Лиственницы над долиной

Мишко Кранец ЛИСТВЕННИЦЫ НАД ДОЛИНОЙ ЭТО ПОВЕСТЬ О ЛИСТВЕННИЦАХ НАД ДОЛИНОЙ

и о людях, изо дня в день проходящих мимо них и мимо распятья, что стоит на крутизне у развилки дорог, — повесть о людях, которые тут, наверху, всегда на минутку остановятся передохнуть и непременно при этом засмотрятся на долину, лежащую глубоко внизу, у подножья гор. Внимание их привлечет лик распятого Христа — создание нашего местного художника в память о несчастном случае с Йоштом Яковцем, — и на какой-то миг каждый заглянет себе в душу, а это, как известно, всякому необходимо и очень полезно.

Если говорить вернее — это не повесть, а целое собрание историй, нанизанных одна на другую и тесно переплетенных между собой, в том виде, как рассказали мне их люди из окрестностей горы Урбан. И еще это рассказ о тех краях и о веснах, которые проходят там своей чередой. Весна в предгорьях Урбана и в наши дни столь же прекрасна, как сто и даже тысячу лет назад. Ручьи так же оживленно и таинственно шумят, ниспадая с многочисленных уступов, как шумели испокон веков, они бегут мимо полей, мимо лиственниц, пробиваются сквозь сосновые и буковые леса. По склонам гор в самых крутых местах — особенно на лесных опушках — так же полно цветов, как и в далекие времена; особенно много морозника, подснежников, вереска, ночных фиалок, чуть позже появляются цикламены. А когда распустятся черешни, вся местность превращается в сплошной роскошно цветущий сад. Прелесть старины не исчезла здесь по сей день и, вероятно, полностью никогда не исчезнет, несмотря на все перемены, которые несет миру наше время. Это время не щадит никого и ничего, стучится в двери самых отдаленных домов в окрестностях Урбана, и голос фабричных гудков эхом отдается в душах людей. Один за другим они уходят на зов фабрик, на зов долины. В горах остаются лишь дети да старики. Девушки, еще задержавшиеся здесь, так же ценят перлоновые чулки и шелковые блузки, как и их сверстницы в городах. И по правде сказать, это их ничуть не уродует. Они переоделись в прозрачное белье, а мужчины давно уже сбросили камзолы, штаны из выворотной кожи и касторовые шляпы. Далеко в горах слышится передаваемая по радио модная песенка Авсеника «Там, где цветут альпийские цветы…», дикая американская музыка, кулинарные рецепты, оперные арии и разъяснения Рупела[1] о том, правильно ли мы говорим. Свои дела люди устраивают сообразно с прогнозами погоды, и старый добрый бог Краинских гор, который в часы бессонницы охотно заходит на пару слов к священнику Петеру Заврху, лишь иногда вдруг рассердится на них и припугнет непредсказанной непогодой — громом да молнией. Но, говорят, даже он сам как-то спросил Петера Заврха, какую погоду на завтра предсказывает радио.

Несмотря на удивительную красоту этих мест, обычная пища людей здесь — ячменный хлеб, вытеснивший овсяный, гречишные клецки с молоком, кукурузная каша, картошка в мундире, фрукты, а осенью еще каштаны и грибы, если, бог даст, все хорошо уродится. Люди живут тут целую жизнь, таская большую корзину за спиной. Отец детям сплетает каждому по корзине, и порой кажется странным, что ребятишки в горах не рождаются с корзинами за плечами.

Любовь пробуждается здесь так же естественно, как и везде на белом свете. Это чувство еще не исчезло. Дети в школьные годы вырезают на деревьях начальные буквы имен своих ненаглядных, и в лесу полно этих инициалов. Когда дети взрослеют, такая любовь становится никому не нужной. В оторванных от мира хуторах по склонам Урбана она вянет и умирает так же незаметно, как отцветает вереск на опушках лесов, куда не слетаются даже пчелы.

Что же это за повесть — о чем и о ком она? О людях или о горах, о лиственницах или о цветущих черешнях? Повесть о чем-то старом, отмирающем, или о новом, грядущем?

Сейчас на Урбан, в самые глубокие ущелья и на крутые склоны, на лесные прогалины, луга и поля приходит весна — роскошная весна, когда все буйно цветет, на опушках лесов розовеет вереск, луга усыпаны подснежниками и ночными фиалками. А батрак Рок даже принес Марте первые ландыши. Правда, художник Яка Эрбежник говорит, будто в это время у моря и в Брдах уже поспевает черешня. Вполне возможно. Но здесь, вокруг Урбана, она сейчас в самом пышном цвету и, когда тут отцветет, не будет цвести уже нигде на свете. Тогда вообще наступит конец весне. На Урбан она всегда приходит не спеша, в последнюю очередь. Больше ей уже некуда торопиться. А люди здесь радуются весне, как и повсюду, хотя она является к ним с таким запозданием.

Эти черешни, именно эти цветущие черешни были виной тому, что Яковчева Минка приехала в отпуск в родную Подлесу. Художник Яка Эрбежник, скитавшийся где-то по белу свету, знал, что Минка окажется дома именно в эту пору. Поэтому и он отправился туда. И партийный работник Алеш Луканц, живший далеко в маленьком городишке, выпросил десять дней отпуска, чтобы побывать в местах у горы Урбан, где он партизанил. А поскольку у него теперь были благоприятные условия для семейной жизни, о которой он долго мечтал, он решил разыскать Яковчеву Минку и, не откладывая, предложить ей руку и сердце. Ведь как-никак они когда-то об этом договорились, и Минка обещала его ждать.

Стечения обстоятельств, сплошные стечения обстоятельств. Допустим, это так — суть дела от этого нисколько не утратит своей ценности. Может, даже полезно время от времени вспомнить о них и дать им право на жизнь.

Приезд Минки домой вызвал целую вереницу мелких происшествий, в результате чего и родилась эта повесть.

Подойдя к развилке дорог на горе, к знакомым лиственницам и распятью, Минка остановилась. Сначала она оглядела долину, которая отсюда была особенно хорошо видна — городское предместье с фабриками и дорогами, ведущими прочь из города, с рекой, протекающей через город и разделяющей долину на две части. Затем она обернулась к распятому Христу, лик которого так живо напомнил ей лицо отца и все, что случилось тогда, когда отец ушел из дому и здесь его постигло несчастье. Она посмотрела на родную Подлесу, на семь домов, крытых шифером, и на свой дом — бедную развалюху с соломенной крышей, деревянным висячим балкончиком и гвоздиками на нем, которые, понятно, отсюда она не могла различить, затем подняла глаза на белых и серых голубей, круживших над домами, — лишь в свою душу не заглянула она, потому что сердце ее в этот миг по-детски жаждало только доброго и прекрасного. Она обвела взглядом все вокруг — от лиственниц и цветущих черешен, обрамлявших родную деревеньку, до вершины Урбана, и, засмотревшись на родной дом, сказала сама себе: «Если мать еще жива, она сейчас в трактире у Фабиянки. Пьет». И Минка горько усмехнулась: когда она ходила на фабрику и в четыре часа пополудни, на обратном пути домой, всегда останавливалась здесь, она радовалась как ребенок, увидев, что из узкой трубы над крышей их дома вьется тонкая струйка дыма. «Мама не забыла, что я хочу есть», — думала она тогда.

В этот миг кто-то остановился у нее за спиной. Этот «кто-то» положил ей руку на плечо, легонько прижал ее к своей груди и голосом, исполненным тихой радости, сказал:

— Черешни под Урбаном сейчас в самом цвету.

Она не обернулась: по голосу и прикосновению щеки к ее лицу она узнала, или скорее почувствовала, что это заблудшая душа — художник Яка Эрбежник. Она весело, хотя и с тревогой в душе согласилась, не отстранив от него своей бархатной щеки:

— Цветут, цветут черешни под Урбаном.

Ресницы на больших, удлиненных, по-восточному чуть раскосых глазах сначала опустились, потом неспешно приподнялись.

— Их запах долетел до меня в долину, в город. Отсюда, с Урбана.

Она призналась в сокровенном, повторив то, что однажды уже сказала ему, художнику; тогда еще она ходила работать на фабрику, а он любил ее и сам в это верил.

— Пока я жива, буду каждый год приезжать в Подлесу, как только под Урбаном расцветут черешни.

Будто эхо ответило ей из лесов, раскинувшихся на горе выше лиственниц, — так прозвучали невольно вырвавшиеся у него слова:

— В дальние края долетел до меня их запах. Пока я жив, буду возвращаться к своему Урбану, как только тут зацветут черешни. Ты мне когда-то об этом говорила. И вот — расцвели черешни, запах их долетел ко мне в город, я вспомнил все и подумал: «Пора отправляться за Минкой». Приехал я сюда и застал тебя тут, под вашими лиственницами.

— Когда черешни созреют, я приеду опять, — пообещала она, хотя он ее об этом не спрашивал — казалось, она приглашает его встретиться здесь еще раз. Она пояснила: — Под Урбаном они поспевают позже, чем где бы то ни было. И эти — самые вкусные.

— Последние самые вкусные, — подтвердил он. — И я тоже приеду, сказал я себе. И не один, а вдвоем, с Минкой Яковчевой! Я знал, что ты дважды захочешь приехать сюда: на цветущие черешни посмотреть, а когда поспеют — поесть!

— До чего же чудесно-расчудесно ты всегда умел приврать, Яка! — воскликнула Минка весело и слегка обернулась, словно желая удостовериться, что он здесь, рядом с ней. Она заглянула в мечтательные глаза художника, увидела его слегка отросшую и уже изрядно поседевшую щетину на подбородке и на щеках у висков и такие же, с изрядной проседью, волосы на голове. — Ты всегда умел что угодно обратить в ложь. Но в том-то и штука, что у тебя ложь во сто раз краше, чем у других чистейшая правда.

Он тихонько, с облегчением рассмеялся, душу его переполняла необъяснимая радость и несказанное счастье, которое ничто не могло омрачить. Повернувшись к ней вполоборота, он сказал:

— Посмотри-ка, что у меня за спиной. Я несу с собой мольберт, холст и краски. «Приедет Минка, — сказал я себе, — и я напишу ее портрет на фоне цветущих черешен. А уедем мы отсюда вместе. И начнем новую жизнь».

Мысли ее были где-то далеко, и она не ответила ему ничего насчет «новой жизни». Только сказала:

— Когда я работала на фабрике и возвращалась домой в это время, я останавливалась тут и радовалась, если тоненькая струйка дыма поднималась над нашей крышей. Трое нас работало на фабрике, и мать нам готовила обед, полдник и ужин — все сразу. Если не бывало этого дымка над домом, я беспокоилась: может, мать так больна, что не в силах подняться, и это очень плохо, или, может, она пьет у Фабиянки, а это еще хуже. Где-то она сейчас? Вот, смотри, над всеми домами вьется дым, а над нашим нет.

Минка задала этот вопрос, хотя прекрасно понимала, что он ничего не может знать о ее матери. И повторила еще решительнее, еще требовательнее:

— Она больна или у Фабиянки?

Он улыбнулся приветливо, с особой теплотой, и ответил:

— В одном трактире в долине мне, кроме всего прочего, рассказали о Яковчихе: «Болеет она и все больше с горя пьет у Фабиянки».

Минка кивнула, соглашаясь с ним, и наконец сказала:

— Если она болеет да еще пьет у Фабиянки, значит, плохо ее дело, уж я-то знаю. Наверно, ждет меня попрощаться. Ну, я пошла.

Она протянула ему руку.

— Я пойду с тобой, — ответил он, глядя на нее ясными глазами, словно не замечая протянутой руки.

— Нет, — возразила она решительно. — Я хочу побыть с матерью. Сначала она меня как следует отругает, потом мы вместе до поздней ночи поплачем. Когда под утро на Урбане прокричит фазан, а в деревне пропоют петухи, я отправлюсь в свою каморку. Открою окно. За домом у нас растет старая-старая черешня. Если окно открыто, ветки лезут прямо в комнату. Выше по склону горы — лужайка, и там полно подснежников и полевого морозника, а еще выше — лес. На поляне, где целый день кричит кукушка, столько цветущего вереска — просто ступить некуда.

Она словно одурманила его своим рассказом. Глаза Яки оживились. Казалось, будто ему захотелось самому на все это взглянуть, и он воскликнул:

— Я приду к тебе в гости!

— Нет! — отвергла она его ласковую навязчивость. — Я не открою тебе ни окна, ни дверей. Когда мать как следует меня отругает и обе мы наплачемся вволю, я отправлюсь в далекое странствие.

Он не понял ее, и она пустилась в туманные объяснения:

— Прогуляюсь по своему детству. Весь путь пройду, до самой войны. А может, забреду и в военные годы. — Она говорила об этом, словно речь шла о дороге, ведущей отсюда к Урбану. Но вдруг содрогнулась. — Нет, в военные годы я заходить не стану, — и добавила: — Тогда было страшно.

— А что было страшно? — спросил он чуть слышно.

Она лишь тряхнула головой, поэтому он попросил:

— Мне ты можешь сказать.

— Не надо, — ответила она.

Яка был обижен. Немного погодя он спросил:

— Ну, а в те времена, когда мы встретились, — туда ты сегодня не зайдешь?

Она отрицательно покачала головой. Затем сказала будничным тоном, без боли в голосе:

— Это края позабытые. Туда я больше не хожу. Слишком много я о них плакала. Сегодня я посижу с матерью, она меня отругает. Потом уйду в свою комнату и отправлюсь в далекое странствие. Ты, Яка, надеюсь, меня понимаешь?

Он шевельнул губами и слегка кивнул.

— Я поцелую тебя, — сказал он неожиданно и попытался притянуть ее к себе. Левой рукой он слегка повернул ее лицо, чтобы заглянуть в глаза. — Здесь, под лиственницами. Потом иди домой, побудь с матерью и отправляйся в свое детство. Я пойду домой и тоже отправлюсь путешествовать — по собственной юности.

Он улыбнулся, хотя она и уклонилась от его поцелуя.

— Завтра вечером я приду к тебе, — сказал он. — Прогуляемся по тем временам, когда ты меня любила. И я напишу твой портрет — ты будешь сидеть под черешнями в вашем саду, вся белая-белая.

На этот раз ему удалось притянуть ее к себе и поцеловать в волосы. Он добавил:

— А потом мы уедем отсюда. Уедем вместе.

Повернув ее к себе и заглянув в большие карие глаза, он сказал:

— Я ведь за тобой приехал, Минч!

Он назвал ее, как звал когда-то. Карие глаза пристально взглянули на него. Резко повернувшись, она ушла, не проронив ни слова. Даже не оглянулась.

Яка пришел к ней в белой рубашке, в светлых брюках, с непокрытой головой. Он рисовал ее в саду, под черешней, и рассказывал, будто говорил не ей, а самому себе:

— Когда отцветут черешни, мы уедем отсюда и поженимся. Когда черешни поспеют, приедем сюда погостить, а потом укатим в дальние края. Там заживем. Я буду писать картины, стану известным художником.

Она сидела на стуле, среди веток цветущей черешни, которые кое-где касались земли, потому что сад был расположен на крутом горном склоне. Слушая его, Минка мечтала, прикрыв глаза. Ни единого слова не проронила она в ответ — так человек, читающий книгу, не пререкается с ней. А неделю спустя она сказала просто, словно все обдумала и решила:

— Ступай теперь к своему другу и благодетелю, священнику Петеру Заврху. А когда черешни отцветут, я позову тебя. И мы вместе уедем.

— Хорошо, я пойду, — кивнул Яка, чувствуя себя безгранично счастливым. — И увидишь, к нашему отъезду давно обещанная священнику картина — вознесение божьей матери в окружении ангелов — будет закончена.

На прощанье они тепло улыбнулись друг другу и он сказал:

— Позови меня поскорее, слишком надолго мы все затянули. Мне жаль сейчас каждой потерянной минуты.

Он оставил незавершенный портрет, взял мольберт, холст и краски и ушел прямо через сад.

Когда Яковчева Минка и Раковчев Виктор еще ходили в школу, тот вырезал на стволе лиственницы у развилки дорог начальные буквы ее и своего имени, а когда она, глядя на его работу, спросила, что значат эти буквы, он выдал ей свою тайну:

— Я люблю тебя и буду вечно любить, никакой другой девчонки, кроме тебя, мне не нужно, ты уж, Минч, мне поверь. А

КОГДА ВЫРАСТЕМ, Я ПРИДУ ЗА ТОБОЙ

и ты пойдешь со мной к нам в Раковицу.

Она выросла и, как ему стало известно, теперь была дома. Он отдал распоряжения своему батраку Року и служанке Марте и, вырядившись по-праздничному, помчался в Подлесу. Минка смутилась. А он сказал ей:

— Ты мне всегда нравилась, и вот я пришел за тобой. Пойдешь со мной в Раковицу. Навсегда.

Раковицей называлась его родная усадьба, отдаленный хутор под Урбаном.

Два дня они по-праздничному пировали в Подлесе, а с ними и вся Подлеса: все приходили к Фабиянке, пили, ели и распевали песни, даже детвора пила и пела. На третий день рано утром, когда Виктор от усталости и выпитого вина уснул, Минка сложила свои вещи в плетеную сумку и бросилась матери на шею. Последний раз они поплакали, крепко обнявшись. На этот раз не было никаких упреков.

Когда Минка остановилась на горе у развилки дорог под лиственницами, золотые лучи солнца только что залили всю Подлесу и ее родной дом, окруженный цветущими черешнями, яблонями и грушами. Дым тонкими струйками поднимался над крышами домов, над их крышей он уже почти растаял: мать, сварив ей на прощанье крепкого чая, оттопила. «Теперь никто не станет у нас топить, — сказала себе с горькой усмешкой Мина. — Матери нужна только водка. Скоро она умрет. Если я еще когда-нибудь сюда вернусь, мне будет казаться, будто мать по-прежнему сидит у Фабиянки, день и ночь пьет водку, заливает ею жгучие боли в желудке и в сердце — и те и другие ее одинаково мучают». Думая и о матери и о черешнях, она с грустью прибавила: «В этом году я их повидала, и мать, и черешни тоже. Последний раз. Может, я их больше никогда не увижу. А жаль», — вздохнула она. Взгляд ее карих глаз, в которых отражалось небо с утренней зарей и восходящим солнцем, упал на лик распятого Христа. Минка вздрогнула. Ей не хотелось думать об отце и его смерти. Тогда она вспомнила про художника Яку, который ждал ее у священника Петера Заврха под Урбаном. «Бедный Яка, — вздохнула она невольно. — Христос у него получился с лицом нашего отца, теперь для священника Петера Заврха он рисует деву Марию с ангелами, а это будут девушки с Урбана». И еще захотел, чтобы она уехала с ним. «О тебе с твоей красотой будут грезить люди, — говорил он с таким пылом. — Тебе будут предлагать в фильмах большие роли, а мои полотна с твоим изображением будут висеть в картинных галереях по всему свету». Минка усмехнулась. Бедняга вечно мечтал о несбыточном. И будет так мечтать до самой смерти, а жить на харчах у священника. Минка не сможет там ни обедать, ни ужинать. И не станет искать стопроцентного инвалида, как Полянчева Малка — одного та себе нашла, скоро придется искать другого. Минка презрительно усмехнулась: «Я люблю здоровых мужчин». Посерьезнев, сказала словно не себе: «Теперь, когда ты отказалась от Виктора, можешь попрощаться со всем, что когда-то любила, — с родным домом и матерью, которую ты больше не увидишь, с цветущими черешнями и художником Якобом». Взгляд ее между лиственничных стволов охватил всю долину, лежащую глубоко под горой, где кончаются расщелины и леса, — городское предместье с фабричными трубами у реки, теснящиеся одна к другой рабочие лачуги, дороги, ведущие в город со всех сторон, прозрачную мглу, слегка посеребренную солнцем. Улыбнувшись, Минка сказала себе: «Туда, в долину, мне бы не следовало идти, из-за этой долины со мной может случиться несчастье, как когда-то с отцом». В то же время Минка твердо знала: хочешь жить, нужно идти в долину. Люди давно уже уходят туда, они идут и идут, едва смолкли шаги тех, кто прошел здесь этим утром — девушки и парни со склонов Урбана, из каждой деревни, чуть ли не из каждого дома. За ними пойдут дети — кто в гимназию, кто в промышленное училище. Минка — лишь маленькая частица на этом пути переселения с гор в долину. Рано или поздно каждый из них ухватится за что-нибудь в городе и не вернется больше домой в горы.

Они не возвращаются — долина ненасытно, непрестанно заглатывает их, всех этих детей гор из окрестностей Урбана.

Минка испугалась — кто-то совеем рядом с ней вдруг закричал что есть мочи, играя голосом. Задумавшись, она не слышала шагов человека, подошедшего так близко. Она резко обернулась.

— Кржишников! — воскликнула она с веселым смехом. — Ты что, рехнулся? Так парни кричат по вечерам, когда идут к девушкам. А сейчас вот-вот откроются фабричные ворота — ты что же, не работаешь больше?

— Я иду к девушке, вот и кричу, — ответил он и слегка обнял свою давнишнюю знакомую. — Вот-вот раздастся фабричный гудок, а у меня отпуск, и я иду к своей невесте. Я сказал ей: «Как только крикну на горе у распятья, выходи меня встречать». Ведь из Подлесы, то есть отсюда, слышно на Брдо: вот увидишь, с минуты на минуту она махнет мне красным платком и выбежит навстречу. В субботу мы пойдем с ней в правление общины расписываться — это для меня, а в воскресенье отправимся на Урбан к Петеру Заврху в церковь — это уж для нее! — И Кржишников опять засмеялся, а затем, набрав в легкие побольше воздуху, крикнул, играя голосом, так что эхо отозвалось из всех лесов Урбана, и вдруг перед белым домиком на Брдо появилась женская фигурка — маленькая, едва различимая; казалось, она и вправду машет красным платком.

— Ну, видишь? — сказал Кржишников весело и от радости прижал к себе Минку. Она чуть прикрыла глаза, пытаясь подавить в себе легкое волнение.

— Тебе и вправду нравится твоя Катка? — спросила Минка.

— Нравится! — ответил он.

— Она богатая, — сказала Минка с озорной улыбкой.

Их взгляды встретились, и Кржишников понял ее насмешку, но рассмеялся и сказал:

— Мы любим друг друга. С отцом ее мы уже сговорились насчет строительного леса, небольшой суммы денег и земельного участка в долине. Построим себе дом неподалеку от фабрики. Катка заявила отцу, что не хочет всю жизнь таскать на спине корзину по горам. Она станет хозяйкой в моем доме, Минка! — И он опять засмеялся. — Смотри, вон она идет! — указал он, вытянув руку: на дороге, со стороны Брдо, двигалась человеческая фигурка, светлая, озаренная солнцем, заливавшим всю опушку леса. — Мы приглашаем тебя на свадьбу, — сказал Кржишников.

Она подала ему руку и усмехнулась:

— Желаю вам счастья, любите друг друга… долго, всю жизнь…

И пошла.

— Минка! — окликнул он ее. — Минка!

Но Минка не оглянулась. Она слышала, как Кржишников третий раз задорно крикнул и как со всех сторон эхом отозвалось молодое, цветущее здоровьем счастье.

Раковчев Виктор рассвирепел, когда, проснувшись, не застал Минку в родной деревне. Он принялся вовсю ругать и ее и старую Яковчиху. Страсть и любовь бушевали в нем. Ругань он чередовал с жалобами и даже слезами. Примчавшись в поисках Яковчихи к Фабиянке, он за стаканом водки долго изливал перед женщинами свою злость и огорчение. Он пригрозил старой Яковчихе, что отправится в долину и она услышит потом о нем и ее дочери такое, что не придется ей по душе, конечно если Минка не одумается и вместе с ним не вернется обратно.

— Мне все равно, — Яковчиха пожала плечами, — меня тогда уже не будет. А вы живите, как знаете. Ну а если у тебя есть хоть капля ума, — прибавила она, — оставь Минку в покое. Поверь мне — не для тебя она. Я знаю ее — ведь я ее родила и вырастила.

Это разозлило Раковчева еще больше, и он сказал:

— Ты говоришь, Яковчиха, не для меня она? Знаю я в чем дело. Ты прочишь ее за этого непутевого забулдыгу-художника, за барина. Что, усадьба моя вам показалась бедной? Нет, мать: либо она будет моей, либо ничьей.

Он засмеялся так, что Яковчиху бросило в дрожь, а вместе с ней и Фабиянку, особенно после того, как он пригрозил:

— Мертвую ее никто не захочет взять в жены, а меня мертвого никто не накажет!

— Думай о своей Раковице, — спокойно ответила Яковчиха, — об усадьбе и доме. И вспомни еще о своем дяде, нашем приходском священнике. Что он на это скажет?

— Пусть говорит, что хочет. Какое мне до него дело! — И Виктор поспешил в долину — вдогонку за Минкой.

Дядя его, Петер Заврх, священник церковного прихода под Урбаном, жил тихо-мирно, если не считать его постоянных пререканий с художником Якой, который принялся за Мадонну, обещанную еще двадцать лет назад. Видимо, молодая Яковчиха вконец заморочила Якобу голову, потому что на полотне вместо матери божьей оказалась эта самая Яковчиха, и стояла она не на облаках, а среди черешневого цвета. А в ангелах, которые должны сопровождать деву Марию на небо, священник без труда узнал девушек из своего прихода, — тех, что работали на фабрике в долине или еще ходили здесь с корзиной за плечами. Несмотря на споры, вызванные разительным сходством небожителей с местными девушками и об искусстве вообще, оба они прилежно опоражнивали принадлежащий священнику бочонок, в который тот вынужден был уже несколько раз подливать доброго випавца[2].

Так уж случилось — ах, сколько сразу этих нелепых случайностей! — что именно в эти дни приехал к священнику погостить его «лучший друг», как его называл сам священник, Алеш Луканц.

Добрых три года Алеш партизанил в этих краях. Здешние люди и места запали ему в душу, и потому его сюда тянуло. Кроме того, первые послевоенные годы он находился на партийной работе в здешнем городе, в долине, и был в «политическом долгу» перед этим краем. Тогда-то ему и приглянулась подрастающая Минка, которая его, партизана, дважды спасла от смерти и из-за этого поморозила себе ноги.

«Я приеду за тобой, — сказал он ей, когда его переводили в другое место, — как только устроюсь и буду зарабатывать достаточно, чтобы нам хватало на жизнь вдвоем. Это будет скоро. Когда под Урбаном зацветут черешни!» — рассмеялся он отчего-то, и она, услышав его предложение, тоже тепло улыбнулась. Теперь он взял десять дней отпуска и два из них уже прожил у священника. Днем он осматривал знакомые места, навещал людей, а по вечерам дискутировал с Петером Заврхом и художником Якобом. Петер Заврх и оставшуюся часть ночи проводил в приятной беседе: его навещал старый, добрый словенский бог, живущий в этих горах, и они продолжали с ним дискуссию с того самого места, где прерывался разговор с партийным активистом и художником, потому что высокочтимый бог тоже страдал бессонницей и по-стариковски не прочь был поболтать.

Петер Заврх мог бы пребывать и дальше в этом блаженном спокойствии, не подозревая, что его племянник проматывает свое добро — ведь новости приходят в горы с еще большим запозданием, чем весна. Но когда эта неприятная новость в базарный день повстречалась с торговкой-разносчицей Катрой, стало казаться, будто неуклюжая баба невзначай засунула ее в свою красивую плетеную корзину вместе с другими товарами, купленными ею в городе для деревенских женщин. Мимоходом она предлагала эту новость каждому встречному, выложила она ее и Фабиянке — за стаканчик водки, затем поспешила прямо к священнику. Была уже ночь, и кухарка священника — его сестра Мета — улеглась спать пораньше, разозлившись на брата за то, что он транжирит добро со своими непутевыми гостями. Свет горел только в комнате священника, где кутили мужчины. Хотя дело касалось племянника хозяина, войти к преподобному отцу Катра все же не решилась. Целую неделю Раковчев Виктор тратил в городе деньги с Яковчевой Минкой, попросту говоря, он покупал ей приданое, в намерении все это перевезти в Раковицу, когда девушка решится отправиться с ним в этот путь. Таким образом, у его дядюшки было достаточно времени, чтобы вместе с бывшим партизаном Алешем сопоставить мечты военных лет с современной действительностью, пререкаясь попутно с художником Якобом, а по ночам спокойно продолжать дискуссию с высокочтимым господом богом. А поскольку Катра, «всекрестьянская коллективизация», как ее окрестил художник Яка, сжалилась над стариком, промолчала и в эту ночь — по правде сказать, скорее, из желания сбыть принесенную новость подороже, — Петер Заврх наутро совершенно спокойно отслужил службу господню. Переодевшись в ризнице, он вышел из церкви и остановился у ее восточной стены, словно в раздумье, чем бы заняться дальше. Взгляд его водянистых глаз с воспаленными веками устремился на раскинувшуюся внизу долину, которая отсюда была видна как на ладони: гигантскими ступенями спускались вниз пересеченные расщелинами крутые отроги гор —

ПЫШНО ЦВЕТУЩИЙ ЧЕРЕШНЕВЫЙ САД,

озаренный золотым огнем утреннего солнца, едва поднявшегося над долиной. Солнце светило снизу вверх, словно только что вышло из недр земли. В долине — часах в двух ходьбы отсюда — еще лежал белесоватый туман: леса, широкие пятна лугов, тонкие ожерелья пестрых клочков обработанной земли, деревни с белыми стенами домов и красными крышами — все казалось мягким и теплым, словно окутанным бархатом. Небо над Урбаном было ясным, подобным яркому шелку. Над миром разливался чистый, прозрачный солнечный свет. Каждое утро, когда Петер Заврх, выйдя из церкви, останавливался здесь, его приветствовала величественная песнь этого многоцветья и самого солнца; еще более торжественным гимном звенели ручьи и речушки. Звуки эти мешались с воркованием диких голубей, подобным бренчанью слишком туго натянутой струны контрабаса, и с кукованием кукушек, — казалось, кто-то под монотонное журчание ручьев ударял по клавишам рояля. Две сойки, орущие где-то поблизости, ничуть не портили этот величественный хорал.

Священник Петер, зрение которого, несмотря на припухлость век, было еще хорошим, охватил взглядом всю эту лестницу от вершины Урбана до самого низа — весь этот пышно цветущий черешневый сад — с полянами, лугами и полосками возделанной земли, откосы, засаженные черешней, и крутые склоны расщелин, поросшие буковыми, еловыми, сосновыми и лиственничными лесами. Петеру иногда казалось, что ступени эти сохранились с того давнего времени, когда в горах жили великаны, по этой лестнице они спускались в долину. Стоило ему слегка прищурить глаза, вся эта круто спадающая вниз котловина превращалась в сплошной сад. «Мой сад, — думал он и сразу же поправлял себя: — И господа бога тоже, того, что приходит по ночам ко мне на беседу, а утром, верно, и сам не прочь постоять здесь и порадоваться, глядя на всю эту красоту, какой не сыскать больше нигде на свете».

Он скорее почувствовал, чем увидел, что рядом появилась длинная тень его сегодняшнего церковного служки, который закурил сигарету и так сердито швырнул погасшую спичку, что она пролетела мимо священника, казалось, служка желал напомнить ему о себе и о своей злости. Приметив его жест, священник сказал:

— Ты, Яка, сделал богу угодное дело. Думаю, он смилуется над тобой, хотя ты давно уже его отверг и забыл.

Новый церковный служка поморщился, размял сигарету пальцами и ответил язвительно:

— Оба мы стали совершеннолетними, достойно расстались и, не задевая друг друга, шагаем к социализму каждый своей дорогой.

Священник не рассердился на него за насмешку; он сказал просто, как отец ребенку:

— Все равно — сегодняшняя служба тебе зачтется. — И стал оправдываться: — Мой служка заболел, второго нет дома, звонарю нужно напилить дров, а от крестьян нельзя требовать, чтобы они знали латынь, не так ли?

— Пусть они покрепче держатся за свое родное горьянское наречие, — пробормотал Яка, — пока мы не доросли до какого-нибудь интернационального языка и культуры.

— Вот именно! — усмехнулся священник в ответ на его реплику. — А самому мне негоже брать во время мессы книги, наливать вино и воду, словно какая-нибудь прачка, и, кроме того, еще звонить. Вот я и подумал — ты как раз тут и, наверно, с детства еще кое-что помнишь. Знания, необходимые церковному служке, все же остались при тебе, раз уж ты не захотел стать священником. И вправду! — Петер слегка обернулся, словно собираясь своего прилежного служку похлопать по плечу. — Ты неплохо справился с делом, даже вспомнил молитвы. Богу, должно быть, было очень приятно, когда он в это время на тебя поглядывал. Ну, с чего бы вам ненавидеть друг друга!

Скорчив страшную рожу, Яка сказал вызывающе:

— Значит, говоришь, бог зашел в церковь послушать мессу? Я то и дело оглядывал церковь. Кроме старых баб на скамейках, я и впрямь приметил одного мужика с седой бородой. Он сидел совсем отдельно, сам по себе. Ручаюсь, это он ночью был у тебя. И вы оба, мучась бессонницей, продолжили разговор с того самого места, где вечером ты остановился, споря с этим миссионером народной власти, Алешем Луканцем. Из уважения к тебе твой бог остался и на мессу. Думаю, ему теперь тоже некуда спешить.

— Нет, он не спешил, — ответил Петер и блаженно улыбнулся, думая о своем боге. — Когда вы с Алешем отправились спать, я застал его у себя в комнате за столом — он листал «Воспоминания о годах партизанской борьбы». Я сел напротив него, и мы хорошо побеседовали…

— Скажи лучше, поругали народную власть, — сказал Яка.

— Ох нет! Мы просто рассуждали критично! Ругать? — И священник Петер добродушно усмехнулся. — Может быть, но только до известного предела, до известного предела, Якоб! Ты ошибаешься, если думаешь, будто он так уж против социализма и народной власти! Ему просто жаль, что его не берут с собой. Да и каждому на его месте станет обидно — ну, положим, ты уже в преклонном возрасте и всю жизнь делал свое дело, а тут тебя вдруг забудут…

— А чего он хочет? Духовного контроля? Вообще — духовное руководство? Культуру?

Петер ответил с усмешкой, будто говорил не всерьез:

— Души. — И сразу же перевел разговор на другое, словно не желая больше этого касаться: — А ты, я слышал, пробыл в здешних местах уже больше недели и все это время прилежно работал. Рисовал в Подлесе молодую Яковчиху, так мне сказали.

— Старую я уже рисовал и кончил. Она вот-вот умрет. Партизанская мать. Пятерых отдала родине, двоих — фабрикам.

И Яка невесело улыбнулся. Священник пристально взглянул на него и сказал:

— Ты рисовал и сватался, Яка, так мне говорили. Если ты еще способен на чистую, настоящую, прекрасную любовь, то думаю… — Водянистые глаза глядели на художника не мигая.

— Это зависит от обстоятельств, — ухмыльнулся Яка и вдруг решился на откровенность. — Мы встретились с ней пять лет назад: я приехал домой, она помогала мне по хозяйству. Тогда я вскружил ей голову и был таков. Теперь она хочет отплатить мне за это. А ведь я, по правде сказать, приехал за ней, дорогой Петер. — Умолкнув на минуту, он продолжал: — Сегодня я, старый козел, был у тебя за церковного служку! — сказал и рассмеялся. — А думал все о ней: пора бы уж ей позвать меня, чтобы вместе уехать. — Он посерьезнел, хотя все еще улыбался. — Знаешь, я по горло сыт бродяжничеством. Такая дорожка не приведет к настоящему искусству. Богема хороша в городе, в модных салонах, а я родился здесь, под Урбаном, где люди добывают хлеб, таская корзины за спиной или работая на фабрике. Не хочу я оставаться плохим художником — лучше носить за спиной корзину!

Петер Заврх не верил своим ушам. Он раскачивался всей верхней половиной туловища, как былинка на ветру. Услышав последние слова, не утерпел, чтобы не кольнуть своего любимца:

— Верно, праведный господь вовремя почувствовал, что уж лучше тебе быть плохим художником, чем плохим священником. Так ты по крайней мере никому не причинишь вреда.

Это не могло рассердить Яку — он ощущал внутреннее удовлетворение и покой, как человек, пришедший после долгих блужданий к заветной цели. Он с жаром воскликнул:

— Религия — это дань своему времени. Искусство — служение вечной красоте, вечному стремлению человека к доброму и прекрасному. Сознание это привело меня сюда, домой, поэтому, Петер, я и собираюсь жениться на молодой Яковчихе. Родной край и она только и могут меня спасти! — Он говорил взволнованно, живо, радостно, словно писал залитый солнцем пейзаж. — Она приехала, чтобы посмотреть, как цветут под Урбаном черешни, и повидаться с умирающей матерью. Когда черешни поспеют, мы приедем к тебе в гости. Конечно, если ты пожелаешь ее принять.

Петер Заврх собрал в складки лоб, вдоль и поперек исчерченный морщинами, насупил седые косматые брови, под которыми живо блеснули водянистые глаза. Увядшая рука с сухой сморщенной кожей тряслась, когда он хотел расправить наброшенную на плечи черную пелерину, и он с трудом схватился за ее кайму.

— Кажется, я неплохо ее знаю, — сказал он дрожащим голосом. — Во время войны она была заодно с партизанами; ну, понятно, носилась от дома к дому, забегала и ко мне, когда приближались немцы. Детские годы провела в партизанских землянках. После войны работала на фабрике. Правда, там человеку хлеб достается капельку легче, чем здесь, в нищете, с вечной корзиной за спиной. Только фабрика убивает у человека сердце, душу. Во всяком случае, с нею так и случилось. Никчемная она, пропащая женщина — я так думаю, Яка. А ты говоришь — она тебя спасет! И вообще, разве женщина способна на это? Больно мне за тебя. Ты мне сегодня помог, и мы вместе достойно отслужили службу божию — только сердце мое было целиком предано господу, а ты во время святого обряда помышлял о женщине, о грехе, о прелюбодеянии…

Яка беспокойно тряхнул головой и зажег новую сигарету, едва докурив прежнюю. Он возразил, стремясь опровергнуть подобные мысли:

— Нет, Петер, нет! Я думал о грешнице, о ее внешней и внутренней красоте, а не о прелести греха, которой не существует. Священное писание вовсе не отвергает Магдалину, это церковь не пожелала причислить ее ни к блаженным, ни тем более к святым. А нынешняя жизнь не церковь и не священное писание, она и к грешникам снисходительна.

— Церковь имеет право отпускать грехи, — возразил Петер.

— Жизнь не отпускает грехи, а прощает их, — пояснил Яка и продолжал в порыве нахлынувшего чувства: — Сейчас, когда я пишу для тебя мадонну с ангелами, я много думаю об этих вещах. В любой католической семье висит в комнате какая-нибудь мадонна. А кем и чем были в жизни все эти мадонны?

— Ни одна из них не была Яковчихой! — перебил его священник Петер.

— Яковчихой не была, — согласился Яка. — Но многие из них и в подметки бы ей не годились!

— Ты ведь о матери божьей говоришь, Яка! — сказал священник Петер, бледный как мел.

— О Яковчихе, — ответил Яка, не обращая внимания на священника, который уже трясся от негодования. — Выполняя заказ достойного и уважаемого Петера Заврха, мне хотелось нарисовать подлинную современную словенскую мадонну, живущую где-то неподалеку от Урбана, — я, конечно, имею в виду модель. Ведь мадонны, которых мы знаем, были сплошь дворянками, аристократками. И даже те, словенские, которые у нас есть, — это все переодетые в народные костюмы люблянские барыни.

— Хватит! — закричал Петер, распаляясь гневом. — Матерь божия… ты что, спятил?

— Постой, Петер! Не нужно так. Современная мадонна, если она еще кому-то необходима и если она существует, должна быть родом из окрестностей Урбана — целую неделю она ходит с корзиной за плечами или работает на фабрике, куда нужно каждое утро два часа добираться пешком и в дождь и в метель.

Священник отмахивался от него рукой и морщился, желая прервать крамольные рассуждения. Но художник не сдавался. Наоборот, продолжал еще оживленнее.

— Ты боишься людских пересудов? Через сто лет никто не будет знать, что твоя мадонна — молодая Яковчиха. А кто тогда вспомнит, что окружающие мадонну ангелы — это самые красивые девушки из твоего прихода? Мне хочется отобразить красоту, которая заключена в этих девушках, а вовсе не прелесть греха. Я думаю, Петер, время не пощадит и твой Урбан.

— Перестань, Яка, ради бога! Ты с ума сошел! — опять замахал на него священник.

— Время, Петер, — торопился досказать художник, — идет своим чередом. Оно найдет в модных салонах новых девушек, этаких космополиток, разучившихся работать за станком, а тем более носить корзины за спиною — они будут способны лишь кокетничать с мужчинами, Мэрилин Монро и Джина Лоллобриджида скоро вытеснят всех мадонн на этом свете, и прежде всего девушек из окрестностей Урбана, дорога которых кончается пока лишь фабрикой. У тех женщин, Петер, нет души. Остались ноги, высокая грудь, гладкая кожа плеч, округлые руки с длинными пальцами и отполированными ногтями, миндалевидные глаза, волнующая походка — и ни капли души. А в Яковчихе есть и немало другого. Правда, она сбросила с плеч корзину и покинула фабрику, но в модные салоны она не попала; в ней отразилось наше время, которое ее сломило. Но она снова станет здоровой, вот увидишь…

Петер чуть не расплакался, сожалея о своем бывшем любимце, которому сам когда-то дал образование — разумеется, в надежде, что тот станет священником. Неожиданно он шагнул к художнику и, втянув носом воздух, сурово сказал:

— Ой, сдается мне, Яка, выхлебал ты натощак бочонок випавца, что стоял у меня в комнате, и сейчас ты совсем пьяный, или и впрямь тебя женщина впутала в грех, как наша праматерь Ева Адама? Болтаешь такие глупости, каких мне ни от кого не хотелось бы слышать, а тем более от тебя… Пойдем-ка завтракать, пока ты не изрек еще чего-нибудь почище. Моя «церковная кафедра и исповедальня» Мета, — священник усмехнулся, назвав сестру прозвищем, которое дал ей Яка, — полагаю, ждет нас уже с нетерпением, да и старый партизан тоже наверняка проголодался…

— В этом можно не сомневаться, — воскликнул художник. — Он не потребляет духовной пищи натощак, не то что мы с вами. Не той он закваски…

В эту минуту перед ними остановился пожилой человек, церковный сторож. Он сказал, что напилил и наколол дров на целую неделю, а сейчас идет звонить — умер Тоне Лебан, муж Малки Полянчевой, инвалид, которого повезут хоронить в долину. Священник Петер выслушал «доклад», все еще взволнованный разговором с художником Якобом, и, помолчав, согласился:

— Ну что же, позвони ему разок-другой. Большего он не заслужил, не пожелал причаститься, грешник был, коммунист.

— «Всекрестьянская коллективизация» уходит от нашей «церковной кафедры и исповедальни», — сказал Яка, когда священник направился к дому. Тот поднял глаза: на верхних ступенях лестницы торговка Катра прощалась с его кухаркой и сестрой Метой. Насупившись, Яка сказал:

— Эта баба выложила Мете собранные по белу свету сплетни. Могу поручиться, достанутся нам

НА ЗАВТРАК ВМЕСТО ВОДКИ КОЕ-КАКИЕ НОВОСТИ,

причем весьма важные, и будет в них упоминаться мое вконец обесславленное имя. Конечно, не избежать нам при этом и бесценных нравоучений.

При виде их Мета мигом испарилась. Теплые лучи утреннего солнца заливали лестницу, по которой спорщики поднялись в дом. В открытую дверь и сквозь окно с разноцветными стеклами снопы солнечных лучей ворвались в сени.

Алеш Луканц стоял у окна в комнате священника — в его канцелярии — и оттуда поглядывал на Петера и Яку, пока те спорили за церковью. Он решил сегодня же отправиться дальше — его тянуло в Подлесу, хотелось поскорей встретиться и поговорить с Минкой — ему и присниться не могло, что в действительности творилось с его избранницей.

— Этот уж, во всяком случае, сладко спал и выспался, — кольнул художник активиста, когда они со священником шумно вошли в комнату. Сняв пелерину, священник положил ее прямо на письменный стол, туда же швырнул и свой черный четырехугольный головной убор — принадлежность сана.

— Если уж можно кому позавидовать, — ответил Алеш Луканц столь же язвительно, — так это тебе: с утра пораньше, натощак ты забавляешься с невинными ангелочками в святилище красоты. И если вдобавок священник Петер отпустил тебе грехи, тебе следовало бы тут же пожелать смерти: твои ангелочки сразу бы слетелись к тебе.

— Ангелочки! — воскликнул священник Петер. — Как бы не так. Вместо ангелочков он рисует фабричных девчонок. Но ради бога — хватит препирательств. Не люблю я эту старую словенскую привычку. Небеса достаточно просторны для всех, кто пожелает туда попасть и, конечно, того заслужит. И тебе, Алеш, эта милость не заказана.

— Охо! — воскликнул Алеш и сложил руки, словно собираясь молиться, — каким же это образом, дружище? Там, на небе, слишком хорошо осведомлены о тех, кто всей душой предан партии. Надеюсь, ты не помышляешь о моем отступничестве? Или, может, в небесах открыли резервацию для коммунистов, какие в Америке существуют для индейцев?

— Бог теперь смотрит на вещи широко, без предрассудков, — вмешался Яка.

— Он терпелив и беспредельно милостив, — сказал священник Петер убежденно.

Яка подмигнул Алешу, тихонько посмеиваясь, а вслух сказал:

— Если папе римскому станут известны твои речи, он тебе покажет! Сдается мне, ты и твой словенский бог во время бессонницы и на эту тему дискутировали!

Священник наморщил лоб и сурово сдвинул седые косматые брови. Но, подавив в себе раздражение, по-детски прямодушно ответил:

— Что поделаешь, раз он, как и я, не может уснуть. Не знаю, есть ли в Ватикане какой другой бог или нет. Только уж, во всяком случае, он не такой, каким ты его намалевал у лиственниц над долиной. Хотя, скажу я тебе, и святой Франциск, и святой Августин, и святой Фома, и святая Терезия — все по-своему видели бога.

— Вот-вот! — Яка обеими руками ухватился за предложенное объяснение, словно за нитку разматывающегося клубка. — Ведь каждый ребенок знает, что посещающий тебя бог — это самый обыкновенный краинский горьянский бог и что жители каждой словенской области, будь то хоть Приморье, Штирия, Доленьская, Рибница или Прекмурье, имеют своего бога, еще более крестьянского, чем этот твой, у которого индустрия отнимает людей — он потерял бы их куда больше, если бы наши земляки не были такими упрямыми. Поэтому здешний бог отличается широтой взглядов. Он не клерикал.

Дверь комнаты с грохотом распахнулась. Мета на огромном жестяном подносе принесла завтрак: кринку с молоком, чашки, ложки, нож, каравай хлеба и горный мед с собственной пасеки Петера.

— Что, не можешь с места подняться и закрыть за мной дверь? Не чувствуешь, что ли, какой сквозняк? — набросилась она на художника, которому до сих пор не могла простить, что он в юности обманул высокочтимого бога, а заодно и ее брата, который дал парню образование. Она обращалась с ним как с работником. Смутившись, Яка оглянулся на священника и Алеша, но тут же рассмеялся и весело сказал:

— Двери хотят, чтобы следом за тобой в комнату вошла частица весны, а может, еще и бутылочка. Ты вместо этого приносишь одну слякоть.

Мета ничего не ответила, хотя никогда перед ним в долгу не оставалась. На этот раз она обратилась к Алешу, который по-прежнему стоял у окна:

— А ты все еще тут околачиваешься? Что, снова пришел обещать нам рай на земле? Теперь, когда мы уже десять лет живем как в аду…

— Колючая ты, Метка, — воскликнул Алеш, едва переводя дух. — Сама виновата, — добавил он с улыбкой, — слишком меня избаловала, когда во время войны за мной, раненым, ухаживала.

— Если бы мне, несчастной, тогда голову не заморочили! — громко воскликнула Мета.

— А ты не жалей, — сказал Яка. — Поступок самаритянина искупает грехи нескольких тысяч дней, а может, и всей жизни! А что касается рая — Алеш, ведь ты и вправду обещал нам его, и вот Мета, так сказать, в соответствии с твоими обещаниями приносит нам чистейшего, ну просто пастеризованного молока, годного для новорожденных, не хватает только соски! — Он обернулся к священнику и добавил: — А о водке, похоже, хозяйка забыла. Если бы она не захватила только стаканчиков, это еще можно было бы простить, но я что-то и бутылки не вижу. Придется тебе прибегнуть к утаенному запасу, дружище!

Услышав последние слова, священник покраснел и сказал сестре, вконец расстроенный:

— Ну как ты могла, дорогая сестрица!

Алеш словно стал вспоминать:

— Такого, Метка, не случалось, когда мы приходили к вам в титовках[3] с красными звездами. А домов священнослужителей, где нас так хорошо встречали, было очень, очень мало!

— Звезды мне всегда были не по душе! — проворчала Мета.

— Кроме вифлеемской, — заметил Яка.

Тем временем Мета расставила на столе посуду и выбежала из комнаты, чтобы окаянные парни ее не поддразнивали. Потому что, как бы она ни злилась, в действительности ей было приятно, что Алеш не забыл их с братом и что этот непутевый художник Яка, заблудшая душа, гостит у них в доме.

Но сегодня она чувствовала себя больной и несчастной. А Петер и не подозревал об этом. Приоткрыв двери, он крикнул ей вдогонку:

— Мета, сестрица, принеси нам все-таки водочки, старой, покрепче. Уж сегодня-то ее Яка заслужил.

Довольный, он обернулся к гостям в твердом убеждении, что сестра выполнит его просьбу, и весело сказал Алешу, взглядом указывая на Яку:

— А у него получилось. Когда я на него поглядывал, мне даже казалось, будто это прежний старательный мальчонка, живущий в наших горах, которого бог и я прочили богу в наместники на земле, мне в наследники. Я прямо расчувствовался. Лишь конфитеор он слишком сократил, пришлось мне одному молиться. И в сердце его нет настоящего смирения. Да оно и вообще сейчас встречается редко.

Яка широко улыбнулся и сказал:

— Старательный, хороший мальчонка, живущий в горах, наместник бога на земле! — Настроение его улучшилось. — Если ты, Петер, умеешь обманывать женщин, поищи лучше водки. Из Меты сегодня ничего не выжмешь. Она не даст мне ни глотка, хоть умри.

Когда Петер вышел в свою спальню за припрятанной бутылкой, Яка сказал Алешу:

— Мне ужасно неприятно, что сестра устроит ему из-за нас взбучку. Но без водочки сейчас не обойтись. Ну никак.

Священник вернулся с блаженной улыбкой, держа бутылку бережно, как грудного младенца.

— Обойдемся без стаканчиков, по крестьянскому обычаю, — сказал он, радуясь, что обманул сестру. Передавая бутылку Алешу, он прошептал, как заговорщик: — Отхлебни побольше, сразу прок будет, — и, вздохнув, попытался оправдать Мету: — Что поделаешь — она мне сестра. Не выгонишь ее. Тем более сейчас! Тридцать лет она мне прислуживает! Стар становлюсь, нужна мне она. Да и ей без меня не прожить.

Художник вздохнул и покачал головой.

— Как бы она сама не выгнала тебя из дому! И кто стал бы тебе без нее по утрам или еще накануне вечером подсказывать, о каких грехах нужно читать воскресную проповедь? А так они с Катрой снабжают тебя материалом, обсудив все грехи в твоем приходе.

Хотя Петер нахмурился, услышав, как непочтительно говорит о нем его прежний любимец, он сдержался и сказал довольно добродушно:

— Эх, иногда я жалуюсь на нее даже высокочтимому богу. Не повезло ему, когда он создавал женщину. Правда, сестра — все же меньшее зло, чем жена. По крайней мере на ночь запрешься от нее в своей комнате и имеешь покой.

Дверь с шумом отворилась. Яка едва успел спрятать за спину бутылку, как в комнату ворвалась Мета. Она остановилась в дверях, словно опасаясь, как бы кто из них не сбежал.

— Не обо мне ли вы сейчас судачили, негодники?

— Что ты, что ты! — воскликнул Яка великодушно, руководствуясь самыми добрыми побуждениями. — Или, если по правде сказать, дорогая Мета, я хотел было начать, и только из-за водки, которую ты для нас пожалела. Когда дело касается церковного или твоего собственного добра, ты становишься воплощением скупости. Ну что ж, водка у тебя останется, а брату твоему будет стыдно.

Глаза Меты грозно сверкнули, и она обрушила на брата целое словоизвержение:

— Я уже говорила тебе — вышвырни за дверь этого поганого художника! — И далее убогая сельская кухарка продолжала с таким пафосом, будто всю жизнь занималась декламацией: — Художник! Обманщик он, враль и развратник! Целую неделю грешил с этой беспутной Яковчихой — ночей ему было мало, так он среди бела дня с ней валялся. Вся Подлеса ходила смотреть на него, на распутника! Истрепанный и голодный прибрел он сюда, чтобы здесь отожраться. А ты его, грязного борова, допустил к службе господней, взял себе в помощники! Может, ты его и причастить успел, чего доброго?

Впечатление было такое, будто она неожиданно окатила всех троих ледяной водой. Они то бледнели, то краснели как малые дети. Священник Петер только отмахивался руками — сестра повергла его в полное отчаяние, так нещадно оскорбляя его гостей и чуть ли не выпроваживая их. Алеш вдруг почувствовал себя таким одиноким и потерянным, будто ребенок, оказавшийся в темном лесу, где ничего не видно, кроме клочка подернутого тучами неба над головой. Какую радость ощущал он во время этой поездки! Как празднично было у него на сердце! Ему и в голову не приходило, что Минка его отвергнет. И вообще у него и в мыслях не было, чтобы она могла вести такой образ жизни, как это получалось по словам Меты. Все его прекрасные мечты о «Яковчихе» в единый миг были облиты самой отвратительной грязью. Особенно его задело, что «Яковчиха» оказалась той беспутной женщиной, с которой греховодничал именно этот пижон-художник.

У священника Петера на скулах расцвели пунцовые розы. Нет, он не мог и подумать, чтобы сестра посмела так жестоко оскорблять его гостей, каждый из которых был ему по-своему дорог. «Все мы грешники, — мелькнуло у него в голове, — с каждым из нас может порой что-то случиться,

В ЖИЗНИ НУЖНО МНОГОЕ ВЫНЕСТИ,

человека нельзя так, сгоряча, осуждать». Петер хотел было резко оборвать сестру. Но его опередил Яка, который уже немного пришел в себя и неожиданно принялся громко смеяться, что «церковную кафедру и исповедальню» разозлило еще пуще. Однако художник не дал ей сказать ни слова, бросив язвительно:

— Похоже, «всекрестьянской коллективизации» обидно, что я не снял у нее квартиры? Здешний бог, приятель Петера, наверняка отпустит мне любой из грехов, но этого, с Катрой, он не отпустил бы мне никогда! Ему было бы за меня даже стыдно!

Мета прекрасно знала, кто такая «всекрестьянская коллективизация», а кто «церковная кафедра и исповедальня».

— Было бы неудивительно, — возразила она, — если бы ты попросился к ней на квартиру с харчами. Куда тебя только не заносило! Что ж, у Катры хватило бы ума тебе отказать будь она и помоложе! А ты, — обратилась она столь же зло к Луканцу, у которого от щемящей тоски все еще голова шла кругом и душа горько оплакивала мечты, неожиданно развеянные в прах, — ты приехал к нам посмотреть, как десять лет спустя мы живем здесь при твоем обещанном социализме? Люди, парень, и нынче тут плохо живут — и те, что таскают корзину за спиной, и те, что работают на фабрике. Такого-то счастья у нас и раньше хватало.

Священник Петер опять поднял руки, словно благословляя в церкви своих прихожан, и, сморщившись как от ожога, наконец перебил сестру:

— Побойся бога, Мета! Не смей обижать моих друзей! Чего доброго, еще выгонишь их. — Этого бедняга Петер больше всего боялся, потому что, кроме посещавшего его по ночам бога, у него не было никого, с кем бы он мог по душам поговорить. Но Мета настолько рассвирепела, что теперь принялась и за брата, жестоко бросив ему в лицо:

— Ишь какой шикарный праздник вы здесь устроили — жрете да лясы точите, а твой племянник Виктор осрамил тебя на всю округу.

Опешив, Петер уставился на нее, а она безжалостно продолжала:

— Он отправился с этой проклятой Яковчихой в город. Норовит промотать все, что можно. В городе каждый, кто захочет, пьет за его счет. Музыканты играют ему, люди ждут его в трактирах или толпами бегают за ним. Все судачат о нем и, конечно, о тебе, о дядюшке, тоже, о нас обоих — его родственниках.

Крепко, словно от боли, Мета зажмурилась, чтобы не видеть никого; отдышавшись, она выдавила из себя — твердо, непререкаемо:

— Сейчас же ты пойдешь за ним и приведешь домой, чтобы он вконец не осрамил себя и свой дом, а особенно нас — как-никак мы ему ближняя родня. Не забывай — ты ведь все-таки священник! Что скажут люди? Надо же, чтобы с нами такое случилось!

Мета не могла не заметить, что брата бросило в дрожь. Она не хотела волновать его с утра пораньше, но эти проклятые парни ее довели. Ничуть не лучше чувствовали себя художник Яка и активист Алеш, каждый из них был убежден, что увезет с собой Минку. Алеш только щурился — слишком многое сразу на него обрушилось: сначала Яка, а теперь, оказывается, еще история с Виктором в городе. Яка тоже был потрясен: ему казалось, они с Минкой обо всем договорились: о встрече, о будущей совместной жизни, — а теперь, выходит, она путается с другим! Обернувшись к Алешу, он неожиданно для самого себя воскликнул с разудалой веселостью, хотя сердце его было преисполнено отчаянием:

— Хотел я тебя пригласить на свадьбу, да, похоже, ничего не выйдет — не видать тебе пирушки!

Он был поражен, заметив, что Алеш бледнее священника и его тоже бьет дрожь. Яка спросил:

— А с тобой-то что? Побледнел как полотно — так ведь, кажется, говорят… Неужели и ты собирался жениться? — Пристально вглядевшись в Алеша, прошептал: — На Минке? Яковчихе?

— Давайте завтракать, — неожиданно сказал священник Петер, — и выпьем. — Он перевел взгляд с одного на другого. — Я должен идти в долину, вернуть домой несчастного.

— Да, я должен выпить, — вспомнил вдруг Яка и вытащил из-за спины бутылку, не обращая внимания на Мету. — Не жажда меня мучает — хочется напиться.

Он снова страдальчески, через силу, рассмеялся. Пил он долго, словно хотел мигом захмелеть, затем сунул бутылку Алешу.

— Хлебни и ты, жених-неудачник! — И он продолжал смеяться, словно никак не мог оборвать свой сумасшедший хохот. — Я тоже пойду в долину.

— И я с вами, — прошептал Алеш, все еще бледный и растерянный. Он с жадностью схватился за бутылку. Пил он от безграничного отчаяния и разочарования. Рухнули все его надежды.

Превозмогая волнение, священник взглянул на художника и сказал с негодованием и презрением:

— Теперь видишь, какая она, твоя Яковчиха! Мадонна среди цветущих черешен, наша словенская, из округи Урбана, — современная мадонна!

Случилось то, чего художник никак не ожидал от Петера Заврха — тот трижды брезгливо сплюнул, словно перед ним стояла молодая Яковчиха, которую следовало предать публичному позору. Яка, пораженный, смотрел на него во все глаза, лицо его дрогнуло. Алеш вскочил на ноги и, остановившись перед Петером, прошептал, опять заметно бледнея:

— Так нельзя, Петер! Речь идет о человеке!

— О каком человеке? — замигал красный от гнева священник. — О человеке, который разоряет почтенные крестьянские усадьбы, пускает с молотка землю, ниспровергает все святое и губит людей?

— Неправда! — ответил Алеш резко. — Ни одной усадьбы она до сих пор не разорила и никого не убила. Наоборот, я знаю, еще ребенком она спасала людей и спасла многих, в том числе и меня, да и тебя, Петер, тоже.

В гневе Алеш отвернулся от священника и пошел за своим рюкзаком, который еще утром принес с чердака и положил у окна, собираясь сегодня же идти дальше. Он закинул рюкзак за спину. Петер Заврх был смущен и в то же время зол на активиста, посмевшего сказать ему такое прямо в лицо. Но его отвлекла сестра, она вошла в комнату с узелком в руках.

— Вот тебе на дорогу. И чтобы ты привел его домой, иначе он еще пуще нас осрамит. — Она вытерла передником слезы, вызванные семейным несчастьем и позором. — А потаскуху, если увидишь, прокляни.

Яка и Алеш вздрогнули и готовы были наброситься на «церковную кафедру и исповедальню», но им помешал священник.

— Будут меня спрашивать, скажи, что не знаешь, когда я вернусь. Папа римский или епископ ко мне сейчас все равно не приедут. Добрина и старую Яковчиху я могу причастить и по пути, на случай, если они не доживут до моего возвращения. Конечно, ежели они вообще не откажутся от причастия. Хоронить их будут в долине, это уж я знаю. Так или иначе, — пожал он плечами и тряхнул головой, — до бога отовсюду одинаково далеко. — Поясняя свою мысль, он добавил: — Пока живы, они еще остаются в горах, а умрут — хотят лежать в долине. — Он мысленно перебрал всех своих прихожан. — Пусть высокочтимый бог присмотрит за ними, чтобы с кем из них не случилось чего плохого. — И уже за порогом дома обратился к своим спутникам: — Зайдем в церковь, мне нужно взять с собой святые дары.

Он подал было свою палку и стянутую веревкой кожаную сумку художнику, но все это подхватил Алеш, стоявший к нему ближе. Священник словно только теперь его разглядел и сказал серьезно:

— Ты бы лучше тут остался. Ну, зачем тебе идти с нами? Его я еще понимаю, — кивнул он в сторону Яки. — Он как-никак к Яковчихе сватался.

Художник за его спиной расхохотался, так что священник взглянул на него в недоумении. Указывая на Алеша, Яка вытирал глаза, на которых выступили слезы то ли от душевной боли, то ли от бесшабашного смеха.

— Он тоже, он тоже, дорогой Петер! Ты не сердись — но один из нас непременно отобьет ее у Виктора. Вот уж тогда будет веселая свадьба! — Яка громко смеялся, а священник стоял оторопев, не в силах прийти в себя от изумления.

А над ними плыл колокольный звон — звонили все три колокола, — монотонные, слегка приплясывающие звуки вразнобой врывались в сверкающее утро, в шум горных рек огромной котловины, и уносились куда-то вдаль. Когда уже совсем собрались в дорогу, с колокольни спустился церковный сторож и направился к ним; он снял шляпу и помялся, не зная, с чего начать, чтобы не рассердить священника. Ему казалось необходимым немножко посмеяться над тем, что он сейчас делал. Он не заметил, что священник заходил в церковь за святыми дарами, и был убежден, что шутка его понравится:

— Ну вот,

ПОЛЯНЧЕВА ХОРОНИТ СВОЕГО МУЖА,

несчастная, что она теперь будет делать? Если сразу не найдет другого такого же инвалида!..

Священник промолчал, а звонарь вытащил из жилетного кармана старинные никелированные часы, круглые, наподобие яблока или репы, подержал их, будто оценивая, перед собой на ладони, пошевелил губами, словно собираясь причмокнуть, и сказал:

— На моих половина восьмого. Не по радио.

Он снова взглянул на священника, но вместо него колюче ответил Алеш:

— Такие часы, сделанные в прошлом столетии или, может, даже в средние века, — самые лучшие, они никогда не спешат. Для них времена не меняются и, верно, поэтому, для их хозяев тоже. — И Алеш отвернулся. Он не забыл, что в годы войны этому звонарю не мог довериться даже священник. Звонарь все понял, сердито повернулся и пошел прочь.

Старые партизаны вынесли из домишка, что одиноко стоял на горе чуть повыше Подлесы, тело своего боевого товарища Тоне Лебана. Поставив гроб на телегу, они заколотили его поперек досками, собираясь отвезти в долину. Жена покойного, Малка Полянчева, повалилась на гроб с отчаянным криком:

— Тоне, Тоне, ты уходишь… а меня оставляешь одну! Что мне теперь делать, как жить!

Она имела все основания так убиваться. Несколько лет назад, после смерти матери, бедняга осталась без какой-либо подмоги. В один прекрасный день ей стало плохо в поле, она упала и пришла в себя не сразу. Тогда она отправилась в город к старому доктору Прелцу, помогавшему людям, даже когда у них не было денег, только в таких случаях он был грубее и в своих заключениях беспощаднее. Что поделать — никто не обязан задарма быть вежливым. Доктор Прелц осмотрел ее, ощупал, приложил к груди и спине резиновый кружок на длинных трубочках, воткнутых в уши, и сказал коротко и твердо, но против обыкновения довольно ласково:

— Тебя зовут Малкой?

— Малкой, — кивнула та, удивившись, что он знает ее имя, — Полянчева я, господин доктор.

— Так вот, значит, Малка, тебе ничем не помочь.

Она покраснела — краска залила не только ее лицо, но и шею до самой груди.

— Сердце? — спросила она, словно сама себя тоже осмотрела. Она стояла перед ним голая, сверкая обольстительно прекрасным телом, которому жаль было предрекать смерть.

— Сердце, — кивнул доктор, — никуда оно у тебя не годится. Если тебе трудно расставаться с Урбаном, — добавил он, — места здесь и вправду очень красивые — ты совсем не должна работать, иначе будет приступ на пашне, на крутой тропинке — где угодно.

Малка была бедной девушкой, жила она в маленьком домишке и с детства носила корзину за спиной, сейчас у нее была крохотная полоска земли, две лужайки, корова, корм для которой нужно было перетаскать корзиной, две курицы и кошка. И сама она была уже в таком возрасте, когда человек еще не стар, но уже и не совсем молод. А хочешь жить, нужно вовсю работать — либо в селе у богатых крестьян, либо на фабрике.

— Ни на фабрике, ни в поле, — предупредил ее врач, — если еще хочешь жить.

— Еще бы не хотеть! — воскликнула она, с виду такая молодая и цветущая. — Только вот не знаю, на что жить: работать мне нельзя, а сбереженных денег у меня нет.

Спокойный старческий взгляд врача задержался на ее гибком, все еще соблазнительном теле, на крестьянском прыщеватом лице, на синих, отражавших душу глазах, которые смотрели на него с детской доверчивостью. Помолчав, Прелц сказал:

— Я только врач. Тебе следует обратиться в отдел социального обеспечения при районном правлении или в само правление.

— Вы бы уж посылали меня прямо к черту на рога, — воскликнула она, а он рассмеялся. Она пожала пышными плечами и пошла одеваться, так как Прелц уже трижды повторил, что пора бы уж ей одеться — он и осмотрел ее и успел достаточно налюбоваться. А насчет правления он добавил:

— Бывает, кому-нибудь помогут. По крайней мере посоветуют, что делать.

— Была бы я молодая да красивая — тогда бы еще можно было как-то прожить, — вздохнула она и оделась.

То же самое Малка повторила и в отделе социального обеспечения, где ей очень вежливо объяснили, что ей ничего не полагается, за исключением разве небольшого единовременного пособия в случае крайней необходимости. О том, что можно было бы неплохо прожить, будь она молодая и красивая, Малка сказала и в правлении.

— А старая кому я приглянусь! — воскликнула она не то в отчаянии, не то с бесшабашной веселостью, будто ей все нипочем.

— Ничего! — вежливо и остроумно ответил ей служащий; похоже, самому ему жилось неплохо, а другим он ничем в беде помочь не мог, — ничего, Малка, был бы короб, как говорят у нас, а спина найдется!

Малка с облегчением рассмеялась, словно он указал ей золотые райские врата спасения. Однако служащему собственный ответ показался грубым и жестоким, особенно после того, как он вынужден был убедиться, сколь беспокойно бьется Малкино сердце, приложив по ее настоянию руку к ее пышной груди, где его пальцы задержались чуть дольше, чем это было необходимо. Поэтому он попытался исправить сказанное:

— А ты, Малка, случайно, не работала на фабрике в то время, когда мы так нуждались в людях?

— Работу бы я и сейчас нашла — ее хватает и на фабрике, и в деревне, — ответила она, — только вот работать мне нельзя. Да, по правде сказать, на фабричный заработок так же нелегко прожить, как и у нас в селе, таская за спиной корзину.

— И все же люди живут, — возразил служащий и прибавил: — Вероятно, и вправду потому, что работают. Ты должна сама придумать, как дальше тебе жить, — сказал он ей на прощание. — Мы не имеем никакой законной основы тебе что-нибудь выплачивать.

— Жизнь добрее канцелярий, — ответила она, — и потом вы ведь сказали: был бы короб, а спина найдется.

— Найдется, Малка, найдется, и дай бог тебе удачи!

Выходя из правления, она приободрила сама себя: «Никому я такая не нужна. Добра у меня слишком мало, бог меня все никак не приберет, хотя доктор и посулил это. Значит, жить нужно, ведь сама я не сумею отправиться на тот свет…» И ей опять вспомнилась поговорка о коробе и спине.

Неделю спустя она разыскала инвалида Тоне Лебана, а когда они встретились и зашли в трактир, Малка сказала:

— Ты живешь один, не можешь сам справиться, и позаботиться о тебе некому. Я не могу работать ни на фабрике, ни в поле. Если хочешь — я буду за тобой присматривать и все тебе делать.

Вежливо навязавшись ему, Малка прожила у него двое суток. На третий день к вечеру они уложили вещи Тоне и отправились в горы, в ее домик.

И вот после трех лет счастливой совместной жизни у Малки Полянчевой умер муж, стопроцентный инвалид Тоне Лебан. Пришли бывшие партизаны, отругали ее за то, что она велела звонить в колокола и собиралась хоронить его по церковным обрядам.

— Как-никак он человеком был, — сказала она удивленно, хотя удивление это было несколько наигранным.

— Он партизаном был, бойцом, — ответил один из его старых товарищей.

Но что они могли поделать — в церкви на Урбане раздавался колокольный звон. Партизаны перенесли Лебана на телегу, забили гроб дощечками, кто-то из них запер дом, и похоронная процессия двинулась в долину к кладбищу при церкви святой Едрты. Народу в этой процессии было немного. К ней присоединились две женщины, шедшие по своим делам в город, а затем батрак Рок из Раковицы, который отправился

В ДОЛИНУ ИСКАТЬ СПРАВЕДЛИВОСТЬ

именно в это утро, когда дома было особенно неблагополучно. Но батрачка Марта уговорила его пойти как раз сегодня.

Десять лет Рок мечтал, что и для него наступит новое время и станет он тоже равноправным человеком, как и другие люди. Но усадьба Раковица цепко держала его — Рок чувствовал себя хозяином в доме, где подраставший Виктор ничем его не притеснял и ни в чем особо не перечил. Путь в город, в правление, казался Року таким страшным, что он долго не мог на это решиться. Если он и бывал в городе, то лишь в дни ярмарки и не чаще, чем раз в два года; он разглядывал прилавки, витрины, людей, а потом заходил в трактир и обязательно напивался. Затем с пьяной песней возвращался домой и по пути буянил в трактире у Фабиянки. В Раковицу он являлся в таком состоянии, что, как говорится, лыка не вязал. Единственный человек, к которому он мог бы обратиться в правлении, был Алеш Луканц, но тот, говорят, уже здесь не работал. Рок слышал, так, мимоходом, со всех сторон, хотя и весьма неопределенно, будто теперь все люди, находящиеся на службе, имеют право на пенсию. Так говорили рабочие и работницы с фабрики, которых ему приходилось встречать в горах. Рок обращался по этому поводу к общественникам, появлявшимся иногда в здешних краях, они обещали все уладить, но не уладили. Дело где-то застряло, а где именно и почему, Рок не знал. В течение последних двух лет он не раз заговаривал об этом и со своим хозяином Виктором, а однажды и с его дядюшкой, священником Петером. Сначала Виктор не возражал против внесения за своего работника положенной страховки. Но когда в городе сказали, что нужно выплатить страховку за несколько прошлых лет и вдобавок еще штраф, он заявил Року напрямик:

— Хочешь, оставайся у меня на прежних условиях, а если заставишь меня все это платить — ступай куда глаза глядят. Ты, Рок, ведь уже и старый, пенсии твоей тебе и на десять дней не хватит. Как потом будешь жить?

Рок не думал об остальных двадцати днях месяца — только бы получать деньги. Ему казалось, получи он пенсию, — все будет решено. И он женился бы наконец. Возраст его ничуть не смущал, женщин в горах было предостаточно. Он смог бы выбрать даже такую, у которой был бы домишко и что-нибудь в придачу. Он стал бы подрабатывать у богатых крестьян, как-нибудь они бы прожили. В конце концов он мог бы жениться на Марте, которая ему очень нравилась, тем более что не поддавалась ни на какие его ухаживания, — он заподозрил даже, нет ли у нее чего с хозяином.

Именно Марта и спровадила его этим утром в долину. Хозяина несколько дней не было дома, он куда-то запропастился, скорее всего, ушел в город. Рок в его отсутствие был смелее.

— Сейчас тебе самое время уйти из дома, — сказала ему Марта вечером за ужином, — разузнать насчет пенсии. Если у тебя что выгорит, и я бы сходила.

Рок долго все обдумывал. Потом вместо ответа спросил ее:

— Почему ты меня к себе не подпускаешь?

И тупо уставился на нее маленькими глазками. Марта продолжала ужинать, ничего ему не ответив. Тогда он сказал:

— Последнее время — вот уже месяца два — я все на тебя гляжу, и, сдается мне, с тобой что-то неладно.

Марта по-прежнему спокойно ела, но на этот раз должна была что-то ответить. И она сказала:

— Что же это, по-твоему, со мной неладно?

— Сдается мне, у тебя кто-то есть.

Не отрываясь от еды, она спросила:

— Почему ты так думаешь?

— Ты пополнела. Ни с того ни с сего ты не стала бы полнеть. Едим мы как обычно.

— Вот умник-то, — сказала Марта, поднимаясь, чтобы убрать со стола.

Рок не спускал с нее глаз, но она оставалась спокойной. И все же он не утерпел, чтобы не повторить:

— Нет, Марта, вижу я, кто-то у тебя есть.

Она остановилась перед ним с посудой в руках, взглянула на него холодно, не мигая, и вдруг сказала:

— Видно, придется тебе, Рок, нянчить моего ребенка.

На лице ее вдруг появилась улыбка. Она ушла. А Рок решил, что завтра же отправится в город. «Только на ней я не женюсь, если даже получу пенсию. На что мне она с ребенком! А ребенок у нее будет наверняка».

Утром Рок не успел вычистить хлев — он рано ушел, нарядившись как в праздник. Для храбрости, перед дорогой выпил водки.

— Получу пенсию, — сказал он Марте, выходя из дому, — возьму тебя в жены. Конечно, если ты будешь одна, так и знай. Я не против детей, только о ребенке заботиться не стану. Виктор даже пенсии мне добром не дает.

— Иди себе с миром — о его ребенке тебе заботиться не придется, — отвечала она, чуть приметно сжимая губы. — Понадобится, сама обойдусь. А ты женись, если хочешь. Обо мне не думай.

«Не буду о ней думать, — сказал Рок сам себе, выйдя на дорогу. — Хватит баб на свете, если человек решит жениться».

В таком настроении, покачивая захмелевшей головой, Рок спускался с горы, как вдруг невдалеке от лиственниц и распятья увидел крестьянскую телегу с гробом, а сзади горстку людей. Он ускорил шаг. «Если нам по дороге, я могу пойти за гробом — почтить покойного, кем бы он ни был», — сказал он сам себе. Увидев Полянчеву, догнал ее и пожал ей руку со словами:

— Никак твой Тоне умер?

— Умер, бедняга, умер, — запричитала она, утирая глаза. — Что, что теперь со мной будет?

И хотя Рок был под хмельком, у него от жалости замерло сердце. Он смотрел на Малку, которая была лет на двадцать моложе его и очень пригожа даже в этой одолженной у кого-то черной одежде, заплаканная и неутешная в своем горе.

Пока они шли через лес, где вовсю куковали кукушки, распевали дрозды и другие птицы, а затем через цветущие зеленые луга и мимо плодовых деревьев, которые здесь, ближе к долине, уже отцветали, Малка не переставала горестно причитать.

— Не реви, Малка, — не выдержал Рок, у которого разрывалось сердце. — Не могу слышать я, как ты плачешь.

— Ну что ты обо мне знаешь, — сказала Малка, пытаясь сдержать рыдания. — Как мне теперь жить? Умер кормилец мой, работать мне нельзя, иначе будет приступ, а у меня ничего нет, сам знаешь. Ну, есть крыша над головой, корова, полоска земли да два лужка. А чтобы жить, нужны деньги, хоть так, на самое необходимое.

— Деньги, да, деньги, — кивнул Рок, соглашаясь.

Прошагав немного и кое-что обдумав, он решился и предложил ей, поскольку она ему явно нравилась:

— Слушай, Малка, сейчас я иду в долину, в правление, в отдел социального обеспечения — насчет пенсии. Многого ждать не приходится. Батракам начисляют по четыре тысячи динаров. Кроме того, я могу еще работать, сердце у меня здоровое, руки не ленивые. Если ты не против, я зайду к тебе на обратном пути. Расскажу, как у меня уладилось дело. Ну, как, зайти?

Несмотря на постигшее ее горе, Малка могла здраво мыслить и трезво оценивать вещи. Стараясь совладать с собою, она утерла глаза и сказала:

— Конечно, Рок, зайди, чтобы мне хоть в первый день без покойного мужа не быть одинокой.

— Хорошо, я зайду, — ответил Рок, — и прямо скажу тебе, Малка, человек я неплохой и могу даже пообещать не пить лишнего. Сама знаешь, когда человек один — все по-другому. Что поделаешь, слаб я насчет водки.

— Знаешь, Рок, — ответила Малка, уже мысленно распорядившись его пенсией, — лучше всего, когда у мужчины вообще нет на руках денег. Иначе он не может пройти мимо трактира Фабиянки, а оттуда уж не вернется ни один динар.

— Не вернется, — согласился Рок, — от Фабиянки точно не вернется.

— Покойник отдавал мне деньги целиком. Я сама покупала ему сигареты и в стаканчике иной раз не отказывала. Он на меня не жаловался.

— Ну, об этом мы еще поговорим, — сказал Рок, которому показалось обидным отдавать жене все полученные деньги. Зачем ему вообще тогда идти в долину, хлопотать насчет пенсии? Он хотел сам распоряжаться этими деньгами.

— Ну, Малка, — повторил он, — мы еще обо всем потолкуем. — Остальную часть пути он молча шагал за гробом; к этому времени они были уже в долине. Лишь под конец проговорил несколько слов в утешение все еще плакавшей Малке: — Перестань, Малка,

ОТ ТОСКИ У ЧЕЛОВЕКА ПОРТИТСЯ СЕРДЦЕ,

а у тебя, ты сказала, оно и так никуда не годится. Что поделаешь, каждый рано или поздно должен помереть.

Неподалеку от церкви бывшие партизаны сняли гроб с телеги и поставили его на носилки, которые принес им церковный сторож. Двое партизан подошли с большим зеленым венком, усеянным красными цветами. Малкин венок, который она сама сплела для покойного мужа, сунули в руки батраку Року, потому что больше никого не оказалось рядом.

Перед церковью покойного встретили капеллан и церковный сторож. Малка хотела, чтобы гроб внесли в церковь и там помолились за усопшего. Но партизаны не пожелали войти в церковь и опустили гроб на землю. Поскольку в обязанности капеллана и сторожа вовсе не входила переноска покойников, а женщинам это было не под силу, Рок сказал Малке:

— Что поделать, одному мне гроб не снести. Придется хоронить твоего мужа без церкви.

Так все и было — партизаны отнесли его к вырытой могиле. Один из них произнес надгробную речь. Он вспоминал партизанские годы, когда покойный сделался инвалидом, — события, память о которых стала уже бледнеть. Затем капеллан наскоро прочитал молитву, окропил святой водой покойного, а заодно и живых, стоявших вокруг гроба. Когда капеллан и звонарь отправились в ризницу переодеться. Малка пошла за ними следом — спросить, сколько платить за похороны — партизаны об этом и думать забыли. Капеллан при церкви святой Едрты, человек крепкий и здоровый, не на шутку рассердился, увидев, что она снова принялась рыдать:

— Тебе ли о нем реветь! Конечно, может, ты оплакиваешь инвалидную пенсию, которая у тебя уплыла. — И он с досады прибавил, чтобы ее уколоть: — Миха Хлебш тоже инвалид, восьмидесятипроцентный, если не ошибаюсь. Он, правда, получает немного меньше, чем покойный. Так ты прямо с похорон и ступай к нему. Кто знает, может, и его заберешь с собой в горы.

Она с женской легкостью мигом перестала плакать, утерла два ручья слез, струившихся по ее пухлым щекам, и уставилась на капеллана, словно не веря, что он дает ей такой совет всерьез. Помолчав, спросила:

— В самом деле? И вы думаете, я бы Хлебшу приглянулась?

У капеллана от такой непосредственности кровь закипела в жилах. Теперь он уставился на нее, пораженный, не в силах вымолвить ни слова. Малка догадалась, что насчет Хлебша он сказал ей со злости. Но его праведный гнев не слишком ее огорчил. Она попыталась разъяснить ему:

— Сердце мое никуда не годится, можете пощупать сами. Доктор сказал, если я перетружусь, у меня будет приступ. А жить как-то надо. Мне ведь никто ничего не дает даром, — прибавила она, будто желая в свою очередь его уколоть.

Капеллан, успевший уже переоблачиться, не сплюнул в ответ на ее слова, а лишь резко повернулся к ней спиной и пошел к двери. Не оборачиваясь, крикнул ей с порога:

— Не смей больше приходить ко мне. Иначе звонарь вышвырнет тебя вон. Ты мне ничего не должна.

— Спасибо, — сказала она с благодарностью в голосе. — Да я к вам и так не очень-то собиралась.

— Полянчева, — подошли к ней хоронившие Тоне партизаны, — верно, тебе нечем рассчитаться с нами за то, что мы несли гроб и с почетом похоронили твоего муженька. Хотя и существует хороший обычай — после похорон выпить и добрым словом помянуть покойного.

— Откуда мне взять денег? — воскликнула она. — Если бы он хоть повременил до первого числа… Я ведь просила его, чтобы он потерпел, не умирал. И мне бы тогда было легче. А так я совсем на бобах осталась. — И, чуть подумав, она сказала: — Не мешало бы и в правлении иногда вспоминать про людей, что отдали за страну все, когда она в них нуждалась. Но такого нет. Поэтому я дам вам на литр вина. Человек он был хороший. Ну, а дальше — как хотите. Могли бы еще и за свой счет его помянуть. А тяжелым он не был — вы не очень-то вспотели, пока его несли. Ведь у него не было руки и ноги.

Они ответили язвительно:

— Кому как не тебе знать, тяжелый он был или легкий? А за вино мы и сами заплатим — три года вместе боролись. Уж стаканчик вина он заслужил.

Товарищи повернулись и ушли. Прощаясь с Роком, Малка пожала ему руку.

— Желаю тебе, Рок, успеха, и на обратном пути зайди ко мне.

Она бродила по городу, размышляя, осудят ли ее люди, если она сейчас явится к Хлебшу, или лучше переждать несколько дней. Пусть даже Року удастся выхлопотать пенсию — Хлебш по инвалидности получает наверняка больше. Ей посчастливилось. Хлебш сам ее разыскал.

— Постой, Полянчева! — окликнул он ее, когда Малка сделала вид, будто не заметила его. — Ты что ж, и знаться со мной не хочешь?

— Ах, это ты, Хлебш? — удивилась она. Глаза ее оживились — было очевидно: сам бог посылает ей такую удачу.

— Я, — подтвердил инвалид, переваливаясь с протеза на здоровую ногу. — Зайдем в трактир, там удобнее поговорить.

— Право, не знаю, не грешно ли мне сегодня в трактир!

— Помянуть покойного-то, уж конечно, можно, так я думаю!

И в самом деле за стаканом вина куда легче было беседовать: о том, что он на восемьдесят процентов инвалид, а у нее есть крыша над головой, полоска земли, две лужайки и немного леса, корова, две курицы да кошка. И кроме того, она умеет вести хозяйство и готова заботиться о человеке!

— У тебя горе, — сказал под конец Хлебш, словно зачитывая резолюцию на собрании, — и тебе следовало бы оплакивать мужа, как подобает, это правда. Но правда и то, что нужно жить. Оплакивать его ты сможешь и потом.

Так и будет, согласилась она, а сейчас, если он и впрямь решился, им нужно зайти к ее знакомой, у которой есть ручная тележка.

— Мне она ее одолжит и мы перевезем твои вещи ко мне, конечно, так, чтобы не особенно попадаться людям на глаза.

— Постараемся, — ответил он, — ну, а если хотят, пусть себе почешут языки.

— Лишь бы ты был мною доволен, — сказала она, прикидываясь озабоченной, — о покойном я пеклась до самой его смерти. И ведь я любила его. Он никогда на меня не жаловался, еще благодарен мне был.

— Ну конечно, а как же иначе! — воскликнул Хлебш. — Еще бы он не был благодарен!

— Ведь не вдруг найдешь женщину, которая вышла бы за инвалида и заботилась о нем, — скромно похвалилась Малка.

— Конечно, не вдруг, — согласился Хлебш. — Я когда-то разговаривал с покойным, и он тебя вовсю нахваливал, я даже ему позавидовал. Холостяцкой жизни я хлебнул вдоволь. Хватит с меня! Только, чтобы тебя не смущало, — добавил он, — пенсия моя будет поменьше, чем у твоего покойного мужа.

Она ответила великодушно:

— Ну, чего там! Хотя, конечно, жаль, что ты не стопроцентный инвалид. Я так думаю: раз тебя все равно задело, пускай бы немного покрепче, тебе бы это уже не повредило, а на пенсии еще как сказалось. Да что поделаешь, — чуть приметно вздохнула она, стремясь показать свою мудрость и сочувствие, — не все поля одинаково плодородны, и не все коровы дают одинаковые удои. А жить-то надо!

— Да, жить надо, — вздохнул и он, — и тебе и мне. Думаю, вместе нам будет легче, чем врозь.

Она зашла к знакомой, взяла у нее тележку и принялась наводить порядок в чердачной комнатенке Хлебша: каждую мало-мальски стоящую вещь брала с собой — мол, на что-нибудь пригодится.

— Ну а теперь пошли! — сказал Хлебш, когда они все разобрали. — И, как говорится, в добрый час…

— Хорошо бы так оно и было, — ответила она со вздохом.

Звонарь в церкви на Урбане подумал и решил еще разок-другой легонько ударить в колокола, но потом вдруг разозлился: «Неужто я и вправду буду полдня звонить по покойному партизану! Верно, он был еще и коммунистом! Может, и не хотел вовсе, чтобы по нем звонили, да и жене его тоже все равно, звоню я или нет. И священник Петер не станет следить по часам, сколько времени я звонил».

И правда, священник не смотрел на часы, он шагал, торопясь изо всех сил, погруженный в свои мысли, которые трудно было передать словами, и его спутники тоже вряд ли смогли бы выразить то, что думали. И все же после длительного молчания между ними завязался

ИНТЕРЕСНЫЙ РАЗГОВОР О РАЗЛИЧНЫХ ВЕЩАХ,

который начал священник Петер, обратившись к Яке:

— Колокольчика-то я с собой не захватил. Да и тебе бы, наверное, стыдно было звонить, как положено служке, когда он сопровождает священника, несущего святые дары.

Яка шагал, то предаваясь тоске, вызванной бегством Минки, то люто злясь на нее. Он встрепенулся и сказал язвительно:

— Ничего, и святые дары можно нести тихо, без трезвона. К тому же я мечтал стать художником, — добавил он сердито, — а не звонарем и не церковным служкой!

Священник Петер вспылил. Он ответил грубо, словно нарочно хотел унизить Яку, и это удивило Алеша:

— Эх, парень, звонарь по крайней мере ест свой трудовой хлеб и пьет свое винишко, так я думаю.

Вздрогнув, Яка нахмурился и ответил:

— Тебе жаль куска хлеба, что я у тебя съел, стопки черешневой наливки да стаканчика випавца, что я у тебя выпил? — Затем усмехнулся и сказал скорее самому себе, чем священнику: — Лучше уж воровать у крестьян с полей или из амбаров, чем проповедовать им, будто есть бог, тогда как мы оба — и ты и я — отлично знаем, как взаправду обстоят дела…

На этот раз священник не рассердился, он ответил миролюбиво и вполне серьезно:

— Для тебя бога не существует, ты давно не пускаешь его к себе на порог, а меня он сегодня ночью опять навестил…

Алеш Луканц оживился. За последние два дня он почувствовал, насколько постарел этот крестьянский, но очень неглупый в свое время священник. Алеш не рассмеялся, услышав слова священника, а спросил со всей серьезностью, на которую был способен:

— Что, опять ему не спалось? Я имею в виду бога.

— Бессонница мучает его так же, как и меня, — столь же серьезно ответил Петер. — Мы проболтали до самой мессы, обсуждали все дела. И это, парень, вовсе не шутки.

— Я же сказал, что видел его в церкви во время мессы, — вмешался Яка, намереваясь продолжить разговор на эту тему. — Он сидел на скамье один-одинешенек и думал о чем-то своем. У него такая большая борода.

Священник несколько смутился, особенно после слов о бороде, но тут опять заговорил Алеш:

— Что с него возьмешь, раз ему делать нечего! — Он стремился заглушить боль своей израненной души и в шутливом разговоре развеять горечь. Священник чувствовал, что Алеш над ним подтрунивает, но очень хорошо его знал: парень хотя и не верил в бога, зато был искренним и глубоко порядочным человеком. Этот партизан всегда был Петеру намного ближе, чем другие, заходившие к нему в военное время. Именно Алеш связал его с партизанами, за что немцы то и дело грозили ему арестом, а епископ — перемещением по службе, если он не исправится. Что поделаешь — в то время Петер беседовал с партизанами о будущем, за которое они боролись. О религии не говорили. Но когда Петер после войны остался один со своей «церковной кафедрой и исповедальней» Метой, он вдруг начал быстро стареть. Навещал его теперь только Алеш, работавший несколько лет в городе, в долине, да художник Яка, но этот бывал все реже — он стал современным художником, который не мог творить «в существующих условиях» и все больше пропадал в столице. Петера Заврха стала мучить бессонница, читать с лампой ему не разрешалось, да он и с ней-то плохо видел, вот и лежал он в постели, закинув руки за голову и мечтал до тех пор, пока его фантазии не начали переплетаться с явью. И совершенно естественно, что во время этих бессонных ночей повадился приходить к нему его добрый словенский бог, живший, очевидно, где-то в горах близ Урбана и на старости лет страдавший бессонницей, как и Петер Заврх.

— А что ему делать, нашему богу, — сказал художник Яка, — ведь словенский бог уже в те далекие времена, когда наши предки поселились здесь, принадлежал к земледельческому сословию. А с тех пор как вы начали проводить индустриализацию страны, он стал и вообще лишним. Даже погодой ведает теперь не он, а радио, которое сбивает его с толку. Он всегда жил в горах, которые наверняка были ему по душе, так же как и здешние крестьяне — этакие крепыши — из тех, что побогаче. Что ж, ему посещать теперь заседания рабочих советов? Или ходить на собрания правлений и комитетов? А может, возглавить профсоюзы? С крестьянами ему тоже не о чем разговаривать. Вот он и заходит к Петеру поболтать. Как-никак собеседник он довольно просвещенный. Если его вообще интересуют просвещенные люди.

— Умных людей, — сказал Петер самодовольно, — простых, с открытой душой, он всегда любил.

— В самом деле? — Яка даже вскрикнул от удивления, а затем кольнул и священника и Алеша. — До сих пор я был убежден, что бог и правительство любят только широкие массы, самые простонародные. А ты, Алеш, что об этом думаешь? Ты ведь все-таки частица нынешней власти.

Алеш Луканц воевал в свое время не только против оккупировавшего страну неприятеля, но и за установление новой власти, за революцию и готов был за это голову сложить. Но сейчас он почувствовал какое-то смущение — в сердце его не было больше прежнего огня, будто и не боролся он за нынешнюю власть. И все же он приготовился сразиться с Якой. Только его опередил священник Петер:

— Так кажется лишь неглубоким людишкам, дорогой мой горе-художник. Это правда, и бог и власти желают иметь в своем распоряжении широкие массы, а разговаривать они любят с избранниками. Когда бог на Синае хотел передать Израилю свой закон, он не созвал массовый митинг и не открыл собрание избирателей, а призвал на гору Моисея и вручил ему десять скрижалей с заповедями.

— То было давно, — возразил Яка, — тогда он был еще законодателем всей жизни. А теперь он вместе с тобой подтрунивает над социализмом — не правда ли, Петер, признайся!

— Нет, уж если мы с ним критикуем, то по-серьезному, — сказал Петер решительно и, усмехнувшись про себя, обратился к Алешу: — Признайся, Алеш, разве вы сами больше всех не подтруниваете над своей властью? А мы ничего особенного и не говорили, — поспешил он добавить. — Бог сказал только: пусть коммунисты сами попробуют, какова она, власть, и как управляться с массами и решать социальные вопросы. Ведь индустрия не может их разрешить, капиталисты это поняли уже давно, и крестьянам вы уделяете мало внимания, прижимаете их, даже здешних, что живут в горах и таскают всю жизнь корзину за спиной и едва сводят концы с концами.

Художник не дал Алешу возразить, он поспешил спросить священника:

— А моим искусством твой бог не возмущался? Ты не показал ему мадонну, которую я для тебя пишу?

Священник Петер поднял голову и ответил резко:

— Ты ведь, Яка, совсем не работаешь. По-моему, вы, художники, научились жить в свое удовольствие, почти ничего не делая, — но тут же смягчил свой приговор, увидев, как тот задел Яку за живое — тем более что был высказан в присутствии Алеша. — Эту твою божью матерь я не решился показать даже Алешу, а он как-никак коммунист! — И Петер, усмехнувшись, слегка обернулся к Алешу, словно ища у него поддержку. — Он превратил молодую Яковчиху в матерь божию, цветы черешни — в белые облака, а вместо ангелов у него там фабричные и деревенские девчонки из окрестностей Урбана — те, что носят новомодные чулки, сквозь которые просвечивает каждая волосинка.

Священник Петер самодовольно посмеивался. Не заметив, что Алеша бросило в краску при этом новом оскорблении Минки, он торопливо сыпал словами:

— После этого я бы не удивился, если бы он пририсовал Христу у развилки под лиственницами вместо креста корзину за плечами и превратил его в горьянца!

Священник заливался смехом; художник, уже забывший недавние обиды, улыбнулся и язвительно ответил Петеру:

— Попробуем отбросить историю и биохимию и доверимся священному писанию, из которого следует, что бог создал человека по своему образу и подобию. Не знаю, почему не могла быть раем наша милая Крайна, скажем, область между двумя Савами или Савой и Сорой? Ты утверждаешь, что тебя посещает бог? Он наверняка никуда не переселялся. Если вообще он существует, это самый обычный словенский, так сказать, краинский бог. И не было бы ничего удивительного, если бы ты встретил его с корзиной за спиной или застал за ужином у кого-нибудь из крестьян — он запивал бы молоком кусок ячменного хлеба. Здесь его дом, здесь он заканчивает свою миссию.

Священник Петер замахал палкой. Но Яка не дал ему сказать ни слова.

— Да, заканчивает, я это утверждаю. Все, что не соответствует своему времени, должно рано или поздно умереть. Что же ему — стать секретарем районного комитета и разъезжать на автомашине по собраниям? — Он перевел дух, потому что дорога поднималась круто в гору, и снова опередил священника: — И Мария тоже должна быть такой, как наши девушки — с веткой цветущей черешни, цикламеном или горечавкой в руках, окруженная горными цветами, в перлоновых чулках и перлоновой блузке, с розоватым загаром от нашего горного солнца. Человечество не вернется к прошлому, — Яка посерьезнел, развивая и углубляя свою мысль, — оно не станет искать себе бога, даже когда снова подастся из одной крайности в другую, кинется прочь от наскучивших модных салонов. Оно снова будет ценить будничный труд на фабриках и крестьянских полях и мечтать о такой красоте, какую мы видим в окрестностях Урбана, особенно когда здесь цветут черешни, цикламены или горечавки, а может быть, и о Яковчихе или какой-нибудь другой…

— Мы должны найти путь к человеку, — перебил его священник. Он хотел еще что-то добавить, но вмешался Алеш:

— Да, к человеку, к самому обычному, простому человеку, к тому, что работает на фабрике или носит корзину за спиной — все равно. И тогда уж — вперед!

Воспоминания охватили Петера, и он воскликнул:

— К человеку! А ты помнишь, Алеш, как мы все это когда-то обсуждали? И если у вашей власти есть какие-то задачи, то эта — главная. А от человека — к богу! — размечтался он. — Человечеству следовало бы найти путь назад, домой…

Тут снова заговорил художник:

— Я смотрю в будущее, верю в него. Скоро начну верить и в человека — в завтрашнего человека, который покончит с войнами и прочими подобными глупостями, за исключением, конечно, борьбы за свободу.

— А я мечтаю, — тихо возразил священник Петер, — что вернусь в прежнюю обитель, но она будет более совершенной.

— Алеш! — воскликнул художник. — Создайте нового человека, создайте новый мир. В вас я еще верю… Ну, а сейчас дай мне черешневой наливки, я совсем запыхался, а, как утверждают альпинисты, водка на таком подъеме не рекомендуется.

Он вытащил бутылку из кожаной сумки священника, которую нес Алеш, и, вынув пробку, сделал несколько больших глотков, затем протянул бутылку Алешу.

— Надоело мне философствовать! Хочу отдать глаза свои и сердце красоте, которая буквально цепляется за ноги — вон какой тут пышный вереск и какие великолепные подснежники! И этот роскошный ковер простирается до величавых лиственниц. Мне кажется, нигде в мире нет такой красоты, как в окрестностях Урбана, да вот не удается мне закрепить ее на холсте — ловит ее только сердце.

Алеш вежливо предложил бутылку священнику, который с жадностью отхлебнул несколько глотков, потом выпил сам. Затем оба они окинули взглядом открывшийся вид — все это великолепие, опьянившее художника. Слева от проезжей дороги круто вздымался откос, поросший елями и лиственницами. Между деревьями тянулся к солнцу папоротник и другие травы, на полянках розовели вересковые подушки. А справа зеленые луга обрывались вниз, туда, где в ущелье шумела речушка; по другую ее сторону горный склон в зарослях елей, сосен и буков снова устремлялся ввысь. Яркое солнце щедро заливало луга.

— Когда ты станешь настоящим художником, — сказал Петер Заврх с какой-то набожностью, — все это заговорит с тобой, все превратится в песню: вереск и подснежники, луга и поля, осыпи и стога сена, лиственницы, в которых шумит ветер, и речушки, журчащие день и ночь, маленькая пчелка, пеночка, дрозд, голуби, синее небо, ветер и облака — и человек тоже, человек, Яка, прежде всего. Думаю, красоту просто срисовать нельзя. Во всем должен быть ты сам — в вереске, в цикламенах, в ветре, а в первую очередь — в человеке. Все это — часть тебя, твоего сердца, твоей веры, твоей красоты, твоего стремления к прекрасному, и все ты должен претворить и выносить в себе, все заново воссоздать…

Мудрствования старого священника поразили и Яку и Алеша. Захваченные его воодушевлением, они с удивлением смотрели на него. Наконец Яка сказал взволнованно:

— Ты говоришь так, будто всю жизнь только и делал, что ловил прекрасное полными горстями и сердцем.

— Да, ловил, — тихо ответил Петер Заврх и вскинул голову, — все время ловлю прекрасное — сердцем, не для картины.

— Мы все его ловим сердцем. А я хотел бы его не только поймать, но и запечатлеть на полотне, — сказал Якоб, — подарить эту красоту людям — всем, кто, глядя на нее, будет радоваться и находить в ней утешение.

При этом он невольно подумал о Минке. Ему показалось, что она убежала от него нарочно — только для того, чтобы отрезать ему все пути к прекрасному, о чем так вдохновенно говорил Петер Заврх и о чем громко и непрестанно твердило его сердце; может быть, Петер вообще ничего подобного и не говорил, потому что вдруг он изрек нечто прямо противоположное:

— Наивысшую красоту я нашел в боге.

— Оставь ты бога в покое, — сердито заворчал Яка, — особенно сейчас, когда все сказали свое слово — природа, человек и мое сердце! Бог — это составная часть минувшей истории, — добавил он решительно. — Вечен только человек, и вечна красота, что родилась вместе с ним и будет жить до конца его дней.

Священник свернул с проезжей дороги на узкую тропинку, ведущую мимо осыпей в котловину, со всех сторон окруженную лесом. Внизу, испещренные огромными рытвинами, раскинулись луга, кое-где поросшие кустами и деревьями — купами и поодиночке. Местами склоны были крутыми, почти отвесными, по ним струились ручьи, с веселым журчаньем перескакивавшие через камни, образовывая ступенчатые каскады водопадов. По берегам зеленели болотные травы, а где повыше — были высажены фруктовые деревья, которые уже вовсю цвели.

Путники прошли мимо осыпей. Теперь перед ними открывалась вся котловина.

Остановившись, они в изумлении засмотрелись вниз. Там стоял

ДОМ В ОКРУЖЕНИИ ЦВЕТУЩИХ ЧЕРЕШЕН,

усадьба двадцатидвухлетнего племянника Петера Заврха, Раковчева Виктора, всю свою жизнь прожившего здесь, на отдаленном хуторе, откуда до самых ближайших соседей полчаса ходьбы.

За год до окончания войны немцы убили его отца, случайно, когда тот заготовлял дрова в лесу, где шла облава на партизан. Отец его был человеком не робкого десятка и отнюдь не скупым — двери его дома, как и других домов под Урбаном, были открыты партизанам и днем и ночью. Только не удалось им уговорить его уйти с ними в леса. И все равно он погиб в лесу.

Мать Виктора умерла еще до войны, когда он был трехлетним мальчонкой. В дом взяли Марту, робкую четырнадцатилетнюю девочку, у которой было тяжелое детство, что навсегда наложило на нее болезненный отпечаток. А поскольку батрак Рок тоже был человеком со странностями, Виктор вырос в чудно́м окружении — среди молчаливых людей, открывавших рот лишь в том случае, когда необходимо было о чем-то спросить или что-то ответить. Рок и Марта срослись с этим домом, стали его неотторжимой частью, как и другие предметы, только были они предметы одушевленные.

Когда погиб отец, Виктору было почти двенадцать лет. Дядюшка Петер и тетка Мета, навязавшие ему свое опекунство и считавшие себя в какой-то мере совладельцами усадьбы в Раковице, хотели, чтобы мальчик взял в дом еще кого-нибудь, кто помогал бы в работе. «Кого-нибудь умного», — сказала тетка, уже подыскавшая для этой цели «умную женщину» по своему вкусу. «Среди придурковатых, — обратилась она к брату, — мальчик и сам станет придурком». А Виктору она попыталась дать совет: «Тебе нужна хозяйка в доме».

Виктор пожал плечами и ушел в хлев к Марте.

— Мне совсем не нравится, что он тут один с этой бабой. Вот станет постарше — как бы чего не случилось, — сказала Петеру Мета.

А Виктор тем временем разговаривал с Мартой:

— Они хотят, чтобы мы взяли еще работницу. Я пришел тебя спросить — если ты справишься одна, никого брать не станем.

Немного подумав, она коротко ответила:

— Справлюсь.

— Марта говорит, — сказал Виктор дядюшке с тетушкой, — что справится одна.

Родственники сердито попрощались и ушли. Усадьба, которая, по их мнению, больше принадлежала им, чем Виктору, уплывала у них из рук.

Никто не знал, что творилось в Раковице добрый десяток лет после войны. Соседи в дом не заходили, дядюшка с тетушкой, правда, бывали здесь, но из кратких ответов «да» или «нет» не могли себе уяснить положение, и хотя «всекрестьянская коллективизация» торговка Катра являлась сюда каждую неделю, ее сведения ограничивались тем, что она видела своими глазами. А видела она молчаливых людей, которые работали не покладая рук. Ни Марта, ни Рок не ходили к мессе, лишь Виктор изредка появлялся в селе. Иногда он бывал и в городе. Но чаще оказывался в Подлесе, пока там жила Яковчева Минка. Люди в горах не умеют выражать скрытые в сердце чувства. По вечерам тяжелые входные двери запираются на засов, а плотно завешенные окна глядят неподвижно в глухую ночь, словно глаза слепого.

Осенью дядюшка Петер пришел навестить Виктора. Священник в свое время не получил причитающейся ему здесь доли наследства и поэтому пытался присвоить себе хозяйские права в родной усадьбе. С Виктором он обращался как с арендатором. Всякий раз, оказавшись в Раковице, Петер Заврх становился совсем иным человеком. Это был уже не священник из церкви на Урбане. Он превращался в упрямого сельского хозяина, пререкался с племянником и вмешивался во все дела. Как только Виктор усадил гостя за стол, Марта принесла копченого мяса, ржаного хлеба, водки, молодого вина и сразу же вышла.

— Она что, немая? — спросил дядюшка Виктора.

Тот пожал плечами и нахмурился.

— Она не любит разговаривать с людьми, боится их, — ответил он.

— Я не кусаюсь, — сказал священник.

— Конечно, не кусаешься, — согласился Виктор.

Затем дядюшка подробно расспросил его обо всем, о каждой мелочи. Он осмотрел дом и хлев, то ругал, то хвалил скотину, сердился, решал, которого теленка следует откармливать, а которого продать, даже на дворе, где гуляли куры, он пытался распорядиться, каких оставить, а каких зарезать или отнести на рынок. Обошел он и сад, небольшой лесок, а затем и всю котловину с возделанными полосками земли и лугами, щедро залитыми солнцем. Каждый год он с воодушевлением говорил об участке, усеянном выветрившимися обломками скал, который следовало бы превратить в луг или даже в пахотную землю. Завершив обход, он наказывал племяннику:

— Смотри, чтобы все было, как мы условились. Если захочешь что сделать иначе, обязательно приди посоветоваться.

Перед уходом он спрашивал всегда одно и то же:

— Ну как — с работой справляетесь? Прости господи, ведь тебе приходится работать с придурками! Взял бы ты кого умного в дом.

— Для работы и такие годятся, — отвечал Виктор.

— Что правда, то правда, — соглашался дядюшка. — Да и такая рабочая сила дешевле. Умный потребует, чтобы за него платили страховку, и работать будет восемь часов в день, словно на фабрике. Ну а как Рок? Все еще требует, чтобы за него внесли страховку?

Виктор кивнул, и Петер со злостью процедил в ответ:

— Вышвырни ты прочь этого подонка!

— Нельзя, — спокойно возразил Виктор. — Если я его выгоню, мне обязательно придется все выплатить. Да и кто станет у меня работать?

— Неужели ты собираешься платить?

— Не знаю, — пожал плечами Виктор.

— Ни динара! — воскликнул дядюшка, словно дело касалось его собственного имущества. Помолчав, спросил: — А как баба? Тоже требует?

— Пока нет, — ответил племянник.

— Что значит «пока»? — Дядюшка почти кричал.

— Придется, верно, и за нее платить. — И Виктор снова передернул плечами.

Зажмурив глаза, священник пошевелил губами и лишь потом ответил:

— Вот твари! Я бы их… Им тут живется, лучше не придумаешь, а и они туда же — в этот поганый социализм!

Виктор не смутился, слыша эти ругательства и глядя, как Петер брызжет слюной и то и дело сердито сплевывает. После обхода усадьбы и всяческих пререканий, советов, решений дядюшка снова, уже вторично завел разговор о важном деле:

— Сдается мне, ты подумываешь о женитьбе! Да и незачем тянуть, как это водится у нас под Урбаном. Знаешь ведь: своя хозяйка — это не наймичка. Совсем другое дело! К тому же она не станет скулить насчет этого проклятого социального страхования.

— Я еще не думал, — коротко ответил племянник.

Дядюшка усомнился в этом и сказал:

— А я уверен, тебе уже кто-то приглянулся.

— Нет, никто, — ответил Виктор решительно. Его холодный, спокойный взгляд был устремлен куда-то мимо дядюшки.

— Врешь! — прикрикнул дядюшка грубо, совсем как на провинившегося ребенка.

Виктор не смутился, не покраснел. Ему не хотелось пускаться в пререкания, и он ответил почти равнодушно:

— Мне нравится молодая Яковчиха.

На какой-то миг Петер Заврх потерял дар речи, затем прошептал:

— Выходит, Минка?

— Выходит, Минка.

— Беспутная фабричная девка! — воскликнул дядюшка испуганно и гневно. Казалось, он готов наброситься на парня с кулаками.

— Минка, — повторил Виктор, словно перечеркивая последние дядюшкины слова. Он поморщился, видимо, потому, что у него зачесалось за ухом. А дядюшка с величественным видом оскорбленного божества поднял палец и, насупив косматые брови, произнес:

— Нет, только не Яковчиха, для нашей усадьбы она не подходит. Не годится она, — добавил он дрожащим голосом, — ни для крестьянской работы, ни для супружества, так и знай!

Молодой владелец Раковицы со скучающим видом ковырял в носу. Виктор отлично понимал, что хозяин усадьбы — он. Поэтому сказал прямо:

— Мы всегда любили друг друга, еще со школьной скамьи.

Побледнев, Петер Заврх подскочил к племяннику с поднятым кулаком:

— Что ты, парень! Первую шлюху — в нашу усадьбу? Знаешь, что такое усадьба, земля, дом? А с ней, как говорят в городе, в долине всякий может переспать, стоит захотеть…

Виктор теперь спокойно почесывал нос и так же спокойно ответил разъяренному дядюшке:

— Когда она переберется в Раковицу, она будет любить только меня, наш дом, землю, скотину, и никого больше.

В этот миг Петер Заврх впервые почувствовал, что у него отнимают родную Раковицу. Племянник проводил его до межи, где кончалась его земля — до верха котловины. Там разобиженный дядюшка коротко сказал:

— Прощай. — Но, сделав несколько шагов, повернул голову и крикнул: — Возьми любую — бедную или богатую, красивую или уродливую, — любая окажется лучше Яковчихи. А ее забудь. Поверь мне, и не пожалеешь! Думай об усадьбе, — и поспешил пояснить: — Наша ведь она, — и еще прибавил: — Я тут родился.

До этого самого утра Петер Заврх не слыхал о своем племяннике ничего плохого. Яковчиха затерялась в долине. И как «церковная кафедра и исповедальня» Мета ни старалась расспрашивать «всекрестьянскую коллективизацию» Катру о жизни в Раковице, так ничего и не выведала. О том, что Виктор отправился вслед за Яковчихой, Катра узнала лишь накануне.

Вся эта история куда больше задела Петера Заврха — зажиточного крестьянина, чем Петера Заврха — священника. И священник вынужден был бросить свой церковный приход, и отправиться спасать Раковицу, «свою усадьбу». Так и случилось: человек, спешащий сейчас по тропинке к Раковице, был уже не урбанский священник, любимый своими прихожанами, добрый и человечный, а могущественный властелин Раковицы, владелец котловины, богатой, красивой усадьбы, цветущих черешен, лиственниц, шумящих ручьев, растущих по их берегам купальниц, неба над котловиной — всего, всего!

Спутники и не подозревали, какая буря бушует в обычно спокойной душе Петера Заврха, который еще минувшей ночью вел разумные разговоры с богом. Перед ними в окружении черешен, яблонь и груш самых различных сортов виднелась богатая усадьба — двухэтажный каменный дом с множеством окон, просторный двор, где стояли хлев, свинарник, курятник, винный погреб, дровяной сарай; и все это, вместе взятое, походило на деревеньку, расположенную в безлюдном, но живописном месте. А чтобы картина выглядела еще привлекательней, по крутому горному склону сбегала речушка, в которую стекалось несколько ручейков. В ее излучине около самого дома был вырыт водоем, где поили скотину и где Марта стирала белье. У реки трава росла особенно буйно, и сквозь нее проглядывали крупные ядовито-желтые купальницы. Цвел уже и одуванчик, и другие полевые цветы. У священника сердце затрепетало от радости при виде родной усадьбы, и в то же время его переполняла тревога и боль при мысли, что племянник с беспутной Яковчихой беспечно разоряет эту усадьбу. Художника поразила цельность открывшегося пейзажа, и ему захотелось сейчас же запечатлеть его на полотне. Хотя Алеш Луканц до сих пор не мог преодолеть чувства глубокого разочарования, вызванного Минкиным поведением, он тоже залюбовался красивым видом, и сразу на него нахлынули воспоминания о боях, которые их партизанская часть вела тут, со всех сторон теснимая фашистами. Заросли фруктовых деревьев по мере отдаления от дома становились реже, четче были заметны ряды. Между ними на открытых солнечных местах были сделаны гряды, где росли овощи и цветы. Цвели только желтоватые нарциссы. У ограды зеленел и кудрявился самшит. По краям котловины вытянулись длинные шеренги лиственниц, одетых в легкий светло-зеленый наряд.

— Лиственницы, наши лиственницы, — набожно прошептал Петер Заврх. — Нигде под Урбаном больше таких не сыщешь.

— Эх, нет у меня ни холста, ни красок, даже карандаша и этюдника не захватил! — воскликнул Яка, откровенно сожалея об этом.

— Вон там стояли немцы и били из пулеметов, — Алеш указал рукой на окружающие котловину возвышения. — Через речушку перебегал Яковчев, успел ее перескочить… и упал мертвым… Мы с боем отошли по ущелью, там не было немцев. А Матко Яковчева вынести не смогли…

Петер Заврх поморщился, услышав о Яковчеве.

Вокруг дома разгуливало множество кур самых разнообразных расцветок, некоторые из них, сунув голову под крыло, перебирали клювом перья. На ступеньках крыльца лежала кошка, греясь на солнце, которое ярко освещало фасад дома. Перед хозяйскими постройками стояла собачья конура, привязанный к ней волкодав заходился злым, неистовым лаем.

— Она не годилась бы здесь даже в батрачки, — сказал словно про себя Петер Заврх, опять вспомнив о Минке и о шалопае-племяннике. И постарался приветливо окликнуть собаку: — Ну, перестань, мы ведь порядочные люди, не какие-нибудь цыгане! — Несмотря на постигшее его несчастье, он подходил к «своей усадьбе» с самодовольным видом.

Яка и Алеш остановились на дворе, а Петер поднялся по четырем каменным, порядком истертым и выщербленным ступеням крыльца и нажал на большую железную дверную скобу. «Конечно, — снова разозлился священник, почувствовав, что дверь не поддается, — этот прощелыга ушел, баба бог весть где шляется, а батрак, наверное, запил». Он потряс двери еще сильнее. Слово «прощелыга» было лишь проявлением его сильной, оскорбленной любви к племяннику.

— Я видел в окне женщину, — сказал Алеш священнику, и тот разозлился еще пуще.

— Значит, эта баба дома — и не открывает! Я ей покажу! — И он принялся барабанить в дверь что есть мочи.

В сенях послышались нетвердые шаги и затихли, будто человек за дверью остановился в раздумье. Потом загрохотал засов, и в дверях показалась

ФИГУРКА ДЕВУШКИ С ВЕСНУШЧАТЫМ ЛИЦОМ

и удивительно большими совиными глазами — совиными не только по форме, но и по своему цвету, блеску и выражению. Она стояла неподвижно. Только коротко и сухо сказала:

— Виктора нет дома.

— Все равно, — грубо ответил хозяин Петер и толкнул вместе с дверью «бабу». — Хоть бы в сторону отошла, — проворчал он. — И чего ты на меня уставилась — не узнала, что ли?

Распухшие, сухие, растрескавшиеся губы чуть шевельнулись:

— Узнала.

Оттесненная вместе с дверью, она стояла в оцепенении, опустив бессильно руки. Высокомерный хозяин-священник не удостоил ее взглядом, только сказал:

— Слава богу, что ты меня узнала. Ступай в погреб, отрежь кусок копченого окорока, принеси водки и молодого вина, а также хлеба, ну и, конечно, вилки, ножи, тарелки, не будем же мы тут просто так лясы точить!

Теперь он бросил на нее беглый взгляд, и фигура ее показалась ему почему-то непропорциональной. Но он не удосужился, да и не счел нужным об этом задуматься.

Широким шагом прошел он в просторную крестьянскую горницу, даже не затворив за собой двери.

Алеш и Яка посмотрели на «бабу», все еще стоявшую как изваяние, и, дружески улыбнувшись, приветливо и просто сказали:

— Добрый день.

Губы ее и на этот раз едва шевельнулись.

— Добрый день.

Указав Алешу взглядом на Петера Заврха, Яка воскликнул:

— Видишь этого горьянского мироеда, как называют подобных людей в литературе? Кажется, он вступил в могущественную твердыню собственного королевства, которого социализм еще и не коснулся. Уже в сенях начал давать приказания батрачке, чтобы мы убедились, кто тут хозяин! Жаль, — вздохнул художник, — что он пожелал стать священнослужителем. Церковь лишила усадьбу настоящего хозяина, этакого кулака, да и сама не достигла нужной цели — политикой Ватикана он все равно не интересуется. — Яка рассмеялся. — Сейчас услышишь: будет ругаться и шуметь, как истый крестьянин — никто другой в окрестностях Урбана с ним не сравнится!

Яка остановился посреди огромной комнаты.

— Алеш, — сказал он насмешливо, — тебе не кажется, что мы попали в зал заседаний, где можно провезти массовый митинг?

Луканц невольно обвел взглядом просторную крестьянскую горницу, в которой бывал и раньше, но сейчас она показалась ему намного больше, чем в партизанские годы: деревенская печь, окрашенная зеленой краской, большой кленовый стол, старый шкаф — все это теперь терялось по углам. В комнате — в передней и левой стене — было семь окон, а стены были чуть не в метр толщиной. Радио, три комнатных цветка на окнах, полдюжины изображений святых на стене, жерди, подвешенные под потолком у печи, — все это не заполняло пустоты помещения, где свободно мог бы жить добрый десяток людей и все они преспокойно помещались бы за большим столом.

Расхаживая по комнате, Яка подошел к стене, где не было окон, а только дверь, ведущая в каморку. Посреди стены островком висели картинки, иллюстрирующие священное писание. Художник усмехнулся.

— Посмотри-ка, Алеш! — воскликнул он, указывая на стену.

Алеш припомнил подобные картинки в других крестьянских домах: на них изображалась человеческая жизнь и вечное бдение над ней всемогущего бога. Бог собственной персоной сидит в верхней части картины на облаках, одетый в мантию, с усами и бородой, старообразный, утомленный. С левой стороны под ним нарисовано красивое юношеское ухо — не старческое, морщинистое и волосатое, какое больше соответствовало бы возрасту бога; с другой стороны картины изображен обольстительный голубой глаз, какие и у женщин встречаются не часто. Внизу прекрасная девичья рука с продолговатыми нежными пальцами секретарши — только ногти без лака — записывает гусиным пером в огромную книгу все, что происходит во вселенной, каждую нашу мимолетную, тайную мысль, каждый грех. Под этим недреманным оком, всеслышащим ухом и десницей проходит человеческая жизнь, которая в одном случае завершается на небесах, а в другом — в аду. На соседней картине несколько чертей и ангелов дерутся, отнимая друг у друга несчастного человека, чуть ли не рвут его на части.

— Нет, — сказал Алешу художник, — это не наш словенский бог из окрестностей Урбана, что заходит к Петеру Заврху потолковать о социализме. Немецкие надписи под картиной говорят о том, как усердно работает на небесах полицейская служба: все видит, все слышит и все тщательно регистрирует. Думаю, это совершеннейшая полицейская служба на этом и на том свете — надзираемый ею человек не может избежать ада, как ни крутись! А если принять во внимание, что этот всемогущий бог, скорее всего, пруссак, человеку остается только вздохнуть: «Горе мне, грешному!» — Он улыбнулся Алешу. — Вы строите социализм ради будущего, а я хотел создать словенскому народу своего, словенского бога для нынешнего, переходного периода, пока бог этот не умер и в часы бессонницы приходит к Петеру перекинуться словечком. И к другим он еще заходит. Как-то я подумал — он должен быть в старом камзоле, в касторовой шляпе и штанах из выворотной кожи, с красным зонтиком под мышкой или с корзиной за спиною. И Мария тоже должна быть девушкой наших гор. Время меня обгоняет, я спорю с ним, но оно сильнее меня. Я изобразил бога с лицом Петера, священника, а следовало бы нарисовать вот этакое его кулацкое обличье! Только взгляни на него! — И Яка головой указал на сидящего за столом Заврха. — Это самоуверенность горьянского богатея, у которого амбары полны зерна, в погребе под потолком висят четыре копченые расчетвертованные свиные туши, в хлеву тесно коровам, да еще есть пара волов в придачу. Есть у него и две лошади, большой крепкий дом из шести-семи комнат, правда, почти пустых, вместительные сараи, припасено десяток бочек молодого вина, а если груши хорошо уродились, то и больше десяти тысяч литров грушевой водки. Дорогой мой активист, чудовищную самоуверенность человеку придает богатство, а вовсе не политические убеждения, которые остаются при тебе. Может, с такой самоуверенностью станет держаться в будущем и рабочий, когда у него в кармане окажется ключ от заводской кассы. А сейчас вам все время нужно подливать масла — словно в огонь, чтобы не погас, — совсем как в лампадку, зажженную в крестьянской горнице. Нынче ходят с независимым видом только такие крестьяне-богатеи, которые вашему социализму еще не по зубам. Крестьян победнее вы прибрали к рукам, а этот вот расселся, как властелин, за столом и сейчас скажет Алешу Луканцу: «Садись и пей, если хочешь выпить, закусывай, если проголодался!»

— Алеш, — и вправду окликнул Луканца сельский богатей Петер Заврх, словно только сейчас вспомнил о своих спутниках, — присаживайся, баба сейчас принесет нам закусить да выпить. И ты, художник, тоже садись, раз уж твоя мадонна оставила тебя с носом. — И он поджал губы, удовлетворенный тем, что дал выход своей досаде.

Якоб подмигнул Алешу:

— Ты слышал? Он уже зазнался как настоящий хозяин! Таких посылать бы на курсы перевоспитания, раз уж вы оставили им пока их владения. Его бы таким, каков он сейчас, поставить на место святого Петра, и он организовал бы величайший крестовый поход против всех религий. А в церкви на Урбане он такой кроткий, будто, кроме веры, для него ничего не существует. Здесь же, в Раковице, у себя на родине, он самый настоящий кулак, нам обоим будет стыдно, если он начнет при нас распекать эту женщину! — Яка склонился к Алешу, все еще стоявшему у стола, и прошептал насмешливо, с известной долей злорадства по отношению к Петеру: — А знаешь, женщина-то беременна. Скоро у Петера Заврха появится родственник, которому он наверняка не обрадуется. Что поделать: одиночество и пустынная местность — благодатная почва для греха и в этом вряд ли можно кого винить. С ней это случилось или в минуту слабости, или просто от скуки. Да и сельские богатеи считают батрачек и батраков своей собственностью, своими вещами — даже едят вместе с ними!

Алеш был восхищен художником, его способностью мигом все примечать. И хотя ему подчас надоедала его разговорчивость, порой переходящая в болтливость, он не мог не отметить, что художник всегда умудрялся сказать что-то занимательное.

— Так садитесь же наконец! — приказал Петер Заврх, сердито сдвинув брови. Он открыл маленькую дверцу в стене, вытащил из шкафчика бутылку и, понюхав, поставил ее на стол со словами:

— Я вам сказал — садитесь. Вот черешневая наливка, прошлогодняя. У нас в Раковице она хорошо получалась. Надеюсь, Яка, она тебе не повредит?

— У меня, слава богу, нет язвы двенадцатиперстной кишки, — ответил художник, усаживаясь.

— Если у тебя и есть язва, — ответил свысока крестьянин-богатей Заврх, — то только в душе. А в таком случае пить не запрещено. Да и тебе, Алеш, тоже вреда не будет — ты слишком долго партизанил, чтобы не привыкнуть к спиртному. — Он налил в стаканы, сам попробовал первым, причмокнул и сказал, поморщившись: — Ничего, сойдет, давайте выпьем!

Вошла «баба». Перед собой она несла большой деревянный поднос домашней работы, на нем — копченое мясо, несколько тарелок, ножей и вилок, бутылку молодого вина и бутылку водки. Все это она расставила на столе перед гостями. Священник едва взглянул на нее и нахмурился, словно ее присутствие было ему очень неприятно. Когда она с подносом в руках замешкалась, он сказал властно и грубо:

— Можешь идти. Думаю, в доме есть кой-какая работа? Наш мужской разговор тебе незачем слушать.

— Такие речи мне нравятся! — воскликнул Яка насмешливо. — Они пришлись бы весьма кстати, будь они обращены к нашей «церковной кафедре и исповедальне».

Он взглянул на женщину, на которую поднял глаза и Алеш. На сердце было мучительно тяжело. Невольно, словно извиняясь, Алеш улыбнулся женщине. У нее было чуть продолговатое, самое обыкновенное лицо — сплошной темный загар, а поверх него большие зеленовато-коричневые пятна, уродовавшие и без того не слишком привлекательную внешность женщины. Огромные совиные глаза тревожили своим спокойствием, неподвижностью. Она была маленькая, сутуловатая, большие свисающие груди чуть не разрывали блузку.

Она пошевелила сухими губами, хотела смочить их языком, но язык тоже был сухим и горячим, и нёбо над ним совсем пересохло. Взгляды Алеша и Яки ее смутили. Она не знала, следует ли ей сразу уйти или вопреки приказанию священника задержаться. А тот уже грубо набросился на нее:

— Ну, чего стоишь? Чего тебе нужно? — и лишь затем спросил: — А где батрак — как его зовут-то?

— Рок.

— Рок, скотина, где он?

— Пошел в правление.

— В правление? Зачем это?

— Насчет пенсии, — шевельнула она губами. Петер метнул взгляд из-под косматых бровей на Алеша, но спросил женщину:

— А Виктор об этом знает? Они разве не договорились?

— Кажется, нет. Рок подаст жалобу. Ему в городе кто-то помогает. Он наверняка получит.

Священник вновь перевел взгляд на Алеша. В эту минуту Яка сказал:

— Нагнись, Алеш! Сейчас грянет гром, а потом посыплет град! Все перебьет.

Улыбнувшись, Алеш обратился к Яке, хотя на самом деле отвечал хозяину:

— Сдается мне, это я настропалил Рока насчет пенсии. Я его встретил вчера. Сказал, что буду сегодня или завтра в городе. — Затем он обернулся к Петеру Заврху. — Святость твоя, Петер Заврх, священник из церкви на Урбане и владелец Раковицы, ломаного медяка не стоит. Разочаровал ты меня. Раньше, Петер, ты не был таким!

Священник помотал головой, потом, ухмыльнувшись, ответил:

— Ну а что мне сказать о твоей народной власти? — Затем грубо спросил батрачку: — Вам чего-нибудь не хватает в Раковице — тебе и работнику?

— Нет, — прошептала женщина.

И Петер Заврх заявил решительно:

— В Раковице и батрак и батрачка всегда сыты, всегда одеты, и не нужно им тревожиться, как бы на старости лет не пойти по миру и не околеть где-нибудь в канаве или под стогом сена. А как у вас обстоят дела, ты, Алеш, сам знаешь лучше меня! Ну, получит Рок четыре тысячи динаров — на таких харчах и бродячая собака сдохнет! В Раковице мы не считаем каждый пустяк: нужно тебе что — бери! — Затем он обернулся к женщине: — Ну иди, работай! Что ты на меня таращишься? Не видала никогда, что ли?

«Баба» снова шевельнула губами, собираясь повернуться. Но было поздно. Поднос выпал у нее из рук, она уцепилась за стол, но продолжала медленно оседать. Подскочил Алеш, который был ближе всех, тут же оказался и Яка. Они подхватили женщину под мышки и помогли встать на ноги.

— На скамейку, к печке, — сказал Алеш.

— В светелку, — прошептала она умоляюще, — наверх.

— Наверх в светелку, — повторил за ней Алеш.

— Капельку водки, — И Яка заставил ее сделать глоток.

Они подняли женщину на руки и понесли к дверям.

— Я сама, — попросила она. — По лестнице вам меня не пронести. — Опираясь на Алеша, она поднималась наверх. Словно в поисках спасения, Яка по пути схватил со стола бутылку и стакан, не понимая, о чем его спрашивает Петер Заврх.

— Туда, — «баба» указала головой на первую дверь.

Когда они вошли и Алеш окинул взглядом комнату, он сразу понял, что женщина уже все приготовила: постель была открыта, вода нагрета.

Она словно почувствовала облегчение, оттого что попала наконец в свою светелку. Ей следовало лечь еще утром, она это ощущала. Но как назло — именно сегодня она осталась одна, и хозяйство призывало ее: мычали коровы, ржали лошади, визжали свиньи, кудахтали куры, а в ней самой все сильнее слышался голос новой жизни — правда, беззвучный. В ту минуту, когда она хотела подняться в светелку, явился дядюшка Петер с Якобом и Алешем. Все они были ей знакомы. Увидев гостей, она испугалась. В ее планы вмешивалось что-то роковое. Тупо, холодно подумала она о предстоящем

РОЖДЕНИИ ЧЕЛОВЕКА,

заранее зная, что с ним должно случиться. Все порядки в этом доме установились словно сами собой по какому-то стародавнему обычаю, который здесь существовал до сих пор: его невозможно было поколебать и сопротивляться ему не имело смысла.

Она чувствовала себя бессильной. Ничего нельзя было изменить. Сам бог — тот, с картинки, что все видит, все слышит, все записывает, — вторгался в ее жизнь. Когда художник Яка снова предложил ей водки, ей показалось, будто он хочет все еще больше запутать.

— Уйдите, — попросила она Алеша после того, как тот помог ей улечься, — мужчины не должны это видеть.

Петер Заврх сидел за столом. Хотя он не до конца осознал происходящее, в нем шла отчаянная борьба между крестьянином-богатеем и урбанским священником, которого знали и любили люди. И вдруг их обоих объединила одна и та же забота: богатый крестьянин не хотел, чтобы в его доме случилось что-то неприглядное, священник тоже стремился оградить свой приход от скандала. Он бросился наверх и отворил дверь в светелку. Взгляд его впился в женщину на постели, в ее изуродованное пятнами лицо, совиные глаза, натруженные руки, судорожно вцепившиеся в одеяло на груди.

— Что здесь происходит? — выкрикнул он, стоя с надменно поднятой головой. Алеш был не в состоянии понять, каким образом этот умный честный человек, обладавший достаточным социальным чутьем, мог превратиться в такое грубое чудовище. Яка с отчаянием уставился на Алеша, но потом вдруг чему-то усмехнулся и сказал:

— Пусть минет сия чаша хозяина усадьбы и духовного пастыря. Ты, Алеш, останься здесь, помоги женщине, а я пойду нянчиться с этим человеком — баюкать его в колыбели неведения зла! — Он подскочил к Петеру Заврху и взял его под руку. — Пошли отсюда, это не для нас. Акушерские ножницы мы позабыли дома, Алешу придется орудовать обычными, словно он доморощенная портниха. Эх, что поделаешь! — вздохнул он. — Человек никогда не знает, что ждет его в дороге. Ты взял с собой бутылку черешневой наливки, посох и святые дары. Если бы ты поскользнулся и разбился насмерть, то смог бы причаститься и беззаботно отправиться на тот свет. А я забыл у тебя на Урбане даже холст и краски! — И он снова обернулся к Алешу. — Останься с женщиной, чтобы на этом проклятом пути по цветущим рощам черешни, кроме всех неприятностей, нас не мучила еще и совесть. — И он вывел Петера Заврха, словно ребенка, из комнаты, а потом и из дома.

Женщина корчилась в судорогах и все-таки попросила:

— Иди, я хочу остаться одна.

— Не очень-то я смыслю в этом деле, но отсюда не уйду, — Алеш был растерян. Он схватился за бутылку с черешневой наливкой. — Глотни-ка еще. В партизанские годы мы, наверно, выпили половину всей заготовленной в Крайне водки, а половину вылили на раны. И помогало. — Он усмехнулся от смущения и отчаяния.

— Нет, не хочу, иди, — попросила она снова.

Но вместо того чтобы уйти, он сказал:

— Ты скажи, может, тебе что нужно? Я ведь не знаю, не понимаю ничего в таких вещах. Мне приходилось иметь дело с тяжело раненными, с умирающими — они лежали у меня на руках, а вот при родах мне не случалось быть. — И он снова улыбнулся.

— Я все приготовила, — ответила она.

— Почему же ты не позвала повитуху? Виктор мог бы тебя отвезти и в родильный дом. Знаешь, — сказал он не без гордости, — сейчас это бесплатно, не то что прежде! Все женщины идут в родильный дом.

— Я сама управлюсь, — ответила она решительно. — Иди, Алеш! — Она неожиданно назвала его по имени. Тогда и он вспомнил ее имя.

— Ты ведь Марта, — сказал он и повеселел. — Когда мы, партизаны, стучались в окно, ты всегда слышала и сразу же открывала двери.

Она впервые улыбнулась — чуть приметно, пересиливая боль.

— А сейчас иди, — попросила она, разжав запекшиеся губы. — Подожди за дверью, если будет что нужно, я тебя позову.

Он почувствовал облегчение, что мог выйти отсюда.

— Обязательно позови, — сказал Алеш.

В коридоре он остановился у выходившего во двор окна, на котором одиноко стоял цветок в горшке, осыпанный мелкими красноватыми цветочками. Алеш закурил сигарету и содрогнулся, услыхав долетевшие из комнаты отчаянные стоны. Во дворе Яка Эрбежник вел под руку урбанского священника, опиравшегося и на палку. Яка что-то оживленно рассказывал Петеру, потому что свободной рукой выразительно жестикулировал перед его носом. Алешу показалось, будто он чего-то никак не может понять.

Яка затащил Петера Заврха в хлев. И тот, вновь превратившись в рачительного хозяина, с наслаждением оглядывал рыжеватых коров, которые, повернув головы, смотрели на него — одни из них лежали, другие стояли, пережевывая жвачку. Поднялся вол — крупное, тяжелое животное — и задрал хвост. Петер схватил вилы и подцепил свежую навозную лепешку, то же он проделал и в других стойлах. Художнику Яке пришло в голову, что и это не мешало бы нарисовать, если уж человек возвращается в родные края, к запахам родной земли. Может, нужно начать именно с этого — с вереска, морозника, цветущих черешен, с крестьянских усадеб — и закончить людьми, здешними людьми, теми, что носят корзины за спиной или каждое утро проделывают двухчасовой путь пешком — на фабрику.

Алеш бросился к дверям светелки, там раздался душераздирающий крик.

— Я войду, Марта, — сказал он, хватаясь за дверную ручку.

— Нет, нет, нельзя! — попросила изнутри Марта. Обеспокоенный, он вернулся к окну и устремил неподвижный взгляд на двор, где бродили куры и солнце высвечивало большие яркие пятна. Опять по двору прошли хозяин Петер Заврх и художник Яка. Священник опирался на палку, он то и дело останавливался, видимо возражая художнику, который, покуривая сигарету, махал руками, правда, уже не столь возбужденно. Они направились к свинарнику, вероятно, намеревались обойти всю усадьбу. Алеш разволновался. Он был глубоко разочарован в священнике. «Удивительно, — сказал он себе, — Петер превратился в заправского сельского богатея: коровы, волы, лошади, свиньи, земля — это ему куда ближе и дороже, чем человек, ребенок, который вот-вот родится и в котором, очевидно, течет не чужая ему кровь». Алеш уже не сомневался, что отец ребенка — Виктор, значит, это — дитя усадьбы Раковицы. Он прислушался к тому, что делалось в комнате, но криков больше не было слышно, ему даже показалось, будто он различает плеск воды и шарканье веника по полу. Алеш не мог решиться войти, а его громкие вопросы оставались без ответа. Он снова подошел к окну: священник и Яка выходили из свинарника. Они прошли через сад и, перебравшись через речушку, направились к полям и лугам, — к средоточию всех богатств. «Страшно, — подумал Алеш с замирающим от отчаяния сердцем, — как это страшно. Родился человек, который никому не нужен. Кого он осчастливит своим появлением? Кому принесет пользу, доставит радость? Кто хотел, чтобы он родился? Мать? Отец? Раковица? Человечество?»

— Я сейчас войду, что бы ты ни говорила! — сказал Алеш решительно. Стряхнув пепел с сигареты, он взглянул на часы, будто у него заранее было определено время, когда ему можно войти. Из комнаты не доносилось ни звука. Он остановился в дверях и, прищурив глаза, осмотрелся. Пол вымыт. В углу за кроватью ушат с водой. Марта сидела на кровати, видимо, собиралась лечь. Она казалась преображенной — кожа, глаза — все стало совсем другим. Из-под косынки, завязанной узлом на затылке, выбилась прядь рыжеватых волос. Руки, неподвижно лежавшие на коленях, были длинные, пальцы костлявые. Если раньше ему не терпелось сюда войти, то теперь он не знал, что делать. Помолчав, сказал таким тоном, словно сам нуждался в поддержке:

— Так ты родила?! Мальчика? Девочку?

На лице ее не появилось даже тени улыбки, лишь чуть приметно шевельнулись губы:

— Все равно.

Она ответила так тихо, что он едва расслышал. Он содрогнулся от того, как холодно было это сказано. Марта со всем управилась сама и вот сейчас сидит неподвижно на краешке постели.

— Конечно, все равно, мальчик или девочка, — согласился он поспешно, — можно мне взглянуть на малыша?

Он усмехнулся, высказав такое желание, вызванное скорее растерянностью, чем искренним стремлением увидеть крохотное беспомощное существо. И все же он подошел к Марте и протянул руку к стене, где лежал ребенок, прикрытый подушкой и белой тряпкой. Он откинул тряпку и увидел круглую головку не больше кулака величиной, с намеком на глазки, носик, ушки, с темными, редкими волосками без всякого блеска.

— Ребенок.

Он прошептал это беззвучно, одними губами. Но она услыхала. Быстро обернувшись к маленькому красноватому комочку, она на секунду заглянула Алешу в лицо, встретилась с ним взглядом, но он не успел понять, о чем говорили ее глаза, была ли в них просьба или приказание. Он не знал, что ему делать. Этот ловкач Яка бросил его здесь, а сам улизнул. В полном замешательстве он вдруг придумал:

— Сварю-ка я тебе чаю.

Она не отказалась, но и не выразила согласия.

— Ведь у тебя наверняка есть чай в кухне.

И на этот раз она не ответила. Тогда он вспомнил:

— Художник оставил нам бутылку водки. Ну-ка, дружище, отхлебни. В самом деле, думаю, это тебе полезно.

Он протянул ей бутылку и очень обрадовался, когда Марта взяла ее и поднесла ко рту, хотя и не отхлебнула, а лишь смочила губы. Тогда и он схватил бутылку и сделал несколько больших глотков.

— Сварю-ка я всем нам чаю! — сказал он так, будто новорожденный тоже мог пить с ними чай. Размахивая руками, он побежал в кухню.

Над домом поднялось косматое облачко дыма; струйки его, выползая из широкой крестьянской трубы, растекались по крыше и скатывались по обе ее стороны на землю. Петер Заврх и художник Яка Эрбежник стояли на краю нивы с неровными краями — казалось, кто-то здесь натягивал лоскут полотна, да так и не натянул до конца. Они спорили о том, что выгоднее сеять в здешних местах — пшеницу или ячмень. Заметив дым над крышей дома, Яка указал на него рукой и добродушно усмехнулся:

— Если не ошибаюсь, есть такой обычай: когда кардиналы изберут нового папу римского, над крышей появляется дым — и люди знают, что у них есть новый святой отец. Кажется, так?

— Не знаю, — священник рассердился, ему показалось, будто художник снова его разыгрывает. — Разве не видишь, на мне нет кардинальской шапки? И не бывал я там никогда. А из того, что в школе учил, что-то не припомню такого.

— Над домом показался дым, — продолжал художник спокойно. — Конечно, кардинал в твоем церковном приходе родиться не мог, а тут, в этой распрекрасной Раковице, и подавно. Но когда мы войдем в светелку, тебя приветствует плачем

РОДСТВЕННИК, КОТОРОМУ НЕ ОБРАДУЕШЬСЯ,

и все же ему придется отвести какое-то место между нами, разумными людьми. Что поделаешь! Не успеет перед тобой зайти солнце, как за твоей спиной уже восходит новое — иногда может показаться, будто на небе два солнца. Но не надо сердиться! Святость твоего сана обязывает тебя относиться ко всему снисходительно, с пониманием. Не пора ли тебе снова превратиться в священника, в Петера Заврха из церкви на Урбане, который в часы бессонницы беседует за стаканчиком випавца с богом?

Подхватив священника под руку, Яка тащил его к дому, а тот что есть силы сопротивлялся, морщась и моргая глазами.

— Ты болтаешь такие глупости, что, верно, сам уже не можешь разобраться в своих бреднях. Скажи прямо, чего ты от меня хочешь? Я учился в классической гимназии очень давно, когда еще в почете была старая логика.

— Если не можешь идти в ногу со своим временем, сделай сразу скачок из прошлого в наши дни. Старый почтовый поезд, ходивший между Любляной и Веной, сменился экспрессом. А человеку конца двадцатого столетия и наши самолеты не покажутся такими уж быстрыми. Время все больше и больше спешит. Святость логики отжила свое. Превратись-ка ты снова в обычного урбанского священника — тебе будет легче.

Неожиданно Петер Заврх опомнился:

— Мне нужно в долину, а я тут погряз в твоей болтовне. — И он вдруг ужасно заторопился.

У Алеша Луканца чай был готов. Прежде чем они поднялись на второй этаж, Марта уже вволю напилась чаю.

— Больше не могу. — Она протянула Алешу чашку.

Вероятно, впервые в жизни она посмотрела на кого-то с благодарностью — во всяком случае, так показалось Алешу.

— А теперь ложись, — распорядился он.

Марта кивнула. Он помог ей улечься и накрыл ее по самую грудь одеялом. Закинув руки за голову, она сказала:

— Уж теперь-то ты можешь идти. Все в порядке. И спасибо тебе за все! — Но тут же спросила: — А зачем вы пришли сюда, Алеш? Наверное, дядюшке кто-нибудь наговорил про меня?

Он удивился ее неожиданной многоречивости. Она и в партизанские-то годы никогда не произносила больше двух-трех слов сразу.

— Все дело в Викторе. Дядюшка идет его разыскивать — ведь он сбежал. А ты что на это скажешь? Это правда, что он сбежал?

Лицо ее не дрогнуло, не изменилось; спокойные глаза, не мигая, смотрели на Алеша. Она сказала:

— Он пошел за Яковчихой, хочет привести ее сюда, в Раковицу, молодой хозяйкой.

В эту минуту дверь распахнулась. Петер Заврх, владелец Раковицы и урбанский священник, влетел в комнату, будто его кто подтолкнул. Увидев на постели «бабу», а возле постели Алеша, он удивленно заморгал глазами.

— Что здесь происходит? — спросил он сурово. Вопрос был поставлен очень широко: Петеру Заврху с самого начала казалось, будто в Раковице нечто происходит. Он избегал соприкосновения с этим «нечто», пока художник Яка буквально не впихнул его в комнату и не заставил во всем убедиться воочию.

— Что у вас тут?

По чашке, по котелку с чаем Яка определил, что активист неплохо справился и с кухонными делами. Улыбнувшись, он подошел к постели и весело спросил женщину:

— Можно? — Головой он указал на сверток у стены. Неподвижные глаза Марты были до этой минуты обращены к священнику, теперь она перевела взгляд на художника, однако ничем не выразила ни согласия, ни отказа. Он склонился над постелью, откинул подушку и платок, вгляделся, слегка прищурив глаза, и бодро воскликнул:

— Какой натюрморт! Это же лучшее благословение неба! — Он обернулся к Петеру Заврху. — Пока твой племянник шляется по белу свету, в Раковице появился новый хозяин или хозяйка — это уж как распорядился твой высокочтимый бог, конечно, принимая во внимание интересы Раковицы.

Мир, в котором Петер Заврх до сих пор жил, разбился вдребезги. Заврха бросило в дрожь, но он кое-как совладал с собой. Переступив с ноги на ногу, направился к постели и остановился в двух шагах; женщина смотрела на него неподвижным взглядом, словно в ожидании строжайшего суда и самого жестокого наказания. Священник высоко поднял голову, обвисшая кожа на старческой шее туго натянулась. Он спросил сурово:

— Что это значит?

Художник подхватил под руку активиста Алеша и сказал ему, усмехнувшись:

— Пошли, повитуха. Оставим священника с женщиной, пусть он придет в себя. — Обернувшись к Петеру Заврху, он произнес назидательно, но при этом весело и дружелюбно: — Не забудь, что ты урбанский священник. Если жизнь поневоле наказывает своих детей, вовсе не обязательно, чтобы это делало еще и небо. А если уж небу хочется их покарать, пусть эта кара не будет суровей той, что посылает им жизнь. Надень облачение, подобающее твоему сану, — добавил он, — сбрось крестьянский наряд и выкинь из уха забравшегося туда полевого кузнечика!

Но крестьянин Петер Заврх, владелец Раковицы, был глух ко всем советам. Оставшись один на один с Мартой, он произнес неумолимо, без тени сострадания:

— А теперь, несчастная, ты сознаешься, чей это ребенок! Ты меня поняла?

Лицо ее не дрогнуло, неподвижные глаза не блеснули огнем.

— Чей это ребенок, женщина? Я тебя спрашиваю!

Она ответила коротко:

— Мой.

— Конечно, твой, мать, я и сам вижу. А меня интересует отец.

— Мой, — повторила она без капли волнения. — Отца у него нет.

Петер Заврх напрягся.

— Не Виктора?

— Мой! — повторила Марта упрямо.

— Твой! — согласился Петер. — Значит, не Виктора. А если не его, то все равно чей.

Очевидно, ей этого показалось мало, и она холодно пояснила:

— Мой он, не Виктора! У ребенка есть только мать.

— Вот как! — проворчал Петер Заврх и добавил: — Нет спешки его крестить, можешь и подождать. На обратном пути я зайду сюда, в Раковицу. Надеюсь, и разбойник уже будет дома. Сядем втроем и потолкуем. А до тех пор никто не должен знать о ребенке, даже батрак Рок. И если явится эта — как ее — «всекрестьянская коллективизация», гони ее прочь! Ты меня поняла?

— Вы говорите по-нашему, по-словенски, отчего не понять, — ответила Марта.

Он воздел увядшую, в синих жилах руку с вытянутым вверх указательным пальцем. Сейчас он был воистину подобен прусскому богу на картине и изрекал так сурово, как изрекают только боги:

— Берегись, чтобы тебя не постигла самая страшная кара!

Марта не шелохнулась. Ее уличили и вынесли приговор. Она ни минуты не сомневалась, что ее ждет эта самая страшная кара, ибо сейчас между Петером Заврхом и немецким богом на стене там, внизу, не было ни малейшего различия. Она проводила хозяина взглядом до дверей, а потом уставилась на белый потолок. Из глаз ее текли слезы, хотя она не плакала — не умела. В жизни все было таким же незыблемым и холодным, как потолок над нею.

— Пошли, — распорядился Петер Заврх, спустившись в горницу, и даже не взглянул на Алеша и Якоба.

— Пойдем, повитуха, — сказал Алешу художник, — попрощаемся с только что возникшей словенской семьей. — Он обернулся к Петеру Заврху: — Ты никак уже управился? Надеюсь, тебя растрогал сей натюрморт в твоем доме? А пока мы будем прощаться с этой несчастной в будущем женщиной, займись переоблачением. Если бы у тебя получилось, я порекомендовал бы тебе простейшую человеческую одежонку, поношенную, из дешевой «чертовой кожи» — люди в такой одежде добрее и снисходительнее других. Во всяком случае, пора уж тебе проститься в душе с крестьянином-богатеем Петером Заврхом и поблагодарить его за то, что он дал тебе возможность окунуться в приятный родник землевладения.

Петер Заврх зажмурился: художник застиг его врасплох, угадав нехорошие мысли. Но Яка уже мчался вслед за Алешем по лестнице, и минуту спустя оба стояли перед Мартой. Яка ужаснулся: женщина была в слезах — плакала ее душа, ее сердце. Он вынул из нагрудного кармана шелковый платочек и сказал со всей теплотой, на которую был еще способен:

— Я сейчас вытру твои слезинки. Жизнь вряд ли станет тебе их утирать. А ты лежи тихо. Когда-нибудь ты вспомнишь, что и художник может осушить человеческие слезы.

Он вытирал ей лицо шелковым платком — нежно, легкими движениями, словно наносил кисточкой на полотно тончайшие штрихи; сунув платочек в карман, сказал:

— Я сохраню его на память о том, что было и что будет, на память о жизни, которая до сих пор не изменилась к лучшему.

Затем, словно ничего не случилось, он снял подушку с ребенка, откинул лоскуток с его личика и, наглядевшись, обратился к Алешу:

— Знаешь, если бы жизнь не была такой, какова она есть, мне не пришлось бы произносить прилагательных, глаголов, существительных в самых нелепых сочетаниях, — всего, что так свойственно человеческой речи; ну, а так я должен констатировать: крохотное создание не осчастливило никого — даже родную мать, отца с дядюшкой и подавно, а о тетке и говорить не приходится. Не обрадовалась ему ни церковь, ни наша народная власть, ни современное человечество, ни старый словенский бог Петера Заврха. Будь я в состоянии, я бы увековечил эту страшную идиллию, которую мы видим в несравненной по красоте усадьбе с цветущими черешнями, где хозяином Петер Заврх; как священник он станет терзаться душевной мукой, как владелец Раковицы — сгорать от стыда и гнева. Я нарисовал бы мать, которая не знает, зачем стала матерью и, вероятно, даже того, когда ею стала. Дорогой мой, во всем этом, вместе взятом, есть что-то горькое, нездоровое, впрочем, это свойственно и той части человечества, что переселяется в модные салоны и усваивает правила хорошего тона.

Неожиданно он схватил руку женщины, лежавшую у нее под головой, быстрым легким движением поднес к губам и поцеловал, прежде чем та успела опомниться. Смуглое, усыпанное зеленоватыми пятнами лицо Марты залила багровая краска, глаза ожили, взгляд устремился к Яке, и она тихонько спросила:

— Зачем вы это?

Не дождавшись ответа, она повторила:

— Зачем вы это сделали?

Она держала руку перед грудью, словно показывала ему или сама собиралась получше ее рассмотреть. И тогда Яка склонился почти к самому уху Марты, все еще продолжая смотреть ей в глаза, которые были сейчас совсем близко, и тихонько сказал… Нет, вероятно, он не произнес ни слова, даже не шепнул ничего, может, чуть шевельнул губами, и все же она угадала страшную мысль. А он еще раз взял ее руку и легонько погладил: чтобы было не так тяжело убивать… В приливе нахлынувшей душевной боли он крепко сжал запястье Марты, словно хотел оторвать ее кисть. Потом сказал, будто что-то поясняя:

— И все же, иногда это благословение свыше… — А на прощание прибавил — она понимала, он прощается с нею: — Будь сильной, когда останешься одна. Нет никого на свете, кто побыл бы с тобою рядом в трудную минуту или избавил тебя от самого страшного в жизни. Маленького человека обычно все бросают, когда ему особенно тяжело.

Он выпустил ее руку и отвел глаза. Марта понимала, что вовсе не дядюшка, а этот человек имеет над ней странную власть; он угадал ее мысль и словно пригвоздил к чему-то жестокому, непоколебимому, от чего ей уже не освободиться.

— До свидания, — сказал Алеш, который не все расслышал, а что и услышал, не понял. — И чтобы все хорошо было, чтобы оба вы были здоровы! — и вдруг спросил: — Может, тебе чего нужно?

— Нет, спасибо, ничего, — ответила она грустно, — понадобится что, сама управлюсь.

— Несчастный Петер! — хмыкнул Яка, когда они спускались по лестнице. — Бывает, этакая мелочь, пыль, соринка в глазу так затуманит зрение, что человек ничего не видит. Ну а это, — он указал взглядом наверх, — гусеница на грядах усадьбы. Хозяин Заврх такого не перенесет. А священник Заврх еще переплюнет Заврха-землевладельца.

— Ты говоришь, будто злорадствуешь, — ответил Алеш.

Яка пристально посмотрел на активиста.

— Эх! — Он засмеялся. — Я всегда радуюсь, если неприятность нанесет визит кому другому — меня она слишком часто посещала в самых разных обличьях, и я уже сыт ею по горло. — Он продолжал смеяться. — Я не возражал бы, если бы она и к тебе пожаловала, да к кому угодно на свете!

Петер Заврх уже собрался: в правой руке палка, в левой — сумка с черешневой наливкой, мясом и хлебом.

— Я иду в долину.

— А мы ищем невесту, нам с тобой по пути, — усмехнулся Яка и взглянул на Алеша: — Или, может, ты уже отчаялся?

— У меня отпуск, — ответил Алеш.

Священник обернулся к ним, но лишь вполоборота:

— Давайте молчать. Я имею в виду Раковицу.

— Нам с Алешем это нетрудно, — сказал Яка весело. — А как ты поладишь со своим богом, в конце концов твое личное дело.

— Я посоветуюсь с ним, — произнес Петер Заврх о болью в голосе. — Надеюсь, мне не придется его долго ждать, а он меня поймет.

— Разумеется, дружище! Ему ведь не спится — вот он и придет к тебе в гости! И конечно, поймет тебя! — воскликнул Яка. — Похоже, этот твой бог сам был в свое время крестьянином-богатеем, а может, им и остался. Не беспокойся — он будет на твоей стороне. У батраков и батрачек не было своего бога, способного заступиться за них, вот они и обращались к богу своих хозяев. А социализм у нас этих вопросов тоже еще полностью не разрешил! — И он попытался развить мысль, которую высказал у Марты: — Одним ребенком на свете больше, одним меньше! Экий пустяк!

Петер Заврх всем корпусом повернулся к Яке:

— Я не просил тебя комментировать! — Затем добавил спокойнее, хотя и с чувством глубокой личной заинтересованности: — Речь идет о Раковице, о моей родной усадьбе!

— Да! — воскликнул Яка, прикинувшись растроганным и не обращая внимания на то, что Петер начал сердиться. — Усадьба, земля — краеугольный камень прошлого, колыбель великих дел и ужасных злодеяний! О, Раковица, родина Петера Заврха!.. Этакий пачкун там на постели — обуза для богатой усадьбы, ненужный мусор, отбросы, а для художника — всего лишь натюрморт.

— Прошу тебя, перестань! — прикрикнул на него Петер.

— Душа — удивительно противная штука, если она заговорит в человеке.

Петер Заврх вдруг успокоился, словно принял важное решение. Помолчав, сказал сердито и вызывающе:

— Что ж, пойди и раструби всему свету!..

— Люблю поболтать, — признался Яка, склонив голову с деланным смирением. — Но больше не буду. Пройдем мимо этого ребенка. Кучка земли, нарытая кротом… — Он взял Алеша под руку и сказал с улыбкой: — Ты, наверно, был очень храбрым партизаном — ведь тогда впереди у тебя маячили великие цели. А теперь тебе понадобятся костыли, чтобы перебраться через эти горы человеческих бед. Я уверую в наш новый строй, низко поклонюсь ему, если он сумеет увидеть все то, чего не смог понять Петер Заврх, владелец Раковицы, и никогда не поймет священник из церкви на Урбане.

Они вышли из дома, и священник сам запер двери, а ключ положил на условленное место: на окно за горшок с розмарином.

— Посмотри! — воскликнул Яка, обращаясь к Алешу. — Вот замок среди цветущего сада, в нем заколдованная королевна с новорожденным принцем или принцессой — кто вызволит их? Вперед, богатыри! Может, это сделаешь ты, Петер Заврх, со своею церковью? Или ты, Алеш Луканц, со своею народной властью?

Алеш обернулся к Яке и спросил полушутя-полусердито:

— Может, ты ее спасешь своим искусством?

Яка Эрбежник рассмеялся:

— Были времена, когда голос искусства мог прозвучать так громко, что его слышали через многие столетия. Теперь мы малюем вьющуюся фасоль для людей, которые не вылезают из модных салонов… Ну да ладно, пойдемте с богом. Петер Заврх как-никак спасает своего племянника и усадьбу; Алеш Луканц, если понадобится, будет спасать деловые бумаги, а Яка Эрбежник так заблудился в жизненном круговороте, что не может найти выход. Хочу ухватиться за Яковчиху, как за спасательный круг, убежать с ней из этих старых-престарых словенских гор, где фабричные девушки, получая по семь тысяч динаров в месяц, распространяют первейшие достижения культуры в виде нейлоновых чулок и внебрачных детей. Пошли! — И Яка опять засмеялся.

— Совсем рехнулся, — заметил Петер Заврх.

Память о Раковице бледнела. Цветущая котловина скрылась за лесом. Дорога вилась между редкими соснами, елями, буками, грабами, лиственницами, полуденный воздух прогрелся, под ногами мелькали рваные лоскутья тени и освещенной солнцем земли.

— Ничего подобного мне сегодня и не снилось, — сказал вдруг художник так тихо, будто прошелестела листва. — А неприятности начались уже с самого утра — я оказался в роли церковного служки, ну и так далее. Эх, дорогой Алеш, — Яка стал подтрунивать сам над собой, — любая власть, духовная ли, светская ли, нуждается в своих церковных служках, в пасхальном колокольном перезвоне или хотя бы в будничном, ежедневном, призывающем к мессе. Боюсь, что сегодняшний день, если расценить как неприятность и рождение этого никому не нужного червячишки, кончится крахом и для меня, и для нашего дорогого священника, который еще не очнулся после сладких ночных грез и божьих визитов. Что будет с тобой, Алеш, меня не касается. И недели не прошло, как мы с Минкой обо всем договорились — это было вроде помолвки, что ли, а теперь… Надеюсь, Алеш, ты не окажешься счастливей меня! — Яка засмеялся и окликнул священника: — Дорогой Петер! Где у нас черешневая наливка? Можно отпраздновать крестины нового обитателя Раковицы и мою женитьбу — прямо тут, в лесу.

Не успел Петер Заврх ответить, как Яка вытащил у Алеша из сумки бутылку, откупорил ее, высоко поднял и, обернувшись к солнцу, произнес бодро и в то же время с болью и горькой усмешкой висельника:

— Прежде всего, за здоровье нас самих, дружно собравшихся тут вместе, как сказал Прешерн[4], потом за счастье в моей несостоявшейся супружеской жизни с Минкой и за удачный печальный конец червячишки в Раковице! — Он наклонил бутылку и принялся пить с такой жадностью, словно утолял жажду водой.

— Он еще не пригубил, а уж болтает совсем как пьяный, — проворчал священник Петер — его все сильнее охватывало беспокойство, конечная цель его пути, казалось, отодвигается от него все дальше и дальше. Но когда Яка протянул ему бутылку, он схватил ее обеими руками и сделал несколько больших глотков. Затем, не глядя на Алеша, сунул тому бутылку.

Полчаса спустя, преодолев небольшой подъем, они вышли к лиственницам у развилки дорог и засмотрелись на открывшийся отсюда вид — озаренную мягким солнечным светом долину с полями, дорогами, деревеньками, лесами, — это было подобно огромному цветному ковру. Оглянувшись назад, они замерли в изумлении:

НА СКАМЕЙКЕ ПЕРЕД РАСПЯТЬЕМ

сидела Малка Полянчева с инвалидом Михой Хлебшем, наполовину железный, наполовину деревянный протез его правой ноги лежал поперек дороги. Здоровая нога, на которую он опирался во время ходьбы, сейчас отдыхала на скамейке. Перед ними стояла с верхом нагруженная тележка, и Малка держалась за ее ручку.

— Здесь каждый прохожий останавливается передохнуть и оглянуться на долину, — сказала Малка, когда они с Михой полчаса назад присели по ее просьбе на скамейку. — А нам отдых во сто раз нужнее, чем другим — тебе из-за ноги, мне из-за сердца. Вот, потрогай, как оно колотится, словно конь бьет копытом по мостовой.

Она схватила Миху за руку и, расстегнув одолженную черную блузку, запихнула его кисть себе под рубашку; пальцы его коснулись Малкиной пышной груди, что привело инвалида в немалое замешательство.

— Правда, колотится? — спросила она, словно гордилась этим.

Он смущенно кивнул.

— Нет, ты послушай еще, — сказала Малка, когда он попытался высвободить руку. — Быстрее и сильнее биться оно не может и более неровно — тоже, — пояснила она, и лицо ее запылало. — А что поделаешь! Бывает, на меня находит страх — вдруг оно возьмет да и остановится. Я выжидаю, потом пробую пошевелиться так, чтобы сразу не умереть. Доктор сказал, мне ничем нельзя помочь, а жить как-то надо.

Ему удалось вытащить руку из-под ее сорочки, на миг они встретились взглядом и умолкли. Потом заговорила Малка, а он в волнении закурил сигарету. Чтобы отыскать в кармане зажигалку, ему пришлось встать на ноги. При этом он засмотрелся на распятого Христа, перед которым они сидели. Миха прочел давным-давно знакомые слова, способные своей наивной простотой вновь и вновь растрогать человека: «Остановись, путник…» — далее говорилось о несчастном случае с Йоштом Яковцем и о его гибели. Взглянув опять на Христа, Миха сказал:

— До чего похож на человека!

— Конечно, — кивнула Малка, — иногда он больше напоминает Йошта Яковца, иногда — священника Петера из церкви на Урбане. Только — все говорят — на бога он ничуть не похож.

— Нисколечко не похож, — согласился Миха Хлебш. — Хотя ведь никто не знает, какой он — бог.

— И вправду, никто не знает, — сказала Малка, — только уж он никак не может быть похожим ни на Яковца, ни на Петера Заврха. А этот такой, будто из наших мест.

— Ну и что ж! — воскликнул Миха, в котором вдруг заговорила прежняя партизанская сознательность. — Надеюсь, мы не будем много толковать о боге? Думаю, покойный Тоне доказал тебе, что бога нет?

— Еще бы! — ответила Малка. — Об этом он болтал без устали. А в конце концов — кто его знает? Одни говорят, бог есть, коммунисты твердят, будто его нет.

— Его нет, и запомни это, — отрезал Миха Хлебш.

Ей не хотелось уже сейчас начинать споры, и она, перейдя через дорогу, подошла к лиственницам и засмотрелась на деревья, которые чуть клонились к долине, выстроившись вдоль откоса.

— А знаешь, — воскликнула Малка, — какого они бывают красивого цвета, когда только зазеленеют! Ну посмотри же!

Она улыбнулась, восхищенно и немного печально. В этот миг она показалась ему живым воплощением доброты.

— На каждом дереве, — принялась она рассказывать о лиственницах, — вырезаны буквы, с которых начинается чье-нибудь имя. Это имена тех, кто живет тут, в горах. Раньше, пока деревья не состарились, кора у них не была такой грубой и шершавой. Да и сейчас парнишки, что бегают в школу, вырезают на ней имена приглянувшихся им девчонок, а рядом и свои собственные. Все это школьная любовь! — усмехнулась она, что-то вспоминая.

— Есть тут и твое имя? — спросил Миха.

— А неужели нет! — воскликнула она гордо и весело. — Ведь и меня любили, да еще как! Трижды вырезано здесь мое имя и еще на многих буках вокруг Подлесы! Имя мое найдешь везде, во всех лесах!

Говорила Малка с воодушевлением, глаза ее оживились. Вдруг в голосе послышалась горькая усмешка:

— Вот и Кржишников столько раз вырезал мое имя на буках вокруг Подлесы, а теперь женится на девушке с Брдо. Он работает механиком в долине, строит там себе дом — отец дает Катке в приданое лес, деньги, да еще кое-что для дома, а у меня ничего нет. Все, все ушли в долину, на фабрики и заводы, и когда кто-нибудь собирается жениться, обо мне и не подумает. Так я и осталась в горах, забытая…

— Все проходит, — согласился с ней Миха, которому тоже припомнилось прошлое. — Забудь ее, свою первую любовь, хотя, наверное, она и вправду самая лучшая.

— Да, самая лучшая! — кивнула Малка.

За лиственницами круто спускался поросший травой откос, кое-где торчали голые скалы.

— Об одну из этих скал Йошт Яковец и разбил себе голову. Хотя не совсем ясно, как это случилось и не было ли здесь чего другого.

— А когда это произошло? — поинтересовался Миха.

— В войну.

— Ну, тогда и мы, партизаны, могли задеть пулей, да и немцы в горах тоже.

— Верно, — согласилась она, — только он работал в долине и его видели с немцами…

Разговаривая с Малкой, Миха перешел через дорогу к лиственницам и прислонился к одной из них. Теперь оба они смотрели вниз, в глубину. Там, где кончалась поросшая травой крутизна, проходила проселочная дорога, за ней по более пологим склонам шли возделанные полоски земли. На трех расположившихся полукругом холмах среди лугов и пашен цвели старые черешни. Дальше тянулись лесистые овраги; леса росли и выше, в горах, и повсюду на деревьях можно было увидеть заглавные буквы Малкиного имени, которые вырезал не он, Миха, и даже не ее покойный муж — это сделали влюбленные мальчишки, только от их детской любви не осталось ничего, кроме воспоминаний.

Миха засмотрелся на широкую долину. Здешние горы были ему незнакомы — он партизанил в других краях. После войны он переехал в город, к сестре, но вскоре поссорился с ней и стал жить отдельно. Он начал пить, и, прежде чем спохватился, его уже дважды уволили с работы. Ожесточившись, он не пытался никуда устроиться и до сегодняшнего дня вел беспорядочную жизнь опустившегося человека.

— А хорошо там, — сказал он, глядя в долину. — Отсюда все кажется таким красивым.

Многоцветная, окутанная прозрачной, пронизанной солнцем дымкой долина лежала глубоко под ними. Все в ней играло переливами света — пашни незаметно переходили в луга, луга — в перелески, одна краска — в другую, земля у горизонта — в небо.

— Красиво, — подтвердила Малка и заговорила о себе. — Я всегда думала, как хорошо жить там, внизу. Все ждала, что кто-нибудь придет за мной и уведет туда. Только мне хотелось оставаться там крестьянкой, а не быть фабричной работницей. Но это не сбылось… Видишь дороги?.. Они прямые, белые, узкие! А как вода сверкает на солнце! Вон полоски пашни — ровные, пестрые, одна за другой, словно ленточки. Отсюда все кажется чудесным, правда?

— Правда! — повторил за ней Миха.

И вдруг Малка сказала:

— Там растет белый хлеб богатых людей. — Она ничего не могла с собой поделать: мысли о белом хлебе преследовали ее неотступно. — Человеку в долине легко живется, — говорила она больше самой себе, чем Михе, — а тут редко где найдешь пахотную землю, участки маленькие, все до единого неровные, и регеля тут ставят поменьше — не такие, как внизу. Там на паре лошадей привезешь себе в поле вдоволь навоза, с поля увезешь картошку, можно даже на тракторе работать… а тут все нужно таскать корзиной и, когда нельзя пахать землю из-за камней, приходится перекапывать мотыгой.

Взгляд ее поднялся из долины в горы, вправо: там, в крутом изломе горного гребня, прилепилась как гнездо маленькая деревенька Подлеса, а сверху лес защищал ее от ветров. Ниже на склонах расстилались поля и луга, на них друг за другом стояли регеля для просушки сена.

— Это наша Подлеса! — воскликнула Малка. — До чего ярко там светит солнце! Мне всегда кажется, будто солнца тут больше, чем где бы то ни было на свете.

— Да, солнца тут много, — сказал Миха, засмотревшись на деревню и на все, что ее окружало, — и вправду похоже, будто тут светит двойное солнце.

Семь домов с амбарами, хлевами, свинарниками, винными погребами и другими хозяйственными постройками сжались в тесную кучку, словно хотели обняться. Над домами кружили серые и белые голуби, две дворовые собаки заливались лаем, кто-то поднимался по дороге в гору; через луг, что был ниже деревни по склону, шла женщина с огромной корзиной за спиною, кто-то пахал у самого леса. И все-таки кругом царил покой воскресного полдня.

— Тут, в горах, — снова заговорила Малка, — все мне кажется родным и близким — такого нигде на свете не сыщешь. Среди гор каждая вещь имеет свой конец — вот один холмик, а вот другой; видно, где кончается ущелье, где вершина горы. И у любой, даже самой пустяковой вещицы есть свое имя, как есть оно у каждого ребенка, пусть их добрых два десятка в доме. А когда я из-под этих лиственниц заглядываю в долину, мне кажется, будто там, внизу, ни одна вещь уже не имеет своего названия, а земля вообще не имеет конца.

— Это и вправду так, — подтвердил с ученым видом Миха, — ведь земля круглая.

— Зато у человеческой жизни есть конец, — напомнила Малка, грустно улыбнувшись. И прибавила: — Жизнь ведь не круглая, так я думаю!

Он согласился:

— Нет, конечно. Она похожа на дерево — вырастет, а потом свалится. Ну, нам пора идти дальше.

— Я тут подолгу сижу, — ласково возразила Малка, — пока сердце совсем не успокоится. — Она взяла его за руку, и они как двое малых детей вернулись на скамейку у распятия. Свободной рукой он в это время нащупал в кармане сигарету.

— Боюсь, — сказала Малка, — тебе наскучит в горах. Ты привык к городу, где всегда шумно, даже ночью.

— Почему это наскучит? — ответил он и заглянул ей в глаза. — Только бы ты была довольна мной и хоть капельку меня любила.

— Отчего бы мне тебя не любить! — воскликнула она. — Вон ты какой пригожий да разумный.

— Ты станешь думать о покойном.

— Он умер, — сказала Малка, — Я его не забуду, ты это понимаешь — ведь он был такой добрый. Но слишком много думать о нем я не стану, не то он будет мне сниться, а это страшно. Знаешь, на меня часто нападает страх. — И тут она высказала свою тревогу: — Надеюсь, он на меня не рассердится за то, что я, едва его похоронив, уже иду с тобой. Не моя в том вина. Конечно, я должна была тебе сказать: подождем месяц — хотя бы ради злых языков, которые нас не оставят в покое. Ведь люди в Подлесе ничуть не лучше, чем в других местах. Да что поделаешь! Как мне жить? Беднягу моего угораздило умереть в самом конце месяца, и почтальон мне первого числа уже ничего не принесет. А сбереженных денег, сам понимаешь, у меня совсем нет.

— Моя пенсия поменьше, — стал оправдываться Миха и вздохнул. — И вправду жаль: раз уж меня задело, могло бы и покрепче. Двадцать процентов пенсии — ощутимая штука, ну а кусочек тела — ерунда, если у человека и так уже чего-то не хватает.

— И впрямь, могло бы тебя чуть побольше задеть. Да что теперь поделаешь? — вздохнула и Малка; в действительности же ей было приятно, что возвращается она домой не одна и ей не придется ломать себе голову над тем, как дальше жить. — Шла я в последний раз ему за лекарством, — рассказывала Малка, положив одну руку на тележку и все еще не отпуская руки Михи, — остановилась тут перед распятьем, трижды вздохнула и пожаловалась богу на свою долю — на то, что не знаю, как дальше жить, если муж умрет. Прочитала даже молитву «Отче наш», чтобы для меня все хорошо кончилось, если уж ему суждено умереть. Видно, бог и вправду меня услышал. Иначе с чего бы это капеллан из церкви святой Едрты сказал мне утром: «Ступай к Хлебшу и сегодня же забери его с собой в горы!» Знаешь, скажу я тебе открыто, хоть ты и был в партизанах — лампадку перед образом божьей матери у себя дома я зажигать все равно буду. В конце концов еще не доказано, есть бог или нет его. А, матерь божия жила на земле наверняка. И пусть себе лампадка горит на всякий случай — это никогда не помешает.

— Бога нет, — заявил Хлебш решительно. — Для нас с тобой его не будет, так и знай…

— Пусть, только лампадку я зажигать стану, уж это ты мне разрешишь, — сказала она кротко. — Я обещала матери. Ведь у нас в горах лампадки горят в каждом доме, даже у тех, кто работает на фабрике. Они тут горели всегда, так сказывают люди.

Именно в эту минуту перед ними остановились священник Петер Заврх, художник Яка Эрбежник и партийный работник Алеш Луканц — последний был так поражен, что невольно воскликнул:

— Ты ведь Малка Полянчева, или, может, меня обманывают глаза? Утром церковный сторож на Урбане сказал, ты хоронишь своего мужа Тоне. А сейчас ты сидишь тут с Хлебшем, если не ошибаюсь.

Малка и Хлебш оторопели. При этом Малкино бледное лицо залилось яркой краской, словно к нему прилипли лепестки дикого мака.

— Умер мой бедняга, — вздохнула она, и на глаза ее, словно по заказу, навернулись крупные слезы, — похоронила я его как подобает: пришли партизаны, отвезли гроб в долину и даже речь сказали на могиле…

— А ты не зашла ко мне предупредить, — Петер Заврх вдруг вспомнил свои обязанности духовного пастыря, — чтобы я принес ему святые дары. Вот и умер он без причастия — как дикий зверь.

— Уж я так его уговаривала, — запричитала Малка, — а он в ответ меня даже обидел. Сами знаете — кто побывал в лесу, в партизанах, о боге не хочет и слышать. Что же, мне нужно было ссориться с ним, с умирающим, если мы и раньше-то никогда не ссорились? А в долине, — вздохнула она, оправдываясь, — партизаны все хорошо устроили, только в церковь нести его отказались, а мы, слабые женщины, не могли, капеллан и звонарь из церкви святой Едрты тоже не захотели; не мог же он сам, бедняга, войти туда.

— Он и живой никогда в церковь не ходил, — рассердился Петер Заврх.

— Не ходил, — согласилась она покорно. — Капеллан из церкви святой Едрты так и сказал: «Если он живой не ходил, не стану же я его мертвого насильно тащить в церковь!» Окропил его святой водой, прочитал коротенькую молитву за упокой души, так мы его и похоронили — наполовину по-церковному, наполовину по-гражданскому, так что все могут быть довольны — и бог и народная власть.

— Ладно, — сказал Петер Заврх строго и, кивком указав на Миху Хлебша, спросил свысока: — Я вижу рядом с тобой мужчину, он тебе что, родственник?

От этих слов кровь прилила Михе к лицу — ему было неловко перед Малкой и Алешем, которые могли о нем плохо подумать, и он сказал в смущении:

— Никакой я не родственник. Этого еще не хватало! — Он поднял протез, словно показывая его священнику. — Но мы станем родственниками, если что-нибудь этому не помешает. Мы собираемся пожениться, как только у Малки кончится срок траура, понятно, самый короткий.

— Похоже, тебе не терпится перебраться к женщине! — сердито сморщился священник.

Хлебш тоже нахмурил брови и ответил с язвительной усмешкой:

— Вам, я так думаю, не больно захочется стирать себе рубашки. К тому же у меня есть кое-какие права на эту женщину. У Малки плохое сердце, а жить нужно и ей и мне. Выходит, из-за траура мы не можем съехаться? Ни люди, которые так любят смотреть на скорбящих жен, ни правление в долине — никто не позаботится о том, на что ей жить во время траура. Нет, в правлении никто не скажет: «Выдадим Малке пенсию мужа за следующий месяц, пусть она его спокойно оплакивает…» Шиш!

— Потому что траур не продуктивен, — вздохнул художник и пояснил, видя, что его не понимают: — Траур не относится к производству и не дает прибыли.

— Не дает, — поддержал его Миха, — попросту говоря — на траур не проживешь, поэтому так будет лучше для нас обоих, и у Малки появится кое-что на прожитье; а мужа пусть себе оплакивает хоть каждый день — все равно выкроит времечко и постирать мне, и заштопать, и сварить нам обоим какой-нибудь нехитрой еды — из того, что мы, Алеш, едали тут в партизанские годы. — И он поспешил оправдать Малку: — Ей, бедняге, много нельзя работать, у нее совсем никудышное сердце.

— Никуда, совсем никуда не годится мое сердце! — воскликнула Малка, радуясь возможности вставить словечко, тем более что священник поглядывал на нее с явным укором.

— Яка знает, какое оно у меня, правда? А теперь ты, Алеш.

ПОЩУПАЙ МОЕ СЕРДЦЕ,

приложи руку вот сюда и мигом почувствуешь, как оно колотится.

Луканц и опомниться не успел, как она оказалась рядом и схватила его за руку. Ошеломленный, он не сопротивлялся, даже когда Малка стала запихивать его кисть себе под расстегнутую блузку. Лишь в последний момент, красный как рак, он успел отдернуть руку. Тогда на выручку пунцовому Алешу подскочил художник и, насмешливо прищурившись, воскликнул:

— Ладно уж, Малка, давай я пощупаю за всех троих. Конечно, если нашему добродетельному священнику не захочется, так сказать, собственноручно обследовать твое сердце, чтобы понапрасну не обвинять тебя в тяжких грехах. Знаешь, ведь богу не все равно, имеет проступок оправдание или непременно требует возмездия. В этом вопросе он большой педант.

Онемев, священник таращил глаза на художника, пока тот засовывал руку в разрез Малкиной блузки.

— Я прямо так, подружка, — сказал Яка, — сквозь одежду хорошо не расслышать.

— Что же, давай, — ответила Полянчева, — сейчас оно у меня уже немного успокоилось — ведь мы с Хлебшем давно тут сидим.

Запустив к ней за пазуху руку, Яка с чуть приметной усмешкой взглянул на священника и сказал с затаенной издевкой:

— Может, Малка, нашему священнику тоже следует потрогать твое сердце, как ты на это смотришь?

— Потрогайте, преподобный отец, — смиренно попросила его Малка и подошла к нему, приведя в неописуемое изумление Алеша и в еще большее Хлебша, который вообще уже не мог ничего понять; крайне поражен был и Петер Заврх. — Потрогайте, чтобы и вправду не судить меня слишком строго, ведь бог будет ко мне милосерднее, если узнает, что вы потрогали мое сердце. — Она попыталась скромно оправдаться: — Не сама же я положила себе в грудь такое плохое сердце. Каждому его дает бог. Доктор Прелц подробно осмотрел меня почти голую, ну прямо в чем мать родила, и сказал, что мне совсем нельзя работать — иначе будет приступ. Ну, пощупайте, преподобный отец, — попросила она как смущенный ребенок, глядя большими синими детскими глазищами в его водянистые, с воспаленными веками, утомленные глаза. Не успел испуганный и вконец растерявшийся священник прийти в себя, как она уже схватила своей мягкой женской рукой его старческую, увядшую и положила ее себе на грудь. У священника дух занялся — он беззвучно шевелил губами, а ладонь его оставалась на Малкиной груди — пышной, горячей, обольстительной. Но несмотря на смущение и все возрастающий гнев, он чувствовал, как беспокойно и беспорядочно бьется ее сердце: после двух-трех ритмичных ударов оно вдруг беспричинно и вроде бы безудержно начинало спешить, будто в машине сломался какой-то зубчик, затем так же неожиданно и беспричинно останавливалось, медлило, словно на краю пропасти. Думалось, оно уже никогда не воспрянет, но оно вновь оживало и куда-то спешило.

Алеш и Яка заметили, как на бледном, осунувшемся лице священника словно заиграл отблеск вечерней зари.

— Бедный Петер! — вздохнул Яка, обернувшись к Алешу. — А признаюсь тебе, дружище, у этой женщины и вправду красивая, соблазнительная грудь, от нее так и веет грехом, тяжким грехом. Я бы охотно взялся рисовать ее — ну, как обнаженную натурщицу. — Снова взглянув на священника, который был в полнейшем замешательстве, Яка сказал, обращаясь и к нему и к Малке: — Нет, Петер, с таким сердцем и впрямь нельзя работать, тем более целый день таскать корзину за плечами, да еще по горам! Согласись, дорогой священник, ведь это ей не под силу, верно?

Священник Петер только моргал глазами и не мог выговорить ни слова. Поэтому Якоб прибавил:

— А без корзины у нас в горах не проживешь, и это тоже правда!

Алеш в полной растерянности оглянулся на инвалида Хлебша, которого знал раньше. Несмотря на свое огорчение и злость, он понимал — тут ничего не изменить… Несчастный Миха Хлебш со своим протезом, который он положил поперек дороги, казался здесь лишним. Ему чудилось, будто кто-то хочет украсть у него едва обретенную жену. Но он ошибался: как только отчаявшемуся уже священнику удалось наконец высвободить руку, Малка вернулась к нему, Хлебшу, и среди всеобщего замешательства заявила:

— Нет, с таким сердцем работать нельзя, как бы человеку того ни хотелось, — и, обернувшись к священнику, стала оправдываться: — Будто мне нужны мужчины! Я могла бы обойтись и без них. А отдел социального обеспечения не желает обо мне позаботиться, не помогает мне подлечиться. В правлении надо мной только посмеялись, а денег и чего другого у меня нет — и в больницу не ляжешь, и дома жить не на что; вообще повсюду в первую очередь нужны деньги, а тяжелой работы мне делать нельзя, и бог меня не прибирает, хоть я сама еще очень не прочь пожить. Думаю, там, на небесах, не слишком соскучатся, если я пока побуду здесь. — Она улыбнулась священнику доверчиво и в то же время не без кокетства.

— Нет, там не соскучатся, — прошипел священник вне себя от бешенства.

— Разве что небожителям мужского пола разрешили бы каждый день проверять твое сердце, Малка! — воскликнул художник. — Только это, сдается мне, не очень пришлось бы по душе высокочтимому господу богу.

— Чего там в небесах! — вмешался Алеш, у которого невольно вырвался нехороший смешок. — Она тут нашла себе Хлебша!

А Яка сказал примирительно:

— Не обижай их. Ведь если бы тогда, во время войны, тебя покрепче задело, мы сейчас с Петером могли бы встретить тут в обществе Малки тебя. У жизни множество причуд.

Хлебш поддержал его, обрадованно замахав руками:

— Что поделаешь! Государство платит мне пенсию по инвалидности, но сам я не могу вести свое хозяйство. Вы здоровые люди, — обратился он к стоящим перед ним мужчинам, — ты вот, Алеш, был ранен, да поправился. Мне хотели отрезать обе ноги, но я не дался. Тебе нетрудно жениться, за тебя любая пойдет. А за меня? — И Миха закатал штанину выше колена, показал им окованную железом деревяшку, затем засучил рукав и обнажил простреленный локоть. Горько усмехнувшись, он сказал:

— Укладываюсь вечером спать, а ногу ставлю на стул, словно ружье… С Малкой я давно знаком. У Тоне была пенсия стопроцентного инвалида, у меня она поменьше, но Малка — женщина умная и расчетливая. И на это проживем.

— Проживем! — воскликнула Малка. — Разве я о первом муже плохо заботилась?

— Конечно, хорошо, — подтвердил Миха. — Чего ему еще было нужно? Если человек стал инвалидом, не ждать же ему, чтобы государство обеспечило его еще и женой?

— А как вы решили? — спросил надменно священник. — Надеюсь, не просто так? — он показал что-то руками, и Полянчева поняла его.

— Мы поженимся, — воскликнула она. — Правда, Миха?

— Как только пройдет время траура, — ответил Хлебш решительно и для Алеша прибавил: — Конечно, свадьба будет гражданская. Я как-никак был партизаном и некоторое время состоял даже в партии.

Тогда священник прикрикнул сердито:

— Ну, если так, по мне хоть сейчас, за первым же кустом! Алеш будет вам вместо попа, а художник — свидетелем! — Он сплюнул и зашагал в сторону Подлесы.

— Нет у нас с собой книг, в которых делаются подобные записи, — пошутил Яка и, обратившись к будущим молодоженам, примирительно добавил: — Не стоит расстраиваться. Постепенно все утрясется. А к тебе, Малка, я еще зайду — проверить, как ведет себя твое сердце. Конечно, днем, — усмехнулся он, посмотрев на Алеша и Миху. Но вдруг, словно подстрекаемый бесом, спросил Малку с издевкой: — А что, Франце Чемажарьеву ты не приглянулась? Правда, он слепой, зато пенсия у него стопроцентная.

Покраснев, Малка заморгала, взглянула на Миху, потом опять на художника:

— Говоришь, Чемажарьев? А он стопроцентный?

Яка ответил серьезно:

— Он стопроцентный инвалид, потому что слепой. Только ведь и Миха хороший парень. Желаю вам счастливого пути в новую жизнь! — Он пожал им руки и, подхватив под локоть еще более помрачневшего Алеша, потащил его вдогонку за священником. По пути Яка убеждал Алеша: — Не сердись и не смейся над ними! Миха нашел себе жену, а мы с тобой… Бог весть, где сейчас Минка Яковчева! И кто-то приедет с ней в горы, когда под Урбаном поспеют черешни?!

Как только они догнали священника, художник возобновил свою болтовню, обращаясь теперь к обоим спутникам:

— Жизнь — удивительная штука: неудержимая, идущая наперекор всему. Она нарушает все законы, все уставы, кроме разве тарифных, которые в наше время почитаются как святыня. Чем больше размышляешь о жизни, тем меньше понимаешь, что она такое. Осуди ее, отрекись от нее — она все равно пойдет дальше своим путем. Что ты скажешь на это, Алеш, ведь ты занимаешься политикой?

Алеш воскликнул сердито:

— Какое отношение имеет политика к жизни? — но поспешил поправиться: — То есть, конечно, ей следовало бы непосредственно жизнью заниматься. — Он выдернул у Якоба свою руку и со злостью продолжал: — Ты прикидываешься, будто тебе все на свете ясно и просто, а мы, несчастные политики и активисты, бьемся над неразрешимыми вопросами!

Тут священник обернулся к ним и сказал, еле сдерживая раздражение:

— Я зайду со святыми дарами к Яковчихе, потом заверну к Добрину. Конечно, было б лучше, если бы оба они оказались у Фабиянки.

— Я должен поздороваться с нашей партизанской мамой, — Алеш улыбнулся. — Для этого я и пришел сюда. Слышал, она болеет.

Это вызвало у священника новый прилив раздражения, но он заговорил не с Алешем, а с художником:

— А тебе хочется узнать, что с невестой — не правда ли?

Яка горько усмехнулся:

— О невесте я, конечно, спрошу. Но может быть, я и еще на что-нибудь пригожусь —

ЕСЛИ ИСПОВЕДИ НЕ БУДЕТ,

скажу пару веселых слов по поводу своего несчастья. Не верится мне, чтобы мама Яковчиха легко смирилась с твоим визитом и святыми дарами. К ней твой словенский бог не заходит в гости запросто, как к тебе. Думаю, и ты давно бы отчаялся или стал бы все подвергать сомнению, если б по ночам он не способствовал укреплению твоей веры.

— Тебя гложет совесть? — неожиданно спросил священник. Растерянно заморгав, Яка перевел взгляд на Алеша, а священник повторил непререкаемо: — Гложет, не скрывай этого!

— Мы бросили роженицу на произвол судьбы, и я совсем не уверен, что заботливая мамаша пощадит свое детище! — ответил Яка с вызовом. Алеш содрогнулся в душе, словно только сейчас осознал все в полной мере, хотя мысли о Марте всю дорогу не выходили у него из головы. Священник прищурил глаза и, не сказав ни слова, зашагал дальше — еще поспешнее и в еще большей тревоге. Голову он держал высоко, как бы этим отвечая художнику. Алеш вопросительно глянул на Яку.

— К нам идет преподобный Петер Заврх, — сказала трактирщица Фабиянка Яковчихе, сидевшей у нее в кухне за стаканом водки. Фабиянка пришла со двора, откуда она и увидела путников. — А с ним Яка и еще Алеш, партизан. И чего их сюда несет?

Яковчиха залпом осушила свой стакан. На ее высоком лбу, прочерченном ровными продольными морщинами, чуть изогнутыми у переносицы и висков, на миг возникли глубокие складки — это было внешним отражением промелькнувшей мысли. Загорелое лицо обрамляли густые серебристые волосы и резкие линии черного головного платка. Несколько вытянутое, еще не слишком старое лицо было воплощением серьезности и постоянной горестной думы, которая сейчас оставила ее. Ввалившиеся глаза Яковчихи вдруг блеснули. Она посмотрела на Фабиянку, потом в окно, мимо которого вела дорога.

— Вот как! — тихонько воскликнула Яковчиха. — Этот парень из Раковицы вспомнил обо мне! — На ее суровом лице появилось подобие улыбки. — Неужели и вправду, Фабиянка, от меня уже разит тленом?

— Ты что, его звала? — спросила Фабиянка и пристально на нее взглянула.

— Не иначе преподобный несет мне святые дары. — У Яковчихи опустились углы губ. — Несчастный семинарист из Раковицы, наконец-то он про меня вспомнил! — Она сказала это с необычной мягкостью в голосе. — Позови-ка его сюда, скажи, что я здесь. Может, тут мы все и уладим.

Оторопевшей от удивления Фабиянке показалось, будто на лице Яковчихи промелькнуло злорадство. Такой ее трактирщица никогда не видала.

— Ради бога, Франца, не надо! — попросила она. — Чего доброго, он подумает, будто я приглашаю его на выпивку.

— Эх, — вздохнула Яковчиха и с трудом поднялась со стула. — Видно, придется мне идти домой. По крайней мере он не сможет упрекнуть меня в невежливости. Если они задержатся, я пришлю к тебе за вином внука. — Она оперлась об умывальник, и лицо ее скривилось от боли, так что Фабиянка забеспокоилась. Но Яковчиха тут же весело сказала:

— Я дохну на него — от запаха водки он взбеленится, это я знаю! Долго он у меня не задержится!

Она прошла через двор, мимо кур и гревшейся на солнце собаки, и окликнула трех внуков — детей своих дочерей — внуки играли с соседскими ребятишками. Издали она смотрела на путников, уже остановившихся перед ее домом.

— Смотрите, лоботрясы, чтобы никто из вас не примчался домой и не поднял шума, — наказала она детям строго. — Только ты, Йошт, иногда забегай, — может, нужно будет сходить к Фабиянке.

Превозмогая слабость, она упорно двигалась к дому, при ходьбе морщилась от боли, закрывала на мгновение глаза и крепко сжимала губы. Гости вошли в дом, двери которого никогда не запирались, однако минуту спустя Алеш выглянул на улицу и закричал:

— Мама, ма-ама-а!

На лице Яковчихи появилась теплая улыбка, вызванная неизгладимыми воспоминаниями: «Бедняга Алеш! Думаю, он с партизанских лет так и не изменился! Только вокруг все меняется». Выйдя из-за угла дома, она окликнула его приветливо:

— Алеш, парнишка! Каким это ветром тебя занесло к старой Яковчихе?! А я еще на ногах! — И она крепко пожала ему руку. — А вот и Яка, мои зять! Ты все еще слоняешься в горах? А Минка уже давно в долине. «Несчастный Яка, — сказала она, когда я пожурила ее из-за тебя, — он трижды передумал бы, пока спускался в долину, а по городу шел бы в десяти шагах впереди, чтобы кто-нибудь не увидел нас вместе!» — Яковчиха попыталась улыбнуться. — Ты так и не возмужал душой, Яка. — И она пожала руку ошеломленному художнику прежде, чем тот успел вымолвить хоть слово. Подойдя к священнику, она подала ему руку и приветливо сказала: — Ишь и Раковчев явился ко мне?.. — Она обратилась к нему по старинке — по названию его усадьбы — и попросту, на «ты». Это удивило и художника и активиста. А священник на мгновение закрыл глаза и проглотил слюну — у него было такое чувство, будто Яковчиха намеренно хочет вернуть его в то далекое прошлое, когда он, учась в старших классах гимназии, на каникулах увивался за ней, а потом, перед поступлением в семинарию, расплакался у нее на груди: «Бог меня призывает, Франца! Мне придется тебя покинуть, хотя сердце мое разрывается от боли!»

— Так садитесь же! — Яковчиха говорила весело. — Алеш, покажи пример! Вы ведь все мои давние добрые знакомые! Вот тебе, Яка, стул, на котором ты сидел, — может, он еще не остыл?

От этих слов художника бросило в краску. Яковчиха вышла на порог, окликнула внука и, отчитав его за то, что он не сразу пришел, велела сбегать к Фабиянке за водкой.

— Домашней водки с прошлого года у меня уже не осталось, — сказала она, вернувшись к стоявшим еще гостям.

— Пьешь, Франца! — с осуждением сказал священник Петер.

— Потягиваю помаленьку. — Она нарочно употребила это выражение.

— Слыхал! — воскликнул священник таким тоном, словно хотел ее обидеть. — Говорят, ты чуть не поселилась у трактирщицы! И как это в тебя лезет водка!

— Ничего, лезет! — сказала она и, скривив губы, усмехнулась чему-то своему, затаенному. — Знаешь, дорогой Петер, я родила восьмерых детей, пятерых, как говорится, отдала родине, двоих — новому строю, последняя, младшая, живет сама по себе. За пятерых погибших государство платит мне сейчас столько, что мы сговариваемся с Фабиянкой на месяц вперед. А хлеб я и так всю жизнь носила себе с поля корзиной.

— Уж лучше бы ты больше ела, чем вот этак пить, — отчитывал ее священник.

— Мой желудок принимает теперь только питье, — смеялась она.

— И ты его все ублажаешь?

— Не спорить же мне с ним! Если ему это нравится — пусть себе, я не против.

Петер только головой покачал, зато Алеш сказал так тепло, словно родной матери:

— Мама, вы должны хоть немножко о себе позаботиться! Я пришлю вам врача, он вас осмотрит; если будет нужно, ляжете в больницу. Ладно?

Чуть сдвинув тонкие брови, она пристально взглянула на него глубоко запавшими глазами и, помолчав, сказала благодушно, с легкой укоризной:

— Не выдумывай, парень! Что мне еще делать на этом свете? Жизнь прошла, и здоровье мое иссякло. Все имеет свой конец, Алеш! Наступит день, когда старые часы уже не удастся завести, и для каждого из нас солнце последний раз закатится за Урбаном. — Она снова повернулась к священнику Петеру, не обращая ни малейшего внимания на «зятя», художника. — Ты сейчас сядешь за стол, дорогой Петер, если тебе не стыдно нашей бедности и беспорядка в доме, и расскажешь, что же привело тебя ко мне? Или до тебя дошли слухи, что конец мой недалек?

Несчастный Петер совсем растерялся. И все-таки ответил:

— Мне сказали, Франца, что тебе плохо. Я уж было подумал… А ты, оказывается, у Фабиянки бываешь больше, чем дома. И пьешь.

— Пью, — кивнула Яковчиха. — Я уже как-то сказала Фабиянке: «Если вдруг умру у тебя за столом, спрячь стакан, чтобы люди обо мне после смерти не злословили». Знаешь, — продолжала она с улыбкой, хотя временами лицо ее искажалось от боли, — не хочу я умирать в постели. То есть умру я наверняка в постели, только ложиться в нее мне все не хочется! Придет время, лягу, закрою глаза и умру, а если дело будет днем, скажу внукам, пусть поиграют на улице. Немножко, совсем немножко меня покорчит — и конец.

Петер Заврх поджимал губы и учащенно дышал — эти разговоры и раздражали его и мучили. Неожиданно у него вырвалось:

— Сейчас я иду в долину. Может, задержусь там день-другой, вот я и сказал себе: Яковчихе плохо, как бы с нею чего не случилось, пока меня нет дома — может, она пошлет за мной, вспомнит, что есть на свете бог. Долго она не вспоминала о нем… И еще я сказал себе: отнесу-ка я ей сейчас святые дары, если, конечно, она захочет их принять. Я что? Я не против — пусть каждый живет, как знает…

Так же неожиданно он замолчал, словно у него перепутались мысли. Он видел, что Яковчиха чуть прикрыла глаза, однако продолжала смотреть на него из-под опущенных век. Она дышала часто, порывисто, неглубоко, верхушками легких — так дышат умирающие.

— Ты хочешь, чтобы я тебе исповедалась, Петер? — спросила она вдруг, причем так тихо, словно не хотела, чтобы это слышал кто-нибудь из гостей. Она смотрела на него, не мигая.

— Я принес тебе святые дары, Франца, — ответил он, понизив голос, удивленный внезапной переменой ее настроения.

— Но ведь без исповеди ты мне их не дашь, Петер?

— Да, исповедь… — пробормотал священник. — Конечно, она тебе не помешает. Но это, так сказать, попутно…

Вошел мальчик в штанишках на одной бретельке, в распахнутой рубашонке, в сдвинутой на затылок шапке; он оглядел людей и передал Яковчихе бутылку. А так как бабушка не давала ему новых поручений, только провела рукой по его выбившемуся из-под шапки вихру, он поспешил удрать из комнаты.

— Мама, ну зачем вы… — попытался возразить Алеш, но Яковчиха оборвала его:

— Поставь бутылку на стол, а я принесу стаканы.

Яка в необъяснимом волнении повернулся к Петеру Заврху:

— А теперь, дорогой священник, попробуй отрицать, что сегодня все случается шиворот-навыворот, особенно если учесть, что сейчас где-то в городе молодая Яковчиха с Виктором из Раковицы договариваются о том, как следовало бы еще пуще насолить нам: либо вконец разорить Раковицу и все промотать, либо вернуться туда и там наслаждаться любовью! А ты тут пристаешь со своим богом, который и в горах-то уже никому не нужен! — И он в отчаянии махнул рукой.

— Неправда, нужен! — Петер Заврх самоуверенно ухмыльнулся.

— И чего ты вообще хочешь от Яковчихи? Очнись, дорогой Петер. Время движется даже в этих горах, так или иначе оно затрагивает всех людей и меняет их. И далось тебе прошлое! Что в нем такого расчудесного, чтобы навязывать его людям? Женщина в Раковице…

— Не болтай! — перебил его священник. — Что же, здешним людям бодро шагать в это твое будущее заодно с молодой Яковчихой? Или их ждет социализм Алеша Луканца?

Вошла хозяйка со стаканами и расставила их на столе.

— Садитесь, люди добрые, надеюсь, не уйдете вы от меня просто так — не солоно хлебавши? — Петеру, который медлил и явно колебался, она сказала с усмешкой, от которой тот вконец смутился. — Садись, Раковчев, выпьем. Ну а если тебе очень уж хочется, я исповедаюсь, чтобы ты мог спать спокойно.

Петер оторопел. Он пробормотал растерянно:

— Надеюсь, не тут же ты станешь исповедоваться?

— Прямо тут, за столом, Петер, — ответила она просто.

— Тогда пусть хоть они выйдут из комнаты, — посоветовал Петер Заврх, все еще не в силах понять ее.

— Нет, они останутся — всем места хватит, — ответила она на этот раз весело и разлила водку по стаканам.

— Яковчиха! — вспылил вдруг Петер Заврх. — Да ты, никак, помешалась? Исповедь — за чаркою водки? Думаешь, зачем я к тебе пришел? — И не дав ей ответить, продолжал гневно и торжественно: — Я принес тебе святые дары! Ваша деревня относится к церкви святой Едрты, но мы со священником из долины договорились: если понадобится, я буду выполнять здесь его обязанности. Я пришел к тебе тихо, без колокольчика, потому что это могло бы тебе не понравиться. Много лет минуло с тех пор, как ты и думать забыла о боге, может, хоть сейчас ты о нем вспомнишь, Франца…

Она улыбнулась, лицо ее стало величавым, просветленным и прекрасным. Обернувшись к Алешу, она попросила:

— Хоть ты, мой мальчик, поддержи меня, — и только потом ответила священнику. — А насчет бога ты оставь, я решу сама, как мне быть с ним. Каждый по-своему…

— Завтра же, мама, я отвезу вас в больницу! — забеспокоился Алеш.

— Посмеялась бы я над тобой, Алеш, если б могла.

— Я говорю серьезно, мама! — настаивал Алеш. — Думаю, найдется врач, знающий вашу болезнь, и место в больнице для вас найдется!

Яковчиха протянула руку и коснулась его — он стоял совсем близко. И хотя взгляд ее только скользнул по его лицу и задержался на священнике, она тепло сказала Алешу:

— Ты всегда был хорошим парнем, Алеш! Верил во все, за что боролся. И сейчас, наверно, веришь.

— Мама! — воскликнул он. — Зачем вы так?

— Петер, — обратилась Яковчиха к священнику, — садись за стол на место хозяина дома. Пусть тебя не смущает, что тут когда-то сидел Йошт Яковец. Тогда он еще был неплохим человеком… Ты, Яка, присаживайся сюда. Здесь сидел мой старший сын; зятем в наш дом тебе все равно не войти… А ты, Алеш, — вон туда, там обычно сидит Минка, когда бывает дома… мое третье несчастье в жизни…

— Яковчиха! — заупрямился Петер. — Мы ведь не в гости к тебе пришли! — Он протестующе пошевелил левой рукой, но к столу подошел. Яковчиха взглянула на него и ответила спокойно:

— Ты принес мне святые дары. Что ж, мне вышвырнуть тебя за порог?

— Мы ведь договорились насчет исповеди, Франца.

— Конечно, договорились. Эх ты, парень из Раковицы, семинарист! И куда ты так торопишься? Ведь не тебе умирать, Петер! — Она улыбнулась ему, но было заметно, что ее снова одолевали боли. Яка, недоумевая, наблюдал все происходящее. До сих пор он думал, будто хорошо знает старую Яковчиху, однако такой он ее никогда не видел. Сейчас он ничего не понимал. Было непостижимо, как она могла «вертеть» беднягой Петером Заврхом, который все волновался и хмурился, а в конце концов послушно, точно малый ребенок, уселся за стол. И все же, прежде чем взяться за стакан, священник выдавил из себя:

— Скажи мне прямо, Франца, будешь ты причащаться или нет? Так ведь нельзя — ты собираешься пить водку, а я тебе навязываю причастие! Неужели ты сама не понимаешь этого, несчастная?!

Она сидела напротив него, на месте хозяйки дома. В окно, хоть оно и было заставлено цветами, заглядывало послеполуденное солнце — яркий свет падал ей на лицо, и все трое могли убедиться, насколько оно мертвенно-бледное, совсем восковое — было очевидно, его уже коснулось дыхание смерти. Петер Заврх внутренне содрогнулся — его навязчивость показалась ему неуместной, жестокой, бесчеловечной. Ему хотелось сказать Яковчихе что-нибудь ласковое. А она сидела лицом к нему, в ореоле золотого сияния. Со стороны казалось, что это ее увядшее, исхудавшее тело излучает необычный свет, отблески которого, падая на Петера Заврха, лишают его дара речи и сковывают движения. Только глаза его беспокойно бегали. Он почувствовал себя таким беспомощным перед этой женщиной — вся кажущаяся святость его сана улетучилась бесследно, истинная же святость и величие были в Яковчихе, хотя он и не понимал, откуда это исходит — разве что такой ее сделала сама жизнь, — та жизнь, которой он не знал.

— Я же сказала тебе, Петер, безгрешный, добродетельный парень из Раковицы, бери стакан и пей!

— Нет, Франца, — отказывался Петер Заврх.

— Бери и пей, ты, Раковчев, семинарист, посвятивший себя богу, — неожиданно напомнила она про давние-давние времена. Петер насторожился, Алеш и Яка тоже встрепенулись, затихли и замолчали, глядя на Яковчиху.

А Петер Заврх сказал беспомощно, умоляюще:

— Я пришел к тебе с открытой душой и хочу, чтобы все было ясно. Ты вспоминаешь молодость, Франца, только ведь она прошла. Чего ты ищешь там, Яковчиха? Может быть, ты страдала из-за этого? Я все поведал богу, и господь простил меня. — Он беспокойно теребил край скатерти.

— Я не о том, — возразила она. — По молодости я тебе во всем верила. А ты взялся за ум, надел рясу, Яковчиха забыла боль молодых лет. Пришел Яковец, женился на Францке, та родила ему восьмерых детей; думала, что родила их себе на радость, что родила их для того, чтобы они носили вместо нее корзину. А они… — И она заговорила торопливо, как будто ее что-то сильно взволновало: — А теперь выслушай меня,

ВЫСЛУШАЙ МОЮ ИСПОВЕДЬ,

обо всем, обо всем, ты, Раковчев, семинарист и урбанский священник!

Ее решительность, вернее непреклонность, поразила их. Всем им вдруг захотелось убежать, особенно Петеру Заврху с его богом.

— Пей, Раковчев, — приказала она странным, загадочным голосом. — Пей и ты, несчастный художник, ты так складно врал моей дочери об огромном, богатом, прекрасном мире, вместо того, чтобы рассказывать о корзине или о фабриках, которые больше подходят для людей из-под Урбана. Я бы не пустила тебя на порог нашего дома, если бы не знала, что моя дочь умнее тебя и уже не верит во все это. Пей, Алеш, — теперь она обернулась к нему, — когда-то ты умел много и красиво говорить о будущем. Выпейте со мной на прощание! — Она подняла стакан с водкой, одарила улыбкой всех трех мужчин и благословила их взглядом, от которого им стало совсем не по себе. — Спасибо вам за то, что пришли. А то сижу у Фабиянки и жду, когда через село пойдет смерть, и думаю, зайдет она за мной в трактир или будет дожидаться дома. И Фабиянка выскакивает на улицу, глаза у нее зоркие — она ведь трактирщица, сразу замечает, если кто идет в село. Она-то уж наверняка меня предупредит, чтобы я успела допить до дна. А когда в дом приходит священник, говорят, смерть совсем неподалеку.

— Франца, — попытался остановить ее взволнованный, вконец растерявшийся священник. — Может, нам лучше пойти в комнату? Поговорим с глазу на глаз, если ты и впрямь собираешься исповедоваться…

Она пристально посмотрела на него, потом ответила:

— Я буду исповедоваться, раз уж вы пришли. Всем троим — как-никак мы одной веревкой связаны.

Тогда Якоб воскликнул, обращаясь к Петеру:

— Пей! Жизнь, мой дорогой, во многом сильнее правил. Распростись с устаревшими канонами. Ведь мы в горах. А когда тебя навестит твой старый бог, скажи ему, что время ушло вперед, а вслед за ним ушла из прошлого и Яковчиха.

Им показалось, что священник сдался, окончательно потеряв надежду. Он поднял стакан и одним махом выпил его, словно хотел заглушить свой гнев и разочарование. Скорбь и отчаяние охватили его, когда он увидел, что и Яковчиха вылила в себя полный стакан водки. «Она же пьяная, наверно, она все время пьяная».

— Ну что, Раковчев, начнем? — спросила Яковчиха, скрестив руки на груди и чуть наклонив голову к плечу. Увидев, что он ее не понимает, она пояснила: — Я про исповедь.

— Ты с ума сошла! — ответил он изумленно. — Даже если бы тебе нужно было причастие, я не смог бы тебе его дать, ведь ты пьяная!

— Я буду исповедоваться, — еще решительнее повторила она. — Алеш! — позвала она Луканца. — Подойди к стене, прочти их имена.

Тот не подчинился.

— Зачем мне вставать, мама, они и так передо мной как живые, все пятеро — Матко, Венцель, Лойзе, Стане, Альбина.

— Нет, там, на стене, память о них, о каждом в отдельности, — сказала она. И действительно, пустую переднюю стену занимало пять похоронных извещений в рамках и под каждой похоронкой висела фотография. А раньше там были иконы.

— Ты сняла иконы? — невольно вырвалось у священника.

Она посмотрела на него, словно с удивлением:

— Тех, прежних святых, я не знала. А это мои дети, мученики, все пятеро.

Яка поднял взгляд на похоронки. Когда он бывал здесь раньше, он обращал на них внимание, но не видел в этом ничего особенного. В конце концов здесь, в горах, почти в каждом доме висит по одной, а то и по две — по три. У Яковчихи их было пять, только ведь это прошлое. Петер Заврх молча смотрел на переднюю стену, с которой пять «мучеников» вытеснили для Францы Яковчевой стародавних святых. А Яковчиха добавила с болью в голосе:

— Это мои дети. Вот уже десять лет я напрасно зову их домой.

— У Фабиянки! — съязвил Петер, рассердившийся, что она сняла со стены святых. Но она возразила ему только взглядом, а сказала спокойно:

— У Фабиянки, дома, в поле, в пути, днем и ночью, Раковчев, всегда и повсюду. — Этот ее тон потряс художника. Алеш склонил голову, полный покорности и смирения перед чем-то, чего он сам не смог бы назвать. В этот миг священник Петер со своим богом показался обоим беспомощным, потерянным, заслуживающим сожаления, а Яковчиха с ее похоронками и спокойствием — сильной и стойкой.

— Когда я дома одна, — продолжала она, — они приходят ко мне, все пятеро. Сяду, прикрою глаза, а они уже рядом, и разговаривают со мной. Они и к Фабиянке за мной приходят, когда я их позову. — От сильной боли она зажмурила глаза. Лихорадочно заторопилась, но скоро успокоилась. — Я родила восьмерых детей — четырех мальчиков и четырех девочек. — Яковчиха повернулась к священнику. — Теперь-то мне понятно, Раковчев, почему ты передумал и пошел другой дорогой. — Она усмехнулась. — Со мной у тебя было бы восемь детей, Петер! С корзиной на спине, мы с Яковцем заботились о них и ждали, пока можно будет переложить короб на их плечи. И они выросли. Но не для нас. Когда ты пришел в наши края, Алеш?

— Семнадцатого февраля, в сорок втором, мама, — ответил Алеш, словно на допросе. — Я пришел к вам, и Минка карандашом отметила этот день на стене. «Для мамы, — сказала она, — пусть помнит, когда все началось». — Яковчиха чуть кивнула. — От вас мы ушли втроем, — с улыбкой продолжал Алеш.

— А у меня осталось шестеро. — Она улыбнулась. — А потом первые двое пришли еще за тремя, — продолжала она голосом, полным спокойствия, доброты и щедрости.

— Да, мама, еще за тремя. — Теперь улыбнулся Алеш. — Каждую неделю уводили по одному…

— Всего пятеро, — подытожила она, глядя на Петера. — А теперь вместо них похоронки. Ты отдал себя богу, а я отдала детей, пятерых, родине. Тогда мы говорили: за свободу — так, Алеш? Разве я когда-нибудь сказала, что не отдам?

— «Восьмерых, я родила, — сказали вы, — и для благородного дела, если понадобится, отдам всех восьмерых».

— Всех восьмерых, Алеш, — счастливым голосом подтвердила она.

Он кивнул и продолжал:

— Вы их и отдали, даже тех, кто оставался дома. Вы все были с нами. Девочки приносили новости, были нашими связными, девочки, которым впору было играть в куклы. И себя, мама, вы тоже отдали; девять человек — родине, свободе, социализму.

— Это уж не так важно, — сказала она, прикрыв глаза. — Враги пришли в нашу страну, убивали наших людей, и я не думала о социализме. Если они воевали и за это — тем лучше. Ведь они погибли не за себя, для себя они ничего не хотели. И мне тоже ничего не нужно. Ну а если от этого будет польза и для других, тем лучше, Алеш. — Она снова повернулась к священнику и сказала со страстью: — Это тебя тревожит, Раковчев? Ты пришел исповедать меня перед смертью, вот я и исповедуюсь.

— И правда, Петер, — вмешался Яка; он заговорил тихо, медленно, с болью, в эту минуту ему казалось, что благодаря Минке это и его дом, — если подумать, что ты променял жизнь на цыплят, випавец и уютный уголок на небе, и если повесить твои заслуги вместо икон или похоронок…

Петер Заврх побледнел от злости и унижения.

— Я отдал себя служению богу во имя великой цели — спасения человека, — ответил он. — Если бы ты пошел по моим стопам, Якоб, ты бы оценил мою жертву и не говорил бы о цыплятах и випавце. — По-видимому, Петер хотел сказать еще что-то, не Якоб опередил его:

— Верно, ты пожертвовал собою, Петер. Но если принять во внимание все факты, не следовало бы тебе сейчас приходить к Яковчевой маме за наперстком ее грехов… Вспомни хотя бы о сегодняшнем визите в Раковицу…

Петер широко открыл глаза, у него перехватило дыхание, он побледнел еще больше.

— Не надо так, Якоб, — остановила его Яковчиха. — Когда Раковчев учился, времена были другие. Выбора не было: или корзину за спину, или скитайся по белу свету, и тут и там — нищета. А если ты шел учиться, да на священника — тех больше всего почитали, — тебя ждала прекрасная жизнь. И никаких бедствий. — Переведя взгляд на Петера Заврха, она неожиданно заговорила: — Я исповедуюсь тебе, Петер, тебе, парень из Раковицы, во всех грехах, за все шестьдесят пять лет своей жизни. Только с чего начинать-то, Петер? Может, вспомним, как мы учились в нашей деревенской школе и вы, мальчишки, вырезали девичьи имена на молодых деревьях вдоль лесных тропинок и ловили нас за юбчонки? Или о том, как рыскали за нами и взбирались по приставным лестницам к окнам? Или о том, что было между нами, Петер? Оставим это, — сказала она тихо, с доброй, прощающей улыбкой. — Я подарила тебе то, что ты хотел. Ты сам покончил с этим, и бог тебе наверняка простил, Раковчев, да еще и возрадовался, что ты выбрал не меня, а его, а меня бросил таскать корзину. Йошту Яковцу я об этом ничего не рассказывала, хотя именно про тебя он и хотел услышать. Что поделаешь — все вы, мужчины, одинаковые! — И Яковчиха усмехнулась.

— Франца! — еле слышно спросил совершенно растерянный Петер Заврх. — Чего ты хочешь? Что все это значит? Я тебя не понимаю.

— Наберись терпения, Петер, ведь я тебе исповедуюсь за всю свою жизнь. Если ты веришь в бога… а он, сдается мне, не торговка-разносчица, которую занимают всякие мелочи, даже самые давние… С Яковцем мы жили как все люди здесь, в горах. Таскали на спине корзины и родили восьмерых детей. Потом Яковец сказал: пусть дьявол таскает корзину, внизу, дескать, работа полегче, а заработок он будет приносить мне. И ушел в долину. Нашел себе работу, а немного погодя и женщину. Домой стал приходить редко, по субботам и воскресеньям, и все жаловался, что не может прожить на свое жалованье. Осталась я одна с восемью детьми и корзиной за спиной. К счастью, ребята уже подрастали… Потом началась война, и они, один за другим, ушли от меня. И вот однажды к нашему дому на крестьянской телеге привезли старшего, Матко…

— Он погиб в Раковице, — тихо заметил Алеш, — когда переходил через ручей. Мы не могли унести его с собой — нас окружили…

…Был он покрыт дерюгой, словно не человек. Сквозь щели телеги капала кровь — так бывает, когда крестьяне везут на поле что-нибудь мокрое и за телегой остается узкий след.

— Яковчиха! — окликнул ее возница, Плестеняк из Завирья, останавливая перед домом телегу. Он постучал кнутом в окно. — Я везу в долину твоего сына, он нужен тем, внизу. Если хочешь повидать его напоследок, выйди во двор, сам он не может зайти к тебе попрощаться.

Три девочки окружали ее, когда она шла к телеге. Прижимались к ней так, что казалось, будто идет один человек. Не плакали. Плестеняк откинул дерюгу с лица убитого и сказал горестно:

— Он улыбается тебе, Франца. Жаль, такой красивый и симпатичный был парень… Грудь прострелили… автоматной очередью. — Мать и три дочери вглядывались в лицо мертвого сына и брата, и сердца их разрывались от боли. Но тут прибежали немцы; один, ударив Плестеняка прикладом, свалил его под стену Зидаревого дома, а двое принялись избивать ее и дочерей. Потом солдат схватил ее за волосы, потащил по дороге и все орал: «Banditenmutter — Schwein, Schwein!»[5] Или что-то похожее. Плестеняк поднялся, ощупывая ребра — нет ли сломанных, — выплюнул вместе с кровью два зуба, подобрал их и тепло сказал Яковчихе:

— Не сердись, Франца, я ведь только хотел показать его тебе, вовсе не для того, чтобы эти гады и тебя убили.

— Спасибо тебе, Марко, — ответила она, тоже вставая с земли.

— Сколько их еще у тебя в лесу? — спросил тот.

— Четверо, Марко. Случится везти кого-нибудь, позови, если не пожалеешь зубов, — попросила Яковчиха, на что Плестеняк ответил:

— Позову, Яковчиха, позову. — И добродушно усмехнулся: — Ведь они мне выбили два последних, больше ни одного не осталось. Но если бы и осталось, Яковчиха, сдается мне, зубы потерять не так больно, как сына? — И погнал вола дальше. Яковчиха кинулась за телегой, за сыром, схватилась за обод, чтобы еще раз попрощаться со своим первенцем, но солдат снова свалил ее на землю. Она упала под телегу, мертвый сын проехал над ней; девочки втащили ее в дом и облили водой…

— Лойзе, мой третий, пришел ко мне на день рождения. Пришел один, остальные не смогли. В этот день я всегда что-нибудь пекла и вина доставала, чтобы выпить вместе с детьми.

…Стояла весна, и черешни буйно цвели, старые черешни возле дома Яковчихи. Вот только день был дождливый. Лойзе сидел наверху, в комнате, две сестры были с ним, а третья караулила, не идут ли немцы. Вообще-то в Подлесе всегда знали о приближении врага: по всей округе возле Урбана ребятишки бежали от деревни к деревне, от дома к дому, не забывая самых отдаленных, чтобы сообщить о приходе немцев. Яковчиха угощала своего любимца всем, чем только могла. Счастливая, с улыбкой на губах, сидела она напротив него. Он был сердечный парень, веселый, живой, самый живой среди всех…

— Война скоро кончится! — уверял он. — Разобьем немцев, вернемся из леса домой. А потом все уйдем в долину, в город, без всяких корзин, мама! — и весело смеялся.

Какой-то мальчишка летел по деревне и вопил во весь голос: «Немцы, немцы идут!» В комнату ворвалась Минка, сторожившая во дворе, и закричала:

— Немцы рядом, возле самого дома.

Лойзе кинулся в сени, к окну, глянул во двор и понял, что тут ему не пробиться. Он бросился обратно в комнату, горько усмехнувшись, обнял мать:

— Ты только не беспокойся! — И метнулся к открытому окну. Лойзе прыгнул вниз, а мать кинулась по лестнице в сени закрыть входную дверь. В этот момент загремели выстрелы. Минка, которая собиралась прыгнуть вслед за Лойзе, замерев, стояла у окна, пока выстрелы не загнали ее в глубь комнаты. Она скатилась по ступенькам в сени и с ужасом кричала:

— Мама, его убили, мама, его убили, убили… — Вот так кричала и кричала, не переставая.

Вместе с дочерьми Яковчиха выбежала из дома. Два солдата тащили Лойзе к дороге, словно убитого зверя. Яковчиха кинулась на труп сына; как и в первый раз, ее избивали прикладами, пока она не осталась лежать в грязи и в воде, ручейком стекавшей по дороге. Девочки перетащили мать к дому, туда, где посуше. Миртову пришлось дать телегу и вола. Лойзе бросили на телегу.

Минка подбежала к старой черешне, под которой погиб Лойзе, и сломала цветущую ветку. Положила ее на тело брата, будто хотела прикрыть его цветами. Солдат ударил ее прикладом, и она упала на дорогу, в грязь и воду. Но ветка черешни осталась у брата. Говорили, что ее видели в долине…

— А Венцель заживо сгорел в каком-то доме, ты помнишь, Алеш? — словно спросила она.

— Сгорел живьем, — подтвердил Луканц, он сидел совсем бледный. — Они вчетвером забрались на старую мельницу, смертельно устали, вот и уснули, не оставив караульного. Кто-то их выдал. Сдаваться они не захотели. Убили и ранили с десяток немцев.

— А Стане взяли в плен, — продолжала она, словно позабыв о сгоревшем. — Его долго мучили, мясо так и свисало с него клочьями. Лица было не узнать, остался только один глаз, второй вытек. Они хотели, чтобы он всех выдал. И еще они хотели, чтобы он им сказал, кто убил Йошта Яковца.

— Да ведь Йошт Яковец разбился недалеко от лиственниц, там, на вершине. Поскользнулся у скалы, — не сказал, почти выдохнул Яка.

Яковчиха глянула на художника, словно упрекая его за то, что помешал ей говорить. От боли ее лицо стало еще серьезнее и печальнее, и все-таки это было лицо человека, который победил в себе что-то очень страшное. Она спросила:

— По желанию людей ты поставил на этом месте распятье, так? — И не сводя с Якоба глаз, она продолжала свою исповедь; суровые слова падали в неподвижную, глухую тишину:

— Йошта Яковца убила я, своими собственными руками, потому что он стал предателем.

Яковчиха перевела взгляд с Якоба, у которого захватило дух, на Алеша Луканца, смотревшего на нее изумленно, с приоткрытым ртом, а затем — на священника Петера Заврха и, мгновение помолчав, шепотом повторила:

— Йошта, своего мужа, убила я, Петер.

Потом она резко повернулась к Луканцу, спокойная, как будто это и не она вовсе только что обращалась к священнику, и спросила у Алеша:

— Скажи, Алеш, Стане кого-нибудь выдал?

— Мама, — запротестовал Алеш, — ваши дети никого не выдали. Тем более Стане — ведь он был комиссаром.

— Значит, не выдал, — кивнула она удовлетворенно. — Я слышала, его расстреляли где-то возле Литии.

— Мучили, а потом расстреляли, — уточнил Алеш.

— А мне так и не удалось узнать, где его похоронили, — сокрушенно сказала она, как будто это больше всего печалило ее.

— Этого многие не знают, мама, очень многие, — ответил Алеш.

— Мертвым все равно, где лежать, — продолжала она. — Когда человек умер, родные места да и вообще весь мир теряют для него свою красоту… А они со мной, здесь, на стене. Стою перед ними, и представляется мне, что эта комната — их вечный дом. Дом, — подчеркнула она, — а не кладбище. Место, куда дети приходят играть, когда на улице идет дождь. Здесь я их родила, здесь они росли, а сейчас вернулись сюда навсегда. Мне все чудится, будто они живые. Когда я вхожу, кто-нибудь из них улыбается мне, а то все рассядутся вокруг стола и разговаривают со мной.

— Яковчиха, — перебил ее Петер Заврх, он совсем потерял терпение. — Тебе не кажется, что было бы лучше прекратить этот разговор? В конце концов я не за этим сюда пришел. — Он попытался встать, намереваясь уйти, но не смог. Его руки беспокойно шарили по столу. Он словно искал, за что бы ему ухватиться, чувствуя, как от него ускользает что-то главное, существенное. А несчастный художник не смог придумать ничего умнее, как сказать Петеру Заврху:

— Давай, священник, выпей, вишневка домашняя, Фабиянкина. — И сунул ему под нос полный стакан настойки. Священник потерянно уставился на художника, как будто не узнавал его. Против своей воли он протянул руку за стаканом и даже чокнулся с Якобом и Алешем, обескураженными, наверно, не меньше, чем он. Яковчиха дала знак Якобу, который поспешил наполнить стаканы. Тогда она обратилась к Петеру:

— Выпьем, Раковчев, — и, подняв стакан, чокнулась со священником. Окончательно сконфуженный Петер Заврх жалобно посмотрел на своих спутников, потом выпил, словно это был приказ свыше. Яковчиха внезапно поднялась, худая, маленькая и вместе с тем — высокая, прямая, гордая, показывая им, а с ними и всему миру, что она умеет устоять в горе, в несчастье.

Подобно тени подошла она к священнику, слегка дотронулась до его плеча, а затем опустила на него свою узкую костлявую ладонь с длинными высохшими пальцами. Наклонившись, шепнула ему на ухо:

— Пойдем, Раковчев!

— Куда?

Растерянный священник готов был откликнуться на любой ее зов.

— Раковчев, — сказала она все так же тихо, — пойдем, выслушай мою исповедь до конца.

— О чем еще? — спросил он. — Твои истории мне не нужны.

— А что же тебе нужно? — осведомилась она. — Грехи? Какие? Кража? Не краду. Прелюбодеяние? Для этого я чересчур стара. Пока была замужем, была верна мужу, а до замужества знала только Раковчева, студента, и этот грех тебе известен. Других мужчин не знала. Сплетни? Сплетнями я не занимаюсь. Не верю в бога? Но я ни во что не верю. Нет в моем сердце никакой веры, Раковчев. Так чего же ты от меня хочешь? Какие грехи собираешься мне отпускать? Но все равно, дорогой Петер, раз уж так случилось, я расскажу тебе

ПОВЕСТЬ О ГРЕХЕ,

чтобы твое сердце успокоилось. Пойдем, художник Яка, после этого ты оставишь мою дочь в покое, потому что вам все-таки не быть вместе. И ты иди, Алеш, этого ты тоже не знаешь, хотя до сих пор считал, что знаешь о нас все. Уж если вы пришли на мою исповедь, слушайте до конца. Но ты, дорогой священник, — с насмешкой обратилась она к Петеру Заврху, — имей в виду, что отпущения грехов мне не нужно, это я уже тебе сказала. Ты уйдешь с тем, с чем пришел. Грехи, о которых я расскажу, только мои. А грехов, о которых ты с охотой слушаешь каждый день, у меня нет. Сердце у меня пустое, вот я и пью водку у Фабиянки, чтобы не чувствовать себя одинокой. Пойдем, Раковчев, ты, кого я в молодости так безумно любила! — Ласково так, словно и сейчас все еще «безумно» влюблена в него, она взяла его под руку и повела за собой. Петер помимо воли подчинился ей. И уже не мог определить, хорошо это или плохо.

— Куда ты меня ведешь? — спросил он тихим, дрожащим голосом. Она ответила ему так же тихо и покорно:

— На край греха, Петер.

— Какого, Франца?

— Смертного, Петер.

Она вела его через сени к широким деревянным ступенькам и по ним дальше, на второй этаж. Коридор был освещен полуденным солнцем, которое проникало сверху, через два маленьких оконца, заставленных цветами. Якоб, идя следом за Алешем, с теплым чувством узнавал окружающую обстановку. Он даже на миг прикрыл глаза, чтобы ощутить присутствие Минки в родном доме, оживить воспоминание о горячей любви недавних дней. Однако и ему этот путь показался необычным, и он недоуменно сказал:

— Бог его знает, куда она ведет нас, мама Яковчиха.

— Она ведет нас на край греха, — повторил за Яковчихой Алеш Луканц, озадаченный ничуть не меньше, чем художник. — Но какой это грех и кто его совершил, этого я не знаю.

Дурное предчувствие закралось в душу художника, когда Яковчиха открыла дверь в Минкину комнату, в которой он бывал и раньше. Из этой комнаты Минка, как она ему сказала, «каждую ночь отправлялась в дальний путь — в детство». А в душе Алеша рушился мир, который, казалось, он так хорошо знал. Теперь он представал перед ним в совершенно ином свете. Десять послевоенных лет провели резкую границу между мечтами партизанских времен и действительностью. А Яковчиха, как ему представлялось, жила своими мечтами и в первые послевоенные годы. Пятеро ее детей не вернулись домой, а две оставшиеся в живых старшие дочери настолько выросли, что в первую же осень ушли в долину на фабрику. Рядом с ней была только Минка, пока и ее не соблазнила работа в долине. В один прекрасный день в горах объявился художник Яка Эрбежник, который был родом из этих мест. И что же тогда произошло? Минка ему об этом ничего не говорила. А когда Минка окончательно обосновалась в долине, в жизни старой Яковчихи остались только Фабиянкин трактир и, может быть, воспоминания; ничего другого у нее не было.

Оставив дверь открытой, Яковчиха ступила в комнату. Комната была просторная, с двумя кроватями по стенам, большим старым шкафом, светлым сундуком, расписанным яркими цветами, где стояла дата, свидетельствовавшая о его почтенном возрасте. Возле стола два стула и потертое кресло. На стене, у зеркала висели фотографии дочерей, в углу — распятие, перед которым горела маленькая электрическая лампадка. В кувшине на столе цветущая ветка черешни — их всегда приносила Минка.

— Комната моих дочерей, — сказала Яковчиха. Она слегка покачивалась. Священник Петер уже не сомневался в том, что она пьяна — ведь и он с трудом держался на ногах. «И ей, пьяной, я предлагал причащаться! — Его охватил ужас: — Чего доброго эту несчастную еще и стошнит!» Он безнадежно махнул рукой, и это выглядело нелепо, потому что никто не сказал ни слова.

— В другой комнате, — заговорила Яковчиха, — спали младшие, те каждый вечер затевали драку. — Она счастливо улыбнулась, вспомнив этих младших. — А когда девочки подросли, они потребовали эту комнату для себя — сюда можно попасть прямо с улицы, через окно. — И она опять усмехнулась. Потом посмотрела на Петера Заврха и спросила: — Заболталась я, да? — И продолжала: — Видишь, что тебя ожидало бы, если б ты меня по-настоящему любил и в конце концов женился на мне!

Яка удивленно моргал глазами — такой Яковчихи он и правда не знал! Он оглянулся на Луканца, тот стоял в стороне, неподвижно, словно во время мессы.

— Бедный Петер, — шепнул Яка Алешу. — Многое ему придется утаить от своего любимого бога, когда вернется к Урбану. Ручаюсь, бог не понял бы этого, даже если бы Петер рассказывал ему две ночи подряд.

А Яковчиха уже обратилась к священнику:

— Выслушай мою исповедь, Петер.

Тот нахмурился и возразил:

— Это никакая не исповедь! — И отмахнулся. — Какая же это исповедь?!

— К таким ты не привык? И все же я тебе исповедуюсь. Не ради отпущения грехов. Уж перед тобой-то я ни в чем не грешна.

Он сердито посмотрел на нее; неожиданно у него вырвалось:

— Тогда зачем водишь меня по комнатам? Меня вовсе не интересует, где спят девчонки и можно ли приставить к окну лестницу!

— Здесь спала Минка, — невозмутимо ответила Яковчиха. Но это понял только Якоб, вспомнив Минкины слова: «Отсюда я отправляюсь в дальний путь — в детство».

— А уж где спит такая потаскуха, меня интересует меньше всего! — взбунтовался Петер. Он уже не мог себя сдерживать, особенно при воспоминании о том, как эта «потаскуха» закружила голову его племяннику и теперь они на пару проматывают его Раковицу. — Я ухожу, — заявил он.

Яковчиха до крови закусила губу; ей больно было слышать оскорбление в адрес дочери. Это потрясло Якоба, а еще больше Алеша. Яковчиха заговорила. Она взяла за руку Петера, который собирался уйти, и сказала тихо, но повелительно, и Петер Заврх безропотно остановился:

— Я тебя не звала на исповедь. Ты сам на нее напросился. И теперь выслушаешь все до конца. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра Франца Яковчева закончит свой путь на земле. Бутылку водки, начатую у Фабиянки, мне уже не допить. — Она обвела взглядом мужчин, и Петер Заврх сник под ее взглядом — настолько переменилась она в этот миг. Повернувшись к ним, тихо-тихо, едва слышно она прошептала:

— В этой комнате, на этой постели немецкие солдаты на моих глазах изнасиловали Альбину, здесь они осквернили Минку, совсем ребенка. — На какую-то долю секунды она замолкла, облизнула языком сухие губы, размазав по ним кровь. Потом закончила:

— На этой постели Минка убила Альбину. Я ее об этом просила, я ей велела убить сестру. И она убила ее, потому что я, мать, не смогла этого сделать…

…В брюках и сапогах, в титовке на длинных прямых волосах, с автоматом на плече и пистолетом за поясом, с рюкзаком за спиной, улыбающаяся Альбина среди бела дня вошла в комнату. Яковчиха чинила одежду. Минка была в деревне. Старшие, Резка и Анчка, по поручению партизан ушли в город.

— Не беспокойся, мама, — весело сказала Альбина, — поблизости ни одного немца. Останусь до вечера, пока не вернутся Резка и Анчка. Потом отправлюсь дальше.

— Да я и не беспокоюсь, — ответила Яковчиха. — Иди приготовь себе поесть, ты наверняка голодная.

— Еще бы! — воскликнула Альбина. — Со вчерашнего утра ничего не ела. Немцы устроили на нас облаву, а уж тут не до еды. — Она поджарила себе яичницу из двух яиц. За едой девушка весело рассказывала матери о боях, о скором конце войны, о послевоенной жизни и о том, что она, мать, отправится вместе с ними в долину — точь-в-точь как ей говорили об этом и другие дети. И все же не позабыла добавить, что на следующей неделе придет за Резкой.

— Всех у меня уведете, — сказала мать и вздохнула.

— Всех, — засмеялась Альбина. — Если только война не кончится раньше, чем они подрастут. Хотя так, наверно, и будет.

Стояла осень — золото листвы на деревьях и мягкое солнце. Луга скошены. Люди кончали работы на полях, и в селе было пусто. Даже детей и тех было мало. Так и не выяснилось, каким образом немецкие солдаты смогли незаметно, без единого выстрела ворваться в село, чтобы сразу же кинуться по домам. Альбину схватили в тот момент, когда она заваривала на кухне чай. Минку, которая вернулась из деревни, солдат прикладом свалил на пол. Одни солдаты обыскивали дом, другие связали мать и дочерей. Альбину они не избивали, разве что несколько раз ударили. Яковчиха уже надеялась, что все закончится благополучно: девушку посадят в тюрьму, а потом отправят в лагерь. Но ее увели наверх. Яковчиха догадалась о самом страшном, только когда услышала разнузданный солдатский смех. Им с Минкой было велено ждать в комнате, и они даже словом не могли перемолвиться. В селе стоял гвалт и грохот, солдаты врывались то в один дом, то в другой, а потом стали собираться у Фабиянки, которой пришлось открыть подвалы и кладовые. Солнце уже клонилось к закату, когда два солдата отвели Яковчиху и Минку наверх, в комнату, где на постели лежала Альбина. Яковчиха не вымолвила ни слова даже теперь, когда должна была смотреть, что делают с ее дочерью, догола раздетой и привязанной к постели. Солдаты сменяли один другого. Она только плюнула в лицо тому, кто посягнул на Минку, совсем ребенка.

— Убей меня, мама, — попросила Альбина обессиленным голосом.

В ней ничего не осталось от той радостной девушки, которая несколько часов назад пришла домой и весело рассказывала матери о том, как они после войны отправятся в долину. Яковчиха зажмурила глаза, стиснула зубы, переборола в своем сердце страшную боль и ужас и ответила дочери:

— Не могу, у меня руки связаны.

Но Альбина все просила и просила мать пересохшими губами, умоляла ее, словно в бреду:

— Убей меня, мама, убей меня! Ты, которая меня родила, убей… Чтобы они больше меня не мучили! — А солдаты сменяли один другого, так что у Альбины уже и голоса не стало, и она только поворачивала голову и шевелила потрескавшимися губами, и лишь мать знала, что она все еще просит:

— Убей меня, убей меня…

— Что она говорит? — спросил вошедший в комнату немецкий офицер, увидев, что девушка пытается что-то сказать.

— Просит, чтобы мать ее убила, — объяснили ему. Офицер посмотрел на Альбину, потом на Яковчиху, осклабился, неожиданно схватил лежавший на полу автомат, приказал развязать Яковчиху и сунул ей в руки оружие со словами: «Schießen, schießen, du Alte, schießen точь!»[6] Кто-то перевел приказ офицера: пусть застрелит девушку, если хочет сама остаться в живых, иначе у нее на глазах будут мучить обеих дочерей — выколют им глаза и отрежут языки.

— Убей меня, мама, — из последних сил прошептала Альбина, — ты меня родила и убей меня тоже ты, ты, мама, ты…

Может, минуту спустя мать и решилась бы на это, но в тот миг все в ней взбунтовалось — слишком велик был ее ужас. Солдаты толкали ее к дочери, и кто-то орал над ней:

— Schießen, du Alte! Schießen, стреляйт, Mutter — точь стреляйт![7] — Ржали ей прямо в лицо и тащили к постели, к дочери.

— Убей, мамочка, — шепотом молила Альбина, — пусть они не мучают меня…

Яковчиха вздрогнула, вдруг поняв, что сделает это.

Но тут Минка вырвалась из рук солдата, бросилась к матери, пытаясь заслонить ее, и дико закричала на немецком языке, который учила в школе:

— Ich, ich schießen, ich, ich, nein Mutter, ich![8]

Яковчиха поняла Минку. Силы окончательно покинули ее, она не могла унять дрожь. Еле слышно прошептала она девочке:

— Стреляй, Минчек, стреляй, если можешь, стреляй, чтобы она не мучилась, только вначале стреляй в меня, чтобы мне не видеть это…

Теперь у солдат появилась новая забава. Один дико кричал:

— Nein, die Mutter soll schießen, die Mutter![9]

А другой орал во всю глотку:

— Nein, das Kind, das Kind soll schießen![10]

— Seh’ du, die kleine Banditin![11] — скалил зубы офицер. Он схватил Минку за плечи, солдаты сунули ей в руки автомат и толкнули к Альбине, к постели.

— Минчек, стреляй, убей меня, — шептала Альбина.

— Минчек, убей, — шептала мать, — и меня убей. — Яковчиха вырвалась из рук солдата, который должен был сторожить ее, но позабыл об этом, увлекшись происходящим, кинулась к постели и сбила с ног офицера. Минке — и тогда, и потом — казалось, что автомат выстрелил сам по себе, но она никогда не сомневалась в том, что действительно собиралась стрелять. Она уже не могла остановиться и, почувствовав, что освободилась от вражеских рук, обернулась и яростно начала стрелять в солдата, который кинулся на Яковчиху, в офицера, который пытался подняться с пола, держа в руках револьвер.

— Минчек, Минчек! — кричала обезумевшая мать, упав на мертвую, окровавленную Альбину, — и меня, девочка, и меня тоже, Минчек!

Увидев, что трое солдат лежат на полу комнаты в лужах крови, Минка кинулась в коридор с диким криком:

— Никого, никого не пущу — всех убью, всех!

Услышав выстрелы в доме Яковчихи, немецкие солдаты выскочили из трактира и других домов; поднялась суматоха, дом Яковчихи окружили, закидали гранатами; Минка стреляла из окон — никто не мог понять, что случилось у Яковчевых. Прижимаясь к стенам домов, немцы пытались выбраться из села. А в это время партизаны атаковали село, — посыпался град пуль, со всех сторон застрочили пулеметы, так что солдаты едва успели отступить, захватив с собой трех убитых во время перестрелки.

Когда немцы отступили и первые партизаны ворвались в село с могучим криком: «Вперед!» — в сени неожиданно, словно свалившись с неба, вбежал Йошт Яковец. Он кинулся наверх, как человек, который спасается от смерти. Каким-то чудом Минка узнала отца и не выстрелила в него. Испуганный, с поднятыми руками, стоял он перед собственной дочерью, судорожно вцепившейся в автомат.

— Не стреляй, Минчек, не стреляй!

Бедный ребенок был настолько же ошарашен приходом отца, насколько он — ее видом.

— Спрячь меня, Минчек, ради бога, спрячь меня! — умолял он, не опуская рук и испуганно поглядывая в сени. — Там немцы и партизаны. Я убежал от немцев, да только и партизаны меня не жалуют. А я — ни тех, ни других! Спрячь меня! — Минка распахнула перед ним двери комнаты, где лежали мертвая Альбина и убитые немецкие солдаты и где была Яковчиха. И Йошт испугался еще больше. Без слов он стоял на пороге, моргал глазами, ничего не понимая. Яковчиха, удивленная его появлением, уже пришла в себя. Ее глаза засверкали. Она приблизилась к нему и, прежде чем он успел что-либо сообразить, закрыла двери и встала перед ним как грозный судья.

— Я убежал от них, — сказал Йошт, хотя Яковчиха еще ни о чем не спросила его.

— От кого?

— От немцев, — ответил он. — Они меня схватили.

Яковчиха не отводила от него упорного взгляда, и он не смел пошевельнуться. Страшные мысли роились у нее в голове. Она резко спросила:

— Где тебя схватили?

— Там, — он неопределенно махнул рукой.

— Там, где ты служишь? — спросила она. Понемногу ей все становилось ясным.

— Нет, нет, — захлебывался он ответом: — Нет, нет. Я шел домой, по дороге они меня и сцапали. — Последнее время Яковец не приходил домой даже по воскресеньям, а среди недели он и вовсе не появлялся. Яковчиха смотрела на него так, будто не решалась додумать свою мысль до конца. Она взяла мужа за руку. Он пошел за ней послушно, словно ребенок, который знает, что должен быть наказан за свои проступки. Она подвела его к постели, на которой, вся в крови, лежала Альбина. Он вздрогнул и покачнулся, сраженный увиденным. Свободной рукой прикрыл глаза; Франца сказала:

— Яковец Йошт, мы их родили, восьмерых, теперь в лесу остался только один. Если это ты привел в село немцев, которые надругались над твоими дочерьми, тогда я, своими собственными руками, убью тебя, отца моих детей и своего мужа! — Он был бледен, словно мертвец, дрожал всем телом и не мог вымолвить ни слова. Очевидно, Йошт Яковец не сомневался, что жена убьет его: его взгляд сказал ей всю правду. И Яковчиха больше не сомневалась, что немцев в село привел Йошт. И все же тогда она еще не смогла его убить. Она даже спрятала его — закрыла в комнате, когда партизаны пришли к ней узнать про Альбину. Яковчиха спрятала мертвую Альбину, спрятала мертвых немецких солдат, спрятала своего мужа Йошта. Минка лежала внизу, временами вскакивала с постели, пыталась куда-то бежать, кричала, что идут немцы, требовала, чтобы ей дали автомат.

— Ничего, ничего страшного, — с горькой усмешкой отвечала Яковчиха партизанам, которые спрашивали, что это с девочкой. — Пройдет, это пройдет, — утешала она и себя и их. Когда вечером партизаны ушли из села, Яковчиха поднялась наверх, чтобы выпустить из комнаты Йошта. В комнате она обнаружила распахнутое настежь окно.

Минка бредила всю ночь, и всю ночь Яковчиха просидела рядом с ней, а в комнате наверху лежали мертвые. И все-таки она нашла время вымыть и переодеть Альбину в самое чистое, самое лучшее белье, какое нашлось в доме, и в самое красивое праздничное платье. На следующий день — Резка и Анчка еще не вернулись из города — мать украдкой, чтобы никто не заметил, выкопала в лесочке за домом две могилы. Вечером они с Минкой перенесли туда мертвых; в одной могиле похоронили Альбину, в другой — немецких солдат. Утром Яковчиха прикрыла могилы, чтобы их нельзя было найти; Минка в это время привела в порядок комнату. Белье они сожгли, полы вымыли, и в доме вроде бы не осталось никаких следов. Казалось, так же как комнату, они вымыли и сожгли свою память и свое сердце: об этом они никогда не говорили. Вечное молчание покрыло грех, ужас, скорбь и боль.

Резка и Анчка вернулись только через два дня. Оказалось, что их в городе арестовали. Потом они закрылись с матерью. С ужасом и отвращением рассказали ей, что немецких солдат тайными тропами привел в Подлесу их отец, Йошт.

А Йошт стал появляться дома чаще, чем прежде, как будто его мучила совесть: время от времени он приходил домой даже в будние дни. Всякий раз убеждал жену в том, что жизнь у него невыносимая и он с радостью послал бы все к черту и остался дома. Он все еще боялся партизан и спрашивал, нет ли их где поблизости. А по вечерам Йошт всегда возвращался в долину.

Посещения Йошта продолжались недолго. В один прекрасный день в родном доме появился Стане, партизанский комиссар. Он заперся с матерью наверху и там, с глазу на глаз, сказал ей, что отец предатель и что он пришел его ликвидировать. Он будет ждать его здесь, в этой комнате.

Яковчиха не удивилась решению сына; она только сказала ему сухо, повелительно, будто приказала:

— Не смей отца, своими руками, не смей… Я не позволю, чтобы кто-нибудь другой убил моего мужа. Какой бы он ни был, он мой муж и ваш отец, — отрезала она. К счастью, Йошт в те дни не показывался в горах, и Стане пришлось уйти.

— Все равно, мама, знай — Йошта Яковца мы убьем; не удастся мне, прикажу другим.

После ухода сына Йошт опять появился в доме. Но лишь неделю спустя, когда из-за Урбана налетело ненастье, ей удалось задержать его до ночи.

— Я провожу тебя, чтобы с тобой чего не случилось, — сказала она. — Ночью одному идти в долину небезопасно. — Однако незадолго до полночи, когда непогода успокоилась, ей с трудом удалось уговорить его отправиться в путь — настолько он был напуган.

Вспышки молнии, которые сопровождались замирающими в дальних горах раскатами грома, озаряли небо. Временами становилось светло как среди бела дня, лишь пропасти казались еще более глубокими, а склоны — еще более обрывистыми. Франца и Йошт отправились в путь.

— Не волнуйся, все будет в порядке, — успокаивала его Яковчиха. Но он чувствовал что-то неладное и очень беспокоился. Он велел ей идти рядом, с левой стороны, там, где по обрывистому склону начинался лес, и с печальной улыбкой пояснил:

— Если будет засада, тебя не тронут.

— Кто? — спросила она.

— Понятно, партизаны.

— А почему они должны тебя тронуть?

— Говорят, я шпионю и предаю.

Яковчиха долго молчала, потом промолвила:

— Йошт Яковец, а ведь ты на самом деле шпионишь и предаешь, и нечего от меня это скрывать. Когда они надругались над Альбиной и девочкой — тогда их тоже привел ты. Меня-то не обманешь, мы слишком хорошо знаем друг друга, Йошт.

Он остановился. В блеске молнии, осветившей небо, Яковчиха увидела его лицо: на мгновение ей показалось, что это не ее муж, не Йошт, так он изменился.

— Иди! — сказала она.

А он стоял будто вкопанный. Они были на вершине горы, возле лиственниц.

— Франца, — дрожал он, — скажи, вы договорились и сейчас они меня поджидают?

— Кто?

— Партизаны.

Она сжала губы, до боли закусила их. Но ответила спокойно:

— И не пытайся бежать. Ты в безопасности только со мной. Меня не тронут.

— Тебя, конечно, — подтвердил он дрожащим голосом.

— Йошт, — она встала перед ним, — признайся мне как богу: это ты привел немцев в горы? — При новой вспышке молнии она пристально посмотрела ему в глаза.

— Нет, нет! Не я! — в ужасе закричал он. Йошт Яковец понял, что превратился в пленника своей жены, и все-таки не решался бежать: он боялся, что его ждут за кустами; на ущелье надежды тоже не было — слишком уж крут был спуск.

— Врешь! — возразила она. — Ты их привел тогда, да и сейчас ходишь и выпытываешь, чтобы привести их снова. У меня был Стане и сказал, что убьет тебя; сын убьет отца, Йошт, вот до чего дошло. И он прав.

Йошт дрожал, не в силах вымолвить ни слова. Дождавшись очередной вспышки молнии, чтобы видеть лицо жены, он спросил, стуча зубами:

— Франца, скажи по правде, они ждут меня здесь? Сегодня, да?

Она испугалась, что чувство омерзения и отвращения к нему помешает ей выполнить задуманное. Вместо ответа спросила:

— Тебе не было больно, Йошт, когда ты увидел, что они сделали с твоей дочерью?

Он молчал и только, когда она более требовательно повторила свой вопрос, пробормотал:

— Они хотели меня арестовать, убить, из-за них, из-за детей, из-за того, что те ушли в партизаны. Я ведь не думал, что они кого-нибудь поймают!

— Сегодня здесь тебя никто не ждет, — наконец ответила она на его вопрос. — Я не допущу, чтобы сын запачкал руки кровью собственного отца. Не позволю, чтобы тебя убил кто-нибудь другой. Не хочу. Ты был нашим, моим, Йошт.

Тот молчал, потом прошептал, стуча зубами:

— Франца… — Догадка подобно молнии, осветившей небо над горами, пронзила его мозг: — Ты сама… Франца?

— Да, Йошт.

— Когда, Франца?

— Сейчас, возле наших лиственниц, Йошт.

Он отскочил, но слишком поздно…

— Поскользнулся, — спокойно, невозмутимо сказала Яковчиха. — В такую ночь, когда без передышки сверкает молния, человек может на минуту ослепнуть и оступиться. Там очень крутой спуск, а внизу — белые скалы, об одну из них Йошт и разбил голову.

Она прервала свой рассказ. Что-то тяжелое, безнадежно гнетущее легло всем на душу, мужчины не решались даже перевести дыхание. Они не сводили взгляда с Яковчихи — лицо ее было спокойным и строгим, отчего казалось незнакомым. А она, нарушив тишину, продолжала с чувством нескрываемого удовлетворения:

— Стане я от этого избавила. — И вдруг заторопилась, словно хотела поскорее освободиться от мучительных воспоминаний. — Но немцы не хотели поверить, что Йошт и впрямь поскользнулся. В долине его труп осмотрел врач. У Йошта была разбита голова, и врачу пришлось подтвердить, что он мог разбить ее об скалу. — И еще торопливее стала рассказывать дальше: — Когда немцы схватили Стане, они мучили его и из-за Йошта. Но он не стал бы предателем ни за что на свете. — Сказала она гордо, торжественно.

Медленно, осторожно, словно боясь разбудить спящего, она повернулась к Петеру Заврху. Но разбудить надо было всех троих, все они стояли неподвижно, затаив дыхание, с прикрытыми глазами — мысли их были далеко. А взгляды устремлены сквозь открытое окно, куда-то поверх цветущих ветвей старой черешни.

Петер Заврх повернулся, не взглянув на Яковчиху. Медленно и почти неслышно он вышел в коридор, на минуту остановился там, как будто пытался что-то припомнить, потом спустился по ступенькам вниз, в сени. Сунув палку под мышку, он прикрыл руками лицо, сжал виски, как будто его мучила боль. И она действительно мучила его, клевала — подобно птице — в голову, но еще сильнее — в сердце. Несмотря на это, Петер почему-то вспомнил о своей сумке и направился прямо к окну, возле которого ее положил. Он взял сумку, снял с гвоздя шляпу, выпрямился и с серьезным, строгим лицом остановился посреди комнаты. Его водянистые глаза задержались на пяти похоронках и фотографиях. Священник Петер прошептал:

— Матко, Венцель, Лойзе, Стане, Альбина…

Он низко склонил голову, словно при выносе святых даров во время мессы, и некоторое время стоял неподвижно, как будто молился. Потом Петер Заврх широко перекрестился, закрыл глаза, повернулся и надел шляпу. В дверях он столкнулся с Яковчихой.

— Франца, — обратился он к ней спокойно, хотя голос его дрожал, — мы с тобой все выяснили. Объяснись с богом сама, коли до этого дойдет дело. Понадобится — позови меня, когда вернусь. Нас ждет длинный путь — тебя и меня, — и мы ничего не знаем, как там будет… Что же до твоих детей, мертвых и живых, а мертвых особенно, если б мы когда-то все же остались вместе, я бы ничуть об этом не пожалел, Франца. — И неожиданно добавил: — Было бы куда лучше, если б ты почаще сидела дома, а не у Фабиянки.

Яковчиха тепло, всепрощающе улыбнулась и сказала в свое оправдание:

— Знаешь, дорогой Петер, у Фабиянки хорошее зрение, как-никак она трактирщица, и всякого, кто идет в Подлесу, заметит. Если ей ничего не помешает, она вовремя предупредит меня, что за мной идет смерть. А дома мне все хочется прилечь; не люблю я этого. Да и воспоминания одолевают. А воспоминаний я тоже не люблю, Петер.

Он пожал ей руку, они еще раз обменялись взглядами, и казалось, они просят друг друга о чем-то и каждый хочет что-то сказать другому.

— Мама, — нарушил молчание Алеш, — завтра я вызову врача и отправлю вас в больницу.

Яковчиха обняла его как сына и воскликнула:

— А ты все такой же, как будто вчера вернулся из лесу, бедный Алеш. Человеку ничего другого не остается, как слушаться тебя — ведь ты еще во все веришь.

— Мама, — вступил в разговор и непутевый художник Яка. — Она сказала: «Я не вернусь, пока возле Урбана не зацветут черешни». А тогда мы вернемся вместе. — И добавил шутливо: — Только смотрите встречайте нас и затопите печь, чтобы мы увидели дым еще с вершины горы, от самых лиственниц.

Петер Заврх нахмурил лоб и заявил, четко и решительно:

— Что касается девушки, надо посмотреть, как у них дела с Виктором. — Очевидно, прежде чем произнести эти слова, Петер выдержал отчаянную битву с самим собой. А теперь ему казалось, что он искупает старые грехи, грехи своей молодости, когда отрекся от Францы и предпочел ей бога. — Правда, она не слишком подходит для Раковицы, — продолжал он, — и наверняка уже отвыкла от корзины, деревенской одежды и наших привычек. Она больше подходит для салонов и искусства, если вообще искусство еще интересует красота. Но, если бог решил иначе, Петер Заврх не выступит против его воли. Надеюсь, Франца, ты ничего не имеешь против этого? Пусть наши дети поступают так, как не удалось поступать нам.

Яка и Алеш посмотрели друг на друга, словно спрашивая, правильно ли они поняли слова священника, потом растерянно уставились на него самого: ничего подобного от Петера Заврха они не ожидали. Яка не посмел возразить ему; тем более не мог этого сделать Алеш, которому Яка, а теперь вот и священник разбивали мечты и планы. Да молодые люди и не успели бы возразить священнику, потому что тот уже опять обращался к Яковчихе:

— Значит, ты не хочешь причаститься, Франца?

Ее улыбка напомнила ему прежние, такие давние и прекрасные времена, времена спелых черешен, когда они, собирая черешни вокруг Урбана, непрестанно улыбались друг другу глазами, всем лицом, а она — и сочными алыми, словно зрелые черешни, губами. Слова, которые он услышал в ответ, были простыми, ясными и твердыми, и все же полными скрытой теплоты:

— Все, что я имела, дорогой Петер, я раздала — родине, фабрикам. А младшая, Минка… пусть поможет ей бог. Жаль, что и она не погибла вместе с другими за родину. Да что тут поделаешь? Когда я думаю о ней, мне все кажется, что и она погибла еще ребенком, тогда, там, наверху. Приезжает она, я ее сначала ругаю, а потом мы весь вечер плачем, а наплачемся вдоволь, отправляемся спать. В последний раз она мне сказала: «Сегодня я посплю на Альбининой кровати. Жаль, тогда вместо нее здесь должна была бы лежать я». Видишь, Петер, я раздала себя детям, а для других ничего не осталось. Ни для тебя, ни для твоего любимого бога, — надеюсь, ты веришь в него так же твердо и свято, как и раньше. Будешь молиться или разговаривать с ним, скажи, что Яковчиха никому ничего не может дать. А то, что мне дает государство, я оставляю у Фабиянки. — Она обернулась к художнику с той же всепонимающей и всепрощающей улыбкой: — А ты, Яка, возвращайся в город. Ты говорил, что опять станешь рисовать. Начни заново. Вот только когда будешь рисовать бога, нарисуй ему другое лицо. У того, который возле наших лиственниц, лицо слишком здешнее, крестьянское. Иногда он напоминает мне Йошта Яковца, а иногда Петера Заврха. Это неправильно. Пусть бог остается богом для всех, кто его сохранил и кому он еще нужен. А про Минку забудь, забудь раньше, чем спустишься в долину, если ты собираешься вниз. Это ведь она сказала, что ты, прежде чем дойдешь до города, трижды передумаешь. Не для тебя она. Да и ни для кого другого. Там, наверху, немцы убили в ней все, что в ней было святого, Яка, остальное она убила сама, когда стреляла в сестру. Пойми, — сказала она и, нахмурив брови, перевела взгляд на Алеша, — пойми, Алеш, Альбину должна была я… У меня, их родившей, у меня были на них права, у меня были перед ними обязанности. — На прощанье она обняла Алеша и прижала к себе, словно ребенка: — Я уж подумала, что ты меня позабыл… Ан нет, не забыл. Если еще побудешь здесь, приходи ко мне на похороны. И не грех будет, если поможешь нести мой гроб. Да смотри, похороните меня как следует, вы, партизаны, те, кто когда-то сидели за моим столом. Я не хочу позорить своих мертвых детей, потому что

ЛЮДИ УХОДЯТ, А ПОЗОР ОСТАЕТСЯ,

на веки вечные остается. — После этих слов она налила всем водки, в том числе и себе. Алеш сказал жалобно:

— Мама, не пейте больше! — Ничего другого он не мог сказать: что-то в нем рушилось и он готов был расплакаться, словно ребенок. — Вам надо в больницу, мама.

— И чего ты все пугаешь меня больницей, Алеш! — добродушно укорила его она. — Хочешь отнять то немногое, что у меня еще осталось, — водку. А ведь в войну она для всего годилась, сынок: для ран, для сердца, для желудка, — разве ты этого уже не помнишь?

— Тогда была война, мама.

— Жжет у меня, Алеш, повсюду жжет — в желудке, в душе — везде и всегда. — Неожиданно она протянула Петеру Заврху руку — это был жест сильного, умеющего прощать человека — и сказала: — А ты все такой же кулак, тебя даже церковь не переделала… Но ты не бойся: Минка не останется с Виктором в Раковице. Ни для хозяйства, ни для фабрики она не годится. Да и для искусства тоже, Яка. — Она примирительно улыбнулась Эрбежнику. — И для тебя, Алеш, она не подходит, для тихой, замкнутой жизни. Время ее сломало. Ну, прощайте, люди, — с этими словами она еще раз пожала каждому руку и отвернулась.

— Всех нас время пообломало, — после долгого молчания уже на вершине горы неожиданно сказал художник Яка, — Яковчих, старую, и молодую, меня и мое искусство, Алеша и его политику, и тебя, Петер, с твоей церковью. И этого бога, — он кивнул в сторону распятия. Да и бог ли это? — Он отмахнулся рукой, как будто отгоняя от себя что-то, в то время как Петер Заврх, напротив, пытался вспомнить нечто важное, совершенно позабыв про умирающего Добрина. Да и как тут было не забыть, когда болтливый Яка начал ворчать, глядя на распятие:

— Нет, этот бог и впрямь никуда не годится. Яковчиха права. На богатого хозяина Петера Заврха он еще может походить, но на Йошта Яковца в конце его жизни он не должен быть похож ни капельки! Тот бог, что посещает священника Петера, не ватиканский, а словенский. Самое лучшее сделать его похожим на Томажа Хафнера, небритого, вечно задумчивого и печального крестьянина, живущего возле Урбана…

— Болтаешь, художник, как всегда, болтаешь, — пробормотал священник Петер. — Но этого бога, и правда, надо переделать. Он не должен быть Йоштом. И корзины за спиной у него не может быть ни в коем случае. Бог не подвержен переменам. Однако пойдем дальше. Вечереет. Солнце уже отправилось за мой Урбан, а город еще далеко.

Алеш вздохнул:

— Город далеко, а Минка с каждой минутой все дальше…

— Пожалуйста, без благочестивых вздохов, — поморщился Яка, — отпущения грехов все равно не последует. Запомни, Алеш, прекрасное ускользает от человека и превращается в недостижимое. И не воображай, что красоту можно превратить в активистку и записать в женское общество; Минка не может стать женой Алеша, так же как красота — сделать своей резиденцией райком и устраивать там собрания…

Алеш бросил на него испытующий взгляд, а потом убежденно возразил:

— И все-таки она пойдет со мной. Если она вообще с кем-нибудь пойдет, то пойдет со мной, Яка, художник.

Яка посмотрел на него и спросил:

— Ты рассчитываешь на силу воспоминаний?

Алеш улыбнулся ясно, доверчиво.

— Ребенком, босая, по колено в снегу, прибежала она в бункер. Дважды спасла мне жизнь. Пойдет!

Яку поразила его убежденность. Он склонил голову и тихо проговорил:

— Я почти поверил тебе. Босая, по колено в снегу… Она любила тебя тогда?

Алеш счастливо улыбнулся:

— Да. Я был комиссаром. Хотя… наверно, она любила что-то другое, великое, непонятное для стариков и детей. Пойдет, она пойдет со мной, когда под Урбаном созреют черешни, Яка, художник!

Заходящее солнце разделило землю на широкие полосы; одни из них были покрыты темно-синей и лиловой тенью, другие, освещенные солнцем, казались чуть коричневатыми. Цветущие черешни на этих полосах превращались в лиловые букеты, леса — в широкие тяжелые темно- или светло-лиловые занавеси. Ущелья и овраги тонули в более мрачных тенях, в безднах. Склоны казались более отлогими, нивы — более широкими, стога сена — более пышными. Леса доходили до равнины, до садов, окружающих деревни, расположившись вдоль дороги, у подножья гор. Дальше тянулась широкая полоса лугов с желтыми, красными и белыми пятнами лютиков, полевых гвоздик и маргариток. Вплотную к лугам примыкал пушистый пестрый ковер нив с легкими штрихами ржи, пшеницы, клевера, овса, ячменя, картофеля, кукурузы. По краям полей и лугов стояли длинные регеля для сушки сена, на которых — словно на выставке — можно было видеть все богатства равнины. Еще дальше к подножью гор прилепился город, и отдельные его дома вскарабкались на возвышенность, словно желая посмотреть с нее на равнину. В центре города, на берегу реки, разместился вокзал. Свистели локомотивы, вагоны с грохотом ударялись друг о друга. Вдоль реки вытянулся длинный ряд высоких фабричных труб, наподобие того, как теснятся возле воды деревья. Сотни огней зажглись в мастерских; на фабричных дворах разлился неоновый свет, а над самими фабриками вспыхнули красные неоновые вывески. По ту сторону реки теснились старинные дома и церкви, они буквально лепились друг к другу, за ними тянулись окраины с редкими домишками, а еще дальше — опять горы, на которых в последних лучах заходящего солнца сверкал снег.

А рядом раскинулась равнина с деревушками, разбросанными среди садов, — казалось, это дети, которых позвали ужинать и спать, позабыли здесь свои игрушки. Равнину пересекали широкие полосы еловых и сосновых лесов, к ним примыкали более светлые полосы лугов. А те в свою очередь врезались в пестрые полоски полей, исчерченных межами.

— Словно гигантская клавиатура! — изумленно воскликнул художник и остановился. — Богатейшая палитра красок — эти разноцветные поля, которые мы никак не можем передать на полотне… Алеш, тебе не кажется? Кто-то играет на этой клавиатуре, но не политические песни. Обычную — песнь жизни, Алеш.

Алешу действительно показалось, что вокруг звучит музыка: будто кто-то невидимый сидит за гигантским музыкальным инструментом и невидимые руки с длинными пальцами тихо перебирают эти клавиши вечерних нив, лесов и лугов и извлекают из невидимых струн чудесные мелодии. Все поет, у всего своя мелодия — поют горы, освещенные последним сиянием, поют теряющиеся вдали холмы, поет река в золоте и серебре заходящего солнца, шумят и поют дороги, спешат в неизвестное — во все четыре стороны света, — по ним катятся маленькие шарики — автомобили и автобусы; поет поезд, который, словно иголка, снует по лугам, оставляя за собой нитку — белесую струйку паровозного дыма; поют отцветшие яблони и груши вокруг домов, поют клумбы с первыми цветами, возделанные девичьими руками, поет город с домами, автомобилями, вокзалом; поют фабрики, и фабричные трубы тоже превращаются в музыкальные инструменты, — все, все поет, и кто-то исполняет эту тихую мелодию.

— Это бог играет свое вечернее «Ave»[12], — говорит священник Петер. Художник Яка беспокойно хмурится, растерянно смотрит вначале на священника, потом на Алеша и, наконец, обретя душевное равновесие, усмехается:

— Насколько мне известно, бог никогда не был пианистом. Охотнее всего он перебирал струны арфы, те четыре, из времен Давида. А здесь звучит очень сильный инструмент с тысячами клавишей современной жизни, дружище Петер, начиная с фабрик и автомобилей и кончая реками и лесами.

Улицы переплетаются — узкие, пыльные, немощеные, извилистые улочки рабочих предместий, куда не заезжают автомобили, где днем копаются ребятишки и куры, а по вечерам спешат со своими мелкими будничными заботами взрослые.

Куда? Беспомощно стоят они на перекрестке, и им кажется, что по этим улицам они еще не ходили, что этих домов еще не видели, что этого города они не знают. И они пытаются отыскать что-то в своей душе: непутевый художник ищет след той, которая может его спасти, хотя сама потерялась в этом городе, активист Алеш в отчаянии стремится к чему-то невозвратимому, недосягаемому, что еще недавно, под Урбаном, казалось таким простым и само собой разумеющимся, а священник Петер с палкой и сумой в руках прислушивается к своему богу, которого несет в шелковом мешочке на груди, тому самому богу, от которого отказалась Яковчиха и которого он позабыл принести Добрину. А теперь этот бог тихонько подает голос, словно цыпленок в проклюнувшемся яйце, подает голос, поняв бесцельность затеи, из которой уже нельзя выпутаться. Утром, когда Мета приказывала ему привести парня обратно домой, все было так просто и ясно, будто человек отправлялся в город купить что-то в магазине. А теперь все — чем дальше, тем больше — запутывается: и рождение этого несчастного ребенка, и Полянчева, и старая Яковчиха, и такие болезненные воспоминания молодости, и наконец — исповедь, парализовавшая его душу. Охотнее всего он вернулся бы домой, дождался бы любимого бога и пожаловался бы ему на все ужасы жизни, которые не поддаются его слишком прямолинейному разделению на грехи и добродетель. Все, связанное с Минкой и Виктором, перестало казаться важным и значительным; главным стало то, за что человек еще продолжает бороться и чего он должен добиться. Потерянный и беспомощный, стоял он

В СЕРДЦЕ ГОРОДА С ТЫСЯЧАМИ ОГНЕЙ

и чувствовал, что его спутникам — активисту Алешу и художнику Яке — также не хватает сил и цели. Вещи переменили свое обличье, и тысячам и тысячам маленьких людей, среди которых они сейчас находятся, нет дела до какой-то там Раковицы, неприкосновенности и святости усадьбы, до родного дома Петера Заврха, им нет никакого дола до легкомысленной Минки, вскружившей голову Раковчеву Виктору, до художника Яки и активиста Алеша, как нет им дела, цветут ли еще под Урбаном черешни или нет. И уж абсолютно никому нет дела до того, что какие-то люди сидят в Минкиной комнате, обставленной заново: красный диван и красные кресла, салфетки на столе, радиоприемник, ковер на полу и тяжелые занавеси на окне, а у окна стоит священник Петер Заврх со своим проклюнувшимся богом в шелковом мешочке на груди, смотрит сквозь ночь, на город, на тысячи огней, вспыхнувших — во всех до единого — домах, на высокие фабричные трубы, которые насмешливо и вместе с тем угрожающе врезаются в небо, вглядывается в ночь над городом, прислушивается к шуму улиц, что не хотят затихать, смотрит на две гряды гор, которые текут параллельно равнине с юго-востока на северо-запад, на месяц, всплывший над огромной котловиной и теперь заброшенно висящий на безоблачном небе, так же одиноко и потерянно, как одинок и потерян священник Петер Заврх, нашедший себе в этой комнате прибежище — за портьерой у окна. У круглого столика в натянутой, неловкой позе незваных гостей сидят художник Яка и активист Алеш, а молодой красивый парень из управления внутренних дел, Мирко, как называет его Алеш, по-хозяйски развалился на диване и беспрестанно подливает им из бутылок, расставленных на столе, в шикарные фужеры на длинных ножках, которые напоминают священнику дароносицы. Священник Петер Заврх подозревает, что его любимая Раковица переселяется в эту комнату в виде мебели, бутылок, фужеров, ковров и салфеток. Художник Яка ничуть не сомневается в этом, беглым, но трезвым взглядом оценивая заполнившие комнату вещи. Яка раздражен, однако настроение у него не пораженческое, как у священника, а наступательное, и каждое слово, сказанное молодым и красивым парнем из управления внутренних дел, выводит его из себя, он едва сдерживается, чтобы не накинуться на него, и не может понять, как бедный Алеш выносит подобное унижение. Час спустя растерянный священник слышит: пьяный художник Яка пререкается с не менее пьяным парнем из управления.

— Не для хозяйства, не для политики и не для полиции даже — для искусства родилась молодая Яковчиха…

— Никуда я не вернусь, — возражает активист Алеш сотруднику управления, с которым он знаком с давних пор: еще несколько лет назад он был почти мальчишкой, этот самонадеянный парень с черными усиками под носом и волнистыми волосами; сейчас ему нравятся американские шлягеры, а о социализме он говорит как о своем частном деле.

— Я устроил свою жизнь, зарплату мне повысили, так что, если мы с Минкой постараемся, — проживем. Вот я взял отпуск и приехал за ней, да только не написал ей заранее, — рассказывает Алеш.

— Не люблю я полицию, — пьяно бормочет художник, — а Минка тем более — свободные, рожденные для искусства люди не переносят полиции. — Яка бы и рад прекратить свои выпады против полиции, потому что сам чувствует, что хватил через край, но не может.

— Сегодня или завтра вечером вернется моя невестушка Минка, — говорит Мирко, словно поддразнивает художника, а заодно и священника Петера, который чувствует, что Минка уходит, уходит и его племянник, а с ними обоими — Раковица, она перемещается сюда, в город, где превратится в тысячу вещей помельче и покрупнее, в одежду, в предметы роскоши. Сейчас ему жаль — он видит, напрасно пообещал он старой Яковчихе, что девушка станет хозяйкой в Раковице. Дважды Петера охватывало непреодолимое желание отправиться к Урбану прямо сейчас, посреди ночи. Алеш тоже понимает, что все потеряно и нужно заставить художника свернуть с опасного пути, и почему-то начинает петь, словно его переполняет тоска по непонятному, недостижимому:

Я прошлым летом мимо шел, В окошке куст гвоздики цвел…

Алеш поет, и кажется, что теперь он поддразнивает присутствующих. Хотя он в действительности идет здешними лесами и полями, идет мимо домов, где цветут красные гвоздики и кто-то прячется в окне за гвоздиками. И Петеру Заврху тоже начинает казаться, что это он идет по весенней земле мимо крестьянского дома, в котором кто-то стоит в окне, стоит и смотрит, и окликает его, и кажется ему, что это его края где-то под Урбаном, пожалуй, даже возле самой Раковицы. Чуть-чуть, только чуть-чуть прикрывает Петер Заврх глаза — их прикрывает Петер Заврх — хозяин, их прикрывает Петер Заврх — духовник — при мимолетном воспоминании о женщине с ребенком, как будто бы именно эта женщина с ребенком на руках смотрела в окно, из-за красной гвоздики. Но Петер хочет, чтобы в окне была видна только гвоздика. «В Раковице они у нас всегда были, гвоздики. Только там никто никогда не проходил мимо». Художник Яка не сводит пьяного взгляда с Мирко, и вдруг его осеняет: «А может, он и не женится вовсе…» Но эта мысль настолько мимолетна, что Яка не успевает на ней остановиться. Он невольно подпевает Алешу, и ему тоже кажется, что и он проходит мимо деревень с домиками и цветущими гвоздиками и мимо людей. Всегда — мимо, вот и мимо молодой Яковчихи, мимо Минки, — тоже. И почему здесь, у цели, в конце пути, оказался безвыходный тупик, а человеку хочется швырнуть в этот абсурд отчаянный крик: «Минка, где ты, где?»

Но никто не крикнул в глухую ночь. Когда Петер Заврх очнулся от своих мыслей, он увидел, что все трое спят поперек тахты — и Яка, и красивый парень с усиками, и активист Алеш. Сквозь окно в комнату заглядывало раннее весеннее солнце; оно разливалось над домами, над почерневшими крышами, над грязными стенами и играло на стеклах занавешенных окон, отчего казалось, будто они горят. Из высоких фабричных труб уже валил густой черный дым, от ветерка слегка клонившийся к северо-западу, а от силы тяжести — к земле. На улице, за оградой сада уже кишели люди. В двух церквах звонили колокола. Бог, тот, что был у него на груди, напомнил Петеру Заврху, что пора в церковь. Он чувствовал, что должен освободиться от этого бога. Слишком уж часто тот подавал голос и беспокоил его. Как ему того ни хотелось, Петер не мог вернуться к Урбану. Он наверняка поссорится с сестрой, и ему снова придется отправляться в город. К тому же священника ненасытно глодала мысль, что его несчастный племянник преступно проматывает с легкомысленной Минной их прекрасную Раковицу и промотает окончательно, если девица не уймется и не выпустит его из своих когтей или не отправится с ним в Раковицу. «Нет, нет, — мысленно воскликнул Петер Заврх — хозяин и в страхе замахал руками. — Минку нельзя пускать в Раковицу, Минка для Раковицы — смерть».

— Ну, парни, прощайте, отоспитесь, а потом отправляйтесь по своим делам, как отправляется Петер Заврх, — с этими словами он взял свою палку в правую руку, сумку — в левую и, отказавшись от намерения дождаться возвращения племянника, на цыпочках — чтобы не услышал Мирко — направился к дверям и с облегчением закрыл их за собой.

Однако вечером священник Петер снова сидел в Минкиной комнате, с сердцем, преисполненным отчаяния. Просто-напросто Мирко привел его назад, где он, к своему удивлению, нашел своих спутников — художника Яку и активиста Алеша — за открытыми бутылками и богатой закуской, разложенной на фарфоровой тарелке.

— Ишь ты, смотри-ка, — воскликнул художник, развалившийся на тахте с полным фужером в одной руке и сигаретой в другой, — выходит, ты собирался убежать от нас, дорогой Петер! Так дело не пойдет — надо, чтобы все до конца выяснилось. Вот вернется Минка, а потом пусть уходит с одним из нас: в Раковицу, в искусство — по свету, в политику — в райком, или же в полицию…

— Со мной она пойдет, в полицию, — двусмысленно засмеялся Мирко.

— Когда под Урбаном зацветут черешни, мы с ней приедем к Петеру Заврху в гости! — возразил художник, поднимая похожий на дароносицу фужер с вином.

— Босая прибежала она в бункер, по колено в снегу, — пробормотал Алеш. — Она пойдет за воспоминаниями — она ничего не позабыла.

— Она будет жить в Раковице, — сказал Петер Заврх и нахмурился. В конце концов все в этой комнате было частью Раковицы — от тахты до шкафа и фужеров. Если она сама уйдет с кем-то из этих, бог с ней. Но невольно Петер украшал новой мебелью дом в Раковице и пришел к выводу, что мебель его отнюдь не испортит. Да и сама Яковчиха не испортила бы Раковицы, если бы хоть чуточку постаралась. И тогда Петер Заврх, урбанский священник, помирился бы с Францей Яковчевой, а заодно и со своим любимым богом.

Он ухватился за эту успокоительную мысль, однако минуту спустя, когда Минка появилась среди них, он от нее отказался: та, что подобно волшебнице появилась в комнате, никак не подходила к Раковице.

Минка вплыла в комнату, этакое сказочное существо современного мира в полном его блеске. Не старинная принцесса, заточенная в уединенном заколдованном замке. Пленница настоящего и будущего. Не девочка-подросток в слишком коротком платьице, которая, придя по воскресеньям в церковь, смотрит не столько на алтарь, сколько исподтишка бросает взгляды на парней. Не светло-синий плащ, не белая шляпа с вуалью, не завитые рыжеватые волосы, не накрашенные губы, напоминающие зрелые черешни под Урбаном, не белая сумочка, белые туфельки и прозрачные перлоновые чулки — нет, не это отрывает ее от родных краев, от каждодневного пути на фабрику в долине, начинающегося в четыре часа утра. Нет, это была не девушка из-под Урбана, которая целыми днями носила корзину на спине. И это была не та девочка, которая босиком бежала по снегу, оповещая о приближении немцев. Может быть, это была мадонна, которая должна снасти художника Якоба? Нет, нет, на мадонну она непохожа. В ней горел непонятный огонь, который одинаково удивил как священника Петера Заврха, так и сотрудника управления внутренних дел. Она осветила их улыбкой, в которой была и печаль, и радость, и все то человеческое, что возвеличивает человека.

Как ни дивился Петер Заврх, только и Виктор, что сейчас стоял за спиной Минки, вырвался из-под власти Раковицы, власти своего прошлого, власти одинокого хутора, где прошли его детство и юность. Тот, из Раковицы, пахал, сеял, копал, сгребал сено, колол дрова, управлял волами и конями, носил за спиной корзину, ходил в застиранном темно-синем фартуке, в старых, чиненых ботинках с незавязанными шнурками, вечно небритый, хмурый, по горло в работе. А этот походил на барина — просветленный, весенний, с ярким галстуком, в светлой шляпе, — как раз под стать этой сказочной принцессе, которая — чудом! — родилась в горах, в Подлесе вблизи Урбана, куда она этой весной — по словам художника Яки — собиралась приехать полакомиться черешнями.

И отказывая Минке Яковчихе в праве проживания в Раковице, хозяин Петер Заврх отказал в нем и племяннику Виктору: оба они уже не принадлежали Раковице, как когда-то Адам и Ева не принадлежали раю, познав мир и его грехи. Священника Петера Заврха должно было охватить точно такое же чувство, какое когда-то охватило его любимого бога, решившего изгнать первого человека из рая: он оставался в своем раю один-одинешенек. Нет, нет! Бог остался в раю один, чтобы потом искать этого человека и в итоге потерять его окончательно, а Петер Заврх должен был вернуть Адама из Раковицы домой, хотя бы ради Меты и милого его сердцу спокойствия, которого он сейчас жаждет, как никогда в жизни.

Мимолетно, чуть уловимо что-то дрогнуло на Минкином слегка загорелом под горным солнцем лице, когда она встретилась взглядом с Мирко; казалось, ветерок пробежал над гладью воды. Но тут же это «что-то» обернулось веселым, заразительным смехом, кипящей, бьющей через край энергией, готовой все смести со своего пути. И Мирко почувствовал себя вдруг беспомощным, когда она подошла к нему, заглянула в глаза и, сняв с правой руки перчатку, протянула ему округлую руку с длинными пальцами, а с ней — и веселую солнечную улыбку.

— А ты все-таки выбрался ко мне? — сказала Минка. — Но эта ночь моя, до утра, ладно? — Она не просила, она приказывала, она решала. И он, ничуть этому не удивляясь, ответил:

— Твоя, до утра, Минка.

А ее рука, словно ветка на ветру, уже потянулась к Петеру Заврху и коснулась его руки так, будто погладила:

— Смотри-ка, Виктор, дядюшка приехал к нам, чтобы везти нас в Раковицу.

— Я знал, что он придет за мной! — пробормотал племянник; отложив в сторону шляпу, он снимал плащ и недовольно морщился — гости явились с целью испортить ему жизнь. — Сдается мне, Раковица приросла у него к сердцу больше, чем церковный приход, — добавил он.

Эти слова вызвали у Петера Заврха дрожь возмущения. Но Минка приласкала его душу так же, как минуту назад — его руку:

— Не надо, не надо сердиться! — И чтобы окончательно погубить бедного Петера Заврха, она обняла его, прижала к себе и даже поцеловала в лоб. — В любом случае Раковица в убытке не останется. — Она хотела добавить еще что-то, но ее опередил стоявший рядом со священником художник Яка, который уже успел прийти в себя:

— Ты прекрасна, как… как весна под Урбаном, Минч!

— Весна под Урбаном каждую осень дает богатый урожай, — ответила она на удивленье рассудительно, словно патриарх гор, умудренный опытом столетий. И художник Яка вынужден был уточнить:

— Я имею в виду такую весну, когда цвет с черешен и груш облетает раньше срока и батраку осенью нечего варить в котле.

— А ты еще хотел нарисовать ее в облике мадонны, — возмутился священник Петер Заврх таким тоном, как будто ему наконец удалось преодолеть преграду. Все они преодолели эту преграду и теперь давали волю своим обидам, разочарованию и злости.

— Ты обещал матери, Франце Яковчихе… — напомнил художник Яка священнику и, глядя на Минку с любовью и болью, пояснил: — Не мне и не Алешу предназначила тебя жизнь — мать и дядюшка сосватали тебя за Виктора. Будешь таскать корзину. А поля в Раковице обрывистые, луга — и того круче, об осыпях и лесах я уж и не говорю. Не паркет в салонах — растрескавшаяся земля в Раковице ждет тебя, Минч!

— Правда? — изумилась она и покраснела, в самом деле покраснела, и священник в глубине души был тронут этим.

— А мать еще жива? — спросила она. Спросила о матери, не о Раковице. — Дыма над трубой не было, когда вы шли к ней? — Она посмотрела на Яку, как будто он должен был знать все. А тот весело ответил:

— Фабиянка нам ее одолжила на два часа.

Минка снова обняла священника, доверчиво, словно ребенок, так что тот даже не защищался, и сказала по-детски просто, не скрывая, что ей очень-очень плохо:

— Что, я уже не гожусь для корзины? Признайтесь — не гожусь?

— Не годишься, — ответил изумленный священник. — Для корзины, да и для фабрики ты, наверно, уже не подходишь. Может, для чего другого, только не для этого.

— Но и не для мадонны, — вмешался Алеш, он стоял в стороне и чувствовал себя так, словно волны выкидывают его на мель.

— Бедный Яка! — сказала она с болью. — Какие глупые идеи приходят ему в голову, кажется, это называется идея? — И она засмеялась так весело, что в комнате зазвенело, как будто в окнах запели стекла, и добавила: — Он уже сотворил глупость, когда рисовал бога, того самого, что на вершине, возле наших лиственниц. Все у тебя не по-людски, Якоб! — Словно благословляя, она взяла его за руки. — Придется тебе заняться чем-нибудь другим, мой Якоб, иначе мы будем голодать до самой смерти. А я этого не хочу. Ведь раньше ты умел так красиво рисовать наши места! И человека тоже, когда этого тебе хотелось!

— Он прошел мимо человека! — сказал священник Петер.

— Мимо человека пройти очень легко! — заметил Алеш. Но слова его были, скорей, похожи на эхо, поскольку на него никто не обращал внимания.

— Неправда! — возмутился Якоб Эрбежник. — Вчера в Раковице я встретился с ним. — И Яка искоса глянул на священника; тот побледнел, потом кровь ударила ему в лицо. — Да ведь и ты всего лишь один из миллионов людей! — воскликнул Яка. И добавил, обращаясь к Минке: — Если ты не годишься для Раковицы и фабрики, пойдешь со мной в искусство, весь мир перед нами.

— Помнишь, ты, босая, прибежала в бункер, — горячо заговорил Алеш и притянул Минку за руки, словно желая прижать к груди. — По колено в снегу, Минч! — Она прикрыла глаза, и на ее лице появилась теплая улыбка; казалось, она снова отправилась в дальний путь.

— По колено в снегу… Снег был холодный… Прямо обжигал ноги. Потом я их уже не чувствовала. Думала только, как опередить немцев.

— И ты их опередила. Видишь, я жив! Нас было семеро, и все остались живы!

Она улыбалась, но улыбка была горькой, печальной. Алеш не дал ей ответить — в тот момент, когда ее губы зашевелились, он сказал:

— Мы обернули тебе ноги тряпками и, отступая, несли на руках. — И еще неистовее заторопился, из боязни, что его прервут. — Потом пришла весна; ты была с нами, когда мы попали в окружение. Очередь прошила мне руки: в одной задела кость, другую перебила. — Он воскрешал перед ней прошлое — перед ней и перед всеми…

— Если нас разобьют, ты застрелишь меня, Минч? Живым я не дамся. — И она с прикрытыми глазами и горькой улыбкой на губах откликнулась ему из тех давних времен.

— Вот револьвер, — продолжал Алеш, тот, из прошлого, — ты приставишь его мне к виску и нажмешь на курок, как мы тебя учили. Если нужно умереть, Минч, это будет хорошая смерть. А их смерти я не хочу. Они убивают мерзко, с ненавистью.

— Я не могу убить тебя, Алеш!

— Ты меня не любишь, Минч?

— Я слишком тебя люблю, Алеш, именно поэтому…

— Именно поэтому ты меня убьешь. И если понадобится, убьешь нас всех, Минч!..

— Мы учили тебя убивать — из винтовки, из револьвера, из автомата, гранатой. Какое жестокое было время! — У него до боли сжалось сердце. И порывисто, стремясь скорее похоронить прошлое, он закончил: — Минч, когда возле Урбана созреют черешни, мы приедем в эти места. Дважды ты подарила мне жизнь! И ты подаришь мне ее в третий раз, Минч.

— Втроем, вместе с дядюшкой, мы вернемся в Раковицу! — это сказал Виктор, который до сих пор молчал, смотрел и слушал. Обитатели Раковицы всегда были немногословны. Он схватил Петера Заврха за руки и сказал решительно, непреклонно. — Так я решил, дядя: она пойдет в Раковицу, или я погублю и Раковицу и себя. Надеюсь, ты хоть Раковицу любишь, если до меня тебе нет Дела.

Петер Заврх хватал воздух пересохшим ртом, мышцы его увядшего лица дрожали, а глаза судорожно дергались. В нем снова заговорил хозяин, собственник:

— Мой родной дом! Нет, нет! Раковицу не отдам!

— А я ее промотаю, всю! — воскликнул Виктор, и глаза у него засверкали. — Название останется, а люди там будут другие. И ты туда даже не посмеешь прийти!

Петер Заврх закачался, схватился за сердце, готовый упасть, а Минка обняла Виктора и поцеловала.

— Ты неисправим. В Раковице люди думают и должны думать иначе. — И попросила: — Подожди до утра! — Не разжимая рук, она повернулась к сотруднику управления внутренних дел: — Ведь ты сказал «до завтра», Мирко?

Тот кивнул, с победоносной усмешкой погладил черные усики, вытащил сигарету и пояснил:

— Ночь — твоя, а утром ты пойдешь со мной!

— Будь по-твоему! Ночь моя, и я подарю ее всем, кого любила и кто любил меня в сто, в тысячу раз больше, чем ты, Мирко! — Она почувствовала себя невероятно богатой. Ей казалось, что весь мир принадлежит ей и она может щедро швырять жизнь, ни капельки не жалея. И она швыряла, хотя никогда в жизни не была такой нищей, как в этот миг, такой потерянной, такой маленькой, такой одинокой среди тех, кто ее любил и ждал от нее спасения, которое на самом деле было необходимо только ей одной. Преодолевая боль в сердце, душившую ее, она воскликнула: — Пойте, пейте, давайте танцевать до упаду, включите самую веселую музыку! Потому что,

КОГДА НАСТУПИТ УТРО,

каждый пойдет отсюда своей дорогой, как ему суждено. И больше мы уже не встретимся.

— Вначале скажи, с кем ты пойдешь! — потребовал Яка.

— Утром, художник, утром, — Минка отвела его протянутые руки. Она вся пылала, такой он ее никогда не видел, и такая она влекла его сильней, чем прежде. Мирко поспешил налить в фужеры пенящееся вино и поднял свой:

— Давайте выпьем!

— Выпьем! — откликнулась Минка весело. — За все прекрасное, за все доброе, что есть на свете, и за всех маленьких людей, которые так хотят жить по-человечески и не могут!

Петер Заврх не мог отвергнуть этот тост и согласился:

— Хорошо, выпьем за добро и красоту! — Он стал уступчивее и с грустью сказал: — Сегодня же вернусь к Урбану! Позабуду обо всем на свете, и о Раковице тоже! — сказал он это тихо, блеснув глазами в сторону племянника. Единственным утешением в его горестях была мысль, что утром он отслужит мессу и не станет больше носить бога на груди.

— Нет, завтра и втроем! — возразил Виктор, он светился отраженным пламенем Минки. А говорил он за троих, потому что дядя был частью его мира. Сам он ни за что на свете не откажется от нее, от той, ради которой неделю назад он покинул свою одинокую Раковицу. Эти дни, полные безумства, он провел в новом незнакомом мире, от которого опьянел. В нем пробудилось сильное, неутолимое желание какой-то иной жизни. Он ушел из дому за Минкой, за той, что жила в горах, в Подлесе, за той, чье имя он мальчишкой вырезал на деревьях вокруг Урбана, за той, что умела носить на плечах корзину и в четыре часа утра уходила на фабрику в долину — зарабатывать себе на хлеб, за той, что сумела бы делать это и сейчас и горячо любила бы его, только его, как любят в горах. Однако эта теперешняя Минка была другой. Она и Раковица были несовместимы. Если это вообще была Минка. И все же Виктор жадно тянулся к этой, теперешней, как будто именно такую он всегда желал. Она должна принадлежать только ему, должна жить ради него и Раковицы. Художник Якоб нагнулся к Виктору и сказал, обращаясь к нему одному и вместе с тем так, чтобы его услышал священник:

— А что же вы сделаете с женщиной, у которой веснушчатое лицо и которая в Раковице родила ребенка? — Раковчевы замерли, им хотелось переглянуться, однако они и глазом не моргнули. Не сразу Петер Заврх чуть повернул голову: словно хотел убедиться, что это сказал художник, а не его пробудившаяся совесть.

— Это ты? — спросил Петер, поняв, что это на самом деле произнес Якоб.

— Художник всегда должен быть совестью человечества, — ответил тот.

Петер Заврх, священник, взвешивал в душе его слова, не в силах победить в себе хозяина, и сказал твердо, беспощадно:

— Когда тебя настигнут голод и жажда, на Урбане тебя будут ждать хлеб и випавец. А совесть — посланница божья. Не беспокойся за женщину из Раковицы, тем более — за ребенка. Ему не придется садиться за чужой стол, а уж за твой и подавно. Амбары в Раковице большие и не пустеют даже весной.

Художник улыбался: Заврх задел его за живое. Нагнувшись к священнику, он тихо ответил:

— Мне послышался плач ребенка. Издали, с гор, откуда-то из-под Урбана.

Священник постоял выпрямившись, с поднятой головой, полуприкрыв глаза. Потом сказал твердо:

— Ты становишься надоедливым, прямо помешался на нравственности. — Неожиданная мысль заставила его внимательно посмотреть на художника, и он спросил, кивнув в сторону молодой Яковчихи: — А разве ты сам ничуть не виноват перед нею?

Минка, стоя перед зеркалом, поправляла прическу, пудрилась, подкрашивала губы. Ее голые до локтя руки блестели в ярком электрическом свете; на лице — веселость, которая явно служила ей маской. Яка не сводил с Минки восторженного взгляда. На мгновение прикрыл глаза и вдруг содрогнулся, от сознания, что она что-то утаивает. Не глядя на священника, сказал:

— Каждый человек, Петер, носит в себе грязь, только некоторые умеют спрятать это поглубже. У каждого на совести какой-нибудь грех, который он навечно похоронил под окнами своей души, чтобы в любой момент беспрепятственно посмотреть, на месте ли могилка и не обнаружил ли ее кто-нибудь. Этих грехов, Петер, нам никто не отпустит, да и не может отпустить. — И невольно у него вырвалось: — Я ведь вернулся к Урбану не только посмотреть, как цветут черешни. Захотел взглянуть на могилку со своим грехом, Петер. Думал полностью расплатиться за этот грех. Завтра уеду, а могила останется и будет звать меня, вечно будет звать к Урбану. — Схватив Петера Заврха за грудки, с силой, будто собирался избить, он продолжил свою исповедь: — Тогда она работала на фабрике. А я сказал ей, чтобы она бросила работу — она, дескать, рождена для иной жизни. Я вдохнул в нее мечты об огромном, прекрасном мире, которого нет и в помине, как нет и того мира, мечтой о котором отравил ее душу во время войны Алеш Луканц. И вот теперь она вступила в этот, невыдуманный, мир без меня и без Алеша. К чему ей корзина на плечах или потрескавшиеся руки с оторванными станком пальцами… Смотри, она будет танцевать для нас! — Яка взглядом указал на Минку.

Преобразившаяся, в блестящем шелковом платье, сильно накрашенная, с горящими, полными жизни глазами, с загадочной улыбкой на приоткрытых губах, она выпила два фужера пенистого вина и требовала у Мирко:

— Налей еще! Ну!

Алеш вначале онемел от удивления, потом хотел кинуться к ней. Но художник удержал его за руку:

— Оставь ее!

— Что с ней?

— Оставь, — повторил Яка. Виктор, прислонясь спиной к шкафу, курил и молча наблюдал за всеми. Мирко, развалившись в кресле возле приемника, подливал себе вина и усмехался, словно победитель. Священник Петер Заврх изумленно во все глаза глядел на Яковчиху, которая, вдруг оторвавшись от Мирко, выплыла на середину комнаты, — тело вытянулось, напряженные руки слегка приподняты, ладони вверх. Вся она словно натянутая струна. Она притоптывала в такт музыке, и тело ее чуть покачивалось, гибкое, упругое тело в блестящем темно-зеленом шелке.

— Тебе посчастливилось, — бросил Якоб Петеру Заврху, — что не ты стал ее отцом. Ты вовремя ушел от Яковчихи… А она сейчас, наверно, умирает…

Петер Заврх вздрогнул и не смог этого скрыть. Он сомкнул глаза, стиснул тонкие, по-стариковски бледные губы, закусил их, преодолел себя и сдержанно ответил:

— Мой путь вел к богу, а ты к нему не захотел, И погубленных людей на моей совести нет. Я утешал их, когда они нуждались в утешении. Был с ними.

Якоб согласно кивнул и, задетый за живое, ответил:

— Я тоже хотел к человеку, к маленькому человеку, к тому, что носит корзину на спине или по два часа тратит на дорогу до фабрики, где получает скудную зарплату, которой не хватает даже на картошку в мундире и молоко, и вынужден — благо бесплатно — собирать в лесах грибы и каштаны.

— И с чем же ты собирался к нему? — язвительно спросил священник. — С фальшивыми идеалами?

— Алеш нас опередил, тебя и меня. У него есть хотя бы доля действительности и правды.

Священник нахмурился, он глядел на Минку.

— Она сошла с ума, — прошептал он и схватился за голову. — Из Подлесы родом, корзину за спиной носила во Урбану, на фабрику ходила… — И замолчал.

— Случается, — художник Яка потянулся за бутылкой и налил священнику и себе, — душа рвется в дальний путь. Я верю в душу, обыкновенную, земную, человеческую, не ту, которую вы поджариваете на жутком вечном огне или прилепляете ей к спине крылышки. У Минки ранена, разбита душа, Петер. Ее разбивал Алеш, ее разбивала мать, а потом пришел беспутный художник и уничтожил то, что не сумели уничтожить другие. Пей! — Он чокнулся со священником, выпил и снова налил обоим.

— Ты пьян, — сказал Петер, — пьян, оттого и болтаешь. — Заврх был очень сердит.

— Все равно чокнись со мной! — потребовал Яка. Петер со злостью выпил и отставил фужер.

А Минка танцевала, танцевало все ее гибкое тело, танцевало ее лицо с непонятным выражением. Ее глаза не отрывались от людей, но все чувствовали, что они, эти глаза, никого не видят. Мирко, прищурившись, разглядывал всех по очереди, а казалось, что он озабочен только тем, чтобы ни на минуту музыка не смолкала. В Алеше бушевали страсти, подобных которым он раньше и не ведал. Как он радовался этой поездке, как надеялся, что она, Минка, пойдет за ним, а теперь — этот необузданный танец. Он вскочил.

— Минка! — Алеш пытался схватить ее за руку. — Что с тобой? — Вопрос повис в воздухе. Минка танцевала, словно не слышала и не видела его. — Минч! — звал несчастный, до глубины души встревоженный Алеш. — Минч! — Он тщетно пытался поймать ее руки, которые ускользали от него в безостановочном своем движении.

Мирко неслышно встал у Алеша за спиной. Осторожно взял его за руку и сказал спокойным поучительным тоном:

— Оставь ее — это ее ночь, Алеш. А утром она пойдет с одним из нас. Она сама выберет с кем. — И медленно повернул его к себе. Алеш глупо уставился на него, словно пьяный. Потом спросил с дрожью в голосе:

— Что она сделала?

— Да, она пойдет со мной, Алеш. — Мирко загадочно усмехался. Положив руку Алешу на плечо, он хотел отвести его к тахте. Но Алеш с силой вырвался.

— Я тебя спрашиваю, что она сделала? — Он был бледен, дышал часто, прерывисто. У Мирко на лице появилась плутовская улыбка. Это привело Алеша в бешенство, он схватил парня за отвороты пиджака и притянул к себе. Захрипел, глядя ему в глаза.

— Я хочу знать, что она сделала, слышишь?!

Мирко посерьезнел, отвел руки Алеша ровно настолько, чтобы тот его не задушил, и ответил:

— Когда встанет солнце, она сама решит, с кем ей идти. — И приказал: — Пойди сядь. Пей, ешь и не делай глупостей, Алеш. Насильно мил не будешь, правда?

— Она любит меня, — воскликнул Алеш.

— А пойдет со мной, — возразил Мирко и, улыбаясь, подвел его к тахте, где сидел Якоб. Тот протянул Алешу полный бокал.

— Пей! Давай чокнемся! И смотри не заблудись на этой дороге. Я подожду до утра, утром солнце засияет над миром, и глаза увидят дальше, чем ночью. — Они выпили. — Этот парень из управления мне ничуть не нравится. Не верю я, что он умеет любить так, как любят художники. Однако вся загвоздка в том, что женщины падки на красоту, на почести, деньги, положение в обществе, генеральскую форму и лишь иногда верят в настоящую любовь и идеалы. Минка свихнулась на идеалах еще в детстве, но боюсь, они ей уже надоели.

Священник Петер бросился к Виктору, который по-прежнему стоял, прислонившись к стене, с полным бокалом в правой руке, сигаретой — в левой, и пожирал глазами Минку. Петер с угрозой взмахнул рукой перед лицом Племянника:

— А теперь пойдем, если ты еще в своем уме, парень. Это мое последнее слово. Ты что, не видишь, что она взбесилась? Прикажешь смотреть, как она пляшет, будто здесь публичный дом? Чтобы такая приплясала в Раковицу?! — Виктор опрокинул в себя бокал вина и, не отвечая дяде, смотрел на Минку. — Ты идешь, я тебя спрашиваю? — Дядюшка тряхнул его за плечо, как будто хотел привести в сознание.

Виктор уставился на него, словно только что увидел. Спокойно, но решительно отрезал:

— Утром. Если хочешь — подожди, пойдешь вместе с нами.

У священника перехватило дыхание. Выдохнув, он сказал:

— Я иду один.

— Иди, — ответил Виктор, — к Урбану. А утром мы вдвоем отправимся в Раковицу. Один я туда не вернусь. Если меня не будет, сделай так, как сочтешь нужным. — Он зажег новую сигарету.

Петер Заврх едва не расплакался:

— А о хозяйстве ты позабыл? Тебя ждет дом, земля, скотина — все тебя ждет.

Виктор чуть ожил. Ответил с раздражением:

— Что мне дом, что хозяйство, что скотина и все прочее, если ее там не будет?

У Петера Заврха опять перехватило дыхание, и он уцепился за последний аргумент, которого до сих пор ловко избегал. Раковица оказалась сильнее всего.

— А ребенок? Вчера утром в Раковице родился твой ребенок.

Виктор не шевельнулся, он не сводил с дядюшки взгляда. В душе у него поднялась буря — сейчас он и впрямь очутился перед самой страшной опасностью, способной его погубить. В этот момент он возненавидел ребенка, возненавидел дядю, который сообщил ему о нем.

— Ты отречешься от ребенка? Ради этой девки? От хозяйства и ребенка? — Петер становился все более агрессивным.

Виктор задрожал — от злости, от отчаяния, от чувства своей беспомощности.

— Надеюсь, ты не станешь отрицать, что ребенок твой?

Петеру Заврху не следовало этого говорить. Ребенок мешал ему больше, чем Виктору, и тот понимал это. Сердито, но спокойно он ответил:

— Если я не вернусь домой, я поговорю с Алешем, пусть ребенок получит Раковицу. И носит мою фамилию.

Петер Заврх оцепенел. Внезапно он ощутил безнадежную пустоту. Ведь эта земля была и его собственностью. Он никогда от нее не отказывался. А получалось, будто его, владельца, хозяина Раковицы, выбросили на дорогу, нищим, чужим и даже не указали пути. Петер поднял было руку для проклятия, но не решился изречь его и лишь сказал дрожащим стариковским голосом:

— Виктор, сынок, не играй с богом и со мной!

— Я сказал: ребенок получит Раковицу. У тебя есть приход.

— Побойся бога, несчастный! — Петер Заврх закрыл лицо руками, а Виктор резко повернулся и отошел от него. Яка наклонился к Алешу и, взглядом указав на Раковчевых, сказал:

— Об усадьбе и ребенке торгуются. И о Минке тоже. Земельная собственность — страшная вещь. Петер Заврх скорее проживет без хлеба, чем без Раковицы. Бедняга до сих пор даже не подозревал об этом, думал, что служит только богу… — Потом пьяно указал на Минку. — Сейчас она пляшет мимо нас. Вот только не знаю, куда припляшет: в Раковицу или к этому красавчику с усиками, который, по правде говоря, мне совсем не нравится. Практичен, как все подобные типы, и слишком умен, чтобы быть женихом Яковчихи, у которой за душой нет ни гроша; в спасении он тоже не нуждается, не то что мы с тобой, путаники божьи, а для тюремщика слишком молод. Черт побери, никак не могу понять, что держит его здесь два вечера подряд. — И он снова заставил Алеша выпить. А потом Яка отважился на то, о чем раньше даже подумать не смел. Он был пьян, опьянен вином, непонятностью происходящего, опьянен несчастьем и ожидающей его пустотой. Якоб кинулся к Минке, подпрыгивая и хлопая в ладоши. Размашистым жестом он протянул к ней руки и неестественно весело воскликнул: — Минч, хватит тебе плясать в одиночку, давай вдвоем. — Он пытался поймать ее за руки. Но Минка плясала, не замечая его, только губы ее шептали что-то, чего он не слышал. — Минч, Минч! — звал он ее безуспешно. Его ноги уловили такт, дикая, безудержная пляска захватила его. К ним присоединился и Мирко, но он плясал в стороне, для себя, не захваченный их диким ритмом. Он подбадривал, подзадоривал их, отбивал такт руками и смеялся.

— Безумные! — ужаснулся священник Петер, закрывая глаза.

— Минч, Минч, быстрее! — кричал Яка. Близость Яковчихи опьяняла его. Он уже не сомневался, что Минка не пойдет с ним. Терпкая печаль наполняла его душу. Детская вера, с таким опозданием пробудившаяся в нем, рухнула. — Минч, Минч, — звал он, — пойдем со мной. Я буду творить, а ты — жить для прекрасного. Я люблю тебя, я не могу без тебя. Тоска по тебе погнала меня домой. Уж если ты покинула Урбан, тебе надо идти туда, куда ведет твой путь. А в искусстве он ведет дальше всего, Минч, слышишь, Минч? — И шепнул ей, чтобы не слышал Мирко: — Мы убежим отсюда, и никто не заметит.

Но Минка не отвечала, она все плясала и плясала. Она словно превратилась в безостановочное, лихорадочное движение, будто целую жизнь только и делала, что плясала. Отчаяние в ее пляске обеспокоило Петера Заврха, он подошел к Алешу и встревоженно сказал:

— Остановил бы ты ее! — И словно про себя пробормотал: — Нет, нет, не для Раковицы она. И не для корзины.

А Минка плясала. Как в тумане, где-то в бесконечной дали видела она перед собой прыгающего, извивающегося художника Якоба. Слышала, как он зовет ее из этой бесконечной дали:

— Давай убежим отсюда, они и не заметят! Убежим, убежим!

Да, убежать, убежать далеко, на самый край света. Ее душа устремлялась в те светлые, прекрасные края, о которых она начала мечтать еще тогда, когда ребенком от дома к дому бегала и оповещала людей о приближении немцев. Однако это было когда-то очень-очень давно. А сейчас была пустота. Ее путь подошел к концу, хотя должен был только начаться. И все эти люди вокруг нее, которые зовут ее с собой, в действительности являются ее тюремщиками. Как она может убежать от этого красавчика с усиками? Как убежать от Петера Заврха? От Алеша и от художника? А от Виктора? Она была в кольце, ее путь никуда не вел.

— Минч! — кто-то звал ее. Она слышала этот зов. Она и рада была бы остановиться на этом своем безумном, безнадежном жизненном пути, остановить этот свой безумный танец, если бы могла. Но это невозможно. Как остановиться реке, пока не вольется она в море? Как остановить час, пока он не истечет? Как остановиться облаку на небе, если ветер несет его дальше? Как остановить солнце, если оно испокон веку в пути?

— Минч! Минчек!

Откуда этот крик? Кто зовет ее? Куда?

— Минч! Минчек! — Это звучит так, словно вернулось детство. Ребенок, босоногая девчушка, большую часть войны Минч провела с партизанами, в постоянном напряжении. Там, под грохот выстрелов и растратила она свои жизненные силы; она видела, как после боя хоронят партизан на лесных опушках, как немцы увозят их в долину, видела, как фашисты избивают, мучают людей. Она видела пленного — весь истерзанный и окровавленный, он неслышно шептал: «Воды, воды…» Дети не могли понять его, переглядывались между собой. Минка догадалась, принесла из дому воды и подала измученному человеку. Правда, солдат оттолкнул ее и вода разлилась, но глоток пленному все-таки достался. Он одарил ее взглядом, который не погас в ее памяти до сих пор… Она обморозила ноги, когда по снегу бежала к бункеру, чтобы спасти Алеша. Она вытаскивала его из боя и, когда их окружили, решила подорвать гранатой и себя и его: она умрет вместе с ним. И он показал ей, как выдернуть чеку…

— Граната будет между нами, — сказала она.

Минч положила на труп брата Лойзе цветущую ветку черешни. Совсем девчонка, Минч стреляла в сестру, она убила трех немецких солдат и убила бы собственную мать, если бы та ей приказала. Минч — ребенок, который убил свою душу, и потому она состарилась, прежде чем успела вырасти.

Что дальше? В пятнадцать лет она поступила на фабрику: каждое утро — два часа вниз, в долину, каждый день — два часа вверх, в горы. Потом пришел художник — в светлом костюме, сияющий, великолепный.

— Меня зовут Минч! — сказала она, когда он остановил ее и спросил ее имя. — Минка Яковчева. — Она чувствовала на себе его взгляд, он словно оценивал ее: лоб, волосы, глаза, алые упругие губы, молодую грудь, которая так вызывающе вырисовывалась под тонкой блузкой, бедра, ноги. Художник сказал:

— Мать у меня уже старая, больная… А я собираюсь остаться дома на несколько месяцев. Ты не поможешь мне по хозяйству?

— Я работаю на фабрике, — ответила она, — возвращаюсь в четыре часа.

— Хорошо, приходи после работы, ладно?

Она посмотрела ему в глаза и скорее прошептала, чем сказала:

— Ладно.

Минка пришла в своем единственном выходном платье, и ей было стыдно, что она не заработала на лучшее.

— Куплю в кредит, — сказала она, краснея.

— Тебе хочется быть красивой, очень красивой? — спросил он.

Горькая усмешка появилась на ее губах. Она была хороша и так в своей сельской наивности, со своим чуть вздернутым носиком, с тонкими, красиво изогнутыми бровями над большими карими глазами, с белой стройной шеей. Он привез ей из города новое платье, туфельки, шелковый платок, о котором она так мечтала, привез ей губную помаду, духи, привез все, что она хотела, и даже то, о существовании чего она не подозревала. Он рисовал ее лицо с приоткрытым ртом. А однажды она должна была снять с себя платье — такой он хотел ее рисовать. Поскольку он остался дома дольше, чем намеревался, она отказалась от работы на фабрике. Теперь она жила только для него, пока в один прекрасный день он не уехал в город. Правда, вначале он писал. А потом письма перестали приходить. Она снова поступила на фабрику. Полная разочарования, она кинулась в новую жизнь, словно хотела что-то задушить в себе. Она искала забвения в новых платьях, танцевальных вечерах, ночных кутежах, ненасытной любви, оттеснивших ее прежние мечты в самые дальние уголки памяти. По крайней мере ей казалось, что она позабыла Яку; она забывала Алеша, героя своих детских партизанских снов, забывала Раковчева Виктора. Минчек превратилась в Минку, — в девушку, которая рвалась к иной, яркой жизни и ненасытно, жадными глотками пила ее, окончательно убивая свою — раненную еще в детские годы — душу.

Потом, в одну из ночей — это было не так давно, — к ней пришла сестра Резка, та, у которой уже было двое незаконнорожденных детей — они жили у матери, в Подлесе, — пришла со свертком тряпок. Развернув его, Минка оцепенела…

Как в тумане видела она Мирко, который приплясывал рядом. Она знала его давно. Он приходил к ней, как приходили другие, потом они стали встречаться только случайно, на улице.

Сейчас он был здесь, именно сейчас, когда в ее жизни все так запуталось. А там Алеш — ее забытые, прекрасные сны.

— Устроюсь на новом месте и приеду за тобой, — пообещал он.

— Я буду ждать тебя, — ответила она, уверенная, что так и будет, потому что с ним она пошла бы когда угодно и куда угодно. — Возвращайся к Урбану, когда зацветут черешни. А я приеду к матери в Подлесу.

Трижды отцвели и созрели черешни, они цвели в четвертый раз, когда вернулся этот парень. Бедный, он относился к жизни так серьезно. Она и в этом году приезжала к матери, ждала его. А вместо него пришел художник Яка. Потом пришел Виктор. Тогда же пришла Резка. Алеш пришел слишком поздно. А когда он, собственно говоря, должен был прийти? Разве он не вошел в ее детские мечты? Ведь тогда еще не было слишком поздно. И все же… Сейчас они сидят здесь, в ее комнате, в эту последнюю для нее ночь, потому что когда наступит утро…

Танец ее стал еще более безумным. Все куда-то отодвинулось, завертелось… Отодвинулись окружающие Урбан горы, их глубокие ущелья, цветущие склоны. Ей казалось, что горы тоже пляшут, припрыгивают, каждая по-своему, а выше всех — сам Урбан, пляшут одинокие дома вокруг Урбана, пляшут деревья — сосны, ели, лиственницы, пляшут цветы, пляшет родной дом в Подлесе со струйкой дыма над крышей — мать затопила печь, вдруг вернется одна из дочерей, затопила, может быть, в последний раз, своим дочерям на радость, себе — на прощанье, да чтобы не искали ее у Фабиянки; пляшут ущелья, пляшут осыпи, пляшут люди с корзинами на спинах, пляшут ручейки, бегущие по скалам, пляшут волы, кони, подпрыгивают на каменистых дорогах телеги, пляшут белые облака на небе, пляшет ветерок, пробегающий мимо лиственниц, пляшут в воздухе пчелы и мотыльки, и цветущие черешни тоже пляшут, пляшет город, дома с огнями в окнах, скачут фабричные трубы, как будто хотят переломиться — все, все ожило, кинулось в дикую пляску, которой уже не остановить.

Все двигается, крутится; потолок в комнате вздыбился, стоит как стена и раскачивается, будто бы его шатает ветер, люди в комнате, словно на качелях, — взлетают то вправо, то влево. Она услышала, как кто-то закричал:

— Держите ее, она упадет!

Она не поняла, о ком это.

Увидев ее лицо, художник остановился, подскочил Алеш, но было поздно. Минка, словно подкошенная былинка, рухнула на пол, руки вытянуты, рот приоткрыт, блуждающий взгляд устремлен в потолок; а тело ее все двигалось, извивалось, как будто никогда не сможет прервать этой дикой пляски — прощания со своей загубленной жизнью.

Минку перенесли на тахту. Алеш и художник придерживали ей руки и ноги, чтобы она успокоилась. Священник Петер смотрел смущенно, растерянно.

— Воды, дайте ей воды! — опомнившись, сказал он племяннику, который так же растерянно стоял рядом. Мирко плеснул на ее горячечные губы пелинковца[13].

Она стала успокаиваться, даже открыла глаза, с изумлением оглядела окружающих; казалось, она никого не узнает — она и на самом деле не узнавала. Только встретившись взглядом с Мирко, она отвернула голову к стене. Наклонившись к ее лицу, художник увидел две слезинки, что выкатились из ее глаз, но она не плакала.

— Уйдем, — позвал Петер Заврх племянника; тот вздрогнул, непонимающим взглядом посмотрел на дядю и тихо ответил:

— Иди один. Дорогу до Урбана ты и без меня найдешь. Я же сказал: утром я вернусь с Минкой или не вернусь вовсе.

Совершенно отчаявшийся, печальный и смертельно усталый священник подошел к окну, отдернул занавеску и прижал горячечный лоб к стеклу. Снаружи, за окном, была ночь, темная, густая; на небе мерцали мелкие звезды, в городе горели огни — все терялось в бесконечности. Что происходит в комнате, что с Минкой, что с остальными — Петера Заврха уже не интересовало. Его охватила отчаянная тоска по Урбану, не по Раковице, нет — по Урбану, по его собственному миру. Казалось, именно сейчас он потерял эту проклятую Раковицу, и ему почему-то не так уж и жаль ее.

Он стоял у окна. Его душа плакала, тихо, без слез, безнадежно, безутешно, а он не понимал, почему и о чем она плачет.

Он не знал, как долго простоял он возле окна — может, всего несколько мгновений, может, несколько часов, может, целую вечность, пока из темноты не выплыли очертания гор, все еще покрытых тонким слоем снега. Небо бледнело, становилось зеленоватым, потом окрасилось в пурпур. Мрак рассеивался, как будто кто-то пожирал его. Фабричные трубы стояли как мертвые — ни единой струйки дыма. Утро пробиралось в сад, утренний туман стлался над грядками и клумбами, над цветущими кустами, над беседкой.

— Утро наступает, — Мирко, неслышно вставший рядом со священником, сказал это скорее себе, чем ему.

«Утро», — подтвердил в душе Петер и беззвучно пошевелил губами.

— Ну и надымили мы. — И парень открыл половину окна. Он тоже бросил взгляд туда, где кончался сад, где кончался город, на горы. — На вершинах еще остался снег. Горы без снега некрасивые. — И добавил: — Наверно, возле Урбана сейчас очень красиво? — «Красиво». — И на этот раз Петер Заврх смог только пошевелить губами. А Мирко говорил, словно хотел напомнить ему о чем-то: — Воскресенье, люди отправятся на прогулку, за город. — Но и теперь Петер Заврх молчал. Он вспомнил о своем приходе, где люди будут ждать его к мессе. И свадьба на сегодня назначена. «Мне бы домой», — подумал он. А Мирко, будто подслушав его мысли, ответил: — Всем надо домой, всем. Каждый пойдет своей дорогой.

Он кинул взгляд в комнату. Минка лежала на тахте, заложив голые руки под голову, и смотрела в потолок. На столе выстроилась батарея бутылок, фужеры, тарелки с остатками бутербродов, две пепельницы, переполненные окурками, пеплом и обгоревшими спичками. Яка неотрывно смотрел на Минку: вдруг она снова отправилась в дальний путь, в детство?

Виктор сел на тахту, дотронулся рукой до ее головы, потом медленно, легко-легко стал гладить лицо, лоб, волосы. Алеш стоял в изголовье, глядя то на Виктора, то на Минку. Наконец Минка обратилась к Виктору:

— Посмотри, дорогой, не наступает ли утро?

Виктор вздрогнул. Повернул голову к окну, посмотрел на Якоба, на Алеша, словно спрашивал у них совета. Потом ответил — тепло, нежно:

УТРО ВСТАЕТ,

проснись, Минчек, Минка! — взволнованно воскликнул он, полный счастья. — Вставай, пойдем в Раковицу. — И уже с тревогой, словно сердито, хотя до сих пор был так странно спокоен, добавил: — Брось город, брось этих людей. В Раковице ты все позабудешь! — Он нагнулся к ней, прикоснулся щекой к ее лицу, погладил рукой. — Дядя ждет нас, он пришел за мной. А я ему сказал, что без тебя не вернусь.

Минка поймала пальцы его руки, не позволяя себя ласкать, но лица не отвела. Она все еще смотрела в потолок, не желая даже взглянуть в сторону окна. Потом сказала:

— Ты вернешься в Раковицу. — И не дав ему возразить, оставаясь внешне спокойной, решительно и непререкаемо повторила: — Ты вернешься с дядей в Раковицу. Завтра, послезавтра ты все поймешь, не волнуйся.

— Не пойду, без тебя не пойду. И ты… Или ты пойдешь со мной, или… Минка, ни с кем из этих людей ты не пойдешь, пока жива — не пойдешь.

— Не требуй этого. Ты возьмешь свои слова назад. — И она погладила его по лицу. — Ты ничуть не изменился, Вики, точно такой же, каким был в школе. Ты должен вернуться!

— Минка! — это прошептал Алеш; он как будто хотел ее разбудить и оторвать от Виктора.

Она встала, ни на кого не обращая внимания. Алеша и Якоба она даже не видела. Нежно высвободила свою руку из руки Виктора. Мгновение постояла возле тахты, словно опасаясь, что упадет. Поправила руками волосы. На окно не взглянула — оттуда на нее с напряженным вниманием смотрел Мирко. Вышла из комнаты.

Минка вернулась умытая. Она по-прежнему ни на кого не обращала внимания. За шкафом переоделась. Принесла метлу, подмела, правда, только середину комнаты. Убрала со стола бутылки, оставила лишь пелинковец и водку. Повесила в шкаф свое платье и расставила по местам стулья. Мужчины следили за ее движениями, вслушивались в ее безнадежное молчание, каждый хотел помочь ей, но никто не знал как.

— Она решилась, — художник нагнулся к Алешу. — Только на что? Не о ком, а о чем идет речь. Похоже, придется тебе и мне проститься с ней, так сказать, навсегда. Моего ума не хватает, чтобы разобраться во всем этом. Утро. А она сказала: «Утром решу». Не могу понять, чем ее так привлекают тюрьмы?! — И добавил с горечью: — Не усадьба, каких мало в горах под Урбаном, не искусство и не политика, дорогой Алеш… Она, видите ли, предпочитает управление внутренних дел. А я его не люблю. И в этом я ее, пожалуй, упрекну. Если смогу… — Он улыбнулся.

Священник все еще смотрел в окно, между тем как Мирко, прислонившись спиной к подоконнику, смотрел в комнату: на мужчин, на Минку, словно боялся, как бы кто не ускользнул от него.

Прибрав комнату, Минка окинула ее взглядом, на людей она не смотрела — ни на Виктора, ни на Алеша, ни на Якоба. Подошла к наполовину открытому окну, распахнула его настежь, потом встала перед Мирко. Пристально посмотрела на него; стоявшего рядом с ним священника Петера Заврха она не замечала. Сухо спросила:

— Чего ты хочешь?

Священника охватило мучительное чувство. Бедный Петер, который всякого натерпелся за эти дни, не сводил с нее полного отчаяния взгляда. Никогда она не была ему так дорога, как сейчас. Он угадал: происходит что-то страшное, и девушку надо спасать. Случилось то, чего никто не ожидал: Петер Заврх, священник и собственник, взял Минку за руки и, посмотрев в глаза дочери той, которую он когда-то любил, улыбнулся печально, горько.

— Минка, пойдем с нами в Раковицу. Оставь этот мир, оставь эту жизнь, живи в Раковице — там человек все забывает, там он возрождается.

Она смотрела на него тепло и благодарно; губы ее шевелились, словно она что-то рассказывала ему. Тряхнув головой, сказала спокойно и ясно:

— Не могу, мне нельзя. Вернитесь с Виктором в Раковицу. Я уже опоздала. У меня своя дорога. — Она пожала Петеру Заврху обе руки, повернулась к Мирко — более решительная и твердая — и спросила требовательно: — Теперь скажи, чего ты хочешь?

Мирко смотрел на нее, словно гипнотизируя. Погладил свои усики и негромко сказал:

— Я хочу, чтобы все прошло скорее. И тебе так будет лучше. Конец один и тот же, ты ничего не сможешь скрыть. — Пристально, не мигая, он смотрел на нее. Сквозь стиснутые зубы, он почти неслышно шепнул:

— Минка, где ребенок?

Петеру Заврху, услышавшему его вопрос, показалось, что он бредит. В нем что-то оборвалось. В памяти невольно всплыл тот, раковицкий ребенок. Но взгляд Минки не дрогнул. После небольшой паузы она спросила сухо, спокойно, даже с легкой усмешкой:

— Какой ребенок?

Мирко помолчал — он должен был совладать с охватившей его злостью — потом, так же спокойно, заговорил:

— Я дал тебе целую ночь. Ты знала, зачем я пришел. Если ты хоть чуть думаешь о себе, мы сделаем все тихо. А если тебе нужен шум, ну что ж, пусть об этом говорят по всему городу да и в горах вокруг Урбана тоже. Минка, где ребенок?!

Она удивлялась самой себе: когда вечером она увидела его в комнате, все в ней задрожало: она поняла, что ей не убежать и что не имеет смысла что-либо скрывать. Но сейчас все в ней взбунтовалось.

Она не думала о спасении — ждать его было неоткуда. Но ее охватило сильное желание защищаться. Она колебалась между откровенным признанием и совершенно бессмысленным запирательством. И все-таки ей не хотелось сдаться этому красавчику, тому, кто перешагнул через ее любовь так же холодно, небрежно, как и многие другие. Только встретив взгляд потрясенного священника Петера Заврха, она решилась. И сказала:

— Перестань играть в прятки. Что ты обо мне знаешь? А я тебе всего не собираюсь рассказывать.

Мирко кусал губы. В нем поднималось раздражение, он уже раскаивался, что выбрал этот путь. Но… На этом «но» он остановился. Сказал тихо:

— Я действительно не хочу играть в прятки. Нам многое известно. Все остальное расскажешь ты, Минка, расскажешь от начала до конца, подробно и ясно.

Она покачала головой, и на ее лице появилась горькая усмешка, болью отозвавшаяся в сердце Петера Заврха.

— Я расскажу только то, — процедила она сквозь зубы, — что вы знаете — о ребенке. Все прочее останется при мне. И вы меня не заставите рассказывать вам. Я умею молчать, Миркец. Меня приучили молчать во время войны.

Мирко стискивал губы, щурился. Он не сомневался в ее словах, именно поэтому он и выбрал такой путь. Он спросил скупо:

— Где ребенок?

Она все еще боролась сама с собой, дышала неглубоко, прерывисто и не отрываясь смотрела на Мирко, лишь мимолетно глянув куда-то мимо Петера Заврха. Потом повернула голову к окну, к золотому утру, которое вместе с восходящим солнцем уже царило на дальних горах. И произнесла едва слышно, но отчетливо:

— Внизу, под окном.

У Петера Заврха перехватило дыхание; Мирко, не мигая, не спускал с нее глаз. Потом пошевелился и сказал:

— Ну, пойдем!

В последний раз ее душа воспротивилась, словно не понимая, как может она подчиняться этим страшным законам. В безмолвном прощании Минка склонила голову перед Петером Заврхом, прошла мимо смертельно бледных мужчин: мимо активиста Алеша, мимо художника Якоба, мимо Раковчева Виктора. Онемев, они на какое-то время застыли на своих местах, затем кинулись к Петеру Заврху, ожидая, что он откроет им тайну. Но тот молчал, прижимаясь лицом к стеклу, его взгляд был устремлен куда-то вдаль.

Несколько минут спустя они увидели под окном небольшую группу людей; казалось, они провели там всю ночь. Кто-то уже раскапывал клумбу под окном. Минка Яковчева стояла на тропке между клумбами и смотрела на город, на высокие фабричные трубы, мимо которых она когда-то ходила. Невольно подумала, что те четверо, в комнате, сейчас смотрят на нее, как фабричные трубы — на город. Они и правда стояли, пристально смотрели на людей, и им казалось, что женщина в сером костюме и берете на густых волнистых волосах им незнакома. Рядом с ней стоял парень из управления в сдвинутой набок шляпе, в легком застегнутом плаще.

Петер Заврх прикрыл глаза рукой, увидел, как на клумбе среди вскопанной земли мелькнуло что-то розовато-белое. Алеш Луканц опрометью кинулся из комнаты, за ним вышел на одеревеневших ногах художник, только Виктор стоял, прислонившись к стене. Дядя взял его за руку, Виктор вначале упирался, но потом пошел за ним из этой несчастной комнаты.

На дороге стоял автомобиль. Пришлось подождать, пока люди отойдут от клумбы. Кто-то нес ящик. Подъехала еще одна машина, и люди стали в нее садиться. Подобная организованность поразила Алеша. Он рванулся к Минке, которая шла рядом с Мирко. Она очень изменилась, не только потому, что на ней был этот серый костюм, а на голове берет и коричневая сумочка под мышкой, — нет, у нее что-то в лице изменилось. Но беспокойства заметно не было. Алеш смотрел на нее из-под полуприкрытых век и видел ее как будто сквозь пелену и ему казалось, что это прежняя Минка, девочка, которая прибежала спасти его.

— Минч, Минч! — с болью закричал он, пытаясь схватить ее за руку. Мирко помешал ему. Минка лишь на секунду замедлила шаг, не глядя на него, и подняла голову.

— Минчек! — звал Алеш. — Что случилось?!

Она стиснула губы. Подошла к автомобилю и села, как будто собиралась на прогулку.

— Минчек! — Алеш кинулся к автомобилю. — Я приду. Минч, я приду… я найду тебя…

Мирко даже не посмотрел на Алеша. Он с треском захлопнул дверцу, автомобиль зарокотал и помчался к центру, за ним направился и второй. Алеш безмолвно смотрел им вслед. Он ничего не понимал. У него возникла мысль пойти в райком, к секретарю, но он не мог обдумать ее до конца. За его спиной стоял Яка, глубочайшее разочарование было на его лице. Он взял Алеша за руку как раз в тот момент, когда тот намеревался броситься в райком, и, словно угадав его мысли, сказал с усмешкой, на этот раз относившейся к нему самому, непутевому художнику Якобу Эрбежнику:

— Слишком рано, Алеш. Люди из райкома еще не встали. Кроме того, если я не ошибаюсь, сегодня воскресенье. А райкому спешить некуда — они ведь не собирают налоги. Завтра, послезавтра, когда напишут несколько тысяч протоколов, дорогой Алеш. — Он взял Алеша под руку — тот не сопротивлялся — и сказал тепло, с нескрываемой болью: — Пойдем отсюда. У Виктора, нашего несчастного соперника, есть дядюшка и Раковица; у него — усадьба, у дядюшки — приход. А нам с тобой, сдается, один путь — в трактир. Надеюсь, что на этом наши несчастья кончатся, для трех дней их было более чем достаточно. — И как будто в поисках самых ближайших целей, вспомнил о чем-то важном: — Воскресенье, те, кто не ходят к мессе, отправляются на экскурсии. Я пойду в горы, к Петеру Заврху. Хочется поваляться на травке, на солнышке. Кроме того, в Урбане мое барахло и кое-какие наброски. Ни к чему оставлять это там. Вряд ли бедный Петер в его возрасте начнет малевать. А если он откажется от Раковицы, то надоест даже любимому богу со своей бессонницей и болтовней.

Священник Петер Заврх стоял перед домом. Он держал Виктора за руку, словно ребенка. Крестьянский парень из Раковицы начал трезветь от своего опьянения — как любовного, так и алкогольного. Неожиданно он вырвался из рук дядюшки, кинулся к художнику, схватил его за руку и уставился на него своими налитыми кровью глазами, смешной в своем барском костюме и светлой шляпе, никак не вяжущимися с его неистребимой мужиковатостью. Вытаращив на Яку глаза, он с отчаяньем спросил его:

— Что случилось с Минкой?

Художник выпустил Алеша, взял Виктора за руки и, когда к ним подоспел растерянный священник, сказал:

— Возвращайся в Раковицу. От тебя еще слишком пахнет землей. Слушайся дядюшку, который желает добра всему свету да и тебе, наверно, тоже.

— Я пойду за Минкой! — ответил Раковчев, обиженный этой скрытой насмешкой. — Я должен узнать…

Яка облизнул губы, посмотрел на него и спокойно посоветовал:

— Рано или поздно будет суд. Дядюшка получает районную газету, там ты и прочтешь. Ну а если ты обязательно хочешь идти в управление, учти, что сегодня всюду, кроме церкви — выходной. — И добавил: — Захочешь нас найти, ищи у Рибича. Мы будем там не меньше часа…

— Пойдем домой, — тихо попросил Петер Заврх и снова, как ребенка, взял Виктора за руку. — Давай забудем обо всем, и ты, и я. Здесь все так сложно…

— Вернитесь, — поддержал Яка. — Вернись в Раковицу, Виктор. Там тебя ждут трудные минуты. Вернись, дорогой Петер, на свой Урбан, оттуда открывается такой прекрасный вид на мир: все отдаляется от человека, все окутано легкой туманной пеленой. А если у тебя появятся мелкие грехи, иди в исповедальню. Поверь мне, сквозь решетки исповедальни грехи выглядят несколько иначе, чем в жизни. Оставим их красавцу Мирко. А мы с тобой, Алеш, поскольку наш отпуск еще не кончился… Вначале зайдем к Рибичу на стаканчик дрянной люблянской водки. А потом вернемся к Урбану — забрать свои вещички и попрощаться с тамошним священником Петером Заврхом. А еще я бы с удовольствием лег на спину, заложил бы руки под голову, загляделся на синее небо вокруг нашего любимого Урбана, и

ПРИЗВАЛ БЫ БЕЛЫЕ ОБЛАКА НА НЕБО И ПЕЧАЛЬ — В СВОЕ СЕРДЦЕ,

чтобы очистить его от скверны. Буду смотреть, куда плывут облака, может, и я пойду за ними. Цель все-таки надо найти, не так ли? Придется начать снова, Алеш, как ты считаешь?

Алеш, целиком погрузившийся в свое несчастье, вздрогнул и после паузы ответил:

— Вся беда в том, что человек всегда опаздывает. — Этот ответ, скорее, относился к его собственным мыслям: ему казалось, что все было бы по-другому, если б он послушался своего несчастного сердца и отправился за Минкой много месяцев назад, когда ему помешали сплошные случайности. — В партизанах она была еще ребенком, и потому сделала из меня героя. Когда я задумался обо всем этом всерьез, меня перевели отсюда, и, кажется, тогда в ее мыслях появился ты, Яка, — кончил Алеш печально.

Художник засмеялся мелким, натянутым смешком и зашагал дальше; за ними семенил Петер Заврх, ведя за руку племянника. Яка не сразу ответил активисту:

— Я ей обещал весь мир, широкий, прекрасный мир, салоны, море, путешествия, Европу. А что дал ей ты? Она сняла с плеч корзину, чтобы каждое утро по два часа тратить на дорогу к фабрике. Знаешь, Алеш, женщины ничего не имеют против социализма, но тридцать лет ходить каждое утро по два часа навстречу социализму, не кажется ли тебе, что это слишком долгий путь? Да к тому же и зарплата такая мизерная… — Они спускались вниз к реке, к трактиру Рибича. — Что же до неудачи, — разглагольствовал художник, отнюдь не утративший болтливости, — эта проклятая баба питает особую слабость к маленьким людям и не упускает случая, чтобы подставить им ножку. Мне кажется, ты по-прежнему относишься к маленьким людям, хотя и работаешь в райкоме. В том, что она любит меня, в какой-то степени виноват я сам. Но почему эта проклятая неудача посетила нашего милого Петера Заврха, который до нынешней пятницы не сделал никому ничего дурного, этого я уж никак не пойму, разве что это испытание, ниспосланное его любимым богом. И скажу я тебе, Алеш, — продолжал художник настолько громко, что его могли слышать оба Раковчевых, — несчастье, которое ожидает его в Раковице, ничуть не меньше того, от которого он только что избавился. По правде говоря, Алеш, то, что мы увидели на клумбе, где должны были бы цвести тюльпаны, потрясло меня. Знаешь, почему? Этого нельзя нарисовать. Нет, это не относится к искусству. Я не занимался политикой никогда, а пастбище морали еще в гимназии приписал к ведомству Петера Заврха, ну а когда я ему изменил, ему и господу богу, то целиком посвятил себя искусству. Но сегодня у меня очень большое желание взобраться на трибуну, на этакую церковную кафедру, с которой слышно всему свету, и закричать во весь голос: «Матери, не рожайте детей, если вы намереваетесь их убивать. Прошли те времена, когда ребенок был векселем, на который можно было купить мужа, кухню и постель. Не верьте ни хозяину из Раковицы, ни художнику Яке, ни активисту Алешу, а меньше всего — священнику Заврху. Мужчины, не давайте жизнь детям, если вы не собираетесь заботиться о них, или убивайте этих малявок сами, не оставляйте это на долю матерей, которые потом закапывают их под окнами своих квартир, чтобы они на всю жизнь оставались рядом с ними, у них на глазах и — вне опасности!» Если социализм, дорогой Алеш, сможет решить и эти проблемы, спасти всех детей, которых матери намереваются лишить жизни, потому что не знают другого выхода, я поклонюсь ему до земли. — На мгновение художник замолчал, свободной рукой поправил волосы и начал развивать мысль, которую и сам до конца не обдумал: — Священник Петер сегодня будет советоваться со своим любимым богом, усталый Виктор мигом заснет, чем и как будешь мучиться ты — не знаю, а я — как уже сказано — лягу на солнышко, в траву, заложу руки под голову, призову печаль в свое сердце и белые облака — на синее небо, — пусть плывут надо мной, и спрошу у них, когда мне возвращаться: когда под Урбаном созреют черешни, или когда они вновь зацветут, или… отдаться на волю волн… широкому морю чистого искусства…

Неожиданно — они уже остановились у дверей трактира — Петер Заврх вмешался в разговор и возразил художнику, который, как ему казалось, издевался надо всем:

— Искусству легко. Когда ему надоест жизнь или когда оно ее не понимает, оно призывает белые облака на небо и фальшивую печаль — в сердце. У политики есть управление внутренних дел и тюрьмы, одна только церковь и вера остаются с человеком.

Его ответ ничуть не задел художника, казалось, он уже ко всему притерпелся. Спокойно ответил он священнику:

— Не восхваляй церковь и не воображай себя спасителем человечества. Никто не проклял столько людей и не обрек их на вечный огонь, как всяческая религия. Надо заметить, Петер, что из тюрем, хотя я их ненавижу, еще можно вернуться, а вот из ада до сих пор никто не спасся. Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь создал такую религию, где был бы только рай. Я говорю не о католическом, православном или мусульманском рае, а о самом обыкновенном краинском рае, в котором рабочие на фабриках получат зарплату немного выше нынешней, а у тех, кто все еще носит за плечами корзину, жизнь станет чуть полегче. Если это будет коммунизм, дорогой Петер, мы отвесим ему поклон оба, ты — от имени церкви, я — от имени искусства. А на сегодняшний день каждый выкручивается, как может. — И он побольнее уколол священника: — Я еще сегодня, Петер, увижу в Раковице твою щедрость…

Петер Заврх, урбанский священник и раковицкий крестьянин, выслушал нападки разочарованного художника, неестественно выпрямился, прикрыл глаза, словно взвешивая что-то в уме, но ответил покорно, смиренно:

— Мне пора в церковь — сегодня господний день. Если соберетесь к Урбану, думаю, вечером я уже буду дома. В церковь вас звать бессмысленно.

— Мы с Алешем выпьем по стаканчику неблагословенного напитка, по возможности сделанного в горах. Надеюсь, он там имеется, из трактира тянет самым глубоким, самым сырым оврагом из окрестностей Урбана. — И добавил: — К Урбану я вернусь за красками и холстом. Не знаю, понадобятся ли они мне. На всякий случай захвачу, может, когда-нибудь мне захочется излить на полотне боль своего сердца. Но кажется, сегодня утром я увидел, как искусство, красота и вера промчались мимо меня — в управление внутренних дел…

Петер Заврх увел безвольного племянника, а Яка затащил Алеша к Рибичу, где заспанная Тончка налила им водки. В церкви святой Едрты зазвонили колокола. Яка облокотился на стойку и загляделся в окно.

— Старая Яковчиха позавчера умерла, Алеш.

Алеш доставал кошелек из кармана, чтобы заплатить за водку. Он не оглянулся посмотреть, кто к нему обращается. Яка тоже не оглянулся. Оба онемели. Они смотрели куда-то мимо буфетчицы, которая принялась мыть посуду. Человек, стоявший у них за спиной, продолжал:

— Она умерла в пятницу вечером. Похороны будут в одиннадцать, после мессы у святой Едрты. — Потом обратился к буфетчице: — Тончка, налей-ка и мне стаканчик. Пока их нашел, обыскал весь город, — усмехнулся он и заговорил уже ни к кому не обращаясь: — Вечером она попрощалась с Фабиянкой. Приготовила детям ужин и уложила их спать. В одиннадцать опять зашла к Фабиянке… «Жжет у меня, Фабиянка, страшно жжет, — сказала она, — дай мне стаканчик черничной настойки, может, она получше. Взяла бы длинный кухонный нож да так и распорола бы себе живот. По крайней мере перестала бы пить, — усмехнулась она. — Да уж ладно, пусть остается как есть, — а то было бы уж очень некрасиво. Еще пару часов как-нибудь потерплю. — Уходя, она усмехнулась. Фабиянка говорит, что она все мешкала, так ей не хотелось домой. В дверях она спросила: — Надеюсь, Фабиянка, я тебе ничего не должна? Ведь государство не станет платить мои долги, а я не хочу их за собой оставлять. Думаю, мы теперь квиты — государство и я, да и ты и я — тоже? — И добавила: — Старших вы легко найдете. Хотелось бы, чтобы и Минка пришла на похороны, если вы ее разыщете, несчастную. И Алеш мог бы прийти, да и художник тоже, а, Фабиянка?..» Вот я вас и ищу. Может, вы знаете, где Минка. Вчера я сто раз стучался к ней в двери. Бог знает, где ее искать…

— Уехала она, — сухо ответил художник, потрясенный известием о смерти Яковчихи. Потом уточнил: — Алеш Луканц занимается политикой, он зайдет к секретарю. Пару часов они как-нибудь без нее обойдутся, Алеш, как ты думаешь?

— Я схожу, — удрученно сказал Алеш.

— А я поищу Петера Заврха. Ему, наверно, тоже надо прийти, — заметил Яка.

— Церковной панихиды не будет, — сказал незнакомец, — так решили партизаны.

— Ясно, — кивнул Яка, — но надеюсь, Петеру Заврху это не помешает.

— Это конечно, — человек усмехнулся.

Солнце уже стояло высоко. Люди высыпали из церкви и выстроились в две шеренги вдоль дороги: ожидали новобрачных — Кржишников женился на девушке из Брдо. К счастью, в Брдо вовремя узнали об отсутствии Петера Заврха и потому не мешкая отправились в долину, к святой Едрте. Кржишников заказал два автомобиля; рядом с разукрашенными автомобилями, ожидавшими пассажиров, стояли трое музыкантов, явно подражавших модному ансамблю.

Петер Заврх из окна в доме священника церкви святой Едрты смотрел на площадку перед церковью, на веселые свадебные хлопоты. Здесь же, в старом кресле, дремал его племянник. Священник не беспокоил своего собрата. Петер отслужил мессу утром, а сейчас хотел дождаться похорон старой Яковчихи. О ее смерти он узнал от священника, который добавил к этому известию несколько малоприятных замечаний о заблудших овцах пастыря Петера Заврха, утерявших свое религиозное рвение.

— Вполне возможно, что она даже не исповедалась, несчастная, знаю я ее! — возмущался местный священник, имея в виду Яковчиху.

Петер Заврх покраснел как ребенок и тихо сказал:

— Да нет, исповедалась и исповедь была длинная… — Ему хотелось что-то добавить, но показалось, что его хозяин этого не поймет. «Слишком он ревностен», — подумал Петер Заврх, и ему захотелось солгать своему коллеге. Ведь Яковчиха принадлежала к его миру, миру Урбана.

— Похоже, твои прихожане никуда не годятся, — заворчал священник.

Петер Заврх снова покраснел и так же тихо возразил:

— Да нет, они люди порядочные. Работают на фабрике, если дома не свести концы с концами, воспитывают детей, ходят к мессе и на исповедь, жертвуют на нужды прихода… — На этом Петер Заврх оборвал фразу — ему показалось, что для церкви всего этого слишком мало. Однако для обитателей Урбана этого было вполне достаточно и для Петера Заврха тоже. Тогда он подошел к окну и стал наблюдать за тем, что происходит перед церковью. Своего собрата он уже не слышал. Возле церкви собрались гости и музыканты заиграли веселый марш.

— Пойдем, — сказала невеста, — скоро начнутся похороны, чего доброго встретимся… — Она повернулась к Кржишникову со словами: — Вообще лучше всего было бы подождать, пока процессия пройдет. Дурная примета…

Жених взглянул на нее.

— Давай спрячемся, — сказал он, и так раздосадованный тем, что приходится венчаться в церкви. Зато дом они все-таки достроили. А разве он один смог бы справиться? С его-то жалованьем? И все же, не удержавшись, он подкусил ее: — Теперь ты и лампадку дома зажжешь?

Невеста растерянно посмотрела на него, и ее глаза наполнились слезами. Она прошептала пересохшими губами:

— Зажгу. Не жить же нам без лампадки?

— Ладно, пусть горит, — пробормотал он. Но ему показалось, что в его жизнь закралось что-то чужое, недоброе. Оглянувшись на невесту, он увидел, что она плачет. — Ну, перестань, — сказал он уступчивее, но все еще с раздражением.

— А лампадку я зажгу, ладно?

— Ладно, ладно, — пробормотал он, и они сели в машину, которая свернула в боковую улицу — переждать, пока пройдет похоронная процессия.

Богатое, роскошное солнце залило своим светом все вершины вокруг Урбана, все ущелья, склоны, цветущие деревья, засияло над лиственницами в Подлесе, когда партизаны поставили гроб на крестьянскую телегу. Пришел час, который наступает для каждого, и теперь

СТАРАЯ ЯКОВЧИХА ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ДОЛИНУ,

как это обещали ей все ее дети: пятеро, которые боролись и пали за свободу, и три подрастающие дочери. И вовсе не дети виноваты, что случилось это с таким запозданием. Все хорошее в жизни слишком часто приходит с запозданием. Было бы странно, если бы это миновало Яковчиху, пережившую столько бед и страданий. А сейчас ничто не мешает и ей отправиться в этот путь. Ее дети ушли в долину, в рай, о котором с малых лет мечтают все под Урбаном и который манит и притягивает, вот они и уходят один за другим — на фабрики, в школы, — за какой-то иной жизнью. Священник Петер Заврх утверждает, что даже мертвые и те не хотят оставаться возле Урбана. Теперь дом Яковчихи опустеет и только пять похоронок по-прежнему останутся висеть на стене, если их кто-нибудь снова не заменит иконами.

Обитатели Подлесы всхлипнули, увидев телегу с черным гробом, а вокруг нее столько партизан, когда-то охотно заходивших и в их дома; плач стал громче, когда кто-то сорвал ветку цветущей черешни и положил ее на гроб старой Яковчихи. Вот так же везли в долину ее сына Лойзе, только тогда за телегой оставался кровавый след. А теперь люди застыли в молчанье. И вдруг ожили леса вокруг Урбана, стали словно десять лет назад, ожили все одинокие домишки; казалось, кто-то пробудил людей, пробудил ушедшее время, разбудил прошедшие зимы и весны, весны надежды и веры. И раздался грохот пулеметов и автоматов, как в ту пору, когда каждый выстрел жгучей болью отзывался в сердце старой Яковчихи — не погиб ли от этого выстрела один из ее пяти детей, пока не стала она равно тревожиться за всех, кто был в партизанах.

Замолкли леса и наступил прекрасный весенний день, когда Яковчиха в первый и последний раз направилась в долину. Она покидала свою Подлесу. Корзина осталась в углу, мотыга повешена на крюк, очаг — мертв; если бы Минка сейчас возвращалась домой, она была бы разочарована — мать не ждала ее. А старая Яковчиха покидала Фабиянку и свое место в ее трактире. Она проезжала мимо цветущих садов, мимо зеленых лугов, мимо подлесских нив, распаханных, засеянных и засаженных, мимо обвалившихся скал над деревней, мимо знакомых лиственниц, Где ей теперь можно было и не останавливаться — люди только на мгновение замедлили шаг, проходя мимо распятия, поставленного в память о несчастном случае с ее покойным мужем Йоштом. Но останавливаться процессия не стала. Яковчихе не надо было прощаться с мужем.

Шествие спускалось по дороге, мимо двух деревень, мимо новых нив, новых лугов и новых сосновых и буковых лесов — до самой церкви, где повозка остановилась. Партизаны сняли гроб, поставили его на носилки и подняли на плечи. Впереди гроба несли много венков, за гробом их было еще больше, не забыли и ветку черешни из Яковчихиного сада.

Люди, которые были на мессе и встречали новобрачных, теперь ожидали Яковчиху. Ее ждали Алеш Луканц и художник Яка Эрбежник. И священник Петер Заврх со своим племянником тоже пришел сюда. Бедный Петер Заврх едва не рассорился со своими собратьями из церкви святой Едрты, которые даже слышать не желали о гражданской панихиде…

— Она была человеком, — не выдержал священник Петер, желая оправдать свое присутствие на похоронах. — Настоящим человеком.

— Да только о церкви слышать не хотела, — возразил капеллан; он говорил более резко, чем священник, поскольку был моложе его и не отличался склонностью к компромиссам, в чем — в глубине души — упрекал своего патрона.

— Это правда, — признал бедный Петер Заврх, — у Фабиянки она бывала охотнее, чем в церкви. И все же она была настоящим человеком. Она отдала за свободу пятерых детей, да еще сама, с тремя дочерьми, помогала борцам.

— Она отдала их за коммунизм, — возразил капеллан.

— О коммунизме она не думала. И дети, уходя в лес, не думали о коммунизме, — сказал Петер.

— А сейчас живут… Господи помилуй! Одна так совсем сбилась с пути, — ехидно заметил капеллан.

— Плохо от этого только им самим, — возразил Петер Заврх. — Что же до младшей, то — не судите, да не судимы будете — ей нужна большая любовь.

— Чего-чего, а любви ей хватает. Даже с избытком. Правда, не слишком чистой…

Петер Заврх в ответ пожал плечами и ушел опечаленный. И вот теперь он стоял в толпе, среди людей. Благостью переполнилось его сердце, когда рядом с сестрами Резкой и Анчкой он увидел Минку. Выпустили ее насовсем или только на время похорон?

Уже в темном платье, она плакала горько и безутешно о том, что навсегда лишилась материнской любви, чистой, все понимающей и все прощающей. Никогда больше не отправится она к Урбану, никогда больше с вершины горы не бросит взгляд на родной дом. Некому больше ее корить за неладную ее жизнь, и не с кем ей плакать над своим прошлым. Не меньше горевали Резка и Анчка. Все трое ощутили безнадежную пустоту, понимая, что со смертью матери кончилась часть их жизни.

Священника Петера Заврха смерть Яковчихи потрясла до глубины души, как ни одна другая. Ему показалось, что та старая крестьянская смерть, которая разгуливает вокруг и косит людей самой обыкновенной косой, подошла совсем близко и шепчет ему: «А теперь твоя очередь, Петер. Готовься». А еще были воспоминания, которые внезапно обрушились на него, воспоминания о давних годах, когда встретил он ее, свою настоящую и такую мимолетную любовь, единственную за всю жизнь. И наконец — эта встреча два дня назад, когда он предлагал ей святое причастие, а она вместо исповеди поведала ему о своей жизни… Сейчас он стоял на солнце с непокрытой головой, с длинными совершенно седыми волосами и растерянно смотрел на людей, как будто до сих пор никогда их не видел: обыкновенный человек — обыкновенных людей. Он обратился к крестьянину, который стоял рядом с ним и шепнул:

— Сходи к священнику, попроси у него кропильницу… Ведь Франца принадлежала не только партизанам, но и мне, и оба мы — им.

Затем его взгляд с нежностью остановился на Алеше. Ему показалось, именно Алеш, никто другой, должен сказать слова прощанья старой Яковчихе. Но прежде, чем Алеш заговорил, запел мужской хор. Пока хор пел, Алеш незаметно выискивал взглядом среди присутствующих Минку. Ему стало горько и больно, когда рядом с девушкой он увидел Мирко. Но он тут же позабыл о навязчивом парне, — он видел ее одну. Он смотрел на нее из-под полуопущенных ресниц и ему казалось, что она меняется у него на глазах. Разве это не та маленькая девочка в короткой юбчонке и рваной кофточке, которую он увидел впервые в тот февральский день, когда вошел в их дом? Вот она бежит по глубокому снегу к бункеру, босая, в плохонькой одежонке, по колено проваливаясь в сугробы. Но ее путь к нему начинался тогда, когда он впервые вошел в их дом и ее огромные карие детские глаза остановились на нем с восхищением; с тех пор он видел на себе этот неотрывный взгляд. Тогда это началось, а кончается здесь, сейчас, когда бог знает какими сложными непонятными путями пришла она к этому парню из управления.

— Давай, Алеш, — шепнул кто-то. Он не заметил, что хор уже кончил. Алеш вздрогнул и заговорил поспешно, быстро, словно кого-то хотел догнать, может быть, маму Яковчиху, которая сейчас ускользает от всего человеческого. Он заговорил, и людям показалось, что заговорили леса вокруг Урбана, запели свою величественную песню, которая через ущелья и вершины доносится сюда, в долину, прямо на кладбище, где старая Яковчиха в последний раз обращается ко всем им: «Ну, прощайте, дети, и поберегите себя. А захотите есть, помните, что у Яковчевых всегда для вас что-нибудь найдется. Хотя бы пара яиц. Куры и те знают, что надо прилежно нестись!» И еще людям показалось, что старая Франца Яковчева встала из гроба в черном платье, заранее приготовленном для такого случая несколько лет назад, стоит рядом с Алешем и обращается к ним. При жизни Яковчиха говорила скупо, немногословно, как и все ее земляки. А сейчас она заговорила — о родных краях, в которые враг принес убийства и пожары; заговорила о людях, которые ушли в леса, и в конце — она не могла умолчать об этом — о своих пятерых детях, в память о которых на стене в родном доме висят похоронки. Четыре года страха и забот, три года надежды и веры, беспокойства за детей и три года ожидания: когда же наступит конец. И он наступил, а Яковчиха оставалась в Подлесе, в своем доме; как и прежде, у нее была корзина, которую приходилось — как и прежде — таскать за спиной, особенно после того, как ее дочери отправились в долину, на фабрику, а она осталась здесь. Сама она теперь не могла уйти в долину, упустила время, в конце концов не могла расстаться со своим домом и родными краями под Урбаном… вплоть до сегодняшнего дня. А теперь и она может отправиться за своими детьми: отложила корзину, погасила огонь в очаге, заперла двери, а ключ спрятала на окне, за цветочными горшками, на тот случай, если ее дочери, или кто из бывших партизан, или вообще кто-нибудь захочет войти в дом. И вот она здесь, среди них, и ей уже не ходить в горы, разве что в тихие ночи, в мечтах, которые она будет вынашивать в одиночестве, — она всегда жила в одиночестве; и вот она перед ними — как память, как совесть, как пример всем будущим матерям; пусть и они — если придется — отдадут своих детей во имя родины, человечества, будущего, во имя спасения других… Такие будут жить вечно, даже если умрут молодыми.

Хор готовился запеть последнюю песню, когда на место Алеша неожиданно встал священник Петер Заврх. Он заговорил, и голос его слегка дрожал, что еще больше усиливало общее волнение:

— Разреши и мне, дорогая Франца, попрощаться с тобой, а также от имени своих прихожан, собравшихся здесь. Я хочу обратиться к тебе как человек к человеку, настоящему человеку, каким ты была в жизни. Оглянись, на свете столько знаменитых мужей, столько великих людей — политиков, ученых, спортсменов, тех, чьи имена наши дети произносят с уважением, о ком они мечтают. Мне всегда казалось, что наши бедные, хотя и очень красивые края, не дали ни одного человека, которого можно поставить в ряд со значительными и славными людьми. Но мы забыли — матери живут по всему свету. Время испытаний, которое наступило и для нас, возвысило наших матерей. Ты стала великой, Франца. Не потому, что родила восьмерых детей, но потому, что сумела отдать их миру, человеку. Жизнь сделала тебя твердой. — Похоже, Петер Заврх вспоминал об их последней встрече. Той Яковчихи, которая отказалась от причастия, он хвалить не мог, наоборот, он должен был ее порицать, и все-таки он явственно чувствовал, что Яковчиха возвысилась над ним, над всеми. Петер Заврх потерял нить своей речи и поспешил закончить, пообещав, что память о ней будет жить вечно. Он судорожно схватился за медную луковку кропильницы, которую кто-то уже протягивал ему, и со словами: — Я покроплю тебя и прочитаю для тебя «Отче наш» и «Ave Maria», — покропил всех присутствующих, затем громко помолился, как и обещал, и отошел в сторону.

Запел мужской хор: о весне, о птицах; и впрямь всюду, вплоть до самого Урбана, царила роскошная весна и везде, — вплоть до самого Урбана, пели птицы в лесах, в кустах, на нивах, по лугам и осыпям, пели звонче, чем когда-либо, пели прощальную песню для матери Яковчихи.

Боль и обида переполняли Алеша и все-таки он не удержался, подошел к Минке. Он заглянул ей в глаза и, почти не разжимая губ, сказал, так тихо, что даже стоящие рядом с Минкой сестры едва ли слышали его:

— Минка, я буду тебя ждать. Я пойду все объясню им, они поймут.

Она не шевельнулась, помолчала, опустив покрасневшие, заплаканные глаза, и произнесла:

— А понимать нечего, Алеш. И ждать не надо. Некого.

— Я приду за тобой, где бы ты ни была.

— Не приходи, ты меня не найдешь, Алеш.

Резка взяла Алеша под руку. Незаметно отвела его в самый конец кладбища, к каменной стене, к заброшенным могилам. Здесь никто не мог видеть их, никто не мог слышать. Резка подняла к нему заплаканное, в красных пятнах лицо.

— Алеш, я скажу тебе, только тебе: этот ребенок не Минкин.

Алеш вздрогнул, заморгал глазами и изумленно уставился на Резку, на мгновение он почувствовал облегчение: выходит, Минка не виновата. Но это облегчение ничего не меняло. Он спросил:

— Чей он?

— Какая разница, Алеш?

— Я никому не скажу. Но я хочу знать.

Заплаканные глаза вперились в него. Она рассказывала, но говорила без слов, говорила ее душа. А сама Резка прошептала, чуть слышно, с мольбой:

— Я не могу, Алеш. — Ее грудь вздымалась, губы беззвучно шевелились, она молила о пощаде. — Не ее, — повторила она; потом у нее вырвалось: — Пойди и выдай нас, мы все три знаем об этом, все три виноваты. — И она страстно, слово в слово повторила слова, сказанные той страшной ночью Минкой: — «Сама я никогда не рожу, никогда не буду кормить, никогда не буду укачивать, так пусть я усыновлю его, хотя бы мертвого; он будет здесь, под окном. Посмотрю вниз, а он будет здороваться со мной, весь в цветах, в зелени». — И опять упрямо повторила: — Пойди и выдай нас, мы все виноваты. Если хочешь, мы с Анчкой пойдем и заявим. Ребенок наш, Алеш, всех трех. Но Минка не хочет, чтобы это сделали мы. Говорит, ей терять нечего, а у нас — дети. И что ей, так или иначе, надо искупать свои грехи. Скажи, Алеш, чего ты теперь хочешь от нас?

Словно от боли исказилось лицо Алеша, он повторял имена всех трех, потом тряхнул головой и прошептал, словно убеждая самого себя:

— Поступайте, как знаете. — И хотел уйти.

Она схватила его за руку. Воскликнула взволнованно, страстно:

— Мы будем ждать тебя, Алеш, все три. До самой смерти.

Они вернулись к людям. Он еще раз пожал всем трем руки, еще раз выразил свое сочувствие и еще раз встретился с Минкиным взглядом. Потом отошел к партизанам. Появилась Фабиянка:

— Она мне наказала пригласить вас, выпить в память о ней по стаканчику. Идем! — и, взяв Алеша за руку, пошла рядом с ним. Трактир был битком набит людьми, среди которых уже сидел Петер Заврх со своим племянником. Минке тоже разрешили зайти к Фабиянке. Художник Яка нашел ее в углу передней комнаты.

— Минч! — в голосе был упрек и боль. — Зачем ты это сделала? Для чего тебе это? Мы же с тобой договорились, что уедем отсюда.

Она молчала, спокойная, со следами слез на лице, в черном платье, подчеркивавшем ее красоту. Его боль была непритворной: начиная с пятницы, бедный художник с каждой минутой чувствовал себя все более потерянным, пока окончательно не впал в отчаяние, там, под окном. С крохотной надеждой, пробудившейся в сердце при взгляде на нее, он повторял в печали, называя ее детским именем:

— Зачем ты это сделала, Минч, зачем? Сейчас мы бы уже были далеко отсюда, и все было бы иначе. Почему ты не позвала меня в Подлесу? Почему ушла с Виктором?

Ответ был спокойный, но слова злые, жестокие:

— Ты стар, Якоб. Слишком стар для меня. — И с холодной насмешкой, словно для того, чтобы навсегда уничтожить его, добавила: — Найди себе вдову, которая будет готовить тебе и ухаживать за тобой. А мне нравятся молодые парни! — У Якоба в душе что-то оборвалось. Больнее она не могла его ранить. А она издевалась, словно мстила за что-то непоправимое, непростительное: — И нарисовать ничего порядочного ты уже никогда не сможешь, Якоб, будешь нахлебником у священника Петера. Ты же ничего не умеешь да и не хочешь. — Казалось, чтобы растоптать его, убить его душу, она добавила сурово: — А я вовсе не мадонна, Якоб. И не девушка с гор; мне совсем не хочется надевать на спину корзину. И фабрика тоже не для меня. Слишком маленький заработок, на него не проживешь по-человечески. И еще, Яка, — заключила она, — ты же видел сегодня утром, из окна… Я убила ребенка! Неужели тебе этого мало, Яка?!

Якобу этого было более чем достаточно. И все же он чего-то ждал, на что-то надеялся. Что она изменится? Что все, что она говорит, — неправда? Она слегка отстранилась, когда он неожиданно протянул к ней руки.

— Не вздумай меня целовать, еще размажешь губную помаду!

Он почувствовал в этих ее словах юмор висельника, которого у него самого было с избытком, однако слышать такое от Минки было жутко. И все-таки у Яки хватило сил спросить:

— Чей это ребенок, Минч? Я не могу поверить…

Она презрительно скривила губы и беспощадно ответила:

— Пусть это тебя не волнует, разумеется, он мой. Не стала бы я убивать чужого. — Судорожно протянув ему руку, она неожиданно сказала: — Если хочешь чего-нибудь добиться — вернись в город, Якоб. Твой дом в городе, не в горах. А обо мне не думай. Когда вернусь из тюрьмы, пройдут годы. Тогда и я буду старая. Богатства у меня и сейчас нет, а к тому времени и красоты не будет. А одной любви, Якоб, сдается мне, для жизни слишком мало. Одной любовью не проживешь. — Он пытался отнять у Минки руку, хотел еще поговорить с ней, но она, пожимая ему руку, прошептала: — Прощай, навсегда, Якоб! — Повернулась и пошла к людям.

А Мирко увел Алеша в заднюю комнату трактира.

— Хочу поговорить с тобой начистоту, Алеш, — заявил он.

— Наконец-то, — усмехнулся Алеш, — после того, как ты так долго играл в прятки, «жених».

Мирко, этот красавец из управления внутренних дел, сердито прикусил губу:

— Ты-то должен понять, что я при исполнении служебных обязанностей. Я и так позволил вам веселиться всю ночь.

— Какое великодушие! — воскликнул Алеш. — А ведь ничего другого тебе не оставалось; не будь нас там, Минка была бы арестована, но и сегодня ты знал бы ровно столько, сколько вчера.

Мирко кусал губы: Алеш был прав, и это злило его. Едва сдерживая гнев, он заявил:

— Ты пойдешь со мной, Луканц!

Алеш удивленно посмотрел на него.

— Не именем закона, надеюсь?!

— Именем правды, если хочешь. Ты нужен нам. Ты многое знаешь. Ребенок не Минки. Если она тебе дорога и ты хочешь, чтобы она скорее вернулась… Ведь ты ее любишь, а она тебя любит… Ты придешь к нам и все расскажешь, Луканц.

— Ты занимаешься и расследованием любви? — усмехнулся Алеш. Он не ждал ответа, зная, что не получит его, и потому продолжал решительно: — Хватит с вас и того, что вы знаете. Все равно, вы кого-то осудите. Даже если бы я знал все, тебе я бы ничего не сказал. — Он придвинулся ближе к Мирко и доверительно сказал: — Да, я люблю ее и буду ждать. Но спасать — не буду, по крайней мере такой ценой — не стану.

Тогда Мирко швырнул ему в лицо свой последний довод:

— Ты коммунист и не станешь прикрывать чужих преступлений. Ты придешь к нам и поможешь, как это положено члену партии, Луканц!

Алеш едва удержался, чтобы не кинуться на парня с кулаками.

— Знаешь что, — гневно ответил он, — у меня другое представление о некоторых преступлениях, чем у тебя, вернее, о некоторых преступниках. Я сказал: хватит с вас того, что вы знаете и что она вам сама скажет. Судите ее. А я приду на суд защищать человека, а не преступление. — Он повернулся и пошел к людям; все разговаривали только о Франце Яковчихе.

На Урбан возвращались под звуки пьяной песни, однако певца не было видно, — его скрывали частые повороты дороги. Но, прислушавшись, Яка догадался и сказал шедшему впереди Петеру Заврху:

— Это Рок,

НЕРЕШЕННЫЙ СОЦИАЛЬНЫЙ ВОПРОС

нашего времени и наших краев, о котором мы, честно говоря, совершенно позабыли. — Этим он хотел задеть Алеша Луканца и потому говорил едко и громко.

Виктору не надо было называть певца: он слишком хорошо знал голос своего батрака, который даже дома охотнее пел, — разумеется, в пьяном виде, — чем говорил. В Викторе пробуждалось странное ощущение, которое начало его беспокоить: мир словно бы проносился мимо него, оставляя после себя лишь чувство полной беспомощности.

Яка ускорил шаги, желая догнать Луканца, который явно хотел побыть в одиночестве: у него было над чем поразмыслить. Взяв его за руку, словно девушка парня, Якоб начал изливать свою тоску в горьких словах:

— Проклятье, похоже, всем этим происшествиям и несчастьям, которые начались в пятницу, и конца не видно. Вот и пение Рока свидетельствует о том, что у нас будет еще не один повод для неудовольствия. По правде говоря, Луканц, я и без того зол. — Он не нашел выражения, более точно характеризующего его настроение. Яка никак не мог забыть слов Минки о том, что он слишком стар и уже не напишет ничего стоящего, хотя и понимал, что она говорила это в момент глубокого отчаяния. — Солнце уже клонится к Урбану, — продолжал он. — А я собирался разлечься на травке, заложив руки под голову, и призвать печаль в сердце и белые облака на небо! — Он захохотал нарочито громко и ожесточенно, так что священник невольно оглянулся на него. Алеша удивил его смех. А Яка добавил: — С облаками мне теперь советоваться не придется.

— Мог бы с людьми посоветоваться, — запальчиво ответил ему Алеш, — если тебе так нужны советы.

— Минка уже дала мне весьма полезные советы, — воскликнул художник.

— Уже дала? — повторил Алеш, не глядя в его сторону.

— Она любит тебя, — с завистью и горечью произнес художник, — тебя и ваши воспоминания, они сильнее тех, что связаны со мной. Честно говоря, Алеш, мне кажется, я или сломался, или переродился. Стану гуманистом!

— Коли уж ты выбираешь, — в тон ему язвительно ответил Алеш, — желаю тебе переродиться. Если это возможно для тебя, разумеется. А вообще-то нам всем следовало бы переродиться, — проворчал он, освобождаясь от руки Якоба.

Тот утвердительно кивнул. Слова Алеша задели его, и у него вырвалось отчаянное:

— Она мне сказала, что я слишком стар для нее, мне, мол, надо поискать себе вдову. А ее не ждать. — Алеш стал вслушиваться; Яка продолжал: — И все-таки я вернусь сюда, когда под Урбаном зацветут черешни. Она будет на свободе и станет думать иначе. От пустоты в душе и отчаянья человек иногда делает глупости — почему бы ей не прийти ко мне? Если ее не будет летом, вернусь будущей весной. Стану приезжать каждую весну, Алеш. Времени хватит, мне уже нечего терять на этом божьем свете. — И опять у него вырвались слова, которые потрясли Алеша: — Знаешь, эти убийства детей матерями… Здесь нужно судить кого-то другого или что-то другое, не знаю что. Скорее бы я осудил отца, который убивает ребенка уже тем, что отказывается от него; а над судьбой матери можно рыдать. Когда вернешься к политике, Алеш, скажи вашим людям, вашему социализму, пусть они сделают ключик, самый обыкновенный, которым можно будет открыть дверь в такую жизнь, где женщины вообще перестанут думать о чем-то подобном. Иначе им лучше вовсе не рожать. Искусство уже не сможет сделать такого ключика. Оно, дорогой Алеш, — да и то в редких случаях — превратилось всего-навсего в платочек, которым мы вытираем заплаканные глаза. Ключи к жизни можете делать вы, конечно, если захотите. И скажу тебе, Алеш, понадобится чертовски много ключиков. Вот, и для таких людей, как этот Рок, тоже надо найти калитку в жизнь, — и Яка кивнул в сторону долговязого, сухощавого батрака Рока, который, не переставая горланить, маячил перед ними, — пиджак накинут на плечи, шляпа сдвинута на затылок.

Хозяина Петера Заврха охватил священный гнев, когда он увидел батрака, а тот остановился, чтобы рассмотреть шедших за ним следом людей.

— Эге, — воскликнул батрак, — смотри-ка, это идут мои господа и сколько их… — Рок снял шляпу и замахал ею, словно кого-то отгоняя или предостерегая. — А теперь поговорим, парни, дальше так дело не пойдет. Дорогой Петер, священник, подожди-ка, дай мне руку и пойдем вместе, потолкуем, знаешь, и я тоже стал человеком!

— Apage![14] — возмутился Петер Заврх, который не смог совладать с собой. События последних дней потрясли его, перепутав все его мысли. — Я тебя не звал.

Виктор подошел к Року и сказал как мог спокойно:

— Если ты не совсем сошел с ума, Рок, иди в Раковицу, а завтра потолкуем.

Поскольку к ним подошли художник и Алеш, Рок уцепился за них:

— Видишь, Алеш, верно ты говорил: теперь у всех есть права. Я ходил в комитет, там мы обо всем поговорили, целых полдня писали и подписывали, и скажу я тебе, парень, Виктора теперь прижмут, кровавыми слезами будет плакать. Зато Рок получит свое: каждый месяц первого числа почтальон будет приносить ему готовенькие денежки, четыре тысячи с мелочью. Виктор! — Рок явно поддразнивал хозяина Раковицы и священника, — теперь мы можем поговорить о том, сколько ты мне будешь платить за работу. Знаешь, Виктор, — Рок словно показывал свою уступчивость и даже положил на плечо хозяину руку, которую тот сразу стряхнул, — тебе придется заплатить штраф, но я верну тебе часть того, что мне выплатят за прошлые годы, а потом…

Тут в разговор вмешался Петер Заврх; не глядя на батрака, он спросил:

— А насчет рабочего времени вы не договорились? — Рок хотел ему ответить, но священник остановился, строго посмотрел на него и изрек словно оскорбленное божество: — Сегодня же забирай свои вещи. В Раковице тебе больше делать нечего. Пусть тебя устраивает твой отдел социального обеспечения! — И Петер, схватив племянника за руку, потянул его за собой, на ходу кинув Року: — Можешь не торопиться, сегодня там выходной.

Рок заморгал глазами и начал трезветь, однако, продолжая упорствовать, возразил:

— А чего это ты командуешь в Раковице? Я говорю с Виктором. Ведь не о твоем приходе речь. — И повернулся к хозяину: — Да подожди ты, Вики. Разве я сказал, что ухожу из Раковицы? Если хочешь, я женюсь на Марте, ты дашь нам немного земли, мы поставим там домишко. А не хочешь, она тоже пойдет в комитет насчет пенсии. Работа для нас сыщется. Не перевелись еще в округе богатые хозяева.

Виктор остановился, он не хотел говорить с Роком. Только сейчас, в конце пути, Виктор начинал приходить в себя и осознавать, что для него все потеряно. Порой ему хотелось обвинить во всем Минку, навсегда отказаться от нее, но именно в эти мгновения она казалась ему еще красивее, еще лучше, еще достойнее любви: одним словом, он был готов ждать ее. Привыкший к одиночеству, он во время этого пути чувствовал себя куда более одиноким, чем прошедшей ночью и утром; он не мог посоветоваться ни с дядюшкой, ни с Алешем, и уж тем более — с художником. Несчастный Рок выбрал самое неудачное время для беседы, тем более что и разглагольствовал-то он хвастливо и самонадеянно. Поэтому Виктор коротко сказал батраку:

— Рок, дядя говорит верно. Иди домой, сложи свои пожитки и… Из Раковицы ведут две дороги, выбирай любую. Штраф я заплачу и дам тебе за три месяца вперед, чтобы нам с тобой больше не встречаться. — И Виктор зашагал дальше.

Рок уставился ему в спину, потом кинулся вдогонку с криком:

— Виктор, Вики, да погоди ты, поговорим по-человечески. Нельзя же так. Я же тебя ребенком из дерьма вытащил. Да на что я свою жизнь угробил, как не на Раковицу?! — И снова набросился на подоспевших Алеша и Яку: — Яка, Алеш, скажи ему, Алеш, ведь это ты мне посоветовал идти в комитет, а теперь… Разве это справедливость? Я всегда работал, буду и дальше работать, а вот батраком не хочу быть. Пенсию хочу иметь. Попробуй стать человеком, коли за душой ни гроша. А если у тебя пенсия…

Раскричавшегося Рока прервал художник:

— Все это прекрасно, Рок, и ты абсолютно прав. Но точно так же правы священник и Виктор, и потому вам лучше всего распрощаться. Поверь мне, Рок, ты выбрал не самый умный путь. Мне кажется, четырех тысяч слишком мало на месяц, в котором, как тебе известно, целых четыре недели. А водка и в горах не такая уж дешевая. По правде говоря, Рок, мне будет очень неприятно, если я, придя сюда, в горы, в один прекрасный день увижу тебя в канаве. Знаешь, Рок, в наше время люди вообще боятся пенсии. А у батраков и батрачек она не самая большая. И дай тебе бог счастья, коли ты сам себе не умеешь помочь. Но Алешу ты можешь сказать спасибо за то, что он посоветовал тебе сходить в комитет. — Однако художник не оставил Алеша на растерзание Року и, хотя Алеш упирался, потащил его дальше. Року не оставалось ничего другого, как кричать вслед: «Алеш, Алеш!» А Яка в это время выговаривал активисту: — Какой же ты все-таки простак, Алеш. Ведь знаешь, на хозяйской плите до сих пор готовят вкусные вещи, и уж по крайней мере — в достатке. И Рок еще пожалеет об этой плите и о хозяйских обедах… Не сердись на меня, — неожиданно попросил художник, — я действительно слишком много болтаю, но только для того, чтобы не созерцать усопшие надежды души своей. Старинные кладбища — интересное, поучительное зрелище, а вот те, которые у нас в душе — мучительная вещь, поверь мне! — И художник, как всегда, громко рассмеялся.

Трезвеющий с каждой минутой, Рок спешил за ними и безнадежно взывал:

— Подождите, господа, Рок пойдет с вами, он ведь тоже человек, как и все. Мы поговорим…

А Яка обращался к Алешу:

— Оставь хотя бы некоторые из трудных вопросов времени другим: райкому, комитетам, советам — тебе одному всех не решить. А станешь рассматривать, всегда смотри с обеих сторон, как монетку, — ведь на каждой стороне у нее свое изображение. — Он почти силком тащил Алеша, ему хотелось догнать священника и скрыться от надоевшего Рока.

Однако на вершине несчастных ожидал сюрприз: на скамейке возле распятия сидели… Малка Полянчева и Франце Чемажарьев. Положив палку на скамью, слепой курил, а Малка облокотилась на оглоблю взятой взаймы ручной тележки.

У священника Петера Заврха, которого испытания последних дней швыряли из стороны в сторону так, как осенний ветер швыряет по земле опавшие листья, сердце сжалось, и ему захотелось расплакаться прямо тут, на дороге. Выведенный из равновесия, он уже ни о чем не мог разумно рассуждать. Говорило лишь смятенное чувство прежнего священника и хозяина, который во всем считал себя правым. До этой минуты он злился на раковицкого батрака, а теперь, остановившись как вкопанный, недоуменно уставился на женщину, потом перевел взгляд на слепого и наконец вымолвил скорее удивленно, чем сердито:

— Похоже, это ты, Полянчева?

— Вы не ошиблись, господин священник, — ответила покрасневшая Малка, отнюдь не обрадовавшись этой встрече. — Может, вас смущает, что вы видите рядом со мной другого мужчину? Это Чемажарьев, он ослеп во время войны, господин священник. Что поделаешь,

СЛЕПЫЕ НУЖДАЮТСЯ В ПОМОЩИ

да и мне она тоже не помешает. Можете себе представить, что значат двадцать процентов в доме, где и все сто лишними не будут. В придачу, — тараторила Малка, спешившая обелить себя, — с Хлебшем мы переругались в первый же вечер. Он во что бы то ни стало хотел погасить лампадку, дескать, иначе он не заснет. И еще валял дурака, мол, божья матерь любит спать в темноте, а не при свете.

— А ведь он не ошибся, Малка, — воскликнул художник, у которого изумление уже сменилось иронией, — увидела бы тебя матерь божья ночью и рассердилась бы за то, что ты так быстро перестала оплакивать покойного.

Алеша сразила эта злобная насмешка — ведь никто иной, как он, Якоб, натравил Малку на несчастного Чемажарьева. Да и Малкина наивность тоже потрясла его. А Малка пыталась оправдаться перед разъяренным священником:

— Нет, от веры я не откажусь. К тому же сейчас, при электричестве, лампадка такая дешевая вещь, купил лампочку — и все.

А священник кинулся к скамейке, к слепому.

— Я не знаю, приятель, кто ты, — обратился он к нему. — И все же скажу: вернись в долину, пока не поздно. Этой несчастной женщине нужны твои проценты, а не ты. Ведь она отказалась от человека, которого вела в горы два дня назад. Тебе будет плохо, если она точно так же заменит тебя другим. И не только плохо, но и стыдно. А она тебя заменит, поверь мне!

Полянчева покраснела до корней волос. На глазах у нее выступили слезы. Чемажарьев намеревался ответить священнику, но она опередила его:

— А зачем мне его менять? С Хлебшем мы поругались из-за лампадки и поняли, что не подходим друг другу. — И сердито бросила священнику: — Что же мне было, лампадку погасить? — Обиженно и упрямо она продолжала: — Вы-то за счет таких лампадок и живете, а я не могу. И все-таки я не позволила ее погасить. Вы лучше пощупайте, какое у меня сердце! — И собираясь продемонстрировать священнику свое бедное, осужденное на недолгую жизнь сердце, встала со скамейки и направилась к нему.

— Apage! — закричал он и поднял палку, как будто собирался ударить женщину. — Apage, нечистая! Ты ничуть не лучше животного… — Покрасневший от злости священник с отвращением отвернулся от нее.

Но тут подскочил художник и великодушно заявил:

— Давай, Малка, я пощупаю за всех, если надо!

Алеш ужаснулся, увидев, что художник и впрямь хочет пощупать ее сердце. Он перехватил его руку и, побледневший, рассерженно упрекнул Яку:

— Тебе что, мало несчастий? Все имеет свои границы, Якоб!

Тот посмотрел на него, захохотал, но дурачиться не перестал.

— Дорогой Алеш, мы потеряли все, больше нам нечего терять, кроме своего здоровья, по крайней мере мы считаем, что оно у нас есть. А ты посмотри на это беспокойное, наверно, и впрямь очень больное сердце, посмотри, сколько в нем храбрости. Посмотри на Чемажарьева — он ничего не видит и Малки тоже. И все-таки — скажу я тебе — ему лучше, чем нам. Ему не помешает лампадка, которая помешала Хлебшу, если она ему действительно помешала. А пахнет Малка весьма аппетитно! Это мы с тобой мучаемся, стремимся к чему-то недостижимому. Поверь мне, слепцы скорее мы, чем Чемажарьев.

Тут в разговор вмешался Чемажарьев:

— Я тебя не знаю, никого из вас не знаю. И не знаю, зачем вам нужно задевать меня, если я никого не тронул?! Терять мне нечего. Малку? Если она будет обо мне заботиться, ей будет неплохо. Ну а если я ей придусь не по нраву, не стану ее неволить. Вернусь в долину.

— Что ты, зачем мне искать другого! — воскликнула Малка. — Я буду тебя любить, буду заботиться о тебе; правда, у меня нет ничего, кроме крыши над головой да коровенки…

Алеш Луканц перебил ее:

— Никто над тобой не издевается, Чемажарьев. Не обижайся на нас, это нас тоска загрызла. Может, Малка и заслужила, чтобы ей дали по голой заднице… Да ведь что поделаешь, и Малке нужно жить, это она справедливо сказала. Ну, будьте счастливы и не обижайтесь!

— Чего тут обижаться! — великодушно воскликнула Малка. — Все мы люди, каждый может обмишуриться.

А Яка не преминул дать Чемажарьеву совет:

— Это не беда, что ты не видишь, Франце. Если что будет не так, палка у тебя есть, возьми да и ударь наугад, авось попадешь, куда надо.

— Ну нет, — Малка покраснела, поняв смысл его слов, — такое не понадобится. Я умею любить, Яка, поверь мне. Только ведь и нищим жить надо, ничего не поделаешь.

— Дай бог тебе счастья, Малка. А что касается твоего сердца, можешь время от времени приглашать меня, я пощупаю, хуже ему или лучше. — И Яка добавил: — Да и нарисовать я его не откажусь, твое сердце, Малка, вместе со всей упаковкой! — И он поспешил за Алешем, который уже шагал дальше, за Раковчевыми.

— Действительно, — болтал художник, — в ней есть нечто непостижимое, она так и кипит жизнью — цветущее лицо, здоровое тело, а сердце — никуда не годится, и при этом такая неистребимая жажда жизни!

— Мне кажется, — заворчал разочарованный Алеш, — ты самый обыкновенный убийца. Убиваешь людей, и это им даже нравится, потому что ты убиваешь их так мило, что они этого не замечают. — Неожиданно он обернулся к нему и окинул внимательным взглядом. — А теперь скажи мне, только совсем откровенно скажи, ты бы и правда взял Минку с собой как жену, а не как игрушку, если бы она была свободна и если бы она этого захотела?

Удивленный вопросом Алеша, художник замедлил шаги, сверкнул глазами в его сторону, потом засмотрелся на далекие горы.

— Глупости ты спрашиваешь, Алеш! Если б захотела, она сегодня была бы далеко отсюда. — И продолжал с болью и теплотой: — Веришь, она нужна мне. Мужчины женятся не только из-за любви, а для того, чтобы женщины рожали им детей, вели хозяйство, стирали белье. А я искал Минку, чтобы успокоить свое сердце. Понимаешь, Минка умеет вдохновить человека, с ней даже бесталанный может открыть в себе талант… Однако поспешим: нерешенный социальный вопрос — милейший батрак Рок — уже наступает нам на пятки!

Рок в самом деле догонял их, но на пути он неминуемо должен был натолкнуться на Малку и ее слепого.

— Малка, Полянчева! — воскликнул он. Потом онемел, заморгал глазами, трезвея еще стремительней, чем в тот момент, когда Петер Заврх отказал ему от службы. — Что я вижу? С тобой мужчина? Надеюсь, не жених, Полянчева?

— А почему бы и нет? — ответила Малка и снова покраснела. — Жених, Рок. Что поделаешь, при моей нужде такой случай упускать нельзя. — Не переставая мигать, Рок разглядывал жениха. К своему удивлению, он заметил, что тот слеп, и заморгал еще сильнее.

— Малка, — он кивнул в сторону слепого. Она поняла, о чем он, даже не оборачиваясь на Чемажарьева. Хотела ответить Року, но тот опередил ее; говорил он с насмешкой: — А ты мне велела к тебе заглянуть. Я получу пенсию, Малка, небольшую, понятно, но посмотри на мои руки… Я ведь могу работать. И говорю тебе, парень, заработать сумею. А работа найдется, парень. Или ты думаешь, мои руки ничего не стоят?!

— Конечно, стоят, — ответила Малка. — И пусть тебе получше живется, Рок. Даст бог, и я как-нибудь перебьюсь.

Это еще больше взволновало Рока.

— Значит ты так повернула, Полянчева, — возмутился он. — Зачем же ты мне обещала?!

— Что я тебе обещала, Рок? — спокойно переспросила она.

— Выйти за меня замуж!

— Господи боже! — удивленно воскликнула она. — Да ведь я тогда хоронила мужа и даже думать об этом не могла.

— А это кто? — Рок указал на инвалида: — Не муж?

— Что ему надо? — спросил Чемажарьев. — Он что, собирается приказывать, что и как…

— Уходи, Рок, — попросила Малка, — и будь счастлив! Ты же сам говоришь, что получишь пенсию, руки у тебя хорошие… Торопись, а то отстанешь от своих!

А Рок все не мог прийти в себя от ее коварства.

— Малка! — окликнул он ее.

— Чего тебе? — спросила она с беспокойством.

— А вот что, — Рок трижды плюнул ей под ноги, повернулся и пошел прочь.

— Рок! — обиженно закричала она. — Рок! Совести у тебя нету, Рок! Хотел на мне жениться, а теперь плюешь на меня. А сам не подумал о том, что Малке надо жить, как и всем другим. Ты здоров, в Раковице у тебя есть угол, вот и в социальном отделе тебе помогли… — И она что-то шептала, обиженная и рассерженная, в то время как Рок поспешно шагал по дороге, громко ругая весь свет, начиная со священника и художника и кончая Малкой Полянчевой.

А та со слезами на глазах взяла Чемажарьева за руку и, перейдя дорогу, остановилась с ним возле лиственниц.

— Тебя обидели, — сказал Франце. — И зачем это нужно — обижать человека. Чтоб им…

— Ничего, ничего, — ответила она, тряхнув головой. — Пройдет. Может, я и впрямь заслужила… — призналась она и добавила: — Да ладно, хватит об этом. Я так боялась встретить именно этих людей. И видишь, они-то и появились. Ну, ничего, — она уже успокаивалась, — как-нибудь проживем. Я буду о тебе заботиться, тебе будет хорошо… Видишь, вон там мой дом! — она показала в сторону гор, за Подлесу. — Он небольшой. Почти лачуга. А внутри хорошо! — Она заговорила увлеченно. — У меня побелено, ни грязи, ни паутины не найдешь, не то что у некоторых. Нигде ни пылинки, и окна всегда чисто вымыты. А перед домом у меня цветы, и на окнах тоже цветы; я развожу гвоздики, у меня их несколько сортов, такие высокие и цветут как, — загляденье! Вон тот участок — мой, я там сажаю картошку, фасоль, огурчики, а рядом пшеничку. Всего понемножку, — усмехнулась она, перечислив свое скудное богатство. — А внизу луг, оттуда я каждый день приношу траву для коровушки. Вообще-то с сеном у нас туговато, особенно если засуха. Наверху лес, не больно густой, но без дров не останешься. За лето заготавливаю несколько вязанок хвороста, на растопку. На дрова приходится срубить бук-другой. Осенью нагребу листьев, на целый год хватает. А тут, внизу, в котловине, Подлеса. А вокруг горы, зажали ее со всех сторон… Знаешь, сердце радуется, когда идешь из долины и остановишься здесь, возле лиственниц, отсюда открывается такой вид на деревню. А всего красивее, веришь, она весной, вот как сейчас, все словно цветущий куст, а сквозь него проглядывают серые крыши домов. И голуби летают над деревней, всегда летают. По воскресеньям здесь на удивление спокойно — ничто не шевельнется, никто не кричит, никто не работает. Только наверху, на дороге, видишь людей; одни приходят, другие уходят. Уходят, — усмехнулась она, — и не возвращаются. Я все думаю, сейчас в Подлесе люди совсем другие, чем в мои детские годы. Тех осталось очень уж немного. Раньше народу было полным-полно, особенно по воскресеньям. Потом стали уходить, из каждого дома по одному, а то и по три, четыре. В долину, на фабрики. Девушки, парни обзаводятся там семьей. А если и не обзаводятся, все равно остаются в долине. Ниже деревни — поля. Повсюду регеля, а на лугах еще и сеновалы. А в той стороне одни только склоны и долины. Там текут ручейки, совсем маленькие, зато уж как они журчат! Внизу глубокие ущелья, такие обрывистые, что лучше обходить их стороной. А там леса, видишь эти лиственницы? — воскликнула она и восторженно сжала его руку.

— Вижу, — тихо ответил он.

— Красивые, да? — спросила она.

— Красивые, — откликнулся он.

И вдруг она взглянула на него, ей показалось, что он ее не слушает. Но прежде чем посмотреть в его стеклянные глаза, которые ему сделали в больнице, она вспомнила: да ведь он слепой. У Малки изменился голос. Чемажарьев почувствовал эту перемену. Сказал тихо:

— Теперь ты по-другому говоришь, Малчи. Почему ты перестала так рассказывать?

— Да ведь я рассказываю, — ответила она и правда попыталась продолжать. — Видишь, там, справа, Урбан. Церковь видна плохо, она тут, на распутье… — Она замолчала, потом сказала медленно, с трудом, потому что у нее сдавило горло. — Не могу больше, не могу, не сердись на меня.

— Почему не можешь? — спросил он все также тихо.

— Да ведь ты не видишь, ничего не видишь, — с болью ответила она.

Он секунду помолчал, сжав губы. Потом ответил со скрытой печалью, но бодро:

— Вижу, все вижу. — И неожиданно у него вырвалось: — Там внизу долина, вон там поля, луга, леса, все такое красивое, пестрое! Среди садов — деревни, регеля, а за ними широкие дороги, бегут себе на все четыре стороны. По дорогам идут люди, я вижу их, маленькие, спешат то туда то сюда, вижу автомобили, вижу крестьянские телеги, вижу небо над равниной, вижу солнце, вижу месяц и звезды, вижу белые и темные облака, которые плывут по небу, вижу, как ветер раскачивает деревья и поднимает пыль на дорогах, вижу, как высоко в небе сияет солнце, — все вижу, очень хорошо вижу. Но лучше всего я вижу человеческое сердце: стоит только человеку промолвить слово, и оно открывает его сердце, точно ключ — двери. Когда ты будешь уходить из дому, Малчи, я буду стоять на пороге и смотреть тебе вслед, а потом увижу, как ты возвращаешься. Ну, улыбнись, Малчи, улыбнись. Смотри, я вижу, ты пытаешься улыбнуться, но у тебя не выходит. А ты улыбнись, мне хорошо, когда человек улыбается, и плохо, если он хмурится. Не смотри мне в глаза так растерянно: они стеклянные и ты к ним еще не привыкла, очень уж они чистые, слишком чистые, я это знаю, и чересчур неподвижные, ресницы не движутся, а зрачок так пристально глядит да людей… Но ведь у человека есть и другие глаза, Малчи, и если они у него настоящие, он видит ими еще лучше и дальше, он может рассмотреть душу человека до самого дна, до каждого пятнышка, до мельчайшей соринки.

Она вздрогнула и посмотрела на него, в его стеклянные глаза, которые могут увидеть любую соринку и в ее сердце. И сказала смущенно, словно сожалея, что поменяла Хлебша на этого слепца, который будет постоянно следить за ней своими стеклянными глазами:

— Пойдем, нам пора.

— Пойдем, — кивнул он. Повернулся и, как бы в подтверждение своих слов, подошел к скамейке, на которой оставил свою палку, наклонился и — даже не пошарив — взял ее, а другую руку протянул к оглобле тележки. Малку охватил ужас, и она невольно подумала: «Он все будет видеть, как бог, даже мои мысли». Перепуганная и растерянная, она подошла к тележке и взялась за оглобли.

— Пошли, — шепнула она.

— Повезем вместе, — сказал он, не выпуская оглобли; в правой руке он держал палку, казалось, совсем ненужную ему; он только иногда взмахивал ей перед собою, как будто хотел смести все препятствия, возникающие на пути к их маленькому счастью. Не доходя до Подлесы, они свернули на узкую, почти не наезженную дорогу, ведущую к ее дому. Они уходили все дальше и становились все меньше, пока не превратились в две маленькие фигурки, везущие на тележке свое убогое счастье, которое уже никому не станет помехой. Они уходили все дальше и дальше, и теперь путники, направлявшиеся в Раковицу, если бы захотели, могли увидеть их в последний раз; но они не хотели их видеть, один лишь художник улыбнулся про себя, в ответ на ту щемящую печаль, которую вызвал в нем вид этого счастья.

Марта заслонила глаза ладонью, но словно не для того, чтобы лучше видеть, а чтобы успокоить свою тревогу. По тропинке, от лиственниц прямо к дому, один за другим спускались пятеро мужчин, и это напомнило Марте войну: тогда солдаты так же подходили к дому и от них нельзя было скрыться, разве что сжаться в комок, замереть и ждать. Так и сейчас что-то укололо ее в сердце и она замерла, потрясенная сознанием того, что

ГРЯДЕТ СТРАШНЫЙ СУД,

от которого ей не спрятаться. Ее руки устало опустились вдоль тела, безжизненные глаза уставились на приближавшуюся процессию, на котловину, на всю Раковицу, купающуюся в лучах заходящего солнца, в прозрачном вечернем воздухе. Птичье пение казалось сейчас слишком громким. Тишины не нарушало тявканье собаки на кошку, обычно сопровождавшую Марту во время работы, ни хрюканье поросят в хлеву, ни кудахтанье стайки кур, которые хотели ужинать, прежде чем отправиться на ночлег. Это безмятежное затишье нарушит приход пятерых мужчин. Когда Марта на миг прикрыла глаза, ей показалось, что к Раковице приближается армия, которая станет жечь и убивать, и уже не укрыться от этого страшного суда. Поэтому она почувствовала себя бесконечно счастливой, когда ей наконец удалось сбросить оцепенение и юркнуть к гумну, в надежде, что ее никто не заметил. Заперев за собой тяжелую дверь сарая, она стала сквозь щель наблюдать — теперь ей некуда было торопиться, а здесь никто не сможет достать ее.

Художник Яка, окинув взглядом привычную картину, как будто искал мотив для своего полотна, заметил тень, мелькнувшую возле гумна. Невольно произнес:

— Это Марта, несчастная мать еще более несчастного дитя. Наверно, она нас боится. Надо бы ее отыскать.

Мужчины остановились перед домом. В Раковице оказалось одновременно два хозяина, потому что в этот момент Петер Заврх все еще чувствовал себя владельцем усадьбы, а к Виктору уже вернулось сознание собственника, не желающего поступиться своими правами. Долговязый батрак Рок стоял особняком, теперь он полностью протрезвел, и его мучила жажда, хотелось водки, справедливости и еще бог знает чего. Он чувствовал, что у него украли этот дом, хотя до сих пор он принадлежал и ему!

— Слава богу, — забормотал за спиной у Алеша художник Яка, — вот мы и добрались до конца наших заблуждений и несчастий. И если нам удастся в должной мере нелепо разделаться и с последним из них, мы можем спокойно отправиться спать как люди, ни к чему не способные, абсолютные духовные ничтожества. Не бойся, Алеш, сегодня тебе не придется быть повитухой, к счастью, женщины рожают не больше одного раза в год. Надеюсь, нам не придется сыграть и роль отца в этой современной сказке. Такое может случиться разве что с несчастным батраком Роком, и то если раковицкие господа сжалятся над ним. Их кулацкое достоинство не допустит, чтобы отцом ребенка стал Виктор. Разумеется, если маленький лягушонок еще жив, — при упоминании о ребенке голос Яки потеплел. — Мне бы хотелось благословить его, прежде чем я уйду отсюда. Меня преследует мысль, что в жизни его не ждет ничего хорошего: если он станет сыном батрака Рока, из него получится либо батрак, либо непутевый художник, либо мечтатель-активист. Пойду-ка я посмотреть на него. Знаешь, Алеш, меня страшно интересует все человеческое. Иногда меня охватывает желание баюкать все человечество или взять его за руку и повести на прогулку — по целому миру, минуя все несчастья. Не люблю я их, несчастья! А то хочется пропеть человечеству ласковую колыбельную песенку. Собственно говоря, мне кажется, что искусство, поскольку оно отказалось от своей революционной роли, должно стать такой колыбельной песенкой. Разочарованные и хмурые люди вроде Алеша Луканца пусть изредка обращались бы к нему, чтобы рассеяться и снова обрести веру.

Ключ торчал с наружной стороны двери. Виктор открыл.

— Заходите! — по-хозяйски пригласил он. — Марта, судя по всему, дома, она нам что-нибудь приготовит. Надо ее позвать. — И он закричал, стоя на пороге: — Марта-а! Марта-а! — Его крик разнесся по котловине и долетел до самых лиственниц.

— Мне кажется, я ее видел, — сказал Яка, — схожу поищу… — И вместо того, чтобы направиться за остальными в дом, пошел к гумну.

Марта все еще стояла возле дверей, она побледнела, увидев сквозь щель, что художник направляется прямо к гумну. В ней все оборвалось, и она метнулась в угол.

Яка широко распахнул двери, и свет хлынул на разбросанные по полу вещи.

Священник Петер Заврх только чуть повернул голову, почувствовав, что в комнату вошел батрак. Он снял пелерину, отложил в сторону сумку и палку. Беспощадно через плечо сказал:

— А ты собирай свои вещи. Можешь уйти еще сегодня, в комитет. Устраивайся там или при Алеше.

— У меня нет ни усадьбы, ни канцелярии, — едко ответил Алеш. Потом добавил более резко: — Яка прав, ты что-то слишком охотно наказываешь людей. А как же те сорок — или сколько там — лет, когда он носил в Раковице корзину? Человек начинается не с усадьбы, не с церковного прихода. Он начинается с другого, Петер!

— Этого мы обсуждать не будем! — твердо ответил Петер Заврх.

— Ладно, — согласился Алеш, — и все-таки нехорошо это с твоей стороны, урбанский священник, взваливать на социализм заботу о человеке, который отдал свою жизнь вашей усадьбе, и уж тем более негоже отсылать его к коммунисту Алешу.

Рок подошел к окну, взял с подоконника бутылку водки и основательно хлебнул. Потом протянул бутылку Алешу.

— Пей, не препирайся с Раковчевыми. А ты здесь не командуй, — обратился он к священнику. — Твоя усадьба возле Урбана. А здесь хозяйствуем мы с Виктором. Как-нибудь мы с ним договоримся, не перегрыземся. Мы друг друга знаем и один другому нужны.

У Петера Заврха перехватило дыхание, он побледнел:

— Собирай свои вещи и сегодня же уходи!

— Чтобы ты меня выгонял?! — Рок угрожающе сжал кулаки. Вошедший в комнату Виктор встал перед батраком, весь красный, ибо понял, о чем идет речь, и решительно сказал:

— Рок, до сих пор мы с тобой не пререкались и сейчас не будем. Собирай вещи. Зайдешь ко мне, я заплачу тебе за три месяца вперед.

Рок повернулся и неожиданно кинулся на хозяина Раковицы.

— Рок! — закричал Алеш, подскочил и оторвал его от Виктора. — Это ни к чему; я же сказал, что Раковчевы вышвырнут тебя за порог, если ты будешь требовать пенсию. Придется тебе примириться с этим.

— И это все? — прохрипел Рок.

— Я тебе говорил: или усадьба, где ты до смерти будешь батраком, или социальное обеспечение. Ты сам выбрал.

Рок помотал головой, не говоря ни слова, он повернулся и вышел из комнаты.

Яка нерешительно стоял посреди просторного сарая. Вдоль стен громоздились сельскохозяйственные машины вперемежку с домашней утварью: телеги, плуги, соломорезка, бочки, молотилка — все это тонуло во мраке.

— Марта! — по-дружески закричал Яка, словно пришел к ней в гости. — Марта, отзовись же наконец! — И добавил шутливо: — Мы пришли — хозяева, батраки, художники, политики, — предстань перед судом, мы вынесем приговор за твои тяжкие грехи. Марта! — весело звал он. — Я буду твоим защитником, первый и последний раз в жизни. Поверь, мы победим, а потом ты покажешь мне маленького разбойника. Мне так хочется увидеть что-нибудь неиспорченное, человеческое, Марта-а-а!

Он ощупью бродил по длинному гумну, озирался, оглядывался по сторонам, понимая, что женщина прячется от него. На мгновение он остановился — ему показалось, будто из самого дальнего угла донесся вроде бы стон, а потом что-то упало. Он кинулся туда и остолбенел. Не мог поверить своим глазам. И все же сунул руку в карман, а секунду спустя уже резал веревку. Ему казалось, что нож совсем тупой и что не столько режет, сколько пилит. На лбу, по всему телу выступил пот.

— Проклятье! — выругался художник; наконец веревка оборвалась. Что-то тяжелое, похожее на мешок, рухнуло на пол. У него тряслись руки, когда он приподнял этот мешок и начал его трясти, потому что ничего другого, более умного, ему в голову не пришло. Он даже послушал сердце и бесконечно обрадовался, уловив его биение и увидев, что женщина пошевелила головой. Она открыла глаза и устремила на него изумленный взгляд.

— Проклятье! — повторил Яка, опустив ее на пол; его все еще трясло, и он не в состоянии был даже вытереть пот со лба. — Я же знал, что вся эта история, начавшаяся с божественной службы, кончится чем-то подобным… Что меня ждет драматическая кульминация, как будто это великое художественное откровение, черт побери! — бормотал он. Что-то сдавило ему горло. Он почувствовал невыносимую усталость, и ему захотелось к чему-нибудь прислониться. Но это продолжалось всего секунду, потом он очнулся, едва переставляя ноги, подошел к Марте, которая поднималась с пола. Он взял ее за руку, пристально посмотрел в лицо, освещенное слабым светом, и сказал теплым, изменившимся голосом: — Зачем ты это сделала? — Она не ответила, да он и не ждал ответа. — Глупо, — бормотал он. — Жизнь, видишь ли, — широкая дорога, при желании для каждого человека найдется тропинка. Не люблю людей, которые впадают в отчаяние… — Он вел ее за собой. — Пойдем, нас ждут.

И правда, в этот момент от дома донеслось:

— Марта-а, Марта-а!

Это звал Виктор. Марта вздрогнула.

— Он меня зовет, — прошептала она, — пусти. И зачем тебе нужно было…

— Я же сказал тебе: жизнь — широкая дорога, на всех людей места хватит…

— Не нужно было меня спасать, — возразила она твердо.

— Тогда тебе нужно было сделать это раньше, — ответил он.

— Или придется сделать позже, — сказала она решительно, упрямо. У Якоба мороз по коже пошел.

— Ты сошла с ума! — сказал он.

— Все равно, — пробормотала она, — что ты в этом понимаешь?

В дверях сарая стоял молодой хозяин Раковицы, с недоумением уставившийся на Якоба, который держал за руку Марту.

— Чего это вы тут, словно молодая парочка?! — усмехнулся он.

Якоб стиснул зубы.

— Так оно и есть, — ответил он. — Она уходит со мной.

— У нас гости, — сказал Виктор Марте, — угости их, а потом ступай в комнату, наверх.

— Ладно, — шепнула она. И, спотыкаясь, поплелась к дому, маленькая, жалкая. Якоб шел следом за ней.

— Марта, — пьяный батрак Рок столкнулся с ней в сенях, — мне отказали от места. Давай уйдем вместе, и черт с ней, с Раковицей. Не дожидайся, пока тебя вышвырнут. Согласна? Найдем себе другого хозяина. А можешь и на фабрику поступить, ты ведь помоложе.

Марта посмотрела на него, оглянулась на вошедшего следом за ней хозяина и пошла в кухню, а Виктор направился в комнату. Яка поспешил наверх.

— Добрый вечер! — приветливо обратился он к маленькому человечку, тот должен был находиться здесь. Комнату заливал вечерний сумеречный свет, в котором вырисовывались очертания постели, шкафа. Он щелкнул выключателем. Бросил взгляд на постель, тогда там лежал ребенок. Улыбка исчезла с его лица. — Добрый вечер, — повторил он в замешательстве, обводя комнату взглядом и даже заглянув под кровать. Выпрямляясь, он почувствовал, как в нем словно что-то сломалось. Он вздрогнул, рот слегка приоткрылся, взгляд перебрал предметы в этой тесной, плохо обставленной комнатушке и устремился в бесконечность. И вдруг он подумал со странным ужасом, холодом, обдавшим сердце: «Я благословил ее руку, чтобы она это сделала. — Он хотел еще что-то обдумать, но не мог и только сказал себе тупо, одеревенело: — Не надо было мне спасать ее там, на гумне, не надо, я ведь не знаю, будет ли у меня возможность спасти ее еще раз». Его взгляд блуждал по комнате, как будто хотел вновь оживить ту страшную идиллию, которую видел здесь в пятницу.

Он не слышал, как за его спиной открылась дверь. Марта прислонилась к ней, словно не хотела выпускать художника из комнаты.

— Что ты тут ищешь? — спросила она настолько тихо, что сама не услышала себя и вынуждена была повторить свой вопрос, чтобы его услышал и художник.

— Где ребенок? — Спросил он так же тихо, как и она его. На ее лице не отражалось никаких чувств; зеленовато-бурые пятна по-прежнему покрывали его, а губы были сухие, потрескавшиеся. — Где ребенок, слышишь? — требовательно повторил Яка, взял ее за плечи и встряхнул. При этом он с ужасом подумал, что сейчас эта женщина могла бы быть мертвой и что, по сути дела, у него нет никаких прав на нее. Она ответила вопросом, сухо, холодно:

— Какой ребенок?

У Яки дрогнуло сердце.

— Как какой? — удивился он. Ему показалось, что на ее покрытом пятнами лице, в ее неподвижных глазах появилось что-то непонятное, непостижимое.

Спокойно и холодно она повторила свой вопрос:

— Какой ребенок, художник?

И опять что-то оборвалось в душе у Яки. Недоуменно моргая, он смотрел на нее, смотрел на ее потрескавшиеся губы, в ее стеклянные глаза, смотрел в полном смятении, не понимая, что скрывается в них: отблеск сатанинского безумья или ангельская невинность. Неожиданно он осознал, его словно осенило, что Марта — самый обычный, несчастный и бессильный человек. И это открытие потрясло его. Он пошевелился, кивнул:

— И правда, Марта, какой ребенок? — Якоб прикрыл рукою лицо. Подошел к окну. Загляделся на котловину, на лиственницы на той стороне. Душа его беззвучно плакала, и даже ирония не спешила помочь ему.

— Иди! — сказал он ей, — собирайся. Рок уходит отсюда. Мне хочется побыть одному, — попросил он. Она не уходила. Ждала чего-то, все так же прислонившись к двери. — Иди, Марта, — жалобно повторил художник, — мне, правда, хочется побыть одному. Знаешь, я устал за эти три дня. Дорога такая утомительная…

Ее губы прошелестели:

— Я уйду в долину. Сегодня же вечером.

— Иди, Рок тоже уходит. Может, вы вместе…

— До долины пойдем вместе, — ответила она. — А там расстанемся. — Она подошла к нему, прикоснулась так, словно хотела его погладить. Он смотрел в окно, на котловину. — Почему ты не дал мне умереть? — спросила она, стоя у него за спиной.

Поскольку он не ответил на ее вопрос, она повторила сто более требовательно и добавила:

— Теперь все было бы хорошо.

— Я не люблю мертвых, — растерянно ответил он. И пояснил, обретя свой прежний юмор: — Знаешь, живых легче рисовать.

Она кивнула, словно соглашаясь, хотя понимала, что это не ответ.

— Уходи, — сказал он. — Уходи, пока я не обернулся.

— А почему ты не оборачиваешься? — спросила она. — Не хочешь посмотреть мне в лицо.

— Твое лицо запечатлелось у меня в глубине души. Навсегда. Пусть таким и останется. Может, когда-нибудь я захочу его нарисовать…

Она снова понимающе кивнула. С трудом выдавила из себя:

— Я не смогу жить без Раковицы, не сумею.

— Сможешь, Марта, — возразил он. — Человечество живет без Раковицы, миллионы, миллиарды людей. Без этого можно жить, поверь мне.

— А я не смогу. Не надо было меня спасать. Теперь мне придется скитаться по белу свету.

— Иди, Марта, посмотри на белый свет, он не так уж мал.

— Мне некуда идти, кроме Раковицы.

— Марта-а-а! — сердито кричал Виктор снизу, из сеней. — Куда ты запропастилась, черт побери. Сколько тебя звать?!

Она встрепенулась. Сказала покорная, словно животное:

— Меня зовут.

Он все-таки обернулся, взял ее за руку, посмотрел в глаза и спросил:

— Ты уйдешь отсюда? — Она не шевельнулась, он видел, что она колеблется. — Уйдешь? — требовательно повторил он.

— Уйду, прямо в долину, как ты сказал, — прошептала она.

Он вышел вслед за ней.

— Ты идешь или остаешься? — закричал Рок, когда она вошла в сени. Она замедлила шаги, но не обернулась.

— Иду, Рок, — сказала она и вошла в комнату.

Не записанный в земельных книгах хозяин Раковицы Петер Заврх сидел за кленовым столом, похожий на прусского бога, изображение которого висело на стене, с той только разницей, что Петер Заврх был совсем седой, а бог — в расцвете сил. С сигаретой в зубах в комнату вошел Виктор и остановился, прислонившись к дверному косяку. Алеш стоял возле окна со стаканом водки в руке. К закуске никто не притронулся. Марта выпрямилась перед столом с таким видом, словно за ним сидели судьи. Она и правда стояла перед судьями и чувствовала это яснее, чем кто-либо. Мучительное молчание прервал батрак Рок, который, видимо, успел хлебнуть водки:

— Марта, скажи — ждать мне тебя или не ждать? — И добавил: — Свои вещи я уже собрал, давай и ты собирайся, и махнем-ка мы в долину.

Марта растерялась, робко оглянулась на двери, потом на людей в комнате и наконец встретилась взглядом с Якобом.

— Подожди ее, Рок, — вместо нее ответил художник, — она только закончит свое дело.

— Подожди, — повторила за Якобом Марта и растерянно посмотрела на Алеша и Петера Заврха. — Подожди меня.

— Подожду, только ты не больно задерживайся: до долины далеко, а ночь близко. — И ушел.

Петер Заврх наморщил лоб, нахмурил брови, явно недовольный таким поворотом дела. Виктор тоже был обеспокоен. Марта снова оглянулась на художника. Тот сказал, обращаясь ко всем, и в первую очередь к священнику:

— Дорогой Петер, говорить сейчас излишне. Марта уходит из дому. Остаться вы ее не заставите, а осуждать ее не за что.

Поскольку Рока не было в комнате, Петер Заврх мог говорить открыто:

— Никуда ты не пойдешь. — Он обращался только к Марте, словно не замечая художника. — И Рок никуда не пойдет. Вы поженитесь и останетесь в усадьбе. Построите себе дом. На осыпях. Эта земля будет ваша.

Марта догадалась о причине такой щедрости. Яка тем более. А священник продолжал торопливо, правда, немного понизив голос:

— Нам надо договориться о ребенке.

Марта не шевельнулась, а Яка бросил в мучительную тишину, на мгновение заполнившую комнату:

— О каком ребенке? О чьем ребенке?

Петер Заврх побледнел, разозлившись на художника, столь бесстыдно вмешивающегося в раковицкие дела, и сказал:

— Знаешь что, Якоб, об этом будем разговаривать только мы, раковицкие, а ты иди.

— А я не уйду, — заупрямился Якоб, который разгадал, к чему клонит священник. И Петер Заврх в свою очередь понял, что так ничего не добьется; не говоря ни слова, он встал, подошел к женщине и более спокойно спросил:

— Что ты намерена делать с ребенком?

— С каким ребенком? — снова удивился художник Яка. Алеш испуганно поднял глаза, он ничего не понимал, как во сне.

Петер Заврх, не в силах сдерживать злость на художника, воскликнул:

— С ее, раковицким!

А Яка подошел к священнику, нагнулся к самому его лицу и спросил спокойно и ясно:

— Ты что, бредишь, Петер? Говоришь о ребенке, а ведь никакого ребенка не было! Алеш! — Яка обратился к активисту, побелевшему, как стена, — ты видел какого-нибудь ребенка? Скажи, ты его видел?

Алеш Луканц покачивался, он боялся, что упадет. Он понял, слишком хорошо понял, что случилось. К счастью, Яка подошел к нему, дотронулся до него рукой и тихо спросил:

— Алеш, скажи откровенно: ты видел какого-либо ребенка?

Луканц все еще покачивался, не спуская глаз с Марты. Тогда Виктор отошел от двери, приблизился к женщине, повернул ее к себе и настойчиво спросил:

— Где ребенок? Что с ним?

— Люди, — воскликнул Алеш и подошел к Марте, — да оставьте вы ее в покое. Ведь никакого ребенка не было, правда не было!

Петер Заврх сопел, словно паровоз, который хочет тронуться с места и не может. И вдруг крикнул дрожащим голосом:

— Что с ребенком, несчастная? — и вытянул руки, как будто хотел схватить ее. — Я тебя спрашиваю, а не этого забулдыгу.

Марта пришла в замешательство, бросила беспомощный взгляд на Алеша, потом на Якоба и сказала спокойно, сдержанно, чуть дрогнувшим голосом:

— Не было, никакого ребенка не было, дядюшка! — и, поколебавшись, добавила: — Никакой ребенок не будет помехой Раковице. — Она закрыла лицо руками. Петер Заврх, шатаясь, доплелся до стола и почти рухнул на него. Якоб положил руки Марте на плечи. Она опустила глаза, потом повернулась к нему: — Ты сказал — прямо в долину?

— Прямо в долину. Яка Эрбежник тоже отправится туда, завтра. И там попытается начать все сначала. Здесь ничего не получится.

— Спасибо, — шепнула она сухими губами. И пошла прочь. Виктор кинулся за ней, но художник схватил его за руку:

— Иди к дяде. И думай о своей Раковице. Марта тебе отслужила. Не мешай ей уйти. — И подтолкнул его к Петеру Заврху, который все еще грудью лежал на столе.

— Зачем ты это сделал? — Алеш тряхнул художника. Тот посмотрел на него блуждающим взглядом, потом ответил, скорее себе, чем ему:

— Меня мучает жажда. Но ее не утолить ни водой, ни вином. Может быть, самой обыкновенной, тихой жизнью, которая никому не будет помехой. Как ты считаешь, Алеш, не пора ли нам в путь, попрощаться друг с другом у долины и отправиться каждому в свою сторону? Надеюсь, местный бог Петера Заврха не готовит нам новых ловушек. По правде говоря, хватит с меня этого, тем более что на сей раз я ни в чем не виноват.

— Ты страшный человек, Якоб, — сказал Алеш.

— Не я, а жизнь, наша жизнь, которая с радостью стала бы простой, будничной, да не может.

Священник оторвался от стола. Посмотрел на окружающих невидящим взглядом. Потом, узнав Алеша и Яку, сказал тихо, изменившимся голосом:

— Я иду к Урбану. Если нам по пути, можем пойти вместе.

— Мне нужно там забрать свои вещи, — согласился художник.

— А я переночую и утром пойду в город, — сообщил Алеш.

— И пусть весенний вечер успокоит наши сердца, которые после долгого перерыва вновь столкнулись с жизнью и не смогли совладать с нею, — вздохнул художник и попытался улыбнуться, однако на этот раз не сумел. Потерев лоб, взялся за бутылку. Потом признался: —

ЖИЗНЬ СИЛЬНА,

сильнее, чем я думал. Ни политика, ни церковь не могут стать с ней вровень, и даже искусство не в состоянии постичь ее до самых последних глубин. Иногда мы легкомысленно играем своей жизнью и жизнью других людей… И ухожу отсюда. Предамся иллюзиям и рисовать буду одни иллюзии — несуществующие пейзажи, несуществующего человека, несуществующие миры. Вот только боюсь, что на этом искусство кончается, но не начинается. Политика и церковь, обе умеют себе так или иначе помочь. А в распоряжении у искусства всего лишь несколько жалких красок, которыми не отразить всей действительности. В конце концов, нужна ли кому-нибудь сегодня наша действительность? — Он потянулся за бутылкой, выпил, потом отдал бутылку Алешу. Круто повернувшись, столкнулся с Виктором, который бесцельно стоял посреди комнаты и курил. — Раковица, — обратился к нему художник, — останется святыней, неприкосновенной, какой была до сих пор. Завтра солнце вновь засияет над прекрасной усадьбой. И тот, кто будет проходить наверху, мимо лиственниц, никогда не узнает о том, что здесь произошло. А впрочем, я ведь сам сказал, что здесь ничего не произошло. Так тому и быть. — И он направился к выходу.

Дверь в комнату отворилась, и на пороге, словно привидение, появилась фигурка Марты.

— Скотина накормлена, — сообщила она. — Надо только запереть двери. А ужина я не приготовила — не знала, что вы вернетесь… Ну, прощайте.

Все молча смотрели на нее.

— Марта! — Виктор первым нарушил молчание.

— Я тебе сказал: прямо в долину, — напомнил ей Яка.

— Марта, — снова позвал ее Виктор и шагнул к ней.

— Прямо в долину, — повторила она за художником.

— В долину, — подтвердил он и добавил: — Пусть тебе посчастливится там больше, чем здесь.

Она вышла и закрыла за собой дверь. В окно было видно, как она вместе с батраком Роком идет по тропинке, наверх, к лиственницам. Рок тащил на спине большой тюк. У Марты в руках было две корзинки. Их фигуры вскоре утонули во мраке, и только платок Марты еще долго мелькал вдали.

Петер Заврх нашел свою сумку и палку, надел пелерину и шляпу, остановился в двух шагах от племянника:

— Я пошлю к тебе тетю, пусть поможет, пока ты — так или иначе — не найдешь себе хозяйку. Только имей в виду: тебе нужна женщина, которая еще не разучилась носить за спиной корзину — в Раковице без этого нельзя. Ну пошли, друзья, дорога впереди длинная, а я устал.

— Душа у тебя устала, — пробормотал художник. И обратился к Виктору: — А прусского бога ты все-таки сними со стены. Трудно жить в доме, где и бог и хозяин не знают жалости. — Он последовал за Петером Заврхом, за ними вышел и Алеш. Выйдя из дома, Петер вдруг остановился. Яка заметил, что тот разглядывает землю под окном, словно что-то ищет; наклонившись к священнику, Яка не утерпел: — В Раковице нет сада под окнами, он внизу.

Петер Заврх бросил на Яку короткий недоверчивый взгляд, потом опустил глаза и, не оборачиваясь, быстро зашагал по тропинке, круто поднимавшейся в гору. Они поспешали за ним, пока не оказались на проезжей дороге, ведущей вдоль лиственничного леса к Урбану.

— Я устал, — заворчал художник. — Похоже, я действительно постарел, не зря сказала мне Минка. Однако три дня назад я не чувствовал ни возраста, ни усталости. С каждым днем я словно старел на десять лет и теперь мне вот-вот перевалит за семьдесят, проклятье. А душе — никак не меньше тысячи лет. Наш священник Петер Заврх тоже постарел, я видел, как годы наползают на него, словно на монаха, заслушавшегося пением райской птицы. Только то была вовсе не райская птица, а самая обыкновенная жизнь, печальная и отверженная… С ним случилось самое худшее из всего, что могло случиться, — ему пришлось отказаться от Раковицы…

— От Раковицы? Почему отказаться? — Петер Заврх остановился, словно на распутье.

Вместо объяснения художник негромко продолжал:

— Тебе нужно было от нее отказаться по крайней мере сорок лет назад. Во имя идеалов приходится отказываться от тысячи дорогих для сердца вещей. Вернись к Урбану. И никогда не вспоминай эти три дня. И из дому больше никуда не ходи. Смотри на жизнь с вершины, от Урбана — оттуда все кажется таким прекрасным, в белой дымке тумана, пронизанное солнечными лучами. Стоит тебе окунуться в жизнь, как ты начинаешь маяться и в конце концов ни на что не годишься.

Он шел вслед за священником по каменистой дороге, которая пролегала среди зарослей вереска и кустарника. На небе зажигались звезды, из леса тянуло прохладой, ласково касавшейся их разгоряченных лиц. Какая-то птица вспорхнула с дерева и тенью промелькнула над ближним лугом. Художник остановился и прислушался.

— Тебе не кажется, что кто-то заплакал? — вполголоса спросил он. Петер Заврх и Алеш замерли, вслушиваясь в приближающуюся ночь. Петер слышал только беспокойные удары своего сердца. Побледнев, он спросил:

— Кто заплакал?

— Ребенок, — прошептал художник.

— Где? — еще тише спросил священник.

— В лесу, на осыпях, на лугах, в садах.

Священник молча зашагал дальше, облизывая пересохшие губы и вытирая вспотевший лоб. Художник, догоняя его, не переставал говорить:

— И не один, а два, десять, тысяча… В городе, на клумбе под окном, на грядках в уединенной усадьбе, в лесу, в реке. Ты не слышал, Алеш? Прислушайся, — Яка остановился, напряженно вслушиваясь в темноту, прислушивался и Алеш, в то время как священник торопился дальше. — Может быть, — продолжал Яка, догнав священника, — этот плач прозвучал только в моем сердце? Кто-то звал меня на помощь…

— И обязательно тебя, — буркнул священник Петер.

— Ты бредишь, художник, — пробормотал Алеш; однако и он был взволнован.

— Нет, — заупрямился Яка, — он зовет землю, дом, Раковицу, тебя и твою политику, Алеш, Петера с его верой, меня и мое искусство — совесть. А кого же еще ему звать? Куда ему податься, как не к нам? — Художник замолчал; казалось, он наконец унялся. Но он молчал ровно столько, чтобы перевести дыхание, а потом заговорил еще беспощаднее: — Мне почему-то все думается, что в смерти раковицкого ребенка виноваты мы.

— Не болтай, — не оборачиваясь, возразил ему священник. — Ведь ты же сам сказал, что его не было.

— Сказал, — согласился художник, и опять заговорил, да с такой страстью, что его невозможно было уже остановить: — Разумеется, его не было — ни в Раковице, ни в городе. И ни в каких книгах — ни в церковных ни в метрических — не будет записано его простое, обычное имя — человек…

— Ты не можешь идти молча? — с болью в голосе упрекнул его священник.

— И все же он будет, — говорил художник неукротимо, с вызовом, может оттого, что и у него надсадно ныла душа, лишенная веры и цели. — Он будет приходить в райком, то бишь — в политику, будет приходить к тебе, Петер, сядет под колокольней и станет ждать, когда ты пойдешь к мессе или на исповедь, и в искусство тоже будет приходить, если оно еще не совсем оглохло. Я рисовал тебе для алтаря Марию и ангелов, Петер. А должен был бы нарисовать Марту с ребенком, которого уже нет, или Минку, но не среди цветущих черешен, а там, в городе, у клумбы, где закопан… Оглянись, Алеш, тебе не кажется, что кто-то идет за нами, все время на одном и том же расстоянии, как будто не хочет ни обогнать, ни догнать нас…

— Никого там нет, — не оглянувшись, ответил Алеш.

— Но ведь ты даже не оглянулся.

— Не оглянулся, — подтвердил Алеш, — и не собираюсь.

— Не надо оглядываться, — вмешался в разговор Петер Заврх, — может, это бог решил меня навестить. Его ждать не надо — он вашей братии не любит и не ответит, даже если вы его позовете.

— Мы не будем ни ждать, ни звать его, — заявил Яка. — Каждый по-своему попытается прилепиться к жизни: Алеш — в политике, я — в искусстве. Теперь, когда заложены основы индустриального общества, — художник усмехнулся, — придется вам, Алеш, обратить внимание на тысячи мелочей в нашей обыденной жизни. Я склонюсь к человеку и, если уж не смогу ничего иного, платочком вытру ему слезы с лица. — И совсем тихо, словно обращаясь к самому себе, сказал: — Завтра я покину Урбан. Черешни, того и гляди, отцветут. Мне кажется, я бродяжничал здесь не меньше года.

— Если мой служка еще не выздоровел, — сказал священник Петер, — а второй еще не вернулся, завтра ты понесешь к алтарю книгу.

Яка лишился речи. Хрипло, негромко, но вызывающе засмеялся.

— Я пойду с Алешем в долину. Вместе… до первого перекрестка.

— Будешь у меня за служку, — решил священник, — а уж потом пойдешь в долину. Надеюсь, не в райком?

— Для искусства в райкоме еще нет канцелярий, — ответил Яка. — А мое место — в гуще жизни.

— Не слишком ли поздно ты вспомнил о том, где твое место? — спросил Петер Заврх.

— Всю свою жизнь ты отпускал грехи сквозь решетку исповедальни, — той же монетой вернул ему художник. — Сдается мне, что во время наших скитаний все стало вверх дном только потому, что ты прихватил с собой не эту решетку, а сумку с мясом и наливкой… Нет, не поздно, не поздно, даже если нарисую всего одну картину, — решительно заявил Яка.

В этот момент зазвонил церковный колокол. Его звон прорывался сквозь мрак, волнами катился над горами, над ущельями. Петер Заврх снял шляпу и стал читать молитву. Внезапно художник тихонько запел, как будто в этот горький ночной час хотел оживить что-то дорогое и близкое:

Я прошлым летом мимо шел, В окошке куст гвоздики цвел…

Не допев до конца, он спросил Алеша еле слышно, чтобы не мешать священнику:

— Ты говорил, она прибежала босая, по колено в снегу?

— Босая, по колено в снегу… Дважды спасла мне жизнь.

Художник кивнул и сказал:

— Она любит прошлое, любит воспоминания о нем. Ты будешь ждать ее, Алеш?

— Буду.

— Долго, Алеш?

— Если понадобится, до самой смерти. Каждый год буду приходить на Урбан. Когда зацветут черешни и когда созреют. Ведь вернется же она.

— Вернется, обязательно вернется, — подтвердил художник, а потом вздохнул: — Мне она сказала, что я слишком стар для нее. Кажется, за эти дни я действительно постарел. Может, не столько для нее, сколько для жизни вообще. — И снова тихо запел:

Когда я нынче мимо шел, Гвоздики куст уже отцвел…

Когда это было? В прошлом году? В нынешнем? Вчера? И кто шел мимо? Мимо чего? Куда? Кто это шагает в ночи? Шагает к Урбану, навстречу жизни? Петер Заврх со шляпой в руке, потому что колокол все еще звонит? Или художник Яка Эрбежник? Тот самый, который перепутал все на свете? Или бывший партизан Алеш Луканц, когда-то мечтавший о прекрасной, светлой жизни для других, и до сих пор не получивший для себя ничего? Или это старый словенский бог здешних гор, который, страдая бессонницей, направляется к Петеру Заврху?

Оставим догадки. Если это седовласый священник Петер Заврх — пусть преклонит он колена перед той жизнью, что неожиданно ворвалась в его урбанское уединение, где до сих пор «исповедальня и церковная кафедра» — Мета и «всекрестьянская коллективизация» — Катра сообщали ему сплетни о делах, которые он порицал в своих воскресных проповедях как грех, не ведая настоящей жизни. За время трехдневного путешествия он узнал об этой жизни больше, чем за все прожитые им десятилетия. Может быть, теперь он будет снисходительнее к этой жизни, коли и впрямь вырвал из своего сердца кулацкую жадность?

Если это активист Алеш Луканц — пусть он сравнит мечты прежних лет с действительностью и поймет, что жизнь надо основательно подтолкнуть вперед. А Луканц как-никак из тех людей, кто может это сделать; в окрестностях Урбана никто не сомневается ни в его желании, ни в его честности.

Если это художник Яка — пусть осознает, что жизнь в искусстве нужно начать снова, с человека, потому что только оттуда начинается настоящая дорога в искусство.

Если же это сам старый словенский бог, что обитает в горах возле Урбана, — пусть себе отправляется на беседу к священнику Заврху. Может быть, Петер отважится рассказать ему правду о жизни, которая у них обоих выскользнула из рук.

Или это батрак Рок и служанка Марта, шагающие навстречу новой жизни? Все уходят. Почему бы и для них не найтись месту в долине?

Или это Полянчева и слепой инвалид, которые везут тележку к дому над Подлесой, и со стороны может показаться, что на этой тележке — их маленькое счастье, их новая жизнь?

Или это молодая Яковчиха, которая вернулась к Урбану посмотреть, не созрели ли черешни и не ждет ли ее кто-нибудь из тех, кто ее любил?

Или это старая Яковчиха возвращается в свой родной дом, чтобы провести ночь наедине с похоронками и своими воспоминаниями?

Кто это поет? И какую песню? Художник свое «Я прошлым летом мимо шел…»? Или это шумят ручьи? Или Петер Заврх разговаривает сам с собой? Или шепчутся Марта и Рок? Или Малка и слепой инвалид рассуждают о лампадке и о маленьком счастье, к которому они так стремятся? Чей это голос раздается в ночи? Может быть, это дети, не записанные ни в церковных, ни в метрических книгах?

Или это голос нашего беспокойного раненого сердца?

Если это он тревожит нас? Иди и прикоснись к этой неустроенной человеческой жизни, которая все еще так нуждается в нашей доброте. Шумят ручьи вокруг Урбана, зашептались ветви лиственниц, вспорхнула испуганная птица, старая Яковчиха позвала своих детей, и дрогнуло наше сердце, повелевая нам прислушаться к жизни.

Прислушаемся к ней в этой тихой ночи, под тоненький перезвон далеких звезд и журчание ручьев, прислушаемся, а потом чуть постоим на распутье, тихо и одиноко, как стоят

ЛИСТВЕННИЦЫ НАД ДОЛИНОЙ.