю, это далеко не те отношения, на которые ты рассчитываешь.

Луи усмехнулся, привалившись спиной к стене.

– Мне кажется, или у тебя приступ словесной диареи? Всякий раз, когда речь идет об Акселе, из тебя желчь так и сочится.

– О, а мы разве вообще говорим обычно о нем? Он мне не нравится, и ты это прекрасно знаешь. – Усмешка пропала с лица Луи, он заговорил теперь серьезно, со вспыхнувшей злобой в голосе: – Но да, конечно, как же я могу такое говорить! Аксель же у нас идеальный. А теперь еще и не просто дружелюбный мальчик-красавчик, которого все должны обожать, а бедный и несчастный красавчик, которого нельзя не любить и которого мы все должны жалеть. Хотя я что-то не помню, чтобы он сильно убивался. Но зато любая девчонка теперь ему даст, потому что он такой бедный и несчастный! И семьи у него больше нет, и…

– Ты, блин, серьезно?! – перебила его Йенни. Она нахмурилась, скрестила на груди руки. – Считаешь, это так просто? Так весело? Думаешь, самый остроумный? Он за каких-то пару месяцев лишился отца и брата! Да ты даже вообразить не можешь, что он, должно быть, чувствует! Тебе ни разу в жизни никого и ничего терять не приходилось! – Из-за угла показалось несколько учеников, и Йенни перешла на свирепый шепот: – Господи, ты себя вообще слышишь? Что с тобой не так?

Последние слова она с презрением бросила Луи в лицо и отошла назад. Дыхание сбилось, щеки жгло пламенем негодования.

– Кажется, ты все-таки в него втюрилась, как и другие пустышки, – скептически произнес Луи и вошел в кабинет, грубо задев подругу плечом.

Как только преподаватель всех отпустил, Йенни выбежала из кабинета и, не сбавляя шаг, понеслась в кафетерий. На лице ее читалась тревога: широко распахнутые глаза потерянно вглядывались в лица однокурсников, покрытые трещинками губы были плотно сомкнуты. В проплывающей мимо толпе школьников Йенни пыталась выцепить взглядом Луи – хотела извиниться за то, что наговорила с утра.

Когда дело касалось Луи, Йенни предпочитала просить прощения первой, каким бы неправым его не считала. Она не могла, не умела долго на него злиться, всегда боялась, что их дружба – как это обычно и случается – закончится из-за самой незначительной и глупой ссоры.

Попытки разыскать Луи ни к чему не привели. Зайдя в просторный кафетерий, утопающий в холодных солнечных лучах, Йенни огляделась по сторонам, прошлась несколько раз по еще полупустому залу, но друга так и не обнаружила. Вернувшись к входным дверям, она разочарованно вздохнула, проверила на всякий случай, не ответил ли на ее сообщение Луи.

Вдруг Йенни почувствовала, как кто-то опустил руку ей на плечо. От неожиданности она вздрогнула, отшатнулась в сторону.

– Извини, я не хотел тебя пугать, – сказал Аксель негромко. – Куда ты так спешила после урока?

– Да так, хотела кое с кем поговорить.

– Поговорила?

Йенни покачала головой:

– Нет пока. Но все нормально.

– Хорошо, если так, – улыбнулся Аксель. – Не хочешь… сесть со мной и с моими друзьями?

– Ну… я жду Луи. Мы всегда обедаем вместе.

– По этому поводу не переживай. Места всем хватит. Как только Луи зайдет, мы предупредим, чтобы садился с нами, окей?

Йенни, так и не научившаяся за восемнадцать лет отказывать людям, улыбнулась и последовала за Акселем.

Кафетерий постепенно наполнялся учениками. Свободных столиков, дрейфующих белыми островками посреди моря ярко одетых учеников, становилось все меньше.

Выстояв небольшую очередь за ланчем, Йенни с Акселем наконец отправились к своему столу. Оскар уже был там. Он сидел в одиночестве, улыбался довольно, строча что-то в телефоне.

– Посмотри, кто к нам присоединился, – обратился к другу Аксель, опускаясь на стул рядом с Йенни.

Оскар не спеша заблокировал телефон и поднял свои смеющиеся глаза на ребят. Его губы растянулись в улыбке.

– Приве-е-ет! Я рад наконец нормально с тобой познакомиться.

– И я тоже… очень рада.

Йенни выставила руку для рукопожатия. Оскар в ответ легонько встряхнул ее миниатюрную ладонь. Затем Тальберг вновь уткнулся в телефон, попутно перебрасываясь колкими фразочками с Акселем. Йенни пыталась сосредоточиться на ланче, но то и дело оглядывалась на тяжелую деревянную дверь в кафетерий в надежде, что там появится Луи.

Вскоре к компании присоединилась Аура Домингес. Она уверенно лавировала между остальными учениками, раскачивала кокетливо бедрами, как латино-американская Брижит Бардо. С невообразимой легкостью она плыла над землей, будто бы не касаясь ступнями пола. Вьющиеся каштановые волосы отливали серебристым блеском, глаза горели малахитом. Она была прекрасна. И отлично знала это.

– Привет, ребята, – сказала Аура и опустила поднос с едой на стол. Ее грудной хрипловатый голос напоминал треск с виниловой записи. – Ого, кто тут у нас!

Аура поправила мягкое трикотажное платье цвета шампань, красиво сочетавшееся с ее смуглой кожей, и приветливо улыбнулась. Затем она обогнула стол и порывисто стиснула Йенни в объятиях. Та же осторожно похлопала колумбийскую красавицу по спине.

Йенни восхищалась Аурой. Ее пылкостью и энергичностью, ее прямолинейностью, ее даром влюблять в себя людей с первой минуты знакомства. На фоне сильной и харизматичной Ауры Йенни чувствовала себя хлипкой куколкой, из которой, если повезет, когда-нибудь получится такая же яркая бабочка, с такими же красочными крыльями.

Разорвав объятия с одноклассницей, Аура расцеловала Акселя в обе щеки, приобнимая его за шею. Оскара она тоже чмокнула пару раз, а после опустилась на стул с присущей ей невесомостью.

– Йенни, когда нам ждать твой новый фильм? – Аура улыбнулась, снимая обертку с чизбургера. – Надеюсь, в этот раз для меня тоже хотя бы малюсенькая роль найдется. Помню, Аксель весь октябрь говорил о тебе и о ваших съемках, просто не умолкая. Ты его поразила. – Она бросила на Акселя озорной взгляд. – Хотя, если честно, я думала, что он просто по уши в тебя влюбился. Уже собиралась брать дело в свои руки и наконец подтолкнуть его. Но… Аксель уже к тому моменту отошел. – Аура театрально вздохнула. – А я уж было решила, что он начал разбираться в девушках, прикинь? Но увы и ах! С другой стороны, разбирался бы он в девушках, я бы, конечно, не была его бывшей, да?

Йенни закусила губу и взглянула исподлобья на Акселя. Он смущенно улыбался, качая головой из стороны в сторону. Йенни впервые увидела, как Аксель покраснел – бледный, едва различимый румянец расползся по его щекам, точно акварель по влажной бумаге.

– Если даже это не талант создавать неловкие моменты из ничего, то я не знаю, что это такое, – насмешливо произнес Аксель, глядя в глаза Ауре. Она лишь хмыкнула и послала ему воздушный поцелуй.

Йенни робко улыбнулась и принялась за свои макароны. Несколькими минутами позже раздался телефонный звонок. Она схватила смартфон со стола и, не раздумывая, приняла вызов, поднялась на ноги, отойдя в сторону от спорящих о гамбургском рэпе друзей.

– Алло? Привет еще раз, – раздался голос Луи.

– Привет… Ты идешь обедать?

Йенни заправила выбившуюся прядь за ухо и облизнула сухие губы.

– Не, я не обедаю сегодня в школе. Мы с Ребеккой решили встретиться и пообедать в кафе. У нее уроков больше не будет до половины четвертого. Я просто подумал, стоит предупредить тебя, чтобы ты не ждала.

Йенни помедлила с ответом:

– Окей. Спасибо, что предупредил. Передавай ей привет… Луи, то, что случилось перед уроком…

– Не парься, мы оба повели себя не очень. В особенности я. Мне не стоило на него так гнать. Я ж знаю… как ты к этому всему чувствительна. Но если ты простила, то давай просто забудем, окей? Я правда не знаю, что на меня нашло.

– Да, конечно! Я только за.

– Отлично. Ладно, пока тогда. Бекка пришла. – Когда Йенни уже решила, что он положит трубку, Луи вдруг сказал: – Хотя нет, постой… Ты же не обидишься, если я не поеду с тобой на предпоказ «Это всего лишь конец света» завтра? Все равно его критики разнесли.

– Но… я билеты уже купила, – ответила Йенни, сильнее прижав телефон к уху и опустив взгляд в пол. – Если ты не хочешь, то, конечно, не надо ехать. Я не обижусь.

– Не то что бы я не хочу… просто у нас с Беккой кое-какие планы появились. Она хочет меня со своими друзьями познакомить.

– Окей тогда… завтра увидимся в школе?

– У меня завтра же нет уроков. Но послезавтра точно встретимся. Расскажешь, как тебе фильм, хорошо? – И он торопливо положил трубку, не дожидаясь ответа.

Йенни вздохнула и засунула телефон в карман.

«Обязательно», – прошептала она себе под нос.

Вечер у Акселя выдался более или менее свободным. Вернувшись домой с подработки в кафе, он прибрался, запек лосося в горчично-медовом соусе и порубил салат из всех овощей, которые нашел в холодильнике, – надеялся, что в этот раз дождется маму к ужину.

Хоть зачастую Аксель убеждал себя в том, что мечтает не видеть мать сутками, чтобы избежать ссор, он тем не менее каждый вечер сидел, напряженный, в топком беззвучии ее неприсутствия, и ждал. Ждал, когда Кристин вернется – трезвая, пьяная, веселая, раздраженная. Любая. Лишь бы вернулась. Тихий пустой дом, холодные стены, навязчивые образы из прошлого, шепот моря и собственное дыхание сводили Акселя с ума. Приступы необъяснимого, но совершенно реального, нестерпимого ужаса всегда заставали его таким – одиноким, впитавшим в себя всю безжалостную тоску нагрянувшей ночи, всю тяжесть своих воспоминаний. Ему казалось, что, если бы не отвлекающие переписки с друзьями обо всякой чепухе и рисование, он бы лишился рассудка еще в начале года.

Стрелка на часах из белого дерева уже показывала восемь вечера, а день, недавно горевший за французскими окнами, давно угас, напоследок покрыв небо кроваво-красными разводами. Кристин все не было.

Когда Аксель потерял надежду на то, что мама вернется трезвой и раньше полуночи, он услышал негромкий стук в дверь, вскочил с дивана и включил свет в гостиной, которая прежде казалась мрачной и неуютной в свинцовом сумраке ночи. Когда он, распахнув дверь, увидел на пороге Кристин, то улыбнулся и выдохнул с облегчением.

– Привет, мам, – проговорил Аксель, впуская Кристин в дом. – Ты чего так поздно?

– Я сегодня ездила в Стокгольм… за тканями. Решила сшить себе платье, – сказала она и нагнулась, чтобы снять туфли. Голос ее был почти беззвучным и таким же безжизненным, как глаза, окруженные паучьими лапками морщин. Взгляд ее метался по полу и стенам. Казалось, будто Кристин что-то неожиданно вспомнила или же напротив – внезапно забыла. Выпрямившись и взглянув наконец на сына, она добавила: – Я привезла тебе подарок.

Мама опустила руку в ярко-красную сумочку, пошуршала недолго бумажками и достала набор из восьми маркеров для рисования. Кристин протянула подарок Акселю медленным, неуверенным движением, словно сомневалась, что он его примет. Но Аксель благодарно улыбнулся и забрал прозрачную упаковку с «Копиками» из сухих и холодных рук матери.

– Спасибо, мам, – сказал он полушепотом. – Но они очень дорогие, не стоило так тратиться.

– Да не за что. Я просто подумала… мои маркеры почти все засохли… рисовать тебе, наверное, нечем теперь. А тут все цвета такие красивые. Яркие.

Аксель кивнул и поблагодарил мать еще раз. Он не стал говорить ей, что давно уже не пользовался цветными маркерами – последний год ярким краскам не находилось места в его рисунках.

От ужина Кристин отказалась. Попросила лишь чаю, который Аксель потом принес ей в гостиную. Сам он уселся рядом с матерью на диван. Аксель сидел безмолвно, глядел на Кристин с беспокойной заботой.

– Я была у их квартиры… Там ничего не поменялось. Даже велосипед его до сих пор стоит на парковке. Как будто… – Кристин со звоном опустила чашку с блюдцем на стол. Казалось, она хотела добавить еще что-то, но то ли не решалась, то ли не могла подобрать нужных слов.

Аксель не нашелся с ответом – лишь неопределенно повел плечом.

– Мам, я хотел спросить… я видел сегодня у тебя на полке в ванной «Золофт». Давно ты снова на антидепрессантах?

Кристин развернула лицо к Акселю, ее бесцветные брови сошлись на переносице. Затем она кивнула – сухо, коротко.

– Мне снова стало очень… очень плохо. Как тогда. – Кристин сделала паузу, ее взгляд беспомощно заскребся о пустую стену, как скребется пришвартованная лодка о белую кость берега. – Ты и сам, наверное, это заметил. Я очень просила, и психотерапевт мне выписал «Золофт», по двадцать пять миллиграммов в день пока.

Аксель крепко сжал челюсти, медленно покачал головой. Оброненное мамой «как тогда» вонзилось в него стрелой неистового страха, омыло его мрачными, мутными водами воспоминаний. Он не сумел бы уже выдержать то грозное, безумное «как тогда», повторись все снова.

– Помогает? – спросил Аксель и, подавшись вперед, коснулся подушечками пальцев маминых коленей.

Кристин пожала плечами и вздохнула протяжно и громко. Рука ее медленно поднялась, легла невесомо Акселю на щеку. Большим пальцем она провела линию от его верхней губы к скуле. Еще год назад Аксель увернулся бы от материнских нежностей, нахмурился бы недовольно, как делают все мальчишки его возраста, когда избежать навязчивой родительской ласки не удается. Теперь же он тянулся к матери с безрадостной робостью, словно боялся, что она его отвергнет, словно знал, что не заслужил таких касаний, таких взглядов.

Когда руки Кристин легли ему на плечи, Аксель замер, сердце тяжело и громко скользнуло куда-то вниз, словно бильярдный шарик в лунку. Она обняла его крепко, опустив маленькую светлую голову на худое сыновье плечо. Аксель осторожно обнял мать в ответ.

– Хочешь посмотрим что-нибудь?

Кристин снова пожала плечами:

– Включи что-то веселое. Или что-то красивое. Что-то, что папа бы включил.

Когда часы показали почти девять, в заднем кармане Акселя завибрировал телефон. Звонила Йенни.

– Алло? – сказал Аксель, выйдя из гостиной, где уснула Кристин.

– Привет. Я хотела спросить… у тебя есть планы на вечер? То есть я имею в виду, на завтра… Завтрашний вечер.

– Да нет вроде бы. А что?

– Просто я хотела пригласить тебя на предпоказ фильма… в Мальмё. Завтра, в семь вечера. Извини, что звоню в последний момент, но просто мы с Луи должны были ехать вместе, и билеты я купила на двоих, но он сказал сегодня, что не сможет. Билет пропадает тогда. Но если у тебя есть другие планы, то так и скажи. Я все понимаю… – Она замолкла на мгновение, выдохнула шумно. – Это, наверное, самый большой минус того, чтобы иметь всего одного друга, – если у него меняются планы, получается, либо пропадают деньги, либо приходится идти, куда вы там собирались, в одиночку… а это обычно отстойно.

– Знаешь что, Йенни? Это был удар в спину! – воскликнул Аксель, сделав акцент на последнем слове – Как это у тебя один друг? А я кто тогда? То есть вот так вот легко ты своей твердой режиссерской рукой вычеркнула меня из списка друзей?!

– Нет-нет, ты не так меня понял… это не то, что я… – Она вдруг резко замолчала. Аксель затаил дыхание, вслушиваясь в шуршащую тишину. Мягко, голосом, едва превышающим шепот, Йенни произнесла: – Мне… я очень рада знать, что ты… ты считаешь меня другом. Ну… по-настоящему.

Аксель слышал, что она улыбается. Представлял себе эту улыбку – смущенную, яркую. Представлял ее раскрасневшиеся щеки, опущенные ресницы. И что-то неудержимо теплое, словно теннисный мячик, наполненный светом, запрыгало у него в животе, отскочило к самому солнечному сплетению и сильно врезалось в сердце.

– Я надеялся вообще-то, что это взаимно, – рассмеялся Аксель.

– Ну, брось! Конечно, взаимно… я просто ляпнула не подумав. Как всегда в общем-то, – виновато затараторила Йенни. – Так ты… согласен поехать?

– Да, конечно, – кивнул Аксель. – У меня в шесть закончится смена. Но я отпрошусь чуть пораньше: где-то в пять тридцать.

– Отлично! Я тогда могу подождать тебя у входа, чтобы на станцию мы пошли уже вместе. Ты же до сих пор работаешь в кафе у Эрикссона?

– Ага, все там же. Недавно повысили до официанта. – Аксель переложил телефон к другому уху. – В общем, звучит отлично.

– Знаешь, что забавно?

– М-м?

– Ты даже не спросил, на какой фильм мы идем! Что, если я тебя на какой-нибудь лютый треш заведу?

– Ну… во-первых, я же не ради фильма еду. – Йенни в ответ почти беззвучно хмыкнула. Смутилась. – А во-вторых, ты вряд ли отведешь меня на что-то плохое.

После того как Йенни положила трубку, Аксель еще немного постоял в коридоре, глядя на залитую светом гостиную. Он улыбался, прижав к подбородку ребро телефона.

Погруженный в мысли о предстоящей поездке, он тихо вошел в гостиную, остановился у двери и, наклонив голову в сторону, стал рассматривать мамины тонкие, сложенные у лица ладони и прижатые к туловищу острые колени. Издалека она казалась совсем юной. Но чем ближе Аксель подходил, тем отчетливее виднелись морщины, серебрящиеся в волосах нити седины…

Он присел на корточки у дивана, приблизил лицо совсем близко в материнскому. Она спала неспокойно, едва слышно стонала во сне, хмурила седеющие брови. Аксель ласково убрал волосы ей за ухо, натянул на худенькие плечи сброшенный на пол плед. Он поцеловал ее – долго, с минуту сидел, прижав свои сухие губы к ее лбу. И только после этого поднялся на ноги.

– Спокойной ночи, мам, – прошептал Аксель и медленно зашагал прочь из комнаты.

На следующий день Аксель сдержал слово, поехал с Йенни в Мальмё. На протяжении вечера она так часто благодарила его, будто он и впрямь сделал для нее что-то поистине выдающееся. В ответ Аксель лишь качал головой, отмахивался добродушно от ее тихих искренних «спасибо».

В кинотеатр ребята попали перед самым началом фильма. К их приходу зал был уже забит, поэтому, не найдя мест рядом, они расселись по первым попавшимся свободным сиденьям. На банкет после сеанса не остались – скорыми шагами юркнули к выходу после финальных титров, кинулись в теплые объятия улиц весеннего Мальмё.

Они шагали по историческому центру города, обсуждали фильм и поедали купленную в крохотном фургоне картошку фри. Она оказалась такой соленой, что жгла губы, и соль крупными бисеринами облепливала пальцы. Но тем не менее и Аксель, и Йенни сошлись во мнении, что картошка была вкусная.

В отличие от обсуждения еды, в обсуждении фильма Аксель участвовал крайне пассивно. Он намеренно говорил так мало, как мог, но не столько из-за того, что стеснялся своих почти нулевых знаний о кинематографе, сколько потому, что ему намного больше нравилось слушать Йенни. Он удивлялся тому, как много разнообразных деталей она подметила, как пересказывала ему сцены почти покадрово. Иногда, стоило ей заговорить о том или ином эпизоде, Аксель терялся, даже спрашивал себя, об одном и том же фильме они говорили или нет.

Притом рассказывала Йенни и о понравившихся или непонравившихся ей визуальных приемах, и о влиянии на творчество Долана других режиссеров, и о всевозможных интерпретациях цветов, символов, неслучайно брошенных фраз с такой детской простотой, с таким подкупающим простодушием, что невозможно было не слушать. И глаза у нее горели ярко-ярко, как две кометы, и голос дрожал от эмоций. Поразительным Акселю казалось это сочетание сильной, всеобъемлющей страсти и глубокого, смиренного уважения к кинематографу.

И все же часто Йенни, решив, что говорит слишком много, вдруг замолкала резко, глядела пристыженно в свой полупустой кулек с картошкой. Тогда Акселю приходилось либо выражать уже свое мнение, либо задавать вопросы, и только потом Йенни, выслушав его внимательно, робко начинала говорить вновь.

Аксель шел совсем рядом, почти касался своим плечом ее плеча и жадно ловил каждое слово. Он не хотел, чтобы она останавливалась. В тот вечер Аксель смотрел на нее и думал о том, как мечтает взглянуть на мир ее глазами, почувствовать его так, как чувствовала его Йенни. В тот вечер он верил – это почти удалось. Йенни хрустальным шепотом рассказывала ему об эмоциях, что заполняли ее, опустошали ее, когда она проживала разворачивающиеся перед пронзительным глазом камеры жизни: будь то судьба кулаков во времена коллективизации, монолог о потерянной в Невере любви, памяти и беспамятстве на Хиросиме или история о запутанных, жестоких детско-материнских отношениях.

Когда ребята вернулись в Истад, Аксель, прежде чем оставить Йенни одну на невысоких каменных ступенях ее дома, вдруг сказал, замерев вполоборота:

– Ты знаешь, я бы все отдал за то, чтобы у меня в жизни хоть к чему-то была такая же страсть, как та страсть, что у тебя есть к кино.

Йенни улыбнулась, опустив взгляд на свои холодные смирные руки, и голова ее качнулась пару раз из стороны в сторону.

– А как же рисование?

– Нет, это другое, – ответил Аксель со вздохом. – Даже близко не то. Я этим не живу и не болею.

– То, что ты не задалбываешь всех разговорами о рисовании, еще не значит, что это не то же самое, – усмехнулась Йенни. Она неуверенно подняла глаза на Акселя – хотела увидеть его реакцию на свои слова.

– Нет, я просто… знаю, что это другое. – Аксель не улыбался, говорил с предельной серьезностью: – Я уверен, что когда-нибудь приду на твои фильмы в кино или, может, мне выпадет шанс увидеть хотя бы один из них на фестивале где-нибудь в Каннах или в Венеции. И я готов поспорить, что после финальных титров в зале еще минут пять или десять будет царить тишина, прежде чем все начнут хлопать. Ну знаешь, зрители будут в таком восторге, что не сразу оклемаются и не сразу поймут, что ты вообще с ними сделала.

На улицу опустилось молчание. Было слышно только, как перешептываются между собой кустарники, как гудят фонари.

– Спасибо. – Йенни поджала губы, свела брови вместе и, приподнявшись на носочках, обняла Акселя. Он бережно опустил руки ей на талию и уперся подбородком в ее плечо, обтянутое влажной от недавно моросившего дождя курткой. – Мне… я подобное, наверное, даже от Луи не слышала. Правда, спасибо.

– Да не за что, – отозвался Аксель, выпуская Йенни из объятий. Он широко улыбнулся: – Обещаю, что в Каннах буду рукоплескать тебе громче всех.

Первые недели мая ворвались в Истад вереницей теплых солнечных дней. Деревья стояли в цвету, украшая улицы изумрудной зеленью листвы и свежестью распустившихся бутонов. В воздухе звенело предчувствие лета.

Йенни с Акселем теперь проводили больше времени вместе, чем когда-либо: помимо постоянного общения в школе, они часто созванивались вечерами по «Фейстайм» под каким-нибудь тривиальным предлогом, а потом банальная болтовня перерастала в оживленную многочасовую беседу. А днем, в свободное от уроков время, кто-нибудь из них обязательно решал, что они не успевают по проекту и предлагал встретиться в кофейне в центре города или в библиотеке. Конечно, и тогда общение в итоге сводилось к бурному обсуждению чего угодно, но никак не маркетинговой стратегии для продвижения новой продукции Coop’a.

В один из таких майских дней Аксель сразу после обеда отправился к Йенни домой. Он шел, отстраненно разглядывая вывески кафе и магазинов, пестреющие клумбы, по-летнему разодетых людей.

Когда пронзительная трель дверного звонка оборвалась, Аксель сделал крохотный шаг назад, спрятал в карманах руки. Дверь открылась сразу же. На пороге стояла Йенни. Она, казалось, только проснулась. Ее лицо припухло, угольные вихри волос торчали в разные стороны.

– Привет. Я не помешал?

– Привет! – Йенни подалась вперед и обвила шею Акселя руками. Он провел теплыми ладонями по ее белоснежным, покрытым гусиной кожей плечам, крепко обнимая в ответ. – Я тут неожиданно заснула. Думала, вздремну минут на тридцать, а проспала полтора часа.

Йенни отстранилась и стыдливо оттянула подол выцветшей, некогда небесно-голубой майки, которая едва прикрывала короткие пижамные шорты Hello Kitty.

– Да и я прийти должен был чуть попозже, – сказал Аксель, отведя смущенный взгляд от лица Йенни. – Просто у меня новое расписание на работе, я сегодня смог пораньше освободиться.

– Так это ж здо́рово! Проходи.

Йенни отошла в сторону, пропуская гостя в дом. Аксель встал посреди прихожей, бегло оглядел знакомую комнату – светлые стены, обклеенные тканевыми обоями, воздушные кремовые шторы, ниспадающие с декоративных карнизов. С белоснежного потолка свисала люстра с плафонами из хрусталя. Львиную долю пространства прихожей занимал громоздкий дубовый шкаф для верхней одежды. А арку, ведущую в коридор, с обеих сторон украшали пилястры цвета слоновой кости.

– Прежде чем мы начнем свое приобщение к «увлекательнейшему» миру маркетинга, скажи, ты голоден? Конечно, на кулинарный шедевр от меня не рассчитывай. – Она улыбнулась, разводя руками. – Но я могу взять нам наверх «Орео», лакричные конфеты и немного фруктовых чипсов. Хочешь?

– Нет, все нормально. Я уже обедал.

Йенни пожала плечами:

– Как хочешь. Скажи, если проголодаешься.

Ребята прошли вверх по лестнице. Распахнув дверь в спальню, Йенни торжественно изрекла:

– Добро пожаловать в мою обитель. Чувствуй себя как дома.

Аксель кивнул, чуть замешкавшись у двери, прошел в комнату. В нос ударило дурманящее сочетание ароматов смородины, ванили и корицы, исходившее от горящих свечей. Также в комнате слабо пахло цветами. Аксель принялся молча осматриваться, так как интерьер претерпел много изменений за последние полгода, что он здесь не был.

Лавандовые стены едва проглядывали за репродукциями картин, постерами рок-групп и малоизвестных инди-исполнителей. Под потолком Йенни протянула гирлянды, к которым с помощью деревянных прищепок прикрепила бесчисленное множество фотографий. Практически все они были черно-белыми.

Единственное, огромный плакат с Куртом Кобейном, как и прежде, висел над изголовьем кровати, заваленной подушками и книгами в разноцветных переплетах. На белом туалетном столике Аксель заметил прозрачную вазу, в которой красовалось несколько веток бледно-голубой гортензии. Крупные лепестки с лиловыми прожилками дышали свежестью и трогательной красотой весны. Два таких же букета украшали письменный стол с прикроватной тумбой.

Особый интерес у Акселя вызывали развешанные по комнате фото, которых не было во время его последнего визита. Он сделал пару осторожных шагов и остановился у первого ряда с фотографиями. Чего только не было запечатлено на этих снимках: начиная от фотопортретов и случайных кадров с незнакомцами, заканчивая скверами, утопающими в цветах, узкими улочками и архитектурными сооружениями. Готические соборы выглядели особенно впечатляюще – они поражали зрителя своим мрачным величием.

– А почему ты не делаешь цветных снимков? – спросил Аксель, поближе разглядывая фото незнакомки, которая шагала босиком по лужам, неся в руках пару балеток и сумку-мешочек.

– Знаешь, один классный канадский фотограф как-то сказал, что когда ты фотографируешь людей на цветную пленку, ты фотографируешь их одежду. Но когда ты фотографируешь людей на черно-белую пленку, ты фотографируешь их души. Ну или что-то в этом роде. Звучит, конечно, малость пафосно, но я с ним все же согласна. Да и вообще, мне просто безумно нравится настроение, которое задают черно-белые фотографии. Даже когда на них нет людей.

Йенни улыбнулась и подошла к Акселю, встала с ним плечом к плечу.

– Фото, которое ты сейчас разглядываешь, я сделала позапрошлым летом. Когда мы с Луи были в Париже, одна датская блогерша написала мне и попросила, чтобы я пофотографировала ее. Я, конечно, согласилась, и на одну из фотосессий мы поехали в Динан, очень милый городок на реке Ранс. Только прогноз погоды ни она, ни я посмотреть не удосужились. И вот, только мы сделали несколько снимков, как начался дождь. Почти что ливень! Это, конечно, не помешало нам сделать кучу классных фотографий. Я бы сказала, что наоборот помогло.

– Но больше всего у тебя, как я вижу, фотографий Луи. Он чуть ли не на каждом третьем снимке, – заметил Аксель.

– Ага. Он очень фотогеничен, хоть и не признает этого. – Йенни бережно притронулась к снимку, на котором Луи смеялся над чем-то, прикрыв глаза. Она расплылась в улыбке. – Мы столько времени проводим вместе, и мне всегда хочется его фотографировать. Точнее, хотелось, когда мы проводили…

– Ты очень талантливая. Причем во всем, что делаешь. Я… реально восхищен.

Йенни смущенно рассмеялась, опустив взгляд на свои сцепленные в замок руки:

– Ты мне льстишь. Такие фотографии может сделать любой, кто умеет пользоваться фотоаппаратом. Ну и кто знает хоть что-то о композиции и об обработке фото.

– А вот и нет! Я бы точно так не смог, – возразил Аксель. Затем добавил чуть мягче: – Йенни, можно кое-что спросить?

Йенни кивнула, с крайне заинтересованным видом рассматривая мохнатый ковер под своими ступнями.

– Почему ты всегда отводишь взгляд во время разговора? Я говорю что-то не то? Потому что если я несу…

– Нет, ты чего! Ты здесь ни при чем! – воскликнула Йенни. – У меня проблемы с тем, чтобы смотреть кому-то в глаза. Не знаю, с чем это связано…

Аксель понимающе кивнул, приподнимая за подбородок ее лицо так, чтобы встретиться с ней взглядом. Йенни легко коснулась холодными пальцами его запястья, замерла – не смела больше ни дышать, ни шевелиться.

– С этим нужно что-то делать, – прошептал Аксель. – У тебя нет морального права прятать от людей такие глаза.

Йенни растерянно улыбнулась, уже было отвела взор в сторону, но Аксель все еще держал пальцами ее подбородок. Он глядел на Йенни задумчиво, и сердце в груди у него резко, больно вздрогнуло, а после как будто бы затаилось, замерло.

Его пугало то, что за последний месяц он слишком привык к этому чувству. Слишком привык к Йенни – к ее звонкому смеху, ее холодным оголенным рукам, улыбке. Слишком привык к мысли, что теперь был хоть один человек, рядом с которым он забывал о том, что у него не осталось дома. Лишь груда кирпичей, деревянные балки, стекла, куча мебели с утварью… И одна сломленная женщина. Полупрозрачные опилки матери.

– Так, ладно, нас ждет проект, – порывисто произнесла Йенни, отстраняясь от Акселя. Ее щеки ярко горели, и она плотно прижала к ним ладони.

Подавив вздох разочарования, Аксель лениво потянулся:

– Знаешь, я сегодня не в настроении париться с проектом.

– Ах вот оно что! И с какой целью ты тогда пришел?

Йенни опустилась на постель, подобрала под себя ноги. Напускная серьезность, с которой она смотрела на Акселя, вызвала у того лишь насмешливую улыбку.

Он присел рядом.

– Вообще-то я пришел к тебе с предложением, от которого ты не сможешь отказаться. Точнее, отказы попросту не принимаются.

– Вот это интрига!

– Короче, в среду в Сигтуне открывается музыкальный фестиваль, и мы с друзьями решили туда съездить на три дня – с пятницы по воскресенье. Но у одного чувака в последний момент появились дела, и он сказал, что не поедет. И теперь у нас есть один лишний билет… Так вот, ты не хочешь поехать вместо того парня? И я просто по-дружески напоминаю, что я в такой ситуации тебя вообще-то выручил.

– Во-первых, ты мог не плестись через полгорода, чтобы спросить это у меня. Можно было просто написать мне, знаешь?

Аксель усмехнулся:

– Андерссон, ты просто Капитан Очевидность. Я бы именно так и поступил, но практика показывает, что вживую я намного убедительнее.

– Ну да-да, разумеется. Я бы посмотрела, какая такая практика это показывает, – с издевкой произнесла Йенни, растягивая слова. – Так вот, во-вторых… конечно, я очень хочу поехать! Тебе даже не нужно было что-то еще добавлять. Я ведь ни на одном музыкальном фестивале не была.

– Серьезно?

– Ага. Ни. Разу. В. Жизни, – ответила Йенни, выдерживая длинные паузы между словами. – Только надо бы еще Луи спросить. Может, он тоже захочет? А знаешь, я прям сейчас же ему напишу! – оживленно проговорила она. Йенни стала с воодушевлением напевать под нос какую-то песню, проворно набирая сообщение.

Аксель хмыкнул и поднялся на ноги. Пока Йенни печатала текст, он расхаживал по комнате, с интересом вглядывался в картины.

– Все, написала. Он, наверное, тусит с друзьями Ребекки сейчас, поэтому остается только ждать, – развела руками Йенни. – Итак, чем займемся, раз к проекту душа сегодня не лежит?

– Расскажи мне про эту картину. – Аксель кивнул в сторону небольшого полотна, висевшего между «Клитией» Лейтона и «Спящим Купидоном» Караваджо.

Он не мог отвести взгляда от картины – такой глубокой, завораживающей скорбью она полнилась, таким непростительным предательством было бы отвернуться от запечатленного на холсте горя.

– Да, конечно. – Йенни встала с постели и подошла к Акселю. – Это «Смерть Гиацинта» Яна Коссирса, которая вообще-то является финальной версией «Смерти Гиацинта» Рубенса. Видишь этого жутко похожего на тебя златовласого парня в красном? Это Аполлон.

Аксель смущенно усмехнулся.

– Бог склонился в ужасе над своим возлюбленным – прекрасным спартанским принцем Гиацинтом. Видишь, он истекает кровью, он побледнел, замер в ожидании смерти. И Аполлон как бы ни старался, не может его спасти. И самое трагичное здесь даже не то, что Гиацинт погибает у Аполлона на руках, а то, что фактически Аполлон сам же его и убил.

– Но почему? – в недоумении воскликнул Аксель, слегка нахмурив брови.

– Как-то раз Аполлон с Гиацинтом решили заняться метанием дисков. Аполлон со всей божественной силой метнул диск, который потом очень нескоро вернулся, упал наземь. Гиацинт сразу же кинулся подобрать диск, но тот отскочил ему в голову. Принц скончался на месте. А Аполлон… он ничего не смог сделать, чтобы спасти Гиацинта. Он признает свою вину, причитает о том, что хотел бы умереть вместе с Гиацинтом или отдать жизнь за него. Но Аполлон не может этого сделать, он ведь бог, он бессмертен. И в этой ситуации его бессмертие – самое настоящее проклятие. Ну и чтобы сохранить вечную память о Гиацинте, Аполлон превратил кровь его в прекрасные душистые цветы, на лепестках которых начертаны стоны Аполлона. На картине даже видно, как кровь в лепестки превращается. – Йенни вздохнула и провела рукой по репродукции. – Очень люблю этот миф, хотя он и грустный. И картина прекрасная.

– Не представляю, как можно жить, зная, что собственными руками убил того, кого так сильно любишь, – прошептал Аксель, разглядывая фигуру сраженного горем Аполлона. – А Аполлон его, наверное, очень любил. Еще и так по-особенному сильно, наверное, как только боги умеют любить. Думаю, смертного человека разорвало бы на кусочки от боли и чувства вины. Я бы точно не смог с этим жить.

– Я тоже. Но иногда любимых убивают…

И в ту минуту, сама того не зная, она говорила уже не только о печальной истории любви между смертным юношей и сребролуким богом Солнца…

В пятницу, в половине двенадцатого, Йенни сидела на полу в прихожей в ожидании Акселя. Она крутила фенечки на запястье, звенела серебряными брелочками на браслете. Иногда отвлекалась на телефон – листала «снапы» однокурсников, просматривала прошлогодние фото с Луи. В душе у нее затаилась тоска.

На фестиваль Луи ехать отказался, так как выходные они с Ребеккой собирались провести в загородном доме семейства Бернар. Да и билет, по его словам, достать за день до открытия было нереально. Отказ Луи не удивил и не расстроил. Йенни ожидала, что у него уже имелись какие-то планы, связанные с Ребеккой. Тем не менее она наделась, что следующие выходные они с Луи наконец проведут вместе.

Когда Йенни услышала настойчивый стук в дверь, то сразу же поспешила открыть. На пороге стоял Аксель и бодро улыбался.

– Привет. Ты уже готова? – спросил он, обнявшись с Йенни.

– Да, уже давно. Ты, кстати, потрясающе выглядишь.

Он хмыкнул, пожимая плечами:

– Спасибо… Ты тоже. Это, – Аксель кивнул на рюкзак в руках у Йенни, – все, что ты берешь с собой?

– Ага, все. Можешь постоять тут минутку, я с мамой попрощаюсь?

Аксель кивнул, привалившись плечом к стене.

Йенни прошла в коридор и прислонилась к двери ладонями так, что только голова показалась в проеме. Затем сказала негромко:

– Мам, я поехала.

Исабель сидела за столом, писала что-то размашисто и нервно на белом листе бумаги. Черные очки в прямоугольной оправе сползли вниз, из тугого пучка на затылке выбилось несколько светлых прядей. Поставив точку, Исабель подняла глаза на Йенни и улыбнулась:

– Хорошо, только напиши мне, когда приедете туда, ладно? И когда будешь собираться домой, тоже.

– Да, конечно.

– И, пожалуйста, будь осторожна. Держи кошелек и карточку в защищенном месте. И не напивайся сильно, хорошо?

– Разумеется, – протянула Йенни. – Если ты забыла, я вообще-то не пью.

Исабель цокнула языком, закатив глаза:

– Я очень хочу в это верить. И держись поближе к друзьям, чтобы было к кому подойти, если вдруг кто-то начнет приставать.

– Да кому я нужна, – отмахнулась Йенни. – Ладно, мам, пока. Не скучайте тут.

Она уже оттолкнулась руками от двери, собираясь идти в сторону выхода, но вдруг что-то в ней переменилось, и Йенни в несколько шагов подбежала к маме, чтобы коротко поцеловать ее в щеку.

Исабель улыбнулась, нежно прижалась своей щекой к щеке Йенни:

– Иди уже. Не заставляй друзей ждать.

Йенни отстранилась от матери и выбежала в прихожую. На улицу она вышла вслед за Акселем. У самого входа их ожидал темно-синий «Мини Купер».

– Мы поедем в этой машине. – Аксель указал на автомобиль и ускорил немного шаг.

Йенни взволнованно вздохнула, открывая заднюю дверцу. Аксель обошел «Мини Купер» сзади и сел с другой стороны. В салоне кроме них было еще три человека, но Йенни знала одного лишь Оскара, который вежливо улыбнулся ей в зеркало заднего вида, когда машина тронулась.

– Привет, я Роми! Приятно познакомиться, – прощебетала незнакомка.

– Меня Йенни зовут. Мне тоже очень приятно познакомиться.

Йенни в первую очередь обратила внимание на глаза Роми – серые, точно октябрьское небо, большие, как будто бы чуть навыкате и безоговорочно добрые. Волосы цвета густого сигаретного дыма, обрезанные под каре, вкупе с бледной кожей делали ее похожей на персонажа из фэнтези-книжки или компьютерной игры. Кольцо в губе Роми, инкрустированное крохотными драгоценными камнями, озорно поблескивало на солнце.

Затем Йенни познакомилась с парнем, который сидел за рулем автомобиля. Его звали Йорген, и он был самым страшим из всей компании. Йенни не смогла разглядеть лица нового знакомого. Единственное, что она заметила, – аляповатое полотно из татуировок, спускающихся от шеи к запястьям.

Спустя десять минут машина остановилась, и дверь со стороны Акселя распахнула Аура.

– Hola, ребята! – поздоровалась она, усаживаясь Акселю на колени. – Нас ждет лучший уикенд за этот месяц!

– А это нормально, что мы вшестером влезли в пятиместную машину? Нас не оштрафуют? – спросила Роми, когда автомобиль плавно сдвинулся с места. Легкий испуг читался на ее добром круглом лице.

– Если заметят, то оштрафуют, – бесцветно ответил Оскар.

– Лучше бы на поезде поехали.

– Роми, расслабься! Carpe diem[23], детка! – воскликнула Аура, похлопав подругу по коленке. – Правда, Йенни?

Йенни неуверенно кивнула, пожимая плечами, на что Домингес лишь закатила глаза.

Первые полчаса пути проходило коллективное обсуждение выходных: кто-то делился своими весьма своеобразными ожиданиями от фестиваля, кто-то негодовал по поводу того, что им предстоит провести в дороге около семи часов, кто-то вслух подсчитывал, достаточное ли количество алкоголя они с собой взяли. А когда беседа себя изжила, то ребята разделились на группы по интересам. Йорген, Роми и Оскар пылко обсуждали мотоциклы и электронную музыку. Их голоса заглушали даже Оли Сайкса, чей душераздирающий крик раздавался из динамиков машины.

Аура говорила с Акселем. Она шутила, но шутки эти не понимал никто, кроме них двоих; шептала что-то ему на ухо, при этом активно жестикулируя, накручивала на пальцы его волосы или заплетала их в маленькие косички. Аксель смеялся невпопад, все время стараясь незаметно скосить взгляд в сторону Йенни. Иногда друзья переходили на родной язык Ауры, и тогда казалось, что говорить она начинала в два раза быстрее. Аксель таким образом практиковал свой и без того блестящий испанский.

В этой компании Йенни ощущала себя ребенком, которого усадили за один стол со взрослыми во время Рождественского ужина. Ее накрыло чувство одиночества, причем самого унылого и гнетущего – одиночества среди людей. Более того, среди людей, которые нравились, с кем хотелось говорить. Но она лишь молча слушала их голоса, глядела внимательно и нежно на веселые лица и не понимала, отчего ей было так грустно. Если Аксель и пытался вовлечь ее в разговор, то участие Йенни в беседе заканчивалось после четырех-пяти фраз. Поэтому она снова возвращалась к тому, чтобы наблюдать за происходящим со стороны. Йенни застенчиво и восхищенно глядела на Ауру, думая, сможет ли она когда-то так же свободно и раскрепощенно вести себя рядом с Акселем, сможет ли так же заплетать ему волосы, объясняя буднично «хочу, чтоб было, как у Брэда Питта в „Трое“», сможет ли когда-то не испытывать того необъяснимого мучительного трепета, что поднимался в ней каждый раз, когда они с Акселем виделись.

Спустя полтора часа бессмысленной болтовни друзья умолкли. Лишь Оскар с Йоргеном о чем-то шептались, снимая трансляции в «Инстаграм». Аура устало прикрыла глаза, уложив голову на плечо Акселя. Он осторожно гладил подругу по спине.

Затем Аксель устремил взгляд на Йенни. Та сидела уже в наушниках, задумчиво смотрела на живописные пейзажи девственной шведской природы, что проносились мимо. В это время месяца расцветал рапс. Безбрежные золотистые океаны рапсовых полей простирались на сотни километров, и лишь изредка можно было увидеть островки красных деревянных домиков, вкрапления малахитовой травы.

Почувствовав на себе взгляд Акселя, Йенни обернулась. Ее пальцы потянулись к шее, несильно дернули белый провод, и один наушник легонько выпал.

– Все в порядке? – прошептал Аксель. – Ты как будто бы какая-то грустная сегодня.

– Да, все в полном порядке. – Йении улыбнулась, и чуть помедлив, добавила: – Обворожительные, кстати, получились косички. Можно было и не распускать.

Дурманящий мир бравурной музыки, изобилующий литрами алкоголя и всеми видами запрещенных веществ, предстал перед друзьями в своем ослепительном великолепии, когда стрелка часов подползала к отметке восьми часов вечера. Из-за оглушающих битов сердце стучало учащенно и земля под ногами дрожала, словно загнанный в угол зверь.

Первым делом ребята прошли контроль, получили там заветные браслеты ядовито-желтого цвета с напечатанным на них названием фестиваля. Затем установили палатки, едва найдя свободный лоскуток земли в брезентовым море палаточного лагеря, поражающем воображение разнообразием красок. Спустя час они уже направлялась к площадкам, где ни на минуту не затихала музыка, – не успевала одна группа уйти, начинала выступать другая.

Подобраться поближе к сцене не получилось. Толпа, словно река, вышедшая из берегов, заполняла собой каждый метр, облепив все пространство вплоть до подхода к другой площадке. Люди танцевали, перекрикивались. Кто-то потягивал алкогольные напитки из трубочки, кто-то крепко и долго курил. Поначалу Йенни стало дурно от стойкого терпко-сладкого запаха марихуаны, что больно раздирал легкие. Вскоре вокруг нее уже образовалось седое непроглядное облако тошнотворного удушливого дыма.

Йенни держалась рядом с Акселем, не отходила от него дальше чем на несколько шагов. Когда они всей компанией наконец определились с местом, откуда им удобнее было наблюдать за представлением, Аксель наклонился к уху Йенни и сказал громко, стараясь перекричать толпу:

– Сейчас будут выступать The brain fever. Они очень крутые!

От его теплого дыхания на своей коже Йенни вздрогнула, улыбнулась едва заметно. Поднявшись на носочки, чтобы Акселю было лучше слышно, она крикнула:

– Кто это вообще такие? Откуда они?

Вопрос растворился в буйстве звуков неподражаемого вокала, гитары и сочного ламенто виолончели. Йенни одобрительно закивала головой, краем глаза заметив, как Аксель довольно ухмыляется.

Толпа оживилась: то там, то здесь слышны были смех и радостные вопли фанатов, в воздух взлетели тысячи рук. Йенни охватило пронзительное восторженное чувство родства с каждым незнакомцем, что стоял под тем вечерним небом, впитывая в себя музыку, льющуюся со всех сторон. Такие же подростки пели, обнимались, чисто и искренне смеялись, раскачиваясь из стороны в сторону, словно юные деревца, объятые порывами ветра. Она оглядывалась на веселых беззаботных людей, из которых состояла многотысячная толпа, и у нее захватывало дыхание от осознания того, что она часть чего-то большого и значимого. Что никто из них не одинок.

Конечно, Йенни понимала: это красивая иллюзия, притягательный мираж, который хочется считать правдой. Впрочем, как и все то, что делает нас счастливыми. Но она не могла, не хотела думать об этом под тем влажным гуашевым небом, под ласковым сияющим взором показавшейся в вышине Венеры. Мысли об одиночестве казались Йенни абстрактными и маловажными в тот момент – словно она совсем забыла, что вообще это слово значит. Атмосфера праздника, пробирающая до дрожи энергетика, ощущение единения и всепоглощающей любви просачивались в самое сердце, а затем согревающим потоком растекались по телу. Зачарованная улыбка не сходила с лица Йенни.

Переведя взгляд на огромный экран, куда транслировалось все происходившее на сцене, она с любопытством рассматривала солиста, который пел, закрыв глаза и крепко сжав микрофон в руке. Его длинные медно-рыжие волосы были заплетены в дреды, по коже рассыпались сотни веснушек. Полное лицо и крепкая шея сверкали бисеринками пота. Стоя на залитой светом прожекторов сцене, он казался счастливейшим из людей.

Если выступление этой группы друзья Акселя еще дослушали до конца, полностью сосредоточенные на музыке, то дальше началась банальная попойка. Они бродили от одной сцены к другой, не стремясь ни влиться в толпу, ни подобраться близко к музыкантам. Друзья становились в самом хвосте, распивали алкоголь как привезенный с собой, так и тот, что Йорген с Роми приобрели на фестивале.

Йенни наблюдала за происходящим, обеспокоенно считая, сколько пустых банок пива осталось, сколько косяков ребята выкурят на четверых. Также, пока на камере не закончилась зарядка, она фотографировала все происходящее и с улыбкой затем пересматривала получившиеся фото, спрятавшись подальше от толпы. Аксель в веселье почти не участвовал – вдруг притих, погрустнел. Он отходил куда-то, возвращался спустя полчаса и, усевшись на влажную землю неподалеку от Йенни, наблюдал за тем, как друзья уже плескались в волнах «химической» эйфории, как стремительно неслись навстречу беззаботному веселью.

Вскоре шумная попса сменилась на трогательное, мелодичное сплетение звуков, и парочки в толпе затанцевали, аккуратно покачиваясь в такт композиции. Аура резвым и легким движением подняла Акселя с земли, не спрашивая согласия, обвила его шею руками, улыбаясь. Он неуверенно, как будто бы в легкой растерянности, приобнял ее за талию. В нескольких шагах от Акселя с Аурой танцевали Роми и Йорген. Роми безвольно повисла на друге, точно тряпичная кукла. Она втолковывала ему что-то горячим шепотом и непрестанно хихикала. Йорген качал головой.

Йенни с добродушной усмешкой глядела на танцующих. Руки ее покоились на камере, пальцы белели на фоне черного пластика.

– Кажется, без пары тут остались только ты да я, – раздался у нее над ухом чей-то голос.

От неожиданности Йенни вздрогнула, но, скосив взгляд в сторону, обнаружила Оскара. Он сидел по левую сторону от нее и дружелюбно улыбался. На его лице, что красотой не уступало ни одному из бюстов Антиноя[24], танцевали синие, сиреневые и желтые огни. В глазах цвета незабудок плясали искорки пьяного веселья.

– Да уж. Тебе ли жаловаться на отсутствие пары? – ответила Йенни, даже не глядя в сторону Оскара.

Он хмыкнул:

– Не хочешь… тоже потанцевать?

– Если честно, не очень. Извини, пожалуйста.

Оскар поджал губы и кивнул, сложив руки замком.

Меж тем Аура теснее прижалась к Акселю, запустила пальцы в его волосы. Она громко смеялась, рассказывала что-то с увлечением. Йенни не слышала, о чем они говорили, но все равно улыбалась, глядя на красивое румяное лицо Ауры, полное восторженного, пьяного счастья.

– Они так здорово смотрятся рядом, – сказала Йенни. Она вздохнула коротко и шумно. – Осталась бы у меня зарядка, сделала бы кучу их фоток.

– У них сегодня третья годовщина была бы. Аура вчера заметила, что у них уже традиция этот день как-то по-особенному проводить и типа отмечать то, что они не вместе.

Йенни усмехнулась, покачивая головой из стороны в сторону.

– Это в стиле Ауры. Она из всего может сделать праздник.

– Ага. Она даже как-то придумала обоснование тому, что мы должны напиться в день, когда дружно завалили экзамен.

Оба снова замолкли, и молчание это было неловким, выматывающим. Йенни чувствовала острую нужду в том, чтобы заполнить паузу.

– Слушай, а кто должен был ехать сюда вместо меня? Он из нашей школы? Может, мне хоть стоит деньги этому человеку вернуть, если я его знаю?

На губах Оскара заиграла шаловливая ухмылка:

– С чего ты взяла, что поехала вместо кого-то? Мы собирались ехать впятером, а тут нас должна была встретить Астрид. Скоро, кстати, она приедет. А насчет билета для тебя Аксель начал хлопотать недели за две до фестиваля. А что, он сказал, будто ты поехала вместо друга?

Йенни кивнула, задумчиво разглядывая лица незнакомцев в толпе.

– Значит, теперь он меня убьет…. Хотя ты ведь не скажешь ему, что я тебе все рассказал, правда? Ну пожалуйста!

Оскар опустил ладони на плечи Йенни и выпятил нижнюю губу, сведя брови вместе.

– Так уж и быть, не переживай, – рассмеялась она. – Скажу, что сама догадалась.

В половине третьего ночи парни и девушки разошлись по отдельным палаткам. Так как Роми ушла в уборную, в палатке пока разместились Аура, Йенни и Астрид. С последней Йенни была знакома чуть более двух часов, но уже приметила в ней кучу деталей, которыми бы хотела наградить одну из своих героинь. Жирно подведенными глазами, волосами с цветными прядями и черным платьем Астрид напоминала Йенни эмо-принцессу из музыкальных клипов начала двухтысячных.

– Знаете, это забавно, что на каждую нашу с Акселем годовщину мне нужно обязательно столько бухать, – заявила Аура, обессиленно плюхнувшись на белоснежное одеяло. – Мне кажется, я завтра сдохну. Ой, точнее, уже сегодня.

– Погоди, что ты сейчас сказала? – округлила глаза Астрид. Она откинула волосы с лица и поудобнее улеглась на бок, подложив руку под голову. – Годовщина? Вы типа вместе? Почему я вечно все пропускаю?

– Не-е-ет, ты чего. Расстались мы до первой годовщины. Еще в начале девятого класса. Просто так получается, вот уже три года что-то такое происходит в этот день, и мы с ним шутим, будто отмечаем таким образом то, что мы не вместе. Знаешь, типа как те физики, которые каждый год бухали в день, когда выдавали Нобелевки. Они типа отмечали то, что снова Нобелевку не получили.

– Это не имеет никакого смысла, но ладно. Я уже ничему не удивляюсь, – рассмеялась Астрид. – А в прошлом году что было? Почему я ничего такого не помню?

– В прошлом году… – Аура закусила губу, нахмурилась. – Ничего грандиозного, на самом деле. Мы всей нашей компашкой поехали на выступление одного рэпера из Гамбурга в клуб и напились там. Тебя не было тогда с нами. Ты ж к соревнованиям готовилась.

– А, точно, – обронила Астрид и недовольно сморщилась.

– И это было то время, когда… когда у Акселя папа сильно болел… и он проводил все время с ним. Никто из нас не знал вообще-то про болезнь его отца. То есть… мы заметили, что Аксель больше с нами не тусуется за пределами школы, но решили, будто он просто взялся за учебу, как и все нормальные люди, кто хочет хорошие оценки получать. А потом мама сказала про больного папу. Она ж медсестра и все как бы знает. Ну и мама же попросила его как-то ненавязчиво поддерживать и отвлекать. Я вот подумала и пригласила его поехать с нами на концерт. Мы готовились к тесту по математике тогда у него дома, и он сначала отнекивался и придумывал отговорки. А потом… в комнату вошел его папа. Девочки, он такой был худой и земельно-серый. Как будто другой совсем человек. И Арвид сказал Акселю, чтобы он ехал и веселился. Сказал, что ему не будет больше шестнадцать. В общем, еле уговорили. Это была своего рода победа. И он так напился тогда. Я никогда не видела, чтобы Аксель столько пил.

– И к концу этого замечательного мероприятия вы переспали, да?

– Нет, какой там! Тебе лишь бы переспали, – фыркнула Аура. – Мы кутили до самого утра. Я вообще не помню, что было ночью. Только помню, что в шесть я и Аксель завалились в какую-то турецкую забегаловку, купили супероверпрайснутый и не особо вкусный донер, и я стала жаловаться ему на то, что все мои бывшие, кроме него разумеется, мудаки. Не знаю, слушал ли он меня. Наверное, нет. Я бы тоже себя не слушала, – усмехнулась она. – А потом он попросился переночевать у меня – не хотел в таком виде появляться дома.

– То есть ты хочешь сказать, он спал в твоем доме, и он просто… спал? – не могла угомониться Астрид.

– А что? Так сложно поверить?

– Ну… Знаешь ли.

– Вообще… это было ни черта не весело. – Аура вздохнула. Вздохнула так, как вздыхают люди, когда говорят о чем-то, что их давно тяготит. – Я проснулась раньше него. Он такой osito[25], когда спит… я даже тогда немного пожалела о том, что мы не встречаемся. Но суть не в этом. Я пошла в душ, а когда вернулась в свою комнату, он уже проснулся. Сидел на моей кровати, закрыв лицо руками, и плакал. Ну, мне так показалось, по крайней мере. И я представляю, что он ощутил, проснувшись. У меня часто такое бывает после того, как напьюсь. Завтра, наверное, проснусь с таким же мерзким чувством этой… хреновой уязвимости перед любыми эмоциями. Ой, то есть сегодня уже. Но я снова говорю что-то не то, – сонно пробормотала Аура и протерла глаза. – Так вот, он, кажется, плакал. И я сразу же прикрыла дверь и свалила в ванную. Я не знала, нужно ли мне подойти к нему или оставить его одного, пока он не возьмет себя в руки… Смелости подойти у меня не хватило. Я боюсь людей, которые плачут. Я боюсь, когда плачут такие люди, как он. У меня… у меня тогда совсем не остается надежды. И папа его умер через три недели после того дня. В общем, мы набухались, вроде бы повеселились, но вспоминать мне тот год всегда грустно.

– Это все жутко печально, конечно. Но я точно сейчас умру. Я так хочу е-е-есть! Просто безумно, – заныла Астрид, хватаясь за живот.

– Ты обкурилась, вот и хочешь есть. Кстати, у меня есть один косяк. Последний. Можем разделить, – вскинула брови Аура. – Йенни, ты не против, если мы закурим?

– Нет, все в порядке. Я пойду пока поищу Роми. Она, когда уходила, была очень бледная. И, кажется, нехорошо себя чувствовала. Я схожу в туалет и приведу ее, ладно? У меня какое-то странное предчувствие.

С этими словами Йенни вышла наружу, не дожидаясь ответа. Туалетные кабинки находились в нескольких минутах ходьбы от палатки.

Йенни быстро шагала по лагерю, надеясь, что никого не покалечит, передвигаясь в кромешной тьме. На сапфировом небе, подернутом серебрящейся дымкой, не видно было ни звезды. Лишь желтая круглолицая луна хмуро поглядывала из-за набегающих туч.

Вскоре до Йенни стали доноситься странные бессвязные звуки. Она ускорила шаг, но в одно мгновение резко остановилась, словно ноги ее припечатали сургучом к земле. Йенни закрыла рот руками, глядя на мечущегося в конвульсиях человека. Приблизившись на ватных ногах, она поняла, что это Роми. Глаза ее были закрыты, она извивалась так, словно сквозь ее кожу проводили ток. Грудь и шея были в рвоте, по синеющей коже струился пот. Йенни, словно под действием гипноза, упала на колени возле Роми, нависла над ее изможденным телом. Тошнота не давала Йенни дышать. Страх клубился в горле. И мысли в голове путались, тонули в ядовитом море паники.

Не помня себя от страха, Йенни вцепилась в телефон и набрала 112.

– Алло, здравст…

– Здравствуйте. Мне нужна помощь! То есть не мне, а моей знакомой, – залепетала она, удивляясь тому, как жалко звучит ее голос. – Тут девушка… Она извивается на земле, вся грудь у нее в рвоте… И это похоже на эпилептический припадок. Наверное. Я не знаю точно. Мы знакомы всего несколько часов. Я понятия не имею, что происходит. Помогите, пожалуйста!

– Назови адрес, пожалуйста, – мягко произнесла женщина на другом конце провода.

– Мы на музыкальном фестивале в Сигтуне.

– Постарайся назвать более точное расположение.

– Мы в палаточном лагере на территории фестиваля. Она… она потеряла сознание возле туалетных кабинок. Это недалеко от входа в палаточный лагерь. Мы в первом же секторе. Пожалуйста, умоляю, поторопитесь! Она вся синяя, – прошептала Йенни, едва сдерживая душившие ее слезы.

– Машина уже выезжает. Постарайся не паниковать, хорошо?

– А что мне делать до вашего приезда?

– Попытайся привести ее в сознание. Это важно. Проследи за тем, чтобы рвотные массы не забили дыхательные пути и чтобы язык не запал.

Не успела Йенни спросить, каким образом она должна это сделать, как в трубке раздались глухие безжизненные гудки.

Йенни осторожно перевернула Роми на бок, похлопала по щеке, но та по-прежнему не приходила в сознание. Едва подняв телефон с сырой земли, онемевшими от страха пальцами она набрала номер Акселя.

На звонок он ответил почти сразу:

– Алло? Йенни? Что-то случилось?

Сиплый спросонья голос Акселя звенел нотами беспокойства.

– Роми, – выдавила Йенни, из груди ее вырвался болезненный всхлип. – Она без сознания… Она бьется в конвульсиях. Пожалуйста, приходи быстрее. Мне страшно за нее!

– Где вы? – глухо спросил Аксель.

– У туалетных кабинок. Поторопись, я тебя умоляю! Ей очень плохо…

Йенни засунула телефон в карман и заботливо убрала с влажного лба Роми прилипшие светлые пряди, потом попыталась вернуть ее в сознание – вновь несильно похлопывала по щеке, трясла за мягкое плечо. Но все было безуспешно.

Аксель появился спустя пять минут. Он тяжело дышал, в его глазах застыл испуг, какого Йенни не видела в жизни. Откуда ей было знать, что в ее обезумевшем от ужаса взгляде, точно в зеркале, отражалась та же эмоция.

– Аксель, – выдохнула Йенни то ли с облегчением, то ли с беспокойством.

Аксель опустился на корточки, уставившись на Роми.

– Это выглядит как… как тогда. Как передоз. С Робби все было так же… – заключил он тихим шепотом.

Он опустошенно смотрел на синее, перепачканное рвотой лицо Роми, придерживая ладонью ее голову. Аксель вдруг рухнул на колени, застыл, цепляясь пальцами свободной руки за коротенькую траву. Его взгляд метался из стороны в сторону, грудь вздымалась частыми и резкими рывками.

Йенни сидела, прижав ладони к глазам, словно надеясь, что это всего лишь дурной сон, беспощадная игра разгоряченного воображения. Но реальность нагло стучалась в дверь тяжелым, исключительно редким вздохами Роми и влажными хлюпающими звуками, извергающимися из ее гортани.

Когда скорая помощь была на месте, ребята тоже решили ехать в больницу.

– Йорген скажет остальным завтра, что произошло. Они уже вырубились или не в состоянии даже стоять на ногах, – предупредил Аксель, забираясь в машину. Йенни запрыгнула следом, и парамедики захлопнули за ней двери – резко, почти молниеносно. Отвергаемое ею, но все же ощущаемое всеми в машине присутствие смерти имело особенность придавать человеческим движениям небывалую, животную резкость.

Догадки подтвердились – врачи сказали, что у Роми передозировка амфетамином, осложненная сильным алкогольным опьянением.

Когда Роми увезли в реанимацию, Аксель и Йенни остались стоять в приемной, в мертвой тишине. Опустошенные. Обессиленные. Морально подавленные. Аксель уселся на диванчик. Его движения казались безжизненными, словно он был не человеком – куклой на шарнирах. Йенни последовала за ним, едва передвигая ноги.

Спустя полчаса, проведенных в звенящем безмолвии, она сумела вернуть самообладание. Слезы больше не скатывались по щекам, руки почти не тряслись. Сознание прояснилось. Аксель все так же сидел, спрятав лицо в ладонях и уперев локти в колени.

– Хей, ты как? – позвала шепотом Йенни, дотронулась заботливо до его плеча.

Аксель повернул лицо в ее сторону, и она увидела его невыносимо печальные глаза.

– Прости меня. Я хотел, чтобы ты развеялась, отдохнула. Мне жаль, что ты видела… это.

Он снова отвернулся, и на острых скулах выступили желваки.

– Я же не идиотка, чтобы думать о том, хорошо ли я повеселилась, когда в соседней палате дорогого тебе человека вытаскивают с того света, – возмутилась Йенни.

– Это все… и моя вина тоже, – сказал он спустя некоторое время. – Я должен был присматривать за ней. Я должен был заметить, что творится неладное. Я ведь знаю ее лучше всех…

– Ты прикалываешься? Ты не можешь себя в этом винить! – воскликнула Йенни, разведя руки в стороны. – Ты такой же подросток, как и все мы. Ты нам не нянька, ты не должен ни за кем присматривать или брать ответственность за чужие ошибки! Ты не можешь винить себя. – Она сделала паузу, а затем тонким бессильным шепотом повторила: – Не можешь…

Недолго думая, Йенни опустилась на колени перед Акселем, чтобы видеть его лицо. Преодолев старую привычку, она взглянула в виноватые, омраченные печалью глаза.

– Аксель, – прошептала Йенни, с кроткой нежностью притронувшись ладонью к его щеке. Он едва заметно вздрогнул. – Ты сделал все, что от тебя зависело в этой ситуации. C Роми все будет в порядке. Не стоит так терзать себя, хорошо? Она обязательно выкарабкается. Вот увидишь.

Аксель устало смежил веки, накрыл ладонь Йенни своей, крепче прижимая ее к лицу. Прикосновение этих холодных рук дарило ему больше тепла и заботы, чем тысячи объятий и поцелуев с другими людьми.

Йенни не смела шевелиться. Она лишь смотрела, как трепещут длинные черные ресницы Акселя, наблюдала, как едва заметная складка прорисовывается на лбу, как приоткрываются потрескавшиеся губы. И сердце ее в те моменты отчаянно рвалось из груди.

– Можно мне тебя обнять? – спросил Аксель нерешительно. Его пальцы робко скользили по внутренней стороне запястья Йенни.

Йенни кивнула, и тогда Аксель поднял ее с пола, чтобы потом крепко прижать к себе. Он уткнулся носом ей в шею, зажмурился, жадно вдыхая пленяющую смесь из согревающего парфюма и яблочного запаха волос.

Йенни прикоснулась губами к плечу Акселя, вперила взгляд в стеклянные двери за его спиной. Кожа ее покрылась рябью крохотных мурашек, и в горле встал ком. Йенни чувствовала, как близки они были с Акселем в ту минуту, как нужны друг другу. Она буквально видела прочные мареновые нити, протянувшиеся между ними.

Йенни прикрыла глаза, думая о том, что никогда больше не желает выпускать Акселя из кольца своих рук, – эти объятия, усталые и отчаянные, создавали иллюзию того, что она еще могла его от чего-то защитить, спрятать от очередного удара судьбы.

Спустя два часа врачи сообщили, что состояние Роми стабилизировалось и ее жизни ничего не угрожает. Только теперь Йенни с Акселем заметили, в каком напряжении сидели все это время – за несколько часов ожидания Аксель раз десять выходил на улицу, успев выкурить половину пачки сигарет.

В начале шестого Йенни устроила голову у него на плече и прикрыла глаза, проваливаясь в беспокойную дрему. Каждые пятнадцать минут она просыпалась от холода и тревоги.

– Ты вся дрожишь, – прошептал Аксель, когда подруга в очередной раз распахнула глаза, сонно озираясь по сторонам.

Йенни потянулась, рассеянно кивнув. Аксель снял свою куртку и накинул ее на плечи Йенни.

– Спасибо. А ты сам не замерзнешь?

Йенни укуталась в черную кожанку Акселя и снова прилегла на его плечо.

– Все в порядке. Не переживай.

– Аксель, – просипела Йенни. – Когда врачи снимали с Роми куртку, я заметила, что у нее левое запястье покрыто шрамами от ожогов… сигаретных. Ты знаешь что-нибудь об этом? Может быть, это как-то связано с тем, что произошло?

– Не думаю. Это давно случилось. Ей лет пятнадцать было. Она жгла себя сигаретами из-за парня. – Йенни напряглась, почувствовав, что Аксель начинает нервничать. Ее пальцы невольно потянулись к его руке, и Йенни осторожно сжала его ладонь. В ответ на этот жест Аксель слабо улыбнулся. – Там долгая история, но, если коротко, этот мудак, в которого она была влюблена, здорово подорвал ей самооценку своими обзывательствами и тупыми шутками. Так как мы с ней тогда близко общались – не то что сейчас, – я первый заметил ее ожоги и взял с нее обещание, что она с этим покончит… ну и попытался хоть как-то ее поддержать и отвлечь от ненужных мыслей. Старался не оставлять ее одну надолго и все такое. По сути, пришлось буквально по крупицам собирать ее самооценку. И все из-за какого-то придурка, который сказал ей, что она толстая, представляешь? Я правда не понимаю, почему нам настолько проще начать себя ненавидеть и презирать, чем начать себя ценить или банально – уважать. Типа… это за каким-то хреном эволюцией продиктовано, или в чем причина того, что люди обречены столько страдать из-за совершенно иррациональной ненависти к самим себе же?

– Я бы тоже хотела знать ответ на этот вопрос, – прошептала Йенни.

Несколько минут она молчала, вдыхала едва уловимый запах табака, цитруса и мяты, которым пропиталась куртка Акселя, и раздумывала над тем, что он сейчас ей рассказал. Йенни не могла представить себе хохотушку Роми прислоняющей тлеющий кончик сигареты к своим бледным запястьям. Не могла представить, каково это – узнать, что твой друг, твой родной и близкий человек, добровольно подставляет тело под жгучие карминно-красные укусы сигарет. От мысли о шрамах на руках Луи или Акселя ей сделалось плохо – Йенни сжалась под курткой, впилась больно пальцами в плечи.

– Уже полседьмого. Ты проголодался? Я могу принести шоколадки из автомата.

– Я не голоден. К тому же не люблю сладкое.

– Ты говорил обратное, когда мы были в кондитерской, – недоверчиво произнесла Йенни, поглядывая на Акселя снизу вверх.

– То миндальное печенье скорее исключение. Если ты проголодалась, то можем поискать какую-нибудь закусочную. Или спросить у местных, где можно поесть. – Аксель взглянул на экран телефона и разочарованно выдохнул. – Правда, в это время все кафе еще закрыты.

– Мне хватит «Сникерса» из автомата, – ответила Йенни и поднялась с диванчика.

В девять больница стала наполняться голосами, в коридорах не утихали шаркающие шаги медсестер, металлический скрежет тележек с лекарствами. У Йенни было такое чувство, словно эту ночь они провели в вакууме, где жизнь не била ключом, где все замерло в вязком ужасе ожидания.

Вскоре к диванчику, где изнемогали от усталости и волнения Аксель с Йенни, подошла медсестра – симпатичная, пышнотелая женщина с тонкими губами, застывшими в вежливой улыбке. Она выглядела бодро, доброжелательно.

– Ребят, вы можете поговорить со своей подругой. Только недолго и по одному, хорошо? Скоро еще должны подъехать ее родители.

Женщина жестом пригласила Йенни и Акселя следовать за собой.

Пройдя по длинному узкому коридору, ребята остановились у палаты № 42. От скучного сочетания белоснежного и голубого цветов, в которые была выкрашена вся больница, и стойкого запаха медикаментов уже становилось дурно.

– Она в этой палате. Кто пойдет первым?

– Я, – коротко ответил Аксель и приоткрыл дверь, которая квадратным стеклянным окном взирала на молчаливую серость полупустого коридора.

Йенни стояла, оперевшись спиной о холодную стену. У нее невыносимо болела голова от недосыпа и слабость расползлась по всему телу. Те десять минут, что Аксель отсутствовал, показались Йенни целой вечностью.

– Теперь твоя очередь. Можешь идти, – негромко сказал он, выходя из палаты и прикрыв дверь.

Йенни вытерла ладони о джинсы и сделала несколько нерешительных шагов на пути к палате. Войдя внутрь, она увидела Роми – та слабо улыбалась ей, лежа на больничной койке.

– Привет, – проговорила Йенни, присаживаясь на стул. – Как ты чувствуешь себя?

Роми усмехнулась:

– Бывало и лучше, если честно. Теперь я к этой дряни не подойду… Одного раза мне хватило. И вообще, жизненное кредо «Попробовать в жизни все» больше мне не подходит. А если вдруг и стукнет что-то такое в голову, Аксель прикончит меня за это раньше, чем амфетамин. – Роми нахмурилась, виновато отвела взгляд к окну. – Он так перепугался. Думал, наверное, что все закончится, как тогда… как было с Робби.

– Да, он очень за тебя переживал. Мы оба… переживали. Но он еще и решил, будто это его вина.

– Бред какой-то! – закатила глаза Роми. – У него иногда обостряется синдром супермена… или как это зовут? Нужно с этим что-то делать, хотя он, кажется, неисправим.

– Да уж, – согласилась Йенни. – Я говорила с ним, но мне кажется, что все бессмысленно.

Они ненедолго умолкли, и тишину заполнило звонкое, пронзительное пение птиц за окном.

– Слушай, спасибо тебе, – произнесла вдруг Роми и накрыла ладонь Йенни – неподвижную и холодную – своей. – Аксель рассказал мне все… Спасибо.

Йенни уставилась сочувственно на обнаженные руки Роми, на круглые, выбеленные ободки ее шрамов. Резко и неприятно по запястьям пронеслась волна покалываний – словно твердая белизна ожогов заныла на ее собственных руках.

– Я ничего такого не сделала. Не надо благодарить меня за то, что я делаю очевидные вещи.

Роми крепче сжала ее руку и улыбнулась слабой, но искренней улыбкой.

– Ты – чудо! Теперь понимаю, откуда у Акселя к тебе такие… чувства.

Йенни удивленно вскинула брови и поджала губы. Щеки ее вновь порозовели.

– Какие такие чувства? Ты точно нормально себя чувствуешь?

– Господи! – воскликнула Роми. – Вы ж просто два слепых идиота. Даже я все уже раскусила, хотя наблюдала за вами только один вечер!

Следующие полторы недели Йенни виделась с Луи исключительно во время перемен и порой за ланчем. Даже священный для них «Вечер кино», который ребята устраивали каждую среду, он пропустил. Так получилось, что именно в этот день Ребекка решила познакомить Луи с родителями.

Луи неимоверно переживал из-за того, что мог обидеть Йенни, поэтому едва ли не каждое предложение, произнесенное им в ту среду, заканчивалось скомканными извинениями и стыдливо отведенными в сторону взглядами. Однако Йенни отнеслась ко всему с пониманием. Целый день она не снимала с лица живой добродушной улыбки, не переставала говорить о каких-нибудь малозначительных вещах, чтобы Луи не чувствовал себя виноватым.

Тем не менее, оставшись наедине с собой, Йенни не могла больше отрицать того, как сильно тосковала по нему и по тем дням, когда двенадцать часов в сутки они с Луи проводили вместе, ясно осознавая, что им никто больше не нужен. Тосковала по временам, когда ей не приходилось неделями ждать ответа на сообщения. Тосковала по семейным ужинам с Бернарами. Она бы никогда не призналась в этом Луи, но воспоминания, уже казавшиеся ей фрагментами чужой дружбы, нередко становились причиной тихих беспомощных слез, которыми сопровождались ее одинокие вечера.

Но оставалась в одиночестве Йенни нечасто – Аксель не только не отходил от нее в школе, но и использовал любую свободную минуту для того, чтобы встретиться после уроков.

Она всегда с искренней радостью встречала Акселя на пороге дома, без стеснения предлагала ему самые долгие, самые теплые объятия. Он осторожно обвивал руками ее талию, прижимался щекой к ее виску, и лицо его озарялось широкой улыбкой. Обычно часа два ребята добросовестно уделяли проекту, а потом до наступления темноты занимались чем-нибудь более увлекательным.

Они часто смотрели фильмы – Йенни вплотную занялась приобщением Акселя к миру авторского кино. Она показывала ему много классики, от Эйзенштейна до Дрейера, рассказывала, почему все эти режиссеры так важны для кинематографа, что ценного и новаторского было в их работах. Акселю нравилось слушать ее: она говорила немного пристыженно, словно сомневалась, что имела право первой показывать кому-то этот удивительный мир. И в тоне ее никогда нельзя было расслышать того налета мнимого интеллектуального превосходства, с каким люди в большинстве своем обсуждали любые авторские фильмы. Она говорила о кино так, как говорят о своей самой большой, самой сокровенной любви. А о любви, как известно, невозможно говорить высокомерно.

Иногда ребята просто слушали музыку часы напролет – включали свои любимые композиции так громко, что пол со стенами вибрировали, словно живые, и вскоре сами танцевали, дурачились, а их звучный смех смешивался с бешеными гитарными рифами.

Когда их дыхание окончательно сбивалось, они без чувств валились на постель, и их заливистый хохот еще долго не утихал – парил по комнате, бился о низкий потолок, вылетал из окна на тихую улицу, в теплую весну. Друзья могли пролежать так минут тридцать, глядя друг на друга веселыми, немного рассеянными взглядами. Аксель украдкой любовался тем, как часто вздымалась и опадала грудь Йенни, как маленькие капли пота искрились у нее на шее, как скатывались к выступающим ключицам; любовался тем, как ее щеки окрашивались в тон молодых лепестков камелии.

Йенни стала замечать, что с каждым днем сильнее привязывается к Акселю, что уже и не помнит, как жила раньше без него. Теперь все, что раньше они делали с Луи, она делала вместе с Акселем. Теперь они проводили вместе по двенадцать часов в сутки и ясно осознавали: им никто больше не был нужен.

В один из ясных майских дней Аксель с Йенни сидели в ее комнате, работая с видеоматериалами для проекта. Ветер, проникавший в спальню из настежь открытого окна, кокетливо играл с полупрозрачными занавесками, и они, подобно перьевым облакам, безропотно вздымались до самого потолка, извивались мягкими воздушными складками. Комната заполнялась густым запахом сирени и тонким ароматом гиацинтов, что просачивались с улицы в дом.

Солнечный свет осторожными мазками золотил лицо Йенни, янтарным отблеском путался в ее волосах. На фоне играла Shine on you crazy diamond группы Pink Floyd. Пока Йенни колдовала над видео для проекта, Аксель, положив голову ей на плечо, рисовал сцену, где безымянная супергероиня, прототипом которой стала Йенни, особенно хладнокровно расправляется с кучкой злодеев. Хотя вряд ли кто-нибудь сразу догадался бы, что на рисунке изображена именно она: героиня была выше, мускулистее и взрослее самой Йенни лет на десять.

Идеей сделать подругу прототипом одного из персонажей своего комикса Аксель загорелся не так давно, но работал над ней ревностно, с неугасающим энтузиазмом. А когда он предложил Йенни поучаствовать в работе над образом героини, та согласилась не раздумывая. Поскольку это занятие оказалось очень увлекательным, друзья могли часами продумывать внутренний конфликт героини, сочинять интересную предысторию, обсуждать, какими суперспособностями ее наделить и в какой костюм нарядить. Обычно эти разговоры случались в непринужденной обстановке в компании хорошего кофе и вкусной еды.

А придя домой, Аксель раскрывал альбом и нежно улыбался, рассматривая «супергеройскую» версию Йенни, что с вызовом глядела на него с листа бумаги. Он так увлекся этой затеей, что ее портреты вперемешку с эскизами персонажа были хаотично разбросаны по всей его комнате. Человек, случайно попавший в спальню Акселя, решил бы, что тот сошел с ума.

– Йенни, а почему Луи называет тебя Лилу? Может, и твою героиню так назовем?

Йенни вскинула бровь, удивленная вопросом. Губы ее дрогнули от легкой полуулыбки.

– Помнишь героиню Милы Йовович в «Пятом элементе»? Так вот, ее зовут Лилу. В детстве я ее обожала. Даже просила маму купить мне ярко-рыжий парик! – Йенни выпрямилась и повернулась лицом к Акселю, которому пришлось убрать голову с ее плеча. – И как-то так случилось, что родители Луи в шутку стали называть меня Лилу, а потом и Луи к ним присоединился. Только они уже забыли про это прозвище, а вот Луи до сих пор достает меня.

– Что ж, Лилу… – издевательски улыбаясь, произнес Аксель.

– О, нет! Если еще и ты будешь так меня называть, то я вас обоих поубиваю. И для героини это имя не подходит. Слишком уж… Лилу популярный персонаж.

– Ладно, я придумаю что-нибудь другое.

– Я уверена, что…

Вдруг до ребят донесся оглушающий стук двери, отчего Йенни умолкла на полуслове, вздрогнула. За этим громким звуком последовало неразборчивое бормотание, переходящее в язвительный разговор.

– Твою мать, – выругалась Йенни, резко захлопнув крышку ноутбука. На лице ее застыло выражение крайней усталости.

Йенни закатила глаза, порывисто поднявшись со стула, и замерла на мгновение, касаясь стола кончиками пальцев. Аксель растерянно оглянулся по сторонам. Но спустя пару мгновений все встало на свои места.

Ссора между родителями Йенни вспыхнула ярко, оглушительно – их отравленные яростью и презрением голоса громовыми раскатами доносились до второго этажа. Они хоронили друг друга под горами обвинений, под тяжестью сотен упреков.

– Идем отсюда, – холодно проговорила Йенни, оттягивая подол черного атласного топа с кружевными вставками.

Она увлекла Акселя за собой к входной двери. Тот, не проронив ни звука, последовал за подругой, намеренно отставая на пару шагов.

Так как скандал разразился в гостиной, то родители не заметили Йенни и Акселя, с ловкостью героев шпионского фильма прошмыгнувших к выходу.

Бесшумно закрыв за собой дверь, Аксель увидел, что Йенни села на крыльцо, обняла себя за изящные мраморно-белые плечи. Он опустился рядом, взгляд его остановился на ее пылающем лице. От Акселя не ускользнуло ни то, как плотно она сжимала челюсти, ни то, как отчаянно впивалась пальцами в матовую кожу. Взгляд Йенни был прикован к дому напротив.

– Хочешь поговорить об этом?

– А что, похоже на то, чтобы я хотела? – выпалила Йенни, но тут же осознав, как грубо это прозвучало, произнесла в разы мягче: – Не парься. И да, мне реально стыдно за то, что ты застал это представление. Извини.

Аксель тяжело вздохнул и неуверенно опустил широкую ладонь Йенни на колено, несильно сжав его пальцами.

– Йенни, ты не должна извиняться. Ты ведь ни в чем не виновата. – Он облизнул сухие губы, нервно сглотнул. – Послушай… Я хочу быть для тебя настоящим другом. Я знаю, что никогда не встану в один ряд с Луи и уж тем более никогда не смогу его заменить… Но позволь мне быть рядом хотя бы тогда, когда он не может. Мне на самом деле важно… все, что с тобой происходит. Абсолютно все. Поэтому я не могу «не париться».

Йенни слабо улыбнулась, подняла на Акселя глаза, в синеве которых вспыхнула благодарность. От этого взгляда у него все внутри замерло, утонуло в болезненной нежности.

– Правда?

– Конечно!

– Я… Это совершенно взаимно, – краснея от смущения, проговорила Йенни. – Просто хочу, чтобы ты знал.

Аксель не смог сдержать улыбки.

– А твои родители… часто так ссорятся?

– Постоянно.

– Они собираются разводиться? Или, может, пожить сербу[26]?

– Не думаю… Но я бы очень хотела, чтобы они уже развелись и перестали отравлять друг другу жизнь, правда. Им нужно было сделать это еще в тот год, когда я родилась. Или вообще нужно было думать о своем будущем и от меня избавиться до того, как я… появилась. – Йенни смотрела прямо перед собой, нахмурившись, и в глазах ее заблестели слезы.

– Йенни, ну что ты такое…

– Нет, я серьезно. Понимаешь, единственное, что их объединяет – попытки убедить меня в том, что все мои мечты и цели – детские капризы. И что я должна выбрать реальную профессию или продолжить вести мамин бизнес. Знаешь, типа достичь всего, чего она не достигла, оставшись здесь со мной и с папой. Все. В остальное время они либо не говорят друг с другом, либо ссорятся. И ссорятся в основном тоже… из-за меня.

– Погоди. – Аксель нахмурился, пытливо взглянул Йенни в глаза. – Что значит «детские капризы»? Они не видят, насколько ты талантлива? Из тебя получится потрясающий режиссер! Да когда я увидел тебя на съемочной площадке, я был в таком шоке! Не говоря уже о том, что было, когда ты показала нам всю короткометражку целиком.

– И что же тебя так удивило? – поперхнувшись смешком, спросила Йенни.

Лицо Акселя находилось так близко, что, подайся кто-нибудь из них вперед еще на несколько сантиметров, кончики их носов непременно бы соприкоснулись.

– Ты… Ты была такой… – Аксель задумался, тщательно подбирая слова. Он закусил губу и вдруг улыбнулся – нежно и чисто – своим мыслям. Взгляд его заволокла мечтательная дымка. – Знаешь то восторженное выражение, которое появляется на лице у людей, когда они делают то, что любят всей душой, то, для чего они были рождены? Думаю, такое выражение лица было у Микеланджело, когда он вытачивал из мрамора свою «Пьету», или у Боттичелли, когда он рисовал «Венеру». Так вот, в тот день я увидел это выражение у тебя. И… все понял. – Аксель усмехнулся, дотронулся невесомо подушечками пальцев до тыльной стороны ладони Йенни. Она вздрогнула, смутилась. – Я видел, что ты знаешь, чего хочешь от этого фильма. Я знал, что вся картина, вплоть до мельчайших деталей, уже есть в твоей голове. И это было похоже на магию, если честно. А как ты много смысла вкладывала в каждую мелочь! Никогда не думал, что можно столько смысла вложить в одежду, интерьер и прочее. Очень интересно было наблюдать за тем, как ты работаешь и как умудряешься всем процессом руководить, будто всю жизнь только этим и занимаешься. А потом ты подсела ко мне и стала расспрашивать, понял ли я намерения своего персонажа, что я думаю о его альтруизме. Я помню, мы долго обсуждали характер Симона, чтобы я без проблем смог вжиться в роль, хотя ты дала мне героя, очень похожего на меня. Мне кажется, я специально задерживал тебя, потому что не знал, когда еще смогу поговорить с тобой… по-настоящему, о чем-то важном. Не знаю, почему-то до того дня я смотрел как будто сквозь тебя.

Последнее предложение вызвало у Йенни короткий смешок, а затем и широкую искреннюю улыбку. Ее щеки вновь густо порозовели.

– Сказать, что я удивлена – ничего не сказать… Спасибо. Если честно, у меня тоже было чувство, будто я впервые тогда с тобой заговорила. По-настоящему.

– Йенни, – сказал Аксель серьезно. – Пообещай мне, что ты не станешь юристом или еще кем-то там. Ты не имеешь права хоронить свой талант вот так. Кстати, а та короткометражка заняла какое-нибудь место в конкурсе? Я уверен, что заняла.

– Ну-у-у, – уклончиво протянула Йенни. – Я так и не решилась ее отправить…

– Андерссон, ты убиваешь меня! – воскликнул Аксель, раздосадованно качая головой. – Что значит «не решилась»?!

– Я просто подумала и решила, что этот фильм недостаточно хорош. У меня не было ни единого шанса на победу.

– Ты, блин, издеваешься?! – Аксель всплеснул руками. – Все, с этого дня я лично буду отправлять твои работы на фестивали и конкурсы. Как это возможно, чтобы такие талантливые люди никому не показывали своих шедевров! Ты чертова эгоистка, ты это знала?

Йенни рассмеялась, и на щеках ее двумя полумесяцами выступили ямочки. Аксель расплылся в умиленной улыбке.

– А насчет твоих родителей… Это паршиво. Думаю, ты права – развод самое оптимальное решение.

– Да, знаю. А вообще… люди, не способные на искреннюю любовь, вызывают у меня тоску и жалость. То есть я люблю своих родителей, но их бесконечное безразличие друг к другу меня поражает. То, что они говорят друг другу во время ссор… я представляю себя на месте каждого из них, и мне так больно становится… Так обидно за то, что они вынуждены все это дерьмо выслушивать от человека, который должен быть им опорой. Хотя, конечно, я понимаю, это не только у нас в семье происходит. Люди слишком часто быстро сжигают друг друга в порыве какой-то бешеной страсти и потом либо разбегаются, либо живут вместе только из-за того, что у них сформировалась привычка быть вместе, но при этом они друг другу глубоко безразличны. Я знаю только одну пару, где люди правда любят друг друга, – это родители Луи, кстати. Не представляешь, какая они прекрасная пара. – Йенни выдохнула, заправила за ухо прядь волос. – И мне кажется, я тоже отношусь к людям, которые не способны ни на настоящую любовь, ни на великое страдание. Вообще ни на какие настоящие чувства. Может, это наследственное?

– Почему ты так думаешь? – спросил Аксель. – Ты первый человек, от которого я слышу такое.

Йенни обвела лицо друга меланхоличным взглядом, а затем уставилась на их руки – его пальцы по-прежнему касались ее ладони.

Она отвернулась, вздохнула:

– Потому что… это всегда страшно. Мне так неловко об этом говорить… Но, знаешь, если сравнивать влюбленность с погружением в море, то я не захожу дальше того, когда вода мне по пояс. На этой стадии ты весел, ведь вы проводите вместе время, ты радуешься каждой эсэмэске и умиляешься от всего, что делает человек, в которого ты влюблен. Но это все еще как-то несерьезно. По крайней мере, ты убеждаешь себя в этом. Однако ты понимаешь, что стоишь не так уж далеко от черты, где начинается любовь. Но ты не позволяешь себе идти дальше, здравый смысл удерживает тебя, напоминает: потом тебе будет настолько больно, что ты уже никогда не оправишься. Поэтому я всегда стою там, откуда могу целой и невредимой вернуться на берег. А любовь настоящая, любовь, за которую умирают, любовь, ради которой живут, начинается там, где ты уже не достаешь стопами до дна.

– Наверное, ты просто еще не влюблялась по-настоящему, – заключил Аксель и, понизив голос до полушепота, добавил: – Мне Робби всегда говорил, что любовь… она как смерть – приходит, когда не ждешь. Она не оставляет выбора.

– Мрачновато как-то, нет? – спросила Йенни, глядя на Акселя с несмелой полуулыбкой. – Как вообще можно любовь сравнивать со смертью? Она в самой своей сущности ей абсолютно противоположна.

Аксель скользнул указательным пальцем вдоль ладони Йенни, разорвал затем это едва ощутимое прикосновение. Он заговорил быстро, с неподдельной увлеченностью:

– А мне кажется, сравнение на самом деле очень даже справедливое. Смотри, с одной стороны, смерть – это ужасно. Это конец, жирная точка в книге твоей жизни; нечто настолько абстрактное и неподвластное человеческому сознанию, что даже некто, знающий, что он умрет завтра на рассвете, не может осознать и принять это. Вот как ребята из «Стены» или герои из той жуткой русской повести про семерых повешенных[27]. С другой же стороны, смерть – это освобождение. Абсолютная свобода от неподъемной тяжести бытия, от любой боли, от любых страхов, от ответственности, в конце концов. Любовь такая же неоднозначная. Все ее ищут, потому что, будучи влюбленным, ты чувствуешь себя таким живым и счастливым, как никогда прежде. Все эмоции обостряются до предела, твое мироощущение изменяется, ты начинаешь любить весь этот мир! И вдруг понимаешь, что раньше и вовсе не жил. – Он остановился, чтобы подобрать более точные слова для выражения своей мысли. Йенни не отрывала любопытного взора от задумчивого лица Акселя. – Но любовь неотделима от страдания. Обратная сторона монеты, понимаешь? Ты понимаешь, о чем я? – Аксель придвинулся ближе, втряхнул энергично Йенни за плечи, глядя в ее распахнутые в удивлении глаза. – И это необязательно должна быть любовь трагическая. Можно же засыпать в одной постели с человеком, которого любишь, но при этом каждый раз перед тем, как уснуть, мучиться от мысли, что уже завтра ты можешь навсегда потерять этого человека, что никогда больше вы не заснете вместе. Счастье – хрупкая и непостоянная штука, когда так много зависит от одного лишь человека в твоей жизни. Понимаешь, если ты не наивный идиот, то, имея любовь, ты живешь в постоянном страхе ее потерять. Чем не вечное мучение? – На этих словах Аксель прервал монолог и склонил голову вниз. Мгновением позже он медленно поднял взгляд на Йенни, твердо смотря ей в глаза. – А иногда бывает, что любовь и впрямь калечит… некоторых. Неважно причем – любовь романтическая или любовь к родине, любовь к семье, любовь к идеологии или к своей боли. Не все ведь любят как Анна из того фильма… ну, который мы позавчера смотрели.

– Из «Сарабанды»[28]?

Аксель кивнул.

– Да, наверное, ты прав. Любовь… она ведь тоже разная бывает. Но лучше бы все те, кто не может любить так, как Анна, не любили бы вовсе и не калечили ни себя, ни других.

– А вообще, люди все равно не умеют любить. По крайней мере, не умеют любить друг друга. Нам еще учиться и учиться этому искусству. Так что все эти разговоры не имеют никакого значения, наверное, – с улыбкой произнес Аксель. – Кстати, я вижу, что ты все еще грустная какая-то. А для чего я здесь, если даже не могу поднять тебе настроение?! Поэтому пусть сегодня и не суббота[29], но мы пойдем купим твой любимый пончик с «Нутеллой» и карамельный макиато на миндальном молоке, чтобы ты больше не грустила. Хорошо? – Аксель поднялся со ступенек и отцепил от перил свой велосипед с ярко-желтыми полосами на черной раме, которому Йенни дала имя «Бамблби»[30]. – Можем, если хочешь, и в кино сходить.

Йенни растроганно покачала головой и встала на ноги, отряхивая джинсы.

– Аксель… а ты когда-то влюблялся? Ну, по-настоящему? – спросила Йенни, привалившись к «Бамблби» бедром. Звук ее тихого, пронизанного робким беспокойством голоса одиноко повис в воздухе.

Аксель улыбнулся и закусил губу, прикладывая усилия, чтобы не рассмеяться в голос. Оценивая ироничность происходящего, он лишний раз убедился в том, что если судьба и существовала, то юмор у нее был злой, совсем не человеколюбивый.

– Не знаю, наверное.

– Наверное? – прищурилась Йенни. – Чего ты тогда так улыбаешься, если «наверное»?

– Не знаю… не хочу обсуждать это сейчас, – пожал он плечами. Лицо его сделалось серьезным. – Если что-то такое в моей жизни появится, ты будешь первая, кто об этом узнает. Обещаю.

– Как скажешь, – негромко ответила Йенни, потупила виновато взор. – Извини, если это что-то слишком личное. Я не хотела…

– Да нет, все нормально. Просто и обсуждать тут нечего особо.

Аксель вздохнул, взялся руками за руль велосипеда. Он сомневался, что у него когда-то хватит смелости признаться ей в чувствах.

Утром следующего дня Йенни разбудила не раздражающая трель будильника, не шорохи шагов Исабель, когда та шла принимать душ, а телефонный звонок, раздавшийся без пятнадцати шесть.

Встревоженная, не сумев даже разлепить веки, Йенни потянулась к прикроватной тумбе, вслепую нащупала телефон и поспешила поднести его к лицу. Яркий свет дисплея ослепил ее на несколько секунд, и она зажмурилась – крепко, недовольно. Йенни несколько раз проморгалась, прежде чем смогла прочесть имя того, кто посчитал удачной идеей звонить в такую рань. Выяснилось, что на другом конце провода Аксель. Йенни прокашлялась, чтобы не пугать его своим сиплым голосом, но ответить на звонок не успела – телефон замолк.

Воцарившаяся тишина казалась Йенни пугающей. Она убрала с лица спутавшиеся пряди, сделала глубокий судорожный вздох, не отрывая глаз от потемневшего экрана телефона. С полминуты она ждала повторного звонка, а затем сама несколько раз набрала Акселя, но попытки не увенчались успехом.

Йенни положила смартфон возле себя, все еще лелея эфемерную надежду на то, что друг перезвонит в скором времени. Она повернула голову налево и задумчиво уставилась на желтое, словно латунь, небо, окрашенное в свинцово-розовый цвет у самой линии горизонта. Оно постепенно бледнело, затягивалось пышными серыми тучами.

Предчувствие чего-то нехорошего закралось в сердце Йенни осколком тревоги. В итоге из-за вороха назойливых мыслей, крутившихся в голове, подобно заевшей пластинке, у нее с самого утра все валилось из рук: подгорели тосты, лишь с четвертой попытки отомкнулся велосипедный замок, куда-то закатилась крышечка от бутылки для воды, которую Йенни носила с собой в школу.

«Ну что могло с ним случиться? Ничего ведь страшного стрястись не могло. Может, он случайно набрал меня? А я из-за пустяка развела панику… К тому же минут через пятнадцать я все равно увижу его. Надеюсь», – думала Йенни, подъезжая к школе.

Бредя по просторным коридорам, она пыталась высмотреть светлую макушку Акселя, его яркие аквамариновые глаза. Однако друга не было ни возле шкафчика, ни на первом этаже, ни в компании вечно беззаботных Оскара и Ауры.

– Лилу, стой! – за спиной Йенни раздался голос Луи.

Она рассеянно обернулась и увидела улыбающегося друга, едва поспевающего за ней и прижимающего к груди впечатляющих размеров учебник по химии.

– Привет, – с бесцветной улыбкой на губах проговорила Йенни, застыв вполоборота.

Луи крепко прижал подругу к себе. Йенни тяжело вздохнула и обняла его в ответ.

– Хей, что случилось? Ты чего такая грустная? – Луи немного отодвинулся от Йенни, чтобы видеть ее лицо.

Йенни лишь поджала губы и покачала головой, уже собираясь выпутываться из объятий Луи. Но тот крепко держал подругу за плечи и вовсе не собирался отпускать ее, пока не получит вразумительного ответа на свой вопрос.

– Йенни, скажи мне, что случилось.

– Ничего не случилось. Просто Аксель звонил мне сегодня в пять утра, но я не успела ответить. Потом я перезвонила ему кучу раз, но он не взял трубку. И плюс ко всему, его, кажется, нет сегодня в школе. Я писала ему уже везде, где можно, но он не отвечает. Если честно, я не знаю даже, что и думать. Может, с ним что-то случилось? Может, стоит в полицию позвонить, если он к обеду не объявится?

Луи покачал головой:

– Поражаюсь тому, как быстро ты к нему привязалась, – сказал он, не скрывая ноток ревности, даже некоего сожаления. – Но я думаю, что все у него нормально. Может, Аксель случайно позвонил тебе с утра, когда выключал будильник, а потом поставил телефон на беззвучный? Или же тупо завалился спать, решив не идти школу. Но если до конца уроков он не появится ни в школе, ни в сети, то сходим к нему домой, ладно?

– Ты правда пойдешь со мной к Акселю? – оживившись, спросила Йенни и запрокинула голову. Она чувствовала, как Луи прижимает ее ближе к себе.

– Конечно, пойду. В чем проблема? – усмехнулся он, бегло поцеловав Йенни в кончик носа. Она забавно сморщилась и спрятала зардевшееся лицо у Луи на груди. – Только пообещай, что выключишь режим паникерши. Не могу видеть, как ты переживаешь.

– Я на этой неделе не говорила еще, что обожаю тебя?

– Я и без этого знаю, что ты обожаешь меня, – с безобидной насмешкой в голосе прошептал Луи на ухо Йенни и наконец разжал руки. – Увидимся после этого урока, хорошо? И не смей унывать!

Йенни помахала Луи на прощание и продолжила свой путь к кабинету биологии.

В школу Аксель так и не пришел. Впрочем, и приехав к его дому после уроков, Йенни с Луи никого там не обнаружили, хотя и прождали под дверьми чуть больше двух часов.

Всю ночь Йенни не могла найти себе места от волнения. До самого рассвета сидела на каменном крыльце, кутаясь в темно-бордовую ветровку, и сверлила взглядом, полным надежды, темные окна в соседском доме. Холодный ветер наваливался на нее своим огромным пузом, шелест листвы заглушал глубокие и частые вдохи. Телефон Акселя был по-прежнему отключен, дома у него так никто и не появился. Догадки, одна страшнее другой, рождались у Йенни в голове, но она гнала их прочь, повторяла беззвучно самой себе, что ничего дурного случиться не могло. Но чем больше времени проходило, тем сложнее ей было справляться с волнением, перераставшим в панику. Когда на город опустился агрессивный рубиново-оранжевый рассвет, Йенни безвольно уронила голову на замерзшие ладони, устало и сонно вздохнула.

Последней надеждой выяснить хоть что-то были Оскар с Аурой.

С урока социологии Йенни вышла в числе первых. Вопреки своей манере никогда никуда не спешить, она мчалась вдоль залитых победно-золотым светом коридоров, сливаясь с пестрым потоком старшеклассников. Они, смеясь и болтая, направлялись в школьный кафетерий, откуда уже доносился аромат свежеиспеченных булочек.

Йенни нервно теребила фенечки на запястье, высматривая одного-единственного человека в море лиц. Она сделала пару неуверенных шагов в глубь просторного зала, прежде чем ее взгляд наткнулся на Оскара. Тот стоял в очереди, держа в руках полупустой поднос ярко-красного цвета. Недолго думая, Йенни подбежала к однокурснику.

– Привет, – дружелюбно поздоровалась она, поравнявшись с Оскаром.

– О, Йенни, привет. Ты почему не в очереди?

– Мне нужно поговорить с тобой. Ты не против?

– Эм, ты выбрала не самое удобное место, – потерев высокий лоб, усмехнулся Оскар. – Но если это что-то срочное, то, как я могу быть против?

– Я хотела поговорить об Акселе… – негромко произнесла Йенни, заправляя смоляную прядь за ухо. – Ты не знаешь, почему он не пришел в школу вчера и сегодня и почему не отвечает ни на звонки, ни на сообщения? Может, он тебе отвечает?

Оскар шумно выдохнул:

– Я тоже понятия не имею, что с ним. Я звонил ему сегодня с утра, но его телефон был выключен. В прошлый раз похожая хрень затянулась на две недели.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну…. он однажды просто перестал ходить в школу, игнорировал нас везде, где бы мы ни писали ему. Даже когда Роми с Аурой пришли его навестить, он не открыл. Они тупо простояли на январском морозе час, тарабаня в дверь! – воскликнул Оскар возмущенно. – Только к вечеру, когда Кристин вернулась, она сказала им, что Аксель никого не хочет видеть. Он, считай, на две недели выпал из жизни, не подпуская никого к себе и на пушечный выстрел. И я не знаю, как он себя чувствовал, чем занимался все это время, зачем все это затеял. Но потом он снова пришел в школу как ни в чем не бывало, и настроение у него было отличное. Или же он просто делал вид, что оно отличное.

– То есть ты не знаешь, в чем причина такого… странного поведения? Неужели ты не спрашивал?! – удивилась Йенни. Она скрестила руки на груди, и пальцы ее до боли впились в кожу на предплечье.

– Мы пытались разговаривать с ним на эту тему, но Аксель все расспросы жестко пресекал. Поэтому мы и перестали. Так, подожди секунду, я еще схожу кофе себе возьму. Ты чего-нибудь хочешь?

– Нет, спасибо, – ответила Йенни отстраненно и ушла подальше от очереди, чтобы не мешать другим студентам.

Услышанное оптимизма не прибавило. Если еще после разговоров с Луи она немного успокоилась, почти убедила себя в том, что и впрямь переживать было не о чем, то теперь холодное и липкое чувство обеспокоенности прочно поселилось у нее в груди.

Через пару минут Оскар вернулся и увлек Йенни в сторону их столика.

– Так на чем я остановился?

– На том, что вы так и не поговорили с Акселем.

– Ах да! Мы так ничего и не выяснили, но Роми утверждает, что у него была депрессия или что-то типа того. – Оскар достал сэндвич из обертки и надкусил мягкую булочку. – Я не знаю, конечно, так ли это, но я тоже склоняюсь к версии Роми. Особенно если учесть, что ему пришлось пережить в этом году… ну… ты понимаешь, о чем я. И вообще, в нем что-то изменилось после смерти Робби. Он как будто от нас отдалился, никуда с нами не ходит почти, на вечеринках не появляется. Только в школе и видимся. И даже когда видимся… он часто находится мыслями где-то не с нами. Но я с ним только второй год знаком, я не то чтобы очень хорошо знаю его. Но Аура тоже заметила что-то странное.

– Меня все это пугает, – прошептала Йенни. Взгляд ее – пустой и уставший – уперся в белую поверхность стола. – То есть ты хочешь сказать, что он опять может запереться в своем доме минимум на две недели и никого к себе не подпускать? И я… я не понимаю, как Кристин могла позволить ему не выходить из дома две недели. Моя мама бы меня собственноручно за дверь выставила.

– Ну, ты знаешь, ей, наверное, самой было тяжело в тот период. Или у них и впрямь что-то серьезное тогда случилось. Все может быть. И это так, предположение. Может, в этот раз Аксель просто заболел?

– Я позавчера весь вечер с ним провела. Он был совершенно здоров, – ответила Йенни. Ее голос звучал непривычно сухо и блекло. – И даже если так, то почему он везде нас игнорирует?

– Хей, все будет в порядке. Он большой уже мальчик. – Оскар приободряюще сжал ладонь Йенни в своей. – Не переживай. Если я что-то узнаю, то обязательно тебе скажу. Хорошо? И ты меня тоже в курсе держи, если он вдруг объявится.

Йенни выдохнула, наморщив лоб.

– Спасибо.

На математике тревожно-возбужденное состояние Йенни достигло своего апогея. Она ерзала на месте, глядела ежесекундно на стрелку часов, безбожно медленными темпами передвигавшуюся по циферблату. Ей очень хотелось верить, что когда после занятий она вновь отправится к дому Акселя, он будет там – целый и невредимый. Однако Йенни знала, что впереди еще урок психологии, на котором она будет также отсчитывать каждую минуту, а время – специально замедляться, пока окончательно не остановится. И от одной лишь мысли о столь мучительном ожидании ей хотелось кричать.

Посередине урока в кабинет заглянул Оскар. Он казался нарочито расслабленным, почти с наплевательским видом осматривая класс.

– А можно Йенни до конца урока отпустить? Ее вызывает директор, – уверенно произнес Оскар, подпирая дверь плечом.

Вальтер Брандт, преподаватель по математике, вскинул косматую бровь, смерил Оскара пытливым взглядом.

– А что за повод? У тебя нет с собой записки?

– Нет, но это очень срочно. Я даже сам не знаю, зачем ее вызывают. Но это невероятно важно! И меня попросили привести ее как можно скорее.

Оскар требовательно уставился на Йенни, одним лишь взглядом поторапливая ее. Получив одобрительный кивок от учителя, Йенни разом свалила все принадлежности в портфель, взяла ноутбук под мышку и на цыпочках выбежала из класса.

– Что стряслось? Я чувствую, что директор здесь ни при чем, да? – спросила Йенни, силясь засунуть ноутбук в рюкзак, наполненный до отвала канцелярскими принадлежностями и учебниками.

– Да, мне позвонил Аксель… И он в полной заднице. Что, впрочем, неудивительно.

Йенни остановилась, подняла на Оскара округлившиеся от испуга глаза. Ее губы приоткрылись.

– И что он сказал?

– Давай я попозже тебе все объясню? – Оскар схватил Йенни за плечо. – Если классные заметят нас сейчас шатающимися без дела по школе, то ни нам, ни Акселю не поздоровится. Хотя… Я не знаю, ты точно хочешь поехать? Нам придется выехать за город.

– Да-да, конечно. Идем уже!

Так и не приведя рюкзак в более или менее подобающий вид, Йенни прибавила шаг. Она старалась идти в ногу с Оскаром, но тот все равно оказывался немного впереди.

Как только ребята покинули территорию школы, Оскар замедлил темп, а затем и вовсе остановился.

– Теперь я могу все тебе объяснить. Скоро приедет мой брат.

– Твой брат?

– Сейчас я все объясню. – Опершись спиной о стену, Оскар поднял взор к небу – в нем белели, резвились облака, похожие на пенные гребни волн, бьющиеся о лазурный берег. Оскар поморщился от яркого солнечного света. – В общем, Аксель звонил из какого-то придорожного мотеля и сказал, что сейчас находится примерно в двухстах пятидесяти километрах отсюда, где-то между Вернамо и Йенчеппингом, на трассе E4. У него заглохла тачка. Но вызвать эвакуатор или обратиться куда-либо – не вариант. Во-первых, машина не его, и вообще у Акселя нет прав, сама понимаешь. И теперь нам нужно всего-то найти этого идиота и вернуть домой.

– Но… зачем он уехал? И на чьей машине?

– А я откуда знаю? У него телефон без зарядки, и зарядника, видимо, с собой нет. Поэтому он с самого утра метался в поисках места, откуда можно позвонить. А уехал он на тачке своей мамы. Она сейчас живет со своими родителями, поэтому вряд ли заметила пропажу машины дома.

– Твою же мать… – выругалась Йенни, обняв себя за плечи. – Если его поймает полиция, то ему грозит штраф минимум в пять тысяч крон. А это треть его месячной зарплаты. И это в лучшем случае.

– Все будет нормально, – будничным тоном заявил Оскар, словно такие ситуации происходили в его жизни ежедневно. – Кстати, а вон и наша карета.

Оскар оттолкнулся от стены и направился в сторону синего «Мини Купера». Йенни сразу узнала машину, на которой они ездили на фестиваль в Сигтуну. Увидев лицо водителя, она удивленно ахнула.

– Подожди, ты сказал, что приедет твой брат… – растерянно проговорила Йенни, садясь в машину. – Нет, только не говорите, что вы братья.

– Именно так и есть, солнышко, – косясь на одноклассницу, рассмеялся Оскар. – А что такого?

– Да нет, ничего. Просто вы вообще не похожи.

– Что ж, приму это за комплимент, – усмехнулся Йорген, заводя машину. – Привет, Йенни. Рад снова тебя видеть.

Йорген глядел на Йенни через узкий прямоугольник зеркала заднего вида. Его зелено-карие глаза с вкраплениями охры светились непоколебимым спокойствием.

– Привет. Вот уж не думала, что наша следующая встреча состоится при таких… обстоятельствах.

Она выдавила из себя жалкое подобие улыбки, прильнула затем к окну, с осенней хмуростью во взгляде рассматривая проносящиеся мимо старинные улочки, знакомые с детства дома и скверы.

– На месте будем часа через три. Может, через два с половиной, – предупредил Йорген.

Почти всю дорогу ребята молчали, лишь изредка Оскар с Йоргеном перекидывались короткими фразами, а оставшееся время тревожное безголосье маленького и душного салона заглушалось песнями Боба Дилана…

Спустя три часа голос Оскара раздался на весь автомобиль:

– А вот и наш потеряшка! – воскликнул он, обнажив в улыбке белоснежные зубы. – Подъедешь поближе немного, ладно?

Йенни встрепенулась, подалась вперед, ухватившись руками за спинки передних кресел. На обочине она увидела серебристый седан «Вольво», прислонившись к которому стоял Аксель. Выглядел он крайне изнуренным – под глазами залегли глубокие тени, побледневшее лицо осунулось. Что-то у Йенни внутри оборвалось, когда она заметила его понурую фигуру. Она сглотнула и попросила Йоргена притормозить. Тот коротко кивнул и надавил левой ногой на педаль. Едва машина успела остановиться, как Йенни выбежала на улицу, даже не захлопнув за собой дверцу.

Порывистый ветер дул в лицо, жег кожу безжалостно-холодным дыханием, но Йенни шла быстро, почти бежала, не обращая на него внимания. Единственное, что было важно для нее, – Аксель, чей силуэт с каждой секундой становился все отчетливее.

Аксель смотрел на стремительно приближающуюся фигуру Йенни с таким выражением лица, словно сомневался в том, что перед ним была действительно она. Он наблюдал за всем происходящим как из-под стеклянного колпака – напрочь оторванный от реального мира. Однако секундой позже, когда Йенни с размаху уткнулась в грудь Акселя, чуть не сбив его с ног, все сомнения улетучились. Реальность защекотала немеющие кончики пальцев вьющимися прядками волос Йенни, больно резанула по глазам солнечным светом.

Встав на носочки, Йенни прижалась губами к пульсирующей жилке на шее Акселя, зажмурилась крепко, растроганно. С щемящей, неизъяснимой нежностью она льнула к нему, вдыхала такой знакомый, такой родной древесный аромат с нотками корицы и грейпфрута.

Удивительно, но раньше Йенни не задумывалась о том, как много для нее значит Аксель. До этого дня и сам Аксель не задумывался о том, что может для кого-то столько значить.

Он с осторожностью отвечал на объятия подруги, словно извиняясь перед ней за свой глупый поступок. Он чувствовал, как ее бьет мелкая дрожь, и от стыда ему хотелось умереть на месте.

– Аксель… – прошептала Йенни. – Ты меня так напугал. Я просто не знала, куда деть себя эти дни. Ты в порядке? С тобой все хорошо?

– Прости. Я сам не понимаю, о чем думал. Не знаю, что на меня нашло. Я как будто… С ума схожу. – Горячий шепот обжег ухо Йенни, и она непроизвольно напряглась, застыла. – Мне правда стыдно. Я не хотел, чтобы ты из-за меня переживала. Прости, прости, прости меня, – словно в бреду, повторял Аксель, прижимаясь к Йенни. Он прикрыл глаза, холодным носом уткнулся в ее мягкие волосы.

– Главное, что все обошлось. Тебе не за что извиняться… – начала было Йенни, но Йорген не дал ей договорить.

– Так, вы двое, хватит уже там обниматься! Нам еще домой ехать. Оскар, идем, поможешь с тросом.

– А нам с Йенни нужно убедиться, что наши классные ничего не узнали. Мы, получается, прогуляли последние уроки, – напомнил Оскар тоном старшего брата, обойдя машину с другой стороны.

Йенни неловко выпуталась из объятий друга, раскраснелась густо. Она еще раз посмотрела на Акселя. Он выглядел изможденным, потерянным, а мутный непроницаемый взгляд его был направлен куда-то поверх ее головы. Казалось, если бы он мог прямо сейчас закричать от чувства бессилия, от цепенящего страха перед непониманием происходящего с ним, он бы сорвал связки в надсадном, беспомощном вопле.

Но Аксель молчал. Подавленный крик с невозмутимостью палача раздирал в нем все живое. Все, что еще могло болеть и кровоточить.

– Аксель… – Йенни осторожно взяла его лицо в ладони и провела большим пальцем по выступающей скуле. – Скажи мне честно, как ты себя чувствуешь? Что-то случилось?

Аксель покачал головой, отнимая ее руки от своего лица.

– Мне просто нужно время… Наверное. Не переживай. Со мной все нормально.

– Ты уверен?

– Да, со мной всегда все нормально.

Его голос – безжизненный и надломленный – был разъеден показной безмятежностью. Йенни невольно сложила губы в тонкую линию. Уж в который раз в своем пронзительном ужасе перед ней разверзлась необъятная бездна этого лживого и безжалостного «нормально».

В следующую среду Йенни с особым воодушевлением ждала вечера. Все ее движения в то утро были преисполнены непостижимого воздушного очарования, голос звучал звонко, полный необузданной радости, а заразительная улыбка не сходила с лица. Йенни с самого момента пробуждения предвкушала долгожданный «Вечер кино».

– Луи, я нашла несколько отличных фильмов, которые можно было бы сегодня посмотреть, – с ходу затараторила Йенни, увидев друга в коридоре. Ее глаза горели так живо, так ярко, будто свет всех звезд на небосклоне собрали воедино, поместили в эти васильковые радужки. – Только скажи, ты хочешь что-нибудь современное или могу предлагать фильмы из двадцатых-тридцатых?

– Во-первых, привет, – усмехнувшись, ответил Луи. Он быстро обнял подругу, оставил два едва ощутимых поцелуя на обеих щеках. Это был так называемый «бизу» – очередная деталь, которой Луи по настроению подчеркивал свою принадлежность к французской культуре. Но бизу обычно удостаивались только самые близкие, так как в большинстве своем шведы лишь косились на него в недоумении. – Во-вторых, я хотел кое-что сказать насчет сегодняшнего вечера. Даже, наверное, попросить.

– Конечно! Я слушаю тебя.

– Тут такое дело… Ребекку очень заинтересовала наша маленькая традиция, и она тоже хочет побывать на нашем киновечере. Я понимаю, ты, скорее всего, не в восторге, но ты ведь знаешь, что я не могу отказать Бекке. Ты окажешь мне эту услугу?

Йенни слушала вполуха. Ее плечи поникли, глаза потускнели. В животе поселилось то странное чувство пустоты, что поднимается до самой диафрагмы, когда на скорости съезжаешь с горки.

– Да, конечно… Как я могу быть против?

– Йенни, спасибо огромное. – Вздохнув с облегчением, Луи благодарно и крепко обнял подругу еще раз. – Ты точно не обидишься? Ты выглядишь… расстроенной.

– Да, все хорошо. Просто теперь нужно выбрать такой фильм, чтобы Ребекке тоже было интересно.

– Ну знаешь, можно что-нибудь из нашей «Золотой коллекции». Там много фильмов, которые вполне себе рассчитаны на обычного зрителя.

Щеки Йенни вспыхнули пунцовым пламенем негодования. Как так он предлагал показать Ребекке что-нибудь из их «Золотой коллекции»? Ведь речь шла не о каком-то глупом списке любимых фильмов, а о сокровенных моментах их дружбы, формировании личности каждого из них через призму жизней, характеров киногероев. Но Йенни не стала высказывать свое недовольство, уверенная в том, что если Луи хотел делиться подобным с Ребеккой, то она не имела никакого права этому противиться. Более того, она и сама пару раз показывала Акселю фильмы из «Золотой коллекции».

– Ладно. Пусть будет «Черный лебедь» и что-нибудь еще попсовое, – твердо заявила Йенни. – Так, теперь еда… С тебя попкорн, с меня – напитки.

– Отлично! И давай сегодня у меня будем? Родители уехали, и весь дом в нашем с Ингрид распоряжении.

– Договорились, – кивнула Йенни. – Если Аксель не будет занят, я его тоже приглашу, ладно?

– Аксель? – переспросил Луи, вскинув удивленно брови. Но воспрепятствовать такому желанию подруги не посмел. – Ну ладно, зови.

В половине седьмого Йенни нервно переминалась с ноги на ногу, ожидая, пока кто-нибудь впустит ее в дом. Руки немели от холода, который исходил от двух тяжелых бутылок с газировкой. Йенни еще раз слабо пнула дверь носком белых кроссовок, но уже секундой позже перед ней выросла длинная худенькая фигурка Ребекки. Губы Хельстрем расплылись в дружелюбной улыбке.

– О, Йенни, наконец-то ты здесь! Мы уже заждались тебя, – высоким, сладким, точно патока, голосом произнесла Ребекка. Она первым же делом взяла одну из бутылок с содовой у Йенни из рук.

– Извините, – проговорила Йенни с виновато-задумчивым видом, попутно разуваясь.

Ребекка, как всегда, была неотразима – бронзовая кожа светилась здоровьем, волосы теплого жемчужного цвета рассыпались по нежным худощавым плечам и большие, горящие жизнелюбием глаза поражали своей выразительностью.

– Луи, кстати, сказал, что с тобой придет Аксель.

– Он попозже присоединится.

– Что ж, понятно. Ну, проходи тогда, у нас все готово. Если Луи, конечно, еще хоть что-то нам оставил из еды.

Йенни с Ребеккой прошли в погруженную в вечерний полумрак гостиную. В сводчатых окнах догорал лилово-алый закат. Очертания мебели слабо вырисовывались в синевато-сером сумраке, и кокетливое пламя свечей в стеклянных подсвечниках волшебными искорками выплывало из темноты, отражалось в зеркальных поверхностях.

Если в прихожей запах попкорна ощущался не столь отчетливо, то в гостиной густой дразнящий аромат уже распространился повсюду.

– Лилу, привет! – Вскочив с дивана, Луи обнял Йенни, но тут же отстранился, пытаясь разглядеть что-то в дверном проеме. – А где Аксель?

– Он придет попозже, – с улыбкой ответила Йенни и направилась к ноутбуку, который стараниями Луи уже был подключен к телевизору. – Итак, есть несколько вариантов. Можем посмотреть что-нибудь относительно новое, например, как я уже говорила, «Черного лебедя», или «Драйв», или «Одержимость» Шазелла. Но я тут вспомнила наш недавний спор о Сидни Люмете, поэтому можно пересмотреть «На холостом ходу» или «Собачий полдень». Все фильмы из нашей коллекции, как ты и просил. Ну, что выбираете?

Она зацепилась вопрошающим взглядом за Луи, потом робко метнула взор сначала к губам Ребекки, затем – к ее загорелым рукам. Хельстрем трогательно опустила голову Луи на плечо, закинув длинные стройные ноги ему на колени.

– Я не смотрела ничего из вышеперечисленного, кроме «Черного лебедя». Ну, там моя любимая Натали Портман. Как я могла такое пропустить? Поэтому я целиком и полностью доверяю выбору Луи.

Ребекка задрала голову и поцеловала Луи в уголок губ.

– Может, «Одержимость»? Мы давно его не пересматривали. К тому же раз Бекке понравился «Ла Ла Ленд» Шазелла, то и этот фильм должен понравиться.

– Что ж, вот и славненько. – Йенни потянулась и принялась набирать название фильма на клавиатуре. – А где Марта, кстати?

– Бекка боится собак, поэтому я закрыл Марту в гостевой спальне.

– Понятно.

Йенни включила фильм и поднялась на второй этаж, чтобы поздороваться со своей любимицей. Марта тут же кинулась к Йенни, возбужденно виляя золотистым хвостом, и ласково облизала ей лицо. Она долго не хотела отпускать гостью от себя, жалобно скулила и даже пронзительно лаяла, когда Йенни попыталась передвинуться к двери. Однако, чмокнув напоследок лабрадора в холодных влажный нос, Йенни все же вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Тяжесть, которая появляется на сердце, когда оставляешь животных в одиночестве, неприятно сдавливала ей грудь.

Спустя полчаса просмотра фильма Йенни пришла к выводу, что более ужасного «Вечера кино» в ее жизни не случалось. Влюбленным, казалось, не было никакого дела до проблем упорного барабанщика, избравшего путь саморазрушения во имя величия, как, впрочем, и до всего происходящего на экране в целом.

Ребекка постоянно шептала что-то Луи на ухо, тот отвлекался и тоже что-то тихо бормотал. А если они не разговаривали, то целовались. Чмокающие звуки, непрестанный шорох и сбившееся дыхание обоих полностью уничтожали желание смотреть фильм.

Время от времени Йенни, совсем расстроенная и раздраженная, украдкой косилась на обжимающуюся парочку, чувствуя себя преданной, забытой где-то в прошлом, до которого Луи не было уже никакого дела. Словно одна из сотен его игрушечных машинок, которые теперь – грустные и пыльные – коротали свой век в безмолвном мраке чердака.

Когда Йенни уже подумывала о том, чтобы притвориться, будто ей стало плохо, и уйти домой, пришел Аксель. Он вежливо со всеми поздоровался, а затем бесшумно опустился на диван рядом с Йенни.

Ненасытную парочку ребята терпели еще минут десять. Но вдруг Луи с Ребеккой синхронно поднялись со своих мест и, не обронив ни слова, исчезли в темноте коридора. Только их быстрые, нетерпеливые шаги, доносящиеся с лестницы, подсказывали – влюбленные отправились в комнату к Луи.

Аксель неловко поерзал на месте, поджал губы. Он прекрасно представлял себе, чем они будут там заниматься. Поначалу сложившаяся ситуация даже немного забавляла его своей нелепостью. Но мажорное настроение развеялось в ту же секунду, как Аксель обратил взгляд на Йенни, чье лицо тускло освещали блики с экрана. Безмолвные слезы катились по ее щекам, губы дрожали.

Аксель нахмурился, придвинулся чуть ближе.

– Йенни? – шепотом позвал он. Аксель аккуратно дотронулся рукой до ее плеча. – Йенни, почему ты плачешь?

Йенни медленно повернула к нему голову, покачала ею из стороны в сторону, наспех утирая слезы.

– Йенни? – Аксель взял ее лицо в свои ладони. – Это из-за Луи, да?

Йенни нахмурилась и шмыгнула носом.

– Ты сама проницательность. К-как всегда. Он… ему как будто совсем плевать на нашу дружбу… – Она сделала паузу, безуспешно пытаясь унять дрожь в голосе. – Я все понимаю. Правда, отлично понимаю. Он влюблен, и я безумно счастлива за него. Но… но зачем было устраивать «Вечер кино», раз он все равно променял его на секс? Зачем было звать меня? Можно было просто его отменить, сказать, что занят.

Аксель тяжело вздохнул, обнял Йенни, прижимая ее к груди.

Она вцепилась в его толстовку, негромко всхлипнув. Он поудобнее перехватил ее плечи и запечатлел долгий поцелуй на макушке. Аксель ощущал, как воротник пропитывается слезами, различал горячее сбивчивое дыхание на своей шее, слышал гулкие удары сердца рядом с собственным и даже чувствовал, как этот завораживающий ритм отдается у него в груди.

Но вскоре Йенни успокоилась, обмякнув в теплых объятиях друга.

– Идем на веранду? Здесь очень душно, – прошептал он Йенни на ухо.

Та покорно кивнула, поднимаясь с дивана вслед за Акселем.

Ночной воздух был свеж и холоден. Влажные дорожки на щеках Йенни мгновенно высохли – их словно заботливо обтер ветер. Он же раскачивал, убаюкивал розовые кусты, усеянные еще нераспустившимися альмандиновыми бутонами. Они, точно живые, с царственной грацией склоняли свои аккуратные головки к земле.

Ребята присели на деревянную скамью. Призрачно-желтый свет луны едва пробивался сквозь тучи, укрывшие небо свинцово-опаловым батистом.

Йенни опустила взор к полу.

– Прости… Обычно я не позволяю себе такого, – просипела она. – И вообще, мне очень перед тобой стыдно. У тебя, наверное, были планы на этот вечер, а я все испортила. Еще и сделала из тебя жилетку, в которую можно поплакаться, словно ты обязан меня утешать. Прости.

Она крутила кольцо на среднем пальце, покусывала нервно губу.

– Все в порядке, я понимаю, почему ты так расстроилась, – сказал Аксель, тихий голос его сливался с шелестом розовых кустов.

Йенни перевела взгляд на друга, и меж бровей у нее залегла едва заметная складка.

– Хотя я, конечно, не уверен, что до конца осознаю, как много значит для тебя… для вас эта традиция. Но мне правда жаль.

– Подозреваю, что она ничего уже не значит, – то ли с сожалением, то ли с разочарованием сказала Йенни, снова уставившись на свои колени.

Аксель покачал головой:

– Хей, ну ты чего? Луи, конечно, ступил, но ты все еще его лучшая подруга. Кто, если не ты, станет его прощать? Такими друзьями жизнь в лучшем случае один раз награждает, и я уверен, что он тоже понимает это. И вообще, только представь, на сколько «Вечеров кино» ты сможешь теперь выбрать фильмы самостоятельно, пока не решишь, что он искупил вину?

Йенни взяла Акселя за руку и неуверенным движением сплела свои пальцы с его. Он, словно завороженный, наблюдал за ее тонкой ладонью, разомкнув губы.

– Спасибо тебе, – прошептала Йенни. – Мне уже намного лучше. Что бы я без тебя делала?

Она подняла голову, чтобы взглянуть в глаза Акселя, и слабо улыбнулась. Взор его остановился на ее губах, и что-то в нем сжалось при виде этой печальной, но благодарной улыбки.

Повинуясь необъяснимому внутреннему порыву, он подался вперед, прижался лбом ко лбу Йенни. Его глаза были прикрыты, сведенные вместе брови придавали лицу благоговейное, смиренное выражение, какое бывает у людей во время самой сокровенной молитвы.

– Можно? – прошептал Аксель на выдохе. Его голос больше не заглушал даже шороха крон.

Йенни едва заметно кивнула, широко распахнутыми глазами смотря перед собой. Она сидела неподвижно, и запястья ее белели на фоне джинсов, безропотно сложенные на коленях.

Аксель поцеловал Йенни, со всей присущей ему нежностью обнимая ее горячее лицо ладонями. Руки Йенни – тонкие и согнутые в локтях – мягко уперлись ему в грудь. Но отталкивать Акселя она не собиралась.

Он невесомо касался ее губ, осторожно водил пальцем по щеке, с замиранием сердца считал секунды, в течение которых Йенни не отвечала на поцелуй. И с каждым последующим мгновением надежда гасла в нем, подобно звездам на рассветном небе. Но когда Йенни почувствовала, что Аксель вот-вот отстранится, она прикрыла глаза и поцеловала его – робко, неуверенно.

Йенни дрожала всем телом, и ее охватило мучительное, неожиданное желание целовать губы Акселя, прижиматься к его теплому твердому телу. Руки Йенни взметнулись ему на плечи, и она провела холодными пальцами вдоль задней стороны его шеи. По напряженной спине, по твердым худым плечам Акселя пробежали мурашки. Он улыбнулся, не отрываясь от губ Йенни, и крепче прижал ее к себе.

Какая-то смутная оглушающая радость вспыхнула у него в груди, словно он всю жизнь только и ждал этого момента. Но оттого, насколько ярким и сильным было это чувство, оно больше походило на ожог, чем на эйфорию.

Однако для Йенни отрезвление наступило довольно скоро – она отстранилась резко, испуганно. Тревожным взглядом она смотрела перед собой, словно еще не до конца осознавала, что с ней сейчас произошло.

– Прости… – пролепетала Йенни, обернувшись к Акселю. – Я… это все неправильно. Так быть не должно.

С полминуты они смотрели друг на друга, будто бы стремясь найти ответы на все мучившие их вопросы в блестящих, растерянных глазах друг друга. Но ничего в тех глазах не было – только одинокие отражения их собственных взволнованных лиц.

Затем Аксель рывком поднялся на ноги и, лихорадочно прошептав сотню неразборчивых извинений, пошел прочь от дома Луи.

Йенни с сожалением смотрела ему вслед, будучи не в силах выдавить из себя даже ничтожное «не уходи». Когда силуэт Акселя скрылся за углом, она поднесла свои ледяные пальцы к губам – поцелуй до сих пор пылал на них.

От Луи Йенни вернулась в половине девятого. Когда она вошла в дом, Исабель смотрела телевизор, устроившись перед ним с бокалом шардоне. Отца, как всегда, не было, и никто не мог с уверенностью сказать, вернется ли он домой в ближайшие пару дней.

Поздоровавшись с мамой, Йенни поднялась в свою комнату и рухнула на кровать, не переодеваясь. Весь вечер и половину ночи она неподвижно лежала, притянув коленки к груди, уставившись в непроглядную темноту за окном. От угнетающего оцепенения, завладевшего ею той ночью, Йенни хотелось плакать, но слез не осталось.

В девять завибрировал телефон. Из-за голубоватого света неприятно зарябило в глазах, но Йенни все же взглянула на экран. Как оказалось, звонил Луи. Йенни нахмурилась и, пересилив многолетнюю привычку всегда отвечать на звонки друга, отклонила вызов. Говорить с ним не хотелось. Луи предпринял еще несколько настойчивых попыток дозвониться до Йенни, но она так и не подняла трубку. Все его сообщения игнорировались с той же изможденной невозмутимостью.

Несмотря на то что день выдался преисполненный событий и эмоций, в голове у Йенни не было ни единой мысли. Сцена, которую устроили Луи и Ребекка, вдруг стала ей так безразлична, что и думать об этом вовсе не хотелось. А вот четкие, яркие, будто подсвеченные изнутри воспоминания о поцелуе с Акселем возвращались к ней не раз, но Йенни старательно гнала их прочь, вытесняла из головы громкими, печальными композициями Placebo. Ей было невыносимо возрождать в памяти прикосновения Акселя, его теплое дыхание на своих губах и после – его разочарованные глаза.

Но как бы Йенни ни бежала от своих мыслей, они рано или поздно нагоняли ее, наваливались на нее в синем мраке комнаты. И тогда с той же скрупулезностью, с какой она препарировала фильмы, заложенные в них смыслы, она бралась за объяснение своих эмоций и поступков. И та честность, с которой она это делала, была мучительна.

«Мне так стыдно перед ним, – думала она, перевернувшись на другой бок, – мне так стыдно перед собой. Стыдно за то, как мне страшно быть в него влюбленной, как страшно ему признаться…. В отношениях я, наверное, копия моих родителей. Такая же эмоцианально распущенная, трусливая. Ему это не надо. Я не хочу делать ему больно, я не хочу говорить ему то, что говорят друг другу они… я не хочу, чтобы он делал больно мне. Господи, я не вынесу, если он причинит мне боль. – Йенни дернулась от этой мысли, крепче прижала к ноющей груди колени. – Я поступила правильно… Даже если он перестанет со мной общаться теперь. Лучше потерять его так, чем после какой-нибудь ссоры, в которой я скажу ему что-то ужасное. Лучше так, чем когда-либо узнать, каково это – смотреть на него после того, как из-за своей слабости и дефектности умудрюсь пожелать ему смерти, как мама тогда пожелала папе. Я не знаю, как она себе это простила. Я себе никогда этого простить не смогу… и он тоже».

Улегшись на спину, Йенни произнесла беззвучным, робким шепотом, не открывая глаз, что были закрыты ладонями:

– Боже, я его сегодня поцеловала. По-настоящему поцеловала…

Возможно, она бы так и заснула, если бы не телефонный звонок, раздавшийся в два часа ночи. Йенни привстала на локтях и приняла вызов:

– Алло? Аксель…

Она резко замолкла, – осознала, что не слышит ничего, кроме шумных всхлипов и глубокого рваного дыхания. Мгновение спустя в трубке раздался дрожащий, ужасающий крик Акселя:

– Йенни, приезжай, пожалуйста! Йенни, умоляю тебя! Он умирает! Он, черт побери, умирает! Он задыхается.

– Кто умирает? Аксель, что происходит?!

– Робби… Робби умирает. Я не могу… не могу ничего сделать. – Аксель говорил так быстро, так торопливо, что Йенни с трудом различала слова. – Я ничего не могу! Мне страшно, Йенни! Я хочу, чтобы это прекратилось, я не хочу на это смотреть! Он не может умереть!

– Аксель, попытайся успокоиться… Пост…

– Это мой брат! Мой брат! Этой мой брат умирает, ты понимаешь?! – кричал Аксель надсадно, хрипло, и крик этот парализовал. Последовала долгая пауза, после которой плач на той стороне провода усилился: – Он не дышит. Он больше не дышит. Йенни, он не дышит. Его нет…

Аксель замолк. Его нечастые глубокие вздохи пушечными залпами раздирали ночную тишину.

– Я сейчас приеду. П-п-пожалуйста, успокойся. Все… все будет хорошо. Это все не по-настоящему. Ты слышишь? Потерпи немного, пожалуйста! – в панике проговорила Йенни, поднимаясь с постели. Она слышала стук собственного сердца в ушах, и горло так сдавило от страха, что Йенни не могла глотать.

– Йенни, это на моей совести. Он умер, потому что хотел развлечь меня в клубе. Он умер, потому что на него слишком много всего навалилось. Если бы не моя глупость, он был бы жив. Если бы я сразу вызвал скорую, он был бы жив! Он был бы… – Из трубки послышались тихие задушенные стоны. Глаза Йенни наполнись слезами. Она крепко стиснула зубы. – Боже, как же я устал от этого… Я не хочу больше это видеть, не хочу жить и помнить, как он умер. Я не хочу, не хочу…

– Аксель…

– Он же будет умирать снова и снова всю мою жизнь, каждый чертов день, пока… – Воцарилось молчание. Аксель словно только что нашел решение проблемы, которое долго и мучительно пытался отыскать. Уже менее испуганно он произнес: – Прости. Прости меня. Не надо приезжать, слышишь? Не надо. Все в порядке. Я знаю… знаю, кажется, что делать.

– Аксель, стой! Не вешай трубку! Поговори со…

Йенни не успела закончить, – Аксель прервал вызов. Первым делом она набрала его еще раз. Но в ответ услышала только холодный приторно-вежливый голос оператора: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Цепкие и липкие, точно смоль, пальцы страха сомкнулись на ее шее. Не мешкая больше ни секунды, Йенни поднялась на ноги, вышла из своей комнаты.

Коридор заволокла удушливая тьма. Ничего перед собой не видя, Йенни осторожно шла вперед, выставив руки. Она старалась передвигаться бесшумно, чтобы не разбудить маму. Но это было непросто из-за скрипучей лестницы, что вела на первый этаж. Едва ли не каждый шаг отдавался высоким жалостливым стоном, который, как казалось Йенни, мог перебудить целый район.

Спустившись в холл, она на носочках вышла в прихожую, подобрав по пути кеды, а затем беззвучно юркнула во входную дверь. Обулась Йенни уже сидя на крыльце. Ее онемевшие пальцы неистово дрожали, и она с трудом ухитрялась завязывать поблекшие от пыли шнурки.

Резво вскочив со ступеней, Йенни села на свой старенький голубой велосипед и двинулась в сторону дома Акселя.

Поездка заняла всего десять минут – Йенни крутила педали с такой скоростью, что ее заносило на всех поворотах, и каждые несколько минут она оказывалась близка к тому, чтобы упасть и разодрать в кровь ладони, коленки.

Вилла Экландов находилась прямо у самой линии моря, и добраться до нее можно было только пешком. Поэтому, доехав до границы, где разрасталась высокая трава и раскинулся белоснежный пляж, Йенни бросила велосипед на дороге и понеслась к дому Акселя. Первое, что она заметила – свет нигде не горел. Большие окна печально глядели на прохожих своими чернеющими глазницами.

Взбежав на крыльцо, Йенни отчаянно заколотила в дверь кулаками.

– Аксель, открой! Аксель, пожалуйста! Ты слышишь меня?!

Ответом ей послужили невозмутимая тишина, дремотный шепот моря.

«А что… Что, если он уже что-то сделал с собой? Что, если я уже опоздала?»

От этой мысли Йенни содрогнулась всем телом. Слезы жгли ей глаза, и страх колючим инеем оседал на сердце. Йенни прикрыла лицо ладонями, сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

Какое-то время она топталась на месте, пытаясь найти выход. Йенни еще несколько раз попробовала докричаться до Акселя, но тот либо на самом деле ее не слышал, либо намеренно игнорировал.

Вдруг ее озарило. Она сбежала с крыльца и обогнула дом, чтобы найти окно в спальню Акселя. Йенни помнила: он всегда открывает его перед сном, чтобы избавиться от запаха сигарет в комнате.

Йенни едва удержалась от того, чтобы не взвизгнуть, когда заметила открытое окно, в котором развевались полупрозрачные занавески. Правда, забраться в это окно было не такой уж и простой задачей – рост Йенни не превышал ста шестидесяти сантиметров. К тому же ни ловкостью, ни атлетическим телосложением она похвастаться не могла. Однако после нескольких неудачных попыток, пренеприятных падений и пары царапин Йенни все же умудрилась ввалиться в комнату, зацепившись за подоконник.

Дыхание сбилось, ссадины горели. Но она стремительно вылетела в коридор, не обращая на боль внимания.

Теперь дело стояло за малым – найти Акселя. Йенни стянула с ног кеды, оставила их у входа в комнату и зашлепала босыми ногами по деревянному полу, прислушиваясь ко всем, даже самым незначительным звукам. Но ничего, кроме запредельно громкого биения собственного сердца, она не слышала.

Пройдя в глубь темного коридора, Йенни обнаружила узкую дорожку золотистого света. Она сделала еще шажок, прежде чем стало очевидно, что свет струится из ванны, где дверь была неплотно закрыта.

Йенни не сомневалась в том, что Аксель там, но войти не решалась – боялась увидеть не своего друга, но его стынущее, бездыханное тело.

Крадучись Йенни приблизилась к двери, опустила ладонь на дверную ручку и произнесла почти что шепотом:

– Аксель? Ты здесь? Могу я войти?

В ответ она услышала лишь молчание. Йенни с силой закусила губу, и противный металлический вкус крови распустился на языке.

Секундой позже дверь захлопнулась. Щелчок замка раздробил пространство на осколки.

– Аксель, открой! – взмолилась Йенни, ударив кулаком по двери. – Пожалуйста, впусти меня.

Аксель проигнорировал ее. Йенни прижалась лбом к двери и тихим, ласковым голосом сказала:

– Аксель, умоляю тебя, не делай глупостей… Открой дверь.

Ее взволнованный шепот был едва слышен, но в то же время он оглушал нотами неудержимого отчаяния и безжалостного страха.

– Оставь меня в покое! – сипло выкрикнул Аксель. – Ты нихрена не понимаешь! Оставь меня в покое!

Едва удерживая слезы, Йенни приложила ладони к двери и печально склонила голову.

– Аксель, не делай этого, пожалуйста… Тебе обязательно станет лучше. И ты… ты так нужен твоей маме, твоим друзьям. Ты нужен мне.

– Уходи. Пожалуйста. Оставь меня. Я ведь просил не приезжать. Все со мной нормально.

– Я никуда не уйду, пока ты не откроешь эту чертову дверь! Подумай о том, что ты делаешь!

Ответа не последовало. Только мерное тиканье часов в гостиной ударялось о кремовые стены, разлеталось по коридору ритмичным треском. Эта мрачная тишина была хуже любых криков.

– Аксель?

Йенни еще раз обессиленно ударила дверь, зажмурившись. Аксель окончательно затих.

Отойдя немного назад, Йенни взглянула на замок, чтобы понять, есть ли у нее хоть какие-то шансы попасть внутрь. Пошарив немного в кармане, она выудила оттуда десять крон, крепко сжала монету между пальцами – рельеф портрета Карла XVI Густава впился в кожу – и принялась возиться с замком. Вскоре дверь поддалась, и Йенни робко толкнула ее плечом. Она замерла в проходе, не найдя в себе сил идти дальше.

Аксель сидел на полу, вжавшись в угол между стеной и ванной. Он был в серых спортивных штанах и белой майке с глубокими вырезами по бокам. Аксель мрачно и тоскливо смотрел на Йенни, на щеках его тускло поблескивали ленты слез, но он уже не плакал. Глаза частично скрывала челка. В трясущихся руках алел пузырек с таблетками. Но Йенни поразило другое – уродливые бледно-розовые рубцы и красные змеи свежих порезов, покрывавшие предплечья и плечи Акселя.

Йенни прикрыла рот ладонью, горячие слезы скатывались по щекам, теряясь где-то между ее тонких пальцев. Вид этих многочисленных шрамов причинял боль столь острую, что резкий исступленный крик вдруг поднялся в ней и тут же замер в яростном ужасе. Когда Йенни смотрела на испещренные порезами руки Акселя, ей казалось, будто все страдания, которые ему пришлось вынести, все истязающие его страхи приобрели физическое обличье. Она думала о том, что так, должно быть, и выглядела бы карта его жизни: необъятное море алых борозд, океан никогда не затягивающихся шрамов.

– Аксель… – прошептала Йенни так тихо, что никто, кроме нее самой, не мог услышать этого утонувшего в отчаянии имени.

Йенни на ватных ногах прошла вперед, упала на колени рядом с Акселем. Он дрожал, дышал глубоко, надсадно и часто, как дышат дети после долгого плача.

Йенни вырвала из его ослабших пальцев полупустой пузырек.

– Аксель, ты что, проглотил половину? – спросила она, пытаясь унять паническую дрожь в голосе.

Аксель молча покачал головой.

– Точно? Пожалуйста, скажи мне правду. Правду, слышишь?! Это не ты?

Аксель крепко сжал зубы и, сделав глубокий вдох, кивнул. В его глазах сверкнули слезы.

Йенни отбросила пузырек с таблетками в сторону, и тот с характерным звуком покатился по плитке. Она робко протянула руки к Акселю, застыла на мгновение в нерешительности, но убедившись, что он не оттолкнет, обняла его за шею, прижалась щекой к обнаженному плечу. От прикосновения к теплому телу Акселя Йенни покрылась мурашками.

– Боже, если бы с тобой что-то случилось… Я бы себе не простила этого. Никогда. – Она всхлипнула и оставила короткий поцелуй на плече Акселя. – Как же я испугалась.

Чуть погодя Аксель неуверенно обнял ее в ответ, прижался к ней с огромной осторожностью. Он как будто боялся, что Йенни вот-вот испарится, что он все это придумал.

Йенни охватило волной такого сокрушительного облегчения, что оно причиняло боль – тихую, загнанную куда-то под ребра, от которой теперь никогда не избавиться. Та боль тлела на дне души, в укромных ее уголках, где прячутся самые сокровенные страхи, где пускает корни самое безудержное страдание.

Йенни плакала беззвучно, не понимая даже, когда слезы стали застилать ей взор, срываться с подбородка крупными каплями.

– Йенни, это не стоит того, чтобы ты плакала. – Аксель сглотнул, провел осторожно рукой по ее спине.

– Не неси чепухи. Пожалуйста, перестань говорить, что ты чего-то недостоин, хорошо? – Она немного отстранилась от Акселя, утерла наспех слезы тыльной стороной ладони, при этом тихонько всхлипывая. – Когда я ехала сюда… Я на мгновение попыталась представить этот мир без тебя, и знаешь что? Это был такой… такой бессмысленный, пустой и холодный мир. Он как будто осиротел без тебя. Я ни за что не смогла бы в нем жить.

Аксель снова промолчал. Он безмолвно смотрел в красные от слез глаза Йенни, глядел, затаив дыхание, на ее бледные, потрескавшиеся губы, на пылающие, точно багровое зарево, щеки и влажные ресницы.

Он вновь заключил Йенни в объятия, остекленевшим взглядом сверля пузырек с таблетками.

– Я ведь даже с собой покончить не могу, как нормальный человек… Жалкое зрелище.

Йенни так хотелось объяснить ему, какой он замечательный, как много для нее значит, но ком в горле не позволял проронить ни слова. Она просто крепче обняла Акселя в ответ, вкладывая в эти объятия все то, что не могла сказать, все то самое сокровенное, что человек никогда не умеет выразить словом.

Ребята просидели так несколько минут. Дыхание Акселя выровнялось, сердце успокоилось. Йенни устроилась между его ногами, положила голову ему на грудь. Холодные пальцы ее бродили вдоль вен на загорелых руках Акселя, вдоль рельефных рубцов и раскрытой ладони, на которой Йенни вырисовывала невидимые узоры. Он едва заметно вздрагивал от легких, точно трепетание крыльев бабочки, прикосновений к своим израненным рукам, жмурился и стискивал зубы от невыносимого стыда, который пламенел внутри, – Аксель стыдился себя, своих порезов, своей слабости.

Вдруг он резко оттолкнул Йенни, вскочил на ноги, сложившись пополам и прижимая ладони ко рту. Йенни поднялась следом. Аксель рухнул на колени перед унитазом, вцепившись руками в стульчак. Его стошнило.

– Боже, Аксель! – воскликнула Йенни, подбегая к другу.

Она сидела рядом, придерживая отливающие платиной волосы, заботливо поглаживала Акселя по спине. Капельки пота струились по его коже, крупными бисеринами поблескивали на лбу. По мучительно напряженному телу пробежала судорога; чудовищная дрожь пронизывала его насквозь, от плотно сжатых пальцев до корней волос.

Акселя рвало до тех пор, пока в желудке не осталось ничего, кроме желтой кисло-горькой желчи. А когда приступ рвоты закончился, Аксель устало привалился к стене и, закинув голову назад, прикрыл глаза. Его бледное уставшее лицо искривила гримаса отвращения.

– Аксель… почему ты солгал мне насчет таблеток? – спросила Йенни нерешительно, присаживаясь рядом.

– Я не лгал. Я принял совсем немного.

– И поэтому тебя стошнило? Потому что ты принял «совсем немного»? – вспыхнула Йенни. – Что, если у тебя чертово отравление?

– Это просто побочка от «Золофта», вот и все. Мой организм не привык к нему. Да и вообще, он мамин, – обронил Аксель. – От той дозы, которую я успел принять, мне даже легкое отравление не светит, наверное. Если бы у меня реально была какая-то страшная интоксикация, я бы уже не разговаривал с тобой.

Последние его слова громоподобным эхом раздались у Йенни в голове. «Я бы уже не разговаривал с тобой», – повторила она про себя.

– Так, я вызываю скорую. Я не могу взять и поверить тебе на слово, – произнесла Йенни и потянулась к заднему карману джинсов.

Аксель тут же перехватил ее руку, сжал крепко хрупкое запястье. Он твердо смотрел Йенни в глаза. Напряжение, царившее между ними, казалось почти осязаемым.

– Не смей. Если ты позвонишь, я тебе этого не прощу. Никогда.

Голос Акселя – низкий, осипший – дрожал. Йенни тяжело вздохнула.

– Хорошо… Я не буду звонить. Только с одним условием. Но сначала отпусти, пожалуйста. Мне же больно.

Аксель испуганно разжал пальцы, отстранился. На молочно-белом запястье остались розоватые отпечатки.

– Прости меня, – прошептал он. – Я не хотел сделать тебе больно. Прости…

– Ничего страшного. Ерунда, – негромко сказала Йенни. – Тебе нужно выпить что-нибудь горячее и выспаться. А еще выпей активированный уголь, чтобы я была спокойна. У вас ведь есть уголь?

Аксель кивнул, все еще виновато косясь на предплечья подруги. Она поднялась на ноги и протянула Акселю руку, но тот поднялся сам. Йенни первая вышла в коридор, зашагала торопливо в сторону кухни. По пути она подняла с пола пузырек с «Золофтом» и, плотнее закрыв белую крышечку, унесла его с собой. Аксель остался в ванной, чтобы умыться и почистить зубы.

– А где тут чай или кофе? – спросила Йении, когда Аксель вошел в кухню. – Или, может, какао?

– У нас нет какао, так что…

– Тогда кофе? Или, может, есть чай с мелиссой? Да, точно, чай с мелиссой – это то, что нам нужно.

Аксель подошел к Йенни сзади и открыл ближайшую к ней дверцу белого кухонного шкафа. На первой полке лежала металлическая коробка, до отказа наполненная чайными пакетиками на любой вкус.

– Выбирай что душе угодно, – с вымученной улыбкой произнес Аксель, а затем полез в другой шкаф за активированным углем.

Запив таблетки набранной из-под крана водой, он прошел к столу. Йенни поставила чайник закипать, предварительно опустив в разноцветные кружки по пакетику с чаем.

– Ты согласен на чай с мелиссой, да? – уточнила она, повернувшись к Акселю.

Тот кивнул, поспешно отведя взгляд в сторону.

Йенни оперлась бедром о столешницу, скрестив руки на груди. Она смотрела на Акселя, который сидел ссутулившись, устало понурив голову. Непроизвольно Йенни скользила взглядом по его предплечьям, не в силах оторваться от этого жуткого зрелища. Хотя она прекрасно понимала, что едва ли не откровенно пялится.

– Йенни, мне правда стыдно за… это. Я понимаю, это мерзко и ужасно. И я на самом деле не хотел, чтобы кто-нибудь видел. В особенности ты. Прости.

– Тут нечего стыдиться, – сказала Йенни. – Ты справляешься как можешь… Ты уже огромный молодец. И я… я представляю, почему ты это делаешь. Не пойми меня неправильно, я не говорю, что самоповреждение – это хорошо или что это единственный способ заглушить хоть ненадолго всю эту боль, но раз тебе когда-то было настолько плохо, что по-другому ты справиться не мог, то… – Йенни умолкла, отвела взгляд в сторону от акселевых шрамов. – Никто не имеет права тебя судить за это. Ты нашел в себе силы жить. Вот что главное.

– Думаю, ты одна так считаешь, – горько усмехнулся Аксель.

– Вовсе нет, – возразила Йенни.

Тем временем чайник закипел, и Йенни отвлеклась от разговора, чтобы разлить кипяток по кружкам. Постепенно вода стала окрашиваться в зелено-желтый цвет, согревающий травяной запах взмыл под самый потолок, разлетелся по комнате. Йенни уселась напротив Акселя, поставив баклажанного цвета чашку прямо перед ним.

Аксель смотрел на Йенни и поражался тому, как этот дом, казавшийся ему враждебным и пустым, преобразился с ее приходом. Он будто наполнился светом, а глухие стены впитали то невероятное тепло, что Йенни носила в себе. Когда она была здесь, Акселю хотелось называть это место своим домом.

– Спасибо, – произнес он и, остудив немного чай, сделал несколько крохотных глотков.

– Нашел за что благодарить.

Йенни улыбнулась ему, и на ее алых щеках появились ямочки. Аксель был счастлив наконец увидеть эту смущенную, непосредственную улыбку.

– Я не совсем про чай. Точнее, вовсе не про него. – Аксель положил руку на стол и провел указательным пальцем вдоль тыльной стороны ладони Йенни.

– За что ты тогда меня благодаришь?

– За то, что ты рядом. За то, что ты просто есть.

Йенни с ответом не нашлась. Лишь снова приподняла уголки губ в растерянной улыбке. Аксель же смотрел ей в глаза, слегка прищурившись. В его взгляде читалось немое восхищение вкупе с молчаливым обожанием, но он никак не мог подобрать слов, чтобы выразить это безымянное чувство.

– У тебя от слез ресницы слиплись и теперь кажутся совсем кукольными. Это выглядит так мило, – произнес вдруг Аксель. Несмотря на улыбку, он совсем не выглядел веселым – несмываемая печать скорби темнела на его лице. – Ты такая красивая… даже когда плачешь.

Йенни покачала головой и опустила смущенный взгляд в кружку.

– Это как в той песне[31], помнишь?

– Помню. Но лучше все же улыбайся.

Аксель прикоснулся к ладони Йенни кончиками пальцев, а затем осторожно поднес ее к своему лицу. Йенни вздрогнула, когда ощутила прикосновение его горячих губ к своей прохладной коже. Аксель смежил веки, нахмурился. В его чувствительных прикосновениях было что-то настолько запредельно личное, тягостно сокровенное и невообразимо глубокое, отчего кровь в жилах у Йенни леденела, а сердце разрывалось от тоски, бессилия и неукротимого желания никогда не прерывать эту болезненную, но столь редкую связь с другим человеком. Ничьи объятия и поцелуи не влияли на нее так, как это невинное, казалось бы, прикосновение к Акселю. Она чувствовала его. Чувствовала так остро, так живо, что не различала уже, где заканчиваются ее эмоции, а где начинаются его. – Это чертовски несправедливо, – сказала Йенни. – Ты всегда готов спасти всех вокруг, вытащить из любой проблемы. Вспомни хотя бы Роми. Но почему, когда тебе плохо, почему, когда тебе больно, ты не хочешь, чтобы кто-то это видел? Чтобы кто-то тебе помог? Почему с молчаливого согласия всех окружающих, включая меня, ты угасаешь на глазах, разрушаешься от всего, что тебе приходится переживать? Почему ты никогда этим не делишься? Так не должно быть. Это неправильно.

Ее голос дребезжал от боли и возмущения, щеки раскраснелись, слово в бокал плеснули вина. Она неотрывно смотрела на Акселя, ожидая от него хоть какой-то реакции на свои слова.

В ответ он лишь улыбнулся. Его теплые пальцы спустились к запястью Йенни, и теперь она могла притронуться костяшками к его острой скуле.

– Кажется, ты просто не понимаешь, в чем разница между тем, что было с Роми, и тем, что происходит со мной, – сказал он спокойным полушепотом, по-прежнему отрешенно улыбаясь. – Ей нужна была поддержка, нужны были слова приободрения, понимание, потому что она была морально раздавлена другим человеком. Ей нужно было выговориться, нужны были забота, внимание и понимание. Знаешь, в чем разница между нами?

Йенни покачала головой.

– Такая грусть, как у Роми, проходит, стоит только кому-то оказаться рядом и отвлечь тебя. Доказать, что тот, кто обидел тебя, был не прав. Людям нужно, чтобы кто-то их выслушал и поддержал. Чтобы они знали, что они не одиноки. Я же всегда избегаю людей, когда впадаю в это… состояние. И я совершенно не хочу спасать себя. Я знаю, что это неправильно и звучит тупо, но я не в силах контролировать такие вещи. Это такое чувство, будто тебе завязали глаза и столкнули с обрыва. И ты совершенно ничего не можешь уже сделать. Да и не хочешь, если честно. Ты просто мечтаешь поскорее упасть и разбиться насмерть. Или просто лечь на землю, закрыть глаза, не есть, не пить и ждать, когда просто сдохнешь от истощения, когда перестанешь чувствовать страх, тревогу, апатию, пустоту. Ты не хочешь, чтобы тебя спасали. Не хочешь, чтобы люди лезли к тебе со своей жалостью. Это… это уже иначе. И я не знаю, что хуже. – Аксель замолчал, но спустя полминуты добавил: – Не знаю, зачем рассказываю все это… Я просто хотел сказать, что сегодняшнее никак не связано ни с моими порезами, ни с моими проблемами.

– А что тогда с тобой случилось?

– Это было похоже на… психоз? Галлюцинации? Я не знаю, как это назвать. Все казалось таким реальным, будто происходило на самом деле. – Йенни непроизвольно вздрогнула, свела участливо брови к переносице, но Аксель поспешил ее успокоить: – Но тут не о чем беспокоиться. Последние полгода похожая хрень случается каждый день. Я привык к этому. Обычно это происходит не так… интенсивно. Я понимаю, что это мои воспоминания, а не что-то, что реально происходит сейчас. Я знаю, что это нужно просто переждать.

– Может, стоит сходить к врачу?

– Нет, не думаю, что из-за таких мелочей нужно куда-то идти, – отрезал Аксель и опустил взгляд в кружку.

– Мелочей? Ты только что чуть не лишил себя жизни! – возмущенно воскликнула Йенни.

– Слушай, давай сменим тему? Я сам во всем разберусь.

Йенни виновато потупила взор и откинулась на спинку стула, отняв руку от щеки Акселя.

Еще минут десять ребята молчали, потягивая из кружек остывающий чай. Все незаданные вопросы и неполученные ответы повисли в воздухе, как нависает – душно и низко – над землей металлическая пластина неба перед дождем. Эта недосказанность порождала утомляющую неловкость.

Допив чай, Аксель с красноречивым стуком опустил кружку на стол.

– Если хочешь, я могу сейчас проводить тебя до дома. Или ты можешь остаться здесь, завести будильник на час раньше, и я провожу тебя домой утром.

В глубине души Аксель лелеял надежду на то, что Йенни останется. Он боялся отпускать ее от себя – его пугала мысль о том, что эту ночь ему придется перетерпеть в одиночестве, в истощающем поединке с тревогой, которая непременно запрячется в самом темном углу его комнаты и накинется на него в момент, когда он будет наиболее уязвим.

– Я останусь на ночь, если ты не против. Только домой нужно вернуться до того, как мама проснется.

– Боишься, что я суициднусь, когда уйдешь? – спросил Аксель с сарказмом и склонил голову набок.

– Считаешь, что это смешно? – буркнула Йенни, поднимаясь из-за стола.

– Ладно, извини. Это была неуместная шутка, – спохватился Аксель. Он встал следом за Йенни, обнял ее нежно за плечи, прижавшись щекой к виску. Йенни обвила руками его поясницу.

– Вот ты дошутишься, и я придушу тебя во сне подушкой.

– Ой, звучит, конечно, устрашающе, – ответил Аксель с наигранным испугом в голосе. – Кстати, где ты хочешь спать? Можешь лечь в моей комнате, или я сейчас постелю у мамы.

Йенни неловко выпуталась из его объятий и проговорила неожиданно серьезным тоном:

– Я не усну, пока не буду уверена в том, что с тобой все хорошо и что ты тоже уснул… Мне все равно, где лечь. – Она замолчала на несколько мгновений, а потом добавила стыдливо: – Главное, чтобы я могла быть рядом, если что.

Ее забота укрывала Акселю плечи, согревала ладони и даже как будто бы унимала саднящую боль от порезов. Он едва нашелся с ответом, растроганный ее словами:

– Тогда мы можем лечь в моей комнате.

– Э-эм, ладно. Отлично! – ответила Йенни, смущенно понурив голову. – Прости, если это причинит тебе неудобства. Но мне так будет… спокойнее.

– Если будешь храпеть, столкну тебя с кровати! – вновь попытался отшутиться Аксель. – И если будешь закидывать на меня ноги – тоже.

Погасив свет на кухне, ребята отправились в спальню.

– Боже, у тебя здесь холодно, как на Северном полюсе! – воскликнула Йенни, перешагнув порог комнаты. Она поспешила закрыть настежь распахнутое окно.

Только сейчас Йенни заметила десятки рисунков, небрежно раскиданных по полу, и письменный стол, заваленный кипами замаранных листов.

– Сейчас я в дам тебе свою теплую толстовку, и ты сразу согреешься.

Аксель открыл шкаф-купе с зеркальными дверцами и, порывшись там с минуту, выудил черную толстовку с ярко-желтым логотипом Lakers.

Подойдя к Йенни, он вручил ей одежду:

– Вот, держи. Теперь точно, думаю, не замерзнешь.

– Спасибо, – проговорила Йенни и крепко прижала толстовку к груди.

– Не за что. Если будет холодно, скажи, я поищу штаны.

Аксель стянул с себя майку, кинул ее на заваленное комиксами кресло и, щелкнув выключатель, улегся в так и не заправленную с утра кровать.

Отвернувшись от Акселя, Йенни принялась лихорадочно переодеваться. Сначала она избавилась от джинсов, а затем также торопливо натянула его толстовку поверх своей блузки. Толстовка смотрелась на ней смешно и нелепо, так как была велика даже Акселю. Прежде чем лечь, Йенни сложила аккуратно джинсы, повесила их на спинку стула.

Силуэт ее освещался желтым светом садовых фонарей, который проникал в комнату через окно, рассеивался в сетке занавесок. Казалось, что фигуру Йенни обволокло дымкой золотисто-жемчужного сияния, будто оно исходило от нее. Аксель не смог найти в себе сил оторвать от нее восхищенный взгляд.

Уложив вещи на стул, она легла в постель, подоткнула до самых плеч одеяло.

Они с Акселем еще несколько минут лежали, глядя друг другу прямо в глаза. Улыбались. Тишину нарушало лишь их размеренное дыхание.

– Спокойной ночи, – прошептала наконец Йенни.

– Спокойной ночи, – ответил Аксель.

Йенни неторопливо перевернулась на другой бок, прикрыв глаза. Она уткнулась носом в подушку, сделала глубокий вдох – наволочка была пропитана цитрусово-древесным ароматом с пряными нотками корицы. Сердце в груди затрепетало, а затем и вовсе засвербело почти мучительно.

Аксель смотрел Йенни в спину, прокручивая в голове ночи, когда он лежал здесь, в своей кровати, прикованный к ней, как Прометей к скале, и пытался убедить себя в том, что он может спокойно заснуть, что ничто ему не угрожает. Вспоминал, насколько слабым и одиноким чувствовал себя тогда: спрятавшись в складках одеяла, он сокрушенно ждал, когда необъяснимое чувство тревоги отступит, захлебнется в рубиновой крови рассвета.

Спустя десять минут молчание прервал шепот Йенни:

– Аксель, ты спишь?

– Нет. А что?

– Могу я кое-что у тебя спросить? – поинтересовалась она и повернулась к нему лицом.

– Все что угодно, кроме пароля в «Твиттере», – добродушно усмехнувшись, ответил он.

– Я тут думала… Ты не говорил мне никогда, кем собираешься стать в будущем… Ну то есть наш профиль в школе ты тоже просто так выбрал, как я поняла, да? А чем бы ты реально хотел заниматься? Я знаю, сейчас не самое подходящее время, чтобы спрашивать, но все же.

– Я хочу рисовать комиксы или работать где-нибудь иллюстратором, – не задумываясь, ответил он. – Надеюсь, я найду себе работу, а не буду влачить жалкое существование на деньги налогоплательщиков.

– Если что, я буду с удовольствием снимать тебя во всех своих фильмах. Если, конечно, я все же стану режиссером.

– Во-первых, не «если», а «когда». А во-вторых, если дело так пойдет, то я буду почти как Хелена Бонэм Картер. Тим Бертон же снимал ее почти в каждом фильме.

Йенни рассмеялась, и ее маленький нос сморщился.

– Скорее, ты будешь для меня как Лив Ульман для Бергамана. Она уж точно снималась, наверное, в девяноста пяти процентах его фильмов. И она была его самой главной музой. – Йенни нерешительно протянула к его лицу ладонь, нежно провела кончиками пальцев по его щеке. Они оба поджали одновременно губы. – Ну а потом ты станешь звездой, и мне придется соперничать с другими режиссерами за возможность снимать тебя у себя.

– Ты всегда будешь вне конкуренции.

Ребята негромко засмеялись. А когда смех утих и последние отголоски его исчезли в ночной глубине, они еще некоторое время молчали, разглядывая друг друга в бархатно-синем мраке ночи. Глаза Йенни таинственно сверкали в темноте, а ее щека и часть волос, тронутые светом с улицы, приобрели искрящийся золотисто-оранжевый оттенок.

– Ладно, теперь точно ложимся спать. Спокойной ночи, – сказала Йенни с напускной серьезностью.

– У меня тоже созрел вопрос.

– Какой? – Йенни хитро прищурилась.

– Как ты попала в дом? Я точно помню, что запер все двери.

Йенни закусила губу и тихо, как будто бы стесняясь, ответила:

– Я… через окно в твою спальню пробралась. Там у порога даже кеды мои стоят до сих пор.

– Серьезно?! – воскликнул Аксель.

– Серьезнее не бывает! – рассмеялась Йенни. – А ты думал, я только в твоем комиксе могу быть крутая и творить всякую безбашенную хрень?

– Ну теперь-то я могу быть уверен, что не прогадал с прототипом для супергероини. Оставлю-ка ей, пожалуй, даже твое имя.

– И, пожалуйста, пусть у нее будет синий костюм. Тот, который с прикольным коротким плащом. – Йенни взяла Акселя за руку, придвинулась к нему чуть ближе. Ноздри ему защекотал слабый карамельно-малиновый шлейф ее духов. – Ну пожа-а-алуйста.

– Договорились.

– Ура! – прошептала Йенни, медленно, нехотя разжимая пальцы. – Теперь можно спать. Спокойной ночи. На этот раз точно.

– Сладких снов, – ответил Аксель, невольно расплывшись в улыбке.

Йенни вновь повернулась к нему спиной и, поерзав немножко на месте, притихла.

Аксель неотрывно смотрел на очертания ее узких плеч, на разметавшиеся по подушке волосы, прислушивался к углубившемуся дыханию. Ему показалось, что Йенни уснула.

Йенни. Аксель смаковал ее имя, точно дорогое вино, точно впервые его слышал и не до конца еще распробовал. Всего два слога, а сколько доброты, любви и силы заключено было в том имени. Только пять букв – но это слово вмещало в себя всё дорогое сердцу Акселя. В ее имени он слышал и некогда ласковый голос матери, и радостный смех брата, и рокочущий баритон отца, и шум морского прибоя, и мерцание звезд, и мелодии всех самых любимых песен. Было в Йенни что-то такое искреннее, неуловимое и глубокое, что не позволяло ему смотреть на нее как на просто хорошенькую девушку. Она значила для Акселя несравнимо больше.

Он протянул руку к мягким локонам на соседней подушке, аккуратно дотронулся до них подушечками пальцев. Лицо его озарила сонная улыбка.

Йенни проснулась из-за звона будильника, раздавшегося в шесть часов утра. Она схватила телефон, лежавший возле подушки, торопливо отключила будильник, чтобы тот не разбудил Акселя. Он лишь недовольно нахмурился во сне, но не проснулся. Йенни облегченно вздохнула.

Прежде чем начать собираться, она обернулась и в последний раз взглянула на Акселя. Во сне он был непривычно безмятежен. Непослушные волосы песочными волнами падали на его красивое умиротворенное лицо, длинные черные ресницы трогательно подрагивали, а на щеках выступил едва заметный на загорелой коже румянец. Йенни умиленно улыбнулась. Ей очень хотелось запечатлеть легкий поцелуй у Акселя на щеке или хотя бы прикоснуться к нему, но она слишком сильно боялась потревожить его сон. Поэтому Йенни тихо встала с кровати, беззвучно переоделась и на цыпочках выскользнула из комнаты.

Утром, еще до начала первого урока, Йенни стояла в коридоре, переминаясь нервно с ноги на ногу возле кабинета испанского. В голове она прокручивала заранее приготовленную речь, которую с минуты на минуту собиралась обрушить на Акселя.

Но Йенни терзалась сомнениями – какая-то часть ее была уверена, что она поступает правильно, пока другая умоляла развернуться, уйти прочь. От волнения у Йенни пересохло во рту. И сердце ее то замирало, болезненно оседая в груди камнем, то начинало гулко, тревожно биться. Каждые несколько секунд Йенни повторяла себе, что сейчас откроет дверь в класс, и каждый раз она останавливалась, занеся ладонь над ручкой.

Но когда времени уже почти не осталось и учитель вот-вот должен был прийти, Йенни, не совсем отдавая себе отчет в происходящем, рывком открыла дверь, заглянула в класс.

– Аксель, можно тебя на минуточку? – негромко спросила она, виновато улыбаясь.

Аксель, до этого сидевший на парте и беседовавший о чем-то с одноклассниками, повернулся на голос подруги. Сначала по его лицу пробежала тень удивления, но затем он нахмурился и, быстро кивнув, вышел вслед за Йенни.

Оказавшись в коридоре, Аксель плотно закрыл дверь. Там, помимо него и Йенни, стояли четыре третьекурсницы. Они что-то бурно обсуждали обрывистым полушепотом, отвернувшись от ребят. Аксель бросил на них короткий взгляд, а затем встал у белоснежной стены, прислонившись к ней спиной. Йенни остановилась в шаге от него, сцепила крепко руки. Она глядела в его бархатные лазурные глаза, любовалась позолоченными солнечным светом ресницами. Все заготовленные фразы, которые крутились у нее в голове еще пять минут назад, вдруг сбежали прочь из ее мыслей, как с тонущего лайнера.

– Почему ты не разбудила меня сегодня, а просто ушла? – с нескрываемым возмущением спросил Аксель, сведя брови к переносице. – Мы же договорились, что я тебя провожу.

– Я… – начала Йенни, но внезапно пропавшие слова так и не вернулись к ней. – Я хотела сказать тебе…

Йенни тяжело вздохнула, уперлась взглядом в пол.

– Что ты хотела сказать? – уже спокойнее произнес Аксель. Голова его склонилась в сторону.

– В общем… – Она вздохнула еще раз, нервно дернула фенечку на запястье за распушившийся кончик. – Ты слишком очаровательный, когда спишь! Нет, серьезно! Я не знаю, кто мог бы разбудить тебя. Это ж… это может считаться восьмым смертным грехом! – протараторила Йенни, и щеки ее залились ярким, огненно-красным румянцем.

В животе образовалась неприятная тянущая пустота. Это было разочарование – горькое, холодное, едкое. От собственной трусости ей сделалось противно. Но Йенни улыбалась с деланой веселостью, не решаясь поднять на Акселя глаз.

Он лишь рассмеялся в ответ на ее слова.

– Это все, для чего ты меня позвала?

Йенни кивнула:

– Просто… хотела узнать, не сильно ли ты обиделся на меня за то, что ушла вот так.

– Ты само очарование, – протянул Аксель. – А вообще, нам нужно чаще устраивать такие ночевки. Как думаешь? Только в следующий раз я постараюсь найти повод чуть менее… драматичный и пугающий. И начнем не в три ночи, а хотя бы в десять.

– Ты неисправим, – вздохнула Йенни. – Я точно когда-нибудь прикончу тебя за такие шутки!

– Ладно, идем уже на урок.

Аксель протянул ей руку, и она, не раздумывая долго, вложила свою ладонь в его. Губы Йенни расплылись в смущенной улыбке, когда он осторожно стиснул ее пальцы.

На следующей перемене у двери в кабинет Йенни ждал Луи. Он стоял, привалившись плечом к стене. Когда Йенни вышла из класса, он резко выпрямился, коснулся ее руки двумя пальцами прежде, чем она его заметила. Йенни испуганно отскочила, прижала крепче учебник к груди. Она смотрела на Луи озадаченно, склонив набок голову. Аксель, шагавший рядом, кивнул Луи в приветствие.

– Я подозреваю, вам есть… о чем поговорить, – сказал он, поочередно глядя на друзей. Приободряюще погладив Йенни по плечу, добавил: – Если что, я буду в библиотеке, хорошо?

Она кивнула, провожая Акселя взглядом. Когда он исчез в глубине лестничного пролета, Йенни обернулась к Луи.

– Йенни, извини меня, пожалуйста, – сказал Луи, опустив виновато глаза. – Я знаю, что я жутко… ну просто феерически облажался. Мне…

Йенни коснулась легонько плеча друга, покачала головой:

– Да все нормально… я уже отошла. – Она расплылась в улыбке. – Ты ничего такого ужасного не сделал.

После всего, что она пережила прошедшей ночью, после всего, что испытала, ей немыслимым казалось теперь обижаться на Луи из-за такого пустяка.

– Еще как сделал! – воскликнул Луи. – Я правда повел себя как свинья вчера. И ты имеешь полное право на меня злиться.

– Но я… я не хочу на тебя злиться. Все нормально. Только в следующий раз давай просто отменим «Вечер кино», если у тебя будут какие-то планы с Ребеккой?

– Мы больше никогда не станем отменять «Вечер кино», обещаю. И приглашать кого-то постороннего тоже. – Луи взял Йенни за руки и улыбнулся. – А ты… вы… вчера скоро ушли? Когда я спустился, вас уже не было.

– Да, мы с Акселем посидели немного на веранде и ушли.

– Вы куда-то вместе пошли или по отдельности?

– По отдельности, – коротко ответила Йенни, пожимая плечами. – А что?

Луи покачал головой и снова привалился к стенке плечом. Он уставился себе под ноги, несколько долгих мгновений не решался заговорить, прежде чем произнес:

– Йенни, у вас… между вами что-то есть?

Йенни вскинула удивленно брови и крепче прижала к груди учебник, упираясь подушечками пальцев в острые края обложки.

– Что? С чего ты взял?

– Ну вы столько времени проводите вместе. И ты… очень по-особенному на него смотришь. И по нему тоже все видно. – Луи усмехнулся. – Нужно быть или тобой, или полным идиотом, чтобы этого не замечать.

Йенни вздохнула.

– Ты знаешь, я ведь пыталась… я хотела признаться ему. Буквально сегодня утром. Но не смогла. Мне страшно. Я не знаю, как люди это делают.

– Чего тебе бояться-то? Я ж говорю, только идиот не заметит, что он что-то к тебе чувствует!

– Луи, – сказала Йенни с непривычной серьезностью. – Я не этого боюсь. Я боюсь, что у нас все станет так, как у моих родителей. Это ведь всегда приходит со временем, понимаешь? Я так боюсь сказать ему однажды те мерзкие и обидные слова, что говорят друг другу мама с папой. Я никогда себе этого не прощу, я не понимаю, как они могут так жить. Я так боюсь… что я какая-то неполноценная, что по всем законам психологии вообще-то должна была перенять то поведение, которое видела в…

– Привет! – воскликнула Ребекка. Она остановилась рядом с Луи, откинула с плеча жемчужные локоны. – О чем болтаем?

Йенни заглянула Луи в глаза, покачала головой едва заметно, как бы предупреждая, что не хочет обсуждать ничего в присутствии Ребекки.

– Да так … – пожал плечами Луи.

Ребекка улыбнулась, коснулась легонько его щек загорелыми ладонями и притянула Луи к себе для поцелуя.

– Ладно, ребят, увидимся еще, – сказала Йенни и сделала маленький шажок назад. – Меня там Аксель в библиотеке ждет.

– Йенни. – Луи прервал поцелуй, оборачиваясь к подруге. – Ты не они. Ты совершенно другой человек. И я… я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы сказать сейчас: ты зря боишься. Правда. Любой здравомыслящий человек может лишь мечтать о такой девушке.

Йенни поджала губы, кивнула благодарно. Ей сильно захотелось обнять его – простоять, прижавшись к нему, несколько минут кряду, как они это делали раньше. Но Луи уже переключил все внимание на Бекку. Он стоял теперь, прижимая Ребекку к стене, и они целовались, шепча милые глупости друг другу в губы.

Йенни улыбнулась, а затем торопливо сбежала вниз по ступенькам по пути в библиотеку.

В шесть часов вечера Исабель услышала настойчивый стук в дверь. Она только вернулась с работы, и на тот момент переодевалась в спальне. Когда стук повторился, Исабель раздраженно вздохнула, накинула на плечи черный пиджак мужского кроя и пошла открывать дверь.

Обнаружив перед собой Акселя, она улыбнулась – широко и дружелюбно.

– Здравствуй, дорогой. Я вижу, ты несешь Йенни вкусности. Будете кино смотреть?

Ее светлые волосы идеальными волнами ниспадали на плечи, глаза янтарно-карего цвета, вытянутые визуально благодаря черным стрелкам, приветливо смотрели на Акселя.

– Привет! Эм-м, да. Просто я работаю в пятницу, и мы решили, что я приду сегодня. Йенни же дома?

– Да, конечно. Слышишь, Чайковский из ее комнаты орет на весь дом? – Исабель усмехнулась и закрыла входную дверь.

– Ага. Мне уже интересно, как я докричусь до нее.

– Могу только пожелать удачи, – с улыбкой протянула Исабель. – Но я все же уверена, тебя на Онегина[32] она не променяет.

– Понятия не имею, кто это такой, но я бы на месте Йенни подумал над этим еще раз, – ответил Аксель и направился к лестнице.

Перед тем как войти к Йенни, он постучал несколько раз. Но музыка все так же плескалась в комнате, волнами разбивалась о стены. Аксель осторожно нажал на ручку и, слегка приоткрыв дверь, замер на пороге комнаты.

Йенни танцевала, повернувшись к нему спиной. Ее руки – мягкие, белые, невесомые – были разведены в стороны. Она двигалась легко и плавно – тонкая, собранная и удивительно хрупкая. На столе перед ней стоял ноутбук, и на экране мелькала светлая фигурка балерины, исполняющей вариацию Татьяны Лариной. Йенни не повторяла всех движений, не исполняла прыжков, почти не покидала одного места. Делала ровно столько, сколько могла. Сколько позволяло ее забывшее о балетных нагрузках тело. С тех пор как на мечте стать примой пришлось поставить крест, это было все, чем Йенни могла довольствоваться.

Аксель зашел и прикрыл за собой дверь. В это время Йенни вскочила на носочки, закружилась в пируете, но, увидев Акселя, опустилась на пятки, замерла, оробела. Она подбежала к компьютеру и выключила музыку, смущенно потупив взгляд. Йенни покачивалась с ноги на ногу, ее ладони, сцепленные в замок, застыли за спиной. Грудь Йенни вздымалась часто-часто.

Комнату поглотила тишина. Такая умиротворенная тишина, какая ложится на лесную опушку январским утром.

– Извини за то, что тебе пришлось это видеть, – произнесла Йенни почти шепотом. Ее легкие шаги зашелестели, словно опавшие листья. Она неловко рассмеялась.

– Ты чего?! Это было очень красиво! – воскликнул Аксель. Она опустился на краешек кровати, положил пухлую пачку чипсов недалеко от себя. – Я бы мог целый день смотреть, как ты танцуешь.

Йенни присела рядом. Не отрывая взгляд от своих сложенных на коленях рук, она сказала:

– Тебе нравится абсолютно все, что я делаю. А это может значить только две вещи: либо ты безбожно мне врешь, либо слишком предвзято ко мне относишься.

– Есть еще третий вариант: ты усердно работаешь, и поэтому все, что ты делаешь, выходит у тебя хорошо. – Аксель улыбнулся, пожимая плечами.

Йенни качнула головой и смущенно поджала губы.

– Ну? У тебя есть предложения, что будем смотреть? – спросил Аксель.

– Секундочку, – весело сказала Йенни.

Она потянулась к прикроватной тумбе, стащила оттуда небольшой блокнот с изображением коалы на обложке. Ее пальцы стали шустро перелистывать страницы.

– Вот. – Йенни протянула Акселю блокнот. – Тот самый список, из которого был прошлый фильм. У всего, что я посмотрела, стоят оценки. Можем сегодня глянуть то, что там дальше по списку. Но если ты хочешь другое посмотреть, посмотрим, чего тебе хочется.

Аксель осторожно взял в руки блокнот, опустил взгляд на разлинованные страницы.

– «Только облака закрывают звезды», – прочитал он вслух. – Это следующий по списку фильм. Мне нравится название. А про что он?

– Я не помню, если честно, – призналась Йенни, ее плечи плавно поднялись и так же плавно опустились. – Я давно этот список составляла.

– «Гугл» нам в помощь, – усмехнулся Аксель. Он ввел название фильма в поисковике и, прокашлявшись, прочитал вслух: – «После тяжелой болезни умирает брат одиннадцатилетней девочки Марии». – На миг он замолчал и, коротко вздохнув, продолжил: – «Мать впадает в глубочайшую депрессию, а отец отчаялся спасти семью. Мария, которую отправили на лето к бабушке с дедушкой, встречает там ровесника, мальчика Якоба, которого отличает не по годам мудрое отношение к жизни и потере близких. Их дружба помогает Марии преодолеть депрессивное состояние своей матери и вернуть ее к нормальному существованию».

Йенни закусила губу, нахмурила брови. Ласково, едва слышно она произнесла:

– Мы правда можем посмотреть любой другой фильм. – Ее ладонь невесомо коснулась плеча Акселя.

– Нет-нет, все нормально. Я хочу посмотреть его.

Йенни сидела недвижимо, щекой упираясь Акселю в плечо. В ее мерцающих глазах стояли слезы на протяжении почти всего фильма – слезы сострадания сменялись слезами умиления, а те – слезами призрачного умиротворения. Но чаще всего глаза жгли слезы несправедливости. Однако Йенни не позволяла себе плакать. Не в присутствии Акселя, не над его горем.

Она часто запрокидывала голову, глядела на сосредоточенное лицо друга, на то, как он сжимает губы. Она чувствовала его напряженные руки.

Аксель узнавал в юной Марии себя, он ее понимал. Хоть многое и воспринимал иначе. В отличие от Марии, Аксель после смерти брата никогда не задавался вопросом о том, любит ли его по-прежнему мама. Ему казалось, что никто уже никого по-настоящему не любил. Любили только тех, кто ушел, любили свою память о них, свою боль. Как будто среди живых не осталось никого, кто нуждался бы в их любви.

Аксель узнавал в стеклянных безжизненных глазах матери Марии глаза своей мамы. Вспоминал период после похорон Робби, когда бабушка с дедушкой забрали Кристин к себе в деревню. Он помнил, как она не звонила, помнил ее неприсутствие. Помнил, как навещал ее и как она молчала, глядела сквозь него – с головы до пят израненная своим горем. Как она вернулась домой, но уже совсем другая – отчужденная, холодная. Аксель помнил свой страх, когда Кристин смотрела на него вопросительно, словно бы не узнавала. Она до сих смотрела на него так временами.

Аксель надеялся, что ему помогут, что фильм расскажет, что делать, как дальше быть. Но фильм не подсказал, не выручил. То, что предлагал режиссер, сработало бы, если бы Аксель был ровесником героини. Если бы ему было одиннадцать, он бы расплакался, кинулся к острым материнским коленям, взмолился: «Мама, мамочка, я так скучаю по тебе. Вернись, посмотри на меня. Мамочка, это ведь я. Я живой». Но он был уже взрослый. Взрослые так не поступают. Взрослые молчат и не надеются. Аксель знал теперь: смотреть на свое бессилие, научиться принимать его – часть взросления. Он никогда бы раньше не подумал, что смириться с бессилием и означало повзрослеть.

Ему хотелось обсудить это с Йенни, но он не решался говорить с ней о матери. Он боялся ее ранить, запятнать своей болью.

Когда по экрану поползли титры, голос Йенни раздался в полумраке:

– Может, Мария не так уж и неправа. Насколько было бы проще, если бы мы умирали со своими любимыми.

– Да, я тоже об этом думал в… определенный момент. Насколько было бы легче. Никто бы не по кому не скорбел, никто бы никого не оплакивал. И никто… никто бы не боялся никого забыть.

Йенни свела брови к переносице, сморщилась от внезапно пронзившей ее боли – интенсивной, как будто бы почти физической – которая осела во всем ее теле, но особенно яростно, самозабвенно забилась в груди.

– Но, с другой стороны, Якоб прав – народу бы осталось совсем немного, – продолжил Аксель.

– Ага, и жить на свете остались бы самые несчастные и одинокие, – голос Йенни дрогнул, робкий и полный слез. Она замолчала, ее взгляд как будто бы обратился теперь вовнутрь. – Только представь, как это – быть человеком, с которым никто бы не хотел умереть.

– Мне тоже запомнилась эта фраза, – сказал Аксель.

Йенни отняла щеку от его плеча. Она печально-задумчиво глядела перед собой. Белки ее глаз казались голубыми из-за бликов от проектора.

– Мне кажется, что в таком мире я была бы в числе тех, кто доживает до глубокой старости и умирает в одиночку, – сказала Йенни и после недолгой паузы добавила: – Теперь.

– Мне тоже кажется, что я был бы в этой компании… Не то чтобы не было людей, которые бы хотели со мной умереть. Просто… они меня не дождались бы. – Он усмехнулся. Горько-горько. Беспросветно. – Или, наверное, я должен был бы уже уйти с ними.

Йенни собрала ноги под себя, придвинулась к Акселю близко настолько, насколько это было возможно. Ее тонкая ладонь легла на его щеку, и голова Акселя мягко развернулась к Йенни.

– Ничего подобного, – прошептала она. Сердце в груди билось бешено, оно заглушало ее собственный голос. – Я бы умерла с тобой. Честно-честно. Я слишком… слишком люблю тебя, чтобы позволить тебе чувствовать себя одиноким в последние минуты… в этой гипотетической реальности, где мы все умираем с любимыми. Я слишком люблю тебя, чтобы пережить твою… смерть.

Она смотрела Акселю в глаза, ее пальцы осторожно гладили его щеку. Он молчал, хмурился. Его теплая ладонь легла поверх ладони Йенни.

– Ну же, скажи хоть что-то, – взмолилась она. – Ведь можно с большой натяжкой засчитать это за признание в любви? Может, конечно, это и самое киношное признание в мире, но ты сделай, пожалуйста, еще скидку на то, что я самая трусливая трусиха в мире.

Аксель улыбнулся. Это была удивительная улыбка – яркая, смущенная, счастливая. Их лбы соприкоснулись.

– Я не знаю, что мне сказать. Мои чувства настолько очевидны… Признаваться в них нет, наверное, никакого смысла.

Теперь Йенни тоже улыбалась, и глаза ее наполнились слезами умиления. Она обвила шею Акселя руками, прижалась к нему тесно, касаясь губами его ключицы. Йенни чувствовала, как крепко он обнимал ее в ответ.

Они были прекрасны в ту минуту. Из них лилась искренность, в них трепетала нежность.

– Только умирать с любимыми, наверное, все же плохая идея, – прошептал Аксель в мягкие волосы Йенни. – Это убьет потом других наших… любимых.

Последние недели школьных занятий стали для Акселя невыносимо долгим, поистине выматывающим испытанием. Несмотря на то что проект был благополучно защищен еще в первых числах июня, а по остальным предметам учителя сильно не нагружали, Аксель все равно неимоверно уставал на новой работе, а в школу приходил только для того, чтобы увидеть Йенни.

То, что Аксель был предельно измотан и на учебу у него не осталось сил, стало очевидно, когда цветущий май покинул город, тихо ступая по белоглавым ландышам и нежным примулам. Йенни одной из первых заметила, каким подавленным и сонным он выглядел, хотя Аксель, естественно, и пытался это скрыть. Пару раз она видела, как он спит на уроках, подложив под голову руки. Даже во сне Аксель казался изможденным и встревоженным, словно вот-вот проснется от кошмара. Часто Йенни замечала, каким он вдруг становился отстраненным, холодным, неразговорчивым, – глядел в пол, ссутулившись, и не произносил ни слова, пока кто-то из друзей не выкрикивал его имя или не толкал в бок локтем. Аура обижалась, когда Аксель не проявлял интереса к их разговорам, она или отпускала колкие шутки о том, что ему не стоило приходить в школу накуренным, или обращалась к Йенни с просьбой не изнурять его так ночами. Йенни в ответ лишь краснела, качала головою из стороны в сторону и с сожалением смотрела на Акселя, который на подколы Ауры лишь молча хмурился.

Как-то раз, когда ребята остались наедине у Йенни в комнате, Йенни попросила, чтобы Аксель рассказал наконец, что с ним такое происходит. Она лежала у него на животе, водила пальцами по его теплой ладони. В спальне было темно, и лишь свет гирлянд, на которых висели фотографии, яркими оранжево-желтыми огоньками подмигивал льющейся из окон густой черноте.

– Все нормально, – отмахнулся Аксель. Он перевел взгляд на макушку Йенни и вздохнул. – Я просто сильно устаю теперь из-за работы в клубе. И не высыпаюсь.

Пальцы Йенни замерли. Она приподнялась на локтях, придвинулась теперь к Акселю так, чтобы видеть его глаза. Ее ладонь коснулась его скулы, и обвязанные вокруг запястий фенечки защекотали ему кожу.

– Ты не говорил, что устроился на вторую работу.

– Серьезно? Не может быть…

Йенни кивнула, нахмурилась, но Аксель не видел этого в темноте.

– Как тебе там? Сложно? Кем тебя взяли?

– Барменом. Оказалось, это не так весело, как кажется со стороны, – усмехнулся он. – Но работа не особо тяжелая. От дня недели многое зависит. – Аксель коснулся губами внутренней стороны запястья Йенни и прошептал: – Не беспокойся. Все у меня нормально.

На самом деле беспокоиться было о чем, но он не решался говорить об этом с Йенни.

Аксель понял, насколько провальной была идея устроиться в клуб, в первый же рабочий день. Тревожность сковала его спустя три минуты нахождения там. Дрожащие руки цеплялись за подол рубашки, глаза полнились слезами, пока Аксель растерянно оглядывался кругом и пытался вспомнить, как снова начать дышать. Он проторчал в туалете четверть своей смены в тот вечер и чудом не вылетел с работы, благодаря мягкосердечности коллеги. Сидя на липком зловонном полу в ту ночь, он прижимал руки к ушам, отрезая от себя все звуки, кроме собственных стонов, отголосков своего учащенного дыхания. Время становилось эфемерным, оно теперь больше напоминало бесконечно тянущуюся жвачку. В какой-то момент реальность, до этого вся испещренная мелкими трещинами, с треском разлетелась на осколки. Аксель слышал свой крик – он пробивался сквозь биты, доносящиеся из-за двери, сквозь панику и плотно прижатые к голове руки. Аксель не знал, чего боялся теперь больше – этого нечеловеческого крика или своей беспомощности.

Из туалетной кабинки выскочил какой-то мужчина с напуганными глазами и ярко-розовыми пальцами и стал спрашивать, не нужна ли Акселю помощь. Аксель не помнил ни его лица, ни голоса, ни того, что этот голос ему говорил. Он помнил лишь глаза – две черные бусины, покрытые инеем невыразимого ужаса. Аксель чувствовал вину за то, что видел в глазах незнакомца.

Нечто похожее происходило с ним каждую ночь в клубе. Иногда паника подкрадывалась к нему незаметно, иногда с ней вместе приходили воспоминания.

Аксель почти видел перед собой брата: его перепачканный рвотой рот, опущенные веки, широкую, часто вздымающуюся грудь; почти ощущал запах летнего Стокгольма и дешевого алкоголя. Спустя неделю подобных приступов Аксель стал замечать, что минуты, часы, иногда и дни, следующие за мгновениями, проведенными в чаду воспоминаний и панического ужаса, воспринимались иначе. Он теперь наблюдал за собой как будто со стороны. Словно это страдал какой-то незнакомец. Когда тревога отступала и он наконец мог свободно вдохнуть, Аксель медленно подходил к зеркалу и долго, пристально рассматривал свое отражение. Он не узнавал себя в этом напуганном юноше со взмокшей челкой, с растрескавшимися губами. Аксель тогда еще не решил, что было страшнее: воспоминания – такие настоящие и яркие – или мучительное и необъяснимое ощущение собственной нереальности.

Вернувшись домой под утро, он неподвижно, словно прячась от кого-то, лежал в постели, убеждал себя в том, что его тело было по-прежнему его телом, его мысли – по-прежнему его мыслями. Смотрел на фотографию, затаившуюся на столе, и вспоминал, что он – тот улыбчивый мальчишка по центру.

Аксель не знал, как объяснить это Йенни. Не знал даже, как объяснить происходящее самому себе, поэтому раскрыл ей только часть правды. Также вечерами, похожими на этот – когда комната тонула в чернилах ночи и когда Аксель ничего не видел, не чувствовал, кроме невесомых прикосновений Йенни, кроме ее нежных поцелуев, – он делился с нею тем, что происходило с мамой. Йенни почему-то всегда спрашивала о ней и, затихнув, внимательно слушала рассказ Акселя. Он был благодарен ей за то, что слушала, за то, что крепко обнимала его, приговаривая, что он все делает правильно. Ему нужно было получить одобрение – если не от матери, то хотя бы от Йенни.

Аксель рассказывал, как каждое утро по сорок минут сидел в изголовье кровати Кристин, уговаривая ее подняться с постели, позавтракать и наконец идти на работу. Та обычно долго сопротивлялась, придумывала тысячи причин не выходить из дома. Обычно она ссылалась на невыносимую боль в голове, так как накануне вечером Кристин могла так напиться, что уже и не помнила, как добралась до своей спальни. Но в большинстве случаев Акселю удавалось привести ее в чувство и даже вовремя отправить на работу.

Он не мог допустить, чтобы мать уволили во второй раз за год, не мог снова позволить ей существовать на пособие по безработице. Не мог допустить того, чтобы она окончательно засела дома наедине со своими горем.

Но с каждым днем Акселю становилось труднее справляться с Кристин – с ее вопиющей безответственностью, с растущим нежеланием жить. Однако он не собирался говорить Йенни о ссорах с мамой, ибо знал: это разобьет ей сердце. Также Аксель не стал рассказывать ей о том, как он приходил домой после работы в шумном, душном клубе – вымотанный до такого состояния, что ноги отказывались слушаться его, – и видел маму, сидящую в желто-коричневом полумраке кухни, роняющую слезы и допивающую оставшиеся на дне стакана янтарные капли виски. В такие ночи было особенно сложно: приходилось отбирать у нее алкоголь, а затем до самого утра сидеть с ней, выслушивая, как она несчастна, как ей не хочется жить, как она устала. Аксель с пониманием относился к упрекам в свой адрес, к вечным жалобам на жизнь, но кое-что по-прежнему ранило его, хотя виду он никогда не подавал. Одна-единственная фраза заставляла Акселя сжимать беспомощно зубы, прятать глаза: «Я так жалею, что родила тебя».

Каждый раз это было словно хлесткая пламенная пощечина. Аксель никогда не решался спросить, что означало ее «жалею» – стыд за свою неспособность стать для него опорой или искреннее сожаление о том, что произвела на свет сына-разочарование. Недостаточно понимающего, недостаточно любящего, недостаточно нужного – не сумевшего заменить тех, кого она потеряла. Теперь, думая о маме, все, что Аксель испытывал – отчаяние, тоску и опустошение. Все, что мог вспомнить – острое гнетущее чувство собственной ненужности, удушающий запах алкоголя и мятных сигарет.

Слушая его, Йенни опускала слезящиеся глаза в пол, поджимала губы в тонкую ленту от тошнотворного бессилия. Будто кто-то брызнул кислотой в душу – такую жгучую боль она испытывала. К тому же она чувствовала, что Аксель чего-то не договаривает, умалчивает о самых тяжелых моментах.

Ей казалось, уж лучше бы она сама пережила все это, чем наблюдала за тем, как мучительно Аксель пытался вернуть маму, как разбивались его забота и любовь о ее холодную отстраненность, ее вечный непрекращающийся траур.

Хотя Аксель и говорил обо всем с каким-то удивительным равнодушием и поразительным спокойствием, словно речь шла вовсе не о его жизни, Йенни прекрасно видела, какие эмоции скрываются за этой невозмутимой маской. Она понимала, что он такой же семнадцатилетний подросток, нуждающийся в любви, ласке, понимании и заботе, как и все ее одноклассники. Пусть он и не признавал этого.

Но Йенни все же нашла способ поддерживать его не только своим молчаливым участием, но и реальными действиями. Со дня их первого разговора о новой работе Йенни взвалила на свои отнюдь не хрупкие плечи его домашние контрольные, сочинения и доклады. Она помогала ему готовиться к тестам, делилась с ним своими аккуратными, написанными от руки конспектами. Акселя такая забота трогала, и он не представлял, как отблагодарить ее за все. Но сколько бы Аксель ни спрашивал, Йенни лишь пожимала плечами и говорила, что ей ничего от него не нужно.

Аксель тогда впервые задумался о том, что он всегда будет нуждаться в ней намного больше, чем она в нем.

Последний день учебы выпал на вторник. Несмотря на то что всю неделю до этого дожди шли непрерывно, словно где-то на небе прорвало дамбу, солнце наконец выплыло из-за туч, объяло хмурый город своим ярким ликующим светом.

Радостные гимназисты наводнили город и, рассевшись на верандах кафе со слегка подтаявшим мороженым, гуляя по узким переулочкам или отдыхая на пляже, бурно обсуждали планы на каникулы.

Но у Йенни с Акселем планы были иными. Последний месяц по вторникам и воскресеньям, когда Аксель не работал, Йенни приходила к нему домой, чтобы помочь с уборкой. Для обоих это было скорее веселое времяпрепровождение, нежели труд: ребята включали музыку и попутно болтали. А после уборки садились в гостиной и до победного конца играли в «Пентаго» или в «Монополию», читали вслух книги на английском или смотрели кино.

В тот день ребята начали наводить чистоту со спальни Флер, старшей сестры Акселя. Так как Аксель всегда выполнял бо́льшую часть работы, то Йенни оставалось только протирать пыль и переключать музыку, без которой не обходилась ни одна уборка.

Комнату Флер Йенни обожала: мебель цвета горького шоколада красиво контрастировала со светло-серыми стенами, а с декоративного карниза ниспадал бирюзовый каскад бархатных штор. Такого же цвета было и покрывало на широкой двухместной постели.

В отличие от своего брата, Флер не любила развешивать постеры, поэтому только плакат с молодым Дэвидом Бекхэмом одиноко красовался над постелью. На прикроватной тумбе стояло несколько деревянных рамок с фотографиями. Одно из трех фото Йенни могла бы разглядывать часами. На этом снимке маленькие Робби и Флер сидели в светлой гостиной, на бежевом кожаном диване, а между ними пристроился годовалый Аксель. Робби придерживал малыша обеими руками, а Флер слегка нагнулась, целуя кроху в нежную розовую щеку. Аксель, раскрыв рот, смотрел в объектив большими лазурными глазами, а его пухлые ручки сжимали подол юбки сестры. От одного взгляда на эту фотографию по телу Йенни разливалось тепло, какое ощущаешь, обнимая любимого человека.

В этот раз Йенни, как всегда, остановилась у тумбы, неторопливо протирая фоторамки, чтобы дольше порассматривать снимки.

Вдруг медленная композиция The Beatles закончилась, и следом за ней грянула песня Люкке Ли[33].

– Йенни, что этот ужас делает в твоем плейлисте? Выключи эту попсу, ради всего святого! – взмолился Аксель.

– Хей, ты чего?! Это очень милая песня!

Йенни насупилась, воззрилась недовольно на Акселя.

– Ладно, я сам переключу, – сказал он и, оставив швабру на полу, направился к колонке, что стояла на письменном столе.

– Нет! Не смей!

Йенни со скоростью, о которой Барри Аллену[34] оставалось лишь грезить, метнулась к столу, уселась поудобнее и спрятала разрывавшуюся колонку за спину.

– Не будь таким вредным!

Аксель приблизился к Йенни вплотную, попробовал протянуть руки к колонке, но Йенни, хихикая, крепко вцепилась в нее, не желая вытаскивать из-за спины.

Аксель отпрянул от Йенни и застыл на несколько мгновений, мечась растерянным взглядом по ее лицу. В памяти яркой вспышкой пронеслось воспоминание о дне, когда он впервые пригласил Йенни к себе домой каких-то пару месяцев назад. В тот вечер она, зайдя в его комнату, точно так же уселась на рабочий стол. Аксель стоял рядом, боясь даже прикоснуться к ней. Тогда Йенни казалась ему такой чужой, далекой и незнакомой. Он не знал, как к ней подступиться, как перепрыгнуть ту бездну отчуждения, что зияла между ними.

Сейчас Аксель смотрел на Йенни и осознавал с удивительной ясностью, что у него не было никого ближе, роднее, чем она. Он решительно не понимал, как раньше жил без нее.

Тем временем руки Йенни взлетели Акселю на плечи. Мягкая улыбка осветила ее лицо.

– Сейчас будет припев, – произнесла она и уже спустя десять секунд принялась подпевать. Йенни раскачивалась из стороны в сторону в такт музыке, не сводя при этом смеющихся мечтательных глаз с Акселя.

Он опустил руки Йенни на талию, улыбнулся.

– Обожаю, когда ты так улыбаешься, – полушепотом произнесла она, когда закончился припев. Трогательная нежность в глазах Йенни распускалась, подобно застенчивым цветам сакуры в январскую пору.

– И как же я сейчас улыбаюсь?

– Искренне.

– Если ты не заметила, то рядом с тобой я всегда улыбаюсь искренне.

– Ничего подобного, – возразила она и склонила задумчиво голову набок. – Ты часто улыбаешься мне лишь для того, чтобы не показывать, как тебе на самом деле грустно.

– Клевета и провокация, – прошептал Аксель и подался вперед, увлекая Йенни в поцелуй. Она обняла его за шею, прикрыла глаза.

Из колонки доносились меланхоличные звуки фортепиано и мягкий мелодичный голос, вторящий, словно молитву, заветное:

– Аксель… – выдохнула вдруг Йенни. Ее встревоженный голос сорвался на горячий шепот. – Погоди.

– Что? – спросил Аксель безучастно, плавно касаясь полуоткрытыми губами кожи у Йенни за ухом. Его пальцы поглаживали ее пылающую щеку.

– Кто-то стучится. Слышишь?

– Нет.

Йенни на ощупь выключила колонку и замерла, настороженно глядя перед собой.

Теперь и Аксель услышал отчетливый стук в дверь.

– Ты кого-то ждешь? – поинтересовалась Йенни, когда Аксель неохотно отпрянул от нее.

– Нет, каже… Черт! – воскликнул Аксель, театрально стукнув себя ладонью по лбу. – Я совсем забыл. Сегодня должен был Лукас приехать. Это, наверное, он.

– А что за Лукас?

– Он парень… точнее, был парнем Робби. Они встречались четыре года до тех пор… пока Робби не стало. Считай, он уже полноценный член семьи. Идем, я вас познакомлю.

Аксель взял Йенни за руку, сплетая свои пальцы с ее, и поспешил выйти в коридор.

Когда дверь отворилась, Йенни увидела рослого широкоплечего парня лет двадцати пяти. Первое, на что она обратила внимание, – это слегка стеснительная улыбка, обнажающая белоснежные, немного выступающие вперед зубы и глубокие карие глаза. Парень с нескрываемым любопытством смотрел на раскрасневшуюся Йенни, а затем перевел взгляд на растрепанного Акселя.

Лукас с трудом сдерживал так и рвущийся наружу неловкий смешок.

– Привет! Как же я рад тебя видеть! – сказал он, сдавив Акселя в удушающе-крепких объятиях. По акценту Йенни поняла, что он был не из Сконе и, скорее всего, вообще не из Швеции.

– Давай я вас познакомлю? – предложил уже на английском Аксель, отойдя от Лукаса на шаг. – Йенни, это Лукас. Лукас, кстати, из Ирландии. Поэтому ему проще общаться на английском. А это Йенни, моя девушка.

– Да, я так и понял, – изогнув губы в добродушно-хитрой улыбке, произнес гость. – Очень приятно познакомиться.

– И мне! – Йенни широко улыбнулась, протянула Лукасу руку. Он осторожно, словно боясь сделать больно, сжал ее в своей ладони и тут же выпустил.

– Разувайся и проходи. Я сейчас сварю кофе.

– И вообще-то я нормально говорю на шведском, но я, хоть убей, не понимаю ваш диалект, – продолжил Лукас, перейдя на шведский.

– Да не парься, его полстраны не понимает, – отмахнулась Йенни. – Кто-то даже по приколу сказал в Твиттере: Skånska inte Svenska[36]. Нам не сложно на английский перейти.

– Не, ну а это уже звучит по-мудачески! – воскликнул Лукас. – Прям гребаная дискриминация.

Он плотно прикрыл за собой дверь и, сняв кроссовки, последовал на кухню за Акселем с Йенни.

Аксель пригласил всех за стол, а сам принялся варить кофе и рыскать по кухонным шкафам в поисках миндального печенья.

Пока Аксель с Лукасом разговаривали, Йенни молча сидела за столом, исподлобья поглядывая на нового знакомого. Так как гость сидел к ней вполоборота, даже почти что боком, она могла разглядеть его красивый профиль: безукоризненно прямой нос плавно переходил в лоб, выразительный, гладкий подборок украшала крохотная ямочка. Его большие, глубоко посаженные глаза светились искренней радостью.

– А давно вы вместе? – спросил Лукас полушепотом, обратившись к Йенни. Он повернулся к ней и подпер подбородок рукой.

– Нет… Меньше месяца.

Йенни неловко улыбнулась, пожимая плечами.

– Что ж, ясно. Просто влюбленный Аксель – это что-то новенькое.

Лукас многозначительно вскинул брови и улыбнулся, кивнув в его сторону.

– Я, если что, все слышу, – как бы между прочим заметил Аксель.

Спустя несколько минут он подошел к столу, в руках у него дымились две чашки с кофе.

– Ты садись. Твой кофе и печенье я принесу сама, – предложила Йенни, когда Аксель беззвучно опустил перед ней белую фарфоровую чашечку, на которой был изображен бледно-голубой ирис. Йенни провела рукой по его плечу и улыбнулась. Он сел на соседний стул.

Только когда все наконец собрались за столом, Лукас заговорил:

– Ну… А теперь можно рассказать, зачем я, собственно, явился сюда. – Он положил руки на поверхность стола, вздохнул. – В общем, в этом сезоне и в следующем мы ставим «Жизель», и меня взяли на роль принца Альберта. Это первый раз, когда мне досталась главная мужская партия. И я подумал, что неплохо было бы пригласить вас, Кристин, Флер, если она в Швеции сейчас… – Он запнулся на мгновение. – Правда, у меня только три билета, но это ничего. Еще один билет достать будет легче легкого.

– Я все равно не думаю, что мама или Флер смогут пойти. Так что… – Аксель пожал плечами и сделал маленький глоток кофе.

– Так ты танцор! – воскликнула Йенни. Лицо ее вмиг преобразилось: его озарила улыбка и глаза засияли ярко, словно лунный свет отразился в водной глади озера. – Ого, «Жизель» – это очень здорово! Поздравляю! Когда я была поменьше, я мечтала танцевать партию Жизель. А где ты выступаешь?

– Спасибо. – Лукас смущенно улыбнулся, потупив взгляд. – В Стокгольмском королевском балете. А ты… ты что, занималась балетом?

– Да, до двенадцати лет, – коротко ответила Йенни, и улыбка ее вдруг померкла, как последние солнечные лучи, укрытые кобальтовой дланью сумерек.

– И почему бросила?

– Были причины. Но я не хочу говорить об этом. Это скучная и о-о-очень банальная история. – Йенни вновь улыбнулась. – Наверное, это очень волнительно. Главная мужская партия ведь не только огромная честь и признание таланта, но еще и такая ответственность! Не представляю, как ты чувствуешь себя.

– Да, очень волнительно… Робби всегда говорил, что я стану премьером. Он так в меня верил, как я иной раз не верил сам в себя. – Лукас печально усмехнулся и облизнул нижнюю губу. – Помню, он сказал, что, когда я получу свою первую главную партию, он купит билет в партере, в самых первых рядах, чтобы во время выступления мы могли видеть друг друга. Он обещал сидеть до конца «на этом чертовом балете» – Робби считал балет скукой невыносимой. Говорил, что обязательно будет рядом. И я думал, если он окажется рядом, там, в зале, посмотрит на меня своими огромными сияющими глазами, я забуду о волнении.

– Да, это похоже на Робби, – сказал Аксель.

Лукас крепко сжал зубы и, сделав глубокий вдох, натянуто улыбнулся. Мгновением позже он почувствовал прохладное прикосновение к своей руке. Это была Йенни. Она встретилась взглядом с Лукасом, и он замер, смотря в е глаза и читая в лице ее столько искреннего сострадания, столько боли. Своей боли.

Как ни странно, но Лукас не испытывал привычного чувства отвращения, которое просыпалось в нем всякий раз, когда люди с печальными минами подходили к нему и приободряюще хлопали по плечу, считая своей святой обязанностью пожалеть его или выразить показное сочувствие. Эта жалость казалась ему унизительной. Именно такое фальшивое сострадание, пустое желание оградить себя от страданий других людей Цвейг назвал «нетерпением сердца». Сострадание Йенни было глубже и честнее. Оно влекло за собой настоящее страдание, истинное и решительное стремление разделить боль с другим человеком.

– Представляешь, как бы он гордился тобой? – робким, точно апрельская капель, шепотом спросила Йенни. – Ведь это «Жизель»! И ты будешь танцевать главную партию… Это так здорово. Это просто предел мечтаний! И ты тоже должен собой гордиться, наслаждаться каждой чертовой секундой.

Йенни опустила вторую руку на крепкое мускулистое плечо танцовщика и наклонила голову влево, чтобы видеть его прояснившееся лицо.

Лукас пару раз кивнул, улыбнулся.

– Да, он бы безумно гордился…

Аксель наблюдал за этой сценой безмолвно. Его задумчивый взор был прикован к Йенни, к ее белоснежным ладоням, ласково поглаживающим Лукаса по смуглой оливковой коже. Став случайно свидетелем происходящего, невозможно было бы даже предположить, что эти люди знакомы чуть больше двадцати минут. Казалось, они дружат уже не первый год.

Очевидно, Аксель оказался не единственным, кто находил в Йенни успокоение. Эта тяга заглушать боль других людей, глубинная нужда заполнять светом их напуганные, искалеченные сердца, наверное, была основной чертой ее характера.

Акселя поражало то, как эта открытая, восприимчивая к чужой печали душа храбро раскрывает свои объятия людям, зная, что их проблемы, бесконечные драмы и слезы навсегда останутся с ней, будут тлеть глубоко внутри, заражать ее своими страхами. Ведь чужие горести она подпускала слишком близко к собственному сердцу. И как раз таки это «слишком» заставляло Акселя смотреть на Йенни с нескрываемым восхищением, чувствуя тем не менее, как все внутри сжимается, трепещет от щемящей тревоги за нее.

А для него… для него Йенни была как любимая мелодия, которую ты слушаешь на повторе во времена холодного, безбрежного отчаяния. Почти у каждого есть такая песня, которая помогает пережить самые страшные, самые длинные ночи. Возможно, она не исцелит тебя и не разрешит все трудности, но в конечном итоге тебе станет легче. И боль потихоньку выпустит твое сердце из своих когтистых пальцев, а кровоточащие порезы совсем скоро затянутся.

До уборки дело так и не дошло. Допив кофе, ребята перебрались в гостиную и решили поиграть в «Монополию». Между своими ходами Лукас и Йенни говорили о балете. Они со светлой грустью вспоминали, как родители привели их в танцевальную студию, как в них проснулась любовь к танцу.

Лукас рассказывал о казусах, происходивших как на репетициях, так и за кулисами, непосредственно во время выступлений. Некоторые истории вызывали не просто улыбку, а громкий, заливистый смех.

Домой Лукас засобирался спустя два часа. В «Монополию» они так и не доиграли, но остаться он не смог – спешил на последний поезд до Стокгольма. Ребята прошли в прихожую, чтобы проводить гостя хотя бы до двери.

Обувшись, Лукас обнялся с Акселем, вручил ему билеты на выступление, а затем сгреб в охапку и Йенни.

– Я очень рад, что у него есть такой человек, как ты, Йенни. Ты даже представить себе не можешь, как нужна ему сейчас, – прошептал Лукас ей в волосы.

– Ты меня переоцениваешь.

Лукас отстранился от нее, покачал медленно головой. Еще раз попрощавшись с ребятами, он вышел из дому.

Не успела дверь за спиной Лукаса захлопнуться, как Аксель подошел к Йенни, крепко обнял ее со спины, целуя в щеку.

– И о чем вы там шептались? – спросил он, шутливо понизив голос.

– Лукас попросил рассказать тебе либретто «Жизели». Иначе на балете ты помрешь со скуки!

– Для начала можно рассказать, что такое либретто, – неловко рассмеялся Аксель, выпуская Йенни из объятий.

Они направились в гостиную.

– Ну это литературная основа оперы, балета или мюзикла. Что-то типа краткого содержания.

– Чувствую себя полным и беспросветным тупицей рядом с тобой, – признался Аксель и плюхнулся на диван.

– Ой, вот только не говори чепухи! – возмутилась Йенни, пристроившись рядом с Акселем. Она опустила голову ему на плечо и, немного помолчав, добавила: – Вот как я должна себя в таком случае чувствовать, когда смотрю на то, как ты готовишь? Апогей моих кулинарных достижений – это сварить яйца и намазать сверху Kalles[37]. Или сварить макароны и залить их покупным соусом. А ты такие шедевры готовишь! Это я еще молчу про твой талант к рисованию. И про то, как хорошо ты играешь на гитаре!

Аксель лишь усмехнулся, легонько прижался губами к макушке Йенни, поглаживая пальцами ее руку. В комнате было очень тепло. На улице уже сгущались сине-сиреневые сумерки, а из полуоткрытого окна в гостиную проникал душистый вечерний воздух. Он нес с собой восхитительный соленый запах моря.

– Аксель… Можешь рассказать что-нибудь о Робби? Каким он был? – тихо проговорила Йенни. Взгляд ее замер на фотографии Роберта, что стояла, отполированная до блеска, на полке у телевизора.

Аксель тяжело вздохнул, нахмурившись.

– Но если ты не хочешь, то, конечно, не надо, – торопливо вставила Йенни.

– Да нет, почему же? Просто не знаю даже, что можно сказать. Слишком много всего я могу говорить о нем сейчас. Хотя должен был все эти слова сказать ему, когда он был жив.

На некоторое время в комнате повисло пасмурное молчание. Аксель чувствовал, как бьется сердце Йенни, как вздымается и опадает ее нежная лилейная грудь. Ее теплое дыхание щекотало кожу.

– Знаешь, он был очень похож на тебя. Думаю, если бы вы познакомились, он был бы от тебя без ума. – Аксель ласково улыбнулся, а затем продолжил: – Робби… когда ты с ним разговариваешь, как бы плохо ты ни чувствовал себя, то возникает такое ощущение, будто тебя закутали в любимый плед, посадили перед камином, а в руки вложили большую кружку с дымящимся горячим шоколадом. Он удивительно тонко умел чувствовать людей и понимал, в чем в данную секунду они нуждаются больше всего. Ты же понимаешь, о чем я.

– Да, понимаю, – тихо ответила Йенни. – Это замечательное качество.

Ребята снова умолкли. Шум сменявших друг друга мыслей не позволял им услышать оглушающий звон тишины, опустившейся на комнату.

Спустя некоторое время Аксель заговорил:

– Ты поедешь со мной на Мидсоммар[38] в Хеслехольм?

Он выпустил Йенни из объятий и лег на спину. Голова его мягко опустилась Йенни на колени. Аксель смотрел на нее снизу вверх, широко улыбаясь. От этой улыбки сердце в груди Йенни клокотало, сжималось. Когда он улыбался, ей хотелось, чтобы весь мир обернулся его зеркалом. Ведь на лице Акселя проступало редкое, но столь прекрасное в своем беззаботном очаровании ребяческое выражение. И даже казалось, что на какое-то мгновение страдания, которые он носил в себе, испарялись, точно утренняя роса с цветов.

– Ну я даже не знаю… – Йенни провела рукой по густым волосам Акселя, а затем принялась накручивать песочно-золотые пряди на палец. – А зачем именно в Хеслехольм?

– Там живут мои бабушка с дедушкой. Мы всегда ездим к ним на Мидсоммар и Рождество. Еще там будет Флер – она через неделю как раз вернется из Австралии. И с мамой моей ты нормально познакомишься. Соглашайся, ну пожа-а-алуйста.

Аксель взял тонкую ладонь Йенни в свою и, поднеся ее губам, стал покрывать короткими поцелуями: сначала тыльную сторону, затем плавно спустился к запястью. В перерывах между быстрыми поцелуями он непрестанно повторял «пожалуйста». Йенни рассмеялась, покраснела от смущения.

– Ты решил меня со всей своей семьей перезнакомить? Ты хоть представляешь, как это волнительно?

– Ой, о чем ты говоришь?! Мои бабушка с дедушкой самые милые люди на свете. И вообще, представь, как они обрадуются, когда увидят, с какой потрясающей девушкой я встречаюсь? Вот Флер вообще по барабану, а мама… Ну, ей как бы тоже плевать. Единственное, вечер может оказаться реально неловким для меня, так как бабушка обожает рассказывать какие-нибудь нелепые истории из моего детства. Какой же это стыд…

– Ну так это другой разговор! – воскликнула Йенни. – Что может быть прекраснее и умилительнее, чем смущающийся Аксель?

– Например, смущающаяся Йенни, – передразнил ее Аксель, улыбнувшись. Он прижал руку Йенни к груди и умиротворенно прикрыл глаза.

В день Мидсоммара, в девятом часу утра, Йенни, позавтракав и собрав все вещи, стояла на крыльце дома, ждала, когда Кристин с Акселем за ней заедут.

Погода была прекрасная: солнце, точно большая жемчужина, катилось по опаловому небу, дул легкий ветер, и вдоль почти безлюдных улочек Истада разносился густой медовый запах цветущих лип.

Исабель не слишком охотно отпустила Йенни отмечать Мидсоммар с Акселем. Она настаивала сначала на том, что это семейный праздник, что отмечать его следует со своей семьей. Но спустя неделю уговоров все же сдалась и позволила дочери решать самой. Но вместе с Йенни для семьи Андерссонов пропал и сам смысл празднования – ни Марк, ни Исабель не стали бы тратить силы и время ни на аренду коттеджа на одном из островов архипелага, ни на дорогу, ни даже на приготовление праздничного ужина, если они в конечном итоге оставались вдвоем. В то утро, оставляя позади тихий, еще спящий дом, Йенни ощущала, как грудь ей стягивало чувство вины – за неспетые с родителями Мидсоммарские песни, за несплетенные с мамой венки.

Едва завидев серебристый седан «Вольво» в начале улицы, Йенни торопливо сбежала вниз по ступенькам. Когда машина плавно остановилась, она открыла заднюю дверь.

– Привет! С праздником! – сказал Аксель, протягивая Йенни руку, чтобы ей было удобнее забраться в автомобиль. – Ты просто… восхитительно выглядишь.

Он восторженно улыбался, и его светящиеся от радости глаза смущенно скользили вдоль рук, бедер и талии Йенни.

В тот день на ней было простое белое платье с тонкими перекрещивающимися на спине бретельками. Сверху она накинула кардиган того же цвета.

– Привет. И тебя с праздником. – Йенни села рядом с Акселем, захлопнула за собой дверцу. Он поцеловал ее в щеку. – Ты тоже замечательно выглядишь сегодня. Мы как сговорились, оба в белом. – Йенни положила голову Акселю на плечо, а затем уже более серьезным тоном обратилась к его матери: – Здравствуй, Кристин. С праздником тебя!

– Привет. Спасибо, – проговорила Кристин дружелюбно, заводя машину. – Как у тебя дела? Как проходят каникулы?

– Все хорошо, спасибо. – Йенни внимательно смотрела на мать Акселя, и отчего-то ей становилось тревожно и грустно. Она видела перед собой как будто не женщину вовсе, а живой памятник потерям, монумент скорби. Ее горе тянулось за ней шлейфом, бросалось в глаза раньше красивой улыбки, веснушек, аккуратных черт лица.

В зеркале заднего вида Йенни могла разглядеть немного. Она лишь заметила, что глаза у Кристин были красными и влажными – будто она недавно плакала. Но вскоре Кристин спрятала взгляд за стеклами солнцезащитных очков. Ее жидкие волосы с просветами седины были собраны в низкий хвостик, а по худым плечам, словно бледно-оранжевые капли, рассыпались многочисленные веснушки.

Аксель взял Йенни за руку, уголки его губ приподнялись.

– Я так рад, что ты с нами, – сказал он.

Йенни провела пальцем по тыльной стороне ладони Акселя и тепло улыбнулась.

– И я рада.

– Это ты рада, потому что даже не представляешь, какую грандиозную Мидсоммар-вечеринку мы пропустим, – усмехнулся Аксель. – Оскар – мастер устраивать такие штуки. Там точно будет нереально весело.

Йенни безразлично пожала плечами:

– Подумаешь, вечеринка. Нам сегодня будет куда веселее.

Бабушка и дедушка Акселя жили не в самом Хеслехольме, а в крохотной деревушке в получасе езды от него. Дом родителей Кристин находился рядом с небольшим озером. Это был милый коттедж из красного кирпича с уютной застекленной верандой, окруженный живой изгородью. Кристин припарковалась недалеко от входа, рядом с серым «Рено».

В дороге Аксель уснул у Йенни на плече, и, когда автомобиль остановился, она поспешила разбудить его.

– Аксель, просыпайся. Мы приехали, – полушепотом сказала Йенни, с материнской нежностью проведя рукой по его волосам.

У Акселя меж бровей пролегла складка, а затем он разлепил глаза, захлопал часто длинными ресницами.

– Как-то быстро в этот раз, – просипел Аксель, убирая голову с плеча Йенни.

Совсем еще теплый ото сна, он мягко улыбнулся. Йенни с умилением смотрела на него, и сладкая, странно-уютная боль разливалась у нее в груди, разрасталась внутри пышным розовым садом.

Скоро все трое вышли из машины. Аксель тащил сумки со своими вещами и вещами Кристин. Йенни несла свой полупустой рюкзак, спустив одну лямку с плеча.

Не успели они дойти до крыльца, как дверь распахнулась, и из дома выбежала Флер. Ее ярко-желтый сарафан в цветочек развевался на ветру; платиновые, выгоревшие под беспощадным австралийским солнцем локоны забавными пружинками подпрыгивали над плечами. Флер широко улыбалась, несясь навстречу семье, с которой не виделась полгода.

– Аксель! – воскликнула она, с разбегу заключив брата в объятия. – Я так по тебе соскучилась!

Флер положила голову ему на плечо, прижалась как можно теснее к его груди. Аксель опустил сумки на землю, чтобы обнять сестру в ответ. Оба рассмеялись, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Я тоже скучал, Флер, – признался Аксель, прежде чем отстраниться.

Флер сделала крохотный шажок назад и взяла лицо Акселя в свои сухие горячие ладони. На солнце ее серо-голубые глаза с зелеными прожилками казались необычайно яркими. Она несколько секунд внимательно глядела на Акселя, прежде чем подойти к Кристин и стиснуть ее в долгих объятиях. Йенни отметила про себя, что Флер была похожа на женскую версию Акселя, только с более мягкими чертами лица.

Вскоре из-за двери показались Аксель-старший и Берит, родители Кристин.

– Флер, ты бы хоть дала им в дом войти, – прощебетала Би́би, но, переведя взгляд на внука, воскликнула: – Аксель, мальчик мой! Иди же сюда скорей! Я так соскучилась!

– Привет, бабуль, – ответил Аксель, тепло улыбаясь бабушке. Взбежав по ступенькам на крыльцо, он наклонился и бережно обнял Биби, которая едва доставала ему до плеча. От нее пахло жареным миндалем, легкими нотками жасмина. – С праздником тебя.

Старушка расцеловала внука в обе щеки, а затем Аксель наконец обнялся с дедом.

Йенни топталась на месте, робея от неловкости. Она молча созерцала трогательные семейные объятия, кусала нервно губы и не знала, что ей делать, куда податься. Вдруг Биби взглянула на гостью добрыми глазами и, улыбнувшись, приветливо сказала:

– А ты, должно быть, Йеннифер? Я Берит, но ты называй меня Биби. Очень приятно с тобой познакомиться!

Йенни смущенно улыбнулась и обнялась с бабушкой Акселя.

– И мне тоже безумно приятно познакомиться. Только… Я просто Йенни. Это мое полное имя.

– Что ж, хорошо, Йенни. – Биби отодвинулась и взглянула на своего мужа. – А это Аксель-старший. Кристин всегда говорила, что если у нее родится сын, она назовет его в честь отца. Только с Роб… – Бабушка осеклась на полуслове, виновато отвела взгляд в сторону.

– Привет, Йенни. Очень рад с тобой познакомиться, – пробасил Аксель-старший, прерывая затянувшееся молчание.

Для Йенни вереница неловких объятий закончилась на Флер. Та сдавила Йенни в порывистых объятиях, улыбаясь самым милым образом, и почти сразу же отстранилась.

Потом семья наконец перебралась в дом. Всей толпой они вошли в просторную гостиную, полную солнечного света. В центре комнаты стоял низенький журнальный столик цвета слоновой кости, на котором лежала раскрытая записная книжка. Рядом с ним находились кремовый плюшевый диван и большое глубокое кресло. В противоположную стену был встроен камин. Пейзажи в белых рамках украшали бледно-лаймовые стены.

Берит, усевшись на подлокотник кресла, сказала:

– Если вы проголодались, то возьмите что-нибудь легкое перекусить. Потом пойдем все на задний двор и будем готовить праздничный обед, хорошо? А после обеда можете сходить искупаться на озеро или пойти к Майскому шесту[39] потанцевать и поиграть с остальными.

– Тогда я отнесу наверх наши вещи и спущусь помочь с готовкой, – произнес Аксель, забирая рюкзак у Йенни из рук.

Чуть позже, как и планировалось, все собрались на улице готовить обед. Йенни с Флер уселись чистить картофель, оба Акселя готовили ребрышки и лосося барбекю, а Биби с Кристин возились с клубничным тортом.

Йенни торопливо срезала тонкую кожуру с вымытых клубней, время от времени поглядывая на стоявшего к ней боком Акселя. Он говорил что-то с серьезным видом, переворачивал мясо.

– М-м-м-м… Как ты на него смотришь… – мечтательно протянула Флер, кладя очередную картофелину в кастрюлю – та выскользнула из крахмальной ладони, со всплеском упала на переливающееся дно. На поверхности воды заиграли солнечные блики.

Йенни смущенно потупила взор, поджимая губы. На ее щеках выступил румянец.

– А как я на него смотрю? – робко спросила она, подняв взор на Флер. Та широко улыбалась, довольная эффектом, который произвели на Йенни ее слова.

– Такими… – Она закусила губу, словно пыталась подобрать предельно точную формулировку. – Такими чистыми-чистыми влюбленными-влюбленными глазами. Умереть не жалко за то, чтобы на тебя так смотрели, – ответила Флер, переведя взгляд на брата. Помолчав немного, она добавила: – А кажется, я только вчера таскала этого пятилетнего карапуза на ручках, прятала от него шоколад и собирала с ним пожарную станцию «Лего». – Она вздохнула, и ее бледные губы дрогнули в печальной улыбке. – А сегодня он уже такой взрослый, такой самостоятельный, такой красивый. Прям златокудрый Адонис[40]…

Аксель, словно почувствовав прикованные к себе взгляды, обернулся, показывая на пальцах, что через двадцать минут мясо будет готово.

– А самое главное – он смотрит на тебя точно так же, как и ты на него.

Обед проходил на веранде. Стол ломился от селедки, приготовленной в разных маринадах, картошки, мяса, клубники, шнапса и чуть менее крепкого пунша с ягодами и апельсинами. Каждое блюдо было украшено множеством миниатюрных шведских флажков. Как и полагается на праздниках, все непрестанно разговаривали и хохотали, только вместо тостов звучали традиционные Мидсоммарские песни.

Йенни то и дело вскакивала из-за стола, чтобы сделать очередное фото или записать на видео, как члены семейства дружно поют, держась за руки, и счастливо улыбаются. Аксель в шутку называл ее «застольный папарацци» и постоянно пытался вернуть Йенни на место. В конце концов, он просто схватил ее за талию и усадил к себе на колени. Как бы она ни упиралась и ни изворачивалась, но высвободиться из кольца его крепких объятий так и не сумела, поэтому остаток обеда снимала все, не вставая из-за стола, ловя на себе умиленные и веселые взгляды всей семьи.

После трапезы Биби вынесла на улицу свой старый аккордеон и из-под пальцев ее полились народные песни. То ли дело было в волшебном действии шнапса, то ли в праздничном настроении, но Аксель-старший кинулся в пляс, взяв под руку отнекивающуюся Йенни. Но вскоре и та отбросила в сторону сковывающую ее доселе неловкость и принялась водить хоровод, утянув за собой Флер с Акселем.

Лишь Кристин, склонив голову набок, сидела под раскидистой яблоней и смотрела перед собой тоскливым взглядом. В ее холодной руке сверкала рюмка со шнапсом.

Аксель, с усилием вырвавшийся из хоровода, протянул матери свою теплую широкую ладонь, приглашая ее на танец. Он тяжело дышал, на щеках выступил румянец, а волосы, собранные в хвостик на затылке, снова упали ему на лицо. Аксель умоляюще смотрел Кристин в глаза, неуверенно улыбался. Под одобрительные возгласы остальных членов семьи, она неторопливо поднялась на ноги и, опустив ладони на крепкие плечи сына, прижалась головой к его часто вздымающейся груди. Аксель заботливо обвил талию Кристин руками, обнимая ее с робкой, но такой искренней сыновьей любовью.

Йенни с восторженной улыбкой глядела на Акселя, снимая все происходящее на камеру. Флер ненадолго прервала свой рассказ о налоговой системе в Австралии, растроганно покачала головой, смотря на брата. Аксель-старший, устав от танцев, сел на скамью рядом с женой, обнял крепко за плечи.

Когда Аксель видел Йенни в окружении своей семьи, у него возникало странное чувство, будто она всегда находилась среди них, будто не прошло ни одного Мидсоммара в его жизни без нее. И в то же самое время его наполняла оглушительная, бездонная радость – какая распирает грудь, когда что-то долгожданное происходит впервые, – оттого, что Йенни была здесь: улыбалась, танцевала, шепталась о чем-то с его сестрой… Он невольно задумался о том, что хотел бы, чтобы каждый Мидсоммар проходил именно так.

На озеро ребята попали только к трем часам. Ибо сразу после танцев Биби взялась проводить спортивные игры, поделив участников на две команды. По разнообразию конкурсов было видно – Берит подготовилась основательно. И, видимо, рассчитывала на то, что на следующий день после этих игр никто не сможет подняться с постели. В особенности ее муж, который выдохся на первом же состязании, пытаясь обогнать внука в беге в мешках.

Озеро находилось всего в пятнадцати минутах ходьбы от дома. По дороге Йенни нарвала ярких фиолетово-красных люпинов, нежных колокольчиков, небесно-синих васильков, белоснежных астр и розовых дицентр, напоминающих по форме разбитые сердца. Половину цветов она несла сама, а другую половину доверила Акселю.

Ребята прошли вдоль пляжа, уселись на дощатый пирс. Йенни разложила цветочное великолепие подле себя, и Аксель, усевшись рядом, наблюдал безмолвно за тем, как она плетет венки.

Кругом не было ни души. Нетоптанный оранжево-желтый песок сверкал под яркими июньскими солнечными лучами, из-за безмятежного дыхания ветра водная гладь покрылась мертвой зыбью, в которой отражалась кружевная пена облаков. С трех сторон над озером возвышались черно-зеленые стены деревьев.

– Так, этот венок твой, – произнесла Йенни спустя десять минут, потуже затягивая последние узелки из длинных прочных стебельков. – Теперь можно примерять.

Аксель немного нагнулся, чтобы Йенни могла без труда закрепить объемную конструкцию у него на голове.

– Красота! – Йенни осторожно убрала челку с глаз Акселя, и губы ее непроизвольно расползлись в улыбке. Белые, розовые, голубые и желтые цветы в обрамлении сочной зелени, точно корона лесного принца, красовались в расплавленном золоте его волос.

– Спасибо, – ответил Аксель, поправляя венок.

– Да не за что. Знаешь, тебе очень даже идет.

Затем она начала плести точно такой же венок и для себя.

– Аксель… У тебя же вроде нет никаких планов на лето? – спросила Йенни, вплетая астры в композицию. – И я тут подумала… Может, съездим в Италию вдвоем? Ты ведь никогда там не был. Я бы показала тебе Рим, Болонью или Флоренцию. Или, если хочешь, можно съездить на какой-нибудь остров. На Искью там или на Капри. Как ты смотришь на это?

– Я бы с радостью. Но я не смогу. Во-первых, я не знаю, когда у меня отпуск, да и с деньгами у нас сейчас не все так безоблачно. А во-вторых, отпуск начался у мамы, и теперь у меня есть возможность проводить с ней больше времени. Нужно будет чем-то ее занять, чтобы она не сидела в одиночестве и не взялась снова пить так, как прошлым летом, или не связалась с каким-нибудь ублюдком, который распускает руки. Я просто… нужен ей сейчас. – Аксель опустил взгляд на охапку цветов и вздохнул. Йенни притронулась ладонью к его плечу. – Прости.

– Боже, да за что ты извиняешься? – Йенни отложила венок в сторону, прижалась к Акселю нежно. – Это же было просто предложение. Мы и здесь найдем, чем заняться. Более того, у нас будет самое шикарное лето. И для этого необязательно нужно ехать в Италию, так ведь?

– Да, наверное, – сказал Аксель, пожимая виновато плечами.

– Не «наверное», а именно так и есть. Что может быть лучше, чем провести эти полтора месяца с тобой? И мне, если честно, вообще плевать где.

Лицо Йенни озарила широкая солнечная улыбка, тень которой проскользнула в ее широко распахнутых васильковых глазах.

– Ты просто чудо, – сказал Аксель и поцеловал Йенни в лоб.

Еще минут пять ребята сидели молча, прислушиваясь к звукам природы: то к пению птиц, то к шелесту листьев. Вскоре до озера стали доноситься человеческие голоса и музыка.

Закончив свой венок, Йенни осторожно водрузила его на голову. Аксель помог закрепить его, а затем взял ее лицо в свои ладони, долго не отводил от него ясного проникновенного взгляда. Его теплые руки теперь пахли горьковатой сладостью цветов.

– Ты как будто сошла со страниц сказки про Блуммелину[41].

– Я никогда не слышала этой сказки, – задумчиво проговорила Йенни.

– Серьезно? Никогда?! – удивленно спросил Аксель. – Это была любимая сказка Флер, поэтому я до сих пор ее наизусть помню. Если коротко, то там рассказывается про девочку с цветущими волосами. Причем волосы у нее цвели в прямом смысле. Еще у нее были золотые руки: какой бы цветок Малин не посадила в оранжерее отца, он обязательно потом расцветал. И, конечно же, у нее было очень доброе, бесстрашное сердце.

Йенни засмеялась, качая головой:

– Ну «золотые руки» – это точно не про меня. Я, скорее, Халк, который все крушит. Уж тебе точно не нужно рассказывать про мою неуклюжесть! Ты и сам все видел.

– Не преувеличивай. Все не настолько плохо.

Аксель расхохотался и, аккуратно сняв венок с головы, лег на спину. Йенни последовала его примеру.

Они молча лежали на пирсе, закрывали глаза ладонями от слепящего солнца. До их слуха доносились знакомые песни, которые традиционно исполнялись на каждый Мидсоммар. И глубоко в душе что-то затрепетало, болезненно всколыхнулось.

В памяти каждого ожили красочные картины из детства – их было много, и они сменяли друг друга, словно кадры в фильме. И грудь сжималась от необъяснимой тоски, от острой ностальгии по тому светлому, беззаботному времени. По «идеальному» Мидсоммару, когда они танцевали до упаду «Танец маленьких лягушат»[42], держа за руки маму с папой, ели картошку с селедкой лишь для того, чтобы потом полакомиться клубничным тортом, а вечером, сидя рядом с родителями у озера, смотрели на серебрящийся над водной гладью туман, на лиловое небо в оранжево-красных разводах.

Наверное, Аксель с Йенни еще долго нежились бы в лучах летнего солнца, слушая шум воды и смех празднующих, но погода внесла в их планы свои коррективы. Какой же Мидсоммар проходит без внезапно грянувшего ливня?

Ужин кончился к девяти часам вечера. Он был совсем легкий – шампанское и торт со взбитыми сливками и свежей клубникой. Резвиться под задорную музыку никто уже не хотел, поэтому все разговаривали вполголоса, слушая спокойные мелодии, льющиеся из радиоприемника. Небо в тот вечер было необыкновенно красивым: оно пылало над темными контурами деревьев, похожее на шипящую багрово-оранжевую лаву. Свет украшающих яблоню гирлянд мягко рассеивался золотистым сиянием в бледно-серых сумерках.

Посидев еще немного на улице, всей семьей решили убирать со стола. Аксель вызвался вымыть посуду, а Йенни осталась с ним, чтобы насухо протереть столовые приборы, стаканы, рюмки и тарелки, а затем разложить их по местам. Управились ребята только к половине одиннадцатого.

– Сейчас будет самая интересная часть вечера, – предупредил Аксель, снимая с себя фартук в красную клеточку. – Ну, точнее, интересная для тебя, потому что ты еще не видела дедушкину коллекцию вырезок про «Титаник» из старинных газет.

– Он что, собирает газетные вырезки про «Титаник»? – удивленно спросила Йенни, широко распахнув глаза. – Это так здорово!

– Тогда иди слушай, а я застелю нам постель, хорошо? – Аксель улыбнулся и, обняв Йенни за плечи, зашагал с нею прочь из кухни.

– А вот и наши герои! – в унисон воскликнули Биби и Аксель-старший, приветствуя ребят радостными аплодисментами. – Спасибо, что так помогли.

Йенни с Акселем театрально раскланялись, а Йенни еще и сделала реверанс. По комнате пробежала волна смеха.

В гостиной горел яркий свет. Кристин с Флер сидели в обнимку на диване, рядом с ними – Берит. Аксель-старший расположился в любимом глубоком кресле, на подлокотнике которого чернела толстая папка. На корешке виднелась надпись «Титаник».

– Я уже рассказал Йенни про твою коллекцию, и она с нетерпением ждет, когда ты начнешь показывать ее, – обратился Аксель к деду. Йенни тем временем присела рядом с Биби. – Я пока проветрю в гостевой комнате и заправлю постель. Спокойной всем ночи.

– Вы с Йенни там спать будете? – поинтересовалась Берит, подняв глаза на внука. На ее лице мелькнула хитрая усмешка.

Тот лишь кивнул, пожимая плечами.

– Я тебе помогу. – Флер резко поднялась с дивана и подошла к Акселю.

Он снова кивнул. Аксель подумал о том, что сестра просто не хочет в очередной раз слушать рассказы про «Титаник»…

Гостевая спальня находилась на мансарде. Она была обклеена панелями из орехового дерева, освещалась антикварными бра, отчего казалась особенно уютной. Вплотную к стене прилегала двухместная кровать, напротив стоял громоздкий комод, на котором красовались фуражка выпускника[43], принадлежавшая Кристин, ее фотография со школьными подружками и прозрачная ваза с букетом свежих полевых цветов.

Аксель слабо улыбнулся, вспоминая, как в детстве Робби, Флер и он, приезжая к бабушке с дедушкой, всегда оставались ночевать в этой комнате. Они втроем спали на одной кровати, но прежде до поздней ночи рассказывали друг другу страшные истории, играли в тетрис или смотрели мультфильмы на телефоне Робби.

Аксель в первую очередь открыл окно, чтобы хоть немного проветрить комнату, а Флер поспешила заправить кровать в белье, найденное в нижних ящиках комода. Аксель присоединился, но делали они это в неловком молчании.

– Аксель, мне нужно поговорить с тобой, – сказала Флер, положив пухлую подушку в цветочной наволочке на постель.

– Да, конечно. Я слушаю тебя, – ответил Аксель и присел рядом с сестрой.

– Я… прости меня, пожалуйста. Я давно хотела сказать тебе кое-что очень важное, но все никак не могла собраться с мыслями.

Она потупила взор, ее острые загорелые плечи поникли.

– Простить за что?

Аксель взял сестру за руку, чуть наклонил голову, чтобы заглянуть ей в глаза.

– За то, что я уехала и за целый год прилетела лишь раз. На каких-то жалких три дня. За то, что оставила тебя совсем одного наедине со всем… этим… Я просто сбежала… Мне так стыдно.

– О боже, Флер, не нач… – сказал было Аксель, но сестра его перебила.

– Дай мне закончить, ладно? – твердо произнесла Флер. – я ведь… я предала тебя. Меня не было рядом, когда умер папа. Я приехала только через два дня после того, как не стало Робби, и уехала на следующий день после похорон… Мне так жаль. Помню, когда я пришла в их с Лукасом квартиру и увидела тебя… как по-взрослому ты себя вел, как успокаивал маму. Мне тогда стало так страшно. Я не знаю, от чего именно, но мне захотелось выбежать на улицу и никогда больше в ту квартиру не возвращаться. Я еще ведь не знала тогда, что ты… что он умер у тебя на руках. – Голос ее затих, как затихают, умирают под утро метели.

Акселю казалось, что Флер, сидя перед ним в ту минуту, вновь переживала все, что случилось, все вспоминала. Он прекрасно знал, как до невозможного больно иногда бывает помнить.

– Знаешь, я никогда не забуду, как в ночь перед папиными похоронами я встала, чтобы попить воды, и по пути в кухню заметила приоткрытую дверь в твою комнату… Я подошла поближе и увидела, что ты плачешь. Как же горько ты плакал… Ты сжимал свою подушку, старался плакать так, чтобы никто этого не слышал. Да-да, я все это как сейчас помню. Как же больно тебе было. А я… я, зная, как тебе тяжело, как одиноко, просто ушла. Мне невыносимо было смотреть на твои страдания. Мне по горло хватало своих. – Флер закусила губу и шумно выдохнула. – Я слышала, как той ночью Робби зашел в твою комнату. Я знаю, что он был рядом. Он был лучше меня, внимательнее и добрее. Я всегда завидовала тому, каким старшим братом он умел быть. И я не прощу себе того, что меня не было рядом, когда мы потеряли их обоих. Да и ты, наверное, тоже.

– Флер, я не собираюсь тебя прощать, потому что ты ни в чем передо мной не виновата. – Аксель сделал паузу, вздохнул устало. – Мне не двенадцать, и мне не нужна твоя поддержка. Мы с мамой прекрасно справлялись весь этот год. У нас все отлично, правда. Не надо думать, будто я тут страдаю. Наверное, это даже хорошо, что ты уехала. Ты ведь совершенно не выносишь маминых истерик и депрессий. Так было бы только больше ссор… Хотя она не всегда такая, как сейчас, правда. Сейчас у нее снова очень сложный период.

– Ты это специально говоришь? – слабым шепотом спросила Флер, размазывая слезы по щекам.

– Я говорю тебе правду. Господи, Флер, ты уже взрослый человек и имеешь право поступать так, как считаешь нужным. Если тебе было легче пережить все произошедшее в Австралии, вдали отсюда, значит, ты все правильно сделала. Перестань разыгрывать драму из ничего, хорошо?

– Легче? – глухим и скорбным полушепотом спросила Флер. – Не прошло и дня, чтобы я не вспоминала о папе с Робби. Я постоянно ловлю себя на мысли, что думаю о них. Как будто они до сих пор живы…

– Я тоже, Флер, я тоже, – устало произнес Аксель, нежно прижал сестру к себе за плечи. Флер обняла его в ответ, хватаясь ледяными пальцами за рубашку брата.

– Мне так их не хватает, – едва слышно просипела она. – И тебя мне тоже очень не хватает.

Аксель лишь прижался к Флер теснее, пока пальцы его трепетно, осторожно касались ее локонов.

Они просидели так минут десять, пока Аксель не отстранился со словами:

– Ладно, все. Сейчас Йенни уже придет. Не хочу, чтобы она чувствовала себя неловко.

– Йенни… – повторила Флер. – Она, наверное, лучшее, что произошло с тобой в этом году, да?

Аксель покачал головой:

– Она лучшее из всего, что со мной вообще происходило.

– Надеюсь, ты ей об этом сказал.

– Она это и так знает.

Флер хмыкнула, кивнув, и вышла из комнаты, пожелав Акселю спокойной ночи.

Совсем скоро на мансарду поднялась Йенни.

– Извини, что так долго. Просто после того, как твой дедушка показал мне свою коллекцию, позвонила мама и минут десять расспрашивала меня, как я себя чувствую, чем весь день занималась и все такое. А потом я разговаривала с Луи, но он был в стельку пьяный. Я мало что разобрала, но всем явно очень весело! Они с Беккой, кстати, поехали на вечеринку Оскара. – Йенни достала из своей сумки зубную щетку, футболку с шортами и направилась к двери. – Ладно, я сейчас почищу зубы, переоденусь и вернусь. Только… скажи, где тут ванная? Или ванная есть только на первом этаже?

– Тут тоже есть. Следующая дверь справа.

– Спасибо.

Когда Йенни вернулась, Аксель, раздевшись по пояс, сидел на кровати, рылся в рюкзаке в поисках сигарет. Услышав, что Йенни вошла в комнату и прикрыла дверь, он оторвался от своего занятия, поднял на нее глаза.

– Это… моя футболка? – удивленно спросил Аксель.

Черная футболка с белой надписью The Real Slim Shady едва доставала Йенни до середины бедра, скрывая короткие пижамные шорты, а свободные рукава почти касались локтей. Аксель умиленно улыбнулся – видеть на ней свои вещи почему-то было по-особенному приятно.

– Так точно! – ответила Йенни и забралась в постель с ногами. – Только не говори, что не помнишь, как она оказалась у меня.

– Ну… если не хочешь, не буду. Но я реально не помню, – усмехнулся Аксель и вернулся к поискам злополучных сигарет.

– Ну как же ты не помнишь! Ведь в тот день ты поразил меня своей наивностью. Это ж надо было додуматься позволить мне размешивать шоколадное тесто для брауни вашим сумасшедшим миксером! Хотя я подозреваю, тут все дело не в миксере, а в моей криворукости, – ответила Йенни, задумчиво приложив палец к подбородку.

– Можешь не продолжать. Я вспомнил. Мне тогда пришлось еще снимать белые занавески, которые ты заляпала вместе со своей футболкой.

– Тебя, кстати, за занавески не поругали? – спросила Йенни, положив голову Акселю на плечо.

– Можно подумать, кому-то в этом доме есть до них дело.

Аксель наконец выудил мятую пачку Camel и, поднявшись с кровати, подошел к окну. Закурил.

Йенни прижала коленки к груди и уставилась на Акселя, восхищенно приоткрыв губы. Ей очень редко доводилось видеть его не то что полуобнаженным, как сейчас, а даже хотя бы в футболке или в майке. Аксель всегда носил вещи с длинными рукавами, чтобы никто не видел шрамов, бледно-розовыми полосками испещрявших его руки. Йенни была единственной, перед кем он не стыдился своих порезов.

Она, затаив дыхание, смотрела на то, как его густые волосы отливают золотом в оранжевато-желтом освещении комнаты, как блестят его глаза. Аксель медленно выпускал дым изо рта, немного запрокинув голову. А Йенни безмолвно любовалась его крепкой скульптурной шеей, изящными ключицами, плоским животом и немного выступающими тазобедренными косточками.

«И впрямь, златовласый Адонис», – подумала Йенни.

Аксель, заметив ее взгляд, выбросил окурок в окно и спросил:

– Ты чего так смотришь? Все хорошо?

Он первым делом закинул в рот две подушечки жевательной резинки, а затем подошел к постели и, присев на корточки перед Йенни, опустил ладони на ее коленки.

– Ты такой… такой… красивый, – прошептала Йенни, проведя костяшками пальцев по щеке Акселя. Из ее уст это прозвучало удивительно чисто, совсем по-детски невинно.

Аксель лишь удивленно вскинул бровь и покачал головой.

– Йенни, ты точно в порядке? Тебе не плохо? Может, ты с пуншем перебрала? Или на солнце перегрелась?

– Хей, перестань прикалываться! Я вообще-то серьезно говорю! – Йенни придвинулась ближе к краю постели, нагнулась к Акселю, непрерывно глядя ему в глаза. Их лбы почти соприкоснулись. Затем она произнесла робким благоговейным шепотом: – Ты вообще не представляешь, какой ты потрясающий… Я, разумеется, сейчас не только про внешность говорю.

– Ага, я такой, – с ироничным смешком произнес Аксель, поднимаясь с корточек. Он присел рядом с Йенни, а затем вновь заговорил: – Слушай, у меня есть одна идея… Она просто не дает мне покоя весь день.

– И что же это за идея такая?

– Я не могу тебе сказать. Хочу, чтобы это стало маленьким сюрпризом. Но мне нужно, чтобы ты сейчас легла на живот, открыла спину и минут пять спокойно полежала. Уверен, результат тебе понравится.

– А что ты хочешь сделать? – заискивающим тоном поинтересовалась Йенни, приблизив свое лицо к лицу Акселя. – Я же умру от любопытства!

– Потом узнаешь. Я же сказал, что сюрприз, – безапелляционно заявил Аксель.

Йенни вздохнула, но все же улеглась на живот, приподняла немного край футболки.

– Нет, так не пойдет. Можно я сам? – Аксель встал на колени в постели, расставив ноги по обе стороны от Йенни. Он низко нагнулся над ее спиной. Затем Аксель медленно задрал футболку до самых лопаток, едва касаясь кожи подушечками пальцев. Йенни закусила губу, напряглась. Его прикосновения вызвали ни с чем не схожий трепет. На лице Акселя появилась улыбка, когда он заметил, что она покрылась мурашками. – Лучше вообще ее снять. Ты не против?

Йенни пожала плечами с показным безразличием, и тогда Аксель осторожно стянул с нее футболку, стараясь не причинить боль случайным неловким движением. Он провел ладонями вдоль ее спины, отчего Йенни непроизвольно вздрогнула, а затем расстегнул застежку бюстгальтера.

– Аксель, что ты делаешь? – возмутилась Йенни, чувствуя, как запылали щеки. От волнения она даже задержала дыхание.

– Сейчас увидишь. Только расслабься. Я же не пытать тебя собираюсь.

– Ага, легко сказать «расслабься», когда я под тобой в таком виде лежу.

– Мне тоже раздеться, чтобы ты себя спокойнее чувствовала? – с издевкой спросил Аксель, доставая из своего рюкзака черную капиллярную ручку.

– Нет, спасибо. Не нужно, – ответила Йенни и шутливо хлопнула его по бедру.

– Все, теперь не двигайся, пожалуйста, – попросил Аксель. Он снова наклонился над спиной Йенни, аккуратными линиями стал соединять между собой родинки на ее белоснежной коже.

Весь процесс, как и было обещано, занял не больше пяти минут.

– Все, готово! Сейчас я сфотографирую, что тут получилось, и покажу тебе.

Аксель достал телефон из кармана и сделал фото.

– Вот, держи, – произнес он довольно, протягивая телефон Йенни.

– Боже, как это красиво! – воскликнула она, разглядывая фотографию. – Это же как будто созвездия, только из родинок! Это так мило и оригинально. Когда приедем домой, я эту фотографию распечатаю и повешу у себя в комнате.

Пока Йенни разглядывала фото, Аксель нагнулся к ее спине и, прикрыв глаза, запечатлел долгий поцелуй на обнаженном плече, а затем еще один – над выступающей лопаткой. Он заскользил пальцами по шелковистой коже, невесомо касаясь маленьких родинок-звезд.

– Я рад, что тебе понравилось, – прошептал он. – Кстати, там одно созвездие реальное – созвездие Персея. Я пририсовал две точки, чтобы оно получилось. А остальные два существуют только на твоей коже. – Аксель улыбнулся: – Твои собственные созвездия.

Он приподнялся на локтях и аккуратно застегнул ее бюстгальтер, а затем Йенни уселась в кровати, надевая футболку. Когда она просунула голову в горлышко, Аксель крепко обнял ее со спины, глубоко вдыхая сладкий, едва ощутимый шлейф духов. Йенни улыбнулась, потому что теплое дыхание Акселя щекотало ей шею.

– Давай уже ложиться? – предложила она, выбираясь из объятий Акселя.

– Как скажешь. – Он последний раз поцеловал ее в щеку, а затем поднялся, чтобы выключить свет.

Йенни повернулась лицом к стене, и Аксель лег рядом, снова обнял ее сзади. Он подоткнул одеяло ей до плеч, прошептав на ухо:

– Если станет жарко – скажи. Я от тебя отлипну.

Йенни улыбнулась, сплетая свои пальцы с пальцами Акселя.

– Если что, я просто скину одеяло. Не так часто мне выпадает шанс спать с тобой в обнимку. Точнее, вообще никогда не выпадает.

– Хорошо, – прошептал Аксель. – Как пожелаешь.

Они какое-то время лежали молча. Из открытого окна доносилась музыка.

Йенни неожиданно спросила:

– Как тебе в голову пришла эта идея с созвездиями? Я бы никогда до такого не додумалась.

– С той минуты, как я увидел сегодня вырез на твоем платье, эта мысль не давала мне покоя. – Он сделал небольшую паузу, а затем продолжил мягким шепотом: – А еще… Знаешь, иногда, когда я возвращаюсь домой после смены в клубе, у меня в голове такая каша, будто вместо мозга вата. Это все из-за громкой отупляющей музыки, что играет там часы напролет. А потом я прихожу домой… И там все такое сине-черное и незнакомое, будто я пришел в чужой дом. И кругом невероятно пусто. – Аксель нахмурился. Йенни внимательно слушала, крепче сжимая его руку. – Мама в это время уже спит, но я все равно захожу в ее спальню, чтобы в этом убедиться и хотя бы мысленно пожелать ей спокойной ночи.

А потом я вхожу в свою комнату, падаю на кровать… И наваливается какая-то невозможная усталость. И комната – тоже вся сине-серо-черная – кажется мне до жути незнакомой. И весь мир вдруг будто бы лишается смысла. Он тоже становится чужим и незнакомым. Жутким. И мне начинает казаться, что все, что я когда-либо делал, делаю и буду делать – не имеет смысла. Знаешь, это такое болезненное чувство пустоты. От этого страшно и даже тошнит… Тогда я поднимаюсь на ноги, подхожу к окну и смотрю на тот кусочек неба, который виден из моего окна. И вдруг становится легче. Все ненужные мысли исчезают от одного лишь взгляда на это небо. – Аксель улыбнулся и провел кончиками пальцев по волосам Йенни, прикоснулся после к ее плечу. – А теперь у меня как будто есть свое собственное небо. С такими потрясающими созвездиями, с никогда не гаснущими звездами…

– Вот всякий раз, когда ты выдаешь такие монологи, я начинаю сомневаться в том, что ты не плод моего воображения. Но потом голос разума, конечно, напоминает, что моя фантазия не способна создать нечто настолько прекрасное, как ты. И вот только поэтому я еще не считаю, что ты мой воображаемый парень. Ну и потому, что тебя точно видят окружающие – половина школы пускает по тебе слюни.

Аксель тихо рассмеялся от этого признания. Его смех, точно шелк, струился в ночной темноте.

– Прям уж половина школы! Если сомневаешься в том, что я реально существую, я могу тебя ущипнуть. А вообще, я не очень понимаю, в честь чего ты сегодня решила обрушить на меня столько комплиментов. Но лучше завязывай с этим.

– Почему? Комплименты – это хорошо.

– Но не в таких же количествах!

Йенни повела плечом и поднесла сплетение их с Акселем рук к губам. Сначала она осторожно поцеловала его запястье, затем принялась дальше покрывать такими кроткими нежными поцелуями его изрубцованную кожу.

Аксель никогда не понимал, почему Йенни любила прикасаться к этим уродливым шрамам, почему так часто целовала его предплечья. Но всякий раз, когда она это делала, он вздрагивал оттого, насколько чувствительным и осмысленным было каждое прикосновение ее губ. И с улыбкой вспоминал те частые моменты из детства, когда мама обрабатывала ссадины на его коленках или локтях, а затем обязательно целовала ушибленное место, говоря, что от маминых поцелуев раны быстрее заживают. И Аксель тогда охотно в это верил.

Через два дня после Мидсоммара Аксель с Йенни отправились в Стокгольм на премьеру балета, в котором танцевал Лукас. Кристин, хоть и была приглашена, ехать отказалась. Флер решила остаться с матерью, чтобы не портить влюбленным поездку. Она поздравила Лукаса по телефону и отправила ему пышный букет белых лилий.

В Стокгольм ребята приехали в день выступления, но вернуться в Истад должны были уже следующим утром. Если бы не работа Акселя, они бы остались в столице еще на день-два, но поменяться сменами ни у кого из коллег не вышло.

Ровно без двадцати час поезд из Истада остановился на Центральном Вокзале Стокгольма. Йенни с Акселем, сидевшие у выхода, покинули вагон в числе первых и, ступив на перрон, стали оглядываться по сторонам в поисках Лукаса.

Первой его заметила Йенни, энергично замахала, поднявшись на носочки. Завидев ее, Лукас стал пробираться сквозь толпу спешащих куда-то людей, направляясь в сторону ребят. Аксель разглядел высокую мускулистую фигуру Лукаса, лишь когда тот стоял уже почти напротив.

– Лукас, привет! – радостно воскликнула Йенни, бросившись тому на шею. Он прикрыл глаза, рассмеялся глухо, нагнувшись пониже, чтобы Йенни не пришлось становиться на носочки. Лукас осторожно обнял ее в ответ, словно боялся, что она сломается в его руках.

– Привет, Йенни, – произнес он полушепотом. Ее непокорные волосы, рассыпавшиеся по спине и плечам, щекотали Лукасу щеку, отчего он забавно морщился и улыбался. – Я очень рад, что вы приехали.

– Как мы могли не приехать? Сегодня твой звездный час!

Йенни отстранилась и отошла в сторону, чтобы Лукас смог обняться с Акселем.

Перекинувшись несколькими словами под яркой бирюзово-зеленой вывеской Coop’а, они покинули огромное мраморное здание вокзала. Лукас отдал Акселю ключи от своей квартиры, а сам отправился на репетицию, извинившись за то, что не сможет провести время с гостями.

Лукас жил в районе Седермальм, что находился в сорока минутах ходьбы от вокзала и включал в себя одну из старейших и красивейших частей города – Гамла-Стан.

Стокгольм встретил ребят солнечной, но не жаркой погодой.

Так как Аксель неплохо знал Стокгольм, он уверенно шагал по узким мощеным улочкам Старого города, крепко стиснув ладонь Йенни в своей. Йенни с улыбкой разглядывала старинные разноцветные здания, стоявшие вплотную друг к другу, яркие витрины магазинов, виднеющийся вдали шпиль Церкви Святой Гертруды и бронзовые статуи.

– Вот и пришли, – сказал Аксель, кивнув в сторону розового дома с большими окнами.

Квартира Лукаса находилась на четвертом этаже и представляла собой небольшое, но уютное жилище, состоящее из крохотной прихожей, которая узким проходом соединялась со светлой гостиной, небольшой спальней и маленькой кухней.

Аксель отпер входную дверь и вошел в квартиру следом за Йенни. Привалившись к стене в прихожей, она стянула с ног кеды, поплелась затем в гостиную. По пути она скинула с болящих плеч тяжелый рюкзак, а затем, плюхнувшись на черный, укрытый ярко-оранжевым пледом диван, прикрыла глаза.

Аксель обвел комнату взглядом: белые стены, высокий потолок, большие окна, наполовину закрытые бордовыми римскими шторами, и большой книжный шкаф, на некоторых полках которого стояла деревянная буква «Р», означающая «Роберт». Почти все книги в доме принадлежали ему. Когда-то принадлежали.

Раньше Аксель бывал здесь так часто, что эта квартира казалась ему вторым домом. Теперь его обуревало странное чувство: все в этом месте было до боли знакомым и близким, но Аксель ощущал какую-то странную отчужденность, словно с этой квартирой его больше ничего не связывало. Ему казалось, будто что-то важное медленно отмирало в нем, растворялось в потоке времени.

Он сбросил портфель с плеч у самого входа в гостиную и присел возле дивана на холодный паркетный пол. Его руки, казалось, помнили эти доски, помнили, каково было их стелить в жаркий августовский день три года назад.

– Устала? – спросил Аксель шепотом. Он заботливо гладил Йенни по щеке костяшками пальцев.

– Нет, не очень, – ответила она и открыла глаза.

Йенни повернула голову налево, и взгляд ее застыл, прикованный к белоснежной стене, на которой виднелись бледно-желтые следы от засохшего клея, похожие на крылья бабочек.

– Здесь был коллаж из фотографий Робби и Лукаса, – произнес Аксель, указав пальцем на стену. – Мы с Лукасом, наверное, часов семь его клеили. Он решил сделать такой подарок на день рождения Робби в позапрошлом году. Ты не представляешь даже, как Робби был счастлив. Радовался как ребенок!

Аксель усмехнулся, прокручивая в голове события того дня. Йенни обратила лицо в сторону, и робкая улыбка зажглась на ее лице. Она взяла Акселя за руку, а он слегка приподнялся, чтобы поцеловать Йенни в щеку.

– Так, я пошел в душ. Мы должны за час собраться, а потом пойдем в очень крутое кафе. Тебе, как сладкоежке, должно там понравиться.

– Идея супер. Я умираю как хочу есть, – проговорила Йенни, усевшись по-турецки. Она выпустила ладонь Акселя, и тот в одно движение поднялся с пола. – Только, пожалуйста, не занимай ванную надолго. Я пойду в душ после тебя.

Прежде чем покинуть комнату, Аксель остановился в дверях, повернувшись лицом к Йенни:

– Если хочешь, можешь составить мне компанию. – Он вскинул игриво брови и улыбнулся.

– Ага, очень смешно. Уже бегу и падаю, – съязвила Йенни.

Аксель лишь пожал плечами, улыбаясь все так же широко и заразительно, и вышел из гостиной.

Как Аксель и обещал, они пошли в кафе сразу после того, как искупались и переоделись. Йенни надела летящее лазурно-голубое платье-бюстье, удобные кеды и подвеску с крохотным сапфиром в форме сердца. Волосы свободными волнами спадали на ее обнаженные снежно-белые плечи. Аксель же сменил толстовку на белую приталенную рубашку, а джинсы на бежевые, зауженные книзу брюки.

Кафе, о котором он говорил, называлось Rosendals Trädgård и располагалось на острове Юргорден, в самом сердце Стокгольма. Так как спешить было некуда, ребята пошли пешком, хотя и дорога им предстояла неблизкая. Но зато маршрут включал в себя переправу через канал, что не могло не радовать.

В тот день Йенни впервые в жизни поднялась на паром. От трогательной, словно непонимающей своего величия красоты у нее захватывало дух: рокот темно-синей, с металлическим отливом, воды смешивался с гулом человеческих голосов, повсюду разрасталась сочная зелень парков, пестрыми пятнами проплывали мимо фасады зданий, в солнечных лучах переливались стеклянные небоскребы, длинные шпики церквей. Аксель стоял, обняв Йенни за талию, прижимался щекой к ее виску.

Rosendals Trädgård оказалось не банальным фешенебельным кафе, а пышным изумрудно-зеленым садом, который был густо засажен цветущими фруктовыми деревьями, красивыми кустами и, самое главное, разноцветными благоухающими цветами – тонкий аромат их разливался в теплом летнем воздухе.

Аксель вел Йенни по присыпанной гравием тропинке к беседкам, внешне выглядевшим как миниатюрные оранжереи. Само кафе состояло из нескольких таких оранжерей с белыми деревянными дверцами, внутри которых размещалось по восемь-двенадцать столиков и буфет, заставленный блюдами на любой вкус.

Ребята уселись за один из деревянных столов у входа в теплицу. Вскоре они уже объедались вкуснейшими сэндвичами, салатом с тонкими кусочками свежайшей лососины и знаменитыми на весь Стокгольм коричными булочками. В перерывах между едой Аксель с неиссякаемым запалом рассказывал Йенни о новой главе своего комикса, оживленно жестикулируя. Йенни улыбалась, то ли с гордостью, то ли с умилением обводя взглядом лицо Акселя – полное страстной жизнерадостности.

После обеда они отправились в музей фотографии Fotografiska.

Аксель заскучал спустя всего двадцать минут, но виду старался не подавать, потому что Йенни ходила по музею, восторгаясь каждой фотографией. Когда часы показали почти пять, ребята вышли на улицу и направились к зданию Королевской оперы.

Аксель не мог назвать себя любителем балета. До того дня он ни разу не был в театре и теперь утвердился во мнении, что ему не слишком хотелось еще когда-нибудь повторить этот опыт.

Хотя внутреннее убранство Королевской оперы Акселя и впечатляло, но, на его вкус, все здесь было чересчур помпезно, вычурно. Закинув голову, он долго рассматривал фрески, украшающие сводчатый потолок, мраморные колонны на балконах, удивлялся исполинским размерам люстры из золота, которая вся светилась и переливалась в центре зала раскаленным металлическим солнцем. Кругом сновали пожилые в большинстве своем дамы и господа в вечерних нарядах. Но были там и туристы, которые пришли в обычных джинсах и толстовках.

Скоро свет в зале погас, раздалась музыка. Аксель сначала внимательно смотрел на сцену, с улыбкой глядел на Лукаса, который кружил в танце хорошенькую темноволосую балерину в ниспадающей до колена юбке лилового цвета. Но долго концентрировать внимание на самом представлении он не мог. Бо́льшую часть первого акта взгляд его был устремлен на Йенни. Она, в отличие от Акселя, все внимание посвятила балету. Ее благоговейное лицо, изящные голые плечи и вьющиеся у шеи локоны были тронуты персиково-золотым светом, а губы то изгибались в улыбке, то сжимались в тонкую полоску от волнения. В тот вечер Йенни была особенно прекрасна: будто сотканная из нитей лунного света, она сидела, расправив плечи и напрягшись всем телом.

Но ближе к концу вниманием Акселя все чаще овладевал балет: какое-то время он неотрывно наблюдал за танцорами, за их плавными завораживающими движениями и даже немного проникался разворачивающимся на сцене действом. А потом вновь отвлекался, интерес его затухал почти мгновенно. К тому же Акселю балетные эмоции казались слишком утрированными и неправдоподобными. Он не мог верить переживаниям танцоров. Однако во время эпизода, где Лукас в роли обезумевшего от горя Альберта склонился к бездыханному телу Жизели, прижимая возлюбленную к груди, Аксель не мог пошевелиться, впиваясь дрожащими пальцами в ручки кресла. Слезы безысходности на глазах Лукаса были настоящими. Аксель уже видел их, когда тот в панике обнимал умирающего Робби.

Сразу после этой сцены тяжелый бордовый занавес опустился, свет на мгновение полностью погас, чтобы потом ярко озарить зал. Закончился первый акт, и помещение наполнилось сначала плотным шумом аплодисментов, а потом – негромким разговорами, шуршанием платьев, шелестом шагов.

Аксель уже не видел этого. Уже ничего не слышал. Сначала перед глазами его что-то вспыхнуло – слепяще-белое, нереальное. Его сердце забилось быстрее, точно спешащие куда-то часы. И от того, как быстро, как сильно оно стучало, в груди стало больно. Больно настолько, что каждый вздох превратился в пытку. А после – пришло воспоминание. Аксель чувствовал влажное дыхание летней стокгольмской ночи, и ноздри ему резал запах дешевой выпивки. До его слуха доносилось техно из клуба. Но вдруг эти звуки затихли, рассеялись, погибли, когда ночь сотряслась от другого звука – звука приближающейся смерти.

Робби лежал на земле, раскинув в стороны руки – словно распятый на теплом сером асфальте. Он дышал тяжело, и каждый выползший из его рта стон кричал о боли, о страшной агонии, пронзающей его извивающееся тело. Аксель застыл на месте, в недвижимом ужасе смотрел на то, как рвота и пена ползут вниз по подбородку Робби, как закатываются его глаза. Аксель держал брата за руку, заботливо приподнимал его голову.

Он шептал бесконечное и бессмысленное «Робби, Робби, Робби, Робби, Робби, Робби»… Словно верил, что это поможет, словно думал, что он услышит.

Лукас, оттолкнувший Акселя от Робби, крепко прижал возлюбленного к себе, он кричал, чтобы кто-то вызвал скорую. Он кричал в трубку, когда Аксель говорил с парамедиками по телефону. Он плакал. Молил о помощи прохожих, охрану, бога, в которого никогда не верил. На его липких от пива губах блестели слезы, сопли.

Он поносил бога последними словами.

А Робби умирал – медленно, страшно, мучительно. И Акселю казалось, что они умирают вместе – ведь не могло быть такого, чтобы кто-то из них смог жить без другого.

Аксель широко распахнул глаза и прижал ладони – потерянные, холодные, исколотые иглами мурашек – к лицу.

– Аксель! – воскликнула Йенни уже в десятый раз. Ее виновато-печальные руки гладили его по плечам, по выступающим лопаткам. – Аксель, ты слышишь меня?

Аксель кивнул, не отнимая от лица ладоней. Он дышал осторожно, редко. Его пальцы тряслись. Аксель знал, что вот-вот щеки обожгут позорные слезы. Знал, что откроет глаза и не увидит ничего настоящего – только тусклую картинку, напоминающую черно-белую ксерокопию, снятую с реального мира, и расплывчатые силуэты. Сотни силуэтов. Он ничего не хотел видеть, не хотел слышать искаженные звуки окружающего мира, не хотел чувствовать своего опустошения.

– Аксель, – прошептала Йенни. – Если тебе нехорошо, давай выйдем на улицу?

Аксель выпрямился, повернулся к Йенни лицом. Глядел на нее внимательно, словно не узнавая.

– Все… нормально. Не переживай.

Йенни сжала ладонь Акселя в своей – крепко-крепко, так что их ладони больше не выглядели одинокими, напуганными. Она приникла губами к фалангам его замерзших пальцев.

– Это они? – прошептала Йенни робко, и тепло ее дыхания защекотало кожу Акселя.

– Кто? – спросил он нахмурившись.

– Воспоминания, о которых ты говорил мне… тогда. Это они?

Аксель кивнул. Удушающий ком встал в горле, и губы Акселя задрожали. Йенни видела, как заблестели его глаза.

– Ох, – слетело с ее губ. – Я могу что-то сделать для тебя?

Аксель покачал головой.

– Ты права, наверное. Давай… – Он запнулся. Его брови снова нахмурились из-за того, что мысли в голове рассеивались, точно дым на сцене – раньше, чем он успевал связать их в предложение. Почти беззвучно Аксель выдавил: – Сходим на улицу.

Он поднялся с места, неуверенно, почти на ощупь, зашагал в сторону выхода. Аксель крепко сжимал руку Йенни, старался не думать о том, что мир вокруг напоминает декорации из школьного театра. Старался не думать о том, что почти не чувствует своего тела.

Когда они оказались на улице, Аксель вытащил из карманов пачку сигарет и пластиковую оранжевую зажигалку. Поднеся зажигалку к зажатой между губами сигарете, попытался закурить. Но его палец лишь безрезультатно спотыкался о рифленое колесико. Йенни осторожно взяла зажигалку у него из рук и, щелкнув ею один раз, поднесла оранжево-желтое пламя к кончику сигареты. Аксель благодарно кивнул. Он закурил, прикрыв глаза.

Вдруг Аксель ощутил, что его обнимают. Не слишком сильно – осторожно, заботливо. Он чувствовал, как Йенни прижимается щекой к его груди, чувствовал ее руки на своей пояснице, ее весенне-согревающий парфюм. Такой аромат он не мог выдумать, таких объятий – тоже. Это было реально. Аксель выбросил окурок и обнял Йенни в ответ. Он прижимал ее к себе крепко, поглаживал ее плечи ладонями. Цвета медленно приобретали живость и глубину, контуры и очертания стали казаться четче, яснее. Он как будто вынырнул из-под толщи воды, смотрел на удивительно выпуклый мир задыхаясь и просил у Вселенной безмолвно – просил о том, чтобы не выскользнуть из реальности вновь.

– Если хочешь, мы можем постоять тут до окончания спектакля… Думаю, Лукас все поймет. – Ее тихий голос плыл, волновался в водах ночной прохлады, точно крохотный кораблик.

– Нет-нет, все нормально. Я хочу досмотреть, – так же тихо ответил Аксель. – Ты знаешь, из тебя вышла бы потрясающая Жизель? – прошептал он задумчиво, после чего его губы прижались к ее макушке.

Йенни улыбнулась, слезы золотистыми мазками сверкнули в глазах.

– Мне тоже так когда-то казалось. Это мой самый любимый балет. – Она замолчала, ее пальцы отстукивали тему «любит-не любит» на спине Акселя. – Знаешь почему?

– Почему?

– Потому что… ты смотришь на эту страшную историю, переживаешь, но знаешь точно, что в финале любовь одержит победу, все-все преодолеет. Мне кажется, любить нужно или так, как Жизель, или не любить вовсе.

Аксель улыбнулся. Он бы простоял так с ней всю ночь – чувствуя, какая она живая, какая теплая, какая настоящая. И чувствуя, какой он был сам рядом с ней – реальный, состоящий из крови, плоти и нежности к этой девчушке в синем платье.

Вдруг Йенни хлюпнула носом. Аксель осторожно отодвинулся, ласково коснулся ее щеки. Он смотрел тревожно в ее большие печальные глаза.

– Йенни, ты чего?

Йенни пристыженно опустила голову и покачала ею из стороны в сторону.

– Все в порядке. Просто вспомнила кое-что. Но это… такие глупости по сравнению с тем, что тебе приходится переживать. Даже подумать смешно.

– Если ты плачешь, значит, это не глупости, – возразил Аксель. – Ты не должна называть свои переживания пустяками, замалчивать их и сравнивать с моими, понимаешь? Не обязательно у тебя должен кто-то тоже умереть, чтобы ты могла позволить себе переживать. – Аксель одним движением приподнял подбородок Йенни и сказал, глядя ей в глаза: – Я хочу быть для тебя такой же поддержкой, какой ты являешься для меня. Расскажешь, что случилось?

– Я просто… просто… – Йенни крепче прижала его теплую ладонь к своему лицу. – Я, кажется, никогда не рассказывала тебе про то, почему бросила балет.

Аксель покачал головой. Мимо проехала машина, рассекая бархатно-синий ночной мрак желтым светом фар.

– Раньше весь мой мир вертелся вокруг балета. С пяти лет я мечтала стать известной балериной. Я просыпалась с этой мечтой и засыпала. Я к этой мечте шла так упорно, что моя учительница прозвала меня Терминатором в пачке. – Йенни улыбнулась – тоскливо и кротко. Губы ей жег яд сожалений. – Ради этого я занималась больше всех в нашей группе: занималась в свои часы, потом оставалась с девочками постарше и еще дома дни напролет оттачивала элементы, которые у меня хуже всего получались. Мой педагог сказала, что за всю жизнь видела только двух человек, которые так самоотверженно посвящали себя балету. Когда мне было одиннадцать, я приехала сюда, чтобы поступить в академию при Королевской опере. Я так готовилась, будто от этого зависела моя жизнь. Мама хотела, чтобы я отучилась тут до четырнадцати, а потом уехала в Вагановское училище, в Россию. Как будто туда так легко попасть…Но на экзамене тут я отлично станцевала. Только почти в самом конце выступления неудачно приземлилась на левую ногу после прыжка… Я сразу поняла: случилось что-то серьезное, ведь никогда в жизни я еще не чувствовала такой адской боли.

Аксель нахмурился.

– Я дотанцевала до конца, потом ушла за кулисы и села на скамейку как ни в чем не бывало. Сейчас я даже не могу объяснить, как вытерпела эту боль, как вышла на сцену, когда нам объявляли результаты. В тот же вечер мы поехали к врачу, потому что я не могла на левую ногу даже наступать. Оказалось, я порвала ахиллово сухожилие. Не просто растянула – порвала. Это самая ужасная травма для танцора. После нее мало кто возвращается на сцену. А самое обидное – я прошла отбор в академию, но не проучилась там ни одного дня.

Она замолчала, повернула голову влево, глядя на плавающие в воде бисерины звезд. Аксель провел ладонью по руке Йенни и прижался подбородком к ее виску.

– Мне сделали операцию, а через шесть месяцев закончилась реабилитация. Но к занятиям я не вернулась. Врач сказал о балете забыть. Но, знаешь, я читала ведь о балеринах, которые выходили на сцену после таких травм! И я знаю, что я бы смогла… Я правда хотела этого очень сильно… Но какая-то внутренняя слабость, которую я так ненавижу, просто не дала мне этого сделать. И у меня было такое чувство, будто на тот год я осталась совершенно одна во всем мире. Я казалась себе до абсурдного жалкой и беспомощной. Может, поэтому так ничего и не сделала. Мне казалось, мама слишком разочаровалась во мне, чтобы снова мучиться с моими занятиями. А папа… я не знаю, что он чувствовал, не знаю, что думал об этом всем. Не знаю, думал ли вообще. Но мне было так одиноко и страшно. Я не плакала даже в тот год. Это казалось таким бессмысленным. Ведь пустыни не слышат, да?[44] Я просто предала свою мечту, понимаешь? Предала ту целеустремленную девочку, которая до сих пор живет где-то во мне и никак не может простить мне того, что я с ней сделала… А еще я предала мечту мамы. Знаешь… она ведь уже никогда не станет гордой матерью примы Большого или Ковент-Гардена[45]. Поэтому, наверное, я так цепляюсь за кино. Если и в этот раз у меня ничего не получится, если и в этот раз я умудрюсь изменить самой себе, я не знаю, как я буду с этим жить. Не думаю, что смогу простить себе убийство еще одной мечты.

Аксель притянул Йенни ближе, коротко поцеловал ее в макушку.

– Послушай, ты такая талантливая, такая умная… Ты обязательно станешь наикрутейшим режиссером. И я… знаешь, я всегда буду поддерживать тебя во всех твоих начинаниях. Буду крепко-крепко держать тебя, вот как сейчас, чтобы ничто не помешало тебе добиться поставленной цели. И, если я смогу вдруг хоть как-то, хоть чем-то помочь, я пожертвую чем угодно, лишь бы твоя мечта сбылась. – Он обнял Йенни еще крепче – так, будто хотел уберечь ее от боли разочарования, от слез, от горького отчаяния. Так, будто верил, что сможет уберечь ее ото всех происков этой безжалостной жизни. – Потому что твои мечты – это и мои мечты тоже. Не забывай, пожалуйста, об этом.

– Ты, должно быть, очень меня любишь, раз говоришь такие вещи, – задумчиво прошептала Йенни.

– Да что ты? Неужели только сейчас дошло? – усмехнулся Аксель, гладя ее по волосам.

Йенни смущенно улыбнулась, прикрыв глаза.

– Спасибо тебе, – прошептала она. – Но я не хочу, чтобы ты когда-либо чем-либо ради меня жертвовал.

Тогда Аксель и не подозревал, что ему придется положить свое усталое сердце на алтарь ее мечты…

Это был один тех особенных летних закатов, когда хочется вдруг бросить все дела, замереть и долго стоять, обратив лицо к млеющему в рубиновых искрах небу. Это был один из тех закатов, когда глядишь, как отражается солнце во влажных от дождя крышах, и от красоты кружится голова, подскакивает к самому горлу сердце. И кажется, что все вокруг пропитано невидимым, но таким настоящим счастьем, такой светлой радостью.

Аксель шел к дому Йенни, задрав голову к пламенеющему небосводу. Он улыбался, быстро шагая по нагретому асфальту, заложив нетерпеливо руки в карманы, и был так счастлив, так взволнован тем, что собирался ей рассказать, – ему хотелось поделиться своей новостью с каждым встречным, хотелось кричать во весь голос.

В один шаг забравшись на низенькое крыльцо, он постучал в дверь. Йенни отворила очень скоро.

– Аксель! – воскликнула она, обнимая его спешно. Акселя всегда удивляло то, с какой радостью Йенни произносит его имя при каждой их встрече. – Привет, проходи.

Йенни отошла в сторону, пропуская Акселя в дом. Он быстро чмокнул ее в губы, улыбнулся.

– У меня есть для тебя просто невероятная новость! Йенни…

– Лилу, мне уже пора. Иначе точно опоздаю на поезд.

В коридоре показался Луи. Он направлялся в сторону ребят, уставившись в телефон. Но, дойдя до входа в прихожую, оторвал взгляд от экрана и доброжелательно улыбнулся, обнаружив перед собой Акселя.

– Привет. Давно не виделись… Как дела? – чрезвычайно дружелюбно поговорил Луи, по-прежнему улыбаясь.

– Все отлично. А… ты как? Куда-то уезжаешь?

Аксель перевел взгляд на черный чемодан, стоявший в углу.

– Луи уезжает в Авиньон к родственникам на целый месяц, – сказала Йенни с плохо скрываемой печалью в голосе.

– А, да, ты говорила, – торопливо добавил Аксель. – Ну, хорошо тебе провести там время.

– Спасибо, – ответил Луи кратко, натягивая кроссовки на ноги. Несмотря на отсутствие даже малейшего намека на враждебность в тоне обоих парней, какая-то необъяснимая угнетающая напряженность повисла в воздухе. – Так, ну все. Вроде бы ничего не забыл.

– Как это «ничего не забыл»? Дай я хоть нормально обниму тебя на прощание!

Йенни подошла к другу, обвила нежно руками его шею, встав на носочки. Луи обнял ее в ответ.

– Ты еще даже не уехал, а я уже скучаю, – пролепетала Йенни. – Я так не хочу, чтобы ты уезжал.

Губы Луи растянулись в добродушно-насмешливой улыбке, но его большие глаза были грустны:

– Я заметил. Что-то не припомню, чтобы мы хоть когда-нибудь расставались на целый месяц… Но это ничего. Если захочешь, ты можешь в любое время прилететь в Авиньон. Я буду очень-очень тебе рад. Да и родственники мои тоже. Хотя они, конечно, будут странно себя вести, потому что в своих фантазиях свели нас вместе лет десять назад.

И Йенни, и Луи рассмеялись.

Аксель наблюдал за этой сценой, и странное чувство свербело у него внутри. Оно напоминало ревность, но имело совершенно иную природу. Ревновать Йенни к Луи было бессмысленно: Аксель ни на секунду не сомневался в чувствах, которые Йенни испытывает к нему. Он также не считал, что Луи получает больше любви и внимания, но когда Аксель видел, как эти двое обнимаются, смеются или вспоминают свое детство, это неприятное чувство вновь оседало где-то под ребрами. Возможно, именно в эти моменты он видел, как искренне и сильно Йенни любит Луи на протяжении стольких лет, только тогда понимал, что за связь существовала между ними. Наверное, Аксель наконец осознавал, что Луи был неотъемлемой частью ее жизни задолго до того, как он появился в ней сам. И Аксель завидовал.

Еще через несколько мгновений Луи прошептал:

– Ну все, прекращай. Я из-за тебя точно опоздаю на вокзал!

– Вот и отлично, – ответила Йенни, но руки расцепила. – Я, может, только этого и добивалась.

Луи заглянул ей в глаза, улыбнулся, а затем прикоснулся губами к ее лбу.

– Я тоже буду по тебе скучать, Йенни.

По имени Луи назвал ее редко, лишь в те моменты, когда говорил о чем-то важном. Когда хотел, чтобы она серьезно отнеслась к его словам.

Йенни поджала губы, кивнула. Луи в последний раз поцеловал ее в щеку, а затем вышел на улицу, катя рядом чемодан на маленьких исцарапанных колесиках.

– Целый месяц без него… – прошептала Йенни, и ее тоскливый взгляд замер на закрывшейся двери.

Аксель положил руку Йенни на плечо, осторожно развернул ее к себе лицом.

– Надеюсь, то, что я сейчас скажу, сможет хоть как-то тебя развеселить.

– Ах да, точно… У тебя была для меня какая-то новость. – Йенни выпрямилась, выдавила бледную улыбку.

– В общем… помнишь, на Мидсоммар ты предложила съездить в Италию? Так вот, кажется, я все же могу поехать. Надеюсь, твои родители тебя отпустят.

Йенни удивленно вскинула брови, глаза ее широко распахнулись.

– Что?! Ты это серьезно? Но как? – Она теперь ярко улыбалась, устремив на Акселя недоумевающий взгляд. – А как же работа? А деньги?

– Ну, во-первых, я уволился из клуба. Вот буквально утром. К черту этот гребаный клуб! – Он всплеснул руками, бегая глазами по лицу Йенни. Она настороженно нахмурилась. – Во-вторых, бывший парень Флер согласен абсолютно бесплатно предоставить нам свою квартиру в Риме на неделю, пока его там не будет. А это уже существенно уменьшает расходы. И вообще, я подумал, когда нам еще тратить деньги на путешествия, как не сейчас? Я думаю, если ты не будешь возражать, мы еще и на Искью сможем посмотреть.

– Офигеть можно! Это неожиданно, конечно, но я правда безумно счастлива! – воскликнула Йенни. – Но… погоди, а как же твоя мама? Ты говорил, что…

– Я тогда не знал, что Флер останется здесь до середины августа. Теперь они с мамой едут отдыхать в Готланд. Недели на две точно. И за маму я могу быть… ну, почти спокоен.

– Боже, мне не верится! – Йенни приложила ладони к пылающим щекам. – Как же я рада!

– Я уже начал придумывать, чем мы там займемся, – сказал Аксель, водя пальцами по плечу Йенни. – Пока что оставновился на том, чтобы обойти все места в Риме, где есть картины Караваджо. Ты ведь любишь его. Устроим «Караваджо hunt»!

– Будем косплеить Мальтийский орден? – спросила она с усмешкой.

– Я буду косплеить Ватикан, а ты – Мальтийский орден. – Аксель прижал Йенни к себе, поцеловал ее в макушку, чувствуя, как она сцепила руки у него под толстовкой.

– За эти шутки для нас в аду приготовят отдельный котел.

– А я и не против такой компании. Плевать вообще, ад это будет или рай, – проговорил Аксель и зашагал вперед смешной походкой, по-прежнему не выпуская Йенни из объятий.

Несмотря на то что самолет вылетал в десять, в пять часов утра Исабель вошла в комнату Йенни и, включив свет, воскликнула, растягивая слова на итальянский манер:

– Buongiorno, splendore[46]! Италия и твой прекрасный принц Чарминг ждут!

Йенни попыталась открыть глаза, но тут же застонала, зажмурилась от яркого света. Чуть погодя она села в кровати и сонно потянулась.

– Мам, не называй Акселя так больше. Ни-ко-гда, – просипела Йенни, едва сдерживая смех. – Если он услышит это, его стошнит.

– Господи, неужели и в таких безобидных словах ваше поколение видит, к чему придраться, – сказала Исабель, картинно вздохнув. Ее руки были скрещены на груди.

– Мам, мы поколение, выросшее на «Шреке». Наш принц Чарминг – тот отвратительный чувак, который не давал два полнометражных фильма жить спокойно влюбленным ограм! Да и я не дева в беде[47] вообще-то. Мне и классический принц Чарминг не нужен.

Исабель покачала головой, и снисходительно-насмешливый взгляд ее сделался совсем мягким.

– Ладно, будь по-твоему. А теперь вставай и марш чистить зубы! Завтрак почти готов. В аэропорту нужно быть минимум за два часа до вылета.

Йенни плюхнулась обратно на мягкую постель, разведя руки в стороны. На ее бледном лице мелькнула блаженная улыбка.

– А который сейчас час? – спросила она у стоящей в дверях Исабель.

– Где-то десять минут шестого.

Йенни уставилась на мать, привстав на локтях:

– И ты еще сомневаешься, что мы успеем в аэропорт вовремя?

– Ох, Йенни, я слишком хорошо тебя знаю, поэтому и сомневаюсь, – усмехнулась Исабель и вышла из комнаты. Распахнутая настежь дверь скрипнула.

Йенни лишь закатила глаза, вздохнула обиженно, потому что подобного рода обвинения, как ей казалось, были совершенно голословны. Она перевернулась на живот и набрала Акселю сообщение.

Jenny Andersson: Доброе утро:) Мама уже меня подняла. Мы заедем за тобой где-то через час. Прости, если разбудила.

Ответ пришел меньше, чем через минуту:

Axel Ekland: Доброе утро:) я давно проснулся, не переживай. К вашему приезду буду готов.

Jenny Andersson: Скорее всего, ты даже не ложился. Да?

Axel Ekland: Признавайся, куда ты установила скрытую камеру? Ты опасный человек, Йенни. Как меня только угораздило в тебя влюбиться?

Jenny Andersson: Не поверишь, но я задаюсь этим же самым вопросом уже второй месяц. Так все, я ушла готовиться.

Йенни улыбнулась и заблокировала экран телефона. От мысли, что в полдень они с Акселем уже будут в Риме, на душе стало необычайно тепло, радостно. Легкое азартное волнение, какое всегда появлялось у Йенни перед далекими поездками, отдавалось дрожью в руках.

Позавтракать тем утром у Йенни не получилось. Пока она размешивала ложечкой сахар в кофе, поглядывая на румяные тосты с мягким сыром и авокадо, проснулся отец. Он вошел в кухню с глубоко возмущенным видом, полоснул холодным взглядом доселе улыбавшуюся дочь, а затем впился прозрачно-голубыми глазами в жену. Марк уперся широкими ладонями в стол и разразился тирадой о том, что Йенни и его дочь тоже и что она никуда не поедет с «каким-то там парнем».

Исабель вступилась за Йенни – скорее из желания насолить мужу, нежели из сочувствия к дочери. Она с грохотом опустила на стеклянный стол нож для масла и с презрением сказала, что если Марк так хотел принимать активное участие в жизни Йенни, то должен был своевременно интересоваться ее делами и планами, а не вспоминать о существовании семьи раз в месяц. Марк взревел от негодования, но Исабель вела себя так невозмутимо, словно его бешенство доставляло ей удовольствие.

Йенни молча поднялась из-за стола и ушла в свою комнату, оставив родителей наедине. Она бесшумно прикрыла дверь, сползла медленно по ней на пол. В носу щипало от слез, и внутренности обдавало пронзительным холодом, когда Йенни думала о том, что их с Акселем путешествие кончится, так и не начавшись. Но еще больнее ей становилось от осознания того, что родители снова ссорились. Ссорились из-за нее. Йенни опять чувствовала себя ребенком. Ребенком, отравленным виною. Ребенком, который точно знал, что он и есть главная причина разрушения семьи.

Через полчаса в спальню постучала Исабель. Она была уже зла, взвинчена и стальным голосом приказала дочери одеться и выйти на улицу в течение десяти минут. Йенни с облегчением вздохнула, но неприятный, осадок еще долго тяжелел у нее в груди.

Когда она садилась в машину, отец не вышел, чтобы попрощаться. Йенни с детской, наивной надеждой глядела из окна на крыльцо дома до тех пор, пока оно совсем не исчезло из вида – пыльное и безлюдное. Марк там так и не появился.

Прямиком из аэропорта Йенни и Аксель поехали в квартиру Юнатана, бывшего парня Флер. Он заранее предупредил Акселя, что улетит на отдых за несколько дней до их приезда, попросил забрать ключи у Лючии, его соседки сверху – смуглой улыбчивой итальянки с громким, напоминавшим раскаты грома голосом и веселыми, немного прищуренными глазами цвета желудей.

Йенни отперла тяжелую металлическую дверь и вошла внутрь, внимательно оглядывая маленькую квартирку. Прихожая выходила в гостиную, где из мебели были небольшая софа, застланная пледом молочного цвета, светлые кресла с резными ножками и большая двухместная кровать с мягкой обивкой бледно-зеленого цвета. В углу стоял антикварный письменный стол, а у кровати – туалетный столик с квадратным зеркалом. Йенни подняла глаза к высокому потолку, разглядывая хрустальную люстру.

Затем ее взгляд заскользил по стенам, которые были украшены позолоченными бра и пейзажами в деревянных рамках. Дубовые ставни на двух огромных окнах Юнатан оставил открытыми. В изрезанном солнечными лучами воздухе кружили белые пылинки.

Йенни пристроила черный новехонький чемодан в углу и села на край постели. Аксель опустился в кресло.

– Ну вот мы и в Риме… Даже не верится.

– И мне не верится, – проговорила Йенни сонным полушепотом. Она легла на заправленную светло-серым покрывалом кровать, провела ладонью по вышитой подушке.

– Только не говори, что ты собралась сейчас спать! – воскликнул Аксель с наигранным негодованием, постукивая пальцами по подлокотнику. – Как ты можешь спать, когда за окном такой день?!

– Я почему-то очень сильно устала, – ответила Йенни, подтянув согнутые в коленках ноги к груди. – Я всего на часик прилягу, окей?

– Да я же шучу. Отдыхай, конечно, сколько хочешь. Я пойду пока осмотрю район. Или, может, гляну, как нам добраться до Колизея. Он должен быть всего в десяти-пятнадцати минутах ходьбы отсюда.

Аксель поднялся на ноги и, быстро чмокнув Йенни в лоб, направился к выходу.

– Неужели ты совсем не устал? Ты же не спал всю ночь. И в самолете тоже.

Аксель энергично пожал плечами:

– Нет, совсем не устал. Если я не вернусь вовремя, позвонишь, когда проснешься, хорошо?

Йенни утвердительно кивнула и, перевернувшись на правый бок, закрыла глаза.

Когда Йенни проснулась после почти двухчасового сна, Аксель сидел в кресле напротив постели и что-то рисовал на карте в путеводителе, всецело поглощенный этим занятием. Правую ногу Аксель закинул на левое колено и ритмично размахивал ею в воздухе.

Йенни улыбнулась. Это была совершенно особенная улыбка, восхищенная и светлая, она появлялась лишь тогда, когда Йенни смотрела на Акселя.

– Что делаешь? – спросила она, принимая сидячее положение. Плед, которым Аксель укрыл ее, соскользнул вниз с плеч, смялся на кровати.

Аксель поднял глаза на Йенни и улыбнулся в ответ.

– Я тут подумал… Было бы здорово купить карту каждого города, который мы с тобой посетим, и отметить там все места, в которых мы были, все маршруты, по которым ходили, чтобы потом, если мы когда-нибудь туда вернемся, снова там пройтись, освежить воспоминания. – Аксель отложил путеводитель в сторону и пересел с кресла на кровать. – У меня дома где-то была карта Стокгольма. Нужно будет и там отметить все, что мы успели посмотреть. Это можно даже считать коллекцией.

– Очень классная идея, – сказала Йенни, ее руки ласково сошлись вокруг поясницы Акселя. Она поцеловала его в шею, отчего он невольно вздрогнул. – Ну что, идем гулять? Только сначала поедим, иначе я упаду в голодный обморок.

– В обморок, надеюсь, не упадешь. Здесь в соседнем доме есть пиццерия, – ответил Аксель. – Я не знаю, насколько вкусно там готовят, но очередь была огромная в обед. И еще я на прошлой неделе забронировал нам ужин в одном очень классном ресторане с панорамным видом на Рим и, судя по отзывам, блюда там доводят до гастрономического экстаза.

– Ты с ума сошел?! Это же, наверное, будет стоить нам целое состояние! – воскликнула Йенни, отстранившись от Акселя.

– И что? По сравнению с нашими скандинавскими ценами не так уж и дорого.

– Правда? – недоверчиво спросила Йенни, сжав руку Акселя в своей.

– Правда. – Он подался вперед и чмокнул Йенни в кончик носа. – И вообще, это не твоя забота.

В тот день они прошлись по нескольким достопримечательностям, которые находились недалеко от их квартиры. В первую очередь посмотрели Колизей, кишащий туристами со всех уголков планеты, но заходить внутрь не стали. Затем побывали на пьяцца Венеция, где располагался Витториано – исполинский монумент из мрамора, напоминающий внешне гигантскую вставную челюсть белого цвета.

После того как Йенни сделала несколько фотографий на лестнице в самом низу Витториано, она потащила Акселя на смотровую площадку, откуда открывался вид на Вечный Город: старые здания песочного и бледно-оранжевого цветов, изумрудные кроны пиний, что были похожи на тридцатиметровые зонты, и все это объято голубым, с кусочками шифоновых облаков, небом.

Постояв немного в молчаливом восхищении, Йенни сняла крышку с объектива и отошла немного от каменного парапета, чтобы запечатлеть не только панорамный вид на столицу, но и Акселя. Он знал, что отпираться и спорить бесполезно, поэтому опустил руки на перила, взглянул в объектив. Уголки его губ приподнялись в улыбке.

Спустя десять удачных и не очень снимков, Йенни подошла в Акселю, попутно просматривая получившиеся фотографии.

– Черт, ну как тебе не стыдно быть таким… таким… Я даже не могу эпитет подобрать! – воскликнула она, и веселый взор ее теперь замер на лице Акселя. – Смотри, эту фотографию нельзя назвать «Аксель на фоне Рима». Тут получается «Рим на фоне Акселя». И никак иначе. Затмеваешь собою даже этот великий город! Ну, где твоя совесть?!

Аксель рассмеялся – негромко, искренне – и обнял Йенни за талию, покрывая короткими быстрыми поцелуями ее раскрасневшиеся щеки.

– Ничего подобного. Ты, как всегда, бессовестно мне льстишь.

После Витториано они вернулись назад, к Римскому форуму и палантину, и, простояв недлинную очередь, купили билеты внутрь.

Йенни шла, отставая от едва ли не бегущего впереди Акселя. Она задумчиво провожала взглядом песочные, оранжевые, пепельно-розовые руины, тянущиеся к мягкой небесной синеве. Свободной ладонью она с благоговейным трепетом касалась теплых и шершавых полуразрушенных стен. У дома Тиберия, где Аксель наконец остановился, чтобы сделать несколько фотографий на телефон, Йенни опустилась на каменную скамью, поросшую у основания травой.

– У меня от этого места мурашки, – сказала она полушепотом.

– Не говори, – согласился Аксель, плюхнувшись на скамью рядом с Йенни. – Не верится, что все это стоит здесь две с чем-то тысячи лет.

– Ты только представь, сколько здесь начиналось жизней, сколько жизней заканчивалось. Сколько праздновалось побед, сколько переживалось поражений, сколько слез здесь проливали люди. И… вот я трогаю сейчас эту стену, а две тысячи лет назад ее, может, трогал Марк Аврелий. Эта стена помнит тепло его ладони, помнит тепло моей. И я просто не могу… не могу это осознать. Здесь время как будто истончается, вообще перестает существовать. Ты чувствуешь? Это так невероятно! – Она повернула голову к Акселю, который смотрел на нее неотрывно. Только пальцы его легонько касались ее коленки. – И, знаешь, для меня эти руины не столько памятники римской культуры или что-то в этом роде, сколько памятники скоротечности человеческой жизни… памятники тому, какие мы маленькие и неважные. Только подумай: стены-то до сих пор стоят, а все люди, для которых строились эти дворцы и курии, уже давно мертвы. И даже когда мы с тобой давным-давно будем мертвы, они все будут стоять, хотя, когда мы родились, им уже было по две тысячи лет. И ты только представь, сколько жизней и сколько историй видели эти стены? Только представь, сколько они могли бы рассказать, но вынуждены стоять тут молча. Точнее, они могли бы рассказать не истории, а фрагменты чьих-то историй, которые им довелось увидеть. Все люди для них, наверное, как «плывущие оперы» Барта. – Аксель усмехнулся в ответ на это сравнение. – И большинство людей, фрагменты чьих историй хранят в себе эти стены, давно мертвы. Их жизни ни в какое сравнение не идут с жизнями этих руин. И, наверное, эта мысль должна погрузить нормального человека в экзистенциальный кризис или что-то вроде того, но мне почему-то наоборот невыносимо хочется здесь жить и быть человеком. И радоваться, что я живая, что я – история. Пусть и короткая, не особо оригинальная, но мне хочется верить, что яркая. Не Тиберий, конечно, и не Калигула, но…

– И хорошо, что с Калигулой у тебя нет ничего общего, – усмехнулся Аксель и коснулся губами скулы Йенни, затем трогательного родимого пятнышка на плече. – Ну… может, рост разве что. – В ответ на это Йенни несильно ткнула его локтем в ребра. – Ладно, если серьезно, на месте этих стен я бы смотрел на тебя внимательнее. Как-никак перед ними крутейший режиссер двадцать первого века! Думаю, что вполне себе ты стоишь где-то рядом с Тиберием по важности.

– Ну да, конечно! Тиберий только что перевернулся в своем роскошном саркофаге, – рассмеялась Йенни, дотронувшись тыльной стороной ладони до лица Акселя. Уже более серьезно она произнесла: – А вообще, знаешь, я бы хотела, чтобы эти стены запомнили нас… как одну историю.

Вечером они забрели к фонтану Треви, и Аксель уговорил Йенни кинуть туда по монетке. После они купили три шарика джелато на двоих в крошечной джелатерии, что находилась всего в нескольких шагах от фонтана, и пошли на ужин в роскошный ресторан с террасой. Оттуда открывалась захватывающая дух панорама на всю историческую часть Рима: на святящиеся в плотных свинцово-кобальтовых сумерках купола базилик, на оранжево-желтые огни фонарей, окропляющие древние улицы, точно капли жидкого меда.

Домой же они засобирались лишь в одиннадцатом часу. По дороге Аксель беспрерывно шутил и делился забавными наблюдениями, а Йенни заливалась смехом, что звенел и серебрился в душном ночном воздухе, отражаясь от многовековых стен. У нее даже живот разболелся от хохота. А они все шли по тонким лентам улиц, держась за руки, и никто из проходящих мимо людей не мог даже представить, насколько эти двое были счастливы. Насколько влюблены друг в друга и в этот прекрасный город.

Когда до квартиры оставалась всего пара сотен метров, Йенни спросила, оглянувшись по сторонам:

– Слушай, а ты уверен, что мы здесь проходили? Мне кажется, мы потерялись, но у меня нет с собой телефона, чтобы проверить.

– Мой телефон сдох еще у фонтана, – ответил Аксель, пожимая плечами. – Но я думаю, что наша улица где-то рядом.

– Уверен?

– Ну… наверное. Если мы и потерялись немного, то не вижу все равно в этом ничего страшного. Это ж счастье – потеряться в Риме! В отличие, скажем, от того, чтобы потеряться где-нибудь в немецких горах, – протянул он многозначительно, крепче сжимая ладонь Йенни в своей.

– О чем это ты?

Йенни внимательно взглянула на Акселя: на лице его показалась та хитрая улыбка, какая появлялась всегда, когда он ссылался на что-то, чего Йенни не знала, и что ему не терпелось рассказать.

– В общем, как-то раз, когда мне было лет двенадцать, мы поехали с семьей в Германию на рождественские каникулы. И в один день решили посмотреть Нойшвайштайн. Ты была там когда-нибудь?

– Нет, никогда.

– Ну, короче говоря, он находится недалеко от маленького городка, откуда туристов забирают на автобусе и везут к подножию горы, где стоит замок. К нему ведет заасфальтированная тропа. Родители наши пошли впереди нас, а мы задержались внизу, потому что захотели перекусить. А когда наконец собрались идти, я понесся впереди Робби с Флер, потому что мне прям не терпелось увидеть Нойшвайнштайн. Но вдруг я заметил ма-а-аленькую такую тропинку, которая ответвлялась от главной дороги и поднималась вверх по насыпи, а потом в лес. Ну и я, разумеется, решил, что это короткий путь до замка…

– Нет, только не говори, что ты поперся в этот незнакомый лес один! – воскликнула Йенни, поднеся ладони к лицу.

– Да, именно, бинго! Я подумал, что все вокруг идиоты, раз толпятся на этой общей дороге, а могли бы подняться по тропинке быстрее. Ты не представляешь, каким гением я себя чувствовал! – рассмеялся Аксель, всплеснув руками. – Мне кажется, когда Колумб открыл Америку, там было меньше восторгов и пафоса. Ну и иду я, значит, по этой тропинке все выше и выше в лес. Шел я минут двадцать, но по ощущениям целую вечность. Там снегу было мне по пояс! Я не шучу! И ладно я хотя бы шел прямо – так нет, я решил, будто все знаю, и рандомно куда-то поворачивал… и в итоге я просто потерял замок из виду. Это при том, что его было видно ну вот отовсюду! Даже из Фюссена, который находился в тридцати километрах! Робби потом шутил, что я, должно быть, пересек гребаную границу с Австрией.

Йенни рассмеялась, качая головой и щекой прижавшись к руке Акселя.

– Ну и я не знаю, как долго я бы там плутал, если бы не увидел прямо перед собой знак, что дальше дикие животные. Там то ли волк был, то ли медведь нарисован. У меня сердце в пятки ушло, и я понесся со скоростью света обратно, упал, прокатился вниз по склону до самой дороги на заднице… у меня было все мокрое. Абсолютно все, включая нижнее белье и носки. Но если ты думаешь, что это было самое страшное, то нет, хрена с два!.. Так, стой, это, кажется, наш подъезд. – Аксель кивнул в сторону и потянул Йенни ко входной двери в патио. – Потом я пошел наверх… и услышал, как меня зовут. И Робби, и родители, и Флер… и вот если по поводу родителей и Робби я не парился – максимум они задушили бы меня в объятиях, – то Флер в гневе я боялся. Знаешь, я даже остановился и подумал, а так ли страшны медведи? Но я собрал остатки мужества в кулак, поднялся все же наверх… и кинулся к маме, пока меня не увидела Флер.

– И что, пронесло? – спросила Йенни, входя в квартиру следом за Акселем.

– Ну… как тебе сказать. Я получил подзатыльник, меня пронзили убийственным взглядом, а «дебил» и «придурок» она бросала каждый раз, когда обращалась ко мне или говорила обо мне. И еще она забрала у меня свой айпад на неделю. Но, думаю, это было справедливо.

Включив свет в гостиной, Йенни свалилась на кровать, разлеглась звездочкой на мягком зеленом покрывале. Аксель присел на мгновение, но тут же поднялся и принялся расхаживать по комнате быстрыми, пружинистыми шагами. Казалось, он взорвется от бурлящей в нем энергии, если остановится хоть на секунду.

– Я и не подозревала, что Флер такая строгая старшая сестра, – произнесла Йенни с улыбкой. Затем добавила чуть серьезнее: – Хей, все нормально? Ты не хочешь присесть?

– А, и еще я вот что вспомнил! Мы в тот день чуть не уехали из Фюссена куда-то совсем не в ту сторону, потому что перепутали поезда, – продолжил Аксель, словно не услышав вопроса. – Нужно было видеть выражения лиц моей семьи, когда мы в последнюю секунду вышли из неправильного поезда и пробежали спринт, чтобы успеть на наш. Я думал, что кто-то реально лопнет от нервов. Ну, знаешь, прям ощущалось вот это пассивно-агрессивное состояние, которым сопровождаются все семейные поездки. Только Робби сидел спокойный, даже согласился поиграть со мной в UNO.

Аксель опустился на колени перед своим рюкзаком и стал поочередно доставать оттуда вещи.

– Я никогда не ездила в семейные поездки с родителями, – задумчиво произнесла Йенни. – Если не считать тех двух дней, которые мы почти каждый Мидсоммар проводим на архипелаге. Я обычно или с мамой куда-то летала, или… – Она нахмурилась, будто пытаясь вспомнить что-то. – Нет, все же только с мамой. Но мне кажется, не ездить в совместные путешествия – это самое мудрое решение, которое они приняли в своей жизни. Если бы мы попали в такую ситуацию, как вы, они бы друг друга поубивали, наверное! – Йенни уселась на постели и подтянула ноги к груди, широко улыбнувшись. – Но зато я ездила однажды на юг Франции с семьей Луи! Это было так круто! Конечно, обошлось без таких приключений, как у тебя, но все равно было весело.

– Ага, я даже не сомневаюсь, – прошептал Аксель, озадаченно вглядываясь в пол, усыпанный его одеждой.

– Ты что-то ищешь? – поинтересовалась Йенни.

Аксель утвердительно хмыкнул, не переводя на нее взгляда, и резко поднялся на ноги.

– А что ты ищешь? Я могу помочь?

– Я… эм-м, забыл, – усмехнулся он. – Но в голову почему-то лезут Чет Бейкер[48] и Амстердам… Ты знала, что он умер в Амстердаме? Поскользнулся и выпал из окна своего номера. Не то чтобы это важно или… – Аксель выдержал паузу, сильно зажмурившись в попытке сосредоточиться на разговоре. – А, точно. Что ты там говорила про Францию и предков Луи? Извини, я совсем потерял нить разговора.

– Слушай, ты уверен, что мы пили вино, а не что-то покрепче? – спросила насмешливо Йенни. Аксель развел руками и снова принялся ходить взад-вперед по комнате. – Я говорила, что мы ездили с ними на юг Франции. Мне еще запомнилось, как мы ловили там крабов, но из-за того, что мне было их жалко, Адриан потом всех до единого отпускал. Они такие были миленькие…

– Крабы? Миленькие? – переспросил Аксель с искренним удивлением, остановившись нетерпеливо у изголовья постели.

– Так, а что ты против крабов имеешь?

– Упаси боже, ничего не имею! – Аксель поднял руки в примирительном жесте. – Ты в курсе, что сейчас и сама немного на краба смахиваешь?

– Что, настолько сильно обгорела? – спросила Йенни, коснувшись ладонью лица. Кожа на покрытых веснушками носе и щеках была пудрово-розовая и казалась горячей на ощупь.

– Не сильно, но обгорела. Ты привезла с собой что-то на случай, если обгоришь?

Йенни пожала плечами – зацелованные солнцем, они казались теперь почти коралловыми в сравнении с белыми бретельками топа.

– Тогда сиди тут, выпей «Ибупрофен» или что-то типа того, а я схожу в тот маленький круглосуточный магазин и попытаюсь найти у них крем с алое вера. Если не будет, куплю кокосовое масло. Я слышал, оно хорошо помогает, – произнес Аксель почти скороговоркой.

– Да забей, это не такой сильный ожог. Попечет немного и перестанет.

– Нет уж, ты нужна мне завтра здоровая и бодрая, потому что гулять будем с раннего утра до поздней ночи! У меня столько крутых идей!

– Я приму холодный душ, и все будет нормально. Не переживай.

Аксель покачал головой.

– Ты замучаешься так спать. Я же сказал, что хочу видеть тебя завтра бодрой и полной сил.

Прежде чем Йенни нашлась с ответом, он юркнул в темноту прихожей со словами:

– Я буду минут через пятнадцать! Не забудь про «Ибупрофен».

Когда Аксель вернулся, Йенни сидела на краю постели в белой майке с большими прорезями по бокам, расчесывая мокрые после душа волосы. Она напевала себе под нос мелодию, услышанную днем у Замка Ангела, но стоило Акселю войти, как она замолкла и повернула голову в сторону двери.

– Вот и наш крем, – радостно сказал Аксель, пройдя в комнату. Он остановился напротив Йенни и снял прозрачную обертку с зеленой крышечки тюбика.

– Спасибо… Но тебе правда не стоило так запариваться.

– Да брось, мне несложно. Ты не против, если я сам все сделаю?

Йенни покачала головой, улыбнулась слабо Акселю. Сердце ее мучительно сжалось, как всегда сжималось в моменты, когда она особенно четко и ярко чувствовала, как сильно она его любит, когда одной непрерывной волной накатывали на нее восхищение и трепет, когда ничего не оставалось в ней, кроме той безграничной, неподъемной любви.

Аксель выдавил щедрую порцию крема на ладонь и аккуратными, бережными движениями размазал его по щекам Йенни, по веснушчатому носу. Она молчала, подняв на него блестящие глаза. А под конец, быстро окунув указательный палец в крем на его ладони, размашистыми движениями нарисовала у Акселя под скулой белое солнце.

– Хей, ты чего?

– Ничего, – пожала плечами Йенни. – Просто… да неважно.

– Нет уж, закончи.

– Нет, – прошептала она с детской, заговорщической улыбкой.

– Ну, скажи.

– Не-а.

– Значит, так? – спросил Аксель с шутливой угрозой и, отбросив крем в сторону, навалился на Йенни сверху, прижав ее к постели. Он начал щекотать ее там, где ребра и подмышки, отчего она громко, заливисто расхохоталась.

– Прекрати! Я боюсь щекотки! – воскликнула Йенни, отбиваясь от Акселя.

– Тогда скажи, – повторил Аксель настойчиво, но просьбу выполнил.

– Нет, – твердо ответила Йенни и чмокнула Акселя в кончик носа. – Не все же мне тебе рассказывать. Лучше встань и посмотри, как тебе идет кремовое солнце.

– Тогда я не расскажу тебе, где тут находятся картины Караваджо. И вообще «Караваджо hunt» отменяется!

– Я не знаю, в курсе ты или нет… – прошептала Йенни с наигранной таинственностью, – но меня не забанили еще в «Гугле».

– Какая же ты вредина, Андерссон, – ответил Аксель полушепотом, быстро поцеловав ее в губы.

Ночь была настолько душной, что, бросив тщетные попытки уснуть, Йенни в третьем часу вышла на балкон и, тихонько сев на деревянный стул, прикрыла глаза. Аксель стоял, облокотившись о перила, и курил. Он задумчиво смотрел на влажное, похожее на провисающую темно-синюю простынь, небо, на забрызганные жидким золотом фонарного света стены, узкую брусчатую дорогу. Время от времени там проходили люди – одинокие темные фигурки. Иногда ураганом криков и смеха по улице проносились пьяные подростки.

– Почему ты не спишь? – спросила Йенни, глядя на белое солнце, до сих пор широко улыбающееся с его щеки.

– Не хочется. Я составлял нам маршрут на завтра. Почти закончил. – Он сделал последнюю затяжку, и сигарета тлеющим оранжевым огоньком выскользнула из его пальцев в темную римскую ночь. – А ты почему проснулась?

– Душно, – простонала Йенни.

Они оба умолкли, и на улице послышалось хлопающее эхо шагов, а за ним веселая и шумная итальянская речь.

– Знаешь, я дочитал в самолете «Герцогиню Д’Амальфи», – сказал Аксель негромко, оглянувшись на Йенни. Она перебралась уже с ногами на стеклянный стол, обняла себя за плечи, старательно избегая обильно намазанных кремом участков. Свет с улицы мягко очертил золотом ее руки, глаза, губы.

– И как тебе?

– Жесть лютая. Люблю Ренессанс за такое, – усмехнулся Аксель. – Но я вот думал… и мне кажется, я понял, почему я вижу герцогиню, несмотря на то, что она умерла… и как ужасно она умерла, как бы победившей. Мне кажется, она реально единственный цельный персонаж, личность. Ну, может, Бозола к концу нашел тоже свое призвание, хотя он тот еще говнюк. Но это не совсем то.

– И почему ты считаешь, что она победительница?

– Она единственная знает… понимает, кто она такая, что она из себя представляет. Она живет с собой в согласии. И непоколебимое знание того, что она герцогиня Д’Амальфи и что за этим стоит, как бы возвышает ее надо всеми персонажами. Возвышает даже над смертью! Они могут отнять у нее титул, но то, что лежит в самой глубине ее характера, то, что делает ее героцогиней Д’Амальфи, у нее никто и ничто не сможет отнять. Помнишь, когда ей говорят, что ее убьют, она выкрикивает: I am the Duchess of Malfi still![49]? Это такой был сильный момент. Все остальное просто меркнет по сравнению с этим возгласом… Помнишь ее брата, который думает, что он оборотень? Он-то ведь полная противоположность герцогине, он вообще не понимает, что он такое. Мне кажется, его болезнь ввели только для того, чтобы эту вот мысль подчеркнуть… Так ужасно и так глупо жить, не зная и не понимая, кто ты такой. Ты не только свою жизнь рушишь, но и жизни окружающих.

– Я никогда даже не задумывалась об этом подтексте, – призналась Йенни. – Для меня это всегда была пьеса о коррумпированности и незначительности любых титулов и званий в контексте… хм-м… вечности, перед лицом смерти. Но мне кажется, у тебя вышла очень крутая интерпретация. Нужно будет перечитать, держа ее в голове. А вообще, знаешь, о чем я думаю последние несколько месяцев?

– О чем? – спросил Аксель, разворачиваясь к Йенни. Он слушал ее, оперевшись о перила балкона. Пальцы его ритмично стучали по ржавым металлическим прутьям.

– Тебе никогда не нужна была моя помощь с сочинениями по шведскому. С анализом текстов у тебя все в полном порядке. И тебе всегда есть что сказать абсолютно о любой книге. Моя помощь тебе была не нужна, но почему-то ты всегда делал вид, будто в ней нуждаешься.

– Ты меня раскусила. – Аксель расплылся в улыбке. – Мне просто хотелось найти какой-то предлог, чтобы проводить с тобой время. И еще мне всегда было интересно узнать, что ты думаешь о тех книгах, которые нам задавали.

– Просто пригласить меня на фику – это слишком просто, да? Вариант для слабаков, – проговорила Йенни, насмешливо улыбнувшись ему в ответ.

– Я не ищу простых путей! Ты же знаешь.

– Да, я заметила. Но возвращаясь к нашей герцогине и ее возгласу, который так тебя впечатлил… Это так прикольно, когда ты можешь просто выкрикнуть свое имя в такой момент, и это будет, во-первых, звучать так круто и пафосно, во-вторых, значить так много. Жаль, это больше так не работает у нас в двадцать первом веке. Только представь: меня собираются задушить, а я такая: «Но я все еще Йенни Андерссон!»

– Вообще-то это очень даже работает с тобой! – ответил Аксель и подошел к ней вплотную. Рука его легла поверх ее ладони. – Йенни Андерссон – звучит гордо! И значит очень много. – Он оставил один протяжный поцелуй у нее на шее. – Йенни Андерссон – это безграничный талант, классное чувство юмора. – Затем еще несколько чуть ниже, у самой ключицы. Йенни прикрыла глаза и шумно выдохнула. – Это… это невероятная выносливость, безумные книжные рекомендации, – продолжал он, не отрывая губ от кожи Йенни. – Знание абсолютно всего кинематографа. В конце концов, целых три созвездия!

– Да ладно тебе, – прошептала Йенни смущенно. Аксель отпрянул от нее немного, чтобы видеть ее лицо. – Уж про талант, выносливость и кинематограф ты прям загнул. Я не изучила и одной десятой важных фильмов. Но ты лучше поделись со мной, что ты тогда про себя скажешь?

– А теперь твоя очередь. Придумай ты что-то.

Аксель взял лицо Йенни в свои ладони и мягко улыбнулся. Она крепче прижала их к щекам, тихонько вздохнув.

– Помнишь, мы как-то говорили о том, как неприспособлен наш язык точно и корректно обозначать крайности человеческого опыта? Ты говорил, правда, тогда только про страдание… Ты сказал, что мы его никак не называем и не конкретизируем, потому что назвать свое страдание, облечь его в словесную форму означало бы себя по новой травмировать. Мол, нам не нужны в языке такие слова. – Аксель кивнул. – Но мне кажется… мы забыли про другую крайность… про так называемое счастье. Мы либо в него не верим и никак не обозначаем, ведь если не до конца верить, что оно существует, то потом не так страшно его отпускать. Либо мы в него верим, мы его ощущаем, но все равно никак не называем, потому что это означает… запихнуть в рамки – временные или эмоциональные. И ты… ты как раз такая вот крайность, в которую очень сложно поверить. И определить тебя хоть какими-нибудь словами означает тебя ограничить. А я не хочу этого делать. Я не знаю, сколько еще сотен лет должен эволюционировать язык, чтобы я нашла хоть какое-то слово, которым смогла бы тебя описать. – Она зажмурилась, прильнула губами к запястью Акселя. – И именно поэтому я сниму о тебе кино. Потому что кино безгранично.

– Просто признай, что тебе нечего сказать обо мне.

– Что? – возмутилась Йенни. – Вот в чем-в чем, а в этом ты меня обвинять не можешь! Спроси у Луи или у мамы моей, сколько я о тебе говорю! Мне кажется, у них у обоих уже аллергия на твое имя.

– Ты обсуждаешь меня со своей мамой? – спросил Аксель томно, смешно играя бровями. – И что ты ей рассказываешь?

– Ну… рассказываю про твой комикс, про книги, которые мы читаем. Обычно она спрашивает о тебе, когда я сижу в гостиной и как идиотка улыбаюсь из-за наших переписок. Как-то раз, по-моему, ты тогда сам посмотрел «Персону» и настрочил мне огромное сообщение с твоей интерпретацией фильма плюс рисунок той сцены в конце, и я читала, понимая, что это чисто мои мысли. Я думала, умру на месте от счастья. А когда увидела рисунок… Это был самый настоящий восторг. И мама тогда посмотрела на меня серьезно и сказала: «Ну, либо твой Аксель там научился цветные мыльные пузыри из носа и ушей пускать, либо я не понимаю, из-за чего ты сидишь в полуобморочном состоянии».

Аксель рассмеялся:

– Я и не подозревал, что ты так обрадовалась тогда.

– То есть голосовое сообщение в семнадцать минут никак и ни на что не намекало?

– Не, ну что это уровень пузырей из носа я не догадывался!

Они расхохотались, и смех этот мягко прокатился вдоль сонной улицы, а после стремительно и весело умолк. Йенни вскоре заснула, а Аксель, устроившись на балконе, чтобы ее не разбудить, продолжил листать десятки открытых вкладок в браузере, решая, куда бы пойти и что бы интересного рассказать Йенни о предложенных им местах.

По разработанному им плану и проходили почти все их следующие дни в Риме. Аксель в лучшем случае мог вздремнуть час-полтора, а в семь утра уходил из дома, чтобы в восемь вернуться с завтраком для Йенни, который обычно включал в себя карамельный макиато и круассан с миндальным кремом.

В девять они уже были на улице. Целыми днями гуляли по городу, изучали музеи, иногда выбирались на пляж. Йенни поражалась удивительной, настораживающей энергичности Акселя, поразительной неутомимости. Поражалась тому, как он мог в течение долгих часов рассекать по раскаленным улицам, плавающим в солнечном мареве, и ни разу не остановиться, чтобы передохнуть или перекусить.

Также Аксель говорил без умолку, рассказывал Йенни сотни фактов о каждом памятнике, который попадался им на пути, о каждом сооружении, которое они посещали. Он разговаривал очень быстро и несвязно, и мысли его прерывались на середине предложений, разбегались, как брошенные на стол бусины, но Аксель даже не замечал этого, увлеченный своим рассказом. Йенни молча слушала, не отрывая глаз от его оживленного радостного лица. Ее удивляла такая осведомленность Акселя в истории Рима, его неподдельный интерес ко всему, что он видел. Этот беззаботный, счастливый юноша, полный любви и кипучей энергии, совсем не был похож на того Акселя, которого два месяца назад пришлось отговаривать от самоубийства. Сейчас он больше напоминал себя прежнего – жизнерадостного любимчика студентов и учителей, которого Йенни видела в школьных коридорах на протяжении одиннадцати лет учебы.

И Аксель чувствовал себя именно таким – свободным и счастливым. Недоступное другим чувство эйфории захлестнуло его с головой. Бывало, он смотрел на вечное римское небо и думал о том, что никогда не видел неба ярче и голубее. Или слышал, как уличный музыкант исполняет какую-нибудь красивую мелодию, и ему хотелось отдать все свои деньги этому талантливому человеку, потому что ничего прекраснее, как ему казалось, он прежде не слышал.

Но самое сильное чувство, что туманило рассудок, болью отдавалось в каждой клеточке тела, прожигая грудь, точно зажженная сигарета, Аксель испытывал всякий раз, когда смотрел на Йенни, когда прикасался к ней, когда думал о ней. Еще три месяца назад он и представить не мог, что способен испытывать нечто подобное.

И Аксель всячески стремился показать ей, как дорожит ею, как обожает в ней абсолютно все, начиная от того, как она держит карандаш в своих тонких длинных пальцах, заканчивая тем, как поет, вертясь перед зеркалом в его рубашке. Однако никаких слов и действий не было достаточно. Порою ему казалось, это слишком сильное, слишком острое, слишком реальное чувство. Человек не способен вынести нечто подобное, не ощущая, как от переизбытка эмоций ломит тело, как дробятся под его натиском кости.

Йенни никогда не могла представить, что кто-нибудь когда-нибудь будет любить ее так, как Аксель. Его любовь окутывала Йенни, словно мягкий плед, впитывалась в кожу, словно морская вода в песок. И порою ей даже становилось страшно: если он к ней охладеет, вдруг она не вспомнит, как можно жить без его громкой, яркой, точно салют в полуночном небе, любви. Но самое ужасное – она бы уже никогда не вспомнила, как жить, не отдавая этой любви в ответ.

На четвертый день Аксель и Йенни устроили себе отдых от экскурсий. Они просто съездили на пляж и провели там весь день: плавали в теплом море, играли в волейбол с новыми знакомыми.

Йенни замечала, что многие смотрели на Акселя озадаченно. Точнее, на его шрамы, которые он наконец решился оголить. Эти фантомы пережитой боли никак не вязались с образом солнечного юноши, которого видели перед собой люди. Аксель постоянно хохотал и шутил, рассказывал о забавных происшествиях из своей жизни или жизни друзей, покоряя своим обаянием каждого, с кем начинал разговор. И даже воздух рядом с ним, казалось, переливался, шипел, точно пронизанный электрическими разрядами.

Когда на Рим опустились теплые влажные сумерки, Йенни с Акселем отправились на прогулку по городу. В этот раз они ходили по местам, о которых много слышали, но до сих пор не успели там побывать. Йенни фотографировала все, что ей казалось красивым или интересным, поэтому в одних только Апельсиновых садах ребята задержались почти на час.

В десять они поужинали в маленьком семейном кафе на холме Авентин, а потом неспешно двинулись в сторону дома.

– Йенни, ты слышишь это? – спросил Аксель, остановившись посреди улицы.

Откуда-то доносилась музыка. Меланхоличные звуки гитары и басистый, с легкой хрипотцой мужской голос.

– Да, слышу. Мне кажется, это поют на площади.

– Может, сходим посмотрим? Мне нравится то, что я слышу.

– Да, давай. Мне тоже нравится. – Губы Йенни изогнулись в довольной улыбке, и она свернула влево, потянув Акселя за собой.

Они прошли всего несколько метров, прежде чем перед ними распростерлась широкая лестница, украшенная по краям массивными глиняными горшками, в которых рябели цветы.

Спустившись вниз по низеньким ступенькам, Аксель с Йенни увидели толпу из пятнадцати-двадцати человек. Люди самых разных возрастов скопились вокруг четверых музыкантов – двое играли на гитаре, один пел, а четвертый сидел на кахоне[50], ритмично постукивая ладонями по его стенкам. Йенни и Аксель подошли вплотную к полукругу из слушателей. В это время один из гитаристов доигрывал соло из «Love hurts»[51], а когда песня закончилась, ритмичные звуки аплодисментов пестрокрылыми птицами разлетелись во все стороны.

Солист поклонился – не слишком низко, прижав загорелую ладонь к груди, – и что-то шепнув на ухо гитаристу с серьгой в виде полумесяца, снова взялся обеими руками за микрофон. В уголках его глаз собрались лучики морщинок, на лбу блестел пот.

Музыка вновь разлилась по площади, смешиваясь с убаюкивающим шумом воды в фонтане. Йенни крепче сжала пальцами руку Акселя, улыбнулась восторженно. Она была похожа на ребенка, увидевшего гору подарков под елкой в Рождественское утро.

– Боже, «Fix you»… как же я ее обожаю! – прошептала Йенни, подняв глаза на Акселя. Начались слова, и она не смогла удержаться от того, чтобы подпевать одними губами.

– Помнишь, когда ты в первый раз была у меня дома, ты просила сыграть ее? Потом я еще уговорил, чтобы ты ее спела. – Аксель немного отодвинулся от Йенни и протянул ей руку, приглашая на танец. Йенни неуверенно пожала плечами, но в конце концов вложила свою ладонь в его, позволяя обнять себя за талию.

– Конечно, помню, – ответила она и улыбнулась. Яркий свет фонарей золотой сеткой укрыл землю под их ногами. – Еще когда я слышу эту песню, то всегда вспоминаю свадьбу принца Карла Филиппа[52] и Софии. Это было так трогательно. Метте-Марит[53] даже пустила слезу. Правда, исполняли песню не Coldplay, но все равно получилось очень мило.

– Ты смотрела свадебную церемонию? – Голос Акселя полнился искренним удивлением.

– Конечно! Вся Швеция смотрела!

– Хм-м… я точно не смотрел.

– И почему я даже не удивлена? – усмехнулась Йенни, и ее нежные руки взлетели Акселю на плечи.

– Говоря о музыке, знаешь, какая идея мне пришла в голову вчера? – спросил Аксель, и от перевозбуждения во всем теле его напряглись мышцы.

– Ты про тот стартап… который я обозвала Sound Cloud 2.0?

Аксель нетерпеливо покачал головой.

– Нет-нет, у меня есть идея намного круче! Я подумал, что можно было бы открыть типа претенциозно-вычурный клуб, где играет только дарк техно… и установить там типа очки виртуальной реальности, но не совсем. Там можно будет переместиться в «Ночной дозор» Рембрандта, к примеру, и прожить полноценную историю, с ним связанную, или пройти все круги ада с Вергилием, причем максимально близко к тому, как это описано у Данте! Или там фильм какой-нибудь Хичкоковский прожить. И еще… Эм-м… – Аксель закусил губу и нахмурился, словно пытаясь на чем-то сосредоточиться. Мысли в его голове сменялись необычайно быстро, обрывали друг друга прежде, чем он успевал собрать их в слова. С каждым днем это раздражало Акселя все сильнее, но он пытался игнорировать пугающую хаотичность идей в своей голове, а вместе с тем и их утомляющую громкость. – Ах да! И мало того что на тебе эти очки, все так реально и галлюциногенно, так в клубе еще и орет идеально подходящее под ситуацию адово-мрачное техно. Прикинь? Мне кажется, это было бы круто. Я бы сам рисовал все декорации, героев и все такое, а потом анимировал бы. И можно было бы сначала открыть такой клуб в Мальмё, потом в Стокгольме. А потом и вообще по всей Скандинавии или даже Северной Европе. Ну как тебе? Что ты думаешь?

– Это… просто вау. Правда, я понятия не имею, где ты прячешь траву, которая помогает тебе генерировать все эти сумасшедшие идеи, и как их вообще возможно воплотить в жизнь. Они… одна невероятней другой! Но мне нравится. Даже несмотря на то, что это звучит как хипстерский рай. Я бы с радостью потусила с Вергилием в аду, – рассмеялась Йенни, приложив руку к щеке Акселя. Он провел пальцем по тыльной стороне ее ладони, коснулся губами хрупкого запястья.

– Нет-нет, для тебя у меня есть нечто особенное. Когда ты снимешь свой первый полный метр, я создам такую штуку по твоему фильму. Каким бы он не получился длинным!

Йенни умиленно покачала головой и произнесла полушепотом:

– Я постараюсь обуздать своего внутреннего Бела Тарра[54] и уложиться в полтора часа, чтобы ты сильно не мучился.

Ребята плавно покачивались на месте, не отрывая глаз от лиц друг друга, что из-за освещения выглядели так, словно их присыпали золотисто-оранжевой пылью.

– Я обожаю этот проигрыш, – сказала Йенни осторожно, почти что шепотом, словно раскрывала свой самый большой секрет. – Если бы надежду можно было услышать, она бы, наверное, звучала именно так.

Аксель кивнул, оставил еще один поцелуй на запястье Йенни.

Когда проигрыш закончился и осталось всего несколько слов до завершения песни, темнокожий американский турист выкрикнул, широко улыбаясь:

– Господи, да поцелуйтесь вы уже! Не томите нас ожиданием!

В его больших руках был зажат телефон, вспышка – холодно-голубая и бессовестно яркая – слепила глаза.

– Вот-вот, поддерживаю, – произнесла девушка из толпы на ломаном английском.

Аксель склонил голову налево и вопросительно взглянул на Йенни. Его мягкая расслабленная улыбка была похожа на необыкновенно теплое свечение римских фонарей, чьи головы, напоминавшие одуванчики, дрожали в зеркальной тьме.

Йенни смущенно покачала головой и прижалась к Акселю, спрятав свое пунцовое лицо у него на груди. Он растроганно усмехнулся, со всей присущей ему нежностью обнимая Йенни за плечи. Аксель поцеловал ее в макушку, затем в висок. Толпа сначала недовольно загудела, но спустя мгновение площадь содрогнулась от коллективного вздоха умиления. Йенни беззвучно рассмеялась, водя пальцами по пояснице Акселя.

Ребята стояли в темном, облицованном белым мрамором подъезде. Из патио доносился густой и сладкий аромат цветов.

Йенни пыталась открыть дверь, а Аксель, обняв ее сзади, уткнулся подбородком во впадинку между ключицей и шеей, дразнил щекотливыми поцелуями. Она тихо смеялась, тщетно стараясь сосредоточиться на замочной скважине, на ощупь отмыкая дверь. В конце концов у нее это вышло, и они ввалились в квартиру.

Йенни в два счета скинула с ног серебристые балетки и, дождавшись пока Аксель снимет кеды, припала к его губам. Он опустил руки ей на талию, отвечая на поцелуй. Йенни зарылась пальцами в его волосы, ахнула от неожиданности, когда Аксель порывистым движением прижал ее к стене. От изумительного ощущения близости его тела ноги стали ватными, сердце забилось так сильно, что казалось – в этот раз оно точно вырвется наружу.

Аксель оторвался от губ Йенни и, приподняв ее за бедра так, что их носы соприкоснулись, стал целовать шею. Йенни крепко сжала ногами его талию. Тишину нарушил ее приглушенный стон. Аксель улыбнулся, коснулся трепетно полуоткрытыми губами выпирающей ключицы. Его ладони заскользили вдоль плеч Йенни. Она закрыла глаза в блаженной неге, прижимая Акселя к себе. Дыхание стало чаще. Прерывистее.

– Аксель, – проговорила Йенни умоляющим тоном, водя пальцами по задней стороне его шеи. Он вздрогнул, спина покрылась мелкими мурашками. – Я хочу, чтобы мы сделали это сегодня. Пожалуйста.

Аксель оторопел от услышанного, но вскоре удивление сменилось на шаловливую улыбку. Теперь он смотрел Йенни в глаза. Стыдливый румянец испепелял ее щеки.

– Конечно, лучше было предупредить заранее… Потому что тебе придется подождать. Я понятия не имею, где тут ближайшая аптека или супермаркет. Только помню тот магазинчик на Монти. Надеюсь, не требуется объяснять, зачем мне туда.

– Не нужно тебе ни в какую аптеку, – запротестовала Йенни, оставила поцелуй на его щеке, в том месте, где темнела крошечная родинка, и еще раз чмокнула в краешек губ.

– Видел бы тебя сейчас наш препод по половому воспитанию. Представь, как он бы офигел, услышав это от тебя, – усмехнулся Аксель.

– Да ты меня не так понял! Я… – Она поджала губы, прежде чем продолжить: – Когда я собирала чемодан, мама молча пришла в мою комнату и демонстративно сунула туда пачку презервативов. А за несколько дней до вылета снова начала со мной самую неловкую на свете беседу о защищенном сексе и все в таком роде.

Аксель рассмеялся, уткнувшись лбом в плечо Йенни. Она прыснула следом. В тысячный раз Йенни задумалась о том, какой заразительный и необыкновенно красивый у него был смех.

– Я обожаю твою маму. Это просто святая женщина!

– Она всего лишь реалистка. Сам подумай, отправила двух влюбленных подростков одних в другую страну, где они предоставлены сами себе. Ну и решила, что лучше перестраховаться, чем надеяться на ветреных подростков, у которых крышу сносит от гормонов. Наверное, мама думает, мы тут вообще из квартиры не выходим, а все фотки города я ей присылаю с прошлой поездки в Рим.

– Как подросток, который интересуется в этой жизни чем-то кроме удовлетворения своих сексуальных потребностей, я глубоко оскорблен тем, что Исабель о нас такого невысокого мнения! – нарочито деловым тоном произнес Аксель. – Но все же есть в этом какое-то рациональное зерно.

– Еще бы, – прошептала Йенни дрожащим голосом и снова прижалась к губам Акселя своими.

– Йенни, ты точно-точно уверена, что хочешь? – спросил Аксель, прервав поцелуй. Он едва ощутимо дотронулся костяшками пальцев до щеки Йенни.

– А ты? – выдохнула она.

– Глупее вопроса я не слышал, – прошептал Аксель Йенни в губы.

Он опустил ее на ноги, и, не разрывая поцелуя, они дошли до гостиной. Аксель не стал включать весь свет, решив, что одних бра вполне хватит. Когда он присел на кровать, Йенни медленно опустилась к нему на колени. Она снова обняла Акселя за шею, отвечая на нежные поцелуи. Йенни нетерпеливо льнула к нему, взволнованная, полная живой страстной силы.

Аксель погладил ее по бедру, чуть приподняв юбку, пробираясь ладонями к спине. Как только его теплые руки оказались на коже, Йенни вся сжалась, прикрыла глаза. Ее ресницы трепетали, и она запрокинула голову, не в силах вздохнуть. Аксель провел пальцами вверх по позвоночнику, мучительно медленно прикасаясь губами к впадинке на шее. Йенни вцепилась узкими пальцами в его плечи.

– Погоди, – выдохнула она и встала на ноги.

Йенни отошла от Акселя на несколько шагов, расстегнула боковую молнию на белоснежном платье. Она не спеша спустила одну лямку, затем – вторую. А после платье с шелестящим шорохом скользнуло к ее тонким щиколоткам. Йенни осталась в кружевном бралетте белого цвета и бледно-фиолетовых трусиках.

Аксель наблюдал за ней, не смея шевельнуться. Ему до этого доводилось видеть обнаженных девушек, но они не вызывали в нем подобного смятения. Он с обожанием глядел в ее глянцевые глаза, на розовые щеки и воздушные росчерки ключиц.

Как ни странно, но Йенни почти не стеснялась. Ей казалось, раз уж Аксель был с ней в моменты ее полнейшей уязвимости, знал обо всех ее страхах и мирился со всеми недостатками и слабостями, то глупо было бы теперь стесняться при нем своего нагого тела.

Йенни перешагнула платье, валявшееся в ногах, и подошла к Акселю. Он осторожно положил ладони ей на талию и поцеловал ложбинку между грудей: сквозь тончайшее кружево Йенни ощущала прикосновение его губ – он спускался все ниже и ниже, к маленькому округлому животу. Йенни все это время стояла в томительном оцепенении, обнимая напряженные плечи Акселя, обтянутые хлопковой тканью рубашки. Полуоткрытыми губами она ловила душный плотный воздух.

Аксель потянул Йенни на себя, и та вновь уселась к нему на колени. Ее частое дыхание обжигало губы, а цветочно-карамельный парфюм наполнял легкие. Аксель прижался своим лбом ко лбу Йенни, произнеся сбивчивым шепотом:

– Ты чертово произведение искусства, ты это знала?

Йенни лишь улыбнулась и, едва заметно тряхнув головой, приникла к губам Акселя. Она чувствовала во рту сладко-кислый вкус вина, которое он пил за ужином. Йенни провела кончиком языка по его нижней губе, оттянула ее ласково.

– От произведения искусства слышу.

– Йенни, постой… Я хочу предупредить тебя кое о чем, – начал Аксель неуверенно. Он нервно сглотнул, пальцы скользнули по ее непослушным прядкам. – У меня есть еще шрам на бедре. Только… не такой, как на руках. Этот шрам… он такой большой, шершавый и неприятный на ощупь. И еще отвратительный на вид. Я подумал, лучше сказать тебе заранее, прежде чем ты увидишь или почувствуешь его.

Он пристыженно понурил голову, но Йенни взяла лицо Акселя в свои ладони и мягко улыбнулась, глядя в его ясные глаза. Вновь она отметила про себя то необыкновенное серебристое мерцание, какое они источали в последние недели.

– Все в порядке. Нашел, из-за чего париться.

Спустя несколько мгновений Аксель уложил Йенни на постель, а сам навис сверху, оперевшись локтями о матрац по обе стороны от нее. Он целовал ее влажные румяные губы, пылающие щеки, нежную молочную шею. Йенни льнула к нему, выгибаясь на бежевых простынях, но вдруг она плавно приподнялась и, уперев ладони Акселю в грудь, заставила его лечь на спину, подмяв под себя. Он смотрел на нее с легким недоумением.

– Ну и что ты собралась делать? – спросил Аксель, водя ладонями по ногам Йенни.

– Как говорила одна прекрасная женщина: «Когда ты с правильным человеком, секс – это как состязание, в котором вы оба пытаетесь отдать победу другой стороне»[55]. – Она наклонилась к его уху и прошептала: – Я пытаюсь тебе проиграть. Но ты… ты должен мне в этом помочь. Поэтому говори, пожалуйста, если я что-то делаю не так и…

– Йенни, ты серьезно?! – воскликнул Аксель, едва сдерживая смех. – Еще более грустный фильм ты процитировать не могла?

Йенни выпрямилась, смущенно улыбаясь. Ее ладони ласково, едва ощутимо опустились ему на грудь.

– Ну извини, в «Токийской повести» нет потрясающих русских проституток, раздающих советы о сексе, которые хочется цитировать.

На этот раз Аксель рассмеялся в голос, а вскоре немного растерянно расхохоталась и Йенни, спрятав пылающее лицо у него на плече. И даже когда смех затих, она по-прежнему не двинулась – прижавшись щекой к его ключице, пальцами выводила линии вдоль выпуклости шва рубашки. Ей хотелось сделаться маленькой, невидимой. Словно ее и вовсе не было в комнате.

Аксель мягко целовал ее волосы, гладил костяшками обнаженные плечи, крепко прижав Йенни к себе.

– Йенни, ты чего?

– Я чувствую себя дурой, – произнесла она глухо в складки рубашки. – Реально, нужно быть гребаным «гением», чтобы цитировать в такой момент фильм про онкобольного мальчика. Да чтобы вообще цитировать гребаные фильмы! Пожалуйста, убей меня на месте, чтобы мне не было так стыдно.

– Хей, ну что за бред ты несешь, а? – сказал Аксель ласково и попытался развернуть Йенни к себе лицом. Сначала она сопротивлялась, но в конце концов приподняла голову, легла на плечо другой щекой. Аксель мягко коснулся большим пальцем ее подбородка. – Мне кажется, это очень забавно и мило. В этом прям… вся ты.

– Ты правда так считаешь? Ну… что это забавно, а не по-идиотски? – Йенни свела брови к переносице, пождала нервно губы, глядя на лицо Акселя снизу вверх.

– Еще бы! Конечно же, я так считаю. Я бы разочаровался, если бы у нас был просто секс без цитирования кино!

Аксель закрыл глаза и поцеловал Йенни в полураскрытые губы. Она ответила немедля, вновь усаживаясь ему на бедра. Йенни стала робко целовать кожу у него за ухом, шею, вдыхая с наслаждением теплый аромат грейпфрута, мускуса и корицы, исходящий от Акселя. Он крепко зажмурился от удовольствия, вцепился загорелыми пальцами в пухлые белоснежные подушки.

Вскоре Йенни трясущимися от волнения руками принялась расстегивать пуговицы на небесно-голубой рубашке Акселя. И когда гладкая, точно отполированная бронза, кожа открылась ее взору, Йенни застыла на месте. Она глядела на Акселя в несмелом, по-детски безудержном восхищении, и в ней поднималась мысль о том, что ей страшно к нему прикасаться, страшно снова сделать что-то не так.

– Все хорошо? – прошептал он и уже напрягся, чтобы привстать, но Йенни легонько надавила ладонью ему на грудь и молча кивнула.

Задумчиво, трепетно она провела пальцами вдоль двух слабо выступающих косточек посреди его груди, коснулась невесомо трех крохотных родинок над ними. Йенни чувствовала, как быстро билось его сердце. Затем она вновь прильнула к нему, осыпая острожными поцелуями ключицы, грудь и выступающие ребра, опускаясь к животу. Аксель дышал тяжело, откинув голову назад, его челюсти были плотно сжаты. Он покрылся мурашками, его стройное тело едва заметно выгибалось навстречу неуверенным ласкам. Аксель чувствовал не только ее поцелуи, знойное дыхание, но и мимолетные прикосновения часто вздымающейся груди, прикрытой полупрозрачным узорчатым кружевом.

Йенни была слишком неопытна, чтобы вкладывать в свои действия всю ту нежность, которую ей хотелось бы показать. Но то, как Аксель изнывал от сладкого томления, напрягшись всем телом, придавало уверенности. Было что-то притягательно-очаровательное в его трогательной всепоглощающей уязвимости перед ней.

Между тем Йенни спустилась к кромке джинсов. Стоило ей всего несколько раз дотронуться губами до кожи в нижней части живота, как Аксель издал негромкий стон. Йенни вздрогнула – настолько неожиданно и приятно ей было осознавать, что она может стать причиной таких его стонов.

Затем Йенни расстегнула ширинку на джинсах Акселя, и он немного приподнялся, позволяя стащить их с себя.

Йенни замерла, стоя на коленях между широко расставленными ногами Акселя. Ее взгляд остановился на глубоком шраме, который розовел прямо под тем местом, где кончалась ткань темно-синих боксеров. На золотистой коже кривыми буквами было вырезано WORTHLESS. В голове ее мелькнула мысль о том, что это слово останется с ним, в нем навсегда.

Йенни притронулась к зарубцевавшимся порезам, и Аксель непроизвольно дернулся. Она представила себе, как одинокий, потерянный, он сидел на полу в ванной или в своей спальне и, сжав зубы, вырезал букву за буквой беспощадное WORTHLESS.

– Ты вовсе не никчемный, – сломленным шепотом проговорила Йенни.

– Я понимаю, – обронил Аксель, нахмурившись. – Теперь.

– Ты самый лучший. Я не знаю ни одного человека, который мог бы с тобой сравниться. – Йенни подняла глаза и встретилась с обеспокоенным взглядом Акселя. – Ты даже себе представить не можешь, насколько ты невероятный.

Аксель сначала приподнялся на локтях, а затем резко сел в постели, позволив Йенни забраться к нему и крепко обнять. Она жмурилась, стиснув хлопковую ткань рубашки, водила холодным носом по его щеке. И кожа ее была такой тонкой в те секунды, и тело казалось таким уязвимым. Создавалось впечатление, будто Аксель мог убить ее одним только шорохом или слишком громким вздохом.

– Прости меня, – прошептала Йенни, оставляя десятки нежных, мимолетных поцелуев на правой скуле Акселя. Глаза ее были по-прежнему закрыты. Одеревенелые пальцы сжаты.

– Ты о чем? За что мне тебя прощать?

– За то, что так опоздала. За то, что меня не было с тобой, когда кто-то должен был напоминать тебе о том, какой ты… – Йенни выдохнула. Она хмурила брови, прижимаясь ближе. – Какой ты чудесный и сильный. Какой… какой любимый.

Йенни разомкнула веки, отодвинулась от Акселя. Они смотрели друг на друга неотрывно – глаза в глаза. Нагие и беззащитные, они как будто видели друг друга впервые.

– Но я теперь сделаю все, чтобы ты всегда помнил об этом. А то ты у меня бываешь иногда такой… забывчивый.

Слеза скатилась по щеке Йенни, расплылась на губах.

– Я не забуду больше, – прошептал Аксель с улыбкой.

Йенни улыбнулась в ответ – задумчиво и грустно, а затем осторожными движениями сняла с него рубашку. Когда прохладные ладони скользнули по плечам, кожа Акселя покрылась мурашками.

Он заключил Йенни в кольцо своих рук, прижимая ее к себе с такой неизъяснимой нежностью, с таким исступлением, словно это было первое их объятие спустя годы разлуки. Аксель целовал ее губы, подбородок, шею, плечи, чувствуя, как она млеет в его руках, тяжело дыша и ласково поглаживая его напряженную спину.

Чуть позже Йенни отстранилась и завела руки назад. Она расстегнула застежку бралетта, небрежно швырнула его в сторону. Аксель снова обнял Йенни, и, когда ее обнаженная грудь соприкоснулись с его, оба задрожали от возбуждения и трепета, что не давал им обоим дышать.

– Аксель, – прошептала Йенни ему в губы, – помнишь, как-то я говорила, что в любви, если сравнить ее с морем, я никогда не захожу дальше, чем когда вода мне по пояс? – Аксель несколько раз озадаченно кивнул. – Так вот, все это чушь собачья. Я уже давно не чувствую под стопами дна.

Аксель улыбнулся, и Йенни увлекла его в поцелуй, вновь обвивая его шею руками.

Йенни лежала на спине, глядя в окно на беззвездное небо. Свет от неоновых вывесок расплылся оранжево-розовым пятном на стене спальни. Голова Акселя покоилась у Йенни на животе, его расслабленное, покрытое испариной тело, приятной тяжестью вдавливало ее в кровать. Она слышала его успокаивающееся дыхание, кончиками пальцев выводила невидимые узоры на острых скулах Акселя. Сердце его билось теперь спокойно. Иногда он немного двигал головой, чтобы приникнуть губами к коже Йенни, и тогда ее пальцы терялись в его густых спутанных волосах.

Первый раз сильно отличался от того, что Йенни ожидала. Все было медленно, осторожно и аккуратно. Без слез, рек крови, криков и оглушающей страсти. Она не испытала никаких фейерверков внизу живота и прочих чудес пиротехники, которыми обычно в дамских романах описывают накрывший героиню экстаз. Но и дикой боли, о которой так часто упоминали девчонки, шепчась в школьном туалете, тоже не почувствовала. Лишь легкий дискомфорт. Наверное, этим она была в какой-то мере обязана невероятно терпеливому и чуткому Акселю, который, казалось, переживал больше нее самой.

– Тебе тяжело, наверное. И спать, скорее всего, жутко хочется, – проговорил Аксель, не отрывая взгляда от окна.

Он приподнялся на локтях, а затем лег на свою сторону постели. Аксель укрыл одеялом и себя, и Йенни.

– Да, глаза просто слипаются…

Аксель невесомо дотронулся костяшками пальцев до щеки Йенни и улыбнулся.

– У меня тоже глаза сами собой закрываются, но я так не хочу засыпать. Не этой ночью.

– Ты и так уже минимум неделю почти не спишь. Вообще удивляюсь, как ты на ногах умудряешься стоять.

Она сползла немного вниз и обняла Акселя, прижалась губами к его плечу.

Той ночью, вновь не сумев уснуть, он смотрел на Йенни. Она спала, положив голову ему на руку, отчего та вскоре затекла, онемела. Но он не смел двигаться, боясь потревожить сон Йенни. Аксель гладил ее по спине, едва касаясь кожи, что источала сочный аромат персикового геля для душа.

Так странно, даже волнующе было спать с ней в обнимку. Хотя за прошедшие пять дней к этому можно было и привыкнуть, но Акселю до сих пор казалось, что все это сон, который вот-вот рассеется, оставив после себя горькое, точно жженый миндаль, послевкусие разочарования. Но нет. Ночи шли, а Аксель все еще ощущал тепло, исходившее от Йенни, слышал ее тихое мерное дыхание, чувствовал слабый шлейф ее духов. Но ему вдруг так захотелось, чтобы именно эта бархатно-серая ночь никогда не кончалась. Он отчего-то боялся наступления следующего дня.

Ближе к рассвету Йенни прижалась к подушке, отстранившись от Акселя. Он убрал руку из-под ее головы и перевернулся на бок. Комната стала заполняться рубиновым светом, из распахнутого окна послышалось пение птиц.

Йенни с нетерпением ждала поездки на Искью. Ее воображение рисовало живописные пляжи с мягким золотым песком, прозрачное море, усыпанное подмигивающими бликами солнца. Йенни представляла себе, как они с Акселем будут каждый вечер ходить к Арагонскому замку[56], есть изумительную пасту с морепродуктами в тихих уютных ресторанчиках, как будут любоваться ночью заливом, а с утра и до самого позднего вечера бороздить улицы Искья Порто, тропинки заповедников.

Но реальность растоптала, расплющила эти мечты своими тяжелыми, безжалостными подошвами.

На Искье Аксель превратился в другого человека. Тот жизнерадостный, полный энтузиазма и энергии юноша остался в Риме, растворился в хризолитовых водах Тибра. Хотя подозрительные изменения в его поведении Йенни стала замечать еще за два дня до отъезда на остров.

Аксель теперь спал или делал вид, что спит, по пятнадцать-семнадцать часов в сутки, а когда просыпался, то делал все возможное, чтобы снова уснуть. Он не выходил из номера, почти ничего не ел и практически не разговаривал. Просто лежал в постели, смотря перед собой мутным и пустым взглядом.

Первые пару дней Йенни не трогала его, решив, что ему нужно отдохнуть от сумасшедшего темпа, в котором проходили их дни в Риме. Но такое подавленное состояние Акселя ее сильно волновало – никакие оправдания происходящего не помогали унять, усмирить копившуюся в ней тревогу. Поэтому после раннего завтрака она в одиночестве ходила в парк, который раскинулся рядом с отелем, гуляла там полчаса, а затем возвращалась в номер, чтобы быть рядом, когда Аксель проснется. Почему-то это казалось ей неимоверно важным, несмотря на то, что он упорно игнорировал ее, даже не считал нужным сказать дежурное «доброе утро».

К третьему дню Йенни не знала, как ей реагировать на такое поведение, все еще не понимала, что могло его спровоцировать. Сначала Йенни решила, что дело было в ней. Она долго и упорно пыталась вспомнить, чем могла так задеть Акселя, что он вдруг решил закрыться от нее, но ничего не приходило в голову – за неделю в Риме между ними не вспыхнуло ни единой ссоры.

Тем утром Йенни открыла дверь в номер, вернувшись с завтрака, и радостно воскликнула:

– Аксель, просыпайся! Поднимайся скорее! Сегодня мы можем съездить в «Сады Посейдона»[57]. Помнишь, ты говорил как-то, что хочешь туда? Я обо всем договорилась. – Она уселась на край постели, положила тарелку с сэндвичем для Акселя на прикроватную тумбу. – А еще ты так и не сходил посмотреть на замок. Он такой потрясающий. Даже красивее, чем ты видишь его из окна.

Аксель тяжело перевернулся на правый бок, хмуро посмотрел на Йенни исподлобья. Под тяжелыми веками мрачно пылали лазурные радужки. Йенни вздрогнула от того ледяного, отчужденного взгляда, которым Аксель, точно перочинным ножом, в кровь ковырял ей сердце. Радостная улыбка померкла, бесследно исчезла с бледного лица.

– Я никуда не еду. Если хочешь, езжай одна, – просипел Аксель раздраженно и отвернулся.

Йенни сжала губы в тонкую линию и медленно выдохнула через нос. В горле запершило от слез. Она никак не могла понять, почему Аксель вдруг так охладел к ней, почему смотрел на нее как на занозу.

– Тогда я тоже останусь… Я не хочу никуда ехать без тебя.

– Делай что хочешь, – произнес он в подушку.

Йенни оперлась о спинку кровати, прижала коленки к груди. Мрачное и тяжелое молчание Акселя было для нее пыткой.

– Тогда… поешь хотя бы. Я принесла тебе сэндвич с курицей.

– Не хочу.

– Но ты должен что-то поесть. Ты не ел вот уже двое суток!

– Это не твое дело. Оставь меня в покое. Мне не нужно, чтобы ты сюсюкалась со мной, как с пятилетним.

– Тогда не веди себя как пятилетний. – Йенни потрясла Акселя за плечо, а другой рукой приподняла тарелку, чтобы потом протянуть ему. – Пожалуйста, поешь немного.

Аксель резко дернулся, сбросив ладонь Йенни, но все-таки развернулся к ней лицом. Он с отвращением взглянул на сэндвич. А в следующее мгновение отшвырнул тарелку в сторону, и та с жалостливым звоном ударилась об пол, разлетелась крупными осколками по комнате. Йенни испуганно застыла на месте.

– Господи, да оставь ты меня в покое! Неужели что-то непонятно? – прохрипел Аксель, пронзая Йенни очередным гневным немигающим взглядом. – Просто отстань от меня!

И Аксель снова лег на бок, отвернувшись от Йенни. Глаза его устало закрылись. Йенни уставилась на пол, усеянный десятками осколков. На душе стало как никогда пусто и гадко.

Всю неделю Йенни сидела в номере, глядя на то, как Аксель спит, либо на то, как он беспокойно ворочается или как неподвижно лежит, свернувшись калачиком, словно у него что-то болит. Йенни бросила пустые попытки развеселить его разговорами, больше не старалась заставить улыбаться, потому что от этого Аксель только сильнее раздражался. Они сидели сутками в душной комнате, в гнетущей тишине.

Покидала номер Йенни только за тем, чтобы поесть и принести что-нибудь для Акселя, потому что он никогда не спускался в ресторан вместе с ней. Но пользы от этого было мало – после каждого приема пищи Аксель мучился от болей в желудке и тошноты. Иногда все заканчивалось тем, что он запирался в ванной комнате, а Йенни – напуганная и встревоженная – сидела за стенкой, слушала, как его рвет. В конце концов она не выдержала: найдя у Акселя в друзьях в «Фейсбуке» Флер, настрочила ей длинное сообщение, в котором расписала все, что творится с ее братом, попросив в конце совета. Перечитав сообщение несколько раз, Йенни почти нажала кнопку «Отправить», но сделать этого так и не решилась. Она знала, что Аксель не простил бы ее, так как не раз уже замечала его нездоровое, настойчивое желание не тревожить свою семью, не становиться для них очередной проблемой. Отложив телефон в сторону, Йенни твердо решила: они справятся сами.

В редкие моменты Акселю и впрямь как будто становилось лучше. Пару раз он даже просил Йенни почитать ему вслух. Тогда она брала с прикроватной тумбы потрепанную книжку бледно-синего, точно полинявшие джинсы, цвета, на которой было выведено золотыми буквами «М. Метерлинк. Пьесы», и Аксель подползал ближе, укладывал голову Йенни на колени. Она нежно гладила его по тусклым спутанным волосам, наслаждаясь редкими минутами, когда могла прикасаться к нему, не опасаясь, что он ее оттолкнет.

Обычно читала она недолго: Аксель либо снова засыпал, либо просил остановиться, потому что у него начинала болеть голова. И Йенни снова сидела в постели, глядя на него – спящего и тревожного.

Когда находиться в душном номере становилось невыносимо, она выходила на балкон и плотно закрывала за собой стеклянную дверь. Это был совершенно другой мир. Вдали лилась серебряная зыбь моря, небо раздувалось над ним, точно необъятный бирюзовый парус, а на нем кружили чайки, с улицы слышались радостные голоса и песни. Задорно смеялись бьющиеся о подножья скал волны. Но Йенни чувствовала себя чужой в этом мире. Она словно застряла на его серой изнанке. Ведь единственный человек, который мог сделать ее счастливой, теперь лежал на кровати, полный ненависти ко всему, что его окружало. «Может, я просто надоела ему? Может, он устал от меня за эти полторы недели, и поэтому ему даже смотреть на меня не хочется? – думала Йенни, сидя в плетеном кресле на балконе. Нос ее был красным и распухшим от слез. – А что, если случилось что-то дома? Хотя… случись что-то дома, он бы по-другому себя вел… Может, он заболел?.. Или все же это я виновата? Господи, ну почему он не может просто ответить, что с ним происходит? Неужели он не понимает, как я за него переживаю?»

Аксель прекрасно понимал. Он смотрел на нее и ненавидел себя за то, что не мог подняться с постели, не мог улыбаться, не мог заставить себя сделать хоть что-то. Ненавидел свое бессильное тело, которое ныло от непонятно откуда взявшейся, но такой сильной, такой реальной боли.

Он ненавидел оцепенение, завладевшее им. Аксель чувствовал себя так, будто его достали из теплой ароматной ванны и выбросили на улицу, на сорокаградусный мороз. И теперь он – нагой, уязвимый – лежал на заметенной снегом дороге, его похолодевшие ноги и руки болели, кожа покрывалась ледяным кружевом, и слезы превращались в хрустальные бусины, замерзнув на щеках. Аксель словно был заперт в клетке всепоглощающего душевного холода и всеподавляющей боли, к которой он привык так скоро, что не звал уже это состояние онемением.

На протяжении этих дней Аксель корил себя за пасмурную тоску в глазах Йенни, за слезы, которые она сдерживала, крепко сжав зубы. Ведь именно он испортил ей отдых. Именно он выплескивал на нее свой беспричинный, неконтролируемый гнев. Именно он не мог банально поговорить с ней. Особенно тяжело ему было смотреть на то, как лицо Йенни озарялось солнечной улыбкой каждый раз, когда ей звонил Луи. Аксель же теперь стал главным источником ее тревог и боли. И за это себя ненавидел.

Он был искренне убежден теперь, что не достоин Йенни. В голове крутилось: «Ты – ничтожество, болван! Посмотри на себя? Зачем ты такой никчемный ей нужен?» Но одна лишь мысль о том, что Йенни все это надоест и она просто уйдет, заставляла Акселя сжиматься в комок от ужаса. Чувство вины терзало его каждый раз, когда Йенни старалась приободрить Акселя, когда надеялась, что в ее силах заставить улыбку вновь появиться на его осунувшемся лице. Но это никогда не срабатывало – ему становилось все хуже. Аксель ощущал себя неполноценным, ущербным из-за того, что безвыходная тоска не давала ему быть счастливым. Поверх этого наваливались мысли о том, сколько денег он потратил на это путешествие, на десятки дорогих, но бесполезных побрякушек, половину которых пришлось оставить в Риме. Аксель стыдился того, что отнял у семьи такую сумму, и стыд этот был таким острым, таким жгучим, что мириться с ним Акселю оказалось не по силам.

Мысли о смерти, о собственной бесполезности копошились в его мозге, точно уродливые жирные черви. Впервые за полтора месяца он думал о суициде. А затем думал о том, что снова думает о суициде. Потом думал о том, что он думает о том, что снова думает о суициде и так далее до бесконечности.

Это пугало. Сводило с ума. Реальность порой ускользала от него, словно шелк, струящийся сквозь пальцы. И Аксель оставался наедине с собой, со своими самыми ужасными кошмарами.

Только во сне Аксель мог сбежать из этого тяжкого плена, ненадолго ослабить сдавившую шею петлю. Он так устал ежедневно бороться со своими мыслями, с собственным телом…

Аксель был сам себе омерзителен.

Он мечтал уснуть и больше не проснуться.

Это была одна из последних ночей на Искье перед возвращением домой. Дверь на балкон оставалась открытой с раннего утра, занавески едва заметно подрагивали. До слуха Акселя доносился шум волн, напомнивший древнюю, дочеловеческую колыбельную. Только вот по ночам он уснуть не мог, как бы сильно ни желал этого.

Аксель лежал на спине, вперив взор в темный потолок. Он чувствовал тягостную усталость, пульсирующая боль сжимала виски. Его безжалостно медленные мысли были лишь о том, что сегодня ровно год с тех пор, как не стало Робби. Аксель не мог поверить в то, что прожил без него двенадцать месяцев, пятьдесят две недели, триста шестьдесят пять дней. Без его заливистого смеха и улыбок, дурашливых шуток, которые понимали только они вдвоем. Без его мудрых советов и самых серьезных, сокровенных разговоров.

Хоть Аксель видел, как гроб опускают в землю, где-то глубоко в душе он до сих пор надеялся, что в один день снова увидит брата… И отца. Что однажды Робби с Арвидом заявятся на порог дома – смеющиеся и радостные, – и все вдруг встанет на свои места.

Теперь Аксель так ясно, как никогда прежде, понимал – они мертвы. Их больше нет. Необъяснимый огонек надежды потух.

Аксель поднялся с постели и направился к пуфу у туалетного столика. Он тихо сел, оперевшись локтями о деревянную поверхность. Голова безвольно упала на ладони, по щекам потянулись жемчужные нити слез. Аксель плакал беззвучно, плотно сжав челюсти. Его плечи безудержно тряслись.

Вдруг послышался шорох и короткий скрип. Это проснулась Йенни. Она села в кровати, оглянулась сонно по сторонам, пытаясь понять, в номере ли Аксель. Увидев его понурый силуэт, Йенни обеспокоенно спросила:

– Аксель, почему ты не спишь?

Она отбросила одеяло в сторону, опустила босые стопы на лакированные половицы. Аксель торопливыми движениями размазал слезы по лицу, с соленых губ его сорвался вздох.

– Хей, ты в порядке? – Приблизившись к Акселю, Йенни ласково положила руку ему на плечо.

Аксель не мог говорить – горло сковал спазм, поэтому он лишь несколько раз кивнул. Его голова была опущена вниз, взгляд – упрямый и пристыженный – впился в пол.

Йенни свела брови к переносице и, притронувшись кончиками пальцев к колючему небритому подбородку Акселя, развернула его усталое лицо к себе. Тоска черным дымом въелась в его прекрасные глаза, на нижних ресницах подрагивали едва заметные капли, желваки перекатывались от нижней челюсти к острым скулам. Йенни замерла, приоткрыв рот.

Слезы таких людей, как Аксель, всегда оставляют неизгладимое впечатление у всякого, кому довелось их видеть.

– Ты плакал… Ну что же такое происходит? Конечно, ты имеешь полное право ничего мне не говорить, я пойму… Просто… – Йенни вздохнула, потупив взор, – смотреть в его заметенные пеплом боли глаза было выше ее сил. – Я так переживаю за тебя…

– Сегодня будет ровно год со дня смерти Робби, – выдавил Аксель глухо. – Но это ничего. Ничего не случилось. Не переживай. Ложись спать.

Аксель моргнул, и по его щеке скользнула еще одна слеза, оставила после себя поблескивающую в темноте дорожку.

– Ох, Аксель…

Йенни сделала шаг и прижала голову Акселя к груди. Он зажмурился, лицо его исказила гримаса неистовой муки. Аксель сдавил Йенни в объятиях столь сильных и безумных, что у нее заныли ребра и дышать вдруг стало едва возможно. Но она не смела шелохнуться. Аксель держался за Йенни так крепко, словно она единственная в те страшнейшие минуты удерживала его мир от разрушения.

Он дрожал, и дрожь эта передалась и ей. Йенни стояла там с рвущимся на части сердцем и понимала, насколько бессильна. Она думала о том, как мало порою бывает просто любить кого-то. Ведь в моменты, подобные этому, какой сильной бы ни была твоя любовь, ее все равно недостаточно. Ее всегда недостаточно.

Ребята не знали, сколько прошло времени. В той темной душной комнате часы как будто остановились, замерли при виде той беспомощной человеческой уязвимости. Йенни осторожно гладила Акселя по волосам, чувствуя, как слезы жгут ей глаза, как резво бегут к подбородку. Она захлебывалась в его горе.

Вскоре Аксель разжал руки и молча отстранился.

– Я так не хочу, чтобы ты чувствовала нечто похожее, когда я умру, – сказал он. Йенни открыла рот, чтобы что-то ответить, но Аксель продолжил: – Когда это случилось с папой и Робби, я не знал, как реагировать, что мне делать. Столько ответственности вдруг свалилось на меня… Мне было не до скорби. Особенно после смерти Робби. – Он поднял на Йенни глаза. – Но я боюсь, ты будешь знать, что делать. И мне страшно даже об этом думать…

– О какой смерти ты говоришь? – возмутилась Йенни. Она бережно взяла его лицо в свои прохладные ладони. – Тебе всего семнадцать. У тебя впереди долгая и счастливая жизнь. Жизнь, которой ты заслуживаешь.

Аксель мрачно усмехнулся.

– За эту счастливую жизнь нужно бороться. Бороться каждый чертов день. Ты слишком высокого мнения обо мне, если считаешь, что у меня хватит на это сил.

– Конечно, хватит! У нас хватит. Не пойми меня неправильно, я не до такой степени наивная дура, чтобы верить, будто могу заменить тебе все, чего ты лишился. Ты потерял так много… И я… меня никогда не хватит, чтобы восполнить все это. Но это уже что-то, так? – Йенни выдержала паузу, тщательно подбирая слова, прежде чем произнесла: – Главное, что ты не должен справляться со всем в одиночку. Я знаю, что говорила тебе это не раз, но ты, кажется, совсем не хочешь это понимать… Я буду с тобой, когда над твоей головой сгустятся самые-самые страшные сумерки, я буду рядом, когда все наладится. Мы со всем справимся. Ты сам не понимаешь, какой ты на самом деле сильный.

Аксель закрыл глаза и приник лбом к ключице Йенни, сделал глубокий болезненный вдох.

– Мне иногда кажется, что ты для меня и девушка, и лучший друг, и сестра, и… даже мать, – прошептал Аксель. Выдержав долгу паузу, добавил: – Спасибо за это.

Следующим утром в восемь Йенни беспокойно носилась по номеру, проверяя, все ли они с собой взяли, не забыли ли никаких документов. А в половине десятого ребята выдвинулись в путь: сначала им предстояло приплыть на пароме в Неаполь, оттуда на поезде добраться до Рима, а из Рима, в семь часов вечера, они наконец вылетали в Копенгаген. Аксель почти всю дорогу молчал, отказывался от еды – и от нежных булочек, которыми его пыталась соблазнить по прибытии в порт Йенни, и от ароматной пиццы, купленной в аэропорту. Он выглядел недовольным, уставшим. Под его глазами темнели коричневые синяки; немытые еще с последнего дня в Риме волосы торчали из полураспавшегося хвостика на затылке. Йенни не отводила от Акселя тоскливого взгляда, полного сожаления и тревоги, ибо ей постоянно казалось, что – обессиленный, похудевший – он вот-вот рухнет наземь посреди улицы или вокзала.

Время от времени, пока они сидели в тупом, утомительном ожидании, она ласково целовала его плечи и шею, приговаривая, что осталось совсем немного, что скоро они будут дома. Аксель отвечал на это коротким полустоном-полувозмущением «Поскорее бы» или «Как же все задолбало».

Полуторачасовую дорогу из Копенгагена в Истад он проспал. Йенни смотрела на него, объятого янтарно-красным пламенем заката, и ей казалось, что она никогда в жизни не видела человека, который бы выглядел беззащитнее и тревожнее во сне.

В половине шестого Йенни закрыла книжный магазин, где каждое лето подрабатывала с середины июля до начала школьных занятий. Напоследок дернув ручку, она пошла вдоль узкой улицы.

Мысли Йенни были лишь о том, что совсем скоро она увидит Акселя. Впервые с тех пор, как они вернулись в Истад. Более того, за последнюю неделю она даже разговаривала с ним лишь единожды.

А все потому, что в день приезда, перед тем как исчезнуть за дверьми своего дома, Аксель сказал Йенни:

– Я сейчас не в состоянии разговаривать, переписываться и вообще общаться. Я никого не хочу видеть. Да ты и сама, наверное, заметила это. Мне нужно побыть в одиночестве. Нужно понять, что со мной творится. Я не хочу больше говорить тебе гадостей, не хочу причинять боль, поэтому… не пиши и не звони мне в ближайшее время, пожалуйста. Я не стану отвечать. Не смогу.

Йенни отнеслась к его просьбе с пониманием. И тем не менее после всего, что ей довелось увидеть на Искье, она не могла не волноваться. Неделю Йенни просыпалась, думая об Акселе, до глубокой ночи ждала от него сообщения или звонка, а после засыпала с тревожными мыслями. Для нее эта неделя слилась в беспрерывный, беспробудный кошмар.

Но в понедельник они наконец созвонились. Аксель даже пригласил Йенни в гости. Только он попросил не приходить раньше пяти, так как Флер отправила его в супермаркет за покупками.

Примерно без пятнадцати шесть Йенни негромко постучала в дверь дома Экландов. Ей долго не открывали, но через две минуты показалась Флер. Она выглядела немного уставшей, однако на лице ее сияла широкая дружелюбная улыбка.

– Йенни, привет! Сто лет тебя не видела, – прощебетала Флер, за руку затащив Йенни в дом. – Как у тебя дела?

– Привет. Все хорошо. А Аксель дома?

– Да, мы буквально только что вернулись домой. Он опять закрылся в своей комнате. – Флер обернулась, посмотрела на проход, ведущий в спальню брата и вздохнула. Затем она снова обратилась к Йенни: – Не буду тогда тебя больше задерживать. Единственное, ты, может, хочешь кофе?

– Нет, спасибо, не нужно.

Йенни благодарно улыбнулась и, разувшись, направилась в комнату Акселя. Тот лежал на животе, обняв руками подушку. Когда Йенни вошла, Аксель поднял на нее глаза, но ничего не сказал. Печальный бездноподобный взгляд его был устремлен как будто бы вовнутрь.

– Привет… Как ты? – спросила Йенни, переминаясь с ноги на ногу.

В нос ей ударил запах табака, повисший в затхлом воздухе, хотя окно и было открыто настежь. Видимо, Аксель решил проветрить комнату незадолго до ее прихода.

– Никак. – Сиплый голос его звучал непривычно слабо и тихо.

Йенни сделала неуверенный шаг вперед, перебирая взволнованно браслеты на запястье, нахмурилась. Она заметила, как сильно Аксель похудел. Теперь его любимый черный свитшот выглядел на нем необъятным мешком, особенно заметно в плечах. Скулы выступили сильнее, в глазах читалась усталость.

Присев на край кровати, Йенни заметила что на прикроватной тумбе лежали две пачки сигарет – одна из которых была пустой – и оранжевая зажигалка.

– По тебе видно, что «никак». Может… может, к врачу сходим? Это уже нездоро́во. Я тут гуглила на днях… Ты знаешь, что такие симптомы, как у тебя, наблюдают у людей, страдающих клинической депрессией?

– Вы с Флер сговорились? – проворчал Аксель. Его голос стал чуть громче, но едва превышал полушепот. – Нет у меня никакой депрессии. Все со мной в порядке. Я просто плохо себя чувствую. Это пройдет.

– Я всего лишь… всего лишь пытаюсь понять, что с тобой происходит, – примирительно сказала Йенни. Она не могла злиться на него. Аксель казался ей беззащитнее ребенка в ту минуту. – Если считаешь, что не надо обращаться за помощью – хорошо. Никто не потащит тебя к врачу насильно.

Йенни забралась на кровать и легла рядом с Акселем. Она обняла его со спины, прижимаясь к нему всем телом. Под ее маленькой ладонью стучало, волновалось его сердце.

– Как же я по тебе соскучилась, – прошептала Йенни, уткнувшись носом в плечо Акселя. – Не представляешь, какой бесполезной я чувствую себя, когда вижу, как тебе грустно, как тебе плохо, но ничего не могу сделать.

Аксель какое-то время лежал не шелохнувшись, но вскоре неуклюже развернулся к Йенни лицом. Он морщился и скрипел зубами, потому что даже такое крошечное движение давалось ему с огромным трудом.

Аксель дотронулся костяшками пальцев до щеки Йенни, заглянув ей в глаза:

– Не смей винить себя в чем-либо. Я сам едва понимаю, что со мной происходит. Не могу объяснить, что чувствую и почему я это чувствую… Я не узнаю человека в зеркале. Не хочу верить, что это никчемное жалкое существо в отражении – я. Да вот только… так оно и есть. – Аксель провел пальцами вдоль шеи Йенни, спускаясь к ключицам. Сейчас ему было сложно даже говорить, ибо каждое произнесенное слово давалось ему с огромным трудом. – Но я очень хочу снова быть тем парнем, который водил тебя в RosendalsTrädgård, который гулял с тобой по Риму днями напролет. Больше всего на свете хочу снова стать тем человеком, который заставлял тебя смеяться до колик и рисовал созвездия на твоей коже. Но у меня не получается… Пока что. Дай мне немного времени, ладно? Я один раз с этим справился, справлюсь и во второй.

Йенни закусила щеку.

– То есть один раз такое уже случалось?

– И длилось весь январь. Только… В тот раз мне было легче это переносить. У всех ведь такое бывает, да? Просто у меня это немного… по-другому.

Йенни обняла его так крепко, как только могла. Она не хотела, чтобы Аксель видел ее слезы.

– Нет, я понятия не имею, каково тебе сейчас. Не могу даже представить, что ты чувствуешь. Но я просто хочу, чтобы тебе стало лучше, – произнесла она надтреснутым голосом. – Пусть только с тобой все будет хорошо. Остальное неважно.

Аксель ничего не ответил. Лишь зарылся носом в ее волосы. Его глаза закрылись, и впервые за две с половиной недели бледное подобие улыбки тронуло его бескровные горячие губы. Через десять минут он провалился в забытье.

Йенни стояла за прилавком, оперевшись локтями о его поверхность, и неспешно перелистывала страницы нарисованного Акселем комикса. Она разглядывала удивительно реалистичные и стильные рисунки, бережно касалась пальцами бумаги, которая продавилась в тех местах, где Аксель с особым усилием нажимал на карандаш. Лицо Йенни невольно расплывалось в улыбке каждый раз, когда она замечала, что супергероиня разговаривала ее фразами, шутила точно так же, как и сама Йенни, одевалась в повседневной жизни в похожие вещи и вообще полностью перенимала многие черты ее характера. Несмотря на то что комикс получился нуарным и неоправданно жестоким, последняя глава вышла трогательной и – насколько позволяла концепция – светлой. Чистый и яркий свет надежды сочился из плотных шершавых страниц, согревал холодные пальцы Йенни.

Аксель дорисовал эту главу сразу после того, как закончилась его трехнедельная хандра, и на последней странице подписал размашистым витиеватым почерком: «Ты моя самая любимая супергероиня. Спасибо за то, что ты есть».

Пролистав комикс в шестнадцатый раз за последние полторы недели, Йенни отложила черный скетчбук в сторону и выпрямилась.

– Что это ты там читала с такой широченной улыбкой? – спросила Нудар, второй консультант в магазине. В ее темных глазах загорелась искра неподдельного любопытства.

– Да так… комикс, – рассеянно ответила Йенни.

– Тот самый, я так понимаю?

– Ага. – Йенни опустила смущенный взор.

Нудар понимающе кивнула, с дружеской нежностью взглянула на раскрасневшиеся щеки Йенни.

– Какие же вы очаровашки, машаллах[58]!

Мгновением позже дверь отворилась, и в магазин вошел Аксель. Следом за ним в помещение ворвался свежий воздух с улицы.

– Привет! – Йенни заметно оживилась.

– Привет. – Аксель остановился у прилавка и улыбнулся. – Привет, Нудар! Как дела?

Йенни по сей день не могла поверить в то, как сильно он изменился за последние недели. Усталость больше не читалась в его лице, плечи были гордо расправлены, а в глазах плясали огоньки озорства и веселья. Он выглядел таким живым и здоровым теперь.

Однако настораживал тот факт, что его тоска испарилась так же быстро, как и возникла. Еще в пятницу Аксель был настолько подавлен, что не мог выйти из своей комнаты, чтобы поесть, а в понедельник утром уже стоял у порога дома Йенни, и в руках у него желтел подогнутыми страницами законченный комикс. Но она была настолько счастлива снова видеть его лучистую улыбку, слышать его искренний смех, что ни секунды не сомневаясь поверила в историю о том, как он проснулся в субботу, и вдруг вся боль, так долго не дававшая ему жить, исчезла сама по себе.

– У меня все отлично, – ответила Нудар, поправляя черный платок, покрывающий ее голову. – Опять хочешь похитить Йенни на час раньше ее обеденного перерыва?

– Разумеется.

Йенни покачала головой, широко улыбнулась. Аксель оперся локтями о столешницу прилавка, так что его лицо теперь находилось прямо напротив ее лица.

– Ты же не откажешь мне в удовольствии пообедать с тобой? – Понизив голос до шепота, он добавил: – Я так по тебе соскучился.

– Невозможно соскучиться по кому-то за семь часов, – съязвила Йенни. Она чмокнула Акселя в уголок губ, затем отстранилась.

– Еще как возможно! – возразил он. – Если ты не можешь соскучиться по кому-то за семь часов, это еще не значит, что никто не может.

Аксель склонил голову набок и провел кончиками пальцев вдоль руки Йенни, задумчиво глядя на едва видневшиеся сквозь фарфоровую кожу фиолетово-зеленые ленты вен. Он прикасался к ней совсем невесомо, с такой осторожностью, будто она была не живым человеком, а хрустальной скульптурой, рядом с которой нельзя дышать.

– Так когда прибывает поезд Луи?

– В пять обязательно нужно быть на станции, – ответила Йенни, и ее тонкая ладонь опустилась на пальцы Акселя.

– А мне точно необходимо идти? Ну, то есть я не против встретить его и все такое, но я еще обещал одной своей знакомой помочь с развешиванием картин перед выставкой местных студентов-художников. Я, когда ей это обещал, совсем забыл о том, что мы еще Луи встречать собрались… в идеале мы должны закончить все к четырем, но я не знаю, получится ли все сделать вовремя.

Йенни пожала плечами:

– Тогда можешь присоединиться сразу к ужину. Адриан и Сисси очень крутые! Вы друг другу очень понравитесь, я уверена.

Аксель усмехнулся и коснулся пальцем кончика носа Йенни:

– Я даже не сомневаюсь.

Йенни нетерпеливо ходила взад-вперед, внимательно всматривалась в лица людей, выходящих из поезда. Аксель, чудом успевший вовремя добраться до станции, стоял на месте, скрестив руки на груди.

Вдруг в толпе показалась светлая макушка Луи, а вскоре и он сам предстал перед ребятами в полный рост. Следом за ним плелась Ингрид. Йенни сорвалась с места и, не помня себя от радости, кинулась к другу. Луи широко улыбнулся, когда заметил ее – несущуюся навстречу в толпе. Опустив чемоданы на прогретую солнцем землю, он широко раскрыл руки, шагнув вперед.

Йенни с разбегу повисла на друге, сдавила его в крепких объятиях. Луи слегка качнулся на месте.

– Луи, как я соскучилась!

– И я… Я очень по тебе скучал, Лилу, – сказал он, обнимая Йенни в ответ. Луи зажмурился, прижался щекой к ее маленькому обласканому солнцем плечу. И лишь теперь почувствовал, понял – он наконец дома.

– Ты наглый лгунишка, сказал, что уедешь на три недели, а тебя не было целых полтора месяца, – пожаловалась Йенни.

– Будь моя воля, я приехал бы хоть через неделю. – Луи разорвал объятия и посмотрел ей в глаза. – Давай сегодня устроим «Вечер кино»? Я согласен смотреть все, что ты захочешь.

– Да, было бы здорово, – согласилась Йенни.

– Блин, давайте уже заканчивайте. Я устала и хочу есть, – взмолилась Ингрид, до этого момента с выражением крайнего раздражения на лице наблюдавшая за воссоединением друзей.

Йенни осторожно опустилась на ноги и обнялась с Ингрид, которая в свои тринадцать была выше ее на целую голову.

Аксель с Луи обменялись улыбками, скомканные приветствия зашуршали под их подошвами.

Первой в дом вошла Ингрид. Она с грохотом опустила сумку на пол и громко сказала:

– Мам, пап, вы где? Любимая дочь вернулась!

В прихожую влетела Марта. Встав на задние лапы, она запрыгнула на хозяйку. Собака радостно скулила, дышала громко и часто, виляя хвостом из стороны в сторону. Ингрид трепала Марту по голове, хохотала заливисто.

Следом за лабрадором в дверном проеме показались Сесилия и Адриан. Стоило Луи зайти в дом, как Марта кинулись к нему. Адриан в это время подошел к Ингрид.

– Привет, принцесса моя, – проговорил он, обнимая дочь. – Как ты? Устала?

Ингрид покачала головой и обхватила отца руками, насмешливо глядя на то, как мать тискает Луи. Тот смущенно улыбался, обнимая Сесилию неловкими рваными движениями.

Аксель молча стоял у входной двери до тех пор, пока мать семейства не перевела на него дружелюбный взгляд.

Заметив это, Луи шутливо хлопнул себя по лбу и сказал:

– Совсем забыл вас представить. Это Аксель, парень Йенни. А это, собственно, мои родители – Сесилия и Адриан.

– Привет, Аксель! Я Сисси. Очень приятно наконец познакомиться с тобой.

Сесилия протянула руки к Акселю, но ему пришлось нагнуться, чтобы она смогла его обнять.

– Мне тоже очень приятно. – Он вежливо улыбнулся, отходя в сторону. – Йенни столько всего прекрасного про тебя рассказывала.

– Ох, это очень мило. Извини мне мою несдержанность… но, боже, где такие старшеклассники водились во время моей юности?!

Луи закатил глаза со страдальческим видом. Аксель лишь рассмеялся, еще раз обняв Сесилию за плечи.

Потом компания перебралась в столовую. Бернары приготовили традиционные шведские фрикадельки из веганского фарша в сливочном соусе и подали их с брусничным вареньем. Также на столе стояли большие тарелки с вареной картошкой, два вида салатов, а на десерт Сесилия испекла шоколадный чизкейк – любимое угощение Луи с Ингрид.

Во время ужина Йенни сидела рядом с Луи. Она держала его за руку, и ее маленькая голова мягко касалась плеча друга. Акселю, расположившемуся напротив, казалось, что за весь прошлый месяц она не улыбалась столько, сколько улыбалась в тот вечер. Он время от времени переводил взгляд на Йенни с Луи, а затем снова с головой погружался в беседу с Бернарами. Аксель разговаривал почти не замолкая, перескакивая с темы на тему – вот он экспрессивно пересказывал случайно найденную в Интернете диссертацию о роли ядерных технологий в немецкой спекулятивной прозе тридцатых годов прошлого века, а пятью минутами позже делился своим фирменным рецептом ванильного пудинга. Аксель улыбался, шутил и смеялся, и все остальные хохотали вместе с ним. Безграничная энергия, исходившая от него, заполняла собою все пространство. Акселю понадобилось меньше пяти минут, чтобы бесповоротно влюбить в себя чету Бернар. И даже Ингрид, которой вообще мало кто нравился, восхищенно поглядывала на него. Если бы она умела краснеть, то щеки ее пылали бы каждый раз, когда Аксель обращался к ней.

После сытной трапезы все расселись в гостиной. Пришло время дарить подарки. Луи опустился на колени у своего огромного квадратного чемодана и вынул оттуда что-то большое и плоское. Вскоре всем стало ясно, что в руках его лежала виниловая пластинка в плотной бумажной упаковке.

– Так, это тебе. – Луи протянул подарок привставшему с дивана Акселю. – Это альбом Pink Floyd c автографом Роджера Уотерса. Надеюсь, тебе нравится. Йенни как-то говорила, что ты любишь Pink Floyd, вот я и подумал…

Аксель аккуратно взял пластинку в руки, глядел на нее большими, круглыми от восторга глазами, а спустя полминуты с благодарностью проговорил:

– Спасибо… Это классный подарок, правда. Теперь мне кажется, что мы с Йенни здорово так лоханулись, привезя тебе в подарок гладиаторский шлем и полкило прошутто.

– Нет, ты что…. Вегетарианец во мне умирает, когда эта штука появляется в зоне досягаемости. Мам, прости меня. Ты этого не слышала! – Луи рассмеялся. – Итак, Лилу, теперь ты. Я не знал, что же интересного тебе купить, потому что льняные полотенца и прованская косметика точно не то, что тебе бы понравилось. Поэтому…

– Поэтому этот «гений» купил тебе кучу дорогущих прованских сладостей, – закончила за него Ингрид. Она издевательски сощурилась, закинула одну ногу на другую.

– Но потом я, копошась на полках антикварного магазина, нашел это. – Луи вытянул со дна чемодана толстую черную книгу с белым рисунком, поверх которого большими золотыми буквами было выведено название. – Помнишь, ты хотела этот путеводитель по старым неанглоязычным фильмам?

– Не может быть… – прошептала Йенни, укладывая книгу на колени. – Черт возьми, Луи, у меня сегодня как будто день рождения! Спасибо!

Она положила подарок рядом с собой и крепко обняла друга, запальчиво расцеловала его в обе щеки.

– Да не за что. – Он обнимал Йенни в ответ и смешно жмурился от ее коротких озорных поцелуев. – Так что теперь ты можешь читать и объедаться сладким, пока тебе не станет плохо.

– Этим я и займусь в ближайшее время.

После обмена сувенирами семейство Бернар (за исключением Ингрид) и Йенни с Акселем просидели весь вечер на веранде, слушая музыку и разговаривая обо всем на свете, но в то же время, как это обычно бывает, ни о чем конкретном.

Когда Аксель с Йенни собрались уходить, на улицу уже опустилась безмолвная летняя ночь. С веранды было видно небо – цветом точно синий болотный ирис – и луну, укутанную в серо-черный мерцающий жоржет облаков. На дубовом столе осталось пять пустых бокалов, а в центре горела одинокая свеча, чье беспокойное пламя отражалось от бутылки розового вина Chateau d’Esclans, привезенного Луи в качестве подарка для родителей.

– Лилу, ты ведь останешься ночевать у нас? – спросил Луи, когда Йенни и Аксель направились к выходу.

– Не знаю даже… У меня работа, да и вещей с собой нет…

– Ты забыла, что у меня четверть шкафа забита твоими вещами? – напомнил Луи и, взяв Йенни за руки, проговорил: – Ну пожалуйста. Ты мне еще «Вечер кино» обещала, помнишь?

Йенни энергично закивала и улыбнулась:

– Уговорил, я остаюсь! Только нужно будет маме сказать.

Луи улыбнулся в ответ, выпуская ладони Йенни из своих. Аксель сначала хотел что-то возразить, но передумал.

– Йенни, можно с тобой поговорить? Ты не против? – спросил он, твердо глядя в глаза Луи. Тот лишь покачал головой.

Аксель резким движением распахнул дверь и, пропустив Йенни вперед, вышел следом.

– О чем ты хотел поговорить? – поинтересовалась Йенни, обняв себя за плечи. Ее фигуру поглотил полумрак, и лишь часть лица освещалась желтым, будто жидкое топленое масло, светом.

– Ты считаешь это нормальным? – проговорил Аксель раздраженно.

– Ты о чем? – с искренним недоумением спросила Йенни.

– О том, что ты остаешься у него на ночь. – Аксель развел руки в стороны. – О том, что ты, скорее всего, будешь спать в его комнате. Или даже в его кровати. Ты думаешь, что это нормально?

Глаза Йенни широко распахнулись от удивления, но, если бы Аксель присмотрелся, то увидел бы, как в них темнеет обида.

– Я спала в его комнате едва ли не каждую неделю с тех пор, как мне стукнуло одиннадцать! И ни разу между нами ничего не было… Даже мыслей таких не возникало! Ты это знаешь. Тебя это раньше не смущало. Что случилось? Ты что, серьезно ревнуешь меня? Ревнуешь к Луи?

– Да, представь себе! – почти крича ответил Аксель. – Вам уже не по одиннадцать.

– С каких вообще пор ревность – это нормально? Я же не ревную тебя ко всем твоим подругам? Хотя Аура вообще-то твоя бывшая девушка.

– Может, ты не ревнуешь, потому что я не остаюсь у них ночевать и не сплю с ними в одной постели?

– А может, потому, что я тебя элементарно уважаю? Потому что я тебе доверяю, черт возьми? Можешь ночевать у своих подруг дома хоть каждую ночь, мне все равно. – Йенни свела брови к переносице, заглянула Акселю в глаза. – Твоя ревность – это в первую очередь недоверие ко мне. Ты считаешь, это справедливо?

Между ними повисло молчание. Йенни прислонилась к перилам, скрестив ноги и уставившись в пол. Аксель плотно сжал челюсти, осознавая, как неуместна, даже абсурдна, была его ребячливая ревность. В груди разрасталось пожирающее чувство вины.

– Нет, несправедливо… Прости меня. Это было очень глупо. Я просто… Господи, я не знаю, что на меня нашло, – сказал он пристыженно. Аксель уперся руками в перила по обе стороны от Йенни, прижался своим лбом к ее. Его глаза были закрыты. – В последнее время у меня бывает… паранойя из-за фигни всякой. Веду себя как полный болван. Мне так стыдно. Прости. Ты права… Ты всегда права.

Йенни провела ладонью по щеке Акселя, потом бережно заправила ему за ухо шелковую прядь, щекотавшую ей скулу.

– У тебя нет ни единой причины ревновать меня, – прошептала она.

– Я знаю, – ответил Аксель таким же едва различимым шепотом. – Я знаю. У меня нет ни причин, ни прав на это.

– Ну что, посмотрим еще один фильм или ляжем спать? – спросила Йенни, когда лицо персонажа Райана Гослинга растворилось во тьме, и по экрану поползли титры под песню «A real hero».

Они сидели в постели, привалившись к спинке кровати. Голова Йенни покоилась у Луи на плече. В комнате горели ароматические свечи, наполнявшие спальню запахами лаванды и ванили. Луи обычно никогда не зажигал их. Более того, свечи вообще находились в его комнате лишь потому, что Йенни их любила.

– Не знаю, как хочешь. Но меня немного уже клонит в сон.

Он свернул окно браузера, перевел взгляд с экрана на Йенни.

– Тогда, думаю, нет смысла начинать смотреть что-либо другое, – сказала Йенни и отняла голову от плеча друга. В ее кармане завибрировал телефон, и она поспешно вынула его, чтобы ответить.

– Это снова Аксель? – Раздражение в голосе Луи звучало так отчеливо и ярко, что казалось, будто оно вот-вот перерастет в колючую, враждебную ярость.

– Ага.

– А он может хотя бы двадцать минут тебе не писать?

– Может, конечно. Просто сейчас он… немного… сам не свой.

– В смысле?

Йенни поджала губы, как будто бы раздумывая над тем, стоит ли рассказывать все Луи.

– Ну колись давай, – протянул тот.

– Что ж, это прозвучит странно, но дослушай до конца, пожалуйста. Понимаешь ли, он постоянно обо мне переживает. Я… мы с ним говорили недавно о том, что мне некомфортно оттого, что он так много мне пишет. То есть я буквально не могла даже на час телефон оставить и сходить искупаться. Он извинился и сказал, что и сам понимает: это выглядит глупо или как какая-то дурацкая тирания. Я обрадовалась тогда, что мы это прояснили… Хотя все думала, из-за чего это могло быть. Мне казалось, дело в его маме. Я думала, он так пытается отвлечься от происходящего дома. Но Аксель говорил, что, напротив, дома все здорово, и поэтому он так спокойно стал приглашать меня к себе. Потом, когда мы ходили с Аурой гулять…

– Ты дружишь с Домингес теперь?!

– Да, мы еще с весны дружим. Она классная.

– О, я даже не сомневаюсь, – признес он, иронично вскинув брови.

– Да брось, – смутилась Йенни, шутливо стукнув Луи кулаком в плечо. – В общем, после того как он на тусовке у Оскара сильно напился, то позвонил ей, чтобы спросить совета. Аксель ей рассказал, что ему постоянно за меня страшно. – Йенни сделала паузу, внимательно вглядываясь в лицо Луи, словно в поисках знака, что дальше рассказывать не стоит. Но он молчал с озадаченным видом, и в его безмолвии таилась просьба продолжать. – Ну, к примеру, когда я на работе, он отчего-то уверен в том, что нас ограбят и что я пострадаю. Когда я дома, он постоянно встревожен: ему кажется, будто между моими родителями начнется ссора и в процессе произойдет что-то ужасное, хоть Аксель знает: до рукоприкладства у нас не доходит. Ну и все в таком роде. Его сейчас постоянно преследуют эти бредовые, параноидальные мысли, и он, как мне сказала Аура, понимает, что это неправда, но все равно верит в них. Он утверждает, что все нормально. Но я знаю: он не в порядке. Точнее, он то самый искренне счастливый, энергичный человек на планете, как сегодня за ужином, то самый тревожный из всех людей. Я не знаю, как это совмещается в одном человеке.

– Лилу, это крипово и очень странно. Ты с ним говорила об этом?

– Нет, конечно! Аура меня убьет. Я просто решила, что ему нужно дать время. Месяц назад была годовщина со дня смерти его брата, и он очень тяжело переживал. – Йенни отвела взгляд в сторону, вздохнула шумно, смяв в руках покрывало. – Мне кажется, это взаимосвязано… Ну, знаешь, он упустил Робби из виду на десять минут, и произошло то… что произошло. Я стараюсь быть рядом побольше, как-то намекаю, что он не один и что никуда я не денусь, но не знаю, работает ли это.

– Может, ему нужно таблетки какие-то от тревожности пить или что-то типа того? Звучит это все паршиво.

– Их должен выписать врач. Я Акселя знаю, он никогда не пойдет к психиатру.

– Ясно, – сказал Луи на выдохе. – Но я думаю, все будет в порядке. Подождем еще немного, если ты считаешь, что так правильнее будет. Все наладится, вот увидишь.

Йенни удрученно пожала плечами. Луи прижал ее к себе и прильнул губами к ее виску, зажмурившись. Йенни невесомо обняла его в ответ.

– Я так люблю его, – сказала она шепотом, почти не дыша, словно открывала свою самую большую тайну. – Ты себе не представляешь.

– Не представляю, – согласился Луи, задумчиво глядя, как смоляные прядки сначала формировали кольца на его пальцах, а затем соскальзывали обратно на пики ее тонких плеч. – И не уверен, что хочу.

– Послушай, я хотела кое-что спросить у тебя…

– Валяй.

– Я тут подумала… А почему Ребекка не пришла встретить тебя? Это так странно. Она очень ждала твоего возвращения.

Луи нахмурился, прикусив губу, и взлохматил волосы на затылке.

– Знаешь, это именно то, о чем я хотел поговорить с тобой. – Он уселся по-турецки и повернулся влево, так что теперь мог смотреть Йенни прямо в глаза. – Мне жизненно необходим твой совет.

– Эм-м, ну на роль всезнающего мудреца я не претендую, но помочь попытаюсь. – Йенни улыбнулась, осторожно взяла ладонь Луи в свои руки.

– Мы с Ребеккой в ссоре сейчас. И я чувствую себя последним ублюдком за то, что… за то, что ничего к ней не чувствую. Совсем.

– Погоди, да когда вы успели поссориться?

– Она приезжала в Авиньон на несколько дней. Хотела устроить мне сюрприз, – проговорил Луи. – Знаешь, если честно, весь тот восторженный запал влюбленности прошел, наверное, месяца через полтора после того, как мы с Ребеккой начали встречаться. Но я понял, что все очень плохо, после ее приезда в Авиньон. В тот день тетя Марлен, когда я спускался на завтрак, сказала, что приехал кое-кто особенный и ждет меня внизу. Я не знаю почему, но я решил, что это была ты. – Друзья одновременно хмыкнули. – Думал, что у тебя все же получилось приехать. Я помчался со всех ног на кухню, но, войдя, обнаружил там Ребекку. Я почувствовал такое разочарование… мне хотелось оттолкнуть ее от себя, когда она вскочила из-за стола и стала лезть с поцелуями и объятиями. И вообще хотелось ее отправить обратно. Хотя головой я понимаю, что Ребекка просто хотела как лучше. Несколько дней я старался не замечать того, как тяжело мне находиться рядом с ней. Еще до отъезда я начал чувствовать, будто… знаешь, меня жутко тяготила ее любовь, я как будто не мог вздохнуть. Но все равно улыбался, смеялся, делал вид, что рад ее приезду. И мне правда стыдно. Я не знаю, что мне делать. Она ведь заслуживает, чтобы ее любили по-настоящему, чтобы ее реально ждали и берегли… А не терпели.

– В последний день мы поссорились из-за какой-то чепухи. Я даже не помню, из-за чего именно. Но я был рад, что больше не нужно притворяться. Как будто стало легче дышать, понимаешь? Хотя в то же самое время мне и было стыдно. Я не хочу больше врать ей, не хочу мучить ее, но и разбивать сердце тоже не хочу. И поэтому я чувствую себя конченым ублюдком… Что бы я ни сделал, итог будет хреновый. – Луи понурил голову.

– Луи, – прошептала Йенни и обхватила его лицо ладонями. – Ты не должен чувствовать себя виноватым, хотя я понимаю, что в этой ситуации это сложно. Но ты ведь живой человек! Это нормально, что чувства проходят. Никто из нас не привязан навеки к другому человеку лишь потому, что мы когда-то были влюблены друг в друга. Ты, конечно, не обязан меня слушать… Но мне кажется, что вам, наверное, лучше поговорить и расстаться хорошими друзьями. Потому что если ты продолжишь вот так вот терзать ее беспричинными ссорами и своим равнодушием или вечной ложью, это ни к чему хорошему не приведет, только доставит вам боль. Ребекка, наверное, думает, что дело в ней, что это она делает что-то не так. Она, вероятно, думает, что недостаточно хороша, чтобы сохранить ваши отношения. Худшее, что ты можешь сделать – это заставить ее сомневаться в себе.

– Да, ты права… Наверное. Но я не знаю, как я с ней расстанусь. Представь, если бы Аксель однажды пришел к тебе с таким разговором? Что бы ты чувствовала? Как бы ты ответила?

Йенни ненадолго замолкла, обдумывая ответ.

– Никак. Мне было бы больно. Очень больно. После этого тебе пришлось бы кормить меня мороженым и пересматривать со мной старые итальянские комедии по меньшей мере месяца два. – Йенни улыбнулась, но Луи смотрел лишь на ее глаза – потускневшие, тоскливые. Даже просто мысль о равнодушии Акселя была чудовищна для нее. – Но я уважаю его чувства и его право на то, чтобы эти чувства иметь. Лишь то, что я его люблю, не делает его моей собственностью, понимаешь? Он вполне себе может меня разлюбить. К тому же, если бы мы остались друзьями, я бы все равно смогла бы быть рядом, смогла бы поддерживать его, помогать. И он бы делал все то же для меня. Между нами, думаю, осталась бы крепкая дружба. Поэтому… для меня в миллион раз важнее, чтобы он был счастливым, а не «моим», – сказала она, рисуя пальцами кавычки в воздухе.

Луи медленно качал головой из стороны в сторону, глядел пристально на подругу.

– Ты не рассуждаешь как восемнадцатилетка, которая переживает свою первую влюбленность. А как же мечты и надежды, что ваш случай – исключение из правил? И что у вас будет «долго и счастливо». Ну… мне, по крайней мере, в это хотелось верить, когда у нас все началось с Беккой.

– А я… надеюсь, где-то в глубине души, наверное, я надеюсь. Но мне слишком страшно это признавать, – ответила она, рассматривая незамысловатый рисунок на синем покрывале. – Но «долго и счастливо» ведь никогда почти не бывает. Нужно наслаждаться тем, что у нас есть сейчас.

– Как же мне повезло, что у меня есть такая мудрая лучшая подруга. Что думаете, мастер Йода?

Йенни рассмеялась.

– И все же, знаешь, ты любишь по-другому, – прошептал Луи. – У тебя такая светлая любовь. Нежная и согревающая. Совсем не разрушительная, как обычно бывает. Такая любовь не может принять уродливую извращенную форму, не может навредить. Я бы сказал, она почти материнская, но вот далеко не каждая мать умеет так любить. Это дар, Йенни. Очень редкий… бесценный. Надеюсь, Аксель понимает, что его больше никто и никогда так не полюбит.

Комнату объяла стеклянная тишина, которую нарушало только сопение Марты. Йенни ничего не ответила. Она смотрела на дрожащее пламя свечей отсутствующим взглядом и не понимала, почему ее сердце так невыносимо болит. Лишь спустя несколько мгновений Йенни сказала:

– Я… не представляю, как можно любить его иначе.

В заднем кармане джинсов завибрировал телефон, и Йенни быстро отстранилась от друга, чтобы прочесть сообщение.

– Опять Аксель? – спросил Луи.

– Да, сегодня брат Роми, нашей с Акселем подруги, выступает в клубе в Мальмё, и она пригласила всех друзей туда. Потом они пойдут еще в парочку других клубов, скорее всего. Аксель написал, если мы с тобой хотим присоединиться, то в половине первого должны быть в центре.

– Нет, я пас. Я слишком устал сегодня, – ответил Луи.

– Да, я тоже не пойду. Аксель в курсе, что я терпеть не могу клубы. Да и он, если честно, тоже не особый фанат таких попоек. Хотя последние полторы недели он тусуется каждую ночь. – Она прислонилась к стенке, запрокинув голову назад. – Я начинаю беспокоиться, если честно. Из-за этого и из-за его тревожности. Может, на него алкоголь и отсутствие сна так влияют, помимо… ситуации с Робби? Просто сегодня он раньше пяти не придет домой, это точно. А в восемь ему нужно быть на работе. И тогда получится, что он вот уже три дня подряд не будет спать. Позавчера Оскар и вся его компания отмечали чей-то день рождения, шатались по барам и клубам до десяти утра. Вчера я осталась у Акселя на ночь… – Йенни запнулась, смущенно поджала губы. – Ну, в общем, ты понял.

– О нет, Лилу, избавь меня от подробностей! – рассмеялся Луи.

– Я бы не рассказала тебе подробностей, даже если бы ты умолял меня на коленях! – парировала Йенни и кинула в друга подушку.

Теперь они уже хохотали вдвоем.

Через пять дней после приезда Луи начался учебный год. Выпускники были полны энтузиазма и сил. Почти все без исключения ставили перед собой одну цель – сделать этот год самым веселым, самым ярким, самым незабываемым. Конечно, вопрос поступления их тоже волновал, но в куда меньшей степени.

В пятницу утром, в один из первых учебных дней, Аксель с Йенни сидели на уроке экономики. Питер – молодой, полный творческой энергии преподаватель, рассказывал о том, что включено в программу в этом году, что знать жизненно необходимо, а с какими темами можно ознакомиться поверхностно. Йенни внимательно слушала преподавателя, перебирала пальцами по клавиатуре. Сидевший рядом Аксель полулежал на парте, опустив голову на согнутую в локте руку. Он молча смотрел на Йенни, щурился немного.

Вдруг она ощутила, как его ладонь – большая и теплая – плавно опустилась ей на колено. Йенни вздрогнула и повернула голову в сторону Акселя.

– Что ты делаешь? – прошептала она. – То, что говорит сейчас Питер, – безумно важно. Ты же слышал.

– Как я могу думать об этой чепухе, когда ты сидишь тут такая… невероятная. Ты знаешь, какая ты сексуальная, когда на чем-то сильно сосредоточена?

Губы Йенни расплылись в насмешливой улыбке, и она покачала головой, коротко закатив глаза. В следующее мгновение ладонь Акселя скользнула вверх вдоль ее колена и уверенно легла на бедро. Йенни ахнула, опустив взгляд на парту, и стыдливо сжала ноги. Тело ее напряглось, точно натянутая струна.

– Прекрати, это несмешно, – проговорила она серьезно, глядя теперь в глаза Акселю.

– Я ничего не могу с собой поделать, – низким, едва слышным шепотом произнес тот. Он пожал плечами, выпрямившись. – К тому же сидеть здесь полтора часа у меня просто нет сил.

– Но и выбора у тебя тоже нет, – назидательно сказала Йенни.

Она вновь стала печатать что-то, бегая глазами от монитора к интерактивной доске и обратно.

– Ты пойдешь сегодня отмечать начало учебного года с классом? – поинтересовался Аксель.

Йенни наклонилась над тетрадью, которая частично лежала под ноутбуком, чиркнула в ней пару слов, а затем перевела взгляд на Акселя:

– Не знаю, вряд ли.

– Ты не можешь вечно отказываться. В этот раз ты точно должна… – Аксель замолк, дожидаясь, когда Питер перестанет смотреть в их с Йенни сторону. Перейдя на почти беззвучный шепот, он добавил: – Ты должна пойти. Нужно начинать новый учебный год правильно.

– Может, пойду. А когда?

– Ты вообще классный чат не проверяешь, да? – усмехнулся Аксель. – В восемь собираемся у Оскара на pre-drinks[59]. А потом, часов в двенадцать, пойдем в город. И да, ты точно идешь. Я не позволю тебе скучать дома всю ночь.

– Я только на pre-drinks, наверное, останусь. Я не очень хорошо чувствую себя сегодня.

– Ну это уже что-то! – Помолчав с минуту, Аксель произнес: – Так, у меня нет больше сил терпеть эту скукотень. Я валю.

Йенни не успела возразить, так как он незамедлительно поднялся из-за парты и направился к выходу.

– Аксель, я дам вам небольшой перерыв минут через пятнадцать. Может, досидишь? Это важная информация, – сказал Питер, повернувшись в сторону Акселя.

Тот лишь покачал головой и проговорил с доброй насмешкой:

– Кстати, я забыл сказать: зачетные штанцы, Питер. Зеленый – это явно твой цвет.

Питер вскинул брови в деланом удивлении:

– Не знаю, какое отношение это имеет к перерыву, но спасибо. Рад, что ты оценил, – ехидно улыбнулся он. – Я специально надел их сегодня. Подумал, основы макроэкономики лучше осядут у вас в головах, если подключить к ассоциативному ряду эти нелепые леприконские штаны.

– Серьезно?! – удивился кто-то из класса.

– Извини, но это такая скука, что даже чудо-штанцы не помогут, – сказал Аксель, открывая перед собой дверь. – До понедельника!

– Аксель, очень смеш… Это он серьезно? – Питер спрыгнул с парты, подтянув брюки, и в недоумении развернулся лицом к классу.

– Эм, Питер, у него назначен прием у… стоматолога через полчаса, – протянула Йенни, нервно вертя на запястье фенечки. – Аксель должен был написать тебе имэйл. Он думает, ты в курсе.

– Оу, спасибо, Йенни. Я проверю после урока почту.

– Да не за что, – улыбнулась она.

Когда Питер вернулся к разъяснению азов экономики, Йенни взяла в руки телефон и быстро напечатала сообщение.

Jenny Andersson: Мне только что пришлось соврать (!!!) Питеру, что у тебя прием у стоматолога. Кажется, он поверил. Напиши ему имейл, скажи, что писал еще вчера, но письмо почему-то не дошло.

Ответ высветился на экране спустя минуту.

Axel Eckland: Да ладно, что мне будет за этот прогул? Он только сможет имейл гневный маме накатать, а ей вообще никакого дела нет до моей учебы.

Но спасибо все равно за то, что отмазала. Люблю ≤3

Jenny Andersson: Ради бога, не надо портить с ним отношения в этом году

Это глупо, ты у него любимчик.

Не за что:)

Йенни тяжело вздохнула, качая головой, и отложила телефон в сторону.

Хотя Оскар пригласил всех к восьми, самые ранние гости начали прибывать только в девять. Кто-то приходил с друзьями, кто-то с возлюбленными, кто-то с братьями или сестрами, из-за чего к одиннадцати часам в квартире Тальберга набралось не меньше сорока человек. Помимо двух ящиков пива, специально купленных Оскаром для вечеринки, запасы алкоголя стремительно пополнялись и другими напитками самой разной крепости – их приносили с собой гости. Весь вечер играла ненавязчивая музыка, пока ребята разговаривали, танцевали, знакомились и играли в «Карты против человечества»[60] или бир-понг[61].

Йенни сидела на оранжевом плюшевом диване, с улыбкой наблюдала за тем, как Аксель с Роми играют в бир-понг против Ауры и Вигго – студента из университета Мальмё и хорошего приятеля Оскара. Йорген, вызвавшийся стать арбитром, стоял у середины стола, внимательно следил за каждым движением игроков. В комнате повис веселый шум – двадцать человек собрались по разные стороны от играющих, чтобы поддержать команду, за которую болеют.

Аксель наслаждался игрой больше, чем кто-либо из присутствующих. Он источал безграничную уверенность, когда раз за разом поражал стаканы соперников с такой грациозной легкостью, словно всю жизнь только этим занимался. Однако Аура, которой несвойственно было проигрывать, едва ли уступала ему в меткости. Но после четвертого стакана пива техника стала подводить и ее. Аура дважды попала мимо цели, предоставив таким образом Акселю возможность сделать последний бросок, определивший исход игры. Он медленно завел руку назад, словно намеренно издеваясь над соперниками, и совершенно естественным, непринужденным движением закинул мячик в последний красный стакан.

– Выкусите! – воскликнула звонко Роми, сдавила Акселя в радостных объятиях. Тот рассмеялся, обнимая ее в ответ.

Вигго опрокинул в себя стакан пива, пригрозив, что еще возьмет реванш. После все наблюдавшие за игрой стали кричать, хлопать в ладоши, в шутку скандируя имя Акселя. Он театрально раскинул руки в стороны и стал низко кланяться. Йенни видела, что Аксель был очень доволен собой. На его блестящем от пота лице светилась улыбка, сквозь загар на щеках проступил легкий румянец, и глаза искрились в оранжевом полумраке таинственно, ослепительно.

Сопровождаемый десятками взглядов, Аксель направился в сторону Йенни. Плюхнувшись на диван, он прижал ее к себе.

– Ты чего сидишь одна? – спросил Аксель и провел носом вдоль ее щеки. Йенни рассмеялась – звонко и чисто, словно вдалеке зазвенел серебряный колокольчик.

– Наблюдала за тем, как ты играешь. Не знала, что ты такой искусный игрок в бир-понг.

– Да я как минимум непризнанный чемпион Истада!

Аксель закрыл глаза, принялся осыпать короткими поцелуями щеку Йенни, а затем ее нежную обнаженную шею. Йенни зажмурилась, и нос ее смешно сморщился, когда она стала шутливо уворачиваться от ласк Акселя.

– Ты не надумала, кстати, в клуб пойти? – спросил он. Его пальцы легонько скользили вниз-вверх по руке Йенни. – Если да, то минут через сорок выходим.

– Нет, если честно, я чувствую себя ужасно уставшей. Наверное, я сейчас пойду домой.

Йенни поднялась на ноги, поправила задравшуюся юбку и улыбнулась Акселю, который встал следом.

– Я провожу тебя.

– Да нет, что ты! – Она опустила взгляд на его правую ладонь, коснулась ласково загорелых пальцев. – Я совершенно спокойно дойду до дома сама. Веселись.

– Это даже не обсуждается, – отрезал Аксель и чмокнул Йенни в кончик носа.

Аксель крепче взял ее за руку, повел к входной двери, лавируя между разбившимися на группы ребятами. По пути он предупредил Оскара, что придет, скорее всего, сразу в клуб, так что его можно не ждать. Друг ухмыльнулся, проведя большим пальцем по нижней губе, и кивнул. Когда ребята вышли на улицу, они с удивлением заметили, какая, оказывается, невыносимо-зыбкая духота царила в квартире.

Йенни с Акселем молча пошли вдоль тротуара.

– Йенни, ты почему хромаешь? – спросил вдруг Аксель.

– Это все новые кеды, – пожала плечами Йенни. – Ерунда. До дома дотерплю.

– Ничего не ерунда. Я же вижу, ты еле ходишь!

Аксель опустился на корточки, едва удерживая равновесие из-за выпитого недавно пива, и стал расшнуровывать новенькие белоснежные кеды.

– Что ты делаешь? – спохватилась Йенни, чтобы не упасть, опираясь ладонями о плечи Акселя.

– Снимаю твои кеды, – невозмутимо ответил он. Аксель освободил обе ее ступни от обуви и, поднявшись на ноги, вручил кеды Йенни. – Теперь ты можешь аккуратно залезть мне на спину. Я понесу тебя домой.

– Нет-нет! Ни за что! Ты слишком пьян. Да и я далеко не сорок килограммов вешу.

– Плевать! Забирайся.

Йенни покачала головой, отступила на шаг. Аксель вздохнул и, секундой позже подхватив ее, быстро зашагал по брусчатой дорожке. Йенни расхохоталась и обняла его за шею.

Остаток пути Аксель нес ее на спине – так ему было удобнее. Йенни прижалась щекой к его плечу, прислушивалась к отдаленным звукам трущихся об асфальт шин, к рокоту моря, к спокойному дыханию Акселя. У нее нестерпимо болела голова, и казалось, что ноги и руки налились свинцом. Все, чего она хотела в ту минуту, – поскорее оказаться в своей теплой постели и забыться сном.

Так как Исабель улетела организовывать свадьбу в Валенсии, а Марк пятничную ночь проводил с друзьями, дом Андерссонов стоял пустой и тихий. Йенни предложила Акселю войти, если он хочет, но едва перешагнув порог, кинула кеды на пол и поплелась в свою комнату. Аксель поднялся следом.

Йенни включила свет в спальне. Подойдя к туалетному столику, распустила волосы. Ее пальцы медленно расстегивали пуговицы на рубашке. Аксель изучал Йенни внимательным взглядом, привалившись плечом к стене.

– Мне кажется, тебе нужно поторопиться, если не хочешь потерять ребят.

– Уже прогоняешь меня? – рассмеялся Аксель, подойдя к Йенни со спины. Он припал губами к ее шее, к чувствительной коже за ухом. Руки его переместились с плеч к талии, а затем остановились на животе.

– Нет, конечно, но ты точно опоздаешь, если будешь и дальше так дурачиться! – сказала Йенни с улыбкой, содрогаясь от его поцелуев, от чувственных прикосновений.

– Мне плевать, – выдохнул Аксель ей в шею.

Он развернул Йенни к себе лицом и впился поцелуем в полуоткрытые от удивления губы. Его ладони опустились к ее бедрам.

– Ну все, хватит, – попросила Йенни, уперевшись руками Акселю в грудь. – Я не очень хорошо чувствую себя. Я безумно устала.

Но Аксель как будто бы не слышал – сел на постель, одним движением притянул Йенни к себе. Аксель снова целовал ее лицо, ключицы, губы, шею.

– Я хочу тебя, – прошептал он, вдыхая яблочный запах ее волос.

– Не сегодня. Я правда плохо себя чувствую. Кажется, я умудрилась заболеть… В такую-то погоду! – усмехнулась Йенни, ладонь ее нежно скользнула по скуле Акселя. Сонные, но светящиеся детским доверием глаза выражали безграничную усталость.

Мгновением позже Йенни лежала на спине, придавленная к постели весом Акселя. Чувство, смутно напоминавшее панику, птицей забилось в груди. В самом отдаленном уголке сознания мелькнула мысль о том, что она была совершенно беспомощна теперь.

– Хей, я серьезно. Прекрати, пожалуйста.

Аксель мотнул головой небрежно, слегка приподнимаясь, чтобы расстегнуть пуговицы на юбке. Выходило у него на удивление быстро. Крохотные металлические луны будто сами расступались перед его пальцами.

– Аксель, отпусти! Я не хочу! – Йенни дернулась, попыталась оттолкнуть Акселя ладонями. Но он одной рукой прижал ее тонкие запястья к металлическим прутьям, украшающим спинку кровати, другой продолжил снимать одежду.

Аксель пропускал все слова, все просьбы мимо ушей. В его грубых и жадных прикосновениях – желание. Глухое. Обезличенное. Немое.

Все происходящее казалось Йенни глупым, бессмысленным кошмаром. Ведь Аксель, которого она знала, ее Аксель, не мог так поступить. Но с каждой прошедшей секундой Йенни все яснее понимала, насколько реально было то, что он собирался сделать.

Когда Аксель расстегнул рубашку Йенни и стал оставлять болезненные засосы на ее шее и груди, она, парализованная от ужаса, взмолилась:

– Перестань! Что ты делаешь?! Аксель, хватит! – громкий, надрывный крик ее звучал беспомощно и жалко, заточенным лезвием вспарывал горло. В уголках глаз собрались, задрожали слезы, но у Йенни не осталось сил плакать.

– Ну брось, – выдохнул Аксель. Его пальцы заскользили по белому обнаженному животу, чтобы теперь стянуть и колготки.

Но Йенни снова попыталась вырваться.

– Пожалуйста, – проговорила Йенни задушенным шепотом. Голос ее стал почти неразличим, как будто доносился из-под толщи воды. – Умоляю тебя, перестань… Не надо… Пожалуйста, Аксель… Мне больно. Мне ужасно больно.

Аксель на мгновение замер, а потом молниеносно отстранился от Йенни, словно ему противно было к ней прикасаться. Медленно поднялся с постели. Он смотрел на нее с полминуты, молчал отрешенно, пока она пыталась запахнуть рубашку неслушающимися руками, сдерживая свои униженные всхлипы, гневные вскрики.

– Да пошла ты, – выплюнул Аксель наконец с холодной, безжалостной злостью. – Если ты считаешь, что ты единственная девушка, с которой я могу трахаться, ты очень ошибаешься. Ты вообще не представляешь, как тебе повезло, что я стал спать с тобой.

И он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Темные квадраты фотографий всколыхнулись. Йенни открыла рот в немом крике, опустошенно смотрела ему вслед. Безжизненные глаза ее – два жалких, мутных осколка – застыли на одной точке.

Холодными трясущимися пальцами она потянулась к телефону, что выпал из заднего кармана юбки, и набрала Луи. Он ответил сразу же:

– Лилу?

– Можно я приду к тебе? Мне не к кому больше идти… Я не хочу оставаться одна.

– Конечно… Хотя погоди, – послышался в трубке хриплый спросонья, взволнованный голос Луи. – Давай я приеду к тебе, потому что у меня все уже спят. Только скажи мне, что случилось?!

– Просто приходи… Пожалуйста.

Луи пришел через час.

– Я тут! Извини, что так долго. Мама услышала, что я собрался уходить, и устроила мне допрос. Пришлось соврать, что ты заболела и попросила меня приехать, так как родителей дома нет, – быстро проговорил он, разуваясь в прихожей. – Кстати, а почему входная дверь открыта?

Голоса Йенни не подала. Луи в растерянности зашагал вдоль коридора, который расстилался лентой между всеми комнатами первого этажа, но, уловив шорохи в гостиной, направился сразу же туда.

Горящий торшер отбрасывал бледный свет по всей комнате. Йенни сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, обняв себя за колени. На ней был безразмерный вайдовый свитер, под ним – черные капроновые колготки в многочисленных стрелках и затяжках.

– Лилу? – осторожно позвал Луи, словно боялся спугнуть. Йенни перевела на него взгляд, встряхнула головой, будто очнувшись ото сна. Она поднялась на ноги, опираясь на диван, и сделала несколько шагов навстречу другу.

Луи пересек разделявшее их расстояние, заботливо прижал к себе Йенни.

– Боже, да ты вся горишь! – воскликнул он, прислонив подбородок ко лбу подруги. – Ты что, реально заболела? Меряла температуру?

Йенни покачала головой, крепче вцепившись пальцами в толстовку Луи. У Йенни было такое чувство, что, если он отойдет от нее, отпустит, она не сможет больше стоять на ногах – рухнет наземь, как сбитый самолет.

– А лекарства принимала какие-нибудь? – Ответом вновь послужило слабое безразличное покачивание головы. Луи в замешательстве отстранился от Йенни, чтобы рассмотреть ее лицо, и спросил негромким участливым голосом: – Хей, что случилось?

Как только Йенни подняла на него глаза, Луи застыл, содрогнулся. Он никогда прежде не видел такой пустоты в ее взгляде. В ее вечно светлом, веселом взгляде.

– Просто побудь рядом, пожалуйста, – попросила Йенни. Она глядела на него так, как глядят на родителей дети, умоляя не оставлять их ночью на растерзание подкроватному монстру. – Не спрашивай ни о чем, не сейчас. Прошу тебя.

– Хорошо, как скажешь… Но потом ты должна мне все объяснить.

Друзья молча опустились на диван. Луи расправил клетчатый плед и накрыл им ноги Йенни.

Та закрыла глаза. В голове, словно нарезанные кадры из фильма, прокручивались фрагменты всего, что случилось этой ночью в ее комнате. Йенни сковало болезненное душевное онемение. Она прижималась к Луи, думала о том, какими, оказывается, заботливыми и бесконечно бережными были его прикосновения, как отличались они от сегодняшних требовательных, жадных и унизительных прикосновений Акселя. К тому времени на ее запястьях и шее уже проступили синяки.

– Дело в твоих родителях? Или что-то произошло между тобой и Акселем?

Йенни отстранилась от Луи, устремила взор на свои руки, качнув головой.

– Погоди… Что это? – спросил Луи озабоченно, едва касаясь пальцами синяков на шее Йенни. Он слегка оттянул V-образный вырез на свитере, оголяя часть груди, что тоже была покрыта фиолетовыми пятнами и следами укусов. – Этого не было сегодня утром.

– Ничего, – ответила Йенни полушепотом. Она поднесла ладонь к волосам, чтобы спрятать от него засосы. – Ты сам знаешь, что это.

Но своими действиями сделала только хуже – свободный рукав кашемирового свитера скользнул вниз по руке, собрался складками у самого локтевого сгиба. Глаза Луи округлились от вида опухшего грязно-фиолетового запястья Йенни. Он осторожно взял вторую ладонь в свою, поспешно закатал рукав – Йенни зашипела от боли, когда он коснулся синяка, отдернула резко руку. Луи перевел испуганный взгляд на лицо подруги:

– А это ты как объяснишь? Йенни, я требую, чтобы ты сейчас же мне все рассказала! Это Аксель сделал?

– Ты убьешь его, – ответила она тихо, обнимая себя за плечи.

– Я все равно убью его. Но, если ты не соизволишь мне рассказать, что случилось, я убью его, не зная за что именно.

В любой другой ситуации реакция Луи рассмешила бы Йенни, но не сейчас. Ей было так больно, что казалось, будто она никогда больше не сможет улыбаться.

Луи порывисто притянул подругу к себе и, зажмурившись, поцеловал в макушку.

– Скажи, что произошло. Пожалуйста.

Йенни пересказала ему события вечера и под конец добавила:

– Это был не Аксель, не мой Аксель. Он не был даже пьян настолько, чтобы… Мне стало так страшно тогда. Ты не можешь даже представить.

Она остановилась, выдохнула.

– Я никогда даже подумать не могла, что он способен сделать мне больно. Ты же знаешь его, он всегда обо мне заботится.

Понимаешь, еще пару часов назад я доверяла ему настолько, что не задумываясь доверила бы ему свою жизнь, а спустя секунду я плакала от ужаса… думала, что он… он меня… – Она покачала головой, закрыла руками лицо.

– Йенни, – хрустким, точно первый снег, голосом выдавил Луи. – Он… сделал это?

– Нет, конечно, нет. Он резко встал и ушел, сказав, что может переспать и с кем-то другим. Разумеется, я – не единственный вариант.

– Вот же подонок, – процедил Луи, а затем добавил тихим и мягким шепотом: – Лилу, мне так жаль…

Он сжал в ладонях опухшее от рыданий лицо Йенни, поцеловал ее в лоб. В его глубоких агатовых глазах сверкнули слезы.

– Йенни, ты должна пойти в полицию завтра же, предкам рассказать. Ему это не должно сойти с рук.

Йенни нахмурилась, качнула слабо головой:

– Давай не будем говорить об этом сейчас. Я… я так устала.

– Но…

– Пожалуйста. Не сегодня.

Той ночью Луи остался с Йенни. Обнявшись, они спали в ее кровати. Точнее, никто из них так и не смог сомкнуть глаз, поэтому друзья просто молча лежали до рассвета. Это щемящее молчание было громче любых истерик, любых криков.

Уткнувшись носом в макушку Йенни, Луи думал о том, что настолько слабой он видел ее только единожды – в день, когда она узнала, что никогда больше не сможет танцевать.

В понедельник, после второго урока, Йенни с Луи сидели в кафетерии. За выходные ей стало хуже: теперь у нее болело горло, был заложен нос, и время от времени она сильно кашляла. В то утро Аксель не показался ни на одном из уроков. И Йенни впервые в жизни не могла решить, хочет она его видеть или нет.

Пока Луи рассказывал ей о том, какими изматывающими были четыре часа химии, Йенни лежала на столе, опустив голову на руки. Ей казалось, что сотни молоточков стучат у нее в висках, а голос друга доносился до нее как будто бы издалека.

Вдруг Луи резко замолчал, сжал ладони в кулаки. В дверях кафетерия показался Аксель. Его немытые волосы были собраны в полураспавшийся хвост на затылке, наспех натянутая оранжевая толстовка – измята. Он казался изнуренным, озирался вокруг как будто бы потерянно, но все же пытался сохранить невозмутимое выражение лица.

Аксель стремительно приближался к столику, за которым сидели Луи и Йенни.

– Йенни, мы можем поговорить? – спросил он, с мольбой во взгляде наблюдая за тем, как она устало поднимает голову со стола. – Пожалуйста.

– Нет, не можете, – ответил за подругу Луи. Он выглядел так, будто собирается накинуться на Акселя с кулаками сию же минуту.

Йенни молча посмотрела на Акселя и тут же снова опустила глаза на стол. Пальцы сцепленных в замок ладоней побелели. От ее взгляда – растерянного, испуганного, тоскливого – Акселю захотелось умереть на месте. Только бы не знать, не видеть, что она может так на него смотреть. Чем дольше Аксель стоял на том месте, тем сильнее убеждался в том, что и впрямь натворил что-то ужасное. Вот только вспомнить он почти ничего не мог.

– Йенни, пожалуйста, – проговорил Аксель, игнорируя Луи.

Бернар поднялся из-за стола и вышел вперед, загораживая подругу. Сидевшие за единственными тремя занятыми столиками ученики стали оборачиваться.

– Чтобы ты еще раз попытался ее изнасиловать? – спросил Луи так тихо, чтобы никто, кроме Акселя, не смог его услышать, и толкнул его в грудь. – Поговорите в полицейском участке. А сейчас проваливай. И не приближайся к ней даже на расстояние пушечного выстрела, понял?

«Изнасиловать…» – прогремело, взорвалось у Акселя в мыслях, и вдруг все яркие бессвязные обрывки воспоминаний стали собираться в одну картину. Он закрыл лицо ладонями, медленно качая головой из стороны в сторону.

– Дай нам поговорить, – повторил Аксель чуть погодя. – Не лезь в наши отношения.

– Ну ты напросился, – процедил Луи. Прежде чем Аксель успел что-либо сделать, Бернар с силой ударил его по лицу. Тот отшатнулся назад, согнулся пополам, глядя на то, как кровь, брызнувшая из носа, капает на серый пол. Когда Луи подошел, чтобы нанести еще один удар, Аксель выпрямился и заехал кулаком Луи по скуле. Ребята сцепились в драке, и скоро уже оба лежали на земле, избивая друг друга.

Йенни сразу же подскочила с места, предприняла несколько тщетных попыток их разнять.

– Прекратите сейчас же! – вскрикнула она сипло, несмотря на больное горло, и постаралась ухватить Луи за локоть, чтобы оттащить его от Акселя, который уже почти не сопротивлялся. – Вас же из школы за это могу исключить! Хватит!

Из другого конца кафетерия примчался Оскар с несколькими ребятами, и они с усилием разняли дерущихся.

– Вы что, дебилы? – спросил он, поочередно глядя на одноклассников. – Вы же знаете, что с вами будет за драку в школе, если директор…

– Ублюдок! – выкрикнул Луи, прервав Оскара. Его трясло, но он все равно пытался вырываться из рук сдерживающих его гимназистов. – Даже приближаться к ней не смей, урод конченый!

– Эй, смотри за тем, что несешь, придурок! – рявкнул Оскар. – Я не Аксель, я на тебе места живого не оставлю, если еще хоть что-то в его сторону вякнешь.

– Луи, пожалуйста, перестань! Успокойся, все хорошо, – проговорила Йенни нежным и заботливым голосом. – Идем отсюда.

Аксель ничего не говорил. Лишь смотрел на них заплывшим глазом, дыша тяжело и часто. Он наблюдал за тем, как Йенни уходит, повернувшись к нему спиной, и понимал, что потерял ее. Даже когда она обернулась, кротко взглянув на него, в ее глазах было одно лишь горькое сожаление.

Аксель стоял в ванной, упирался руками в раковину. Его полный отвращения взгляд был устремлен в зеркало. Он глядел на свое до безобразия смазливое, несмотря на кровоподтеки и ссадины, лицо. Пальцы побелели от того, с какой невозможной силой Аксель впивался ими в края раковины. Кровь, струящяся из глубоких порезов, стекала по рукам, разрастаясь по раковине замысловатыми узорами. Аксель крепко сжимал челюсти. Все его тело била крупная мучительная дрожь.

– Ненавижу, – прохрипел он едва слышно своему отражению. Израненный, уставший и безмерно печальный юноша из зеркала смотрел на него с презрением. – Я не хочу быть тобой.

Теперь его подбородок тоже дрожал, лицо исказила гримаса неподдельного страдания, и Аксель сипло прокричал:

– Сдохни! Я тебя ненавижу! Ненавижу!

Дикий надсадный крик ударился о холодные стены, отскочил в пустоту и затих.

Аксель обессиленно рухнул на колени, все еще неспособный сделать и вдоха. Его пальцы по-прежнему держались за раковину. Голова безвольно поникла. В жалкой и ослабленной фигуре его было столько отчаяния, что казалось, будто его придавило к земле невыносимой тяжестью собственных чувств.

Из глаз Акселя прыснули слезы, и ему на мгновение показалось, что вот-вот его сердце не выдержит, что оно сжалится над ним и просто перестанет биться.

Но нет. Он был жив и через тридцать секунд, и через минуту, и через пять.

Его трясущиеся пальцы медленно разжались, оставив после себя медно-красные отпечатки.

Йенни лежала в постели, укутавшись в одеяло. Она то ненадолго проваливалась в дрему, то вновь просыпалась. Тупая боль пульсировала в висках, лишая Йенни возможности сосредоточиться хоть на одной из десятков мыслей.

Воспоминания – яркие, точно пылающий в Вальпургиеву ночь костер, громкие и невыносимо реалистичные – застилали ей взор, теснили ослабшую грудь, отпечатывались на коже тлеющим липким ужасом.

В дверь постучали. Йенни была уверена, что это мама поднялась ее проведать, поэтому не задумываясь просипела:

– Входи.

Из-за распахнувшейся двери показался Аксель. Он молча встал, сложив руки в замок за спиной.

– Исабель мне открыла, – сказал Аксель, опережая вопрос Йенни. – Я хочу только поговорить с тобой. Обещаю, я не притронусь к тебе больше, если ты не захочешь. Я никогда больше не посмею говорить с тобой. Только выслушай меня один последний раз, пожалуйста.

Йенни села по-турецки и сдержанно кивнула, стараясь скрыть свое смятение. Болезненная бледность Йенни в таком освещении становилась заметнее, глаза ее лихорадочно блестели в полумраке.

Аксель обошел постель и опустился на колени перед Йенни, чтобы видеть ее лицо, чтобы не упустить ни одной эмоции, скользнувшей в ее взгляде.

– Я хочу, чтобы ты понимала, что я не оправдываться пришел. Я знаю, что виноват. – Аксель сделал глубокий вздох, сжав зубы до глухого скрежета. – Но ты… ты должна знать кое-что. Ты заслуживаешь знать это больше, чем кто-либо. Только… скажи сначала, я… сделал это?

Мысль об изнасиловании была так омерзительна, так невыносима, что Аксель не смог выдавить из себя этого слова.

– Ты не помнишь? – изумленно спросила Йенни и нагнулась легонько вперед. Ответом ей послужило растерянное лицо Акселя, в котором читался неподдельный страх перед тем, что она сейчас скажет. Помедлив с секунду, Йенни проговорила: – Нет, до этого не дошло.

Аксель кивнул.

– Так что ты хотел мне сказать? – напомнила Йенни, не отрывая настороженного взгляда от лица Акселя.

– Я должен тебе во всем признаться. Но сначала… мое поведение… оно… Ты ведь замечала, как я странно веду себя иногда? То ни с того ни с сего уезжаю на чужой машине, то счастлив настолько, что со мной невозможно находиться, как это было в Риме, то я не могу подняться с постели оттого, насколько подавлен, то снова тусуюсь каждую ночь… Или звоню тебе в три часа ночи, потому что мне кажется, Робби снова умирает. – Он облизнул сухие губы, подняв на мгновение глаза к потолку. – Так вот… помнишь тот день, когда мы впервые встретились после возвращения с Искьи? В тот день я попросил тебя прийти попозже потому, что Флер все же отвела меня к психиатру. Через полторы недели мне поставили диагноз – биполярное расстройство[62] и ПТСР[63]. И это навсегда, Йенни. Биполярка моя, по крайней мере, точно.

Глаза Йенни широко распахнулись, и она протяжно выдохнула сквозь полуоткрытые губы. Аксель знал этот взгляд – в нем нельзя найти ничего, кроме вины, сожаления, ужаса и пронзительной безнадежной боли. Он неожиданно подумал о том, как хотел бы, чтобы у него нашли рак, а не биполярное расстройство. Как хотел бы, чтобы на него смотрели как на героя, как на борца со смертью, а не как на вечного узника биохимии его дефектного мозга.

Прежде чем Йенни сказала хоть что-то, Аксель продолжил:

– Мне выписали лекарства, я принимал их первые дни, но стали проявляться только побочные эффекты. А потом я прочитал в интернете, что если принимать только антидепрессанты без стабилизаторов, то можно вызвать у себя манию или гипомаманию. И… В общем, так моя депрессия исчезла буквально за день. – Йенни медленно качала головой, сжимала плотно губы. – И чем дольше это продолжалось, тем хуже становилась моя мания. И… в пятницу… это была последняя капля. Я ничего почти не помню из последней недели. Я помню только то, что в четыре утра в субботу очнулся в больнице, меня госпитализировали. Говорят, у меня случился психоз. Но я… я не знал, что я натворил еще, кто вызвал копов. – Аксель впился зубами в нижнюю губу, надавливая пальцами на внутренние уголки глаз. – Потом… потом мне Оскар рассказал, что я собирался на рельсы лечь и убеждал всех, кто был с нами, что переживу, если меня переедет поезд, говорил что-то про связь с Иисусом… Ребята еле меня удержали, когда я хотел спрыгнуть с перрона. Они думали, что я вусмерть обдолбался.

– Аксель, – произнесла Йенни почти беззвучно, так что имя его растворилось в ее нежном и горьком вздохе.

– Если бы я знал, что такое может произойти… я бы никогда не стал скрывать от тебя своего диагноза. Если бы я только знал, что гиперсексуальность[64] может вылиться в такое… я не представляю, как сильно ты испугалась тогда… Мне правда очень стыдно за то, что наврал тебе… Мне за все стыдно.

– Но почему ты не сказал мне ничего?

– Я… боялся. – Аксель проглотил удушающий ком в горле и заглянул с опаской в глаза Йенни. – Боялся, ты будешь видеть во мне то же, что вижу я. Потому что, когда я смотрю в зеркало, я вижу только набор психических расстройств. Мои расстройства определяют, кто я, что я делаю, что чувствую. А ты… ты смотришь на меня так, будто я что-то из себя представляю, будто я хоть что-то значу. Я всего лишь хотел, чтобы ты всегда на меня так смотрела… Мне очень жаль…

– Аксель, – прошептала Йенни, дотронувшись ласково до его щеки, и уселась на колени напротив него. – Ты – это не твои расстройства, они не определяют тебя. Ты замечательный сын, ты прекрасный друг, ты изумительный повар и лучшая в мире большая ложка, – на последних словах Йенни растянула губы в улыбке. – И твои расстройства здесь ни при чем. Это все ты.

– Ты не представляешь, как мне жаль, – выдохнул Аксель. Он хотел дотронуться до ее руки, но вместо этого сжал ладонь в кулак, опустив ее на пол. – Если бы ты все знала изначально… Мне так жаль.

– Все… все нормально. Я прощаю тебя, – прошептала Йенни.

– Йенни, ты же это не серьезно? – возразил Аксель, плечи его сначала напряглись, а затем резко, безвольно поникли. – Я не на ногу тебе наступил… не из-за какой-то мелочи вспылил. Я… я… тебя чуть не изнасиловал, – произнес он медленно, дыша тяжело и громко, будто каждое слово отзывалось в нем болью. Йенни чувствовала, как он дрожит, видела, как исказилось на последнем слове его лицо. Впервые с поездки на Искью она видела в глазах Акселя слезы. – Такие вещи не прощают. По-хорошему, я должен находиться сейчас в участке.

– Я все это понимаю. Но также я понимаю, что это была твоя… эм-м… мания. Я знаю, что ты никогда бы так не поступил. Я знаю, какой ты…

– Откуда? Я даже сам не знаю уже, какой я. Я не знаю, кто я такой и на что способен. Может, дело вовсе и не в мании? – Он говорил тихо, будто силы были на исходе. И голос его ломался едва ли не на каждом слове. Аксель больше не решался поднимать на Йенни взгляд. – Я загуглил, случалось ли такое у других людей с биполяркой… Сначала увидел сотню не относящихся к теме постов о том, что от таких, как я, нужно бежать, что мы всем причиняем боль и рушим жизни. А потом наткнулся наконец на пост о том, что чувак изменил жене в мании и не знает, как ему теперь поступить. И знаешь, что ему ответили в комментариях? Люди сказали: хороший человек, даже когда он в мании, не станет совершать ужасных вещей и… причинять другим боль. Если ты позволяешь себе такое в мании, значит, ты сам по себе просто кусок дерьма. – Он замолк на мгновение, сжав крепко зубы. – Может, ты тоже меня не знаешь? Может, я всего-то навсего ужасный человек. И моя болезнь тут ни при чем. Может, мания просто все это дерьмо поднимает на поверхность?

– Аксель… не говори так. Хватит. Я знаю тебя бо́льшую часть своей жизни. – Йенни коснулась лица Акселя второй ладонью, приподняла коротким и нежным движением опущенную голову, чтобы заглянуть ему в глаза. – И я говорю тебе, что ты не прав. Ты замечательный человек. То, что случилось, связано только с твоей болезнью… Но это лишь крохотная часть тебя. Совсем малюсенькая. Это не весь ты. Не слушай этих идиотов, которые не понимают, что речь идет о живых людях, а не о ходячих наклейках с диагнозами. Ты можешь это исправить… Ты можешь это контролировать. Ты меня слышишь?

Аксель кивнул. Он разомкнул сухие, побелевшие губы, словно хотел что-то сказать, но так и не смог выдавить из себя ни звука – смотрел на Йенни молча, с невыразимой благодарностью во взгляде.

– И мы пройдем этот путь вместе. И все обязательно встанет на свои места. Мы со всем ведь справимся?

Йенни улыбнулась той светлой, трогательной улыбкой, какой Аксель никогда и ни у кого больше не видел, и полная сильного, острого чувства, что совмещало в себе передавшееся ей страдание Акселя и ее безграничную, бездонную нежность к нему, она неуверенно подалась вперед. Йенни попыталась обвить его шею руками, но в ту же секунду вздрогнула, замерла в ужасе. Она как будто снова чувствовала жадные, похотливые прикосновения на своих бедрах, снова ощущала себя загнанной в ловушку, задыхающейся под неподъемным весом чужого тела. Сердце ее забилось гулко, часто, и на мгновение ей показалось, что оно вот-вот напорется на ребра, лопнет, как мыльный пузырь. Паника – шумная, молнеподобная – врезалась в грудь, расползлась по телу болезненным онемением.

Йенни аккуратно выпустила Акселя из объятий, прижалась спиной к кровати. Ее трясло и немного тошнило, но она чувствовала, как начинает успокаиваться. Страх теперь сменился стыдом. Йенни виновато уставилась на ладони Акселя, думая, заметил ли он что-нибудь. Ей было страшно глядеть в его лицо. Но еще страшнее было понимать: она не смогла прикоснуться к нему, как прежде.

Аксель сидел, не смея шевелиться, глядел встревоженно на Йенни, осознавая разрушительность того, что натворил. Ему хотелось обнять ее, успокоить, коснуться губами ее рук, лба, волос. Но он продолжал сидеть бездвижно, вновь и вновь прислушиваясь к не покидающей его голову мысли: «Не смей к ней прикасаться. Ты только сильней ее травмируешь. Ты только и делаешь, что ее травмируешь».

– Йенни, – прошептал он спустя минуту молчания. – Я… я все сделаю, чтобы оставаться стабильным. Я обещаю. Я буду очень стараться.

Йенни оттолкнулась от кровати, протянула руку к ладони Акселя и крепко сжала ее в своей.

– Я знаю. Ты ведь такой сильный. Ты справишься… Мы справимся. Ты не один. И я тоже… я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе никогда больше не было так тяжело и так больно… как сейчас. – Второй рукой она робко, ласково стала гладить Акселя по скуле. С ее трепещущих ресниц сорвалась слеза. – Я так хочу, чтобы ты улыбался…

– Ну же, не плачь, – тихо попросил Аксель. – Ты знаешь, я даже могу найти в биполярке плюсы. Иногда это бывает… забавно. Помнишь, я в восьмом классе сделал себе ту ужасную прическу, как у Торреса в «Ливерпуле»?

Йенни кивнула, склонив задумчиво голову.

– Я вот подумал, а что если это все была просто гипомания?

Йенни шмыгнула носом и рассмеялась сквозь слезы:

– Ты же в курсе, что отсутствие вкуса – это не симптом биполярного расстройства?

Он улыбнулся, глядя в ее мерцающие в полумраке глаза. Аксель испытывал к ней такую невыносимую нежность в те минуты, такую сокрушительную по своей силе любовь. Он слушал ее смех, чувствовал ее ласковые руки на своих волосах, и ничего больше его не пугало, все было пустое, незначительное… все, кроме нее.

– Ты что, прикалываешься? – спросил Луи, нахмурившись. – Вы теперь будете делать вид, что ничего не произошло? Да и вообще, я не верю, что ты вот так вот просто его простила!

Луи и Йенни стояли посреди опустевшего класса.

– Ты не понимаешь, – мягко ответила Йенни. Она крепче прижала к груди тяжелую книгу в красной обложке. – Ему сейчас непросто. Аксель нездоров.

– Знаешь, если человек использует свои проблемы как оправдание, чтобы кого-то изнасиловать, то он просто мудак! Он не заслуживает ни прощения, ни жалости.

– Ты не знаешь Акселя, не понимаешь, с чем он сейчас борется. Ты даже не пытаешься его понять!

– Потому что мне нет никакого дела до этого! – Луи развел руки в стороны. – Все, что для меня важно, – это ты. – Он на мгновение замолк, а затем продолжил горячим полушепотом: – И я не хочу еще хотя бы раз в жизни видеть тебя такой разбитой, какой ты была той ночью. Разве я прошу о многом?

Йенни стыдливо опустила голову.

– Он больше никогда ничего подобного не сделает, – сказала она с искренней уверенностью в голосе, хотя в глубине души сомневалась, что может утверждать нечто подобное с такой непоколебимой твердостью. – Аксель на таблетках.

Луи покачал головой, прикрывая глаза ладонью от раздражающе яркого солнечного света.

– Как знаешь. Я тоже больше не вижу смысла в этом разговоре. Но если… – Луи запнулся. Несколько секунд он обдумывал, что сказать, прежде чем произнес: – А впрочем, ничего. Я надеюсь, ты права насчет всего.

Он улыбнулся и, медленно развернувшись, направился к двери.

– Ты же не будешь теперь дуться на меня?

– Нет, с чего мне дуться? Это, в конце концов, твоя жизнь. И твое сердце, которое ты можешь разбивать, сколько тебе влезет.

Йенни нахмурилась.

– Люди не разбивают сердца самим себе.

Луи остановился в дверях и обернулся. В его взгляде мелькнула досада:

– Нет, но ты можешь доверить сердце тому, кто это обязательно сделает. Не такая уж и большая разница, как по мне.

Сентябрь выдался для Акселя нелегким. С тех пор как он начал принимать новые лекарства, лучше ему не становилось. Акселю казалось, что лечение было направлено на то, чтобы предотвратить появление маниакального эпизода, но до разрушавшей его депрессии врачу не было особого дела. «Это скоро пройдет. Нужно еще немного подождать», – повторял доктор Неймерт.

Помимо этого, Акселя мучили многочисленные побочные эффекты от таблеток: невыносимая сонливость, растущая тревожность, отсутствие аппетита и частые приступы рвоты (но каким-то образом Аксель прибавил пару килограммов) и поистине мучительная акатизия[65] – изо дня в день его преследовало чувство, будто в костях, в мышцах завелся рой беспокойных насекомых. Иногда это становилось невыносимо настолько, что Аксель мечтал о том, чтобы не ощущать своего тела вовсе.

Бо́льшую часть времени он чувствовал себя ходячим зомби, неспособным испытывать эмоции. И весь мир как будто смыл с себя яркие краски, обернулся размытой монохромной кляксой. Но Акселю хотелось чувствовать, хотелось видеть что-то за пределами всепожирающей серости. Сложно сосчитать, как часто мысли о том, чтобы все бросить, посещали его, но Аксель всегда вспоминал о Йенни, о том, что должен стиснуть зубы и глотать свой таблеточный коктейль ради нее. Он ведь обещал. И перспектива снова перейти в маниакальный эпизод пугала именно из-за нее – Аксель бы не пережил, взгляни Йенни еще хоть раз на него своими распахнутыми от ужаса глазами. Чувство вины уничтожило бы его быстрее, чем любой неотвратимый депрессивный эпизод.

В одну из холодных октябрьских ночей Аксель лежал в своей комнате, прикрыв глаза. Он только что принял свои лекарства, и теперь тошнота свирепо сжимала ему горло. Неожиданно внизу раздался шум – что-то разбилось. За ним последовал невнятный грохот. Аксель резко поднялся с постели, но тут же застыл на месте на несколько секунд – «Латуда»[66] всегда вызывала легкое головокружение, – а затем кинулся вниз по лестнице.

В гостиной он увидел Кристин, полулежавшую на диване. Ее худое землистое лицо освещали яркие, агрессивные блики с экрана телевизора. Стеклянные глаза смотрели в одну точку. Под ногами у Кристин лежали темно-зеленые осколки, торчащие из лужи бордового вина. Тяжелый запах табака больно царапал горло.

– Мам, что случилось? – взволнованно спросил Аксель. – Все хорошо?

Слово «хорошо» приобрело теперь намного более широкое значение в их семье – любое состояние, не граничащее с суицидальным, с некоторых пор тоже звалось «хорошо».

– Ага, – ответила Кристин, глядя куда-то сквозь Акселя. Вот уже третий день Кристин, отпросившись с работы, лежала на диване, отказываясь с него подниматься. Она смотрела бессмысленные тв-шоу, плакала, пыталась заснуть, а затем все повторялось по кругу.

Аксель знал, что чувствует Кристин, понимал ее как никто другой, и поэтому так больно, так невыносимо ему было смотреть на маму и осознавать – он ничего не может исправить.

– Мам, ты не порезалась? Могу я что-то для тебя сделать? Давай я уберу осколки?

Аксель сделал пару шагов в сторону Кристин, но она резко качнула головой:

– Не надо. Убирайся, Аксель. Оставь меня.

– Мам, я только…

– Не мучай меня. Уходи! Я не хочу тебя видеть!

Он больше не сказал ни слова – развернулся и молча вышел, беззвучно закрыв за собой дверь. Мать не могла увидеть его исказившееся от боли лицо. Не знала, как страшно сжалось его слишком уставшее для семнадцатилетнего мальчишки сердце.

Кристин села и, уперев локти в колени, схватилась за голову. Ее лицо обдало невыносимым жаром стыда.

Она понимала, что Аксель не заслуживает ее резких, жестоких слов, не заслуживает того одиночества, на которое Кристин его обрекала. Ни один ребенок не заслуживал подобного. Но Кристин не могла с собой бороться.

Она злилась на Акселя за то, что он заботился о ней, забыв обо всех обидах, за то, что проявлял самую чистую и естественную в мире любовь – любовь ребенка к своей матери. И оттого она не могла терпеть его присутствия – оно напоминало ей о том, какая она была жалкая, о том, что должна была быть сильной ради него. Ведь она по-прежнему мать, и в ее покрывшейся непробиваемым слоем льда груди по-прежнему билось материнское сердце.

Кристин повалилась на бок, спрятала влажное от слез лицо в мягкой подушке и закричала.

Аксель шагал по мокрой брусчатой дороге, которая таинственно серебрилась в свете луны, отчего казалось, будто под подошвами у него искрятся сотни чешуек сказочного дракона. Аксель плотнее кутался в парку, пытаясь защититься от порывистого ветра. Улицы были безлюдны, и тишина на них царила столь всеохватывающая, что Аксель слышал лишь шорох собственных шагов, шум своего дыхания и мысли, бесконечный поток мыслей, что были мрачнее той морозной октябрьской ночи…

Ноги сами вели его вперед, и вот уже через двадцать минут он стоял под окнами дома Йенни. Конечно, Аксель не стал ставить ее в неловкое положение, врываясь к ней во втором часу ночи. Он поднял голову и вдохнул студеный осенний воздух. Закурил. Из окна комнаты Йенни лился теплый свет зажженных на подоконнике свечей и светодиодных гирлянд. Аксель улыбался, представлял себе, что она уже спит, лежа на краю постели. И в груди у него разлилось светлое, согревающее чувство.

«Я тоже должен бы сейчас спать», – проговорил он про себя, вспоминая слова доктора Неймерта о том, как важно соблюдать режим сна, чтобы избежать ухудшений эпизода.

Но хорошие отношения со здоровым сном у Акселя никак не складывались. Вместо того чтобы лежать в такой поздний час в своей комнате, последние четыре недели он нередко приходил посреди ночи сюда и просто стоял, неотрывно глядя в окно Йенни. Именно по ночам, когда от собственных беспокойных мыслей негде было прятаться, когда из-за кошмаров Аксель просыпался в холодном поту, когда чувствовал себя особенно плохо и одиноко, он хотел находиться как можно ближе к Йенни. Ему необходимо было чувствовать ее рядом. В свои самые страшные ночи Аксель совершал паломничество к ее дому.

К слову, в бога Аксель не верил. Ни разу он не чувствовал его за свои почти восемнадцать лет жизни – ни в горе, ни в счастье, ни в моменты такого беспросветного отчаяния, для описания которого до сих пор не сочли нужным изобрести конкретных слов. Да и вряд ли когда-нибудь изобретут – о страдании люди умеют только молчать.

Но ему хотелось верить в то, что есть в этом мире нечто выше рутинной беготни и дешевых драм, что-то святое без бога. Что-то, к чему стоит стремиться. И совсем недавно эти поиски привели его к поразительно простой мысли. Мысли о том, что «бог» – это искренняя и отдающая любовь и Йенни любить умела. Он знал это, потому что видел, как она умеет любить людей просто так, даже если они этого, по его мнению, не заслуживали, даже когда любить было не за что. Словно единственный моральный долг ее перед самой собой и перед миром заключался в одном только – любить.

Домой он вернулся лишь в половине четвертого. До самого звона будильника молча лежал на спине, уставившись в потолок, и не мог закрыть своих горевших от усталости глаз, потому что на это простое действие у него не осталось ни сил, ни мотивации.

«Только бы дождаться рассвета», – проносилось в его голове, точно строчка из заученного наизусть стихотворения.

Наверное, это одна из самых выдающихся черт, объединяющих человечество, – все мы порою только и делаем, что пытаемся продержаться до рассвета.

На следующий день занятия у Йенни с Акселем начинались в половине двенадцатого. Альба, как всегда, опаздывала к началу урока, поэтому добрые пятнадцать минут ученики ходили по классу, доедали ланч или просто болтали, потягивая кофе и горячий шоколад из картонных стаканчиков.

Йенни безмолвно поглядывала на Акселя, что сидел рядом и тоже не произносил ни слова. Он выглядел уставшим, сонным. Уголки его губ были опущены; тусклые, словно выгоревшие лампочки, глаза смотрели прямо, в трясущихся из-за лекарств пальцах перекатывался карандаш. Это был не тот человек, что месяц назад хохотал и шутливо раскланивался после удачной партии в бир-понг, не тот человек, что беззастенчиво целовал ее на древних улочках Рима.

Наконец дверь кабинета резко распахнулась, и внутрь, словно разноцветный смерч, влетела Альба, миниатюрная женщина лет пятидесяти. У Альбы были густые черные волосы, немного раскосые глаза и удивительный талант сочетать несочетаемые цвета в одном наряде.

Отдышавшись, она произнесла тонким, почти детским голосом на ломаном шведском:

– Извините, ребят, что опоздала. Я возила сегодня свою собаку к ветеринару. Это был просто дурдом! Кексик совсем голову потерял от страха перед уколами!

Альба с грохотом швырнула на стол кипу каких-то папок и толстенный учебник, а затем развернулась к интерактивной доске, чтобы войти в свой рабочий аккаунт.

Вдруг Аксель сел прямо, напрягся всем телом, сжимая ладони в кулаки. Дыхание участилось и стало глубже. Йенни обеспокоенно глянула на него, дотронулась осторожно ладонью до его плеча. Она чувствовала, как он дрожит. Аксель тут же вскочил с места, бросился прочь из класса, не обронив ни звука.

– Аксель! – воскликнула Альба, повернувшись к двери. – Ребят, что произошло?

– Можно я выйду с ним? Ему нехорошо. Я могу помочь, – сказала Йенни, поднимаясь из-за стола.

– Может, мне тоже стоит выйти? – спросила Альба участливо. Йенни быстро покачала головой. – Хорошо, иди, конечно. Только отведи его к медсестре. Сразу же.

И Йенни выбежала в коридор, выискивая Акселя взглядом.

Он сидел на полу в пустом холле, в нескольких метрах от двери в класс. Аксель держался за голову, вдыхая настолько часто и глубоко, что воздух не успевал насыщать его легкие. Он вцепился в волосы, глядел с ужасом на стену перед собой. По щекам его извивались дорожки слез, болезненные хрипы и стоны рвались из груди. Йенни подбежала к Акселю и присела рядом.

– Аксель! – позвала она испуганно, попыталась его обнять, но Аксель резко оттолкнул ее, словно защищаясь от ее прикосновений.

Он не мог ясно соображать, не осознавал реальность вокруг себя. Его охватила паника. Акселю казалось, что он умирает, что задыхается. И в те минуты, в те бесконечно долгие и мучительные минуты страх был самым реальным чувством на свете.

– Я не хочу… мне страшно, – просипел он, всхлипывая. – Я не хочу умирать! Я не…

Йенни выпрямилась и села напротив Акселя.

– Аксель, ты не умираешь, слышишь? Ты слышишь меня?! Можно… можно мне тебя коснуться? Я только коснусь тебя. Только коснусь… Все будет хорошо.

Он кивнул, и Йенни провела пальцем по щеке Акселя, спускаясь к губам.

– Я рядом… Я рядом, я с тобой. И ничего, слышишь, ничего не сможет тебе навредить, когда я рядом. Ничто не причинит тебе боль. Ты чувствуешь? Чувствуешь меня?

Взгляд Акселя как будто бы стал немного проясняться, его ладони легли поверх рук Йенни. Но он по-прежнему содрогался от крупной мучительной дрожи. В его глазах до сих пор бушевало яростное пламя страха.

– Я не могу дышать! Я… Я задыхаюсь, – прошептал Аксель быстро, судорожно пытаясь хватать воздух ртом. Еще одна слеза скатилась к трясущемуся подбородку.

– Ты можешь дышать, раз ты говоришь со мной сейчас. Давай попробуем дышать вместе? Я буду считать, и мы будем медленно вдыхать и выдыхать? Хорошо? – Аксель растерянно кивнул, в панике сжимая ее пальцы. Звенящим, срывающимся голосом Йенни начала считать: – Раз… два…

Она медленно вдыхала полной грудью, и Аксель повторял следом. Затем они медленно выдыхали. С каждым таким вздохом стальные обручи страха потихоньку разжимались, паника сходила на нет. Теперь у Акселя как будто было за что цепляться, чтобы вновь не выскользнуть из реальности в безжалостный мир своего безумия.

Когда Аксель немного успокоился, на него обрушилось одно-единственное чувство – чувство полного изнеможения. Йенни подалась вперед и обняла Акселя так крепко, как только могла. Она уткнулась лицом в его влажную бронзовую шею, выдохнула облегченно, закрыв глаза.

– Спасибо, – прошептал Аксель, зарываясь носом в ее рассыпавшиеся по плечам волосы. Он уже и не помнил, когда обнимал ее по-настоящему в последний раз.

– За такие вещи не благодарят.

Еще три минуты они сидели обнявшись в пустынном холле, на холодном полу.

– Твоя мама же на машине? – спросила наконец Йенни, отстраняясь от Акселя. – Давай позвоним ей, чтобы забрала тебя? В таком состоянии ты не можешь сидеть тут до шести.

– Нет, только не маме! – ответил Аксель, протестующе качая головой. – Я не хочу, чтобы она знала…

– Ладно, тогда я позвоню своей маме. Она отвезет нас ко мне домой.

Йенни достала телефон из кармана, но Аксель выхватил его из ее слабых робеющих рук.

– Не надо никому звонить, – отчеканил он, делая внушительные паузы между словами. – Я справлюсь сам.

– Аксель, зачем ты все усложняешь? Моя мама будет здесь через минут сорок. Это важно, она поймет…

– Я не хочу, чтобы Исабель мчалась сюда из Мальмё, чтобы довести меня до дома, который находится в восьми минутах езды на велосипеде.

– Ладно, – сдалась Йенни. – Тогда вместе едем ко мне на велосипедах. И возражения не принимаются.

– Ты голоден? – спросила Йенни, захлопывая входную дверь. – У нас осталось немного «Летающего Якоба»[67].

– Нет, спасибо.

Аксель разулся и вышел из прихожей, молча ожидая указаний от Йенни.

– Идем в мою комнату. Тебе нужно прилечь и отоспаться.

– Это все не обязательно. Я могу и тут посидеть, – отозвался Аксель, указывая подбородком на дверь, что вела в гостиную.

– Не глупи, идем. Ты бы видел, каким измученным ты сейчас выглядишь, – сказала Йенни. Она бережно заключила пальцы Акселя – трясущиеся, уже давно не тронутые пятнами от графита – в свои ладони и повела его за собой вверх по лестнице.

Когда они вошли в комнату Йенни, Аксель неторопливо прошел к застланной нежно-голубым одеялом постели, сел бесшумно. С фотографий, развешанных под низеньким потолком, на него смотрел он же сам – только жизнерадостным взглядом, с широкой улыбкой на губах. Как будто бы это был другой человек – хороший знакомый, не более. В груди у Акселя неожиданно кольнуло.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спросила Йенни, встав напротив Акселя. Ее пальцы нежно скользили по его острым скулам и крепкой шее, зарывались в мягкие волосы.

Аксель поднял на Йенни глаза и осторожно обвил руками ее талию. Он смотрел на нее с благоговением, с почти что болезненным обожанием.

– Хорошо. Намного лучше, – таким же полушепотом ответил Аксель. Он аккуратно прижал Йенни ближе к себе, прислонившись лбом к ее ключице. Ему нравилось чувствовать легкие, точно морская пена, руки Йенни в своих волосах, ощущать тепло ее кожи на своих губах. Иногда ему хотелось запечатать в тайниках памяти эти невесомые прикосновения, вызывающие дрожь объятия, чтобы в любой миг их можно было достать оттуда, пережить снова.

– Я очень рада слышать это, – сказала Йенни, мягко улыбаясь. – Но, думаю, немного вздремнуть лишним не будет. Я рядом.

– Тебе лучше вернуться в школу. Ты не должна из-за меня пропускать занятия. Тебе нужен высоченный средний бал, чтобы поступить в USC[68].

– Даже не мечтай. Я останусь с тобой.

Йенни бережно отняла голову Акселя от груди и коротко поцеловала его в лоб. Когда Аксель проснулся от очередного кошмара, за окном уже был вечер. Комната плескалась в темно-синем сумраке.

В груди у Акселя пульсировала тупая, изнурительная боль, дыхание сбилось. Звуки сирен, рваные всхлипы Робби и крики… чьи-то неразборчивые громоподобные крики еще какое-то время не покидали его головы.

Он так от этого устал.

Йенни до сих пор спала, повернувшись к Акселю лицом. Он провел пораженными тремором пальцами по ее ладони, мирно лежавшей на подушке. Аксель задумался о том, что сегодня был первый раз за последний месяц, когда он обнял Йенни, когда позволил себе прикасаться к ней и не испытывать при этом чувства вины. Почти не испытывать. Несмотря на то что Йенни простила его, Аксель заметил: когда он дотрагивался до нее или пытался обнять, Йенни непроизвольно вздрагивала, отстранялась едва заметно, словно ей было неприятно или страшно. Она надеялась, Аксель не заметит непривычной реакции на свои прикосновения. Ей казалось, это непременно разобьет ему сердце. Но Аксель заметил, еще в день, когда рассказал о своем диагнозе. И потому он старался как можно реже прикасаться к ней, хотя порою это было единственное, чего он желал. Вся любовь его и нежность заключались теперь в том мучительном неприкосновении.

Аксель к тому же так и не смог простить себе того, что сделал. Он сомневался, что когда-нибудь сумеет оставить это в прошлом, что когда-то еще позволит себе хотя бы думать о близости с Йенни. Она окончательно стала для него чем-то святым, неприкосновенным.

Йенни проснулась десятью минутами позже. Она неспешно разлепила веки, уголки ее губ приподнялись в улыбке. Аксель смотрел на нее, и в ту секунду его захватила нежность столь невыносимая, что отзвуки ее острой болью рассыпались по всему телу.

– Давно ты проснулся? – спросила Йенни и щелкнула включатель от лампы на прикроватной тумбе.

– Нет, недавно. Ты можешь не вставать пока? Давай еще немного полежим?

Йенни кивнула, придвинулась чуть ближе. Лицо ее по-прежнему освещала сонная улыбка.

– Что я буду делать в следующем году, когда ты укатишь в Штаты? – спросил Аксель, скорее адресуя вопрос себе, чем ей. Он аккуратно взял ладонь Йенни, выставил перед своими глазами, рассматривая ее в лимонно-желтом свете лампы, точно диковинную драгоценность. – Ты представляешь, какая потрясающая жизнь у тебя начнется? Будешь учиться в лучшей в мире киношколе, в самом центре Лос-Анджелеса. И тебя будут окружать интересные и креативные люди, такие же увлеченные кино, как и ты сама.

– Еще далеко не факт, что я туда поступлю и получу грант, – ответила Йенни. – Да и вообще, мне необязательно нужно ехать в Калифорнию. Я могу и в Стокгольме найти факультет кино, или в Осло, или в Нидерландах… Тогда я смогу минимум раза два в месяц ездить к тебе, сюда.

– Нет, Йенни, это… это не то, что я хотел сказать, – спохватился Аксель. Он прижал ее ладонь к груди, и взглянул ей в глаза. – Ты не можешь отказаться. Я никогда не прощу себе, если ты предашь свою мечту ради меня. Я не смогу смотреть тебе в глаза, когда ты осознаешь, что натворила. – Он вздохнул. На лице его, словно кровь из открывшейся раны, проступила тоска. – Ты ведь понимаешь… Я ничего не могу тебе дать.

– Не говори так! Ты же знаешь, что это неправда! – возмущенно воскликнула Йенни. – Но почему ты не хочешь поступать в университет в следующем году? Мы бы могли поехать учиться вместе.

– Моя мама… Я не смогу ее оставить. В следующем году, думаю, устроюсь куда-нибудь на работу на полный день. А потом, когда буду уверен, что все наладилось, поступлю в Мальмё. Мне некуда торопиться, в отличие от тебя. У меня нет ни твоего таланта, ни твоих амбиций.

Йенни поджала губы, потупила взор.

– Во-первых, ты талантлив. А во-вторых… Я буду очень по тебе скучать, – сказала она, прижалась всем телом к Акселю, пряча лицо у него на плече. – Но до этого столько времени еще. Давай не будем говорить об этом сейчас? Я не хочу даже думать о том, что мне придется оставить здесь все, что я так сильно люблю.

– Я тоже буду по тебе скучать. – Он попытался улыбнуться, но на улыбку это едва было похоже. – Раз ты не хочешь эту тему поднимать, то, конечно, мы не будем.

Однако Аксель не мог так просто перестать думать об отъезде Йенни – еще один бесценный подарок депрессии. Она как будто только и ждала появления подобной мысли в его голове, чтобы потом мгновенно захлопнуть дверцу хитрой ловушки. И мысль эта теперь, точно загнанная в клетку дикая птица, билась о прутья, разрывала горло в безумных криках.

Аксель представлял себе, какой интересной и захватывающей станет жизнь Йенни в следующем году. И его посещали сомнения, что в этой «новой» жизни останется местечко для него. Аксель был уверен, что она встретит много талантливых и умных людей, которым сам он и в подметки не годится. Возможно, среди них окажется какой-нибудь калифорнийский красавец-серфер, также страстно любящий кино, как и Йенни. Ей никогда не будет скучно с ним – они смогут гулять по Венис-бич, наслаждаясь розовато-лиловыми закатами, разговаривать о фильмах и об искусстве днями напролет. Он научит ее кататься на доске, а в перерывах между попытками покорить океан они будут обсуждать Метерлинка или пьесы итальянского Ренессанса. А еще он-то уж точно будет здоров. Этот парень будет нормальным.

Акселю казалось, будто бы он уже наполовину потерял Йенни, будто все, что ему теперь оставалось – смиренно ждать конца, делая вид, будто он совсем не боится наступления завтрашнего дня.

Поздняя осень в Истаде была особенно живописна. Деревья, укутанные в золотые и багровые мантии, с гордой тоской взирали на умытый частыми дождями город. Желтые, оранжевые, пурпурные листья неспешно кружили за окнами, легко и грациозно опускаясь на землю, точно балерины в ярких пачках. Небо хоть и было всегда затянуто тучами, но сквозь их белоснежную пелену всегда пробивался мягкий солнечный свет. Казалось, природа пытается спрятать за этой царственной холодной красотой всю печаль своего умирания.

– Мне сегодня приснился сон… – сказал, задумчиво нахмурившись, Аксель, неотрывно глядя на ползущие по окну капли дождя. – Впервые за столько месяцев мне снился не Робби и не что-то связанное с ним. Но то, что приснилось сегодня… Не знаю, наверное, это было даже хуже.

Он сидел на постели в своей комнате, привалившись к спинке. Йенни устроилась рядом. На ее коленях лежала раскрытая книга, которую еще минуту назад она читала вслух. Сегодня был один из редких хороших дней, когда Аксель разговаривал, не пытался изолировать себя от всего живого и не спал по шестнадцать часов в стуки.

– Расскажешь, что тебе приснилось? – попросила Йенни, придвигаясь ближе.

Аксель неуверенно кивнул, по-прежнему не отрывая взора от окна.

– Мне снилось, что я был на похоронах. Я почему-то не знал, чьи это похороны, и вообще не понимал, как я там оказался. Люди вокруг плакали, но, знаешь, так надрывно и горько, как обычно в жизни на похоронах не бывает. Там было много наших одноклассников, и все оглядывались на меня, но избегали того, чтобы смотреть мне в глаза. В центре комнаты стоял гроб, и я, не раздумывая, пошел к нему. А на полпути мне встретилась Исабель. У нее были красные от слез глаза, она выглядела лет на десять старше, чем в реальности. И она смотрела на меня с ненавистью… С такой ненавистью можно смотреть лишь на того, кто отнял у тебя все.

Йенни озадаченно свела брови к переносице, сплела свои пальцы с загорелыми пальцами Акселя, которые, казалось, впитали в себя каждую частицу летнего солнечного тепла, оставшегося далеко позади.

– Исабель ничего не говорила, просто следила за моими действиями. И когда до гроба оставалось всего несколько шагов, я вдруг почувствовал, что не могу дышать, что все внутри у меня содрогается от ужаса. Но я все равно прошел вперед… – Он сжал челюсти, закрывая глаза. Его густые черные ресницы дрожали. – Там была ты. Такая бледная, такая холодная. Такая далекая… Я помню, что стал кричать, повторяя, что быть такого не может. Что ты не можешь умереть. Не можешь… – Его голос резко оборвался, точно в миг умолкший раскат грома. Йенни утешительно поглаживала ладонь Акселя между большим и указательным пальцами. – И я хотел обнять тебя, но когда я протянул руки вперед… то увидел, что они были в крови. В твоей крови. По самые локти.

Аксель покачал головой, словно пытаясь отряхнуться от ужасных картин, что всплывали в сознании. Его тревожные, напуганные глаза напоминали беспокойное штормовое море, чей оглушительный рев стучался в окно.

– Это всего лишь сон, – произнесла Йенни. – Просто плохой сон.

– Просто плохой сон… – повторил Аксель. – В последнее время я постоянно думаю о том, что ты наплевала на все из-за меня. У меня такое чувство, будто я медленно… разрушаю твою жизнь?

– Аксель, ну что ты такое гово…

– Нет, выслушай! Ты всегда со мной, ты иногда даже школу прогуливаешь в те дни, когда я не могу подняться с постели. Ты делаешь уроки в перерывах между тем, чтобы заботиться обо мне, потому что сам о себе заботиться я не в состоянии. Ты до сих пор не начала даже снимать короткометражный фильм, от которого будет зависеть, поступишь ты в университет или нет, хотя у тебя осталось меньше месяца. У тебя нет жизни, ты забила на свои интересы. Ты променяла все на мой депрессивный эпизод.

Йенни опустила взгляд на их переплетенные руки. Она понимала – ей нечего на это возразить.

– Молчишь… Потому что знаешь, что я прав, – сказал он, горько усмехнувшись. – Я очень тебе благодарен. Но от моей благодарности нет никакой пользы.

Аксель развернулся к Йенни, их носы почти соприкасались.

– Я не хочу быть палачом для твоей мечты.

– Не говори так… пожалуйста, – выдавила Йенни, ласково прижимая свою холодную ладонь к лицу Акселя. – Ты ни при чем. Я в любом случае не начала бы снимать фильм раньше. Мне нужно было все хорошо обдумать, посоветоваться с Луи. А на это нужно время. Здесь нет твоей вины… Выброси эти глупости из головы.

Она закрыла глаза и запечатлела нежный поцелуй на его губах. Аксель медленно смежил веки, целуя Йенни в ответ и скользя пальцами вдоль ее тонкой ладони, спускаясь к острому локтю и к хрупкому плечу. Йенни уселась на его бедра, аккуратно обвила его шею руками. Она отстранилась от Акселя, чтобы иметь возможность смотреть в его глаза – блестящие, извечно скорбные.

Аксель склонил голову набок, разглядывая лицо Йенни так пристально, будто бы не видел его каждый день. Он осторожно обрисовывал подушечками пальцев контур ее бровей, скул, расплывшихся в смущенной улыбке губ. В потоке холодного серого света из окна Йенни напоминала ему неземное создание из сказок или мифов.

Иногда Акселю казалось, что он просто выдумал ее, когда жить вдруг стало безумно страшно.

– Я люблю тебя, – произнес он, прижавшись губами к плечу Йенни. Его шепот звучал тихо, прерывисто – так шепчут молитву в полуночном мраке, пытаясь хоть немножко облегчить теснящую грудь тоску. – И поэтому я хочу, чтобы через тридцать лет о тебе говорили, что ты Бергман нашего столетия. Помнишь, твои мечты – это и мои мечты?

Йенни рассмеялась:

– Я даже не смею мечтать о том, чтобы меня звали Бергманом нашего столетия. У меня и близко нет такого выдающегося таланта. И такой… хм… такой глубины мысли тоже нет.

– Единственное, чего у тебя нет – это умения по достоинству оценивать себя, – возразил Аксель, щекотливо водя носом по ее шее.

Йенни обняла его за плечи, и губы ее задрожали. В васильковых глазах переливались, мерцали жемчужные слезы. Она так давно не слышала этой насмешливой улыбки в голосе Акселя, что сердце ее невольно замерло и сжалось от щемящего трепета.

Однако весь октябрь и половина ноября состояли из длинных и серых дней, не похожих на этот. Йенни всегда была рядом с Акселем, чтобы готовить для него и напоминать ему, что он должен хоть изредка есть. Была рядом, чтобы напоминать принимать лекарства. Порою даже такое элементарное дело, как купание, не совершалось без ее помощи. Нередко Аксель просил – нет, скорее даже умолял – оставить его одного. Это случалось, когда он чувствовал себя отвратительнее обычного «плохо» – флешбэки случались по двадцать раз в сутки, диссоциация[69] врывалась в его жизнь стремительно и безжалостно, словно ноябрьский сквозняк в распахнутое окно. И от пожирающей разум тревоги Акселя рвало после каждого прихода воспоминаний; тело невыносимо ломило, даже волосы причиняли нестерпимую боль. Мысли о самоубийстве снова и снова кружили в голове, словно куча черно-оранжевых воздушных шаров, выпущенных в серое небо.

Аксель не хотел, чтобы Йенни видела его таким жалким. Он из последних сил стремился сохранить хотя бы крохотный ошметок достоинства в ее глазах. Но даже в эти дни она просто уходила в другую комнату и каждые полчаса-час заглядывала в его спальню – хотела убедиться, что он в порядке.

И Аксель был благодарен ей за то, что она не оставляет его насовсем, не позволяет быть совершенно одному наедине со своей болезнью. Но он пребывал в такой глубокой и беспросветной депрессии – у него не хватало сил даже сказать «спасибо».

Как и в прошлый раз, во время их нахождения на Искье, бо́льшую часть времени Аксель спал или делал вид, что спит. А когда он просыпался, Йенни пыталась отвлечь его чтением книг, просмотром комедий или игрой в приставку, которую она одолжила у Луи. Бывало, они разговаривали о чем-то серьезном, но обычно все их дни сопровождались гнетущим молчанием.

Особенно те из них, когда от антидепрессантов Аксель испытывал неконтролируемый гнев, который всегда выливался на Йенни, стоило ей сказать что-то не то или с не той интонацией. Она знала, что Аксель сам не верит в то, что говорит, и все же каждое слово больно ранило ее, будто его раскаленным железом выжигали у нее на сердце. Но Йенни никогда не позволяла себе ни грустить, ни плакать при Акселе. Вымученная дрожащая улыбка почти всегда зажигалась на ее лице вновь.

Только вот он все понимал, все видел. Глядя на Йенни, Аксель с глухим и бессильным ужасом представлял, насколько было бы честнее, если бы каждый раз вместо того, чтобы так улыбаться, она кричала. Кричала от отчаяния как можно громче.

Но в этих отношениях Аксель обладал монополией на грусть.

Аксель с Кристин поехали ставить свечи на могилы Робби и Арвида в честь Дня Всех Святых.

На кладбище в это время людей почти не было, только оставленные утром свечи маленькими желтыми звездочками дрожали в ноябрьском сумраке, напоминая о том, что и живые сегодня ступали по влажной, усыпанной сосновыми иглами земле. Выйдя из машины, Кристин замерла у низенькой, покрытой облупившейся краской калитки. Она смотрела вниз, на ряды могильных плит – задумчиво, напуганно. Как будто не хоронила здесь мужа, не провожала в последний путь сына. Она крепче прижала к груди две белые свечи, вздохнула. Аксель мягко коснулся ладонью ее спины.

Они спускались в молчании, под перешептывания сосен со старыми кленами. В метре от могил Робби с Арвидом Кристин остановилась, голова ее склонилась вниз. Аксель осторожно взял из ее замерзших рук свечи, опустился на колени перед двумя плитами и поочередно зажег тонкие белые фитильки. К этому времени у могил уже горела пара свечей. Их пламя безмятежно дрожало, отбрасывало длинные четкие тени на массивы гранита.

– Странно, что Лукас не зашел к нам, – прошептала Кристин. Она оперлась рукой о плечо Акселя.

– Ты же знаешь, он не любит навязываться.

Аксель отчего-то ярко представил себе, как Лукас проснулся рано утром, может, с кем-то, может – один. Как он ехал в поезде безмолвно, как вспоминал: все, что было у него с Робби, все, чего уже никогда не будет. Он представлял, как Лукас тоже стоял перед этой могилой на коленях, и как чудовищно одиноко выглядела его крупная мускулистая фигура. И как на сердце у него гремела такая же тяжесть, какая повисла теперь у Акселя под ребрами.

Он вздохнул. Его замерзшие пальцы резкими движениями выдергивали сухую траву из земли. В глазах стояли слезы, но он не плакал. Аксель никогда не позволял себе плакать при матери.

Он смотрел на лица папы и Робби – на их вечные, застывшие в камне улыбки, и молчал. Молчал беспомощно. Молчал, вспоминая. И трагедия его была не в том, что он помнил так много, а во всем том, чего не помнил, во всех мелочах, которые стерлись, выветрились за полтора года. Он стерпел бы любую боль – даже ту лютую, безжалостную, что накрывает в первые месяцы после потери, – лишь бы все воспоминания о папе с братом – живых, счастливых и не очень – вновь оказались к нему настолько близко, насколько близко могут подкрасться воспоминания.

Аксель боялся забывания любимых больше самой смерти, больше всякой боли. И тем не менее помнить их так, как помнил он, было сродни жесточайшей из пыток.

– Идем, – негромко сказала Кристин. Ее холодные пальцы крепче сжали плечо сына.

Аксель поднял взгляд на мать. В ее глазах – потемневших, блеклых – отражались потери и огни свеч. Она не плакала. Но губы ее дрожали.

Аксель накрыл ее ладонь своею и сказал:

– Я еще побуду здесь. Домой пройдусь пешком.

Кристин кивнула. Ее рука выскользнула из ладони сына, прижалась маленьким кулаком к пустой уставшей груди.

– Я пока приготовлю ужин.

И она развернулась торопливо, зашагала в сторону выхода. Под ее подошвами хрустели сухие ветки, зелено-синие иголки.

Аксель долго смотрел матери вслед. Он понимал, почему ей хотелось бежать отсюда, бежать как можно скорее. Здесь, на сыром и мрачном кладбище, Арвид с Робби были от нее несравнимо дальше, чем дома, где на полках стояли их журналы и книги, где деревянные половицы помнили шорох их ног, где подушки хранили тепло их сонных щек.

Здесь, склонившись перед холодными могилами, Аксель и сам не чувствовал ничего, кроме барахтающейся в груди боли и острой тоски. Только здесь он понимал, как сильно скучал по ним, как в глубине души не верил в то, что и впрямь ничего не может сделать, чтобы изменить случившееся. Только здесь понимал, как он в своих покойниках умирает, как растворяется в их неприсутствии.

Вдруг в кармане пальто завибрировал телефон. Аксель сначала не собирался вытаскивать его, но, подумав о том, что это может быть Кристин, все же достал смартфон из кармана. Как оказалось, сообщение пришло от Йенни.

Jenny Andersson: Привет. Ты был на кладбище? Все хорошо? Ты дома сейчас?

Axel Ekland: Привет:) Да, все нормально. Мама только что уехала домой. Я еще на кладбище, но скоро тоже пойду домой.

Телефон молчал меньше тридцати секунд.

Jenny Andersson: Я сейчас на ужине у бабушки и ее мужа, они живут в красном доме через дорогу от кладбища. Если хочешь, можем встретиться? Я тебя провожу хотя бы до центра.

Axel Ekland: Нет, спасибо. Я хочу немного побыть один. Наслаждайся вечером!

Jenny Andersson: Да, конечно, я понимаю.

Аксель смотрел на экран с минуту. Он улыбнулся, засунув телефон обратно в карман. Его уставшие глаза скользили по портретам на могилах.

«Вы бы были от нее в восторге», – сказал он одними губами. Камни молчали в ответ.

Аксель, повинуясь зову нестерпимой внутренней тревоги, позвонил маме. Он не решался, не хотел даже самому себе озвучивать, чего именно так боялся в ту минуту. Но когда Кристин ответила, Аксель вздохнул с облегчением. Он как-то совсем не к месту сказал на прощание, что любит ее. В ответ донеслись неразборчивые шорохи, а затем – короткий вздох. Потом закричала во весь голос тишина.

Акселя накрыло темными, мутными волнами воспоминаний – как накрывает при наводнении маленькие приземистые домики.

Чуть больше года назад, в обед, вернувшись из школы, Аксель с удивлением обнаружил, что мамы не было в спальне (она проводила там целые дни в первый месяц после смерти Робби), не было в прилегающей ванне, не было в зале. Ее запылившиеся выходные туфли стояли на своем привычном месте. Он звал ее, бегал из комнаты в комнату, пока с силой не раскрыл дверь в общую ванную. Кристин стояла у сушилки для полотенец, привинченной к стене, на шее ее краснел шарфик. Один конец его был привязан к металлической трубе, и дрожащие руки с силой сжимали ткань. Дикими, безумными глазами мама оглядывалась вокруг. По ее бледным щекам змеились слезы. Акселю тогда показалось, что смерть уже стояла в углу комнаты, ждала терпеливо, когда все кончится. С показным спокойствием он подошел к матери, нежно и заботливо снял с ее тонкой шеи шарф, и она – обессиленная, истощенная – упала ему в руки. Все равно что тряпичная кукла. Он говорил подбадривающие слова, но сам не понимал того абсурда, что срывался с его губ. Аксель уложил Кристин в постель, дал ей снотворного. И вскоре она забылась горячим беспокойным сном. Тогда, по-прежнему не смея покидать материнской спальни, он закрыл лицо руками, заплакал. В тех слезах не светилось надежды, в них не было жалости. Это плакали его пустота, его необъятный ужас. Он тогда всерьез задумался о том, чего не мог себе даже представить прежде – каково ему будет потерять еще и ее. Аксель с устрашающей ясностью понял, что этого пережить не сможет.

Он просидел на кладбище еще час – с погребенными во влажной земле коленями, искусанный холодным ветром, сокрушенный под грузом всего, что он помнил и чего не помнил. Чего никогда не вспомнит.

Когда кладбище осталось мерцать свечами за спиной, Аксель перешел дорогу и зашагал вдоль длинного красного дома. Они с Йенни часто ходили здесь летом. Тогда она показывала ему, где живет бабушка, рассказывала, как проводила с ней раньше все субботы. Аксель не знал, что скажет при встрече, какую отговорку придумает, лишь бы оправдать необходимость увидеть ее сейчас.

Остановившись у нужной двери, Аксель нажал на пузатый звонок. Громкий, но приятно-мелодичный звук раздался из дому. Дверь открыла Йенни. Она была в красном рождественском свитере с оленями, который казался ей большим на несколько размеров, в теплых домашних носках. Из свободной косички во все стороны торчали угольные прядки. Такая домашняя, родная, она стояла на пороге, глядела на Акселя своими лучистыми добрыми глазами. Глазами, в которые не смотрелись еще потери. Глазами, в которых не могла стынуть тень смерти.

– Привет! Я рада, что ты… все же пришел.

На короткое мгновение по лицу ее пробежала тень удивления, но никаких вопросов не последовало. Вместо этого, улыбнувшись – мягко, радостно, – она прижалась к Акселю. Крепко-крепко. Он обнял ее в ответ. Молчание могил больше не раздавалось у него в голове.

Йенни немного отстранилась от Акселя, снова взглянула на него снизу вверх. Ее теплые ладони осторожно, с материнской нежностью легли на щеки Акселя.

– Ты весь ледяной. Сильно замерз, наверное? Может, зайдешь? Мы только сели ужинать.

Аксель покачал головой. Он молча смотрел в ее глаза, крепче прижимал ее руки к своему лицу. И смерть казалась ему невозможной, нереальной в ту минуту. Ее не могло быть. Как смерть могла существовать в мире таких любящих рук, таких лучистых глаз? Мурашками под воротником пальто к нему пришло осознание того, что смерть имела смысл только в мире этих рук, в мире этих глаз. Иначе что бы она стала отнимать у живых?

– Я пришел… чтобы сказать, что хочу пойти завтра в школу вместе с тобой. Встретимся у церкви в полвосьмого?

Йенни кивнула и обняла Акселя еще раз. Ее ладони замерли под его лопатками. Аксель знал: она не поверила в то, что он пришел из-за такой глупости. Но был благодарен ей за то, что она не сказала этого вслух.

На следующий день они так и не встретились у церкви, не пошли в школу вместе. Аксель, проснувшись утром, не смог не то что встать, но даже перевернуться на другой бок. Хотел закричать оттого, как страшно ему было, как больно, но не сумел высвободить и шепота. Остался лежать в своей постели – напуганный, измученный, сгусток всего мирового отчаяния.

Во время перерыва на ланч Луи с Йенни сидели на трибунах школьного стадиона. На улице господствовала тишина – только стук сухих веток и шорох листьев разносились по округе. Влажный воздух пах чем-то сладким, орехово-травянистым.

– Я не знаю, что мне делать, – сокрушенно выдохнула Йенни и закрыла лицо руками. – Я не знаю… что даже думать. В своей депрессии он мог… – Голос ее треснул. Йенни не могла произнести этого вслух. Луи поцеловал ее в висок, коснулся спины в ободряющем жесте. Немного погодя Йенни продолжила: – Окей, даже если он ничего с собой не сделал, я не знаю, где он, принимает ли лекарства. Я не знаю, ел ли он хоть что-то за эти пять дней… я не знаю, что вообще между нами происходит сейчас. В своих сообщениях он казался жутко раздраженным.

Причиной такого волнения было то, что за неделю до своего дня рождения Аксель перестал появляться в школе, оборвал всякий контакт с внешним миром. Он игнорировал звонки, на сообщения ответы приходили только в первые два дня, да и то с шести-семичасовым запозданием. Он писал, что не нужно о нем беспокоиться, что они с Кристин уехали в Хеслехольм к бабушке с дедушкой. Однако последние трое суток телефон его был выключен, все сообщения игнорировались.

– Лилу, извини меня, конечно, но он ведет себя как мудак, которому вообще дела нет до чувств других людей, – сказал Луи, натягивая теплый серый шарф на раскрасневшийся от холода нос. Изо рта у него выпорхнуло белое облачко пара. – Да и вообще, я думаю, что ничего с ним случиться не могло. У него есть мама, вот она пусть и позаботится о нем. Ты, как всегда, паникуешь без причины.

– Ты не понимаешь, в каком состоянии он находится последние три месяца, – сказала Йенни. – Я чувствую, что-то случилось. Ты знаешь, что он спросил у меня, когда мы в последний раз виделись?

Луи покачал головой, внимательно глядя на подругу.

– Он спросил… если бы я решила покончить с собой, как бы я это сделала.

– И что ты ответила?

– Сказала, что не знаю. Сказала, что никогда не задумывалась о самоубийстве. – Йенни опустила взор на свои покрытые дождевыми каплями ботинки и глухо произнесла: – Он, конечно же, понял, что я вру… Все мы хотя бы раз об этом задумывались.

– Так, ладно, хватит. Идем в кафетерий. – Луи поднялся с трибуны, протянул Йенни руку. – Ты согреешься, я куплю тебе большую кружку горячего шоколада, и, может, мысли твои хоть немного прояснятся. А вот пить кофе литрами я тебе больше не дам. Еще тахикардию себе заработаешь.

Йенни несколько секунд смотрела на широкую бледно-розовую ладонь, прежде чем принять его помощь, а после они направились в здание школы.

По кафетерию разносилась симфония ароматов свежей выпечки и свежесваренного кофе. Белоснежные стены уже были украшены к Рождеству разноцветными гирляндами, а под самым потолком весели искрящиеся светодиодные поделки в виде квадратных подарочных коробок, перевязанных нарядными красными бантами.

Войдя в кафетерий, Йенни с Луи сразу заметили Ауру. Она махала им, сидя за одним из столиков. Друзья переглянулись и, пожав плечами, поплелись в сторону колумбийки. На соседнем стуле развалился Оскар. Он сонно потирал глаза, усталое и опухшее лицо его красноречиво говорило о ночном веселье.

– Привет! – воскликнула Аура, улыбнулась широко и радостно. Она светилась от переполняющей ее энергии, которая проглядывала как в звучании властного хриплого голоса, так и в резковатых, но удивительно изящных движениях. – Я хотела с вами кое-что обсудить.

– Да, конечно. Давай, – ответила Йенни, стараясь проявлять хотя бы внешний интерес. За последние месяцы она научилась виртуозно изображать на лице целую гамму разнообразных эмоций, которые могли бы надежно скрывать от Акселя ее растерянность.

– Как вы знаете, завтра уже двадцать четвертое ноября… Это означает, что завтра у нашего малыша Акселя день рождения! – Она выпрямилась, обвела восторженным взглядом собравшихся вокруг друзей. – И мы должны устроить для него сногсшибательную, незабываемую, самую классную в его жизни вечеринку. Не каждый же год ему восемнадцать исполняется, правда? Я уже договорилась о диджее, Роми испечет торт. Кто-то должен закупиться выпив…

– Аура, – прервала ее Йенни, нервно крутя браслетики на запястье. – Я не думаю, что… что это хорошая идея. Его неделю в школе не было, если вы, ребята, не заметили. Он всех игнорирует, и что-то подсказывает мне: он просто не хочет ни с кем общаться. Еще, кстати, не факт, что он в Истаде сейчас. Да даже если он и здесь, ты считаешь, что Аксель будет счастлив, если завтра целая орава одноклассников притащится к нему домой на пьянку?

Аура откинула каштановую прядь за спину и с вызовом посмотрела на Йенни:

– Послушай, это ведь Аксель. Конечно же, он захочет всех нас видеть. Почему ты решила, что он не был бы рад тому, что друзья позаботились и устроили ему крутой праздник-сюрприз? – Она придвинулась вперед и добавила, понизив голос: – Если тебе лень заморачиваться из-за дня рождения своего же парня, то мы прекрасно справимся и без тебя.

Йенни покачала головой:

– Поверь, Аура, мне не лень. Я просто… Да неважно. Если все считают, что это хорошая идея, то пожалуйста, давайте устроим вечеринку. Я буду счастлива помочь, чем смогу.

– Вот этой другой разговор! – откликнулся Оскар. – Да и вообще, с чего ты взяла, что он всех игнорирует и что его в городе нет? Ну, то есть да, всю неделю от него ни слуху ни духу не было, но вчера он приходил ко мне домой, и мы зависали у меня часа три.

– Что? Зачем он приходил? С ним все хорошо?

Оскар растянул губы в хитрой улыбке и почесал висок. В его ярких атласно-синих глазах мигал огонек недоброго веселья.

– Ну… он… приходил забрать свой подарок авансом, скажем так. Все с ним нормально. Расслабься.

Йенни опустила взгляд на поверхность стола и лишь тяжело вздохнула…

После школы Йенни поехала к дому Акселя. Холодное дыхание ветра жгло кожу, и даже теплый шарф, натянутый до носа, не защищал от вонзающихся в щеки морозных игл. Море было спокойно, беззвучно – оно словно затаилось в ожидании. Высокое лазурное небо оттеняло кварцевый цвет воды.

Йенни прислонила велосипед к фасаду дома и, быстро взбежав по ступенькам, постучала в дверь. Никто не открыл. Она постучала вновь, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Руки от холода раскраснелись, она почти ничего ими не чувствовала.

Послышались чьи-то неторопливые шаги, а затем дверь резко распахнулась.

– Здравствуй, Йенни, – проговорила Кристин, глядя гостье в глаза. Тень усталости лежала на ее лице, точно кисейная фата.

– Я могу увидеть Акселя? – спросила Йенни, поджимая губы.

– Да, конечно, проходи.

– А давно вы вернулись? Я приходила тут недавно… никого не было.

– Я вернулась вчера ночью. Аксель не ездил со мной. Странно, что он не открыл.

– Да ничего, – кротко ответила Йенни, поджимая губы. – Бывает.

Она вошла в дом, распутывая обвернутый вокруг намокшей шеи темно-синий шарф. Йенни разулась и зашагала прямиком к комнате Акселя. Ее тело била мелкая дрожь, во рту пересохло от волнения.

У двери Йенни остановилась и пару раз постучала, спрашивая разрешения войти. Принюхавшись, она сморщила нос. Густой приторно-удушливый запах марихуаны доносился из комнаты.

«Ему нельзя курить эту дрянь», – подумала Йенни, вспоминая обрывки сотен статей о биполярном расстройстве, что она читала последние два месяца вместо домашних заданий.

Так и не достучавшись до Акселя, Йенни приоткрыла дверь, беззвучно проскользнула в комнату.

Он сидел на заваленном одеждой полу. Между его губ был зажат тлеющий косяк, в руках лежала черная гитара, на которой он безуспешно пытался выстроить аккорд. Неистово трясущиеся пальцы отказывались подчиняться, и звук получался фальшивый, смазанный. Лицо Акселя исказилось от злости и раздражения. Секундой позже он с криком «Ненавижу все это!» швырнул музыкальный инструмент в сторону. Гитара издала жалостливый стон, упав лицевой стороной на пол.

Затем как ни в чем не бывало он посмотрел на Йенни.

– Привет. – Голос его прозвучал ровно, безэмоцианально.

Взгляд Йенни замер на руках Акселя. Поверх незаживших порезов показались десятки свежих. В некоторых местах золотистую кожу едва можно было разглядеть из-за уродливых темно-вишневых борозд. Его изувеченные руки были похожи на поле боя.

Дрожащие губы Йенни разомкнулись, но говорить она не смогла. Краем глаза Йенни заметила бордовые пятна, окропляющие серое одеяло.

– Ты что, п-перестал принимать лекарства? – спросила Йенни. Она нахмурилась, сделала неуверенный шаг Акселю навстречу. Ноги едва держали ее – смотреть на него в таком состоянии было выше ее сил.

– Ты серьезно? – вопросом на вопрос ответил Аксель, поднимаясь с пола. – Как же ты задолбала меня со своими таблетками! Это первое, что ты решила спросить после того, как мы не виделись неделю? Ни привет, ни как дела?

– Аксель, это не шутки! – резко выпалила Йенни. На лбу от напряжения вздулась вена. – Я не знала, что думать все это время! Я не спала всю неделю! Я так боялась, что ты что-то с собой сделал! Если я тебе надоела, если ты устал от меня, ты мог бы просто так и написать. Я бы это пережила. Но не исчезать вот так… Не пугать…. – Она моргнула, и одна слеза поползла к подбородку, матово заискрилась на фарфоровой щеке. Судорожный вздох затрещал в груди. – Ты хоть представляешь, каково мне было?! А ты теперь отшучиваешься? Ты хоть понимаешь, как важно тебе принимать эти лекарства?

– Да, да, я перестал пихать в себя эту дрянь, если тебя это так волнует. И теперь ни ты, ни этот чертов мозгоправ не заставите меня снова пить сраные таблетки! Я устал быть гребаным зомби, Йенни. Если это то, что вы считаете «нормальным состоянием», то я отказываюсь быть нормальным.

– Это для твоего же блага… – уже спокойнее произнесла Йенни. Она чувствовала, как звук пульса в ушах становится громче, отчетливее. Жар теперь охватил не только лицо, но и шею.

– Нет, ни хрена подобного! Ты носишься со мной, потому что хочешь исправить меня, тебе нужно починить меня, сделать охренительно стабильным и нормальным. Как это там пелось в той тупой песенке? Но вот в чем вся проблема – я не сломанная кукла, не нужно меня чинить. Я живой, мать вашу, человек! Я такой, какой есть. И ты ничего не поделаешь с этим! Это дерьмо со мной навсегда!

– Ты ведь понимаешь, что это не так… Я на самом деле хочу для тебя только самого лучшего.

– Тогда оставь меня в покое или побудь хоть раз на моей стороне, а не на стороне тех, кто пытается превратить меня в гребаный овощ. – Аксель потушил окурок в пепельнице, что стояла на тумбе. – Но ты ведь не можешь так, да? – Он выдержал паузу, впился в Йенни презрительным взглядом. Аквамариновые радужки, казалось, вот-вот треснут от ярости. – Проваливай. Уходи отсюда! Найди себе «нормального» парня, которого тебе не придется исправлять, с которым ты не будешь из жалости, за которого тебе не придется переживать, который будет такой же идеальный и здоровый, как и ты сама. Я не такой. Уж прости! И никогда из меня не выйдет достойный тебя человек! Смирись!

Йенни открыла рот, но не могла найти в себе силы, чтобы вытолкнуть из горла хотя бы слово. В груди отчего-то стало так пусто, так тоскливо, будто Аксель голыми руками вырвал оттуда сердце.

– Я делаю это потому, что люблю тебя; потому что верю, что все наладится. Я хочу, чтобы ты был счастлив, – сказала она слабым, почти беззвучным шепотом. – Но ты… ты поступаешь… вот так, потому что любишь свою манию. Ты ведь это зовешь нормальным состоянием? Ты любишь ее больше меня, больше даже собственного здоровья… – Йенни утерла слезы ладонью, бесшумно выдохнула. – И я ничем не могу тебе помочь. Как бы… как бы сильно я тебя ни любила.

Аксель замер, не смея дышать. Его глаза, непривычно темные, почти черные, широко распахнулись.

Йенни развернулась к Акселю спиной и двинулась прочь. Голова ее была опущена, плечи поникли.

Выйдя из комнаты, она услышала, как что-то тяжелое ударилось о дверь. Йенни испуганно вздрогнула от того резкого, пронзительного звука.

Всю ночь Йенни не могла сомкнуть глаз. Она лежала в постели, прижав колени к груди, и думала о том, что же уготовано им с Акселем. Их будущее представлялось ей таким мрачным, расплывчатым, что Йенни невольно крепче стискивала колени, словно это могло унять тревожный страх, шелковой лентой извивавшийся в груди.

Глядя на привезенную из Рима фотографию Акселя, которой едва касалось скупое сияние свеч, Йенни прошептала:

– У нас как будто не осталось завтрашних дней. Только сегодняшние и жалкие обрубки вчерашних.

Эта ночь казалась ей зловеще тихой. Безжизненной. Лишенной смысла. Словно мир замер в неправдоподобной неистовой позе, в предчувствии чего-то недоброго. С недавних пор Йенни стала всего бояться, на всем различала серый налет скорби.

В конце концов она решила отвлечь себя и, подняв телефон с соседней подушки, принялась перечитывать переписку с Акселем, начиная с мая. Раньше он писал ей каждый день, постоянно шутил, присылал забавные статьи и фотографии, делился любимыми песнями. Порой ни с того ни с сего присылал ей целые страницы своих размышлений на ту или иную тему в третьем часу ночи или отправлял свои новые рисунки. Едва ли не каждую неделю они обсуждали отрывки из книг, и Йенни всегда удивлялась тому, каким же проницательным и не по годам рассудительным был Аксель.

Читая очередное полуночное сообщение, в котором Аксель детально расписывал сюжет своего комикса, Йенни едва сдерживала слезы. На ее губах застыла печально-трепетная улыбка. С такой улыбкой люди ходят по местам детства или юности, отдаваясь согревающим сердце воспоминаниям и осознавая, как это все далеко, как недостижимо теперь.

И чем ближе к настоящему моменту Йенни подходила, тем обрывистее и мрачнее становились их разговоры, пока не осталась одна лишь стройная линия проигнорированных сообщений.

Когда стрелка часов плавно подобралась к отметке двух часов ночи, Йенни снова взяла телефон в руки и, недолго поразмыслив, набрала сообщение:

Jenny Andersson: Аксель, любовь моя, с Днем Рождения! Желаю, чтобы все-все твои мечты сбылись. Ты заслуживаешь быть самым успешным, самым счастливым человеком на этой планете.

А еще… ты лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни. Помни, пожалуйста, об этом.

Целую и обнимаю,

Твоя Йенни

P.S.: И прости за то, что я наговорила тебе сегодня. Ты ведь понимаешь, что я это сгоряча ляпнула, правда?

Перечитав написанное пару раз, Йенни нажала «Отправить», в затем перевела взгляд на коробку высотой почти в полтора метра, что стояла, приставленная к стене. В ней ждал своего часа подарок Акселю – непомерно дорогой «Гибсон»[70] с тонким грифом в стиле шестидесятых, украшенным зеленовато-перламутровыми маркерами, с накладкой цвета жидкого меда, на которой было золотом выгравировано: «1960». В свое время на такой гитаре играли Джимми Пейдж, Эрик Клэптон, Боб Марли и многие-многие другие музыканты, которыми Аксель восхищался.

Когда Йенни спустила все свои сбережения на этот подарок, она представляла, как озарится счастливой улыбкой лицо Акселя, как будут светиться его аквамариновые глаза, как задрожит, надломится от восторга и радости его голос. Но теперь Йенни сомневалась, осталось ли в этом мире хоть что-то, что могло бы вызвать бледную тень улыбки на его губах.

С самого утра Аура не замолкая говорила о дне рождения Акселя. Она по сто раз перепроверяла, все ли приготовления завершены, каждый ли добросовестно справился со своим поручением, оповещены ли все гости о вечеринке. В тот день Аура напоминала Йенни Исабель на работе, когда та управляла организацией очередной свадьбы.

К Акселю домой Оскар, Аура, Роми и Йенни пришли за полтора часа до начала вечеринки. Они хотели поздравить друга отдельно, а после подготовить дом к празднованию. Оскар тащил в руках ящик пива, Аура с Йенни несли воздушные шары, а Роми, вклинившись посередине, гордо вышагивала с двухъярусным тортом, на котором был изображен мультяшный портрет Акселя, изготовленный из марципана.

Когда ребята дошли до виллы Экландов, Оскар опустил тяжеленный ящик на холодный рыхлый песок, отряхнул руки от невидимой пыли. Потом, проворно забежав на крыльцо, постучал в дверь. Никто не открыл. Он постучал чуть громче, но по-прежнему ответом ему служила настораживающая тишина. Тогда Оскар стал тарабанить по двери с такой силой, что казалось, если ее не откроют, она сама слетит с петель.

Когда он занес кулак в воздухе еще раз, дверь резко распахнулась. На пороге стоял Аксель. Он рассматривал друзей мутным, непроницаемым взглядом. Под опухшими глазами залегли коричневые тени, нездорово-бледная кожа была покрыта испариной. Аксель дышал прерывисто, тяжело. На долю секунды его взгляд остановился на растерянном лице Йенни, но он сразу же отвел его.

– С днем рождения тебя! С днем рождения тебя! С днем рождения, милый Аксель! С днем рождения тебя! – заголосили хором ребята, и по пляжу разнеслись громкие хлопки в ладоши.

Нахмурившись, Аксель осмотрел всех так, словно и забыл, что сегодня был его день рождения.

– Так, ладно, пропусти нас в дом скорее. Нам нужно все подготовить к вечеринке, – затараторила Аура, делая шаг навстречу Акселю.

– Какой еще вечеринке?

– Вечеринке в честь твоего дня рождения, глупенький! Тебе же восемнадцать исполнилось! Ты должен этот день запомнить на всю жизнь. – Аура усмехнулась и сделала еще один шаг. – Точнее, отметить так, чтобы завтра ничего не помнить.

Йенни закусила щеку, замерла в ожидании.

– Спасибо, конечно, но ника… – Аксель замолк, сделал глубокий вздох. Мысли в его голове проносились слишком быстро, отчего Акселю сложно было разговаривать. – Никакой вечеринки не будет. Расходитесь.

– Но мы все уже подготовили! – возмутилась Аура. Она прищурилась, настороженно разглядывая лицо друга, скрытое в полумраке.

– Я вас ни о чем не просил. Пожалуйста, идите по домам. Оставьте меня одного, – попросил Аксель, демонстрируя непреклонную твердость в голосе. – Я не в настроении… праздновать.

Аксель уже собирался закрыть дверь, но Оскар схватился за нее рукой и нагнулся к другу:

– Знаешь, ты иногда ведешь себя как последняя скотина, – процедил он, враждебно глядя Акселю в глаза. – Они так старались ради тебя. Да мы все вообще-то старались.

– Раз уж я такая скотина, то не понимаю, какого хрена вы все еще здесь, – на одном дыхании проговорил Аксель и с силой дернул ручку, отчего дверь тут же захлопнулась.

– Аксель! – крикнул Оскар рассерженно. – Что, черт возьми, с тобой происходит?!

Он уже намеревался войти в дом вслед за Акселем, чтобы продолжить разговор, но Аура обняла Оскара, успокаивающе погладила его по руке.

– Не надо, – прошептала она.

Повисло молчание. Шелест моря вдруг стал казаться как никогда громким.

Йенни потупила взор, нервно затеребила браслеты на запястьях. Из всей компании она единственная знала о болезни Акселя, единственная из всех не могла и не хотела на него злиться. Йенни пыталась объяснить себе, что она испытывает теперь, почему тревожное предчувствие неистово пульсирует в животе, остервенело скребется в груди.

– И что мне теперь с тортом делать? – спросила Роми. От досады у нее задрожала нижняя губа, на которой поблескивало кольцо.

– Отнеси лучше домой, – сказала Йенни, ковыряя песок носком кроссовки. – Твой младший брат будет в восторге.

– Ты была права. Плохая эта идея с вечеринкой… – Аура виновато понурила голову.

– Хей, ты чего? – протянула Йенни добродушно, заключила Ауру в объятия. Она нежно гладила ее по спине, приговаривая: – Ты просто хотела устроить своему другу прекрасный день рождения. Ты так старалась, ты огромная молодец.

– Да какая разница теперь? – вздохнула Аура.

– То, что ты сделала сегодня, дорогого стоит, что бы ты ни говорила.

– Я тоже так думаю, – добавила Роми.

– Спасибо, – прошептала Аура, выбираясь из объятий. – Я сейчас все отменю тогда. Но Аксель… Я не понимаю, почему он так ведет себя. У него все нормально?

– А вот с этим уже разберусь я, – ответила Йенни, и губы ее изогнулись в мягкой улыбке.

– Мы вообще-то его друзья, Йенни. Я думаю, мы тоже имеем право знать, что за херня здесь творится, – проворчал Оскар. – Я его… я его просто не узнаю.

Йенни покачала головой, опустилась осторожно на крыльцо.

– Я не имею права ничего рассказывать. Он должен сам этим поделиться, когда будет готов… Прости, я правда не могу. Но ему очень… очень непросто сейчас.

Оскар устремил взгляд в сторону моря, засунул руки в карманы.

– Как скажешь. Я надеюсь, когда-нибудь он поймет, что друзья для того и существуют, чтобы в такие вот дерьмовые периоды его поддерживать. – Отвернувшись от созерцания накатывающих на берег волн, он добавил: – Раз уж мы все тут собрались, можем хотя бы сходить попить кофе или, если хотите, можем завалиться ко мне домой? Холод просто собачий!

– Я за, – сказала Аура.

– И я, – поддержала Роми.

Ребята уставились на Йенни. Та лишь заерзала на ступеньках, крепко обняла себя за плечи.

– Вы идите. Я все же останусь здесь. Он дверь не запер… Я минут через пять зайду и попытаюсь… просто поговорить. – Она вздохнула, устало потерев глаза. – Пусть только успокоится сначала.

– Ты уверена?

Йенни кивнула. Чуть приподнявшись, она передала воздушные шарики Ауре.

– Хорошо, но ты это, не сиди на таком холоде долго, ладно? – предупредил Оскар и поднял с земли ящик с пивом.

– Ребят, вы только… не злитесь на него, пожалуйста. Я знаю, что прошу о многом. Но он правда всех вас очень-очень любит. Просто сейчас в его жизни… она больше похожа на гребаный кошмар.

Аура свела к переносице идеально выщипанные брови и уже набрала в грудь побольше воздуха, собираясь задать вопрос, но Йенни быстро добавила:

– Я не могу больше ничего сказать, правда. Он мне этого не простит.

Ребята понимающе закивали и направились прочь, о чем-то переговариваясь вполголоса.

Йенни еще некоторое время провела сидя на крыльце, вперив взгляд в пепельно-чернильное небо, разрезанное на неровные лоскуты лунным светом. Мороз пощипывал кожу, глаза слезились от ветра. Йенни обдумывала, что скажет Акселю, с чего начнет непростой разговор, который назревал уже не одну неделю. Она пыталась предугадать все его ответы, и чем дольше она сидела на тех заледеневших ступенях, тем сложнее ей было встать. Но Йенни все же заставила себя подняться на ноги и, в два шага преодолев крыльцо, вошла в прихожую.

В коридоре горел свет. Из гостиной доносился монотонный звук работающего телевизора. Йенни с удивлением заметила, что в доме было почти так же холодно, как и на улице.

Только Йенни хотела позвать Акселя, как стены содрогнулись от резкого глухого шума, будто что-то тяжелое упало на пол.

– Аксель?! – вскрикнула Йенни. Ее охватила необъяснимая, но яркая, точно вспышка молнии, паника.

Йенни кинулась вглубь коридора, по пути снимая с себя пуховик. Глаза ее широко распахнулись, когда она увидела, что дверь в комнату Робби была открыта настежь. Йенни знала, что Аксель не заходил в спальню брата с тех самых пор, как того не стало. Она сглотнула, сжала холодные ладони в кулаки.

С секунду замешкавшись, Йенни прошла вперед и замерла в дверном проеме. Из груди как будто одним резким ударом выбили воздух.

То, что Йенни увидела в тот день, навсегда въестся в цветное полотно ее памяти чудовищным темно-бордовым пятном.

Аксель лежал на полу, по его шее, ключицам и плечу непрерывным потоком лилась кровь. Лужа, пропитавшая пыльный коврик, стремительно разрасталась. Тело его содрогалось в агонии, с растрескавшихся губ слетали свистящие хрипы, и взгляд – поблекший, полный муки и ужаса – был направлен на вошедшую Йенни.

Йенни открыла рот, хотела закричать, но от уничтожающего, разящего в самое сердце ужаса она не могла выдавить и звука.

Что-то невидимое глазу с оглушительным треском переломилось в ней в тот день.

Йенни подбежала к Акселю, по пути стянув с себя белоснежную толстовку, чтобы прижать ее к кровоточащему порезу на шее.

– Аксель! – выдавила она истеричным полушепотом. Ее ладонь легла на его скулу, пальцы нежно коснулись холодной влажной кожи. Пронизывающая дрожь Акселя теперь отдавалась во всем теле Йенни. – Сейчас, сейчас… я… сейчас все исправлю! Слышишь?

Толстовка стала окрашиваться в рубиновый цвет – она впитывала, вбирала, в себя стремительно вытекающую из Акселя жизнь.

Йенни первым же делом позвонила в скорую. Выслушав Йенни, доброжелательный оператор на том конце провода объяснила, как остановить кровотечение, чтобы у Акселя был шанс продержаться до приезда скорой помощи. Йенни старалась следовать всем указаниям настолько точно, насколько только могла.

Сердце ее билось бешено, словно бы подгоняемое обезумевшим дирижером. Йенни не слышала ни своих всхлипов, ни своего слабого, осипшего голоса. Горячие слезы скатывались по щекам, маленькими сверкающими каплями падали Акселю на лицо, на оранжевую толстовку.

Совсем скоро его глаза устало закрылись. Цеплявшиеся за ковер пальцы разжались.

– Аксель! – испуганно вскрикнула Йенни. Беззвучным отчаявшимся шепотом она просипела: – Аксель, пожалуйста…

Пальцы немели, тряслись от чудовищной боли, ибо Йенни вынуждена была держать их в одном положении, крепко придавливая вену. Ее руки были измазаны в теплой и липкой крови, что сочилась сквозь окаменевшие пальцы, которые так и норовили соскользнуть.

– Еще минуту, – выдавила Йенни сквозь слезы. – Пожалуйста, черт возьми, дай мне еще хотя бы одну минуту! – Она понимала, что никто не слышит, никто сейчас не поможет. Она знала, что осталась совершенно одна. Но ей было легче, когда она говорила. Так ее не сводила с ума мучительная тишина, которую вспарывали, точно лезвия ножа, частые хрипы Акселя.

До приезда врачей Йенни сидела в одном положении, склонившись над Акселем. Она молча смотрела на измученное лицо его, на котором виднелись уже следы от прикосновений смерти, гладила запачканные кровью волосы.

Каждая секунда казалась часом.

Потому что каждая секунда могла стать последней.

Йенни не помнила, как доктора ворвались в комнату, как оттащили ее от Акселя. Она смотрела на их белые спины, вторила безостановочно немым шепотом: «Он будет жить. Он ведь будет жить?» Дрожь по-прежнему била ее тело. Йенни никогда не испытывала такого холода. Это был холод потусторонний, ощутив которой единожды, уже не согреешься, от идущего с ним рука об руку ужаса не отмоешься.

В больницу Йенни поехала с Акселем. Ее не пустили в операционное отделение, поэтому все, что ей оставалось – сидеть в фойе и ждать новостей. Йенни медленно сползла по слепяще-белой стене на пол, пустым взглядом рассматривая серый ковролин. Ее щеки были перемазаны в крови – будто пылали два погребальных костра посреди заснеженного поля, – руки по самые предплечья тоже покрыла медно-багровая пленка засохшей крови. Впрочем, коричневатые пятна, похожие на маленькие соцветия гиацинта, распустились и на ее футболке.

Йенни обняла себя за колени и, опустив голову, беззвучно заплакала. Ее плечи тряслись безостановочно, слезы жгли глаза, она задыхалась от рыданий. До того дня она не знала, что можно испытывать такую боль и при этом остаться в живых.

Йенни выудила из кармана телефон и, ненадолго застыв в сомнении, позвонила единственному человеку, которого ей бы хотелось видеть в эту минуту.

– Алло, м-мамочка, – прошептала Йенни. – Ты можешь приехать в больницу?

– Господи, Йенни, что случилось? Ты в порядке?

– Со мной… со мной все хорошо. Просто Аксель… Приезжай, пожалуйста, – взмолилась она. – Мне так страшно за него. Ты так нужна мне, мамочка. Пожалуйста, приезжай…

Через пятнадцать минут Исабель была в больнице. Она неслась по узкой кишке коридора, что вел в операционный отдел, рыскала кругом обезумевшим от волнения взглядом.

Когда Исабель все же нашла дочь, от облегчения у нее заболело сердце, подкосились ноги.

– Солнышко… – выдохнула Исабель, с недоумением рассматривая перепачканное в крови лицо Йенни. Бледные блестящие глаза дочери, полные горького и неумолимого горя, смотрели как будто бы сквозь мать. Исабель покачала головой, опустилась осторожно на пол рядом с Йенни, крепко прижимая ее к себе.

Каждый родитель надеется на то, что он никогда не увидит такой боли в глазах своего ребенка. Поэтому, наверное, в голове Исабель сразу же пронеслась одна-единственная, меткая и острая, точно лезвие, мысль: «Не уберегла».

Йенни прижималась к Исабель так тесно и доверчиво, словно напуганный младенец, мяла мамино серое пальто, подставляя висок под теплые мамины губы.

– Так что случилось, милая? – спросила Исабель ласково, поглаживая дочь по голове.

– Он попытался покончить с собой, – выдохнув, ответила Йенни.

Лицо Исабель вытянулось от удивления. В ее сознании улыбчивый жизнерадостный Аксель и самоубийство никак не могли стоять в одном предложении.

– Я думала, что он сегодня умрет, понимаешь? Я думала… мам, я думала, это конец.

Йенни покачала головой и закрыла лицо ладонями. Исабель заметила, что ее покрытые бледно-красными разводами руки трясутся.

– Мне… мне очень жаль, милая. Мне правда очень жаль.

Она бы хотела сказать что-то еще, но в такие моменты невозможно подобрать слова. Более того, в минуты, подобные этой, когда жестокая, повергающая в ужас изнанка жизни предстает перед глазами, разрывая привычное течение дней, слова вообще перестают что-либо значить.

– Я такая глупая, – прошептала Йенни. Слезы катились по щекам, смешивались с кровавыми пятнами. – Если бы я не ушла вчера, если бы я не была такой дурой… Если бы вместо того, чтобы обвинять его и злиться, я бы сказала, как он мне дорог, что я всегда рядом… Если бы я уговорила его поехать в больницу вчера… Этого не произошло бы. – Ее шепот неожиданно перерос в сиплый крик: – Лучше бы… лучше бы ты вообще меня не рожала! Я так его подвела!

– Ну тише-тише, хватит. Солнышко, успокойся. Не говори так, – слабым полушепотом сказала Исабель. – Это не твоя вина.

Исабель нахмурилась, прижалась щекой к макушке Йенни. Ее пальцы нервно дергали золотую цепочку на шее…

Спустя час или два, которые казались бесконечностью, в коридоре показался доктор. Он спокойными, твердыми шагами направился в сторону Исабель и Йенни, по-прежнему сидевших на полу.

– Здравствуйте. Меня зовут Филипп. Вы, я так понимаю, мать пострадавшего? – спросил он, глядя на Исабель.

– О нет, Аксель – бойфренд моей дочери. – Призадумавшись на секунду, она сказала: – А где тогда Кристин? Она… она ведь знает?

Филипп пожал плечами и покачал головой – разочарованно, печально

– Как он? – спросила Йенни, поднимаясь на ноги.

– Так как вы не являетесь его семьей, я могу обрисовать вам лишь очень общую картину. – Доктор сложил руки замком. – С ним все нормально, его состояние стабильно. Нам повезло, что парень не хирург и самостоятельно перерезать сонную артерию ему оказалось не по силам. Хотя он почти преуспел, если так можно сказать.

– Я… Я могу увидеть его? Я готова ждать здесь сколько потребуется.

– Нет, так скоро я боюсь, ты точно его не увидишь. – Филипп поджал губы, с искренним сожалением глядя в красные от слез глаза Йенни. – Как только он придет в себя, с ним будет разговаривать психиатр. Потом его переведут в психиатрический диспансер. Срок пребывания там определят его врачи. А после этого, когда посещения будут разрешены, ты сможешь его навестить. Но это будет не раньше, чем через неделю-две. Я думаю, ты сама видишь, что его биполярное расстройство – не шутка.

– Откуда… – начала Йенни, но тут же осеклась, осознав, как глупо звучит ее вопрос.

– Какое еще биполярное расстройство?! – спросила Исабель, не скрывая своего негодования. – Йенни, что это все значит?

Йенни понурила голову, неподвижно глядя на свои кроссовки. Исабель развернула ее к себе за плечи, встряхнула несильно:

– Йенни! Ты не можешь скрывать от меня такие вещи. Почему ты ничего мне не говорила?

– Прости, – пролепетала Йенни. – Я не говорила, потому что знала, как ты отреагируешь.

Исабель устало выдохнула, выпуская дочь из цепкой хватки своих рук.

Только сейчас, при этих чудовищных обстоятельствах, она как будто впервые осознала, что ее маленькая девочка выросла. Что у нее появились секреты, которыми Йенни не захочет делиться с ней. В особенности с ней. Ошарашенная этим откровением, Исабель молча оперлась спиной о стену, и тяжелая черная сумка, до этого раскачивающаяся на изгибе локтя, глухо опустиась на пол.

Йенни виновато прошептала еще одно «прости меня», но ее слова пронеслись мимо Исабель, расстворились в меланхолчной белизне коридора.

Вернувшись домой, Йенни незамедлительно поплелась на второй этаж. Походка её была скованной и неуклюжей. Йенни не плакала, не хлюпала носом. Огромными влажными глазами она отрешенно скользила по поверхности пола. В ее уставшем теле, с пят до самой макушки, пенилась и бурлила боль. Монотонная. Неистовая. Ни на секунду не утихающая. Ее уже не выплачешь, такое душевное смятение отравляет.

Исабель молча поднималась по ступеням с дочерью, осторожно касаясь ее спины.

– Дорогая, тебе нужно искупаться и смыть… – Она запнулась. – Искупаться. Хочешь, я помогу?

Йенни покачала головой, внимательно разглядывая лицо матери. Помада почти полностью стерлась с тонких губ, тушь осыпалась черными комками, и морщины, обычно едва проглядывающиеся под слоем пудры, стали резче, будто кто-то обвел их простым карандашом.

– Хорошо. Тогда я пока разогрею тебе поесть, договорились? – ласково спросила Исабель.

Йенни знала, что не сможет есть сейчас, но у нее не осталось сил на споры.

– Хорошо, – ответила она.

Исабель кивнула, вымученно улыбаясь, и быстро зашагала вниз по лестнице.

Йенни включила свет в ванной и зашла внутрь, прикрыв за собой дверь. Она стянула футболку, бросила ее небрежно в раковину – по телу от холода пробежали мурашки. Йенни подняла глаза на свое отражение и замерла. Казалось, впервые за последние месяцы у нее нашлось время, чтобы разглядеть себя в зеркале. И то, что она там увидела, испугало ее. Опухшие глаза окаймляли глубокие тени – от недосыпа и недоедания. На месте очаровательных щек теперь прорисовывались коричневые линии скул. Ключицы, точно две вытянутые запятые, выпирали сильнее, чем прежде. Плечи стали совсем узкими и острыми. Йенни последний раз видела свое тело таким, когда ей было двенадцать, – тогда она изнуряла себя многочасовыми репетициями.

Йенни медленно развернулась к зеркалу спиной. Под бледной кожей четко просматривались шишки позвонков, выстроившиеся в стройную линию. Йенни провела холодными пальцами вдоль лопаток, коснулась невесомо окровавленными подушечками родинок… его звезд. Слишком яркое, нестерпимо светлое и сюрреальное воспоминание о волшебной Мидсоммарской ночи промелькнуло в мыслях. Сердце пропустило удар, а затем испуганно съежилось.

Йенни с трудом верила в то, что все это когда-то происходило с ними. А если и так, то, несомненно, в другой жизни или в другой реальности. В реальности, где Акселя не сжирает заживо его болезнь. В реальности, где Йенни не знает, каково это – считать секунды до приезда скорой помощи, представляя, что каждый последующий вздох любимого человека может оказаться последним.

Йенни неторопливо сняла с себя всю одежду, оставив ее кучей валяться на полу, и забралась в ванну. Она включила воду, опустила голову на прижатые к груди колени. Тело объяло ласковое тепло. Опустив ладонь в воду, Йенни смотрела, как она окрашивается в алый цвет. Она испуганно отдернула руку и крепче обняла себя за плечи. Взгляд покрылся пленкой мрачного изумления – перед глазами стояли те невыносимо длинные минуты, когда она думала, что Аксель умрет. Думала, что он истечет кровью на ее руках. Думала, что он никогда больше не откроет своих прекрасных насмешливых глаз.

Йенни прижала ладонь ко рту, и из хлипкой груди ее вырвался страшный надсадный звук, отдаленно напоминавший очень глухой, почти беззвучный крик.

Словно ужас произошедшего обрушился на нее только сейчас. Словно лишь теперь ее настигло пронзительное осознание того, как сильно истончилась сегодня граница между жизнью и следующим за ней ничем.

Сильно укусив себя за плечо, Йенни отстраненно смотрела на последние дорожки крови, что вальсировали в водовороте, кружащем у сливного отверстия.

Спустя двадцать минут Йенни вышла из ванны, обернутая в мягкое махровое полотенце. Исабель сидела на постели в комнате дочери, оставив на прикроватной тумбе тарелку с супом, ложку и два ломтика хлеба.

Йенни села рядом с матерью.

– Мам, я очень устала. Я потом поем.

Исабель хотела возразить, но вместо этого сжала губы в тонкую полоску и кивнула, протянув Йенни чистую пижаму в розовую клетку, пахнувшую лавандовой свежестью кондиционера для белья.

– Спасибо, – прошептала Йенни, принимая одежду из рук Исабель.

– Солнышко, хочешь, я побуду с тобой до утра?

– Нет, не стоит, я хочу остаться одна, – попросила Йенни. Неожиданно она улыбнулась, крепко сжала теплую материнскую ладонь в руках. – Спасибо… Со мной все хорошо. Правда.

Йенни врала. Ей не хотелось оставаться в одиночестве, ничего с ней не было «хорошо». Она отчаянно, так, как никогда прежде, нуждалась в человеческом тепле. Но Йенни не желала больше мучить Исабель своей затянувшейся драмой, не хотела больше тревожить ее и без того вечно беспокойное материнское сердце.

– Как скажешь, солнышко. Я буду внизу, если что, ладно?

Йенни кивнула. И когда Исабель стала подниматься на ноги, вдруг быстро произнесла, заливаясь ярким румянцем:

– Я люблю тебя. Очень-очень сильно. Я никогда почему-то не говорю тебе этого, но это так.

Она неловко заерзала и быстро отвела взгляд в сторону.

Исабель растроганно склонила голову набок:

– И я люблю тебя, солнышко. Ты даже не представляешь, как сильно.

Поцеловав дочь в лоб, она потушила свет и вышла из комнаты.

В спальне воцарилась жестокая ночная тишина, в которой все звуки умирают и остаются только неприкаянные крики чьих-то обессиленных душ.

Йенни переоделась и забралась в постель, натянув одеяло до самого подбородка. Ее ослепительно-тоскливый взгляд был направлен в окно, на беззвездное небо, напоминавшее ржавый металлический лист, неумело приколоченный к небосводу.

Йенни думала о том, как это все скотски несправедливо. Ей хотелось биться в истерике и кричать до потери голоса, проклиная и вселенную, и бога, если он все же есть, и судьбу, и случай за их жестокость, за слепоту. Она думала о том, как чертовски несправедливо было то, что эта болезнь выпала на долю Акселя после всего им перенесенного. Как чертовски несправедливо, что он вынужден был каждый божий день бороться с собой же за такую саму собой разумеющуюся вещь, как право жить.

Как чертовски несправедливо, что Йенни посчастливилось любить его, но она не могла облегчить его страдания. Так часто бывало, что Аксель неподвижно лежал в постели, смотря перед собой остекленевшим взглядом, и от силы гнездившейся в нем боли грудь его едва вздымалась. Йенни обнимала Акселя, осторожно накрывала его холодные руки своими; но даже прикасаться к нему было мучительно, словно из-под его кожи прорастали острые шипы. Крепче сжимая ладони Акселя, Йенни думала о том, что, ни секунды не сомневаясь, забрала бы все-все его страдания себе.

Однако Йенни ничего не могла сделать – лишь, оцепенев от ужаса, наблюдать за тем, как болезнь уничтожает его, как отнимает самое ценное, что только может быть у человека – надежду. Медленно. Мучительно. Ни на секунду не романтично.

Так страшно было смотреть, как воля к жизни стремительно затухает во взгляде Акселя. Люди всегда восторженно наблюдают, когда солнце царственно заходит за линию горизонта, плескаясь в лиловых облаках. На закат же своего личного солнца смотреть невыносимо.

Йенни крепче сжала в руке подушку.

«Как я могла уйти? Как я могла сказать, что отрекаюсь? У него никого, кроме меня нет. Никого!»

Чувство вины, точно шипящий пучок змей, непрестанно жалило ее под ребрами. И Йенни не знала, как вымолить у совести хотя бы секунду покоя.

«Я обещала быть рядом… Где были эти обещания, где была я, когда ему стало так страшно, так больно жить, что он решил умереть? Господи, как я себя ненавижу, ненавижу, ненавижу…»

Она повторяла это «ненавижу» десятки, сотни раз, вбивала его в подушку своими ударами, исчезала, растворялась в каждом бессильном, жгучем «ненавижу».

Свет от резко распахнувшейся двери разорвал ночной мрак. Отец подошел к постели, с беспокойством глядя на хрупкие плечи дочери, на разметавшиеся по спине волосы.

Йенни сделала глубокий вдох, вытерла слезы.

– Привет, – тихо проговорил Марк и сел на край кровати. Его большая шероховатая ладонь опустилась на волосы Йенни. – Твоя мама рассказала, что случилось. Мне очень жаль… Правда жаль. Как ты?

– Со мной все хорошо, – ответила Йенни, поджимая губы. Она робко заглянула в отцовские глаза. – Не переживай.

Марк улыбнулся, и его хмурое загорелое лицо вмиг преобразилось. Он повернул голову в сторону, рассматривая комнату дочери. В последний раз он заходил сюда два года назад. Тогда спальня Йенни еще не была похожа на фотогалерею.

– Это он? – спросил Марк, кивнув в сторону фотографии, на которой Аксель улыбался, стоя на фоне ночной панорамы Рима – мерцающего и переливающегося тысячами цветных искр. Акселя окружали спирали яркого желтого света, так как фото было сделано с использованием длинной выдержки, и у него было время, чтобы бенгальскими огнями нарисовать очертания любой фигуры.

– Ага.

– Красивый, – тихо обронил Марк и уставился на свои сцепленные в замок руки.

Губы Йенни искривились в дрожащей улыбке.

– Я пока остановилась на том, что в шведском языке нет еще слова, которое в полной мере отображало бы, какой Аксель невероятный.

Марк не повернул головы. Его лицо было напряжено.

– Ты точно в порядке? – спросил он. – Я знаю, что разговоров по душам у нас никогда не выходило, но если тебе есть, что…

– Все нормально, пап. Не переживай.

– Я надеюсь, что это так. – Марк поднялся на ноги. – Постарайся заснуть. Уже поздно. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, пап.

И он ушел, закрыв за собой дверь. Йенни слышала, как Исабель, все это время стоявшая в коридоре, спросила:

– Как она?

– Говорит, что хорошо. Хотя я уверен, что она врет, конечно. Эти подростки… Никогда не знаешь, что у них на уме.

– Да… Нужно будет сводить ее к психологу.

– Ну что, ты довольна? Это же ты считала, что этот слетевший с катушек суицидальный сопляк – идеальная пара для нее. Еще и так защищала эти отношения! Как тебе итог? Нравится видеть Йенни в таком состоянии? Скажи еще спасибо, что он с собой что-то сделал, а не с нашей дочерью. Он же сумасшедший!

Йенни прикрыла рот ладонью. От отцовских слов стало больно дышать. Она ловила воздух ртом, и ей казалось, что еще чуть-чуть – и легкие разорвутся в клочья, точно два изношенных паруса.

– Можно подумать, у него диагноз на лбу написан! – вскинулась Исабель. – Я по крайней мере хоть как-то стараюсь в ее жизни участвовать, пока ты успешно делаешь вид, будто у тебя нет семьи.

В следующее мгновение послышались шаги – Исабель нарочито шумно спускалась по лестнице, а Марк шел следом. Он что-то сказал в ответ на слова жены, но Йенни уже не могла этого услышать.

Спустя меньше чем минуту громыхнула дверь в гостиной, и стены дома вновь попали под обстрел из криков и обвинений. Они звучали в голове Йенни нескончаемой автоматной очередью.

Йенни впилась в израненную губу зубами, развернулась снова к окну, накрыв уши руками. Она не могла найти в себе силы, чтобы выслушивать это. Снова. Вдруг телефон, лежавший на прикроватной тумбе, завибрировал. Йенни медленно поднесла его к лицу, но, увидев, от кого пришло письмо, застыла в нерешительности. Она с опаской глядела экран, нахмурив брови.

Дрожащими от волнения пальцами Йенни разблокировала телефон и открыла письмо.

От: axel.ekland1999@gmail.com

Кому: jennyxvii@gmail.com

Тема: Прости меня

Йенни села в постели и, сделав глубокий вдох, нажала на видео.

– Привет. Ты смотришь это видео, потому что я слабак и я уже семь часов как мертв. Надеюсь. Я не знаю, приходила ли к тебе уже полиция. Или об этом расскажут в школе завтра… Хотя, если уж быть реалистами, то вряд ли моя мама так скоро заметит мое отсутствие.

В его голосе не было ни горечи, ни надломленных и печальных интонаций. Он как будто все принял, со всем смирился. Ничто уже его не мучило.

– Я не стал писать записку. Попытался, но у меня так трясутся руки, что нихрена не вышло. Еще я подумал, что ее бы сначала прочел офицер полиции, мама, еще куча других людей. И не факт, что она вообще бы дошла до тебя. А все, что я сейчас хочу сказать, я хочу сказать тебе одной. Я не стану больше говорить о себе. Я хочу говорить о тебе. Вообще, как мне кажется, это потрясающе – говорить о тебе с тобой же в свои последние минуты.

Йенни качала головой, вцепившись пальцами в волосы. На глазах выступили слезы, искрящимися каплями задрожали на кончиках длинных ресниц.

Между тем Аксель продолжал, прислонившись к темно-синей стене в комнате Робби:

– Я не хочу, чтобы ты запомнила меня вечно подавленным, беспричинно злым и захлебывающимся в жалости к себе. Если честно, я хотел бы, чтобы ты меня вообще не помнила. Будто меня никогда не было. Как в том фильме с Кейт Уинслет. Но так не бывает, поэтому я хочу, чтобы ты запомнила меня таким: улыбающимся и безмерно благодарным.

Он растянул губы в широкой улыбке, которая выглядела безжалостно безнадежно на фоне его блеклых грустных глаз, в которых, однако, застыло усталое смирение. Аксель провел ладонью по лицу и вздохнул.

– Черт, у меня так бьется сердце и мысли так невозможно быстро скачут… Удивительно, что я до сих пор могу разговаривать… Так, о чем это я? Да, точно… Благодарность. Йенни, спасибо тебе за все. Спасибо за каждый раз, когда мне было невыносимо плохо и ты была рядом. Спасибо за то, что верила в меня так, как я никогда в себя не верил. Конечно же, я разочаровал тебя…

Он зажмурился, схватился за голову.

– Черт. Я не могу… я…

Аксель сделал глубокий вдох, ударил себя по щеке. Йенни вздрогнула всем телом.

– Извини, мне так сложно сосредоточиться. Я не помню, на чем закончил, поэтому продолжу так, как могу. В общем… спасибо. За все. За все твои улыбки, за все моменты, которые у нас были. Спасибо за то, что последние семь месяцев у меня как будто снова появилась семья. О бо́льшем я и просить никогда не мог.

Я знаю, что ты обязательно начнешь винить себя. Ведь ты веришь в то, что таким, как я, можно помочь, окружив любовью и заботой. Но это не так. Вся проблема в моих долбаных мозгах. Ты ничего не могла исправить. Как бы тебе не хотелось верить в обратное. Спасение утопающего – дело рук самого утопающего, да? Уж ты точно знаешь, как давно я мечтаю наконец утонуть.

И я уверен, что ты ужасно злишься на меня, думаешь, какой же я конченый эгоист. Я полностью согласен с тобой! Нет ничего в этом мире более эгоистичного, чем самоубийство. Но я по-другому не могу. Прости меня.

Мне очень жаль, что я – твоя первая любовь. Ты достойна большего. Но я уверен, что у тебя все будет хорошо. Ты точно переживешь это. Ты способна вынести все.

Он вздохнул, крепко сжав челюсти.

– Ты сильнее, чем я когда-либо был.

Аксель замолчал, потупив взгляд. Йенни показалось, что она видела, как слезы сверкают в уголках его глаз. Но вдруг Аксель снова улыбнулся, – уже так, будто собрался прощаться, по-прежнему не решаясь поднять взор на камеру. Он произнес спокойным и бархатным, точно летние римские ночи, голосом:

– Думаю, это все. Мне пора заткнуться, пока я не начал нести совсем откровенный бред.

Запись резко прервалась. Йенни перетащила ползунок к началу, и видео заиграло по новой. Она пересматривала его столько раз, что сбилась со счету. Она пересматривала его столько раз, что вскоре уже выучила наизусть каждое предложение, знала, за каким словом следовала пауза или вздох. Закрыв глаза, Йенни слушала вынужденно невозмутимый голос Акселя, и на долю секунды у нее появлялось ощущение, что он был сейчас в ее комнате. Что он сидел за ее письменным столом. Что Аксель так и не решился отнять у нее свою жизнь.

Но то была лишь доля секунды.

На следующий день в школу Йенни не пошла. Заснув в шестом часу утра, она проснулась лишь в двенадцать и долго не могла ни шелохнуться, ни произнести хоть слово. В висках разлилась боль, лицо ее опухло от слез.

В половине второго пришел Луи – он прогулял последние уроки, чтобы поскорее увидеться с Йенни. В дом его пустила Исабель, торопившаяся вернуться на работу с обеденного перерыва. Луи это показалось странным, ведь обычно она никогда не приезжала домой на обед. Но сегодня был не обычный день.

Поднявшись на второй этаж, Луи приостановился, чтобы собраться с мыслями, крепко вцепился в круглую ручку двери. Он постучал несколько раз, прежде чем вошел в комнату Йенни.

Она сидела на кровати, глядела безучастно в окно. Белое, холодное ноябрьское небо, похожее на туго натянутый саван, отражалось в ее глазах, яркий дневной свет серебряными нитями вплетался в ее волосы.

– Привет, Лилу, – негромко произнес Луи и, не обронив больше ни слова, обвил руками ее острые плечи, крепко прижал к своей часто вздымающейся груди.

– Привет, – ответила Йенни, прислонившись щекой к плечу Луи. От него пахло морозным зимним днем и снегом.

– Сегодня твоему классу рассказали, что случилось. Конечно, на следующей перемене знала уже вся школа, и мне тоже Ребекка рассказала… Вообще, это первый раз, когда она заговорила со мной после расставания… Она очень распереживалась из-за случившегося. – Он сглотнул, застопорился. – Мне жаль, Лилу. Я даже представить не могу, что ты чувствуешь.

– Спасибо. Я так… – Она вздохнула, стараясь унять дрожь в голосе. – Я так рада, что ты не можешь этого представить.

Луи нахмурил брови, качнул слабо головой.

– Это правда… правда, что это ты нашла его и вызвала скорую?

– Ага.

– Черт… Мне безумно, безумно жаль, Лилу. Это просто сумасшествие какое-то…

Он осторожно гладил Йенни по волосам, ласково уткнувшись носом в ее макушку. Йенни отстранилась от Луи, и руки ее тяжело, безропотно упали на колени. Губы изогнулись в неуверенной улыбке.

– Все нормально. Аксель жив, о нем там позаботятся, я совсем скоро снова его увижу. Все остальное не так уж и важно.

Луи смотрел на Йенни прищурившись. В дрожащих уголках губ, в меркнущих от боли глазах, в том, с каким трудом она натягивала на лицо улыбку, Луи видел ее настоящую – напуганную, потерянную.

– Ты уверена, что с тобой все нормально?

Йенни пожала плечами, улыбка медленно сползла с лица. Взгляд сделался отстраненным и туманным, точно она смотрела на Луи из-за запотевшего стекла.

– Сегодня я проснулась, и меня всю трясло, как от озноба. Мне было так страшно. Я не могла дышать от ужаса. Почему-то в душе я была уверена, что Аксель что-то с собой сделал. Я не знаю, что это было… Знаешь, такое чувство, будто голова разрывается от звука сирен? Я так панически боялась, что вот-вот раздастся звонок и мне скажут, что он мертв. – Ее речь прервал громкий вздох, и она согнулась, сжалась, словно в ожидании удара. – Я так боялась никогда больше не услышать его голос, никогда больше не взять его за руку, зная, что он живой… что он стиснет мою ладонь в ответ. – Йенни заправила за ухо локон, подняла на Луи глаза – припухшие, влажные. – Я знаю, что это совершенно неразумно и очень глупо, но я просто не могла соображать от паники. Знаешь… Я так устала бояться.

Луи взял ладонь Йенни, прижал ее тыльную сторону к своей щеке, слегка склонив голову набок. Лицо его было тревожным и хмурым.

– Мне жаль, что тебе приходится проходить через это, Лилу.

Луи подался немного вперед, так что теперь их с Йенни лбы почти соприкасались. Он опустил взгляд на ее искусанные губы, зажмурился. Его большой палец ласково поглаживал запястье Йенни.

Когда Исабель вернулась с работы, Йенни сидела в гостиной, бесцельно щелкая пультом. Каналы сменяли друг друга едва ли не каждую секунду, и комнату озаряли разноцветные блики. Пастельные стены были похожи на непрестанно вращающийся калейдоскоп.

Войдя в гостиную, Исабель включила свет, присела на диван рядом с дочерью. Она положила сумку на пол и, выпрямившись, стянула с шеи душистый бирюзовый шарф.

– Привет, солнышко. Как ты?

Йенни отложила пульт в сторону и взглянула на мать:

– Все нормально. Весь день сегодня провела с Луи. Он минут пятнадцать назад ушел.

Исабель улыбнулась.

– Милая, нам надо серьезно поговорить. Сейчас.

– О чем?

– Об Акселе. – Исабель сделала глубокий вздох перед тем, как продолжить: – Я понимаю, что у вас там любовь и все прочее. Я представляю, что ты чувствуешь сейчас, но как твоя мама я должна убедиться, что ты понимаешь… что, возможно, находишься в очень сложной и опасной для тебя ситуации.

Йенни сощурилась, отшатнулась от Исабель.

– Мам, ты ведь понимаешь… из-за того, что у него есть психическое расстройство, он не становится каким-то безумцем из голливудского триллера?

– Йенни, я прекрасно это понимаю. Но если он решился на самоубийство, то откуда ты знаешь, что он не решится на какую-нибудь другую глупость? Ты ведь не можешь ни в чем быть уверена? И ты это понимаешь, даже если не хочешь это признавать.

– И к чему ты клонишь? – то ли устало, то ли разочарованно спросила Йенни. – Хочешь, чтобы я рассталась с ним только потому, что он болен?

– Нет, я не прошу тебя с ним расставаться, хотя это бы меня очень успокоило, если честно.

– Мам, пожалуйста… – жалостливо протянула Йенни, и в глазах ее застыла, заискрилась мольба, не просьба.

В ту минуту Йенни выглядела такой уязвимой, такой призрачно-хрупкой, что, казалось, даже слишком яркий блик экрана телевизора мог бы ее убить, уничтожить.

Исабель покачала головой, протянула боязливо руки к сжатым в кулаки ладоням дочери:

– Милая, я прошу лишь о том, чтобы ты держала дистанцию и заботилась в первую очередь о себе. Ты для себя должна быть на первом месте. Потом уже все остальное. – Исабель остановилась, словно проверяя, слушает ли, слышит ли ее Йенни. – И еще ты должна понимать, что не несешь ответственности за его поступки. Самоубийство – это результат его слабости, его эгоизма. Твоей вины в этом не было.

– Слабости?! – вскинулась Йенни, стряхнув возмущенно мамины руки. – Ты даже не представляешь, что ему приходится переживать! Ты не представляешь, с чем он борется каждый чертов день! Эти… тупые таблетки, которые не подходят ему, от которых ему становится лишь хуже. Эти флешбэки… и тревожность. И его ужасные кошмары! Если бы что-то подобное выпало на мою долю, я бы давно уже с собой покончила. Слышишь? Я бы никогда не смогла терпеть столько! Я до сих пор не знаю… не понимаю, откуда в нем силы держаться. О какой… о какой слабости ты говоришь?!

Ее щеки залились краской, глаза блестели лихорадочно, ярко. Йенни сбивчиво дышала, и всю ее трясло нещадно от обиды, от яркости закравшихся под корсет ребер воспоминаний.

– Хорошо-хорошо, извини меня, милая. Я… не это имела в виду, – примирительно произнесла Исабель, вновь ласково коснувшись холодных ладоней Йенни своими. – Я просто не хочу, чтобы это все хоть как-то сказывалось на тебе, слышишь?

– Со мной все нормально, мам. Правда. – Йенни крепко вцепилась в мамины руки, отвела в сторону слезящиеся глаза.

– Ну а оценки ты свои видела? Раньше я не понимала, почему ты вдруг так скатилась по учебе. Когда мы говорили об этом, ты ведь не давала мне никаких вразумительных ответов. Но теперь… теперь я понимаю, кажется, в чем дело.

– Я же сказала, что постараюсь все исправить. Аксель здесь ни при чем, – упрямо возразила Йенни.

– Ты исправишь их только тогда, когда Акселя с его проблемами не будет в твоей жизни. Что бы ты ни говорила сейчас. Но это глупо и наивно, милая. Так глупо поступиться своим будущим ради парня! У тебя таких Акселей будет впереди еще вагон и маленькая тележка. А вот этот год – твой единственный шанс поступить в Калифорнийский университет. Я уже не говорю про обязательное получение гранта. Платить сорок тысяч долларов в год за твое образование мы не сможем. Ты это знаешь. – Она вздохнула, коснулась осторожно дрожащего плеча Йенни. – Считаешь, это разумно: похоронить все свои мечты о режиссуре из-за глупой школьной влюбленности?

– Это не глупая влюбленность! – воскликнула Йенни. – И никакие мечты я не хоронила. Я исправлю все свои оценки. Только не нужно приплетать сюда Акселя. Здесь его вины нет. А вообще, мне интересно, с каких пор тебя волнуют мои мечты о кино? Насколько я помню, ты последние два года только и делаешь, что убеждаешь меня заниматься твоим чертовым бизнесом! Я даже старшую школу из-за тебя вынуждена заканчивать по профилю, который мне не нравится!

– Я лишь прошу тебя, чтобы ты была осторожна и хоть немного думала о своем будущем. Я не хочу потерять тебя из-за какого-то там нездорового на голову мальчишки, не хочу, чтобы твоя карьера как-то из-за него пострадала. Ты – все, что у меня есть, Йенни. Становись кем хочешь, но не рушь свою жизнь из-за больного парня.

– Прекрати, пожалуйста! Прекрати говорить о нем как о каком-то умалишенном психе! – Йенни вскочила на ноги, вцепилась трясущимися пальцами в волосы. – Ты ведь знаешь Акселя! Ты же знаешь, что более светлого, доброго и заботливого человека, чем он, просто невозможно найти! Ты ведь знаешь, какой он… – Голос ее затих, истончился, и по щекам зазмеились слезы. – Почему этот чертов диагноз уничтожил в нем личность в твоих глазах? Он… Он не заслуживает, чтобы о нем говорили в таком тоне. Он не заслуживает…

Йенни бросила на Исабель презрительный взгляд и торопливо вышла из комнаты, шурша обнаженными стопами.

Следующая неделя выдалась для Йенни мучительно длинной. Несмотря на то, что из-за съемок короткометражного фильма у нее почти не было свободного времени, дни казались ей бесконечными, чудовищно пустыми.

Тех пяти часов, что Йенни проводила на площадке, не хватало, чтобы подарить ей чувство того, что она живет, а не существует. Попытки Луи поднять Йенни настроение во время съемок или после них всегда сводились к тому, что она давила из себя фальшивые улыбки, смеялась сквозь подступающие к глазам слезы. Она слишком боялась обидеть друга своим безразличием.

Также у Йенни совершенно пропало желание подниматься с постели по утрам и идти в школу. Теперь все глазели на нее в коридорах, шептались за спиной и отныне из «девушки-того-красавчика-третьекурсника» ее переименовали в «девушку-того-красавчика-который-попытался-суициднуться».

Аура с Оскаром ходили первые дни как в воду опущенные. Им не верилось, что Аксель, так влюбленный, как им казалось, в жизнь, мог решиться на самоубийство. Но каждый раз, когда Оскар глядел на проходящую мимо Йенни, он думал о том, что еще сложнее ему поверить в то, что Аксель, так влюбленный в Йенни, мог осознанно обречь ее на подобное страдание. Хотя о какой осознанности можно было говорить, когда речь шла о самоубийстве?

Спустя неделю со дня рождения Акселя Йенни позвонили с его номера. Она вскинула удивленно брови; медленно, словно боясь разбиться, опустилась на край постели. В ушах зашумела кровь, и глубоко в груди больно кольнуло. Нерешительно приняв звонок, Йенни произнесла робко, испуганно:

– Алло?

Ее голос завис в хрипловатом шуршании. На той стороне молчали, но Йенни слышала протяжные глубокие вздохи.

Вдруг на том конце провода прозвучало:

– Йенни, привет, это Кристин… Мне сегодня позвонили из больницы и сказали, что Акселя можно теперь навещать. Если ты не возражаешь, я могу заехать за тобой минут через пятнадцать. Мы могли бы поехать вместе.

Йенни громко выдохнула, уперлась затылком в стену. К горлу подступили слезы – то ли от счастья, то ли от облегчения. Шмыгнув носом, Йенни ответила:

– Да, конечно, я с удовольствием! Спасибо за то, что решила взять меня с собой.

– Отлично, – протянула Кристин. – Я заеду за тобой через пятнадцать минут тогда. Подойдет?

– Да, хорошо, – быстро проговорила Йенни. – Только я еще хотела попросить кое о чем.

– О чем?

Йенни закусила губу, встала с постели и принялась мерить шагами комнату.

– Тут такое дело… я общалась по интернету с ребятами из сообщества людей с биполярным расстройством, спрашивала у тех, кого госпитализировали, что они бы хотели, чтобы их близкие им принесли во время визита… и я хотела попросить тебя взять с собой несколько вещей. Могу прийти, и мы соберем их вместе.

– Не стоит, я все возьму. Что именно надо?

– У вас там недалеко от дома есть кондитерская… я думаю, он очень обрадуется, если мы привезем его любимое миндальное печенье.

– Без проблем. Я по дороге заеду. Еще что-то?

– Да, можешь взять его гель для душа и его шампунь? Там, конечно, все это есть… но намного приятнее, когда это что-то свое, из дома. А, и его скетчбук! Он лежит на столе. В такой… черной обложке с черепом. Я принесу ему книг каких-нибудь. И, наверное, это все…

– Печенье, гель для душа, шампунь и скетчбук, так?

– Ага. И еще наушники! С музыкой ему будет легче, наверное, все это переносить. Ты ведь вернешь ему телефон, да?

– Да, конечно. Я все привезу.

Йенни улыбнулась, прижала телефон ближе к уху.

– Спасибо.

– Тебе спасибо. Я бы… сама не додумалась до этого. Увидимся тогда. Я заеду где-то через полчаса.

– Хорошо, – прошептала Йенни и сбросила вызов.

Она в первую очередь кинулась к своей книжной полке. Цветные томики выплывали из ранних зимних сумерек покосившимся рядом, точно разбитая армия оловянных солдатиков. Йенни с минуту стояла в задумчивом молчании, разглядывая яркие корешки, потом достала три небольшие книги и закинула их в рюкзак, которой тут же забросила себе на спину. Следом она подошла к шкафу, распахнула настежь двери и вытащила оттуда черный кейс с гитарой. Следом Йенни достала миниатюрный усилитель – черный ящичек, похожий на паука-переростка, благодаря торчащим в разные стороны проводам. Быстро сменив домашние штаны на джинсы, Йенни взяла в обе руки «Гибсон» с усилителем, сбежала по ступеням в прихожую.

Когда в конце улицы, точно два змеиных глаза, зажглись фары, проткнув сумеречную тьму двумя желтыми столпами света, Йенни спустилась с крыльца. Напротив дома плавно остановился серебристый «Вольво». Йенни сначала уложила подарок в багажник, а затем уселась на переднее сиденье.

– Привет, – сказала она дружелюбно и пристегнула ремень безопасности.

– Привет, – ответила Кристин, трогаясь с места. Она смотрела прямо перед собой, ее выцветшие глаза источали неземную усталость.

Ехали в неловком молчании. Мокрый снег лип к окнам, украшенные к Рождеству улочки, сверкавшие и искрившиеся разноцветными огнями, были пустынны. Йенни временами поглядывала на Кристин, поджимая губы, и снова отворачивалась к окну. Мама Акселя думала о чем-то, отбивала ритм пальцами по рулю. От ее нескрываемого волнения казалось, что воздух сгустился, наэлектризовался.

Когда до больницы оставалось меньше пяти минут, Кристин внезапно остановила машину, прикрыла рот ладонью. На глазах ее – широко, как будто бы в ужасе распахнутых – показались слезы. Она смежила веки, и черная от туши полоска потянулась вдоль щеки. Йенни встревоженно посмотрела на Кристин, слегка подавшись вперед.

– Ты тоже считаешь, что это моя вина? – спросила наконец Кристин, размазывая слезы по сухой коже. Она повернула голову в сторону Йенни: – Ты тоже думаешь, что это все случилось из-за меня?

Йенни жалостливо свела брови и покачала головой:

– Нет, я не считаю так. – Она осторожно коснулась плеча Кристин, провела заботливо ладонью вниз, до самого локтя. – Это все… болезнь. Мы не можем никого винить в том, что случилось.

Кристин откинулась на спинку водительского кресла, закрыла глаза руками.

– Ты просто меня жалеешь. Не надо… этого. Ты ведь знаешь, что я за мать. Ты ведь знаешь… он, наверное, тебе все рассказывал.

Йенни кивнула кротко, беззлобно.

– Я не говорила, что он совсем не нуждался в тебе, – сказала она после долгой паузы. Кристин медленно развернула к ней лицо. Чувство вины – разъедающее и горькое – многотонной глыбой громоздилось на ее сердце. – Он нуждался. Может, его депрессия проходила бы чуть легче, если бы он знал, что нужен хоть кому-то кроме меня… что он нужен тебе. Но Аксель сильнее, чем тебе кажется. Он бы не попытался покончить с собой только потому, что… ты не могла быть рядом.

– Пока мне не позвонили из больницы, я не осознавала, что могу потерять еще и его. Мне почему-то казалось, после… Робби ничего ужаснее уже случиться не может. Я не понимала, насколько его болезнь серьезна. А он был таким стойким, таким сильным все это время… я знала, что его ранит все, что я делала, все, что говорила. Но я не могла контролировать это, понимаешь? Мой мальчик, мой бедный Аксель…

Грудь Кристин сотрясалась от надрывных рыданий, вдоль щек извивались угольно-черные линии.

– Я – чудовище, а не мать. И сердце у меня не материнское, а как будто бы… фарфоровое. Холодное и твердое. Не способное больше чувствовать. Оно может только разбиться.

Йенни часто заморгала от застилавших глаза слез, подалась вперед – крепко, нежно обняла Кристин, прижимаясь щекой к ее трясущемуся от рыданий плечу. Кристин интуитивно обняла Йенни в ответ, и все в ней трепетно сжалось от ощущения мягкого ласкового тепла, искреннего человеческого сочувствия.

– Ты ведь можешь теперь все исправить, – вымолвила Йенни. – Ты можешь снова быть ему мамой.

Кристин покачала головой:

– Он никогда меня не простит. Я бы никогда не простила свою мать за такое.

– Он не злится на тебя, поверь мне. – Йенни медленно вдохнула, отстраняясь от Кристин. – Он так тебя любит. Он всегда говорил о тебе с такой теплотой, даже… даже когда был уверен, будто ты жалеешь о том, что вообще родила его. Ты не представляешь, как он умеет любить. Даже не подозреваешь, как он любит именно тебя.

– Я чувствую себя такой виноватой перед ним. Я знаю, что я виновата. Но я не знаю, как я могу искупить эту вину… я не знаю, что мне делать! Как я стану смотреть ему в глаза? – в отчаянии воскликнула Кристин. – Мне стыдно смотреть даже в глаза тебе.

Как только машина остановилась у ворот больницы, Йенни открыла дверцу и выбралась наружу. Достав гитару с усилителем из багажника, она собиралась уже войти во внутренний дворик, но, сделав пару шагов в сторону машины, остановилась. Кристин сидела на месте, руки ее были сложены на руле.

Йенни отворила дверцу и слегка наклонилась:

– А… почему ты не выходишь?

– Я не могу. Я не пойду. Я подожду тебя здесь.

– Что? Нет, не говори глупостей! Идем, он будет счастлив тебя видеть!

– Йенни, я никуда не пойду. Я… я не готова. Я не знаю, как мне смотреть ему в глаза. Что мне ему говорить? – Она покачала головой. – Нет-нет, иди одна.

– Кристин, пожалуйста, подумай еще раз.

– Нет, я сказала, что не пойду! Оставь меня.

Йенни разочарованно покачала головой, крепко сжимая в руках кейс.

– Я все же надеюсь, что ты присоединишься ко мне… я не хочу, чтобы он решил, будто и впрямь не нужен тебе.

Йенни захлопнула дверцу и направилась ко входу в больницу, что представляла из себя трехэтажное здание, которое когда-то стояло здесь белоснежным айсбергом, но теперь то там, то здесь из-под стертой краски виднелся серый бетон. Окружали больницу старые раскидистые деревья, немного нагнувшиеся к земле, словно застывшие в вечном поклоне перед человеческой болью. Быстро перебирая ногами, Йенни вглядывалась в окна больницы – на затемненные стекла то там, то здесь клеили молочные пятиугольные звезды. Она слушала, как скрипит под ногами снег.

После тщательного досмотра один из санитаров провел Йенни в пустую общую комнату, а также предупредил, что из-за рисков, связанных с гитарой, останется у двери наблюдать. Аксель должен был прийти с минуты на минуту. Йенни села на дешевый ярко-красный диван, сняла с плеч рюкзак и пристроила рядом подарок. Затем, опустив руки на колени, стала оглядываться по сторонам. На кофейном столике лежали пазлы – почти что собранная картина Колизея, а рядом были разбросаны мелки, фломастеры и куча измаранных листов бумаги. В нескольких рисунках Йенни узнала руку Акселя. Уголки ее губ невольно приподнялись в улыбке. На тумбе стоял небольшой телевизор, покрытый тонким слоем пыли, на противоположном диване покоилась старая игрушечная гитара с порванной струной.

Вдруг Йенни услышала приближающиеся шаги. Она вскочила на ноги и глубоко вздохнула, отряхивая джинсы. В дверном проеме показался Аксель.

На нем свободно болталась оранжевая толстовка, волосы были собраны в хвостик на затылке, из которого местами выбивались золотые пряди. Глаза его впились в шахматный пол, плечи были устало и грустно опущены.

Остановившись, Аксель нерешительно поднял взор на Йенни. Какая-то нечитаемая, но пугающе искренняя, мрачная эмоция скользнула в его взгляде.

Йенни бросилась к Акселю, с разбегу уткнувшись лицом ему в грудь, отчего он чуть не потерял равновесие. Ее руки обвивали его шею, пальцы с невыразимым трепетом касались его теплой кожи, путались в мягких волосах. Йенни зажмурилась, прильнув к Акселю настолько тесно, насколько может один человек прижаться к другому, словно бы убеждая саму себя, что все это ей не снится. Ее колотила крупная дрожь.

Аксель обнял Йенни в ответ, уткнулся, прикрыв глаза, носом в яблочную нежность ее волос. Он сдавил Йенни в объятиях отчаянных, исступленных, болезненных. Грудь его тяжело вздымалась, и горло сжималось предательски. Аксель с трудом мог высвободить хоть звук из своей гортани.

– Йенни, – выдохнул он едва слышно. Родной до дрожи аромат карамельно-цветочных духов кружил ему голову.

Аксель слегка отстранил Йенни от себя и, взяв лицо ее в свои ладони, прижался своим лбом к ее. Кончики их носов соприкоснулись.

– Ну здравствуй, – прошептал он, опаляя своим дыханием губы Йенни.

Она обвила пальцами его запястья, улыбнулась слабо, но искренне, смаргивая слезы:

– Здравствуй.

На мгновение тишина расстелилась по комнате, точно полупрозрачный туман. Ребята смотрели друг другу в глаза, замерев в неверии. Они касались друг друга невесомо и робко, словно боялись, что эти заботливые искренние прикосновения – не больше, чем жестокая шутка воображения.

– Прости меня. Прости за все, что тебе пришлось увидеть в тот день. О чем я только думал… Прости.

– Неужели ты помнишь, что происходило после того, как ты?.. Ну сам понимаешь, – удивленно спросила Йенни.

Аксель улыбнулся, качая головой.

– Нет. Просто после того, как я пришел в себя, Филипп зашел в палату проверить, как я, и первое, что он сказал было: «С такой девушкой тебе не светит умереть раньше времени. Если опустишь руки ты, за твою жизнь придется сражаться ей. И поверь мне, уж она точно справится лучше тебя». В общем, настоятельно посоветовал мне больше так не тупить.

Йенни грустно усмехнулась и подалась вперед, чтобы запечатлеть короткий поцелуй на губах Акселя. Он провел большим пальцем по ее щеке, а затем выпустил Йенни из объятий.

– Пожалуйста, прости меня. Мне так жаль…

– Перестань, все в порядке… теперь. Ты не хочешь взглянуть на свой подарок? – уже более оживленно спросила Йенни, кивнув в сторону гитары. – Я не успела подарить тебе в тот день, поэтому принесла его сюда.

Аксель наконец отвел взгляд от ее лица и, повернув голову вправо, обнаружил черный кейс с логотипом «Гибсон», горизонтально уложенный на полу у дивана.

– Не может быть, – прошептал он, приближаясь к подарку.

Аксель опустился на колени, щелкнул медленно три металлических замка, откинул назад широкую крышку. Йенни подошла к Акселю сзади. Не стараясь даже сдержать улыбку, она положила ладони ему на плечи.

Аксель провел рукой по деке гитары, наслаждаясь прикосновением к гладкой отполированной поверхности. Затем его пальцы заскользили по золотой гравировке.

– Йенни, спасибо огромное, конечно, но я не могу принять такой подарок, – сказал Аксель наконец. – Эта гитара стоит тысяч пятнадцать крон. Это слишком дорого. Я правда… правда не могу.

Йенни улыбнулась еще шире и тоже встала на колени. Она тесно прижалась к Акселю со спины. Ее руки покоились теперь у него под грудью. Йенни поцеловала Акселя в шею, с умилительным задором щекоча носом его кожу. По его спине пробежали мурашки, и он вздрогнул.

– Йенни, я серьезно. Я настаиваю на том, чтобы ты вернула гитару в магазин.

– Ее никто уже не примет. И вообще, я бы все равно не стала возвращать твой подарок. Когда еще дарить такие вещи, если не на восемнадцатилетие?

– Это те деньги, что ты копила на новую камеру, да? – спросил он, развернув лицо к Йенни.

– Тебя это волновать не должно, – ответила она уклончиво, придвинувшись ближе.

– Значит, это они, – заключил Аксель. Спустя несколько секунд он поднес ладонь Йенни к губам и проговорил: – Спасибо тебе. Я об этой гитаре мечтал с тринадцати лет… Спасибо.

– Пожалуйста. С прошедшим днем рождения!

Йенни чуть приподнялась и прижалась щекой к щеке Акселя.

– Ну так ты сыграешь что-нибудь? Мне не терпится послушать!

– О, поверь, тебе не придется просить дважды.

Аксель высвободил ладонь Йенни, а затем достал гитару из кейса. Поднявшись с пола, ребята прошли к красному диванчику и плюхнулись синхронно на продавленное сиденье.

– Ну… А как проходят твои дни? Чем вы занимаетесь обычно? – поинтересовалась Йенни, пока Аксель подключал гитару к усилителю, что-то внимательно рассматривая в инструкции.

– Ходим на психотерапию, гуляем во дворе. – Он стал поочередно защипывать струны, поворачивать хромированные колки, настраивая гитару. – Очень часто просто сидим здесь, в этой комнате, и разговариваем. Заняться особо нечем, и ничего лучше мы пока не придумали. И, на самом деле, это здорово. Здорово слушать других людей и понимать, что ты не один с этими проблемами столкнулся. Нас много.

– Это и впрямь здорово, – согласилась Йенни. – Я очень рада это слышать.

– Здесь есть еще два человека с биполяркой, помимо меня. Анне всего пятнадцать, Исак моего возраста. Обоих госпитализировали из-за того, что они были в зоне высокого суицидального риска. Все тут рассказывают, что им помогает хоть как-то контролировать их болезнь, рассказывают про то, как это все протекает у них. Мы делимся хитростями, опытом, иногда так по-чернушному шутим, как можно шутить только с кем-то, кто с таким же дерьмом живет. Да и вообще, это не такое ужасное место, как его показывают по телику. Ты многому учишься здесь. – Призадумавшись, он добавил: – Точнее, конкретно эта больница не так уж и плоха. Исак до этого был госпитализирован четырежды, и все четыре был раза в разных больницах. В некоторых местах реально невыносимо, судя по его рассказам.

Йенни слушала его, но взор ее был прикован к тонкой полосе, что розовела на его шее. Йенни совсем притихла, ожидая, когда Аксель начнет играть. Краем глаза он уловил на ее лице печаль, какой ему не доводилось видеть прежде.

Спустя несколько мгновений раздался сочный, низкий звук гитары. Аксель молча перебирал пальцами по грифу, закусив губу и ритмично постукивая ногой. Йенни узнала это соло мгновенно, растроганно свела вместе брови. Гитара плакала, и боль ее изливалась в череде прекрасных меланхоличных звуков, в едва уловимой дрожи струн.

– Потому что ничто не длится вечно. Даже холодный ноябрьский дождь[71], – прошептала Йенни, и губы ее искривила печальная улыбка.

– Даже холодный ноябрьский дождь, – повторил Аксель. Гитара замолкла. Аксель взглянул на Йенни. – Ты ведь говорила, что любишь это соло.

– В твоем исполнении я люблю его еще больше.

Аксель открыл рот, словно хотел что-то сказать, но сразу же передумал. Вновь послышалась музыка – она скользила по коже, точно шелковая простынь, застывала на губах прохладой осенней ночи. Йенни замерла на месте, осознав, что Аксель играл вступление к «Fix you».

Он внимательно смотрел в ее глаза, видел, как, подобно елочным игрушкам, в них звенели, переливались утомление и тоска. Сердце, которое, казалось, онемело за последние недели, забилось чаще, и каждый удар приносил с собой боль, от которой спирало дыхание. Аксель не мог без ужаса смотреть на то, во что он превратил девочку, которая когда-то носила в себе ослепительный свет ясного звездного неба.

– Ты же ненавидишь эту песню, – заметила Йенни неуверенно.

– Я ее не ненавижу. С чего ты взяла? Просто… недавно я посмотрел на нее совсем по-новому. Наконец она обрела смысл и для меня. – Аксель взял до мажор, провел по струнам медиатором. – Да и как я могу ее ненавидеть, если с нее все началось?

Рассеянно улыбнувшись, он тихо запел, вдумчиво и осторожно произнося каждое слово.

Губы Йенни задрожали, слезы засеребрились в уголках ее глаз. Она обняла себя за плечи, глядя на Акселя заботливо и печально. Весь этот необъятный мир как будто остался в расфокусе, и все исчезло, испарилось. Все, кроме Акселя, его голоса и гипнотически-прекрасных звуков гитары.

Воспоминания обрушивались на Йенни, как колючие хлопья снега в суровую февральскую стужу. Все эмоции, пережитые за последние восемь месяцев – от безудержной эйфории влюбленности до непереносимой боли и парализующего ужаса – сплелись, соединились воедино.

Йенни принялась тихо подпевать:

Голос Акселя надломился, задрожал, и он опустил взгляд на свои руки. Пропустив второй куплет, он перешел к быстрому, ритмичному проигрышу. Когда-то они оба слышали в этом гитарном соло светлую лучезарную радость. Однажды Йенни сказала, что если бы надежду можно было услышать, то она звучала бы именно так. Аксель же теперь слышал в нем только свою обреченность, различал отзвуки своей немощности.

Он знал, что никогда не сможет никого «излечить» или спасти, потому что сам был сломлен и жалок, точно вышедшая из строя марионетка, забытая кукловодом на пыльном чердаке.

Аксель знал, что не в его силах склеивать чьи-то сердца. Ему казалось, он не умеет любить так, чтобы его любовь не отравляла близких едкой дегтярно-черной болью.

Аксель знал, что единственный способ излечить самого дорогого для него человека – это излечить его от себя.

Доиграв проигрыш, он снова взял тихие и завораживающие, точно дрожащее пламя свечей, аккорды, и проговорил, с раскаянием глядя Йенни в глаза:

Музыка затихла, отголоски последних нот выбежали из комнаты на носочках, оставив ее в безмолвии.

– Прости меня, – сказал Аксель, отложив гитару в сторону. – Прости за каждый раз, когда ты нуждалась во мне, но меня не было рядом, за каждый раз, когда ты плакала из-за меня или не могла уснуть от волнения. Прости за то, что я сомневался в твоих чувствах. Прости… прости за то, что я запятнал тебя своей болезнью.

Йенни зажала рот ладонью, качая головой.

На полу задвигалась бледно-синяя тень дерева, чьи ветки колыхались из стороны в сторону, точно живые. Спрятавшееся за горизонт солнце золотой лужей растеклось по всей его длине.

– Ты не должен ни за что извиняться…

– Посмотри на себя, – умоляющим тоном протянул Аксель, коснулся ладонями плеч Йенни. – Тебе вечно грустно, тебе постоянно больно, тебе страшно каждую минуту. Ты совершенно сломлена. Изранена везде, докуда я смог добраться… Я тебя не узнаю. И мне… мне правда жаль, что тебе пришлось пережить столько всего ужасного из-за меня.

– Что ты такое говоришь?! Это не так!

Аксель наклонился вперед:

– Послушай, ты ведь чувствуешь меня? Я имею в виду, мне не нужно говорить тебе, что я чувствую, когда мне плохо. Ты все и так знаешь. Ты все всегда чувствуешь. Даже когда я притворяюсь, что все нормально. Так ведь?

Йенни коротко, растерянно кивнула.

– Так вот, я тоже чувствую. Я знаю, что если бы слова могли убить, то можно было бы считать, что я сотни раз покушался на твою жизнь.

– Аксель… Не надо. Перестань.

– Я знаю, как тебе было больно из-за наших ссор, и ты никогда не сможешь спрятать это от меня. Ты пыталась, я знаю. Но я не такой болван, я вижу, что с тобой происходит. И мне очень стыдно. Я не хочу, чтобы ты постоянно боялась очередного эпизода, я не хочу быть твоей огромной уродливой, незаживающей раной… Я не хочу, чтобы все твои силы уходили на меня, а не на что-то по-настоящему важное и стоящее… Но по-другому не выходит, как бы я этого ни хотел. – Он понурил голову и потерянно пожал плечами, опустив руки на диван. – Все, что я делаю, это затягиваю тебя в свои проблемы… и все. Ничего хорошего я еще для тебя не сделал.

– Прекрати! Пожалуйста, замолчи! – Йенни взяла его лицо в свои ладони. Меж бровей ее залегла тонкая складка. – Почему ты во всем видишь только что-то плохое? Почему ты не замечаешь, как я счастлива, что наконец могу видеться с тобой, могу обнять тебя? Почему ты не видишь, как безумно я рада тому, что ты вообще жив?

Аксель уже собирался возразить, что в нормальных отношениях живой партнер – это не повод для радости, а нечто само собой разумеющееся, но сумел сдержаться. Он не хотел начинать ссору. Не хотел, чтобы его слова в очередной раз проходили сквозь нее, точно пули, оставляли после себя сотни кровоточащих незаживающий отверстий.

«Опять все испортил… Да сколько уже можно?» – подумал Аксель, когда Йенни притянула его к себе, уткнувшись носом ему в шею. Ее губы касались шершавой поверхности пореза.

– Я так люблю тебя, – дрожащим голосом выдавила она, зажмурившись. – Господи, как же сильно я тебя люблю.

Аксель обвил руками ее плечи и несколько раз поцеловал Йенни в висок. От нежности, что разливалась внутри, подобно реке в половодье, он не знал, что делать. До сих пор Аксель не умел обуздать этого чувства.

– Это несправедливо. Так быть не должно, но я…

Акселя прервал тихий голос Кристин. Она стояла в дверях, робко поглядывая на сына. В руках Кристин держала небольшой черный пакет с вещами.

– Привет. Я не помешала?

Ребята развернули головы в ее сторону. Йенни закусила губу, расплылась в растроганной улыбке.

– Мама? – удивленно спросил Аксель, поднимаясь на ноги. Он часто заморгал и тоже улыбнулся: – Мам, ты никогда не мешаешь.

Акселя отпустили домой спустя два дня. Теперь он четыре раза в неделю ходил на восьмичасовую терапию, так как отныне числился в больнице пациентом частичной госпитализации. Лечение помогало ему оставаться в стабильном состоянии, новые лекарства не вызывали столько побочных эффектов, как предыдущие. Аксель был все еще в депрессивном эпизоде, но теперь депрессия протекала в более легкой форме. Теперь с ней можно было мириться. Аксель мог жить, как любой другой человек, с той лишь разницей, что в его теле поселилась вселенская усталость и все чувства притупились, потускнели, словно занесенные пылью фонари.

Аксель снова ходил в школу, общался с друзьями. Жизнь потихоньку возвращалась в привычное русло. Даже любопытно-сожалеющие взгляды, жадно разглядывавшие Акселя в коридорах, спустя неделю заметно поредели. Йенни всегда была рядом, поддерживала его, помогала соблюдать новый режим. Хоть они и проводили вместе бо́льшую часть дня, по-настоящему почти не общались. Аксель обычно сидел безмолвно в своей комнате или делал вид, что занимается.

За день до празднования Святой Люсии[72], Йенни сразу после уроков поехала к Акселю домой – в четыре часа он уже должен был вернуться с психотерапии. Небо внезапно потемнело к обеду, а вечером, когда весь город содрогался от ворчания грома, оно разошлось, растрескалось, израненное этим громким, потусторонним звуком и лиловыми ударами молний. Дождь крупными каплями ударялся о землю, а порою казалось, что это и вовсе был град.

Йенни, промокшая до нитки, продрогшая до стука в зубах, ударила несколько раз по двери, переминаясь с ноги на ногу от холода. Аксель отворил сразу же, отойдя в сторону, чтобы Йенни смогла войти внутрь.

– Привет, – поздоровался он. Лицо его не выражало никаких эмоций. Челюсти были крепко сжаты.

– Привет! Ты видел, какой дождь там начался?! – воскликнула Йенни, разматывая шарф. – Ты успел домой до начала ливня? Не промок?

Аксель покачал головой, отходя от двери.

– Что-то случилось? – Йенни обеспокоенно взглянула ему в глаза. – На тебе лица нет.

Сделав глубокий вздох, Аксель произнес холодным, твердым, словно мрамор, голосом:

– Йенни, я долго думал об этом и решил… В общем, я считаю, нам нужно расстаться.

Йенни оцепенела, широко распахнув глаза. Темно-синий шарф сполз с плеч, упал беззвучно на пол.

– Ты ведь это несерьезно? – беспомощно спросила Йенни, бегая глазами по равнодушно-белым стенам. – Давай… давай завтра сядем, все обсудим… Давай не будем торопиться?

– Прости, но с этим правда пора завязывать, – негромко, но твердо заявил Аксель. – Так больше не может продолжаться. Я так больше не могу.

Йенни покачала головой, словно поверить в сказанное было для нее невыполнимой задачей. Поджав губы, она часто заморгала.

Аксель закрыл глаза, выдохнул шумно. Ему было невыносимо смотреть на нее, ощущать во рту отвратительный привкус лживых слов, держаться холодно и уверенно. Сейчас она казалась даже более бледной, чем обычно. В блестящих глазах теплилось столько надежды и преданности, что он просто не смог более задерживать взгляд на ее лице.

– Но… Мы же…

– Нет никаких «нас», – перебил Аксель. Ему отчего-то казалось, что если она не будет ничего говорить, то мерзкое ощущение, будто бы он поступает неправильно, исчезнет, испарится само по себе. – И никогда не было. Была только… моя мания. Я любил… То есть думал, что любил тебя, в маниакальном эпизоде. Ты сама знаешь, что такая «любовь» проходит вместе с манией. В депрессии я пытался изолироваться от тебя, потому что мне не хотелось быть с тобой. Я боялся того, что ничего к тебе не испытываю. Я думал, это пройдет. Но сейчас я стабилен, и я по-прежнему ничего к тебе не чувствую… Прости. Мне правда очень жаль.

Каждое слово требовало недюжинных усилий и мастерского умения врать. Правда, чем дольше Йенни стояла перед ним, кусая свои растрескавшиеся губы, тем стремительнее маска показного безразличия сползала с лица. У него сложилось впечатление, что еще несколько минут – и он сломается, поддастся эгоистичному желанию проявить слабость. Лишь бы не видеть ее горячих слез. Лишь бы не смотреть на то, что его любовь с ней делает.

Тем временем одинокая слеза скатилась по щеке Йенни.

– То есть это конец? – прошептала она тихо, надломленно. Ее слова, точно камень, привязанный к шее, с глухим стуком ударились о деревянный пол. Из-за безостановочной дроби капель о крышу, заглушавших трепещущий голос, фраза прозвучала особенно жалко и тоскливо.

Печальная мелодия дождя, воссоединившая в себе каждую минорную симфонию Гайдна, стала панихидой по их любви.

– Да, конец, – ответил Аксель невозмутимо спустя некоторое время.

Предложение осталось громыхать в воздухе, пуская яд в сердца теперь уже бывших возлюбленных.

Йенни закивала и, опустив взгляд в пол, направилась к выходу. Отчего-то коридор казался бесконечно длинным, хотя она прекрасно знала, что пройти нужно было всего пять шагов. И даже собственное тело казалось ей теперь чужим, невыносимо слабым.

– Тебе не обязательно уходить сейчас, – спохватился Аксель. Он глядел на крохотные ладошки, сжатые в кулаки, и единственное, чего хотел, – так это взять ее холодные руки в свои, чтобы хоть немного облегчить ее боль, но не мог. Он ничего больше не мог. – Ты можешь согреться и высохнуть, а потом уйти, когда посчитаешь нужным.

Она мотнула головой и вышла из дома, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Аксель еще с минуту стоял в коридоре, глядя перед собой. Осознание того, что случилось, приходило к нему постепенно – так же медленно, должно быть, приходит к узникам осознание, что их приговорили к казни. И чем яснее Аксель понимал, что произошло, тем сильнее становилась душившая его тревога.

Он сел на пол и, подняв забытый Йенни шарф, прижал его к лицу. Аксель дышал тяжело и громко, с ужасом вслушиваясь в мертвую тишину. Неукротимая паническая дрожь обратила его тело в руины. Холодные пальцы неистово сжимали ткань, что хранила в себе тепло и аромат своей хозяйки. Лицо Йенни, искаженное неверием и болью, стояло перед глазами. Секундой позже на смену ему пришла сраженная горем фигура Аполлона, склонившегося над телом мертвого, истекшего кровью Гиацинта. Аксель встряхнул головой и зажмурился, тщетно пытаясь прогнать назойливые яркие образы.

Это был первый раз, когда Аксель ощущал пустоту столь явственную, что от нее хотелось кричать.

– Зато теперь я не смогу и не буду ее мучить, – одними губами произнес Аксель. Ему казалось, что, если он повысит голос хоть на сотую долю децибела, его сердце разорвется, подобно проколотому иглой шарику. – Ей не будет больше больно, я точно не сломаю ей жизнь… Ей больше не придется страдать в чаду моего безумия. – Он мрачно усмехнулся.

«Это единственный правильный поступок, который я совершил за долгое время. Отчего же на душе так гадко?»

12 декабря

«Велбутрин», «Празозин», «Ламиктал», «Клонопин» и терапия в комбинации творят почти чудеса. Я перечитал записи за последнюю неделю и осознал, что я и впрямь чувствовал себя… хорошо. Настроение было стабильно нормальным. Мне не снились кошмары. С новыми побочными эффектами можно сладить.

(Кажется, я начинаю соглашаться с доком. От ведения журнала есть какая-то польза.)

Только вся эта «стабильность» испарилась раньше, чем я успел свыкнуться с мыслью о том, что она вообще была. Вчера я ничего не записывал, потому что у меня не осталось сил ни на что – я просидел на полу прихожей часа два и не мог даже ясно соображать. А еще… мне было страшно. Страшно сесть перед белым листом бумаги и начать копаться в своих мыслях и чувствах после того, как я сказал Йенни, что мне, по большому счету, всегда было на нее плевать и что я влюбился в нее лишь потому, что мне крышу сносило от мании.

Это какой-то унизительный вид трусости – бояться быть честным хотя бы с самим собой. Если у Сартра «ад – это другие», тот мой ад – я сам. «Другие» дают мне возможность притворяться нормальным. Fake it till you make it[74], как говорится.

Этой ночью я не мог заснуть. Бесцельно пялился в потолок до девяти утра. Я ощущал такую пустоту, как будто я не человек, а пылящееся на свалке ржавое ведро. От этой пустоты чувствуешь себя так, будто перед тобой поставили огромное зеркало и вынудили смотреть, как в нем отражается твое собственное уродство. И плевать, что от отвращения у тебя сводит живот. Ты вынужден созерцать весь тот ужас, что носишь в себе; ужас, на который обычно боишься даже мельком взглянуть.

Не знаю, что хуже – боль, из-за которой лежишь, свернувшись калачиком и пытаешься не плакать, или вот такая пустота.

У меня до сих пор перед глазами стоят ее сжатые в крохотные кулачки ладони и этот невыносимый взгляд… Я никогда не забуду, как Йенни смотрела на меня, пока я изливал на нее поток всей этой лжи. Ее почти что беззвучный голос, вторящий «это конец?», не выходит из моей головы. Интересно, это галлюцинации или просто слишком громкие мысли?

Сегодня в школе Йенни подошла ко мне и спросила, не возражаю ли я, если она сядет рядом.

Она улыбалась, но от этой наигранной, вымученной улыбки у меня все внутренности сжались в тугой узел. Мне хотелось умереть на месте, только бы не видеть, как она разбита. И все из-за меня. Что бы я ни делал, исход всегда один и тот же.

Прежде чем я успел хоть что-то ответить, Йенни принялась оправдываться. На щеках, как всегда, проступила розовая краска, взгляд, блестящий от слез, то бродил по моему лицу, то застывал на ее руках.

Йенни сказала, что, пусть мы и расстались, она хочет остаться друзьями. Ей кажется, мне нужен человек, который будет рядом и поддержит, если вдруг меня накроет очередной эпизод. «Тебе нужен кто-то, кто знает тебя и знает, как помочь… Кто-то, кому ты по-настоящему дорог» – вот что она сказала.

Я не представляю даже, с каким выражением лица я слушал ее. Мне казалось, после всего, что я вчера ей наговорил, она возненавидет меня или хотя бы начнет презирать. А она… она переживает, что я остался один! Она хочет дружить! Я чувствую себя еще бо’льшим подонком, чем прежде.

Я не заслуживаю, чтобы меня так любили.

С ответом я едва нашелся. И мне так совестно за то, что я ей сказал. Уверен, я до самой смерти буду проигрывать этот разговор в голове по ночам, думая, что я мог сказать, вместо того дерьма, что я обрушил на нее сегодня. Но у меня не было выбора. Если бы мы остались друзьями, то все это было бессмысленно. Она бы по-прежнему страдала от моих выходок, она бы по-прежнему тратила на меня свое время, я бы по-прежнему тянул ее назад.

Как же она не понимает, что я этого не стою?

18 декабря

Я с трудом сплю 4 часа в день, моя сводящая с ума тревожность немного уменьшилась, но панические атаки все еще случаются. Они стали интенсивнее и продолжительнее. Я увеличил дозировку «Клонопина», не посоветовавшись с доком. Понимаю, что бензодиазепины вызывают привыкание, и мне меньше всего на свете хочется быть зависимым от чего-либо. Но это единственное, что хоть как-то помогает.

В последнюю неделю опять появилась деперсонализация. Я снова не узнавал себя в зеркале, не понимал, кто управляет моим телом. Вообще не понимал, что это мое тело. Я снова как будто наблюдал за собой же со стороны. От этого, думаю, и возникла ужасная тревожность.

Когда существовать в отрыве от себя самого стало совсем невыносимо, я изрезал себе руки и ноги. Думал, что такая острая боль поможет почувствовать тело. Не помогло. Я вообще очень плохо помню тот день.

Помню только кровь. Ее было много, и я не понимал, что она моя.

Помню глубокие порезы. Их тоже было много. И я не понимал, что эти рваные розово-бежевые расходящихся в стороны лоскуты – моя кожа.

Вчера ко мне почти вернулось ощущение того, что я – это я, что я себе наконец принадлежу.

Вчера я принял самый болезненный душ в своей жизни. Казалось, что я сгораю заживо. Порезы жутко саднят до сих пор, но боль напоминает мне о том, что я живу в этом теле. Я наконец чувствую его. Я существую.

Как же я завидую всем, кто никогда не задумывался о том, что ощущение своей реальности – это вполне себе роскошь.

А еще… мне панически страшно думать о том, что деперсонализация вернется. Я не вынесу этого снова. Я готов сделать все что угодно, лишь бы это больше не повторялось. Но док лишь пожимает плечами. С этой дрянью сложно бороться с помощью лекарств.

20 декабря

Мне снова снятся кошмары. Вчера я принял восемь миллиграммов «Празозина» вместо положенных четырех. Утром проснулся в холодном поту, сердце билось с бешеной скоростью. От слабости, которая расползлась по всему телу, мне казалось, что я потеряю сознание, если встану с кровати. Почему бы не начать день с того, чтобы во всей красе прочувствовать, какой ты жалкий?

В школе я старался избегать общения с людьми. У меня голова разрывалась, да и до сих пор разрывается от сильной, накатывающей волнами боли. Свет кажется слишком ярким, он как будто выжигает мне глаза, любые звуки – слишком громкими. Я не могу ни на чем нормально сосредоточиться. Весь мир похож на вырвиглазные картонные декорации.

Плюс ко всему этому я напоролся сегодня в туалете на Луи. Он уже собрался выходить, но, заметив, что я стою у раковины, остановился.

Луи пристально смотрел на меня в зеркало, пока я мылил руки, а потом спросил:

– Почему? За что ты так с ней поступаешь? Почему ты даже не хочешь просто общаться? Неужели не понимаешь, как она переживает за тебя? Не видишь, как жестоко и по-свински ты себя ведешь?

Я сморщился. Мне казалось, что его голос, точно гвоздь, выцарапывает каждое слово на моей черепной коробке.

Я сказал ему все почти то же самое, что говорил Йенни: «Любовь дружбой не пятнают», находиться рядом со мной в роли подруги ей будет больно, это чистой воды мазохизм; сказал, что ей пора научиться уважать себя хотя бы капельку, и лучше пусть найдет кого-то, кто оценит ее заботу и любовь. Йенни должна встречаться с кем-то, кто ее, черт возьми, достоин.

Луи прищурился. Он смотрел на меня каким-то мрачным недобрым взглядом, но потом что-то резко изменилось. Луи выпрямился и нахмурился, озадаченно уставившись в пол. Его гнев потух так же быстро, как и вспыхнул. Он ничего не сказал в ответ на мои слова.

Когда Луи уже собрался уходить, я спросил, как у Йенни дела. Он – моя единственная надежда узнать, что скрывается за маской ее невозмутимости. Мы ведь теперь совсем не общаемся, только молча глядим друг на друга из разных концов класса. Если быть до конца откровенным, я ожидал, что Луи меня пошлет. К моему удивлению, он не сделал этого, но, как оказалось, он и сам не знал ничего точно.

– Она не говорит о тебе больше, – ответил он с плохо скрываемым сожалением. – Как будто ничего не произошло. Как будто это не твои фотографии до сих пор развешаны по всей ее комнате.

Потом Луи прикрыл дверь и сказал, что пытался поговорить с Йенни о нашем расставании, о ее чувствах. Он думал, ей станет легче, если она выговорится. Но Йенни ответила, что все рано или поздно расстаются и она не хочет делать из этого слезливую подростковую драму.

Еще Йенни сказала, что по сравнению с тем, что три недели назад я чуть не умер у нее на руках, то, что я никогда ее не любил – не такая уж и проблема.

Уж лучше бы я умер.

22 декабря

Я не выходил из комнаты с тех пор, как вернулся со школы. Я обещал себе, что пойду сегодня искать работу. Хотя бы зайду в кафе к Эрикссону, постараюсь объяснить, куда я пропал. Может, он все же примет меня обратно…

Но в итоге я вернулся домой, свалился на кровать и часов пять пролежал в одном положении. Я понял, что голову надо занимать чем-то, если не хочешь, чтобы незваные назойливые мысли свели тебя с ума.

В шесть пришла мама. Я слышал, как она повернула ключ в замочной скважине, потом вошла на кухню, шурша пакетами с продуктами.

Она старается снова быть примерной матерью. Не пьет, исправно принимает свои лекарства, встает рано по утрам, чтобы готовить здоровые завтраки, каждый день придумывает что-то полезное на ужин, потому что где-то прочитала, что сбалансированное питание как-то помогает при биполярном расстройстве.

Только я не могу есть. В лучшем случае стараюсь что-то запихнуть в себя раз в день, чтобы не обижать маму. Не знаю, что творится с моим желудком, но говорят, у многих проблемы с аппетитом от «Велбутрина». Вроде бы через месяц-другой это должно пройти.

Думаю, чудовищная усталость и сонливость у меня не только от таблеток, но и оттого, что энергии банально неоткуда браться, раз я не ем.

Часов в восемь мама тихо вошла в мою комнату. Я лежал к ней спиной, но даже так я чувствовал, как она смотрит на меня.

Ненавижу это.

Она всегда смотрит на меня затравленным виноватым взглядом, словно думает, что мое чертово биполярное расстройство – ее вина. Она чувствует себя ужасно, наверное, видя своего сына… таким.

Не человек, а двуногое разочарование. Ей даже смотреть на меня больно.

Мама села на край постели. Она улыбалась и гладила меня по волосам. Совсем как в детстве перед сном. Точно так же, как это делала Йенни…

Не успел я подумать об этом, как мама спросила, почему Йенни больше не приходит к нам.

Я сказал, что мы расстались.

Мама удивленно покачала головой, сказав, что она не поверит, что после всего, что мы пережили, Йенни решила меня бросить. Беспокойство загорелось в ее глазах, точно пожарная сирена.

Я сказал, что это была моя инициатива.

Мама забралась в постель и села по-турецки, а затем попросила все ей объяснить. В итоге мы долго обсуждали мой поступок, потому что я сам уже не знал, что мне думать. Несмотря на благие намерения, совесть моя до сих пор беснуется.

Имел ли я вообще право решать все за нас двоих? Я ведь отнял у Йенни право выбора. Разве это справедливо? Нет, не думаю. Но другого выхода я не видел.

Мама крепко обнимала меня, раз сто повторив, что моя болезнь не означает, будто бы я обязан обрекать себя на одиночество. Также мама сказала, что у меня не было никакого права решать за Йенни. Она сказала, раз уж Йенни сама все это время хотела быть со мной, хотела все это выдерживать из-за меня, то я со своим абстрактным «так будет лучше» не имел права отнимать у нее возможность решать самой.

И я это осознаю. Я знаю, что миллионы людей с биполярным расстройством состоят в длительных здоровых отношениях. У них есть семьи, и все у них хорошо.

И тем не менее я понимаю, что для нас с Йенни все по-другому. Я не знаю, как контролировать свою болезнь, я не умею пока справляться с многими вещами. На это требуются годы проб и ошибок. Годы страшных разочарований и маленьких побед. Но моя болезнь происходит здесь и сейчас. Йенни пыталась бы помочь мне здесь и сейчас, она бы собственными руками продолжала гробить себя и свое будущее ради меня. Здесь и сейчас.

Я не могу этого допустить. Помню, тогда, в Стокгольме, я обещал ей, что сделаю все, что в моих силах, пожертвую всем, чем угодно, лишь бы ее мечты сбылись.

Я помню наш разговор, как будто это произошло вчера.

Я сказал ей тогда: «Твои мечты – это мои мечты». Не знаю, насколько всерьез Йенни восприняла эти слова, но я был чертовски серьезен.

27 декабря

Вчера я отмечал Рождество во второй раз, с классом (ладно, отмечал – это слишком громко сказано). Рождество с семьей за день до этого я испоганил. Я был слишком маниакален, чтобы что-то записывать, поэтому пишу об этом сегодня.

Я прекрасно понимал, что я в мании и что я могу ранить своими словами и действиями бабушку с дедушкой, которые так ждали моего приезда. Не знаю, почему я был так зол, не знаю, почему меня все так раздражало, не знаю, зачем я грубил маме, пока мы были в дороге.

Как же я ненавижу свою манию.

Мне хотелось содрать с себя заживо кожу, хотелось кричать и плакать. Те деструктивные, неконтролируемые эмоции как будто заползли мне в рот, в нос, затопили легкие. Я как будто задыхался. Никогда не думал, что скажу такое, но я мечтал – нет, даже молил – о депрессии. По крайней мере, в депрессии я могу притворяться, что все со мной нормально. В депрессии я почти безобиден.

Я заперся в комнате на мансарде и не выходил оттуда, пока не приехали врачи, чтобы меня госпитализировать. Мне казалось, теперь никто не пострадает от моей мании. Поэтому я просто просидел там в одиночестве всю рождественскую ночь, расхаживая из одного угла комнаты в другой.

Тело болело от тревоги и беспокойства. Казалось, мне необходимо было двигаться, если я не хочу, чтобы меня разорвало на кусочки. В какой-то момент комната приняла странный неправдоподобный вид. Пропорции всех предметов чудовищно исказились. И я помню, что упал, когда мне показалось, что пол несется на меня. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль о том, что сейчас начнется психоз. Что я себя не контролирую.

Стало так страшно, и я в ужасе заблевал пол. Давно не чувствовал себя таким жалким.

Мыслей адекватных у меня не осталось. Только какие-то огрызки воспоминаний, тысячи абсурдных идей, набегающие из неоткуда – ни за одну из них я не мог зацепиться. Голова болела так сильно, что в глазах у меня потемнело и, кажется, даже выступили слезы. Я сидел, закрыв уши, и глубоко дышал. Возможно, кричал. Помню усилившееся чувство полного бессилия.

Я пытался успокоиться, хватаясь хотя бы за воспоминания. Хотел заговорить, но не смог.

Вот двенадцатилетний Робби, смеющийся и бегающий с Флер по этой комнате.

Еще молодая бабушка, читающая нам с Флер и Робби сказку про Блуммелину.

Наши ночные состязания в «камень-ножницы-бумага». Звонкий смех.

Волшебная Мидсоммарская ночь, которую мы с Йенни провели здесь. Ее по-детски наивная улыбка. Три созвездия на снежно-белой коже.

И всего этого больше нет. И никогда больше не будет.

Остался только я со своим дефектным мозгом. В луже собственной рвоты. Несравненный чемпион по разрушению чужих жизней.

Конечно же, я все, совершенно все испортил в тот день. Мне так стыдно перед мамой, дедушкой и бабушкой за отвратительное Рождество, которое они провели, не зная, звонить в больницу, чтобы госпитализировать меня, или просто переждать, надеясь, что я ничего с собой не сделаю. Я рад, что они решили меня госпитализировать… Но мне так хотелось, чтобы хотя бы в такой день все было хорошо. ОДИН ЧЕРТОВ ДЕНЬ.

Но моя биполярка, очевидно, не знает выходных.

На вчерашнюю рождественскую вечеринку я пошел только потому, что устал от своей мании, я устал чувствовать этот мир так остро, так ярко, что это начинает лишать меня рассудка. Я устал носить в себе эту злость. Я устал причинять дорогим мне людям боль.

В общем, я пришел просто напиться, чтобы ничего больше не испытывать – ни радости, ни грусти, ни раздражения, ни постоянной похоти из-за гиперсексуальности. Ни-че-го. В конце концов, я давно уже не на «Литии», и переживать об отравлении мне не надо. Но я осознавал: вероятнее всего, после этого мне обеспечен депрессивный эпизод, и откровенно говоря, это не слишком меня волновало.

Не помню, что было на той вечеринке, ведь я вливал в себя пиво бутылками. Ушел я рано, часа в два. Сначала шатался по округе без дела – домой в таком виде заявляться не хотелось. В конце концов я пришел к дому Йенни. Не знаю, что мною двигало. Но мне так хотелось ощущать ее рядом, когда я был так жалок, смешон и потерян. Йенни бы точно не одобрила мое поведение. Она бы разочаровалась, если бы увидела, во что я превращаюсь. Той ночью я просто сел на мерзлую землю, уперевшись затылком в фасад дома, и молча сидел там, пока не начало светать. Я смотрел, как мерцание рождественских огоньков, которыми было увешано окно Йенни, отражается в мокрой от растаявшего снега дороге. Она ведь и сама такой огонек. Крохотный, но ослепительно яркий.

Я так по ней скучаю.

То ли оттого, что я был пьян, то ли оттого, что я знал, как близко она сейчас находилась, я ощущал странное успокоение. И почему-то улыбался, как идиот, в предрассветную темноту.

Рядом с Йенни я всегда чувствую то же самое, что испытываешь, впервые увидев «Сикстинскую Мадонну» Рафаэля – нечто пронзительно прекрасное и приятно-болезненное шевелится даже в самой мерзкой, самой жалкой душонке. И мир вокруг как будто бы немного облагораживается. И звезды вдруг светят ярче, а свет их становится самую малость приветливее.

Господи, как же я хочу, чтобы она была счастлива.

1 апреля

Я не верю, что этот день закончился и что я все же написал этот гребаный hogskoleprovet[76]. Я понимаю теперь, что нужно было готовиться к нему, чтобы получить реально хороший балл… Но все же надеюсь, что у меня выйдет 1,5 или что-то около того. Если не выйдет, я не знаю, в какой универ меня возьмут с моими теперешними оценками. Хотя можно будет пересдать в октябре, мне некуда торопиться. Но меня тошнит от мысли о том, чтобы еще и в следующем году париться с экзаменами.

Уже четыре часа утра, я не могу перестать думать об этом экзамене. Я вообще не могу перестать думать. У меня сейчас взорвется голова от этого бесконечного потока мыслей. Мне почему-то не просто тревожно, а страшно. И я не уверен, что дело в экзамене. Этот экзамен… он как спусковой механизм (?).

Он заставляет меня думать о моем будущем, о каких-то стремлениях. И я только сейчас понял, что последние месяцев восемь жил как будто без будущего. Я не мог представить себя в будущем. Его будто не существовало. Просто черный экран. И я до сих пор не могу осознать… что я живой, цельный человек, а живые люди должны мечтать о чем-то, чего-то добиваться. Не знаю, я так привык к тому вязкому, беспросветному (не)течению времени, как было в моей депрессии, или к полному отсутствию времени, как в мании, что осознавать себя как человека внутри времени, человека, который должен бороться за свой успех и которого ждет будущее, – странно и как-то ненатурально. Так непривычно вдруг ощутить на себе тяжесть этого внезапно появившегося в моей жизни «завтра». Я не знаю, что с ним делать. Мне намного проще жить с мыслью о том, что дальше ничего не будет, что надо мной не маячит гильотина этого гребаного далекого будущего. Слишком много ответственности за собственную жизнь. Я забыл, каково это. Я до сих пер не уверен, кто я вообще такой, где я настоящий, а где уже начинаются мои эпизоды. Оглядываюсь назад и понимаю: сам себе я одинаково чужой в любом из моментов прошедшего года. Я не знаю, кто я. Как можно мечтать о будущем, когда не понимаешь, чье это вообще будет будущее.

Семь утра. До меня лишь сейчас начинает доходить то, как это страшно и тупо – не видеть для себя никакого будущего, когда тебе только 18.

10 апреля

Сегодня один из самых радостных дней за долгое время. И нет, это говорит во мне не моя гипомания[77] (может же это быть просто хорошее настроение? В этом вся проблема – я никогда не понимаю, где мои нормальные эмоции, а где начинаются эпизоды, пока все не зайдет слишком далеко.)

После второго урока был долгий перерыв. Я решил, что посижу этот час в библиотеке. Я не собирался ни читать, ни играть в «Плейстейшн». Просто хотелось сидеть в тишине и пялиться в окно.

Скоро в библиотеку подтянулись и Йенни с Луи. Они уселись напротив друг друга и молча занимались своими делами. Я достал из портфеля учебник по экономике и уставился в него с заинтересованным видом, хотя на самом деле я просто раз десять перечитал один и тот же коротенький абзац, потому что был слишком рассеян, чтобы понять, о чем там говорилось.

Я часто поглядывал на Йенни, надеясь, что она не заметит этого. Вообще говоря, мы прекрасно делаем вид, что мы просто одноклассники, что мы едва знакомы.

Сегодня ей и впрямь было не до меня. Она нервно стучала пальцами по клавиатуре, закусив ноготь на большом пальце.

Вдруг Йенни замерла, подняв взгляд на Луи. Она сказала взволнованным многозначительным полушепотом:

– Это оно.

Луи выпрямился, уставившись на Йенни в ожидании чего-то. Он спросил:

– Хочешь, я прочитаю его?

– Нет-нет, я сама. Боже, я так волнуюсь.

Йенни переложила ноутбук с колен на стол. Затем пару раз кликнула по тачпаду и стала внимательно читать письмо. Удивительно было наблюдать за тем, как сменялись ее эмоции: вот губы сжаты от волнения, меж бровей появилась складка, а в следующее мгновение ее лицо озаряет яркая потрясенная улыбка, широко распахнутые глаза наполняются слезами счастья.

– Я поступила! – Она вскочила из-за стола, приложив ладони ко рту. – Поступила в Южно-Калифорнийский университет! Ты в это веришь?!

Луи встал с места и, приговаривая, что ни на секунду в ней не сомневался, обнял Йенни. Ее трясло. Она плакала, обняв его в ответ.

Я даже не могу словами выразить, как гордился ей. До сих пор у меня по спине бегают мурашки от осознания того, какая она молодец. Она заслужила это.

Луи прижимал Йенни к себе долго и крепко. Он целовал ее в висок и щеку. Он утирал ее слезы и насмешливо улыбался, говоря, что ей незачем плакать, что она огромная умница.

Я смотрел на них и думал о том, что я бы все отдал за то, чтобы оказаться на его месте.

Но я сразу же одернул себя. Если бы на его месте был я, то, возможно, всего этого и не произошло бы. Она бы, скорее всего, даже не сняла короткометражку для поступления, разбираясь с моим декабрьским маниакальным эпизодом. Хорошо, что я больше не тяну ее вниз. Замечательно, что у нее есть Луи.

Мне не грустно. Не тоскливо. Я ни о чем не жалею.

Я счастлив, потому что счастлива она. Только у меня до сих пор не укладывается в голове, что уже через несколько месяцев она будет в Лос-Анджелесе. Но я рад. Хотя нет, «рад» – это какое-то совсем поверхностное и пустое слово. Я счастлив за нее.

Когда Луи с Йенни снова расселись по местам, я встал, засунул учебник обратно и собрался уходить из библиотеки.

Но я не смог просто уйти, делая вид, будто не знаю, как много значит для нее поступление в этот университет. Поэтому проходя мимо, я наклонился у Йенни над ухом и сказал, что искренне поздравляю ее. У меня во рту пересохло от волнения. Я едва сумел выговорить эти несчастные несколько слов, потому что это был первый раз за последние месяцы, когда я с ней заговорил.

Йенни вздрогнула. Ее дрожь отдавалась во всем моем теле, а затем она медленно выдохнула «спасибо».

Я до сих пор чувствую запах карамели и ягод, что исходил от нее. На моих пальцах осталось ее тепло.

А за окном уже рассвет, небо истекает кровью.

15 апреля

Через пять дней мы летим с мамой в Рим. Мама сказала, что это рабочая поездка и она не сможет проводить со мной много времени, но ей хочется, чтобы я все равно поехал.

Если честно, я рад, что могу забыть про школу на неделю. Я не знаю, как я вытерплю этот адский год до конца.

Уже почти два часа ночи, я только закончил пересматривать наши с Йенни видео из Рима. Сейчас я понимаю, почему она хотела заснять все. В отличие от просто воспоминаний, видео и фотографии никогда не поблекнут, не помутнеют под пеленой лет.

Только вот чувства, с которыми пересматриваешь видео и фотографии, к сожалению, со временем меняются. Раньше было весело и даже смешно, теперь – одиноко.

Йенни смеется на этих видео, улыбается и смущается самым очаровательным образом. На некоторых из них она делает вид, будто ведет шоу про путешествия и, отойдя от камеры на добрый метр, рассказывает выдуманные на ходу истории про Витториано, пирамиду Цестия и базилику Святого Клемента.

Она так счастлива. И глаза ее сверкают потрясающим мерцающим светом. Мне тогда казалось, что уж я-то сохраню этот блеск в ее глазах, сохраню ее удивительную детскую непосредственность, эту вдохновляющую любовь к жизни. Я думал, что смогу сберечь эту невероятную гармонию, в которой она жила со своим внутренним «я». Мне так хотелось спасти в ней все то, что у меня жизнь отняла. Или же я сам у себя это отнял. Но не суть. Главное, что нихрена у меня не получилось. Даже неудивительно.

Еще она такая красивая. Я не могу наглядеться. Это совершенно особенный вид красоты, к которой нельзя остаться равнодушным. Красота наподобие той, что была у Психеи в мифах – ей хочется поклоняться, но никак не обладать. Наверное, поэтому я никогда не понимал, как все эти парочки помимо тошнотворных прозвищ еще гордо называют друг друга «мой» или «моя». Словно любимый человек – их собственность.

Я слишком восхищался Йенни, чтобы даже допустить мысль о том, что хотя бы одна сотая часть ее может принадлежать мне.

19 апреля

Я не знаю, с чего я вдруг решил писать о своей ДПДГ[78] терапии. Я не знаю, хорошая ли это идея, но мне хочется оставить хотя бы маленькую заметку о первых сеансах. Надеюсь, что через несколько недель перечитаю эту запись и увижу прогресс.

Этот сеанс, как и прошлый, был сущим адом. Мы так и не смогли пройти через все фазы. Как только мы доходим до четвертой фазы, у меня начинается диссоциация плюс я перестаю контролировать свои эмоции. Я не знаю, что мне делать, но это дерьмо выматывает. Я не могу вспоминать, как он умирает, и параллельно фокусироваться на чем-то, кроме своего ужаса и нежелания снова это видеть. Стиг говорит, что со временем станет легче. Он сказал, что нужно запастись терпением.

С сеанса прошло часов семь. Я по-прежнему жутко встревожен и вымотан. У меня такое чувство, будто я пробежал марафон. Эта усталость невыносима. Я старался отвлечь себя всем подряд, потому что мне было страшно к себе прислушиваться. Да и до сих пор страшно. Я не хочу понимать, что за херня со мной сейчас происходит. Я хочу поспать. Просто поспать.

21 апреля

Мы прилетели в Рим вчера вечером. Еще в такси меня захлестнуло такое безнадежное чувство ностальгии, когда я смотрел на разноцветные старые обшарпанные стены (только итальянским домам это придает особый шарм, как я заметил) и жутко красивые соборы. Меня не отпускало стойкое ощущение, будто чего-то не хватает. И я прекрасно знал чего.

Сегодня мама с утра уехала по делам. Я проснулся в двенадцать и сразу же убрался из номера в поисках завтрака (а еще я забыл выпить утреннюю дозу своих лекарств, и теперь понятия не имею, что мне делать).

С собой у меня была карта Рима, на которой отмечены все места, которые мы с Йенни успели посетить. Поэтому на завтрак я поплелся в кафе, где мы ели почти что каждый день. В нем ничего не изменилось: внутри по-прежнему изумительно пахнет кофе, улыбчивые итальянцы говорят о чем-то своем, и голоса у них хрустят, как хворост в камине, они как будто пропитаны ярким итальянским солнцем. Здесь все так же варят прекрасный эспрессо и пекут ее любимые фруктовые слойки.

Хозяин кафе увидел меня и даже подошел, чтобы переброситься парой слов. Не знаю, как он вообще нас запомнил среди всей этой кучи клиентов, но Джорди просил передать привет «la bella, которая разбила сердце Аполлону». Помню, он дал Йенни такое прозвище в день первого нашего визита сюда, потому что на ее бледных щеках и плечах ярко выделялись веснушки, которых стало больше из-за здешнего солнца. Он в шутку говорил, что это следы от поцелуев смущенного Аполлона. Вероятно, даже боги не знали бы, как подступиться к Йенни.

Я не стал говорить ему, что мы расстались.

Не знаю, то ли мне не хотелось отнимать у него время, то ли я, сам того не осознавая желал, чтобы хоть в реальности Джорди у нас было все хорошо. Пусть хотя бы кто-то будет верить в то, что когда-нибудь мы с Йенни вернемся в Рим. Вместе.

Глупо? Еще бы! Куда уж глупее?

Остаток дня я гулял по улицам, по которым мы когда-то с ней ходили, бесцельно бродил возле достопримечательностей, которые мы видели.

Но теперь все это казалось каким-то пустым и печальным. Как будто у каждого камня, вокруг каждой колонны змеями вились наши воспоминания. Как будто без Йенни этот город вдруг лишился половины своего величия. Как будто без нее Рим растерял все свои яркие краски.

И так во всем. Она смотрела со мной самые лучшие фильмы, она читала мне самые потрясающие книги, она познакомила меня с самыми завораживающими картинами. Показала удивительнейший из городов. И теперь я не могу наслаждаться этим, не чувствуя, что без нее все то, что когда-то я звал прекрасным, превратилось в тусклые серые тени.

И это уже не смешно. Прошло четыре гребаных месяца.

Никто не убивается по бывшим по четыре месяца.

Но… какая же она мне «бывшая»?

Аксель

Восемнадцать

ИстадРобби, Кристин, Флер, Арвид

Двадцать четвертое ноября

Я это контролирую я пытаюсь Все будет хорошо Обязательно будет Ты справлялся с этим сотни раз… Ты справлялся?

Я контролирую

Это мои руки я чувствую бумагу пальцами Она шершавая Это реальноЭто я. Это я упираюсь ногтями в кожу я себя контролирую.

Я не понимаю Мне страшно Страшно?

Это я ковыряю порезы Это мои слезы я чувствую их Моя кровь На пальцах и на предплечье я узнаю свой шепот.

Узнаю себя.

Это реально.

Ужас который во мне гнездится нереален

Удушье нереально

Я не умру сейчас

Не умру как отец

Я больше не думаю об этом я должен отвлечься я должен

Но мои мысли… они такие громкие Как будто кто-то заходится в безумном крике срывая связки.

Это конец

Слышишь

С каким трудом даются вздохи

Это конец Это конец Это конец

Конец

Этот крик

он невыносимЯ не знаю, куда от него прятаться.

Он заполняет такого пустого меня заполняет эту комнату заполняет сдавившийся в бусину мир Он застилает собою реальность Хотя я уже не уверен где она реальность?

И вообще мои ли это мысли? Мои крики? Чей это голос?

Нет-нет-нет

Я это контролирую Это по-прежнему я Я и мои мысли Просто мысли Просто глупая паника.

Но это не мой почерк!!! Чей это блядь почерк Почему я не могу ничего разобрать Почему???

Но это ведь я Это я Это все еще мои руки Мои пальцы я ими шевелю Сгибаю поочередно все десять

Это мои шрамы Ежевичного цвета я себя узнаю.

И я не умираю Не умираю Не умираю

Это не я.

Аксель

Восемнадцать

Думай о чем-то хорошем

Ну же пиши

Что-то реальное

Что-то

У нее тридцать три веснушки и восемь родинок на спине Три созвездия

Это я помню Помню, как пересчитывал их на пляже Нам было до неприличия весело тогда Это реально

Она не любит Хемингуэя и зеленый чай Зато любит меня я помню это чувство Оно реально.

Робби замирает в дверях увидев коллаж Мы с Лукасом весь день его клеили Робби прячет слезы Раскрывает руки и крепко нас обнимает я помню как с ним было тепло я помню что мой одеколон звучит на нем по-другому я сказал что он пахнет как апельсиновый бисквит с корицей

Он рассмеялся.

Тот день был реальным

Он был реальным

И я… Я тоже был реальным

Я был счастливым

Не знаю, сколько времени прошло. Мне уже не так больно дышать. Чуть менее страшно. Сердце больше не бьется в горле. Я до сих пор боюсь смотреть в зеркало.

Этот парень в зеркале встревожен. У него дрожат губы. У него мертвые глаза. И шрам как у меня.

Аксель Восемнадцать ИстадРобби, Флер, Арвид, Кристин

Мне хочется, чтобы рядом был другой человек. Я хочу чувствовать, что я тоже человек. Не глупая карикатура.

Если бы она была рядом… Она бы повторяла: «Это просто паническая атака. Сейчас все закончится, все будет хорошо. Пока я рядом, с тобой ничего не случится».

И я бы ей поверил. Я всегда ей верил. Только ей и могу верить.

Я так хочу, чтобы этот ад в моей голове кончился.

Сижу как можно тише. Как будто мне не кажется, что я умираю в этой чужой сужающейся комнате. Но мне легче. Я дышу. И, наверное, знаю, как отвлекать себя.

Нужно перетерпеть.

Молча.

Как всегда.

Перетерпеть.

Аксель

Восемнадцать…

17 июня

Сегодня был выпускной. Не верится, что я окончил школу. Я даже не знаю, как к этому относиться. Не знаю, чего мне ждать от завтрашнего дня. Наверное, я должен быть счастлив и должен радоваться, как все мои одноклассники. И я бы непременно так и делал, если бы сегодня мне пришлось прощаться только со школой.

Но нет. Сегодня я попрощался с ней.

Когда начался праздничный ланч, я вышел из кафетерия на задний двор, чтобы покурить. Это был последний раз, когда я курил в школе. Почему-то я только сейчас об этом подумал.

Но дверь вдруг открылась с душераздирающим скрежетом. Из-за нее показалась Йенни. В руках она держала фуражку со своими инициалами, которая спустя всего несколько мгновений упала на землю. Почти бесшумно. Йенни была в аспиринно-белом[79] платье, как и все остальные девчонки. Ей очень идет белый.

Выронив из рук кепку, Йенни вдруг прислонилась к стенке и сползла на пол, закрыв нездорово бледное лицо ладонями. Я тут же выбросил сигарету и подорвался с места, спрашивая, позвать ли врача, нормально ли она себя чувствует. Я едва ощутимо дотрагивался до ее локтей. Впервые за шесть месяцев ее лицо было так близко.

Йенни слабо сжала мой пиджак пальцами и кивнула, пронзая меня нечитаемым взглядом. Она тихо выдавила: «В столовой очень душно».

Я сел на землю рядом с ней. Я чувствовал, как наши плечи соприкасаются, смотрел, как черные локоны вьются у ее шеи, как дрожат накрашенные ресницы. Йенни сидела, дыша глубоко и шумно.

– Не верится, что это конец, – сказал я, чтобы заполнить неловкую тишину.

– Да, не верится, – ответила она.

Я спросил, когда она собирается улетать в Калифорнию.

Йенни сказала:

– На следующей неделе. Мне так уже не терпится.

– Да, понимаю. Тебя ждет великое будущее.

Я улыбался, но мне хотелось умолять ее, чтобы она никуда не уезжала. Это не имеет никакого смыла. Какая разница, будет она в девяти тысячах километрах от меня или в пятистах? Все равно у нас никогда не будет ни общего дома, ни общей улицы, ни, скорее всего, даже общего города. Но мне почему-то казалось, что если мы будем с ней разделять хотя бы одну страну, то это уже хоть что-то. Да что там страну, хотя бы один континент!

Как же это глупо. Но я до сих пор не могу смириться с мыслью, что нас ничего, кроме воспоминаний, больше не связывает. Это, наверное, хорошо. Для нее. Здорово, что я больше не стану мозолить ей глаза каждый чертов день.

Йенни молчала, по-прежнему не глядя на меня.

– Я был в Риме этой весной. Джорди просил передать тебе привет. Прям так и сказал: «Передай привет красавице, что разбила сердце Аполлону».

Она усмехнулась, крепче вцепившись пальцами в плечи. Йенни так печально улыбалась… Казалось, уколи я ее кончиком тетрадного листа, она бы истекла кровью на этом самом месте.

Вдруг Йенни взяла меня за руку. Я замер, даже не дышал, кажется. Ее пальцы касались моей ладони. Нежно. Почти невесомо. Только она умеет так касаться. Я напрягся всем телом и крепко сжал челюсти. До этого момента я не понимал, что мне хотелось просто дотронуться до нее все это время.

Наши взгляды встретились. В глазах у нее стояли слезы, а за ними как будто ожили и принялись метаться в жестокой агонии тени воспоминаний.

И снова не улыбка, а растрескавшийся витраж в окнах церкви.

Прикосновение прервалось совершенно неожиданно. Йенни суетливо поднялась на ноги, отвергнув предложенную ей руку. Я встал следом.

Прежде чем исчезнуть в дверях, она опустила ладонь мне на плечо и сказала:

– Я желаю тебе всего-всего самого лучшего. Ты заслуживаешь быть счастливым. И я надеюсь, что ты будешь. – Она убрала руку, и мне показалось, что она уже уходит. Но, чуть замешкавшись, Йенни добавила: – Для меня ты по-прежнему человек, для описания невероятности которого в шведском языке еще не придумали эпитета.

Я не смог ничего выдавить из себя. Просто смотрел, как Йенни подняла свою фуражку и ушла.

Сухой безжалостный стук каблуков по асфальту.

Так звучит конец. Так звучит безвыходность.

9 лет спустя

За пять минут до показа фильма в зале не осталось свободных мест. Критики и журналисты со всех уголков планеты сидели в просторных, обитых красным бархатом креслах, о чем-то переговариваясь вполголоса. Аксель слышал, как два удивительно похожих между собой француза обсуждали предстоящий банкет, откуда-то спереди доносилась мягкая, точно белый песок на пляжах ривьеры, португальская речь, а также отовсюду слышался английский со всеми возможными акцентами.

– Я надеюсь, этот фильм будет лучше, чем то недоразумение, что мы только что посмотрели, – сказал Аксель, обращаясь к Эндрю, своему коллеге.

– Да чем он тебе так не угодил? Не шедевр, конечно, но снят прилично. Сюжет интересный.

– Заявлено, что у главного героя биполярное расстройство. А за полтора часа нам показали два комичных момента, где у него какие-то странные вспышки нерационального гнева. И еще там опять повторяют этот тупой стереотип, что биполярное расстройство – залог гениальности, и все люди с этим диагнозом через одного «Ван Гоги».

– Может, так оно и происходит в реальной жизни. Тебе-то откуда знать? – отмахнулся Эндрю.

– Ну да, – буркнул Аксель.

– Мне лично вообще все равно, насколько достоверно это там показано. У меня нет никакого желания разбираться, что творится у этих психов в голове, – сказал Эндрю, развернув голову к Акселю. – Как бы то ни было, думаю, этот фильм и впрямь будет лучше. В позапрошлом году режиссер получила «Золотую камеру» за свой дебютный фильм. В этом году, надеюсь, ей достанется «Золотая пальмовая ветвь».

Аксель безразлично пожал плечами.

– Я не помню программу, так что понятия не имею, что это за фильм вообще.

– Серьезно? – Вскинулся Эндрю, всплеснул драматично маленькими и аккуратными, как у женщины, руками. – Слушай, я тебя не узнаю. Я взял тебя с собой, потому что ты такой веселый и энергичный обычно. Думал, нам классно здесь будет. А ты последние пару дней похож на апатичный кусок дерьма, серьезно.

Аксель снова пожал плечами. В этот раз как будто даже более безэмоционально.

– Извини. Я просто… плохо себя чувствую.

Эндрю цокнул языком и затянул покрепче волосы в хвост.

Гул в зале утих, и взгляды всех присутствовавших устремились в одну сторону – на вошедшую в зал хрупкую фигуру режиссера с тянущейся за ней группой актеров.

Сердце Акселя забилось у самого горла, и живот свело от волнения. Губы медленно разомкнулись.

«Это она», – эхом проносилось у Акселя в голове.

Йенни была в скромном черном платье по колено, которое облегало тонкий стан, открывая взору плечи и прямые, точно лезвия, ключицы. Волосы ее были убраны в прическу на затылке. Губы изгибала сдержанная улыбка, подбородок был слегка вздернут. Васильковые глаза, подведенные черным карандашом, бегали по десяткам уже знакомых лиц.

– Эй, все в порядке? – спросил Эндрю, насторожившись.

– А? Да, все нормально, – выдохнул Аксель, не отрывая взгляда от Йенни, что ободряюще обнимала ангелоподобную актрису в полупрозрачном лиловом платье. – Просто… это моя бывшая одноклассница. Я не знал, что она в этому году в Каннах будет.

Глаза Эндрю, напоминающие по цвету кедровые шишки, округлились:

– Кто? Сьеберг? Ты серьезно? Твоя одноклассница? И ты молчал?!

Аксель хмыкнул неопределенно. Темно-серый пиджак теперь душил его своей внезапной тяжестью.

– На банкете мы обязательно к ней подойдем, – с оживленным видом сказал Эндрю. – И ты меня с ней познакомишь.

– Что? Нет, даже не мечтай.

– Чувак, не будь таким эгоистом! Хотя бы дай мне повод с ней познакомиться. Да и вообще, неужели тебе самому не интересно с ней поговорить?

Эндрю положил себе на колени маленький кожаный рюкзак, до этого покоившийся под сиденьем. Он достал оттуда многоразовый инсулиновый шприц, мобильный картридж с несколькими ампулами инсулина и протянул их Акселю.

– Подержи, пожалуйста. Я блокнот достану.

– Зачем тебе знакомиться с Йенни? – недовольно спросил Аксель, открывая и закрывая пластиковую крышечку шприца. Он с мрачной задумчивостью глядел на тонкую иглу, от которой отражался оранжевый свет настенных ламп.

– Слушай, я веду рубрику об искусстве, если ты вдруг забыл. Может, как-нибудь договорюсь с ней об интервью. – Эндрю вскинул бровь, проведя ладонью по волосам цвета голландского кирпича. Одним движением он выхватил у Акселя из рук свои вещи, а затем уложил их на место с педантичной аккуратностью. – А может, и о чем-то бо́льшем договоримся к концу вечеринки. Смекаешь?

Аксель закатил глаза, качая головой:

– Мне жаль тебя разочаровывать, но с ней тебе ничего не светит.

– Это еще почему? – оскорбленно воскликнул Эндрю.

Аксель пожал плечами:

– Потому что это Йенни.

Он так давно не произносил ее имени вслух, что уже и забыл, как сердце пропускает удар каждый раз, когда эти два слога слетают с его губ. И теперь ему хотелось вторить ее имя до тех пор, пока не сядет голос.

– Экланд, если бы я знал, что ты такая задница, то взял бы с собой Анри.

– Но ты уже взял меня.

Разговоры стали переходить на редкий, едва различимый шепот. Свет в зале потух.

Аксель смотрел на экран, крепко сжав челюсти и часто моргая. Он не помнил, когда в последний раз ему так сложно было сдерживать слезы. Не понимал, отчего каждый кадр кромсал душу на куски, почему боль героини была для него такой близкой, такой родной.

К концу фильма Акселя охватило стойкое чувство зыбкого ужаса. Словно из него вытрясли последние крохи надежды. Будто сам он теперь стал человеческим криком, что взорвался, воспарил над разбомбленным Бельчите[80]. Криком беспомощного отчаяния.

В финальной сцене героиня сидела на полу полуразрушенного храма в тонком платье оттенка январской луны. Ее спина была обращена к алтарю, изящные пальцы водили по белой пыли покрошившейся штукатурки.

На лице читалось неверие, смешанное со скорбью. И грубая, безжалостная усталость. Усталость, от которой все живое в человеке отмирает. Усталость, о которой не говорят. Ее только чувствуют, когда она вминает людей в землю.

Камера отъехала назад, и одиночество хрупкой, точно высохший белый нарцисс, героини стало казаться почти осязаемым в своей бескомпромиссной безнадежности. Голова фигуры Христа, словно в ужасе, была отвернута в сторону, глаза подняты к агрессивно-голубому небу, что виднелось из пробоины в потолке храма. Белый, точно хлопья снега, пепел падал на плечи девушки, оседал в ее прекрасных платиновых волосах.

А затем под последнюю лирическую пьесу Грига из пятьдесят седьмого опуса по экрану поползли титры. Прошло немало времени, прежде чем все присутствующие встали, и зал, до этого томившийся в болезненной тишине, взорвался оглушительными аплодисментами.

Йенни стояла, окруженная актерами, скромно отойдя на шаг назад, словно к созданию фильма была совсем непричастна.

– Когда я осознаю, что мы с ней одного возраста, мне становится стыдно за свою бездарность, – прокомментировал Эндрю, громко хлопая в ладоши.

Аксель молчал. Следующие десять минут он не мог выдавить из себя ни звука. Потерянный взгляд его был прикован к Йенни.

Через полчаса после показа фильма начался банкет. В просторном зале сновали красивые нарядные люди. На шеях у дам блестели и переливались в свете хрустальных люстр драгоценные камни. Меж пальцев звенели бокалы с шампанским. Отовсюду слышались веселые голоса, во всех концах необъятного помещения светились белозубые улыбки.

– Вот она! Идем! – воскликнул Эндрю, кивнув в сторону Йенни. Она мило о чем-то говорила с полным розоволицым мужчиной, который был похож на воздушный шар в смокинге.

– Эндрю, я… Я не знаю. Это не такая уж и хорошая идея. С чего ты решил, что она вообще меня помнит?

– Ага, тебя-то забудешь. Уверен, в школе ты был тем самым сладеньким мальчиком-красавчиком, за которым таскались почти все девчонки и даже некоторые мальчишки, – усмехнулся Эндрю. – И вообще, чего ты ломаешься? Подумаешь, одноклассница.

Аксель обречено вздохнул, предприняв последнюю попытку отговорить Эндрю:

– То, что я был клише на ножках, еще не означает, что она обязана меня помнить.

Но тот благополучно пропустил его слова мимо ушей. Лавируя между разодетыми гостями, они прошли к колонне, у которой стояла Йенни. Она со смущенной улыбкой принимала похвалу, щеки ее пылали ярко-розовым цветом.

Акселю с каждым шагом становилось тяжелее дышать.

Желая веселого вечера очередной собеседнице, Йенни на долю секунды обернулась. Улыбка сползла с ее лица, когда она наткнулась взглядом на Акселя.

«Этого не может быть, – подумала Йенни. – Этого не может… Нет, это и впрямь он».

Она резко отвернулась, приложив пальцы к губам. В груди защемило.

– Здравствуйте! Это было просто нечто, – приветливо затараторил Эндрю, подойдя к Йенни. – Каждый кадр можно вешать на стену, как отдельную картину. Такая страшная жестокая история, а так воздушно снята. И от этого еще больнее за всем происходящим наблюдать. А эти внутренние монологи… Ваши монологи – это чистая поэзия! Меня, кстати, Эндрю зовут. Я из испанского GQ.

Он протянул Йенни руку и осторожно встряхнул ее тонкую ладонь.

– Очень… очень приятно, – ответила она, хотя ни слова не расслышала, все это время глядя на Акселя, но избегая того, чтобы встречаться с ним глазами. В голове проскользнула мысль о том, что он выглядит грустнее и бледнее, чем Аксель из ее воспоминаний.

– Я вижу, вы узнали моего непривычно застенчивого коллегу, да? – Развернув голову в сторону Акселя, Эндрю сказал: – Ну вот, а он думал, вы его не вспомните.

– Правда? Уж кого-кого, а его точно не забудешь при всем желании. Я ему как-то говорила, что из всего нашего выпуска он будет единственным, кого помнить будут абсолютно все.

Йенни добродушно усмехнулась, решилась наконец заглянуть Акселю в глаза. Он попытался выдавить из себя подобие улыбки. Но тусклый аквамариновый взгляд его, словно выеденный ржавчиной жизни, оставался виновато-задумчивым и печальным.

Эндрю неловко почесал кончик носа – будто чувствовал, что подглядывает за сценой, не предназначенной для его глаз.

– Ладно, вам наверняка есть что обсудить. Я пойду к буфету. Принести что-нибудь?

Йенни благодарно покачала головой. И он растворился в толпе, глупо улыбаясь от смущения.

– Потрясающий фильм вышел, – сказал Аксель наконец. – Поздравляю. Ты огромная молодец.

Он засунул руки в карманы, понимая, что от волнения не знает, куда еще их деть.

– Спасибо… Я рада, что тебе понравилось.

Оба замолчали, опустив глаза на мраморную плитку под ногами. Девять лет выстроились между ними неприступной бетонной стеной.

Аксель не знал, как это, оказывается, больно: чувствовать себя чужим рядом с человеком, которого любил когда-то больше жизни.

– Посмотрев оба твои фильма, могу тебе точно сказать, что ты один из самых безжалостных режиссеров.

Йенни вскинула удивленно брови, склонила набок маленькую голову:

– Почему же?

– Ну… ты безжалостна и жестока по отношению к зрителю. Ты как будто не делаешь кино, которое предназначено для того, чтобы его смотрели люди. Не знаю, нигде не привираешь, ничего не сглаживаешь. Просто получается, ты как зритель наблюдаешь человеческое страдание, уродство, потерянность в чистом виде. Но снято так завораживающе, что хоть и понимаешь, что нужно бы отвернуться, как обычно отворачиваешься от мертвого или изуродованного тела, но отвернуться не можешь. При этом к героям ты… не жестока, пусть и обрекаешь их на такой ужас. Точнее, кажется, будто это даже не ты. Это все законы мира конкретного фильма, конкретной истории их на это обрекают… а ты не смеешь сопротивляться. И ты… проходишь это все с ними, держишь их за руку, сопереживаешь. Я это знаю, чувствую как зритель. Я не понимаю, как это работает… но жутко-болезненное чувство бессилия другого человека вне кадра убивает. Я правда не понимаю, как можно заставить себя пересматривать такое дважды. Это гениально, но очень больно и страшно. Для меня даже невыносимее «Хиросимы»[81] Рене.

Глаза Йенни наполнились слезами. Она смотрела на Акселя молча, прижимала к щеке холодную ладонь.

– Невыносимее «Хиросимы»? – переспросила она участливо, виноватым шепотом. – Я просто… я помню твою реакцию на него. Этот фильм тебя сильно раздражал, как мне показалось, а потом, когда мы легли уже спать, ты сказал, что это была интуитивная защитная реакция на то, какие чувства и мысли он вызывает…

Аксель кивнул, слабо улыбнувшись. Он тоже помнил ту ночь: Йенни лежала, свернувшись калачиком, и он крепко обнимал ее со спины. Она тихо рассказывала о главных идеях «новой волны», об Алене Рене, сжимая в своей ладони ладонь Акселя, пока он беззвучно плакал, покрывая поцелуями ее шею, нежное, полуобнаженное плечо. Аксель знал, что, скорее всего, она чувствовала его мокрые от слез щеки, но ему не было стыдно плакать при ней той ночью. На мгновение он скривился оттого, каким ярким было то воспоминание – оно ощущалось почти как грубый и хлесткий удар под дых.

– Я рад, что посмотрел «Хиросиму». Это шедевр. И твой фильм не менее прекрасен. Но… ты знаешь, после просмотра я ловлю себя на мысли, что мне…

– Только не говори, что переживаешь обо мне.

– Мне просто интересно, откуда… все это берется. Я почему-то всегда думал, что ты будешь снимать что-то забавное, красивое и странноватое в духе Уэса Андерсена. Хотя… учитывая, как восприимчива ты всегда была к чужой боли, то глупо, наверное, было такое ожидать.

– Может быть, когда-нибудь и что-то подобное сниму… Хотя Уэс, конечно, один такой единственный и неповторимый. – Она улыбнулась, то ли Акселю, то ли своим мыслям о Уэсе Андерсене. – Слушай, а ты был когда-нибудь в съемочном павильоне?

Аксель удивленно вскинул брови:

– Нет, никогда не был. А что?

– Здесь так шумно и людно… Мне очень хочется уйти. Ненавижу все эти ужины и банкеты. Хочешь… тоже пойти?

– Прямо сейчас? Нас впустят в такое позднее время в павильон?

– Ну, во-первых, это еще не позднее время. Иногда съемки до самого утра продолжаются. Но сейчас там и впрямь никого не должно быть, но это неважно. Мы снимаем тут короткометражку с другом, и я подружилась с охранником, который дает мне ключи, когда я прихожу туда ночами или рано утром. Поэтому теперь могу сидеть там столько, сколько мне влезет и когда мне будет угодно. Так ты… ты… согласен?

Аксель мгновение колебался, но все же утвердительно кивнул:

– Поехали. Только я предупрежу Эндрю.

Йенни с силой навалилась на массивную металлическую дверь, и та распахнулась с протяжным рыданием. Помещение заполнилось оглушительным писком сигнализации, но спустя тридцать секунд он прервался, затих – Йенни отключила ее.

– Сейчас придется пройти немного в темноте. Но как дойдем до нашей площадки, я включу там прожектор, хорошо? – спросила Йенни, прикрывая дверь. Аксель утвердительно хмыкнул. – Только дай мне свою руку. Тут очень легко потеряться, если не знаешь, куда идти.

В черничной темноте бело-синей искрой зажглась вспышка ее телефона, и тогда Аксель наконец увидел протянутую ему ладонь – развернутая внутренней стороной наверх, в обступившем ее мраке, она казалась жемчужной. Он осторожно, подобно молящемуся, что касался святого образа, сплел свои пальцы с тонкими и холодными пальцами Йенни. Она задержала дыхание, зажмурилась оттого, какой резкой, острой болью отозвалось в ней это прикосновение. Йенни едва заметно стиснула его пальцы в ответ.

Меньше чем через пять минут они дошли до нужной площадки. Йенни неспешно, как будто пересилив себя, отпустила ладонь Акселя и поторопилась включить единственный не убранный на склад напольный прожектор – сначала в глаза ударил слепящий белый свет, но вскоре он немного потускнел, рассеялся. Квадратная комнатка, выстроенная специально для фильма, преобразилась, обласканная персиково-молочным сиянием.

– Вот и спальня нашей героини, – сказала Йенни нежно, будто речь шла о ее ребенке или о любимом человеке.

В правом углу комнаты стояла одноместная кровать, застланная выцветшим маково-красным покрывалом, наглухо выбеленные стены были пусты – только тяжелое деревянное распятие и черно-белая семейная фотография темнели на фоне их саванной белизны. В противоположном углу стоял громоздкий дубовый стол, за ним – такой же несуразно-большой комод. В центре комнаты, прямо под убогой люстрой, расстелился круглый цветастый коврик – жутко неуместный в этой аскетичной, блеклой комнате, но до смешного гармонично, по-родному в ней смотревшийся.

Йенни легким и воздушным движением сбросила с ног туфли, отшвырнула их в сторону и выдохнула с облегчением, опустив босые медно-красные стопы на холодный пол. Аксель безмолвно наблюдал за ней, будучи не в силах оторвать глаз. Вновь его накрыло это пугающее по своей глубине и силе чувство – будто он снова впервые стоял перед «Сикстинской Мадонной», и от ее трогательности, ее неземного великолепия в горле появился огромный ком. И от собственной душевной наготы становилось то ли стыдно, то ли радостно, то ли больно.

Когда Йенни уселась по-турецки на пол, он тоже медленно опустился на деревянные паркетные доски напротив нее, стянул аккуратно пиджак, уложив его подле себя.

– Я обожаю оставаться на площадке после съемочного дня, – произнесла Йенни, оглядываясь кругом. – Да и вообще я обожаю на них находиться. Тут хорошо думается и такая невероятная энергетика царит. Ты чувствуешь? У меня всегда есть ощущение, будто здесь происходит что-то сакральное. Такое же по силе ощущение, какое было, когда я впервые попала на мессу. – Она улыбнулась.

Аксель слушал ее – полный глубоко и трепетного восхищения – и едва заметно покачивал головой. Он как будто все еще не верил в то, что перед ним была Йенни, что он ее не выдумал.

– Больше, наверное, люблю только монтажную. Там можно много плакать и играть в бога: исправлять ошибки, добавлять каким-то кадрам силы и выразительности, что-то удалять, притворяясь, что там ничего и не было никогда. Если бы я могла, то вообще бы, наверное, не возвращалась домой. Жила бы в монтажной. – Она протянула руки к затылку, вынула из прически несколько шпилек, и волосы мягкими блестящими прядями расстелились по ее плечам. – Странно, наверное, но у меня есть стойкое ощущение, будто моя «реальная жизнь» – какая-то безвкусная и дурно написанная мелодрама, глупый фарс. А тут начинается Жизнь… Настоящая Жизнь.

– Представляю лицо твоего мужа, если бы ты предложила ему переехать жить в монтажную, – сказал Аксель, по-доброму усмехнувшись.

Губы Йенни тронула улыбка, но глаза оставались задумчивыми.

– Я не замужем. Ты так, наверное, из-за фамилии решил, да? Она просто мамина девичья. Они с папой развелись недели через две после того, как мы с тобой расстались. Я решила, что хочу взять ее фамилию. – Она тяжело вздохнула, прежде чем продолжить: – Но я живу самбу[82] с Луи. Жениться мы пока не собираемся.

– То есть… ты сейчас с Луи? – переспросил Аксель, вскинув брови. – Я… Ого. Вы ведь с детства неразлучны… Здорово! Поздравляю. А давно вы вместе?

– Спасибо, года три, – грустно проговорила Йенни. – Он и впрямь замечательный. Ты и сам знаешь. Даже слишком замечательный для меня. Когда-нибудь до него дойдет.

– Йенни, что ты…

– Давай не будем? – попросила она, сморщившись. – Лучше расскажи, как у тебя дела? Ты… в отношениях сейчас?

– Нет, мне одному намного… комфортнее. Не обходится, конечно, без беспорядочных перепихонов в мании, за которые потом стыдно. Ну, ты помнишь это уродство на моем бедре.

Йенни поджала губы. Перед глазами стояли светло-розовые буквы-рубцы, выстроившиеся в слово «никчемный».

– Я не знаю, как даже самые пьяные на это соглашаются… Но, в общем, никогда ничего более серьезного не бывает.

Йенни обняла себя за плечи, шумно вздохнула. Глаза заблестели от слез – глянцево, тоскливо.

– Хотя лет в двадцать были какие-то интрижки. Но как можно раньше предупреждал о своих диагнозах, потому что мне казалось, о таком дерьме нужно говорить сразу. И обычно я всегда получал в ответ две забавные, но абсолютно противоположные реакции. Одни сильно пугались и сливались в тот же день, потому что думали, будто я как тот чувак из «Сплита»[83] или Билли Миллиган местного разлива. А другие… как ни странно, мои психические расстройства фетишизировали.

– Фетишизировали? Как это… можно фетишизировать?

– Я не знаю, но некоторым казалось, что это невероятно романтично – трахать грустного парня с психическими расстройствами и верить, будто они вернут в мою жизнь «смысл» или «излечат». Странное ощущение, когда ты как личность не интересуешь девушку, но зато она влюбляется в твою неполноценность – именно она дарит ей чувство того, что она особенная и вообще мать Тереза, раз подобрала тебя и взялась исправлять… Но на самом деле, конечно, она не хочет, чтобы ты выздоравливал, даже если бы это было возможно. Здоровый ты ей не нужен. Ты нужен ей «особенный» и зависимый от нее… Извини, это, наверное, не совсем то, что ты хотела услышать, – попытался отшутиться Аксель, выдавив неестественно широкую улыбку. Он не смог заставить себя смотреть Йенни в глаза – потупил взор, упрямо разглядывая складки ее платья и крохотные ушибы на белых голенях.

Она наклонилась вперед, и теперь кончики их носов почти соприкасались.

– Знаешь, что я хотела услышать? – сдавленно прошептала Йенни. – Я хотела услышать, что ты счастлив. Что болезнь тебя больше не мучит… Что где-то кто-то тебя очень сильно и искренне любит.

«Любит так, как я когда-то любила, – подумала она, – как я когда-то умела».

Аксель не нашелся с ответом.

Йенни взяла его за руку и нерешительным движением задрала рукав белой рубашки, оголив предплечье. Тепло его кожи согревало пальцы даже сквозь ткань. Аксель затаил дыхание, с интересом наблюдая за действиями Йенни.

Поверх шрамов была набита татуировка, изображающая удивительной красоты иву, выполненную в графическом стиле. Некоторые рубцы были покрыты плотным слоем краски, другие – незаметно вплетены тонкими линиями в рисунок. Понять, что скрывается под роскошными ветвями, можно было либо очень близко приглядевшись, либо проведя ладонью по рельефной поверхности.

Йенни ни в том ни в другом не нуждалась. Она прекрасно знала, что спрятано под татуировкой. Йенни осторожно прочертила полосу вдоль предплечья, с неподдельным восторгом разглядывая ювелирную работу мастера. Аксель вздрогнул. Прикосновения Йенни, как и прежде, жглись, и казалось, будто кожа под ними плавится.

– И как после этого не восхищаться человеком? Даже самую разрушительную боль мы превращаем в искусство, – тихим, как шелест страниц, голосом произнесла она. – Я так тобой горжусь.

Аксель поджал губы, когда Йенни закатала и второй рукав, обнажив татуировку с якорем, которая перекрывала шрамы на левом предплечье. Она растроганно улыбнулась, и Аксель вздрогнул, ощутив, как Йенни обвела пальцами контур рисунка.

– Очень красиво… Как давно ты покончил с этим?

– Пять лет назад, – ответил он молниеносно, даже не задумываясь.

Йенни бережно отняла руки от татуировки, переведя взгляд на лицо Акселя. Они молча смотрели друг другу в глаза, и стена девяти лет недосказанности и одиночества теперь как будто бы стремительно истончалась.

Аксель поднял ладонь с колена и осторожно прикоснулся к щеке Йенни. Она вдохнула через открытые губы, ее длинные ресницы с обгоревшими кончиками затрепетали. Пальцы с пыльной, позабытой нежностью касались запястья Акселя. Йенни осторожно взяла его руку, коснулась губами тыльной стороны ладони, закрыв глаза. Лицо ее исказила гримаса глубокого, будто бы въевшегося в его черты страдания.

– Ты знаешь, где-то раз в пару месяцев мне снятся о тебе сны, – прошептала она. – Точнее, в них не всегда есть ты, иногда это что-то максимально абстрактное, но всегда в этих снах есть ужас… и беспомощность того дня, когда ты… когда я думала, что ты можешь умереть. Я никогда в жизни больше не чувствовала подобного, никогда не ощущала такого невыносимого бессилия. Самого горького, чисто человеческого бессилия. Хуже, чем в моих фильмах.

Аксель затаил дыхание, совсем притих, стиснув зубы. По-прежнему не размыкая век, Йенни продолжала:

– И каждый раз, когда я просыпаюсь после такого кошмара… в ужасе, с ощущением, что я тебя все же потеряла, я потом неделю вздрагиваю от каждого звонка, каждого сообщения. Мне все кажется, вот-вот кто-то из наших одноклассников позвонит или напишет и расскажет о том, что ты… что с тобой что-то случилось. И каждый раз я не знаю, как я смогу с этим жить. Ты не представляешь, сколько раз я хотела написать тебе, просто убедиться в том, что ты в порядке. Как-то раз я даже и написала, но, видимо, ты сменил уже тогда номер, мое сообщение не дошло до тебя. – Она шмыгнула носом и выдохнула через полуразомкнутые губы, открыв влажные от слез глаза. – Но сегодня… ты тут, сидишь передо мной, ты рядом. И ты живой. И вся жизнь у тебя впереди. Такая интересная и обязательно счастливая. Слышишь? Обязательно. – Йенни приблизила свое лицо к лицу Акселя, прижала крепко его ладонь к своей щеке. Дрожащие губы ее изогнулись в теплейшей из улыбок. – Прости за то, что вывалила это на тебя. Тебе, наверное, странно слышать подобное. И за эти слезы прости. Я такая плакса… просто кошмар. Прости меня.

Аксель опустил виновато глаза, провел заботливо пальцем по влажной щеке Йенни. Он все силился вспомнить, когда в последний раз испытывал боль подобную той, что сейчас металась беспокойно в его груди, но не смог.

– Нормальные парни оставляют после себя память о чем-то хорошем, какие-то милые подарки… я оставил тебе долговременную психологическую травму, которая мучит тебя спустя столько лет, – прошептал Аксель, горько усмехнувшись. – Прости меня. Я такой болван.

– Аксель, ну брось. Я ведь…

– Мне так жаль… Единственное, о чем я жалею, если говорить о той попытке, так это о том, что ты все видела. Я никогда не смогу простить себе то, что подверг тебя… этому. Я знаю, каково это, когда кто-то, кого ты любишь, умирает на твоих руках. И я бы никому никогда не пожелал пережить подобное.

– Нет-нет, это не то, что я имела в виду…

– Я знаю, что ты не это имела в виду. Но мне правда невероятно жаль. – Аксель замолк ненадолго, так как голос его сорвался, дрогнул. – И о твоих кошмарах я тоже догадывался еще тогда. Помнишь, после того как меня отпустили домой, ты осталась у меня на ночь?

Йенни кивнула.

– Ты тогда во сне начала кричать и размахивать руками, как будто пыталась кого-то приподнять, прижать к себе… я сразу все понял. Мне было так стыдно.

– Боже, Аксель… – выдохнула Йенни, прижавшись губами к его запястью.

– Я хочу еще кое-что тебе сказать… Это касается нашего расставания. Я понимаю, что столько воды утекло и это все совсем неважно сейчас, но я не могу уйти сегодня, не сказав тебе этого. Не могу больше носить это в себе.

– Я все знаю, – ответила Йенни мягко, убирая золотые, переливающиеся в свете прожектора пряди ему за ухо. – Ты просто запутался. Тебе едва было восемнадцать. Я понимаю, почему ты так поступил.

– Откуда ты знаешь?

– Я же не дура. Я знаю, что между нами было. Знаю, что это не могла быть мания. Знаю, что в какой-то момент ты просто понял, что не испытываешь больше ко мне ничего. И это нормально, так бывает. Я бы не стала тебя за это винить. Ведь я всегда уважала твои чувства. Я и тогда понимала: люди могут просто разлюбить друг друга. Тебе не нужно было бояться сказать мне все прямо, не нужно было придумывать историю с манией. Конечно, я не сразу все поняла, первый год я убива…

– Нет, это не то, что я хотел тебе сказать, – произнес Аксель почти беззвучно. – Дело в том, что я просто… я так боялся сломать тебе жизнь тогда, поэтому просто решил сам из твоей жизни убраться. Ничего умнее мании я не смог придумать.

Йенни медленно отодвинулась от Акселя, качая головой. Она заговорила дрожащим, тихим голосом, который, казалось, вот-вот надломится и навсегда умолкнет:

– Ты не мог… ты бы не за что не поступил так со мной. Ты же знал, ты понимал… я ведь живой человек, Аксель! С людьми так не поступают! – Она сглотнула и перешла на сиплый и хлипкий шепот, поднимаясь на ноги: – У тебя не было права решать за меня, что сделает меня счастливой, а что нет. Тебе никто не давал права так поступать… Пожалуйста, скажи мне, что я тебе просто разонравилась. Что ты ничего ко мне не испытывал или что и впрямь это была мания, что я все себе напридумывала. Скажи… скажи что угодно, но не это. Пожалуйста. Не заставляй меня верить в то, что ты… смог все разрушить вот… так.

– Прости меня, – повторил Аксель, вставая с пола следом за Йенни. – Я хотел как лучше. Я хотел, чтобы ты была счастлива.

Йенни прижалась спиною к стене, голова ее безвольно склонилась в сторону. Она смотрела на Акселя глазами потемневшими, в которых печально и пусто отражался свет прожектора. Казалось, он просвечивал ее боль насквозь.

– Мне жаль, что я не дал тебе решать самой. Но ты ведь счастлива! Ты сама говоришь, что съемочная площадка – твое любимое место в мире. Тут вся твоя жизнь. – Он сделал шаг ей на встречу, протянул уже вперед руки, но так и не решился коснуться ее – замер, будто сломанная марионетка. – Я ничего в этой жизни не хотел так сильно, как твоего счастья.

– Может, если бы у меня было в жизни хоть что-то по-настоящему ценное кроме кино, мне не пришлось бы каждую минуту своего времени посвящать работе, бежать на площадку, как будто я умру, если не стану проводить там сутки напролет? Может, я могла бы, как остальные режиссеры, совмещать жизнь и кино. Может, мне бы хотелось возвращаться со съемок домой, если бы я знала… знала, что там будешь ты. – Она замолкла на несколько мгновений, и ее хрустальное, сиплое «ты» задребезжало в зеркальной темноте павильона, в его мрачной, бездушной тишине. – У нас все могло сложиться по-другому. Все могло бы быть хорошо. Как мы мечтали. Аксель, я ведь… я ведь могла бы возвращаться домой… к тебе.

– Все было бы по-другому, но это не было бы «хорошо». Я бы не смог дать тебе нормальную семью, я бы не смог быть тебе достойной парой.

– Ты не можешь знать этого! Зачем ты говоришь так?

– Могу. Мне, к моему огромному сожалению, приходится терпеть себя каждый гребаный день. И ты не представляешь, до чего я опускался, что творил в своих маниях. Не представляешь, как сам от себя устал. Ты бы тоже скоро от этого устала… Ты была бы очень несчастна… у нас ничего не было бы «хорошо». – Он понурил голову, его сжатые в кулаки ладони замерли в карманах. – С мамой и Флер последние семь лет я тоже не общаюсь по этой причине. Не хочу, чтобы они все это дерьмо видели и переживали из-за меня.

– Аксель, – выдохнула Йенни.

Она подошла к нему беззвучно, крепко обвила руками его талию. Замерев на несколько мгновений, словно пораженный этой внезапной близостью человеческого тепла, Аксель обнял ее в ответ – сильно, отчаянно, как будто в последний раз. Йенни прикрыла веки, прильнув губами к его плечу. Это были объятия, ощущение которых она уже почти не помнила, это были его изрезанные загорелые руки, его чуткое изувеченное сердце.

– За что ты так с собой? У меня есть знакомые с таким же диагнозом, и у них прекрасные отношения. У кого-то даже семьи уже, они создают удивительные вещи, проживают яркие жизни. Они так…

– Пожалуйста, не надо, не начинай, – прошептал Аксель, уткнувшись ей в волосы. Брови его были нахмурены, под ними дрожали бликами слез глаза. – Я знаю, что у большинства таких, как я, все получается. Я знаю, что они живут счастливо со своими любимыми, что умеют свою болезнь контролировать… Что у них есть силы терпеть все это по кругу. И я рад за них. Искренне рад. Но я к ним никакого отношения не имею. У меня так не выходит, я уже десять лет пытаюсь… и все бессмысленно. Я устал, я – статистическое меньшинство. Кто-то ж должен составлять этот процент тех, кто не справляется? Это нормально, так бывает. Только ради всего святого, не говори мне, что я должен стараться сильнее, что все наладится… Я так… так устал это слышать.

Йенни прильнула к нему ближе, крепко сжала в пальцах его рубашку. Ей нечего было на это ответить.

Йенни сидела на полу, опершись спиной о красно-белый бок кровати. Голова Акселя покоилась у нее на коленях. Йенни невесомо, самыми подушечками пальцев чертила линии вдоль его бровей, обводила контур мягких полуразомкнутых губ и острых, точно высеченных из камня, скул. Она едва прикасалась к Акселю, словно к прекрасному увядающему бутону, лепестки которого могут осыпаться от малейшего дуновения ветра. Ее глаза – два вайдовых огонька с платиновым отливом – сверкали ярко в приглушенном свете студии.

Она смотрела на Акселя с восхищением, которого не удостоились ни один из фильмов ее любимого Ингмара Бергмана и ни одна из картин обожаемого ею Вильяма Адольфа Бурго.

Йенни любила его больше, чем Бергмана и Бурго вместе взятых.

Они с Акселем улыбались, вспоминая прошлое, и пустые белые стены впитывали их негромкий, но такой искрений, такой теплый смех. Человек, к своему великому счастью, имеет свойство проносить сквозь годы только самые радостные, самые счастливые воспоминания.

Аксель смотрел в потолок, озвучивая сотни навсегда оставленных в прошлом моментов. Он вспоминал, каким не на шутку заинтересованным в победе игроком в «Монополию» была Йенни. Случалось, что они по пять часов лежали на полу в его комнате, пока она наконец не сравнивала счет в выигранных партиях.

Аксель помнил, как идея испечь брауни или шоколадные кексы оборачивалась катастрофой вселенского масштаба, если он подпускал Йенни к миксеру. Она умудрялась напортачить даже там, где напортачить было невозможно. А потом с виноватым выражением перепачканного мукой лица смотрела, как Аксель разливает остатки теста по силиконовым формочкам.

Он благоговейным полушепотом рассказывал Йенни, как смотрел на нее по утрам, когда она полусонная вертелась перед зеркалом в его мятой рубашке, напевая «Dancing Queen» себе под нос.

И все же было нечто особенно тягостное в том, чтобы вспоминать прошлое с человеком, с которым вы уже никогда не создадите ни одного воспоминания.

Йенни гладила Акселя по волосам, все еще улыбаясь. Но уже задумчивая, едва уловимая дрожь кривила губы. Запястья Йенни пахли цветочно-смородиновым парфюмом с отголосками по-домашнему теплых нот ванили и карамели. Аксель не знал, как после этой ночи будет жить без ее рук, без этого серебрящегося в полумраке голоса. Не знал, как следующей ночью снова останется один на один с собой. Со своим одиночеством. Со своей нестерпимой усталостью. Со своими навязчивыми мыслями. Но это было не важно в ту минуту. Это было лишь призрачное «завтра». Завтра, проживать которое он не был обязан.

– Я бы все-все отдала, чтобы нам снова было по восемнадцать и чтобы мы сейчас находились в той крохотной комнате на мансарде в доме твоих бабушки с дедушкой. Чтобы ты рисовал созвездия, а я не знала, куда себя деть от смущения. Чтобы с улицы доносились Мидсоммарские песни и воздух пах полевыми цветами…

– Я тоже, – ответил Аксель, сжав ее ладонь в своей. – Я тоже.

– Мне иногда кажется, я этой жизни ни за что так не благодарна, как за то, что между нами было. Но я не всегда это понимала. Приехав в Лос-Анджелес, я решила, что все забуду. Как будто я вообще прежде не жила. Как будто бы и тебя никогда не было. Самой сейчас смешно, но тогда мне было так больно. Хотелось лежать иногда сутками напролет в обнимку с твоим комиксом, плакать и никуда не выходить. Но вместо этого я заполняла дни кучей всяких дел: то учебой, то работой, то тусовками. Я вела такую бурную социальную жизнь, какой и сейчас даже не веду. И столько людей было в ней, столько безразличных мне лиц. Я заметила, что чем больше в твоей жизни таких вот ничего не значащих людей, тем более пустой и грустной она становится. – Йенни провела костяшками по щеке Акселя и вздохнула. – И у меня прекрасно получалось забывать. Но однажды я проснулась посреди ночи… И меня трясло от ужаса, трясло оттого, что я могла забыть такую любовь. Что я могла чего-то однажды не вспомнить.

Аксель поднял голову с колен Йенни и сел прямо, внимательно вглядываясь в ее посерьезневшее лицо.

– Предать что-то забвению так легко. Жить, мучась каждый день от того, что все помнишь, – куда сложнее. Но только в этом случае пережитое имеет смысл. Так ведь? А я думаю, мне невероятно повезло пережить такое в восемнадцать лет. Миллионы людей проживают свои жизни и умирают, ни разу не испытав ничего подобного, думают, что такое бывает только в книжках или в фильмах. Они не подозревают даже, что другого человека можно любить… так. Только представь, какая бы это была грустная жизнь?

Аксель долго молчал, пока в один момент с его губ не сорвалось:

– Я отвык оттого, что люди могут быть такими… искренними. И что могут говорить такие вещи вслух. С возрастом даже с собой уже не умеешь быть откровенен, не то что с другими. А ты… – Он улыбнулся. – Как же я по этому скучал.

Йенни отвела взгляд в сторону.

– Просто, в отличие от многих, я всегда в свою защиту могу сказать, что я не с придурью, а так, человек искусства. И к моей эмоциональности сразу начнут относиться со снисхождением. Вот я и говорю все, что думаю, вслух. – Она приподняла уголки губ в улыбке, но глаза ее тут же померкли, как будто укрытые кисеей непреодолимой грусти. – А если серьезно, я такая уязвимая только с тобой и на съемочной площадке. Перед тобой я вообще как будто бы совершенно нагая стою всегда… Это ужасно.

Йенни молча скользнула тыльной стороной ладони вдоль скулы Акселя, и он лишь молча прижал ее руку к своей коже.

В хмурой и липкой тишине комнаты они снова чувствовали друг друга. И ничего, решительно ничего, за этим не скрывалось, кроме немой муки, вины и сожаления.

– И я тоже по тебе скучала. Не так, как скучаешь по человеку, которого никогда больше не увидишь. И даже не так, как по человеку, чьего возвращения ждешь…

Йенни сделала паузу и подалась вперед, нежно прикоснувшись своим лбом ко лбу Акселя. Она понизила голос до трепетного прерывистого полушепота:

– Я скучала по тебе так, как скучают по Родине. Так, как скучают по дому.

Что-то над диафрагмой затрещало от боли, и Аксель сильнее сжал пальцы Йенни.

– Но я это пока преображаю в творчество, – продолжила она с тоскливой улыбкой. – Поэтому, наверное, мои герои по сути своей бездомные. И все мечтают о том, чтобы вернуться в то место, что они звали когда-то домом.

– Когда твой дом – разбомбленный Бельчите, туда разумнее не возвращаться, Йенни, – невесело заметил Аксель.

– Ты не заметил, да? Для моей героини Бельчите, пусть и разбомбленный, – прекраснейшее из мест. Это ее единственный дом. Другого быть не может.

Они просидели на холодном и жестком полу до утра – обнявшись крепко, прижавшись друг к другу так тесно и отчаянно, как два напуганных, оставленных в темноте ребенка. Той ночью, в маленькой безоконной комнате, им казалось, будто время для них двоих замерло, перестало вдруг бежать, торопиться. Будто неизбежное, чудовищное «завтра» все же забудет наступить. Они не видели, как светлело небо, как пылали багрянцем сполохи зари. Не чувствовали морозного утреннего дыхания.

Они много разговаривали, но, даже когда речь шла о чем-то веселом, голоса их дрожали от той неумолимой грусти, какая отравляет связки, когда знаешь, что говоришь с кем-то, кого вот-вот потеряешь. Порою они надолго замолкали, и тогда оба прислушивались к дыханию друг друга, к своим бьющимся в унисон сердцам. И в тот момент, в те одновременно бесконечные и самые быстротекущие минуты, это казалось чем-то обыкновенным, привычным чем-то, без чего они не могли бы жить, и в то же самое время редчайшим из чудес, почти иллюзией.

Той ночью, несмотря на то, как крепко они цеплялись друг за друга, они уже друг по другу тосковали.

В шесть раздался звонок – Йенни лениво достала телефон из потайного кармана платья и неохотно приняла вызов. Послышался высокий, встревоженный голос Миранды, ее ассистентки:

– Йенни, ты что, не возвращалась сегодня в номер? Где ты сейчас? С тобой все нормально?

– Да, все хорошо, не переживай. Я в безопасности, – поспешила успокоить ее Йенни. Она улыбнулась, почувствовав, как Аксель прижался губами к ее макушке.

– Ты помнишь, что у тебя в восемь пресс-конференция? Ты уже должна была собираться. Я привезла в номер несколько нарядов – ты ведь так и не сказала, в чем пойдешь. И еще вы с Бригиттой должны были завтракать вместе. – Миранда умолкла на несколько мгновений, словно бы проверяя, ничего ли не забыла, а затем продолжила: – Где ты сейчас? Я за тобой пришлю такси. Иначе ничего не успеем.

Йенни тяжело вздохнула и зажмурившись поцеловала костяшки пальцев Акселя.

– Я в «7.23 studio», где мы короткометражку с Эриком снимаем.

– Ты что, всю ночь там провела? – воскликнула Миранда.

Йенни виновато хмыкнула.

– Ладно, собирайся, такси скоро приедет.

Йенни убрала телефон в карман и снова обняла Акселя обеими руками.

– Ну что там? – спросил он.

– Да так, ничего серьезного. Пресс-конференция.

– Тебе надо идти, да?

Йенни покачала головой и прошептала:

– Я так не хочу никуда идти…

– Хей, ты чего? Ты ведь мечтала об этом. Со всего мира журналисты собрались на конференцию, чтобы поговорить о твоем фильме. – Он ласково убрал ей за ухо прядь. – И тебе всего-то двадцать восемь… с ума сойти.

– Мне просто очень повезло. Моей заслуги тут нет.

– Ну разумеется, – усмехнулся Аксель. – И фильмы тоже кто-то за тебя снимает. Нет, я серьезно, ты живешь в своей детской мечте, наслаждайся на все двести процентов. Ты это заслужила.

Йенни провела носом вдоль его шеи, а затем сказала тихо, голосом не более звонким, чем шорох мертвой зыби:

– Почему никто не предупреждал, что в этой мечте будет так одиноко?

Аксель обнял ее крепче, спрятав лицо в ее волосах.

– У тебя ведь есть Луи… Он очень тебя любит. Ты не одна.

– Ты не представляешь даже, о чем говоришь, – ответила Йенни. – Но я не хочу… Нет, конечно, я не одна, я это понимаю. Я постоянно окружена талантливыми людьми, которые делают возможным существование моих фильмов… Они меня очень поддерживают. И Луи поддерживает. Ты не подумай, я не жалуюсь. И я понимаю, что за все нужно платить. За мечты нужно платить двойную цену.

Она немного отодвинулась от Акселя, чтобы смотреть теперь ему в глаза. Йенни провела ладонью вдоль его скулы, мазнула пальцами по его губам. Слезы тихо покатились по ее щекам, но она их как будто бы не замечала – они скользили к подбородку, крупными каплями срывались вниз.

Когда Аксель с Йенни вышли на улицу, такси уже стояло у подъезда к павильону. Неторопливо они направились в сторону машины.

– Ты ведь не уезжаешь еще? – спросила Йенни, остановившись у задней двери такси. Аксель встал напротив нее. – Останешься до конца фестиваля?

– Уезжаю вообще-то, – пожал он плечами. – У меня вечером поезд до Парижа.

– Оу, – вырвалось у Йенни. Она затеребила тонкие браслетики из розового золота на запястье. – Ясно. Я почему-то так и думала, но решила, что все же лучше спросить…

– Да, понимаю. Извини, что не сказал раньше.

– Что ж, тогда… хорошей дороги. И, пожалуйста, не теряйся больше. Пиши мне в любое время, хорошо? Когда будешь в Стокгольме, тоже обязательно предупреди. Я тебя встречу, останешься у нас. И, пожалуйста, позвони своей маме. Не мучь ее больше своим отсутствием.

– Хорошо, – улыбнулся Аксель и обнял Йенни в ответ на ее протянутые к нему руки. Он прижался к ней крепко, и лицо его исказилось в страшной, безобразной гримасе боли. Аксель вдыхал аромат ее духов, волос, ощущал ее тонкие руки на своей талии и понимал – это их последнее объятие. Оно не было похоже на то полуобъятие во время выпускного. Оно не было похоже ни на что из всего, что ему приходилось испытывать прежде. – Заботься о себе как следует, пожалуйста. И наслаждайся своей жизнью. Ты должна быть самая-самая счастливая.

– Не говори так, будто мы навсегда прощаемся, – прошептала Йенни в складки его рубашки. – Пожалуйста, не поступай со мной так.

Аксель бережно выпустил ее из кольца своих рук со словами:

– Езжай, тебе пора.

Йенни развернулась к машине, открыла уже дверцу, но что-то в ней в последнюю секунду переменилось – она обернулась к Акселю, мягко, коротко поцеловала его в уголок губ и тут же исчезла за черной дверцей машины, которая сразу тронулась с места.

Аксель не двигался, пока такси не слилось с серебристо-белым потоком, что змеился по бледно-серым утренним улицам. Затем он опустился на землю прямо посреди улицы, уперся локтями в колени и вздохнул – тяжело, шумно. Аксель ощущал, как, помимо пустоты, ужаса и изнуренности, что волочились за ним по пятам последние десять лет, грудь ему насквозь прожигает новое, незнакомое чувство – одновременно пугающее и притягательное. Он испытывал облегчение. И оттого, каким сильным, пронизывающим и сокрушительным было это облегчение, Аксель не мог пошевелиться. Ему казалось, будто он всю ночь провел на исповеди. Будто ничего в нем больше не осталось – ни хорошего, ни плохого.

Аксель знал, что ничего прекраснее уже не испытает в своей жизни. Да и ничего больше ему испытывать не хотелось – он сидел, придавленный к земле неизмеримой силой своей внезапно навалившейся усталости, своего неподъемного облегчения, и город расплывался, расходился бессмысленными пятнами перед его размытым от слез взором.

– Поздравляю еще раз! – воскликнул Луи, обнимая Йенни в зале прилета аэропорта Стокгольм-Арланда спустя две с половиной недели после окончания кинофестиваля. – Я тобой так горжусь! Критики просто в восторге!

– Спасибо, – коротко ответила Йенни и отстранилась. – Тебе вовсе не обязательно нужно было после операции мчаться за мной в аэропорт. Я бы на такси доехала. Ты выглядишь таким уставшим…

Ее брови сошлись к переносице. Голова мягко качнулась в сторону.

– Я почти месяц не видел тебя. Да и операция была не из сложных. Даже немного раньше закончили. Так что все нормально.

С годами Луи стал больше похож на отца. Его медового цвета волосы немного отросли, потемнели, и лицо лишилось легкой юношеской полноты. А твердый взгляд синих глаз полнился жизнелюбием и нежностью.

Луи взял два пухлых чемодана в обе руки и направился в сторону парковки. Йенни молча шла следом, пряча замерзшие прозрачно-белые ладони в рукава свитера.

Закинув чемоданы в просторный багажник черного «Рено», Луи открыл дверцу перед Йенни и, когда она забралась в машину, сел на водительское сиденье. В салоне пахло хвойным ароматизатором. По радио зазвучала «The Unforgiven». Йенни закусила губу и повернула колесико регулятора громкости вправо. Под ее опущенными ресницами дотлевал тусклый блеск уставших глаз.

– Я хотел забронировать нам столик в ресторане, но потом подумал, что ты, наверное, после фестиваля, съемок и этих сумасшедших двух недель катаний по странам будешь жутко измотанная. Поэтому я приготовил ньокки с песто в обед. Надеюсь, тебе понравится, – сказал Луи, выезжая на трассу.

– Спасибо, – повторила Йенни. Она теперь глядела в окно. На мглистом молочно-белом небе проявлялись свинцово-красные царапины облаков. – Это очень мило.

Луи повернул голову в сторону Йенни и прищурился. Несколько мгновений он скользил взглядом по ее профилю, неподвижно лежащим на коленях рукам. Затем сосредоточил все внимание на дороге.

«Неужели она уже знает? Но кто мог ей сказать? – думал Луи, вздрагивая от тошнотворного чувства тревоги. – Или не знает? Может, она и впрямь просто утомилась?»

Через сорок минут автомобиль остановился напротив входа в дом. Йенни устало смотрела на бежевый фасад, подняв голову, зацепилась взглядом за кофейного цвета раму окна в их квартиру. Она встряхнула головой и прошла вперед, следуя за Луи, который успел уже выгрузить чемоданы.

Ужин прошел в безмолвии. Йенни, как обычно, была погружена в свои мысли, которыми она никогда почти с Луи не делилась. Впрочем, он и не настаивал. Луи молча наблюдал за тем, как она протыкает ньокки вилкой, но, поднеся их ко рту, снова опускает вилку на тарелку. Йенни потягивала из стакана газировку, глядя на город, укутанный теплым пледом наступившего вечера. За полупрозрачной дымкой облаков поблескивали черепицы звезд.

Тихо поблагодарив Луи за ужин, Йенни ушла в спальню. Исколотые ньокки в холодном соусе остались сиротливо лежать на тарелке.

Пока Луи мыл посуду, Йенни стащила с себя плотные черные джинсы и серый свитер крупной вязки. Раскрыв шкаф, она принялась копошиться в вещах в поисках старой застиранной футболки черного цвета с выцветшей надписью «The Real Slim Shady».

Переодевшись, Йенни опустилась на заправленную бирюзовым бельем кровать и уставилась на себя в зеркало.

– На что ты похожа? – с презрением спросила она свое отражение. Черный цвет только подчеркивал едва заметные морщинки и усталость, сквозившую в чертах ее лица.

Вскоре в спальню пришел Луи. Он бесшумно сел позади Йенни, обвил руками ее талию. Его объятия были подобны зимнему солнцу – отдавали тепло, но не грели. Вдоль позвоночника Йенни поползли мурашки.

– Я так по тебе соскучился, – шептал Луи, покрывая поцелуями ее ключицы, шею, щеку и тонкую кожу за ухом.

Йенни отстраненно взирала на его светлую макушку. Она видела, как исказилось его лицо от нахлынувших эмоций, как выступили на предплечьях вены оттого, как крепко, как отчаянно он прижимал к себе ее безвольное тело.

Ладони Луи между тем переместились под футболку Йенни, они ласково касались ее живота. Затем Луи провел пальцами по тонким струнам выступающих ребер. Зажмурив глаза, он водил носом по шее Йенни, глубоко вдыхал аромат ее духов.

– Луи, я устала. Прекрати… Пожалуйста.

Он замер, вынув руки из-под футболки, и, уперевшись лбом в плечо Йенни, пробормотал:

– Да, конечно, извини. Тебе нужно поспать. Ты не против, если я буду спать сегодня здесь?

– Без разницы. Как тебе угодно.

Отодвинувшись от Йенни, он добавил с застенчивой улыбкой:

– Хорошо, что ты наконец дома.

Йенни попыталась улыбнуться, но губы ее, точно каменные, замерли. Она неспешно перебралась на свою сторону постели. Укрывшись одеялом, Йенни повернулась к Луи спиной, закрыла глаза.

– Спокойной ночи, Лилу, – прошептал он, вытянувшись рядом.

– Спокойной ночи.

Какое-то время они лежали молча. Монотонный стук секундной стрелки бессовестно врывался в их мысли.

– Лилу, а когда я смогу уже твой фильм увидеть?

Йенни закусила внутреннюю сторону щеки, вздохнула коротко, шумно.

– Не знаю. Если честно, я не хочу, чтобы ты его видел. – Она сделала паузу. – Пожалуйста, пообещай, что не станешь смотреть, даже когда он выйдет?

– Почему? Мне ж интересно. Я почти всю сознательную жизнь мечтал о том, что, когда мы вырастем, я в кино буду смотреть твои фильмы.

– Я… не хочу тебя расстраивать. Он слишком личный. Не хочу, чтобы ты это видел.

– И тем не менее ты не против того, что весь мир этот фильм посмотрит, – нахмурился Луи. Едва различимая обида проскользнула в его тоне.

– Они не знают меня так, как ты, – вымолвила Йенни, разворачиваясь к нему. – Для них это куча образов, на которые люди проецируют что-то свое. Для них это чья-то чужая тоска и боль, которую они превращают в свою, если хотят. Ты будешь смотреть этот фильм иначе. Ты будешь смотреть на меня. Я не хочу этого.

Луи провел пальцем по нижней губе Йенни, обеспокоено разглядывая блики ее опечаленных глаз.

– Знаешь, мне иногда страшно понимать, как много ты в эти фильмы вкладываешь себя. Как много ты видишь, как остро чувствуешь. Страшно, когда ты не выходишь из комнаты дни напролет, не разговариваешь, не отвлекаешься от написания сценария. Я даже забываю порой о том, что живу не один. А потом еще и съемки. Мне иногда кажется, что ты отснимешь фильмов пять, и они высосут из тебя все до капли. Я так боюсь… тебя потерять.

Йенни поджала губы.

– Глупо на твоем месте, наверное, было ко мне привязываться в таком случае.

– О да, если бы я знал это лет двадцать назад, не подошел бы к тебе на детской площадке, – отшутился Луи, улыбнувшись. Его мальчишеская искренняя улыбка с годами ни капли не изменилась. На серьезном повзрослевшем лице она выглядела неуместно ровно настолько, чтобы ею можно было восхищаться.

– Мы были бы совсем другими людьми тогда, согласись?

Йенни отняла его ладонь от своего лица и перевернулась на левый бок.

– Спокойной ночи… – сказал Луи. Спустя пару секунд он добавил: – Я люблю тебя.

– Я знаю, – обронила Йенни. – Спасибо тебе за это.

Взгляд Луи замер на ее угловатых плечах, тронутых серебристо-синим светом с улицы. Бессчетное количество ночей он лежал без сна, глядя на эти хрупкие меланхоличные плечи. Он любовался ею как прекрасной, но до изнеможения холодной скульптурой. Скульптурой, что вот уже третий год благодарила его за саму собой разумеющуюся любовь.

Луи давно не задевало то, что он никогда не слышал и вряд ли когда-нибудь услышит от нее «я тоже люблю тебя», сказанное вне контекста их дружбы. Наивные мечты о таких же отношениях, какие были у его родителей, остались позади годы назад. Луи почти уже не помнил, каково это было – мечтать о подобном. В какой-то момент ему наконец пришлось признать, что его семья – скорее редчайшее исключение, нежели обыденность. Луи убеждал себя, будто он счастлив уже оттого, что Йенни позволяет быть рядом, что дарит ему поддержку и понимание, когда он в них больше всего нуждается. Луи почти верил: именно так и выглядят обыкновенные семьи.

И все же он не мог отрицать, какие странные у них с Йенни отношения. Запутанные. Болезненные. Построенные на костях светлой детской дружбы, на жалости и сожалении. Совсем не такие, какими он представлял их себе в начале.

Когда Йенни вернулась в Стокгольм из Соединенных Штатов и Луи предложил ей снимать квартиру с ним вместе, обоим это показалось хорошей идеей. Но время шло. Нет, оно кралось. Беззвучно. Беспощадно. И все яснее становилось: дружба Луи и Йенни медленно умирает, преданная ими обоими.

Луи с каждым днем становилось все сложнее играть роль «просто лучшего друга». Уставший от бесконечного одиночества, от холода пугающего стокгольмского безразличия, от нужды притворяться и быть сильнее, чем был на самом деле, он тянулся к Йенни, как мотылек к багряному, трепещущему во тьме пламени – неистово, безрассудно. Луи стремился к ее нежным, знакомым с детства рукам, к ее всепрощающим объятиям, к ощущению, будто, сняв врачебный халат, он мог наконец быть слабым, быть человеком.

И как бы Луи ни старался, его внезапно вспыхнувшая любовь оказалась слишком очевидной: она заполняла каждый квадратный метр их крохотной квартирки, белесым пеплом оседала в темных углах. Йенни замечала, как он смотрит на нее, чувствовала, как по-особенному прикасается к ней, но до последнего надеялась: ей все это кажется, Луи никогда бы не посмел в нее влюбиться. Напряженная неловкость, царившая между ними, изматывала, иссушала, точно знойное солнце пустынь. Порой им обоим казалось, что от недосказанности, витающей в воздухе, в доме было нечем дышать.

Все началось – или же закончилось в тот день, когда Луи вернулся с работы домой и обнаружил в гостиной Йенни, бережно укладывающую вещи в чемоданы. Она объявила, что съезжает, потому что теперь может позволить себе снимать квартиру отдельно.

– Зачем тебе съезжать? Нам же хорошо вдвоем?

Йенни робко качнула головой, поднимаясь с пола.

– Не начинай, пожалуйста.

– Давай не будем торопиться с такими решениями? Я очень хочу, чтобы ты осталась.

– Какая разница? Мы все равно сможем видеться по вы…

– Ты знаешь, что не сможем и не будем, – оборвал ее Луи. Он дышал тяжело, сжимал и разжимал кулаки. – Если ты уедешь… ты исчезнешь. Как в прошлый раз. Ты это знаешь лучше меня. Мы оба знаем, как друзья умеют исчезать.

– Луи, прекрати. Не будь ребенком. Зачем я тебе здесь?

Он смотрел на нее несколько секунд, глубоко дыша, словно перед погружением в воду.

– Потому что я испытываю к тебе то, что… Господи, да неужели ты сама не видишь? – Голос его натянулся, подобно струне, и слова, точно жемчужины, нанизанные на внезапно порвавшуюся нить, рассыпались у ног Йенни. В его взгляде застыло непримиримое отчаяние. – Мне жаль. Я… Я не знаю, что мне с этим делать. Мне очень жаль. Прости меня. Ты, наверное, должна съезжать, раз хочешь. Я не имею права тебя переубеждать и закатывать сцены.

Йенни непоколебимо стояла на месте, рассматривала сосредоточенно облупившийся лак, покрывающий деревянные доски пола.

– Уезжай, если считаешь, что так будет правильней.

И он вышел из квартиры. Не закрывая за собой двери. Не оборачиваясь. Луи не вынес бы наблюдать за тем, как Йенни исчезает в дождливых стокгольмских сумерках.

Однако она не смогла, не сумела уйти тогда. Луи был слишком дорог ей, чтобы она оставила его после такого признания. Это милосердно – так думала Йенни. Это правильно. Оставшись, она не разобьет ему сердце. Если бы Йенни только знала, что за монстр родится из праха детской дружбы. Если бы знала, что их искалечит нелюбовь.

С тех пор они были уже не друзьями, но пока что и не любовниками. Они стали сожителями.

Йенни отдалялась от Луи стремительно и неумолимо, так безнадежно и неумело стараясь не разрушить, не опошлить все то светлое, что между ними еще осталось. Чаще она теперь запиралась в спальне, не разговаривая с ним неделями, погребенная в сценариях и грязных чашках из-под кофе. Вдоль холодных стен, зажмурившись от страха, слонялся истерзанный призрак их дружбы; он жалостливо стонал, видя, во что эти двое превращаются.

Они больше не смотрели вместе кино. Среды превратились в обыкновенные дни недели, ничем не отличавшиеся от вторников или четвергов.

Несколько раз между Луи и Йенни случалась близость, и в эти минуты они были либо пьяны, либо настолько эмоционально опустошены, что казалось, будто их кожа обугливается под натиском студеного, саднящего пламени одиночества. Это были дрожащие, тонущие в чужом тепле руки, рваные вздохи и стыдливые стоны, выгнутые спины, полные надежды и вины поцелуи, изнывающие от слепого желания бедра, обсыпанные кристаллами испарины плечи. Замершие в экстазе фигуры.

И едва сдерживаемые слезы.

Йенни смотрела в глубокие, полные желания и обожания глаза Луи, и ей хотелось кричать от отвращения к себе. Она мечтала забиться в угол и плакать от душившего ее чувства вины перед ним. Йенни казалось, будто каждый раз, отдаваясь Луи, она дарила ему надежду на то, что вот-вот все изменится. Но она знала: они застряли в этом кошмаре надолго.

И потому мечтала исчезнуть, превратиться в кружащуюся в солнечном свете пыль, только бы не испытывать больше стыда, что въелся в ее кожу; стыда, что изо дня в день жег ее кукольные остекленевшие глаза.

Из года в год она никак не могла найти в себе силы уйти, однако и любить Луи так, как он того заслуживает, как он желает, чтобы его любили, она не умела. Йенни была способна лишь мучить его. Уничтожать надежды и детские мечты в метелях своего показного безразличия, в то время как горячая и слепая любовь Луи ножом вонзалась ей меж ребер, оставляла уродливые смердящие ожоги везде, где он ее касался.

Такими ночами, дождавшись, когда он уснет, Йенни бесшумно плакала, спрятав лицо в подушке. Ее совесть неистовствовала, голодным безжалостным зверем вгрызалась ей в горло.

Когда Луи вернулся домой на обеденный перерыв, Йенни только проснулась. Она стояла у островка на кухне в футболке, с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой. Под тонкой кожей ее бедер просвечивались нитки бирюзово-лиловых венок.

Луи улыбнулся:

– Привет, соня.

Отложив телефон в сторону, она подняла голову и взглянула на Луи. Привалившись плечом к дверному косяку, он глядел перед собой, щурился от солнца – забившегося в углу панорамного окна квартиры, бьющего больно по глазам – и неспешно закатывал рукава синей рубашки.

– Привет. Как дела в больнице?

– Хорошо. А́нжела передавала тебе привет и поздравления.

– Спасибо. Ей тоже передавай привет.

Йенни опустила чашку в раковину и растянула губы в улыбке.

– Есть какие-нибудь планы на сегодня? – спросил Луи, пройдя к месту, где топталась Йенни.

– Я думаю съездить к маме сегодня и остаться в Истаде на несколько дней. Я сто лет не была у нее.

– А Марк? Не хочешь навестить его сначала? Он хоть в Стокгольме.

– Его подружка не любит, когда мы видимся, – отрезала Йенни и двинулась к выходу из кухни. – Пойду собираться. Поезд отбывает в четыре.

– Йенни, погоди, – выдохнул Луи. Он смотрел на нее в упор, но как будто бы не видел. Костяшки его пальцев поочередно захрустели. – Я должен кое-что сказать тебе. Я узнал позавчера утром, но ты вчера была такая уставшая, что я решил… лучше рассказать сегодня.

– Что-то случилось? – насторожилась Йенни, замерев на полушаге. – С тобой все хорошо? Что-то на работе случилось?

– Помнишь… Акселя? С которым ты в школе встречалась?

Йенни медленно кивнула. Сердце забилось так гулко, так часто, что стук его отдавался у нее в висках.

– В общем, он… он покончил с собой в пятницу. Через две недели состоятся похороны.

Йенни на мгновение оцепенела, и ей показалось, что ее сейчас стошнит. Стошнит пылающей тысячеконечной звездой, которая изувечит ее похолодевшие внутренности. Лицо ее стало бледным, оно почти сливалось с белыми стенами кухни, и единственным ярким пятном дрожали на нем бальзаминовые мазки ее плотно сжатых губ.

– Этого… этого не может быть. Ты уверен?

– Мне очень жаль, Лилу, – произнес Луи и попытался заключить Йенни в объятия, но она резко отстранилась.

– Не надо. Со мной все в порядке.

Она зашагала прочь из кухни, растерянно оглядываясь по сторонам. Грудь ее быстро вздымалась, щеки горели. Ноги стали совсем легкими, неустойчивыми, и Йенни даже подумала, что сейчас рухнет наземь.

Луи двинулся следом, намеренно отставая. Когда Йенни дошла до спальни, он попытался взять ее за руку, но она резким движением высвободила запястье и оттолкнула Луи от себя.

– Не надо ходить за мной! Оставь меня! – прикрикнула Йенни, захлопнув дверь у Луи перед носом.

Он устало вздохнул и прижался лбом к холодной деревянной поверхности двери. Луи смежил веки, крепко сжимая челюсти от боли, что монотонными толчками выбивала из легких воздух. Его подбородок дрожал, ноздри широко раздувались.

Сейчас он как будто наконец признал неприятную, но неоспоримую правду, которая преследовала его все эти годы, – Луи всегда пытался стать пусть и плохонькой, вечно недотягивающей до оригинала, но заменой Акселю. Причем никому не нужной и совершенно нежеланной.

Луи сморгнул слезы, прислушался к тому, что происходило в спальне. До его слуха долетали шелестящие шорохи и тяжелое прерывистое дыхание Йенни.

Спустя пятнадцать минут Луи решился войти в комнату. Он надавил на ручку, и дверь бесшумно открылась. Однако на пороге Луи замер, словно в его как никогда тяжелом теле вместо крови застывал свинец.

Йенни сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и крепко прижимала колени к груди. Точно опавшие листья, ее окружали сотни цветных и черно-белых фотографий, что когда-то висели у нее в комнате. Почти на каждой был запечатлен Аксель – веселый, смущенный, задумчивый, растерянный, влюбленный. Живой.

Она не плакала. На ее ярко освещенном солнечными лучами лице отражалась глубокая скорбь. В потухших глазах, едва сомкнутых губах, дрожащих ресницах и сведенных вместе бровях читалось искреннее сострадание, выворачивающая наизнанку человечность и тихое безропотное смирение.

– Прости меня, – просипела Йенни. – Прости, пожалуйста. Я правда не хотела… Тебе больно. Я так устала тебя разочаровывать…. Снова и снова. Прости меня.

Она качала головой, обнимая себя за плечи.

– Прекрати. Я все понимаю, – сказал Луи, опускаясь на пол рядом с Йенни. – Ого, я не знал, что ты сохранила все эти фотографии… – Он приподнял уголки губ: – И уже совсем забыл, что ты умеешь улыбаться так, как улыбаешься на них.

– Как их не сохранить? – ответила Йенни. Голос ее звучал отстраненно, как будто доносился откуда-то издалека. – Посмотри на него. Он каждую фотографию превращает в произведение искусства одним лишь своим присутствием на ней.

Луи проследил за ее взглядом, что упал на снимок, на котором Йенни с Акселем обнимались на фоне базилики Святого Петра. Закатное небо приняло волшебный бледно-сиреневый оттенок, плавно переходящий в лимонный ближе к горизонту, а сам храм, укрытый сине-лиловой тенью вечера, мягко окутывал рассеивающийся желтый свет. Йенни и Аксель стояли на паперти. В том, с каким невыразимым трепетом они притрагивались друг к другу, как смотрели друг другу в глаза, было нечто настолько личное, светлое и неприкосновенное, что у Луи возникло необъяснимое желание виновато отвести взгляд в сторону. Изнутри его подтачивало чувство стыда – словно он не имел права смотреть на эти фото.

– Как он… – Йенни сделала паузу, набирая в грудь побольше воздуха. – Как он умер?

– Я знаю только какие-то детали, все со слов Оскара. Он просто занимается оформлением документов и перевозкой тела в Швецию.

Йенни пронзила острая болезненная дрожь на слове «тело». Ей невыносимо было осознавать, что живой, улыбающийся, любящий, страдающий Аксель превратился в безличное «тело».

– Он уволился с работы, заперся в своей квартире и тем же вечером… покончил с собой. Он умер от передозировки препарата, насколько мне известно. Никто из его коллег не знает, что стряслось. Впрочем, и про его биполярное расстройство никто не знает. Оскар, когда мы созванивались, сказал, что у Акселя были ужасные проблемы с алкоголем, с которыми он пытался бороться последние несколько лет. Может, в этом дело… Когда не можешь избавиться от такой зависимости, это ужасно давит морально.

Йенни несколько секунд молчала, ее зыбкие мерзлые пальцы замерли.

– Каково это – умереть так, как умер он? Он мучился?

От робкой, безотчетной надежды в ее голосе сердце Луи рвалось на части. Он потер переносицу, беспомощно бегая взглядом по комнате. Сложно было придумать, как мягко сказать о том, что Аксель, скорее всего, потерял сознание, задыхаясь и содрогаясь в страшных конвульсиях, обессиленный и перепачканный собственной рвотой.

– Тут зависит от того, как скоро он впал в кому… Самоубийства почти всегда бывают болезненными.

Йенни издала приглушенный полувсхлип-полустон, впиваясь ногтями в беззащитную кожу на ладонях. Зажмурилась.

Спустя некоторое время она прошептала покусанными губами, по-прежнему не глядя на Луи:

– Он мечтал умереть под Женевой, окруженный горами, которым было бы на него плевать. Он хотел умереть вдали от человеческих глаз. И чтобы на следующий день никто не помнил, что он вообще когда-то жил.

– Почему именно Женева?

– Это был любимый город Робби, его брата.

– Того, который…

Йенни кивнула.

Следующие несколько минут комната истлевала в молчании. Солнечные лучи – омерзительно яркие, как и всегда июне – разрисовывали стены, обсыпали позолотой темно-синий ковер.

– Я не говорила тебе, но я видела его в Каннах, – осторожно произнесла Йенни. – Между нами ничего не было. Мы просто разговаривали.

– Это многое объясняет, – спокойно прокомментировал Луи. В его шумном вздохе было не осуждение, но тень какого-то едва различимого сожаления.

– Я знала… В глубине души я понимала, что это произойдет. Он был таким уставшим, таким одиноким. – Йенни глядела прямо перед собой, но казалось, что она ничего не видит. Перед ее опустелыми, как рассветное небо, глазами проносились воспоминания о той ночи, ладони ей жгло еще незабытое ощущение прикосновений Акселя. – И его… его буквально трясло от ненависти к себе. Я смотрела на него и в какой-то момент невольно задумалась, сколько еще он так протянет? Сколько еще эпизодов мании или депрессии нужно, чтобы он сдался? Сколько еще раз он должен в себе разочароваться, чтобы сгноить себя окончательно? Но я сразу же сказала себе: у него все будет хорошо, жизнь его налаживается. Я никогда, никогда ни в кого и ни во что не верила так, как я верила в него. И знаешь, за два года его повысили до хорошей должности на работе, благодаря его огромному таланту; он перестал резать себя. Это ведь хороший старт? Он ведь… он ведь заслуживал быть счастливым… – Голос ее истончился и сорвался на сиплый шепот: – Не умереть в двадцать семь, не умереть в муках, захлебываясь в ненависти к себе.

Йенни медленно опустила голову Луи на колени, свернувшись в позе эмбриона, и замерла. Малейшее движение отдавалось нестерпимой рвущей болью под ребрами. Ее руки были прижаты к груди, золотившиеся на солнце волосы падали на щеку. На лбу у Йенни выступила бледно-зеленая венка, и лицо с шеей залились мареновой краской. На нижних ресницах задрожали слезы.

Луи бережными, почти неощутимыми движениями приобнял Йенни за плечи, уперевшись лбом в ее висок.

– Он говорил той ночью обо мне, о моих фильмах. Все время я, я, я и ничего, кроме меня. Он спрашивал, какие у меня планы, за какие проекты я хочу взяться. Он спрашивал о тебе, о том, как у тебя дела, или о том, что ты думаешь делать в будущем. А на вопросы о своем будущем пожимал плечами. Словно эту жизнь доживать он не собирался. – Йенни прикрыла веки, касаясь глянцевой поверхности фотографий кончиками пальцев. – Но если он все же говорил о себе хоть немножко, то с отвращением. С таким презрением, с каким он говорил о себе, не говорят даже о самых злейших врагах. И я… Я не понимала… Я не понимала, откуда в нем все это? Он никогда не был жесток к людям. Откуда в нем эта жестокость к себе? Аксель так ненавидел себя. И его болезнь… она приводила его в ужас. Я чувствовала, как жутко он ее боялся. Я знаю, что, даже когда все было хорошо, он боялся засыпать по ночам, потому что постоянно ждал очередного эпизода. Он боялся проснуться утром и не встать с постели, потому что его пригвоздит к матрасу депрессия. Или что нагрянет мания, и он снова лишится работы, квартиры… Всего. Но ведь в этом не было его вины.

– Мне жаль это слышать…

Луи отпрянул от Йенни, заботливо убирая прядь волос ей за ухо.

– И никто не мог ему помочь. Он был так одинок. Даже с сестрой и матерью он последние семь лет не общался. Это был тот страшный вид одиночества, когда ты можешь приехать в Шарль-де-Голль[84] и купить билет в любом направлении, но стоишь и понимаешь: куда бы ты ни отправился теперь, нигде тебя не ждут. Ты сделал все возможное, чтобы не осталось тех, кому будет до тебя дело. Нет больше той малюсенькой точки на карте, которую ты можешь назвать домом. Такое одиночество, которое пожирает заживо, но ты всем говоришь, что тебе так комфортнее.

Йенни взглянула на Луи, и глаза ее казались ему непривычно большими, слишком несчастными и удивительно незнакомыми. Он не мог вынести этого взгляда, что рождался из обреченной муки воспоминаний и пронзал теперь его насквозь.

Между тем она продолжала:

– Если бы только кто-то просыпался напротив него каждое утро и напоминал ему, какой он молодец, что борется с этой болезнью, что принимает эти отвратительные, но нужные лекарства, что находит силы на то, чтобы работать и достигать всех этих высот. Если бы у него был бы кто-то, кто перед сном напоминал бы ему, какой он… – Она улыбнулась. Надломленно. Горько. – Если бы кто-то говорил ему о том, как безмерно он любим и что он заслуживает этой любви не меньше других… Если бы у него только был кто-то, кто отвлекал его ото всех мрачных навязчивых мыслей или был бы рядом, когда он просыпался от кошмаров, чтобы напомнить, что все это временно. Что все это обязательно пройдет. Что это не его вина. Если бы кто-то повторял изо дня в день, как верит в него и как им гордится. Если бы кто-то навещал его все те многочисленные разы, когда его госпитализировали, а потом забирал его домой, туда, где его ждут… туда, где он нужен. Если бы у него был кто-то, кто просто его любил.

– Даже не хочу знать, сколько бы ты отдала за то, чтобы быть этим «кем-то», – с задумчивой грустью проговорил Луи, понурив голову. В его интонации не слышалось ни зависти, ни ревности, ни обиды. У него не осталось душевных сил на такие глупости.

– Он больше не позволил бы мне так себя любить…

Йенни едва заметно качнула головой, опустив взгляд блестящих слезящихся глаз на очередную фотографию.

– Сначала он должен был полюбить себя сам.

На ней уже не было Акселя. Лишь тонкая, словно белоснежный шифон, кожа Йенни и крохотные родинки, соединенные между собой капиллярной ручкой.

Его грустные, лишившиеся смысла созвездия.

Похороны состоялись две недели спустя в небольшой часовне, рядом с которой раскинулось Новое кладбище – бежевые плиты, усыпанные гравием дорожки, траурно-пышная зелень, и все это пестрело в объятиях синего, сверкающего в июньском солнце моря.

Йенни пришла одна, без Луи. В день, когда он рассказал ей о смерти Акселя, она, как и планировала, уехала в Истад к матери, а затем решила и вовсе остаться там до самых похорон. Они не созванивались и не писали друг другу. Лишь на утро перед похоронами Йенни получила сообщение о том, что Луи не сможет приехать.

Войдя в церковь, первое, что Йенни заметила – гроб в центре, который стоял на серой, каменной подставке. Окруженный теплым мерцанием свеч, он был украшен пышными букетами, фиолетовыми атласными лентами. В трогательной цветочной ряби утопала фотография Акселя. Йенни сразу же узнала ее. Это была фотография, которую она сделала на Мидсоммар. Аксель на ней улыбался, румяный и блестящий от пота после танцев вокруг Майского шеста. Волосы его были убраны в смешной полураспустившийся хвостик, глаза горели ласковым, почти детским счастьем. В этом фото было заключено столько жизни и яркой, безграничной радости, что Йенни невольно задумалась о том, что не мог в гробу лежать Аксель со снимка. Это не мог быть ее милый, улыбчивый Аксель. Аксель, жизнь внутри которого когда-то взрывалась миллионами красок. Жизнь внутри которого была похожа на поле золотых одуванчиков.

Вскоре к ней подошел Лукас и, крепко обняв, показал, где оставить пальто и куда можно присесть. Он также объяснил, когда начнется служба и прежде, чем отправиться встречать очередного гостя, предупредил, где искать пастора на случай, если Йенни хотела бы поделиться какой-то историей об Акселе. Она не успела ничего сказать ему, только благодарно кивнула в ответ на слова о том, что Лукас еще обязательно к ней вернется. Пусть он и улыбался – учтиво, в меру ободряюще, – глаза его были красными, то ли от недосыпа, то ли оттого, что он недавно плакал.

Когда Лукас отошел, Йенни направилась прямиком к Кристин, которая сидела на деревянном стуле в первом ряду, в окружении Свена, своего второго мужа, который держал ее крепко за руку, и Флер, что убаюкивала полуторагодовалую дочь, расположившись по левую сторону от матери.

– Примите мои соболезнования, – сказала Йенни тихо, избегая смотреть кому-либо в глаза. Ей казалось, что все это было глупо и наигранно. Она понимала: слова сейчас неуместны. Слова не созданы для того, чтобы говорить о смерти. В особенности о смерти любимых. – Нам всем будет его очень… очень не хватать.

Кристин едва заметно кивнула, пусто и бесцельно таращась в сочащееся морской синевой окно. Глаза ее блестели лихорадочно, нездорово, но она не плакала. Йенни вздрогнула от мысли о том, как постарела за эти годы Кристин, как иссохло, сморщилось ее некогда красивое лицо. Хотя они и были с Исабель ровесницами, Йенни казалось, ее мама могла бы теперь запросто сойти за дочь Кристин.

– Спасибо, – ответили почти в унисон Свен и Флер.

Йенни поджала губы и, коротко кивнув, отошла к своему месту.

Вскоре началась процессия. В перерывах между чтением псалмов Йенни часто глядела в сторону Свена и думала, видел ли он когда-то Акселя? Разговаривал ли с ним хоть раз? Или впервые увидел своего новообретенного сына мертвым, в морозильнике местного морга? Увидел не жизнерадостного паренька с фото, но обезличенное, обезображенное смертью тело. И если так, думала она, мог ли Свен любить его? Мог ли знать, каким человеком был Аксель? Достаточно ли было этих знаний, чтобы испытывать к нему отцовскую нежность? Достаточно ли их было, чтобы сегодня скорбеть о нем, тосковать так, как тосковали те, кто любил его при жизни?

Когда служба закончилась, Лукас, как и обещал, снова подошел к Йенни. Обменявшись любезностями, они молча стояли, глядя на то, как выносят из часовни гроб. Тогда Лукас неожиданно произнес:

– Я рад, что Робби не дожил до этого дня. Он бы этого не перенес. Он слишком любил его.

Призадумавшись, Йенни прошептала:

– Робби бы, наверное, этого не допустил… Он его слишком любил.

После похорон все направились на кофе к Экландам. Дом почти не поменялся с тех пор, как Йенни видела его в последний раз. По-прежнему выглядел как картинка из каталога «Икеи». По-прежнему для завершения не хватало лишь счастливой семьи.

Йенни простояла в гостиной, где вполголоса перешептывались гости, совсем недолго. Она отказалась от кофе и булочек, любезно предложенных Свеном, и скоро вышла в коридор. Немного колеблясь, Йенни направилась в сторону комнаты Акселя. Перед самой дверью она остановилась, облизнула нервно сухие губы. Йенни не знала, была ли она готова к тому, чтобы спустя столько лет снова переступить порог этой спальни. Не знала, остались ли в ней силы на то, чтобы выстоять перед лицом собственной памяти, выдержать свирепую яркость того, что перед ней предстанет в той осиротевшей, ничей спальне. Простояв на месте около минуты, она осторожно нажала на ручку – та мучительно скрипнула, – и дверь тихо распахнулась. Войдя в комнату, Йенни попятилась на несколько шагов.

Здесь все было как прежде. Только спальня пахла той особенной горечью пустоты и заброшенности, какой полнится обычно любое помещение, в котором когда-то жили люди, а после оставили, позабыли о нем. Казалось, будто комната все еще ждала, что Аксель вернется, наполнит ее холодные стены жизнью. Тихая, печально дрожащая в ржавых солнечных лучах, она не знала, что ее хозяина больше нет в живых. Что он уже не вернется. Йенни завидовала бессознательности неодушевленного. Она бы все отдала, лишь бы не понимать, что это такое – человек, который не вернется.

Йенни прошла к постели и, тяжело плюхнувшись на нее, провела ладонью по пыльному покрывалу. Она чувствовала, как проваливается в воспоминания: яркие, живые, они стояли перед глазами, горели под опухшими от слез веками. Йенни медленно, слово боясь лишний раз двигаться от сковавшей ее боли, легла на кровать, осторожно подтянула к груди колени.

Она помнила, как часто засыпала в этой кровати, оставшись на ночь у Акселя, как всегда побеждала в борьбе за одеяло, ибо он каждый раз ей поддавался. Она помнила, как они беззвучно занимались любовью, чтобы их не слышала Кристин; помнила, как смотрели сериалы до рассвета, поедая приготовленный Акселем «чили кон карне». Помнила, как могли часами обниматься на этой кровати и слушать музыку. Но также она помнила, как будила Акселя от кошмаров, как отвоевывала его у фантомов прошлого. В такие ночи он лежал, неподвижно глядя в потолок, потерянный где-то между сном и реальностью. И тишина расходилась в клочья из-за его тяжелых вздохов, частых сиплых стонов. Йенни помнила, как смотрела на его серебрящееся, покрытое бисеринами пота лицо, и ей казалось, что он вот-вот от боли закричит.

Она пролежала так десять минут, прежде чем услышала шаги в коридоре. Йенни сразу же подскочила на месте, привстав на локтях. Она встала с постели, и, растерев по щекам слезы, прошла к письменному столу.

На левом краю лежала толстая черная папка, в которой были собраны рисунки Акселя. Йенни подвинула ее в центр и открыла случайную страницу. Перед ней был тот самый рисунок, на который она наткнулась, впервые оказавшись в комнате Акселя, – обнаженный, повалившийся на колени юноша, окруженный десятки раз продублированной надписью «обнуленный смертью герой». Йенни провела дрожащими пальцами вдоль поверхности рисунка, рухнула шумно на стул, который стоял до этого застенчиво рядом, словно готовый вот-вот ее поймать.

Вдруг дверь распахнулась, и в спальню вошла Флер.

– Привет, – сказала она, прошла внутрь и опустилась на край постели, глядя на свои сведенные вместе колени.

– Привет, – ответила Йенни запоздало. – Еще раз… прими мои соболезнования.

Флер кивнула, даже предприняла почти что убедительную попытку улыбнуться. Они сидели в тишине, не поднимая друг на друга глаз, не шевелясь. Йенни не могла заставить себя говорить, ибо говорить с Флер было невыносимо – каждое произнесенное слово ранило, в кровь кромсало сердца обеих.

– Можно… – Йенни вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. – Можно мне сделать фотографии его рисунков? – выдавила она наконец. – Я скоро начну снимать фильм о нем. И я хотела бы воссоздать его рисунки. Я написала где-то треть сценария. Как закончу, пришлю вам копию на одобрение. Конечно, я поменяла имена, какие-то события сильно преобразила в угоду художественности, но что-то будет воссоздано почти с документальной точностью. И я бы хотела… чтобы рисунки были в точности как его.

Флер склонила голову на бок, пронзительно глядя на Йенни.

– Да, конечно. Можешь даже на время съемок забрать папку.

– Правда? Ты уверена?

Флер кивнула.

– Спасибо, – прошептала Йенни. – Огромное спасибо.

– Он много рисовал тебя, – произнесла Флер, указав подбородком на папку.

– Да, я знаю.

– Я очень люблю эти его рисунки. В твоих портретах так много его самого. Он очень тебя любил. И его любовь пробирает до костей, когда смотришь на то, как он прорисовывал твои родинки, ямочки, глаза… Он такой уязвимый и беззащитный в тех работах. Невероятно. – Флер медленно выдохнула и часто захлопала ресницами, смаргивая слезы. – Там ближе к концу есть рисунок, где ты обнаженная спишь, обняв подушку… Я за всю свою жизнь не видела ничего трогательнее. Я никогда… его таким не знала. Мне кажется, я его вообще никогда по-настоящему не знала.

Йенни осторожно положила папку на стол, словно то была многовековая реликвия, и сделала несколько шагов в сторону Флер. Она мягко опустилась перед ней на колени, взяла ее сухие, пахнущие детской смесью ладони в свои руки.

– Он нарисовал самый настоящий комикс, в котором сделал меня супергероиней. Я его повсюду с собой ношу до сих пор. Он всегда лежит в мешочке, который висит на моем режиссерском стуле, где я держу сценарий и раскадровки. И я его таскала с собой на все экзамены, на все съемки в универе. Каждый раз, когда мне хотелось опустить руки или сразу пойти на компромисс в ущерб фильму, я просматривала этот комикс и говорила себе: «Соберись! Он считал, что ты достаточно крутая, чтобы сделать тебя супергероиней. А ты вот так просто сдаешься». Я всегда представляла себе, как он сильно разочаруется, если вдруг увидит, что я опускаю руки… Он как будто всегда был со мной, даже когда мы не виделись годами… – Йенни отвернулась пристыженно, быстро вытерла слезы основанием ладони. – Прости, я столько болтаю. Не нужно было…

– Нет-нет, это прекрасная история. Мне нравится слушать о нем. – Флер улыбнулась. Впервые весело и искренне за этот бесконечный день. – Йенни, почему ты решила снять об Акселе фильм?

Йенни пожала плечами:

– Я не знаю. Мне просто казалось, что если я не сниму этот фильм, если не начну сейчас же работать над ним, то просто сойду с ума. – Она сделала паузу, прикрыв глаза. – У меня есть чувство, что это мой самый важный фильм. Будто всю жизнь я шла к тому, чтобы снять его… я с восемнадцати лет знала, что сниму о нем кино. Правда, я всегда мечтала, что он все же его посмотрит, смутится. Скажет, что я несправедливо сильно им восхищаюсь… Он всегда так говорил.

Флер ничего не ответила, лишь сжала крепко-крепко руки Йенни.

– Но, наверное, глубоко в душе я хочу увековечить его, память о нем. Хотя понимаю, что это все бессмысленно и иллюзорно. Но я так… так боюсь его забыть, позволить смерти обнулить все, что с нами было. Я так боюсь проснуться однажды и не испытывать этой неподъемной боли, с которой засыпаю сейчас. Боюсь, что смогу когда-то говорить о нем спокойно. Мне кажется, я наконец полностью поняла, что Аксель имел в виду, когда говорил, что боится не смерти любимых, а беспамятства. Я не знаю, почему мы устроены так, что поклоняемся своей боли, создаем произведения искусства, чтобы нас эта боль никогда не покидала. Но я такой же человек, как и все. И я хочу помнить. И мне хочется, чтобы моя память жила в этом фильме.

– Эта боль никогда не забывается и так, – прошептала Флер. – Я все еще вспоминаю папу и Робби каждую ночь, и мне так же больно, как было одиннадцать лет назад. Иногда это немного отпускает, но потом наваливается снова. Такое нельзя забыть. Но с Акселем… с ним все иначе. Перед ним я испытываю еще и вину.

– Я тоже, – сказала Йенни. – Я тоже.

В шесть часов Йенни отправилась домой. Она шла неторопливо, крепко прижимая к груди черную папку и глядя себе под ноги. Дорога – влажная от недавно прошедшего дождя, переливающаяся золотом, – по-вечернему устало ширилась перед ней.

– Хей, привет, – послышался голос Луи. Йенни подняла голову и увидела, что он стоит, привалившись плечом к двери ее дома, и улыбается. Его рубашка была выпущена наружу, волосы взъерошены. Под глазами коричневыми мазками расплылись синяки от недосыпа.

– Привет, – сказала Йенни с едва скрываемым волнением, приближаясь к Луи. Шаг ее стал быстрее, отрывистее. – Все хорошо? Я думала, ты не собирался приезжать.

Когда Йенни остановилась напротив, Луи резко обнял ее, коснувшись губами уха. Он зажмурился и, постояв немного на месте, прошептал:

– Нам нужно поговорить, Лилу. Давай сходим к церкви, если ты не сильно устала? Я там сто лет не был.

– Давай, – согласилась Йенни. Она крепко сжала Луи в объятиях напоследок и тут же разомкнула руки. – Я тоже.

Они молча зашагали в сторону церкви.

– Ты выглядишь как будто только с красной дорожки сошла, – прервал молчание Луи, когда перед ними показался церковный сквер. – Ты в этом платье разве не в Каннах была?

– Да, в нем. Это единственное черное платье в моем гардеробе. Думаешь, слишком нарядное? – Йенни провела рукой вдоль бедра, распрямляя ткань, словно бы вопрос адресовался и платью тоже.

– Нет, просто красивое. – Луи улыбнулся, скосив взгляд в сторону Йенни. – Ты сегодня хорошо выглядишь.

– Ага, с опухшими глазами и вся в прыщах от шоколада. Какой же ты лгун! – произнесла Йенни, устало вздохнув. – Если бы Лоренцо увидел, что я надела «Версаче», не уложив волосы и не накрасившись, то конфисковал бы это платье.

– Давай сядем тут?

Луи кивнул и опустился на ближайшую к ним скамью. Йенни присела рядом. Над ними крикливо пронеслась стая похожих на молочные капельки чаек.

– О чем ты хотел поговорить?

– Я последние две недели много думал о нас и о том, куда мы движемся… и мне кажется, что ты была права с самого начала. Нам нужно заканчивать со всем… этим. – Луи вздохнул, провел широкой ладонью вдоль спутанных локонов. – Я не хочу, чтобы ты превращалась в свою мать. И я тоже не хочу превращаться в Марка.

Йенни замерла, в упор глядя на Луи, словно бы не до конца веря в сказанные им слова. Руки ее неподвижно лежали на коленях, сцепленные в замок.

– Мне очень жаль, что я не слышал тебя. Я просто… когда ты приехала в Стокгольм, у меня никого там не было. Мне было так одиноко, я жутко скучал по дому, по детству. А ты… ты все мое детство, все, по чему я скучал, объединенное в одном человеке. – Он смущенно усмехнулся. – Еще я помню, как решил, что в тот день, когда умерла моя первая пациентка, не смогу без тебя жить. Малышка Эбба, помнишь? Я не знаю, как пережил бы ту ночь без тебя, правда. Я очень в тебе нуждался тогда. И, наверное, до сих пор нуждаюсь. Но то, что происходит сейчас, – это неправильно, я понимаю. Это не любовь и это нездоро́во. Я… я вспомнил теперь, как выглядит твоя любовь. Я знаю теперь, к кому ты ее испытываешь. Мне не хочется тебя привязывать к себе.

– Луи, – протянула Йенни и крепко обняла его за шею, зажмурив глаза. Луи осторожно провел ладонями по ее плечам. – Я… это правильный поступок.

Она отодвинулась от Луи, ласково взяла его лицо в ладони, поглаживая большими пальцами скулы, и широко улыбнулась. Ее вдруг накрыло таким всеобъемлющим, трогательным счастьем, что в груди стало тепло и тесно, словно что-то там вот-вот взорвется. И все внутри у нее замерло, натянулось от радости за него, от нежности, что рвалась болезненно наружу.

– Ты обязательно встретишь потрясающую девушку, которая тебя достойна. Это будет кто-то намного лучше меня. Кто-то, кто тебе нужен. Лет через десять-пятнадцать у вас появятся замечательные дети… и у тебя будет семья твоей мечты! Я стану той самой тетей, которая будет баловать твоих детей и позволять все, что родители запрещают. И вы будете еще двести раз думать перед тем, как отправлять их ко мне на выходные или летом. И ты будешь самым-самым счастливым человеком из всех, кого я знаю. После всего, что ты вытерпел рядом со мной, это меньшее, чего ты заслуживаешь… Господи, я так рада, что не угроблю тебе жизнь, – сказала она, рассмеявшись на последних словах.

Луи смотрел в ее глаза, блестевшие как мокрые от дождя листья, и качал головой.

– Я буду по тебе скучать, Лилу.

– Мы все еще лучшие друзья, окей? – прошептала Йенни, убирая прядь у Луи со лба. – Ты можешь на меня положиться, можешь звонить, писать, и я сразу же приеду. Как это было раньше.

– Знаешь, что забавно? Мне казалось все это время, несмотря ни на что, я тебя отлично знаю. Как это было в школе. Но я даже не мог представить, что ты все еще любишь его. Я… до меня правда дошло только в тот день. И я до сих пор не могу поверить, что ты носила это в себе столько лет.

Йенни пожала плечами, словно он говорил о само собой разумеющихся вещах.

– Я тебе не рассказывала еще, кажется… я собираюсь снять о нем фильм. У меня уже есть треть сценария. – Закусив губу, Йенни уставилась на свои опущенные на колени руки. – Если бы кто-то сказал мне раньше, что создавать кино может быть настолько больно, я бы никогда не поверила. У меня такое чувство, будто я в него снова влюбляюсь. Будто я одновременно и проживаю все снова, и не могу ничего по-настоящему прожить… потому что тех, кто ушел, мы любим иначе.

Луи осторожно коснулся ее щеки тыльной стороной ладони и проговорил тихо:

– Только пообещай мне, что ты не будешь еще десяток-другой лет тосковать по нему.

Йенни отвела в сторону глаза, спрятала лицо у Луи на груди, позволяя ему обнять себя за озябшие плечи. Ее руки нежно, смиренно замерли под его лопатками, похожие на два распустившихся ландыша.

– Ты сразу все поймешь… я брошу снимать кино, как только перестану о нем тосковать.

КОНЕЦ

Вот и все, мы прибыли к концу истории. Спасибо каждому, кто прошел этот долгий и сложный путь с моими героями.

Я бы очень хотела сказать отдельное спасибо своей сестре Мирьям. Если бы не ты, я бы никогда не нашла в себе силы и отвагу писать на эту тему. Спасибо за то, что нашла время на то, чтобы меня консультировать по всем, даже малейшим и глупейшим, вопросам касательно психиатрии. Спасибо тебе за веру в меня.

Еще мне бы очень хотелось сказать спасибо каждому, кто делился со мной своими личными историями борьбы с БАР и ПТСР, которые потом частично были воспроизведены в данной книге. Раз мы договорились об анонимности, то пусть хотя бы так я попытаюсь еще раз вас отблагодарить. Ребята, вы невероятно сильные люди. Я не думаю, что вы осознаете, насколько же вы на самом деле сильные и смелые. Но я искренне вами восхищаюсь. Ведь теперь я как никогда прежде понимаю, с чем вам приходится жить и бороться.

Также огромное спасибо моим читателям из сети. Без вас издания этой книги никогда бы не случилось. Возможно, без вас и вашей поддержки она бы все еще писалась. Спасибо каждому из вас за добрые слова о моем труде и за то, что вы решились впустить в свои жизни эту историю.

Спасибо моему редактору и просто самому настоящему ангелу – Ирине Рожновой – за невероятное терпение, за бережное отношение к моей истории, за суперполезные замечания и поразительную проницательность. Мне очень повезло выпускать свою первую книгу с таким человеком.

Хочу сказать огромное спасибо моим родителям за то, что всегда верили в меня и всегда поддерживали меня в желании писать. Спасибо моим дядям и тетям за слова поддержки и за то, что на протяжении стольких лет верили в мою мечту стать писателем больше, чем я.

А теперь я бы хотела обратиться ко всем, кто борется с тем или иным психическим расстройством, ко всем, кому боль Акселя знакома не понаслышке. Я знаю, что это далеко не жизнеутверждающий конец, но таков Аксель, и я не имела права вмешиваться в его историю. Но тем не менее я надеюсь, что хотя бы на короткий период эта история позволила вам почувствовать, что вы не одни, что в этом мире есть люди, способные понять и разделить вашу боль. И все же позвольте сказать еще раз: вы образцы силы и дисциплины, доказательство того, что не все герои носят плащи. Пожалуйста, не забывайте об этом.

Также мне хочется верить, что эта книга будет хотя бы капельку полезной для людей, чьи любимые борются с психическими расстройствами. В моей жизни эта книга появилась очень своевременно. Если бы не она, то я бы, наверное, никогда не смогла так понимать и поддерживать свою лучшую подругу, которой не так давно поставили диагноз «циклотимия». Надеюсь, вам она сможет оказать такую же помощь, какую оказала мне.

И ещё я бы хотела упомянуть один важный момент, касательно БАР. Сцена с домогательствами в 18 главе нерепрезентативна, если говорить о том, как в абсолютном большинстве случаев выглядит гиперсексуальность при маниях. Люди с БАР не склонны в большей мере к агрессии и насилию по сравнению с людьми без психических расстройств, это миф.

Я родилась в небольшом городе на Северном Кавказе, в восемнадцать уехала учиться в Нидерланды. Сейчас изучаю английскую литературу в Утрехтском университете, так как хочу в будущем связать свою жизнь с книгами.

Большую часть своего свободного (и не очень) времени я читаю, ибо литература – моя самая большая в жизни страсть. С особенным трепетом отношусь к литературе модернизма, как русского, так и зарубежного. Любовь же к чтению пришла ко мне во втором классе, когда ко мне в руки попали «Хроники Нарнии: Лев, колдунья и платяной шкаф» – после того, как я завидела эту синебокую толстушку на полках Республиканской Детской Библиотеки во время одного из первых своих визитов туда. С тех пор книги больше не покидали меня, а любовь к литературе от года к году становилась только сильнее. Поэтому, следуя зову сердца, я поступила на тот факультет, на котором учусь.

Благодаря «Любимых убивают все», а именно Йенни и ее всепоглощающей любви к кино, я и сама начала интересоваться историей кинематографа, начала смотреть и анализировать кино так, как никогда не делала этого прежде, открыла для себя неподвластную описанию магию этого вида искусства. Помимо того, что я всегда пытаюсь выкроить время на просмотр фильмов, я также состою в местном студенческом киноклубе, посещала до этого года элективы по истории кино, иногда мы с друзьями пытаемся что-то снимать, но делаем это для души, несерьёзно.

Мне интересно писать о вещах и событиях, которые меня окружают – обычных, неприметных на первый взгляд. О людях, с которыми я сталкиваюсь в повседневной жизни; о травмах, которые каждый из нас в себе носит, бережно взращивает, не подозревая, что так по жизни идти нельзя. О культурах, которыми я восхищаюсь и которые вызывают у меня сильный интерес. Так же мне интересно писать о том, что меня больнее всего ранит, либо о том, о чем мне сложно говорить в какой-либо другой форме, кроме как в форме художественной прозы. Одной из таких тем и является тема, затронутая в романе «Любимых убивают все».

Я помню то время, когда эта история только созревала в моей голове, помню особо ожесточенные споры, в результате которых огромная часть социума снисходительно списывала психические расстройства на подростковую дурость, другая часть – возводила психические расстройства в ранг очень романтичной особенности характера. И то, и другое токсично по отношению к людям, которые с этим столкнулись. И то, и другое ранит. Поэтому мне очень хотелось рассказать ту историю, которую я рассказала в «Любимых» с надеждой, что кто-то – будь он в стане первых или вторых – все же после прочтения взглянет на эту тему иначе. Также «Любимых убивают все» – мое первое в жизни творческое исследование любви, ее природы и ее разнообразия.

Сейчас я работаю над двумя историями. Одну из них пишу для того, чтобы разобраться в себе, своей культурной идентичности и научиться наконец смотреть в будущее без парализующего ужаса. Вторая же дает мне мужество и силы говорить и рассуждать о темах, которые я не осмеливаюсь никак иначе затронуть – о детских травмах, о материнстве, о женской сексуальности, о смерти.

Меня зовут Кристина, мне тридцать лет. Родилась и живу в Санкт-Петербурге и очень люблю свой город. А любовь к рисованию проснулась во мне лет в пять. Так получилось, что с раннего детства рядом со мной постоянно появлялись люди, которые эту любовь во мне взращивали, по зёрнышку. Моя воспитательница в детском саду была художником, она стала моим первым важным учителем и вдохновителем. Так я поступила в детскую художественную школу, где училась восемь лет. Собственно, на этом мое художественное образование заканчивается, но не любовь к рисованию.

Моя вторая любовь – математика, третья – дети. Я окончила педагогический университет и работаю по специальности, преподаю математику детям. А вечерами в свободное время беру в руки карандаш, открываю свой скетчбук и «проваливаюсь» на пару часов. Это моя отдушина. Могу рисовать каждый день, могу не рисовать месяцами. Все по зову сердца, так сказать.

Карандаш, ластик, бумага – вот мои инструменты. Люблю делать быстрые наброски в стиле messy sketch, но чаще всего рисую по ощущениям. Не могу сказать, что придерживаюсь какого-то одного стиля или техники. Герои моих зарисовок – люди, их лица и эмоции.

Рисование, как и любой творческий процесс – это забег, где есть старт, но нет финиша. Постоянный процесс обучения и развития. Я до сих пор многого не умею, но постоянно учусь, в том числе и у других художников. При этом мне приятно, что мои рисунки находят отклик и так же мотивируют других начинающих художников на творчество.

На самом деле такого фильма нет. Он существует только в мире этой истории и снят Йенни после всех событий, разворачивавшихся на страницах книги. Фильм автобиографичен. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания автора.

Истад – город в Швеции. – Примеч. ред.

Столбовский мир – мирный договор, который положил конец русско-шведской войне 1610–1617 гг. – Примеч. ред.

Говорится о теракте в Стокгольме, что произошел 7 апреля 2017 года. В результате погибли пятеро и получили ранение еще 14 человек. Так как действие книги разворачивается в конце апреля 2017 года, эта трагедия все еще довольно остро переживается героями.

Фика (швед. fika) – так называют кофе-брейк в Швеции. Обычно во время фики люди пьют кофе с булочками или с другой выпечкой, общаются и знакомятся поближе.

«Виридиа́на» (исп. Viridiana) – кинодрама Луиса Бунюэля (1961), по роману Бенито Переса Гальдоса «Альма».

Локер – здесь: шкаф с отсеками для школьных принадлежностей. – Примеч. ред.

«Молчание» – фильм Ингмара Бергмана, вышедший в 1963 году.

Марвин, робот-параноик – вымышленный персонаж из цикла юмористических романов британского писателя Дугласа Адамса, известного под общим названием «Автостопом по галактике».

Состязание, которое устраивается между выпускными классами в некоторых шведских гимназиумах. В конце апреля публикуется список заданий, и тот класс, который выполнит все задания из списка, набрав больше всех очков, побеждает. За победу дают призы.

Музей кино (швед.).

«Эта комната – зона бедствия» (англ.).

Эгон Шиле – австрийский живописец и график, один из ярчайших представителей австрийского экспрессионизма. Ученик Густава Климта.

Понте-Веккьо – мост во Флоренции, расположенный в самом узком месте реки Арно, почти напротив галереи Уффици.

Сан-Бартоломео-алль-Изола – титулярная базилика на острове Тиберина, в Риме. В храме хранятся частицы мощей святого Варфоломея, одного из двенадцати апостолов Христа, привезенные из Беневенто.

«Оплакивание Христа» – первая и наиболее выдающаяся пьета, созданная Микеланджело Буонарроти. Копии «Пьеты» можно видеть во многих католических храмах по всему миру, от Мексики до Кореи.

«Огни приведут тебя домой и зажгут тебя изнутри. Я постараюсь вылечить тебя» (англ.).

Fredagsmys (от швед. fredag – пятница и mys – уют) – шведская традиция собираться в пятничный вечер с семьей или друзьями перед телевизором с большим количеством вкусной еды.

Бесплатные обнимашки (англ.).

Земляничное место или земляничная поляна (швед. Smultronstället) – в шведском языке это выражение означает любимое секретное место человека; место, с которым связано много приятных воспоминаний. Например, место, о котором мало кто знает, но откуда открывается замечательный вид на город. Или любимое кафе, о котором неизвестно почти никому.

Сеть шведских супермаркетов.

Сконе (швед. Skåne län) – район на самом юге Швеции. Административный центр – город Мальме.

«Лови момент» (лат.).

Антиной – греческий юноша, родом из Клавдиополя, провинции Вифиния, фаворит и постоянный спутник римского императора Адриана, обожествленный после смерти. В Египте Антиноя отождествляли с Осирисом, который также погиб в Ниле, а затем воскрес, даровав земле новую жизнь и плодородие. Славится невероятной красотой.

Osito (исп. медвежонок) – милое прозвище, которое могут дать симпатичному парню.

Särbo (швед.) – союз между партнерами, которые не проживают вместе долгое время, но состоят в отношениях.

Говорится о повести Леонида Андреева «Рассказ о семи повешенных», в которой описываются последние дни семерых заключенных, приговоренных к смертной казни.

«Сарабанда» (2004) – последний фильм Ингмара Бергмана.

Имеется в виду Lördagsgodis – шведская традиция есть сладкое по субботам.

Бамблби (англ. bumblebee – шмель) – один из самых популярных героев «Вселенной Трансформеров».

Имеется в виду песня Ланы Дель Рэй «Pretty when you cry».

Имеется в виду балет «Евгений Онегин», исполняемый под музыку П. И. Чайковского.

Люкке Ли – шведская певица, автор песен. Родилась в Истаде, провинция Сконе.

Барри Аллен – вымышленный персонаж вселенной DC. Супергерой, второй по счету из носивших имя Флеш.

«Не отпускай меня этой ночью, не отпускай меня этой ночью. Ведь ты не отпустишь меня, не отпустишь меня этой ночью» (англ.).

«Сконский диалект – это не шведский язык» (швед.).

Kalles – классический шведский спред, изготовленный из тресковой икры. В Швеции просто «его едят» его на завтрак с вареными яйцами.

Мидсоммар (швед. Midsommar) – праздник Середины лета. Один из самых главных и любимых праздников в Швеции.

Майский шест – столб, украшенный венками и цветами, вокруг которого на Мидсоммар люди собираются и танцуют.

Адонис – в древнегреческой мифологии – по наиболее популярной версии – сын Кинира, мифического первого царя Кипра, от его собственной дочери Смирны; так же существуют другие версии его происхождения. Адонис славился своей красотой: в него влюбляется богиня любви Афродита. Его также называют возлюбленным Диониса. Был пастухом и охотником на зайцев. Похвала муз охоте вдохновила его стать охотником. Ему был посвящен один древний финикийский город, расположенный на берегу Средиземного моря.

«Девушка с цветущими волосами» – шведская народная сказка.

«Танец маленьких лягушат» (швед. Små grodorna) – традиционно самый главный танец, который танцуют на Мидсоммар.

Фуражки выпускников – белая фуражка с инициалами традиционно является главным атрибутом наряда каждого шведского выпускника.

Строчка из рассказа Man of Character шведского писателя Стига Дагермана.

Гамла-стан (швед. Gamla Stan) – исторический центр Стокгольма, находящийся на острове Стадсхолмен. Изначально название «Стокгольм» относилось только к Старому городу, но по мере того, как город расширялся, название распространилось на всю территорию нынешнего Стокгольма.

«Доброе утро, солышко!» (ит.)

Дева в беде (англ. Damsel in distress) – архитепический образ, героиня художественного произведения. Обычно является молодой привлекательной женщиной, терзаемой злодеем или монстром и ожидающей героя, который ее спасет.

Чет Бейкер – американский джазовый трубач.

«Я все еще герцогиня Д’Амальфи!» (англ.)

Кахон – ударный музыкальный инструмент родом из Перу. Представляет собой коробку, выполненную из дерева или других материалов.

«Love hurts» – песня рок-группы Nazareth.

Принц Карл Филипп – шведский принц. Второй и единственный сын правящего короля Карла XVI Густава и королевы Сильвии.

Метте-Марит – кронпрнцесса Норвегии.

Бела Тарр – венгерский режиссер. Здесь говорится о его семичасовом фильме «Сатанинское танго».

Цитата из фильма 2011 года «Смерть супергероя», который повествует о Дональде Кларке, семнадцатилетнем мальчике, болеющем раком и борющимся со страхом смерти.

Арагонский замок – расположен в Италии на маленьком островке рядом с островом Искья в административном регионе Кампания на конусе вулканической лавы, возвышающейся из моря.

Сады Посейдона – это самый большой термальный парк на острове Искья.

Машаллах – арабское ритуальное молитвенное восклицание, междометное выражение, часто используемое в арабских и других мусульманских странах, в знак изумления, радости, хвалы и благодарности Богу и смиренного признания того, что все происходит по воле Аллаха.

Pre-drinks – люди перед тем, как идти развлекаться, собираются у кого-то дома и выпивают, чтобы не тратиться на выпивку в клубах и барах.

«Карты против человечества» – популярная игра для вечеринок.

Бир-понг – алкогольная игра, в которой игроки бросают мяч для пинг-понга через стол, стремясь попасть им в кружку или стакан с пивом, стоящий на другом конце этого стола.

Биполярное аффективное расстройство – эндогенное психическое расстройство, которое проявляется в виде чередующихся маниакальных, депрессивных и смешанных эпизодов.

Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР, «вьетнамский синдром», «афганский синдром» и т. п.) – тяжелое психическое состояние, которое возникает в результате единичной или повторяющихся психотравмирующих ситуаций, как, например, участие в военных действиях, тяжелая физическая травма, сексуальное насилие либо угроза смерти.

Гиперсексуальность – один из симптомов маниакального эпизода, который выражается в патологически повышенном половом влечении и повышенной половой активности.

Акатизия – клинический синдром, характеризующийся постоянным или периодически возникающим неприятным чувством внутреннего двигательного беспокойства, внутренней потребности двигаться или менять позу и проявляющийся в неспособности больного долго сидеть спокойно в одной позе или долго оставаться без движения.

Латуда (Луразидон) – это атипичный антипсихотик, одобренный в США и Европе для лечения острой шизофрении и биполярной депрессии.

«Летающий Якоб» (швед. Flygande Jakob) – традиционная шведская запеканка.

Университет Южной Калифорнии или Южно-Калифорнийский университет (англ. University of Southern California, сокр. USC) – частный исследовательский университет США, расположенный в Лос-Анджелесе, штат Калифорния. Основан в 1880 году и является самым старым частным университетом Калифорнии.

Диссоциа́ция – психический процесс, относимый к механизмам психологической защиты. В результате работы этого механизма человек начинает воспринимать происходящее с ним так, будто оно происходит не с ним, а с кем-то посторонним. Такая «диссоциированная» позиция защищает от избыточных, непереносимых эмоций.

 Гибсон (Gibson) – американская компания, производитель гитар.

Строчки из песни «November rain» рок-группы Guns’n’Roses.

Шведский национальный праздник в честь святой Люсии, который отмечают 13 декабря.

Дневник Акселя (швед.).

Fake it till you make it (англ.) – притворяйся, пока это не станет правдой.

Дневник Акселя. Часть 2 (швед.).

Необязательный экзамен, который шведские школьники сдают по выбору, если у них недостаточно хорошие оценки для того, чтобы поступить в университет, или чтобы подстраховать себя. Минимальный балл – 0. Максимальный балл – 2.

Гипомания – состояние, сходное с манией, но менее тяжелое в своих проявлениях. Легкая степень мании.

Десенсибилизация и переработка движением глаз (ДПДГ, англ. EMDR) – метод психотерапии, разработанный Френсин Шапиро для лечения посттравматических стрессовых расстройств (ПТСР), вызванных переживанием стрессовых событий.

Все шведские выпускницы по традиции должны быть в белом.

Бельчите – город в провинции Сарагоса, стертый с лица земли во время Гражданской войны в Испании (1936–1939).

«Хиросима, любовь моя» – фильм Алена Рене.

Sambo (швед.) – пара, которая живет вместе, но они не жената официально.

«Сплит» – художественный фильм, главный герой которого страдает от множественного расстройства личности. Их у него 23.

Шарль-де-Голль – крупнейший аэропорт Франции и один из крупнейших аэропортов в Европе.