С самого начала должен я предупредить незнакомого читателя, которому вдруг попадет в руки эта книга, что никогда не написал бы ее, если б в остроге, где мне довелось побывать, не встретил бы деревенского парня родом из Штаерской и если б судьба этого парня, Хедла, как его звали, не потрясла меня до глубины души. Я никогда бы не написал этой книги, если б в тюремной канцелярии, где хранилась картотека и куда меня доставляли утром, чтобы вечером отправить обратно в камеру, у меня не оказалось столько золотого времени… и, наконец, если б мне не было так дьявольски тоскливо, а скверную привычку водить пером по бумаге, признаться, я уже давно приобрел.

Сперва из этого Хедла с трудом можно было вытянуть словечко, и мы готовы были поверить, что его погубили женщины: ведь мы только и знали о нем, что он придушил какую-то из них. Однако нескончаемо долгие воскресные дни сделали его помягче; несколько воскресений подряд он просидел на нарах, всегда в сторонке, только недоверчиво зыркал по камере, как посаженная в клетку лисица, и глаз его почти не было видно из-под рыжих бровей… Несколько воскресений он выл; тогда мы собирались ему врезать, колотили в дверь камеры и звали надзирателей, а потом вдруг в один прекрасный день он вместе с нами полез на решетку. Но если мы залезали на окно перемигнуться с девчонками из противоположного корпуса, а потом отмочить соленую шуточку, чтоб камера содрогнулась от хохота, то Хедл цеплялся за решетку молча, точно его сушиться на гвоздик подвесили.

Ловкий, как выдра, и тощий, как камыш, Кайч подскочил посмотреть, на что этот парень рот разинул: в окне напротив торчала грудастая опухшая арестантка — нет, ошибки быть не могло, — и он торжественно сообщил нам:

— Дора его привадила!

Все заржали, а парень спустился вниз, уселся на нарах и, помолчав, громко выругался:

— Проклятые бабы!

Так он облегчил душу; подобное еще случалось не однажды, но выть он перестал. Это было счастье для нас, да и для него тоже, потому что, не прекрати он свои вопли, ему б так досталось, что он сам себя бы не узнал. Теперь зато камера по его «проклятым бабам» убедилась, что именно женщины его погубили; в течение нескольких дней это доставляло нам развлечение, потом надоело, и постепенно Хедл перестал для нас существовать.

Наступило еще одно воскресенье, долгое и нудное, как месса на великую пятницу, и Хедл вдруг снова завыл. Не мешкая, мы окатили его водой и отделали на совесть. Он лежал неподвижно, глядя затравленным зверьком, но выть больше не выл. Проснувшись ночью и увидев, что он лежит, уставившись в потолок широко открытыми глазами, — мы спали рядом на нарах — я принялся убеждать его бросить эти свои штучки. Я пожалел его, не знаю почему, и сказал, что этот вой и вечные думы сломят его и вконец погубят — зароют его в сырую землю, и не сможет он больше с женщинами в игры играть.

Он довольно терпеливо слушал, а потом вдруг сквозь слезы выпалил одну за другой несколько фраз:

— А чего мне играть? Дурачком меня считаете! Они вон, бабы, играть будут! И на мне играли…

Я испугался, что он опять завоет, будет рыдать долго и безутешно, как он мог, однако на сей раз он стал ругаться — и так-то вот бессонной ночью, когда сна не было ни в одном глазу, вдосталь налаявшись, он повел рассказ.

Сперва он все проклинал. Холм, навлекший на него беду; дом и час, когда он переступил порог этого дома; баб, каких-то Топлечек, из-за которых он сел. Похоже, они-то, эти самые Топлечки, его и доконали — им перепало больше всех. Однако видно было также, что свое сердце он оставил где-то там: или на том склоне, или в том доме, или у тех баб; и еще видно было, что это терзало его. Он сидел, спрятав лицо в ладони, зарывшись пальцами в короткие взлохмаченные волосы, — его рассказ всегда обрывался на Топлечках, при упоминании о них у него спирало в горле и не хватало ругательств. И в темноте слышались только его медленные и глубокие вздохи, так что казалось, будто он непрерывно вздыхает.

Поначалу из этих проклятий невозможно было что-либо понять, но постепенно мне становилось ясно, что у несчастного парня все мысли кружатся вокруг двух домов или двух хозяйств — Топлеков, где жили эти проклятые Топлечки, и его собственного, то есть хозяйства Хедлов. Должно быть, дома эти или хозяйства были порядком удалены от города и располагались довольно уединенно. Один стоял на одном холме, другой — на другом, и окнами, коль скоро их не загораживали фруктовые деревья, они смотрели друг на друга; граница владений проходила по ольховым зарослям и по речушке, которая струилась у самых их корней.

Во всем том, в одиноких хозяйствах и девушках, что жили на противоположном склоне, не было для парня никакой беды, пусть бы Южек Хедл и загляделся на одну из Топлечек, все равно какую, старшую или младшую; я хочу сказать, что он мог бы заглядеться на одну из них или пусть сойтись с ней или даже сразу с обеими, опять-таки особого несчастья в том не было, думается мне. Но началась война, пришли немцы, Лацко связался с партизанами, короче говоря, деревенского человека теперь не оставляли в покое ни немцы, ни Лацковы товарищи. И тогда-то вот, сперва для Топлека, а потом и для молодого Хедла, все обернулось бедой и пошло шиворот-навыворот.

Этот Топлек, муж Топлечки и отец двух девочек, которые в те запутанные времена ходили в школу, сперва в словенскую, затем в немецкую, а потом снова в словенскую и ее закончили, в молодости был красивым и статным парнем: его черные волосы и смуглая кожа сводили женщин с ума. Он загляделся на дочку кузнеца, та на него, но любовь эта неожиданным и внезапным образом оборвалась. Из Сербии нежданно-негаданно возвратился брат Топлека — Рудл, который был на три года его старше, отложил в сторону свою капральскую саблю, тем самым поставив крест на унтер-офицерской карьере, и по селу пополз слушок, будто старому Топлеку, чтобы покончить с этим делом, пришлось отсчитать ночью немалые денежки. Старик заплатил за то, за что следовало платить, а деньжата у него водились; вскоре после этого, знойным и парным летним днем он вернулся домой пьяным, заперся в горнице и выстрелил в себя из охотничьего ружья. Старуха осталась без мужа, а там выяснилось, что и без денег. Последнее оказалось роковым для младшего Топлека, потому что капрал уже приглядел себе крестьяночку и, не долго думая, женился на ней. Старуха должна была его выделить, пришлось раскошеливаться если не ей самой, то младшему сыну, тому самому Топлеку, который собирался остаться в доме и взять к себе кузнецову дочку. Но женитьба эта не состоялась; денег у него не нашлось, а землю, которую Топлекам пришлось бы рано или поздно продать, он пока дробить не хотел. Родня унтер-офицерской невесты сосватала ему какую-то свою двоюродную сестру, Крефлову, и младшему Топлеку пришлось с кузнечихой расстаться.

Об этой двоюродной сестре, которую взяли в дом к Топлекам из другого прихода, тогда пошла молва, будто она шесть лет в первый класс ходила и не выучилась даже свое имя писать; однажды — она уже была за Топлеком и носила первого ребенка, — идя с мессы, она показывала женщинам два динара и похвалялась: «У меня, бабоньки, деньги есть!» Молодому и разумному мужу, а все Топлеки считали себя разумными, это не могло доставлять особенного удовольствия; но независимо от того, была ли в рассказах о молодухе правда, нет ли — ведь кузнецова родня могла такую молву и нарочно пустить, — годы проходили, и мало-помалу разговоры о молодой Топлечке кончились. Молодым, коль уж они хотели разделаться с долгами и регулярно платить налоги, пришлось засучив рукава взяться за работу, а молодая Топлечка для этого словно и была создана; кузнецовы дочки с течением времени повыходили замуж и занялись своими заботами. Топлечка впряглась в работу и родила двух дочерей. И, стремясь сохранить собственное хозяйство, они с Топлеком каждый день вкалывали до седьмого пота; ничто не миновало ее, как, впрочем, и любую другую деревенскую женщину.

И в-то самое время, когда дочери стали подрастать и уже могли пособлять по хозяйству и управляться со скотиной, снова все перепуталось, на сей раз во всем мире. За одну ночь уплыли по вешней воде все Топлековы надежды и планы, как покончить с долгами и подкопить дочкам на приданое. Чуть ли не каждые два месяца хозяина стали призывать на военные учения, и продолжалось это почти целый год, а потом Югославия пошла прахом; где-то под Нишем Топлек попал в плен и через Болгарию, Румынию и Венгрию его отправили в Германию, а спустя полгода вернули домой, потому что он был родом из Штаерской, включенной теперь в состав рейха. Дома он дал клятву в солдатах больше не служить. Так оно и случилось. Топлек и еще один мужик, некий Геч, его сверстник, тоже женатый и обремененный семейством, через год, когда им вышел срок отбывать службу или отправляться на сборы, стали хиреть и на глазах чахнуть; слепой заметил бы, как с каждым днем у них убывали силы. Топлек слег, и на разные воинские комиссии его приходилось теперь возить; уже не из месяца в месяц, а день ото дня ему становилось хуже. Топлечку, его жену, это всерьез беспокоило, но муж, покашливая, утешал: «Потерпи, Зефа, потерпи! Все на земле свой конец имеет; будет конец и этой передряге с немцами и Лацковыми дружками. А когда все пройдет, сама увидишь — через полгода я встану на ноги. Мужик сам себе помогать должен, как умеет. Вот так-то, Зефа!» Он устремлял на жену глаза, которые становились все больше и все глубже проваливались, а заметив ее полный жалости и тревоги взгляд, приподнимался на локтях и гневно спрашивал, не сводя с нее взора: «А какая б тебе прибыль была, если б меня на фронте долбануло или партизаны… о господи Иисусе!»

Так он говорил и был счастлив, что ему удалось избежать участия в этой кутерьме и что никто никогда не сможет его ни в чем упрекнуть, как бы все ни закончилось. И в самом деле, всей этой кутерьме однажды наступил конец, но не прошло и полугода, как дело обернулось бедой, и беда эта затем навалилась и на Южека Хедла.

У Хедлов, помимо матери и бабушки, было еще пятеро ребят — три девочки и два парня. Высохшая и до времени состарившаяся мать весь божий день сновала по дому и подгоняла своих нерадивых и порядком взрослых чад, а младшего из них, вот этого самого Южека, она точно и не замечала вовсе, что для ребенка тоже обернулось бедой. Муж ее и отец семейства умер, когда дети еще бегали в школу, задолго до прихода немцев, и дома его помнили только по косноязычной скороговорке. Следов какого-либо присутствия его, гнившего в сырой земле, как и бабки, впрочем еще живой, в доме не ощущалось; бабка сложа руки целыми днями сидела на постели в углу и выходила на свет божий только летом, когда в горнице становилось невыносимо душно; и днем и ночью она усердно молилась и призывала к себе смерть, но та к ней не шла.

Хозяйство у Хедлов вели женщины; и хозяйствование это можно было назвать сплошной дуростью; капризные и упрямые, они делали что хотели; дулись друг на друга дочери, мать дулась на дочерей, а они все разом ополчались на нее. Что бы мать ни сделала, что бы ни попросила — все оказывалось дочкам не по нутру. Стоило ей в воскресенье после обеда засидеться у родственников чуть подольше и вернуться домой чуть попозже, как она тут же принималась вздыхать и сетовать: «В могилу вы меня сведете… мерзкие вы девки… люди надо мной смеются», а они, не оставаясь в долгу, наперебой принимались ее отчитывать: «А чего вы шляетесь по людям? Сидели б дома да молитвы читали, глядишь, и в царствие небесное поскорей бы попали!» А младшая, особенно своенравная и острая на язык, без обиняков интересовалась, помнит ли мать о том, что сама выкидывала в молодости. Пакостность дочерей сражала старуху; она начинала рыдать, закрывала глаза платком, а лицо — ладонями; потом прямо в одежде бросалась на постель и засыпала; раздевалась она только посреди ночи или даже под утро. После этого в доме воцарялось безмолвие: мать не замечала дочерей и они отвечали ей тем же. Старший сын, которому предстояло принять на себя хозяйство, частенько ругал сестер за блажь и гонял их так, что все ходуном ходило. Этот парень со временем навел бы в доме порядок, если не сразу, то уж наверняка после того, как девицы повыходили б замуж, каждая на свою сторону — для того только, как они говорили, чтоб никогда больше не видеть друг друга; однако вот этого старшего Хедла в апреле сорок пятого, всего-то за несколько дней до капитуляции, отступавшие немцы расстреляли, а дом сожгли. Кончина ему выпала страшная. Немцы сперва связали его и подвесили вниз головой к колодезному журавлю, а потом прострелили ему шею и грудь. Колодезь находился в двух-трех метрах от дома, так что и потом не удалось установить, умер ли он от потери крови или не вынес мучений — иными словами, сгорел в огне, бушевавшем рядом. Это жуткое злодейство было последним, совершенным немцами в этих краях, а Хедлам они мстили за своего солдата, которого перед их домом застрелил некий Штрафела, то ли дезертир, то ли партизанивший: за партизана-то он сам себя выдавал. Кроме поборов, выстрел этот был единственной акцией Штрафелы против немцев, после чего он тут же и скрылся. Вместе с ним в ближайший лес тронулись все женщины семейства Хедлов — три дочери и мать. В доме остались только старший Хедл и бабка. Парень собирался сказать окружившим дом солдатам, кто убил немца, попросившего ковшик воды, но те и не подумали его слушать. Без лишних слов они сделали свое дело и столь же стремительно, как появились, ушли. Бабку, запертую в горящем доме, вытащили соседи. А обгорелый труп Хедла, без волос и в обугленных лохмотьях, остался на веки вечные страшным олицетворением немецкой солдатской справедливости, лишившей матери сына, а дом будущего хозяина, как месть за Штрафелино партизанствование. В гибели сына, как и в смерти бабки, которую похоронили в том же апреле месяце, женщина видела перст божий; и господня кара эта постигла семейство Хедлов из-за девчонок, которые, как поговаривали в деревне, путались со Штрафелой и помогали ему прятаться. Этот слух старуха сама распространяла до тех пор, пока он не достиг ушей Штрафелы и тот не появился собственной персоной и не пригрозил, что ее тоже прикончит из пистолета.

В первые дни после ухода немцев Штрафела стал настоящим божком в деревне и поспешил жениться на старшей дочери Хедлов. Старуха до кончиков волос была убеждена, что он взял ее дочь только ради того, чтоб прибрать к рукам их хозяйство — ведь Францла-то, ее несчастное дитя и многострадального мученика, убили. Убеждена она была также, что в этом постигшем ее страшном несчастье виноваты ее дочери: Штрафела как-никак подкатывался к каждой. И она насмерть поссорилась с дочерьми. Но если сперва она не скрывала своей ненависти, то позже, когда в доме появился Штрафела и принялся размахивать у нее под носом пистолетом, стала побаиваться и Штрафелы и дочерей. Она замолчала и принялась поступать им назло. После всех посетивших ее несчастий у нее осталась только одна отрада — ее самый младший, ее Южек. Она кудахтала над ним и целиком посвятила себя ему. Что бы он ни выкинул, она, видя, что это доставляет ему удовольствие, не высказывала ему ни словечка упрека, а домашние дела превратились для нее в тяжкий крест. Она бродила по пепелищу и угрюмо поглядывала на людей, которых Штрафела, теперь видный партизан, мобилизовал на строительство своего нового дома. «Погоди, погоди, бродяга, и ты свое получишь!» — бормотала она, призывая божью кару на головы нежеланного зятя и немилых дочерей. Кара и в самом деле обрушилась на их дом, но поразила не Штрафелу и не этих трех ужасных женщин — она поразила ее самое и того единственного, кто у нее еще оставался в жизни и кого она любила.

Как все это происходило, начал мне рассказывать мой сосед и злосчастный сотоварищ, когда у него развязался язык, и затем долгими тюремными ночами, когда нам не спалось, все до конца и рассказал. Последняя беда, для него самая страшная, постигла его здесь, в тюрьме; но мы узнали об этом позже, когда его уже не было с нами. Это должно было случиться, и одному господу богу ведомо, почему последний удар судьбы принес ему в то же время и счастье. А происходило и произошло это… — но Хедл по обыкновению своему начал с брани.

— Вот видишь, будь оно трижды проклято, все кувырком шло, хуже быть не может! Сам дьявол вмешался и попутал меня. Иначе и не придумаешь. Из-за них вот, проклятых, из-за баб этих я тут очутился, будь они прокляты!

Он посмотрел на зарешеченное окно, в котором в то воскресенье увидел женщину, посмотрел так злобно, растерянно и обиженно, что даже в темноте различил я безумный блеск в его глазах…

…Все могло сложиться иначе, мог бы я жить с Туникой, но она той зимой только школу закончила, а я считал, что нельзя больше ждать.

И сейчас, веришь ли, все мне в глаза лезут белые черешни!

Начало лета уже миновало, и черешни на склоне, под нашим домом, давно созрели, но мы еще не обирали их: много дел было по дому. К вечеру того дня плотники укрепили последнюю балку, прибили елочку к коньку крыши и потребовали магарыч. Я носил из погреба вино, яблочный сидр, или «толченку», как у нас его называют, и аккуратно им подливал. Мужики постепенно захмелели, стали громче смеяться, а девчонки наши опять чего-то надулись. Словом, было, как обычно у нас бывает, я и сам подвыпил, а Штрафела, так тот напился вконец.

А он, когда напивался, считал, что все в доме должны быть пьяными, все домашние, и женщины тоже.

— Лиза! — позвал он свою жену, а мою сестру, которая заглянула в дверь.

Та и ухом не повела.

— Лиза! — повторил он громче и сердитее.

— Чего тебе? — огрызнулась она.

— Поди сюда, выпей!

Сестра подошла, осторожно ступая по доскам, со своим надутым животом, присела на стул, где лежали зачищенные колышки, и скрестила на груди руки. Штрафела налил и протянул ей стакан:

— На, пей!

Она взяла стакан, сделала глоток, другой и залпом осушила его.

Меня всегда бесило, до чего эта баба, вздорная и грубая со всеми домашними, покорно его слушалась. Словно Штрафела лишал ее разума. Я злился на сестру, а Штрафелу ненавидел. Мне казалось, он околдовал ее чем-то, как змея, которая своим взглядом заставляет цепенеть лягушку; она готова была исполнить любое его желание. И не только исполнить — словечка б в упрек не сказала, что бы он ни творил, даже коснись это матери. Так было и в тот вечер.

Откуда-то появилась мать, должно быть из виноградника, что за домом, — к башмакам у нее больно налипла грязь. И только Штрафела заметил ее, тут же и вскинулся:

— Эй, Хедловка, иди сюда, дом обмываем!

Мать, как и сестра перед тем, сперва не обратила на него внимания. Она подняла с полу щепочку, поставила ногу на чурбак и принялась счищать с башмаков грязь.

— Хедловка!

Штрафела снова окликнул ее, чуть ли не шепотом, изо всех сил стараясь выглядеть трезвее и спокойнее. Однако мать и теперь не откликнулась, точно его вовсе не было в комнате. Опустив одну ногу, она поставила на чурбак другую; очистила ее, выпрямилась, бросила щепочку и направилась к горнице, где мы тогда могли готовить еду.

Я надеялся, что все обойдется: мать смолчит, а зять станет развлекаться с плотниками, как до сих пор. Но видать, Штрафеле попала шлея под хвост.

— Хедловка! — завопил он и бросился к ней. Встал на пороге горницы, схватился руками за косяк, словно преграждая матери путь, и произнес хриплым, дрожащим от ярости голосом: — Мама, вон для вас выпивка!

Я выпрямился на своем стуле. Мать со Штрафелой месяцами не разговаривала, они избегали друг друга и держались так, будто вовсе не знакомы. Плотники перестали жевать. Мать замерла, увидев Штрафелу перед собой, и попыталась его обойти. Обеими руками она обхватила правую руку зятя, рассчитывая оторвать ее от косяка. Но сил у нее было немного. Тогда мать попыталась юркнуть у него под рукой, однако Штрафела выставил ногу и опять загородил проход.

Податься было некуда. Она растерянно отступила и вдруг, вытянув кулаки, с рыданием в голосе выкрикнула:

— Ты, бродяга, не даешь мне в дом войти?

Я сидел как на иголках, боясь, не ударил бы он ее, но слова матери и меня застигли врасплох.

— Вот как, значит, не присох у вас язык к горлу? — осведомился Штрафела и, чуть помолчав, расхохотался.

Засмеялись и плотники.

— Ой! — всхлипнула мать и, отвернувшись в сторону, стала бить себя кулаками по голове.

Тогда Штрафела изменил тактику.

— Мама, — начал он ласково, — ведь никто вам зла не желает. Выпивка вон для вас стоит…

Он посмотрел на нас, мать тоже оглянулась.

— Не угощай меня моим собственным добром. Ты, бродяга, меньше всех можешь тут меня угощать!

Штрафела приходил в ярость мгновенно, но сейчас он сдержался. Заметно было, что слова матери не очень пришлись ему по нутру — ведь при всех его назвали бродягой. Однако и на сей раз он сдержался.

— А крышу вам, мама, над головой, между прочим, я поставил… — сказал он неторопливо, внешне спокойный.

— Не понадобилось бы ее и вовсе ставить, если бы ты к дому не прибился. И Францл, мой несчастный мученик, в живых бы остался. Ох ты… ты, ты нам горе принес!

Мать снова зарыдала и ударила себя по голове. Это, вероятно, и удержало зятя, и он не полез на стенку после ее слов. Только голос повысил:

— Мама!

— Мама? — переспросила она, перестав рыдать и вплотную подходя к нему. — Твоя мама? Какая я тебе мама? Ты, ты, ты мне дочерей перепортил! — грозила она ему кулаком. Я понимал, что добром вечер не кончится. Но Штрафела все еще сдерживался, хотя наверняка уже жалел о своей затее.

— Кого это я перепортил? — спросил он, и по лицу его пошли красные пятна.

— А ты сам не видишь, какой она стала? — кивнула мать на Лизу.

— Лизу? Мама, — вспыхнул Штрафела, — да ведь она мне жена!

— Жена? Ха-ха-ха, — засмеялась мать. — Сказать тебе, кто она? Сказала б, да людей стыдно, все-таки родная дочь была.

Лиза и Штрафела жили в гражданском браке, как у нас говорили, без благословения. Для матери это ровно ничего не значило, как если б они вовсе не были женаты. Но Штрафеле высказывать это было опасно: тут для него начиналась политика.

— Молчать, старая дура, — рявкнул он, — не то я тебя по морде двину!

Он схватил кнут и стал размахивать им над головой матери. И хотя мать продолжала что-то ему говорить, он вряд ли ударил бы ее, если бы не встряла Лизика.

— Чего это ты старуху жалеешь? — крикнула она.

Штрафела опять размахнулся, и тут я не выдержал. Я сорвался с места, кинулся на него. Он упал как подкошенный, но успел перевернуться. Он был много выше меня, да и покрепче, так что я довольно скоро оказался под ним. Не знаю, чем бы все кончилось: я клещом впился в него, твердо решив не выпускать его, хотя б он отрубил мне руки. Я чувствовал, как он лезет в карман за ножом, и понимал, что он убьет меня, если ему удастся достать нож. У меня тоже в кармане был нож, но добраться до него я не мог. Я лежал на полу, обхватив Штрафелу обеими руками, не позволяя ему вырваться. Над собой я видел только лица сестер и матери. Они что-то кричали, и каждая из них тащила нас в свою сторону. Это длилось целую вечность. Потом наконец вмешались плотники — и нас разняли. Нас крепко держали, а мы со Штрафелой облаивали друг друга. Что́ мы тогда кричали, я уже не помню, но кричали так громко, словно хотели весь свет собрать. Лицо мне заливал пот, было жарко. А вытереть лицо я не мог, потому что меня крепко держали за руки. Потом кто-то из женщин принес воды. Я выпил целый ковш, и злость моя испарилась. Вырвавшись, я выскочил наружу, Я готов был выть от тоски и ярости. Теперь я не помню, как долго простоял я на мостике, переброшенном через ручей. Журчанье текущей воды опьянило меня, потом я ушел в сад, лег под каким-то деревом и уснул…

Не могу сказать, сколько я проспал. Когда проснулся, солнце по-прежнему стояло над домом. Я провел рукой по волосам и заметил, что они слиплись. Поднял с земли подгнившую черешню и надкусил; во рту был противный привкус прокисшего сидра. Я приподнялся на локтях и почувствовал, что у меня болит все тело, как будто Штрафела плясал на мне. В памяти ожила наша драка, и я затрясся.

— К черту, пойду и убью его! — крикнул я. — Вот прямо сейчас пойду и убью…

И такая лютая ненависть переполняла мое сердце, что я испугался самого себя.

Этот бродяга Штрафела вел себя так, словно хозяйство Хедлов уже давно принадлежало ему. Ведь мы все помогали ставить дом, а этот жулик похвалялся, будто без него нам это не удалось бы, точно дом и все, что в нем находилось, создано им; и вел он себя как полноправный хозяин. Пока Францл был жив, все кругом считали, что Штрафела примазался к нам, чтоб погулять с девчонками, а теперь, когда Францла не стало, он поспешил обкрутить Лизику, и все поразились такой спешке. «С чего это ему вдруг приспичило?» — судачили тетки, возвращаясь от мессы, а я уже тогда не без страха догадывался, где тут собака зарыта. Дом, земля им понадобились, присвоить все захотелось. Да, уже тогда я был убежден, что ничем иным, кроме как кровавой стычкой между нами, это не может закончиться. Не умещалось у меня в голове, как это какой-то чужак может явиться черт его знает откуда, мимоходом спутаться с бабами и прибрать к рукам хозяйство. Если Францла не было в живых, то оно должно было перейти ко мне, а этот бродяга вел себя так, будто меня, как какого-нибудь ублюдка, вовсе не существовало на белом свете. Какой черт принес его сюда и откуда? Когда были немцы, мы боялись его, а теперь, выходит, надо снова бояться — так и жить в вечном перед ним страхе? Я жутко, жутко злился на всех наших баб, кроме матери, на всех трех — на Лизику, на Ма́рицу и на Ольгу, но сильнее на Лизику…

Хедл перевернулся на живот, обеими руками сжал набитую соломой подушку и опять принялся проклинать и всхлипывать.

— Пропади ты пропадом! Еще раз пикни у меня, паскуда! — донеслось из противоположного угла камеры, и один из наших товарищей с ворчанием перевернулся на другой бок.

Хедл мгновенно умолк. Прошло немало времени, прежде чем он возобновил свой рассказ…

— Страшная злость охватывала меня при мысли о них! Ух, проклятые! Мне мать было жалко, я считал ее мученицей и только задавал себе вопрос, как это могло выйти, что против нее ополчились наши бабы, эти мои проклятые сестры. Я тогда твердо верил, что никогда не взгляну ни на одну женщину, ни на одну в целом мире.

Я сидел в саду и думал о том, как бы им насолить. Однажды мне уже довелось видеть, как полыхал наш дом, пусть вспыхнет еще разок! Если я тут ничего не значу, то бабам в нем не командовать, а Штрафеле и подавно! Этого — так я тогда считал — мне не вынести. Я был вне себя от злобы и ненависти; сестер я ненавидел пуще, чем Штрафелу, и снова и снова принимался их проклинать.

Наконец я встал, собираясь вернуться в дом, откуда доносился раскатистый смех Штрафелы, и сделать сам не знаю что, но… все вышло по-другому. Я оперся о гладкий ствол молодой черешни и, подавленный своим несчастьем, поднял взгляд к густой зеленой кроне, в которой блестели сочные ягоды. Они давно созрели, а обирать их было некому. И опять меня охватил гнев — для чего в доме женщины, если даже этого сделать не могут! И вдруг до моих ушей донесся топот по тропинке за оврагом и свист кнута, сквозь ольховые заросли я увидел нашу корову, которую гнала соседская Туника. Она бранила корову и громко считывала Хедловых пастухов.

— У себя потраву делай, коровища, а не у других! — слышался ее плачущий голосок.

Корова подтрусила к ольховнику, соскочила в овражек и, хотя один рог у нее был привязан к ноге, сумела выбраться на нашу сторону. Здесь она остановилась, подняла спутанную ногу, оглянулась, не видно ли погони, и преспокойно принялась за траву. Я чуть было не рассмеялся вслух, настолько это выглядело забавно.

— Зря ты так горюешь, Туника, — подал я голос. — Не съест же она у вас всю траву.

— Траву не съест, — сердито возразила девочка, — а хлеб поедает. Все время в нашей пшенице толчется. Такие уж у вас пастухи хорошие!

— Смотри-ка, а такой сердитой ты еще не бывала. У вас, Топлеков, все такие?

Она молчала, сбивая кнутом травинки и не зная что ответить, потом сказала:

— А почему ж не сердиться, если надо?

Она сбивала кнутом головки цветов вдоль оврага, так что корова перестала жевать, беспокойно подняла ногу и прислушалась, не угрожает ли ей новая опасность и не нужно ли опять спасаться бегством.

— Ух ты, маленькая, жалко, что я на другой стороне.

Я ждал ее ответа, но она повернулась и пошла прочь.

— Туника! — крикнул я.

— Чего тебе? — неласково отозвалась она, останавливаясь.

Мне было очень приятно смотреть на эту девочку, сам не знаю отчего; радость омрачала только потрава, которую сделала наша корова, и то, что из-за этого Туника рассердилась. Девочка стояла молча, и я не знал, что ей сказать, пока вдруг не вспомнил о белых черешнях. Белая черешня считалась довольно редким деревом, у Топлеков их не было, поэтому Топлековы ребятишки любили приходить к нам.

— Туника, — крикнул я, — иди сюда! Ягод наберешь!

Сперва мне показалось, что она промолчит — даже не оглянулась, но она спросила:

— А скотина?

Я подпрыгнул, чтоб поглядеть на соседских коров, и ответил:

— Куда ей деться? Не в лес же идти…

Это было верно. Девочка повернулась, посмотрела на черешни, потом на меня и наконец остановила взгляд на овраге.

— А что ваши скажут? — спросила она, имея в виду моих сестер.

— Им-то что? Сама видишь, нет у них времени ягоды обирать. И так все сгниет.

Она еще раз посмотрела на своих коров, на тропинку, которая вела к дому — там никого не было, — и сказала:

— А как мне перебраться?

— Если уж корова сумела перебраться, ты и подавно, — ответил я со смехом. Так хорошо вдруг стало у меня на душе. — Прыгай! Не робей!

Она пошла вдоль оврага, выглядывая местечко поудобнее, и за кустами вступила в воду. Сквозь ветки мне было видно, как она подняла подол своей юбки, как сверкнули белизной ее тоненькие детские ноги.

— А ты поглубже не могла место выбрать? — крикнул я.

— Не смотри…

Выйдя на берег, она оправляла юбку.

«Подумать только», — сказал я себе, сразу догадавшись, зачем она искала куст. И опять так хорошо и тепло мне стало.

— Набрать тебе? — спросил я.

— Нет, я сама.

Я смотрел, как она выбирала ветки, подпрыгивала, стараясь схватить и нагнуть их.

— Залезай на дерево…

— Я так и хотела, только ты лезь первый.

Я мигом взлетел под самую верхушку, хотя все тело у меня ныло. Она тоже забралась — на нижние ветки.

— Вкусные?

— Ага.

— Бери побольше, про запас. И домой отнеси. Ведь все сгниет.

Она подоткнула передник, а я стал собирать в шапку; я выискивал самые спелые ягоды с самых верхних веток.

— Ой, а вдруг ветка под тобой обломится, — донеслось откуда-то снизу.

Шапка была полна с верхом, и я спустился на землю. Она прижалась к стволу, собираясь слезать. Зажала коленями подол и крикнула:

— Уходи!

Я наугад, пятясь, отступил на несколько шагов и остановился.

— Не смотри на меня! — Она крепче сжимала подол.

Я отвернулся и стал смотреть в поле, потом поднял глаза к небу, стал вглядываться в туман, наплывавший откуда-то с Похорья. И вдруг услыхал всхлипывания. Переступил с ноги на ногу, опять послышались всхлипы.

— Господи, Южек, я повисла!

Я оглянулся и увидел, что девочка висит в воздухе, одной рукой ухватившись за ветку, а кофточка ее сзади зацепилась за сук.

— Вот глупая! — вырвалось у меня, и я кинулся к дереву, сам не зная, что предпринять.

— Помоги мне! Подними меня сначала!

Я обнял ее за ноги под коленями, приподнял, и она ухватилась за ветку другой рукой; теперь она сама могла уже перебраться повыше и освободиться.

— Ох, эта проклятая кофта, вечно она торчит в разные стороны, — оправдывалась она.

Девочка спустилась с дерева, опираясь мне на голову и на плечи, и с досадой сказала:

— Да отпусти ты меня!

Она выскользнула у меня из рук, и я на миг почувствовал прикосновение ее холодных гладких бедер, — прикосновение свежее, как дуновение весеннего ветерка. Я отступил под тяжестью ее тела, а она, боясь упасть, обняла меня за шею. И тут я сперва почувствовал запах фиалок, выглядывавших из выреза кофточки у нее на груди, а потом ощутил, как скользят по моему телу ее груди, два спелых персика. Два твердых бугорка коснулись меня, словно нежно ткнулись мордами два ласковых животных. У меня перехватило дыхание, мне вдруг показалась ужасно тесной моя одежда. Отвернувшись, девочка заправляла в юбку кофту.

— Где ты нашла фиалки? — спросил я, не сводя глаз с выреза кофты, куда она вновь воткнула цветы. Теперь она застегивала кофту.

— У холма, — быстро ответила она.

И вдруг раздался крик:

— Эй, вы чего там склеились?

Это была Ольга, моя сестра, только она могла быть такой бесстыдной. Она захихикала, следом заржали мужики, плотники. Самым обидным мне показался смех Штрафелы; он смеялся отрывисто и гулко, как какой-нибудь фельдфебель.

Кровь ударила мне в голову, и я почувствовал, что лицо заливает краска. И вот, говорю тебе по правде, так стыдно вдруг стало, черт его знает отчего, как никогда в жизни не бывало; провалиться бы на месте, да не знал как.

Туника подхватила свой кнут, сделала несколько медленных и неверных шагов в сторону, а потом опрометью кинулась к оврагу.

Я оглянулся — нет ли сестры — и увидел в траве свою шапку с черешнями.

— Туника! — крикнул я.

Мне пришлось повторить свой зов.

Девочка остановилась, схватилась за ветку и чуть повернула голову.

— Туника, черешни!

— Ой! — Она прыгнула в речушку и поспешно перебралась на другой берег, стараясь как можно меньше приподнимать подол…

И всегда, как только я вспоминаю эти черешни, а последнее время, здесь, в камере, это случается все чаще и чаще, во мне просыпается ненависть к сестрам и к Штрафеле. Не знаю, что бы я сделал в ту минуту с сестрой, со всеми ими… однако я овладел собой и смотрел, как Туника уходила следом за коровами. А потом я подхватил свою шапку и, размахнувшись, швырнул ее в овраг. Глядя, как черешни падают в траву, я бормотал что-то невнятное, и вдруг стал сыпать проклятиями.

«Персики, персики, — приговаривал по любому поводу наш старый бондарь Фелициян. — Персики, персики, ну-ка погладь их! Для чего ж они тогда выросли у девочки!»

— Персики, персики, — шептал я и во сне с трепетом прикасался к твердым и нежным девичьим грудям, а потом, когда просыпался, мне было и стыдно и сладко. Я снова думал о нашем хозяйстве, как будто никакого Штрафелы не было и в помине, и громко пел на покосе: «Еще четыре года я буду тебя ждать!» И думал об этих персиках, созревающих для меня, но… потом все пошло иначе.

«Персики, персики…» — твердил я без конца и становился все более счастливым и словно бы безумным. Таким глупым цыпленком я себя чувствовал, не могу тебе передать, до сих пор меня огнем обжигает, когда вспоминаю о том времени. Не раз и не два замирал я на пашне, или на склоне, или в ольховнике у оврага и неотрывно смотрел на ту сторону, к Топлекам.

Туника обычно вязала, выпасывая коров. «Вот хозяйка усердная будет», — часто говорила мне бабка, пока была жива. Но Туника тогда была еще школьницей, а меня эта мелюзга, подраставшая следом, не интересовала. А теперь вдруг я узнал все: то, что ей исполнилось четырнадцать лет и что зимой, перед рождеством, она перестала ходить в школу; обо всем этом упоминали в своих разговорах сестры, которые, правда, не упускали случая как-нибудь ее оговорить, и тем не менее мне было приятно слушать. Я с нетерпением ждал, когда покажется скотина Топлеков и следом за ней Туника. С коровами она ласково обращалась, уговаривала их и редко когда бранила. Она догоняла непослушную корову, вставала перед ней, гладила ей морду и лаской заставляла поворачивать обратно. А если, случалось, девочка сердилась, хваталась за кнут и хлестала по ногам корову или теленка, мне становилось обидно за нее. Я жалел ее из-за болезни ее отца, Топлека, о котором говорили, что он с каждым днем все меньше места занимает в постели и вряд ли выкарабкается. Однажды, когда сын Пихларчки, которого Туника прогнала с грушевого дерева, накинулся на нее и с воплем «Тунюха-свинюха…» выдернул кофточку из юбки, я подстерег мальчишку и так отлупил, что он долго подпрыгивал на месте да хныкал. Туника посмотрела, посмотрела, а потом быстро погнала скотину к лесу. Я понял, что мне не стоило вмешиваться. С тех пор я школьников больше не трогал.

Я боялся, она поймет, что со мной происходит, и в то же время ничего на свете столь страстно не желал, как жениться на ней. Теперь я постоянно думал о земле, эх, чего только мне не приходило в голову. Жизнь, бежавшая где-то совсем рядом и в то же время очень далеко от меня, казалась мне до безумия прекрасной, настолько прекрасной, что я не могу тебе этого передать словами. Я продолжал тайком, чтоб не заметил кто-нибудь из домашних, следить за Туникой, любовался ее походкой, смотрел на ее ноги, такие тоненькие и стройные, как молодые березки. Я был бы несказанно счастлив, если б мог еще раз коснуться рукой ее крепкого тела. Я просыпался по ночам, а засыпая, чувствовал на своей груди прикосновение ее грудей, двух персиков, которые тогда скользнули по моему телу; я трогал их и, охваченный блаженством, спрашивал себя: «Когда ж это они у нее выросли?»

Я видел, как на лугу она поднимала руки к лицу, словно пытаясь защитить его от солнца, потом проводила ладонями по щекам и начинала петь. Она пела о парне, о речке Савице и о несчастной девушке, у которой разорвется сердце; а я представлял себе, как она поет эту песенку у нас на кухне, и твердо решил вызнать у матери, что она собирается делать с землей.

Тем временем люди стали поговаривать, будто Штрафела совсем у нас прижился. Как-то корчмарка поставила передо мной четверть вина и спросила без обиняков, при всем честном народе:

— Как вы со Штрафелой управляетесь?

Она не назвала его зятем, свояком или еще как-нибудь, но просто Штрафелой.

— Только мне и заботы что о Штрафеле! — ответил я, чтобы отделаться от нее и сохранить спокойствие. Взгляды всех были обращены на меня.

Но корчмарка, высокая и дородная баба, говорившая с чуть заметным немецким акцентом, не собиралась отступать. Она насухо вытерла передо мной стол и закручинилась:

— Что поделаешь, Южек, всякое бывает, может, обойдется!

Она вроде бы жалела меня! Как будто родная тетка говорила с малым ребенком! А уж она-то меня знала и отлично понимала, что Штрафеле я не подчинюсь. Поперхнувшись, я осушил стакан, но промолчал.

— Да и что парню делать дома? — вмешался корчмарь; он почувствовал, что обстановка накаляется, и решил сказать свое слово: — Поедет ремеслу учиться. Вот обществу фигу и покажет. После войны всегда людей не хватает, которые эдак вот умеют.

Он вытащил ладони из-под передника, где всегда держал их, и сделал движение сперва как будто строгает, а потом постучал кулаком по столу и по ладони левой руки, словно кузнец молотом по наковальне.

Все смеялись, я не понял чему — надо мной или над корчмаревой шуткой, меня и самого душил смех, но артельщик Матьяшичей захихикал и скороговоркой, как зазывала, выпалил свою присказку:

— Хи-хи, да-да-да, все ребятки теперь будут говорить, как партизан скажет, и плясать станут под партизанову дуду!

— Что? Какой партизан? — спросил я, глядя на него исподлобья.

— Штрафела, Штрафела, дорогой мой, теперь он у тебя всем заправлять будет, да и у нас тоже. Умного зятя твои сестрички подцепили. Да-да-да… Францла, господь упокой его душеньку, похоронили, Лизика пристроилась, кому-то надо на себя хозяйство принимать…

Он не успел закончить своих причитаний, а я разделаться со своей четвертью. Вскочив, я швырнул стакан ему под ноги. Но тут же овладел собой. Меня била дрожь, и я с трудом сумел нащупать деньги в кармане, чтоб расплатиться.

— Господи Иисусе, — закричала корчмарка, — да ты порезался!

Она велела служанке принести бинт, йод и воду, но я отмахнулся от нее и ушел.

— Южек, Южек, — кудахтала она мне вслед, — до чего ж ты ожесточился. Только во вред тебе это пойдет, вот увидишь, во вред…

Я перепрыгнул через ручей и ушел в поле. Стоял жаркий воскресный полдень, и потрескавшаяся земля исходила зноем. Я шел, гладя рукой налитые колосья, и только через некоторое время, почувствовав боль в руке, заметил за собой кровавый след. По ладони текла кровь, и мне стало жалко самого себя.

Господи, я не знал, что делать, как себе помочь. Я и раньше, когда Францл был жив, порой, хоть и не часто, подумывал о земле; меня задевало, что она достанется ему только по той причине, что он увидел белый свет раньше нас, в то время как нам, мне и сестрам, придется покинуть родной дом. Однако больше здесь, пожалуй, было зависти, нежели злобы; так уж повелось в мире и поделать ничего нельзя — слишком нас было много. Что касается сестер, то их будущее меня мало беспокоило: они выйдут замуж, одна из них сможет остаться дома незамужней теткой, работа ей всегда найдется; но мне, второму мужскому чаду, — вновь и вновь это казалось мне несправедливым — придется уйти из отчего дома. Теперь все обстояло иначе. Францла больше не было на свете, я стал подумывать о Тунике, младшей дочери Топлеков, у которой тоже не было иного выхода, как уйти из дома. И хотя смерть Францла была тяжким несчастьем для матери, для всего семейства и для нашего хозяйства — женщины отчаянно голосили на похоронах, да и у меня текли слезы, — для нас, оставшихся жить, было лучше иметь одним ртом меньше в доме, а особенно — теперь я могу тебе в этом признаться, эх! — для меня. И почему-то за одну ночь меня всерьез обеспокоила судьба нашего хозяйства.

И все бы пошло как по маслу — ведь мать меня любила больше, чем сестер; но за одну ночь у нас появился Штрафела, расписался с Лизикой, старшей после погибшего брата, и стал в нашем доме, он, Штрафела, матери предлагать выпивку. Стал выдавать себя за великого партизана и раскомандовался. Люди боялись его, как боялись в свое время жандармов или немцев. Привозили ему лес для нового дома и недобро поглядывали на нас, хотя никто и не сказал ни единого дурного слова. Мне было стыдно. Штрафеле давали лошадей и телегу, он постоянно куда-то ездил. Нередко вместе с ним уезжала Лизика, их обоих, как жениха и невесту или каких-нибудь богачей, возил артельщик Матьяшича. Этот самый артельщик за несколько месяцев до того носил форму прихвостня оккупантов, а теперь тоже считался каким-то отчаянным партизаном, вроде бы одним из помощников Штрафелы.

У людей обо всем этом было свое мнение, да и я отлично разбирался, что к чему, и ничуть не нуждался, чтобы Штрафела и его охвостье вправляли мне мозги, но в деревне Штрафела был этаким божком, он вершил правду, насколько мог и умел ее вершить. Я боялся его — из-за земли нашей начал его бояться — и все больше и больше ненавидел. Штрафела был такой властью, перед которой никто не смел рта раскрыть, даже домашние помалкивали. Он был властью, но уважением в моих глазах не пользовался — я слишком хорошо знал его нутро, да и сестру свою Лизику знал.

Я уговаривал мать что-нибудь сделать, чтоб этот бродяга не отнял у нас землю. За неделю он по крайней мере дважды, а может, и больше, куда-то ездил и всякий раз, возвращаясь около полуночи пьяным, начинал ругаться. Глубоко за полночь ругался и божился, что теперь все выйдет по его, всюду, и у Хедлов тоже. Я спал в клетушке, Рядом с матерью, и слышал, как она доставала четки, как перебирала их зерна, взволнованно, шепотом молилась и приглушенно вздыхала. Я дрожал, так что у меня стучали зубы, но, как я уже сказал, я боялся Штрафелы, и не столько даже его самого, сколько этой его власти; да и мать мне было жалко; и все-таки мне с трудом удавалось справиться с собой.

Мать ездила в город к какому-то адвокату, вернувшемуся из Сербии; но ей только удалось узнать, что сейчас ничего нельзя сделать, надо подождать, пока новая власть достаточно укрепится; а мне казалось, что все попросту боятся Штрафелы. В другой раз мать собрала яйца в курятнике и отправилась в город к родным, в семье у которых был коммунист и партизан. Она вернулась обиженной и заявила, что ноги ее больше не будет у этой родни. Студента она дома не застала, а остальные посмеялись, когда она стала изливать свои обиды на Штрафелу и Лизику. «Несчастный мой сынок, мученик, всего-то ты этого не видишь, — причитала она. — Несчастная наша земля, для чего мы всю жизнь свою на тебя положили, раз теперь тебя у нас отбирают?» Относительно Штрафелы она вызнала, что в городе его не бог весть как жалуют и что студент уже хорошенько отчитал и Штрафелу и Лизику. Что он им говорил, она не сумела узнать, дескать, пусть сама об этом у него спросит.

Я пришел домой и разыскал мать: она в хлеву доила корову.

— Что скажете, мама, — начал я, — как к Штрафеле относятся в городе?

Она даже не повернула головы и долго молчала и, только когда окончила дойку, видя, что я по-прежнему жду, ответила:

— А как можно относиться к бродяге? Сам видишь, всем у него голова полна, только на дело времени никогда не хватает.

В полдень мы собрались за обедом все, кроме Лизики и Штрафелы, даже мать села на свое прежнее, место во главе стола. Когда покончили с молитвой, она поглядела на мою перевязанную руку, но ничего не сказала. В молчании, как немые, съели мы суп, а когда Ма́рица поставила на стол салат и картошку с крошеной говядиной, я не утерпел:

— Мама, скажите все-таки, что вы думаете делать с хозяйством?

Мать продолжала есть, словно не слыхала моих слов, Марица исподлобья взглянула на меня, Ольга заерзала: у нее чесался язык, но она удержалась.

— Мама! — подал я опять голос, пока мы не кончили с обедом.

— Ух как ему приспичило! — взорвалась Ольга. — А кого ты охмуряешь?

— Где уж ему кого-нибудь охмурять! — вмешалась другая сестра, которая не влезала в разговор, если в нем участвовала Ольга. — Его самого охмуряют!

— Кто же? Уж не слыхала ль ты чего? — Ольга взглянула на Марицу, зачерпнула ложкой картофель и положила ложку на край тарелки, чтоб спросить еще раз, перед тем как съесть. — Кузнецовы, что ль? Или корчмаревы?

— Да любые. Может, и из Топлеков кто…

Они разговаривали так, будто меня вообще не было здесь, будто они одни сидели за столом и матери возле тоже не было.

— Где уж Топлечкам! — возразила Ольга и надула губы. — Они еще зеленые.

Ольга засмеялась, облизала ложку и, набив рот, выложила:

— Вот старая б его выучила…

— Девки! — не выдержала мать и запустила ложкой в Ольгу.

А та, словно этого ожидала, проворно пригнулась, и ложка ударилась в стену. Сестры умолкли, но, сдерживая смех, фыркали по очереди, то одна, то другая, пока мать не встала и не вышла — тогда-то они дали себе волю и так разошлись, что прямо валялись от хохота.

— А верно ведь, он такой сосунок! — съязвила Ольга, утирая передником выступившие на глазах слезы.

Я встал, они испугались и выскочили из-за стола.

Вот так обстояли дела у нас дома; меня охватывало отчаяние и порой становилось невмоготу: ведь они были девушки, постарше, чем Топлековы, но все равно, девушки, такие же, как Туника, и потому не смели быть такими. Я чувствовал, будто вся жизнь у меня изгажена, и с испугом думал о том, чему выучила бы меня старая Топлечка. После этого мне нельзя было начинать разговор с матерью о хозяйстве, о том, чтоб меня женили на Тунике и передали отцовский надел. Подчас я даже удивлялся, как такие ребячьи помыслы могли прийти мне в голову, — удивлялся, верно, но в душе у меня все переворачивалось.

После войны в деревне осталось мало мужчин; нас, тех, кто уцелел, просто разрывали на части, когда начинались полевые работы. Да и дома дел было по горло, ведь мы заново строились, однако я пользовался любой возможностью, чтобы улизнуть — от Штрафелы и Лизики, от того ада, который существовал в доме, от скандалов, которые могли разразиться в любую минуту. Я помогал корчмарю, но чаще бывал у Топлеков. Старик, который, собственно, и стариком-то не был — ему было всего-то за сорок, — уже не вставал и высыхал на глазах. «Чахотка его пожирает», — толковали вокруг. Он распластался на кровати в большой горнице, выложив костлявые пальцы поверх красного одеяла, и наблюдал за нами крупными желтоватыми глазами. Эти глаза его да еще длинная черная борода — все, что осталось от прежнего Топлека. Вот она, чахотка, думал я, залезая ложкой в горшок. Никому из сидевших за столом не хотелось говорить. Мы торопливо заканчивали обед, каждый крестился, поскорей хватался за шапку и выходил из комнаты.

— Зефа, Зефа! — чуть слышно звал он жену, приподнимаясь на костлявых локтях — казалось, у него в руках были палки.

Раза два я ездил к священнику, однажды меня послали за врачом. Я вез его в коляске корчмаря и именно в корчме, где доктор остановился промочить горло, узнал, что Топлеку недолго осталось жить, потому что он «обызвествился».

— Чахотка, да? — спросила корчмарка, поднося доктору чарку.

— Да, сударыня, — отвечал тот нагибаясь, потом сделал глубокий вздох и громко чихнул. — Меня, сударыня, тоже прихватывает.

Корчмарка возразила, что ему-то опасаться, нечего — вон какой круглый да румяный, и озабоченно спросила:

— Неужто в самом деле никак помочь нельзя? Может, в больницу его положить?

Доктор похлопал себя по карманам, сунул ей деньги, а я, собираясь хлестнуть кобылу, успел заметить, хотя сидел впереди, как он пожал плечами и наполовину по-немецки сказал:

— Sache, die ist zu spät, ist zu spät, госпожа Плой. Das ganze System ist wie ein Zement geworden[7]. Все у у него в желудке обызвествилось. Кто ему даст новый желудок?

Я сделал вид, будто ничего не слыхал, будто ничего не понял, и так натянул вожжи, что кобыла затопталась на месте.

В городе я купил лекарств, какую-то микстуру и отвез Топлекам. О словах доктора я никому не сказал — я имею в виду тогда не сказал; потом-то рассказывал. И рассказывал, когда словечка не смел о том проронить, а вот проронил. Теперь-то мне понятно, почему я здесь…

…Хедл опять выругался. Я испугался, что он перестанет рассказывать. Но он положил под голову руки, поглядел в потолок и неожиданно заговорил:

— С тех пор не проходило недели, какой там недели, почти дня не было, чтоб я не ходил к Топлекам и как-нибудь им не помогал. Должен признаться, что поначалу я ходил туда, надеясь уйти от того, что творилось у нас дома, от Штрафелы и Лизики, но, пожалуй, с большей охотой еще и потому, что чувствовал себя там желанным гостем — ведь Топлечка каждый день меня приглашала.

Хозяйка кружилась вокруг меня, а когда останавливалась, сложив на груди руки, выплакивала мне все свои беды и обиды.

— Господи, Южек, что бы мы делали без тебя. Мужику стоит только разок руку приложить, и дело сделано; а нам, женщинам, одним ничего не суметь. Какое счастье Хедловой выпало, что у нее такой работящий парень, и Францл тоже, господи упокой его душеньку, был работящий. Господи, ему бы еще пожить…

Я колол дрова, отбивал косы, готовил плуг и телегу к пахоте или на лугу перед домом косил траву для свиней, и все время чувствовал на себе пристальный взгляд Топлечки. И хотя мне нравилось, что меня хвалили, сейчас я не мог избавиться от какой-то мучительной неловкости — слишком уж она крутилась возле меня. А может, это мне только казалось. Однажды вечером, после ужина, когда я собирался совсем уходить, Топлек приподнялся на локтях и сказал:

— Приходи к нам опять, Южек! Мы тебе за все заплатим, в долгу не останемся, было бы дело сделано. Ох, только бы мне на ноги встать! Налей себе, выпей! Зефа, бабы, чего ждете? Налейте ему стакан! Хана!

Он так разволновался, что тут же без сил повалился обратно на постель.

Я улыбнулся, чтоб показать, как мне хорошо, и чтоб успокоить Топлека; потом быстро осушил стакан, хотя пить при больном мне не хотелось.

— Господи, да придет он, — ответила Топлечка вместо меня и повернулась в мою сторону. — Куда ж нам, бабам, без него деться, господи помилуй!

Больной закашлялся, словно хотел избавиться от мокроты или захватить побольше воздуха; Хана встала, собрала посуду и сказала:

— Да придет он, чего вы слюни распустили, придешь ведь, Южек?

Она толкнула меня, проходя мимо с посудой, и засмеялась. Вела она себя как молодая озорная хозяйка. Вот так и стал я только по вечерам уходить домой; иногда даже глубокой ночью, и начал подумывать о смерти Топлека. «Обызвествился», — вертелось у меня в голове. И неизвестно откуда возникла мысль о хозяйстве Топлека — хоть бы никогда ее не было! Топлек дышит на ладан, не сегодня-завтра умрет, «обызвествился», а земля останется. Да, а что будет с его землей — это вдруг почему-то меня заинтересовало. Как поступят женщины?

Я остановился у ручья, закурил, потом вступил на мостик и замер у перил; послушал журчанье воды, куда-то спешившей, вынул цигарку изо рта и стал плевать в воду.

Вспомнил о Тунике, но почему-то поскорей отогнал эту мысль. Ведь Туника была ребенком, она только что кончила школу. А не захочет ли Топлечка во второй раз выйти замуж? Она казалась мне слишком молодой для того, чтоб уступить землю. Да и кому ее уступить? Ханике? Но и Ханика, старшая дочка, не созрела для замужества, хотя и была года на два старше Туники. О Хане я никогда не думал. И сейчас тоже не стал. О ней я не мог думать, мне это казалось нехорошим, из-за Туники. К тому же Хана водила тесную дружбу с моими сестрами, с Марицей и Ольгой. Им бы все сразу стало известно, и сестры развлекались бы с утра до вечера, отпуская шуточки по моему адресу. Короче говоря, все представлялось мне довольно запутанным. В одном только я был твердо убежден, когда ступил с мостика и заговорил с луной, поднявшейся над нашим домом, в том, что на той стороне оврага есть земля, и женщины не смогут сами, без мужчины, на ней управляться.

На вершине холма я остановился и оттуда посмотрел на долину, залитую лунным светом; мысленно шел я от дома к дому, испытывая тихую радость оттого, что нигде не сумел обнаружить ни парня, ни мужика, который мог бы прийти к Топлекам. Была война, были немцы, и все мужчины старшего возраста исчезли. Я снова крикнул. Пусть Штрафелу мучают дурные сны! Меня охватило невыразимое упрямство, озорство и буйное юношеское веселье.

Незаметно подошла жатва. Лето было жаркое и сухое, воздух звенел от зноя. Женщины так проворно работали серпами, будто они поспорили, какая из них первой пройдет свою полосу; казалось, что по полям бежал ветерок. До обеда впереди шли наши, после обеда, который принесла Топлечка, вперед вырвалась она.

— Южек, поднажми, — то и дело окликали меня.

До обеда мне удавалось относить снопы к балке, близ которой старый Муршец и Туника ставили копны, но потом я еле поспевал затачивать серпы.

Пока я точил серп, Топлечка связала сноп, отбросила его и сделала новый жгут, потом, выпрямившись, ожидала меня. Сделала пару взмахов и сказала:

— Хорошо, черт, наточил!

— Он так заточит, что серп сам собою режет, — похвалила меня Муршецова, помогавшая в поле.

— Каково парень точит, таково и любит, — раскрыла рот Марица.

— Ну это ты зря так о Южеке! Откуда ему знать, что такое любовь!

Это Ольга поспешила высказать свое мнение — сказала, засмеялась — и за работу.

Я покраснел. Туника собирала снопы, захватывая по два, и с трудом волочила их к копне.

— У меня вон острый, как черт! — сказала Топлечка.

— Вот оно и видно, кто кого любит! — расхохоталась Ольга.

Не будь она девкой, и к тому же моей сестрой, не знаю, что бы я с ней сделал. Я подхватил снопы и потащил их к балке, но Марица, давясь от смеха, пустила мне вслед:

— А ты уверена, что она его уже не выучила…

Она намекала на Топлечку. Я притворился, будто ничего не слышу.

Вот такие они были, мои сестры!

Перед самым обедом раздался крик Ханы, звавшей мать.

— Чего тебе? — недовольно спросила та.

— Отец вас зовет, — донеслось из-за деревьев.

Я видел, как женщина в сердцах обвязала сноп, сердито поставила его, воткнула серп и тяжелой, но быстрой походкой ушла. На краю поля она окликнула Тунику. Перевязала платок, и тут только я увидел ее багровое, покрытое черной пылью лицо.

Не знаю почему, мне стало жаль ее. Может, из-за прикованного к постели человека, который считался ее мужем; в ту минуту я был полон сострадания к ней. Остановившись, я смотрел им вслед.

А чуть погодя сестры опять расхохотались, Ольга прямо-таки зашлась от смеха. А старая Муршечка громко им выговаривала:

— Эх, девоньки, несчастная она и страдалица. Не надо так смеяться над ней — никогда ведь не знаешь, что тебя самое впереди ожидает.

Старый Муршец поставил ногу на сноп, зажег трубочку и рассудил по-своему:

— Это настоящая кобылица, Южек, такая бабенка жеребца выдержит, поверь мне. Одного уж довела. Смотри не подходи к ней слишком близко, как бы не лягнула ненароком. А ноги у нее крепкие, что твои сосны…

Он говорил, то и дело сплевывая далеко в сторону на жнивье.

А в полдень — жарища была невыносимая, и все мы тщетно пытались погасить жажду питьем — Топлечка нагнулась, и я увидел ее ноги, крепкие, красные и вверху под юбкой на удивление полные.

Не хватало у меня сил помочь себе в беде, что внезапным и страшным образом обрушилась на мою голову; и по сей день все живо стоит перед глазами, все до последней мелочи, словно случилось вчера или только что, у меня на глазах.

Меня вдруг стало преследовать то, да что прежде я никогда не обращал внимания, словно вдруг открылось нечто до тех пор не виданное и не примеченное; конечно, изредка кое-что долетало до ушей, но пролетало мимо, не задевая, не останавливаясь…

Дома я жил и рос почти в окружении женщин; отца лишился давно, его похоронили, когда я еще не ходил в школу; мы с покойным братом были единственными мужиками в доме и могли видеть все, что там происходило, Как раздевались и одевались сестры, как переодевалась мать: натягивала через голову свежевыстиранную отглаженную юбку, а потом опускала на пол старое ношеное белье, непременно повернувшись при этом лицом к кровати, а к нам с Францлом спиной; как причесывались женщины, как выставляли нас с братом из горницы, когда мылись или «чистоту наводили», так насмешливо я пренебрежительно называли мы эту их церемонию; мать так не поступала, сестры ввели такую моду. Помню, я однажды до того разозлился, когда они заперлись в доме, свои от своих, что с разбегу навалился на дверь и ей-богу сорвал бы ее с петель, если б не раздался отчаянный визг Лизики или кого-то из них — я мгновенно пришел в себя и убрался восвояси; мне этот визг слышался повсюду, такой он был пронзительный. За эту шалость мне досталось не только от матери, но и от бабки, вообще-то относившейся ко мне с большой нежностью. После ужина, когда все помолились и мы с бабкой остались одни — сестры в тот день по обыкновению выкаблучивали и поспешили убраться на кухню, — она не велела мне задевать сестер или девиц, как она сказала, если они захотят остаться одни.

— А вот буду! — заупрямился я с такой идиотской бездумностью, что бабка рассердилась.

— Ступай с глаз моих вон, пакостник! — вдруг крикнула она, что вообще редко с ней случалось, и указала мне на дверь, причем так решительно и строго, что зерна ил ее четках дробно застучали.

Однажды, я хорошо помню, как это случилось, Лизика ехала на возу со свежескошенной травой, и на косогоре воз перевернулся. Медленно опрокидывалась телега, на которую под сено нарастили высокие борта, и Лизика летела рыбкой; она упала на руки и, перекувырнувшись, обнажила свои телеса.

Старуха Муршечка, шагавшая следом, всплеснула руками и призвала на помощь пресвятую деву Марию и господа нашего Иисуса Христа, а сестры, также оказавшиеся сзади, ойкнули по очереди и залились безудержным смехом. Я остановил коров, повис на заднем колесе всей тяжестью и, помню, все время ругался, потому что пока я поднимал телегу, сестры кудахтали и хихикали, точно дурочки какие, вместо того чтобы помогать мне. Бледная как смерть Лизика вдруг залилась краской. Она торопливо оправляла платье, озиралась и оглядывалась по сторонам, а дальше пошла пешком; охота забираться наверх пропала. Муршечка то и дело наклонялась к Лизике и что-то шептала, то с насмешливой, то с сочувственной миной на лице. Они так всполошились, будто опрокинулась невесть какая графиня.

— Вот дурные бабы! — бурчал я, погоняя коров; мне даже глядеть на сестер не хотелось.

Но теперь, после той жатвы у Топлеков, я стал частенько глазеть на женщин. Но только не на Тунику — ее я почему-то стеснялся. Однажды, когда мы возвращались от мессы и сестры Топлечки нас обогнали, Шмигоч толкнул меня локтем в бок:

— Глянь-ка на этих! Хана вот-вот поспеет для огуливания, а молоденькая — он имел в виду Тунику — совсем еще телочка!

Я провожал взглядом каждую женщину; но перед глазами чаще всего вставала сама Топлечка, то есть Зефа. Сперва я смотрел на нее с жалостью, вспоминая о больном Топлеке, одолеваемый любопытством, каково-то ей, еще молодой женщине, терпеть рядом немощного; но опять-таки поначалу, кроме разве того случая в поле, я не видел в ней женщину. Она казалась мне чем-то вроде нашей матери, постоянно одолеваемой заботами о детях, о хозяйстве, — у Топлечки к этому прибавлялись заботы о хвором муже. Собственно, из-за Топлека я и стал ходить на работу к ним, пришел и на молотьбу.

Она появилась из боковушки, держа в правой руке каравай хлеба и большой кухонный нож, а в левой — флягу с водкой, поглядела на хлев и, прежде чем выйти на гумно, где мы томились с самого утра, спросила:

— Хана, а ты корову подоила?

— Да, мама, — громко и отрывисто, как прилежная ученица строгой учительнице, ответила девушка, стоявшая с другой стороны молотилки.

— А молоко процедила?

На это ответа не последовало.

Женщина остановилась.

— Ради бога, не валяйте дурака. Хватит, позабавились вволю и довольно. Так и по миру пойти недолго…

— Ну, Туника, подавай же! — повелительно и резко сказала Хана, взглянув на снопы, которые торопливо развязывала младшая.

— А ты сама не можешь? — с досадой возразила та. — Боишься корону уронить, да? — И громко бросила в сторону матери: — Сами могли увидеть. Только что о пустые кружки не спотыкаемся. Ей-богу, целое утро зря потеряли, сидим сложа руки…

Топлечка принялась угощать пришедших на помощь соседей.

— Режьте потолще! Ешьте! Хорошенько заправляйтесь, Муршец! Южек, девочки, давайте! Приналягте, по утрам полезно пропустить винца, согревает…

Люди резали хлеб, прикладывались к фляге, а она опять принялась за свои вопросы, все более и более нудные, на которые дочерям уж и отвечать надоело.

— А бычка покормили? Не худо б ему овса подбросить. Несчастная скотина, целое утро по кругу ходить…

— Ой, у меня б сразу головонька закружилась, — заохала Цафова. — Раза три прошлась бы, и готова…

— Будет тебе, будет, — осадил ее Муршец. — Баба — и голова кружится! Да бабы выносливей пары быков…

Он осклабился, а Топлечка рассеянно кивнула, как будто подтверждая эту несомненную истину.

— Не знаю, как бы мы жили, доведись так всю жизнь. Чуть что с хозяином — глядишь, и дети больше не слушают, а то и насмехаться начинают, сами слыхали.

Посетовав таким образом, она приняла остатки каравая, вместе с большим кухонным ножом и опустевшей флягой положила их на подоконник в хлеву и, найдя меня взглядом, доверительно, точно я был единственным человеком в доме, на которого можно целиком и полностью полагаться, сказала:

— Запрягай бычка, Южек. Пора начинать.

В голосе ее звучала просьба, но она тут же отвела взгляд и, словно уже не видя меня, стала отдавать распоряжения, где кому вставать. Ей-богу, она вполне заменила хозяина! А со мной держалась как кума или родная тетка!

Я запряг бычка, Топлечка поставила Тунику его погонять, а Хану развязывать снопы. И той и другой это пришлось не по вкусу: обе они уже приглядели для себя местечко. Хана хотела закладывать снопы в машину, однако за это взялась сама Топлечка, хозяйка; прежде здесь, у молотилки, стоял Топлек, тут полагалось быть хозяину. Девушки помешкали, но послушались.

— Держи бычка! — сказал я Тунике, задетый их отношением к матери, и скомандовал: — Погоняй!

Девушка метнула в меня изумленный взгляд, точно пронзила насквозь, но промолчала и, повернув к себе бычка, подхлестнула его.

Мы начали молотить. Машина загремела, загудела, загромыхала, затянув свою песню.

Туника сперва исправно работала, но потом вдруг уселась на дышло во́рота и, устремив пристальный взгляд на вытоптанный круг, перестала что-либо замечать, будто ей ровным счетом ни до чего не было дела.

Хана быстро управлялась со снопами, развязывая жгуты и передавая их матери.

Топлечка снопы расправляла и пропускала между зубьями.

Вдруг громыхнуло, машина стихла и вроде бы даже вовсе остановилась. Все взгляды обратились к хозяйке. И та проворно и привычно подняла крышку, вытащила застрявшую между зубьями солому и широко улыбнулась, словно желая сказать: порядок, всего-то жгут застрял! Машина опять заревела, и колосья вновь устремились в ее пасть. Улучив момент, когда можно было расслышать голос, Топлечка крикнула:

— Эй, Хана, аккуратней развязывай!

Услыхав голос матери, девушка на секунду замерла, держа в руках развязанный сноп, однако даже не посмотрела на нее.

— Жгуты развязывай, говорю! — опять крикнула мать. — Слышишь?

— Я развязываю, — ответила та и добавила: — А те, первые, Туника готовила.

— Эге-е-е, — донесся с противоположной стороны протяжный возглас, бычок замедлил шаг, а следом за ним стихла и молотилка. — Я тут ни при чем. Я свои развязала как надо!

Все повернули головы в сторону Туники.

Я заметил, как Топлечка изменилась в лице, и, ей-богу, неизвестно, чем бы это закончилось для Туники или для Ханы, для любой из них, ведь обе они были упрямы и норовисты; неизвестно, что бы она сделала с дочерьми, если б в этот момент Туника не хлестнула бычка и Топлечке не пришлось бы поспешить к машине.

После этого наступило спокойствие, как будто девушки сами сообразили, что зашли слишком далеко и на сегодня шуток довольно.

Я подбирал вилами обмолоченную солому из-под ног у Цафовки, которая отгребала ее от молотилки, и относил к стожку. Муршец принимал солому и, укладывая ее покрепче, плясал, утаптывая. Он высоко подскакивал, и тогда рубаха пузырем надувалась у него на спине.

— Теперь ей, этой бабище, все не по нутру, — говорил он мне, имея в виду Топлечку. — Не сладко такой бабе, когда рядом в постели мешок костей. Гляжу я на нее и думаю: как кошка затаилась. Лежит себе кошечка, полеживает, выжидает момент, когда кинуться… Берегись, мышонок, вкусное мясцо! Ха-ха-ха-ха!

Он смеялся, оглаживая редкие колючие усы, и приплясывал по стогу.

Но потом вдруг пожалел женщину.

— Ничего не поделаешь — слишком поздно к ней свобода пришла. Девицы скоро ей на голову полезут. Балаболки они, а не девки, настоящие балаболки! Зеленые еще, ничего не знают, понятия не имеют о том, что такое жизнь!

Я носил солому и наблюдал за Топлечкой; с самого утра она находилась у меня перед глазами. Ей пришлось проглотить грубые слова дочерей. Лишь поджала губы неодобрительно и долго не разжимала их; правда, может, виновата была пыль, клубившаяся облаком и накрывавшая ее с головой, когда она осторожно, друг за другом, опускала снопы в машину. Пшеница была нечистая, с головней, особенно та, что росла на нижних участках. И черная, точно из кротовой норы, густая пыль затянула гумно со всех сторон, до самой высокой и наклонной крыши овина, так что с трудом можно было что-либо различить, и очень скоро мы вообще перестали узнавать друг друга — толстый слой пыли накрывал попоны, одежду, кожу — словом, все.

Брови у Топлечки становились все более черными и пушистыми; пыль набилась в волосы, торчавшие из-под небрежно повязанного платка, скопилась под носом пышными черными усами. Но женщина не обращала на это внимания, изредка бросая словечко-другое или чуть усмехаясь чьей-либо шутке. Мы работали почти без передышки, изредка останавливаясь лишь затем, чтобы дать роздых бычку, у которого могла закружиться голова.

Женщина подгоняла нас, как истинная хозяйка, которой жаль каждой потерянной минуты, коль скоро люди собрались на работу, и ничуть не было похоже на то, о чем болтал старый Муршец; Топлечка выглядела настолько пожилой женщиной, что нельзя было даже подумать о притаившейся кошке, а тем более это приметить. Работа ее замучила. И все-таки, должен признаться, я выискивал в ней что-то, подстерегал ее, став как бы в свою очередь лакомкой-котом. Пот черными струйками заливал ей лицо; она зажмуривала черные веки, когда в машину входил сноп толще, чем следовало, и мимоходом совала в юбку тесную кофту, так что открывались влажные подмышки. Белки глаз сверкали, иногда размыкались губы, принимавшие свою естественную форму.

Наступил час обеда, она сняла с головы платок, встряхнула его; открылись светлые полосы на щеках и белая крепкая короткая шея. Где же старый Муршец углядел притаившуюся кошку? Разве могла эта женщина думать о чем-либо ином, кроме своей семьи? Старый бабник этот Муршец, бабник и пустомеля!

Так миновала неделя, а в воскресенье мне довелось убедиться в справедливости его слов.

Полдень прошел, и наступила та чудесная послеобеденная пора, когда еще далеко до выгона скота на вечерний выпас: я хочу сказать, наступил час после воскресного обеда с говяжьей лапшой и крошеным вареным мясом с картошкой, а то и с ватрушками, когда наешься до отвала, а потом лежишь себе под грушей или занимаешься чем угодно, если вообще тебе угодно чем-либо заняться, в блаженном сознании, что до самых сумерек никто ничего от тебя не может и не смеет потребовать.

Штрафела с Лизой еще до обеда вернулся из города уже навеселе и за столом, по привычке бия себя в грудь, пустился в обсуждение проблем высокой политики.

— Гомила, — надрывался он, — еще увидит, вынуждена будет убедиться, что без партизана Штрафелы людям никак не обойтись! Верно ведь, Лиза?

Сестра, которая была совсем трезвой — она разве что чуть-чуть пропустила, по ней никогда нельзя было узнать, как обстоит дело, отчего у нее горит лицо: то ли от полноты, то ли от спиртного, — пробормотала что-то нечленораздельное.

— Ты разве не слыхала, что мне в городе говорили?

Лиза кивнула, поправив обеими руками волосы, и перевязала платок на голове.

Отвечала ему только она, поэтому он со своими возвышенными речами к ней одной и обращался, разве что кто из домашних или сидевших за столом начинал ему перечить, но такое случалось редко. Мы упорно, словно по обету, молчали. Они всласть могли потолковать о политике, в то время как мы по очереди вылезали из-за стола.

— Гомилане, эти фашисты, эти реакционеры, скоро узнают, узнают, раз сами не понимают, кто такой Штрафела! Верно я говорю, Лиза?

— Верно, верно, — отвечала Лиза, а может, и не отвечала вовсе.

Пора было разбегаться куда глаза глядят, никому не хотелось оставаться дома.

Я пошел к Топлекам, помнится, чтобы условиться, как будем пахать; у них было тихо и мертво, точно воскресный послеполуденный зной накрыл дом, придавив окружающие деревья и лишив их жизни. Одни куры купались в пыли, разевая клювы, да у хлева, судорожно раскрыв пасть, лежал пес, помесь овчарки с лисицей; собачьи вздохи да жеванье коров только и нарушали тишину, пока я пробирался во двор.

Тишина стояла и перед домом и в сенях, когда я отворил дверь и вошел внутрь. Было так тихо, что я недоуменно остановился. Девушек, видимо, не было, или они отсыпались где-нибудь под грушей. И тут я услыхал, как в горнице что-то упало сперва на стол, а затем на пол, причем несколько раз подряд, как будто падали шпильки с головы или гребенки.

Я кашлянул, взялся за ручку:

— Есть кто живой?

— Входите, — послышался певучий женский голос, принадлежавший хозяйке.

Она сидела возле стола, красная, распаренная, точно пропустила не одну чарку зелена вина, и, повернув голову к двери, причесывалась. Судя по всему, она только что мылась — рядом на скамеечке стоял таз с водой, пол был мокрый и на спинке стула висело смятое влажное полотенце.

— Да это наш Южек! — скорее сообщила, нежели воскликнула она, завидев меня.

Не глядя, она застегнула несколько пуговиц на рубахе — кофта у нее была совсем расстегнута — и продолжала расчесывать длинные и толстые свои косы; и при этом она аккуратно брала шпильки в рот, придерживая их скорее губами, чем зубами. Я не сводил глаз с ее белой чистой рубахи, за которой угадывалась грудь, вздымавшаяся в такт движениям рук. И одновременно с этим увидел большие белые глаза, устремленные на меня с высокой подушки, они как будто вонзились в меня — глаза чахоточного Топлека.

Я сунул руки в карман, посмотрел на пол, потом уставился в окно и переступил с ноги на ногу. Большие белые глаза смотрели то на Топлечку, то на меня, то снова на Топлечку; я чувствовал, он понял мой взгляд, который остановился на ее кофте и небрежно раскрытой рубахе.

— Вы одни дома? — неуверенно спросил я.

— Одни, — процедила она и вздохнула; шпильки задрожали между плотно сжатыми губами, она вытащила их и добавила: — Девочки куда-то ушли, а куда не знаю. Присаживайся, Южек!

Она опять собрала шпильки в рот, сжала их губами, показывая мне взглядом, куда можно присесть. Рассыпала, распустила по плечам и по спине волосы, а потом, взяв со стола гребень, перебросила расплетенные косы через плечо на грудь, на расстегнутую рубаху и стала их расчесывать: от низкого лба — я впервые так близко видел его — к темени, по плечам, по груди, вниз, к кромке юбки, где густые пряди путались и переплетались, так что ей пришлось подхватить их левой рукой, чтоб было удобней вести гребень.

Закрыв глаза, она наслаждалась своими богатствами, в самом деле напоминая ленивую и сытую кобылу, — эх, она вела себя так, будто меня не было в комнате, будто рядом находился кто-нибудь из домашних, кто-нибудь из ее детей.

Я просунулся к скамье возле печи, она стояла ближе к двери, посмотрел в пол, потом в окно прямо перед собой, на кусты, которые лезли в окно, на зеленоватые ягоды изабеллы — смотрел куда-нибудь, на что попало, только б не видеть ее и ее встревоженного чахоточного мужа. А в голове опять возникла мысль: «Неужто она спит с ним? Как она может спать с этим «мешком костей»?»

Я хотел что-то сказать, вспомнить, зачем я пришел, но все начисто вылетело из головы. Молотить кончили, вертелось в мозгу, скоро придется отаву косить, а мелкие ягоды изабеллы нальются соком и посинеют.

Больной несколько раз судорожно вздохнул, а Топлечка сказала:

— Чего ты к столу не присядешь, Южек! На окне вон вино. Налей себе!

Вяло, не вынимая рук из карманов, я прошел по комнате, втиснулся между столом и скамейкой и уселся, повернувшись почти спиной к ним обоим и глядя в окно сквозь кустистую герань. Налил стакан вина, не торопясь, чтоб потом не сказали, будто пришел к соседям выпивать, словно дома своего вина нету.

Воцарилось молчание; размеренное тиканье ходиков и шорох расчесываемых волос делали его еще более напряженным.

— Зефа! — зашевелился больной.

— Что? — ответила она, продолжая расчесывать свои длинные волосы.

Я смотрел в окно и, даже не видя их, по голосу понял, что она не поглядела на мужа.

Да, обстановка была напряженной!

Больной снова выдохнул:

— Зефа!

Теперь уже слышен упрек!

— Что?

Женщина начинала нервничать.

— Какая ж ты, Зефа!

Она шевельнулась, скрипнул стул, но причесываться не перестала, будто ничего не произошло.

Я осушил стакан вина, отдававшего свежим виноградом. Да, скоро осень. Скоро будем собирать виноград.

На постели опять прерывисто задышал больной. Потом утих, и послышался его сиплый высокий голос:

— Баба! На себя погляди!

У меня за спиной опять скрипнул стул. Не выдержав, я оглянулся и увидел, как Топлечка, забросив за спину толстую, наполовину заплетенную косу, одной рукой подхватила шпильки и гребни, лежавшие на столе, другой — запахнула кофту или рубашку и бросилась вон.

Белые глаза неотступно следовали за ней, словно не имея сил оторваться от нее, от ее бедер.

И неожиданно из каморки послышался плач — приглушенные и горькие всхлипы.

— О господи! Вот баба! — вздохнул больной, посмотрев на меня, и очевидно успокоенный, устремил взгляд на потолочные балки.

Я поднялся, собираясь идти, но вдруг, вспомнив, что пришел договориться о пахоте, остановился посреди комнаты, спиной к постели и громко сказал:

— Я хотел поговорить, как пахать будем.

Подождал ответа, но его не последовало. Только в каморке всхлипнули громче, а потом все стихло.

— Где гречиху сеять? А где репу? — продолжал я.

— Зефа! — позвал Топлек.

Она вышла, встала у двери и не спеша, точно ничего не произошло и она советовалась с мужем, рассудила:

— Гречиху на верхнем участке посеем. Там мороз не страшен. А репу в овражке. Репа не померзнет. — Она помолчала и, поскольку хозяин тоже ничего не сказал, значит соглашался, обратилась ко мне: — Ты бы утром пришел, Южек. Да, ты приходи… Налей себе еще! Что б мы без тебя делали?!

Кивнув, я оглянулся. Она стояла возле двери в каморку, рядом с печью, прикрыв платком глаза, застегнув кофту и словно втиснув грудь под фартук, вся какая-то скрученная; куда делась полная, сверкавшая белизной короткая шея! Топлечка выглядела так, будто кто-то возложил на нее бремя непосильных дел и теперь ее беспокоило только, сможет ли она сама поднять это бремя, или ей понадобится помощь.

Мне не хотелось больше пить — не принимала душа. И я ушел. Ленивая кобыла — как бы не так! Усталая, заморенная кляча! И как только такое могло мне в голову прийти?

Однако из головы у меня, прочно застряв в памяти, не выходили ее белые локти, грудь, вздымавшаяся под рубахой, ее охваченное пламенем лицо, тяжелые пышные волосы — словом, вся она та, какая сидела за столом. И одновременно я вспоминал о белых глазах, что смотрели на меня долгим, укоризненным и бессильным взором.

Однажды после того, как закончили молотьбу, но еще не начинали косить отаву, я поднялся спозаранку и увидел их, всех трех, во дворе возле нагруженной телеги — Топлечку и двух ее дочерей. Телега, доверху груженная навозом, застряла, бычки не могли ее выдернуть и задние колеса все глубже утопали в жидкой грязи. Туника хлестала бычков, а Хана и Зефа, стоя по обе стороны телеги и ухватившись за передние перекладины, тянули ее вперед, помогая или по крайней мере пытаясь помочь животным, однако достаточно было малейшего толчка, и задние колеса опять по самую ось уходили в грязь.

— Господи! — Олицетворенное воплощение несчастья, Зефа отчаянно запричитала, увидев меня, и посмотрела на телегу.

— Говорила я — надо коров запрягать! — твердила Туника. — Говорила же!

— Иди ты со своими коровами! Чтоб потом у них выкидыш был? Еще этой беды не хватало! — возражала ей Хана. — Давай сбросим немного, тогда пойдет. Где лопата? — И куда-то пошла, должно быть искать лопату.

— Козелки принеси! Козелки и жердину! — крикнул, вернее, просто сказал я ей вслед, глядя на заднюю ось. — Вы проворачивали?

— Проворачивали, проворачивали… — сокрушалась Топлечка. — Вот так оно и выходит, когда мужика в доме нет… — Она закусила губу и поправилась: — Дома-то он есть, да сил у него нету, помочь не может… О господи…

Я сам принес козелки, выдернул из земли кол и устроил рычаг под заднюю ось. Снял пиджак и засучил рукава. Женщины стояли рядом (Хана — опершись на лопату) и глядели.

— Туника, — крикнул я, — теперь давай по-умному! Становись за бычками и хлестни, если можешь, не сильно бичом.

Я ухватился за кол и повис на нем, стараясь пригнуть его к земле.

— Стегай! Ну!

— Давайте, милые, давайте!

— Чего ж вы вдвоем! — спохватилась Хана, торопливо подбегая к нам.

Но бычки потянули, телега продвинулась, и задние колеса нашли твердую опору.

— Тяни, тяни, — закричала Хана; подхватив свою лопату, она бросилась следом — на поле, куда свозили навоз.

Единственной, кто не помогал — она стояла, словно вросла в землю, и только глядела, — была Топлечка. Телега уже спустилась в овраг, а она все стояла раскрыв рот, будто впервые меня узрела.

Я поднял на плечо кол, посмотрел на нее и не сдержал улыбки.

— Ты гляди-ка на него, на этого Южека! — удивилась она, не сводя с меня глаз. — Откуда ты вдруг такой выискался? Как это у тебя вышло? Настоящий бык!

И вдруг вопреки всем своим привычкам громко рассмеялась. Пошла в дом и быстро вернулась. Положила каравай хлеба на перевернутый бочонок, поставила бутыль водки и тут же начала причитать:

— Вот что значит здоровый человек в доме! А наш ни к чему не пригоден. Бедные мы, бедные…

Я глотнул водки и невольно оглянулся на нее. Она стояла ко мне спиной, сложив на груди руки, и смотрела куда-то вдаль, в поля.

Потом я много раз ловил на себе ее взгляд, чувствуя при этом, как кровь бросается мне в голову, однако она ни разу, ни за работой, ни за трапезой, не останавливала подолгу его на мне. Она не замечала меня, будто никогда не видала, и уже никогда изумленно не спрашивала: «Откуда ты вдруг, такой выискался? Как это у тебя вышло? Настоящий бык!»

С отавой — я помогал им косить — мы провозились целую неделю до самого воскресенья: мешала погода. В субботу небо прояснилось, а в воскресенье с утра светило солнце. К обеду все подсохло, и, отобедав, мы, не мешкая, стали нагружать воз; к вечеру обе телеги были дома, под крышей. Высушить сено мы высушили, теперь оставалось только выложить его наверх, на сеновал.

Ужинали мы долго; женщины принесли мясо, оставшееся от обеда, Топлечка прихватила выпивку; подогрели свинину — теперь можно было и пить. Всем было жарко, все раскраснелись, а Топлечка была прямо багровой; помню, она принесла в колесный сарай, где мы расположились в прохладе, кувшин с вином и скорее с издевкой, чем с насмешкой, озорно сказала:

— В доме меня уж спросили, отчего я такая!

Хлебнула она прилично; будь она трезвой, никогда б такое не сболтнула: это я уже знал.

Я остался на возу, женщины поднялись на сеновал, и я начал подавать им сено. Я старался поглубже вонзать вилы и забирать побольше, и моим помощницам скоро пришлось несладко. Поначалу ноги у меня были точно свинцовые, слишком много выпил, однако работа и жара — я буквально обливался потом — вскоре меня отрезвили. Первый воз мы опорожнили мгновенно; я спрыгнул вниз и поставил вторую телегу под крышу, втолкнул ее один, без чьей-либо помощи. Выровнял дышло и встал на заднее колесо, потом схватил кол, оперся на него, и вот я уже опять наверху, опять подаю сено.

— Он часом не спятил? — сердито спросила Хана.

— Если так будет продолжаться, я уйду, — в тон ей ответила Туника. — Или подавай медленней, или сам полезай сюда и утаптывай.

Топлечка, первой принимавшая сено, громко засмеялась: она была красная, как огонь.

— Ничего, помокните немного, помокните, — подшучивала она над дочерьми, — глядишь, и мыться не придется.

Хана в ответ начала ругаться, а младшая, Туника, вдруг всхлипнула.

— Неужто опять погода испортилась? — пошутил я и, опершись на вилы, взлетел наверх.

Топлечка посторонилась, уступая мне место.

— Ну теперь берегитесь, девки, глядите, как бы он вам сена за пазуху не насовал, — предупредила она дочерей.

Она смотрела, как я утаптывал сено, и тихонько улыбалась каким-то своим мыслям.

А мне, честно говоря, не столько хотелось помочь им, сколько воспользоваться старинным обычаем — при укладке сена насовать женщинам или девушкам за пазуху. Конечно, могло выйти наоборот — нередко случалось, что женщины, особенно если подбирались ловкие да проворные, сами валили парня и запихивали ему сена в штаны и под рубаху.

И сейчас девушки поспешили забраться поглубже.

— Топлечка, давай вилы! — крикнул я.

Она бросила мне вилы, и я стал разбрасывать сено в обе стороны девушкам, то одной, то другой. Они принимали сено и утаптывали, но особенного удовольствия это им не доставляло; Хана непрерывно ругалась, а с губ Туники не сходила ехидная усмешка.

Захмелевший, возбужденный смехом Топлечки, я крикнул, обращаясь к девушкам и зная, что на глазах у матери дозволено все:

— Ах, не нравится? — и, отшвырнув вилы, прыгнул сперва к Хане, а затем к Тунике.

Старшая сумела от меня вырваться, а Туника ловко увернулась и поспешила в сторонку. Тогда я опять кинулся на Хану. Она снова было вывернулась, но тут раздался голос Топлечки:

— Чего ты боишься, сама его хватай!

Обе они, мать и дочь, мгновенно оказались рядом, и не успел я опомниться, как они меня повалили на сено. Я даже растерялся от неожиданности, когда почувствовал у себя за пазухой колючую траву; они совали ее мне с обеих сторон: одна сверху, другая снизу. Собрав все силы, я попытался освободиться и сумел перекинуться на спину, однако на том все и кончилось. Я без толку размахивал руками и теперь чувствовал сено у себя на животе, там орудовала сама Топлечка, потом сено оказалось у меня в штанах — словом, повсюду, куда она могла добраться.

Внезапно Хана вскрикнула и отскочила в сторону, наверное разгадав намерения матери.

Я тоже испустил вопль и опять изо всех сил замахал руками. И повсюду встречал жаркое, покрытое потом тело, повсюду натыкался на ноги Топлечки… И вдруг силы покинули меня. Я лежал без движения и чувствовал, как чья-то рука заталкивает мне сено все глубже и глубже в штаны, и ошарашенно смотрел на Топлечку.

То ли она увидела мои глаза, то ли по какой иной причине, но она тоже вдруг охнула, вскочила на ноги и опрометью кинулась из сарая.

Я медленно сел, потом поднялся, стал вытряхивать сено. И скорее выполз, нежели вышел наружу.

Теперь, подавая наверх сено, я уже не ощущал в ногах тяжести, они просто-напросто дрожали и подгибались. Хана и Топлечка усмехались, потом Зефа вдруг стала серьезной; и только Туника не сказала ни единого слова и даже не посмотрела в мою сторону.

— Оставь меня в покое! — отрезала она, когда я попытался пошутить с ней, и шмыгнула в дом.

В те дни — они живо встают в моей памяти — у Топлеков отелилась корова; кажется, была злосчастная пятница. Животное долго мучилось, тужилось, и женщины были в ужасном волнении; и у меня не оставалось иного выхода, как побыть с ними — вдруг понадобится моя помощь.

Вечером, уже в десятом часу, корова наконец разрешилась от бремени; у нее это был уже третий отел, и все кончилось благополучно. Хана, до тех пор не оставлявшая мать, отправилась в дом, мне бы тоже полагалось идти к себе, но обстоятельства сложились так, что я не ушел. Сперва думал остаться, пока у коровы не выйдет послед или пока хозяйка не приготовит ей болтушку для подкрепления сил: дробленой кукурузы или муки, замешанной на яйце.

Топлечка приготовила все как надо, но прихватила и ковригу хлеба, водки в бутылке из-под пива и колбасу на деревянной тарелке. Оставшись в хлеву, я смотрел на плотно прикрытую дверь, потому сразу увидел, как женщина ногой пытается ее распахнуть, а заметив, что она держит в руках, отвел глаза и стал глядеть на теленка: он лежал рядом с матерью, у которой пока не было сил подняться, и она вылизывала его большим влажным языком.

— Все время лижет, — заметил я.

— Любит, родное как-никак чадо, — ответила Топлечка, озираясь и ища, куда бы поставить все, что держала в руках; а не найдя, громко вздохнула.

— Давайте помогу, — предложил я свою помощь.

— Да уж я сама, — возразила она, точно опасаясь, что я не смогу задать корм корове, и протянула мне то, что было у нее в правой руке. — Это я для тебя захватила.

Я взял тарелку с колбасой и хлебом, а также бутылку. Красная сырая колбаса, прямо из погреба, была еще в белом застывшем жире. Прислонившись к яслям, я сказал:

— Не надо бы этого.

Она растирала теленка кукурузной мукой с яйцом и после долгой паузы, когда корова уже поднялась, резко и как бы не скрывая недовольства ответила:

— Ничего! Подкрепляйся! — и, отодвинув от себя коровью морду, чуть помолчав, спросила:

— Ты мужчина или нет?

Смерила меня долгим взглядом, в уголках губ у нее таилась чуть заметная ухмылка — это не ускользнуло от моего взора.

Ее шуточки меня волновали. Кем она меня считает? Да мальчишкой, самым настоящим мальчишкой!

Я пробурчал что-то в ответ, вытащил из кармана нож и, счищая на хлеб жир с колбасы, стал ее резать. Половина осталась лежать на тарелке.

— А вы? — спросил я, уже дважды или трижды приложившись к бутылке.

И вдруг, неведомо отчего, мне захотелось встать и уйти.

Топлечка погладила коровий бок и повернулась ко мне:

— Ты за меня не беспокойся, у меня уже губы в масле.

Она вплотную подошла ко мне, и я помимо воли посмотрел на ее губы. Масла на них видно не было, но я почувствовал запах водки. Она громко засмеялась; я не понял чему. Лохань, которую она прижимала к животу, заходила ходуном.

— Ты… — Она замолчала и, не сводя с меня глаз, сказала: — Южек!

Поправила на мне шляпу, хотя я попытался отдернуть голову.

— Да погоди, сдвинь ты ее чуть набекрень! Чего ты ее на глаза натягиваешь? Точно обокрал кого…

Продолжая что-то говорить, она надвигалась на меня, так что я уже чувствовал коленями ее юбку. Она вела себя, как мать, которой непременно нужно поправить одежду на своем ребенке. Однако мне было неприятно то, что она делала. Моя мать давно перестала поправлять на мне одежду, давно перестала меня ласкать, с тех пор как я пошел в школу.

Мне показалось, что она выпила больше, чем надо, — потому и такая ласковая, потому и не понимает, что делает. Но почему-то вспомнилось, как убирали сено, как возились на нем и как я, бестолково размахивая руками, касался ее тела, а она вовсе не обращала внимания на моя прикосновения. Охваченный неведомым сладким ужасом, я возликовал, совсем позабыв, что собирался уходить. Грудь мою словно пронзил невидимый меч, и я ощутил во всем теле незнакомую дотоле легкость.

Топлечка не сводила с меня глаз и улыбалась — она в самом деле была пьяна.

— Какие у тебя усики! — Она протянула пальцы к моему лицу. — Как пух!

Бездонное огромное небо разверзлось надо мной, и я перестал что-либо понимать. Сунул куда-то за спину, в ясли, все, что держал в руках: хлеб, колбасу, бутылку, — и с трудом выдавил:

— Корове б постелили. Послед…

— Господи помилуй, а ведь верно!

Я пошел за соломой к гумну, а она, идя сзади, освещала мне дорогу.

— Не надо светить, — сказал я, выходя из хлева.

— Надо, — возразила она и подняла лампу к лицу, так что я ясно, совсем близко, увидел ее пухлые губы — когда-то, сейчас я не мог вспомнить когда, я их уже видел такими — и вдруг испугался, как бы она в самом деле не потушила лампу, но она лишь привернула фитиль.

— Пусть капельку светит!

Так эта лампа и осталась стоять посередине хлева, одиноко и брошенно, и очень мне мешала. А я ведь собирался сказать Топлечке, что не нужно уменьшать огня, но потом подумал, что это выглядело бы уж слишком притворством, и слова застряли у меня в горле. Я полез по лестнице и слышал и чувствовал всем телом, как она поднимается следом; она двигалась быстро, точно ее что-то подгоняло.

Я сделал несколько шагов по сеновалу — кругом стояла кромешная тьма, — нащупал солому, мягкую овсяную солому, которую искал, и начал разглаживать ее.

— Ох! — негромко воскликнула она с досадой и нетерпеливо позвала: — Южек! Да куда же ты подевался?

— Здесь я. — У меня перехватило дыхание, не было сил сдвинуться с места.

— Иди поближе! Страшно! — шепнула она, и мне показалось, будто она улыбается.

Я повернулся и сделал каких-нибудь полшага назад, опустив руки — они плетьми повисли вдоль тела — или сунув их в карманы, теперь не помню, и тут почувствовал прикосновение ее пальцев, которые искали меня, они кинулись ощупывать мою грудь, полезли под мышки; и вдруг обе руки обхватили меня, жар ее груди передался мне, она прильнула ко мне всем своим телом, и я вновь ощутил запах водки, который теперь уже мне не мешал. Женщина — я чувствовал ее теперь целиком — слабо крикнула, но страха не было у нее в голосе, он звучал радостно, и повисла на мне. Мы покачнулись — ноги наши запутались — и повалились на сено.

— Ох! — опять вскрикнула она, и я невольно прикрыл рукой ее рот.

Губы ее были приоткрыты, зубы коснулись моих пальцев и вонзились в них. Мне стало нестерпимо больно, я испугался, а она, положив голову мне на грудь, задыхалась от смеха. Ей-богу, я в самом деле не знал, что делать.

— Ты сбесилась! — пробормотал я.

Внезапно ее смех оборвался, и она села. Мы сидели рядом некоторое время, и она что-то делала со своей одеждой. Потом успокоилась. Словно отрезвела и пришла в себя.

У меня было достаточно времени обо всем подумать. Я чувствовал близость ее тела, различал ее тяжелое дыхание и движения ее рук, разравнивавших рядом со мной солому. Потом наступила тишина и слышалось только, как коровы жевали внизу. Больше не раздавалось ни единого звука. Казалось, уснула сама ночь.

Я вслушивался в ночные звуки, но ничего не мог услышать и уже отдавал себе отчет в том, что произойдет.

— Они спят? — спросил я.

— Девчонки? Давно уж… — Она хотела что-то добавить, но остановилась, опять засмеялась и закончила: — Вместе со старым.

Так она сказала и, по всей вероятности, больше о муже не вспоминала. Глухо засмеявшись, она кинулась на меня и стала щекотать мне грудь, живот, ноги. Солома колола мне кожу, а я вспомнил воскресенье и ее тело, которое встречали мои руки, — и позволил ей делать с собой все что угодно… Она торопилась, спешила, словно слишком долго ждала и больше не имела сил ждать… Если б только она смеялась потише! И лампа, зачем она оставила ее внизу?

Не помню всего, но вот так это произошло, вот так началось. Вспоминаю лишь ее жаркие, обжигающие слова: «Ты думаешь, я не видела, как ты пожирал меня своим взглядом, когда я расчесывалась? Ох ты, бычок!» Помню ее судорожный смех и кофту, которую она сама расстегнула, и как положила мою руку к себе на грудь… и как вздрогнула эта рука, коснувшись ее тела. Я почти потерял сознание… А ведь нет же, нет! Я понимал, что я делаю, что делаем мы… Не помню уже всего. Кажется, я увидел в дверях белую, в рубахе и подштанниках, фигуру, когда мы возвращались обратно: Топлечка с лампой в руках, горевшей теперь во всю мочь, а я с охапкой соломы. Может, у меня отнялись тогда ноги в сарае. Или от страха мне привиделся Топлек? Или после случившегося тогда в памяти моей ожили иные события? Кое-что, однако, память моя сохранила. Мычание… и… краюхи хлеба больше не было в яслях, ее сжевал теленок; бутылка опрокинулась, и все вокруг воняло водкой…

…Казалось, той ночью Хедл рассказал мне все. Он повернулся на своем тюфяке спиной ко мне и умолк.

— Да, так оно и случилось, охмурила меня баба вконец, да так быстро, что происшедшее тогда ночью на сеновале я осознал лишь позже, когда все это уже несколько недель спустя жутко осложнилось.

Не помню, как я в ту ночь добрался домой; я думал о женщине, о том, как она повалила меня на сено; я был потрясен всем, что произошло со мной впервые в жизни, произошло так стремительно, неожиданно, оказавшись вдруг столь сладким и желанным. «Ох, да что ж это такое! Так вот они каковы, эти женщины!» — твердил я себе, и она стояла у меня перед глазами, и я чувствовал себя бесконечно счастливым.

Я уснул сразу, а может быть, даже утром — откуда мне было знать, а раскрыл глаза, когда солнце стояло высоко; собственно, оно-то и разбудило меня, лучи его падали на лицо через раскрытый люк. Я лежал у самого края сеновала, одно неверное движение, перевернись я во сне, и полетел бы вверх тормашками; дрожь прошла по телу, но с места я не сдвинулся; только приподнялся на локте, устраиваясь поудобнее, чтоб солнце не светило в глаза. В голове гудело, будто вовсе не было сна; так я и подумал к первое мгновение, но, взглянув на солнце, остановившееся в небе над ореховым деревом у ключа, сообразил, что поспал я немало.

Я прислушался: в хлеву было тихо, только вдруг с силой хлопнула дверка погреба и кто-то направился к дому; шаги были медленные, как бы неуверенные, должно быть это Штрафела. Мне стало не по себе, как бы он не открыл меня, хотя опасаться было нечего, я был у себя дома, однако я быстро отполз от края, поглубже; но выглядело это так, будто я испугался Штрафелы, этого бродяги; будто я стал бояться всех вообще, даже женщин. Почему никто меня не разбудил?

И в тот же миг, когда страхи и опасения рассеялись, во всей силе и остроте встали ощущения минувшей ночи, так что я невольно взглянул на ладонь своей руки, той самой руки, которую женщина положила к себе на грудь, и даже сейчас, спустя много часов, я со всей ясностью снова ощутил это прикосновение к ее телу. Вздрогнув, я стряхнул приставшую к коже труху, застрявшую между пальцами, и опять посмотрел на ладонь. «Ласкай ее крепче! Ласкай… — повторял я слова Топлечки, тем же голосом и с той же страстью, как их произнесла она. — Видела я, как ты пожирал меня глазами. Расчесывалась, а все видела! Каков бычок, а! Теперь ты мой… теперь ты мой будешь! Мой, мой, мой…» Уже не только ладонями, теперь я чувствовал ее всем телом, охваченным внезапным, стремительно разгоревшимся пламенем.

Конечно, меня беспокоили думы о больном Топлеке и о том, как ловко она все подстроила. А то, что она была много старше меня — собственно говоря, даже стара, в матери мне годилась! — в то утро меня не тревожило. Меня переполняло чувство радостной удовлетворенности, гордости от сознания, что и мне довелось быть наедине с женщиной, хотя на самом-то деле все происшедшее приводило меня в ужас; но и ужас этот был сладким — ведь он столько сулил. Об одном не хотелось думать вовсе, о том, как я покажусь ей теперь на глаза, как встречусь со стариком или с девушками, да, и с Туникой. А белые черешни словно исчезли из памяти, испарились.

Испарились, как испаряется роса под лучами утреннего солнца, и я сам не понимал, как это случилось!

Снаружи опять раздались осторожные шаги, потом стихли.

— Ольга, гони скотину, в поле поедем! — крикнул Штрафела, и голос его прозвучал глухо, словно он задыхался.

Он пошел вдоль хлева, пытаясь заглянуть поглубже, и время от времени останавливался. «Меня ищет!» — мелькнула мысль. Потом он что-то пробурчал, исчез в тележном сарае, и оттуда послышалось громыханье, сопровождаемое непрерывной его руганью. Мне стало не по себе — вдруг он полезет наверх.

Теперь все стали мне ненужными, я всех опасался и никому не хотел показываться на глаза. До изнеможения хотелось спать. С луга донесся топот возвращавшейся скотины. Животные подошли совсем близко, и я услыхал голос Ольги — пасла она — и щелканье ее кнута. Штрафела взял ярмо и пошел с ним к корыту.

— Мерзкая скотина! — орал он и, подталкивая бычков, пытался надеть им на шею ярмо. — Не хватило вам воды в ручье, а? Ольга, собирай обед, быстрей, выезжать надо!

Вот как, значит, Штрафела всерьез принялся за хозяйство; такое никак не входило в мои планы. Этот бродяга — на нашей земле, а я — у Топлеков! Я совсем было собрался вставать, но тут до меня донеслось брюзжанье Ольги, будет, дескать, с нее, она пасла, а теперь еще и в поле гнать нужно.

— Все я да я. Как будто у нас мужиков не осталось в доме…

И пронзительный голос Марицы — она тоже откуда-то появилась:

— А где этот молокосос? Еще не показывался?

— А он дома? — спросила Ольга.

— Дома, если опять куда-нибудь не уполз.

Это «куда-нибудь» подразумевало Топлеков.

— Валяется себе, вытянулся как червяк, знай, похрапывает.

Ага, значит, Марица видела меня, но не разбудила; значит, я спал и даже храпел.

Штрафела, стиснув зубы, яростно поносил весь божий свет, даже бычков, «этих Хедловиков», а это означало, что вечером он напился и тащиться в поле ему вовсе не хотелось, а может, он просто сцепился с матерью или с Лизой.

Ольга и Марица о чем-то вполголоса толковали между собой, словно опасались, как бы кто их не подслушал; шептались, шушукались, и я словно видел, как они совали головы в хлев.

— Пускай он едет, — злобно говорила Ольга. — Ты слышала?

— Так разбуди его! — ответила сестра.

Сейчас за мной придут. Я напряженно вслушивался, но шагов не было слышно, ни с гумна, ни у лестницы; потом раздался глухой голос Марицы:

— Если они его опять не подманили! — И она хохотнула.

— Подманили? — протянула Ольга и невинно спросила: — А какая из них?

— Как это какая? Кому ж еще, как не старой! — Марица опять захохотала.

— Верно, куда уж молодым! Чего они умеют!

Вот оно что, эти болтушки все знают!

Девушки засмеялись, но, вдруг вскрикнув, разбежались — видно, их шуганул Штрафела. Кнутом стегнул или так просто? До меня доносился их смех, с которым они не могли совладать, и брань Штрафелы: «Эти Хедлы, наверное, думают, что я за них стану гнуть спину, а они знай себе будут разгуливать сколько душе угодно!»

Я окаменел, потом, потихоньку пробравшись по сену, вылез на гумно и по дереву спустился на землю. Дополз до овражка, дальше — к лесу и под прикрытием кустарника — к ручью. Здесь я умылся. Я плескал себе водой в лицо, тер глаза, которые щемило так, будто их опалило огнем. Опять вернулся в лесок и присел под дубом, а потом и вовсе улегся на спину. Долго лежал, закрыв глаза, обдумывая все, что случилось. Над головой зашелестели листья, где-то рядом дрогнула осинка; с поля донесся возглас Ольги, но мне это казалось таким бесконечно далеким… Я чувствовал на своем лице прикосновение солнечного луча, пробившегося сквозь густую крону дерева… куда-то провалился, заснул как убитый и спал до самых сумерек, пока не опустилась вечерняя прохлада.

В течение нескольких дней я оставался дома, никуда не высовывая нос. Помогал своим, радуясь тому, что приходится рубить кукурузу на нижних склонах, откуда не видно дома Топлеков, да и кукуруза поднялась выше роста человека. Мне не хотелось даже глядеть в ту сторону, я не испытывал ни малейшего желания видеть кого-либо из Топлеков; а одна мысль о Зефе приводила меня чуть ли не в отчаянье.

Дома на меня почти не обращали внимания, и я чувствовал, что им попросту нет до меня дела — как матери, так и обеим сестрам, Марице и Ольге. Сперва мне показалось, будто они посмеиваются надо мной; я ломал голову, не пронюхали ли чего-нибудь, а потом вдруг нечаянно услышал горячий шепот сестер.

— Ну и черта Лиза себе на шею посадила!

— Знаешь, Марица, а мне жалко ее. Трудно ей с ним.

Они сидели, греясь на солнышке, и шелушили фасоль. За последнее время они сблизились между собой и держались друг друга, что было на них непохоже, такого у нас в доме вообще никогда не водилось. Марица потянула из кучи длинную плеть и, расправившись с ней, злобно возразила:

— Жалко? А чего ее жалеть? Нас она жалеет? Всех бы из дома на улицу выставила…

В ее словах заключалась немалая доля правды, поэтому Ольга долго молчала, и не сразу вновь послышался ее голос:

— Это ты верно говоришь… — на что Марица, видно желая ее утешить, сказала:

— А за Штрафелу ты не волнуйся! Он может и в строители снова поступить!

Ведь Штрафела и в самом деле прежде был строителем! И тут я вылез. Они услыхали шаги и всполошились, еще никого не видя. Но, увидев и убедившись, что это я, успокоились, а Марица, кинув внимательный взгляд по сторонам, спросила:

— Южек, ты что-нибудь слыхал о Лизикином Штрафелеке?

Она не сказала: Лизином, но Лизикином — и назвала его не Штрафелой, но Штрафелеком! Совсем по-родственному! Нет, я ничего не слыхал. Марица не могла скрыть своего изумления — откуда это, дескать, я свалился, так вовсе ничего и не слыхал, и не удержалась, чтоб не заметить — тепло, по-семейному, — мол, наш Южек не услышит даже, как трава растет, его нечего бояться. И в тот же день я узнал от них — а в воскресенье, во время поздней мессы, слух подтвердился, — что Штрафела, этот «великий партизан», на каком-то собрании или на митинге в Зорчевой корчме крепко получил по зубам — ему не дали говорить. Люди рассказали, как все было. Сперва выступали приезжие из Любляны или откуда-то там еще, потом — дело шло уже к концу — вздумалось и Штрафеле о своем рассказать. «Ясное дело, разве могло обойтись без этого кашлюна — Штрафела, выступая, всегда покашливал и таким образом заполнял паузу, когда у него не хватало слов, — и без его вечного «я, товарищи!» — злопыхала Марица; каждое свое выступление он начинал словами «я, товарищи» и без конца повторял их, если не кашлял. А на том собрании он намеревался поболтать о партизанах, как, дескать, все начиналось — будто Штрафела об этом что знал! — и о коммунизме, который должен был прийти в Гомилу. Это он, Штрафела, выскажется сейчас перед люблянскими товарищами, а Гомила пусть его послушает! Но товарищи из Любляны не стали его слушать, не испытывала потребности слушать его и Гомила. Его тут же срезали: пора, мол, кончать, а если ему хочется что-либо людям сказать, пусть приходит в другой раз трезвым. Он выпучил глаза, тупо и словно даже испуганно огляделся по сторонам, посмотрел на товарищей из Любляны, на всех прочих, еще раз произнес это свое «я, товарищи!..», но задохнулся и, молчком пройдя через толпу, вышел из корчмы. И никто больше не вспоминал о нем на том митинге, зато теперь о Штрафеле заговорила Гомила, та самая Гомила, которую он пугал и которая так его боялась. Гомила и сейчас его побаивалась, однако ехидным судам да пересудам о нем не было ни конца ни края. Поэтому, выходит, — теперь это поняли и мы, Хедлы, — принялся он с такой пылкостью за наше хозяйство, а Лизика начала так ласково обхаживать мать… Поэтому, выходит, сей «великий партизан» взялся за чапыги да за ярмо! Мать обошла всю родню, съездила в город, а возвратившись сказала мне, когда мы оказались одни:

— Сам увидишь, Южек, что из этого выйдет! Для Лизы добра не жди. Приспичило ей принять этого проклятого бродягу! — Она особенно подчеркнула слово «бродягу». — Тоже мне партизан!

Меня ошеломила ненависть, прозвучавшая в ее словах; она люто ненавидела их обоих, Штрафелу и его жену, мою сестру, свою собственную, родную дочь. А потом вдруг спокойно сказала мне:

— Только, Южек, ты будь хорошим!

Точно сулила что-то. Что же? Землю?

Я вдруг почувствовал под ногами твердую почву — но, прежде чем я смог об этом поразмыслить, прежде чем все решилось со Штрафелой, пришла к нам Топлекова Хана. Увидев ее, я разинул рот.

— Отец тебя просил зайти, — обратилась она ко мне и, повернувшись к домашним, мы как раз сидели за столом, сказала: — Господи Иисусе, что будет с нашим отцом?

Слова ее с трудом проникли в мое сознание, я не слышал, что ей отвечали, мне стало и жарко и холодно разом. Ух, почему он меня зовет? Чего, черт побери, он от меня хочет? Может, Зефа ему все рассказала?

Почему именно того, что Топлечка ему все рассказала, я тогда больше всего испугался, не могу понять и по сей день. Я почему-то привык думать, что у жены не бывает секретов от мужа — а она ведь жена ему! Я собирался спросить у Ханы, не передавала ли чего мать, но подходящих слов не было. Я схватил шапку и пошел за девушкой, вовсе не чувствуя тяжести собственного тела, словно лишившись вдруг всякого веса. Когда мы вышли, Хана что-то спросила о Штрафеле, а я бездумно выпалил:

— Бродяга!

И меня охватил ужас — а вдруг Топлек поднимется с постели и выгонит меня из своего дома этим же самым словом.

— А ты б не пошел в батраки? — спросила Хана.

— Зачем? — засмеялся я, не давая себе труда задуматься над ее словами, но почувствовав в них ядовитый укол; однако времени разбираться не было — мы стояли у порога их дома; скрипнула входная дверь. Вздорная девка!

Того, что больше всего меня пугало, белых глаз Топлека — мурашки пробежали у меня по спине, когда я открывал дверь! — этих дьявольских выцветших белых глаз я не увидел; постель в горнице была застлана, и на ней никого не было.

«Переложили его», — подумалось; и не знаю отчего, сердце наполнил холодный ужас, точно в доме предстояло увидеть покойника; я оглядел все углы и еле сумел поздороваться: «Добрый вечер вам всем пошли господь!» На скамейке возле печи сидела Туника и возила ногами по полу; Топлечка вскочила из-за стола, точно ее кольнуло, схватила платок и, отвернувшись в угол, проворно повязала голову. Подобрала волосы, надвинула платок на самые глаза, повелительно взглянула на Тунику и Хану, вставшую у двери, и, поскольку взгляд ее не оказал своего действия, спросила:

— Вы идти думаете? Свиньям еще корм не задавали.

Девушки вышли, Хана что-то бормотала сквозь зубы, и мы остались одни: она у стола, сложив под грудью руки, я возле печи, чуть опершись на скамью, как перед тем Туника, и не поднимая глаз с полу.

— Он тебя звал, — сказала женщина, кивнув головой на каморку, и я не сумел разобрать по ее тону, о чем может идти речь. Она вошла первой, прикрывая платком глаза, и спокойно обратилась к больному:

— Ты слышишь? Южек Хедлов пришел.

Я услышал сперва протяжный стон и затем нетерпеливую скороговорку:

— О господи Иисусе, да пусть он входит! И Христом богом тебя прошу, подай лампу!

Не хватало еще только слов «ужасная женщина». Зачем, какого черта, как глупый баран, попер я за Ханой!

Топлечка сняла лампу, висевшую над столом, и стороной обошла меня, а я замер у двери, не осмеливаясь войти внутрь. Она поставила лампу на стул у изголовья больного и присела на сундук напротив, сложив на груди руки. Ложе больного было низким, продавленным, хотя по высоте кровать была одинаковой с той, стоявшей в горнице, — с одинаково округленными спинками, в голове выше, чем в ногах.

Я юркнул в дверь и опустился на краешек скамьи возле печи, на тот ее край, что высунулся сюда из горницы.

— Затвори дверь! И под голову, под голову мне подложи!

Женщина все послушно исполнила. Должен признаться, мне было жутко, и я физически ощущал, как тревожно бегают у меня глаза, не имея сил на чем-нибудь остановиться. За моей спиной посреди стенки находился кукерль, или кукерли, как называют маленькое оконце на кухню, которое, одному дьяволу ведомо зачем, принято у нас прорубать. Оно было прикрыто почерневшей деревянной заслонкой, но тем не менее стук посуды слышался довольно ясно — и меня вдруг охватило смятение, что девушки на кухне обо всем услышат и все узнают; особенно тяжело мне было об этом думать из-за младшей, Туники.

— Зима подходит… — начал больной и смолк в изнеможении, точно у него оборвалось дыхание, — зима подходит… Еще уборка, листья, репа, и зима наступит… Ты меня слышишь, Хедл? Или как тебя? Южек… ты слышишь меня?

Я вздрогнул — да, я слышал! — и кинул на него быстрый взгляд. Он пристально глядел на меня. Я поспешно кивнул, проглатывая слюну.

— Зима подходит, а дел много… Женщины одни, а меня земля зовет, чувствую, помирать мне… Все мы помрем, эх! Ты слышала, поправь подушку, голова скатывается! Ох, эти бабы!

Топлечка наклонилась к нему, не поднимаясь с сундука — он стоял в двух шагах от постели, — и стала поправлять подушку.

— Ох ты, как чурка!

— Да, чурка! — чуть слышно вздохнула она; я заметил, как задрожала у нее грудь — встав с сундука, Зефа склонилась над мужем. — Господи, что мне делать?

— Чурка, да! — настаивал больной, словно это вдруг поразило его в самое сердце. — Со мной, баба, ты всегда была чуркой! — Ему не хватило дыхания, он слишком разволновался, но скоро все прошло. Он приподнял голову, которая опять упала на подушку, как у младенца, и добавил без тени укоризны, почти беззвучно, точно вот-вот кончится: — Ох, если б ты и с другими такой была…

Должно быть, я побледнел в этот миг — студеный ветер пронзил меня, ногам стало холодно. Я ждал, взвинченный, готовый ко всему, когда зайдет речь о главном — о том, ради чего Топлек меня пригласил, из-за чего дочерей выпроводили на кухню и из-за чего мы с Топлечкой должны были предстать перед ним, перед хозяином. В мозгу ожили воспоминания о том вечере, когда отелилась корова, когда меня напугала и сразила ненасытность и горячность Топлечки.

Невольно я посмотрел на сундук — женщина сидела по-прежнему, может быть, чуточку больше согнувшись, закрыв руками лицо; ее била дрожь, сотрясались плечи, спина, все тело. Вдруг она вскочила на ноги, воздела руки горе, точно взывая к небу о помощи, и рыдающим голосом крикнула:

— Ну и оставался б при своих кузнечихах!

Она хотела еще что-то сказать, но задохнулась, всхлипнула и опустилась без сил на сундук. Закусила губу и умолкла, только плечи изредка — как прежде — дрожали. Кто знает, о чем она вспомнила и отчего умолкла.

Больной оставался неподвижным, не шевельнулся, не дрогнул, только глядел в потолок, глаза были белее, чем всегда, и молчал, сжав губы, словно больше не хотел говорить.

Не помню, как долго мы так сидели, что у меня творилось в это время в мыслях — думалось о многом и разном! Мне вдруг открылась чья-то жизнь, как никогда не открывалась до сих пор; и она оказалась такой жалкой и ненужной, что от боли сжималось сердце; и сейчас я остро чувствовал — все это должно свалиться на меня — убогого недоросля, жаждавшего отведать вкусной корочки с пирога!

Готовый ко всему, я сидел, вздыхая, и словно становился легче и меньше, и словно откуда-то из другого мира, словно через какую-то туманную пелену долетали до меня слова о том, чтобы я поступил к ним в батраки и помогал им в работе.

— Бабам бы помог… Договоримся, чтоб без обиды… Я думал, выйдет у меня… думал, к осени поднимусь, а не выйдет!

В голосе его звучала мольба, а мне слышался и упрек. Я не знал, что отвечать.

— Южек, ты придешь? — вдруг спросила Топлечка.

Я заерзал на скамейке и попытался увильнуть:

— Я бы пришел, да что дома скажут?

— Дома? А ты — тьфу на них! Брось ты их! — рассердилась женщина.

Она посмотрела на больного, не на меня, сняла с головы платок, и я заметил, как дрогнула у нее грудь — она задела рукой, когда поправляла волосы, — да, она знала, что нужно! И не произнесла ни слова. Мы молчали.

И только внизу, в подклети, где я на минуту остановился попрощаться — мы были одни, в темноте, — она негромко сказала:

— Стелить тебе в горнице будем…

А чуть погодя, когда я ухватился за ручку двери, не зная, как поступить, она повысила голос, чтоб слышали дочери, сидевшие на кухне:

— Счастливо, Южек! Значит, придешь! Ох, господи помилуй, что делать-то одиноким бабам…

Это опять была прежняя Топлечка, тот же плаксивый голос, сгорбленная спина, придавленная бременем безысходной судьбины.

Ясное дело, домой я шел как лунатик, неуверенно ступая по земле. А то вдруг принимался скакать через канавы, непрестанно твердя:

— Никогда больше! Никогда больше! — и еще: — Чурка, чурка…

Только я сам не верил в то, что повторяли губы, — я дрожал при мысли о том, что меня ждет. «В горнице тебе стелить будем…» А когда я перешел ручей, в ушах снова звучали стоны больного: «Ох, ты как чурка!» Мне стало жарко, шатаясь как лунатик — не знаю, как меня держали ноги, — я добрался до дому и повалился на солому, обхватив голову руками. Тревожные мои опасения — что Топлек догадывается обо всем — не оправдались; однако это не приносило облегчения, ибо страхи иного рода одолевали меня теперь, не давали заснуть.

Кончается… уже кончается… утопает, цепляется за соломинку, цепляется за меня — а я? Как мне ему помочь? Да и вряд ли с охотой я помог бы…

Меня охватывал ужас, в голове все перепуталось, четкой оставалась только мысль о земле; но теперь, как на духу, могу тебе сказать: о земле Топлеков в ту ночь я не думал, просто не успел о ней подумать, жизнь слишком быстро втянула меня в свои жернова и принялась перемалывать. Что скажут дома — это была отговорка, и я сам понимал. Мне хотелось «убраться из дома» — из того дома, где даже Штрафеле с каждым днем приходилось все хуже; где мать с каждым днем становилась все более замкнутой и ходила по комнате, как живое напоминание Штрафеле и его жене, собственной своей дочери, о том, что после масленицы бывает и великий пост, после наслаждения наступает раскаяние; где Лизика и ее Штрафела с каждым днем выглядели все более жалкими и старались воспользоваться любым случаем кому-нибудь поплакаться, мне или сестрам.

Мы сидели за ужином все вместе, мать со Штрафелой тоже были здесь, молчали, занятые каждый своими думами, ели жидкую пшеничную кашу, не спеша отправляя ее в рот, когда Марица, эта болтушка, ни с того ни с сего вдруг брякнула:

— У Плоя тоже корчму отнимут: ничуть ему не помогает, что Палек был с ними! В лесу, значит, партизанил, — Палек ведь сын Плоя.

Воцарилась прежняя тишина, и так бы это и миновало, если б Лизика, громко вздохнув, не подхватила, точно жалуясь на что-то:

— Ах, как это нехорошо!

Ну да, теперь она раскаивалась, потому должна что-то сказать, а каких-нибудь полгода назад для нее все было хорошо, что бы ни несла с собой эта Штрафелина правда.

— Ты бы помолчала! — рявкнул на жену Штрафела.

— А чего ей молчать? — окрысилась на него Марица; она глотнула воздуху, повертелась на своем месте и отрубила: — Она у себя дома пока!

У Марицы язычок не зря был подвешен, она его и наточить умела!

Возможно, что и теперь никто бы ничего не сказал и ничего бы не произошло, если бы у Штрафелы по неведомой причине не вывалилась из рук ложка. Марица, ясное дело, не сумела удержаться от смеха, а Штрафела — разве он мог с собой совладать — этого не вытерпел и, метнув в нее недобрый взгляд, спросил:

— Что значит, Марица, «пока»?

— Пока и есть пока! — отрезала сестра, как бы подчеркивая, что этим все сказано, и ответила ему таким же взглядом, раз уж он не отвел от нее глаз.

Штрафела выскочил из-за стола, схватил ложку и с такой силой сжал ее, что мне показалось, вот-вот он запустит ею в сестру; он был вне себя от ярости и готов был испепелить взглядом не только Марицу, но и всех нас, сидевших за столом. Но мы смотрели каждый в свою тарелку, не поднимая глаз.

— А когда вам крышу над головой надо было ставить, я хороший был, да?

Теперь все молчали, никто не собирался ему отвечать: казалось, у всех Хедлов слова вертелись на языке, но они силой удерживали их за зубами.

— Ну? Вы что, онемели? — крикнул Штрафела, поднимая судорожно сжатую в ладони ложку.

Мать положила свою ложку, вышла из-за стола и с тремя громкими вздохами произнесла:

— Хороший… для Франчека… погубить его!

Отвернувшись, она зарыдала, отошла к печи и села, вцепившись себе в волосы.

Штрафела на это только выругался, а Марица по-прежнему не спускала с него глаз.

— Будьте вы прокляты! — И он отшвырнул ложку; та отскочила от стола и над головой Лизики пролетела к середине комнаты, а он выскочил из двери как одержимый.

— Ох, — простонала Лизика и, поднявшись с места, поплыла следом.

— Вот так, мать! Все из-за вас! — сказал я и тоже отложил ложку.

— Из-за меня? — переспросила мать. — А почему из-за меня?

— Передать надо… кому-нибудь! — задохнувшись, произнес я.

— Кому? Тебе? — спросила она, и мне показалось, что в голосе ее прозвучала насмешка. Она повязала низко на лоб платок, встала и вышла.

Это и меня привело в ярость. И я обрадовался случаю на ком-нибудь ее сорвать, благо здесь были мои сестры, Марица и Ольга.

— Да жрите вы все сами, а я уйду, уйду от вас. Пусть к черту идет этот дом и эта земля! Пусть он достается Штрафеле, этому зверю!

Но и сестер уже не было в комнате. В ту же ночь я собрал те свои манатки, что уцелели после пожара, и быстро, чтоб не передумать, ушел; ушел я и для того, чтобы заставить мать на что-либо решиться. Но как сделать, чтоб земля досталась мне, я не знал. Я уходил, охваченный безумной злобой оттого, что никто не остановил меня или хотя бы чем-нибудь показал, что это их проняло.

У Топлеков я сперва спал в хлеву; устроил себе там постель наверху и после ужина, заглянув к скотине, забирался туда и с головой укутывался в солдатскую попону; по ночам подмораживало.

Топлечка вертелась вокруг, однако я никогда не начинал с ней разговор, не мог его начать, мне было слишком стыдно: стыдно перед ней, стыдно перед Топлеком, да и перед самим собой; о своих домашних, как и о дочерях Топлечки, особенно о Тунике, я не думал. Зефа ловила меня у поленницы, в хлеву, а за ужином или за обедом затягивала своим протяжным жалобным голосом, то и дело добавляя нудно так: «Южек».

— Южек, а за листьями мы не пойдем? Завтра бы… Южек, кадки бы приготовить… промыть и серой почистить!.. Южек, греча хорошо уродилась в этом году. Огородить бы ее надо, а то наша Туника ее скотиной вытопчет… Ох, господи помилуй!..

Заканчивалось это вздохом, и она уходила. Я старался не смотреть на нее, это я хорошо помню, однако до сих пор звучит у меня в ушах ее ноющий голос и я вижу ее наклоненную вперед фигуру, как будто перед исповедником, — но каждую минуту я чувствовал на себе ее взгляд, она наблюдала за мной, своим батраком, и только выжидала случая, когда можно будет на меня кинуться. Иногда ее взгляды пронзали меня, и тогда мне хотелось все бросить и убежать. И я сделал бы это, если б не распростился навсегда с родным домом; я бы вернулся, если б Штрафела ушел, если б мать послала за мной или как-нибудь распорядилась о земле. А то…

А то все вышло иначе: вышло то, чего я боялся, но чего в глубине души желал, — только… только чем все это кончится, мне и в голову не приходило, не могло прийти. Будь оно все проклято! В голову не могло прийти…

Вечером я разгружал кукурузу с воза. Топлечка прошла с пустой корзинкой, будто шла за чем, мимоходом накинулась на кур, загнала их в курятник, пошла обратно и с пустой корзиной у локтя остановилась на пороге, посмотрела на меня. Я работал, чувствуя всем телом ее пристальный взгляд, хотя сам ни разу не оглянулся.

— Ух, холодно, — воскликнула она вздрагивая и прижала локти к животу. И потише, во всяком случае мне так показалось, спросила своим певуче-протяжным голосом: — А тебе не холодно по ночам, Южек, в хлеву?

Я сбросил последние листья и стебли кукурузы, спрыгнул на землю, отряхнулся и ответил:

— С чего это мне должно быть холодно?..

Она молчала, внимательно глядя на меня, потом снова поежилась и сказала:

— Холодно тебе, вижу, холодно…

Взявшись за оглобли, я повернул телегу и стал толкать ее под крышу, в сарай. Из дома с пойлом для свиней выбежала Хана; следом за ней со вторым ведром в свинарник пробежала Туника. Свиньи заволновались, застучали копытцами, захрюкали. До меня доносились распоряжения Топлечки и недовольные ответы Ханы.

— Ханика! Ханика! — звала мать.

Дочь откликнулась, только когда во второй раз вышла от свиней.

— Чего вам?

— Надо одеяло отнести в хлев.

— Чего? — Хана выпрямилась и повернула голову в сторону матери.

— Южеку, — сказала та, — не то он замерзнет.

— Почему ж мне-то носить? — вызывающе спросила девушка и, вероятно, заметив меня, добавила, как бы оправдываясь: — Не видите, что ли, у меня дел по горло.

Она вошла в дом, следом за ней Топлечка со своей по-прежнему пустой корзинкой.

— Ух, ну и детки крещеные! — сетовала она.

Чуть погодя — я пошел к скотине — Топлечка медленно прошла к гумну и опять оказалась возле хлева.

— Одеяло я тебе дала, — сообщила она мне, не входя внутрь. — Одеяло и простыню. На лестнице повесила. — Помолчала и добавила: — Чтоб не замерзал.

— Ладно, ладно… — пробурчал я, желая от нее отвязаться, и почувствовал, как все тело у меня охватило пламя. Я замер с граблями в руках, но единственное, что я еще услышал, было нечто напоминавшее вздох, потом шаги стали удаляться.

Когда в тот вечер я украдкой, словно чего-то опасаясь, вошел в дом, первое, что я услыхал, был смех Ханы, доносившийся из кухни. Она заливисто смеялась, что-то говорила и снова смеялась. Инстинктивно я притих, но то ли они услыхали, как я вошел, то ли еще почему, однако Туника вдруг распахнула дверь, увидела меня в полосе упавшего из кухни света, и смех мгновенно оборвался.

— Где ужин? — спросил я.

— В горнице, на столе, — ответила девушка, придерживая дверь, точно ждала, пока я уйду.

Я направился в горницу, но не успел как следует притворить за собой дверь, как опять раздалось фырканье Ханы — видно, она не могла удержаться от смеха и хохотала у меня за спиной. Из каморки больного появилась Топлечка с чугунком в руках, она заправила волосы под платок и сказала:

— Садись за стол, Южек. Сейчас будем ужинать. — Прислушалась к хохоту, долетавшему из кухни. — Чего они там заливаются? — И позвала: — Ханика, Туника! Ужин остынет!

Мне и представить себе было трудно, как она сможет прийти ко мне, чтобы Топлек или девушки не заметили или вовсе не догадались — как-никак коровы у Топлеков редко телились; и однако, до последнего дня своей жизни не забуду, как каждую ночь я ждал ее, и нетерпение мое возрастало. Я уже не мог заснуть, я вслушивался в скрип двери, стоило ей приоткрыться, в хруст гравия по направлению к уборной, дважды повторяемое хлопанье дверцы, и опять все затихало. Со временем у меня настолько изощрился слух, что я уже различал шаги каждой Топлечки.

Однажды ночью — молодой месяц стоял высоко между звезд, было, наверное, около полуночи — я услышал шаги Топлечки. Медленные, осторожные, башмаки на босу ногу, сперва по песку во дворе, потом вдруг под крышей хлева. Она ступала очень осторожно — сна у меня как не бывало, я сел и насторожился. Да, это была она — и шла она сюда! Я замер от волнения, все тело как будто свела судорога. Сердце тревожно колотилось, зубы стучали.

Эту осторожную поступь нарушил неожиданный шум: проходя по хлеву, Топлечка зацепилась за ярмо — оно с грохотом сорвалось, загремев всеми своими ремнями. Собака тявкнула, заскулила, потом залаяла. На миг шаги стихли, затем повернули обратно и стали такими быстрыми, словно она торопилась бог знает куда.

Я вскочил на ноги, накинул впопыхах что-то на себя и кубарем слетел по лестнице, так что чуть не сорвал кожу с ладоней. Я хотел догнать ее, окликнуть, но входная дверь скрипнула, глухо звякнула железная щеколда.

— Зефа! — все-таки вырвалось у меня, и я опустился на порожек, судорожно сглотнув слюну.

Я прислушивался, не звякнет ли опять щеколда, не скрипнет ли дверь, хотя… хотя понимал, что этого не будет.

Ночь была студеная, небо усыпали звезды, тонким серпом висел месяц — возле него не было ни одной звездочки. Меня бил озноб. Я застегнулся и встал, чтобы вернуться к себе, как вдруг в окошке вспыхнула лампа, осветив деревья в саду.

Мне ужасно захотелось увидеть Топлечку, хотя бы на мгновение. На цыпочках, босиком, я подошел к дому и подпрыгнул, чтобы заглянуть в окно. И я увидел ее и подпрыгнул еще раз. Женщина стояла посреди комнаты в кофте и в красной нижней юбке, на плечах шерстяной платок — да ведь она ко мне собралась, озарило меня! — заложив руки на затылок, отчего пышная ее грудь напряглась и стала еще круче, и неподвижно смотрела перед собой, куда-то мимо стола и за лампу. Я отодвинулся и полез на плетень — откуда было лучше видно. По всей вероятности, женщина слушала, что ей говорил Топлек из своей каморки. Я видел, как она поджала губы, и это сразу придало ей суровый вид; видел, как она схватила платок с плеч и накинула его на голову, быстро и с очевидной злобой, но отвечала она неторопливо и беззаботно, что меня поразило:

— О господи помилуй, громыхнуло что-то в хлеву, вот и пошла глянуть, в чем дело!

Ее мне было слышно, что говорил больной — я не различал. Скорее всего, он опять принялся ее пилить, потому что она снова стояла недвижимо, крепко сжав губы, потом с досадой тряхнула головой, косы рассыпались у нее по плечам, подошла к столу, взяла лампу, мимоходом бросив шерстяной платок на свою постель в горнице, и медленно, даже как-то сокрушенно вошла в каморку.

Я слез на землю и кинулся к хлеву, куда выходило оконце из каморки, — чтоб увидеть ее. Ставни были неплотно прикрыты, и сквозь щель мне было хорошо видно все происходившее внутри. Лампа с закопченным стеклом стояла на подоконнике, Топлечка сидела на сундуке, как обычно, положив руки на колени, и широко раскрытые ее глаза были устремлены поверх постели больного куда-то в пустоту, точно она внимала стене.

Теперь мне было хорошо слышно, что говорили оба. Больной стонал и хрипел, несколько раз он взмахнул своей сплющенной, обнаженной по локоть рукой, словно пытаясь что-то поймать, — видеть ее было жутко, — потом рука бессильно упала на одеяло. Очевидно, его что-то очень взволновало, а успокоения себе он не находил.

— Ох… ох… ох… — хрипел он, — хоть бы дождалась, пока ноги протяну… Недолго я тебе мешать буду… Из-за вас… из-за тебя, баба, пропадаю я…

Он повернул голову, глядя на нее воспаленными, вытаращенными глазами, которые только и оставались живыми у него на лице. И все время пытался приподнять голову.

— Ох, проклятая! Помоги хоть…

Она нагнулась к нему, не вставая с сундука, и так, полулежа, стала совать ему под голову какие-то тряпки — и тут я увидел то, что хотел увидеть, — ее грудь, выскользнувшую из выреза кофты.

— Из-за вас пропадаю… из-за хозяйства… из-за тебя, ох ты, проклятая! — и вдруг он умолк, протянул вперед сперва одну, потом другую руку, словно намереваясь коснуться ее грудей; неожиданно он схватил их с такой силой, будто хотел вырвать с корнем, голова и верхняя часть его тела теперь выпрямились, и он свистящим шепотом, задыхаясь, повторял: — Зефа… Зефа… Зефа…

И тут я увидел такое, отчего по сей день у меня обмирает сердце, когда я вспоминаю ту ночь. Я увидел, как женщина вместо того, чтобы отодвинуться и оттолкнуть его руки, пересела к нему на постель и, не убирая груди, левой рукой схватилась поверх тела больного за боковую доску, а правой перебросила назад волосы и равнодушно, как будто ничего особенного не происходило, но все было вполне привычным, устремила взгляд в темное окно. И вдруг глаза ее округлились — или она заметила меня?

Я соскользнул с плетня и упал на колени, словно ноги отказались мне служить. Вспоминаю, что выбрался я из палисадника на четвереньках, а вот как забрался обратно к себе наверх, позабыл. Ни луны, ли звезд не помню, ничего не различал я вокруг — перед глазами стояло только то, что происходило в каморке и что показалось мне таким ужасным, только это заполняло голову до тех пор, пока не одолел меня сон, а сон в ту ночь долго ко мне не приходил. Я не испытывал ревности, скорее, пожалуй, это было похоже на жалость, на сочувствие, но не на ревность. «Зачем он живет?» — спрашивал, я себя, вспоминая о Топлеке. Однако неразрешимой тайной осталось для меня то, Почему она не ударила по этим костям, почему не отодвинулась, почему позволила ему прикасаться к себе?

Близился сбор винограда — подошла осень. Дни стояли солнечные, но по ночам подмораживало, все сулило хороший урожай на виноградниках. Я стал зябнуть в хлеву и перебрался в дом.

Впервые в жизни я спал в комнате один. Дома мне приходилось спать с сестрами, а когда они стали проявлять свой норов и заняли заднюю комнатку, меня переселили к бабке в клетушку, где у каждого был свой угол; в летние месяцы я, как и все парни, перебирался сразу после покоса на сеновал. Впервые ложился я на такую высокую мягкую постель, что прямо тонул в ней, впервые в жизни я заметил, что к моему приходу комнату убрали: пол вымыт, на окнах фуксии и герань, по оконным переплетам вилась зелень, так что с улицы ничего не было видно. Впервые у меня был стол, на который, раздеваясь, я мог положить сигареты; впервые у меня был шкаф, пусть часть шкафа, потому что в левой его половине были устроены полки, на которых лежали книги, календари и альманахи, а ниже хранилась всевозможная рухлядь. Впервые в жизни я почувствовал какой-то порядок.

Когда сейчас, после всех событий, я вспоминаю об этом, то часто думаю, жил бы я себе спокойно в той комнатке, рассматривал картинки и читал по вечерам перед сном календари в постели; а то мог бы снова начать думать о Тунике, об этой остроглазой девчушке, которая уже «на кого-то заглядывается», как говаривала Цафовка, особенно если Туника оказывалась поблизости, отчего девочка заливалась румянцем и отворачивалась.

Но я словно ослеп или вовсе лишился разума: о Тунике я перестал думать, даже не замечал ее в доме. С каждым днем в моей дурьей голове все дольше оставалась сама Топлечка. Несколько ночей я спал крепко, спал, можно сказать, как убитый, а потом опять начал различать — вот она выходит из горницы, во двор и в кухню, сварить для больного целебные зелья. Я ловил себя на том, что напрягаю слух и караулю каждый ее шаг, и уже стал разбираться в ее вздохах, когда она наливала воду, передвигала кастрюльки и разводила огонь. Я как наяву видел — вот она отодвигает заслонку, выгребает золу, колет лучину, раздувает угли, ставит чугунок и замирает перед очагом, сложив на груди руки и вздыхая.

Эти вздохи — сперва мне только казалось, но так было на самом деле — с каждой ночью становились все громче и чаще; она словно соболезновала самой себе — думаю, что я ничуть не преувеличиваю. А потом в одну из ночей — я сидел в кровати навострив уши — мне вдруг стало зябко и меня одолел кашель; я пытался подавить его, но ничего не выходило, тогда я с головой накрылся одеялом, безуспешно — громкий кашель меня не оставлял. Не умею сказать, в чем было дело, но после одного из приступов я задержал дыхание и стал напряженно вслушиваться, словно хотел проникнуть в самую черную тьму. Было тихо, только сердце у меня гулко стучало — как вдруг тишину нарушило слабое покашливание из кухни, ответное. Если перед тем было тихо, то теперь тишина стала еще более густой и еще более осязаемой. Я услыхал, как на очаге звякнул чугунок, потом короткое покашливание, словно у Зефы першило в горле и она хотела его прочистить. Зажурчала вода, в нее упали кусочки сахара — и опять послышалось покашливание, один раз, другой, третий. Раскрыв рот, я затаил дыхание. Ни за что на свете не осмелился бы я сейчас кашлянуть, слишком хорошо все было слышно, а весь дом казался мне одним огромным напряженным ухом. Я слышал, как она пошла с чашкой в руках, потому что поступь была осторожной и замедленной, у самых дверей она поперхнулась и опять закашлялась. Я замер, пуще всего опасаясь потерять над собой власть и подать ей ответный сигнал. Но когда она вышла из каморки больного и оказалась в соседней горнице, где всегда спала, и под тяжестью ее тела заскрипела кровать, я не выдержал — кашель одолел меня, и я зашелся. Долго было тихо, так тихо, что я мог различить через окно, как падают с дерева и катятся по траве яблоки; потом в горнице опять скрипнула кровать, и снова раздался кашель. В тот же миг послышалось бормотанье из каморки — Топлек! Я изо всех сил старался разобрать, что он бормочет, но мне не удалось; и я бросился на подушку, накрыл голову одеялом, ничего больше не желая слышать. «Ты совсем спятил, Южек? — спросил я себя: — Да, спятил, спятил, спятил…» И чувствовал я себя таким усталым, и думать ни о чем не мог.

«Не сходи с ума, Южек, не сходи с ума, Южек…» Я твердил себе и на следующую ночь, корчась под одеялом, только все это ничуть не помогало. Кашель одолевал меня, и пришлось в конце концов сбросить одеяло. Женщина в горнице не кашляла, разве изредка, проходя через сени, подавала знак приглушенно, точно приложив руку ко рту.

В те дни мы почти не смотрели друг на друга. Топлечка натягивала платок на самые глаза, а я, разговаривая с ней о каких-нибудь мелочах в хлеву или во дворе, глядел в сторону, поверх нее. Ни за какие деньги на свете не мог бы я взглянуть ей в глаза.

А больной слабел с каждым днем.

— Господи Иисусе милосердный, кровью харкает! — горевала Топлечка и перед людьми выглядела потрясенной и сломленной.

— В этом году ему уж вина не попробовать, — толковали мужики, когда ее не было поблизости, а это означало, что ему не дождаться мартинова дня.

В разгар уборки винограда Топлек стал задыхаться, мне дважды за один день пришлось запрягать лошадь: утром я привез капеллана, а ближе к вечеру доктора. Капеллан всю дорогу кивал влево и вправо, отвечая на приветствия и одаривая людей своим «во веки веков, аминь!», а когда Топлек причастился и мы тронулись обратно через ущелье и на широкой дороге, что вела к городу, я подхлестнул кобылу, священник сокрушенно вздохнул:

— Тяжко будет, тяжко, одни женщины остаются.

Мне почудилось, будто он говорит это хворому Топлеку, готовящемуся покинуть сей мир; ко мне он не обращался, потому что тогда ему пришлось бы повысить голос — ведь коляска громыхала по камням. Тем не менее я подумал, надо бы сказать ему что-то, ответить; я подхлестнул кобылу и, когда мы, приближаясь к мосту, поехали медленнее, сказал:

— Говорят, где баба хозяин, там волку раздолье.

И попытался улыбнуться.

Капеллан долго молчал, до самого Сказового моста. И тут громко, чтоб я все расслышал, и таким тоном, что у меня пропала охота вести дальнейшую беседу, пояснил:

— И за хозяйство стоит опасаться — но с хозяйством не так плохо обстоит дело… Старшая свое еще не отгуляла, а молодые, они не так быстро созреют, не сразу; опасаться надо, что с женщинами выйдет не ладно… Она так на меня смотрела, точно по глазам хотела прочесть, вручил ли он господу свою душу или нет… Да не обойдет господь своей милостью его, а ее особенно!

Врача мне пришлось прождать несколько часов; он вышел только около пяти с сумкой в руках и, разместившись в коляске, спросил:

— Это тот самый пожиратель мела? Шутки шутить захотел с природой, вот она с ним и сыграла шутку — сам он в накладе-то и остался! Ну, поехали! Все помрем… Гечев тоже вон лапки протянул…

Всю дорогу от города и обратно я думал об «обызвествлении», о котором доктор говорил тогда весной с корчмаркой, о меле, которым Топлек зацементировал себе кишки и желудок. Еще дома, когда врач только собирался уезжать, а я во дворе подкармливал овсом кобылу, вбежала Топлечка и велела мне дожидаться ее в городе.

— У Белого креста, во дворе жди.

— А чего вам с доктором не поехать? — возразил я.

— Ах! — Она бросилась обратно в дом; кто знает, почему она застеснялась, — или врач показался ей слишком важным господином, или у нее были какие-либо иные серьезные причины.

Я дождался ее, и мы выехали из города, когда уже смеркалось и в домах вспыхнули огни. Теперь я мог сидеть на заднем сиденье, где располагались священник и доктор и где теперь была одна Зефа. Мы сидели близко друг к другу, и я чувствовал тепло ее тела.

Она сидела рядом, чуть наклонившись над корзинкой, которую обеими руками, как ребенка, держала на коленях; в одной руке, в правой, у нее был измятый носовой платок, и она то и дело вытирала им губы и одновременно засовывала волосы под платок; и все время втягивала в себя воздух, отчего мне казалось, будто она плачет или вот-вот заплачет, хотя… хотя я точно знал: причиной тому был литр вина, что мы выпили у Белого креста; оно подействовало на нее, вот она теперь и всхлипывала. «Какого черта, — подумал я, — она заказала литр?», когда корчмарка поставила перед нами кувшин с вином. Топлечка хотела заказать для меня гуляш, но я отбился — и так придется немало платить, и мне невольно вспомнились те два динара, о которых в свое время шла молва по селу. Эх, заполучила она в свои руки денежки и теперь швыряет ими направо и налево, не зная ни счета им, ни цены! Так вот мы сидели и угощались, то и дело наклоняя кувшин, пока он не опустел, а потом, будучи уже крепко навеселе, уселись в свою коляску.

Мы молча ехали сначала по городу, затем по торному тракту, а когда городские предместья остались далеко позади, кобыла пустилась галопом, который затем сменился однообразной рысью.

Топлечка вдруг несколько раз подряд громко вздохнула, вытерла рот и поправила волосы, а потом, глядя куда-то поверх лошадиной гривы, сказала — мне почудилось, это было самое сокровенное, что давно лежало у нее на душе:

— Гечевке, той легко, она с одним ребенком осталась, да и молода еще, скоро другого мужика подберет. А мне что делать, несчастной?

Геча похоронили на прошлой неделе, поговаривали, будто он тоже ел мел, чтобы избежать призыва в немецкую армию.

Я было собрался сокрушенно вздохнуть в ответ, дескать, как-нибудь обойдется, не надо, мол, беспокоиться, подобрал уже вожжи и раскрыл рот, но вдруг почувствовал, что слова не идут из горла, словно спазм его перехватил. Потому что Топлечка громко спросила, да так, что у меня разом оборвалось дыхание, — спросила скорее себя самое:

— Иисусе Христе милостивый, долго ли ему еще мучиться? И придет ли когда конец этому, о господи?

Колеса поскрипывали, кобыла тащилась по каменистой дороге — и не помню, то ли я пожалел женщину, то ли вино оказало свое действие, только я заговорил и выболтал все, что слыхал от доктора, может собираясь ее этим утешить, так мне, во всяком случае, показалось.

— Доктор еще летом говорил корчмарке, что ему конец. Он будто обызвествился…

Она перестала вытираться и поправлять волосы, вроде бы и вздыхать стала меньше — точно желала все узнать. Долго, затихнув, смотрела Топлечка вперед, а потом коснулась меня локтем, словно хотела созорничать, и с каким-то оживлением, едва ли не с радостью, сказала:

— Южек, ты оставайся у нас, чтоб одним нам, бабам, не быть…

— Отчего ж не остаться? — ответил я, отчасти из-за действия винных паров, хотя уже прекрасно понимал, чем объясняются эти ее слова о бабах — ведь думала-то она только о себе. Но мне было грустно, и я еще сам не осознавал отчего — то ли потому, что выболтал о болезни Топлека, то ли потому, что она не сумела скрыть свою радость; сердце стиснула жуть. Я испытывал такое чувство, будто вместе с нею был во всем виноват… Однако я не отставлял свою ногу от ее юбки, одной половиной своего тела ощущая жар ее крови. Я натягивал вожжи и беззвучно твердил: «Горячая, горячая… горячая…», еще теснее прижимая к ней свою ногу, да и она не отодвинулась. Да, баба захмелела… Это мне было неприятно, и всю дорогу, до самого Топлекова дома, я не мог избавиться от какого-то гадкого ощущения. Однако инстинкт или что неведомое во мне уже далеко закинуло свою удочку по мутной воде — и выжидало…

Не помню теперь, почему оставалась гореть лампа, когда Зефа пришла ко мне. Припоминаю только, что я долго возился перед тем, как лечь спать. Лошадь я помыл и накормил еще в корчме, в омуте под вербами искупался сам — вино совсем задурило голову, а тело обжигала едкая пыль, я сбросил одежду и переплыл реку туда и обратно — и долго волынил, пока девушки не ушли к себе и мы с Топлечкой не остались одни. Припоминаю, я взял лампу и, прежде чем выйти из горницы, невольно оглянулся. В кухне послышался вздох. Из дверей кухни я увидел Топлечку — она держала чугунок и смотрела на меня во все глаза, точно собиралась что-то сказать. Она явно подыскивала слова, но так ничего и не произнесла и не отвела от меня глаз.

— Я спать иду, — вырвалось у меня; медленно-медленно я закрыл за собой дверь, а может, только прикрыл. Я разделся, лег и, заложив руки под голову, стал смотреть в потолок. Слышал, как она ходила по дому, а потом веки у меня сомкнулись и я уснул.

Вот так, во сне, я ее и почувствовал, открыл глаза — и увидел ее воочию. Она сидела на моей кровати в красной нижней юбке и белой кофте и улыбалась. Несколько мгновений я смотрел на нее, потом отвернулся к стенке, зажмурил глаза, точно какая-нибудь девчонка, и скорчился так, что чуть не столкнул ее с кровати на пол.

— Ты смотри, каков… — шепнула она, встала, потушила лампу и опять зашептала: — Всеми зельями приворотными я его опоила… он и уснул… Ой, Южек!

Она искала в кромешной тьме мои руки, пыталась оторвать их от лица, вытащить из волос, куда я их совал, потом вдруг повалила меня на постель и всем своим грузным телом и жаркими ногами прижалась ко мне.

Я обезумел, перестал вообще о чем-либо думать. Сперва она меня обнимала, потом, раскинув руки в стороны, начала тихонько постанывать. И так до конца. В первую ночь меня пугали эти ее стоны, но постепенно я стал к ним привыкать. Мы спешили, точно за нами гнались. Она приходила, нащупывала меня в постели, и затем начинались наши скорые игры. Мы почти не разговаривали друг с другом. Однажды посреди ночи она чуть не в голос начала твердить мое имя: «Южек, Южек…», и мне пришлось закрыть ей ладонью рот, чтоб не услышали в доме. И тогда она укусила меня, да с такой силой, что я вскрикнул, со злостью схватил ее за косы, обвил их вокруг кисти и, прошипев: «Дура!», изо всех сил дернул. Она разинула рот, однако не издала ни единого звука, потом встала и, крадучись, как и появилась, ушла. И здесь что-то переломилось — до тех пор поступая словно бы с оглядкой и позволяя ей делать с собой все что угодно, я внезапно почувствовал, что могу теперь сам делать с ней, что хочу, — она словно бы лишилась собственной воли, а о разуме уж и вовсе нет разговора.

Так оно и тянулось всю дождливую осень, несколько долгих недель, пока не ударили первые заморозки. Наши ночи были безумными, хотя постепенно все обращалось в привычку, простую, будничную привычку, — только однажды наступила ночь, которая стала предостережением, да, для нас обоих могла стать предостережением.

Я говорил, что мы оба начисто лишились рассудка, переставали воспринимать окружающее. Только из-за этого в ту ночь мы и не услышали, как Топлек окликал Зефу.

Мы пришли в себя от стремительных шагов Ханы по лестнице, прислушались и отчетливо различили недовольный голос девушки, которая, стукнув в дверь и еще не придя в себя со сна, говорила, обращаясь к матери:

— Вы что, оглохли? Чего не встаете?

Мы оцепенели от страха. Теперь, когда дверь в горницу была открыта, можно было слышать стоны больного.

— Что, нету матери? — спрашивал Топлек, причем так ясно, как будто он не лежал в постели в каморке, а стоял где-то посреди комнаты или даже в сенях.

— Господи! — выдохнула женщина рядом со мной, и, как бы вдруг оплыв, опустилась на пол, силясь понять, что же последует дальше.

Но слышались только шаги Ханы, теперь она прошла по горнице, и ее вопрос шел почти от самой каморки:

— Разве нет ее здесь? Где ж она? — И ее возглас; — Мама!

Ответом на это была тишина. И в этой тишине ко мне, если не к Топлечке, вернулся разум.

— Иди! — прошипел я, подталкивая ее.

Однако Топлечка уцепилась обеими руками за спинку кровати — я понял, мне ее не оторвать, — и чуть ли не в полный голос завела:

— Не пойду… А мне что за дело… Хватит с меня… Сыта я по горло…

— Да ты в своем уме! — выдохнул я, чувствуя, как У меня сжимаются зубы и меня охватывает ярость.

Я вскочил на ноги и, набрасывая на себя одежду, постепенно принимал решение. Я обнял ее за плечи, подхватил, тяжелую и квелую, и вынес чуть ли не на руках в сени, тихо открыл дверь и быстро шепнул:

— Ты будто снаружи была, в хлеву у скота.

Она охнула и обхватила руками голову. Мне врезались в память ее глаза — видно, свежий ночной воздух отрезвил ее, — в которых застыл призыв о помощи, которой она у меня не нашла.

Вернувшись к себе, я не стал ложиться, опасаясь, как бы не выдало шуршанье соломенного тюфяка. Через несколько минут хлопнула дверь — Зефа вошла в сени.

— Где вы были? — спросила Хана, и та громко и отчетливо ответила:

— Где ж мне быть? Скотину поглядеть ходила.

Воцарилось молчание, и она сама нарушила его, стремясь все объяснить, отвести от себя всякие подозрения.

— Не знаю, что с коровой, не лежится ей, да и только, всю ночь стоит в яслях… Боюсь, не захворала бы…

Проворчав что-то, Хана собралась идти к себе, да и Топлек перестал стонать, поэтому в наступившей тишине особенно резко прозвучали слова Ханы:

— А Южека там не было?

Ответа не последовало, шлепали только шаги Топлечки, хлопотавшей в кухне с лекарством.

— Мама! Вы слыхали? — повторила Хана.

— Откуда ж мне знать? — отрезала Топлечка, а из каморки опять понеслись стоны — видно, больной тоже дожидался этого ответа.

Я оцепенел. И если вначале я растерялся и проклял Ханику, то теперь, когда напряжение ослабло и я постепенно убеждался, что никто ничего не заметил — в этом я любой ценой готов был себя убедить, да, — то теперь в мою душу медленно заползал страх, который, собственно, и не покидал меня, усиливая чувство вины перед Топлеком — ведь за последние недели я вовсе перестал думать о нем. Сейчас опомниться мне помогла сама Зефа, ее слова: «А мне что за дело…» и «Сыта я по горло…»; и во мне вдруг родился безумный ужас, даже если мне удавалось избавиться от мыслей о Зефе. А после той ночи мой ужас становился все более и более тяжким — я начал бояться Зефы.

Я начал бояться ее и решил все прекратить, хотя, вроде бы приняв это твердое решение, ничуть сам в него не верил, не верил, что все будет, как я решил, и не знал, как все может прекратиться. И когда на другую ночь она пришла — должно быть, полночь давно миновала, потому что я спал как убитый, — и я, проснувшись, осознал, что она лежит рядом под одеялом и, пощипывая, будит меня, бездумно сунул руку ей под голову, а в памяти вдруг ожила минувшая ночь: страх, с которым я еле смог совладать, и со ненасытность и безудержная неутомимость, и чувство безразличия ко всему, охватившее ее упрямство, и ее жестокие слова, и возникшее у меня ощущение, что она мне докучает, — все это в совокупности заставило меня убрать свою руку; я перевернулся на спину, подложив ладони под голову, и уставился в прокопченный потолок.

— Южек! — сладко шепнула она, не часто она бывала такой умильной. — Ты не бойся!

Я лежал без движения, хотя она всячески заигрывала со мной, потом резко отодвинулся от нее.

— Не бойся, сегодня ночью он не станет меня звать.

— Чего? — Мрачное предчувствие и все тот же страх сжали мне сердце; она, вероятно, почувствовала, как я вздрогнул.

— Тебе чего да чего! — Она пыталась шутить. — Да вовсе ничего. И что быть-то может? — Она шептала оживленно, точно избавившись от забот, вероятно, чтоб ободрить меня: — Чай я ему приготовила на чистой водке… Не бойся, сегодня звать не будет.

Она рассказывала мне это, и я чувствовал, что улыбки у нее на губах нет; все было высказано сухо, холодно и без тени жалости, без призвука милосердия по отношению к нему.

— Ты с ума сошла! — ответил я, отодвигаясь от нее и стараясь избежать ее ласк.

— Ах, вот как? С ума сошла?! — вскрикнула она и, опершись на локти, отодвинулась от меня и села. — Мне живой с мертвым в гроб ложиться? — Умолкла, точно пожалела, что слишком много сказала, спустила ноги с постели и, закрыв лицо ладонями, тихонько, горько заплакала.

— Что у меня было в жизни? Никто меня никогда не спрашивал, чего я хочу, словно телку какую из дома выставили. Мать пыталась защитить, а отец прикрикнул на нее, сказал (в могиле они, а я их как сегодня слышу): «Ребят она ему рожать будет. А что еще нужно? Для чего, она думает, существует на белом свете?» Нет, ну ничегошеньки у меня не было в жизни. Первые годы он меня мучил за то, что пришла к нему не такой, какой невеста должна приходить… и ведь терзал только ради того, чтоб потерзать! Сделал мне двоих, чтоб… чтоб и эти две против меня пошли… эх…

Я чувствовал, как вздрагивало ее тело, словно в ознобе; а когда открыла лицо, оно было залито слезами. Она смотрела на меня своими большими глазами, в них стоял упрек и вопрос, словно это я был виноват в ее несчастьях.

Но жалости к ней у меня сейчас не было; что-то мешало мне, однако тем не менее я крепко обнял ее, прижал к себе, волосы ее закрыли мне лицо, и я мгновенно промок от ее слез, не успев еще поцеловать, хотя… хотя делал это через силу, заставляя себя.

А моя ласка сильнее расслабила ее, ей совсем стало жаль самое себя. Судорожно обнимая меня, она рыдала взахлеб.

— Он ужасный… Ты не знаешь, какой он ужасный… Жалко мне его, да! Он хочет, чтоб я целыми ночами рядом была… чтоб мять меня своими пальцами. Всю-то жизнь он истязал и тиранил меня. Из-за любого мужика проходящего, из-за последнего урода мучил. А последний раз, — она приподнялась, опираясь на мою грудь, — последний раз чуть вовсе не задушил. Я уж думала, его костлявые пальцы совсем шею перехватят: такой ужас в душе поднялся, даже крикнуть не могла. Стиснул пальцами мне шею и стал подниматься, а кости его надо мной громоздятся, и слышно, как все скрипит, хрустит у него внутри, все суставы да косточки. — Она задрожала, а потом я почувствовал, как напряглось, сжалось ее тело. — Ух, так бы и задушила его, своими руками глотку вырвала. Не могу выносить его, не могу, и все тут, не виновата я! В чем же, господи милосердный, так согрешил он, что не может с душой расстаться, высох ведь весь, кожа да кости!

— А меня-то душить не надо, — произнес я, схватив ее за руку, пальцы ее застыли у меня на шее — видимо, утратила над собой власть.

— Тебя? — переспросила она, и ее точно вдруг обожгло или обдало холодом, а потом засмеялась, а может, мне только показалось, потому что в следующую секунду я уже сам дрожал.

Мне послышалось, будто где-то скрипнула дверь и что-то шаркнуло по полу.

Она тоже вслушивалась, всем телом навалившись на меня.

Трудно сказать, как долго мы лежали молча, без движения, даже дышать перестали. Мне казалось, я слышу все, что происходит в доме: вот треснула балка, зашуршало на потолке — наверное, пробежала мышь.

— Тебе боязно? — шепнула она и даже крякнула, как будто это ее несказанно обрадовало. — У тебя бывают прислухи, а? Ты боишься?

Она в самом деле развеселилась. Обхватив руками мою шею, она сжимала ее, бормоча что-то сквозь плотно стиснутые зубы.

— И ты тоже, ты тоже виноват, что так все пошло… И тебя б я придушила, паренек, греховодник…

За несколько секунд она распалила меня, и мы оба провалились в какую-то бездну, где, по крайней мере ей, все стало безразлично; а я никак не мог позабыть о том, где я, в чьем доме. Сев на постели, она сбросила с себя нижнюю юбку и кофту — больше ничего на ней и не было — и сгорала от нетерпения, точно у нее не было времени ждать, как вдруг я заметил, что ее голая рука, отбросившая кофту, подломилась и ослабела; я приподнялся и почувствовал, как у меня захолонуло сердце: в двери стояла высокая белая фигура с раскрытой на груди рубахой и в кальсонах, руки висели вдоль тела, и вся фигура напоминала воскресшего из мертвых Лазаря. Он стоял неподвижно. Я не мог понять, как у Топлека хватило сил дойти сюда. Или Зефа оставила дверь открытой?

Медленно — меня била дрожь — я пополз под одеялом в изголовье кровати, словно отодвигаясь от чего-то, и по сей день не понимаю, почему я так поступил, а Зефа шарила руками по постели и тянула скомканную одежду к шее. И если скрип, услышанный нами, был прислухом, то это было привидение, больше чем привидение: висевшие плетьми руки вдруг ожили и потянулись куда-то кверху, словно намереваясь призвать небо в свидетели… а губы зашевелились, беззвучно, как, наверное, перед господом богом в Судный день.

Женщина застонала и повернулась ко мне, и я увидел большой открытый рот и шевелящиеся губы, потом она обхватила меня, безумно, точно ища у меня спасения; раскрытый рот прижался к моему плечу, чтобы не завопить; она дрожала как осиновый лист.

Стоящая в дверях безмолвная фигура зашевелилась и сделала шаг или несколько шагов вперед, подступая к нам. Меня охватил ужас, настоящий и неподдельный ужас, какого я не испытывал ни разу в жизни. Я стал выбираться из-под одеяла, отталкивая от себя женщину. Она тоже повернулась ко мне спиной, словно по выражению моего лица угадав что-то. Она прижалась спиной к спинке кровати, нижняя челюсть у нее отвисла, и тут я увидел, как белая фигура Топлека с воздетыми руками вдруг потянулась куда-то кверху, он захрипел, руки у него надломились, ноги подогнулись, он мешком повалился на пол и остался лежать недвижимо.

Когда я пришел в себя, увидел, что рука моя по-прежнему закрывает рот Топлечки, однако не могу сказать, успела она крикнуть или нет. Хорошо помню, что потом мы долго прислушивались, не проснулся ли кто в доме, не слышно ли топота босых ног… Но ничего не было слышно, кроме возни мышей и звуков ночи снаружи.

Топлечка отбросила мою руку, натянула юбку с кофтой и спрыгнула с постели. Подошла к белой фигуре, распростертой на полу, сложила на животе руки, потом разняла их, потрогала тело; затем вновь сложила руки и сказала:

— О господи Иисусе Христе, кончился!

Я испугался, однако женщина оставалась на удивление спокойной.

— Погоди! — шепнула она и выскользнула из комнаты; вернулась она уже одетая.

Я тоже оделся. Молча, точно сговорившись, мы подняли тело Топлека, вовсе лишенное тяжести, перенесли его в каморку и положили на постель. Я успел еще заметить, как она начала прибирать покойника, — больше я не выдержал. Выскочил из каморки, лег и с головой накрылся одеялом. Так я и лежал, пока через час или меньше глухую тишину, стоявшую в доме и у меня в голове, не нарушил вопль Зефы, потом раздался плач, послышались шаги Ханы и Туники на лестнице, их вопросы: «Что такое? С отцом плохо? Что с ним?» — и слова Туники:

— О господа, папа наш умер!

И я услышал плач, безутешный, горький плач Туники.

Как Зефа умеет рыдать, удивлялся я воплям Топлечки. Я встал, оделся и вышел — тоже испуганный, мне казалось, что так должно быть, — из своей комнаты. Вошел в горницу и увидел заплаканных девушек и Топлечку, державшую зажженную свечу у постели мужа. И раз уж я обо всем говорю откровенно, то надо сказать, меня больше пугала Топлечка, чем мертвое тело; меня пугало Зефино женское лукавство. И мне было чего пугаться, это выяснилось куда позднее, вот теперь я сполна испытал все на собственной шкуре.

Смерть Топлека случилась в ночь с пятницы на субботу, и хоронили мы его в воскресенье к вечеру. «Хороший денек себе выбрал», — говорили люди. День стоял действительно прекрасный, какие бывают ясной осенью, и народу — конечно, все больше родня! — пришло столько, что и дома, и во дворе, куда ни глянь, все было черным-черно; а мне казалось, будто наползли в сад огромные медведки и ползают, ползают, вытягивая шеи. Откуда взялась эта толпа одетых в черное родственников? Их было столько, что и мне — я все время испытывал это чувство — стало грустно, поначалу сам не знаю отчего; как-никак я ведь был их сосед, батрачил в этом хозяйстве и мне лично беспокоиться было нечего. Но когда наутро после той ночи стали приходить люди, я вдруг поймал себя на том, что стою перед хлевом и как будто таращу глаза в пространство — а взгляд мой не отрывается от крыши родного дома по ту сторону овражка, и вдруг понял, как бы я был счастлив, если б находился там, пусть продолжая вздорить с сестрами или драться со Штрафелой. Да, все было бы хорошо и прекрасно, если б я мог ни одной минуты больше не оставаться у Топлеков. И как бы я был счастлив, если б вообще никогда не переступал порог их дома! О Тунике я почти не думал. Но нечто — я знаю, это был страх, это он удерживал меня у Топлеков, — было сильнее меня, и я не смел уйти отсюда, я должен был остаться и вести себя так, словно, кроме смерти Топлека, в доме ничего не произошло и вся эта история у Топлеков меня ничуть не касалась. Так я и остался у них и даже помогал нести гроб; от этого мне уклониться не удалось, хотя я бы отдал все на свете, чтобы этого избежать: не потому, что мне было трудно физически, — тяжелым, невыносимо тяжелым, угнетавшим меня и с той ночи проследовавшим, отнимая сон, стало для меня все на свете.

Невыносимы были для меня эти два дня, когда, входя в дом или взглядом скользнув в горницу, я видел в гробу высохшее тело и лицо, на котором стал открываться рот, точно покойник хотел закричать, сделать то, чего не успел сделать при жизни, когда упал на пол и все у него обломилось, замерло и он не успел ничего сказать. Ближе к вечеру Цафовка — она пришла на ночь читать молитвы — подвязала ему челюсть, однако Топлек не перестал зевать; сколько я ни убеждал себя, что не стану больше на него смотреть, ничто не помогало — видимо, нечистая совесть притягивала к нему мой взгляд. Невыносимо было мне видеть Топлечку: она натянула платок на самые глаза и ни на кого не смотрела, ни с кем не говорила, а меня словно вовсе перестала замечать, словно… словно ей было нужно, неведомо почему, именно так себя держать сейчас и непрерывно ныть. Мне невыносимо было встречаться с Ханой, а еще больше с Туникой, которая избегала меня, будто чего-то боялась. Хана тоже не желала меня видеть, а может, мне показалось, потому как утром, когда кругом царил хаос, я напомнил ей, что надо подоить коров. Глядя мимо, точно разговаривая с чужим, она отрубила:

— Пусть те и доят, кому все не по нраву!

Я хорошо запомнил эти слова, со мной говорили как с батраком или с кем-то, кто и думать не смеет о том, что ему придется хозяйничать в доме. А Туника явно сторонилась меня, она спешила увернуться, если наши пути сходились.

Да, было невыносимо, временами мне казалось, будто все знают, как умер Топлек, — но тяжелее всего было видеть Тунику. Поэтому у меня и вырвался вздох, сам не ведаю как, когда я заметил, что она на миг остановилась, глядя на деревья в саду.

— Бедная Туника!

В этот момент мне было настолько ее жаль, что я не мог сладить с собой и не сказать ей словечка. Она вздохнула и стремительно, как только могла, пошла прочь; закрыла лицо фартуком, но не заплакала — я знаю, я долго не спускал с нее глаз, пока она не скрылась из виду.

А самое невыносимое началось, когда приехал Рудл, старший брат покойного, тот самый, что до женитьбы Топлека взял за себя двоюродную сестру Топлечки. Он явился так, будто и дом и земля принадлежали ему и будто теперь, когда Топлек покинул сию юдоль скорби, нужно было установить в доме порядок. Он появился в субботу вечером, прошел по полям вместе с женой и детьми, сплошь девочками — у него был один парень, да поговаривали, что у того с головой не все в порядке, — ни на кого не поглядев, даже на Топлечку, та затаилась в сенях, направился прямо в горницу, где лежал его брат. Приподнял покров, окропил покойника святой водой и перекрестил, причем так истово и сурово, точно боялся, что брат воскреснет и станет его по ночам преследовать; постоял у гроба, прочел одну или две молитвы, повернулся и вышел в сени, там он надел на голову шапку. Топлечка вытерла руки, она сделала это раньше, а теперь вытерла снова, будто одного раза было недостаточно, а вытерла их для того, чтобы поздороваться с Рудлом. Но Топлеков брат оставался неприступным, возвышаясь над ней, будто вовсе ее не замечая, сунул руки в карманы и угрюмо, словно обращаясь к сеням, не к живому человеку, спросил:

— Чего он у вас так жутко зевает? Могли б подвязать челюсть, а…

Он собирался что-то добавить, но, видно, передумал и, вытащив из кармана правую руку, махнул ею: дескать, нет смысла да и жаль попусту тратить слова, самое разумное помолчать.

— Иисусе Христе, господи наш, — выдохнула Топлечка так громко, как мне еще не доводилось слышать, и опустила передник. — Что поделаешь, если кончина ему вышла такая?

Она явно не собиралась уступать.

Брат Топлека еще выше задрал голову, вытянул шею, посмотрел на закопченный потолок и изрек:

— Ну да, вы, бабы, никогда ничего не можете, а Францл вот мертв.

Топлечка промолчала и не пошевелилась. Я повернулся и ушел в кухню, оставляя их один на один. Но мне было слышно, как мужик опять затянул:

— Жутко зевает! А вы где были, когда он кончался?

Я омертвел, меня обдало жаром. Я услышал, как женщина зашмыгала носом и, вытирая слезы, стала рассказывать историю, которую в тот день с утра до вечера она повторяла бессчетное количество раз и слышать которую становилось все более невыносимо. Это была сплошь выдумка о том, как муж ее позвал, как она встала, оделась и пошла приготовить ему напиток, как принесла ему этот напиток, а он принял все вместе, напиток и лекарства, и будто… будто выглядел он вполне нормально. Потом она вышла в кухню взглянуть на огонь в очаге — когда просыпаешься посреди ночи, голова всегда дурная! — а потом легла, и все это время, пока лежала, ей казалось странным, почему он не стонет — он стонал ночи напролет! — и будто не было у нее покоя; тогда она опять встала, пошла к нему и хотела сунуть под одеяло его руку, которую он высунул наружу, — упокой господи его душеньку! — и увидела, что уже наступил конец и уснул он навеки.

— Ох, Иисусе Христе, — заканчивала она, — тяжелая, лихая болезнь у него была, а умирал он легко, погас как свечка, даже крикнуть не успел.

Это была ловко составленная история, в которой все время подчеркивалось, что она дважды выходила на кухню — один раз приготовить напиток, другой раз взглянуть на огонь.

А пока она рассказывала, из горницы вышла его жена, следом за ней — дочери, и Топлеков брат вовсе неожиданно, почти с нежностью в голосе произнес:

— Ничего не поделаешь! Знать, пробил его час, избавился от мук.

— Несчастная ты, Зефа, несчастная, — заголосила его жена, подходя к Топлечке. — И у Гечевых такая ж беда, только Гечевка с малыми детьми осталась. А твои, Зефа, уже помощницы в доме.

— Ой, господи… — Топлечка с нахлынувшими слезами вдруг кинулась к сестре на грудь и во весь голос безутешно зарыдала. Это были совсем иные слезы, чем те, что я слышал ночью, на рассвете, теперь это был подлинный плач, надрывавший душу. Родственница вытирала глаза платком, который держала в руках, даже когда шла через поля, наконец и она тоже горько зарыдала.

Топлеков брат проглотил слюну и отвернулся, не желая видеть бабские слезы, у его девочек увлажнились глаза, а я поспешил выбраться из кухни мимо всей этой голосящей компании. Не было у меня ни малейшего желания слышать, как старший Топлек обругает меня — побаивался я неведомо по какой причине, как бы Топлечка, пуская слезы перед родней, перед братом покойного и своей двоюродной сестрой, невзначай не проговорилась и не покаялась, как все было на самом деле, ткнув при этом в меня пальцем. Потому что, бывая вне себя от волнения, она не удерживала и капли разума у себя в голове.

Я часто вспоминал потом об этих своих страхах, и мне неизменно становилось жутко, хотя я тут же убеждал себя, будто такое не могло произойти; я утешал и успокаивал себя тем, что, дескать, Топлечка слишком разумная и предусмотрительная баба, что она, в конце концов, опытная и понимает, на что идет. В ту субботу и воскресенье я не спускал с нее глаз; все время, пока родня находилась в доме, страх не оставлял меня, словно взнуздав, — ведь только мы с нею и знали, что случилось на самом деле и как умер Топлек.

Вечером, когда Цафовка завела свои молитвы, которым не было ни конца ни края, я встал под часами, которые остановили, между дверью и печью, и поверх обнаженных мужских голов и льняных женских платков смотрел, как посреди комнаты в гробу покоится Топлек со сложенными на груди руками, зажав костлявыми пальцами четки, а в изголовье у него горят две свечи, толстая восковая и тонкая сальная. Народу, соседей и родственников битком набилось в горнице и в сенях. Цафовка неторопливо и певуче читала молитвы, присутствовавшие вразнобой отвечали ей, так что казалось, будто мы стоим в церкви на вечерней мессе. Я пробрался к стене, чтоб никто меня не видел, и не удержался, разыскал взглядом Топлечку. Она стояла у гроба, позади Ханы и Туники, и то и дело взглядывала поверх покойника и горевших свечей в окно, завешенное красными занавесками. Туника вдруг переламывалась, словно рыдания пригибали ее к земле, а Топлечка часто-часто доставала платок, вытирала глаза и поправляла волосы.

Наблюдая за ней, я скорее чувствовал, чем видел, что испытывает эта женщина сейчас, стоя возле покойного мужа, с которым она жила и которому рожала детей и который умер вот так — у нее на глазах. Меня пугало, когда она в эти дни заходила в хлев — а приходила она чуть ли не больше, чем у меня на руках пальцев, — и вертелась вокруг меня, словно желая что-то сказать, а потом уходила, так и не произнеся ни слова. И еще потом, когда они бросились с сестрой друг другу на грудь, я испугался, что она не удержится и все разболтает, но теперь-то я начинал понимать, что эти ее постоянно мокрые глаза, вопли и всхлипы необходимы ей, именно так должны себя вести женщины на похоронах. Откуда-то, не знаю откуда, мне пришла в голову мысль, что вдовы ведут себя так, как нужно окружающим и как велит обычай, а все остальное, что́ бы где ни происходило, остается навсегда скрытым от чужих глаз, так же как Топлечка скрывает сейчас свои истинные чувства за личиной горя и скорби. И хотя в последние перед теми событиями ночи мне очень хотелось, чтоб она приходила ко мне, и даже после всего происшедшего это желание не исчезло и не ослабело, я чувствовал, вернее, понимал рассудком, что до добра это не доведет и что наступит конец тому, что столь дико началось. Такие мысли мелькали у меня в голове, и я понимал, что, вероятнее всего, не смогу с ней порвать, хотя и чувствовал, что как женщина она все менее меня привлекает, — а как я стану без нее жить, тоже не укладывалось у меня в голове.

Такие раздумья одолевали меня, когда я вспомнил, что надо принести вина для гостей, потому как Цафовка, похоже, скоро кончит свои молитвы. Я пробрался из горницы в кухню, взял приготовленный кувшин, спустился в погреб и открыл кран. Из наклоненной бочки полегоньку натекало вино, я приложил ухо к бочке, стараясь по звуку определить, когда кувшин наполнится, и почувствовал, что мне приятна подземная прохлада, она отрезвляла меня и очищала мои мысли. И вдруг я ужаснулся самому себе и сперва мысленно, а потом и вслух произнес:

— Южек, Южек, добром это не кончится!

При звуках собственного голоса я вздрогнул и оглянулся. Я был один, и никто меня не слышал, дверь в погреб была закрыта, кругом стояли бочки, и по стенам плясали их громадные закругленные тени. Мне захотелось закричать во весь голос, завыть, но не успел я прийти в себя, как падающая винная струя запела громче, кувшин наполнился. Я закрыл кран, поднял кувшин и, поскольку он был чересчур полон, сделал несколько глотков. Вино успокоило меня, и я опять припал к кувшину, одновременно прислушиваясь, нет ли кого на лестнице; и вдруг мне почудился такой же, как минувшей ночью, шум, будто дверь беззвучно отворяется и, стоит мне оглянуться, я увижу фигуру в белом. Я опять подставил кувшин под кран и медленно, холодея от страха, оглянулся — никого не было, дверь оставалась закрытой, только тени плясали по стенам, потревоженные беспокойным огоньком лампы.

— Дьявол, так ты меня еще преследовать будешь? — выругался я, уселся между бочками на решетку, завернул кран и опять приложился к кувшину.

Меня отрезвил шум, раздавшийся наверху. Молитвы кончились, и люди собирались уходить, а Топлечка откуда-то крикнула:

— Южек, куда ж ты делся с вином?

— Ха-ха! — Я засмеялся над самим собой, вскочил на ноги, схватил лампу и кувшин и кинулся вверх по лестнице. В сенях я столкнулся с людьми, выходившими из горницы, и постарался придать себе самый будничный и беспечный вид — на лице у меня не осталось никаких следов только что пережитого страха.

— Подождите, люди, вот вино! — выкрикнул я несколько раз, приглашая гостей промочить горло.

Некоторые уходили, не обращая на меня внимания, другие, большей частью мужчины, задерживались и осушали стакан-другой. Я вторично побежал наполнить кувшин, затем в третий раз, как вдруг чей-то голос, напомнивший мне голос матери, окликнул меня из темных сеней. Меня кольнуло в самое сердце, и скорее, пожалуй, от страха, чем из любопытства, я спросил:

— Кто там? Господи помилуй!

— Покойник ожил! — загоготал кто-то из гостей, не помню уж кто, а у меня по спине побежали мурашки, когда я переступил порог.

Я увидел мать в черном шерстяном платке. Она спустилась по ступенькам во двор и пошла между деревьями, так что мне пришлось последовать за ней. Возле забора, когда мы достаточно отошли от дома и никто не мог нас услышать, мать остановилась.

— Домой не думаешь возвращаться?

Я пробормотал что-то невразумительное, ведь мать все-таки оставалась матерью, а у меня со вчерашнего дня голова шла кругом; но в тот же миг вспомнил, как она поступила со мной, когда я уходил из дому; вспомнил, почему я ушел и как мать оставалась глухой к моим расспросам о земле, вспомнил, что она не захотела переписать ее на меня и обо всем остальном, и пробурчал:

— Домой? Сейчас мне самое время идти домой! Только зачем?

— Южек! — укоризненно возразила она, а я гнул свое:

— Разве нет у вас под боком Лизики и Штрафелы?

Я знал, что Штрафеле со всеми его подвигами день ото дня приходится туже, и поэтому не боялся говорить именно в таком тоне.

— Смотри же! — ответила мать, словно предостерегая, к моему удивлению ничуть не рассердившись, и вздохнула.

— Смотрю, смотрю! — повторил я.

— Да, смотри! — сказала мать. — Ты и понятия не имеешь, каковы женщины. — Она на миг умолкла и продолжала: — Старик помер, в доме никого. Южек, я не буду тебя уговаривать, скажу последний раз: возвращайся домой! Послушай меня, в один прекрасный день станет поздно!

Я хотел возразить, хотел ответить, чтоб она не поминала о делах, которые ее не касаются, однако сказанное ею о женщинах меня огорошило. И хотя было темно, я испугался, как бы по выражению моего лица она не догадалась. Я молчал, а она продолжала:

— Я тебе свое сказала. Спокойной ночи! — и ушла.

Я стоял столбом, глядя, как она идет по полю, мне хотелось позвать ее, крикнуть ей вслед, кинуться за ней, все внутри у меня задрожало; дрожь эта началась сама собою, внезапно, грозя прорваться наружу судорожным рыданием, если б я заранее не знал, что услышу от матери резкий, суровый, бесчувственный ответ, — а черная фигурка меж тем словно призрак, справедливый и холодный, исчезла в ивняке за оврагом. Беспомощно я стоял на месте как вкопанный, не имея сил пошевельнуться; у меня за спиной разговаривали люди, прощались друг с другом и расходились, слышался высокий напевный голос Топлечки, и я почувствовал, что дрожу. Вздохнул и, поскольку мне не оставалось ничего иного, повернулся и пошел в дом. И тут стоящая у двери темная человеческая фигура, это была Топлечка, окликнула меня — негромко, точно не была уверена, услышу ли я:

— Южек!

Я замер и притаился за деревом.

Она еще раз позвала меня, постояла на пороге, потом прикрыла дверь, но не наложила щеколду. Прислонившись к стволу, я смотрел на окна, где за красными занавесками трепетали огоньки свечей. Подумал было пойти в хлев, но стоял октябрь, было холодно, поэтому, выждав, пока вокруг все утихнет — возле гроба оставалась только старая Цафовка, она скрючилась за печью с четками в руках и, наверное, даже во сне молилась, — я открыл дверь, потихоньку, как можно тише, и через сени пробрался к себе. Я лежал на кровати и думал о том, как чуть было не уступил уговорам матери, и готов был разрыдаться, совсем как Топлечка сегодня утром — ужас охватывал меня, а помощи ждать неоткуда, — однако стало легче, когда я подумал, что все-таки сумел устоять, выходит, я мужчина, не баба.

События, которые ночью казались безысходными, ранним утром, когда я проснулся и, потянувшись, поднялся, предстали в несколько ином свете. Я вспомнил о том, что происходит в доме — другими словами, вспомнил о мертвом Топлеке, — и вдруг сказал самому себе: «Какое мне дело до всех них! Я к ним не привязан». И, словно начисто позабыв о том, как вчера расстался с матерью, уже думал только о возвращении домой. Это осознание того, что я могу уйти и мне вовсе необязательно оставаться здесь, стало для меня целебным бальзамом, который вселил в меня надежду — так утопающий хватается за соломинку, «Вот только сегодня побуду, пока не похороним его, а господь даст мне силу пережить этот день», — убеждал я себя и словно физически чувствовал, как у меня с души сваливается камень.

Пасти стадо должна была Туника, но я в то утро споро покончил со своими делами в хлеву и выпустил скот, не сказав ничего ни Тунике, ни Зефе. Через поле я погнал коров дальше к лесочку, что начинался поодаль от дома, да и от дороги лежал сравнительно не близко. Топлечки, все три, ушли к ранней, поминальной мессе; дома осталась Цафовка и несколько закутанных в черное старух, которые пришли помогать обряжать покойника: они шли одна за другой, кто из долины, кто с окрестных гор, как будто Цафовка нарочно посылала за ними, и были похожи на ведьм, кружившихся при свете свечей вокруг мертвого. Одна из ник, Югла, безземельная старуха из Дестелы, так меня напугала, что я не сразу пришел в себя. Дело было так. Я пас скотину, отгоняя воспоминания той ночи — о разевающей рот фигуре в дверях, о Топлечках и о Топлековине, — и старался переключиться на своих, на свой дом, повторял слова матери: «Ты и понятия не имеешь 6 том, каковы женщины». Они врезались мне в память и сами собой лезли на язык. Мать думала, будто я ничего не знаю, а у меня перед глазами стояла Топлечка: Топлечка, какой она была в хлеву, на сеновале, в моей комнате, ее нижняя юбка неотступно стояла перед моим мысленным взором — о, я имел понятие о женщинах!

Эх, понятие-то я имел, как говорится, да только невелико оно было! «Откуда тебе знать, каковы женщины? Конечно, что ты знаешь?» — твердил я и не сводил глаз о крыши родного дома, как вдруг услышал за спиной шаги. Втянув голову в плечи, точно меня хлестнули кнутом, я оглянулся. И увидел старую Юглу, которая остановилась передохнуть. Она совсем не изменилась с тех пор, как лет десять или пятнадцать назад я впервые увидел ее в приходской церкви, куда мы с матерью ходили к ранней мессе, разве только скрючилась больше и усохла. Я почувствовал, что бледнею. Много лет я не видал ее, и сейчас она как будто явилась с того света. Кто знает, почему именно это пришло мне в голову. Я отступил в сторону, освобождая ей путь, хотя на пастбище не было никакой дороги, а Югла, отдышавшись, посмотрела на меня.

— Трудно идти-то, — произнесла она, — я мимо прудов шла, — будто я ее об этом спрашивал. Она сложила руки, раздался легкий треск — в одной руке у нее были четки, в другой — большой молитвенник со вложенной веточкой чабреца, — и спросила:

— О господи, разве я еще не пришла на Топлековину?

— Пришли, — ответил я.

Югла оглядела скотину.

— Значит, это Топлека скот. Смотри-ка ты. — Она удивленно замотала головой и, словно отгоняя какую-то тревогу, что лежала на душе, спросила: — А ты, ты сам-то не Топлеков будешь?

— Нет, — коротко ответил я.

— Да ниспошлет господь мир душе Топлека, теперь он предстал перед вечным судией. Ну да, у Топлека не было сыновей. Две дочки, да? Две девочки?

— Да.

— Я это знала, думается мне, знала. Детей-то я почти ужи не помню, да и молодого, покойника, значит, тоже едва припоминаю. Отца я его знавала — в колыбельке качала. Мать моя повитухой была, и так случилось, что мне его тоже понянчить довелось. Вот видишь, вот видишь, а теперь он умер, так рано, молодой, ушел на тот свет. А нелегко умирал, наверное, убогий — жену и детей, дочек, оставлял, а они-то все еще молодые, не легко это, да. Над домом этим судьба злая, бабка еще мне говорила, будто отец покойного не просто сей мир покинул — сам себя убил. Что было, не знаю верно, не помню, бабка мне сказывала… Что поделаешь, все мы люди, жалкие и убогие в сей юдоли печали, нету нам ниоткуда помощи, такова воля господа — рок, значит, над этим домом, а где рок вмешается, так просто не бывает. Говорят, такой дом лучше стороной огибать, а я все одно пришла, мне, старой, никакая беда не страшна, я уж наполовину на том свете живу.

Мне показалось, будто она засмеялась, и я невольно поднял на нее глаза. Тонкие, вытянутые в нитку губы, как сухие фиги, шевелились, хотя никаких звуков не было слышно, и глаза моргали шустро — словно вместе с языком только они и оставались живыми у этой старухи — и наблюдали за мной. Я не мог бы сказать, что она смеялась.

— Так, выходит, сам ты не Топлеков, выходит, родня им какая…

— Нет, я им никто.

— Значит, батрак? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала она. — А чей ты?

— Соседский, Хедлов, — пробурчал я, обидевшись, что она назвала меня батраком, к этому я еще не привык, и добавил: — Я им по дому помогаю. Не батрак я.

— Да, нынче-то тяжело с батраками. Надо помогать друг другу, как можется и умеется.

Буркнув что-то, я отвернулся и закричал на коров, которые норовили вернуться домой, а мне туда не хотелось, здесь я чувствовал себя свободно. Я двинулся по склону, поворачивая скотину, следом тащилась старая Югла. И язык у нее работал без устали.

— Ох, тяжкая беда у них случилась. Старшей-то нелегко будет мужа найти, а и с дочками пока ничего не выйдет, молоды обе. Я вот и говорю, сказала уж, такой это дом, все беды на него сваливаются. Горемыка Топлек!..

Она балабонила, а я кинулся вдогонку за ушедшей в поле коровой. Повернул ее и остановился. По-прежнему долетал до меня голос Юглы, но слов я уже не различал. Я вздрогнул и вспомнил — бог ведает отчего — ведьм, которых в давние времена сжигали на Грмаде. «Эта бы сгорела без всяких дров», — рассудил я. И такая неприязнь к ней меня одолела, а почему — и сейчас сказать не сумею.

Солнце стояло высоко, а я все пас коров и не думал идти домой, как вдруг заметил своих сестер, Марицу и Ольгу, которые шли от Топлекова дома, — видно, возвращаясь от мессы, завернули по пути окропить покойника святой водой. Они прошли мимо, совсем близко, говорили они громко, и я все слышал.

— Теперь и наш дурень сможет себе какую-нибудь подобрать, — сказала Марица.

— Южек-то? — рассеянно спросила Ольга.

— Кто ж еще? Разве у нас еще есть кто?

Они переглянулись и прыснули в свои платки. Меня точно и не заметили.

— Ты думаешь из молодых кого? — продолжала Ольга.

— А зачем ему эти телочки? Старую пусть охмуряет. Я бы так поступила, будь я на его месте. Старая — бабенка что надо, вот уж точно стоялая кобыла.

— Что до меня, так пусть лезет на какую хочет, хоть на трех сразу, только б у нас землю не увели.

Они опять расхохотались — их счастье, что они уже порядком отошли. Впрочем, я и сам не знал, что меня удержало на них броситься. Я заставил себя сдержаться и услышал, как Ольга, на сей раз со злобой, сказала:

— Проклятая баба, видела, как она вырядилась! Хоть бы дождалась, пока старик остынет. Шею свою всем напоказ выставила, будто она и есть у нее одной.

Наверняка, они встретились с Топлечкой в церкви, и у меня перед глазами предстала картина: храм, утренняя месса, Топлечка, а мои сестры наперебой вытягивают шеи — черт его знает, отчего они ненавидели Топлечку? Чем она им не угодила?

Я пригнал скотину и, уже привязывая ее в хлеву, почувствовал, что в доме все накалилось. Женщины были не в себе, Топлечка ни с одной из дочерей слова не сказала, а Хана, которая оставалась еще на позднюю мессу и пришла около полудня, кричала, забыв о приличиях — как-никак в доме лежал покойник.

Люди, из тех, кому не приходилось делать большой крюк, заходили по пути из церкви окропить мертвеца; а после полудня в доме остались только Цафовка и несколько старух ведьм, которые верещали писклявыми голосами — проходя мимо распахнутой двери в горницу, казалось, будто идешь мимо часовни. Не только дверь, но и окна по фасаду были настежь открыты, отчего по всему дому сквозняк разносил запах воска, елок, осенних цветов и барвинка, и ведьмы, спасаясь от сквозняков, жались к печи, пустыми глазами глядя перед собой, точно их ничто посюстороннее не касалось, и без устали бормотали молитвы и перебирали зернышки четок.

— Южек, обедать! — крикнула Топлечка.

Я вышел из хлева и нашел всех троих в кухне, каждая молча ела.

Я принес себе стул из клети и остановился посреди кухни. Стол, точнее говоря, лавка стояла вдоль стены, а они сидели, каждая отдельно, с трех ее сторон, и я не знал, между кем мне устроиться. Наконец решил присесть между Ханой и Топлечкой и стоял ждал, пока они раздвинутся.

— Хана!

— Чего тебе? — огрызнулась та и злобно посмотрела на сестру.

— Подвинься. Надо и другим сесть.

Теперь Хана оглянулась и, привстав вместе со стулом, передвинулась ближе к Тунике, освободив место между собой и матерью.

— Ох господи, ну что за девки! — всхлипнула Топлечка и вытерла глаза фартуком, из чего я заключил, что она плачет, — взглянуть на нее у меня не хватало решимости.

В безмолвии мы съели суп. Затем Топлечка встала — готовила она — и подала на стол две миски: картошку с крошеной говядиной и салат. И тут Хана громко, с каким-то даже вызовом в голосе спросила:

— Дядя Рудл еще не приходил?

Она знала, что дяди не было, однако спросила. Взглядом обвела всех сидевших за столом и, остановив взор на матери, словно именно та должна была ей ответить, все так же нетерпеливо сказала:

— Он говорил, что к обеду придет, как месса кончится.

Все молчали и только Топлечка откликнулась на слова дочери.

— Что ты на меня глаза выпучила? — вздохнула она. — Хоть сегодня отстаньте от меня — дайте похоронить.

Она подняла фартук, но, прежде чем поднести его к глазам, встала, вышла из кухни и горько, безутешно зарыдала.

— Оставь мать в покое! — сказала сестре Туника.

— В покое… Ты помалкивай! — возразила Хана.

Тогда поднялась и младшая, Туника. Мы остались с Ханой вдвоем, она продолжала есть. Я не поднимал глаз от стола, чтоб не смотреть на Хану, и испытывал острейшее чувство отвращения ко всему, что она делала; как накладывала еду на тарелку, как подносила ложку ко рту, точно молодуха, которой в доме ни до чего нет дела, как помогала себе при этом пальцами. «Слава богу, — думал я, — последний раз с вами обедаю, последний раз вас вижу». И мне стало легче при мысли, что я могу уйти от них — и уйду.

Ясное дело, между ними произошло что-то до моего прихода: между ними, это между Топлечкой, Ханой и Рудлом. Откуда мне было знать, что гром грянет и молнии сверкнут в тот же день — в день похорон, едва покойника опустят в землю.

Похороны назначили на четыре, но поскольку до Рогозницы было часа полтора ходу, а дороги были разбиты, то пришлось выносить покойника из дому уже в два — иными словами, начались похороны сразу же после злосчастного обеда, и едва я успел покончить с едой, как стали подходить соседи и родственники — проститься с хозяином на его земле, проститься с последним Топлеком.

Должен сказать, мне повезло, что на похороны пришел плотник Шеруг, который заколотил гроб, так что я не понадобился. Однако уклониться от того, чтобы его нести, мне не удалось. Меняясь, гроб несли четверо, и, когда проходили монастырскую рощу, Рудл оглянулся, разыскал меня и взглядом указал на гроб — деваться некуда, пришлось и мне подставить плечо. Левой рукой я нес шляпу, далеко вытянув ее в сторону, а правой держал ручку носилок, подпрыгивавших на плечах, порой мне казалось, будто эта тряска проникала до самых моих костей, поскольку дорога была ухабистая. И по сей день, три года спустя, чувствую я эти носилки, их удары по плечам, слышу молитвы у гроба и бормотанье женщин, шедших следом; в памяти у меня осталась каждая выбоина, каждый камень, на который мне пришлось наступить или обойти; в памяти осталась длинная вереница провожавших, хотя я не смел оглядываться; в памяти остались Топлечка и ее дочери, Хана и Туника, которые шли сразу за гробом, их слезы, долговязая фигура Рудла, шагавшего рядом с Топлечкой и державшего голову прямо и неподвижно, его стеклянный, холодный взгляд неумолимого судьи; и где-то сзади я видел мать и других соседей… Все это по сей день осталось у меня в памяти. До кладбища мне трижды или четырежды пришлось нести гроб, но всякий раз мне казалось, будто я несу его целую вечность и удерживаю тяжелейший груз, а ведь всего два дня назад, в ту ночь, мы вдвоем без труда отнесли Топлека в кровать. Сейчас я не мог бы уже сказать, как мы пришли на кладбище. Только я успел отдышаться, как послышался плач: сперва совсем детский — это Туника, затем громкие всхлипывания Топлечки и Ханы. Голоса у них были почти одинаковые, как у двух сестер, как у двух пожилых теток, которые шмыгают носами, потому что им полагается плакать, — во всяком случае, так мне подумалось про Топлечку. Рудл провел платком по глазам и быстро спрятал его в карман. А я вспомнил о своих размышлениях, когда накануне стоял у гроба, — страшная мысль гвоздем сидела в мозгу: какая огромная разница между тем, как люди живут на самом деле и как они представляют себя другим. Опьяненный запахом свежеразрытой земли и сладковатым ароматом кипарисов, я вдруг ощутил слабость во всем теле, у меня закружилась голова; а может, причиной тому послужил сидр, которого я как следует хлебнул перед уходом из дома, может, слишком устал от носилок, сказать не сумею.

— Что было — было, — неожиданно произнес Рудл, обращаясь к Топлечке, — он свое прожил. Всем нам уготован свой черед.

Это было высказано как бы в утешение, как несомненная истина, которую никому не дано опровергнуть. Однако в ответ Топлечка зарыдала еще горше.

Я старался избегать ее взгляда или взглядов ее дочерей, точно так же как взгляда Рудла и священника — молодого, тщательно выбритого капеллана, откуда-то взявшегося на кладбище; он исполнил все, что от него требовалось, окропил всех подряд святой водой, еще раз прочел молитву и столь же стремительно, как возник, исчез, видно куда-то торопился.

Возвращался я с матерью. Я догнал ее, и почти до дома мы шли рядом. Я поклялся ей, что вернусь, и у меня сразу стало легче на душе. Мать жаловалась на Штрафелу и Лизаню, как теперь называла Лизу. Уже при одной мысли о том, что я уйду от Топлеков, мне легче дышалось — и тем не менее я снова думал о Топлечке, снова вспоминал ее, хотя и гнал подобные мысли. А с матерью я произносил только слова, слова, и в этом участвовал один мой язык. В тот же вечер, в ту же самую ночь все обернулось иначе.

Дома, то есть у Топлеков, меня ожидала работа; уже совсем стемнело, когда, сменив подстилку скотине, я снял с гвоздя фонарь, запер дверь в хлев и, убедившись, что она надежно закрыта, пошел в дом. Все чужие, кроме Цафовки и ее мужа, пришедшего выпить на дармовщинку, разошлись, да и эти толковали уже о том, как они пойдут домой, прощались.

— Ты, отец, без того не можешь, чтоб не набраться, — укоряла Цафа своего благоверного, а я, как всегда, недоумевал, почему она называет его отцом, ведь у безземельных Цафов не было детей.

Прежде, в минувшие времена, да и в войну еще, поминки у нас были долгие, поминавшие напивались и засиживались глубоко за полночь, словно дожидаясь, пока родня между собой не перессорится насмерть. В том, что на поминках начинались споры о жизни и хозяйстве без покойника, не было ничего особенного; для раздоров всегда находилось довольно причин, да и повод для распри был самым подходящим. Смутно помнится мне — тогда я совсем был мальцом, — что так произошло и у нас, когда мы похоронили отца, и мать на многие годы рассорилась с родней. Но теперь, после войны, поминки, эти пиршества после похорон, во всяком случае у нас, в наших краях, упростились — но все прочее осталось: у Топлеков осталась молодая хозяйка, остались дочери, у старшей Ханы могли возникнуть разного рода опасения, и потому она глядела за матерью в оба. О себе могу лишь сказать, что до поминок я ничего не замечал, и в тот вечер у меня словно впервые открылись глаза.

Притулившись возле печи, я дождался пока Цафовы, нагруженные выпивкой и остатками пиршества, ушли. У Цафа из кармана выглядывала бутылка, и от него за версту разило сидром. Сидевшие за столом по очереди пожелали им счастливого пути, и после этого воцарилась тишина — мне казалось, все умолкли из-за меня, точно не зная, что и как сказать. Топлечка сидела по одну сторону стола, Рудл — прямо напротив нее у окна, с ним рядом располагалась его жена, двоюродная сестра Топлечки.

— Пора уж и нам, чего ждать-то? — произнесла жена Рудла. — Поднимайтесь, девочки!

И рукой, сжимавшей платок, сделала жест в сторону сидевшей возле нее дочери, точно намереваясь подтолкнуть ее, в то время как сама смотрела на мужа, и во взгляде этом было нечто похожее на упрек.

— Чего ты еще ждешь, господи боже мой?

— О господи Иисусе, подождите, не уходите, рано еще. Куда вам торопиться? — сказала Топлечка и усадила поднявшуюся было девочку на скамейку. А сама, словно пробудившись ото сна, вдруг ожила и встряхнулась: — Ну-ка, Хана, ступай за вином!

Туника встала — я хорошо видел ее красные от слез глаза и осунувшееся личико — и вышла из-за стола. Хана даже не поднялась с места. Она сидела за столом прочно, видимо готовая уйти только после ухода последнего гостя.

— О господи, господи, — посетовала Топлечка и, обернувшись ко мне — я стоял у печи, — сказала: — Ну-ка, Южек, ты с фонарем, сбегай-ка за вином, вот тебе кувшин!

И если Хана до сих пор как будто на слышала слов матери, то тут она вдруг сорвалась с места, выхватила у нее из рук посуду и, точно подхваченная вихрем, вылетела из горницы.

— Вот такая она у меня, упрямая как баран! — с горечью сказала Топлечка и вздохнула. — Южек, о господи, да ты не поел еще! Садись поешь! — И без всякого перерыва опять запричитала: — Горе мне, сироте бедной, несчастной, с таким дитем!

И она вцепилась себе в волосы, словно намереваясь выдернуть клок, но обошлось тем, что спрятала лицо в ладонях и в отчаянии замотала головой. Дочери Рудла встали и удалились друг за дружкой на кухню. Я подсел к столу и принялся за картошку и мясо, на столе стояли тарелки, лежали ножи и вилки, как в праздник. Опять установилась тишина, в которой можно было осязать, насколько все в доме напряжено, и я услышал, именно услышал, что стенные часы еще стоят, только мой нож скрипел по старой фарфоровой тарелке и слышно было, как прикасалась к ней вилка. Жена Рудла толкнула мужа локтем и искоса глянула на него — Топлечка не могла видеть ее взгляда, она сидела, словно согнувшись пополам, — а Рудл вдруг опустил ладонь на стол, как ударил, и сказал:

— Да, Зефа, девицы у тебя подрастают.

Топлечка вздохнула, согбенные плечи ее дрогнули, и она еще глубже зарыла лицо в ладонях.

Рудл молча осушил стакан. Жена снова на него посмотрела. Почувствовав ее взгляд, он заерзал, поднял руку и опять опустил ее на стол.

— Ничего не поделаешь, — продолжал он, — через несколько лет придет к вам в дом мужчина.

Топлечка задрожала всем телом.

— Ты приглядывай, как дочки себя вести будут!

Топлечка опустила руки, подняла голову и взглянула на него.

— Так вот, Зефа, — говорил он, — так я полагаю. Ты привыкнешь. Франц тоже был молодой, а вот помер.

— Ты что? — Топлечка вспыхнула, и глаза у нее сверкнули. И в ту же секунду все вместе с нею словно грохнуло оземь, точно она только теперь поняла, что он имел в виду ее покойного мужа, — она зарыдала, сотрясаясь всем телом.

— Ну что ты, Зефа! — пыталась унять ее сестра, но ее голос как будто еще сильнее раздражал Топлечку.

— Живой мне в землю ложиться, так? Да не могу я, и в том вся моя беда!

Она встала и кричала уже стоя — прежде мне не доводилось видеть ее в таком гневе: лицо ее раздулось, побагровело, стало каким-то иссиня-багровым.

— И не пойду в могилу, — хрипела она, как пьяная, — запомните, все запомните, всей родней запомните — не пойду, не пойду, не пойду! — И затряслась в рыданиях.

Вернулась Хана с кувшином вина. Поставила его на стол, обвела всех взглядом и спросила:

— Что у вас тут вышло?

— Вышло? — переспросила Топлечка, враждебно глядя на дочь. — Ты помалкивай. Вы что, сговорились, что ли? — Взгляд ее переходил с лица Ханы на Рудла и на сестру. — Как хотите уговаривайтесь, но ты, девчонка, не думай, что я из-за тебя в гроб лягу, не думай!

Я попытался налить себе вина в стакан, но рука у меня дрожала, и вино расплескалось.

— Господи, да что я сделала? — слишком уж невинным тоном осведомилась Хана.

— Ух! — захрипела Топлечка. — Сделала? Ух… — Для нее это было последней каплей, она не могла найти нужных слов и бессильно зарыдала.

— Если я вам на дороге стою, могу и уйти из дому, — сказала, стараясь сохранить спокойствие, Ханика.

— Еще чего! — разинула рот жена Рудла, которая до этого держала язык за зубами.

Топлечка смерила ее взглядом. Я вылил в себя вино, ожидая, когда гроза обрушится на меня. Тут же это и произошло. Словно сквозь пелену видел я Рудла и всех остальных в горнице и слышал его повелительный тон, хотя обращался он ко мне с вопросом:

— А ты как думаешь, Хедл?

Я был слишком растерян, чтобы сразу ему отвечать. Поэтому Рудл мог досыта задавать свои вопросы и одновременно высказывать свое собственное мнение.

— Ты им помогал, да? Тебя покойный брат, господи помилуй его душу, просил, да? А что теперь ты думаешь делать, а? Ваш Штрафела, говорят, уйдет от вас, да? Бабам вашим, дома у вас, потребуется мужик в доме, ведь да? Придется тебе домой возвращаться, да? Да, Хедл?

В иной обстановке, не будь ссоры, и женских слез, и этого Рудла, который откуда-то вдруг появился и теперь все хотел по-своему перевернуть, в иной обстановке, не будь подобных вопросов и повелительного тона Рудла, я бы спокойно ответил, что я уйду, что мы с матерью обо всем уже договорились, и, наконец, я сказал бы, что уйду отсюда и из-за Штрафелы, — короче говоря, поступил бы так, как считал подходящим и сам Рудл, — Топлечка для меня теперь являла дело десятое. Однако после — я ощущал это все отчетливее, — после его расспросов наш разговор не мог состояться. Я крепче утверждался на своем стуле, в душе у меня росло какое-то упрямое чувство: ни за что на свете не двигаться с места, и, уж во всяком случае, сейчас. Я чувствовал на своем лице пристальный взгляд крестьянина, он не сводил с меня глаз, он ждал, что я скажу, кивну, соглашаясь с ним, и тогда осуществится то, что он замышлял; подняв глаза, я в дверях горницы увидел Тунику и позади нее головы дочерей Рудла.

Я протянул руку к кувшину и снова налил себе вина, но не успел осушить стакан и произнести слова, как колесо вновь повернулось — теперь его повернула Топлечка. Она встала — я никогда прежде не видел ее такой, не видел такого разъяренного и безумного ее взгляда, — вытянулась в струну, только живот у нее задрожал, и высказала все, что думала.

— Значит, так теперь? — начала она. — Погоди, дай я вам скажу, что я считаю. Ты думай себе что хочешь, можешь думать, будто я для того на свете и живу, чтоб мной помыкал всякий, как кому охота. Я знаю, вы меня чокнутой считаете, дурой — да я и в самом деле была такой, иначе б не позволила привести себя на эту проклятую гору, — но больше я дурой не буду. Поэтому теперь я буду жить так, как мне хочется, и дома у меня будут жить те, кто мне помогать станет по хозяйству. — Она говорила обо мне, меня облил холодный пот — теперь даже захоти, я не смог бы подняться со стула, слишком большая тяжесть на меня навалилась. — А кому такое не по душе, тому скатертью дорожка. — Она захлебнулась и закончила: — Я у вас не просила совета. — Это относилось к Рудлу и к его жене. — Не бойтесь, я сумею расхлебать то, что сама заварила.

И, высказав это, она через всю горницу прошла к печи и уселась возле нее, чтобы смотреть на всех нас. Сложила на груди руки и теперь — это было очевидно — ожидала, что родственники поймут ее как надо: ей нет нужды никуда уходить на ночь глядя, она у себя дома, может быть впервые с тех пор, как сюда пришла, она осознала это полностью. И родня, похоже, правильно ее поняла.

Однако на этом не кончилось, Зефа вдруг спросила:

— А что Гечевка? Во второй раз замуж не выйдет?

Воцарилось молчание, требовавшее ответа. Топлечка глядела на всех по очереди и ждала.

— Да, выйдет, — процедил сквозь зубы Рудл, — ради детей…

— А мне в могилу ложиться? Да?

И опять она переводила свой взгляд с одного на другого и ждала.

Первой не выдержала двоюродная сестра.

— Так, выходит, правда, — вскочила она, — мы не ошиблись! Вот ты какая, только ты можешь быть такой бесстыдной! Рудл, чего ты сидишь и ждешь? Пошли!

В чем заключалась правда и почему они не ошиблись — здесь было что-то свое, родственное, — этого она не сказала. В горницу разом вошли обе ее дочери, и она замолчала. Рудл встал, и вид у него был такой, словно Топлечка лишила его последней радости в жизни. Он не стал ни о чем спрашивать, схватил шляпу, выругался и сказал:

— И такое услышать под родной крышей… Мы еще потолкуем, Зефа! Спокойной ночи.

Топлечка ничего не ответила на это. Но зато где-то на улице закричала Хана. Она завопила, будто сошла с ума, умоляя тетку подождать ее, Хану, христа ради, потому что ей нечего делать дома и она пойдет с ними.

— Ух, и это наша мать! Вот чего нам, убогим сиротам, довелось дождаться…

Она вбежала в дом за Туникой, но та никуда не хотела уходить и только рыдала.

— Уходите, все уходите! — выгоняла нас Топлечка, сама не двигаясь с места.

Я выкатился из горницы; уже в сенях я услышал последние проклятия Ханы, поспешавшей за семейством Рудла, и вдруг почувствовал, что кто-то стоит у меня за спиной. Оглянувшись, я увидел Тунику.

— А ты нас не бросишь, Южек? — спросила она, вытирая глаза. — Пожалуйста, не уходи! Мне так страшно…

Она стояла передо мной, жалкая и беспомощная, какой я никогда не видел ее, и по сей день не могу сказать, что помешало мне обнять ее и прижать к себе. Тогда бы, наверное, все иначе обернулось. Но что-то помешало. Она дрожала, глаза ее тревожно блестели, и вся она была воплощенные страх и мольба. Или я боялся Топлечки, сидевшей в горнице у печи, или думал, что в такой день нехорошо ее трогать. И поэтому единственное, что я сделал, — это скорее простонал, нежели сказал:

— Ты иди спать, Туника, не уйду я, сегодня наверняка не уйду. Не бойся ничего, Туника.

Ее обрадовали эти мои слова, она вдруг схватила меня я а руку, сжала ее и, повернувшись, стремглав бросилась в кухню и дальше по ступенькам к себе.

Я ушел в заднюю комнату и только начал раздеваться, только сбросил фартук, как раздался громкий, слышный во всем доме, и, наверное, у Туники тоже, голос Зефы:

— Южек, поди сюда, поешь, ты ничего не ел, да и не выпил ни капли!

Я откликнулся, потому что меня в самом деле томила жажда, и вышел к ней. Выпил стакан, а когда Зефа велела мне сесть, я и присел. Я принялся доедать то, что оставалось на столе, потому что голод пришел сам собой. И хотя я сидел спиной к печи и к двери, я словно видел каждое ее движение, каждый ее жест, все, что она делала. Она вышла в сени, потом вернулась, закрыла и заперла дверь, заглянула в кухню, кликнула Тунику — хотела выяснить, уснула ли та, и, вновь вернувшись в горницу, опустилась на скамью у стола, налила стакан вина, выпила, предложила мне и отошла к печи. Я понял, что она начала раздеваться. Я слышал, как она снимала обувь. Развязала на голове черный шелковый платок, аккуратно сложила его, сняла черную юбку, переступая с ноги на ногу, расстегнула кофту, потом подошла к кровати, раскрыла ее, сложила одежду и со вздохом легла.

Я поднялся и пошел к двери, не взглянув на нее.

— Южек, Южек, мне страшно, — раздалось у меня за спиной.

Я остановился, на миг вспомнилась Туника, но тут же мысль о ней исчезла, подхваченная быстриной. Зефа громко спросила:

— Тебе постелить в горнице — у печки?

Я вышел, проглотив слюну.

Уже у себя в комнатке я услышал, как она встала и принялась устраивать мне постель возле печи.

Долго сидел я на своей кровати, потом встал — Туника теперь наверняка спала — и вышел в сени. В горнице горел свет. Я потушил его и, когда направился к печи, к своей постели, услышал, как зашуршал соломенный тюфяк, услышал громкий вздох и призыв Топлечки:

— Южек!

Голос звучал нетерпеливо, властно и, я бы сказал, повелительно.

И опять наступили ночи, в которых не было времени ни для воспоминаний об усопшем, ни для раздумий о Тунике.

Вот так и получилось, что не ушел я домой, на хозяйство Хедлов, а остался на земле Топлеков, у Топлечек, а точнее — у Топлечки, у старой Зефы. Хана, столь неожиданно покинувшая дом, судя по всему, не собиралась скоро возвращаться; неделю спустя после своего побега, когда еще было время одуматься и прийти в себя, она прислала одну из дочерей Рудла за какими-то своими гребенками и передниками, теплыми шалями, платьями и обувью. Со слезами Туника собрала ее вещички, а Топлечка, вернувшись из церкви, выбранила Тунику и отвесила ей пощечину, а через день-другой, видно приняв решение, заявила:

— Чтоб ноги ее в доме больше не было, вот мой сказ.

Это было сказано для меня и для Туники, а также для всех, кто приходил к нам и затевал разговор либо о Хане, либо о домашних делах.

— Сама справлюсь, пусть не беспокоятся! Если до сих пор управлялась, когда с ним забот было по горло, управлюсь и дальше. Это счастье, что нам Южек помогает, о господи!

— Ну и держи его при себе! — отвечал кто-нибудь, не имевший понятия о том, что происходит на самом деле, а она подхватывала:

— Я б и держала, если б могла. Молодые ребята что молодые бычки…

— Ну еще чего! — возражали люди. — У тебя две дочки, какая-нибудь да приглянется.

— Эх, — вздыхала Топлечка, давая понять, как нелегко ей говорить о дочерях, и поясняла: — Слишком уж они молодые.

А кум или кто иной ответствовал:

— Подрастут, за одну ночь поднимутся выше твоей головы, сама не увидишь как, ха-ха-ха!

И кум или кто иной не мог удержаться, чтобы не подмигнуть или не засмеяться во весь голос.

— Ну, поглядим, поглядим!

Топлечка на это старалась отвечать кратко, как только могла.

Очевидно было, что она без особой охоты слушала о том, что дочерей скоро выдавать замуж. И люди стали обращать на это внимание, я сам слышал однажды, как Муркец у Плоя скалил зубы, рассуждая о Топлечке.

— Святое причастие, а не баба, погляди, когда от мессы идет! Так и пышет румянцем. Хана ее дурака сваляла, что из дому ушла, старая мужика себе найдет, тогда девка увидит, почем фунт лиха. Эх, до чего же глупа девка, и это ей отольется. — И Мурко, или, как его окрестили, Муркец, потому что ростом он вышел нормальному человеку по пояс, отыскал меня своими мышиными глазками, ткнул пальцем, словно хотел что-то показать в окне, и воскликнул, как будто предостерегая:

— Ты, Хедл, берегись, пока у тебя с ней чисто. Потом, парень, каяться будет поздно! Никакие слезы тут не помогут. Отца у тебя нет, чтоб научить, потому не обижайся на меня, я видишь ли… хи… хи.

Он умолк, провел раскрытой ладонью по лицу, будто вытирая его, и тем оборвал самого себя, подавленный нахлынувшими воспоминаниями или печалью.

В корчме народу сидело немного, только мужики, однако скоро появилась хозяйка, в дверях встала одна из ее дочерей. Я хотел показать, мол, меня все это ничуть не касается, попытался даже улыбнуться, потому что люди на меня уже поглядывали, и вдруг почувствовал, что не могу сладить с собой и кровь приливает к голове. Я испытывал такое чувство, будто меня привязали к пушке, и длилось это несколько долгих мгновений, пока Муркец не завел свое «видишь ли», это означало, что он вспомнил собственную судьбу и взялся оплакивать самого себя — теперь уж мужики над ним стали посмеиваться. Подождали, пока он утрется, и начали наперебой уговаривать, чтоб рассказал, если не им, то молодому парню, как у него с бабами вышло. Муркец еще несколько раз вытер ладонью щеки, как будто тем самым вызывая в памяти воспоминания, и принялся рассказывать старую историю о том, как охмурила его дочка хозяина, у которого он служил в батраках.

— Вот так и было, увлекла меня к себе в постель, высокую, мягкую, — Муркец показал рукой, чуть приподнявшись со скамьи, — к себе в постель, значит, разделась догола и меня раздела. Так мы потом и лежали нагие, и я, господом богом клянусь, не знал от страха, что делать! Но девка сама сообразила. Обняла меня, а я как столб, право говорю, как столб…

Мужики заржали, дочка корчмарки громко захихикала, никому уже не было дела до меня, даже хозяин не обратил внимания, когда я встал и заплатил за свою четвертинку. И пока корчмарь собирал мне сдачу, я услышал, как Матьяшичев артельщик спросил у Муркеца:

— А чего ж ты на ней не женился? Стал бы богачом.

Муркец опять провел ладонью по лицу и ответил:

— Куда, мне, бедняку, половинке человека! А какая она была, когда венчаться ехала! Я спрятался в хлеву, пока они в церковь собирались, а потом допьяна напился. Хозяйская дочка она была, богатая, поиграла со мной, поиграла всласть… С бедняком легко шутки шутить! Мне в пору тогда вешаться было, да вот не повесился…

— Вешаться — это последнее дело.

Эти мудрствования, смех и хихиканье я слышал, уже выходя на дорогу и радуясь, что мне удалось улизнуть, не привлекая ничьего внимания. «Из-за баб, еще чего, из-за баб я б не стал вешаться», — рассуждал я про себя, пожимая плечами. Да, я тогда совсем зеленым петушком был, вовсе понятия о жизни не имел! «Поиграла она со мною, поиграла…» — бормотал я и представлял себе дородную обнаженную женщину в постели, слышал, как она раскатисто смеется и играет с бесконечно несчастным Муркецом. Мне стало жалко его, а впору было самого себя пожалеть. Та хозяйская дочка словно была Топлечкой, а я сам — Муркецом, и это Топлечка стонала, в изнеможении приказывая: «Щекочи меня! Ну, щекочи!..» Мне казалось, будто я схожу с ума, и я боялся, боялся всего на свете, а больше всего боялся Топлечки, и в то же время не мог поверить, что она играет со мной. Нет, это не была игра, то, что происходило между нами, это с самого начала было нечто иное, совсем иное. Женщина подчинила меня, и постепенно я все более и более чувствовал — она знает, что я у нее в руках, привязывает меня к себе и ни за что на свете не уступит меня другой. Ей хотелось бы со временем превратить меня в хозяина — а я был таким мальчишкой, совсем зеленым петушком. Я не всегда знал, как поступить, а если она принималась ворчать, мне было легче оттого, что Ханы нет в доме. Хана не смолчала бы, у нее совсем другой характер, чем у Туники, она бы зло посмеялась над матерью.

Каких-нибудь полгода я чувствовал себя здесь батраком, и порой это доставляло мне немало огорчений — ни за что на свете не ушел бы я из родного дома, если б там не было Штрафелы, этих бабских капризов и мелких дрязг! К тому же теперь мне было тягостно видеть, как Топлечка увивается вокруг меня, она становилась назойливой, и я уже с трудом выносил ее.

Прежде по воскресеньям, когда я возвращался к полудню от поздней мессы, у меня было полно дел по дому и со скотиной, а потом приходилось целую вечность ждать, пока часам к двум — и это было счастье, если к двум! — выйдет кто-нибудь на порог и крикнет: «Обедать!» Теперь же, по возвращении из церкви, заглянув в хлев к скотине, я видел, что все уже сделано и коровы лежат на своих местах; в сенях, когда я проходил, направляясь в горницу, чтобы переодеться, меня не встречала Хана, которая ворчала, что я вечно где-то шляюсь и не управляюсь со скотиной. Теперь, едва раздавались мои шаги, передо мной распахивалась дверь в кухню и на пороге появлялась нарядная Топлечка и спешила обласкать меня:

— Хорошо, что ты пришел, теперь можно и обед на стол подавать. Иди скорей, садись, мы сейчас с Туникой сами управимся! — Она выходила в кухню, к своим чугунам, и появлялась снова, уже держа в руках блюдо.

— Господи, Южек, ты бы заглянул к скотине. Туника там была, я ей говорила, но глянь ты сам, я не успеваю, на ребенка — это говорилось о Тунике! — ведь нельзя положиться.

К счастью, в это время Туники не было в кухне или в горнице и она не могла слышать слова матери. Хана, услыхав такое, мгновенно бы взорвалась, а потом завела свое, не думая вовсе о том, слышит ее кто, нет ли, только нотой выше, чем мать, и словно бы нетерпеливее: «О господи, Южек, золотой Южек, что делать в доме без мужчины?»

На этот раз я не стал переодеваться — было воскресенье, и, как обычно, готовили праздничный обед, — и пиджак не снял: стояла осень и днем было прохладно; подвязал фартук и, хотя перед тем уже побывал в хлеву и убедился, что там все в порядке, отправился туда еще раз. По пути я столкнулся с Туникой, которая с пустыми ушатами возвращалась из свинарника.

— Тебе помочь, Туника?

— Не надо, — коротко ответила она и добавила, словно оправдываясь: — Я сама все отнесла.

Меня не особенно волновало ее настроение. «Дуется!» — рассудил я и, миновав хлев — не заглянув в него, — пошел в тележный сарай. Взявшись за высокие борта телеги, встал на ступицу и припал к большой щели между досками, которыми он был обшит снаружи. В эту щель можно было увидеть на той стороне овражка пожелтевшие деревья, а между ними дом — мой родной дом, — листья опадали и с каждым днем все отчетливее различались новые крыши пристроек. Они смотрели на белый свет, сюда, в мою сторону, на Топлековину, и, глядя на них, я думал обо всем на свете, но в основном мысли мои вертелись вокруг того, что я, Йожеф Хедл, начинал чувствовать себя все более твердо на собственных ногах. О Штрафеле уже в открытую говорили, что он уедет, а Лизика так подурнела, что на нее страшно смотреть. И не только дома, все наше хозяйство, казалось мне, плывет в мои руки — оставалось только перейти на противоположный склон овражка и установить свой порядок. Так бы оно и произошло, если б не эта нетерпеливая ярость вдовы Топлечки. Сейчас еще я мог бы уйти, если б захотел, однако не ушел, и даже если б вместо кроткой Туники была язвительная Хана, и то, скорей всего, не ушел бы. Все, что было у нас с Топлечкой, нравилось мне, хотя случались минуты, когда я остро чувствовал, как вместо страха у меня в душе рождается что-то незнакомое прежде — пресыщенность.

— Южек!..

Это был голос Топлечки, и, хотя звала она нетерпеливо и ласково, голос ее уже не манил меня с такой силой, как прежде. Вздрогнув, я отскочил от стены. Не хотелось, чтобы Зефа заметила или угадала, куда я смотрю, — тогда бы все осложнилось, и мне бы стало еще труднее.

Туника сидела в горнице за столом, а Топлечка вошла следом за мною. Я встал посреди комнаты, а женщина, едва переступив порог, сказала:

— Садись, Южек, садись! Бери стул и садись!

И вот она уже поставила миску с салатом на печь, сама схватила стул и подвинула его к столу; теперь она сидела во главе стола, где прежде было место покойного Топлека. Мне предназначалось место с наружной стороны стола, как куму или родственнику, пришедшему в гости.

Хана наверняка б не упустила случая съязвить: «Почему бы тебе теперь во главу стола не пересесть?»

Мы прочли молитву, каждый про себя, перекрестились и принялись за еду. И пластинка вновь завертелась.

— Господи, за подстилкой надо будет сходить, — произнесла Топлечка, глядя на меня, только на меня. — В лес. Сегодня после обеда б самое время. Кому только идти со мной, одной неохота. Далеко больно одной-то.

«Ну пойдите вдвоем!» — посоветовала бы Хана, и ни один мускул не дрогнул бы у нее на лице, чтоб не дать повода Топлечке или мне прицепиться, а ведь она издевалась над нами.

— А ты бы, Южек, не пошел со мной? А Туника попасет, — и, видя, что я упрямо молчу, продолжала: — Я бы тебе межи показала. Пойдем, пойдем вместе!

Я сидел как на угольях. Иное дело, когда мы с ней пахали и она вела лошадь, а я удерживал плуг, но сейчас идти с ней в лес, через все село, мимо всех окон — такое мне ничуть не улыбалось.

— Да сухо ведь, чего волноваться, — выдавил наконец я. — И ветки вон голые уже. — Я надеялся внушить ей, что нет особой надобности идти в лес.

Однако она не позволила себя переубедить, да и я не сумел настоять на своем, нечем было отговариваться. И мы продолжали обедать — после супа на стол Топлечка подала картофель, мясо и салат и все полоскала язык своим «господом» и «Южеком».

— Господи, Южек, как ты считаешь, Краснуху можно запрячь?

— Отчего ж нет, — ответил я и принялся объяснять Тунике: — Бычки еще молодые, чтоб их в горы таскать. У них раз пять коленки подогнутся, пока до дому дойдут.

— Господи, правду ты говоришь.

«Господи, золотую правду ты говоришь!» — пропела бы Хана, а Туника не произнесла ни слова, только положила ложку. Зато продолжала Топлечка:

— Господи, Южек, о выпивке-то мы совсем позабыли! Ступай-ка, принеси вина! Того, что в углу стоит. Ключ у меня, на вот тебе, остальное сам знаешь где, висит снаружи, на двери. Налей целый кувшин! Господи, как пить хочется! Тебе тоже, Южек? Господи, господи!

«Господь вас благослови!» — сказала бы Хана, вставая из-за стола и выходя, как это сделала Туника без единого слова.

Это и привело к тому, что перестал я на людях показываться, даже домой больше не ходил. На людях, в селе, я избегал Топлечку, а дома было иначе. Я помогал ей вести хозяйство — она ведь нуждалась в моей помощи.

А в те времена, сразу после, войны, трудно было усидеть дома. И если прежде я любил ходить на разные собрания, где и на девчат можно поглядеть, да и о доме своем позабыть, то теперь, со смертью Топлека, носа никуда не показывал; да и времена стояли такие, будто кругом поганых грибов наелись, никогда в точности не угадать, на чем стоишь. Люди всякое толковали: будто скот забирать будут и землю, а «у тех, кто кое-что имеет, кое-что подкопил», все отнимут, а народ ушлют в Сербию. До того, что монастырские виноградники заберут или баронские земли делить станут, людям особого дела не было. Баронские поля и луга и так испокон веку у бедняков в пользовании находились, а что монахи оскудеют и вовсе опасаться не приходилось — в мире достаточно найдется глупых баб! Иное дело, когда речь шла о твоей земле и о тебе. Штрафела после недавнего скандала рот уже не раскрывал, только лукаво посмеивался, когда его угощали, и намекал, что он-то, дескать, знает, как ему поступать, а люди на своей шкуре скоро почувствуют, что и как — это означало, что не будет так, как бы следовало быть. А все это еще потому говорили, чтоб человека не оставлять в покое, чтоб не сидел он у себя дома, а ходил бы на всякие разные собрания; только там можно было разузнать, как обстоят дела. И вот в ту зиму и состоялось то собрание, на котором Штрафела получил свое — получил сполна и навсегда.

Собрание это устроили в корчме, у Плоя, как повелось в Гомиле с давних, еще мирных пор. Топлечка собралась заранее, до ужина, и, когда я вошел в горницу, спросила:

— Ты пойдешь?

А я столбом стоял посреди комнаты, вздыхал и глядел больше в потолок, чем на часы возле печи.

— К Плою, на собрание… — добавила она, видя, что я онемел.

— Не знаю, — наконец выдавил я, хотя уже знал, как поступлю — скорее всего, пойду: не было мне безразлично, что собираются с нами делать, особенно с нашей землей.

— Я пойду, — сообщила Топлечка и сперва поправила чулок, а потом и вовсе подняла ногу на стул, задрала юбку и принялась — ничуть не стесняясь меня, — подвязывать чулок под коленом. И, только услышав шаги Туники, которая входила в дом, опустила юбку и отвернулась.

— Эх, — вздохнула она с досадой, видимо из-за Туники, а потом, вспомнив о земле, добавила: — Ох, господи, что они там еще придумают с землей-то?

Таким образом, Топлечка пошла первой, а я отправился много позже и даже не стал переодеваться. Когда я пришел к корчме, она была битком набита людьми, и все двери были настежь, хотя вечером похолодало. Я не захотел пробираться вперед и остался с мужиками, вернее, с парнями, сперва на веранде, а потом, когда началась кутерьма со Штрафелой, оказался в сенях, откуда, поднявшись на цыпочки, мог видеть все заполненное клубами дыма и людьми — яблоку было негде упасть — помещение. Сперва, насколько я мог понять и насколько передавали люди, добавляя ко всему свои замечания, речь шла о баронских землях, кто их сможет получить и кому они необходимее, а также кто более всего заслуживает. Затем наступил черед монастырских виноградников, и тут-то впервые упомянули имя Штрафелы — это уже добра не сулило.

— Штрафела, эге, Штрафела, — доносилось отовсюду, но пока все оставалось спокойно: и сзади, на веранде, и в сенях, где было посвободнее, ничего не переменилось. И тут какая-то тетка, не могу сказать, кто точно, визгливым и рыдающим, полным обиды и лютого гнева голосом выкрикнула:

— Да ведь Штрафела — строитель!

Словно этой тетке все было безразлично — будь что будет.

Теперь люди уже не только загомонили, теперь — я встал на цыпочки — в корчме зашевелились. Потом вновь все стихло, правда тишину нарушали отдельные выкрики, все больше о Штрафеле, о его строительстве, о его комиссарствовании — люди еще называли его комиссаром. Страха перед ним уже не испытывали.

— Он вам мастерком станет гвозди забивать…

— Где ему забивать… он штукатурить будет…

— Камыш он штукатурить будет, ха-ха-ха, — засмеялся кто-то.

Однако другим было не до смеха.

— А разве не говорили, что землю должны получать те, кто сам ее обрабатывает?

— А он что ж, еще не накомиссарил?

— О господи Иисусе, — раздался женский голос. — Или Хедлов он уже не довел до беды? Нам проповеди о коммунизме произносил, а теперь первым у нас землю проглотить захотел.

Вот как отзывались люди о Штрафеле; нехорошо было то, что-он сразу не ответил, а куда хуже, что после всего продолжал на что-то надеяться. Но Штрафела оставался Штрафелой, и не было ему спасения. Жизнь должна была трахнуть его по башке. Однако и промолчать он не мог: слишком сильно его зацепили.

— Я, товарищи, — начал он по своему обычаю. Мне было видно, как он встал, взъерошенный, со своего места — он сидел перед самым столом, в первом ряду, — и еще раз повторил: — Я, товарищи, если и строитель, то кому до этого дело! А что касается монастырских виноградников, то получу я их или нет, это мое дело, Штрафелы, значит, дело партизанское. Кто боролся на Гомиле? Гомиляне или Штрафела?

Люди поначалу, когда он заговорил, заворчали, но речь его становилась все более и более желчной, каждую свою мысль он высказывал основательно и четко, пена выступала у него на губах, и он словно исходил злобой. Он уже не владел собой, слишком многое услышал. Ничуть, видно, не пошло ему впрок то, что летом лишили его слова, и с такого вот собрания он должен был убраться. На сей раз речь шла уже не о выступлении или авторитете, дело шло о виноградниках — и тут Штрафела ухватился за свое партизанствование.

— Вы, гомиляне, упрекаете меня за виноградники? Вы… вы… вы, — он не мог подобрать подходящее слово, — вы, которые по домам зады грели, когда Штрафела за вас дрался? Вы… вы…

Однако кончить он не успел — кто-то из женщин выкрикнул:

— А ты свой у Хедловок отогревал!

Другой этого показалось явно недостаточно, и, пока Штрафела приходил в себя, она поторопилась добавить:

— Если б только у них!

— Вот я и говорю, пусть убирается, откуда пришел. Жили мы, гомиляне, без него, без него и проживем. Не знаю, куда эти Хедловки глядели?

Штрафела оборвал свои «вы, вы, вы» и попытался было пару раз попробовать «я, товарищи», но его со всех сторон так одолевали, что он сбивался с воплей «вы, вы, вы» на «я, товарищи». Напряжение, сковавшее было всех в корчме, теперь прошло, стало веселее и оживленнее, и люди — от стола, перед которым вертелся Штрафела, до самой веранды, — не таясь, в голос хохотали. А тут от двери, что ближе к печи, раздался голос Муркеца:

Он запел, в корчме на миг воцарилась тишина, Муркец перевел дыхание и залился еще пуще:

Окончить песню ему не удалось. Этому поспособствовал безземельный Пихлар, который громко, отчетливо произнося каждое слово, сказал, вовсе не обращая внимания на Муркеца:

— Ты, товарищ Штрафела, что касается виноградника, умойся! Довольно мы тебя боялись…

Очевидно было, что такого Штрафела уже не вынесет, особенно насмешек из-за виноградника, но пуще прочего его беспокоило, что Гомила теперь его не боялась и бояться впредь не собирается. И не столько эти бабские наскоки сразили его, сколько слова Пихлара. Я видел, что он, красный, как индюк, даже подпрыгнул на месте, точно его ударило током, поднял кулак, будто хотел пригрозить Пихлару, и, казалось, уже нашел нужное слово.

— Вы, трусы, — закричал он, — вы не будете меня больше бояться? И это болтаешь ты, ты, Пихлар, ты гитлеровский прихвостень? Ну погоди у меня! Вы все у меня скоро увидите…

Он задохнулся, потом что-то опять закричал срывающимся голосом. И то, что мир должен был увидеть, он увидел — в руке у Штрафелы блеснул пистолет, и раздалось два выстрела, пули вонзились в потолок.

В корчме наступила тьма, женщины жутко заголосили, а меня — я стоял возле самой двери и собрался было протолкнуться внутрь — толпа отмела, отбросила так, что я сперва запутался в бесконечных женских юбках, а потом осел где-то в углу — все рвались наружу с воплями и визгом.

Когда первый испуг миновал и я все-таки проник в корчму, то увидел, что мужики кого-то от души волтузят. У двоих или троих в руках были фонарики, корчмарь с бранью чиркал спичками и никак не мог зажечь керосиновую лампу, у него тряслись руки, и от этого он ругался еще пуще. А лежавший на полу человек, растерзанный, волосатый, с кровавой пеной на губах, был Штрафелой. Он лягался, и, если попадал в кого-нибудь, тут же получал ответный удар — державшие его люди не оставались в долгу. Не знаю почему, я вдруг испугался, как бы кто не выхватил нож, однако ничего похожего не случилось, только сын Плоя Палек размахивал пистолетом и яростно — ему тоже досталось — выкрикивал:

— Погоди, Штрафела, это тебе дорого обойдется! Так, Штрафела, мы не договаривались! Так партизаны не поступают!

Я отвернулся — какое мне до всего этого дело, да и с судами неохота было вязаться! — готовый скрыться прежде, чем Плой своими неловкими трясущимися пальцами зажжет лампу и меня заметят. Я уже выскочил на веранду, когда появилась Лизика — из дома, наверное, прибежала; она замахала руками у меня перед глазами и закричала:

— Господи, Южек, где ты? Помоги, убьют мне его! Южек, помоги! Господом богом молю!

Я остановился — и если быть откровенным, то должен сказать, страх сестры за Штрафелу передался и мне, по крайней мере в первый момент, мне ее стало жаль. Но придумать я ничего не мог. Поэтому я столбом стоял перед ней, а она вопила и тянула за рукава, ломала пальцы, пытаясь затащить меня в корчму, а там Штрафеле не давали подняться с полу, пинали его ногами. Лизика закрывала глаза ладонями, она вообще боялась смотреть на драку и опасалась увидеть самое худшее, то, что могло произойти со Штрафелой. Мимо проходили люди, они возвращались обратно со двора и, не стесняясь, говорили все, что думали о Штрафеле и о Хедловках.

— Брось ты их, Южек!

— Пусть его удушат, аспида гнусного!

— Проклятые Хедловки, чего слюни распустили?

Так полагали и так рассуждали все женщины. Так думал и я. Сунув руки в карманы штанов, я словно не слышал воплей сестры, все острее ощущая, что сестра чужая мне — ее крики, она сама, а вместе с нею Штрафела — и люди правы в своих рассуждениях. И вышло так, что я стряхнул ее руку, когда она опять схватила меня за локоть, — оттолкнул от себя, не желая, впрочем, этого, и в свою очередь завопил:

— Да отпусти ты меня, мне что за дело! Прикончат его, и все тут!

Я собирался захохотать ей в лицо, однако у меня не хватило храбрости. Сестра мгновенно перестала рыдать, отскочила от меня и согнула пальцы, точно выпуская когти; я было испугался, что она бросится на меня и раздерет лицо, но она замерла, не убирая когтей от моих глаз.

— Скотина! — взвизгнула она, стремглав кинулась в корчму, а со двора уже доносились насмешливые возгласы.

Меня точно вымело с веранды. И хотя было темно, люди во дворе расступались передо мной. И вслед мне неслись слова одобрения. За овражком, когда я уже перешел дорогу, рядом со мной вдруг оказалась Топлечка.

— Ушел я, дерутся там… — пробормотал я, проходя мимо нее.

Однако она тоже повернула обратно и молча пошла за мной. Когда мы вышли в поле, она спросила:

— Чего она хотела от тебя, Лиза-то?

Мы далеко отошли, прежде чем я ответил:

— Чего? Чтоб я ей Штрафелу от беды спасал…

И засмеялся, словно сам себе не верил, что это возможно. Топлечка обрадовалась:

— Значит, он раз и навсегда исчезнет?

Но я промолчал. Она спрашивала то одно, то другое, пока не остановила перед самым домом, запыхавшись — она почти бежала за мной — и всхлипывая:

— Южек, подожди! А ты, что ты думаешь? Ты не уйдешь? Если Штрафелы не будет…

Я таращил на нее глаза, не понимая, чего она хочет.

— Домой, я имею в виду — на ваше хозяйство, я имею в виду, если Штрафела уйдет!

— Эх! — Я махнул рукой, точно мне не было больше дела ни до Штрафелы, ни до нашего хозяйства, однако на сердце у меня было тяжело — оттого, что я на глазах у всех отрекся от Лизики. Но помочь себе я ничем не мог, и какого черта она уцепилась за своего Штрафелу!

Топлечка подошла ко мне вплотную — то ли собираясь поправить волосы, выбившиеся у меня из-под шляпы, то ли погладить, — но лишь тихо спросила:

— Кто тогда, Южек, будет хозяйничать на Топлековине?

Я посмотрел на нее, а она крепко обняла меня за шею. Совсем близко я увидел ее блестящие глаза, услышал голос, в котором одновременно звучали вопрос и утверждение:

— Ты? Ты!

Сквозь зубы у меня вырвалось нечто похожее на согласие — ужасно неумной, ужасно вздорной показалась мне эта женщина! А потом я следом за ней вошел в горницу; последнее время я почти не заходил к себе в каморку, разве только вечером или утром, разобрать или застелить постель, чтоб не заметила чего Туника.

И хотя мое «эх», сказанное Топлечке, было достаточно красноречивым, так она одолела меня, на самом же деле я все чаще и чаще воочию видел себя хозяином на своей земле, на земле Хедлов. Самыми большими препятствиями на этом пути были мои двадцать лет и нежелание матери выпустить землю из своих рук. И опять-таки я менее всего думал о Топлечке, и, коль скоро речь шла о нашей земле, в Топлечке я не видел препятствия.

Штрафела после собрания у Плоя исчез — испарился столь же стремительно, как и возник, в одну ночь. «Гомила жила и жить будет и без Штрафелы!» — считали люди. А Штрафела отправился в Марибор, туда, откуда появился в сорок четвертом году, принеся несчастье Гомиле, и особенно нашему дому. После драки у Плоя, где гомиляне безжалостно его отделали, он какое-то время носился по селу, несколько раз ездил в город, но, судя по всему, и там не нашел своей, Штрафеловой правды, вроде бы звезда его совсем закатилась. Люди толковали, что такого типа, как Штрафела, который пугает всех пистолетом, стоило бы посадить в кутузку, но ничего такого с ним в городе не произошло; однако пистолет ему обратно не отдали, хотя на другое утро Штрафела громыхал у Плоя, что, дескать, пистолет отнять у него никто не имеет права, дескать, пистолет он себе «голыми руками» добыл, а потом чуть не разрыдался, узнав, что оружие увезли в город и передали милиции. Люди убедились теперь, что прошли те времена, когда ворон ворону глаз не выклюет, и неправда, будто по-прежнему есть у Штрафелы в городе своя рука, друзья-приятели, с которыми он якобы вместе землю пахал и связан воедино одной веревочкой. Ничего такого не оказалось и в помине. И если вечером, в канун своего внезапного исчезновения, он клялся у Плоя, что гомиляне увидят, как им придется туго без него, когда ноги его не будет на Гомиле, то чуть погодя, уже порядком выпив и, видно, позабыв обо всем, что говорил раньше, стал болтать, что Гомила для него ровным счетом ничего не значит, а все местные люди мразь и гитлеровские последыши и ему, мол, нечего среди них делать. Он поступит на завод, туда, где и полагается быть настоящему пролетарию. И тут, когда об этом зашел разговор — это уж потом выяснилось, — корчмарь и корчмарка стали во всем ему поддакивать. И корчмарка, приехавшая к нам тоже из Марибора, согласна была с ним — она любила повторять, что только в Мариборе надо жить человеку, то есть человеку ее пошиба, а, значит, и Штрафеле. Там многого можно добиться, и весь приход ничего о том и знать не будет; хоть через забор прыгай, не узнают — город-то велик! Все это Штрафеле пришлось по нутру, но тем не менее он пустил слезу перед уходом на последний ночлег под крышу к Хедлам. Но дома он уже не плакал, плакать пришлось Лизе, когда она вместе с нашими бабами спасалась из дому.

— Проклятая! — ревел на нее Штрафела. — Чего слюни распустила? Песни петь надо, что едешь к настоящим людям, к пролетариям! Слышишь ты и знаешь ли ты вообще, кулацкое отродье, что это значит — пролетарии? Штрафела — пролетарий и ничего не потерял среди этих кулацких и гитлеровских прихвостней на Гомиле.

Он вопил, высунувшись в распахнутое окно, вслед женщинам, и особенно поносил старую Хедловку, да и всю Гомилу. Пусть они не воображают, что отделались от него. Начнется другая революция, кричал он, и тогда он, Штрафела, вернется на горе, черное горе, гомилянам и всей их кулацкой реакции. Тогда все выйдет так, как захочет он, — а теперь он уезжает, но не ради себя, пусть не думают, что он о себе заботится, он уезжает ради них, вкалывать едет, чтоб им лучше было. Он орал, и ночью голос его разносился далеко вокруг, так что слышно было даже у нас, на Топлековине.

И вдруг, точно ножом отрезало — может, сам себя пожалел, — вопли и крики Штрафелы утихли, и утихли надолго, потому что утром его уже не было у Хедлов — исчез, не успело солнышко на небе подняться.

— В городе ему как следует всыпали, — говорила корчмарка каждому, кто между двумя рюмками хотел узнать, что нового слышно о Штрафеле. — Хорошенько всыпали. — И смотрела при этом на мужа.

— Да, — кивал Плой, — да, люди добрые, что ж вы хотите, прошли времена, когда можно было пистолетом народ пугать.

— Бедная Лизика, — нет-нет вздыхала сердобольная душа, которой было жаль своих земляков, — крепко ей досталось. Жаль бабу…

— Ну еще чего. — У корчмарки было свое мнение. — Какова баба, такова ей и слава: Лизика тоже носом крутила, не было ей равных на Гомиле. — Плоиха озиралась вокруг, ища поддержки: — Разве не так? — И, натолкнувшись взглядом на меня, сказала: — Вот пусть Южек расскажет, каково у них было дома! Что она с матерью творила? Разве не так?

Я кивал, не имея сил взглянуть людям в глаза, а, возвращаясь на Топлековину, думал о том, как скоро люди забыли о Марице и об Ольге — те тоже всласть пососали крови у матери, а вышла неправой одна Лизика; но встревать во все это мне не хотелось.

Прошло несколько недель, и вот как-то в воскресенье утром, в самую сладкую пору дня, к Топлекам, задыхаясь, прибежала моя мать. Руки — в одной четки, в другой платок — у нее тряслись, чего раньше я за матерью не замечал, и она долго не могла перевести дыхание, прежде чем сумела выговорить:

— Южек, беги скорей, скорей домой, Лизаня все у нас увезет, все накладывает! Беги скорей!

Она вытирала лицо сперва платком, потом передником; ей было жарко, хотя стоял студеный зимний день.

Топлечка мигом вынесла матери водки, и та сделала несколько глотков, а между делом, как сумела, торопливо рассказала, что эта проклятая Лизаня улучила удобную минуту, когда все ушли в церковь, и пригнала возчика о каким-то еще мужиком, черт их знает, откуда они взялись, наверное, из Марибора. «И подумать только, Штрафелы не было с ними — может, его посадили, как вы думаете?» И вот когда дома никого не было, они стали таскать из дома вещи, и мать спешила скорей рассказать, все подряд.

— А мне люди по дороге и сказали, что дома творится, «Домой, говорят, спешите». Я умолила Гечеву, она тоже возвращалась, та приняла меня к себе в телегу, и успела я ко времени домой. Южек, беги скорей!

Я слышал, как Топлечка начала выражать ей свое сочувствие, и мне ничего не оставалось делать, как идти. А втайне я надеялся, что мать передумает и одна, без меня вернется домой, очень уж она торопилась обратно, то ли хотела видеть своими глазами, что там происходит, то ли просто в ту минуту пожалела самое себя.

— Чего ж удивляться, что такое творится, что посреди бела дня меня могут обобрать, начисто разорить. Да и ты, Южек, мог бы знать, где твой дом, а то вот одна и мыкаешься с девками, никто в грош не ставит. Пока Францл был жив — ох, господи, вечный ему покой на том свете, в этой жизни он хорошего мало видел…

Я оглянулся и хотел было возразить ей, но увидел, что всякие слова бесполезны — мать вытирала передником слезы, лившиеся ручьем, и столь внезапно охватившее меня чувство жалости к ней, когда я решил быть добрее, растворилось. По горло я был сыт этими бабьими слезами — можно подумать, женщины ничего другого и не умели делать. Мы уже совсем подходили к нашему дому, и я различал незнакомый мужской голос, покрикивавший что-то, вроде «Эх, кобылка!»

Этот чужой голос и затем вид чужого мужика, толкавшего нагруженную нашим скарбом телегу по двору, точно он находился у себя дома, взбесил меня; я едва удержался, чтоб не броситься на него, едва сумел заставить себя отойти в сторонку и оттуда поглядеть, как нагружали на телегу наши вещи. Уже совсем собрались было трогать, а я стоял истуканом. Мать успела кинуться в дом, потом по двору разнесся ее вопль, и она стремглав выскочила наружу.

— Все, все увезла! — кричала она и, не закрывая рта, смотрела то на телегу, то на меня, а я точно прирос к месту.

— А вы думали, так просто, без ничего меня выставить? Что я задаром, будто наймичка какая, на вас надрывалась?

Это в дверях появилась Лизика с пузатым горшком, она куда-то указывала, вроде бы на телегу. Завидев меня, она еще пронзительнее завопила, точно непременно нужно было кричать громче, раз я стоял здесь и слушал.

— Вы думали, мы со Штрафелой вам за здорово живешь крышу над головой поставили? И нечего на меня кричать, мы еще потолкуем — за все, за все до последнего динара вам заплатить придется. — Она приумолкла и вдруг выпалила, ткнув в мою сторону горшком: — Кулаки! — будто всех нас заклеймила этим словом.

Я был ошеломлен, скованный этим своим состоянием, бездумно поднял одеревеневшую руку и ударил по горшку. Сестра завизжала, горшок вырвался у нее из пальцев, точно она его вовсе не придерживала, и грохнулся об пол. Пол был цементный, и горшок разлетелся вдребезги, а между черепками стал расползаться жир.

— О господи! — выдохнула мать, ко всему прочему ей было жаль горшка, и потому она не могла отвести взгляда от его останков.

— Ну, господь вам помогай, люди! — сказал возчик, стоя у телеги, и несколько раз встряхнул конусообразной головой в башлыке.

Сестра опустилась на колени и попыталась собрать жир, но, чем больше она старалась, тем больше расплывалось пятно, точно руки ей не повиновались и пальцы сводила судорога.

«Ничего-то она не соберет», — подумал я, испытывая неведомое блаженное чувство. И ни с того ни с сего засмеялся. Она обернулась, с яростью взглянула на меня, при этом она выпрямилась, и черепки, что ей удалось собрать, вновь выскользнули у нее из рук. Она смотрела на меня так, словно видела впервые и словно чего-то никак не могла уразуметь, тем же вопросительным и грозным или оскорбленным взором окинула она мать, а потом и возчика. Почему она на них посмотрела, не знаю, я на них не смотрел, но уже в следующий миг сестра опять вспыхнула, швырнула в меня черепками, которые оставались у нее в руках, хотела, видно, и сама на меня броситься, но вдруг замерла, закрыла лицо передником и, горько всхлипывая, заплакала. Плач сотрясал все ее тело — такого мне еще не доводилось видеть. Однако вскоре она опять начала кричать. Насколько я мог понять, она вопила, как нам должно быть стыдно, и особенно матери.

— И что вы только творите с собственным чадом, можно ли такого ждать от родной матери и родного брата? — кричала она, но угроз больше не было.

Отчаянье Лизы словно придало матери мужества, она забралась на телегу, выпустила кабанчика из ящика, свалила на землю кухонный стол и начала копаться в сене. Сверкнули какие-то горшки и поварешки. И опять поднялся крик. Я повернулся и ушел в хлев — присутствовать при всем этом мне уже не хотелось. В яслях я сел между коровами, которые сторонились меня. «Даже скотина не узнает, — мелькнула мысль. — Домой надо возвращаться!» И стал ждать, пока скандал затихнет. Кончилось все скоро, причем, насколько я мог понять, тем, что мать с криком выбросила Лизе какие-то вещи.

— Вот это ты забирай и это! У нас в доме никогда не было краденого, слава богу, и сейчас не будет. Работать надо было, если хотели выжить, а твой бродяга думал, будто ленью да воровством прожить можно. Несчастная ты девчонка! — Она умолкла и, словно о чем-то вспомнив, начала снова: — И тумбочки прихвати, чтоб я их не видела у себя в доме!

Это барахло после того, как мы сгорели, откуда-то приволок Штрафела, наверное из домов бежавших или выселенных немцев, — меня не интересовало откуда именно; я радовался, что все это исчезнет, потому что такое нас только позорило и потому что не для нас, не для крестьянской жизни, это было сделано.

Потом я услышал голос Лизики — да, она меня звала! — и вот она уже стоит в хлеву, прямо передо мной, я слышал ее дыхание, но смотрел вниз, на подстилку, слышал, как она сказала, робко, точно опасаясь отказа:

— Южек, я тебе зажигалку принесла. У Штрафелы есть еще одна, возьми!

Я не пошевелился, тогда она подошла вплотную и сунула зажигалку мне в карман. А я ждал, когда она выскажет, зачем пришла.

— О кабанчике я, — начала она, — отдали б вы его нам. У вас еще три есть. Я ведь тоже помогала дом поднимать. — Она с трудом удерживала слезы: — Южек! И с тобой ведь в жизни беда может стрястись.

Да, она явно не верила в Штрафелу и в его пролетарские занятия — и не хотела сжигать мостов за собой! А я почему-то испытывал чувство удовлетворенности!

Она ждала. Да, теперь ведь я, собственно говоря, был здесь хозяином, и этот хозяин заговорил сейчас во мне.

— Какое мне дело до кабанчика, — буркнул я.

Лизика поняла меня, кинулась вместе с возчиком вылавливать в кустах освобожденного было поросенка и вскоре сунула его, отчаянно визжащего, в ящик. Еще раз проснулся у меня в душе хозяин, и, когда Лизика уже водрузилась на козлы, рядом с возчиком, я кинул ей на прощанье:

— Тебе понадобилось беду испытать?

Она завыла, заголосила, а я нащупал в кармане зажигалку, и, ей-богу, мне захотелось зашвырнуть ее, однако я этого не сделал не потому, что пожалел сестру — мне до нее не было ровно никакого дела, — просто что-то удержало меня, и слава богу, иногда лучше не делать так, как в первую минуту хочется. «Пусть уезжает и пусть сюда не показывается!», — думал я, счастливый от мысли, что мы избавились от Лизики, но еще более оттого, что не станет теперь здесь Штрафелы, того Штрафелы, который по нынешним временам представляет собой постоянную опасность для дома, и не только для нашего, но и для многих домов по соседству — ибо никогда нельзя было знать, что такой Штрафела может выкинуть! Черт возьми, ведь шла речь о земле, поэтому для Гомилы лучше было избавиться от бродяги — пропади он пропадом, наш кабанчик, пусть хоть полдома с ним вместе заберут! Раньше я все опасался, как бы Штрафела не вернулся и не начал бы опять мутить воду у нас дома и в Гомиле — из-за земли было еще полбеды, — но вот Лизика увезла свое барахло, и теперь я мог думать об обоих хозяйствах, о нашей земле и о земле Топлеков — оба лежали у моих ног. Ко мне вышла мать.

— Остался бы ты дома!

Я зажег сигарету, но промолчал.

— Пусть Топлечка себе батрака возьмет.

Я выпускал дым и по-прежнему молчал.

— Почему ты им за батрака должен служить? У меня нет больше сил одной тянуть. Если вы по-другому не хотите, если не выходит иначе, пускай одна из девок поскорей замуж идет.

Она была обижена и оскорблена, она боялась за меня и потому звала обратно, к родному очагу.

А я в тот день напился досыта — я пил дома, и мать подносила мне вино, как хозяину; я пил после обеда у Топлеков, а вечером вдребезги напился у Плоя, где все село праздновало исчезновение Штрафелы. Революция на Гомиле завершилась.

— Эх, Топлечка, теперь заживем! Что нам до других! Иди, милая, обними меня покрепче!

Вечера становились студеными, и как же хорошо было лежать рядом с горячей женщиной. Я привык к Зефе и с трудом дожидался вечера, когда Туника поднималась к себе наверх, и забирался к Топлечке в постель — и вновь и вновь, точно в первый раз, чувствовал, как она сперва отодвигалась и клала на подушку свою крепкую руку, чтобы обнять меня и с силой — она тоже меня ждала! — привлечь к себе. Да, свыклись мы друг с другом, и таким вот образом где-то после праздника всех святых опять начались ночи, когда ничто на целом свете не трогало нас…

Приходя в себя, она шептала:

— У, какой ты, настоящий мужик стал! Господи, да ведь я чуть было не пропустила тебя! А видишь, не промахнулась. Да ты слышишь меня, мужичок?

И нежно касалась моего тела, но мне не хотелось разговаривать, а того меньше — шептаться, поэтому я помалкивал.

— Выучила я тебя греху? О господи, да? Южек?

Я вздрогнул, отодвинулся от нее — а она продолжала теснить меня. И неожиданно засмеялась, громко, так что пришлось накинуть одеяло ей на голову. И оттуда, из-под одеяла, доносился до меня ее смех.

— Господи, какой ты теленок был… точно… точно… точно впервые на ноги вставал. Чисто теленочек!

Ее душил смех, и она никак не могла успокоиться.

— Господи, ну давай поговорим! Со старым никак у меня не выходило поговорить. Сделал свое и отвалился… Скажи хоть ты что-нибудь!

И опять ее душил смех, кто поймет, отчего — отчего и над чем она смеялась! Или вспоминая о нем? Что тут было смешного?

— Ох, Зефа… Спать я хочу, дай посплю…

— Тебя укачать?

— Зефа?!

Откровенно говоря, я уклонялся от ее объятий. Жутко, хотя уже и не слишком, становилось мне при мысли, что Туника могла нас услышать; вдруг появится ночью и встанет с каганцем в дверях или посреди комнаты — куда скроешься?

А потом, когда я ложился в свою стылую постель в каморке, неизменно начинал звучать слабый голос разума, и этот слабый голосочек постепенно креп, становился громче — так я все это переживал и понимал, что истории с Топлечкой наступит конец, иного ведь не могло быть; понимал, что Топлечка безумная, — безумная, как все женщины, что раз уж мы начали, придется играть в эту игру — такую, какая есть, — а в один прекрасный день она завершится. Всему на свете приходит свой край. Да и о чем, господи помилуй, можно говорить с ней — о любви и о разных этих женских глупостях? И что только не приходило ей в голову… Я отворачивался к стенке и мгновенно засыпал. И спал как камень в течение всей зимы, крепко и без сновидений.

Но если месяц-другой меня не волновали люди, то на третий пришлось мне призадуматься, и если житье-бытье мое с Топлечкой до известных пор глубоко не проникало мне в душу, то наступил день, когда пришлось мне почесать в затылке и когда уже невозможно было оставаться безразличным к окружающей жизни. Точно вдруг стали сгущаться тучи, из которых вот-вот должен был грянуть гром. Все вдруг завертелось и закружилось, и не успели наступить праздники Нового года, как все разом — точно печь разнесло! — грянуло.

Топлечка обычно ходила к ранней мессе, а молодежь и мы с Туникой — понятно, каждый сам по себе — к поздней, то есть около половины десятого. Случилось это в городе, на рождество или на стефанов день — да, как раз на стефанов день. В узкой улочке перед старой кузницей обогнала меня девушка, я сперва и не обратил на нее внимания, а потом по юбке и по платку признал Хану. Я был один и, не знаю, какая муха меня укусила, весело ее окликнул:

— Хана!

Она остановилась, оглянулась — кто это ее зовет. Я ускорил ход, чтоб догнать ее, хотя мне уже стало не по себе от собственной выходки — ради чего, какого дьявола я ее окликнул? — и все-таки я заговорил весело, обрадованный нашей встречей:

— Хана! Ты только посмотри…

Я собирался сказать: «Ты только посмотри, как она мимо мчится», но девушка, узнав меня, отвернулась, точно укушенная змеей, и чуть не бегом пустилась по узенькой улочке — убегала как от зачумленного. Я побежал было за ней, но потом остановился и осмотрелся по сторонам. Не видел ли кто меня? По мостовой спешила тетка с кувшином молока, сзади, от площади, подходили какие-то парни, должно быть из долины, городские, меня они знать не могли и, как бежал, не видели. Опасаться людей, словом, не приходилось — но отчего убежала Хана? Меня вновь обуяло желание догнать ее, расспросить, но тут же мысль эта показалась мне ужасно нелепой. Я остановился, подождал, пока пройдут парни, — и вдруг белый свет померк перед глазами, не было впереди ни пути, ни мессы.

В церкви я был только наполовину — слушал, но не слышал проповедь, — в голове колом засело: почему Хана не захотела меня узнать? Даже поздороваться не захотела, обернулась, пронзила взглядом — будто я учинил бог весть какое злодейство. Загудел орган, на хорах запел детский голосок, и у меня по коже пошли мурашки. Месса была пятая, кругом царило радостное оживление, колокольчик у алтаря весело звенел, люди преклоняли колени, осеняя себя широким крестом, — только я один стоял под хорами, как какой-нибудь старец, и не знал, как мне опуститься на колени без того, чтобы не задеть кого-нибудь ногой, и как перекреститься без того, чтоб не зацепить соседа локтем и чтоб меня самого не толкнули. Я чувствовал свою неловкость. Перед самым концом, когда орган грянул в полную силу, я начал полегоньку пробираться к выходу и вышел, прежде чем смолк последний хорал, да, чтобы одному спуститься от церкви, обойти замок и направиться к Гомиле.

В конце концов, я пережил бы и эту выходку Ханы, перенес бы, как прежде переносил ее острый язычок, если б корчмарка — а мне именно так показалось — не поджидала меня. Заходить в корчму я не собирался, но она стояла на веранде, и неловко было миновать ее молча, коль скоро мы поздоровались. Да и негоже ей думать, будто я избегаю людей.

И лишь позже меня осенило, какой смысл она вложила в свой вопрос:

— Что там у Топлеков?

Я сжал стакан с вином, отхлебнул глоток и в свою очередь спросил:

— А что там может быть?

И пристально на нее посмотрел.

И в самом деле — что там могло быть? Люди ж не ходят в окна подглядывать? И кому какое дело, что там у Топлеков!

— Смотри, Южек, — произнесла корчмарка с таким видом, будто ей все нипочем, но свое высказать она должна: — Смотри, как бы тебе из-за баб собственной земли не лишиться.

Я еще раз посмотрел на нее с любопытством и озлоблением — ей-то что за забота? Я и прежде недолюбливал эту тетку за ее фокусы — все-то ей требовалось знать! — и потому собрался было спросить, а как у нее обстоят дела с женихами для дочерей Плоя от первого брака, неужто ни одного нет на примете?

— Кружатся всякие жучки вокруг домика, — не дала мне опомниться Плоевка, очевидно я смотрел на нее дурак-дураком, — каждую ночь прилетают.

Теперь уж я смотрел на нее во все глаза.

— Марица, похоже, столковалась с Хрватовым, — не спеша говорила она и пояснила: — Он-то наверняка к себе девку не примет, у них ртов много, — чтоб я уразумел, в чем дело.

Парня Хрватовых я знал, он был из Врбана, из другого прихода, безземельный.

— Детские игры! — ответил я, махнув рукой, осушил стакан и собрался восвояси. Эта новость о Марице могла оказаться верной — сестра была тихоней перед людьми, но, стоило ей что-либо вбить себе в голову, она достигала своего во что бы то ни стало, это-то я знал, поэтому из упрямства очень даже запросто могла и замуж выскочить. А тут откуда-то взялся сам корчмарь и встал рядышком, опираясь на стол.

— Ты гляди, Южек, — предостерег он меня, — как бы тебе Топлечки глаза медом не замазали!

Только это и сказал — и засмеялся. А мог бы и зарыдать — из-за своих девок, что торчали в дверях и не сводили с меня глаз, когда я шел мимо.

Судя по всему, о Хрватове и Марице говорили правду. Когда я порасспросил Топлечку, она сказала:

— Хрватов — парень старательный, пускай девка за него идет.

Я ошалело посмотрел на нее — это было после ужина, назавтра после стефанова дня.

— Господи, да пусть идет, в доме мужик будет, чтоб Штрафелы и духу близко не было! — продолжала она, и я понимал, что она одобряет эту свадьбу, а она тут же начала поправлять свои волосы, хотя никакой нужды в том не было.

Кажется, я слова не вымолвил, а про себя подумал: «Да ведь она хочет, чтоб кто-нибудь к нам пришел и меня выпер», — и вдруг испугался этой мысли. И у меня словно кончились силы терпеть, и впервые с тех пор, как пришел к Топлекам, я почувствовал, что сам себе становлюсь ненужным и докучным. А было это как раз под старый Новый год и утром Туника принесла мне «Драву», целую пачку, — к вечеру не осталось ни чинаря: такого со мной прежде не случалось, так много я раньше не курил.

Да, не было у меня больше сил. Вечером, покончив с делами, снял я фартук и повесил его на гвоздь.

— Пойду своих проведать.

— Ай что случилось? — спросила Топлечка, притворяясь испуганной.

Происходило это в кухне, и Туника стала потише и помедленней размешивать корм для свиней.

— Чему случиться? — ответил я. — Просто хочу в праздник своих проведать.

— Ну сходи, — согласилась Топлечка и, помолчав, добавила: — Только побыстрей возвращайся, чтоб нас с Туникой не слопал кто. Не знаю почему, а страшно мне что-то.

Туника затихла. Выпрямилась и вполголоса, словно про себя, сказала:

— Вот именно — слопал…

Она толкла картошку, и та громко чавкала, брызги разлетались во все стороны, и девушка то и дело стряхивала их с руки.

Дома не оказалось ни Марицы, ни Ольги. Мать сидела в углу за печью, в темноте, перебирала четки — точь-в-точь покойная бабка.

— Вы одна? В темноте?

— Одна. Молюсь я.

Я вытянул вперед руку, чтоб не свалить какой-нибудь стул, и пробрался к скамье у стола.

— А ты иногда молишься?

— Ну, — досадливо пробурчал я, задетый таким вопросом — не исповедоваться же пришел. — А эти две где?

— А где им быть? О господи, да ведь праздник! Все с ума посходили.

— Ну да, им-то, конечно, надо нос совать в чужую кастрюлю. Куда они ушли?

— Куда? — Тон у матери был раздраженный. Дескать, привязался, но тем не менее ответила: — К Плою пошли. Куда ж им еще податься?

Я слушал, как она перебирала четки, хотел было зажечь лампу, но обнаружил, что у меня нет спичек, а попросить у матери не решился.

— Одни ушли?

Четки загремели, словно мать вдруг выпустила их из рук.

— Почему ж одни? С Хрватовым.

Так, значит, правда, что мне сказала корчмарка и о чем повсюду толкуют. Видно, и мать на стороне этого Хрватова, иначе разве б стала она так спокойно молиться! Дело зашло дальше, чем я полагал. И теперь мне уже не мешала окружавшая нас тьма.

— Говорят, они пожениться хотят!

Зерна опять пощелкивали, и мать согласилась:

— Говорят, о господи милостивый!

Я сидел как на угольях.

— А вы как?

Молчание.

— А вы как считаете?

Снова молчание.

— Мама! — Я чуть не завопил.

— О господи, пусть поженятся.

— Как?

— О господи, как? Так, как люди женятся!

И опять у нее выпали из рук четки, и она зашевелилась.

— Это я и сам понимаю, — зло ответил я. — А куда… на что они будут жениться — вот что я хочу знать.

Мать размышляла — она перестала молиться, это я чувствовал отчетливо. Воцарилась тишина.

— О господи, на хозяйство, — сообщила она наконец.

Я не выдержал:

— Значит, на наше хозяйство, к нам в дом?

Я спрашивал ее еще и еще, словно не мог поверить собственным ушам.

— О господи, а что ж мне одной подыхать на хозяйстве?

— Значит, Хрватову землю отдаете?

Стояла такая тишина, что каждый звук казался оглушающе громким.

— Будет стараться, — опять это старанье, будто я не старался! — получит. Мне спешить некуда. Я для вас умирать не собираюсь.

О себе я вряд ли что мог сейчас сказать, но о Штрафеле вспомнил.

— Видно, вас Штрафела недостаточно проучил.

— Хрватов — не Штрафела, а Марица — не Лизика! — быстро возразила мать.

На это сказать было нечего. Хрватов считался парнем работящим, слесарничал, хорошо зарабатывал. И поэтому теперь я мог спросить о себе.

— А меня вы решили просто-напросто в сторону отодвинуть? Ха… — Я попытался улыбнуться, но сердце сжимала жгучая тоска.

Мать опять зашевелилась, я слышал, как она положила четки на скамью, потом сказала:

— А разве ты не стелешь себе у Топлечек? Чего ж ты там остался?

О таких делах, о моих отношениях с женщинами мы с матерью никогда прежде не разговаривали — видно, благодаря темноте, нас разделявшей, сейчас я решился. У меня развязался язык. Я вдруг вскочил с места. Встал на ноги, сжимая кулаки, но единственное, что я смог в этой тьме, — это сказать черной фигурке, сидевшей передо мной и шарившей на скамье возле себя, грязное ругательство, а затем уж я завопил:

— Проклятье, не думайте, что вам удастся вышвырнуть меня, как Штрафелу! Я… я…

Здесь я должен был, видимо, сказать, что я остаюсь — или у себя, или у Топлеков, — но слова не шли у меня с языка. Я подыскивал нужные слова и вдруг услыхал, как мать нашарила коробок спичек на печи. Выругавшись, я кинулся прочь — света вынести я бы сейчас не смог. Однако мне не удалось ускользнуть от слов, которые ужасающе медленно и отчетливо произнесла мать:

— Да, Южек, стелешь ты себе, сам стелешь! А каково постелешь, таково и спать придется.

За дверью я остановился. Внутри, в горнице, вспыхнул свет — нет, туда мне больше не было хода! От Плоя доносились громкие звуки гармоники. Я бросился в ту сторону, твердо уверенный, что встречу там Хрватова, Марицу и Ольгу, и мы все четверо поговорим. Ощупав карманы, я почему-то переложил нож в правый карман брюк, крепко сжал рукоять и помчался; я ничего не различал перед собой, равнодушно ступая по неровной земле.

Но у самой корчмы ноги у меня словно налились свинцом. Вспомнились последние слова матери — меня вдруг охватил страх, я никак не мог понять скрытый смысл ее слов. Неужели она что-нибудь знает?

Значит, и другие тоже знают? Корчмарка? Корчмарь? Хана? Вспомнилось сказанное чужими людьми: «свою землю не потеряй… Смотри, чтоб они тебе глаза медом не замазали…»

Однако я подавил в себе сомнения и зашагал дальше, по-прежнему крепко сжимая в кармане рукоять ножа. Двери корчмы внезапно распахнулись, и оттуда вырвалась музыка, полоса света упала во двор, вместе со светом на веранду высыпала толпа парней и девушек — они пели и хохотали. Я спрятался за каштан, потом скользнул через дорогу, перепрыгнул канаву и полями отправился к Топлекам. В груди комом стояла тоска: я завидовал молодежи, завидовал их веселью и их песням, завидовал им во всем. Мне было так тяжко и грустно, словно все вокруг навалилось на меня и душило, однако слез, которые могли б облегчить душу, у меня не находилось. И чем выше я поднимался по склону, чем ближе подходил к Топлековине, тем сильнее убеждал себя, что сумею порвать отношения с Топлечкой, со всем ее хозяйством, я сумею положить конец всему, что произошло за минувший год.

— Нет, бабы, — я всеми святыми клялся самому себе, Южеку Хедлу вам глаза медом не замазать!

Бесшумно, чтоб не услышала Топлечка, прикрыл я за собой входную дверь и пробрался к себе. Сбросил башмаки и, не раздеваясь, кинулся на постель.

— Нет, Топлечки, вы мне медом глаза не замажете! — твердил я, не имея сил думать о чем-либо другом, и вдруг увидел Зефу. — Ты что? — Мне вдруг стало весело.

— О господи, — она говорила тихо, — как я рада, что ты не пошел к Плою. Я тебя встречать ходила.

Да, это я заметил, она не сняла даже верхней одежды.

— Ну и что?

Она молчала. Я сказал ей то, что она и без меня знала:

— У матери был, одна она дома сидит…

— Я… я, Южек, беременная. — Внутри все у меня оборвалось, даже сердце перестало стучать, однако я отчетливо слышал все, что она говорила. — О господи, еще раз матерью стать придется.

— Зефа? Как? — ничего больше я не мог выдавить из себя.

Я лежал на постели, точно лишившись разума, и пришел в себя, лишь когда она стала расстегивать на мне пиджак, приговаривая, как ей холодно, и упрашивая подвинуться. Мы улеглись, однако тоска моя не ослабевала.

Хедл на этом остановился — на рассказе о ребенке и о том, как он сжимал в кармане нож, — но вечером, когда он должен был продолжить и, скорее всего, закончить свою повесть — а чем все это могло кончиться, как не расправой с Хрватовым, женихом Марицы? — вечером он исчез из камеры вместе с двумя другими ребятами. Я, как повелось, просидел в канцелярии до наступления темноты и, возвратившись в камеру после отбоя, увидел пустые места на нарах.

— А этот где? — спросил я, глядя на свободное место возле себя. — Куда они девались? Их что, куда отправили?

Высунулась чья-то голова, потом кто-то сообщил:

— Это Хедлека, что ли? Этого, с его «проклятыми бабами», как он там разоряется… В экономию их послали, Они ушли и больше не вернутся, а нам тут дальше догнивать.

Эта мысль о гниении чем-то пришлась не по вкусу другому соузнику, и он, перевернувшись на спину, возразил:

— Догнивать? Ясное дело! Всем божьим тварям на этом свете суждено сгнить. От этого не спасешься, в тюрьме ты или на воле.

Замечание это вызвало смех, кто-то, приподнявшись на локтях, пронзительно хохотнул, кто-то отвернулся в угол, сокрушенно вздохнув. И снова все стихло, словно у лежавших вповалку людей пропал всякий интерес и к собственной судьбе, и к судьбе Хедлека. Короче говоря, ко всему в жизни.

Я долго не мог прийти в себя и долго не мог заснуть. Закрывал глаза, чтоб не мешал мертвенный свет прожекторов, бивший в окна, прижимал веки пальцами — без всякого успеха. Я чувствовал, физически ощущал, что возле меня лежит мой товарищ; картины, сменявшие одна другую у меня в голове, были такими живыми, словно парень не рассказывал, а рисовал их. Внезапно оборвавшееся повествование должно было завершиться, оно словно само собою стремилось к завершению. Я вдруг увидел Хедла у Плоя, пьяного от тоски и вина; мои мысли совпадали с его раздумьями о земле, о Топлечке и о ребенке, которому предстояло родиться; я чувствовал, как эта история с Топлечкой и с будущим ребенком терзала его и мучила; я воочию видел лукаво расспрашивающую его Плоевку и ее дочерей, стороной обходивших его, видел, как он плясал до упаду в безумном угаре — гармоника без устали наигрывала одни и те же вальсы и польки! — и как в конце концов он насмерть рассорился со всеми, а Хрватову сунул нож под самое сердце. Собственная сестра прокляла его, а мать только и нашла для него, что: «О господи, мученик из Назарета, и зачем он зарезал Хрватова, дитя несчастное!», не выронив ни слезинки; Топлечка заголосила и схватилась за сердце, когда он вдруг предстал перед нею глубокой ночью с окровавленным ножом в руках: «Вот и ты получай, чтоб не голосила!», а потом… потом появилась милиция, на него надели наручники, на самые запястья, и увели. Он молчал как обезумевший, а потом, спустя долгие месяцы, увидел женщину — Дору, Дору в тюремном окошке! — в душе у него ожили воспоминания, и он принялся проклинать женщин и заговорил — да, чтоб найти утешение смятенной душе.

Так завершилась — в моем воображении — эта история, и я смог незаметно уснуть, однако покоя она мне не давала ни днем ни ночью — пустой, будничной казалась мне она, уж слишком много тоски я видел в глазах соседа, слишком подолгу они устремлялись в одну точку, чтобы воображаемая мною история Хедла могла удовлетворить меня и дать ответ. Я бродил по тюремному двору и отсутствующим взглядом смотрел на последние кучи почерневшего снега, с которыми внутри тесного четырехугольника расправлялось весеннее солнце, я неотступно думал о парне, которому суждено шагать по казенным полям, готовя под посев землю, неотрывно глядя на далекие холмы, что по ту сторону Дравы. Я чувствовал, как разрывается его душа между Топлековиной и родным хозяйством — ведь из-за них расправился он с женихом сестры. А что теперь у него на душе, чем теперь он заполняет свои дни? Как выдержит срок наказания? И что с ним будет, когда он вернется? К тому времени и у Топлеков и у Хедлов женщины повыходят замуж. Как встретит его Топлечка? Как посмотрит на него собственный ребенок?

Эх, до чего же судьба человека может запасть в память и в сердце другого и надолго лишить покоя!

Но и воспоминания, какими бы жгучими они ни были, со временем блекнут, если старые герои не воскресят их и не призовут к жизни. Так произошло и со мною спустя каких-нибудь три недели — снег на дворе совсем растаял. Однажды вечером я обнаружил, что место рядом со мной занято. Кого-то дали в соседи, подумалось мне, и в тот миг я почувствовал со всей остротой, что утратил с уходом Хедла, — и сердце у меня сжалось! И тут я различил знакомые грустные глаза, в которые столько раз смотрел, большей частью во тьме, когда они начинали сверкать лихорадочным и влажным блеском, — это были глаза Хедла. И сейчас они мне словно бы улыбнулись, а губы зашевелились.

— Это ты, Хедл! — вырвалось у меня, я даже перестал раздеваться — руки меня не слушались. И не знаю отчего, то ли из-за печального, какого-то слишком доверчивого взгляда, то ли еще по какой причине, сказать не сумею, на душе у меня вдруг стало пусто — скорее всего причиной тому был конец его истории, придуманный мною, конец, связанный с ножом и Хрватовым. Я только и спросил парня: — Ну как, напахался?

Хедл тяжело повернулся всем телом, точно полевая работа утомила его вконец, а потом я услышал голос медленный и словно переполненный болью, который скорее прошелестел, чем прозвучал:

— Да, напахался… напахался я… Эх, будь оно все проклято!

Несколько ночей мы ни о чем не разговаривали, видно, пахота эта потрясла его душу, но постепенно, неделю или больше спустя, я узнал о том, каково работается на земле крестьянскому парню, если ему доведется попасть в тюрьму.

— Вышел я в поле, кони, плуг — по спине мурашки забегали! Провел борозду, в ноздри ударил дух влажной раскрывшейся земли, свежего навоза — испугался я: вот-вот коленки подогнутся, ноги вдруг стали ватными. Ухватился покрепче за чапыги, будто воду из них выжать хочу, — и понесло меня по ниве, к повороту, а ладони влажные, нету в руках силы, словно после болезни встал. Так и заковырял я по первой, второй, третьей борозде, немного передохнул на повороте, а потом глянул в поле — уходит оно в бескрай в обе стороны, нет ему ни конца ни предела — и подумал: «Если бы дома у нас такие просторы были, да не затевали б там эту волынку с задругами!» И тут вдруг неведомо откуда появилась у меня сила, сама собой пришла, и счастье переполнило душу — снова я в поле, с плугом и лошадьми, и пашу. Поставил я лемех, приналег и пошел. «Ну, разлюбезные!» Одна за другой ложились борозды, всем своим телом чувствовал я, как лемех режет мягкий чернозем, слышал, как трется и скрипит металл на песчаных проплешинах. Отличная земля! Эх, если б поднять ее и перенести в наши родные края, накрыть ею холмы в Гомиле — наши или Топлековы нивы, где почва всегда была или слишком сухой, или слишком сырой, по склонам лежат камни, а за речушкой и вовсе расплылось сплошное болото, где с приходом весны начиналось черт те что. Сколько сил хватит вози навоз на такую почву — все равно мало, и никогда у нас не рождалось столько хлеба, чтобы в нем не ощущалась нужда. Однако, я чувствовал, не променяю я наши поля на эти просторы! Нет, не по мне эта равнина, и сердце мое сжималось от боли, когда я смотрел на эти поля. Ни конца ни края — черная пахота и зеленые луга! Мы изнемогали, мы мучились на наших кручах и склонах, а тут борозды ложились одна к одной и ты шел свободно, точно на прогулке…

— Хорошо идем, — сказал мне мой погонщик, — а я уж было подумал… н-но, милые!

Погонщику стоило б следить, куда он ведет лошадей, однако они сами шли ровно и разумно — совсем иное дело, не то что наши коровы или Топлечкины бычки. Корова никогда не понимала, куда и как ей ступить, пока не оказывалась вовсе без сил — точь-в-точь молодая, которая и повернуться-то не умеет, а глядь уж кучу детей народила! А бычки жались друг к другу, словно хотели переложить на соседа часть своей ноши или вытолкнуть его из ярма; здесь же кони шли как по нитке — если их не путал бестолковый погонщик!

Вот так и пахали мы землю, борозда за бороздой, и плуг крошил податливую почву, а где-то рядом и вокруг нас занималось утро, начинался день…

…когда на очередном повороте налетели мы на подснежники. Я поднял лемех, быстро, как только мог, и отвернул его в сторону, чтоб не растоптать их — эти цветы. Их было много, привольно раскинулись на траве, тоненькие и светлые, точно в это самое утро они и увидели белый свет. Я посмотрел вокруг — сплошь подснежники…

— О господи, сколько подснежников! — воскликнула Туника и замахнулась на бычков, стараясь удержать их.

И тогда я тоже поднял плуг — не из-за цветов, но для того, чтобы бычки сами, без меня, без моей помощи, вытянули его обратно на поле, — и железная лапа тоски сжала мне сердце, когда я вспомнил, как хотел тогда посмеяться над девочкой и над этими ее никчемушными цветками. До каких же пор она будет оставаться такой глупенькой, такой ребячливой! Да, горько стало на душе при этом воспоминании, ибо всего мне было довольно: утра, которое уже миновало, поля и окружавшей меня ранней весны — все это ждало меня тогда и преследовало, мучило меня, и когда — истинное в том заключалось счастье! — я поднял глаза, то увидел ее взгляд, ее глубокие, как омут, голубые глаза, излучавшие счастье и ожидание, что я как ребенок буду радоваться вместе с ней. Я увидел, как раскрылись руки Туники, в правой она держала кнут, увидел, как ее хрупкая, тоненькая фигурка склонилась над белыми нежными цветочками и она стала их рвать.

— Ну, ну, Туника, — сказал я тогда и прикрикнул на быков.

Теперь нарвет себе букет, точно школьница. Опустив ручку плуга, я выпрямился. Как быстро и незаметно появились эти цветы. Но эту мысль тут же вытеснила другая: а вообще, обратил бы я внимание на эти цветы, если б рядом со мной не было милой Туники? Я растоптал бы их и смял быками, упряжкой и даже не оглянулся б на них, кольнуло в сердце. Ведь для меня все цветы в мире навсегда отцвели! Жаль мне стало девочку, а отчего — не сумею сказать, сердце сжалось в груди, словно изнемогая от счастья, когда я увидел, как она собирает цветы. Проглядел я это счастье, да, навсегда проглядел. Усилием воли я сумел удержать что-то, обжигающее, наплывавшее мне на глаза туманной влажной пеленой, обшлагом рукава провел по глазам и окликнул девочку:

— Эге, Туника, ну-ка подгони, подгони! Все поле еще у нас впереди.

— Ой, — воскликнула она, поднимаясь с колен, — как их тут много! Целая поляна, целое поле…

Я что-то проворчал в ответ и, взявшись за чапыги, посмотрел на бычков и затем на поле — сколько нам еще предстояло поднять. Я заметил, что Туника оглядела себя, посмотрела на свою грудь, которой почти не было приметно под всеми ее толстыми одежками, и я словно увидел ее груди, которые возле черешен коснулись тогда меня, почти лишив рассудка — о господи, каким младенцем я был! — а какие могучие груди, теперь они еще больше набрякли и налились, были у Зефы! Туника поднесла букетик к груди, повозилась-повозилась и каким-то образом его прикрепила. Я смотрел в поле и ждал. Ей легко, думалось мне, никаких-то у нее забот — не мучат ее ни земля, ни будущий ребенок. Где те времена, когда я был таким же счастливым? Всего несколько лет назад я с мальчишками и девчонками собирал цветы по склонам и на полянах и радовался, подобно Тунике, этим первым цветам и весенним травам! Так далеки теперь были от меня те годы, те весны, подснежники и ландыши, далеки и мимолетны, как летучие воспоминания о невозвратимых временах, оставивших по себе слабую память — память, которой я почему-то стыдился.

Туника подхлестнула бычков, и вновь поле раскрывало свое чрево под плугом, а у меня в голове все пошло кувырком: и это утро, которое было во мне, и то время, когда мы выходили из дома в поля и Зефа оставила нас перед хлевом, вся в хлопотах, с выпученными глазами, точно чем-то напуганная, и моя первая пахота с отцом на наших полях…

Зефа то и дело выбегала из кухни и заглядывала в хлев, ее живот уже бросался в глаза, теперь она его вообще не скрывала; она страдала оттого, что не может с нами отправиться в поле. Я грузил на телегу все, что мы брали с собой. Туника выпускала из хлева и поила скотину, и я украдкой наблюдал за Туникой — девочка не обращала внимания на мать, а та все стояла перед хлевом и заметно волновалась — казалось, весь смысл жизни для нее заключался в том, что происходило сейчас перед хлевом! Туника ни разу не посмотрела в сторону матери. Она озиралась по двору, а если что и говорила — это звучало задиристо и вызывающе, она ведь вообще мало говорила, вот и теперь бросала слово-другое, да и то лишь о делах.

— Вы слышите? Телок отсосал!

— Да, да, — кивала Топлечка, но я был тем единственным человеком, к которому она обращалась.

— Поглубже бери… и поуже кромки оставлять надо… В овраге вода собирается… О господи, почему я с вами не могу пойти!

Не знаю, что на меня тогда более подействовало: ее ли приговоры — я с трудом их всегда выносил — или ее живот, который рос будто на глазах. Мне полегчало, когда мы с Туникой наконец собрались, и я подстегнул бычков. Теперь я не видел ее рядом с собой, не нужно было ворчать ей что-то в ответ, не зная, как к ней обращаться. Называть на «ты» я не смел перед дочерью, на «вы» — было совестно из-за самой Топлечки. Того страха и почтения, с каким я прежде относился к старшим, к женщинам, давно не было и в помине.

Мы прокладывали борозды одну за другой, Туника вела бычков. Я был самый несчастный человек — несчастный и злой — на Зефу. У меня отнялся язык, когда она впервые сообщила мне о будущем ребенке. Несколько дней я не знал, что мне делать: я бродил по двору как лунатик и смотрел только в одну сторону, туда, где находился мой родной дом, я был в глубоком отчаянии и на богоявление, впервые показавшись на людях, мертвецки напился. Я даже разнюнился перед корчмаркой. И ничего хуже этого невозможно было придумать. И мне стало невыносимо стыдно, когда я протрезвился. Тогда я решил начистоту поговорить с Зефой. Пусть делает как хочет, но ребенка от меня у нее не будет! Я вбил себе это в голову и однажды в полночь — Туника ушла спать — прямо спросил у Зефы.

— Кто-нибудь об этом уже знает?

Было темно, я не мог видеть ее лица, но почувствовал очень хорошо, как у нее в душе закипело, и она резко ответила:

— Ну и что? Не знают, так будет знать…

У меня перехватило горло, я молчал, и заговорила она:

— От людей не скроешь. — И добавила: — Дорогой Южек!

Только что не засмеялась! Будто все это было ей нипочем.

Я упорно молчал, она тоже ничего больше не сказала. Тогда я решил действовать иначе.

— А ты обязательно должна рожать его?

— Ты думаешь, мне от ребенка надо избавиться? — В голосе было удивление, и, чуточку помедлив, она сказала, как будто ей поп в исповедальне внушил: — О господи, да ведь это грех…

Возможно, это грех. Только как могла она рассуждать о грехе? Именно она! Однако я ничего не мог сделать, разве только возненавидеть ее — так оно и случилось. Я отодвинулся от нее и молча, не проронив ни слова, взбешенный и донельзя жалкий, ушел к себе. В ту ночь она ко мне не приходила, не было ее и в следующую, точно понимала, что теперь я сам стану бегать за ней — так и получилось, хотя… хотя неприязнь к ней и злоба в моей душе с тех пор не угасали. Стояла зима, дел по дому почти не было, ни о чем ином мне думать не оставалось, кроме как о женщине, а единственной для меня в доме женщиной была Зефа. Руками и ногами удерживала она меня, и не было у меня совсем никакой мочи вырваться. Я шагал по полям за плугом, но не мог избавиться от этого ощущения, как не мог избавиться от чувства злобы. Я шагал за плугом, борозды одна за другой уходили вдаль, земля обнажала свое нутро, а внизу, в той стороне, где был город, все сильнее загоралось утро, затем встало солнце, а у меня на душе лежала глыба — нет, никогда не повториться тем дням, когда я заметил Тунику с этими ее подснежниками. Мне казалось, тоска грызет меня только из-за Туники и из-за подснежников у нее на груди — эх, с каждой проложенной бороздой мне становилось тяжелее и тяжелее, с каждой бороздой возвращались воспоминания, точно лемех выворачивал их на поверхность. Всплывало в памяти все, чему никогда нет возврата, все долгие часы, проведенные мною на пашнях, все поля, на которых мы пахали с покойным отцом и где я бегал взапуски с братом и сестрами. Всплывало в памяти все, чему никогда нет возврата, но из-за чего в то утро мне становилось все тяжелее и тяжелее. Приходили воспоминания о первых детских ужасах, которые кошмарами преследовали меня во сне все школьные годы и теперь вот на этой пашне снова стали преследовать и мучить меня…

Это случилось в ту пору, когда на меня впервые надели штанишки. Я упал в борозде и вдруг увидел быков. Они приближались ко мне по пашне, медленно, точно им некуда было спешить — приближались неотвратимо. Я старался выбраться, выползти из борозды, но земля подо мной, под моими пальцами на руках и ногах уползала, осыпалась, и я никак не мог подняться. Быки подходили все ближе. Я с невыразимым ужасом смотрел на увеличивавшиеся черные морды, подступавшие ко мне медленно, уверенно и безжалостно, наверху у них торчали рога, словно накрепко ввинченные в черную плоть. Передние ноги их казались мне жерновами, копыта с силой дробили землю. А я никак не мог выбраться. Я хотел крикнуть, раскрыл рот, но голоса не было, не было больше сил в теле, в ногах, в горле. Повернувшись, на четвереньках я пытался уползти по борозде. Напрасно, и это у меня не получилось, мне не было спасения от быков. Я уже слышал, как поскрипывало ярмо, как все громче и громче сопели животные, как их копыта попирали землю, и вот силы совсем покинули меня, я опрокинулся на спину и только неотрывно смотрел в надвигающийся ужас — в голые и влажные морды, с которых брызгала на меня холодная слюна. И слюне этой не было конца. И вдруг быки встали, а может, еще что-то произошло — больше я ничего не помнил.

Вспоминаю другую пахоту: опять быки, старшая сестра Лизика и подснежники. Я набрал их ворох на склоне, там где быки поворачивали, и ждал пахаря. Я показал ему свой букет и что-то крикнул. А Лизика, пунцовая и растрепанная, хлестнув меня взглядом, ударила по рукам и оттолкнула. Я завыл, мои цветы разлетелись, и, помню, сквозь слезы я видел, как быки вытягивали шеи, стараясь достать их и подхватить языком. Не знаю, по какой причине Лизика ударила меня, не помню, ощутил ли я тогда боль или нет, вспоминаю лишь, что я ужасно обиделся и долго дулся на сестру, а спустя несколько лет мне самому выпало гнать быков — мы уже ходили в школу, но из-за этого пришлось пропустить занятия. Мало того, что труд был такой тяжкий, мука для мальчишки, потому-то я никогда не соглашался быть пастухом — я не желал вообще гонять коров или быков, чтобы потом в школе не стоять на коленях. Палил зной, огнем жгло покрытые ссадинами ноги. Изнемогая, тащился я по неровной почве, по острой стерне. Горело все мое тело, горела вся моя жизнь, полуденная пыль и рассветная роса одинаково обжигали кожу. Жгло глаза, злые слезы сами собой скатывались по щекам, обжигая их. И в довершение ко всему, что бы ни случилось, виновником оказывался я — погонщик! Я был виноват, если плуг выскакивал из борозды, если выносило на поворотах, если приходилось поворачивать посередине, — за все расплачивался «проклятый сопляк!», «проклятый Южек!», «проклятое семя!». «Куда ты полез? Как ты ведешь? Ты что, смеешься надо мной?» Сперва отец проклинал быков, а к полудню, когда животные уже еле держались на ногах и двигались как тени, опираясь друг на друга, и когда погонщику уже не было дела до того, который из них вытолкнул другого из борозды, — вся ярость отца обрушивалась на погонщика. Брань висела в воздухе, в меня летели комья земли, не было конца понуканиям и ругани. «А ради чего мне приходится мучиться на этом свете? Только ради того, чтобы другие потом все сожрали. Проклятые налоги, проклятая Югославия и те, кто ее придумал! Ну, цоб-цобе! Слушай, Южек, если правый еще раз выйдет из борозды, только один разочек, тебе его больше водить не придется». Отец сгибался над плугом и начинал новую борозду, отчаянно бранясь: «Пропади все пропадом! Только было выкормил бычков и фрукты в тот год отлично уродились — душа радовалась. Пришли итальянцы — скотина исчезла, пришли мадьяры — исчезли фрукты, и, чем спелее они были, тем больше их требовали! Расплачивались они золотом и гульденами. Приходилось попотеть, чтоб крону заработать. А теперь вот землю начнем продавать, надо налоги выплатить, а сами голышом ходить станем… Цоб-цобе, Серый! Эй, ты, если не подстегнешь вон того, рядом — не видишь, отстает? — то я тебя подстегну или на тебя самого ярмо надену! Ты глянь на него, глянь! Проклятье, опять из борозды вышел!» Я толкал быка, упираясь всем телом в его горячую тушу, толкал его на место, однако ничего не помогало, животные не слушались меня, плуг на склоне выскакивал из борозды, к тому же бык наступил мне на ногу. Я оглянулся на отца и кинулся прочь. Бычки вскачь помчались от разъяренного пахаря — и это меня спасло. Отцу самому пришлось догонять их и ловить. Он вернул их лаской, а добравшись до места, схватился за кнут и поставил быков обратно в борозду. Я потихоньку, чтоб отец не услышал, всхлипывал, сжимая кулаки. И когда вновь, собравшись с духом, подошел к животным, ручкой кнута отколотил одного из них. И опять я гнал быков, и опять меня обжигало. Я кусал себе губы, пальцы, я проклинал бога — ведь это он меня создал, так нас учили в школе. «Господи проклятый, почему я должен жить на этом свете? Проклятый! Проклятый! Проклятый!..»

Я украдкой пинал быка, шел по острой стерне, спотыкался о комья земли, старался не думать о том, что отец, исходивший бранью за плугом, на самом деле хватит меня палкой по голове, швырнет в борозду и засыплет землей. А земля была такая холодная и так пряно пахла, как раннее беззаботное утро весной или как в тот день, когда мы хоронили отца. Тогда тоже была весна, а ему не нужно было браниться и сердиться из-за земли и детей — мы остались одни с матерью и бабкой и начали пахать без него.

Сейчас я пахал, а в памяти возникли похороны отца, жидкая грязь возле гроба и одетые в черное родственники, женщины с платками в руках, стоявшие в этой грязи. Я пахал и видел Тунику, державшую за узду Серого, она тянула его и что-то бормотала и бурчала. Я пахал, и мне казалось, что я был бы счастлив, окажись я вновь ребенком, босыми потрескавшимися ногами ступающим по земле, я был бы несказанно счастлив, если б стоял тот знойный день, — но теперь стояли другие утра, и все сжимало меня и не позволяло мне радостно ступать по борозде за плугом, точно каменная глыба придавила меня. Топлечка и ее ребенок… Теперь весь свет мог это видеть! Меня мучили мысли о хозяйствах, Топлеков и нашем собственном, теснили мне грудь. Ничего вокруг не оставляло мне ни малейшей надежды. Быки медленно тянули плуг, поскрипывало ярмо, Туника ковыляла в больших для ее ноги башмаках — Топлечки или Ханы, в голове просыпались воспоминания, причем такие, от которых на душе становилось все тяжелее и мучительнее. Совсем недавно мы пахали с покойным Францлом, тогда я был еще школьником и шлепал рядом с быками, как сейчас Туника; совсем недавно я взялся за ручку плуга у Топлеков и Топлечка, подбоченившись, затянула: «О господи, да он уже настоящий пахарь!» — а мне стало неловко, и всего-то я тогда стыдился.

…Было совсем темно, когда Францл потянул меня за ноги. Я встал, взялся за влажные брусья над головой и с трудом открыл веки — должно быть, стояла еще ночь, веки у меня сами собой смыкались, и не было сил их разнять. Быки жадно жевали сено, позвякивая цепями: казалось, все в хлеву поднялось на ноги. Брат — голос его звучал необыкновенно просительно, точно он умолял, — уговаривал меня встать, тихо, как только мог, уговаривал идти пахать на нижние нивы. Мне вовсе этого не хотелось, я хотел спать и даже не слышал, что так распорядилась мать — спозаранку выйти нам в поле. Пусть Францл сам пашет, если ему охота, пусть пашет до утра, пока не встанут мать и сестры. В конце концов брату удалось поднять меня с постели, он пообещал, что даст несколько борозд самому пройти, сошлись мы на целом загоне. Так мы и начали пахать, а на рассвете, когда стало светать, я впервые взялся за ручки плуга. Вначале меня уводило в сторону, но уже третья, четвертая борозда вышли ровными, как и полагалось. Наступило утро, пришла мать, пришли сестры, мать плакала от счастья: мы вдруг стали самыми усердными ребятами во всем соседстве. Мать повсюду хвасталась, а мы еще ревностнее занялись делами по хозяйству, любая работа мне нравилась, и чем тяжелее она была, тем с большей охотой я за нее принимался. Бывало, по воскресеньям или в перерывах между делом, на пахоте или на косовице, мы с Францлом, засучив рукава дрались. Руки у нас были черные от солнца, а мускулы твердые как камень; сестры вопили, мать отворачивалась, не в силах глядеть, как мы лупим друг друга.

— Бычки! Настоящие бычки! — повторяла она. — Неужто не устаете от работы?

А мы поддавали жару — нет, мы не уставали.

Иногда я проверял свои мускулы, ощупывал их или щипал — помню, я проверял их после первой пахоты у Топлеков, когда ночью у меня появилось такое чувство, будто я могу перепахать весь мир. Едва год минул — один год с тех пор, как я начал думать о Топлековине, а когда мы пахали с Туникой, мне уже все было дьявольски безразлично, и пахота и все поля на свете.

Утро наступило, солнце начало припекать, я сбросил пиджак и засучил рукава. Не только Топлековы поля были мне не нужны, ненужным стало все на свете, все меня окружавшее: Туника и ее подснежники вызывали у меня дурное настроение, раздражала меня ее болтовня, ее постоянно вопрошающие глаза, которые она не сводила с меня, точно хотела по выражению лица угадать мои мысли. Я понимал это, а вел себя как деревянная статуя святого перед алтарем. Туника все примечала, все знала, но никогда не произнесла ни слова, она для того и существовала в доме, чтоб каждому услуживать.

…Это произошло вечером, зимой. Мы были в хлеву, Топлечка доила коров, я менял подстилку. Точнее говоря, я возил граблями по полу, стискивая зубы, чтоб не ляпнуть что-нибудь. Топлечка всхлипывала, а струйки молока вонзались в пенящуюся белую жидкость в подойнике, время от времени Топлечка прекращала доить и всхлипывать и рукавом вытирала глаза. Не помню уж теперь, из-за чего все вышло, было это день спустя после Нового года, когда всем вокруг стало известно, что творится у Топлеков. Может быть, она ревела потому, что мне нужно возвращаться домой, — а она боялась, что я уйду. Я знал, она хотела, чтоб Марица вышла замуж и привела мужа к нам в хозяйство — однако я-то не мог это так запросто проглотить. Я упрямо стоял на своем, когда она пыталась выяснить мои планы и расспрашивала о положении дома.

— Но Южек, отчего не позволить Марице выйти замуж?

Она спрашивала меня с таким невинным видом, будто до пяти сосчитать не умела, а на самом-то деле куда как хорошо знала, что ей нужно. Где-то в глубине души я поставил крест на нашем хозяйстве, но ни за какие деньги никому на свете не признался б в этом, я молчал на сей раз уже из упрямства и только постукивал по перегородке, отделявшей быков от коров. Я боялся будущего и понимал, что наше хозяйство от меня уплывет, а как помочь себе, не знал. Зефа принялась всхлипывать еще громче, что-то даже крикнула, вроде: «Южек, жуткий ты!» Мне все чаще и чаще доводилось от нее такое слышать.

И вот, когда она это крикнула, назвав меня «Южеком», я заметил, как открылась входная дверь. Вздрогнув, я замер, а потом кинулся к двери. Женщина всхлипывала, что-то кричала, и я не мог сразу отворить дверь. А когда наконец открыл, успел заметить Тунику, которая стремглав убегала в дом.

Вечером, за ужином, да и в последние дни мне было ужасно неловко перед Туникой, а она все покорнее слушалась меня, точно я приходился ей отцом или она вовсе не смела словечко молвить в доме.

Я наблюдал за ней во время пахоты, вспоминал о черешнях, о твердых персиках, которые столь сладостно коснулись моей груди и которых больше мне уже не довелось видеть, они навсегда исчезли для меня под туго затянутым крест-накрест платком. Эти воспоминания казались мне прекрасным, орошенным росой весенним цветком, который чуть припалил мороз, — потом все пошло вперекос, а мои помыслы были связаны с этими канувшими в прошлое минутами. Хотя эти воспоминания портили мне настроение. Случалось, мы с Туникой проходили целые загоны, и я ни разу не поворачивал голову в сторону Топлековины. Я боялся увидеть Топлечку, ее раздавшееся тело, услышать ее голос, встретить ее тревожный взгляд.

— Южек! Туника! — окликала она нас, а мне казалось, будто ее слышит вся окрестность, понимая, отчего она так спешит.

— Южек! Туника! Кончать не собираетесь? Обед вам принести?

Я все слышал, но делал вид, будто ничего не слышу.

— Мать зовет! — говорила мне Туника, не зная, надо ли останавливать упряжку.

— Пусть зовет! — бурчал я, продолжая идти за плугом, и мне вовсе не было дела ни до дома, ни до Топлечки с ее заботами.

Туника, глядя на меня, ждала, как я поступлю, потом крикнула матери:

— Ну приносите!

Мы прошли еще несколько борозд, когда я заметил спешившую по пашне Топлечку — я не особенно смотрел по сторонам, однако знал, что она спешит, больно суетливой она стала. Я не взглянул на нее даже, когда мы с Туникой остановились, и повернул быков в поле, на дерн, чтоб они не ушли по пашне. Туника присела к бороне, опершись подбородком на обе руки и кнут. Топлечка расставляла посуду на телеге. Нет, не хотел и не мог я на нее смотреть. Вино она держала в руках, обед — хлеб с мясом, жестким, точно только что из погреба, — прямо в переднике. Не мог я видеть этот ее передник, а она словно дразнила меня. Конечно, еду-то она несла в нижнем чистом переднике, но мне чудилось, будто она намеренно тащит ее на своем брюхе, чтобы лишний раз напомнить мне о нем.

Она налила нам вина, сперва мне, потом Тунике, потом присела — застонала, опускаясь на борону рядом с Туникой — и себе тоже налила в стакан. Она пила, угощала нас и причитала о том, каково-то будет в нынешнем году с мясом.

— О господи, всего-то нас лишат! Господи милосердный!

Мы с Туникой не очень отвечали. Были это знакомые причитания, потому как ничего нового у нас на деревне не было, и отвечать на них можно было разве что или руганью, или утешениями — дескать, как-нибудь образуется. Что всем нам конец придет — мне и в голову не приходило.

И вот эта самая мудрость — как-нибудь образуется — теперь гвоздем засела у меня в голове и утверждалась тем крепче, чем больше я пил. Я отдохнул, выпил, а выпив, принялся качаться на дышле. Телега равномерно поскрипывала под тяжестью моего тела, я просто физически чувствовал, как вместе со зноем наполняет меня леность, расползаясь по всему телу и застревая в голове. Зефа сетовала, а я уже не видел и не слышал ее, хотя она сидела прямо передо мной, в каких-нибудь двух шагах. Я сел к ним спиной и устремил взгляд на овраг, на родной дом по ту его сторону и на большую дорогу. Стояла ранняя весна, деревья еще были голыми, дома до самой корчмы тоже казались голыми. В иное время, не выпей я столько и не будь я так измучен душою, я бы, конечно, не стал смотреть по сторонам, и особенно на свой дом, в присутствии обеих Топлечек. Только я уж рассказывал, что мне все стало безразлично — как-нибудь образуется! Я смотрел на кизиловое дерево в глубине поля, на лужи и рощу за речкой, на сережки на вербах, а чувствовал только одно: если я когда-либо радовался первым цветам и проснувшимся почкам, то теперь, после вина, все словно окутал туман и нет больше во мне никакой радости, как прежде, когда я был мальчишкой, школьником. Через неделю деревья оденутся цветами, потом лепестки опадут, и Топлечка родит ребенка. Эх, черт возьми, тогда я женюсь на ней. И я стал пить и пил, нагибая все круче кувшин, — ибо, в конце концов, что мне до людей! И мать мне вон говорила: «Держись земли!»

— Эх, что там! — забывшись, воскликнул я вдруг и поспешил добавить: — Пошли, вон ту полоску еще надо поднять!

Я с грохотом соскочил с дышла, поднялась и Туника.

— Верно, о господи! — согласилась Топлечка, тоже собираясь вставать. По голосу, по спокойно сложенным на животе рукам, по всему виду ее заметно было, что она довольна: да, добилась своего, уволокла парня в постель! И вдруг мы все разом, и Туника тоже, посмотрели на дорогу. Думается мне, однако, теперь, что первой, поднимаясь на ноги, глянула туда Топлечка.

По дороге, держа на голове корзинку, к нам подходила Хана. Ее мы и увидели.

Туника замахнулась кнутом, но не опустила его, я поставил плуг, не выпуская из рук чапыги, и видел: Топлечка смотрит на дорогу, по которой приближается беглянка, словно зачарованная, не имея сил отвести взор и не веря своим глазам; рукой она ухватилась за борт телеги. А Хана подходила ближе и ближе, оглядывая то нас, то поле, вновь переводя взгляд на нас троих, на свою мать, на Тунику, на меня, задерживая его на матери и на ее животе. Она вспотела, видно, ее утомил подъем в гору к полю, а может, тряпки, видневшиеся из корзины, были тяжелы. Она остановилась перед телегой, еще раз по очереди обвела нас взглядом, и я услышал ее голос:

— Так, значит, пашете?

Точно ничего не произошло и все оставалось буднично и привычно! Точно она поутру ушла в город, а теперь возвращается мимо поля!

Поначалу ей никто ничего не ответил, потом Топлечка сказала:

— Да, пашем!

Сказала и вздохнула. Мы с Туникой молчали. Молчание затянулось, и мы чувствовали себя как на раскаленных угольях. Так мы и стояли, а Хана стала снимать с головы корзину. Я заметил, как напряглись у нее груди под белой блузкой — она была нарядно одета, — и опустил взгляд в землю, к бороне, что лежала у ее ног; девушка поставила корзину на телегу и опять нарушила молчание.

— Ну вот, я и пришла, — сообщила она, обернулась к матери: — Вам это не по душе? — а затем в мою сторону: — А ты как? Жениться не думаешь? Говорят, Плои ждут не дождутся…

Она взглянула на меня исподлобья, и тут выдержка ей изменила. Она рывком подняла свою корзину и выпалила:

— Не бойтесь, не проглочу я вашего хозяйства!

Повернулась и пошла по склону в сторону дома.

В ту ночь Хедл долго не мог уснуть. Ворочался, крутился, а следующей ночью сам начал, точно ему не терпелось эту историю с Ханой рассказать мне до конца. Однако одно обстоятельство я должен отметить: не было у него на языке теперь ругательств и брани в адрес «проклятых баб». Жизнь держала его руками и ногами, как он сам выразился, и слова заливали его, как вешние воды заливают кротовые норы.

— Хана вернулась, — начал он, — вернулась, чтобы нас допекать, в этом я скоро убедился. Она цеплялась к матери из-за того, что теперь всему свету было очевидно, из-за Топлечкиного все более и более увеличивавшегося живота. Задевала она и меня; несколько дней я проглатывал ее язвительные замечания, проглатывал и молчал. Я стискивал зубы, потому что мне казалось недостойным спорить с женщинами, но должен сказать, после Ханиных шпилек мне с трудом удавалось совладать с собой. Однако в тот день, когда Хана столь неожиданно вернулась с корзиной на голове, я не знал и не мог знать, куда приведут нас эти ее колкости, — слишком одолевали меня собственные заботы, мою голову заполняли раздумья о земле, о Топлековине, и опасался я, не держала ли эта шалопутка камня за пазухой: она была старшей и имела право на землю — во всяком случае, таков был обычай.

Началось в тот же вечер. Топлечки не было в горнице, она хлопотала в кухне. Я пришел к ужину и застал Тунику, которая устраивалась за столом, я провозился в горнице, и тут вошла Хана. Не видя, вовсе не замечая меня, она прошла мимо и уселась на то место, где со времени болезни Топлека и после его смерти сидела Зефа. Я заметил, как Туника посмотрела на нее и, отложив ложку, которую вытирала, негромко, но строго сказала сестре:

— Там мать сидит.

— Что? — откликнулась Хана, невинным взором посмотрела на сестру и громко спросила: — А разве не он сидит во главе стола?

Она так и сказала «он», а он стоял у нее за спиной, посреди комнаты, и это был я. Помнится, я шагнул к столу, чтобы сесть, но ноги у меня приросли к месту.

— Ох, — вздохнула Туника и, отвернувшись, стала смотреть в окно. Видимо, ей это не понравилось.

Хана засмеялась и пересела как ни в чем не бывало на другое место — вернее, подвинулась на ту скамью, где сидел я с самого начала, как появился у Топлеков. Туника оглянулась, стегнула сестру недобрым взглядом и опять перевела глаза в окно — и это ей явно было не по душе.

Тут вошла Топлечка и села на свое место. Она ни о чем не имела понятия и ни о чем не догадывалась. Но, складывая руки к молитве, заметила, что я еще стою, и увидела Хану, сидящую на моем месте.

— В чем дело? — спросила она, обращаясь ко всем: — Как это вы расселись?

А Хана и ухом не повела. Перекрестилась и начала молиться. Таким образом, пока она молилась, я стоял. Топлечка оглянулась, ища меня взглядом, Туника не выдержала:

— Ты что, Хана, позабыла, где твое место? — и, поскольку та не ответила, добавила: — Это его место.

И тут Хана показала себя.

— А-а, это место нашего батрака, — проникновенно сказала она, — в самом деле, из головы вон.

И, встав, перешла на другую сторону стола, где сидела обычно. И принялась хлебать яичный суп, будто ничего не произошло.

В груди у меня кипело. Стиснув зубы, я сел за стол, и это было самое правильное, что я мог сделать. Туника, а затем и Зефа взялись за ложки и приступили к еде.

Я сидел напротив Ханы, но ни разу не посмотрел на нее, да и на Топлечку с Туникой я тоже не глядел. Нам троим еда не шла в горло, только Хана как ни в чем не бывало оживленно и непрерывно расспрашивала — все-то ей хотелось знать, — словно не замечала тревожной обстановки за трапезой; ей это как будто нравилось, и она всласть расспрашивала и язвила. Господи милосердный, чего только не желала она выяснить у проглотивших язык молчальников, сидевших за столом, — все до малейших пустяков, точно и не убегала она из дому и не мы ее должны были расспрашивать.

Чего она только не выкидывала!

А мы молчали, и стояла такая тишина, что можно было слушать звуки ночи, окружавшей дом.

— А что, вас здесь еще не загоняют? — вдруг спросила Хана.

Сперва ее никто не услышал, однако потом все посмотрели на нее — сперва Зефа, потом я и Туника.

— Ну да, в задруги, я хотела сказать.

Это была правда — то, о чем она сказала: кругом об этом чего только ни говорили! — но мы не знали, по какой причине Хана затеяла этот разговор. Поэтому мы молчали, а она осматривала нас каждого по очереди и делала вид, будто ждет ответа. Мы с Туникой повернули головы к Зефе, и той ничего не оставалось, как ответить.

— Загоняют? — переспросила она и сама себе ответила: — Да, загоняют.

Однако Хана этим не удовлетворилась, она не сводила с матери глаз, и та вынуждена была продолжить:

— А и кому охота по своей воле идти в задругу? Я и не подумаю, да!

Таким образом, Топлечка намеревалась закончить разговор и у себя в доме положить конец всякой болтовне о задругах. Хотя то, чем полнились умы, сейчас можно было ухватить руками. Неужто Хана вернулась в родной дом потому, что кто-то убедил ее вступить в задругу? Она была достаточно упряма, дьявольски упряма, и на все способна. Поэтому меня обрадовала твердая решимость Топлечки возражать ей, если та упрется и станет уговаривать. Хана и в самом деле начала именно так.

— Дядя говорит, что он вступит. — Она гнула свое, а мы молча жевали и переглядывались между собой. — В задругу — — Хана пояснила, будто мы не знали, о чем она стрекочет.

Теперь уж Топлечке приходилось отвечать, и она ответила:

— Пусть твой дядя хоть на голову встанет, мне что за дело. — И, проглотив кусок, отрубила: — Мы здесь живем, как знаем и умеем, а они там, как знают и умеют. У меня нужды нет в подсказках Рудла, да и сестры тоже.

Это означало, что Хане со своим дядей надо прикусить язычок. Однако та молчать не пожелала и, засмеявшись, сообщила, что именно думает дядя:

— Ну да, дядя говорит, что вступит только ради того, чтоб избавиться от забот по хозяйству. Почему другим их на себя не принять? Разве не так?

И она засмеялась громко и весело, хотела, чтобы вся эта затея с задругами нам тоже показалась забавной. Однако ее слова, ее смех не вызвали отклика ни у кого из сидевших за столом.

— А тетенька говорит, — опять начала Хана, — будто на Топлековине все созрело для задруги. Так-то.

Зефа не отвечала, мы знали, что созревает на Топлековине.

Мы кончали с первым блюдом — Топлечка встала и вышла в кухню. Вернулась она с сушеными фруктами, и горшок с ними держала перед животом, как бы его прикрывая. До сих пор она так не делала. «Созревает, созревает…» — стучало у меня в мозгу, когда взгляд попадал на живот Топлечки. И я осознавал, что с радостью бы утопил Хану в ложке воды — так она стала мне ненавистна; завела она этот разговор за столом, и теперь фрукты мы жевали, точно стружки. А Хана разошлась пуще, ей хотелось высказать все, что вертелось на кончике языка.

— А знаете, — не снижая голоса, заверещала она, — у Веловлешковой Древенщицы тоже ребенок родился. Господи, подумать только, такая баба старая! Чего ж она раньше-то не спохватилась.

Древенщицу мы знали — знали, как знал и весь приход, сколько она с мужем обегала докторов. В конце концов женщину отправили на какой-то курорт, а теперь весь приход скалил зубы: дескать, по новым временам и курорт помогает там, где от мужа толку нету. Люди всячески потешались — но у нас этой темы не касались, и Хане бы не следовало. Но она-то знала, что она мелет. И когда опять завела: «А Древенщица…» — Зефа встала и, опустив платок на глаза, точно пряча лицо, оттолкнула стул и вышла из горницы.

— Господи, Хана, ну что ты за человек? — вмешалась Туника.

— А что такое? Что я сказала такого? В чем дело? И что вы за люди?

И, вздохнув с притворным сочувствием, оглянулась на хлопнувшую дверь, потом посмотрела на нас, я не поднимал на нее глаза.

— Хватит! — ответила Туника и, опять стегнув ее взглядом, принялась за еду.

Мне хотелось выйти из-за стола, я предчувствовал, что наступит и мой черед, однако не мог двинуться с места, не находилось во мне сил видеть Топлечку, которая уже вышла из дому. Но прежде чем я успел до конца все обдумать, Хана заговорила на сей раз о нашем, Хедловом хозяйстве, о земле — она принималась за меня.

Разыскав в горшке грушу с черенком, она аккуратно объела ее, откинулась на спинку стула и принялась раскачиваться на задних ножках, вращая черенок груши между пальцами и глядя через стол — как раз на меня.

— А ваши, Южек, — она говорила покачиваясь, говорила спокойно, точно ровным счетом ничего не произошло, — а ваши, Южек, — (Опять этот Южек, никогда до сих пор она так часто не называла меня по имени!), — наверное, будут первыми там, — (это означало в задруге), — вас заставлять не придется!

Я мельком глянул на нее и коротко ответил:

— Конечно!

— Разве не Штрафела обещал, что вы будете там первыми?

Тут я не мог удержаться.

— Ясное дело, Штрафела!

— Вовсе не ясное. Он еще председателем будет. Сам увидишь, миленький мой Южек!

Кровь хлынула мне в голову, я вспыхнул и из-за этих ее басен и из-за «миленького Южека». Туника, я успел заметить краем глаза, исподлобья смотрела на сестру, но ей и дела до этого было мало, а я на сей раз ничего не ответил.

Хана продолжала покачиваться на стуле.

— Ей-богу, мне говорили, будто председателем поставят Штрафелу. А разве у вас ничего об этом не слыхать?

Мы ничего такого не слышали, но, даже если б и слышали, отвечать на эту чушь я не собирался. Однако у Ханы было что-то на уме.

— Тебе ведь, Южек, так ли эдак ли — все одно в отношении землицы-то?

Тут я невольно посмотрел на нее, словно пытаясь прочитать ее мысли, но она и сама ими поделилась.

— У вас ведь все Марица возьмет, а ты и без того уже сам себе голова.

Я опять посмотрел на нее, да и Туника кинула взгляд.

— Голова, миленький Южек, голова! Говорят — неужто правда? — будто ты Плоевых обхаживаешь. Да, Южек, все всем про всех известно в нашем приходе. Что ты на меня смотришь?

Я только рот разинул, как это у нее все гладко выходит, так бы пронзил ее взглядом насквозь, если б мог.

— Хана! Да ты что? — удивился я.

— А что, разве не хороши? Плоевки-то? Такие шикарные девочки…

Меня так и подбросило. Мы не сводили взгляда друг с друга. И тут она улыбнулась.

— А ты бы спутался, если б у тебя не запуталось?

Она захохотала и опять стала раскачиваться. Я пожелал про себя ей перевернуться со стула, но она была ловкая. И все смеялась.

Я озирался по сторонам, ища шляпу, и как назло нигде ее не находил: так я и выскочил из горницы с непокрытой головой, как только сестры заспорили между собой.

— Хана! Господи, что ты творишь! — воскликнула Туника. Она встала, собираясь выйти из-за стола.

— Брось ты этого своего господа! Как будто он виноват в том, что нас благодать осенила.

Хана явно стремилась к ссоре.

— Какая благодать? Ханика?

— Какая? — Она словно изумилась: — Наверное, вы не станете мне говорить, будто то, что случилось с матерью, произошло по воле господа!

— Ханика! — донесся до меня крик Туники и ее слова, прерываемые рыданиями: — Такой мир был в доме, пока тебя не было. Если тебе дома не нравится, оставалась бы там, где жила.

— А вам бы этого хотелось, да? — спросила сквозь смех Хана и добавила: — Или он тебя тоже сбил с толку?

Плюнув на свою шляпу, я выскочил из дому. А вслед мне несся приглушенный смех, будто кто-то смеялся в передник. Я шел сперва вдоль забора, потом перебрался через овраг и оказался у леса, и только тогда в ушах у меня перестал звучать ее смех. Вечер был холодный, мглистый, насыщенный влагой, и меня всего трясло; однако больше, чем от холода, дрожал я от злобы: я ругался, чертыхался и сыпал проклятиями, а что делать — не знал. В одном я был твердо уверен — у Топлеков для меня теперь начнется ад. И еще одно обстоятельство смущало меня, тогда я еще этого не осознавал: мне было жалко Тунику. Почему Хана и в нее вцепилась, почему она ее обижает? Я был уверен, что она понимает, какую наносит сестре обиду, но ничего не мог сделать ни для Топлечки, ни для Туники; да и домой, к Хедлам, вот так, с бухты-барахты я не мог явиться. Я уселся на поваленных деревьях и начал обдирать с них кору. И занимался этим до тех пор, пока чуть успокоился и пока не увидел, что наверху в доме погас свет, — теперь мне можно было идти обратно.

Едва я вошел в сени, как распахнулась дверь в кухню и в ней встала Хана в ночной рубашке с высоко поднятой лампой в руке.

— Кто тут?

Стиснув зубы, я затворил за собой дверь и стремительно повернул в свою каморку. Но Хана оказалась проворнее меня.

— Ты там спишь? В каморке?

У меня сами собой остановились ноги, я пробурчал:

— Там… — не знаю почему, вопреки своему разуму, я невольно посмотрел на нее. Я был зол на нее, но, увидев ее сейчас, мгновенно обо всем позабыл. Хана держала лампу, далеко выставив ее вперед. Я хорошо видел ее открытый рот, белые, как кипень, зубы, голую шею и совсем, до юбки распахнутую рубашку. Тела ее я не видел, но под белой расстегнутой рубашкой я почувствовал тяжесть ее грудей.

— А матери уже не страшно?

Засмеявшись, она собрала на груди рубашку, отвернулась и стукнула пяткой в дверь.

Не помню, как я разделся и лег, припоминаю только, что я сразу понял, с какими намерениями выкидывает свои фокусы Хана. Видимо, она знала обо всем, что происходило между мной и Топлечкой, как все началось. И эта ее фраза: «А матери уже не страшно?» — не шла у меня из головы, равно как и эта ее незастегнутая, нарочно не застегнутая рубашка. Топлечка могла нас слышать, но девка никого больше не стеснялась, даже своей родной матери.

Топлечка все слышала и, придя ко мне, села на постель, подавленная и огорченная. Был уже довольно поздний час, но я лежал без сна, не имея сил сомкнуть веки. Зефа осматривала комнатку, несколько раз залезала руками под платок, словно оправляя волосы, и не знала что сказать, только негромко всхлипнула:

— О господи, и что ее принесло?

— А, это ты?

Мне ничего не хотелось, даже шевельнуться, даже подвинуться к стенке, чтоб она могла удобнее сесть; я лежал на спине, заложив руки под голову, и глядел на закопченный потолок.

Прежде, бывало, я дрожал, ожидая ее, и, ведь года не прошло с той поры, а теперь вдруг почувствовал, как она скучна мне, все в ней: ее живот, ее заботы, ее страхи, — все вызывало у меня скуку, и чувство это росло.

— О господи, как ее накачали! Прямо что собака бешеная! А чего ей нужно?

Но в ту ночь, да и дальше, Топлечка и ее напасти меня весьма мало заботили. Слишком тягостно было мне в своей собственной шкуре, и, куда б я ни кидался, сколько ни метался, выхода не было. Случались минуты, когда, казалось, плюнул бы на все и ушел, собрал ночью котомку и сгинул. Но уж больно близко находился родной дом. Думать о бегстве было одно, а совсем иное — глядеть с Топлековины на крышу родного дома между деревьями. Я вспоминал о матери, о Марице — обе они живо вставали у меня перед глазами, — и все проходило. «Как-нибудь обойдется», — утешал я себя, рассуждая наподобие сосунка испугавшегося женщины; мне нравилось, что она теряла разум со мной, теряла понятие, но мне становилось скучно с ней, все в ней было мне скучным. И когда она заговорила о том, что Хану накачали, я представил себе — вот теперь ее родня и родня покойного вместе с Рудлом набросятся на меня; судя по всему, Хану нарочно послали вперед.

— И чего ей только нужно? Чего ей нужно?

Она задавала вопросы, а я отмалчивался.

— Скажи что-нибудь, помоги мне! Именем господа молю тебя, скажи, что делать?

Положив руку мне на ногу, она толкала меня, словно будила.

— Ну что? — недовольно наконец откликнулся я. — Что я могу сделать?

— О господи милосердный, — закатилась она, — что-нибудь-то можешь придумать!

Я отодвинул ногу, на которой лежала ее рука, не думая при этом ничего особенного, просто лишней показалась мне эта ладонь — но она и сама ее убрала. Поправила волосы и вздохнула:

— Ох, знаю я, — голос ее звучал спокойно, — смотрю я за тобой. Не сердись, что разбудила. Не могу я одна разобраться, Южек!

Она назвала меня по имени, а ее рука отыскала мою руку и сжала ее. Она навалилась на меня всей тяжестью своих налитых грудей, еще крепче стиснула мою ладонь и положила ее себе на грудь.

— Растут у меня груди. Чувствуешь, как растут!

Я не знал, что отвечать, как поступить.

Перед глазами у меня встала Хана, ее голая шея.

— О господи, да ты никак озлился на меня? — и стала ластиться. — Ведь ты не уйдешь от нас?

— Почему?

Я долго ждал, пока она ответит.

— Из-за Ханы. — И, подумав, добавила: — О господи, как мне быть теперь без тебя, Южек? Помру! Эта жаба живьем бы меня сожрала!

Я освободил свою руку, пожалуй вопреки своему желанию, вроде бы никакой причины не было; нет, не хотелось мне ее убирать — просто слишком уж много всего свалилось сразу на мою голову. Позже я пожалел об этом слоем поступке, но в тот миг все произошло инстинктивно, и было поздно что-либо исправлять.

— Знаю я, знаю, — пустила она слезу, — не выносишь ты меня больше. Ты такой, как все. Но ведь… ведь сама я виновата!

Она встала, задыхаясь от плача.

— Зефа!

Она обернулась уже от самой двери, и до меня донесся ее свистящий шепот:

— Только вот что тебе скажу — берегись этой собаки бешеной! Обходи ее стороной, если добра хочешь себе и ребенку.

— Зефа!

— А меня ты в покое оставь! Оставь…

Она ушла, не вернулась — и я за ней не пошел, я уснул, чуть мне удалось справиться со своим страхом, а вдруг попадется мне в сенях Хана, Хана с лампой и в расстегнутой рубашке.

Вот что произошло у нас в первый день, в первый же вечер, как Хана вернулась, а все остальное происходило позже, сперва во время сбора листьев, потом при заготовке кормов да на покосе и еще когда Топлечка родила.

У Ханы язычок был дай бог, верно, но уже на следующее утро она впряглась в работу: она боронила на коровах, дробя вывороченные плугом комья, и вскоре не было уже такого дела по дому, куда бы она не вмешалась своим языком и где бы не чувствовались ее руки. Топлечка — а она тяжелела с каждым днем — все больше оставалась дома и приговаривала:

— Хана есть Хана, что поделаешь, пора у нее такая, за двоих все исполняет. А я уж, о господи, ни на что не гожусь!

И в самом деле на нее смотреть было тяжко. Живот уже ничем нельзя было скрыть, а в лице она становилась все более полной и красной, точно раздувало ее. И постоянно у нее в голове была Хана, и постоянно она в чем-то себя утешала.

— Молодая она, да, но вот найдется парень покрепче, скрутит ее! Иного и быть не может! Своей спиной почувствует, своей шкурой заплатит за язычок свой. Жизнь ее укротит.

Она улыбалась мне, когда мы были одни, в каморке ли, в хлеву ли, но улыбка у нее была страшной. Казалось, она все время боялась за дочь и радовалась, что и на нее найдется управа. Боялась ее и то и дело поминала в разговоре, а я слушал себе да помалкивал. И молчание мое очень ей не нравилось.

— Почему ты ей не ответишь? Почему ты ей все спускаешь? — подбивала она меня, но я молчал. И только однажды ответил:

— С бабами я спорить не буду.

Она подумала-подумала и согласилась:

— Да, прав ты! Оставь ее! Оставь ее, словно вовсе и не примечаешь!

Вот так она мне внушала, предостерегала, боялась она за дочь — «оставь ее, словно вовсе и не примечаешь», — но я-то Хану видел, все чаще и чаще попадалась она мне на глаза, хоть я и не любил ее дерзкий язык. Лучше и не говорить о том, как она себя вела. Она старалась любой ценой разозлить меня, вывести из себя. Целый божий день язвила по моему адресу, особенно сладко, если кто из соседей проходил мимо, а то по воскресеньям после мессы. Нет, об этом рассказать невозможно! Одно по сей день и сегодня живет во мне, не позабылось — жуткая ненависть к ней, которая стала тлеть у меня в груди той весной, год назад. Я искал случая ее отдубасить, и по сей день, стоит мне об этом вспомнить, так и чувствую свои пальцы в ее лохматых космах, чувствую прикосновение ладоней к ее щекам, к лицу, которое все время смеялось, щерилось и показывало мне зубы, эти ее проклятые зубы. Лучше б было и сейчас не вспоминать об этом…

Не помню уж, то ли осенью листья поздно осыпались, то ли снег рано выпал, в общем, не успели мы набрать листьев, и к весне нечего нам стало стелить скотине.

— Нету больше листьев, стелить нечего! — коротко сообщил я за ужином.

— О господи, верно! — озабоченно и сокрушенно вздохнула Топлечка.

И до конца ужина никто не раскрыл рта. Поэтому, когда мы встали из-за стола, я, зная, что назавтра никаких дел особых нет, спросил:

— А что, может договоримся сходить в Дрстелиняк? — Дрстелиняк — это была такая местность под Гомилой, ближе к Драве, где у Топлеков был лес. — Собирать-то придется!

— О господи, верно, — опять завздыхала Топлечка и посмотрела на дочерей. — Туника! Хана! Вы слыхали?

— Я и сама знаю, что я только для работы в доме, — отрезала Хана и вышла.

Топлечка заныла, как бы ей самой хотелось пойти в Дрстелиняк и как жаль, что приходится просить об этом детей. Ну и, ясное дело, кончилось все Ханой.

— Ладно, девонька, погоди, все тебе отольется! Я-то тебя хорошо знаю, так просто тебе по жизни не погулять.

Мы с Туникой оставили ее причитать, а на другое утро я с обеими девчонками на телеге отправился в лес.

Хана и Туника расположились на сене, и, забираясь через борт в телегу, Хана не утерпела, чтоб не высказаться:

— Ух, как графини какие поедем!

— Только б, Южек, с вами чего не случилось, — беспокоилась Топлечка, она стояла на пороге и смотрела, как мы усаживались.

— Только, миленький Южек, не переверни нас, — в тон ей ответила Хана, — жалко таких невест!

— О господи, господи! — захныкала Топлечка, а я хлестнул быков.

Больше я не оглядывался — ни на двери дома, где, сложив руки на животе и вытаращив несчастные глаза, стояла Топлечка, ни на телегу, где сидели девушки: Туника, обеими руками обнимавшая корзину с обедом, и Хана, которая все ворочалась в сене и чему-то смеялась. С радостью хлестнул бы я ее кнутом за такое ее отношение к людям, к матери, но, как я уж сказал, я не оглядывался и кнутом ее не стегнул, хотя… хотя это ее «миленький Южек» ужасно меня злило. Злило это меня, и я думал, как это может вот такая девчонка издеваться над матерью и никто ей за это не даст щелчка — точно бога над ней не было. Тем временем мы ехали, я сидел впереди, над колесами, и с трудом удерживался, чтоб не хлестнуть Хану разок-другой, а Хана все болтала и кривлялась. Свой пестрый платок она завязала узлом сзади — она бросала нам вызов! — и голова у нее как бы торчала прямо над животом из бордовой кофты. Туника притулилась рядом, обняв корзину, и изредка улыбалась, но и то как-то кисло, скорей для того, чтоб сестра не устроила представление еще похлеще. Жалко мне было Тунику, сердце сжималось у меня в груди, глядя на нее.

Телегу и быков мы оставили в овражке, у опушки леса, а сами тронулись вверх по склону, где было много листвы, — сестры собирали ее граблями, а я относил. Поначалу пришлось далеко ходить, а они спешили набрать кучу. Нагружали на меня полные корзины, так что я пошатывался под их тяжестью.

— Ну что, парень, аль нет у тебя больше силы? — посмеивалась Хана. — Всю ты ее у матери оставил?

Я уходил с корзинами, склонившись почти до земли, и в душе осыпал Хану отборными проклятиями. Время близилось к полудню, весеннее солнышко пробивалось сквозь ветки деревьев, освещая лес, и особенно овражки, где было еще сыро и пахло гнилью. Я покрылся потом и все острее чувствовал на теле лиственную труху, которая жгла кожу. Когда мы поели — Хана выпила почти полбутылки вина и, не переставая, скалила зубы, — и я понес первые корзины, она незаметно подставила мне грабли, и я во весь рост растянулся со своими корзинами на земле. Встав, я увидел грабли, услышал смех Ханы и сообразил, что она нарочно мне подсунула грабли под ноги, и тут я почувствовал, как все у меня внутри задрожало — позже Туника мне рассказывала, что лицо у меня стало серовато-зеленым, настолько я разъярился.

— Хана! — только и прошипел я.

— Что, что? — напуганная, она поскорей подобрала грабли.

Девушки хотели помочь мне поднять свою ношу, но я турнул их обеих, и Хану и Тунику.

— Господи Иисусе, да ты вытрись! На кого ты похож! — крикнула Туника.

Я бросил на нее бешеный взгляд — в глазах у нее был испуг — и рывком забросил корзинку за спину. Пот лил с меня потоком.

Я обругал их, обеих сразу, потому что их испуг привел меня в еще большую ярость и мне понравилось, что они меня боятся. Но когда я высыпал в телегу листья и провел рукой по лицу, я почувствовал, что ладонь у меня слипается, рука была в крови. Я еще раз провел ладонью по лицу и почувствовал острую боль. Вот, значит, почему они с таким испугом на меня смотрели!

И внезапно мне захотелось заплакать. Я присел на дышло телеги и сперва было решил умыться в ручье, а потом передумал. «Пусть, стерва, видит, что сделала, пусть боится!» — подумал я и оставил все, как было. Я исходил злобой.

А потом произошло то, после чего, я думал, сойду с ума от ярости: Хана швырнула с телеги мне в голову пустую корзину и та задела меня прямо по свежей ссадине. Хана стояла в телеге, утаптывая листву, а Туника оставалась на склоне, в том месте, откуда я таскал листья. Я опять приложил ладонь к лицу, не увидел, а почувствовал на пальцах кровь и вконец лишился рассудка. Телега была уже с верхом нагружена листьями, я схватился за борт и, опершись на ось заднего колеса, вспрыгнул. Хана увидела меня — должно быть, я был страшный — и перепугалась. Выпучила глаза, разинула рот, только я успев издать вопль, как я уже схватил ее — деваться ей с воза было некуда, — и в одно мгновенье она полетела на листву, точно у нее не было ни капли силы, чтоб оказать сопротивление. И я начал ее бить — эх, я хлестал ее по щекам всласть, отводя душу. Она пыталась защищаться, закрывалась руками, пинала меня ногами, но только поначалу, и очень скоро утихла. Потом всхлипнула, стала вздыхать и втягивать носом воздух, как будто ей это нравилось, а затем вдруг, ухватив меня за рубаху, даже за кожу, потянула на себя. Я отрывал ее от себя, но она обхватила меня ногами, и я уже не мог вырваться, я лежал на ней и слышал свой собственный голос, который изрытая проклятия, но все тише и тише, пока вовсе не стих и пока я не почувствовал, как ее руки, только что терзавшие мне рубаху и кожу, обняли меня и крепко прижали к себе. Тело у нее было невыносимо горячее, и мне показалось, будто она улыбалась. Почему она улыбалась, в то время как я ее бил, мне было непонятно — я рванулся, стремясь освободиться от нее, дальше, во имя всего святого на свете дальше, но в теле у меня не было больше сил, и вырваться мне не удавалось.

— Отпусти меня!.. Туника ведь!.. Ты с ума сошла! — шипел я, отталкивая ее и чувствуя, что у меня обрывается дыхание.

Она ослабила объятия, разжала ноги — я почти лежал на ней — и спросила:

— Ух, ты и с ней спутался?

И словно окатила меня ледяной водой, я мгновенно отрезвел. Соскочив с воза, я подхватил свои корзинки и пустился вверх по склону, еле держась на заплетающихся ногах. Туника стояла на месте, поджидая меня. Я заметил, что она выглядывала меня в овраге, однако так никогда и не узнал, видела ли она, как мы сцепились с Ханой, — в тот день она словечка не проронила, ни на обратном пути, ни дома. А Хана, та полыхала, лицо у нее было пунцовым, но и она притихла, что редко бывало. Скорее всего, ей было безразлично, видела нас Туника или нет.

Я стал побаиваться ее, вспоминая, как она вдруг всем телом прижалась ко мне, и меня чаще одолевали мысли о том, как податливо она лежала под моими кулаками, каким влекущим был ее устремленный на меня взгляд, как она улыбалась. Да, ей было безразлично, даже если б подошла Туника! Сладостная дрожь, охватившая меня тогда, возникала снова и снова, и снова и снова я трепетал, полный страсти, подчинившей меня, когда я с ней боролся.

Кажется, Хана и сама испугалась. В доме воцарилось блаженное спокойствие, или по крайней мере так казалось, и очевидно было — я убеждался в этом тысячу раз на день, — что она меня избегала, проходила мимо, не замечая, прекратила свои насмешки и шуточки.

А Топлечка с каждым днем становилась все более неуклюжей, неповоротливой и дремливой. Она бродила по дому, по полям, присаживаясь где попало, но покоя не находила. Я чувствовал, как она искала меня, взгляд ее шел за мной, и она старалась задержаться рядом или посидеть, насколько это было возможно. Я не мог бы сказать, что ее влекло ко мне, вряд ли она узнала о Хане и о нашей схватке в лесу — Туника держалась тише воды, ниже травы и не стала б болтать, если и видела. На меня Топлечка навевала лень и дремоту — вся она: и ее певучий говор, и ее мозги.

Как-то села она на порожек погреба, широко расставив ноги, меня коробило от этого, и устремила на меня пристальный взгляд — я насаживал мотыги на ручки.

Из дома вышла Хана, заметила нас и остановилась, завязывая платок. Подошла ближе, нагнувшись, подняла мотыгу, взвесила ее на руке.

— Эта хороша? — спросила и, не дожидаясь ответа, повернулась и ушла в виноградник за домом.

И оттуда послышались удары по твердой земле, более частые, чем раньше, — ведь теперь там были двое, Туника и Хана. Мне не терпелось покончить со своим делом и присоединиться к ним.

— Эта вроде исправилась… — начала Топлечка.

Я промолчал, не зная, что она хочет этим сказать.

— Умаялась, — пояснила Зефа.

Я что-то пробурчал, тем и ограничился.

— Да ведь ничего и не было, да, не было. — Вздохнув, она медленно, будто у нее не оставалось в жизни никаких забот, зевнула и дополнила: — Ничего, кроме того, что ее научили. О господи, ай нет?

— Чему ж быть иному, научили… — Я должен был что-нибудь сказать.

Зефа опять молчала, глядела то на меня, то на мою работу.

— О господи, не могу я видеть, как ты топором рубишь! — вдруг запричитала она, прикрывая платком глаза. — О господи, себя не порань!

Я продолжал свое дело.

Она поднялась со стонами да вздохами, глянула куда-то поверх моей головы на ветки и опять громко вздохнула.

— Лучше всего было б, если б ее кто взял, — вдруг выпалила она.

Теперь я смотрел на нее. Словно чего-то испугался. Позже я много раз себя спрашивал, что заставило меня в тот момент оробеть. За землю испугался? Того, что Топлечка выдаст Хану замуж и переведет землю? Не знаю, но Зефе бросился в глаза мой испуг, и она принялась разъяснять свою мысль.

— Ей-то приданое мы бы как-нибудь сколотили, — сказала она.

Я только глядел на нее.

— Ну да, я думаю, у вас так же будет, когда Марица замуж выйдет, тебе тоже в деньгах долю выплатят. А у нас… — она запнулась, подбирая подходящее слово, — мы вдвоем Хане заплатим.

Только теперь до меня дошел смысл ее слов. Она предпочла бы отделаться от дочери и подумывала о том, что я женюсь на ней самой. Мне, однако, все эти ее околичности были чужды, они раздражали меня, как раздражала ее медлительная и тягучая речь.

Я взял мотыгу и ушел. Работал, окапывая виноград и стараясь не повредить лозу, на которой уже созревали плоды, а потом мой взгляд пошел по винограднику.

Впереди работали девушки, они двигались друг за другом, точно уже успели повздорить. Я хотел было их окликнуть, чтоб подождали, веселее идти вместе, но передумал. Хана сняла свою красную кофту и повесила ее на колышек. Кстати было бы ее спросить, не начала ли она линять и когда совсем сменит кожу — так у нас шутили, — однако я предпочел промолчать. Я смотрел на виноградник и иногда совсем не видел Тунику, а только Хану и словно чувствовал силу ее ног, которые тогда крепко сжали меня и не хотели отпускать, снова слышал я ее слова: «Боишься? Ты и с Туникой спутался?» Хана была легка на ногу, с ловкостью серны передвигалась она по винограднику, без задержки проскальзывала между колышками. Я смотрел на ее ноги в грязных башмаках, а когда она нагибалась, видел ее бедра, чувствовал груди под рубашкой, остро торчавшие, когда она выпрямлялась, она потягивалась и играла своим телом, как молодая кобыла, у которой каждое ребрышко жило само по себе. Знает Топлечка, чего она хочет, думал я, вот и старается побыстрее от дочери избавиться, хотя ни единым словечком Зефа себя не выдала. Я работал и мог вдосталь думать о том, как Хана покинет дом и уйдет к кому-нибудь, я мог думать о Тунике, которая не произносила ни единого слова, но иногда все мои мысли вдруг обращались к Хане, причем вспомнилось не только то, что произошло в лесу, — она постоянно возникала перед моим взором, но чаще всего я видел ее в хлеву, и должен признаться, мурашки пробегали у меня по коже, когда я вспоминал о хлеве. Однако в мыслях моих не было еще ясности. Думая о Топлечке, я тут же начинал думать о земле, а когда представлял себе Хану — такое мне и в голову не приходило.

Хана перестала валять дурака и ко всем цепляться, как будто успокоилась. Или, может, почувствовала, что Топлечка хочет от нее избавиться.

Начались полевые работы — картофель, кукуруза. Уборка отнимала у нас много сил. Мы возвращались домой поздно ночью и нередко даже не могли есть. И Топлечка перестала толковать о Хане, слишком много на нее навалилось собственных забот. Но я о Хане не забывал. Я видел ее повсюду, независимо от того, находилась ли она у меня перед глазами в самом деле. Я работал в хлеву и, не глядя в дверь, видел, как она ходила по воду, поднималась с ведрами, а юбка собиралась у нее, обнажая колени; я видел, как она нагибалась, выливая ведро в корыто, — вот-вот переломится, казалось мне, такая она была тоненькая; я знал, сколько раз она относила корм свиньям, как спешила обратно; я видел ее за столом, сидя напротив, хотя ни разу не поглядел на нее; я слышал, как по вечерам, отправляясь спать, она поднималась по ступенькам, вслушивался в каждый ее шаг; я слышал, как по утрам она спускалась на кухню и, напевая, принималась готовить завтрак. Я видел ее повсюду, она словно заворожила меня. Так продолжалось всю весну, пока не созрели для покоса травы и пока Топлечка в один прекрасный день не легла и где-то возле полудня не родила девочку.

Крики ее доносились до нас, мы косили на лугу, но горше всего, больнее всех слов, что в тот день сказали косцы, был смех Ханы. Было жутко его слышать.

В тот день работы у нас было выше головы, и клевер я косил уже в темноте. Я нагрузил тележку, а Хана, работавшая со мной, схватилась за ручку и хотела было толкнуть тележку. Однако сил у нее не хватило, она некоторое время еще повозилась, пытаясь освободить застрявшее колесо, а потом выпрямилась и вдруг ни с того ни с сего засмеялась. Я не вытерпел.

— Чего ты смеешься?

Она засмеялась еще громче.

— Еще одна девка…

Я молчал, глядя на нее.

— Эту-то ты хоть охмурять не будешь, твоя ведь собственная?

— Хана! Да ты что? — Я задохнулся. — Кто охмуряет? Кого охмуряют?

Она подступила ко мне. Я больно схватил ее за запястье. И будь она женщиной и веди себя, как женщине подобает, она бы крикнула — но она молчала, только пристально смотрела мне в глаза, она не издала бы ни звука, даже если б я резал ее на кусочки. Я стоял совсем близко к ней, почти касаясь ее тела, — она не пошевельнулась, не сводила с меня глаз. И тут я толкнул ее на тележку, толкнул и сам бросился рядом с нею. Тележка перевернулась… а потом, когда все кончилось, как теперь помню, вокруг разливался запах молодого клевера.

Мы отряхивались, не глядя друг на друга.

— У, проклятый, — бормотала она, поправляя одежду. — На что это похоже?

Она выглядела жалкой, и казалось, будто она не в себе.

— На что? — так же глупо ответил я. — Ты смеялась, вот и получила…

Она отряхнула юбку и вдруг отвесила мне здоровенную пощечину. И кинулась бежать.

Показалось ли мне, будто она засмеялась? Меня пошатывало. Я хотел было собрать рассыпанный клевер, но силы мне изменили, и я опустился на четвереньки, застыл, опершись головой о борт тележки. Так я и стоял, пока не раздался голос Туники — она звала ужинать.

Эх, верно, на что это было похоже? Правду сказала она, эта Хана! Та самая Хана, оттолкнув меня, встала на ноги, пару раз махнула рукой, стряхивая травинки с юбки и кофты, и засмеялась — так мне почудилось, — а потом бросилась вниз по склону и даже не глядела на меня, не замечала целыми днями, словно я не торчал в доме у нее на глазах. «Злись, злись…» — твердил я про себя. Воистину ни на что это не было похоже. Ведь должна же была у нас быть голова на плечах, по крайней мере у меня. Горько было на душе, и я жалел девушку. Хотелось поговорить с нею. На другой день уже в сумерках мы оказались одни за колесным сараем, день спустя опять одни — на поле, и всякий раз я не знал, как начать разговор. За сараем она косила траву, на поле — окучивала, причем так стремительно, будто спешила невесть куда и будто самим видом своим хотела мне показать, чтоб я больше и не думал о любви и вовсе позабыл о случившемся. Схватив корзинку, она шмыгала мимо, а в поле работала так, словно не желала меня видеть.

Я багровел и кусал себе губы, — как-никак рядом были Топлечка и появившийся на свет младенец. Все перепуталось у меня в голове — только о женитьбе на Хане я в ту пору не думал, отгонял от себя подобные мысли. Но одна мысль засела у меня в мозгу, и я никак не мог от нее отделаться — мысль о том, что происшедшее между нами — начало. «Будет так, как с Топлечкой, — говорил я себе, — в один прекрасный день все начнется сначала». И тело охватывала сладостная истома, вроде той, что охватила меня весной, когда мы с Ханой собирали в лесу листву. А чем все может закончиться, о том я не думал. Слишком меня влекло — хотя поначалу чувство словно бы тлело в душе, спало и ожидало своего часа, как рак на речном дне.

Эх, тогда я не знал, не мог знать, да чего там, — не хотел знать, как все это против меня обернется и обрушится на мою голову, а ведь должна же быть у меня хоть капля разума — да вот поди ж ты, не оказалось. Теперь, когда все прошло — все, все прошло, — моя жизнь мне кажется сплошным хождением по мукам, с четырнадцатью остановками от Пилата до воскресения; только у меня этого воскресения никогда не будет, не может быть — сам себя закопал я в могилу, безвозвратно.

Долго мы сторонились друг друга, я избегал всех, а более других — Зефы и ребенка. Вечером того дня, когда малютка появилась на свет, а у нас произошло это с Ханой, мы ужинали каждый отдельно, в кухне, так же и завтракали на другое утро, однако обедали и ужинали сообща в горнице: деваться было некуда, пришлось идти за общий стол.

Зефа лежала в каморке на постели покойного Топлека; и днем, хотя дверь была плотно закрыта, обед прошел в полном безмолвии, точно за столом сидели трое немых, а вечером, только я поднес ложку к губам, в двери каморки появилась Муршечка, держа на руках большой белый сверток. По сей день стоит у меня перед глазами этот белый сверток у нее в руках и я слышу протяжный и необычно писклявый голос старухи, точно она здорово подвыпила:

— Эй, парень, нет у тебя охоты сюда поглядеть? Девка у тебя родилась! Еще одна Топлечка или Хедловка — не знаю уж, как и сказать, — на белый свет появилась! Ну поди-ка сюда, глянь!

Я опустил ложку, руки у меня сами собою легли на стол, я не знал, как поступить, куда деваться. Туника сделала радостное лицо, а Хана как-то странно надулась, вот-вот зальется смехом. Я вскочил, громыхнув стулом, вероятно, этот грохот услышала Топлечка, потому что из каморки тут же послышался ее тихий, словно сдавленный голос, как будто ей не хватало дыхания:

— Южек… подойди ко мне… немного…

Я протиснулся мимо Муршечки и мимо того, что она держала в руках туго перепеленатым и завязанным, — у малютки вовсе не было ни рук ни ног, и она только мигала глазенками, не вынося дневного света, — и оказался между сундуком и постелью. Сюда же, почти следом за мной, пролезла Муршечка, приоткрыла одеяло и положила ребенка к Зефе, будто сунула его к ней под мышку. Топлечка вытащила из-под одеяла руку и протянула ее мне — она, должно быть, ожидала, что я возьму ее за руку или еще что-нибудь, но ведь рядом стояла Муршечка, не спускавшая с нас глаз; нет, ни за что на свете в ее присутствии я не прикоснулся бы к руке Зефы. И тогда эта рука медленно легла на край постели, словно у женщины не было сил положить ее обратно на одеяло, а сама Топлечка еще тише, чем раньше, произнесла:

— Южек… младенец теперь наш, о господи!

Но куда отчетливее, чем слова Зефы, слышал я тишину, воцарившуюся в доме. Я понимал, Хана жадно ловит каждое слово, а после фразы Топлечки послышалось, как в горнице кто-то отодвинул стул, на стол полетела ложка и кто-то, наверняка Хана, выскочил из горницы, прижимая к губам передник, затем дважды хлопнули двери, в сенях и на улицу, — теперь-то на свободе она отведет душу и даст волю смеху. Смеха я, однако, не слышал, он звучал только у меня в ушах. Вскоре зашевелилась Туника, она старалась ступать бесшумно, выбралась наружу и столь же беззвучно прикрыла за собой дверь.

Господи милосердный, я даже не представлял себе, что бы я делал, если б Муршечка оставила нас вдвоем. Топлечка неотрывно смотрела на меня, и взгляд ее ввалившихся глаз казался потухшим. Я не выдержал этого взгляда и стал рассматривать висевшую на стене картинку, изображавшую Иоанна Крестителя в верблюжьей шкуре. И вдруг Муршечка всхлипнула, а Зефа быстро подняла руку, прикрыла глаза и повернула голову к ребенку, к стене, — в груди у нее застряло беззвучное рыдание.

Я оторвался от сундука и потихоньку, на цыпочках вышел, сам не могу понять, почему я именно так поступил, ушел крадучись, точно вор. Муршечка выпустила спинку кровати, за которую цеплялась, и еще я успел заметить, как она молитвенно сложила руки и поднесла их к губам, словно предоставляла все воле Иоанна Крестителя.

А ребенка, девчоночку свою, я разглядел только через несколько дней, может спустя неделю — после крещения.

Все хлопоты, связанные с роженицей и повитухой, а потом с крещением, прошли так, что я ничего не заметил, — уже позже я понял, что Туника была на стороне матери и во всем ей помогала. Она и крестины-то устроила. Я слышал, как женщины оживленно обсуждали, кому быть кумой, а о самой близкой никто и не вспомнил. С Рудлом и своей двоюродной сестрой Топлечка находилась в ссоре. Почти наверняка они отказались бы помогать нам. Вспоминали и о коляске, которую пришлось бы запрягать мне.

— Зачем такой цирк устраивать? — сердилась Туника. — Еще за каретой к епископу прикажете послать! Только этого нам не хватает! — И решительно заявила: — Я сама отнесу девочку в церковь и сама буду у нее кумой!

Должен признаться, у меня точно камень с души свалился. Однако без выпивки и домашнего торжества обойтись было нельзя. И пока Туника и Муршечка ходили в город, Топлечка поднялась с постели и собственноручно опалила и зажарила курицу.

Туника вернулась домой раскрасневшаяся, запыхавшаяся, положила девочку в горнице на кровать и громко и весело объявила:

— Вела она себя тихо, как мышка!

Туника прямо светилась от радости, будто ей в церкви или где-то там в городе велели в тот день непременно сохранять хорошее настроение.

— Да, да, — торопливо подхватила Муршечка, — такая милая девчушенька всю дорогу была, верно.

Выпили, разговорились, а о себе могу сказать, что я с охотой таскал из погреба вино; у меня было такое чувство, будто рассеялись все туманы и луч солнца упал на дом Топлеков. В конце концов женщины заставили меня взять ребенка на руки и без удержу хохотали, видя мою неловкость. Муршечка хихикала, а Хана вдруг сказала:

— Выходит, мать тебя не всему еще обучила.

На миг все стихло, только Муршечка быстрее всех опомнилась и продолжала весело смеяться, в тот же миг распахнулась дверь и в горницу ступил старый Муршец, пришедший за своей бабкой. О словах Ханы все позабыли, и, таким образом, все кончилось благополучно.

Пару дней спустя, а может, на другой день мы с Муршецом отправились на дальние покосы. Стояла невыносимая жара, и к десяти часам мы вылакали один за другим несколько кувшинов сидра, или толченки. Потом Муршец пошел клепать косу, а я стал ворошить сено. После обеда, когда я отправился отбивать косы, пришла Топлечка и взялась вместо меня ворошить сено. Я остался дома один. Отбив косу, я провел пальцем по лезвию, а потом ударил кончиком косы по наковальне, и она тонко зазвенела. Я ударил во второй, в третий раз, отдавшись музыке звона, как вдруг из горницы донесся плач. Сообразив, в чем дело, я оглянулся по сторонам, нет ли кого поблизости и не видит ли меня кто. Однако все были на покосе. Я поставил косу в угол, вытер о фартук руки, еще раз огляделся по сторонам и поспешил в дом.

Изнутри окна были занавешены, стояла полутьма и приятная прохлада. Ребенок кричал с небольшими паузами. Склонившись над постелью, я увидел крохотную, с кулак, головку, на которой широко открывался рот, откуда вылетали вопли, а раскрытые глазенки пристально смотрели мимо меня. Я еще раз обтер о фартук руки, словно готовясь брать хлеб со стола, и протянул ладони к младенцу, а как принять-то его, еще не знал — девочка исходила плачем, ротик у нее судорожно кривился, личико краснело все больше, потом стало синим, а я совсем потерял голову и не знал, что делать, даже отступил от постели. Крикуша утихла, а со мной вдруг случилось невероятное — пока я разглядывал этого закутанного с ног до головы в пеленки червячка и смотрел, как она извивается, глядя куда-то в пустоту, все вдруг затянуло туманом, и я почувствовал на глазах слезы. Отвернувшись, я оперся на косяк и перевел дыхание, еще немного, и сам бы заплакал навзрыд. Я вытер рукавом глаза, но этого было недостаточно — потребовался фартук. До сих пор не пойму, что происходило со мной тогда. Грудь сжимало, в горле стоял ком.

Жалко мне было ребенка, но, видно, не только в жалости было дело; потом, когда я надел косу на косовище и пришел в себя, солнечный полдень вдруг запел, зазвенел переливом всех своих колоколов — эх, да ведь это у меня родился ребенок! Мне хотелось кричать от радости, пусть меня слышит Муршец, мне хотелось во всю ширь размахнуться косой — но на лугу были все три Топлечки, они шли друг за дружкой, вороша сено: Хана, Туника и Зефа, — и я не позволил вырваться наружу своей радости. Женщины работали граблями с таким видом, будто и не знали друг друга.

Однако в тот день, где-то к вечеру, я все-таки крикнул. Женщины ушли домой, сено убрали в копны, и на всю долину опускалась ночь, последней с пустым кувшином спешила к дому Туника — она приносила нам сидр. Может быть, я немного перебрал, но я крикнул во всю силу своих легких, раз, затем другой раз, крикнул еще и еще, а Муршец, раскрыв рот, смеялся надо мной. Мне не было дела до окружающего мира, я готов был схватиться с ним врукопашную — здесь, вот на этом самом лугу, — пусть приходит любой, кому что-нибудь не по нраву!

Мы косили до оврага, здесь я намочил косу, вынул брусок, поглубже нахлобучил шляпу и опять крикнул. И уж было хотел отбивать косу, как издали от ограды донесся голос — голос Ханики: она как будто отвечала мне частушкой:

И у меня пропало желание кричать. Я поправил косу и приналег, косил я свободно, легко, широко захватывая, как бешеный. Муршец давно отстал. Он вопил что-то мне вслед, звал, потом кричал, что нас зовут ужинать, да я и сам все слышал — Туника и Зефа нас звали, — но шел дальше и дальше, пока ночь не поглотила все. Возвращался я по скошенному лугу, Муршец ушел, не дождавшись меня, а у меня в голове все спуталось, смешалось от дерзкой песенки: перед глазами стоял ребенок в пеленках, которого мне вдруг стало жалко и который вызвал у меня необъяснимый восторг, и частушка Ханы — да какая там частушка, сама Хана; она словно ходила по лугу с граблями, повязав голову красным платком, и фигура ее выражала напряженное ожидание.

Таким вот, опять выбитым из колеи и смятенным, явился я к ужину, к самому его концу — меня не стали ждать. Топлечка была у себя в каморке, свет пробивался сквозь щели под дверью: может, кормила ребенка, а может, еще что. Девушки и Муршец в молчании, как три святых короля, ели пшенную кашу. Я присел к столу и по лицам сестер понял: случилось неладное, да и дверь в каморку была плотно прикрыта. Хана хотела что-то сказать, произнести, поднесла руку ко рту, но передумала, потом поднесла руку к глазам, словно пряча их. Туника исподлобья строго смотрела на нее.

— Все-таки одолело тебя, — внезапно выпалил Муршец: он, видно, тоже заметил движение Ханы.

Муршецу я не мог не ответить.

— Не видать стало ничего, — вздохнул я.

— Да, в темноте косить не гоже. Косу сломаешь.

Ему, очевидно, хотелось поговорить, но я не испытывал ни малейшего желания.

— Верно, — кивнул я.

— Да, темнота, — подхватила Хана. — Что бы парни без темноты делали?

— А девки-то, девки, каково-то им бы пришлось без темноты? — засмеялся Муршец.

— Девки? Тьфу, — задрала нос Хана. — Девка, если у нее мозги есть, всегда выход найдет.

— Это как же? — осведомился Муршец, задыхаясь от смеха, заметно было, что усталость и выпивка вконец одолели его.

— А вот так! Запоет девка, Муршец, вот так, послушайте! — И она без стеснения повторила свою частушку.

— Хана! — воскликнула Туника, пронзая сестру грозным взглядом.

Но Хане уже попала шлея под хвост, и все было нипочем. Туника встала, бросила ложку и вышла. У меня тоже еда застряла в горле.

— Беги, беги! — крикнула Хана вслед сестре. — Уж и песни мне петь нельзя в этом доме. Одно дело — песня, а совсем иное — о чем она, так ведь, дядюшка Муршец?

— Хе-хе-хе! — скрипел старик. — Прежде нам бабы таких песен не пели, но, что поделаешь, теперь жизнь иная, а мы состарились!

— А если она мне нравится, дядюшка, то как?

Хане хотелось довести дело до конца.

— Ну тогда пой, — засмеялся Муршец, — и сама все обделай! Ох, господи Иисусе Христе, бойкие вы!

Мне тоже ничего не оставалось, как подняться и уйти. Но тут скрипнула дверь, и на пороге встала Зефа с ребенком на руках.

— Ты, Хана, с ума сошла? — Она смотрела на дочь, ожидая дальнейшего развития событий.

Та долго молчала, а потом вдруг вскочила с места, подошла ко мне и спросила:

— А что, Южек, если и нам с тобой теперь немножко побаловаться? Хозяйство-то мое будет! Так ведь, мать?

Она жутко засмеялась и бросилась к двери. Распахнула ее и перед тем, как захлопнуть, выкрикнула, чтобы всем было слышно:

— Выходит, теперь и я с ума уже сошла? Но если я и сойду, то у вас, матушка, голова болеть будет. — И уже, видимо, выскочив в кухню, опять затянула свою частушку.

Топлечка как подкошенная рухнула на скамью возле печи и заплакала. А потом и вовсе так безумно зарыдала, точно у нее разрывалось сердце.

Я ушел к себе и, не раздеваясь, повалился на постель. Неведомо было мне, что делать. Может, Хана и вправду сдурела? Вскоре Муршец собрался уходить. И, собираясь, он все время что-то бормотал себе под нос, но я заткнул уши, не желая ни о чем слышать. Я думал о Зефе и о ребенке, видел ее такой, какой она стояла в дверях — с полураскрытым ртом, и чувствовал себя совсем несчастным, да и Хана не выходила у меня из головы — ее фигура на лугу, то, что произошло на клевере; я не мог расстаться с ней еще и потому, что стал подумывать о земле, о Топлековине, о своем же родном гнезде я теперь и не помышлял, потому что повсюду заходила речь о замужестве Марицы, стоило мне появиться на людях.

Топлечка оправлялась, она кормила ребенка и ходила по дому, ни с кем не разговаривая, безропотно сносила выходки Ханы и словно не обращала внимания на ее слова, насмешки и придирки, как монахиня, давшая обет смирения, покорно и тихо замаливая свои грехи — да, если б она хотела! Теперь она стала чаще ходить в церковь к исповеди — рассказывали, будто два воскресенья подряд она простояла в исповедальне, — теперь она стала общаться с людьми: после долгих лет ссоры заговорила с кузнечихой, она примирилась с двоюродной сестрой и с Рудлом. Эх, а Туника наблюдала за всем этим, неприметная и терпеливая, все больше уходя в себя; эх, а во мне стала пробуждаться любовь к крохотной малютке в пеленках, хотя сам я по-прежнему подходил к столу, отводя взгляд от двери, за которой жили Зефа с дочкой, и сторонился всех в доме, а более всего Ханы — здесь-то и вспыхнуло то, что начало тлеть еще в тот вечер на клеверном поле, вспыхнуло, точно пламя, которое ожидало удобной минуты, чтобы взвиться и поглотить все вокруг… Да, и поглотить меня самого.

Поначалу у нас обоих сохранялись какие-то остатки разума — во всяком случае, о себе я могу такое сказать, теперь уж все позади, — хотя Хана вела себя иначе: она словно и тут хотела напакостить. Занялось такое безумное лето, какого до тех пор не бывало в моей жизни, я словно бы вынырнул из глубокого сна. Я говорил, что мы с Ханой старались не попадаться друг другу на глаза; так прошло несколько недель. Наступило воскресенье, Топлечка и Туника ушли к ранней мессе, а мы с Ханой остались дома. Она пришла в хлев, подоила коров, а я вместо того, чтоб выпустить скотину пастись, пошел за девушкой в дом, в кухню. Встал в углу и смотрел, как она процеживает молоко. Она оглянулась на меня, фыркнула, оглянулась еще раз и вдруг закатилась, лопаясь от смеха.

— Ты и в самом деле спятила, — пробормотал я сквозь зубы, глядя на нее недобрым взглядом.

— Спятила?

Она смеялась и смеялась, весело и звонко, с трудом переводя дыхание и просто изнемогая, бросила молоко и кинулась вверх по лесенке к себе в комнату. Я постоял, подождал, пока прекратится ее смех и… поднялся за ней. Я был убежден, что дверь окажется запертой, ан нет, она была открыта. Я распахнул дверь и увидел, что Хана, сложив на груди руки, стоит спиной к двери, смотрит в окно, словно ждет меня, мелькнула мысль. Я вошел в комнату, но не успел сделать несколько шагов, как она стремительно, точно ее укусила змея, повернулась ко мне. Мы стояли лицом к лицу, почти вплотную, и я слышал ее учащенное дыхание, будто она не могла восстановить его после хохота и беготни по лестнице.

— Чего тебе? — спросила она меня, словно малыша, и закусила губу, потом сжала кулаки, будто собиралась меня ударить.

Я отвел в сторону ее кулаки, слишком уж она совала их мне в лицо. Однако она ударила меня и вцепилась мне в волосы. Я вскрикнул от боли — мне показалось, что она выдрала у меня половину волос, — и завернул ей руки за спину и прижал ее к себе. Она застонала, губы у нее раскрылись… больше она уже не смеялась.

Случилось это утром, а после полудня мы опять оказались вместе, в хлеву на соломе. С тех пор мы искали и находили друг друга повсюду, где только можно было; в доме, в хлеву, даже возле дома. Несколько воскресений подряд Хана не ходила в церковь, словно не имея сил остаться хотя бы на одно воскресенье без любви. Если дома оказывалась Туника, мы отправляли ее пасти скот, и время, которое Топлечка проводила в молитве, принадлежало нам. Постепенно нам ничто уже не мешало и ничто не смущало, точно вдруг ко всему мы стали безразличны, и разве что плач ребенка заставлял меня вспоминать все происшедшее, всю свою жизнь — а так у меня будто разум провалился в какую-то бездну. Наше безразличие принесло свои плоды. Однажды воскресным утром Топлечка раньше вернулась от мессы — или просто ушла посередине, или вообще не ходила — и застала нас.

Шум и крик начался в доме, на улице, словно вдруг вспыхнул пожар. Топлечка подхватила на руки ребенка и то прижимала его к себе, то совала мне в руки, я испугался, что она швырнет его на землю. Она была вне себя, такой я ее никогда не видывал. Чего она только мне ни говорила, в чем только ни упрекала — об одном избегала упоминать, о том, как все у нас началось; это я сразу отметил.

— Знала я, что ты подлый, Южек, но, что ты с Ханой, с этой желторотой стервой, начнешь крутить, — такое мне и в голову не приходило! Опомнись, Южек, ребенок ведь у тебя, несчастный и милый ребеночек!

И она совала мне малютку, заставляя взять ее на руки, что ли, — но сейчас опасность, что она бросит ее, не угрожала. Она рыдала и дрожала всем телом. А я повесив голову уставился в землю. Жалко мне ее было, и ее и ребенка, сердце разрывалось от боли.

Поэтому вечером я пошел к ней, встал рядом с постелью, где она лежала с ребенком, и негромко окликнул. Я успел увидеть полные радости глаза, из темноты устремленные на меня, но тут же она склонилась над дочерью, словно закрывая ее собой, и зашмыгала носом, а потом потихоньку заплакала.

— Оставь меня, навсегда оставь! Не прикасайся больше никогда, потаскун! К той своей стерве иди!

Точно так же прогнала меня когда-то покойная бабка. Делать было нечего. Хотя ведь могла бы она сообразить, что уж если я пришел к ней, то затем, чтобы поговорить и не уходить никуда. Я стоял в нерешительности: то ли подождать, то ли повернуться и уйти, а она что-то кричала, захлебывалась от слез, и тело ее сотрясали рыдания.

— Уйди, господом богом тебя молю, уйди! Что ты понимаешь, теленок! Куда я глядела, сирота убогая, куда разум девался? Ну ничего, погоди, погоди — отольются тебе мои слезки, сам узнаешь, узнаешь молодых девочек!

И она постепенно словно забыла обо мне, теперь во всем была виновата Хана — девка, баба. И у нас дома сестры за словом в карман не лазили, да и мать, выкладывая им, что было на уме, к священнику за советом не обращалась. Однако в ту ночь, когда я стоял у постели Зефы, неведомо чего ожидая и не зная, как поступить, она такое говорила о Хане, что я краснел и радовался, что в темноте этого не видно. Мне казалось, будто передо мной обнажали изнанку жизни, самое сокровенное, и за этой обнаженностью ничего хорошего не было, только безобразное и грязное — все, что еще оставалось в мире, а я испытывал такое чувство, будто меня обливали помоями. Начиналось лето, а меня бил озноб. Пытаясь защитить себя самого или надеясь утихомирить Топлечку, я попросил ее дрожащим голосом:

— Не кричи так, ради бога! Ради Туники тебя прошу.

Ее как будто укусила змея: отшвырнув одеяло, она соскочила с постели и кинулась на меня. Я невольно сделал шаг назад и зацепился пиджаком за какой-то крюк, как назло не имея возможности двинуться ни вперед ни назад. Я почувствовал, что бледнею. А Топлечка, стиснув руки, размахивала ими перед моим лицом и вдруг жутко, во весь голос расхохоталась.

— Вот как, посмотрите на него, ради Туники у него сжалось сердце! Ради Туники? Господи наш милостивый Иисусе Христе, не ради собственного чада, а ради этой Туники.

Она ломала и тянула ко мне руки, они мелькали все ближе и ближе у меня перед глазами, и все громче и громче становился ее смех, на щеках я чувствовал ее дыхание, я рванулся, оставив лоскут одежды на крюке, и выскочил вон. Я опасался, как бы она не бросилась мне вслед, но она не кинулась за мной. А смех ее слабел и утихал, пока не превратился в рыдания. Я дрожал, мне было холодно.

— Зачем ты ходил к ней? — в ту же ночь допытывалась Хана.

— Зачем? — И я с силой сжал какую-то палку на телеге, чуть было не отвесив Хане пощечину.

Отвернувшись от нее, пошел в подклеть. «Зачем? Зачем?» — повторял я про себя и, клянусь господом богом, не умел ответить на этот вопрос, потому что и впрямь мне больше не было до Топлечки дела.

Хану в ту ночь я не видел.

Не было дня, чтобы Топлечка не шпионила за нами, — собственно говоря, она больше следила за дочерью, чем за мной. И настигала нас повсюду: в комнате, в хлеву, между скирдами или на косовице — лето принадлежало нам с Ханой; мы ни на что уже не обращали внимания, словно оглохли и ослепли ко всему на свете. Однако случались тяжкие минуты, а Топлечка лишилась всякого стыда: ей не было ровно никакого дела до того, что все вокруг потешались и над ней и над нами. О себе могу сказать, что я никуда не ходил, а домой вообще не показывался; бывало, проходили недели, а я ни разу не посмотрел в сторону нашего дома, крыша которого летом опять исчезла в зелени деревьев — казалось, ничего кроме зелени и не было на той стороне оврага. И о земле я даже не осмеливался вспоминать. К тому же дом Топлеков стоял на середине склона, и вопли Топлечки разносились далеко окрест — я ведь говорил, что теперь все проклятия обрушились на голову Ханы. Позже — не помню уж к чему, — я слыхал, в корчме у Плоя люди говорили:

— Топлечка куда сильней закудахчет, как у молодки пузо на нос полезет.

В тот раз я убрался из корчмы, однако на Топлековине жизнь катилась по-прежнему, только нам с Ханой было все одно, хотя Топлечка что-то держала на уме про землю.

Она примирилась с родней, и в один прекрасный день сестра с Рудлом пожаловала на Топлековину. Случилось это в воскресенье после ранней мессы — Туника ушла к поздней, и дома за завтраком сидели трое: Зефа, Хана и я. Заметив тетку и Рудла, Хана попыталась было ускользнуть, но Рудл ее предупредил; когда она схватила платок, он подошел к двери:

— Погоди, Хана!

Хана остановилась под стенными часами, обвела всех сверкающим взглядом, однако ей пришлось присесть на скамейку в углу.

Я, как и она, чувствовал себя зверюшкой, попавшей в капкан.

А Топлечка не утерпела:

— Погоди, послушай, хорошо ли то, что ты творишь!

Был момент, я подумал — меня все это вообще не касается: такая мысль мелькнула у меня после сказанных Топлечкой слов. Хана же вскочила со скамьи, но, видно передумав, опять села и изобразила, будто происходящее к ней не относится, пусть говорят что угодно, однако до конца выдержать не сумела. Топлечка и Рудл сразу и начали, под Рудлом не успел еще стул согреться. Сперва тетка, Рудлова жена, что-то тявкнула, она-де недовольна сестрой, то есть Топлечкой, а сам Рудл, когда уселся, откашлялся и спросил:

— Хорошо? Зефа, хорошо? — помолчал и изрек: — У вас уже с самого начала не могло быть хорошо.

— С начала? С каких же пор? — Она тоже помолчала, набирая воздуха, и выпалила: — А с тех самых пор, как вы меня к Топлеку на хозяйство привели, чтоб отец мог долги выплатить и землю спасти!

— Зефа, дочка слышит, не валяй дурака!

Имелась в виду Хана.

— О господи, верно ведь, Зефка! — поддержала мужа сестра.

— Оставь в покое, Зефа, отца — он уже мертвый! Я вот о чем тебя спрошу: разве не говорил я тебе, когда мы Францла хоронили, что у тебя девочки подрастают? И сказал я тогда: смотри, каково-то они себя вести будут!

— Ты смотри-ка! А кто девку подучил?

Рудл закашлялся в ответ, а жена его громко вздохнула.

— Теперь ты молчишь, а сам-то ее и подучил! Чего ж ты не выгнал ее, когда она явилась к тебе и оставила меня одну на хозяйстве.

— Брось это, Зефа! Нет речи о том, кто кого подучил. Я тебе тогда сказал, на поминках, почему так вышло с Францлом. Что было, то было! И тебя предостерег. Ты свое сделала, говорил я, имея в виду дочерей, а это означало, тебе надо помнить, что после смерти Францла у тебя вся жизнь должна быть в девочках. А ты… словно бы в самом деле ума лишилась.

— О господи, верно! О господи, Зефка!

Рудл говорил не спеша, словно обдумал каждое слово заранее. Набил трубку и закурил, глубоко затягиваясь. Говорил, а сам закусывал, словно ему до самой ночи некуда было торопиться. Топлечка смотрела на него, будто хотела испепелить его взглядом или ей не хватало дыхания, поэтому Рудл и сумел выложить все, что у него накопилось на душе.

— Я полагал, выдашь ты замуж Хану, она старшая, и перепишешь на нее землю. Пусть она своим пользуется! Всем нам пришлось…

При этих словах Хана встала и шмыгнула из горницы, теперь он не обратил на нее внимания.

— А вот того, что у меня в каморке орет, его ты не слышишь?

Топлечка поднялась, но сказать ничего связного не сумела, настолько была разъярена.

— В этом, Зефа, ты сама виновата. Пусть у парня мозгов не оказалось, у тебя-то им полагалось быть!

— О господи, верно!

Сестрица на все глядела глазами мужа, они точно условились — он будет говорить, а она ему во всем поддакивать.

Да, так вот все и шло, точно меня вовсе не было здесь! Мне хотелось уйти, но, если б я встал — а я сидел за столом, — все обратили бы на меня внимание. Я мог только сидеть и ждать конца — а он был уже недалеко, совсем близко.

И тут Топлечка сорвалась. Она в крик сообщила, что у нее ничего хорошего не было в жизни, что ее привели сюда, чтобы расплатиться с долгами да народить детей в этом проклятом доме, и что теперь она станет жить, как ей охота, а что касается Ханы, то пусть они оба, Рудл и его жена, раз и навсегда запомнят:

— Пока я хоть пальцем смогу двигать, Хане земли не видать! Этого права у меня никто не отнимет! Только после моей смерти…

Она не закончила, у нее перехватило дыхание. Хлопнув дверью, ушла к себе. А я окаменел при этих ее словах, тогда я не знал отчего, теперь — сегодня — я, господи милостивый, знаю!

Рудлу с его женой ничего не оставалось, как удалиться.

— Господи, господи, господи! — шептала женщина, поспешая за мужем. — Что с нею вышло? О господи, верно!

На меня они не обращали внимания, будто меня не существовало на белом свете. Даже не попрощались. Я выскользнул из горницы потихоньку, как только мог.

Так вот и стали собираться тучи над моей головой. Хана приходила ко мне, в каморку или в хлев, а я ни за какие деньги не позволил бы увлечь себя в комнатку, где они спали вдвоем с Туникой.

Однажды поздно ночью, когда я вернулся с пахоты и лежал с Ханой в хлеву, обессиленный крутыми спусками и подъемами — я пахал у Мурковых, дальних родственников Топлечки, которые не могли купить двух коров в упряжку, — обессиленный жарой и выпитым сидром, мне вдруг послышалось, будто парни, шагая по дороге через село с песней, помянули Хедла.

— Погоди! Тише! — никнул я на Хану, приподнимаясь на локте.

Сперва ничего нельзя было разобрать, знакомая песня тянулась в бесконечность, а потом стихла. Через некоторое время запели снова и теперь — не могу уж сказать, в чем было дело, то ли ветерком снизу потянуло, то ли еще что, — различил я каждое слово. Парни, двое или трое — я узнал только голос Палека, — громко и звучно выводили:

И снова я слышал каждое слово, будто пели в церковном хоре:

Они пели снова и снова, еще и еще, твердя о потерянном моем счастье. Не могу передать, как горько стало у меня на душе, как заболело сердце, и тело будто уже сделалось не моим.

Потом мы услыхали: кто-то переставляет цветочные горшки на подоконниках и захлопывает окна так, что дребезжат стекла. Кто же, кроме Топлечки, это мог быть — она ведь тоже слыхала песню, вот и вскочила и принялась закрывать окна, чтобы не слышать озорной частушки. Вдруг я почувствовал на своей руке ладонь Ханы, она хотела меня обнять, но я вырвался и бросился прочь. И если сперва частушка как будто легонько задела меня, то теперь поразила в самое сердце, а звон закрываемых окон привел в ярость. Я стоял перед хлевом и чувствовал прикосновение руки Ханы — она хотела обнять меня, удержать, а я вырвался от нее в припадке гнева, и снова и снова у меня в ушах раздавалось дребезжание стекол. Я бросился бежать — по полям, по дороге, летел сломя голову, задыхаясь, в овраге я уже пыхтел как паровоз. Перескочив через речушку, остановился в дубовых посадках, росших вдоль дороги, — перевести дыхание, опомниться. А песня доносилась словно бы от кузницы.

Потом песня оборвалась, послышался перестук башмаков по камням, смех, шутки, взрыв смеха. Вскоре стало тихо. Теперь, наверное, они шагали молча, каждый занятый своими мыслями.

Я вздрогнул, застегнул фартук и засучил рукава, дрожь сотрясала мое тело, зубы стучали — я понимал, драки не миновать. В руках я сжимал кол, который выдернул неведомо когда и где.

Да, они приближались. У меня был кол, а они шли безоружные, безмятежно заложив руки в карманы.

Я уже слышал их разговор — они были почти рядом, еще чуть, и они поравняются со мной, а я выскочу им навстречу из-за деревьев.

— Оставим в покое этого черта… убогого! — Это был голос Ирглова.

— Пожалуй! — согласился крайний, это был Хрватов.

Они были уже совсем близко. Палек вздохнул, сделал несколько шагов и произнес:

— Мне вот Тунику жалко…

— Несчастная она девка, верно… — ответил Ирглов.

— Все видеть приходится, эх! — Это снова был Палек.

Наступил миг, когда я должен был броситься на них, но слова о Тунике вонзились мне в сердце, поразив его больнее, чем мои собственные беды. Она вызывала жалость и у меня, не сумею точно объяснить почему, но я сильно ее жалел. Я затаил дыхание, а сердце у меня колотилось с такой силой, что я испугался, как бы ребята не услышали его стук.

Парни миновали меня и уходили теперь со смехом и шутками. Ирглов помянул Хану, только я не расслышал как, однако слова Палека донеслись до моих ушей:

— Хана? Да она ж как собака злая!

Кто-то залаял «гав-гав», и взрыв смеха заглушил все слова, они шли и частушек больше не пели.

Я оперся на кол, прошло у меня желание схватиться с ними, вокруг стояла такая тишина, что я отчетливо различал сильные удары своего сердца. Безжалостная тоска мучительно охватывала меня; закинув назад голову, я задержал дыхание и сквозь ветви дикого каштана, что рос среди дубов, стал рассматривать звезды в небесной выси. Они мерцали спокойно и безмятежно, у них не было никаких забот, а мне вдруг стало так плохо, что захотелось умереть не сходя с места. Не помню, как я вернулся в дом, как сел на доски в сарае, обхватив руками голову. И услышанные мною фразы «себя счастья ты лишил» и «несчастная девка» прочно застряли в моем мозгу: мне в самом деле было несказанно жаль Тунику и я был куда как несчастен.

Я вздрогнул, почувствовав, что рядом кто-то есть, поднял голову и увидел Хану. Она стояла передо мной и счищала с себя соломинки, точно только встала с сена. Да, она уже успела прийти, и тем не менее я изумился, увидев ее. Голова моя опять упала в ладони, а потом я метнул в нее бешеный взгляд и прошипел:

— Чего тебе? Чего тебе тут понадобилось?

— Господи, что я тебе сделала? — спросила она. — Ну что, Южек?

Я оглядел ее с ног до головы, она продолжала снимать с себя соломинки, и махнул рукой, точно мне на все наплевать. Не было у меня веры в ее вздохи.

— Господи, я так боялась, что вы подеретесь! Чуть не закоченела!

Я не сводил с нее взгляда, и по этому взгляду она могла бы догадаться, что сейчас она здесь лишняя. Она стала гладить мои волосы, я сбросил ее руку с головы, а потом вдруг ощутил жар ее бедер: мне показалось, будто она хочет, чтобы я ее приласкал, и я начал осыпать ее поцелуями, щеки и губы у нее были холодные, и я испытывал такое ощущение, что она не нужна мне и докучна, однако не переставал ее целовать, пока она сама не отодвинулась и не завязала платок, будто насытившись.

— Ухожу, — сказала она.

Я смотрел ей вслед — как она шла, остановилась на ступеньках, как открыла дверь, громко хлопнула, ничуть не беспокоясь, что услышит мать.

Однако Хедлом, «лишившимся счастья», заинтересовались другие.

Осенью, с холодами, мне пришлось обратиться в комитет, в общину, чтобы получить одежду, — Топлечке сделать для меня ничего не удалось, сказали, чтоб приходил я сам. И вот сбросил я свой фартук, повесил его в хлеву на гвоздь, умылся, причесался и отправился. Проклиная разные бумажки и карточки, я собирался выложить Рошкарице, секретарю в общине, что вот, дескать, из погорельцев я, это вы и без меня могли бы знать в своем комитете, и носить мне нечего!

Однако все обернулось по-другому. В канцелярии попался мне Михорич, новый жупан[8] или председатель, кто он там есть. Он сидел спиной к двери, но, услышав мой голос и ответное приветствие Рошкарицы «Дай тебе бог, Хедл!», вскочил на ноги и уставился на меня, точно сто лет не видел, откашлялся и спросил:

— Пришел, значит?

Я ощетинился, а в душе у меня все затрепыхалось, молча проглотил слюну.

— Да, пришел! Еще немного, и нам вовсе нечего будет надеть: всему приходу известно, что мы погорели.

Вся обстановка да и Михорич, стоявший посреди комнаты, заложив руки за спину, и пристально на меня глядевший, выводили меня из терпения.

— Ну-ка, не ершись! — неторопливо начал он. — Да, вы погорели, знаю, только тебе, Хедл, еще разок погореть придется!

Я смотрел ему в глаза, понимая, что он имеет в виду, но не мог пошевелить ногами — они словно бы приросли у меня к полу. Я смотрел на него, и в голове у меня вдруг все смешалось, и мне почудилось, будто голос Михорича доносится откуда-то издалека.

— Рошкарица, дай ему ордер! Уже оплачено, Топлечка оплатила. А ты, Хедл, загляни-ка ко мне. Слышишь, Хедл?

Да, я слышал его, я взял бумажку со стола у женщины, снял шляпу и через настежь раскрытую дверь вступил туда, куда вышел Михорич. Он остановился, поджидая меня.

Помещение было побольше и подлиннее первой комнаты, середину его почти от самой противоположной стены до двери занимал длинный стол. Михорич сел у дальнего его края и рукой пригласил меня сесть, я поместился у самой двери, прямо напротив него. Он зажег сигарету, катанул по столу еще одну — мне — и крикнул:

— Рошкарица, закрой дверь!

Слышно было, как женщина тяжело приподнялась со своего стула, подошла к двери и, видно, хотела Михорича о чем-то спросить, но председатель отмахнулся: дескать, затворяй, что и было исполнено. Он уперся локтями в стол, потом вытянул руки плашмя, точно отвешивал столу пару пощечин, и выложил мне прямо в лицо, поскольку мы сидели друг напротив друга:

— Топлечка, Зефа, приходила ко мне. Сам я ее позвал, люди много болтают, но мы живем в Гомиле, а не в Турции.

— В Турции?

Я поднял на него глаза: должно быть, взгляд у меня был идиотский, потому что Михорич схватил пепельницу, с треском переставил ее на другое место и строго, решительно сказал:

— Не смейся, парень! — И умолк, словно затрудняясь, как продолжать, огонек сигареты дважды или трижды вспыхнул у него на губах, однако он молчал.

— Вот что я хотел тебе сказать, — начал он после паузы, — этому… этому… этому у вас там на Топлековине надо раз и навсегда положить конец!

Я вздрогнул, взгляд мой скрестился с напряженным взглядом Михорича, и я вдруг почувствовал, что лишился всякой воли, все то упрямство, которое наполняло меня, вдруг вышло вон.

— Я тебя спрашиваю: у тебя хоть капля мозгу есть? Ну, Хедл? Южек?

— Да ведь… — Я чуть не заплакал: последние слова его, обращенные ко мне, ужасно вдруг меня растрогали.

— Ребенок, девочка у Зефы твоя? — продолжал он.

Я мял пальцами сигарету бесконечно долго и молчал, хотя чувствовал, что ему нужен ответ. Потом я взглянул на него: пощады не было, он пристально глядел на меня, ждал.

— Моя… — прохрипел я.

— Ладно, случается… Нужно это было или нет, меня не интересует. Одним дитятей больше или меньше — на таком хозяйстве незаметно, лучше больше иметь, чем нужду испытывать.

Теперь я понимал, что смогу ему отвечать, но мне стало самого себя жалко и глаза мои увлажнились.

— Но вот что мне хотелось бы знать, вот о чем ты мне скажи! Топлечка здесь была у меня и всякого тут наболтала. Старую, ты, парень, не думаешь себе на шею взять?

— Эх!.. — Мне только и оставалось, что вздыхать.

— Конечно, — добавил Михорич, — старая сама должна была мозгами раскинуть, не молодка.

У меня отлегло от сердца. Пока все напоминало рассуждения Рудла и его жены.

— Ну ладно, тут ясно. А что с Ханикой у тебя?

Я опустил голову, не имея сил взглянуть ему в глаза. Однако Михорич хотел все знать и повторил свой вопрос.

— Ничего… — пробормотал я.

— Не дури мне голову! Вся община знает, что вы творите на глазах у всех. Люди вы или скотина?

На это мне ему нечего было возразить, я молчал.

— Я прикидывал, уговаривал ее, вот и с Рудлом толковал, чтоб вам землю передать, да упрямая она, упрямая, как все Крефлы, и слышать не хочет о Хане, так и не смог убедить.

— Она такая, — согласился я, — такая она.

— Да, один черт с бабой сладит, ежели она рехнется, и целых два черта понадобятся, ежели она рехнется под старость! В отношении Ханы вот что я тебе скажу: если вы с ней родите ребенка, ты женишься на ней, хотя бы пришлось уходить в долину. А с твоей землей, у вас в доме, скорее всего, у тебя ничего не выйдет — к Хедловке, говорят, уже засылали сватов просить одну из девок. Дай бог ей тут чуть побольше счастья, чем с Лизой и Штрафелой вышло!

Он умолк, и некоторое время мы оба молчали.

— Ну вот, никогда все гладко не выходит, — заговорил он снова. — Знал я, чем это кончится. Если б старая Топлечка так не упрямилась… чем ты ей так досадил?

Он засмеялся, я в ответ тоже улыбнулся через силу.

— Эх, загнать бы мне вас в задругу, живите там, как хотите!

И мы опять ухмыльнулись друг другу. А потом Михорич стремительно встал и придавил в пепельнице свой окурок.

— Иди, — сказал он, внушительно и строго произнося каждое слово, — иди бросай Топлечек и мирись с матерью! Я с ней поговорю. И мы что-нибудь придумаем для сестры, что собирается замуж. А ты уходи, уходи подальше от этих женщин!

Я сидел, словно ноги отказались мне служить, а он приблизился ко мне вплотную и полушепотом, чтоб не было слышно у Рошкарицы, спросил:

— А Туника? С Туникой у тебя ничего не было?

Я вскочил и почувствовал, как кровь прихлынула мне в лицо.

— С Туникой… с Туникой… — заикался я, — что с ней может быть, она ж ребенок…

Я заметил, как он смутился.

— Ну, я тебе проповедей читать не буду, я не поп. А свое я тебе сказал, поступай как сказано: уходи от них прочь! Лучше сегодня домой уйти, чем завтра, потому что с каждым днем ты будешь больше запутываться. Боюсь я за тебя, слишком ты мягкий, все вы, Хедлы, такие, потому вот и Францл так кончил. А за Тунику на меня не серчай, слишком худо ей жить, если сызмалу приходится такое видеть.

Он что-то говорил, угостил меня еще одной сигаретой, которую я не успел даже выкурить, искрошил пальцами в кармане по дороге. И пуще всего я стал бояться: как бы не столкнуться где-нибудь с Туникой, не оказаться наедине.

Почему, почему я тогда не ушел, не бросил дом Топлеков и всех Топлечек? Почему не пошел домой и не помирился с матерью? Так я теперь думаю, а тогда такое со мной творилось, что не выходило никак, хотя на Топлековине с каждым днем становилось мне хуже. Я избегал Тунику, а Топлечка стала крутиться вокруг священника, исполнять какие-то там девятидневки, принуждала к этому и дочерей — Тунику ей вроде удалось уговорить, и еще кое-какие перемены в ней произошли: она начала пить.

Куда б я ни сунулся в кухне, где она после своей каморки проводила больше всего времени, повсюду — на полках, на подоконниках, в шкафчиках — натыкался на прикрытые крышкой горшочки и, заглянув в них, обнаруживал вино. И от самой Зефы пахло вином. А когда она принималась за что-нибудь по хозяйству, сразу становилось заметно, что она уже пьяна: все валилось у нее из рук, а вообще-то она только и знала, что хлопотать возле ребенка да вставала на доски и смотрела куда-то вдаль сквозь ветки деревьев, кто знает куда смотрела и о чем она в это время думала. Если заглядывал кто из соседей, она смущалась и принималась толковать о чем-то, вовсе к делу не относящемся, о пустяках. А так сидела все у изголовья своей дочки, кричавшей с утра до ночи, даже по ночам в доме слышался ее плач; говорили, что причиной тому молоко матери, которая слишком-де убивается, но я-то хорошо знал, что дело в вине.

Я избегал Зефу, избегал ребенка, да и сама Зефа избегала меня, но случилось, что я испытал к ней глубокую, неподдельную жалость.

Стряслось это между мессами, кажется в субботу перед малой мессой, когда за оврагом уже созрели орехи. Не помню почему, но скотину выпало пасти мне, животные в охотку жевали, хорошо слушались, и я занялся орехами; хлестнув по веткам бичом, я подбирал упавшие орехи и разгрызал их. Дело шло к обеду, когда снизу, от большой дороги послышалось протяжное пение, точно вдруг пчелиный рой зажужжал, вскоре уже и голоса можно было различить. Я узнал Мартина Фраса, который пел церковные гимны, а остальные, женщины и кое-кто из мужчин, громко ему подтягивали, поспешая следом, как если б их ожидало какое-то неотложное дело. Я поднялся по склону и чуть не расхохотался в голос, увидев, как из корчмы на веранду друг за дружкой выскакивают корчмарь, корчмарка и их дочки, точно их кто вышвыривает наружу. Было смешно смотреть, будто они высыпали на пьяненьких сватов полюбоваться, я готов был расхохотаться, как за спиной у меня послышались чьи-то поспешные шаги, оглянувшись, я увидел Топлечку. Она бежала в мою сторону в праздничном черном платье, в черной косынке, спущенной на самые глаза, и с корзинкой в руке. Я сошел с тропинки, уступая ей дорогу, но она тоже сошла с нее — на другую сторону, словно желая избежать встречи, она спешила, задыхалась и, минуя меня, отвернулась.

Меня это взбесило, и я чуть было не пустил ей вдогонку пару ласковых слов. Однако и по сей день радуюсь я, что этого не случилось, потому что, когда я с улыбкой посмотрел ей вслед и увидел ее согбенную фигуру, точно у скрюченной старухи, увидел, как болтается вокруг ног длинная черная юбка — она на глазах стала худеть после родов, — у меня сжалось сердце. Я бросился обратно в орешник, но глаза мои неотрывно следили за ней — она спешила вдогонку за процессией, — и на душе у меня становилось все более и более погано. «Как могло такое произойти? Как? Как, Южек?» — спрашивал я себя. Ужасно неловко я себя чувствовал, тяжко мне было, жалел я ее, жалел и самого себя. Бесцельно колотил я бичом по веткам, не видя больше ни одного ореха.

После этих процессий и исповедей Топлечка совсем замолчала и почти перестала заниматься домашними делами; впрочем, в ее распоряжениях и не было нужды, каждый из нас знал свое дело — и мы сторонились друг друга, как я уже имел случай тебе сказать; единственным человеком, чей голос по-прежнему громко раздавался в доме, была Хана: она ржала, как говаривала о ней Топлечка. Хана не успокаивалась, я-то об этом знал, и изо дня в день становилась все более и более яростной. Хуже всего бывало после ужина, когда мы начинали молиться.

Мне казалось, будто Топлечка дала покаянный обет вывести дом на верный путь. Поначалу мне это надоедало — еще и оттого, что Хана ни в чем не давала ей спуску и вовсю над ней потешалась, а потом, когда молитвам и песнопениям уже не стало видно конца, я ее только жалел.

По обыкновению Хана первой откладывала ложку и, трижды осенив себя быстрым и мелким крестом по одной линии от лица до груди, словно описывая три круга, стремительно поднималась из-за стола и выходила в кухню.

— Будем молиться, — спокойно произносила Топлечка.

Не останавливаясь, Хана как ни в чем не бывало громко бросала:

— Пусть тот и молится, кому велено!

— О господи, девица, — шмыгала носом Топлечка. — Да простит тебе господь!

На эти ее слова Хана смеялась уже из сеней, а потом из кухни доносился грохот и стук посуды.

Топлечка принималась вздыхать и заставляла Тунику идти за сестрой. Туника уходила, но, как водится, ничего не добивалась. А я сидел и не знал, как мне быть: не любил я эти Топлечкины молитвы, однако и той силой, что была у Ханы, — встать и уйти — я не обладал; я никогда не был набожным, как, например, наши бабки или тот же Мартин Фрас, славивший в церковных процессиях деву Марию, но, если люди молились, я не мог так просто встать и уйти. Поэтому я и оставался с Туникой и Топлечкой и твердил привычные слова, краснея от стыда. И всегда, стоило Топлечке начать молиться, я почти с уверенностью знал, что она молится о том, чтобы я на ней женился, а наблюдая за нею, я замечал, как она с каждым днем все более опухает от пьянства, и мне становилось страшно.

Конечно, я никогда всерьез не думал о том, за что мы молились: язык произносил слова, а в голове было иное. Теперь, впервые с тех пор, как я попал к Топлекам, задумался я о себе и обо всем, что происходило со мной и вокруг меня. Я стал думать о Топлечке и о Хане, о том, к какому все это придет концу, что будет с их землей, с Топлековиной. Я слушал мелодичный голосок Туники, и случалось, у меня начинало щипать глаза. Я ломал голову в поисках ответа — зачем, зачем я живу при этих женщинах, все чаще и чаще мне вспоминались слова Муршеца, который при любом удобном случае предупреждал: «Ты, парень, берегись старой!» — и совет Михорича: «Брось баб!» Меня трясло при таких воспоминаниях, а рядом была Хана, и я с ней терял рассудок, и мне становилось все безразлично, и только Тунику, я уж тебе говорил, было жалко. Тревожило меня и замужество Марицы — ведь тогда наша земля переходила к сестре, но не находилось у меня сил и решимости покончить с Топлечками.

Однажды, как раз посреди вечерних молений, закричал ребенок — девочка громко и натужно плакала. Топлечка не шевельнулась и продолжала читать молитву — в конце концов, не утерпев, поскольку ребенок не унимался, из кухни сперва донесся голос Ханы, а потом она сама вдруг ворвалась в горницу и мимо матери бросилась к ребенку.

Топлечка делала вид, будто ничего не видит и не слышит, — мы молились. Однако то, что Хана говорила, перепеленывая и баюкая ребенка, заставило Топлечку прервать молитву. Швырнув четки на стол, она ринулась в каморку. Она выхватила ребенка из рук у Ханы, и все завершилось слезами и воплями, слушать которые у нас с Туникой не было охоты; мы разошлись: я — к себе, Туника — сперва в кухню, а потом наверх. Я не мог видеть, как они вырывали малютку друг у друга из рук, ругаясь и понося при этом друг друга из-за земли и из-за меня.

В эту ночь, сидя у себя на постели, я вдруг почувствовал, как меня колотит дрожь: я начал раздеваться, а одежда вываливалась у меня из рук. Я затыкал себе уши, чтобы ничего не слышать — с той ночи я стал запираться.

А после другого подобного вечера, когда опять все окончилось воплями и всхлипываниями Зефы, я, должно быть, оставил свою дверь незапертой и посреди ночи, вздрогнув всем телом, проснулся, вернее, меня разбудил шепот. Кто-то меня называл по имени, гладил мои руки и лицо, ласкал — эх, это была, я узнал по голосу и по рукам, Топлечка.

Я привстал на постели.

— Южек, Южек, — шептала она, — я к тебе пришла, на немножко пришла…

Голос у нее дрожал, она была воплощением мольбы; меня точно ледяной водой окатило.

— Зефа, оставь меня, отстань… — шептал я, отдирая ее пальцы.

— Господи, господи, — с рыданиями спрашивала она: — Почему ты такой, почему? Зачем, зачем ты так со мной поступил?

Я был в полной растерянности. Ее хмельное дыхание обдавало меня, я старался отодвинуться в сторону — не было сил выносить запах вина. Наклонившись над кроватью, она искала меня — руки у нее были сильные, шершавые.

— Южек, ребенок у тебя ведь со мной, девочка…

Она умоляла, а голос ее звучал так, будто ей было весело и она намеревалась меня развеселить. Вот руки ее коснулись моей груди, и я схватил ее за запястья. Она пыталась вырваться, разгорячась, но я с силой сжимал ее руки.

— Южек, господом богом тебя прошу, Южек…

Она умоляла — нет, это вынести мне было не под силу! Я натянул одеяло до подбородка, по шею закутался в него. И при этом нечаянно толкнул ее, она соскользнула с кровати и опустилась на пол.

Она закрыла лицо руками, я понял это по ее приглушенному дыханию, потом оперлась на спинку кровати, задрожала, и послышались глухие рыдания.

Я накрылся с головой, отвернулся к стене, но уснуть не мог; она рыдала рядом. Я словно видел ее при свете дня; как пошатываясь и еле держась на ногах, она выбирается из каморки, сгорбленная и вконец измученная, как бежит за крестным ходом, видел ее сильные и шершавые руки, которыми она закрывает себе лицо и рвет волосы. Я снова и снова натягивал себе на голову одеяло, но слышал каждое ее движение — эх, жизнь наша не ведает милосердия!

Да, жизнь не ведала милосердия, во всяком случае по отношению ко мне: вскоре, в одну из ночей, после вечерней молитвы, Хана сообщила мне, что у нее будет ребенок, и потребовала, чтобы я сделал все, что полагается делать мужчине, то есть договориться о земле или Топлеков, или Хедлов.

— Будь ты хоть немножко мужчиной, такого бы не случилось! Или ты старухи испугался?

Я промолчал, опасаясь выдать себя, но в ту ночь она стала мне ненавистна. Я лишился воли и еле-еле дождался, пока она уберется. И внезапно я подумал о Тунике. Это был конец, однако я не зарыдал, не издал ни звука, слишком сильное горе перехватило мне горло.

От Ханы я узнал обо всем незадолго до рождественских праздников, когда о замужестве Марицы уже говорили как о деле решенном, свадьбу предполагали сыграть вскоре после сретения.

Зимы в тот год словно и не бывало, снег выпал где-то в феврале, и была такая теплынь, будто климат меняется: дороги развезло, грязь стояла около дома, возле хлева и сараев, шагу не ступить.

И настроение у меня было под стать этой промозглой зимней погоде. С утра до вечера я слонялся от дома к хлеву, от свинарника к гумну, не зная, чем заняться, все меня раздражало, однако отсюда я оторваться не мог, а на свое родное гнездо, где сейчас готовились к свадьбе, тоже глядеть не хотелось. Прежде, бывало, я любил смотреть туда, на Хедловину, а теперь всякое желание пропало, сам себе я казался погорельцем, который схватился воду из лужи таскать, чтоб пламя сбить, а огонь уж всю избу обнял, вот он и уселся на свое ведерко и глаз не сводит, глядя, как обваливаются потолочные балки. И ко всему, сплошь я был равнодушен.

Через день-другой после того, как Хана сообщила мне свои новости, мы с ней ненароком остались вдвоем в хлеву. В горнице исходила криком девочка, и можно было не опасаться, что нас подслушают. Я стоял у двери с граблями, которые не успел отложить, и смотрел на закопченный фонарь, качавшийся наверху, отчего большие тени плясали по потолку и по стенам. Хану закрывала своей тушей корова, девушка тянула за соски и покрикивала на животное, не обращая внимания ни на что, — мне казалось, я ей сейчас не нужен и поэтому она срывает зло на корове. Я топтался на месте, не решаясь поделиться с ней тем, что меня мучило, потому как нутром чувствовал, что без отклика останется любое сказанное мной слово. Не оставалось мне, видно, иного пути, как выложить все напрямую, так делает она сама. И вот, когда она в очередной раз шлепнула корову в бок и крикнула на нее, я скорее спросил, нежели предложил:

— А может, ты избавишься от него, Хана, а?

Сперва мне показалось, будто она не расслышала, ни один мускул не дрогнул у нее на лице. А потом, вдруг ее кто ужалил. Она нахмурила брови и резко спросила:

— Чего?

Она перестала доить, ждала, чтобы я повторил, — и тогда я повторил свои слова.

Теперь она все расслышала — и стала доить. Лицо просветлело, она даже как-то кокетливо поправила прядь волос под льняным платком, однако не ответила: казалось, будто у нее вообще не было желания продолжать разговор на эту тему.

— Хана! — воскликнул я чуть покруче.

Опять никакого отклика, хотя она уже догадалась, к чему я клонил.

Но я, начав, не собирался отступать. Я приблизился к ней и хватил граблями оземь так, что в стороны полетели клочья соломы, и злобно рыкнул:

— Чего слова не скажешь?

— Ух, — в тон мне воскликнула она, приподнимаясь и держа в одной руке скамеечку, а в другой — подойник, и, заглянув в подойник, сказала: — Господи, ну вот и подоили, что называется!

Я смотрел на нее со всей злобой, на какую был способен, нутро у меня словно превратилось в камень, а она выпрямилась и безмятежно глядела мне в глаза, невозмутимо, точно в эту минуту дойка была ее единственной заботой, занимавшей все ее помыслы. Мне было хорошо видно ее лицо, она теперь вышла на свет, а его выражение оставалось будничным, покойным, только, пожалуй, чуть озадаченным, как будто она собиралась осведомиться, не кружится ли у меня голова и что тому причиной. Я готов был взвиться к потолку.

— Подоили? — выжал я из себя.

— Сам убедись! — С этими словами она сунула мне под нос подойник. — Смотри!

И я увидел в молочной пене листик, хотя вовсе не смотрел в ведерко — я не сводил глаз с ее лица. Мне хотелось вырвать у нее из рук эту посудину, вылить молоко, о котором она так заботилась, точно ничего больше в мире не существовало, но тут я заметил, как щеки у нее надуваются и лицо расплывается в улыбке.

— Дурачок, — только и сказала она.

Я стоял пень пнем и смотрел на нее, не зная, как реагировать.

— Ты думаешь, это так просто?

— А на что Цафутовка? — простонал я, имея в виду бабку-повитуху, понимавшую толк в подобных делах.

Говоря это, я почувствовал, что гнев мой проходит, а взгляд становится умоляющим. Ведь только ей, Хане, и дано было теперь все это распутать.

— Сейчас, когда всему приходу известно…

— Кому известно? — Я был ошарашен.

— Кому? — Она долго молчала, видно колеблясь, говорить ли, и выложила: — У Плоев спроси! У девчат…

— Невтерпеж было тебе!

Я начинал бушевать, а Хана оставалась невозмутимой.

— Это тебе, мой милый, было невтерпеж! — не моргнув глазом ответила она.

— Ты как Зефа!

— Я ее дочка и есть, а яблочко от яблони…

Такой насмешки я уже не мог снести и кинулся прочь. Грабли все еще были у меня в руках, я тыкал ими в грязь, словно не зная, как с ними поступить. И мне самому некуда было деваться — в хлеву потешалась Хана, в доме без передышки кричала девочка, словно рядом с ней никого не было — во всем божьем мире для меня места не находилось.

Хана показалась мне страшной. Что я в ней увидел? Что застило мне глаза? Хотелось завыть во весь голос, разорвать самого себя на куски, но даже этого я не мог сделать. Я посмотрел на дом — огромная продолговатая глыба, только и выжидавшая, чтоб обрушиться на меня, — а я словно пустил корни в землю: с места не мог сдвинуться.

В доме почти не разговаривали между собой. Такого напряжения еще не бывало. Топлечка большую часть дня проводила возле ребенка, качая зыбку, но малютка криком кричала — порой я думал, что она отдаст богу душу от крика. Туника молчала еще упорнее, чем прежде, и избегала всякого общения с нами. Только Хана шумела и пела, словно счастье переполняло ее оттого, что она забрюхатела. Однако признаков того, что в доме обратили внимание на ее состояние, я не замечал: я страшился Топлечки. И хотя она продолжала дурить, я думал, у нее не хватит сил выдержать, узнай она об этом. Мне жутко было думать, что для самой Ханы безразлично и даже приятно, чтобы все прослышали о ее положении. Но если в доме ослепли, то у соседей глаза были зоркие. Первыми поинтересовались Плоевы дочки.

— Ой, Южек, какой ты усердный! — крикнула Аница, завидев меня однажды с другого берега речки, и весело засмеялась.

Я корчевал ольховые пеньки и насмерть перепугался, услыхав ее слова, наверное, она была на Гомиле, потому что путь ее лежал через наш участок.

— Ну чего ты, — только и сказал я, поправляя рукавом волосы, упавшие мне на глаза.

— Ты вообще усердный, — повторила она и опять засмеялась.

Кровь бросилась мне в лицо. Должно быть, я растерянно пялил на нее испуганные глаза, потому что девушка произнесла, как будто в утешение:

— Ничего, Южек, ведь не тебе, а Ханике придется зыбку качать, а уж ее мать выучит.

И, захохотав, пустилась бежать, размахивая узелком, который несла от портнихи или откуда еще, а я только рот разинул ей вслед; добежав до бревнышка и оглянувшись на меня, не удержалась и крикнула:

— Но бог троицу любит, Южек, троицу!

Я вонзил мотыгу в землю и выругался. Что мне еще оставалось делать — эта проклятая Плоева дочка так коварно мне отомстила.

Я понял, что на деревне всем все известно. Возможно, Хана сама об этом раззвонила — кому ж еще. Я готов был растерзать ее, но не сделал этого — женщины вновь принялись изводить меня.

На свете нет ничего, наверное, надоедливее и скучнее зимы: люди хлещут вино и режут поросят, лущат кукурузу и тыквенные семечки, перебирают картофель в погребах, и варят помои для свиней, все друг у друга на виду, некуда податься, на дворе делать нечего, только и остается, что целыми днями двигать челюстями, и наливать брюхо вином, заплывая жирком, как, кабанчик, да слоняться по дому, разевая рот на баб, — иных забот вроде и не остается.

Какое-то время нам еще, удавалось избегать друг друга, злиться и дуться, но вскоре все переменилось: точно зимнее безделье превратило нас в других людей. Раньше я изредка покуривал, а теперь тянул не переставая; все, что попадалось под руку, переводил на самокрутки. Глубоко затягиваясь дымом, я коротал время на кухне, где стряпали Хана с Туникой. Топлечка оставалась при ребенке, качала зыбку и что-то вязала или шила. Частенько, чаще, чем было нужно из-за молока или каши, она выскакивала в сени или на кухню, озабоченно вглядывалась в огонь, точно на ней лежала забота о нем, обводила взором помещение, как будто что-то искала, платок у нее был опущен на самые глаза и она без устали приказывала и отчитывала дочерей, меня она не замечала. Иногда, если она слишком долго задерживалась на кухне, я не выдерживал, вставал, покидая свой уютный уголок, и уходил в хлев или к себе в каморку. И постоянно ждал: вот-вот она начнет скандал с Ханой, уразумев наконец, в чем дело, однако этого не случалось. Хана, судя по всему, дома молчала, а на люди Топлечка теперь не показывалась — соседи нас сторонились. Когда в ту зиму я по воскресеньям отправлялся в город, мне непременно навстречу попадалась Топлечка: в числе первых она возвращалась с мессы. И мы перебрасывались словечком-другим. Однажды она только и спросила, не пойму, по какой причине: «Что ребенок? Плачет?» Счастье еще, что мы встречались не на глазах у людей, иначе б не миновать смеха и оговоров.

Перед святками, когда мы по второму разу кололи свиней, мне часто выпадало оставаться до поздней ночи на кухне: то приходилось очистить несколько корзин кукурузы, то помочь спрятать вяленое мясо, то нарезать и засолить сало. В подобных случаях по обычаю никто словечка упрека не произносил о выпивке, и у Ханы каждый вечер был наготове кувшин с вином. Она брала посудину, сама спускалась в подвал и потом ставила передо мной, как будто я один только в доме и пил. И кидала Тунике:

— Поджарь ему шкварок.

Туника брала большой брус бело-розового сала, вырезанного мною из туши, крошила его и бросала на сковороду, и вскоре шкварки затягивали свою песню. Когда они становились почти черными и квакали на всю кухню, она ставила их передо мною, положив рядом кусок хлеба и нож.

Я со смаком, кусок за куском, управлялся с ними, медленно жевал, запивая вином. Девушки хлопотали у ведер и очага, суетились. Стояла зимняя пора, и обе были тепло одеты. Украдкой я оглядывал Хану, не видно ли чего. Я не могу тебе даже сказать, что́ я испытал бы, если б вдруг ненароком, когда мы оставались вдвоем и я пронзал ее своим взглядом, она бы обернулась, заметив мой растерянный взгляд, и со смехом, весело, как только она одна и умела, бросила бы: «Разве ты, бедный, не видишь, что шучу я, шучу?» Но ничего подобного не случалось. Поэтому по вечерам, когда я вот так рассиживался, меня все больше и больше стали волновать девичьи ноги, которые я видел, когда сестры нагибались и готовили корм для свиней; меня волновали их открытые руки — у Ханы они были крепкие, полные, — круглая шея, кудрявые пряди, выбивавшиеся из-под платка; а женские бедра просто сводили с ума. Хана привлекала меня, я не сводил с нее глаз, оглядывая ее со всех сторон, в то время как, должен признаться, Туника таких мыслей не вызывала: она была худенькая, мелкая и какая-то неласковая, о ее некрупных, спрятанных глубоко в разрезе кофты грудях только и оставались смутные воспоминания.

Однажды вечером — мы втроем засиделись допоздна — сперва Туника начала зевать во весь рот и вскоре отправилась к себе наверх спать, а за нею последовала и Хана, бросив меня в одиночестве — даже доброй ночи не пожелала, свет потушить не наказала, будто меня и не было в кухне: я еле удержался, чтоб не хватить кулаком по столу. Несчастный и бесконечно обиженный, поплелся и я к себе. Начал раздеваться, даже разулся, и внезапно уселся на кровати — всякий сон прошел да и гнев миновал, — я снова натянул башмаки, напялил одежду и, стараясь не шуметь, выскользнул в сени. На миг я застыдился, что уступил, не выдержал, но потом вовсе перестал об этом думать. В сенях я остановился, прислушался, не даст ли знать о себе Топлечка, однако было тихо, даже собственного дыхания я не слышал. Тогда на цыпочках, беззвучно, я стал продвигаться к горнице, нащупывать дверную ручку, которая куда-то запропастилась, и только было ее нащупал, как тут же и выпустил — у Топлечки заплакал ребенок. Скорчившись в три погибели, я стоял неподвижно и отошел от двери, только заслышав равномерное поскрипыванье зыбки.

Какой дьявол гнал меня к ней? Отчего, господи милосердный, взбрело мне в голову отправиться к ней и попытаться оправдаться? И ужас объял меня при мысли, какой хай она могла устроить после долгих проведенных в молчании недель.

И вновь я оказался в сенях, вновь я стоял, окруженный тишиной, которая в этом доме, в этих вот самых сенях меня давила, я стоял и чего-то ждал. Но ведь я отлично отдавал себе отчет в том, куда я направился — к ступенькам, ведущим наверх.

Там мне не доводилось бывать, не столько из-за громко скрипевших разболтанных ступенек, сколько из-за Туники, — с Ханой мы побывали повсюду, только там, в комнатке под крышей, я не показывался. Поэтому в ту ночь, памятуя об этом, я и стоял в сенях, переминаясь с ноги на ногу, как будто собирая все свое мужество.

Перестала поскрипывать зыбка, установилась еще более тягостная тишина, и я скользнул к кухне, оттуда к лестнице и по ней, поверх этого ужасного скрипа. Но миновало и это, царило безмолвие, даже девочка успокоилась. Я оказался перед дверью в верхнюю комнатку, нащупал ручку, медленно-медленно нажал на нее и отворил дверь. Лампа — непонятно почему, я до тех пор, пока не открыл дверь, не замечал никакого света — горела на тумбочке возле постели: позабыли привернуть фитилек, и она сама собой догорала, стекло покрывал толстый слои копоти. Я прикрыл дверь и остановился. Одна из девушек, это была Хана, она спала лицом к Тунике — у сестер была общая постель, — повернулась к свету, спиной к сестре. Я улыбнулся, чтобы не напугать ее со сна, однако она лишь натянула на себя пестрое одеяло, что-то невнятно пробормотала и продолжала неподвижно лежать, даже веки не разомкнула. Я подошел поближе, сохраняя на лице свою дурацкую улыбку, и, оказавшись рядом о кроватью, хотел было коснуться ее, Ханы, разбудить, чтобы Туника не проснулась, и остолбенел — горло у меня сдавило, сердце безумно заколотилось, я отчетливо услышал его бешеный стук, и мне стало куда тяжелее, чем было только что, когда я стоял на расхлябанных ступеньках и дрожал при малейшем их скрипе. За спиной у Ханы, в тени, отбрасываемой лампой, я увидел обнаженную грудь Туники, которая, подобно округлому румяному яблочку, выглядывала из выреза рубашки. Я уставился на эту плоть, которую открыла мне, перевернувшись во сне, Хана, уставился на маленький темный сосок и почувствовал, что последние остатки разума меня покидают, боль пронзила мою собственную грудь, я перестал дышать, чтобы не разбудить их своими вздохами, я удерживал дыхание, пока у меня хватало сил, а потом вдохнул протяжно и глубоко, и внутри у меня все оборвалось.

И я услышал возглас перепуганной Ханы:

— О господи! Ты что, лунатик?

Я увидел ее широко раскрытые, устремленные на меня глаза — кто знает, когда она их открыла. Она прикрыла Тунику одеялом и потушила лампу, разом, одновременно. Оттолкнула меня от постели и зашептала:

— Уходи! Господом богом прошу, уходи! Туника проснется. Ты спятил. Как ты смотришь?

Я отступил в сторону и улыбнулся, хотя кругом царила тьма и никто не мог видеть моей улыбки, и шепнул самое глупое из того, что пришло в голову:

— Могла б и сама спуститься.

И сейчас не сумею сказать, просил я ее тогда или упрекал — и то и другое было нелепо: я вел себя точно пастушонок, пойманный на краже кукурузы, которому тем не менее хотелось бы и зерно за собой оставить и трепки избежать. Что поделаешь, такой уж я разнесчастный человек: никак не могу сам себе помочь.

Хана вздохнула — я встрепенулся, не проснулась бы Туника, и поспешил удрать. Не помню, как я спускался, как добрался до своей каморки и, не раздеваясь, улегся. Была зима, а перед моим взором стояли белые черешни так живо и светло, точно пришла весна и точно именно сегодня Туника скользнула с дерева, коснувшись моей груди. «Черешни, черешни!» — кружилось у меня в голове, пока не раздался голос Ханы, увидевшей меня в одежде на постели.

— Мог бы и раздеться. Может, мне еще тебя и разоблачить?

Я начал раздеваться и совсем разделся, но ощущение того, что все, даже Хана, скользнувшая ко мне под одеяло, мне не нужны, не покидало меня.

— О господи, как холодно-то!

Она вздыхала, дрожала, а потом прижалась ко мне, чтобы согреться.

Должно быть, она согрелась, но, сжимая ее груди, я думал о Тунике, я обнимал Хану, но о ней не думал, так что она с досадой заметила:

— Чего куксишься? Мне рожать, не тебе, желторотый!

И перед тем как уйти — где-то на рассвете, когда петухи подали голос, — вздохнула:

— Ну и кисляк ты! Знала б, что ты такой, близко б не подошла. Чего ж тогда приходил?

Как бы там ни было, разбитая любовь склеилась, и Хана изо всех сил старалась ее укрепить, а я не сопротивлялся.

И оказались виноваты те пустые зимние дни, те долгие зимние ночи, когда нечего делать по дому, кроме как потихоньку жиреть, — виноваты в том, что мы с Ханой снова сблизились.

Она заговорила о земле — о том, что должна принять хозяйство, Топлековину, как старшая в семье, и тогда мы поженимся. Поначалу ей с трудом удавалось расшевелить меня, но потом и я стал подумывать об их хозяйстве. Иного выхода мне не оставалось из-за второго ребенка — что бы в противном случае подумали обо мне люди? Про себя я считал, что теперь я попал в крепкие руки и помощи мне больше ждать неоткуда. Такого рода женитьбы у нас в приходе уже случались, так уж складывалась жизнь, если иного выхода не было. Да и все в целом удачно складывалось для замужества Марицы. Ну а о том, чтобы дело не ограничилось разговорами, позаботилась сама Хана.

Все праздники — рождество, стефанов день, до самых трех королей, Ханы не бывало дома. Появлялась она поздно, в сумерках, а то и в полной темноте — дни были короткие, как ломотки яблока, — и заходила сразу ко мне, словно ее не беспокоило, что скажут в доме. А я с каждым днем острее чувствовал, что во всем ей покоряюсь, хотя в голове у меня не укладывалось — неужели может выйти так, как рассчитала и надумала Хана.

Я сидел у себя и услышал, как она вернулась, ждал, вот-вот она заглянет, и вдруг осознал, что сижу-то я, натянув одеяло на голову, закрыв глаза и уши, — ужасно мне это горько показалось, так бы и зарыдал, а отчего не знаю. Не желал я ее видеть, хоть и знал, что придет. И когда она вошла, я расспрашивал ее неспешно, каждую фразу через душу пропуская, не так-то просто было для меня расстаться с родным домом, как ей то представлялось.

— Ладно, пусть Марица к себе мужа берет, но ведь земля-то, Хедловина, должна мне перейти.

Она помолчала, словно обдумывая что или соображая, откуда вдруг ветер подул, и затем резанула:

— От меня отделаться хочешь?

Теперь уже мне приходилось помалкивать, потому что доля правды в ее словах была, однако признаваться мне было невмочь, и так слишком уж я ей поддался.

— Отделаться? — повторил я ей в тон. — А ты себе представляешь, что Зефа устроит. Я так себе и представить не могу, как это она сама отдаст землю. Или ты ее не знаешь?

Но именно об этом Хана не желала ничего слышать, она рассуждала о земле так, будто ее матери, Топлечки, не существовало на белом свете. Теперь она уже не шептала, а кричала чуть ли не в полный голос. Сперва меня это беспокоило, ведь Топлечка всякое могла выкинуть, могла ворваться к нам, но потом я успокоился — даже лучше, пусть слышит. Эх, менее всего я предполагал, что мое равнодушие с жестокой силой ударит по башке меня самого.

Хана рассчитывала на помощь Рудла и его жены.

— Она думает, — рассуждала она о матери, раздраженно толкаясь под одеялом ногами, — будто ее на коленях умолять станут? Рудл уже говорил с Михоричем, и Михорич сказал, что с землей можно дело провернуть.

— Провернуть… — произнес я, подождав, пока она успокоится. Глядя в потолочные балки, я думал о Зефе, о ребенке, которого не должно было бы быть, захоти я принять землю Топлеков, и отодвинулся от Ханы.

А она прижималась ко мне.

— Думаешь, люди станут на это спокойно глядеть? В конце концов… ты и на Тунику прыгнешь, этакий бычок!

Она хихикнула в одеяло, чтоб не было слышно, словно именно теперь шел бог знает какой доверительный разговор, и попыталась меня обнять.

Я перехватил ее руку, положив сверху на одеяло, и отодвинулся еще дальше, к самой стенке.

— Ну вот, уж и словечка сказать нельзя. — И, чуть погодя, справившись со смехом, ляпнула: — Ведь правда, а? Скажи, нет?

Я молчал, словно язык проглотил. Ничего не добившись от меня, она разозлилась, наспех оделась и ушла:

— Дубина южастая!

И вновь мне ничего не оставалось делать, кроме как зажмурить глаза, так что заболели веки, зажать руками уши, чтоб ничего не слышать, ничего не видеть. Но тщетно. Я хорошо знал: в словах Ханы не было правды. И еще одно преследовало меня даже во сне — круглые глазенки ребенка, смотревшего на меня, когда Туника выносила его на кухню: они были ужасно выпученные, и только они одни и были на всем бледном крохотном личике.

Нет, как ни закрывай глаза и ни затыкай уши, помощи мне не ждать, а в доме все шло кувырком, и конец приблизился, прежде чем я сумел пережить утрату родного дома, прежде чем я смог подготовиться к тому, чтобы принять хозяйство на Топлековине. А в то, что мне там доведется хозяйствовать, я так до конца и не мог поверить. И еще — то ли Топлечка в самом деле ослепла, то ли притворялась? Очень скоро и это прояснилось.

Было первое воскресенье после трех королей. Я увидел, как полями шагает Рудл со своей половиной, а почти следом за ними прибежала моя мать, торопясь, как будто боялась опоздать. Я был в тележном сарае, а заметив их, укрылся на гумне — не испытывал я желания с ними встречаться. Я понимал, в чем тут дело: Хана закрутила, надумала, чтоб они поладили между собой, причем договорились сразу обо всем — о моей женитьбе и о замужестве Марицы. А Марица, та собиралась венчаться сразу после сретения. Поэтому теперь вроде бы пошло мое сватовство. Ужасно недобрым мне все это показалось, неправильным, я поторчал на гумне, ждал, как все пойдет, а потом занялся кормами.

Когда раздался голос Ханы — она звала меня, — я не откликнулся. И чем дольше я оставался на гумне наедине со своими мыслями, тем отчетливее понимал, что вся эта история со сватовством и нашей свадьбой, по сути дела, Ханино упрямство. Время шло, а я слышал только глухой голос Рудла. Я думал о Зефе, которая то и дело выбегала в сени, о девочке. Не мог я не думать о них. И до сих пор помню, как утверждался я в мысли, что ничего-то не выйдет из этих Ханиных штучек, если… если… не случится так, как мне она говорила. Должен признаться, тяжко мне было, жаль Топлечки, что таким образом пытаются лишить ее земли.

Но пламя взметнулось над крышей, прежде чем я собрался с мыслями, в доме раздался отчаянный вопль. Судя по голосам, схватились Топлечка и Хана, показалось мне, будто закричал и ребенок. Я бросился в дом и остолбенел точно безумный, не мог отвести глаз, а моему взору предстало, как Хана и Топлечка вцепились друг другу в волосы и орали, а Рудл, его жена и моя мать были в горнице: мать стояла возле печи, Рудл сидел у стола, сестра Топлечки на скамье, красная и разъяренная; они слушали и глядели.

Я не знал, куда мне сунуться, — ссору начала Хана: значит, все выплыло! Начала из-за земли — что было куда страшнее.

— Вот как, сперва ты ребенка отца лишила, а теперь хочешь, а теперь хотите… — Топлечка сверкала глазами вокруг, а более всего в сторону Рудла и его жены. — Теперь хотите меня земли лишить!..

Рудла тянуло на смех, он открывал рот, но смеха у него не получалось, а жена его и вовсе задыхалась от злобы.

— А ты, баба, или не слышала, — пытался он внушить, — что у нее ребенок будет!

— А у меня его будто нету?

Трудно передать состояние Зефы, а мне тяжело было выносить присутствие матери. Она стояла возле печи, вздрогнула всем телом, когда я вошел, но, словно устыдившись, не поглядела в мою сторону: сложив руки на груди, она покачивалась, непрерывно кивая кому-то с таким видом, будто в голове у нее не укладывалось, как это ей приходится наблюдать и выслушивать подобное в чужом доме. Очень мне было гадко.

Женщины высказали друг дружке все, что накопилось на сердце. Топлечка кричала первое, что шло на язык. А я в разгар скандала вдруг заметил — в комнате нет Туники. Я озирался по сторонам, боясь увидеть ее, и ощутил от этого дьявольскую радость, я не мог сообразить, дома она или ушла в город, слишком уж я был не в себе.

Топлечка позеленела, уменьшилась, словно бы сразу потеряла половину своего веса, она как-то странно забрасывала назад вытянутые руки, точно вот-вот собиралась всех выставить на улицу. Я опасался, как бы она не кинулась на Хану, а та непрестанно твердила, пусть, дескать, она не думает, что все в доме будет по ее, она, мол, должна наконец понять, что у детей есть такие же права; она говорила, то и дело поглядывая на дядьку и его жену.

— Верно ведь я говорю, дядя? Мама, хоть одно разумное словечко выслушайте!

Хана держалась спокойно и говорила невозмутимо, на удивление разумно, такой я ее никогда не видел.

Дядя сперва кивал, а потом разом как-то скис, уселся потверже на стуле и пододвигался вместе с ним ближе к столу и к жене, словно все-то ему надоело.

Топлечка, однако, не давала ему вставить слово.

— Не думайте, — кричала она, — что эта стерва, эта мразь отнимет кусок хлеба у меня или у моего ребенка. Попробуйте только это сделать — на душу тяжкий грех примете!

— А кто виноват, убогая ты баба! — не совладав с собой, выкрикнула жена Рудла.

— Убогая? — Топлечка поперхнулась и в сердцах поглядела на нее, всхлипнула, обхватила голову и, закрыв лицо руками, зарыдала, упав на кровать, зарылась лицом в одеяло.

Было время, когда она вызывала у меня жалость, сейчас я жалел ее иначе, чем раньше, при немощном муже: теперь она была сломлена и растоптана и потому вызывала у меня боль.

— О господи, несчастное мое дитятко, что ты натворил? — простонала мать и заломила руки, как в церкви, призывая господа на помощь.

Хана прекратила свои урезонивания.

Я был бы самым счастливым человеком на свете, если б не было у меня никаких дел с Топлечками, с их землей, ничего больше не пожелал бы я себе, если б это было возможно. Но это было невозможно: ливнем и градом обрушилось все на мою голову. И избежать этого было нельзя. Правда, пока никто не обращал на меня внимания, как будто меня тут и не было, но я себя чувствовал так, словно скакали по моему собственному телу.

Здесь послышался плач младенца — она всегда подавала голос некстати, впрочем, может, она и прежде кричала, да только никто не слышал. Я опять подумал о своей матери — не могу передать тебе охвативший меня ужас. Топлечка умолкла, прислушалась, потом стремглав бросилась к себе и выскочила обратно с ребенком на руках. Она несла малышку в одной руке, будто хотела кому-нибудь передать или швырнуть, она была страшной, глаза безумно сверкали, взгляд блуждал по комнате, похоже, все смешалось у нее в голове; малютка орала во всю мочь, сучила ножками и совсем раскрылась. Рудл вскочил, никто не успел ничего сообразить, как дверь отворилась, в комнату влетела Туника — и откуда она взялась? — выхватила у матери ребенка и, крикнув: «Вы с ума сошли!.. Могли бы потише!», выбежала вон из горницы.

— Куда только Францл смотрел! — вздохнул Рудл, вспомнив покойного брата.

— Забыл, что ли? — обрезала его Топлечка. — Сами меня повесили ему на шею. А что я от него видела?..

И вновь пошли стенания, которые были мне знакомы и на которые я научился не обращать внимания, однако все прочее, происходившее на глазах у родственников и моей матери, казалось мне жутким. К Топлечке теперь у меня не было жалости, она вызывала ужас. Сердце у меня разрывалось на части, не могу передать, как мне было жаль ребенка, мой ужас усугубляло присутствие Туники.

В эту ночь у меня пропало желание стать хозяином Топлековины. Хана уговаривала меня пойти к Михоричу и потолковать с ним о Зефе и о земле, но я никуда не пошел: ни за какие деньги не хотел я слышать еще раз вопли на Топлековине, я дрожал всем телом, вспоминая о Зефе и о девочке, кричавшей у нее в руках, когда она готова была в кого-нибудь ее бросить. Хана и ее земля с каждым днем становились мне все более чужими, а в доме не смолкали вопли и причитания Зефы, насмешки и оговаривание Ханы, были постоянно заплаканные глаза у Туники, и в довершение ко всему ребенок орал дни и ночи напролет, словно вообще никогда не спал.

Мать у нас больше не появлялась, зато зачастили Марица и Ольга, чего прежде не случалось; они приходили в кухню или в хлев, туда, где возились девушки, пережидали, если случалось напороться на Топлечку, и затягивали каждая свою песню. Ольга морщилась на телят или поросят — зимой мы их брали в дом, в тепло, — а то кружилась по кухне и верещала, что вот у них, у Топлеков, всего вдоволь, а вот мы, Хедлы, дескать, всего лишились при пожаре.

— Легко вам, у вас все есть, а мы еще долго не сумеем встать на ноги. К вам иначе свататься будут.

Словом, они без умолку стрекотали, хоть святых выносила я исходил злобой.

А потом Марица, которую, видно, заставило посерьезнеть приближавшееся замужество — она даже перестала улыбаться, — раздумчиво сообщила:

— Хрватовы говорят, что нечего дальше оттягивать, да и мать согласна. А вы еще чуть подождете, вам можно, а нам больше некуда.

Я призадумался над тем, почему это Марице больше некуда ждать, и хмыкнул, представив себе Хану.

— Южек, — попросила меня Марица, — вы бы с Ханой не пошли ко мне шафером и подружкой, а, Южек?

На это я ничего не мог ей сказать, промолчал. Но не такова была Хана. Она рассмеялась и громко, чтоб услышала Топлечка, бухнула:

— Или я венчаться пойду и получу землю, или шиш под нос! Мне да в подружки идти, чтоб коровы по всей Гомиле хохотали? — И никак не могла угомониться в своем веселье.

Она сказала правду, и Марица от нее отвязалась. Но тут ей пришло в голову, что на эти роли вполне годимся мы с Туникой — не поймешь, чего вдруг ее озарило.

Хана и тут захлебнулась от смеха.

— Чтоб он и третью, Тунику!..

У меня язык не поворачивается сказать, а она все назвала своими именами, она, как кобыла у священника, была лишена всякого срама: и меня в краску вогнала перед сестрами, да и перед Туникой — та выдернула руки из ведра, отряхнула их и вышла из кухни, я побагровел.

— Хана! — готовый растерзать ее на части, я в присутствии сестер лишь сверкнул глазами; вид у меня, правда, наверное, был угрожающий, потому что она бросила горшки и, хотя и с улыбкой, выскочила вон.

Сестрам я ничего не обещал, но себе поклялся: на свадьбе Марицы меня не увидят.

О, если б меня в самом деле там не видели! В ту пору мы могли бы со старым Муршецом клепать и готовить косы, по всей Гомиле пронесся б аромат сена, жевали б мы с ним на обед и ужин свои лепешки… Эх, да все опять по-другому пошло!

Сестрам моим в конце концов удалось уговорить Тунику стать подружкой невесты, так что в то злосчастное воскресенье, когда Марица шла под венец, ее с самого раннего утра не было дома.

Поначалу все было нормально, как обычно бывало зимним воскресным днем. Я пристроился в кухне, там было потеплее, возился с корзинками, заплетал, подвязывал и то и дело поглядывал на Хану, хлопотавшую у очага и стряпавшую — после сретенья она заметно потолстела, — и, не меньше трех раз слышал, как Топлечка спускалась в погреб. Ну и вот, в сумерках, ближе к вечеру, послышались звуки гармоники Чрнка и скрипки Шмигоча. Я переходил из комнаты в комнату, но музыка заполняла все кругом, куда ни кинься, в любом углу слышны были возгласы сватов и задорные песни.

Засветло я подбросил корма коровам, помог Хане накормить свиней и отправился к себе, метался по тесной комнатке между забранным решеткой окном и кроватью, как медведь в клетке, слушал музыку, песни, крики подгулявших гостей, а потом, как был в одежде, улегся спать.

Пришла Хана и, наклонившись надо мной, нашла мою руку, которую я держал на груди, и с силой — мне такое в голову не приходило — положила себе на живот.

— Чувствуешь?

Я только отодвинулся.

— Чего отодвигаешься?

Я вздохнул.

Вздохнула и она.

И велела мне раздеться.

Поначалу мне не хотелось, чтобы она оставалась, но я уступил ей и позволил себя раздеть. В те зимние ночи после святок всем-то у меня была полна голова, только для Ханы в ней не находилось места. Угнездилось во мне что-то, что выводило меня из равновесия, все чаще и чаще прорывался у меня гнев. Гнев оттого, что мои ровесники, ребята, могут развлекаться, а я лишен возможности к ним присоединиться; тоска и грусть оттого, что дома у Хедлов пируют, а я сижу здесь, у Топлеков, поедом ем себя и не хочу, не смею выйти к людям. Я злился на своих домашних — из-за них я попал в такую передрягу, и чувство жалости к себе возрастало.

Перед уходом Хана распахнула окно, и звуки свадебного пира донеслись до меня столь ясно, как если бы пировали под самым моим окном.

— Какая светлая ночь! — воскликнула она, вдыхая полной грудью свежий воздух. — Все белое и словно искрится!

Словно на заре проснулась!

Опять послышались крики, казалось, на той стороне нарочно нас поддразнивали.

— Закрой! Простудишься! — сказал я. А она в ответ:

— Это Палек! Палек, он сватом вместе с Туникой!

— Пропади ты пропадом, да затвори! Какое мне дело до Палека!

Она закрыла окно и ушла — спать, а мне уснуть не удавалось: я вертелся, крутился на постели, с головой укрываясь одеялом, но сон ко мне не шел.

Потом, было уже довольно поздно, мне захотелось пить, из-за этой проклятой жажды я оделся, собираясь пойти в погреб за вином. У Хедлов пьют, Топлечка вот напилась, почему бы и мне не причаститься! Оделся я, значит, и натянул не будничный, а праздничный костюм. А в погреб не пошел, потому что, выйдя в сени, заметил свет у Топлечки в каморке. «Проклятая, — бурчал я про себя, — подавись ты и вином и землей своей! Чтоб ты раз и навсегда ею подавилась!» Тихонько отворил я входную дверь, быстро прикрыл ее за собой и по скрипевшей при каждом шаге снежной целине направился к ярко освещенному дому, где пир шел горой.

Идти было недалеко, но холод пробрал меня до костей. По дороге я раза два-три оглянулся, в окне у Топлечки виделся свет, и я снова и снова принимался ее проклинать. Это из-за нее я поклялся не ходить на свадьбу — и она же виновата в том, что свое слово я нарушил.

Подойдя к нашему дому, я подождал, пока музыканты заиграют и начнется танец, а потом вошел — зубы у меня стучали, как на морозе, — сперва в сени, потом в горницу. Первой мне попалась Ольга.

— Господи, Марица, мама, Южек пришел!

Она крутилась со своим кавалером и поворачивала голову то в мою сторону, то в сторону стола, где уже поднималась навстречу мне Марица с завитой головой и венцом в волосах, приглашая к столу. А я оставался столбом стоять, все пялили на меня глаза, и даже музыка, как мне показалось, зазвучала громче и озорнее. Марица вдруг вскочила на стол, я заметил, как Хрватов, жених, поддерживал ее, и, спрыгнув на пол — танцующие расступились перед ней, — стала пробираться ко мне. Она обняла меня, поцеловала сперва в одну, потом в другую щеку, такого еще не бывало у нас, на Хедловине.

— Господи Иисусе Христе, пресвятая дева Мария милостивая, Южек пришел! Господи, пришел! Мне так было плохо…

И она залилась слезами и ничего больше не смогла сказать. Обнимая, она потащила меня к столу между танцующими, потом вдруг передумала и положила руку на пояс, приглашая к танцу. Мы плясали с ней, танцу не было ни конца ни края, музыканты наяривали так, что, когда я наконец очухался и пришел в себя, все поплыло у меня перед глазами. Я видел мать: она стояла заломив руки с того самого момента, как меня увидела; я видел гармониста Чрнкова, он растягивал меха своего инструмента и подмигивал мне, по крайней мере мне так казалось; я видел Хрватова, поджидавшего меня за столом со стаканом вина; только Туники, Туники я нигде не увидел, правда, я не искал ее, вообще не думал о ней, когда танцевал, а позже, роясь в воспоминаниях, тщетно разыскивал среди гостей ее образ и не помню, нашел ли, осталась ли она у меня в памяти.

Музыкант отложил гармонику, и Марица повела меня к столам. Всем было хорошо, все шумно, как у Плоя, веселились. Я осушил стакан, который протянул мне Хрватов, и мне снова налили, и я вынужден был смеяться ради всех этих людей.

— Три ипостаси у господа бога, пей, Южек! — крикнул мне через стол дядька Юг, какой-то родственник по матери, которого сделали старшим сватом.

Никакие отговорки не помогали, я должен был пить, должен был смеяться. Потом Дядька Юг вспомнил о водочке, вылез со своего места, подошел ко мне, и снова я пил, за каждую ипостась господа бога в отдельности. Старший сват стоял рядом со мной, он обнял меня, заплакал и, тычась носом в ухо, стал внушать, как хорошо я сделал, что пришел.

— Южек, Южек, — сетовал он, точно кому-то угрожал, и тряс головой, — Южек, Южек, я-то знаю каково… мне не надо, слов говорить. Сегодня бы и тебе надо с Топлековой, с Топлековой… как ее там зовут? — я сказал ему, — сидеть здесь, рядом с Хрватовым и Марицей. А ты не тяни, все хорошо пойдет, по-другому, все на свете меняется! Пей, Южек!

Я отмахивался — дескать, мне все нипочем, потому я и пришел, а Юг меня утешал и хлопал по плечам. Подошла его жена, Юговка, невысокая, плотная женщина, и потянула своего старика танцевать. Я смотрел, как они двигались: он длинный, точно гвоздь, она круглая вроде лепешки, и ее обширные юбки кружились у него между тощих ног, и на душе у меня становилось веселее, я смеялся, и мне в самом деле казалось, что я хорошо поступил, придя на свадьбу.

Со всех сторон мне совали вино, супы, мясо, словно повариха только меня и видела за столом. Потом подошла сватья, пришлось идти танцевать. Она была из Хрватовых, сестра жениха или что-то вроде того, так мне думается, родню жениха я знал плохо — они были другого прихода, от Врбана. Сватья непременно желала выяснить у меня, люблю ли я танцевать, потому что она готова плясать до самой смерти.

— А где ж ты до сих пор был? — любопытствовала она и, не дожидаясь ответа, сама мне что-то втолковывала. — Свата я вконец уходила, не пара он мне, другие ведь его для меня подобрали!

Я спрашивал, кто с ней в сватах. Она назвала чье-то имя, а потом сказала:

— Я б такого дурня ни за что не выбрала. Не поймешь, что он делает, о чем толкует! — Засмеялась и зашептала: — Взял он меня за руку да как сожмет, вот так, — она сжала мою руку, — и спрашивает, ты, говорит, меня любить хочешь? Я уж так над ним посмеялась, в животе закололо. А он знай мелет: дескать, не только о любви думает, но и об угощении. Досыта я посмеялась! А он мне все исповедуется, все исповедуется, а потом почему-то осерчал. И вот теперь мне приходится себе пару искать. Сватья-то старшая на меня уж косится, тетенька за своего дядьку держится, со смеху помрешь. Ты сам на них глянь! Ай нет?

Я соглашался с нею и должен был пообещать, что буду с ней танцевать и никому не скажу, что́ она мне доверила, а особенно тайну о ее горемычном свате, а тверже всего пришлось мне пообещать, что, когда вновь грянет музыка, я ее приглашу. Потому что, как сам могу сообразить, негоже ей навязываться, и вообще «мущинское» это дело. А Звать ее Тила, или Тилчка, как мне приятней.

И всякому своему слову она так сладко, от чистого сердца смеялась, что радостный смех ее передался мне. Потом она заметила, что нет у меня букетика в петлице и, отцепив со своей кофты розмарин, приколола мне. А я при этом заметил, какие у нее маленькие пальцы, и, охватив ее всю взглядом, нечаянно убедился, что все у нее маленькое: и головка, и сережки в ушах, светлевшие между белокурыми убранными волосами.

Так мы и танцевали с этой жениховой сватьей. А потом дядька Юг, старший сват, пригласил повариху. Она вышла, а я, оглянувшись, увидел сестру, Лизу Штрафелову. Мы поздоровались, хотя разговаривать мне с ней не хотелось, и, пока повариха наливала мне в тарелку суп, я невольно оглянулся, нет ли поблизости Штрафелы. Однако его нигде не оказалось, и я почувствовал облегчение.

Но Штрафела здесь был. Когда мы с Тилчкой в очередной раз пошли танцевать, я увидел его в настежь распахнутых дверях: раскачиваясь, он вступил в горницу, готовый на все, и неожиданно раскрыл свою пасть и, громко взвизгивая, запел:

Он пел, точно кидаясь на кого-то, не обращал внимания на музыку, и вглядывался в пары танцующих. И не успела Тилчка мне до конца поведать свои тайны — все-то в ней мне уже приглянулось, — как Штрафела, растолкав всех, кинулся к нам и подхватил ее.

— Да здравствует женихова сватья! Музыканты! Польку!

Он кричал, хотя не было никакой нужды кричать, а я почувствовал себя так, будто меня долбанули мордой об лед, и мне подумалось, что нечего мне, видно, искать под родной крышей. Я уселся за стол, где Марица и Хрватов подносили мне вина, и стал пить, и усилием воли заставлял себя не оглядываться, туда, где вопил Штрафела и где раздавался громкий и звонкий смех Тилчки.

«Черт с ней, — думал я, хотя мне вовсе не было безразлично, — может, она ему жалуется на своего свата, а может, и на меня».

Пары кружились снова и снова, а меня не оставляла печаль, она давила меня — я так давно не был дома; я пытался сопротивляться, но она все глубже проникала в душу. Я сам подливал себе, Марица меня угощала, кто-то подкладывал еду на тарелку, но кусок не шел в горло. «Они здесь, эта Марица и этот Хрватов, и они веселятся, — вертелось в голове, — а меня без всяких оставили с носом, а ведь здесь мне надо было свадьбу играть, мне надо было принимать хозяйство».

Эти мысли одолевали меня, и заглушить их было невозможно никаким вином, они застревали где-то в груди, от них спирало дыхание. А к чему тут Штрафела, этот бродяга, зачем пришел он?

Я встал и начал озираться по сторонам, как будто выглядывая себе пару, чтобы старший сват или Марица не приметили, что со мной творится неладное. Никому не было никакого дела до моих настроений, и менее всего тем, кому предстояло жить под этой крышей, — мне теперь здесь не жить. И Тилчка, запыхавшаяся, разгоряченная — Штрафела не выпускал ее из рук! — и улыбающаяся своему кавалеру, вдруг стала интересовать меня как прошлогодний снег.

И тут среди пар, топтавшихся в тесноте на ногах друг у друга, я заметил Тунику и ее свата — Палека. Они кружились совсем рядом со мной, но меня не видели. Туника была серьезной и даже печальной, да и Палек держался степенно и торжественно. Спокойно и равномерно, в такт танцу, он поднимал руку Туники, и когда они глядели друг на друга, то прямо в глаза. И вспомнилось мне, как совсем недавно Палек сказал: «Мне Тунику жалко…» — в тот самый раз, когда я поджидал их с колом у дороги.

Я смотрел на них, и сердце у меня сжимала тревога. Надо скорей уходить. Я пробирался вдоль стенки, и до моих ушей донеслись слова пожилой женщины, кажется старшей сватьи, она громко сетовала:

— Во, во, самое разумное — им пожениться, девка б и ушла из дома…

— Ты только глянь на них…

— О господи милосердный, несчастные дети, у которых такая мать!

— О господи, и верно! Бедная Туника…

Видно, бабы не очень хорошо знали меня в лицо или не разглядели, да я и не стал оборачиваться. Я вглядывался в мелькавшие пары — в самом деле Палек и Туника походили на жениха и невесту. «Вот, значит, почему она согласилась стать подружкой, — осенило меня, — вот почему она не отказалась». И больше я не глядел в их сторону. Однако Туника заметила меня:

— Южек, Южек!

И подошла ко мне вместе с Далеком: она держала его за руку и тянула за собой, словно ни за что на свете не хотела его отпускать. Они стояли передо мной, не успев отдышаться после танца, — казалось, Туника переведет дыхание и скажет мне что-нибудь.

Но тут музыка оборвалась, все остановились, и вдруг Штрафела пронзительно завопил:

Подскочившая Лиза принялась выталкивать его из горницы, но он, не глядя, отшвырнул ее. Однако Лизика опять кинулась к нему, стала уговаривать по-хорошему. Она хотела вывести его наружу. Но он опять отшвырнул ее, да так, что та едва устояла на ногах, а я почувствовал, как у меня по спине поднимается холодок. Такое я не мог равнодушно видеть. Туника в страхе закрыла лицо руками, из кухни вышла мать и схватилась за голову — мне почудилось, вот-вот она начнет рвать на себе волосы или биться головой об печь, сокрушаясь о своих несчастных чадах. А Штрафела куражился, он явно не собирался уступать жене и лез на рожон. Его урезонивали, однако без успеха, все равно что говорили с глухим.

У меня все плясало перед глазами. Я подскочил к Штрафеле, схватил его за лацканы пиджака и сказал, глядя прямо в глаза:

— Убирайся вон!

Только и сказал, с превеликим трудом сдерживая себя, чтобы не наговорить чего похлеще, а он стоял, раскорячив ноги, и словно врос в пол. Размахивал руками и кричал:

— Так, значит, вы меня из дома вышвырнуть желаете, да? Ну погодите, погодите, вот вернется весной Штрафела! Все вы у меня в задругу полезете, как цыплята под курицу. Кого вы тогда будете выбрасывать на улицу, а? Ха-ха-ха…

И сверкающим взглядом он обводил гостей, а те, окружив его кольцом, смотрели точно в предчувствии урагана.

А он прикинулся, будто только сейчас увидел меня. Жутко осклабился и расхохотался, так что у меня кровь оледенела в жилах. Поднимая руки, дважды крикнул:

— Ха-ха, и ты со своим гаремом, со своей бабьей компанией созрел для задруги!

И опять раздался его безумный смех.

Я плохо помню дальнейшее. Кажется, я легонько отпихнул его от себя, а он вдруг, как колода, рухнул на пол возле печи. Меня обуяло желание растоптать его — не знаю, не знаю, почему я этого не сделал, надо было его придушить! — и тут я опять увидел Тунику: в глазах у нее стоял страх, наверное, это меня и удержало.

Я оглянулся, все взгляды были устремлены на меня, люди ждали, что же дальше. Гости перепугались, как только могут перепугаться на свадьбе, когда вспыхивает драка, а потом помню, что я оказался под грабом: снег скрипел у меня под ногами и зуб на зуб не попадал от холода. Слышались окрики: «Южек, Южек! Куда ты? Не валяй дурака… Иди сюда, танцевать будем!..» Это был голос Туники, но я не остановился. Музыканты взялись за инструменты, стремясь поскорее загладить досадное происшествие. Свадьба Марицы продолжалась, мне там места не было.

Я побрел — снег поскрипывал, все кругом словно окутано дымкой, ветки деревьев под тяжестью снега склонились к земле. Вдруг я обнаружил, что стою и приплясываю на одном месте. А стоял я под белыми черешнями. Я узнал это дерево по раздвоенному стволу, и мне стало так горько, что я готов был выть волком.

Я пошел дальше по снежной целине. И уже не отдавал себе отчета, куда я иду — прочь, прочь от этой свадьбы, от этого дома. Я миновал поле и овражек, прокладывая в снегу тропу, поднялся в лес — безмятежная тишина стояла вокруг, деревья точно уснули; наконец я вступил на дорогу. Так я и брел, вслушиваясь в звуки собственных шагов, печальный скрип снега, потрескивание веток… прочь, прочь… пока звуки гармоники не замерли в отдалении. И посреди этого безмолвия я вновь увидел белые черешни, точно кругом не было зимы, не было ночи и точно я не стоял один в лесу. Солнце клонилось к закату, белые ягоды были сочными и зрелыми, где-то постукивали плотничьи топоры, Груди Туники, твердые и маленькие, совсем как белые черешни, скользнули по моему телу, и в сердце у меня навсегда осталась печаль. Вновь, как в юности, стоял я на наших полях, под ореховым деревом, в ивняке у речушки и глядел на противоположный склон, на дом Топлеков, и думал о Тунике, своей невесте, и об отцовском хозяйстве, где мы с Туникой будем жить. Я сел и почувствовал, что у меня становится тепло на душе, и сладкая грусть заполнила меня… но внезапно я понял, что сижу на покрытом снегом бревне у дороги и дрожу от холода. Белых черешен не было, их опалило ледяное дыханье мороза, и они погибли. Меня окружал заснеженный лес, от стужи хрустели ветки. Штрафела, Топлечка, Хана, мать, каждый со своими расчетами и надеждами, возникли перед моим взором, на сердце становилось все безысходнее и глуше, казалось, вот-вот оборвется дыхание. Почудилось, будто кровь останавливается, сперва в ногах, потом по всему телу, и я принялся скакать, на миг я пришел в себя и понял, что куда-то стремглав бегу — под ногами будто шипело жаркое пламя. Я не знал, куда я бегу, и думал только об одном — как бы не замерзнуть и поскорее выбраться из леса.

В этом безумном беге, гонимый единственным желанием добраться до жилья, увидеть живую душу — мне показалось, будто я убегаю от жутких ночных кошмаров, — высунув нос из воротника и напрягши зрение, я заметил огонек. Остановился и стал вглядываться в этот огонек, пока не сообразил, что нахожусь у избушки Затлара. Я не мог понять, как я здесь оказался — ведь избушка стояла в Лисичьяке, на противоположной опушке леса. И пока я соображал, повернуть ли мне обратно или вызвать кого-нибудь из дома, дверь отворилась и выглянула жена Затлара. Дверь она приоткрывала нерешительно, опасливо, точно боялась, что ее огреют по спине.

— Тина? — негромко и робко позвала она. — Тина? Господи, куда ты? Мне страшно…

— Это я, Затларица.

Женщина вздрогнула и умолкла! Потом, вытянув шею, спросила:

— Кто это?

— Я, Хедл! Южек…

— О господи, и в самом деле! — воскликнула она. — Господи, а ты разве не на свадьбе? Или с нашим что случилось? О господи, погоди, не рассказывай мне дурных новостей…

— С Затларом? — переспросил я. — Я его там не видел.

— О господи, значит, у Плоя загулял! Господи, господи!

Я прискрипел поближе, встал в полосе света, падавшей из двери, и женщина вдруг воскликнула:

— На кого ж ты похож, господи милостивый? В одном пиджаке? Ты же замерзнешь! Ступай в дом, ради бога!

И вот так — тоже на свою беду! — я вошел в дом и дрожал возле чуть теплой печи, прежде чем отогрелся. У стола, под лампой, сидела дочка Затлара и шила. Она была немая, поэтому я не поздоровался с ней. Затларица села за ножную машинку — она зарабатывала шитьем — и пустила ее. Я согревался и разглядывал горницу, обеих женщин и их шитье — оно грудами было разбросано по всей комнате; наконец взгляд остановился на немой девушке. Меня била дрожь, и трудно дышалось, но, чем больше смотрел я на ее занятия, на ее пальцы, вдевавшие нитку в иголку, тем скорее забывались мои собственные беды, и горькая судьба этой девочки-подростка стала волновать меня, как будто она была моим собственным ребенком. И непереносимая тоска сжала сердце, когда я подумал о Затларе, ее отце, жалком пьянчуге, который когда-то напоил малютку водкой, чтобы она не кричала, — и ребенок навеки умолк, навсегда остался немым.

— Ей сколько лет?

— Лет? — Женщина закончила шов и ответила: — В апреле пойдет тринадцатый годок.

— Вот беда-то, такая девочка пригожая! — искренне огорчился я.

— Господи помилуй!

Мы помолчали.

— А сколько ей было, когда это случилось? — Женщина посмотрела на меня. — Когда он ей водки дал?

— О господи, — она вскинулась, как будто только сейчас сообразила, в чем дело, — она ходить начинала, а потом, после этого-то, и отставать во всем стала… — Ей показалось, что она сказала мало, — Но теперь почти хорошо, вроде поправилась и выросла для своих-то лет… — И снова умолкла. — Только вот говорить не может…

Думая о судьбе девочки, я ушел, хотя хозяйка удерживала меня, хотела напоить чаем. И уже после полуночи пришел я к Топлекову дому.

Со свадебного пиршества по-прежнему доносилась музыка, но я больше не думал о свадьбе Марицы, я чувствовал себя обиженным всеми. И мне хотелось только одного — спать, утопить все во сне: свадьбу Марицы, Штрафелу, немую дочку Затлара и свою тоску.

В горнице горел свет. То ли Туника вернулась, то ли Зефа возилась с ребенком — девочка надрывалась в крике. Я толкнул дверь, она не отворялась, была заложена изнутри. Я подождал, открывать никто не торопился. Тогда я добрался к окну и стукнул в стекло. Оно замерзло, и сквозь него ничего не было видно.

Потом раздалось бормотанье, шла Зефа, в сенях зашлепали ее шаги — и дверь открылась.

Топлечка была в кофте и красной нижней юбке, и, когда я вошел, меня обдало запахом водки, точно я попал в корчму. Меня как обухом по голове хватило, и я почему-то подумал о своей девочке.

— Опять! Опять напилась! — начал я, и, наверное, говорил я грубо и жестоко, но по-другому я не мог.

Зефа бессмысленным взглядом смерила меня с ног до головы, повернулась и пошла в горницу, и я увидел ее тяжелые длинные косы, ниспадавшие по спине вниз, — те самые косы, что когда-то сводили меня с ума. Войдя в горницу и остановившись посредине, она обернулась ко мне и хриплым, пропитым голосом ответила:

— Свое пила, кому какое дело!

Растерявшись, я не знал, что сказать, что сделать, — наружная дверь оставалась открытой.

— Закрой дверь! — крикнул я.

Не трогаясь с места, женщина какую-то секунду глядела на меня, а потом, подойдя к двери, еще шире ее распахнула.

— Ты с ума сошла? — Я волком смотрел на нее. — Ребенка простудишь.

Но она упрямо стояла на месте и глядела мне в лицо.

Хлопнув дверью, я бросился в горницу, думая только о том, что сейчас ей все выскажу.

— Ты с ума сошла? — повторил я. — И напилась! Могла бы и о ребенке подумать!

— А ты? Ты о нем часто думаешь? На вот, держи!

Подскочив к кровати, она подняла девочку и поднесла ее ко мне.

И по сей день не знаю, что случилось, то ли от ребенка несло водкой, то ли она сама обдала меня перегаром? — но тогда мне подумалось, что она опоила девочку водкой…

Я положил ребенка на постель, изо всех сил стараясь быть осторожным, и спокойно, хотя меня трясло, подошел к Зефе.

Она улыбнулась, потом засмеялась, наверное, черт возьми, подумала, что я обниму ее или еще что-нибудь, но я схватил ее за косы — она захихикала, обмотал ими ее руки, потом шею — она смеялась все громче и громче, как будто ей было щекотно, и неожиданно навзничь повалилась на постель, увлекая меня за собой, и по-прежнему неудержимо хохотала, настолько громко, что я ударил ее. Да, так вот случилось, она даже обняла меня; но потом… потом, когда она уже давно не смеялась и только цеплялась за меня, я с трудом освободился от ее судорожно сведенных рук. Я удавил ее собственными косами…

Хедл молчал несколько долгих мгновений, потом заговорил опять, медленно и отрывисто, так что каждое произнесенное им слово запало мне в душу.

— И больше ничего не было. Только ребенок пищал на постели. Я не смотрел в ту сторону, не смотрел и на мертвое тело. Обхватив голову руками, я сидел на скамье у стола.

Вернулась Туника. Не берусь передать, как она зарыдала.

Сверху сбежала Ханика. Она твердила только одно:

— Куда ж мне теперь деваться, бедной? Ведь ребенок у меня будет, несчастный ты человек! Что ты наделал?..

Я ждал, что она кинется на меня, вцепится ногтями в лицо, ее пальцы мелькали перед самыми моими глазами, но она этого не сделала. Я смотрел, как она бесновалась, но жалости к Хане у меня в душе не было.

Потом пришли люди, гости со свадьбы…

И меня увели…

Вот так однажды ночью Хедл неожиданно оборвал свою повесть, как будто разом поставил точку. В течение нескольких последующих вечеров мы ни о чем не говорили — мне не хотелось навязываться, а Хедл больше не поднимал головы со своего тюфяка.

Каждый вечер, перед тем как лечь спать, он бродил по камере, словно исполняя некий странный танец, и смотрел сквозь решетку: может, размышлял, о чем бы еще поведать.

В воскресенье утром — мне рассказали об этом уже вечером, когда я вернулся из канцелярии, — к нему пришли посетители. Это была Хана.

После ее посещения он потерял сон, и как-то среди ночи, когда кругом все храпели, вдруг задал мне вопрос:

— А то, что говорят о задругах, правда? Будто все туда пойдут? И какая жизнь там будет?

Эти его слова о жизни меня поразили. Неужели опять его что-то встревожило? Конечно, тех страшных мук, что прежде его терзали, скорее всего, он уже не испытывал, хотя как-то пытался выяснить у меня, можно ли ему жениться на Хане, когда он выйдет на волю.

И еще одно обстоятельство в его истории осталось для меня невыясненным — это судьба Туники; видно, так уж тому суждено, полагал я, после того, как в одно прекрасное утро его вызвали из камеры. Его отвели в канцелярию, переодели, а вечером арестант из портняжной мастерской сунул мне какие-то смятые бумажки. Он нашел их в тюремной одежде Хедла. Это было письмо, четыре страницы, густо исписанные мелким почерком.

Это было последнее, что я узнал о Хедле, — больше мне не довелось ни увидеть его, ни что-либо о нем услышать. Может, перевели его куда в иное место, а может, и вовсе выпустили; если выпустили — каково-то ему пришлось в новой рукопашной схватке с жизнью? Ждала его Хана, ждали его двое детей — Зефы и Ханы…