Имя корабля истории очень часто известнее имени его командира. Убедиться в этом несложно. Если вы не моряк, военный или штатский, то несколько героических и легендарных кораблей русского флота вы все равно назовете. Крейсер «Варяг», крейсер «Аврора». А как звали их командиров, чья воля и действия вели эти корабли в бессмертие и сделали частью истории?[3] Ответят единицы. Еще меньше людей вспомнят бриг «Меркурий», что стал гордостью и примером для многих поколений русских моряков. А уж фамилию Александра Ивановича Казарского, командовавшего этим судном в середине мая 1829 года, назовут только очень большие специалисты.

А ведь подвиг брига «Меркурий» и его командира вовсе не забыт. Великолепный памятник стоит в центре Севастополя, и корабль с таким названием почти всегда был в составе русского флота. Но — не помнят и не знают.

Бриг «Меркурий» — это тот, кто заложил традицию, которую сегодня в России знает каждый: русские не сдаются. Не сдаются они на суше, не сдаются они на море. И не важно, что соотношение сил настолько не равно, что противник и понять не может, зачем же сопротивляться и умирать, почему русские солдаты и офицеры в большинстве случаев выбирали героическую гибель, а не пленение.

Бриг «Меркурий» и его подвиг прекрасны тем, что это «Варяг», который выиграл бой. Это тот, кто не сдался, но при этом победил и остался жив. В ситуации, когда победить, казалось бы, просто невозможно.

Но обо всем по порядку.

Россия воевала с Турцией в своей истории 12 раз. Бог даст, на этом число этих войн и останется без умножения. В XIX веке первая в этом веке русско-турецкая война закончилась буквально за несколько дней до нашествия Наполеона. По иронии судьбы разбил турок тот, кто потом сокрушит Великую армию Бонапарта: Михаил Илларионович Кутузов красивым маневром разгромил турецкую армию при Рущуке, и османы подписали мирный договор. Войну на два фронта навязать России не получилось.

Следующая по счету русско-турецкая война началась через 15 лет. Ее смысл очень созвучен сегодняшнему дню: Великобритания и Россия оспаривали друг у друга право быть сильнейшей империей мира. С той разницей, что, декларируя одни и те же цели, на самом деле две страны стремились к противоположному. Россия, еще со времен Екатерины Великой, поставила себе цель восстановить Византийскую империю. Москва же — Третий Рим, а Четвертому не бывать. Но восстанавливать «бабушка Екатерина» собиралась не абстрактное греческое царство с опорой на античность, а расширять вполне себе конкретную Российскую империю на бывшие территории Восточной Римской империи, на которых в то время была империя Османская.

И тут все складывалось почти идеально: Россия — православная держава, самая сильная и мощная. Поэтому она должна защищать православных везде, где они живут и где их притесняют. А реально защищая и часто спасая христианские души, российский император или императрица получали право на экспансию туда, где и от кого православных надо защищать. СССР боролся за права трудящихся всего мира, современные США декларируют защиту демократии, но все это лишь предлоги для красиво обоснованной внешней экспансии. И не надо этого стесняться. Добро всегда должно быть с кулаками и всегда должно быть с идеей, которая объясняет, почему применение этого кулака правильно и безальтернативно.

Эту хитрую игру Петербурга прекрасно понимали в Лондоне, но, будучи на тот момент неспособными придумать свою, взяли и позаимствовали нашу. Только несколько иначе ее применяя. На протяжении XVIII века англичане и французы старались сдержать российскую экспансию, которая и так «выпрыгнула» из Московского сугубо сухопутного царства и прямо на глазах превратилась в Российскую империю с мощным флотом. Проливы Босфор и Дарданеллы преграждали русскому флоту путь в Средиземное море и Мировой океан естественным путем. Это была самая настоящая пробка, а проливы — бутылочная горловина. Такой ситуация остается и до сих пор.

Для строительства новой Византийской (она же Российская империя) немка по крови, но русская по духу Екатерина II не только придумала Греческий проект, но давала имена своим внукам. Отсюда Александр и отсюда же Константин — имена греческие и не простые. С отсылом к Александру Македонскому и императору Константину, который сделал христианство официальной религией Рима, а Византию — центром восточной части Римской империи. Два имени бабушка посчитала достаточным для дела, и потому третий сын Павла получил имя Николай. Вряд ли ему быть на троне! Но именно ему, императору Николаю I, взошедшему на престол в декабре 1825 года, и пришлось воплощать в жизнь Греческий проект. Греция должна получить независимость от Османской империи, стать как православная страна верным партнером России. Восстановление Византийской (Греческой) империи должно увлечь греков под российские знамена и навсегда привязать к Москве. А уж на троне Российской (и Византийской тоже!) будет русский царь — и кто тогда будет ему равным в мире?

Понимая игру Петербурга и не имея более возможности путем помощи туркам сдерживать Россию, считая идеологически невозможным выступать против получения Грецией независимости, Лондон решает тоже начать бороться за греческую свободу. Чтобы самому контролировать греческое государство и не дать ему стать частью русской зоны влияния. И вот уже двое заклятых врагов плюс Франция вместе борются «за свободу греков»[4]. 11 апреля 1827 года правителем — президентом — Греции на семь лет народ выбирает графа Иоанниса Каподистрию. Пикантная подробность: шесть лет до этого грек Каподистрия был министром иностранных дел Российской империи. Это как сегодня правителем другой страны выбрали бы Сергея Викторовича Лаврова. Ясно же, что никакого российского влияния в ней не будет! Вам же это ясно? Вот и англичанам все было понятно. Поэтому через очень короткий срок Каподистрия был застрелен в городе Навплии двумя братьями Мавромихалисами. Смерть графа «закупорила» России выход в Средиземноморье, потому что далее англичане навязали грекам монархию с иностранной династией, которая оказалась (о чудо!) пробританской. 3 февраля 1830 года в Лондоне был принят Лондонский протокол, по которому Стамбул официально признавал независимость греческого государства, получившего название Королевство Греция[5].

Но это еще только будет, пока же Петербург и Лондон вместе принуждали Константинополь-Стамбул дать грекам вольную, надеясь перехитрить и переиграть друг друга. В 1821 году в Греции началось восстание, превратившееся в полномасштабную войну за независимость. Помогать грекам становилось модным и даже обязательным. Знаменитый английский поэт Джордж Байрон не только передал свое имущество в помощь грекам, но даже сам отправился в Грецию, чтобы помочь объединению отрядов повстанцев. Где заболел и впоследствии умер, но какая же этому делу придана романтика!

Летом 1826 года в Лондоне был подписан договор: Россия, Англия и Франция договаривались помочь борьбе греков за независимость. Обращает на себя внимание дата его подписания только что провалилось восстание декабристов, корни которого уходили за границу, в масонские ложи, в Великобританию. Это обычный способ «работы» англичан: не получилось устранить Российскую империю путем организации смуты — подпишем договор и постараемся задушить в объятиях. Вывод напрашивается очень простой: не важно, что там себе думали рядовые участники восстания декабристов, но результат их действий должен был помочь Великобритании получить контроль над Грецией, что означало сохранение контроля над морскими путями и недопущение выхода русских в Мировой океан. Чистая геополитика. Мятеж в столице, убийство государя, смута и хаос, и русским уже не до Турции и греков. Ничего этого не получилось — но ведь попытаться стоило, не правда ли?

В июле 1827 года была подписана Лондонская конвенция, которая предусматривала коллективные действия ее подписантов в отношении Османской империи, чтобы принудить ее прекратить военные действия против греков и предоставить Греции автономию. Султан Махмуд II отвергает давление ведущих держав того времени, тогда Россия, Англия и Франция посылают свой флот. В Наваринской бухте Ионического моря турки собирают свой под командованием Мухаррем-бея.

А дальше произошла непредвиденная трагедия — для англичан. За один день 8 (20) октября 1827 года в этой Наваринской бухте османский флот был уничтожен. Шестьдесят лучших кораблей были сожжены, потоплены или захвачены. При этом в то время английский флот был сильнейшим в мире, а значит, от его поведения зависел и исход боя. Тем более что командовал объединенным флотом трех стран британский вице-адмирал Эдвард Кодрингтон[6]. Ему нужно было просто проучить турок, сделать их сговорчивыми и выставить в итоге Британию в виде главного и лучшего друга греков. Получив такие инструкции, Кодрингтон и начал их выполнять. Вместо атаки турецкого флота вице-адмирал послал к ним для переговоров британского офицера. Турки лейтенанта Фиц-Роя просто-напросто застрелили. Памятуя об инструкциях, английский вице-адмирал отправил второго парламентера, но турки застрелили и его, а параллельно с этим открыли артиллерийский огонь по союзной эскадре. Тут уже с чувством выполненного дипломатического долга адмирал Кодрингтон, воевавший еще в Трафальгарской битве, отдал приказ турок атаковать! Вследствие этого и произошло полное уничтожение турецкого флота, а главным героем состоявшейся битвы стал флагман русской эскадры — 74-пушечный парусный линейный корабль «Азов»[7].

Но победа есть победа, а победителей, как известно, не судят. Российский император Николай I наградил Эдварда Кодрингтона за Наваринскую победу орденом Св. Георгия 2-й степени. В письме ему царь писал: «Вы одержали победу, за которую цивилизованная Европа должна быть вам вдвойне признательна…» Но «цивилизованная Европа» в лице английского короля Георга IV, награждая своего адмирала орденом Бани, лишь горько усмехнулась. Историки оставляют нам два варианта записи короля на полях документа о награждении: «Кодрингтона следовало бы повесить, но придется наградить его орденом» («Я посылаю ему ленту, хотя он заслуживает веревки»).

Как пишут историки, после Наваринского сражения разногласия между европейскими державами только усилились, и Лондон с Парижем вдруг вышли из борьбы против турок. Турки не дают русским выходить в Мировой океан, поэтому разбивать Османскую империю, чтобы ее осколки подобрал Петербург, англичане не хотели. Британцы и французы оставляют Николая I один на один с турками, план таков: турки разобьют русских, русские ослабят турок, а потом англичане продиктуют свою волю и тем и другим.

Чтобы видеть всю картину целиком, нужно помнить, что в этот момент шла еще и русско-персидская война. Она началась в 1826 году по подстрекательству англичан, и когда Россия в коалиции с Лондоном и Парижем пыталась давить на турок, то Николай I вовсе не собирался полномасштабно воевать с турками один на один. Но — пришлось.

Через два месяца после Наваринского разгрома, 27 декабря 1827 года, султан Махмуд II обратился с воззванием к своим подданным, в котором заявлял, что Россия золотом и коварством устроила восстание в Греции и является главным врагом. Стамбул объявил себя свободным от всех обязательств в отношении Петербурга, отказался признавать Аккерманскую конвенцию[8], чего без гарантий невмешательства Англии и Франции султан сделать бы не рискнул. После чего султан закрыл для русских кораблей Босфорский пролив и призвал правоверных быть готовыми к священной войне. Закрытые для русских судов турецкие проливы означали не просто дерзкий вызов и отказ от обязательств, но и экономическую блокаду, и попытку разрушения русской внешней торговли.

Тут британский план впервые дал осечку: Россия как-то очень быстро и победоносно закончила войну с персами — 10 февраля 1828 года Персия усилиями Грибоедова (того самого!) подписала Туркманчайский трактат о мире, и Петербург получил свободу рук. Уже 26 апреля 1828 года в Санкт-Петербурге было обнародовано два Высочайших Манифеста. Царь объявлял войну Османской империи и оповещал о чрезвычайном рекрутском наборе — по два человека с 500 душ. Заканчивался он словами: «Государь Император предпринимает сию войну для необходимого охранения трактатов, нарушенных и как бы не признаваемых Портой… Россия, вопреки разглагольствованиям Порты, не имеет ненависти к сей державе и не умышляет ее разрушения».

Русская армия перешла границу и быстро установила контроль над территорией вассальных по отношению к Османской империи Дунайских княжеств. Что такое Дунайские княжества? Это общее название княжеств Валахии и Молдавии, возникших в XIV веке[9]. Далее была взята Варна, на Кавказе русские войска взяли под контроль крепость Карс. Но вскоре нашу армию начала выкашивать эпидемия холеры, что резко ослабило боеспособность войск. В конце 1828 года одна российская эскадра заблокировала пролив Дарданеллы и турецкую столицу Константинополь со стороны Средиземного моря, а другая — еще и со стороны Черного, таким образом обложив османов с двух сторон.

Весной 1829 года наступала решающая кампания этой войны. Вот и настало нашему герою выходить на сцену. Александр Иванович Казарский родился 16 июня 1798 года в местечке Дубровно на территории современной Белоруссии, а тогда — Витебской губернии Российской империи. Начнем прямо с фамилии: произношение и написание многих сегодняшних фамилий еще 200 лет назад допускало варианты. Вот и фамилия нашего героя иногда звучала иначе, через «о»: Ко́зарский[10]. Но в историю России он вошел именно в таком написании: Казарский! Семья Казарских, отставного губернского секретаря Ивана Кузьмича и его супруги Татьяны Гавриловны, управляла имением князя Любомирского. Детей было пятеро: Прасковья, Екатерина, Матрена, Александр и Иван. Саша Казарский окончил церковно-приходскую школу.

В 1808 году к Казарскому-отцу приехал его двоюродный брат Василий Семенович Казарский, недавно назначенный на чиновничью должность в одном из управлений Черноморского флота. Предложение дяди отправить двоюродного племянника в Николаев[11] и там определить в Черноморское штурманское училище попало на благодатную почву. Родители были «за», хотел этого и сам 10-летний подросток. Ведь традиции службы на флоте в семье Казарских были сильны: дед нашего героя Кузьма Иванович Казарский служил и сражался на Черноморском флоте в лейтенантском чине еще в золотой век Екатерины Великой. Биографы Казарского подчеркивают, что, прощаясь с сыном, отец Иван Кузьмич сказал ему: «Честное имя, Саша, это единственное, что оставлю тебе в наследство». А. И. Казарский это напутствие отца услышал!

Через пять лет, 30 августа 1813 года, волонтер Александр Казарский был записан в Черноморский флот гардемарином[12]. Еще через год получил производство в свой первый офицерский чин. Он послужил на бригантинах «Десна» и «Клеопатра», потом в Измаиле — командиром отряда канонерских лодок. Уехав из родного дома до нашествия Наполеона, Александр Казарский стал офицером после разгрома великой армии Бонапарта. Приехав домой, в Дубровно, в отпуск, он не застал в живых отца и младшую сестру Матрену. В 1812 году, спасаясь от насильников из европейской армии, Матрена Казарская бросилась в Днепр и предпочла смерть бесчестью. Отчий дом был сожжен, а все остальные члены семьи разъехались кто куда. Посетив пепелище и побывав на могиле отца и сестры, Казарский уже больше никогда туда не возвращался. Полагаю, что ярость благородная ко всем врагам России в тот момент клокотала в его жилах и свою роль в несгибаемом характере нашего героя вся эта печальная история явно сыграла.

А выглядел он так. Некто Е. Фаренникова, его знакомая, оставила нам описание: «Молодой человек, невысокого роста, худенький, с темными волосами, приятным, умным, подвижным лицом. Когда, бывало, приезжал он к нам… всех обласкает, всю прислугу обделит подарками. Живой говорун, остряк, шутник и любезный со всеми, он не любил сидеть на одном месте. Как теперь вижу скорую его походку по комнате, слышу живой, приятный разговор, громкий смех и неустанное истребление изюма»[13].

Перечислять все места службы Александра Казарского, названия судов и фамилии командиров мы здесь не будем. Слишком большой это список, а история русского флота столь блестяща, что о ней надо писать отдельно, много и постоянно! Укажем, что отличился Казарский при осаде… Анапы[14]. За успешную 3-недельную артиллерийскую дуэль с крепостными пушками он был произведен в капитан-лейтенанты, потом отличился под Варной, получив золотую саблю с надписью «За храбрость». В таком звании в начале 1829 года Казарский назначается командиром брига «Меркурий». Казарский и раньше служил на нем, чтобы потом уйти на линейный корабль, а потом вернуться и теперь уже стать «номером один».

В апреле 1829 года «Меркурий» был отправлен к городу Сизополю на соединение с отрядом крейсеров капитана 1-го ранга Скаловского. Первый успех не заставил себя ждать: «Меркурий» находился в разведке у Босфора, когда один из греческих шкиперов рассказал, что в местечке Пендераклия достраивается турецкий линейный корабль. К рассказу прилагалась схема батарей, прикрывающих вход в бухту. Отряд русских кораблей сжег противника прямо на стапелях.

14 (26) мая 1829 года бриг «Меркурий» и его командир Александр Иванович Казарский шагнули в бессмертие. Это небольшое разведывательное судно вышло победителем из схватки с двумя линейными кораблями противника, с флагманами турецкого флота.

А вот как это получилось. Блокируя турецкую столицу и проливы с двух сторон, русские корабли постоянно дежурили у входа в Босфор, чтобы своевременно обнаружить попытку турецкого флота выйти в море. В мае 1829 года в «разведку» был назначен отряд судов под командой капитан-лейтенанта П. Я. Сахновского. В него входили 44-пушечный фрегат «Штандарт», 20-пушечный бриг «Орфей» и 18-пушечный бриг «Меркурий». Корабли вышли из Сизополя 12 мая 1829 года и взяли курс на Босфор. В 13 милях от пролива отряд заметил двигавшуюся со стороны Турции неприятельскую эскадру: 14 турецких кораблей. Командовавший русскими кораблями Сахновский отдал приказ уходить, выбрав оптимальный курс[15]. Турки бросились вдогонку — впереди 110-пушечный «Селимие» под флагом капудан-паши и 74-пушечный «Реал-бей», младший флагман. Для 18-пушечного «Меркурия» столкновение с такими гигантами сулило быструю гибель — слишком неравны были размеры судов и число их пушек. Казарский дает приказ — уйти от преследователей. Но турецкие корабли все ближе, а два русских корабля «Штандарт» и «Орфей» оторвались и скрылись за горизонтом.

Сейчас за прошествием лет пояснить, почему бриг «Меркурий» в отличие от коллег не смог уйти, сложно. Когда надежда на стихший ветер и возможность оторваться на веслах развеялась посвежевшим бризом, турки открыли огонь носовых пушек. В этот момент капитан-лейтенант Казарский собрал военный совет. Вопрос был, что называется, одним из двух главных русских вопросов: что делать?[16]

Первым высказался поручик Иван Петрович Прокофьев, который сразу предложил сражаться с турками, а если бриг будет в сражении разбит настолько, что более не сможет сопротивляться, то, сцепившись с одним из турецких кораблей, взорвать бриг вместе с ним. Смелый поручик предлагал повторить бессмертный подвиг российской дубель-шлюпки № 2 под командованием капитана 2-го ранга Христофора Ивановича Остен-Сакена[17], этнического немца, который за 41 год до описываемых нами событий первым во флоте ввел новое правило — русские не сдаются! Ценой своей жизни.

Дубель-шлюпка представляла собой небольшое парусно-гребное судно, имевшее 42 весла, одну мачту с парусом и 15 пушек небольшого калибра. Экипаж составлял примерно 70 человек. Такое судно было тихоходным и обладало плохой мореходностью. 20 мая 1788 года дубель-шлюпка капитана Сакена была направлена командующим Днепровской гребной флотилией (принц Нассау) в Херсон с донесением А. В. Суворову. На тихоходное судно напало сразу тринадцать турецких кораблей. Видя, что от турок не уйти, фон Сакен отправил шлюпку с девятью матросами, отдал им знамя и велел передать, «что ни он, ни дубель-шлюпка не будут в руках неприятеля». Турки пошли на абордаж и, пользуясь численным превосходством, захватили русский корабль. В этот момент русский капитан фон Сакен взорвал дубель-шлюпку. На воздух взлетели все четыре галеры противника, а турецкие моряки получили приказ на абордаж русских судов более не ходить. Через несколько дней тело капитана 2-го ранга Остен-Сакена вынесло на берег Бугского лимана. Его опознали только по Георгиевскому кресту: ни головы, ни рук на теле не было. Потрясенная подвигом офицера Екатерина II щедро наградила его родственников…

Стоит отметить, что все остальные три офицера «Меркурия» единогласно поддержали предложение поручика Прокофьева повторить подвиг Остен-Сакена[18]. Последним высказался Александр Казарский, который перевел решение военного совета в практическую плоскость. Сражаться до конца, а когда такой возможности не останется, взорвать себя вместе с турками. Последний оставшийся в живых из офицеров должен зажечь крюйт-камеру[19], а для этого рядом с ней положим заряженный пистолет. Выстрел из него и взорвет бриг и врага.

После чего капитан-лейтенант Казарский обратился к матросам и передал им решение офицеров. Посыл командира был таков: «К нам идут награды, почести и слава!» Именно так Казарский сказал, показав на приближающиеся турецкие флагманы. У мачты был выставлен часовой с приказом стрелять в каждого, кто попытается спустить флаг, прибитый для надежности семью гвоздями, чтобы, не дай бог, турки не могли подумать, что в ходе боя русские спустили флаг и сдаются! А на верх пороховой бочки действительно был положен заряженный пистолет…

Никто из рядовых моряков не спорил, все встали по местам. Два турецких флагмана двигались к «Меркурию», а остальная османская эскадра наблюдала за грядущим развлечением. Чтобы избежать губительного огня турецкой артиллерии, Казарский много маневрировал и гораздо меньше стрелял в ответ. В ходе боя на бриге «Меркурий» погибли четыре матроса, а шесть человек получили ранения — в том числе и сам Казарский. Получив контузию в голову, Александр Иванович достал черный платок, разорвал его пополам, перевязал платком голову, а вторую часть отдал раненому матросу.

Весь трехчасовой бой он продолжал ювелирно командовать маневрами брига. «Меркурий» постоянно двигался, стреляя по двум преследователям, при этом стараясь находиться к ним узким силуэтом кормы, чтобы избежать полного «накрытия» мощным залпом противника. Наконец, турки зажали «Меркурий» между собой и начали засыпать его ядрами и «зажигательными». Вспыхнувший было пожар быстро потушили матросы, а бриг полностью скрылся в облаках порохового дыма. И тут турки совершили ошибку: стараясь замедлить свой ход, они убрали паруса, но Казарский паруса не убрал, и, когда неожиданно подул ветер, «Меркурий» резко ушел вперед и вырвался от неприятеля.

В конце третьего часа боя турки вновь стали настигать русский корабль. Но тут артиллеристам «Меркурия» вновь улыбнулась удача: удалось перебить ходовые элементы парусников на турецких кораблях, которые сразу прекратили сражаться и легли в дрейф. Однако и тут был еще один критический момент: «Селимие», на котором русские повредили такелаж, остановился, но успел дать залп, а одно из турецких ядер угодило ниже ватерлинии, — в пробоину брига хлынула вода. Беспримерный подвиг матроса Игната Гусева спас корабль: он заткнул пробоину своим телом. Но вода продолжала идти, и тогда он крикнул: «Братцы, приприте меня бревном!» Игнат Гусев пожертвовал собой — его тело вмяли в корпус, и он спас судно от затопления. Буквально в эти же минуты стрельба книппелями — полуядрами, скованными цепью, для разрушения оснастки второго турецкого корабля — заставила лечь в дрейф и «Реал-бей».

Бриг «Меркурий» не просто устоял, а вышел из неравного боя победителем! Эта победа была не просто великим подвигом, но еще и огромным подарком для русского командования! Чтобы понять все величие того, что сделал Казарский и его офицеры и матросы, нужно рассказать еще одну историю.

Имя ей — «Рафаил». За три дня до подвига «Меркурия», 11 (23) мая 1829 года, 36-пушечный русский фрегат «Рафаил», корабль куда более мощный, чем бриг «Меркурий», встретил османскую эскадру, состоявшую из шести линейных кораблей, двух фрегатов, пяти корветов и двух бригов (всего 15 судов). Попытка уйти не удалась, и тогда его капитан поступил противоположным образом[20]. Примечательный факт: капитан 2-го ранга, командир «Рафаила», ранее командовал бригом «Меркурий». Звали его Семен Стройников, и он тоже созвал военный совет. Что интересно, решение, принятое офицерами, было точно такое же, как и у офицеров брига: начать бой, в случае невозможности его продолжать — взорвать корабль вместе с противником. Не сдаваться! После чего капитан корабля отправил офицера (не сам пошел!) к матросам, и вскоре тот вернулся и заявил, что команда не хочет погибать и просит сдать фрегат туркам. И Стройников принимает решение сдаваться! Очевидно, что его личное желание было именно таким, и он лишь искал повод, чтобы не заглянуть в глаза смерти.

Так русский военный фрегат «Рафаил» был без боя, целым, сдан неприятелю. Во время боя турок с бригом «Меркурий» офицеры фрегата и сам Стройников находились на турецком флагмане «Реал-бей». Они все видели своими глазами: гораздо более слабый русский бриг героически сражался и победил! Казарский и Стройников хорошо знали друг друга, ухаживали за одной женщиной, но второй был гораздо более «перспективным» офицером, был постарше, имел более высокое звание, да и карьера его шла в гору семимильными шагами. Сказать, что император Николай I был шокирован сдачей «Рафаила» — это значит ничего не сказать. Поэтому подвиг брига «Меркурий» и его командира был так важен именно в эти дни. Если бы еще один русский корабль сдался туркам, это могло деморализовать и флот, и армию, и даже изменить ход войны, которая неумолимо клонилась к нашей победе. Да и какой позор для страны и самого императора! Поэтому подвиг А. И. Казарского был для русского царя просто манной небесной — действия «Меркурия» смыли позор «Рафаила».

Император Николай I произвел 32-летнего Александра Казарского в капитаны 2-го ранга, наградил орденом Св. Георгия 4-й степени[21]. Не только в его герб, но в дворянский герб каждого из офицеров брига «Меркурий» было добавлено изображение тульского пистолета. Того самого, что положили у входа в крюйт-камеру, чтобы не допустить попадания корабля в руки турок. Получил награду и героический корабль: «Меркурий» был награжден кормовым Георгиевским флагом и вымпелом. В русском флоте это был второй корабль, удостоившийся такой чести[22]. Император распорядился, чтобы в составе русского флота всегда был корабль с именем «Меркурий». Тут стоит отметить, что потомки царя несколько видоизменили его волю и на флоте появились корабли с именем «Память Меркурия».

Что касается предательской сдачи «Рафаила», то после окончания войны и заключения Адрианопольского мира экипаж вернулся в Россию. Вернее, те, кто из него остался в живых. Поразительно, но даже судьба военнопленных моряков с «Рафаила» оказалась печальной. Из сдавшихся туркам 216 человек живыми на Родину из плена вернулись лишь 70, и среди них покрывший позором себя и свой экипаж командир фрегата Стройников. Стоит отметить, что пример этот наглядный: потери героически боровшихся моряков «Меркурия» были несравнимо меньше, чем у сдавшихся моряков «Рафаила»[23].

По делу сдачи корабля неприятелю началось следствие. Юридической базой для работы военно-судной комиссии был «Морской устав», который разработал еще Петр Великий. В нем прямо говорилось: «Все воинские корабли российские не должны ни перед кем спускать флаги, вымпелы и марсели под штрафом лишения живота». На суде выяснилось, что посланный Стройниковым к команде офицер обманул его, сказав, что команда хочет сдачи. На самом деле матросы сказали, что сделают так, как велят офицеры, а капитан в итоге решил сдать судно. Суд решил, что Стройников виновен, он был обязан сам опросить команду. Приговор был суров: Стройникова и всех офицеров казнить и провести децимацию матросов и унтер-офицеров[24]. Царь решение суда смягчил, точно так же, как смягчил и приговор части декабристов. Офицеров разжаловали в рядовые, за исключением одного мичмана, рядовых простили. Стройникова лишили чинов и наград, дворянского звания и сослали в Бобруйск. Просидев четыре года в арестантской роте в крепости, он был позже отправлен рядовым матросом на Черноморский флот, где позже в звании офицеров служили его сыновья[25].

Захваченный «Рафаил» турки переименовали в «Фазли-Аллах». Он был уничтожен русским флотом в Синопском бою. Легенда гласит, что адмирал Павел Степанович Нахимов об этом так сообщил государю: «Воля Вашего Императорского Величества исполнена — фрегат “Рафаил” не существует». Надо ли говорить о том, что корабля с таким названием во флоте России больше никогда не было.

Вот тут бы и закончить рассказ о герое Казарском и его подвиге. Но на самом деле история Александра Ивановича гораздо больше и глубже. Подвиг Казарского стал известен всей России. К примеру, герой войны 1812 года Денис Давыдов посвятил ему стихи, где назвал героя «живой Леонид»[26]. Казарского ждали слава и общественное признание, но поначалу он продолжил военно-морскую карьеру. Оправившись от контузии, он принял под свое командование 44-пушечный фрегат «Поспешный» и принял участие в одной из последних операций русско-турецкой войны 1828–1829 годов — взятии Месемврии. А сразу после победного окончания этой миссии Казарский назначается командиром линейного корабля «Тенедос». Это уже должность для капитана 1-го ранга. В мае 1830 года Александр Иванович участвует в торжествах по случаю поднятия на корабле «Меркурий» того самого георгиевского флага и вымпела. После чего следует первый международный дебют молодого любимца императора: в 1830 году он как представитель русского флота вместе с князем Трубецким отправлен в Лондон поздравить английского короля Вильгельма IV. Английские моряки, понимающие величие подвига Казарского, встречают его с огромным уважением.

Очевидно, что смелые, решительные, готовые умереть за Родину люди, для которых понятие чести не пустой звук, крайне нужны не только в армии и на флоте. После поездки в Англию Николай I присваивает Казарскому звание капитана 1-го ранга и делает своим флигель-адъютантом. Это придворный военный чин в свите императора, почетное звание, особый мундир с шитьем. Иными словами, император переводит Казарского на административную работу, поручает ему важные, ответственные и деликатные поручения. Которые можно дать только тому, кому безоговорочно доверяешь.

Казарский начинает выполнять функции, которые сегодня осуществляют аудиторы Счетной палаты: следит за расходом государственных средств. Казнокрады в Казани, Нижнем Новгороде, в Саратовской губернии бледнеют перед его строгим взором. В 1832 году Николай I отправляет своего флигель-адьютанта исследовать возможность организации нового водного пути. Императору поданы проекты строительства канала между бассейнами Балтийского и Белого морей. Казарский приходит к выводу, что осуществление проекта вполне возможно. Строить в реальности канал начали лишь спустя 100 лет — в 1931 году при Сталине. Это и был тот самый Беломорско-Балтийский канал, или коротко — Беломорканал, давший название самым популярным в СССР папиросам. Так вот строили его по проекту, который в итоге правил и дополнял Александр Иванович Казарский. В 1933 году канал длиной в 227 км вошел в строй и соединил между собой берега Белого моря и Онежского озера.

За 100 лет до этого, весной 1833 года, то есть через четыре года после бессмертного подвига «Меркурия», его командир направляется в хорошо ему знакомый город Николаев. Уж больно чудные дела тут творятся. Судите сами: с 1830-го по 1833 год ни один корабль Черноморского флота не выходил в море, учебный процесс сократился до одного месяца в году. Линкор «Париж» сгнил, прямо стоя на якорях. И такая ситуация была не только на Черном море: взойдя на трон император Николай I разгребал ужасное положение дел, оставшееся от брата. «При воцарении Николая I годных к службе в Балтийском флоте было только пять кораблей (по штату в нем полагалось иметь 27 кораблей и 26 фрегатов), а в Черноморском флоте — 10 из 15 кораблей. Штатная численность личного состава Балтийского и Черноморского флота должна была достигать 90 тыс. человек, но в действительности до штатного числа недоставало 20 тыс. человек. Имущество флота разворовывалось».

Вопросов к адмиралу А. Грейгу, командующему флотом, было очень много. Но отправил царь на Черное море не одного Казарского, а целый «десант», командировав туда же контр-адмирала Михаила Петровича Лазарева, уже вышеупомянутого нами первооткрывателя Антарктиды[27]. Внешнеполитическая ситуация давала уникальное окно возможностей: постараться взять под российский контроль турецкие проливы. Один из вассалов турецкого султана, египетский паша Мухаммед-Али поднял мятеж, разгромил основные силы султанской армии и приблизился к Стамбулу. Николай I получал уникальный шанс: под предлогом оказания помощи сделать Османскую империю своим союзником и постараться подчинить ее своему влиянию. Последовало указание российского императора готовить флот к походу в Константинополь. И вот тут начались самые настоящие чудеса. Адмирал Грейг из Николаева доложил в Петербург, что флот в поход фактически выйти не может. Очень мало готовых к походу кораблей! Да, и сам он поход возглавить не может — болеет.

Состояние флота, который оказался не в состоянии заниматься тем, ради чего построен, давало царю повод для наведения порядка на Черном море. Вот примерно в этот момент и прибыл на Черное море флигель-адъютант Казарский. И если задачей контр-адмирала Лазарева был выход флота к Константинополю, то задачей Александра Ивановича было погрузиться в изучение хозяйственных вопросов, произвести полную ревизию. Хочется отметить, что флигель-адъютант Казарский прибыл с самыми широкими полномочиями. Он действовал от имени императора, и все были обязаны оказывать ему содействие. Наверное, полномочия Александра Ивановича на сегодняшний день были бы близки к приезду высокопоставленного чиновника президентской администрации в один из регионов.

Казарский рьяно взялся за дело, забрав всю хозяйственную часть Черноморского флота в свои руки. Энергия и опыт службы во флоте помогают ему быстро снарядить и отправить эскадру под командованием Лазарева к турецкой столице[28]. После ее отправки Казарский начинает ревизию тыловых контор и складов в черноморских портах. Вначале в Одессе, где вскоре вскрывает ряд крупнейших хищений. События развиваются стремительно, и казнокрады и коррупционеры этой далекой от нас николаевской эпохи прекрасно понимают, к чему идет дело. Надежды, что пронесет, что все успокоится, нет. Лазарев выдавливает Грейга с должности командующего Черноморским флотом, а Казарский после Одессы приезжает в Николаев на ревизию центральных управлений Черноморского флота. И за обоими этими господами маячит фигура императора, который страстно желает навести порядок.

Все это казнокрадам необходимо остановить, потопить эскадру у Босфора они не могут и разгромить адмирала Лазарева им не под силу. А вот Казарского остановить можно — и через несколько дней своей работы в Николаеве Александр Иванович внезапно умирает. Выпив чашку кофе, налитую некой загадочной молодой девушкой, дочерью генерала, и после двухдневной агонии. Умирает в день своего рождения — 16 июня 1833 года.

«Много было потом толков о загадочной кончине Казарского, вероятных и невероятных, правдоподобных и неправдоподобных. Говорили, что когда он приехал в Николаев, то остановился у одной немки, которая имела чистенькие комнатки для приезжих. Гостиниц тогда еще не было в Николаеве.

Когда случилось ей подавать обед или ужин, он всегда просил ее попробовать каждое блюдо и тогда уже решался есть. Казарский был предупрежден раньше, что посягают на его жизнь; оно и понятно: молодой капитан 1-го ранга, флигель-адъютант, был назначен ревизовать, а во флоте были тогда страшные беспорядки и злоупотребления. Делая по приезде визиты кому следует, Казарский нигде ничего не ел и не пил, но в одном генеральском доме дочь хозяина поднесла ему чашку кофе. Казарский, рыцарски любезный с дамами, не в состоянии был отказать красавице и принял от нее чашку; в приятном разговоре он незаметно выпил весь кофе и через несколько минут почувствовал дурноту.

Приехав домой, Александр Иванович послал тотчас за доктором, но, как была молва, и доктор оказался в заговоре. Вместо того, чтобы дать сейчас противоядие, тем более что сам больной кричал: “Доктор, спасайте: я отравлен!”, эскулап посадил больного в горячую ванну. Из ванны его вынули уже полумертвым»[29].

Его смерть настолько похожа на отравление, что потрясенный император требует разобраться и наказать виновных. Но комиссия, разбиравшаяся в обстоятельствах смерти Казарского, сделала вывод: «По заключению члена сей комиссии помощника флота генерал-штаб-лекаря доктора Ланге, Казарский помер от воспаления легких, сопровождавшегося впоследствии нервною горячкой»[30].

Через полгода после смерти Казарского была проведена эксгумация его останков и внутренние органы отправлены в Петербург на экспертизу. Яда снова не обнаружили. Действия врача, штаб-лекаря по фамилии Петрушевский, который «лечил» Казарского, диагностировав у него воспаление легких, усадив умирающего офицера в горячую ванну, были признаны правильными. Смерть Казарского была признана неожиданной, но естественной. Даже энергии и власти императора Николая I не хватило, чтобы распутать смерть одного из своих самых преданных офицеров. Виновных так и не нашли, адмирала Грейга отправили в отставку, на том дело и зависло. Единственное, что смог сделать царь — после смерти Александра Ивановича предоставил причитающуюся ему пенсию в 1560 рублей в год брату героя — лейтенанту 40-го флотского экипажа Николаю Ивановичу Казарскому[31].

Изучая причины обстоятельств смерти А. И. Казарского, внешних изменений его тела после кончины, приходишь к выводу, что он все-таки был отравлен. Вероятнее всего — лошадиной дозой мышьяка. Это вещество научились выявлять лет через 20–30 после смерти Казарского, в то же время это было еще невозможно.

Есть знаменитый рисунок Александра Сергеевича Пушкина, сделанный в ноябре 1823 года, на котором изображены пять человек, и среди них Казарский. Над его головой — топор. Такой же топор еще над одним лицом, и оно тоже будет отравлено и умрет внезапной смертью. Именно поэтому авторы пишут о «пророчестве Пушкина». Так вот этот второй человек носил фамилию Даль. Это — Карл Даль, родной брат Владимира Ивановича Даля, создателя «Толкового словаря живого великорусского языка»[32]. Судьба семьи Даль также связана с Черноморским флотом и с Николаевом. В мае 1805 года Дали приехали из Луганска в Николаев, где глава семьи Иван Матвеевич, а на самом деле природный датчанин Иоганн Кристиан фон Даль, служил главным доктором Черноморского флота и портов.

Что удивительно: Карл Даль и Казарский — оба были отравлены в Николаеве! В дневнике матери Даля написано, что ее сына отравили. Лейтенант флота Карл Даль скончался 5 апреля 1828 года в возрасте 26 лет, капитан 1-го ранга Александр — через пять лет, 16 (28) июня 1833 года[33].

Раз уж коснулись истории семьи Далей, то скажем несколько слов о главной ее гордости. Владимир Иванович Даль работал над своим словарем 53 года. В нем нашлось место и Казарскому, с которым семья Далей была знакома, и бригу «Меркурий». Но перед тем, как стать великим художником русского языка, он тоже хотел стать морским офицером. И стал им. В 1814 году 13-летнего Владимира с братом Карлом отправили в Санкт-Петербург учиться в кадетском корпусе. В 1819 году мичман Даль был направлен на Черноморский флот. В 1825 году Владимир Даль уволился с флота и поступил на медицинский факультет Дерптского (то есть Тартуского) университета. Поскольку Эстонию к тому времени еще тоже не изобрели, то учился Владимир Даль в России, в империи. В описываемой нами русско-турецкой войне 1828–1829 годов его отправили в действующую армию, где будущий великий лингвист работал в полевом госпитале, спасая жизни русских солдат и офицеров.

На этом военная служба Даля не закончилась. Сразу после окончания этой войны англичане спровоцировали восстание в Польше, и военврач В. И. Даль отправился с армией на усмирение мятежа. Здесь произошел курьезный случай, когда Даль взял на себя руководство строительством переправы через Вислу, поскольку никого с инженерным образованием под рукой не оказалось. Не вдаваясь в подробности этого польского восстания, хочется отметить, что благодаря идее императора Александра I и его желанию замирить два народа между собой Польша получила свое управление, своего короля и даже свою армию. И все это внутри Российской империи. Примерно так же устроена Британская империя. У Уэльса или Шотландии свое правительство, но главой каждой части империи является британский монарх. Есть и свои национальные воинские части. Русский царь короновался польским королем, в Польше появилось отдельное правительство, и была сформирована польская армия. Ветераны, которые шли с Наполеоном на Москву, получили право в ней служить в тех званиях и с теми наградами, которые у них были в войне против России. Но подрывная деятельность англичан привела к тому, что поляки устроили резню русских военных и подняли восстание[34]. Поэтому между собой воевали Русская регулярная армия и Польская регулярная армия, которая до этого была частью воинских сил нашей империи.

Дело было так: 7 июля 1831 года пехотный корпус, в котором Даль служил, как тогда говорили, лекарем, оказался прижат поляками к берегу Вислы. Необходимо было срочно переправиться через реку или быть уничтоженными. А инженеров нет! Тут Владимир Даль и взял инициативу в свои руки и очень быстро с помощью канатов, досок, бочек и солдат построил переправу. Как только корпус переправился, к импровизированному мосту подошли польские части. В этот момент к ним и подошел русский лекарь Владимир Даль, показал рукой на винокурню, которая была рядом, и сказал, что на ее территории якобы находятся сотни больных и раненых русских солдат. Убеждая поляков быть милосердными и сберечь жизни воинов, Даль довел своих собеседников до середины моста. Рассказывал он эти жалостливые истории вовсе не для спасения раненых — Даль тянул время и заговаривал полякам зубы. Никаких раненых в винокурне не было: всех и все имущество корпус успел переправить через Вислу. Но мост был цел, и если поляки также перейдут по нему на другой берег, то смогут настигнуть уходящую русскую часть. Мост надо было разрушить. Это и решил сделать тот, кто его построил. Рассказывая трогательные истории про гуманизм и человеколюбие, Владимир Даль достает спрятанный под одеждой топор и на глазах поляков рубит канаты, которые скрепляют импровизированную переправу. Она тут же разваливается и распадается, а он сам бросается вплавь к своим. Начальство наказало не в меру инициативного и активного лекаря, но император Николай I пожаловал герою Владимирский крест с бантом.

Почти сразу после гибели нашего героя полным успехом увенчалась миссия адмирала Лазарева, для которой Казарский так много сделал. 2 апреля 1833 года Михаил Петрович Лазарев производится в вице-адмиралы, а еще через три месяца, в июле, он становится генерал-адъютантом. Еще через месяц, в августе 1833 года, указом Николая I он будет назначен на должность Главного командира Черноморского флота и портов, николаевского и севастопольского губернатора. Его решительные действия, которые, в свою очередь, были обеспечены ревизией и помощью Александра Ивановича Казарского, привели к подписанию одного из самых выгодных в истории России договоров! Мятежный египетский паша, увидев русский флот и десант под Константинополем, почел за благо примириться с султаном. 26 июня 1833 года Турция и Россия подписали Ункиар-Искелесийский договор о мире, дружбе и оборонительном союзе. Согласно ему, Россия обязывалась оказывать Турции военную помощь, а султан закрывал Дарданеллы для всех других стран. Впервые в нашей истории ключи от выхода из Черного моря в Средиземное (и обратно) стали лежать в Петербурге.

В европейских столицах заявили, что признавать этот договор не будут, но воевать с Турцией или с Россией тогда не решились — в этот раз российский император их переиграл. Но англичане не унывали: через восемь лет им удалось нарушить невыносимое для них положение — контроль России над проливами. 13 июля 1841 года в столице Британии была подписана Лондонская конвенция о проливах, регулирующая режим судоходства через Босфор и Дарданеллы. Проливы объявлялись в мирное время закрытыми для военных судов всех держав. О режиме проливов в военный период в конвенции ничего не говорилось. Это значило, что Петербург терял свое право вето и то, что в случае войны с русскими Турция закрывала проливы для нас. Так и будет получаться во всех дальнейших ситуациях, ближайшей из которых будет Крымская война, где англичане, французы и будущие итальянцы выступят на стороне Турции.

Памятник бригу «Меркурий» и его славному командиру стоит в Севастополе без малого уже две сотни лет. Он был открыт на Матросском бульваре к десятилетию бессмертного подвига в 1839 году. Пяти с половиной метровый памятник увенчан военным кораблем — римской триремой. На памятнике изображен античный бог торговли Меркурий, в честь которого и был назван легендарный бриг, богиня победы Ника и бог морей Нептун. На одной из сторон памятника — барельефный портрет Александра Ивановича Казарского. А на пьедестале надпись: «Казарскому. Потомству в пример».

Еще один памятник бригу установлен в Москве, на пересечении двух проспектов — Севастопольского и Нахимовского. Это — золотой бриг на высоком пьедестале.

Будете в Севастополе и Москве — поклонитесь памяти русского героя!

14 марта 2018 года в Москве в Лубянском проезде, на доме 17, открыли памятную доску. Открывали торжественно, говорили проникновенно, и даже СМИ об этом событии рассказали. И не скажешь, что герой этой нашей главы забыт, — нет, его помнят и уважают. Но только в кругу тех, кто очень хорошо знает историю. В кругу тех, кто имеет отношение к разведке, благодарных выпускников Военного института иностранных языков. Впрочем, этот институт и был создан как настоящая кузница кадров разведки, дипломатии и языкознания. Широкой публике имя нашего героя не известно, как и имена всех, о ком мы рассказываем в этой книге. Уж так устроены человеческое общество и человеческая память — нет фильма, нет постоянных упоминаний везде, где только можно, нет на страницах учебников — так и нет в памяти, отсутствует в знаниях. Между тем пример нашего героя настолько уникален и настолько злободневен, что заслуживает того, чтобы его знал каждый российский школьник.

Можете и себя проверить. Знаете ли вы это имя?

Памятная доска в Москве была открыта генерал-лейтенанту Алексею Алексеевичу Игнатьеву. Графу, представителю одной из самых знатных семей царской России. Его книга «50 лет в строю» является одной из лучших в жанре мемуаров, и я крайне рекомендую ее прочитать. Когда она впервые была издана, она стала, как сейчас бы сказали, бестселлером. Сложно представить, но в газете «Известия» за 25 октября того самого страшного для нашей страны 1941 года опубликован книжный обзор (!), где сказано, что «быстро расходятся только что изданные воспоминания генерал-майора Игнатьева».

Ведь Алексею Алексеевичу было что рассказать. Но еще больше было того, что он рассказать не мог. Потому что был военным разведчиком, но оказался в ситуации, когда империя, его воспитавшая и пославшая на ответственные посты, рухнула в пропасть предательства февраля 1917 года. Правда, сам граф Игнатьев считал, что и царь Николай II совершил акт предательства, когда отрекся от престола, чего по законам империи делать права не имел[35]. В этой ситуации Алексей Алексеевич терпеливо ждал, чем же закончится Гражданская война и кто же станет ВЛАСТЬЮ и ГОСУДАРСТВОМ. И когда Российским государством стали большевики, к которым, полагаю, поначалу граф Игнатьев особой любви не питал, он пришел к ним. Предложил свои услуги, свою службу, знания, опыт и агентурную сеть. И еще нечто, что сделало именно его совершенно особой «страницей» российских спецслужб и русской дипломатии.

За это от графа отреклась его семья! Вот как он сам описывал это в мемуарах:

«В одну из последних своих поездок в Париж мне пришлось встретиться со своим братом Павлом Алексеевичем.

— Послушай, Леша, — неожиданно заявил он, — я должен сообщить тебе решение собранного нами семейного совета, на котором мы решили тебя из семьи исключить.

— Шутишь ты, что ли? — засмеялся было я.

— Нет-нет! Это вполне серьезно. Нашей матери поставлен ультиматум: или она прервет с тобой отношения, или как мать большевика должна отказаться от посещения церкви на рю Дарю.

— Да как же вы собрались привести это в исполнение? — уже волнуясь, спросил я твердо стоявшего на своей позиции брата, с которым провел все свое беззаботное детство и юность.

— Хотим опубликовать наше решение в газетах.

— Ну, уж это не по-дворянски! — снова стал я шутить. — Одни лишь московские купцы да купчихи объявляли в газетах о своем непричастии к делам обанкротившихся сынков!

Брат остался непреклонен и после этого лишь единственный раз пожелал меня увидеть: это было за несколько часов до его кончины. Семья просила меня на его похоронах не присутствовать»[36].

Трагедия Гражданской войны в конкретной семье Игнатьевых — брат Алексея Алексеевича стрелял в него, желая покарать «отступника». Чудо спасло графу жизнь: пуля прошила фуражку в сантиметре от головы. Что же сделал Алексей Алексеевич Игнатьев, что его так уважают в кругу знающих специалистов и так ненавидели его родные? Обо всем по порядку.

В своей замечательной книге «50 лет в строю» наш герой подробно рассказывает свою родословную и жизненный путь. Граф Игнатьев — потомок одного из самых древних и заслуженных дворянских родов России, восходящего к черниговскому боярину Бяконту, который в самом начале XIV века перешел на службу московским князьям в 1340 году. Уже его сын сыграл огромную роль в русской истории: он стал митрополитом Алексием и вдохновлял своими советами и мудростью последовательно трех князей, и в том числе рано осиротевшего князя Дмитрия Донского, что бросил вызов иностранному игу на Куликовом поле. Этот же митрополит Алексий начал, между прочим, постройку первой каменной стены вокруг Кремля в 1366 году.

Далее род Игнатьевых, пишет граф в своей книге, «не был в числе знатных, не подымаясь выше ранга сокольничьих, а позднее стрельцов». После подавления Петром Великим стрелецкого бунта некто Васька Игнатьев был пытан и казнен на Лобном месте. Прадед нашего героя, генерал-майор артиллерии, в 1812 году был комендантом крепости Бобруйск и успешно оборонялся против польского корпуса генерала Домбровского, состоявшего в Великой армии Бонапарта.

Дед, Павел Николаевич Игнатьев, окончил Московский университет, поступил вольноопределяющимся в лейб-гвардии Преображенский полк и в чине прапорщика нес полковое знамя и вступал в Париж в 1814 году. Именно с него и пошло в семье Игнатьевых «графство»: Павла Николаевича Игнатьева «со всем нисходящим потомством» возвел «в графское Российской империи достоинство» император Александр II в 1878 году. Наш герой, Алексей Алексеевич Игнатьев, родился за год до этого — в 1877 году.

А ведь все могло пойти совсем по-другому. Один день, вернее, одно утро — 14 декабря 1825 года — оказало решающее влияние на всю жизнь деда и всей семьи Игнатьевых. Когда декабристы решили устроить государственный переворот и обманом вывели на площадь гвардейских солдат, молодой будущий граф Игнатьев прошел по лезвию ножа[37]. Будучи «просвещенным офицером», Павел Николаевич Игнатьев вращался в кругу будущих декабристов. Накануне памятного дня его спасла мать, которая в результате долгого и сложного объяснения заставила сына поклясться, что он будет «благоразумен» и не выступит против власти. И вместо возможной гибели на Сенатской площади и вполне реальных сибирских рудников Павел Игнатьев начал в этот день новый и решающий виток своей карьеры. Когда государь Николай I, в первый день царствования которого произошла кровавая попытка переворота в имперской столице, вышел на подъезд Зимнего дворца, то первой воинской частью, прибывшей на Дворцовую площадь в его распоряжение, оказалась 1-я рота Преображенского полка. Командовал этой ротой капитан Павел Николаевич Игнатьев.

— Поздравляю тебя флигель-адъютантом, — сказал тут же царь.

Павел Николаевич возглавлял Комитет министров империи и стал генералом, а следующий государь пожаловал ему графский титул. Его сын, дядя нашего героя Игнатьев Николай Павлович, окончив Пажеский корпус, учился в Академии Генштаба и получил, что было огромной редкостью, большую серебряную медаль по ее окончании. Далее он был направлен военным атташе в Лондон и, можно сказать, открыл для рода Игнатьевых работу в разведке. Осматривая в британской столице военный музей, он «совершенно случайно» положил в карман военную новинку того времени — ружейный патрон. Лондон ему пришлось оставить и перебраться в Бухару, но польза России была несомненная. Поэтому здесь Николай Павлович Игнатьев был уже в ранге посла. Далее последовала военная экспедиция англо-французов в Китай, где он представлял Российскую империю. Шла вторая опиумная война, смысл которой сегодняшнему человеку понять одновременно просто и непросто. Дело в том, что сначала Британия в ходе первой опиумной войны, а потом она же с Францией атаковала Китай с целью заставить китайское правительство… разрешить ввоз и свободную продажу наркотиков в своей стране! Когда Китай отказался, англосаксы применили военную силу. Так вот, опиумных войн было две, и в ходе второй представитель России уговорил союзников пойти на мирные переговоры с китайцами. Благодаря своим талантам и умениям Н. П. Игнатьев и оказался самым молодым генерал-адъютантом, а вскоре и директором азиатского департамента МИДа империи. Чуть позже он оказался на посту посла России в Османской империи и являлся одним из главных авторов заключенного с турками Сан-Стефанского мирного договора.

Это, напомню, был дядя нашего героя — родной брат отца Алексея Алексеевича Игнатьева. Отец, Алексей Павлович Игнатьев, выбрал себе не менее блистательную карьеру, которая закончилась трагически. Он также окончил Пажеский корпус, а далее сразу начал учебу в Академии Генштаба. Затем командовал элитным гвардейским Кавалергардским полком, теми самыми героями, у которых, согласно Булату Окуджава, «кавалергарда век недолог». Знаменитый бард советского периода имел в виду знаменитую атаку во время Аустерлицкой битвы. «В 1805 году, в сражении под Аустерлицем, кавалергарды для спасения русской пехоты атаковали французов и покрыли поле своими телами в белоснежных кирасирских колетах. Объезжавший поле сражения Наполеон неуместно пошутил над “безусыми мальчишками”, полегшими в бесплодной атаке, но тут приподнялся раненый офицер нашего эскадрона и на прекрасном французском языке ответил:

— Я молод, это верно, но доблесть воина не исчисляется его возрастом»[38].

Мать нашего героя, которая потом отречется от сына, — княжна София Мещерская. В 1877 году в Петербурге в семье графа Игнатьева появляется первенец — Алексей Алексеевич. Первым мундиром, который надел наш герой, был «скромный мундир киевского кадета» в 1891 году, когда ему исполнилось 14 лет. Почему в Киеве, а не в Петербурге, ведь в империи было 20 кадетских училищ? Ответ прост: граф Игнатьев-старший после военной службы начал и гражданскую службу. В 1888 году он был назначен заместителем (товарищем) министра внутренних дел, и сразу после этого Алексей Алексеевич Игнатьев стал Иркутским, а затем и Киевским генерал-губернатором[39]. Поэтому его сын пошел в кадетское училище именно здесь.

В 1894 году наш герой, 17-летний Алексей Игнатьев, по семейной традиции поступил в Пажеский корпус — самое привилегированное военное учебное заведение России. После окончания корпуса был произведен в офицеры и оказался в том самом кавалергардском полку. Его непосредственным начальником был… барон Маннергейм, будущий душитель революции в Финляндии, большой друг Гитлера и один из ответственных за злодейскую блокаду Ленинграда. Но в тот момент швед по национальности Карл Густав фон Маннергейм был русским офицером и безжалостно муштровал новобранцев. Чтобы понять, насколько элитным был этот гвардейский полк и насколько сословным было общество Российской империи, приведем еще одну цитату из книги нашего героя: «Офицерские жены составляли как бы часть полка, и потому в их среду не могли допускаться не только еврейки, но даже дамы, происходящие из самых богатых и культурных русских, однако не дворянских семейств. Моему товарищу, князю Урусову, женившемуся на дочери купца Харитоненко, пришлось уйти из полка; ему запретили явиться на свадьбу в кавалергардском мундире»[40].

Но происхождение имеет значение, и молодой граф Игнатьев даже оказался в охране царской кареты при коронации Николая II, будучи лично представленным императору. После чего прошел обучение в Академии Генерального штаба, которое закончилось в 1902 году. После начала Русско-японской войны 1904–1905 годов он отправляется защищать Родину[41]. Он направлен в Порт-Артур старшим адъютантом одной из стрелковых бригад, а вскоре попадает в штаб командующего маньчжурской армией, где его назначают в разведывательное управление. Так началась карьера Игнатьева как разведчика. Что тоже вполне соответствовало семейной традиции.

За Русско-японскую войну он получил и свою первую награду. Но только он ее не носил. Это была медаль, которая «представляла собой плохую копию медали за Отечественную войну, бронзовую вместо серебряной». С ней связана курьезная история. Существует легенда, что когда строили железную дорогу из Петербурга в Москву, то на ней появился странный участок, когда она шла не по прямой, а огибала некую окружность. Легенда гласит, что, когда Николай I провел по линейке линию будущего полотна, перо чуть отклонилось в сторону, огибая императорский палец. С монархом спорить никто не стал, как и не стал уточнять, зачем необходимо так «огибать». И построили именно так. Точно такая история, только гарантированно реальная, произошла при строительстве фасада гостиницы «Москва», что стоит перед входом на Красную площадь. Архитектор принес Сталину два проекта фасада, и Иосиф Виссарионович подписал его так, что автограф оказался на обеих вариантах. Так гостиницу и построили, со странным, разным фасадом справа и слева[42].

Вот и на медали, которой награждали за японскую войну, на обратной стороне было написано: «Да вознесет вас Господь в свое время».

«В какое время? Когда? — попробовал я спросить своих коллег по генеральному штабу.

— Ну что ты ко всему придираешься? — отвечали мне одни.

Другие, более осведомленные, советовали помалкивать, рассказав “по секрету”, до чего могут довести услужливые не по разуму канцеляристы. Мир с японцами еще не был заключен, а главный штаб уже составил доклад на высочайшее имя о необходимости создать для участников маньчжурской войны особую медаль. Царь, видимо, колебался и против предложенной надписи “Да вознесет вас Господь” написал карандашом на полях бумаги: “В свое время доложить”»[43]. В итоге спрашивать и уточнять не стали, а выпустили медаль, добавив царскую «правку» к тексту. Опустив неудобное слово. Самое же сильное воспоминание об этой войне у Алексея Алексеевича было такое: русский солдат с двумя вздетыми на штык караваями, решивший отправиться по шпалам к себе домой, в Тамбовскую губернию. Этот символ разложения армии граф запомнит на всю жизнь.

По окончании войны с Японией молодой граф Игнатьев отправлен в свою первую зарубежную командировку во Францию. Именно в этот момент происходит страшная семейная трагедия. «Конец 1906 года — самые тяжелые и мрачные дни в моей личной жизни, одна из самых темных годин истории моей родины»[44], — пишет Игнатьев в своей книге.

В 1896 году граф Игнатьев-старший был назначен императором Николаем II на пост члена Государственного совета. Через 10 лет после своего назначения в Госсовет, 9 декабря 1906 года, Игнатьев-старший был застрелен террористом-эсером в Твери в перерыве губернского земского собрания[45]. Об убийстве отца Игнатьева извещает сам Петр Аркадьевич Столыпин: прямо из Парижа премьер вызывает Игнатьева-младшего в Петербург. «Я был взволнован до боли, но взял себя в руки и, насколько мог спокойно, вошел в роскошный кабинет председателя Совета министров. Меня встретил высокий представительный брюнет с жиденькой бородкой, с глубоко впавшими в орбиты темными глазами. Несмотря на будний день и деловую обстановку, Столыпин был одет нарядно — в длинный сюртук с шелковыми отворотами. Встреча окончилась быстро. После осторожного сообщения об убийстве отца ему оставалось только в знак сочувствия подать мне свою сухую нервную руку. Мне тоже нечего было ему сказать»[46].

При этом обстоятельства этого убийства были столь подозрительны, что граф Игнатьев в своей книге если не прямо обвиняет в гибели отца власть, то выражает свою уверенность в ее причастности к этому террористическому акту. И эта уверенность в том, что отца не просто убил террорист, скажется потом и на его отношении к событиям 1917 года.

«Точно так же лишь после смерти отца я узнал от Григория Дмитриевича, что околоточный, его свояк, стоявший у черного хода дворянского собрания, был неожиданно и против воли снят с поста за час до совершения убийства; местная полиция сослалась на приказ свыше. В помещение собрания никто из людей, на которых Григорий Дмитриевич возлагал охрану отца, впущен не был — и тоже якобы по указанию, полученному из Петербурга. В пять часов, в перерыв собрания, отец пил чай в небольшом буфете, в кругу гласных. Убийца, поднявшись беспрепятственно по черной лестнице, никем не охранявшейся, зашел за прилавок буфета и выпустил в отца пять отравленных пуль в упор, после чего бросился бежать через соседнюю с буфетом бильярдную, но был схвачен… Сопоставляя все обстоятельства, сопровождавшие убийство отца, я еще тогда пришел к твердому убеждению, разделявшемуся и моей матерью, что убийство если не было организовано охранкой, то, во всяком случае, произошло с ее ведома»[47].

С 1908 года Алексей Алексеевич Игнатьев вновь направляется за границу в качестве военного атташе: сначала в Данию, потом Швецию и Норвегию. В его задачу входит сбор информации о Германии, которую власти Российской империи рассматривали в качестве вероятного противника в будущей войне. Хотя сам он в своих мемуарах и не пишет о своей разведывательной деятельности, но, учитывая хронологию, прошлые и будущие события, в целом карьеру графа, его взгляды и послужной список, сомневаться в том, что он работал в российской разведке, не приходится.

В 1912 году его направляют русским военным агентом во Францию, на этой должности он и встретит Первую мировую войну. Некоторые из его мыслей выглядят актуально и спустя столетие. Описывая ослабление Франции в военном отношении, граф Игнатьев пишет: «Постоянной причиной этого явления было, конечно, неумолимое падение рождаемости: французы из экономии не позволяли себе иметь более одного ребенка, а в результате число призывных с каждым годом уменьшалось»[48].

Полковник Игнатьев оказывается представителем русской армии в стране-союзнице и занимается размещением военных заказов и организацией их доставки в Россию. Страницы его книги дают бесценное описание положения во Франции, «бардака» в России и всего хода войны, которое он наблюдает из Парижа, общаясь с высшим французским командованием, собирая информацию.

С доставкой грузов оказались огромные сложности. География мировой войны привела к тому, что доставить грузы из Франции в Россию можно было только морем. Черное море было блокировано Турцией, поэтому единственной артерией оставался северный путь, которым во Вторую мировую будут ходить в СССР конвои союзников.

«Вовлечение в войну всех стран Балканского полуострова потребовало новой организации морских перевозок, сперва на Архангельск, а впоследствии на Мурманск, что было большим достижением, так как сообщение через Архангельск за недостатком ледоколов прерывалось на добрую половину года. Кроме того, перевозка по железным дорогам из Архангельска на Петроград и Москву была так плохо налажена, что, по свидетельству французов, побывавших в этом порту, они в 1916 году проезжали на санях по крышкам ящиков с французскими самолетами, занесенных снегом и высланных мною еще летом 1915 года!»[49]

Необходимо несколько слов сказать и о финансовой стороне дела. Франция открыла кредитную линию России во французском банке для того, чтобы можно было оперативно оплачивать военные закупки. Долги должны были быть погашены после войны. На банковский счет поступали миллионы франков, и граф Игнатьев оплачивал с него счета, которые он согласовывал с петербургскими инстанциями, платил зарплату и покрывал издержки работы, как сейчас сказали бы, своего офиса. Во многом от графа Игнатьева лично зависело решение того, что из военных поставок во Франции заказывать, а что нет, у кого и по какой цене это делать. Его пытались подкупить, дать ему взятку, но все подобные попытки полковник с гневом отметал.

Очевидно, что в ситуации, когда Франция сама имела острую необходимость в огромном количестве военной амуниции и оружия, вопрос нахождения свободных мощностей, согласования цены и в целом взаимодействия с французскими официальными инстанциями был весьма сложным и деликатным. Но Алексей Алексеевич Игнатьев справлялся с этим «на отлично». Свидетельство тому — награждение его высшей наградой Франции: орденом Почетного легиона.

Война затягивалась, становилась все более жестокой и требующей невероятного количества снарядов. Уже в 1915 году появляется информация о немецких зверствах, которые не удивляют наших современников, знающих преступления нацизма XX и XXI веков, а тогда казавшихся невозможными и чудовищными: в последних зимних боях «немецкое командование в отместку за понесенные неудачи гнало русских пленных разутыми по тридцатиградусному морозу»[50]. Что же касается расхода снарядов, то на практике это выглядело так: трехдневная артиллерийская подготовка «методическим огнем 1285 полевых и 650 тяжелых орудий на фронте в тридцать два километра с расходом 1 320 000 снарядов?!»[51]

В канцелярию русского военного агента графа Игнатьева приходили за годы войны тысячи людей. Разные опросы, различные просьбы и предложения. Однажды на прием записалась дама. Она наотрез отказалась идти к заместителю Игнатьева и уже третий день сидела в приемной, настойчиво прося пропустить ее в его кабинет. Игнатьев согласился, и в дверь вошла элегантная, очень высокая, хорошо сложенная смуглая брюнетка. Усевшись на диване, она рассказала, что безумно влюблена и несчастна, только один Игнатьев может рассеять ее бесконечную тревогу за любовника.

В ходе рассказа подробностей романа выяснилось, что перед русским агентом и разведчиком сидит известная танцовщица Мата Хари, которая по совместительству являлась германской шпионкой. А ее возлюбленный — некий капитан Маслов, офицер корпуса, присланного царским правительством во Францию. Стоит отметить, что никакого военного смысла в присылке пары десятков тысяч русских солдат на французскую территорию не было. Это были «проценты», залог за те самые кредиты, что давали французские власти Российской империи. Поэтому, несмотря на нежелание военных, две бригады, укомплектованные отборными солдатами, были в 1916 году отправлены в Европу. Судьба этих солдат была трагической, после разложения русской армии на Родине началось брожение и в нашем «экспедиционном корпусе». В итоге в 1917 году дело закончилось солдатским бунтом и его подавлением с применением артиллерии. Часть русских солдат, среди которых будет и будущий маршал Советского Союза Родион Малиновский, будут отправлены в Иностранный легион и будут дальше воевать с немцами, но большая часть была просто направлена французами на каторгу в колониальные владения. Многие погибнут от болезней и каторжного труда, и очень немногие вернутся назад.

Но немецкой шпионкой по имени Мата Хари двигал совершенно иной интерес. Бурный роман с капитаном Масловым она использовала не только для сбора информации, но и как способ проникновения во все военные круги. Она якобы невеста молодого русского офицера, и они безумно любят друг друга. Им надо помочь! Где же находится полк моего любимого, граф? Я так обеспокоена, места себе не нахожу!

Разведчика Игнатьева провести на мякине было непросто, он заподозрил неладное: «Я отговорился неосведомленностью, обещал позвонить в бригаду и просил зайти за ответом через два-три дня. Любопытство Мата-Хари меня, правда, меньше всего интересовало, но зато я был обеспокоен любовной связью скромного нашего офицера со столь шикарной женщиной»[52].

На этот момент Мате Хари было 40 лет, и она была на 17 лет старше своего 23-летнего «возлюбленного». Типичная «медовая ловушка». В интернете вы легко найдете статьи об этом романе с заголовками «Человек, которого Мата Хари любила всю свою жизнь»[53]. Подобные материалы пишут авторы, которые просто не понимают, о чем пишут. Пишут о разведчице, которая добывает ценную информацию своей привлекательностью и обворожительностью, и тут же думают, что она может «искренне любить» вопреки своей шпионской деятельности. Стоит отметить, что Мата Хари имела связи со многими политиками и военными Франции, а завербовал ее и был ее любовником… Вильгельм Канарис. Да-да, тот самый, который в чине адмирала возглавит абвер — немецкую разведку времен Второй мировой. В Первую мировую Канарис был одним из активных немецких разведчиков и вербовщиков. Он-то и выдал свою любовницу и сотрудницу Мату Хари французам. Почему? Потому что уже был британским шпионом. В 1945 году адмирал Канарис был казнен в Третьем рейхе как иностранный шпион — это исторический факт. Собственно говоря, Вильгельм Канарис занял пост главы гитлеровской разведки именно потому, что был британским шпионом. Но это уже совсем другая история.

Граф Игнатьев навел справки, попросил командование разобраться и предупредить капитана Маслова. Но тут ситуация разрешилась сама: Мату Хари арестовала французская разведка, а вскоре суд приговорил ее к смертной казни за шпионаж. За десять дней до Октябрьской революции в России, 15 октября 1917 года, приговор был приведен в исполнение. Маргарет Гертруда Зелле, таково ее настоящее имя, вела себя на казни очень мужественно. Посмотрев на уже доставленный гроб, она потребовала провести на казни фотосъемку, ей ответили, что фотографы всех центральных газет уже прибыли.

Расстрел происходил в Венсене (под Парижем) на военном полигоне. Как свидетельствуют очевидцы, Мата Хари спокойно подошла к столбу, повернулась к сопровождавшей монахине и обняла ее. Затем приговоренную привязали к столбу и стали надевать на глаза черную повязку. Но тут она громко потребовала, чтобы ее развязали и позволили встретить залп с открытыми глазами. Ей оставили свободными руки и не стали завязывать глаза. В качестве последнего желания она попросила бокал вина. Неторопливо выпив его, Мата Хари сказала:

— Я готова, господа!

Она смотрела прямо в глаза расстрельной команды. И даже сама скомандовала «огонь!». Одиннадцать человек выстрелили, двенадцатый солдат упал в обморок. Сержант подошел к безжизненной Мате Хари и сделал контрольный выстрел в затылок…[54]

История посещения немецкой шпионкой нашего героя перенесла нас по времени в октябрь 1917 года. Между тем в жизни Алексея Алексеевича Игнатьева, как и в жизни каждого русского офицера, огромную роль сыграл февраль 1917 года. В этот трагический для русской истории месяц в столице Российской империи произошел государственный переворот. Напомню вам, что в тот момент шла самая страшная война в человеческой истории. Суть госпереворота февраля 1917 года очень проста: группа высших офицеров и либерально-буржуазных политиков вкупе с частью царской семьи решила, что император не справляется со своими обязанностями и его необходимо заменить на престоле. Тот факт, что это акт прямой измены, а Николай Романов был Верховным главнокомандующим, заговорщиков не смутил, и не остановил тех, кто в итоге погубил многосотлетнюю империю[55].

Хочу еще раз пояснить эту важную, на мой взгляд мысль: руководитель армии и страны может вызывать симпатии или, наоборот, производить их в меньшей степени. Он может быть невероятно талантлив или менее одарен от рождения. Но как только окружение государя решает, что оно может нарушить управленческую вертикаль и поменять главу государства во время войны — страна обваливается в катастрофу! Русская императорская армия была уничтожена, когда комитеты и советы начали не просто оспаривать решения командиров, а самостоятельно решать, какие приказы им выполнять, а какие игнорировать. Но справедливости ради — на несколько месяцев ранее высшее руководство армии арестовало Верховного главнокомандующего и тем самым уничтожило государство. Какими бы благими ни были намерения участвующих в перевороте, мятеже или заговоре — они губят государство, и их предательство будет стоить жизни миллионам простых людей.

Как всегда бывает в жизни, события двигали те, кто хотел оставаться в тени, а на первый план вышли честолюбцы и дураки. Заговорщики примерно представляли себе события так: после некоторого давления царь отрекается в пользу сына, и все остальное остается как есть. Николай II уходит с политической сцены в изгнание (не в небытие!) вместе со своей крайне непопулярной супругой, Распутиным, коррупцией и «бардаком». Вместо него реально управляет все та же семья Романовых, которая соглашается на «ответственное министерство», то есть правительство по образцу и подобию английского. Главная проблема для понимания процессов февраля 1917 года заключается в том, что обычный человек не может себе представить, что госпереворот в Петербурге был активно подготовлен и направлен посольствами Британии и Франции. Союзники свергли своего союзника и не только поддержали пришедших к власти либералов из Временного правительства, которые в буквальном смысле назначили сами себя, но управляли и руководили ими! Окончательное понимание сути происходящего придет к нам, если мы вспомним вековую борьбу между державами, геополитику и изменчивость союзов и симпатий. Главная задача Лондона в тот момент — остановить безудержный рост Германии. Экономика, военная сфера, численность населения и, что опаснее всего для англосаксов, флот — брали одну высоту за другой. Германия перегоняла Англию — гегемония, власть над большей частью мира уходили из рук англичан. Как остановить конкурента, если ты проигрываешь в конкуренции? Войной! Ровно так же сегодня главной задачей англосаксов является организовать столкновение Китая и России, чтобы остановить колоссальный рост экономики Поднебесной. Через 100 лет с небольшим ситуация повторяется. В начале XX века в Лондоне решили «ударить» Германию о Россию, заодно разрушив и своего главного противника по Большой игре. Задача англичан облегчалась тем, что французов такой сценарий полностью устраивал: разрушение Германии возвращало Франции Эльзас и Лотарингию, отторгнутые от них Бисмарком в 1878 году. Тот факт, что истекать кровью должна была Россия, французских политиков не беспокоило.

Военный агент России во Франции А. А. Игнатьев, как и миллионы других русских патриотов, просто не мог себе представить того, что случилось в реальности. Этого просто не могло быть! «Я просто верить не хотел, как это может русский царь добровольно уйти с престола! Как может Россия существовать без царя?» — пишет граф в своих мемуарах. Именно тот акт, что было объявлено о добровольности отречения Николая II, подрубил вековые корни монархии. Если бы заговорщики убили царя и Верховного главнокомандующего русской армией во время войны, никаких сомнений ни у кого бы не было — перед нами заговор предателей. Николай Романов был обязан умереть на своем посту, но не отрекаться! Впрочем, вероятнее всего, он и не отрекался, но это, что называется, уже важные, но детали. Официально было заявлено об отречении, причем — в нарушение законов империи — и за малолетнего наследника, царевича Алексея. Следом отрекся Михаил Романов, младший брат царя, что тоже не имел права делать. За это малодушие Михаила II своей жизнью заплатит в итоге не только он, не только почти вся семья Романовых, но и многие миллионы рядовых подданных Российской империи.

Мы уже упоминали о сложном отношении Игнатьева к личности царствующего монарха по весьма уважительной личной причине — убийство отца. Прямо в своих мемуарах Алексей Алексеевич намекает и о возможной причине, почему царская власть могла быть заинтересована в ликвидации графа Игнатьева-старшего. Дело в том, что под влиянием Русско-японской войны, ее хода, внутренних потрясений и явной слабости империи и власти отец нашего героя начал задумываться о… смещении царя. Разумеется, для укрепления монархического начала! Игнатьев-старший «сознавал ничтожество» Николая II и «…мечтал о “сильном” царе, который-де сможет укрепить пошатнувшийся монархический строй… Как далеко зашел отец в осуществлении своих планов дворцового переворота — я не знаю»[56]. Слухи о его планах могли дойти до верхов, и тогда использование «революционеров» для устранения неугодного политика представляется Игнатьеву возможной версией трагедии.

Добавьте к этому личный опыт разведчика, который видит отношение французов и англичан, которые хотят, чтобы основную тяжесть борьбы с Германией несла Россия, и царское правительство этому потворствует. Как показала дальнейшая история, Николай II оказался окружен предателями, английскими шпионами и дураками. Всех было много в его окружении, мало было умных патриотов, которые были бы готовы умереть за Россию и за своего государя. «Бардак» в военных закупках, желание нагреть руки на поставках, коррупция в Петербурге, странные решения и удивительное поведение российской власти. Все это полковник Игнатьев видел, что называется, своими глазами. Например, он описывает такую ситуацию. Он получил задание поставить артиллерийские снаряды, в которых русская армия испытывала огромный голод.

Чтобы был понятен масштаб: Игнатьеву поручили найти 1 млн снарядов. В арифметике Первой мировой это значило следующее. В самом начале войны, когда она еще только уперлась в траншеи и проволочные заграждения, перейдя из маневренной войны в окопно-позиционнную (декабрь 1914 года), французы рассчитывали, что на фронте в полтора километра им необходимо за сутки выпустить двадцать три тысячи снарядов и оборона противника будет сметена и подавлена. Всего через три месяца (февраль 1915 года) такая атака требовала уже семидесяти тысяч снарядов. Но при этом германская оборона устояла, а французы забуксовали на второй линии окопов. Еще через два месяца (апрель 1915 года) уже немцы при подготовке атаки выпустили на фронте в шесть километров до пятидесяти тысяч одних только тяжелых снарядов и при этом не смогли прорвать французскую оборону[57].

Игнатьев нашел поставщика снарядов, но тот заявил, что сможет произвести нужное только в случае получения пороха. Производитель пороха в свою очередь заявил, что ему остро не хватает спирта для выполнения заказа. Игнатьев гарантировал получение спирта из России. Дело в том, что в момент начала Первой мировой в России был введен сухой закон. Производство казенной водки свелось к нулю. Спирта было столько, что его просто выливали в реку, о чем графу писала в письме его мать. Но когда Игнатьев гарантировал его покупку французами, цена, предложенная из Петербурга, сначала удвоилась, а потом и утроилась. Тот факт, что спирт нужен для производства пороха, который нужен для снарядов для нашей армии, никто в расчет не принимал. Только телеграмма-молния, в которой русский военный агент Игнатьев прямо описал ситуацию «нет спирта — нет пороха — нет снарядов», привела в чувство государственные органы империи.

Все это не добавляло Игнатьеву симпатий в адрес царствующего монарха. «Я все больше сознавал, что династия, судя по ее последним представителям, не заслуживает почета», — пишет он в другом месте своей книги[58].

Но это еще не все и даже не самое главное. Как известно, первой серьезной катастрофой нашей армии в Первой мировой войне стали окружение и разгром армии генерала Самсонова в Восточной Пруссии. В первые дни войны русские атаковали германскую территорию. В историографии обычно дело поясняется так: чтобы спасти Париж, к которому рвались немецкие армии, еще не до конца отмобилизовавшись, русские войска спасли французскую столицу, вынудив Берлин перебросить часть своих сил в Восточную Пруссию. Здесь, конечно, впору задать вопрос: а зачем помогать союзнику ценой разгрома своих собственных дивизий? Но в своих воспоминаниях граф Игнатьев ставит вопрос гораздо жестче.

Описывая совещание союзного командования во Франции в 1913 году, он рассказывает, как русский генерал Жилинский стал на карте показывать французскому генералу Жоффру, как в Петербурге планируют помочь союзникам — осуществляя то самое злополучное вторжение в Восточную Пруссию. Реакция французского командующего поразительна.

«…Жоффр, водя пухлой рукой по разложенной на столе карте нашей западной границы, вместо одобрения наступательных тенденций Жилинского, стал убеждать его в опасности вторжения в Восточную Пруссию.

— Это самое невыгодное для нас направление, — доказывал он. — C’est un guet-apens (ловушка), — несколько раз повторял он.

И, слушая в первые дни войны о разгроме в Восточной Пруссии армии Самсонова, брошенной в этом направлении тем же Жилинским, передо мной лишний раз вставал неразрешимый вопрос: где кончается недоразумение и где начинается предательство?»[59]

Предательство! Вот какие мысли возникали у русских военных в то время! И во многом «желание» поменять царя вызывалось именно этим. Так было ли предательство? Полагаю, что было. Собственно говоря, тут и спорить не о чем, так как февраль 1917 года и есть предательство в чистом виде. Другое дело, что для формирования настроения недовольства и оправдания переворота необходимо было обеспечивать неудачный для России ход боевых действий. Гибель армии генерала Самсонова может оцениваться именно так, и военный атташе и будущий сталинский генерал граф Игнатьев именно так ее и расценивал!

Неудачный ход войны обеспечили, заодно ликвидировав угрозу для путча со стороны верных гвардейских частей. В самом начале мировой войны царь совершил колоссальную ошибку, отправив гвардию на фронт. Она несла там потери, но они были не больше и не меньше, чем у других боевых частей, активно воюющих на «линии соприкосновения». Для успеха заговора нужно было максимально физически истребить гвардейские полки, и это было сделано. Страшное слово «Стоход» сегодня мало известно российскому обывателю, между тем именно здесь почти через два года после начала Первой мировой войны все и произошло.

Ход войны вызывал у российского императора много вопросов, в результате в начале сентября 1915 года Николай II принял на себя звание Верховного главнокомандующего, сменив на этом посту великого князя Николая Николаевича. В ходе боевых действий в Восточной Пруссии и Литве в 1914–1915 годах гвардия потеряла около половины личного состава. В ноябре 1915 года гвардейские части были выведены в резерв Верховного главнокомандующего. Это свидетельствует о том, что Николай II осознавал важность гвардии, которая была лично предана престолу. Эти отборные части следовало беречь и бережно использовать на самых важных участках.

Однако отдохнувшие и пополненные за более чем полгода части были направлены в самую настоящую мясорубку. Описание хода боевых действий Первой мировой остается за рамками этой книги, но для понимания ситуации стоит отметить следующее. 15 июля 1916 года гвардия приняла участие «во втором аккорде» знаменитого «Брусиловского прорыва». Она получила приказ форсировать реку Стоход и наступать через Кухарский лес на город Ковель. Один из участников этих боев, Я. Демьяненко, описал происходящее в статье для одного из номеров эмигрантского журнала «Военная быль».

«Сама по себе река Стоход небольшая, длиной около 150–170 верст, но глубока (за исключением отдельных участков). Она протекает по широкой болотистой местности, разветвляясь в рукава, число которых доходит до 12, отчего эта река и называется Стоход. Эти рукава то сливались в 1–3 русла, то, вновь расходясь, делали реку обманчивой как по ее глубине, так и в проходимости. И несмотря на свою по первому взгляду малозначимость, эта река в 1916 году сыграла для русских буквально роковую роль. До сих пор приходится удивляться, почему так настойчиво и упорно, чтобы взять Ковель, командование посылало войска через Стоход с востока на запад, а не с юга на север вдоль реки, где и артиллерия действовала бы с большим успехом, и пехота, применяя то же упорство, имела бы много меньше потерь и определенный успех»[60].

Дело было не только в странной географии, а в совершенно неподходящей для наступления местности. Глубокая петляющая река, поросшие высокой травой берега и… болото! Цепи шли очень медленно, чтобы не оставить в чавкающей жиже сапоги, солдаты в буквальном смысле вырывали ноги из трясины. Руками! Раненые тонули, эвакуация была почти невозможна. И все это под жестким пулеметным и артиллерийским огнем немцев. Причем командование собрало на этом участке не просто гвардию, а ВСЮ ГВАРДИЮ вплоть до Гвардейского морского экипажа.

«В общем — умышленно или по неспособности, здесь для русской гвардии наше командование вырыло могилу, ибо то пополнение, которое укомплектовало вновь состав полков, было далеко не гвардией»[61], — пишет очевидец происходившего.

Потери были колоссальными. И что важно — бессмысленными. Огромной ценой гвардии удалось захватить несколько плацдармов, но из-за болотистой местности окопаться на них было невозможно. Германская артиллерия косила солдат и офицеров. Попытки атаковать приводили к новым потерям, оставаться на месте означало нести потери, только чуть меньшие. Лишь после четвертого захлебнувшегося наступления на Ковель гвардия перешла на старые позиции и вновь вернулась к позиционной войне.

Кто же виновен в таком избиении отборных частей? Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев — это говорят большинство исследователей. В феврале 1917 года именно он разошлет телеграмму командующим русской армией и скроет от царя ответы, где была готовность поддержать Николая II. Фактически именно он осуществил важнейшую часть заговора и убедил монарха в необходимости уйти в сторону ради спасения России. Будь под рукой царя верная и мощная гвардия, подобные действия были бы крайне затруднительны[62].

Весь этот экскурс в темные страницы 1917 года наглядно свидетельствуют нам, что отношение к произошедшей внезапной и резкой ликвидации монархии в России было столь неожиданной новостью для всех, кто тогда служил стране. Алексей Алексеевич Игнатьев встретил известие с волнением и даже радостью!

«Обрадовались мы революции, но что она за собой принесет? Для меня, усталого не от работы, а от борьбы, жаждавшего коренных перемен в управлении России, революция в первую минуту казалась великим счастьем. Но как Россия сможет жить без царя? Что скажет наш многомиллионный народ? Как отнесется к революции наша великая армия?»[63] — эти вопросы граф задает в своей книге сам себе, а ведь в тот момент их задавал себе каждый из подданных Российской империи.

Новая российская власть в лице Временного правительства и быстро «растущего» в его составе А. Ф. Керенского прислала Игнатьеву сначала телеграмму о продолжении его работы во Франции, а следом и вторую, в которой сообщили о производстве его в генерал-майоры. Работа по снабжению боеприпасами для воюющей армии была крайне важна, и Алексей Алексеевич не прекращал ее ни на минуту. Тем более что события в России осенью 1917 года выглядели все более печально, как и общая ситуация мировой войны. Еще один государственный переворот в Петрограде и непонятная перспектива борьбы на фронте. «Если бы тогда, в ноябре 1917 года, мне сказали, что ровно через год война не только кончится, но и будет выиграна союзниками, — я бы в этом усомнился… Во Франции дела тоже не радовали тогдашних союзников. Если при полном напряжении русского фронта французам и англичанам не удалось в течение трех лет ни разу проломить застывший германский фронт, то какая же сила могла теперь положить конец опостылевшей всем позиционной войне?»[64]

Чехарда с русской властью привела к тому, что граф Игнатьев поступил неожиданным образом. Пользуясь своими отличными отношениями с французскими военными и гражданскими властями, он договорился о небольших финансовых переменах. Все средства, которые принадлежали правительству России в наличной и безналичной форме, — все было переведено на личный счет графа Игнатьева, к которому имел доступ только он лично. Как Алексею Алексеевичу удалось это сделать и какие аргументы он на самом деле изложил французам, мы можем только предполагать. Однако вся история хаоса и Гражданской войны в России выявила острое нежелание «союзников» признавать кого-либо законной властью. Ни Деникин, ни Колчак не были признаны, как не признавали западники и большевиков. Только Врангель добился признания, но случилось оно за неделю до эвакуации врангелевской армии из Крыма. Почему не признавали политики Запада никого в России? Ответ очевиден: нет власти, нет законного владельца. Все вокруг ничье! Вместо этого «союзники» быстро и охотно признавали любую часть Российской империи, которая вдруг понимала, что она отдельное государство[65].

Соглашаясь на перевод всех средств, по сути, на частный счет Игнатьева, французы делали первый шаг к конфискации средств Российской империи. Никакую власть не признаем, а частные активы потом можно и конфисковать. Да и действия Запада всегда рассчитаны на человеческие слабости, что давало им даже не надежду, а уверенность, что потом за гражданство, за «коврижки», за часть суммы военный агент России передаст эти суммы французскому правительству.

Они просчитались. Но надежда украсть русские активы была столь заманчива и сильна, что Игнатьеву удалось добиться согласия французских властей на такой специфический финансовый трюк. После длительного обмена письмами специальным декретом, разосланным всем французским ведомствам, он был признан «единственным представителем русских государственных интересов во Франции»[66]. Получилось, что французы признавали только его.

На счету Алексея Алексеевича в Банк де Франс появилась огромная сумма, которая потом только росла за счет нахождения и реализации всех российских активов, где бы и в какой бы форме они ни находились. Есть груз, который был оплачен, но не отправлен? Продается во Франции — деньги на счет. В итоге сумма быстро выросла до 225 млн франков, по сегодняшним деньгам — примерно $7,5 млрд!

Дальше, по мере того как в России разгоралась Гражданская война, к Алексею Алексеевичу Игнатьеву стали приходить «ходоки». От белых, потом от эмигрантов, от разных организаций монархического и иного толка, от жуликов. И все требовали, просили, настаивали, чтобы граф Игнатьев как настоящий патриот передал средства на «святое дело». При этом генерал-майор Игнатьев не тратил на себя ни копейки: для того, чтобы прожить, они с женой даже выращивали шампиньоны!

И это длилось практически семь лет! Скандалы гремели периодически. Так, 25 марта 1921 года в Париже в одной из газет вышло интервью графа, в котором он настоятельно предлагал вместо пушек посылать в Россию тракторы! И тем самым прекратить Гражданскую войну, помочь русскому народу и помочь себе налаживать сотрудничество с нашей страной.

Алексей Алексеевич все давно для себя решил: он отдаст эти деньги России. Той, что была не эмигрантской Россией, не Россией, которую потеряли, а той, которая есть. То есть новой власти, которая выиграла Гражданскую войну, действовала как власть и восстанавливала Россию. Но как выйти на связь? Как это сделать?

И тут Алексей Алексеевич Игнатьев проводит многоходовую операцию. Сначала в 1923 году он посещает Международную ярмарку в Лионе, куда впервые приглашают делегацию Советской России. При этом дипломатических отношений между странами еще нет — лишь 30 октября 1924 года Франция признает СССР. Побеседовав с персоналом выставки и представившись им, граф Игнатьев встречается с некими «советскими гражданами», которые «по счастливой случайности» живут в том же отеле, что и он. Нет нужды пояснять, что военный агент России и разведчик, чей центр «исчез» в государственной катастрофе, встретился с теми, кто представлял новый «центр». Игнатьеву посоветовали съездить в Берлин, где уже есть посольство. Туда он и отправился. Встретился с ним не полпред (посол), «проявивший крайнюю осторожность». И было отчего ее проявить. Приезжает граф, военный атташе исчезнувшей империи, просит о паспорте Советской России, возвращении на Родину и вежливо настаивает, чтобы выяснить, «насколько интересует Советское правительство вопрос о сохраненных мною миллионах в Банк де Франс и связанном с ними моем финансовом плане»[67].

В Москве не спешат, уж слишком невероятной выглядит вся эта история. Сотрудник берлинского посольства «проездом» прибывает в Париж и передает Игнатьеву приказ товарища Чичерина «держаться и ждать указаний». Понятно, что его проверяют, что к делу подключается советская спецслужба. Но ведь дипотношений с французами нет, на дворе конец 1923 года, и надо действовать аккуратно, чтобы Игнатьева не обвинили в шпионаже и не конфисковали его миллионы.

Наконец, советское диппредставительство открывается и в Париже, и Алексей Алексеевич получает приглашение на встречу с Леонидом Борисовичем Красиным, личностью легендарной и крайне интересной. Один из тех большевиков, кто занимался пикантными и важными финансово-оружейными вопросами. Он станет на год первым послом СССР во Франции. Нельзя исключать, что именно ситуация с миллионами Игнатьева послужила причиной, что именно Красина Москва отправила для решения деликатного вопроса. За год Леонид Борисович все решил и уехал послом в Лондон, где через два года, в 1926 году, и скончался.

Встречу с Красиным Игнатьев в своей книге описал. Но полагаю, что самое интересное он публиковать не стал. Не положено.

«Я много слышал о вас. Я в курсе ваших отношений с французами, но как жаль, что в годы революции вы были не с нами, — начал полпред. <…> — Вы были во Франции, а не в России, — объяснил уже мягче свою мысль Красин. — Не правда ли?

— Так точно, но с контрреволюцией боролся и революцию защищал, — уже оправившись, твердо ответил я.

— Но успокойтесь, — неожиданно, даже улыбаясь, продолжал Леонид Борисович. — Мы тоже знаем, что будь на вашем месте, Алексей Алексеевич, другой человек, возможно, от казенных денег следа бы не осталось. Любители использовать их во враждебных Советскому Союзу целях всегда бы нашлись, а вот здесь таких граждан, которые их бы не тронули и не дали бы тронуть, пожалуй, встретить очень и очень трудно»[68].

Далее Красин и Игнатьев обсудили план передачи «Советскому правительству ста двадцати пяти миллионов, хранящихся в Банк де Франс, пятидесяти миллионов, хранящихся в других парижских банках, и пятидесяти миллионов, оставшихся на руках промышленников»[69].

Понять дальнейшие события несложно, если помнить, что граф был разведчиком, который мог передать не только огромную сумму денег, но и агентуру, связи, информацию[70]. Поэтому граф Игнатьев едет в Москву, а оттуда… возвращается работать в Париж! В торгпредство СССР, имея новенький серпасто-молоткастый паспорт. Он задержится во Франции еще на 12 лет, но таков был его долг.

16 декабря 1936 года народный комиссар обороны Союза ССР К. Е. Ворошилов обратился к Сталину с докладной запиской:

«Бывший генерал, граф и “русский военный агент” во Франции, а ныне советский гражданин и служащий Наркомвнешторга в Париже тов. А. А. ИГНАТЬЕВ просит принять его как старого военного специалиста на службу в Красную Армию и дать ему возможность работать в Советском Союзе, а не за его пределами.

А. А. Игнатьев имеет, несомненно, большие заслуги. Находясь во время войны в Париже в качестве русского военного представителя при французском генштабе и ведая миллионными военными заказами царской армии, он сумел после революции не отдать белым ни копейки русских денег, несмотря на то, что их с него требовали не только белогвардейцы, но и французы. Все права на суммы находились в “Банк дэ Франс” и все отчеты по ликвидации военных заказов т. ИГНАТЬЕВ передал первому советскому полпреду тов. Красину. С этого же времени он стал советским гражданином и непрерывно работает в Парижском торгпредстве на разных должностях. Тов. ИГНАТЬЕВ несколько раз приезжал в Советский Союз, был в своих прежних имениях, после чего поместил в левобуржуазной прессе восторженные статьи о значении и успехах совхозов и колхозов.

Кроме того, тов. Игнатьев помогал нам и в специальной работе…

Предлагаю: удовлетворить просьбу тов. ИГНАТЬЕВА А. А. и принять его на службу в Красную Армию (на нестроевую должность) после окончания порученных ему дел “Международной Книги” и работы, связанной с Парижской выставкой 1937 г.

Прошу утвердить это предложение»[71].

Сталин утверждает эти предложения. Игнатьев окончательно вернется в Советский Союз в апреле «того самого» 1937 года. С ним не произойдет ничего плохого, и Алексей Алексеевич благополучно поселится в доме № 17 в Лубянском проезде. Это был очень непростой дом — его до сих пор называют «Генеральским». В сталинское время в нем проживала элита элит, и именно там поселились после своего возвращения граф Игнатьев с супругой.

С собой Алексей Алексеевич привез архив Русской военной миссии во Франции, который позже был передан в ЦГВИА (Центральный государственный военно-исторический архив СССР)[72]. Алексею Алексеевичу присвоили звание генерал-майора Красной армии — ровно то, какое у него и было. Он вернулся, когда ему исполнилось 60 лет, прожив в России еще 17 лет.

Чем занимался? Делился опытом подготовки разведчиков, был назначен старшим инспектором по иностранным языкам Управления военно-учебных заведений РККА. Вот именно тогда он и выступил с инициативой создания в Красной армии высшего военно-учебного заведения, специализирующегося на подготовке офицеров с идеальным, виртуозным знанием иностранных языков. Благодаря его настойчивости правительство, то есть Совет народных комиссаров СССР, приняло постановление об организации при 2-м Московском государственном педагогическом институте иностранных языков Военного факультета со статусом высшего военно-учебного заведения. Готовить были должны не просто преподавателей английского, немецкого и французского языков, а преподавателей военных — для академий и училищ армии. 1 февраля 1940 года считается датой образования Военного института иностранных языков, а Алексей Алексеевич Игнатьев уважаем и помним как его основатель. Он лично помогал, готовил, писал учебно-методические материалы. Курировал институт военных переводчиков, повышал уровень преподавания. Писал свою замечательную книгу мемуаров.

«В годы Великой Отечественной войны выступал как публицист со статьями в центральной военной и фронтовой печати», — это фраза из его некролога. Личность Игнатьева до конца непрозрачна, что и должно быть с разведчиком. Некоторые исследователи пишут, что он многократно общался со Сталиным и даже имел к нему «свободный доступ». Доказательств этому нет, но есть факты. Которые свидетельствуют о том, что Алексей Алексеевич выступил инициатором создания в СССР кадетского корпуса, вернее говоря — возвращения этого важного и полезного учебного заведения. 17 апреля 1943 года он написал письмо Сталину.

«…Международная политическая обстановка заставляет предвидеть для нашей страны не только сохранить после войны постоянную армию, но и наметить заранее ряд мероприятий для укрепления и повышения квалификаций ее командных кадров.

Принятые перед войной меры по подготовке офицеров в форме спецшкол явились первой попыткой придать воспитанию молодежи школьного возраста военный характер. Хотя короткий срок существования этих школ и не дает возможности вынести им окончательный приговор, однако, по мнению большинства высшего и старшего командного состава, это мероприятие является полумерой и не может устранить коренной недостаток среднего командного состава: отсутствие внутренней военной дисциплинированности — военной этики и связанной с этим авторитетности в глазах младшего командного и рядового состава.

Специфика военного ремесла требует привития к нему вкуса с детских лет, а недостаток дисциплинированности детей в домашней школьной обстановке вызывает необходимость создать специальные военные средние школы для подготовки нравственно воспитанных и физически развитых будущих командиров Красной армии.

Существовавшие в России кадетские корпуса, несмотря на все недостатки, являлись все же основными рассадниками офицерского воспитания наших истинно военных советских людей.

Создание подобной Военной Средней Школы мотивируется в настоящий момент еще и стремлением оказать непосредственную и действенную помощь семьям павших в боях командиров, сыновьями которых и должны по преимуществу комплектоваться эти школы. Пример отца, отдавшего жизнь за Родину, представляет уже сам по себе достаточный стимул для воспитания ребенка и юноши в духе высокого сознания воинского долга…

Для начала, в виде опыта, предлагается создать, как образец, только один кадетский корпус в Москве, который должен войти в систему УВУЗ и Наркомата Обороны…

Обучение — бесплатное с обязательством по окончании корпуса поступить в военные училища и прослужить в Армии не менее 5 лет»[73].

Сталин согласился с предложением графа Игнатьева, внеся лишь два изменения: училища будут называться суворовскими и нахимовскими и они появятся сразу по всей стране.

По личному указанию Сталина приказом от 29 августа 1943 года А. А. Игнатьеву было присвоено звание «генерал-лейтенант». Произошло это спустя неделю после того, как было опубликовано постановление о создании суворовских военных училищ.

Писатель Борис Полевой вспоминал:

«Становлюсь свидетелем такой сцены. Очередь длинная, сердитая. Где-то в конце ее мается раненый на костыле, с ногой, замотанной бинтом. А впереди, уже у самой кассы, какой-то очень представительный, пожилой генерал-лейтенант, на котором форма выглядит как-то подчеркнуто шикарно. Раненый беспокоится, срок увольнения кончается. Ему и надо-то всего четвертинку. Из госпиталя выписывается дружок. Вот сложились помаленьку — надо же угостить на прощание, — апеллирует он к очереди. Всего на час увольнительная. Очередь молчит, и кто-то ядовито произносит: “Тут всем некогда”. Тогда генерал-лейтенант поворачивается, от самой кассы идет к раненому и говорит:

— Будьте добры — вставайте вместо меня.

Обрадованный раненый вприпрыжку бежит к кассе. Очередь пораженно молчит. Потом раздаются робкие голоса, призывающие генерала пройти вперед. Он остается на месте раненого терпеливый, спокойный, знающий себе цену. Обращение к нему звучит настойчивее, и он говорит, чуть-чуть картавя:

— Раненый воин требует особого уважения, а мне не к спеху… Я ведь в запасе»[74].

Это был он, Алексей Алексеевич Игнатьев, граф, генерал-лейтенант Красной армии, патриот России. Даже после выхода в отставку в 1947 году он продолжал активную деятельность. Писал очерки и статьи, встречался с общественностью, вероятно, передавал и более специфический опыт. Невероятно, но граф успел разработать и написать еще и кулинарную книгу! Она увидела свет через много лет после его смерти, в 1991 году, под названием «Кулинарные секреты кавалергарда генерала графа А. А. Игнатьева, или Беседы повара с приспешником».

Скончался Алексей Алексеевич Игнатьев 20 ноября 1954 года в своей квартире. На его могиле на Новодевичьем кладбище в Москве установлен бюст работы скульптора А. Е. Елецкого, на котором наш герой изображен с книгой в руке[75]. На постаменте надпись: «Писатель генерал-лейтенант Игнатьев Алексей Алексеевич (1877–1954)».

Будете в Москве — поклонитесь верному сыну России…

Начнем мы с одной войны, чтобы плавно войти в обстоятельства другой. А наш герой, служа царю и Отечеству, сделал так, что закончилась третья и не состоялась четвертая. Так что от нее, от этой «первой», и оттолкнемся. 15 (27 марта) 1854 года Англия и Франция объявили войну Российской империи. Она прочно вошла в нашу историю как Крымская, хотя боевые действия в ней одним благодатным полуостровом не ограничились. Английский флот обстреливал пригороды Петербурга, высаживал десант на Камчатке, обстреливал Соловецкий монастырь. Поэтому в царской России войну эту называли Восточной, и выросла она из очередного русско-турецкого конфликта. Поскольку Российская империя неуклонно откусывала от Османской империи кусок за куском и шаг за шагом приближалась к контролю над важнейшими Босфором и Дарданеллами, то в Лондоне решили положить этому конец раз и навсегда.

Но была в задумке наших «партнеров» загвоздка: и русские, и англичане, и даже французы вроде как вместе боролись за свободу народов, что входили в состав Османской империи. Были они в большинстве своем православными, что давало Петербургу прекрасное знамя для дальнейшего расширения зоны своего влияния, а то и территории. Чтобы остановить эту невозможную для англичан тенденцию, нужно было, говоря языком политиков Запада нашего времени, «нанести стратегическое поражение России на поле боя». Но у Турции это никак не получалось, поэтому нужно было вновь выводить на поле боя европейцев, собирать их в очередную «коалицию», но на этот раз уже не под французским, а британским руководством[76].

Вот краткое описание того, что произошло в реальности, суть тогдашних событий: Иерусалим тогда — город Османской империи. Ключ от храма Гроба Господня в руках православных, и вдруг, что называется, на ровном месте, султан принимает решение передать его католикам. Тогда 14 июня 1853 года император Николай I вновь издает манифест о занятии дунайских княжеств. В царском манифесте говорилось, что издавна действия России были направлены на обеспечение прав и защиту православной церкви, но Турция стала нарушать ее права. России не удалось восстановить эти права путем переговоров, а слово султана было нарушено. И так как больше нет мирных способов повлиять на Турцию, то нужно занять дунайские княжества в качестве залога для гарантии восстановления прав церкви. Но если Турция восстановит нарушенные права, то занятие княжеств будет остановлено. Тут стоит подчеркнуть, что обязательство «не нарушать религиозных интересов права своих же собственных подданных, — обязательство не новое какое-либо, а уже восемьдесят лет тому назад торжественно данное в Кючук-Карнайджийском мирном договоре»[77]. От Стамбула никто не требует никаких территориальных уступок — только соблюдать этот договор![78]

Русские войска вступают в Дунайские княжества. Султан не принимает требования России по поводу права защиты православных в Турции и номинального контроля над святыми местами в Палестине и объявляет России войну. Здесь стоит напомнить, что до этого под теми же знаменами борьбы за права и свободы народов Петербург и Лондон вместе били турок, принуждая их к определенным уступкам[79]. Здесь Россия действует в одиночку, потому что султан объявил ей войну.

Далее начинаются боевые действия, которые идут для турок крайне неудачно. И тут вместо того, чтобы действовать совместно с Россией, англичане действуют против нее. Дело не в том, что, видя неизбежное поражение Турции в войне с Россией, европейцы сами вступают в войну, вся эта многоходовка была задумана лишь как повод создать против русских коалицию, показав их «агрессивность». Вступление в войну Лондон и Париж объясняют, как бы сейчас сказали, «неспровоцированной агрессией» Российской империи. При этом еще раз подчеркнем, что войну объявила Турция, а Россия не могла не реагировать на неожиданное решение султана забрать ключ от храма у православных.

4 января 1854 года англичане и французы ввели соединенный союзный флот в Черное море. Протест России против нарушения международной конвенции о проливах был отвергнут, в ответ российское правительство разорвало дипломатические отношения с этими странами. 27 февраля 1854 года последовал ультиматум, в котором Лондон и Париж потребовали вывода русских войск из Дунайских княжеств. Получив отказ, Англия, Франция, а затем и Сардиния (будущая Италия) объявили России войну. Впереди будут десант противника в Крыму, героическая оборона Севастополя и молодой офицер Лев Толстой, который будет защищать там Россию, а потом напишет свои замечательные «Севастопольские рассказы».

Лондон искусно сплел интригу, куда по разным причинам вошли практически все серьезные игроки того времени. Пруссия и даже Австрия заняли враждебную по отношению к России позицию, при этом Вена напрочь забыла, что за несколько лет до этого Николай I спас Габсбургов от потери трона, подавив венгерское восстание. Поэтому, когда противник (турки, французы, англичане, итальянцы) высадился в Крыму, руководству России пришлось держать основные силы армии против возможных угроз из Европы, воюя далеко не во всю силу.

Но ведь фраза лорда Пальмерстона о «постоянных интересах» и «переменчивых друзьях» относится не только к Великобритании — такова ситуация с любой империей, с любой сильной страной. Глядя из XXI века на деяния нашего героя, выполнение им приказа русского монарха, будут смотреться весьма странно — ведь он спас США. В наши дни Вашингтон давит или пытается давить на весь мир и стал сильнейшим игроком после предательского уничтожения СССР, но в середине позапрошлого века ситуация была в корне иной. Соединенные Штаты только приняли доктрину Монро, по имени президента, которая определяла, что Американский континент есть зона исключительных интересов Штатов и ни одна европейская держава туда соваться не должна. А на других континентах, кроме Европы, тогда никаких центров мировых сил не было — там либо колонии, либо центры слабости, в лучшем случае «просто страны». В ситуации, когда все европейские страны так или иначе солидаризовались с ведущими против России войну, необходимо было искать иных партнеров за ее пределами. И стараться создавать проблемы тем, кто создает их тебе! Не будем забывать, что на середину XIX века Российская империя не только держава Европы и Азии, но и Америки. Русские владения лежат на Аляске, а земли в Калифорнии Россия продала американцам совсем недавно — только в 1841 году.

Неудачный ход Крымской войны мы оставим за скобками этой книги, вспомним лишь, что в ее ходе случилась смена правления в Российской империи. Император Николай I, четверть века игравший с англосаксами в геополитику, в итоге был загнан ими в угол и передал империю своему сыну в 1856 году в сложном дипломатическом положении. Все дальнейшие события выглядят как продолжение игры в геополитические шахматы, только с нашей стороны за доской появился новый император. Решения, которые являются сутью рассказа этой главы, — это решения Александра II.

• Парижский мир, заключенный по итогам Крымской войны в 1856 году, запрещает России иметь флот в Черном море. Демилитаризация Черного моря! Сделано все очень хитро, речь вроде не о России, а о любой черноморской державе, военный флот в Черном море никому держать нельзя. Но только у турок есть запасной вариант: их суда находятся в море Мраморном, а у русских такого варианта нет.

• Молодой император Александр II отменяет крепостное право в 1861 году.

• В 1863 году в Польше вспыхивает восстание, прямо и косвенно поддерживаемое Лондоном и Парижем. В апреле 1863 года англосаксы направляют императору Александру II ноту протеста, которую поддерживают Швеция, Италия и Испания. Запад старается принудить Петербург не подавлять мятеж, а договориться, сесть за стол переговоров, предлагая себя посредником при созыве европейского конгресса для решения «польской проблемы».

• Россия не собирается договариваться с поляками, она собирается навести в своей империи порядок, а это чревато возможной новой войной с коалицией, которую вновь сколотят англичане. На этот раз под предлогом борьбы с российской агрессией на ее собственной территории (в русской Польше). Угрозы из Лондона и Парижа «оказать помощь» польским мятежникам звучали совершенно открыто.

Вот в той ситуации русский царь и принимает решение надавить на больную мозоль британской политики. Раз одни англосаксы давят и мешают нам, поможем другим, которых первые хотели бы ослабить и вернуть под свое влияние. Одновременно можно создать и угрозу британской торговле в Атлантике.

Как же этого можно достигнуть? Великий князь Константин и морской министр Николай Краббе предлагают отправить русскую эскадру к берегам США. В случае обострения отношений с Лондоном и Парижем наши суда смогут сделать войну для англичан невероятно дорогой и крайне неудобной. А чтобы угроза для морской торговли англосаксов была очень весомой, принимается решение отправить к берегам США не одну, а сразу две эскадры. Таким образом, русские корабли у берегов Штатов призваны были помочь погасить польское восстание и стать инструментом избегания новой большой войны России против всей Европы.

Вот тут самое время немного «нырнуть» в особенности политического положения в США того времени. Буквально через месяц после царского манифеста, даровавшего в России свободу крепостным (по новому стилю — 3 марта 1861 года), там, что называется, официально стартовала гражданская война[80]. Подробности ее технического организационного процесса мы также оставим за рамками этой книги, нас сейчас интересует взаимосвязь в большой мировой политике. Так вот, за разжиганием гражданской войны в США стояли англичане. Смысл их действий сформулирован давным-давно: разделяй и властвуй. Потеряв контроль над своими колониями, британцы постоянно пытались его вернуть, одной из их самых успешных и главных попыток и стала четырехлетняя гражданская бойня на Американском континенте.

В Войне Севера и Юга суть была вовсе не в отмене рабства, как это сегодня пытаются представить. США были государством, составленным из государств (штатов), процедура выхода точно не очерчена. В 1860 году в президентской гонке побеждает Авраам Линкольн, а 4 февраля 1861 года в Монтгомери собирается Конгресс сепаратистов-южан. На тот момент они — законно избранные представители народа своих государств (штатов). И вот эти представители 11 штатов заявляют о выходе из состава США и формировании нового государства. Они принимают Конституцию Конфедерации Американских Штатов (КША) и избирают ее первого (и, как оказалось, последнего) президента — Джефферсона Дэвиса. Говоря языком сегодняшней англосаксонской прессы, сепаратисты самопровозгласили создание государства. Остальные 24 штата США, из которых четыре были вполне себе рабовладельческими, не согласились с таким решением[81]. Федеральный центр начинает операцию против сепаратистов, которая превратилась в крайне кровопролитную войну, длившуюся четыре года. Любопытно, что сейчас этот военный конфликт называется в историографии гражданской войной в США, что подразумевает, что по обе стороны стояли граждане одного и того же государства. Но ведь после провозглашения КША конфликт стал межгосударственным — армии двух американских государств воевали между собой. Победи в той войне Юг, и в учебниках сейчас бы писали об Освободительной войне 1861–1865 годов от кровавого, погрязшего в коррупции вашингтонского режима.

Но победил в той войне не просто Север, а законное на тот момент правительство США, и большую роль в этой победе сыграла и помощь России. В чем же она заключалась и почему оказалась ключевой? Тут стоит отметить, что причинами поражения сепаратистов стало два фактора: перевес в населении Севера над Югом и морская блокада, которую Вашингтон осуществил в отношении сепаратистов. «…Если бы блокады не было вообще и южане могли бы свободно вывозить свой хлопок в Великобританию и так же свободно ввозить вместо него все необходимое, Конфедерация могла бы сражаться еще очень долго, а может быть, и вообще не была бы побеждена. Одной из главных специфических черт американской гражданской войны является то, что окончательная победа досталась северянам не только и не столько благодаря их успехам на полях сражений, сколько в результате целенаправленного разрушения экономики Юга»[82].

Блокировать порты мятежного Юга США стали почти сразу после начала войны. В конце 1861 года они решили поступить просто: взять несколько китобойных судов, заполнить их камнями и затопить в Чарльстонской бухте, чтобы перекрыть основной канал, ведущий в гавань. Именно в городе Чарльстоне, который мы знаем благодаря одноименному танцу XX века, было основано самое первое поселение англичан в Южной Каролине, здесь находился и тот самый форт Самтер, с которого и началась эта война. Тут был и порт, который янки решили заблокировать.

Однако планы Вашингтона разрушило не только мощное течение Чарльстонской гавани, но и позиция Лондона и других европейцев, которых к этой позиции подвигали англичане.

Министр иностранных дел Великобритании лорд Джон Рассел заявил, что такие действия северян угрожают безопасности коммерции и навигации и демонстрируют намерения Севера «устроить заговор против наций, ведущих морскую торговлю»[83]. Несмотря на протесты Лондона, американцы продолжали свою блокадную операцию и затопили в различных гаванях Юга 78 набитых камнями судов. Но не это и не только это привело к резкому обострению англо-американских отношений. Нужно сказать, что вопрос, ввяжутся ли англичане в войну на стороне КША против США, был открытым вопросом. Англичане ввели дополнительные войска в Канаду и ждали развития событий. И — повода. И он не заставил себя ждать. В 1861 году два представителя Конфедерации на британском почтовом корабле «Трент» тайно отплыли в Европу, чтобы постараться добиться дипломатического признания для Юга. Скорее всего, англичане слили эту информацию янки, и те, недолго думая, остановили английское судно, сняли с него сепаратистов и арестовали их. В Лондоне устроили страшный скандал, требовали разорвать дипотношения с США, а то даже и объявить войну американцам. Повод для войны был создан, но англичане решили подождать, а в Вашингтоне почли за благо отпустить незадачливых «дипломатов». Сложился этакий шаткий баланс: американцы старались вести себя аккуратно, а британцы, грозно насупившись, готовились воевать в своем излюбленном варианте — чужими руками и под чужим флагом!

Для понимания американских реалий того времени: численность регулярных войск США составляла порядка 16 тыс., а уже в ходе войны обе стороны призвали под свои знамена 4 млн человек. Это значит, что регулярной армии в США практически не было, что давало вашингтонским властям очень мало преимуществ в борьбе с сепаратистами. Задайте себе вопрос: откуда у южан разом появилась армия, не уступавшая в вооружении регулярной армии США? Откуда взялось оружие, деньги, амуниция? Кто все это оплатил?

Любой военный конфликт, в любые времена, под любым «соусом», связанный с провозглашением новой страны, с желанием части одного государства отделиться от другого (сецессия) или присоединиться к иной стране, всегда упирается в две вещи: поставки оружия, амуниции, военных советников и дипломатическое признание. Без первого не будет победы, без второго победа будет пиррова. Лондон и Париж поставляли оружие сепаратистам Конфедерации и предпринимали дипломатические шаги. Великобритания, не признав Юг как отдельную страну признала его Конфедерацию Штатов Америки «воюющей стороной», что не только способствовало повышению ее международной легитимности, но и было первым шагом к дипломатическому признанию. Разумеется, только в случае победы сепаратистов.

Так вот, тот факт, что Британия все же не вмешалась в войну на стороне КША, и был результатом действий Петербурга! Получить войну с русскими вместо закулисной помощи южанам в Лондоне не захотели. План англичан разделить американцев, стравить их между собой, а потом управлять обеими частями некогда единой страны в итоге не сработал.

25 июня 1863 года к берегам Америки и были направлены две эскадры. Первая, под командованием контр-адмирала Лесовского, шла в Нью-Йорк, в ней было шесть кораблей и 3000 человек. Вторая отплыла в Сан-Франциско, насчитывая также шесть кораблей и 1200 офицеров и матросов личного состава. Операция русского флота проходила в обстановке строжайшей секретности, появление русских кораблей в Америке, неожиданное и решительное, сыграло свою роль и удержало европейцев от втягивания в польский конфликт, который и закончился подавлением восстания в 1864 году[84]. Присутствие русских моряков давало и аргументы для возможного оспаривания попыток интервенции Лондона и Парижа и их вмешательства на стороне южных «повстанцев», как они угрожали поступить с повстанцами польскими[85]. Британия могла «войти» в США с Севера — из Канады, или даже, не входя, оттягивать войска северян, а с юга — французы и Юг, а если надо — и мексиканцы. Летом 1863 года британская эскадра из пяти кораблей прибыла в канадский порт, демонстрируя готовность поддержать в конфликте противников Вашингтона. Стоит отметить, что военный флот США в то время не мог бы полностью устранить грозу интервенции, прибытие двух российских эскадр меняло ситуацию.

Что касается американской общественности, то она встречала русских с восторгом. «Наши морские офицеры продолжают быть предметом всеобщего внимания. Вообще все слои населения соперничают в своем стремлении быть принятыми нашими моряками»[86], — писал в октябре 1863 года посланник России в США Стекль канцлеру Горчакову. На клипере «Алмаз», который был в составе эскадры Лисовского, был и юный гардемарин Николай Римский-Корсаков — будущий известный русский композитор. «Нашу эскадру приняли здесь дружелюбно, даже до крайности. В военном платье на берег и показаться нельзя: не ты будешь смотреть, а на тебя будут смотреть. Будут подходить (даже дамы) с изъявлением своего уважения к русским и удовольствия, что они находятся в Нью-Йорке»[87], — писал он на Родину.

В ходе войны США и КША именно 1863 год всегда обозначается как ключевой и переломный. Факты говорят именно об этом.

• В апреле — мае 1863 года происходит битва при Чанселорвилле. В ней 130-тысячная армия северян проигрывает вдвое меньшей армии южан под командованием знаменитого генерала Ли.

• 1–3 июля 1863 года под Геттисбергом армия США вновь сокрушительно проигрывает Югу.

• 4 июля 1863 года северяне под командованием генерала и будущего президента Улисса Гранта, чей портрет теперь на 50-долларовой купюре, берут крепость Виксберг.

Чаша весов колеблется, и приход российских эскадр играет очень важную роль и в подъеме духа самих американцев. Позиция русского императора была прагматичной. Нам не важно, кто прав в Гражданской войне, но если за Югом стоят англичане, наши враги, значит, мы будем помогать Северу! С точки зрения официальной позиции это было удобно и последовательно — Россия выступала за территориальную целостность не только в своем собственном польском кризисе, но и в проблемах далекой Северной Америки. Но истоки тогдашней позиции и решений Александра II вовсе не в симпатии к США, а в интересах России.

Кстати, а кто был прав в войне США и КША? Кто вел себя человечно, кто исповедовал идеи гуманизма и свободы? Давайте попробуем разобраться, и помочь нам может ответ на вопрос: кто придумал концлагеря? Заодно развеем пару исторических мифов и о нашей стране — на случай, если кто-то из наших сограждан в них не смог разобраться самостоятельно. Вопрос, кто изобрел концлагеря, является определенной лакмусовой бумажкой того, насколько человек представляет себе не только мировую историю, но и насколько он внушаем и поддается информационным манипуляциям. Даже насколько он адекватно воспринимает понятия менталитета и традиций наций, также можно понять из его ответа.

Самый печальный ответ, который можно себе представить, это «концлагеря изобрели большевики». Тут перед нами плохое знание истории, помноженное на идеологическую манипуляцию самого низкого пошиба. Сначала человеку внушат, что русские большевики и их руководители (Ленин и Сталин) были прямо-таки исчадиями ада, а потом уже впихивают в голову и все остальное. Благо, доказывать уже ничего не нужно. Кто же еще, кроме «кровавых» коммунистов, может придумать концлагеря раньше нацистов, поставивших уничтожение людей в лагерях на промышленную основу.

Второй ответ, который «почти» соответствует исторической истине, гласит, что концлагеря придумали англичане во время англо-бурской войны 1899–1902 годов. Но что значит владение информационным пространством на протяжении десятилетий или даже целого века. Можно изъять из общественного поля все, что тебя не устраивает. Как? Простым путем: об этом не говорить и не писать. Фильмы не снимать. А на тему, которая в общественном сознании должна вытеснить неудобную информацию, говорить постоянно, чтобы в итоге сделать ее общим местом.

Нет, правду до конца никто не прячет, ее можно найти. Но она так хорошо растворяется в море и толще разной информации, что искать ее станут десятки, а не миллионы, а найдут и вовсе единицы. Все остальные, если будут хоть что-нибудь знать на тему концлагерей, будут убеждены, что их придумали нацисты или они появились на свет в ходе Гражданской войны в России.

На самом деле идея собрать людей в концлагерь для последующего их умерщвления пришла в голову американцам во время гражданской войны 1861–1865 годов. Причем сразу двум противоборствующим сторонам одновременно! За восемь лет до появления на свет Владимира Ильича Ленина, которого невежественные и не желающие разобраться обвиняют в создании концлагерей, южане отправляли военнопленных северян в Андерсонвилль. Последний, как его иначе называли, лагерь Самтер, находился на юго-западе штата Джорджия. Площадь в период «расцвета» — около 10 гектаров. Лагерь Андерсонвилль был расположен в низине, в результате чего в период дождей два канала, один из которых давал питьевую воду, а другой был сточным, сливались в одно зловонное болото прямо внутри него. Военнопленные жили не в бараках, а в палатках, которые устанавливались в это самое мутное водяное месиво.

Надо ли говорить, что инфекции не заставили себя ждать. Добавьте к этому «скудное питание», и вы получите крайне истощенных людей, напоминающих советских военнопленных в нацистских лагерях. Комендантом лагеря был назначен некто Генри Вирц, по своим наклонностям самый настоящий садист. Но все это происходило на 90 лет раньше зверств гитлеровцев! Именно здесь, на территории США — КША, можно уже увидеть СИСТЕМУ будущих германских лагерей смерти. Охраняемый периметр, стрельба на поражение без предупреждения в случае его пересечения, умышленно тяжелые условия внутри лагеря. Цель же — тихое угасание, смерть тех, кого сюда поместили.

Масштаб, правда, был не тот, что мир увидел во Второй мировой. Всего через лагерь Андерсонвилль прошло более 45 000 заключенных, примерно четверть из них умерли[88]. Для тех, кто назовет все вышесказанное «кремлевской пропагандой», эта история вовсе не является тайной в самих Штатах. После войны комендант лагеря Генри Вирц предстал перед судом, по приговору которого был повешен в Вашингтоне. Так в чем же дело? А в том, что про это сегодня никто не рассказывает и правда уже давно «утонула» в мегатоннах другой пустой информации. При этом никто не делает выводов, не обобщает, говоря о том, что республиканский строй и демократическая система выборов в США «закономерно привели к появлению концлагерей». Что концлагеря и многопартийные выборы являются двумя сторонами одной монеты. Ведь и на Севере, и на Юге были выборы, были выбранные президенты, тут ведь и не поспоришь. Но нет за океаном местных «правозащитников», что ежедневно и еженощно будировали бы данную тему и размещали таблички с именами погибших в концлагерях на улицах населенных пунктов в США[89].

Что характерно: концлагеря были по обе стороны той войны англосаксов между собой. У северян тоже был свой лагерь — Кэмп-Дуглас, расположенный близ Чикаго. Но поскольку они победили в гражданской войне[90], то коменданта этого концлагеря полковника Деланда не повесили и даже не судили[91]. Хотя было за что. Начнем с того, что смертность в лагере была очень высокой, и содержались здесь не только военнопленные, но и гражданские с захваченных территорий. Жили в основном во все тех же палатках; счастливчики, коих было немного, в бараках. Правда, без деревянного пола — его убрали, чтобы не было возможности скрытно рыть подкопы. Минимум медикаментов — их не было почти вовсе. Антисанитария, болезни, плохое питание. Теплой одежды нет, более того, часть заключенных охрана сознательно раздевала и заставляла носить мешки с прорезями для головы и рук. Пытки: порка ремнями с острыми пряжками, босиком на снег и постоять так несколько часов и т. д., и т. п. Сколько человек прошло через лагерь и сколько из них погибло, достоверно не известно.

Раз уж взялись за тему концлагерей, то пройдем этот страшный путь до конца. Через три с небольшим десятилетия, после того как англосаксы истребляли друг друга в первых в мире концлагерях, другие европейцы начали их применять против мирного населения. Намеренно и целенаправленно. Именно против мирного населения: испанцы таким образом пытались вернуть себе контроль над Кубой.

В 1892 году на острове была создана Кубинская революционная партия. В сентябре 1895 года на освобожденной от испанцев территории было созвано Учредительное собрание, которое приняло временную конституцию, провозглашавшую независимость Кубы и создание Кубинской республики. События в точности напоминали процесс потери Великобританией контроля над частью ее североамериканских колоний и последующим «самопровозглашением» США. Попутно заметим, что удивительная схожесть первых шагов кубинских повстанцев с шагами повстанцев североамериканских британских колоний, абсолютная надуманность повода для войны США с Испанией (взрыв американского корабля «Мэн» в порту Гаваны, при котором не погиб ни один офицер — все заранее сошли на берег!), вступление Вашингтона в войну против Испании дают основания полагать, что Штаты были главным интересантом, а возможно, и организатором описываемых событий[92]. (Это, кстати, частично объясняет неимоверную ненависть США к сегодняшней независимой Кубе и упорные попытки сломить кубинцев. Как-никак это первая американская колония!)

Испания решила не ждать и не пытаться найти компромисс. Главой «испанской Кубы» был назначен Валериано Вейлер. Именно он и станет первым идеологом и воплотителем идеи применения концлагерей против мирного населения. Кровавый отчет начался с 10 февраля 1896 года. Стремясь прекратить партизанскую борьбу и лишить повстанцев базы и поддержки, Валериано Вейлер приказал всем жителям деревень в районах восстания бросить свои жилища и переселиться в специальные «лагеря по концентрации» недалеко от мест, где были расположены испанские гарнизоны, тем самым создав этот зловещий термин. В испанских лагерях были мизерный паек, большая скученность и от этого высокая смертность. Тех, кто нарушил приказ и остался в деревне, рассматривали, как повстанцев, которых не брали в плен. Даже если это были дети, старики и женщины. По сути, испанцы делали на Кубе то, что нацисты творили в куда больших масштабах на территории СССР во время Великой Отечественной войны. Реакция кубинцев на зверства была точно такой же, как у советских людей к гитлеровцам — ненависть и расширение борьбы. В ответ — новые репрессии. В итоге за два года из согнанных в концлагеря 400–600 тысяч кубинцев погибло более 100 тысяч. Валериано Вейлер получил прозвище Мясник, но свою кровавую работу он недоделал. В 1898 году войну Испании объявили США, которые таким образом вышли на арену большой мировой политики. Куба, ненавидевшая испанцев, попала под гнет США, от которого кубинцы избавились лишь при Фиделе Кастро.

Через четыре года после деятельности испанского Мясника на Кубе другие англосаксы успешно применили его кровавый опыт в совершенно иной части нашей планеты. Пытаясь захватить независимые бурские республики на юге Африки[93], Великобритания начала войну, в которой силы были настолько неравны, что в Лондоне ждали быстрой победы и капитуляции противника. Притом что опыт множества малых войн был у британцев огромный. Оказывается, что в период правления знаменитой британской королевы Виктории Лондон участвовал в четырех десятках конфликтов, и война с бурами была как раз сороковой![94] Можно сказать, «юбилейной».

Однако вместо короткой прогулки по Южной Африке получилась долгая кровавая борьба, растянувшаяся на два с половиной года (1899–1902). При этом одной из лучших армий мира противостояло самое настоящее народное ополчение, состоящее пусть и из метких стрелков, но все же фермеров и крестьян. Терпя поражение, буры очень быстро перешли к партизанской войне. Главным объектом нападений стала железная дорога как единственный способ передвижения и снабжения британской армии с ее артиллерией и припасами. Остановить взрывы и атаки британский генерал Робертсон решил очень просто: посадить в концлагеря семьи буров, а заодно еще и всех чернокожих, что жили вокруг. Согласно его приказу, все жилье на расстоянии 10 миль от железной дороги, где буры взорвали или разрушили ее, сжигалось дотла. Дома взрывали динамитом или поджигали, уничтожая при этом все домашнее имущество. Скот поначалу уводили, но потом встал вопрос, что с ним делать, и тогда англичане просто расстреливали лошадей, а овец тысячами закалывали штыками[95]. Тысячами! Население сжигаемых ферм британцы отправляли в концлагеря — к началу 1901 года они сожгли 634 фермы, через год таких ферм уже были тысячи[96].

Войну с бурами англичане выиграли[97]. Для этого по всей территории оккупированной ими страны англичане строили укрепления— блокгаузы, а всех вокруг сгоняли в лагеря, которые цинично назвали «лагеря для беженцев». С понятным и знакомым для человека XXI века цинизмом и новоязом англичане заявляли, что это необходимо для «обеспечения безопасности мирного населения». Всего в концентрационные лагеря британцы поместили около 20 тысяч человек — это примерно половина населения бурских республик. Умерло порядка 26 тысяч — но все это дети, женщины и старики. При этом детей умирало гораздо больше. В цифрах соотношение смертей было таким: за год с января 1901 года по январь 1902-го в английских концлагерях умерли 2484 взрослых и 14 284 ребенка[98].

Один из образов поведения гитлеровцев на территории СССР, сформированный документами, рассказами очевидцев и советским кинематографом, выглядит так: немецкие солдаты выставляют перед собой пленных или мирных жителей и, прикрываясь ими, идут в атаку. Такие случаи описаны уже 22 июня 1941 года. Почему немцы так поступали? Потому что не хотели нести потери и при этом считали советских людей людьми второго сорта, если вообще людьми! С таким миропониманием в их логике правильно и верно поступать именно так. Ведь вероятность сдачи противника при таком ведении боя резко увеличивается, а в случае стрельбы погибнут «недочеловеки».

Представим себе: на дворе 1902 год. Партия НСДАП еще не создана, а 13-летний мальчик по имени Адольф Гитлер учится во втором классе реальной школы в австрийском городе Линце. А вот рассказ офицера бурской армии капитана Гюнша, который после поражения его страны приехал в Россию[99]: «Англичане выставляли перед собой наших пленных жен и детей и из-за них открывали по нам огонь. Могли ли мы отвечать на выстрелы? Ведь от наших выстрелов первыми пали бы наши матери, жены и дети»[100].

За четыре десятилетия до зверств нацистов на территории СССР английская армия ведет себя в Южной Африке точно так же. Так? Нет, на самом деле правильно сказать, что немецкая армия спустя десятилетия ведет себя на территории СССР так, как английские военные. Но ведь ТАК нам никто не рассказывает и ТАК вопрос не ставит.

Газеты Российской империи много писал об англо-бурской войне[101]. Выпускались книги, в которых русские добровольцы, военные агенты официальные и неофициальные, рассказывали то, что видели своими глазами. Великобритания представала в них агрессором, напавшей стороной. Но о концлагерях и фактическом геноциде мирного населения рассказывалось либо мало, либо почти ничего. По поводу англо-бурской войны много высказывался Лев Толстой, писал Чехов, но все это были размышления на темы, как плоха война сама по себе и какие молодцы буры: «…Войны американцев и англичан среди мира, в котором осуждают войну уж гимназисты — ужасные»[102], — писал Толстой, обращая все свое внимание на то, что происходит, и полностью игнорируя, как это происходит и во что это все выльется в дальнейшем.

Между тем типичная практика действий британской армии со сжиганием бурских ферм задолго до действий немцев на территории СССР удивительно предвосхищала будущую практику нацистов. Для полноты картины не забудем, что еще и черные африканцы умирали в британских лагерях в гораздо больших масштабах, чем белые буры, — примерно до половины из 100 тысяч, посаженных цивилизованными британцами за колючую проволоку. Почему? Да потому что для англичан черные жители Африки вообще не были людьми, и именно эту страшную логику потом у Туманного Альбиона позаимствовали идейные отцы германского нацизма. Справедливости ради отметим, что вермахт и СС «продвинулись далеко вперед», развивая английскую тактику приведения к покорности местного населения, сжигая населенные пункты уже вместе с жителями и практикуя публичные казни через повешение.

А вскоре концлагеря станут страшным, но обыденным явлением. Сначала в ходе Первой мировой русских в Австро-Венгрии начнут уничтожать в Терезине и Талергофе. Потом в ходе русско-польской войны, которую у нас называют советско-польской, Варшава умертвит в Стшалково, Тухоле и других лагерях по разным оценкам от 40 до 100 тысяч красноармейцев. И лишь только потом концлагеря начнут строить германские нацисты. Сначала для перевоспитания своих политических оппонентов, а потом уже и для уничтожения миллионов людей.

Вот поэтому, зная историю, понимаешь и осознаешь, что Майданек, Маутхаузен и Собибор вовсе не случайны. К ним вела вся предыдущая история борьбы европейцев за доминирование на планете, а не только расовая теория и практика НСДАП. Только так они всегда и поступали. Только в XX веке так стали поступать с жителями нашей страны, а ранее эта участь настигала жителей иных стран.

Но вернемся к борьбе англосаксов между собой и участию Петербурга в противодействии английской политике. С самого начала войны между США и КША англичане попытались разрушить внешнюю торговлю американцев, которая составляла большую конкуренцию Лондону. Она была почти полностью морской, что открывало широкое поле для занятия каперством. По сути, это узаконенное пиратство, капер получал разрешение и атаковал — уничтожал и захватывал торговые суда противника. Позже в учебниках по тактике применения кораблей это назовут крейсерством. Именно в ходе войны одних англосаксов против других стала очевидна возможность длительных и успешных действий отдельных кораблей на коммуникациях даже значительно более сильного в морском отношении противника. Тактика германского флота Первой и Второй мировых войн выросла из опыта применения каперов КША.

Но как мы помним, у сепаратистов-конфедератов практически не было флота, чтобы «кошмарить» внешнюю торговлю северян. Первоначально постарались переоборудовать торговые суда. Первым капером КША стал небольшой парусно-винтовой купеческий пароход «Самтер» (в своей прошлой жизни корабль «Гавана»), который возил грузы из Нового Орлеана на Кубу[103]. Его команда состояла из командира, 11 офицеров, 82 моряков и 12 морских пехотинцев. Капитаном стал Рафаэль Семс — один из 322 морских американских офицеров, принявших сторону Юга в начавшемся военном конфликте. Его прозвали Нельсоном Конфедерации — и в этом названии не только признание заслуг, но и понимание того, с кем его ассоциировали и кто давал ему оценку. С британским адмиралом Нельсоном его могли сравнить только англичане, которые и сделали все возможное, чтобы Рафаэль Семс смог нанести огромный вред Соединенным Штатам Америки. У англосаксов из Вашингтона оценки ему были не столь возвышенны: Авраам Линкольн называл его пиратом, после чего за голову Семса была назначена награда.

3 июля 1861 года прорвавшийся в океан под его командованием «Самтер»[104] взял первый приз — барк «Голд Рокет». Сняв с него экипаж, Рафаэль Семс сжег корабль северян. На следующий день он захватил еще четыре корабля с флагами США, через сутки — еще три. К концу года «Самтер» подошел к европейским берегам, курсируя около Гибралтара, получая информацию от англичан о проходе американских судов. Его эпопея подходила к концу — 18 захваченных судов, ущерб в 1 млн долларов для торговли США. Два боевых корабля северян, «Кирсардж» и «Таскарора», заблокировали капера на стоянке в английском Гибралтаре, после чего его капитан принял решение разоружить судно — но борьбу против Вашингтона не прекратил.

Описывая поистине пиратские действия «Самтера» и других каперов Конфедерации, нужно отметить, что пираты эти были вполне себе «благородные». Ничего похожего на преступления немецких подводников Первой и Второй мировой не было. Экипажи и пассажиров всегда снимали с уничтожаемых кораблей и доставляли в порты. Иногда случались и забавные ситуации. На одном из призов «Самтера» (то есть захваченных судов) оказался… матрос, бежавший 10 месяцев тому назад с «Самтера». Этого человека по имени Г. Форест легко опознали, и на следующий день был назначен военный суд. Матрос был признан виновным в побеге и приговорен к лишению всего содержания, призовых денег, которые он ранее заслужил, и «к выслуге первоначального срока без всякой платы за исключением денег на обмундирование и мелкие расходы»[105]. После чего его оставили на капере. Но он начал подбивать команду к бунту и чуть не устроил на «Самтере» восстание. Что сделал с ним капитан Рафаэль Семс? Фореста просто ссадили на берег, причем вполне обитаемый.

Другим капером стал корабль «Саванна», но судьба его экипажа едва не стала печальной. Северяне быстро захватили судно и решили судить моряков за пиратство, что грозило экипажу виселицей. Спас своих моряков президент самопровозглашенных КША Джефферсон Дэвис. Он заявил, что в случае такого беззакония со стороны Севера и казни военнопленных он отдаст приказ казнить равное количество военнопленных северян. Это спасло экипаж капера, он оказался посаженным в концлагерь, что само по себе было ужасно, но на фоне виселицы было настоящим спасением.

Англичанам стало понятно, что для эффективного разрушения американской торговли нужны современные корабли, что старые торговые суда с этой задачей не справятся. И вот в 1862 году со стапелей в Ливерпуле сошел новейший по тем временам военный корабль. Он получил имя «Алабама», по имени одного из штатов Конфедерации, который одним из первых заявил о выходе из состава США. Название это не было случайным: судно было предназначено для флота КША; и правительство лорда Палмерстона, руководствуясь тем самым принципом «постоянных интересов» Британии, передало (продало) его южанам. Но правильно сказать — Лондон всячески опекал Конфедерацию Штатов Америки, получая возможность под флагом КША открыто вредить Вашингтону. При этом делая вид, что Лондон тут совсем ни при чем.

История капера «Алабама» — просто нагляднейшая иллюстрация британской политики того времени. Сам корабль строился в атмосфере строгой секретности, когда же постройка судна уже не могла скрываться, была запущена ложная информация о том, что строится «блокадопрорыватель», «посыльное судно» с фальшивым маскировочным названием «Энрика». Англичане прятали не только что и для кого они строят, но даже степень готовности корабля. Когда судно было уже готово, были устроены фальшивые «судовые испытания» якобы еще не доделанного корабля. Все было обставлено как праздник: команда малочисленна для реального плавания, приглашены многочисленные гости, в том числе дамы, подано угощение в виде обильного завтрака. После него всех гостей настойчиво, но вежливо попросили перейти на стоявший рядом пароход, а «Энрика» неожиданно вышла в открытое море.

А в месте, откуда ушла «Алабама — Энрика», тут же был устроен показательный спектакль, призванный сохранить иллюзию британского нейтралитета, чтобы в случае ответных мер США можно было изображать из себя оскорбленную невинность. Утром 31 июля 1862 года в Ливерпуль из Лондона пришла бумага, предписывающая задержать судно, подозреваемое в нарушении нейтралитета. Но оно уже ушло, и никто не знал куда и почему. Еще через несколько дней на горизонте появился и боевой корабль ВМС США «Таскарора», но ему уже было нечего делать у берегов Британии.

Как только «Энрика» вышла в море, Рафаэль Семс вышел из «тени» (его до этого прятали и никому не показывали, называя капитаном кого-то другого), построил команду и зачитал приказ президента Конфедеративных Штатов Дэвиса о назначении его командиром винтового корвета «Алабама». Это был тот самый капитан первого капера южан «Самтер», что был разоружен в Гибралтаре. Обратим внимание на даты, указывающие нам на синхронность действий англичан и каперов южан. В январе 1862 года в английском порту разоружен «Самтер», через полгода его капитан поднимает боевой флаг флота Конфедерации на «Алабаме»[106].

Разумеется, во время спуска на воду на борту фальшивой «Энрики — Алабамы» никакого оружия не было. Через 11 дней пути в условленном месте в море ее встретил барк «Агриппина», который принадлежал одной английской фирме, с него на корабль были перегружены пушки и многое другое. «Алабама» была вооружена одним 178-мм орудием, шестью 32-фунтовыми пушками и одним 203-мм орудием[107]. Еще один британский пароход, «Багама», прибывший днем позже, доставил еще две бортовые 32-фунтовые пушки, тюк синей фланели для одежды матросов и несгораемый сейф, в котором хранились 50 тысяч долларов в английских соверенах и 50 тысяч в бумажных банкнотах. На «Алабаме» в тот момент находились 84 человека, не считая Семса, кочегаров и грузчиков угля. Из этих 84 лишь 12 были американцами, один — испанцем, а все остальные — англичанами, более половины которых поступили на службу из Королевского морского резерва[108]. То есть это были опытные моряки британского флота, которые были вызваны из мирной жизни и НАПРАВЛЕНЫ на свежеиспеченный «капер КША».

Подведем итог: на британской верфи, возможно, за английские же деньги (а откуда огромные суммы у сепаратистов?) построен боевой корабль. Он вооружен английским оружием, команда состоит из англичан. Вопрос: это чей капер и в чьих интересах он действует? Ответ историков — это судно КША и действует в интересах Ричмонда, а Лондон «просто немного помогал». На самом деле перед нами элемент «войны чужими руками», который англичане постоянно используют в своей истории[109]. Протесты посла США и президента Линкольна отклонялись на основании того, что Великобритания якобы соблюдает нейтралитет. Никакого боевого корабля никто не строил, оружие не поставлял, не понимаем, о чем вы говорите.

В реальности капер «Алабама» во время своего двухлетнего пиратства (каперства) нанес колоссальный урон торговле США, повредив, ограбив, утопив около 60 кораблей. Первой его жертвой стал американский китобой «Окмульджи», занимавшийся китовым промыслом неподалеку от Ньюфаундленда: 5 сентября 1862 года «Алабама» взяла его на абордаж. Удивленному капитану, который не мог себе в страшном сне представить никакого «флота Конфедерации», заявили, что его судно приз, а он и его команда теперь пленники. Затем моряков пересадили на «Алабаму», а судно попросту сожгли. Следующие десять дней «Алабама» брала призы буквально ежедневно[110].

Действия капитана Семса и во главе нового корабля по-прежнему не были лишены благородства. При захвате почтового парохода «Ариэль» капер-пират оказался перед дилеммой. На судне оказалось около 500 пассажиров, большинство из них — женщины и дети, еще на борту 140 морских пехотинцев США. Взять всех на борт «Алабамы» невозможно, спасательных шлюпок на всех не хватит. В итоге Рафаэль Семс отпустил корабль, взяв с военных честное слово не воевать против Конфедерации. Прямо как поступали большевики в самом начале русской смуты XX века.

Попытки боевых кораблей Севера поймать капера никак не удавались, пока капитан «Алабамы» не решил ее немного подлатать в нейтральном французском порту Шербур. 6 июня 1864 года Рафаэль Семс понял, что у Шербура появился и охотник северян «Кирсарж» во главе с капитаном Джоном Уинслоу. Капитан «Алабамы» решил выйти в море и дать бой. Ситуация немного напоминает произошедшее через полвека с русским «Варягом». Тогда наш крейсер и канонерская лодка «Кореец» были заблокированы в нейтральном корейском порту Чемульпо, после чего дали японской эскадре героический бой. Соотношение сил тогда было катастрофически не в пользу русских моряков, у «Алабамы» ситуация была гораздо благоприятнее: корабль ВМФ США «Кирсарж» был один, и он был лишь ненамного больше размером и сильнее в вооружении. Шансы на успех у «Алабамы» были.

Раздумья капитана Семса длились почти две недели, и 19 июня 1864 года «Алабама» снялась с якоря и вышла на бой. 13 дней, когда корабль стоял в Шербуре, были потрачены вовсе не на мучительные размышления, как же лучше поступить. Капитан «Алабамы» связался с англичанами и попросил прислать эвакуационное судно. Как только он получил сигнал, что оно прибыло, он вышел сразиться.

Описывающие последнее сражение «Алабамы» всегда рассказывают о двух вещах:

1) проникновенной речи капитана Семса и криках «Да здравствует Юг!» со стороны воодушевленных им матросов;

2) большом количестве зевак, которые на разных шхунах и суденышках вышли поглазеть на морской бой.

Что касается первого, то стоит вспомнить, что подавляющее большинство моряков «Алабамы» были англичанами, как вся эта ситуация принимает весьма гротескный характер. Что касается второго — то тут перед нами желание спрятать английские уши. Из Парижа прибыл целый поезд с более чем тысячей журналистов, художников и, вероятно, военных экспертов. Вот только морскую битву зрители физически видеть не могли и уж тем более не размещались на судах рядом с двумя стреляющими друг в друга кораблями. Морской бой проходил вне территориальных вод Франции, за пределами семи миль, а вся прибывшая публика разместилась на пирсе, вооружившись подзорными трубами. Ярким свидетельством этого является полотно знаменитого французского художника Клода Моне «Сражение американских кораблей “Кирсарджа” и “Алабамы”». Он честно изобразил то, что видел своими глазами с берега: море, на горизонте два судна в дыму и полное отсутствие всяких подробностей.

Нам же рисуют картину совершенно иную: якобы сотни яхт и лодок в море. Этого не было, а одна английская яхта «Дирхаунд» была. Именно она уж очень вовремя «случайно» потом появится у тонущей «Алабамы». Находиться рядом с ведущими бой кораблями и просто подплывать к противникам смертельно опасно, это может сделать только тот, у кого есть конкретное задание. Очень важное — и английская яхта его выполнила.

Ход боя двух кораблей мы описывать не будем, скажем только, что «Алабама» проиграла вчистую[111]. Получив серьезнейшие повреждения, капер начал тонуть, при этом не спуская флага и отстреливаясь до последней возможности. Капитан Рафаэль Семс и все офицеры корабля, забрав судовые документы и деньги из сейфа, спокойно перешли на «Дирхаунд» — ту самую английскую яхту, владелец которой так сильно якобы хотел посмотреть на ход боя, что оказался у тонущего капера ранее шлюпок с «Кирсаджа» северян. В итоге все оставшиеся в живых рядовые моряки (70 человек) попали в плен, а все офицеры «случайно» уплыли прямо в Британию[112].

При этом не стоит забывать, что капитан «Алабамы» ушел к британцам со всей корабельной кассой, в которой неизбежно оказались и все ценные активы всех потопленных и захваченных Рафаэлем Семсом и его командой американских судов. Согласно законодательству того времени, военные моряки воюющей стороны, оказавшиеся на территории третьей страны, должны были быть интернированы, то есть выключены из борьбы до окончания конфликта. Но даже на примере судьбы Рафаэля Семса мы видим, что Великобритания нейтральной вовсе не была. После разоружения капера «Самтер» и после уничтожения капера «Алабама» их капитан продолжает борьбу. Через 10 месяцев после затопления своего уже второго корабля Рафаэль Семс принимает командование над эскадрой КША на реке Джеймс (эскадра, правда, в войне участия почти не приняла). В декабре 1865 года, после поражения южан, Рафаэль Семс был арестован за измену и пиратство. Суд продлился три месяца; напомню вам, что формально этот офицер ВМФ США перешел на сторону сепаратистов, которые создали непризнанное государство, и потом, командуя пиратскими, с точки зрения северян, судами, нанес колоссальный вред торговому флоту страны. Вопрос: каким же был приговор суда США в отношении Рафаэля Семса? Обвинения были сняты, он был освобожден, после чего спокойно жил до своей смерти в 1877 году в городе Мобиле в штате Алабама.

Государственный организм США был надорван войной, и первой жертвой становился флот — очень важная, но очень дорогая часть любых военных усилий. Если же у кого есть еще сомнения в том, вмешивались ли британцы в гражданскую войну в США или прямо все спровоцировали, приведем несколько неопровержимых фактов. На момент начала гражданской войны торговый флот США был вторым по мощи в мире, гражданская война уменьшила его на две трети. Еще более печальная история случилась с военно-морским флотом — накануне войны он состоял примерно из 700 кораблей. В 1870 году флот составлял всего 200 судов, а число готовых к выходу в море составляло всего 52.

Всего у КША за период войны появилось 19 судов-каперов. Самые успешные и опасные для противника каперы КША, как и «Алабама», появились на свет при прямом участии Великобритании. История капера «Флорида» буквально под копирку повторяет историю корабля Рафаэля Семса. «Флорида» также строилась в Англии на той же самой ливерпульской верфи в Беркенхеде. Название судна также поначалу было маскировочным — «Орето», оно якобы предназначалось для плавания в Средиземном море. Точно так же, как и «Алабама», «Флорида — Орето» покинула британскую верфь невооруженной, а потом получила экипаж и оружие с английского корабля в условном месте. Подготовившись к захвату торговых судов, капер под командованием капитана Джона Ньюленда Маффитта поплыл в совершенно иную сторону — Мексиканский залив, и с совершенно иным названием.

В течение двух лет этот капер КША захватывал торговые корабли Штатов, при этом использовал новый метод — «клонирование». На подходящий корабль переходила небольшая команда с капера и начинала «работать» параллельно с «Флоридой», тем самым расширяя зону проблемного плавания для кораблей США.

Некоторые из историй каперов-пиратов поистине достойны экранизации. Одним из «клонов» «Флориды», парусником «Арчер», командовал молодой лейтенант Рид. Подойдя к одному из крупнейших портовых городов США Портленду, он решил не рисковать кораблем, а пересадил часть команды в шлюпку, просто подошел к таможенному кораблю и взял его даже не на абордаж, а на испуг. Не ожидавший такой наглости экипаж судна «Кашинг» действительно не оказал никакого сопротивления. Но дальше удача от южан отвернулась, они повели захваченное судно из порта, не подав ни единого сигнала. Это вызвало подозрение, пять вооруженных кораблей США попытались его остановить, и в итоге наглецов поймали.

Что касается самой «Флориды», то она тоже отправилась пройти ремонт во Францию. Подлатав себя, уже под командованием нового капитана Морриса, она совершила переход через океан и в 10 милях от побережья Делавэра, рядом с Нью-Йорком, уничтожила почтовый пароход «Электрик Спарк». В Вашингтоне поставили уничтожение «Флориды» одной из первоочередных задач, и вскоре капер был заблокирован у бразильского побережья. Янки действовали решительно — ночью военный корабль США вошел в бразильский порт, захватил «Флориду» и увел ее с собой. Это было грубое нарушение международного права, но, как вы уже догадались, его позднее спустили на тормозах.

Еще одним знаменитым капером КША стал «Шинандоа». Этот корабль тоже был построен в Англии и, разумеется, поначалу носил маскировочное название «Си Кинг». Разница была только в том, что до своего превращения в капера это быстроходное торговое судно успело сходить в обычный рейс в Индию. После возвращения в Лондон с ним произошла все та же метаморфоза: изменение названия, отбытие в фальшивом направлении, вооружение в нейтральных водах.

После чего «Шинандоа» под командованием лейтенанта Джеймса Уодделла отправился из Лондона в Австралию, что на тот момент означало переход из одного британского порта в другой. Там корабль еще довооружили, добавили «добровольцев» из австралийских (английских) моряков к уже имеющимся английским же членам команды, а далее он пошел топить американских китобоев в Тихий океан. Судя по следующим месяцам, задачей этого судна было полное уничтожение этого промысла в США. К концу мая 1865 года, покуролесив в водах Тихого океана, «Шинандоа» отправился в Охотское и Берингово море, где началось настоящее «избиение младенцев»: жертвами капера стали 24 китобоя из 58, имевшихся вообще в США. Что характерно, очень многие китобойные суда были захвачены и сожжены уже после официального окончания войны!

Забавно читать некоторых исследователей, которые пишут, что «Шинандоа» потому так грубо нарушал обычаи ведения войны, что его капитан Джеймс Уодделл просто не верил тому, что война закончилась! То есть он захватывает корабль, ему говорят, что войны больше нет, но капер топит судно, ему не поверив. Нет, дальнейшие действия «Шинандоа» наглядно свидетельствуют не только о том, что Уодделл прекрасно понимал, что он совершает преступления, потому что, прекратив свое пиратство, он отправился сдаваться англичанам. Его путь занял три месяца, и в конце концов корабль бросил якорь в Ливерпуле. В целом история сдачи «Шинандоа» британцам очень напоминает процесс сдачи англосаксам гитлеровцев в конце Второй мировой. Англичане через суд решали, что же им делать с капитаном капера и экипажем, который, как мы помним, был большей частью из Великобритании. В результате было решено, что экипаж судна не нарушал правил и обычаев ведения войны, а все его моряки вскоре были оправ-данны[113].

В политике все взаимосвязано. Можно сказать, что визит наших моряков вывел взаимодействие России и США на новый уровень. Отработав тактику создания проблем англичанам на американском континенте и имея на российской Аляске границу с английской Канадой, император Александр II принимает решение продать Аляску, и продать ее именно американцам. Можно предполагать, что конечной целью царя было вовсе не пополнение казны, а «поместить» английскую Канаду между Аляской (США) и самими США, что, по мнению петербургских стратегов, почти гарантировало распри и войну. Договор о ее продаже Соединенным Штатам Америки за 7,2 млн долларов (11 млн царских рублей) был подписан всего через четыре года после визита эскадр — 30 марта (18 марта по старому стилю) 1867 года. Запомним эту дату и эту цифру — они нам еще пригодятся[114].

Итак, война, в которой Лондон стоял за спиной КША (Юга), заканчивается победой Соединенных Штатов. В Вашингтоне ничуть не сомневались, что Великобритания прямо вмешивалась в войну: финансировала сепаратистов, строила им суда, продавала оружие, предоставляла им порты для крейсерских операций; посланник США в Лондоне неоднократно указывал на ответственность Британии не только за ущерб, нанесенный собственности разных лиц, но и на ответственность за уничтожение большей части флота США. Англичане отказывались признать свою вину, заявляя, что за действия людей, не являющихся их подданными, Лондон не отвечает. Одним из основных аргументов (и фактов) американских требований к британцам как раз и стала история создания и «работы» капера «Алабама». США и Британия на дипломатическом уровне вели жесткие переговоры с самого окончания гражданской войны, а их юридические баталии вошли в историю как «алабамский кризис» или «алабамские претензии».

В истории мало кому удавалось заставить англичан заплатить. Для того чтобы просто сесть с ними за стол переговоров, госсекретарь США У. Г. Сьюард заявил, что считает необходимым и даже обязательным присоединение Канады. Просто — для обеспечения безопасности США. Подобное заявление прозвучало в ходе переговоров с российской делегацией по делам Аляски. Нет сомнений, что подобные разговоры велись не для русских, а для англичан. И в Лондоне услышали. В 1867 году началась и короткая англо-абиссинская война (о которой мы поговорим позже), а в американском парламенте заявили, что нужно дать Абиссинии (Эфиопии) ровно те же права, что Британия давала КША. Ситуация, когда «абиссинские» каперы начнут топить английские суда и подрывать ее морскую торговлю, англичанам вовсе не улыбалась. В Лондоне отходят от жесткой линии премьера Рассела, который наотрез отказывался обсуждать «алабамские претензии».

После нескольких безуспешных раундов переговоров обе стороны решили создать комиссию для решения спора. Она собралась в Вашингтоне 8 марта 1871 года и через два месяца пришла к соглашению относительно передачи распри на решение созванного в Женеве третейского суда. Он должен был состоять из пяти судей: по одному от каждой из спорящих сторон, один от короля Италии, от президента Швейцарского союзного совета и от бразильского императора. 25 мая 1871 года в Лондоне было принято решение создать еще одну комиссию — на этот раз из трех человек — для окончательного решения проблемы.

Данная комиссия открыла свои заседания в Вашингтоне 26 сентября 1871 года. Одним из главных камней преткновения стало требование США компенсировать косвенные убытки, такие как рост страховых премий из-за атак «Алабамы» на суда северян и расходы на ловлю и уничтожение каперов. 3 февраля 1872 года представитель Британии заявил в Вашингтоне, что она не подчинится решению третейского суда, если вопрос о косвенных убытках будет считаться открытым.

Любопытно, что на разных этапах американцы вновь пробрасывали идею забрать за долги у англичан Канаду и тем самым «закрыть претензии». В целом идея освобождения Канады от власти английской тирании находилась в головах отцов-основателей США с самого начала. По сути, никакой разницы между колониями Британии, будущими Штатами и Канадой, не было — была небольшая разница в форме управления из Лондона, но суть была похожей. Разница была лишь в том, откуда удалось прогнать власть англичан при помощи тогдашней Франции, а откуда нет. Воевать с Британской империей было вредно: сильнейшая мировая империя еще почти сто лет будет в зените своей славы и мощи — до середины XX века. А вот создать угрозу для того, чтобы в Лондоне прорезались слух и зрение и они увидели угрозу для своей мировой торговли и владений на Североамериканском континенте, было наиболее разумным решением.

Отношения англосаксов между собой далеки от безоблачности и имеют много скрытых от внешнего глаза особенностей и конфликтов. Для правильного понимания даже сегодняшних отношений пары американцы-англичане (канадцы) нам стоит вспомнить и историю Второй войны за независимость, которая началась пятью десятилетиями ранее описываемых событий — в судьбоносном для России 1812 году. В этот год армия США вторглась на территорию Великобритании — то есть в Канаду. Ход войны для нас сейчас интереса не представляет, просто напомним, что именно тогда англичане взяли Вашингтон (который за 30 лет до этого был маленькой деревней) и сожгли город, откуда и идет название Белый дом: резиденцию главы США «свежепокрасили», восстанавливая от британского погрома.

Штаты находились на пути расширения, но третий президент США Томас Джефферсон[115] делал это с умом, используя ситуацию борьбы великих держав (к коим сами пока не относились) за мировую гегемонию. В 1803 году Наполеон решил продать американскому правительству Луизианскую территорию. Еще в 1800 году это была испанская территория, но испанцы — союзники Франции — «передали» ее Бонапарту, а он, нуждаясь в деньгах для войны с англичанами, поступил, как потом решил поступить российский император Александр II — продать землю одним англосаксам, чтобы насолить другим. Луизиана — это была огромная территория от Мексиканского залива на юге до Земли Руперта на севере и от реки Миссисипи на востоке до Скалистых гор на западе. В тогдашнюю Луизиану поместятся земли 15 современных американских штатов, и она примерно в два раза превосходила размеры самих тогдашних Соединенных Штатов[116]. Сменивший Джефферсона на посту главы Белого дома Джеймс Мэдисон[117] действовал не так тонко и талантливо. В Вашингтоне посчитали, что Лондон увяз в борьбе с Бонапартом, подчинившим себе всю Европу, и что настал наилучший момент для «освобождения Канады». 18 июня 1812 года Конгресс США объявил Великобритании войну — ирония судьбы заключалась в том, что менее чем через неделю, 24 июня того же года, Бонапарт вторгся в пределы Российской империи, что резко изменило ситуацию. Силы Британии, наоборот, освободились, поскольку ее главный враг «утонул» в русских снегах. Так что большую ошибку американцам было сложно совершить, при этом надеяться на помощь Франции или кого бы то ни было из европейцев еще было невозможно. Один на один: молодая демократия США и старая британская монархия.

И Штаты начали проигрывать. В августе 1814 года 4 тыс. англичан под командованием генерала Росса высадились в 30 км от Вашингтона и двинулись на американскую столицу, более 6 тыс. ее защитников «рассосались», и британцы взяли ее всего за два дня. Неудачное для американцев ведение войны с англичанами было использовано Лондоном для начала «игры сепаратистов» уже в рамках США. Первые разговоры и даже действия для отделения от Штатов возникли не на Юге и не в 1861 году — попытка была сделана в городе Хартфорде (штат Коннектикут) в 1814 году[118]. Здесь шесть штатов Новой Англии (Мэн, Нью-Гэмпшир, Вермонт, Массачусетс, Коннектикут и Род-Айленд), расположенные близко к канадской границе, собрали конвент, то есть некую конференцию. Созвана она была Федералистской партией, которая на тот момент была второй партией США наряду с демократами. 15 декабря 1814 года всего 26 делегатов (!) начали заседать и обсуждать устройство американского государства и его фундаментальные основы. Решения принимались самые что ни на есть сепаратистские — например, решение о создании пятью штатами совместного оборонного механизма, независимого от «федерального центра». Во внешней политике господа федералисты ориентировались на Великобританию и не поддерживали войну США против Англии. По сути, в Хартфорде собралась «пятая колонна», которая прорабатывала, пока аккуратно, вопрос возможности отделения нескольких штатов от США. Собирались ли эти господа вновь переходить под сень британской короны, или побыть немного «независимым государством», достоверно неизвестно.

Хотя не все документы и решения конвента остались неизвестными, но смысл и направление действий этого сборища были понятны всем. Поначалу 26 делегатов решили провести заседания тайно, а в ответ на это правительство США вдруг решило организовать в Хартфорде набор в армию и отправило в город полк солдат. В документах конвента не говорилось о роспуске США, но были разговоры о такой возможности, если озабоченности пяти штатов не будут услышаны. Предлагались и семь поправок в Конституцию. Характерная деталь: эти поправки никто и никогда не вносил в законодательные органы США, хотя собрались представители второй партии Штатов.

Да и время проведения конвента было выбрано тоже особенное: английская армия собралась штурмовать Новый Орлеан. Победи британцы, и сепаратистский конвент, уже работающий, мог принять совершенно иные решения. В реальности же через неделю его работы генерал Эндрю Джексон разбил англичан в битве за Новый Орлеан, что полностью изменило ситуацию и переписало планы Лондона. Великобритания заключила с американцами мир, а сепаратисты, то есть делегаты конвента, по-тихому разошлись, проголосовав за сохранение в тайне любых записей своих заседаний и дебатов. Весьма показательно, что после Хартфордской конвенции партия федералистов в США исчезла, была ликвидирована, преобразившись в республиканскую партию.

Когда в 1815 году был заключен мир, то границы США и Канады остались неизменны. При этом обе стороны англосаксов использовали войну для формирования национального мифа. Британцы начали писать, что отпор вторжению янки «выковал канадскую нацию», а Штаты — об окончательном утверждении независимости и формировании американской идентичности. Все это говорит нам о том, что вопрос Канады в середине XIX века был очень острым для обеих сторон, и его умышленное педалирование Штатами стало одним из рычагов к достижению уступчивости Лондона. 15 сентября 1872 года третейский суд озвучил свое решение: он признал ответственность Англии за действия «Алабамы», «Флориды» и «Шинандоа» и определил сумму компенсации, которую Лондон должен был выплатить Вашингтону.

А вот теперь самое время вспомнить и сравнить сумму, уплаченную США за Аляску в казну Российской империи, с суммой компенсации Великобритании за «невмешательство в гражданскую войну в США».

— За Аляску США заплатили России 7,2 млн долларов (1867).

— За «Алабаму» Англия заплатила США 15,5 млн долларов (1871).

Время одно и то же, доллар один и тот же, а сумма, полученная за Аляску, в два раза меньше, чем компенсация за ущерб от пиратства (каперства) англичан под чужим флагом!

Тут вопрос к дипломатам Российской империи и к императору Александру II: почему суммы не бьются?

Оценивая события той поры, нам, безусловно, необходимо вспомнить (и помнить) и государственных деятелей, которые служили России верой и правдой. Андрей Александрович Попов — командир Тихоокеанской эскадры, которую в Сан-Франциско направила Российская империя, родился в ее столице 4 октября 1821 года, в семье поручика Корпуса корабельных инженеров А. А. Попова. Далее последовало обучение в морской роте Александровского корпуса, потом в Морском кадетском корпусе, который он с успехом оканчивает в 1838 году. Мичман Попов получает назначение на Черноморский флот, где через очень короткий срок получает под свою команду вооруженный пароход «Метеор». При этом свою флотскую службу Андрей Александрович успешно сочетает с разведывательной. В 1853 году, перед самым началом Крымской войны, капитан-лейтенант Попов направляется в столицу Османской империи с целью сбора информации о том, как и чем турки защищают пролив Босфор и остальное Черноморское побережье Турции. Стоит отметить, что ответственные задания руководства флота, а затем и руководства страны, становятся «визитной карточкой» всего служения Андрея Александровича Российскому государству.

Что и как он доложил начальству по окончании своей миссии, мы не знаем, но ее успешность выразилась в новом назначении — капитан-лейтенант Попов получил назначение на должность офицера для особых поручений при адмиралах Нахимове и Корнилове. Тем более что Крымская война уже началась, а значит, что деятельности — непочатый край. Получив под свою команду пароход-фрегат «Тамань», Попов получает и приказ прорвать блокаду осажденного англо-французо-итало-турками Севастополя. Выйдя из гавани с потушенными огнями, искусно маневрируя, корабль благополучно прибыл в Одессу, получил там груз и вновь прошел в Севастополь. Что за груз был на «Тамани», мы также не знаем, но сомневаться в его «оборонительной» направленности и важности не приходится[119]. За выполнение приказа командования А. А. Попов производится в капитаны 2-го ранга и получает под свое командование отряд из трех вспомогательных переоборудованных пароходов (крейсеров) и отправляет на дно шесть турецких транспортов.

Огромен вклад нашего героя в подготовку Севастополя к обороне: он устанавливал на бастионах пушки, снятые с затопленных русских кораблей, организовывал переброску войск и снабжение позиций, руководил постройкой брандеров. Закончил Крымскую войну Андрей Александрович капитаном 1-го ранга, награжденным золотым оружием «За храбрость» и двумя орденами: Св. Владимира 3-й степени с мечами и Св. Станислава 1-й степени. Поскольку по Парижскому трактату, завершившему Крымскую войну, России запрещалось иметь военный флот на Черном море, руководство переводит талантливого офицера на другое направление. Это — судостроение[120]. Сначала — Кронштадт и Архангельск, а потом — и Тихий океан.

По окончании Крымской войны в России практически не было флота. Оставшиеся парусные корабли боевой ценности уже не представляли, а паровых кораблей было по пальцам пересчитать[121]. Флот было необходимо строить заново, на совершенно иных принципах и из совершенно иных материалов. В 1860 году Морское ведомство Российской империи приступило к составлению судостроительной программы строительства броненосного флота. И за 15 лет он появился на Балтийском море — третий по силе в Европе[122]. Роль Александра Андреевича Попова в этом трудно переоценить.

Он получает звание контр-адмирала, и под его командованием в 1863 году Тихоокеанская эскадра отправляется в Сан-Франциско. В ее состав входили корветы «Богатырь, «Калевала», «Рында», «Новик» и клиперы «Абрек» и «Гайдамак». При этом Попов продемонстрировал лучшие качества русских военных моряков. Когда в октябре 1863 года в Сан-Франциско вспыхнул большой пожар, экипажи нашей эскадры приняли участие в его тушении. В результате шесть русских моряков даже погибли, многие получили ожоги и травмы. Благодарности американцев не было границ. «Вашему превосходительству, конечно, уже известно из газет, с какой симпатией мы здесь приняты. 5-го числа город Сан-Франциско дал бал в знак общего расположения к государю и России, который в летописях Сан-Франциско, конечно, останется как самый великолепный на берегах Тихого океана», — пишет контр-адмирал Попов в ноябре 1863 года морскому министру России Краббе.

Следователи часто пишут, что петербургское начальство осталось Поповым недовольно. Причина в том, что он сделал одно неосторожное заявление, которое едва не стоило ему карьеры. И связано это заявление командующего русской эскадры было с капером «Алабама». Дело в том, что именно Сан-Франциско находился в страхе возможного нападения этого судна не только на торговые корабли, но и на сам порт. При этом никакого американского флота в Тихом океане практически не было. Поэтому пришедшая в гавань эскадра русских боевых кораблей была гарантией невозможности нападения «Алабамы» на город! В этот момент власти Сан-Франциско обратились к контр-адмиралу Попову с вопросом, готов ли он применить силу в случае атаки капера на порт. Андрей Александрович ответил да, об этом написали газеты, и тут же разразился серьезнейший дипломатический скандал. Слова русского контр-адмирала означали, что Россия вмешивается в гражданскую войну в США, что Петербург всегда отрицал, прекрасно понимая, какую игру ведут англичане и французы и какие цели преследуются ими в разжигаемом военном конфликте на Американском континенте.

Тут стоит дать пояснения. Дело в том, что в Петербурге действительно разрешили Попову применить оружие, но только если «Алабама» атакует город, то есть в крайнем случае — во всех остальных случаях нужно было хранить нейтралитет. Попову следовало просто не отвечать на вопрос, но он на него ответил. И кто знает, возможно, именно это заявление наряду с другими факторами предотвратило нападение капера южан.

Находясь в Северной Америке, Андрей Александрович Попов изучал и наносил на карту побережье, вспомнив свою «молодость разведчика». В случае определенного развития событий место дислокации эскадры могло стать местом ведения боевых действий. Но этого не произошло, свою роль сыграло и неосторожное заявление Попова, после которого в Лондоне посчитали, что между Россией и США существует военное соглашение (чего на самом деле не было).

Само же прибытие эскадры А. А. Попова в Сан-Франциско ознаменовалось одной курьезной ситуацией, также связанной с «Алабамой». Дело в том, что один из кораблей Попова — клипер «Абрек» — сильно походил по своему силуэту на «Алабаму». Когда русский корабль появился на рейде, артиллеристы форта приняли его за противника и едва не открыли по судну огонь.

Вернувшись из США в 1864 году, Андрей Александрович становится действительным членом Морского и Кораблестроительного комитетов, его задача — вывести отечественное кораблестроение на новый уровень. В 1869 году в Петербурге закладывается новый первый российский броненосец «Крейсер», позже переименованный в «Петр Великий». По тактико-техническим данным этот корабль оказался сильнейшим в мире, что вызвало настоящий переполох в Англии и крайне внимательное отношение англичан к российскому флоту и его создателям. Орудийные башни «Петра Великого» были с поворотными механизмами, а основания дымовых труб, котельные вентиляторы и рулевые рубки были защищены мощным броневым бруствером, возвышавшимся над верхней палубой[123]. Брустверный броненосец — так стали называть этот класс кораблей, впервые появившийся в нашей стране.

В 1871 году Россия заявляет об отмене ограничительных статей Парижского договора и А. А. Попов производится в генерал-адъютанты, а в 1872 году — в вице-адмиралы Российской империи. Теперь Россия может строить и снова иметь флот в Черном море! Однако руководители Морского министерства решают… экономить. Вместо строительства мореходных броненосцев, способных вести активные наступательные действия, они решают строить броненосцы береговой обороны. В будущей войне России и Турции 1877–1878 годов это приведет к целому ряду печальных последствий, так как русский флот не сможет на равных бороться с турецким, а угроза захода британской эскадры в Черное море в конечном итоге остановит императора Александра II от занятия Стамбула и турецких проливов.

Объявляя конкурс на постройку броненосцев береговой обороны для Черного моря, Морское министерство выдвинуло требование, чтобы они обладали мощным артиллерийским вооружением, сильным бронированием и в то же время имели бы небольшие размеры и малую осадку[124]. Лучше других эти требования выполнил именно Андрей Александрович Попов. Он не боялся быть новатором в кораблестроении и предложил проект… круглых броненосцев «Новгород» и «Киев»![125] Позже их так и назовут — «поповки». Это были очень оригинальные корабли, у них была очень маленькая осадка, но при этом сильная броня и артиллерия, сильнее, чем на иностранных броненосцах. Но почему Попов предложил столь необычную форму, почему круглые? Сам Андрей Александрович объяснял так: «Уменьшая длину и увеличивая ширину судна, можно не только уменьшить его денежную стоимость, но и увеличить водоизмещение. Доведя эту аксиому до конечной степени, то есть, сделав длину равной его ширине, мы достигнем наиболее благоприятных условий — как в отношении стоимости, так и водоизмещения. Поэтому все ватерлинии его образованы из кругов»[126].

Такое судно устойчиво, минимально подвержено качке, а значит, это отличная платформа для мощных артиллерийских орудий. Кроме того, длина бортов такого корабля меньше, значит, броню можно сделать более мощную. Получалось очень устойчивое, очень хорошо вооруженное и очень хорошо защищенное судно. В планах было строительство десяти таких кораблей.

Построенный в Петербурге и перевезенный в разобранном виде в Николаев «Новгород» при диаметре 30,8 м, осадке 3,8 м и водоизмещении 2500 т был защищен 275-мм поясной броней и покрыт 60-мм броневой палубой. Смелость русской корабельной мысли была оценена одним из выдающихся судостроителей Британской империи Эдвардом Ридом: «У нас нет судов, которые могли бы двигаться по мелководью и там сражаться с русскими броненосцами… “Поповка” “Новгород” представляется первым в мире плавающим броненосцем, носящим 19-дюймовую (356-мм) броню и 40-тонные (305-мм) орудия…»[127] Во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов турецкий флот не сунулся к берегам Одессы, который охранялся «поповками»[128]. Но мореходность их была такова, что активных боев с преследованием противника они вести не могли.

В целом концепция круглых судов не прижилась, их было построено только два, и причина тому — императорская яхта «Ливадия». Андрей Александрович Попов предложил царю необычный проект этого судна в 1878 году, после того как старая колесная яхта потерпела крушение в Крыму. Попов был убежден, что форма яхты будет гарантией непотопляемости судна, и он видел в этой форме прототип будущих российских броненосцев. Новая яхта имела форму эллипса, а строить ее доверили… англичанам. При этом был подписан очень необычный договор: судостроитель обязывался построить судно строго по чертежам и обеспечить достижения яхтой скорости в 15 узлов, а за каждые 0,1 узла неразвитой скорости платился крупный штраф. Если же скорость была менее 14 узлов, то заказчик имел право вообще яхту не принимать[129]. Если скорость будет более 15 узлов, строители получали большую премию.

25 марта 1880 года на верфи фирмы «Джон Эльдер и К^о» в шотландском городе Глазго состоялась ее официальная закладка, а Андрей Александрович стал руководителем кораблестроительного отдела Морского технического комитета. Спущенная на воду яхта имела столь оригинальный вид, что газета «Таймс» даже разместила ее рисунок на своих страницах. Средняя скорость «Ливадии» сначала составила 14,88 узла, но по усредненным данным шести пробегов составила 15,7251, что гарантировало строителям премию. В первом же плавании, переходе в Россию, во время шторма в Бискайской бухте судно показало отличную устойчивость, вода не заливала палубы, качка была минимальной. Но при ходе против волны носовая часть получала сильные удары, создававшие сотрясения всего корпуса, создавалось впечатление, что яхта ударяется о скалу[130]. В итоге носовая часть получила повреждения корпуса и течь. Второе плавание тоже происходило в шторм, и от ударов в понтон корабль вибрировал, его надстройки тряслись. В итоге ходить на этой яхте было небезопасно и некомфортно — она фактически использовалась как склад, ее разобрали на металл в 1930-х годах. Стоит отметить, что А. А. Попов признал свою ошибку и об этом написал руководству морского ведомства.

Несмотря на такое фиаско, как строительство негодной яхты для царя, карьера Попова не пострадала, уважения со стороны главы государства он не потерял. В 1891 году Андрей Александрович Попов был произведен в полные адмиралы. Все корабли, которые он проектировал или только строил, служили России и задолго после его смерти. К примеру, первый российский броненосец «Петр Великий» прослужил Отчизне 70 лет, будучи разобран в 1959 году. Следом Андрей Александрович руководил проектированием и созданием полуброненосных фрегатов «Генерал-адмирал» и «Герцог Эдинбургский». Они прослужили до 1944 года, став минными заградителями «Нарва» и «Онега»…

6 (18) марта 1898 года Андрей Александрович Попов ушел из жизни. Он похоронен в Петербурге на Смоленском православном кладбище.

Будете в Северной столице, найдите время, поклонитесь памяти верного слуги царя и Отечества.

Убийство это долго готовилось и тщательно обдумывалось, но произошло оно словно играючи. Как в кино, хотя кинематограф в тот момент еще не изобрели. Двое взрослых мужчин рано утром гуляют прямо в центре Российской империи. Идут неспешно, беседуют. Пешая прогулка — это обязательный атрибут жизни одного из них, а второй просто ежедневно составляет ему компанию. Именно так — сопровождает в размышлениях, делится своими мыслями. Охраной его назвать сложно хотя бы потому, что нет у него с собой никакого оружия.

Это бывалый отставной подполковник по фамилии Макаров. А тот господин, которого он сопровождает и с кем по утрам ведет приятные беседы, это генерал Николай Владимирович Мезенцев. Вставал он по обыкновению очень рано, после чего, невзирая на погоду, совершал пешие прогулки. Маршрут всегда один и тот же, редко когда в нем бывали изменения. Очень удобно для тех, кто захочет его убить, для террористов. Тут впору задать вопрос: почему же кто-то должен хотеть убить Николая Владимировича Мезенцева? Потому что он возглавляет III отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии. Говоря современным языком, это ФСБ тогдашней Российской империи, а граф Н. В. Мезенцев — его глава.

Убийство главы российской спецслужбы случилось 4 августа 1878 года. Сначала Николай Владимирович в сопровождении подполковника Макарова посетил часовню на Невском проспекте у Гостиного двора. По окончании молитвы он направился домой через Михайловскую улицу, Михайловскую площадь и Большую Итальянскую улицу. Навстречу неспешно идущим Мезенцеву и Макарову шли два хорошо одетых человека. На углу Большой Итальянской улицы, прямо под окнами популярной кондитерской Кочкурова, один из них выхватывает кинжал, резко наносит Мезенцеву удар и бросается прочь. Видя это, подполковник Макаров бросается вдогонку за террористом, догоняет его. Но тут второй «прохожий» выхватывает револьвер и стреляет почти в упор, опытный военный уклоняется, и пуля террориста проходит рядом с его головой. Рядом ни прохожих, ни полицейских. Оба негодяя прыгают в находившийся тут же экипаж и моментально скрываются с места преступления, рванув сначала по Итальянской, а далее завернув на Малую Садовую улицу.

Раненого Мезенцева повезли на Фонтанку, 16, это совсем недалеко. Генерал здесь живет, там же располагается и само III отделение. Но рана очень серьезная, Николай Владимирович потерял много крови, и, несмотря на все усилия врачей, вечером того же дня начальник службы безопасности всей огромной Российской империи скончался.

Это покушение потрясло общество. Дело было даже не в том, что руководитель секретной службы был убит прямо среди бела дня в центре столицы. Убийство Мезенцева нарочито было произведено способом, который бросал вызов государству. Можно было стрелять, можно было взорвать бомбу, и террористы позже многократно будут пользоваться и тем и другим, но Николай Владимирович Мезенцев был заколот стилетом, хотя оба террориста были вооружены и огнестрельным оружием.

Убийство Мезенцева было показательным актом и одновременно «стартовым пистолетом» для расширения и масштабирования террора против тех, кто верно служил российскому государству. Но был во всем этом деле и еще один аспект, который придавал всему произошедшему совершенно иную окраску. Дело в том, что убит был не просто глава спецслужбы. Не просто верный «слуга царя и Отечества», а… правнук генералиссимуса А. В. Суворова! Кто кем кому доводился, кто был чьим потомком — все это в Российской империи не скрывалось, предками гордились, и потому факт родства великого русского полководца и генерала Мезенцева был общеизвестным.

У великого полководца Суворова было двое детей: сын Аркадий и дочь Наталья, которую он ласково называл Суворочка. Она-то и вышла замуж за графа Николая Зубова[131], брата фаворита Екатерины ІІ Платона. Родившаяся в этом браке единственная дочь, внучка великого полководца Вера Николаевна Зубова, вышла замуж за героя войны 1812 года из дворянского рода Мезенцевы, или, как тогда писали, Мезенцо́вых[132]. Николай Владимирович Мезенцев, злодейски убитый в русской столице, и был младшим из детей в этой семье и правнуком великого полководца. Он был вовсе не кадровый спецслужбист, а самый настоящий боевой офицер. Как и положено в семье Мезенцевых и в семье Суворовых, вслед за отцом и прадедом он пошел в армию. Начал службу Николай Владимирович унтер-офицером в 18 лет в лейб-гвардии в Преображенском полку. В 1849 году в чине прапорщика он участвовал в походе во время подавления венгерского восстания[133]. В Крымскую (Восточную) войну прибыл в распоряжение генерала М. Д. Горчакова. Участвовал в многочисленных боях и осаде турецкой крепости Силистрии. Потом был направлен в Севастополь.

Здесь Николаю Владимировичу было поручено весьма деликатное дело: остановить и возвратить в Симферополь таврического губернатора Владимира Ивановича Пестеля, самовольно оставившего город со всеми губернскими учреждениями. Этот младший брат изменника, декабриста Пестеля, тоже состоял в тайном обществе, однако в день мятежа находился среди верных присяге войск и потому никак не пострадал и продолжил свою карьеру. Став губернатором Херсонской губернии, Пестель много сделал для развития города, после чего «переехал» и возглавил соседнюю Таврическую губернию. После высадки десанта европейцев и поражения нашей армии в сражении при Альме Пестель собрал самые важные бумаги, казну и срочно выехал из Симферополя. Бегство губернатора повергло жителей в огромное волнение и привело к панике. Будущий генерал Мезенцев и был тем человеком, кто остановил и вернул кавалькаду Пестеля в столицу губернии. Наверное, это был первый опыт решения деликатных задач, с которыми ему потом придется иметь дело в должности офицера, а потом и главы спецслужбы.

Вскоре Николай Владимирович стал адъютантом князя Горчакова и вновь прибыл в Севастополь, где и находился во время его осады англо-французами. Участвовал в отражении генерального штурма неприятеля, принимал участие в неудачном для русской армии сражении на Черной речке. В день оставления Севастополя Николай Владимирович получил ранение в голову. За свои заслуги во время Крымской войны он был награжден орденами Св. Станислава 2-й степени, Св. Анны 3-й степени, Св. Владимира 4-й степени и золотою саблей с надписью «За храбрость».

В 1856 году его шеф М. Д. Горчаков был назначен наместником Царства Польского, и его адъютант граф Мезенцев также переехал в Варшаву. Вскоре он был произведен в подполковники, а в 1861 году назначен флигель-адъютантом императора[134]. В 1864 году Н. В. Мезенцев получил звание полковника и начал работу «в органах безопасности». Он стал исполняющим обязанности начальника штаба корпуса жандармов и руководителем III отделения. Стоит отметить, что этот высший орган политической полиции был создан в России в 1826 году, при этом дата создания однозначно намекает нам на причину — восстание декабристов, которое прошло в 1825 году. Работы у III отделения было много: тут и «политики», тут и секты, и раскольники, фальшивомонетчики (куда же без них!), иностранные шпионы, цензура.

Одним из первых заданий полковника Мезенцева стала командировка в Область Войска Донского. Николай Владимирович был направлен контролировать правильность исполнения рекрутского набора в казачьи полки, а затем проверить стражников в юго-западных губерниях империи. Действовал он честно и успешно, поэтому уже в 1865 году произведен в генерал-майоры и включен в состав следственной комиссии, где рассматриваются самые важные уголовные дела — государственные преступления. В 1866 году именно Николай Владимирович расследует дело Дмитрия Каракозова, первого покушавшегося на жизнь русского царя. Террорист был приговорен к смертной казни, а генерал Мезенцев продолжил работу, занимаясь расследованием преступлений, связанных с безопасностью Российской империи.

Николай Владимирович становится одним из самых доверенных лиц императора Александра II — в 1871 году он назначен генерал-адъютантом самодержца. В 1872 году генерал-майор Мезенцев возглавил расследование беспорядков в Харькове. Чуть ниже в этой главе мы к ним вернемся, пока же отметим, что в Харькове толпой в несколько сот человек был разгромлен полицейский участок, погибло несколько полицейских и пожарных, а администрация и полиция бежали из города. Пришлось применить войска, в результате чего число жертв достигло 27 человек. Зачинщиков беспорядков отдали под суд, а обеспечивал торжество правосудия и общественное успокоение именно Николай Владимирович Мезенцев. За что в августе 1873 года и был произведен в генерал-лейтенанты, а через год назначен товарищем (заместителем) шефа жандармов.

Стоит отметить, что российская власть не смогла верно оценить истинных причин произошедшего в Харькове и опасности готовящегося удара по государству. В 1875 году некая дама, жена поручика артиллерии Вера Рогачева, «приобрела револьвер и собралась ехать в Петербург, говоря, что совершит что-то ужасное, явится к шефу жандармов и выстрелит в него»[135]. В тот момент генерал-майор Мезенцев исполнял обязанности шефа жандармов по случаю отпуска шефа в Крыму, то есть целиться Рогачева могла именно в него. Не в меру впечатлительную даму арестовали, а для Мезенцева один из его подчиненных, жандармский генерал Василий Дементьевич Новицкий, подготовил доклад, указав, что «действия пропаганды должны непременно рано или поздно обостриться, и настолько, что могут угрожать даже жизни некоторых из высокопоставленных должностных лиц, и при этом указал на г-жу Рогачеву и ее замыслы, а также на найденные при обысках ядовитые вещества»[136]. На что генерал Мезенцев ответил, «что власть шефа жандармов так еще велика, что особа шефа недосягаема, обаяние к жандармской власти так еще сильно, что эти намерения следует отнести к области фантазий и бабьим грезам, а не к действительности»[137].

Огромная и мощная империя, казавшаяся незыблемой власть монарха — все это внушало уверенность просто в физическую невозможность того, что в реальности начало происходить очень и очень скоро. Если бы генералу Мезенцеву кто-то сказал, что его заколют на улице родного Петербурга через какие-то шесть лет, он бы точно не поверил. Но точно так же не поверил бы и государь-освободитель Александр II, если бы ему описали события последующего десятилетия его жизни и череду бесконечных высокопрофессиональных покушений на его жизнь. Ведь терроризм как метод и способ запугивания и ослабления целой империи до той поры еще ни разу в истории не применялся![138]

Но вернемся к биографии нашего героя: 30 декабря 1876 года Николай Владимирович Мезенцев был назначен шефом жандармов и главным начальником III отделения, одновременно став членом Государственного совета и комитетов по делам Кавказа и Царства Польского. В этой должности в январе 1878 года он предложил развернуть в России, говоря сегодняшним языком, контрпропаганду, вести информационную войну и дискредитировать революционеров-нигилистов[139]. Меры Мезенцев предложил соответственно времени: идейная борьба посредством печатного слова среди простонародья, а в более образованных слоях через «кружки, имеющие целью препятствовать дальнейшему развитию революционных замыслов». Информационную составляющую его предложений отвергли, а усиление сети тайных агентов было принято, и на это даже было выделено 400 тысяч рублей.

Последней наградой Николая Владимировича Мезенцева стал орден Св. благоверного великого князя Александра Невского с мечами, который он получил 2 декабря 1877 года. Современники описывали Мезенцева как человека, который «одарен всеми высокими качествами души», «честен в высшем значении этого слова», «шел в жизни всегда прямо и смело». Добрый, готовый помочь, доступный, несмотря на свое высокое положение. Веселый, простой, задушевный, он мог работать по 14 и 18 часов в сутки. Но, как мы видим из дальнейших печальных событий, предложение усилить охрану самого Мезенцева даже не рассматривалось, что и закончилось ударом кинжала.

Надо ли сказать, что единственным «преступлением» главы российской спецслужбы генерал-лейтенанта Николая Владимировича Мезенцева было отстаивание интересов Родины. Пришло время внимательно приглядеться к фигуре его убийцы, которую так романтизировали в СССР. В руки правосудия он так и не попал, потому что убежал за границу. Удар кинжалом Николаю Владимировичу Мезенцеву нанес Сергей Кравчинский, взявший себе псевдоним Степняк и поэтому вошедший в историю под именем Степняка-Кравчинского. Описаний жизни этого убийцы очень много, большинство из них с неким восторженным придыханием. Но давайте наложим его биографию на современную ему международную политику, и тогда станет ясен замысел врагов России, которые, как хорошие хозяева, вытачивали террористическую организацию, словно ложку к обеду.

Государь-освободитель Александр II взошел на престол в ходе неудачной для России Крымской войны в 1855 году. Идея отмены крепостного права и изменений в стране начала им быстро воплощаться. В 1857 году царь ликвидирует военные поселения, в которых солдаты фактически пожизненно занимались крестьянским трудом. В 1861 году Александр II ликвидирует крепостное право, осуществляется вековая мечта свободы для русского народа! Для Российской империи и ее подданных подобные реформы — это билет в новое будущее, это благо, которое надо поддерживать. Для геополитических противников России — это усиление конкурента, которое необходимо остановить.

В 1862 году в России начинается военная реформа, которая продлится почти 25 лет. Вводилась всеобщая воинская обязанность, а срок службы сокращался с 25 до 15 лет. В этот самый момент внутри страны отмечается распространение первых антигосударственных листовок «Россия молодая»[140], «Великоросс», «К молодому поколению», призывающих к силовой смене власти. Такая реакция может показаться странной, если не понимать, что внутреннюю смуту пытаются организовать другие государства. При этом сроки выбраны не случайно, и даже не отмена крепостного права тут играет главную роль. Напомню, что в январе 1863 года начнется антирусское восстание в Польше, и именно в этом году две русские эскадры отправятся к берегам США, чтобы спутать планы англичан. Поэтому появление именно в это время внутри России листовок нигилистов — это попытка подготовить революционеров внутри империи, чтобы нанести удар сразу с двух сторон. В чьих интересах, я полагаю, совершенно очевидно.

Несмотря на колоссальное международное давление и попытки устроить некое международное судилище над Российской империей, восстание поляков подавлено в 1864 году. Сразу после победы в 1864 году вдобавок к реформе высшего образования Александр II инициирует проведение судебной, земской, школьной и городской реформ. В России появляется земское самоуправление, суд обретает знакомую нам форму состязания защитника и обвинителя. Появились в России и присяжные, которые потом будут с готовностью оправдывать нигилистов-террористов. Страна быстро меняется, а то, за что боролись и должны бороться «прогрессивные люди», власть делает сама.

В том же самом 1864 году Россия заканчивает Кавказскую войну, длившуюся 47 лет, в которой англичане и турки поддерживали горцев и которая отвлекала большие ресурсы империи в течение длительного периода времени. Но вместо того чтобы поддерживать реформы и мирные инициативы царя, «прогрессивные люди» начинают прибегать к террору. В 1866 году в царя стреляет Дмитрий Каракозов, в 1867 году следует покушение поляка Березовского. Стрелявший в царя Дмитрий Каракозов не сам и не вдруг решил заняться террором — он был членом кружка Ишутина. Главной целью ишутинцев было силовое разрушение существующего порядка (крестьянская революция), и для ее достижения они и вели пропагандистскую работу. К 1866 году Ишутин смог создать ядро, руководящий орган кружка, который назывался незатейливо — «Организация». Любопытно, что внутри нее была создана и террористическая ячейка под названием «Ад». Позже, на суде, все участники кружка отрицали наличие «Ада», называя это просто пьяными разговорами. Но покушение на царя было, и осуществил его ишутинец Каракозов[141], а спас Александра II крестьянин Осип Комиссаров, в последний момент ударивший террориста по руке[142].

Российская империя объективно усиливалась — в октябре 1870 года император Александр II объявил, что Россия отныне более не считает себя связанной условиями Парижского мирного договора. Это тот самый Парижский трактат, заключенный после Крымской войны в 1856 году, который запрещал России иметь флот в Черном море. Всего 14 лет упорной работы русского царя, изменений и правильных шагов, и эти ограничения отменены. В Лондоне прекрасно понимали: процесс усиления конкурента необходимо срочно останавливать. Сани готовят летом, а разрушительные идеи тоже оформляют загодя. Летом 1869 года в Женеве появляется новый документ от тех, кто хочет разрушения России, — это написанный Андреем Нечаевым «Катехизис революционера».

• «Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией».

• «Революционер вступает в государственный, сословный и так называемый образованный мир и живет в нем только с целью его полнейшего, скорейшего разрушения. Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире…»

• «Все это поганое общество должно быть раздроблено на несколько категорий. Первая категория — неотлагаемо осужденных на смерть».

Теперь, полагаю, всем понятно, почему этих деятелей называли нигилистами. Они отрицали само существование общества и просто хотели его уничтожения, собираясь обильно проливать кровь. Очевидно, что в ходе подобных потрясений от любой империи останутся только рожки да ножки. Между тем в мире большой политики вакуума не бывает — если где-то силы, мощи и влияния убывает, значит, у кого-то иного всего этого обязательно прибудет.

Теперь вернемся к личности преступника, который зарезал генерала Мезенцева. Откуда Сергей Кравчинский пришел в террор? В молодости он был артиллерийским офицером, окончил Михайловское артиллерийское училище в 1870 году, затем учился в Петербургском лесном институте. Где и почитал листовки, заинтересовался и в итоге начал борьбу против своей страны. В 1872 году Сергей Кравчинский стал членом известного «Кружка чайковцев»[143]. Сама структура кружка была удобной формой, из которой лепили самую настоящую террористическую организацию. Эта будущая ее ячейка, зародыш, появилась в Петербурге, а потом начала открывать «филиалы» в Киеве, Одессе, Орле и Таганроге.

«Кружок Чайковского», служивший зародышем, превратился в крупную и мощную организацию со множеством центров. В этих центрах молодежь получала возможность приобрести теоретические и практические знания, а также проявить свои способности к пропаганде на фабриках и в мастерских»[144], — напишет Брешко-Брешковская, которую потом, уже во времена Ленина, будут называть «бабушкой русской революции». Что же за «теоретические и практические знания» узнавали в этом кружке?

Об этом написал сам террорист Степняк-Кравчинский в книге «Подпольная Россия»:

«В основе этого движения лежал безусловный индивидуализм. Это было отрицание, во имя личной свободы, всяких стеснений, налагаемых на человека обществом, семьей, религией. Нигилизм был страстной и здоровой реакцией против деспотизма не политического, а нравственного, угнетающего личность в ее частной, интимной жизни»[145].

То есть идеи разрушения всего и ненависти к всему! Стоит отметить, что из этого кружка «соединившихся для самообразования и самоусовершенствования» вышел не только убийца шефа спецслужбы Российской империи, но и одна из главных руководителей террористов «Народной воли» Софья Перовская. Вместе с ней и народоволец, чуть менее известный из-за своего раскаяния, — Лев Тихомиров.

Странное какое-то самосовершенствование было в этом кружке и больше напоминало курсы подготовки спецназовцев. Например, одним из заданий в кружке было без денег и документов отправиться в другой город и прожить там несколько дней — причем без права воспользоваться уже имеющимися знакомствами[146]. Полагаю, что не открою секрета, что подобное задание, хоть и несколько видоизмененное, сегодня действительно является одним из «экзаменов» для подготовки сотрудников элиты наших спецслужб. А зачем это девушкам и юношам, которые собрались для изучения и развития?

«Кружки самосовершенствования» давали своим участникам много странных заданий. Среди них было такое: съесть собаку. В буквальном смысле слова. Специально для членов кружков собирали щенков. Будущие борцы за свободу играли с ними, привязывались к ним. Потом поступала неожиданная команда: убить щенков и съесть![147] Очевидно, что подобные действия вели к выработке особой жестокости. Так у будущих террористов вырабатывали безжалостность и беспощадность. Вот только кто же это делал, если все якобы сами собой собрались просто читать книги?!

Но начинали все же с книг. Их не только читали, а распространяли. Кружок сразу начал заниматься агитацией, отыскивая тех, кто будет готов заниматься чем-то более серьезным. Чайковцы покупали сочинения тогдашних «передовых» писателей (в том числе Маркса) и распространяли их среди студентов провинциальных городов. Через несколько лет уже в 38 губерниях России появились кружки, которые тоже занимались агитацией и распространением подрывной литературы. То есть очень быстро внутри Российской империи был создан конспиративный канал по распространению такой литературы[148]. Любопытно, но книги, запрещенные в России, можно было покупать в кредит. Вот только вопрос: а откуда ребята взяли на все это деньги? Кто подсказал идею построения сетевой организации, где книги лишь повод найти единомышленников в эпоху, когда интернет еще не изобретен?

В начале 1872 года кружок перешел к следующей стадии своей работы — пропаганде среди рабочих. Участники кружка пошли в рабочие кварталы, постарались попасть на заводы и фабрики. В этот момент в кружок вступил и еще один очень известный ниспровергатель строя. «Наш кружок собирался часто, и я никогда не пропускал сходок. Мы собирались тогда в предместье Петербурга, в домике, который сняла Софья Перовская, жившая под паспортом жены мастерового»[149], — пишет в своих мемуарах Петр Кропоткин, один из главных теоретиков анархизма.

Чуть выше мы мельком упомянули беспорядки в Харькове, происхождение которых расследовал генерал Мезенцев, обещали их подробно рассмотреть. В 1872 году в этом русском городе произошли массовые беспорядки. Вот только кто их организовал? Ответ на этот вопрос до сих пор не получен. Сейчас для организации подобных вещей используются социальные сети, раньше — революционные или иные структуры. Произошедшее в Харькове, однако, до сих пор подается как само собой случившееся. Между тем складывается стойкое впечатление, что кто-то отрабатывал на харьковской ситуации технологии организации беспорядков, манипуляции большим количеством людей. Время же беспорядков в Харькове удивительно совпадает со временем, когда выпускники различных подрывных кружков отправились к рабочим, в народ.

Чем массовые беспорядки отличаются от массовой драки? Нежеланием участников нападать на представителей власти. Могут, конечно, в запале нанести удар-другой, но если появится команда полицейских или солдат, то бузотеры присмиреют и протрезвеют. Иногда даже хватит угрозы применения оружия, не говоря уже о самой стрельбе.

Что же случилось в Харькове? В одном из домов на Михайловской площади Харькова квартировала артель рабочих, которые, перепившись, затеяли между собою драку. Хозяин артели позвал полицейского пристава, чтобы убрать из квартиры пьяных буянов. Городовые, взяв из квартиры пьяных рабочих, повели их в участок через площадь, наполненную народом; народ отчего-то стал отбивать задержанных, и тут произошло общее столкновение между народом, задержанными и полицейскими, сопровождавшееся общею дракой на площади. Этакое народное гулянье со всеобщим мордобоем. Тогда один из полицейских решил в буквальном смысле остудить страсти. Он вызвал пожарную участковую команду и приказал из пожарных труб обливать толпу водой. Итогом этого «купания» стала еще более масштабная драка, в которую втянулись и пожарные. Поскольку у них с собой были топоры, то они начали наносить удары обухами по наиболее рьяным бунтарям. Один из пожарных, сильно избитый толпой, зарубил случайного солдата. Толпа взревела, осатанела и принялась с удвоенной силой избивать пожарных, городовых, затем разгромив и полицейский участок, который тут же на площади и находился. При этом появились и требования: освободить задержанных городовыми[150]. Разумеется, отпускать никто никого не стал. В разгромленный участок прибыл губернатор князь Кропоткин, родственник анархиста Петра Кропоткина, и прокурор. Никакие увещевания не могли заставить народ разойтись. Была вызвана рота солдат. Но как только она подошла, толпа ее почему-то атаковала, что в итоге привело к стрельбе. Появилось несколько убитых и раненых.

Жандармский генерал Василий Дементьевич Новицкий так описал происходившее тогда на его глазах: «…Беспорядки в г. Харькове в 1872 г. уже носили, безусловно, политический характер и окраску, поддерживаемые местными, только зародившимися в г. Харькове социал-революционерами, которых я лично не знал, но видел в толпе в качестве подстрекателей; причем они, представляя из себя интеллигентов, по наружному виду выделялись из толпы приемами, наружным видом, одеянием и ношением, в большинстве, очков с темно-синими стеклами — с целью изменения своей наружности и быть неузнанными»[151].

Повод для беспорядков был вполне житейский, а вот далее его очень профессионально использовали те, кого автор назвал «социал-революционерами», мы же будем звать их нигилистами-террористами. Чтобы не уделять описанию харьковских событий слишком много места, скажем, что в толпе откуда-то появились красные знамена (это в 1872 году-то!), и она разгромила еще один полицейский участок. «Беспорядки эти, вновь повторяю и подтверждаю, были, безусловно, развиты революционерами и представляли из себя опасное зрелище — по последствиям — от толпы в несколько тысяч человек, каковая являлась страшилищем, вооруженным чем попало, а главным образом — каменьями»[152], — пишет в своих мемуарах Новицкий[153].

Складывается впечатление, что в Харькове прошла репетиция организации массовых беспорядков «из ничего», но российские власти не оценили должным образом масштаб опасности. А зря — сразу после этого, весной 1873 года, в России в большом количестве начали появляться печатные воззвания с призывами насильственного изменения государственного строя. Бунт в Харькове был безыдейным, теперь необходимо было наполнить разрушительные тенденции идеологическим началом. Авторы прокламаций обращались к «интеллигентному классу» с призывом проводить в народных массах агитацию и призывать народ к оружию для водворения истинной свободы, основанной на равенстве сословий и состояний.

Будущий убийца генерала Мезенцева Степняк-Кравчинский становится одним из самых смелых и популярных агитаторов, который вступил в тесный контакт с мастеровыми патронного завода и рабочими близлежащих к Санкт-Петербургу фабрик и заводов. Чтобы понять масштаб его деятельности, стоит указать, что Кравчинский с товарищами распространяли литературу в десятках тысяч экземпляров (!), раздавая ее рабочим[154]. В выступлениях перед слушателями — призывал к топору и бунту. Вопрос, откуда на все это брались деньги, мы даже не будем вновь задавать. Ответа историки советского периода никогда не давали. Мы же ответ дадим — но чуть позже.

Следом за этим, в начале 1874 года, началось то, что потом назовут «хождением в народ». Это когда сотни подготовленных агитаторов из этих самых кружков пошли и поехали в деревни и малые города, чтобы вести там массовую антигосударственную агитацию. В 1873–1874 годах Кравчинский под видом пильщика (то есть человека, пилящего лес) тоже «ходил в народ». Большей частью хождение в народ заканчивалось мордобитием и сдачей агитаторов властям. Но в целом попытки антигосударственной агитации были зафиксированы в 51 губернии Российской империи.

О том, как это происходило, все тот же Петр Кропоткин написал в мемуарах: «Впоследствии он (Кравчинский Н. С.) с большим юмором рассказывал эпизод из своего раннего хождения в народ. “Раз, — рассказывал он, — идем мы с товарищем по дороге. Нагоняет нас мужик на дровнях. Я стал толковать ему, что податей платить не следует, что чиновники грабят народ и что по Писанию выходит, что надо бунтовать. Мужик стегнул коня, но и мы прибавили шагу. Он погнал лошадь трусцой, но и мы побежали вслед, и все время продолжал я ему втолковывать насчет податей и бунта. Наконец мужик пустил коня вскачь, но лошаденка была дрянная, так что мы не отставали от саней и пропагандировали крестьянина, покуда совсем перехватило дыханье”»[155].

Ходил в народ Степняк-Кравчинский не один — его спутником и подельником был также бывший офицер-артиллерист по фамилии Рогачев. Знакомая фамилия, не правда ли? Да-да — это муж той самой девушки, которая решила в следующем, 1875 году застрелить нашего героя шефа жандармов Мезенцева. Поступить так она решила потому, что ее мужа в тот момент арестовали. Но муж оказался для нее не мужем по сути, а средством передвижения и товарищем по борьбе. Сама Вера Рогачева также оказалась арестована и благодаря этому попала в мемуары Брешко-Брешковской: «Ей только-только исполнилось семнадцать, она была коренастой, черноглазой и круглолицей девушкой. Она заключила фиктивный брак, чтобы избавиться от власти недоброго и деспотичного отца. Дмитрий Рогачев, ставший для нее освободителем, был артиллеристом и известным революционным пропагандистом. Сразу же после заключения брака они расстались и лишь много лет спустя совершенно случайно встретились…»[156]

А еще Вера Рогачева запомнилась своими истериками в тюрьме, билась в двери камеры и кричала так, что приходили надзиратели и вызывали ей врачей. «Девушка хорошая, но уж больно возбудимая и впечатлительная», — написала о ней «бабушка русской революции». Обратим внимание на то, как эта молодая девушка пришла к нигилистам и террору: читала прокламации, после чего решила уйти из отцовской семьи через фиктивный брак. Вот так работали тогдашние «социальные сети». Недооценивать прокламации и кружки — это то же самое, что сегодня заявить, что интернет для распространения идей не играет никакой роли.

Фиктивного мужа Веры Рогачевой в итоге посадили, а его товарищ Сергей Кравчинский уехал за границу. Когда Вера Рогачева поехала в Петербург с купленным револьвером в начале 1875 года, этот будущий убийца-террорист приехал в Швейцарию. Потом Степняку-Кравчинскому удалось поучаствовать в нескольких «народных восстаниях» в Боснии-Герцеговине и Италии, но каждый раз он выходил сухим из воды. Готовился к тому, с чего мы начали эту главу — к ликвидации главы российских спецслужб, к развязыванию террористической войны внутри соперника Британской империи.

Параллельно с «хождением в народ», то есть с попыткой агитации в широких массах народа, осуществляется первая политическая манифестация в России. В декабре 1876 года ее пытаются провести на Казанской площади в Санкт-Петербурге с числом участников около 400 человек. Что любопытно — в том же самом 1876 году была создана организация «Земля и воля», которая и выступила, если верить историографии, инициатором и организатором этой первой политической манифестации, то есть под новые формы борьбы создается и инструмент.

Россию планомерно начинают покачивать и раскачивать изнутри. А дело в том, что страна идет к очередной русско-турецкой войне. В апреле 1877 года Россия объявляет Турции войну, и это решение властей, которое очень популярно в стране. В конце концов, русские воюют за справедливость, помогают обрести свободу и независимость братьям-славянам. Для Великобритании же главное, чтобы в результате Россия не получила контроль над Босфором и Дарданеллами. И в этот момент, в октябре 1877 года, нигилисты пытаются организовать восстание внутри России!

Еще раз — страна воюет, а кто-то пытается вызвать бунт против центральной власти. Причем обманом. В Чигиринском уезде Киевской губернии бунтари попытались убедить крестьян, что царь призывает их поднять восстание против аристократии и бюрократии! Для этого фабрикуется и выпускается фальшивый царский манифест, якобы призывающий крестьян создавать повстанческие отряды. Если во время войны своей страны с врагом кто-то пытается поднять в ней восстание против власти, то действует он в интересах врагов своей Родины — тут уж двух мнений быть не может. Так кто же стоял за нигилистами, которых для таких действий изначально в России и создавали? Смотрите, кто в данный момент главный геополитический противник России, и точно не ошибетесь!

Нигилистов арестовали на этапе подготовки — Чигиринский уезд они выбрали базой заговора просто потому, что в 1875 году здесь были массовые волнения бывших государственных крепостных. «Под чигиринским “делом”, бывшим в Киевской губернии, следует разуметь вполне организованное тайное противозаконное сообщество, состоящее почти из тысячи членов или дружинников, навербованных исключительно из крестьян бывших государственных имуществ, при содействии революционной пропаганды, с опасным характером и последствиями, которые могли бы случиться, если бы организация эта не была своевременно разрушена…»[157], — пишет в своих мемуарах уже цитированный нами жандармский генерал Новицкий.

Власти наводили порядок, но к этому их подталкивала сама жизнь. Попытки организации мятежа, попытки агитации. Примерно в то же самое время, с 18 (30) октября 1877 года по 23 января (4 февраля) 1878 года в Петербурге прошел знаменитый «Процесс ста девяноста трех». На нем судили как раз тех, кто «ходил в народ». Чем заканчивается это «хождение», если кто и сомневался, стало очевидно по итогам Чигиринского дела. К суду были привлечены агитаторы, которые были арестованы за революционную пропаганду с 1873 по 1877 год и число которых достигало порядка 4 тысяч человек![158] Это и были результаты работы кружков в России.

Стоит отметить, что подавляющее большинство задержанных либо отпущены, либо сосланы. Судили 193 человека, отсюда и название процесса. Обвинение говорило о «едином преступном сообществе», которое ставило своей целью «исполнение всероссийского злодейского заговора». Подсудимым вменялись в вину подготовка «ниспровержения порядка государственного устройства», «готовность к совершению всяких преступлений» и намерение «перерезать всех чиновников и зажиточных людей». Несмотря на столь серьезные обвинения, суд приговорил к каторжным работам (от 3 до 10 лет) 28 человек, 36 человек — к ссылке, более 30 человек — к еще более легким формам наказания. Остальные вообще были оправданны, но император Александр II санкционировал административную высылку для 80 человек из 90, которые были оправданы судом. Давайте спросим себя, какое наказание получат почти две сотни агитаторов, которые в любой стране, при любом строе отправятся призывать народ к бунту, свержению существующего строя и намерению «перерезать всех чиновников и зажиточных людей»? Полагаю, что хоть во времена Сталина у нас, хоть сейчас у нас и «не у нас» наказание будет куда более жестким, чем присудил суд либерального российского императора Александра II. При этом в числе тех, кого на «Процессе ста девяноста трех» оправдали, был Андрей Желябов, один из будущих руководителей террористической организации «Народная воля»[159].

Наступил 1878 год. Для нашей истории этот год ключевой. Вновь накладываем события внешней политики на события внутренние и получаем полную картину. В 1878 году Россия победит Турцию в войне. Главная интрига была в том, в какой форме будет осуществлена эта победа, какие будут подписаны документы, какие территории и преференции получат русские. В начале января 1878 года русские войска находятся в десятке километров от турецкой столицы. 24 января 1878 года Вера Засулич стреляет в петербургского губернатора Трепова. Свой поступок она объяснила возмущением незаконными действиями Трепова, отдавшего приказ высечь розгами содержавшегося под арестом нигилиста Боголюбова. Сидевший под арестом в связи с процессами над агитаторами не снял шапку перед губернатором, и тот приказал его высечь.

Но это даже не половина всей правды. На самом деле Вера Засулич тоже была участницей кружков, даже говорили, что была она и любовницей нигилиста Боголюбова. Поступок Засулич должен был стать частью двойного теракта. Совершенно забытая сегодня близкая подруга Веры Засулич по имени Мария Коленкина также должна была осуществить убийство — прокурора Желиховского, который выступал гособвинителем на «Процессе ста девяноста трех». Об этом в своих мемуарах рассказывает Брешко-Брешковская, которая лично знала обеих террористок: «Придя в очередной раз на свидание, она рассказала мне, как все произошло. Чтобы ознакомиться с обстановкой во время приемных часов Желиховского, она несколько раз пыталась встретиться с ним по делу, но он упорно отказывался принимать ее. Тогда она пообещала его слуге 100 рублей, если он устроит их встречу. Слуга согласился. В одиннадцать утра две девушки с револьверами, спрятанными под одеждой, разошлись. Машу не пустили к Желиховскому. Вера попала к Трепову и выполнила свою миссию»[160].

Итак, группа лиц по предварительному сговору решила убить двух государственных мужей за выполнение ими их служебных обязанностей[161]. И это даже если считать, что двух этих девушек никто третий и четвертый к этому не двигал и не подбивал. Чистый терроризм, террористическая организация. Кстати, доказательства этого можно найти в мемуарной литературе, но историки советского периода по понятным причинам не хотели выставлять террористами тех, кого в СССР решили выставить «борцами за свободу». «Когда приговор о 193 уже состоялся, но оставался еще кассационный срок, я продолжал посещать заключенную Брешковскую. Тогда она открылась мне, что Вера Засулич стреляла в Трепова не по собственной инициативе, как все ошибочно думали тогда, но что это был первый террористический акт “боевой дружины”, решившей теперь же, путем террористических актов, бороться с произволом и насилием власти»[162], — написал в своих мемуарах адвокат Н. П. Карабчевский.

Через два месяца Вера Засулич была оправдана судом присяжных. В зале плакали от счастья, гремели аплодисменты в адрес мужественного адвоката. Пример был показан, безнаказанность террористов тоже «зафиксирована». Тот факт, что Веру Засулич сначала отпустили в зале суда, а потом тут же пытались задержать, уже сути дела не менял. Можно убивать и при этом можно избежать наказания[163]. Еще раз подчеркнем — стартовый пистолет террора против слуг государевых был запущен в январе 1878 года.

На международной арене, чтобы не дать России захватить турецкие проливы, англичане оказывают на Россию беспрецедентное дипломатическое давление. В Дарданеллы входит британская эскадра. 19 февраля 1878 года Россия и Турция подписывают Сан-Стефанский прелиминарный (предварительный) мирный договор, сулящий для нас большие политические выгоды. Для геополитических соперников России — это катастрофа. Теперь запертый турецкими проливами в Черном море русский флот сможет вырваться на просторы Мирового океана. Россию надо срочно остановить. Именно в этот решающий момент мировой политики внутри России вдруг поднимают голову и развивают никогда не виданную активность террористы-нигилисты!

Опять мы видим удивительные совпадения: именно с февраля 1878 года, когда наши войска на пороге Стамбула, в стране поднимается невиданная волна террора. Словно невидимый дирижер взмахнул палочкой и дал сигнал к переходу к массовым терактам по всей стране! Скажем правду: власти Российской империи оказались не в состоянии оценить надвигающуюся террористическую угрозу. В обществе, где понятия чести были не пустым звуком, где дворяне вызывали на дуэль и рисковали жизнью, представить себе действия бессовестных убийц и подлые террористические удары в спину, увы, даже для самих жандармов оказалось невозможным.

С начала 1878 года в разных частях империи было убито несколько полицейских осведомителей. 23 февраля 1878 года в Киеве было совершено покушение на товарища прокурора Котляревского. В мае 1878 года Россия и Британия оказались очень близко к военному конфликту. В южных портах России началась погрузка мощных артиллерийских орудий, предназначенных для блокирования турецких проливов от британского флота. Не дремали и в Лондоне: в мае 1878 года в Англии началось усиленное формирование «особой эскадры» под командованием адмирала Купера Кея. Она была предназначена, правда, не для вхождения в проливы, а для атаки Кронштадта. 24 мая 1878 года, за два с половиной месяца до убийства Мезенцева, снова в Киеве произошел теракт, обрати на который внимание спецслужбы тогдашней России — и все могло бы пойти совсем по-другому. Сценарий произошедшего покушения был совершенно идентичным тому, что случится позже в центре имперской столицы. Террорист Григорий Попко тяжело ранил адъютанта начальника Киевского жандармского управления, штабс-капитана барона Густава Эдуардовича Гейкинга. Произошло это так: вооруженный двумя револьверами и кинжалом убийца подкараулил прогуливавшегося Гейкинга поздно вечером на углу Крещатика и Бульварной улицы. Охраны никакой, как и в случае с Мезенцевым, жертва теракта прогуливается не в одиночестве, а со знакомым чиновником по фамилии Вощинин. Убийца подкрался сзади и неожиданно нанес удар кинжалом в спину барону Гейкингу, после чего бросился бежать. Несколько прохожих попытались его задержать, в ответ убийца применил имевшееся у него огнестрельное оружие. Крестьянин Филипп Виленский был застрелен террористом, а городовой по фамилии Чиж получил ранения в руку и ногу[164]. Барон Гейкинг же скончался от раны и кровопотери через несколько дней.

Задайте себе вопрос: что проще и безопаснее для самого террориста — стрелять в жертву или колоть ее кинжалом? Очевидно, что стрелять можно издалека, и убежать будет проще, но террористам важно убить свою жертву в упор, и они действуют холодным оружием. Почему? Потому что так страшнее, потому что так больше деморализации для власти, а именно ее паралич и слабость и являются всегда одной из целей проведения терактов. А кстати, сами террористы, из какой они организации? Удивительное дело — организация «Земля и воля» вроде как есть, и даже манифестацию она уже в столице проводила, но программу для нее напишут именно в мае 1878 года.

Возьмем один только пункт № 4 программы «Земли и воли»: «В состав теперешней Российской империи входят такие местности и даже национальности, которые при первой возможности готовы отделиться, каковы, напр [имер], Малороссия, Польша, Кавказ и пр. Следовательно, наша обязанность — содействовать разделению теперешней Рос [сийской] империи на части соответственно местным желаниям».

Все знакомо, все это мы уже видели. Даже видим сейчас. Сегодня нам понятно, кто стоит за организациями, которые намерены расчленять Россию. А вы думаете, что полтора столетия назад было как-то по-другому?

Какие удивительные совпадения: месяц в месяц, когда могла начаться война с Англией, когда русские полки могли направиться в Индию, резко меняется масштаб подрывной борьбы внутри Российской империи! В 1878 году Степняк-Кравчинский, который все боролся за свободу то в Италии, то в Боснии, вновь приехал в Швейцарию, где уже занялся Россией. Изучая его биографию, приходишь к выводу, что словно какая-то организация перебрасывает своего агента с места на место. И это не русские нигилисты, потому что их организация еще даже не создана, да и Кравчинский, по сути, не будет принимать в их работе никакого реального участия. Важно понять: Степняк-Кравчинский нелегально прибыл весной 1878 года в Россию для организации ОДНОГО УБИЙСТВА, после чего вновь уехал и никогда уже более на Родину не возвращался. Убив генерала Мезенцева, он немедленно, снова убежал за границу, начал писать книги и работал против России уже как публицист, а не террорист.

Как раз осужденные по «Процессу ста девяноста трех» и послужили поводом для того, чтобы зарезать главу российских спецслужб в центре столицы. Повод для информационной «упаковки» убийства был найден: в июле 1878 года в Петропавловской крепости началась голодовка политических заключенных, осужденных за хождение в народ, протестовавших против «репрессий» Мезенцева. Поскольку медиа-сопровождение террора была крайне важно, террористы тщательно подготовились в информационной сфере и приступили к теракту только после того, как появился (был создан) повод, позволявший им выглядеть не просто убийцами. «Генерал Мезенцев, убедивший царя удвоить наказания после приговора по делу “ста девяноста трех”, был убит в Петербурге среди белого дня»[165], — высказывает версию и оправдание террористов князь Петр Кропоткин.

Никто и не собирался скрывать, кто и зачем убил генерала Мезенцева: «Шеф жандармов — глава шайки, держащей под своей пятой всю Россию, убит. Мало кто не догадался, чьими руками был нанесен удар. Но, во избежание всяких недоразумений, мы объявляем во всеобщее сведение, что шеф жандармов генерал-адъютант Мезенцев действительно убит нами, революционерами-социалистами.

Объявляем также, что убийство это как не было первым фактом подобного рода, так не будет и последним, если правительство будет упорствовать в сохранении ныне действующей системы… Само правительство толкнуло нас на этот кровавый путь… оно вложило нам в руки кинжал и револьвер… Генерал Мезенцев убит нами, как человек, совершивший ряд преступлений…»[166], — писали об этом сами террористы.

Сразу после убийства Николая Владимировича Мезенцева власть наконец-то отреагировала. Через пять дней после злодейства, 9 августа 1878 года, было издано высочайшее повеление «О временном подчинении дел о государственных преступлениях и о некоторых преступлениях против должностных лиц ведению военного суда, установленного для военного времени». Дела по терроризму выводились из юрисдикции гражданских судов, в которых присяжные имели возможность оправдать убийц. Теперь подобные дела должен был разбирать военный суд, где никаких присяжных не было.

Но свое черное дело нигилисты-террористы сделали. Их вклад в то, что русские не взяли проливы, поистине бесценен — для Лондона, разумеется. Просто один вопрос: а вам будет удобно готовиться к войне с самым сильным на тот момент противником, когда вас в своей стране стараются убить? Ответ очевиден. Внутренняя смута провоцирует внешнюю слабость. Вот и Александр II дрогнул. 13 июля 1878 года был подписан Берлинский трактат, который лишил Петербург большинства завоеваний очередной победы над Турцией. Но на всякий случай в июле 1878 года группа нигилистов-террористов планировала взрыв пароходной пристани и императорской яхты. «Что же касается попытки взорвать императорскую яхту в Николаеве… — рассказывает нам томик Степняка-Кравчинского, — то она была открыта полицией заранее вследствие случайного обыска в той самой квартире, откуда была проведена проволока гальванической батареи, соединенной с миной»[167].

Спецслужба России упорно работала и не только предотвратила покушение на императора, но и упорно шла по следу: убийц Мезенцева искали по всем направлениям, тянули все нити, которые могли дать результат. Стали искать лошадь, кучера и повозку, на которой Кравчинский скрылся с места преступления. Нашли лошадь по кличке Варвар и место, где она иногда стояла. Свидетели, которые видели, как повозка уносилась с места убийства генерала, опознали в кучере московского студента, члена «Земли и воли» Адриана Михайлова[168]. Нашли и того, кто в момент убийства выстрелил из револьвера в полковника Макарова и тем самым дал убийце скрыться. Им оказался Александр Баранников, член Исполнительного комитета чуть позже созданной террористической организации «Народная воля»[169].

Через семь месяцев после убийства генерала Мезенцева и за два года до убийства императора Александра II, словно оправдывая будущих цареубийц, в Лондоне о событиях в России писал Фридрих Энгельс: «Уже несколько лет я обращаю внимание европейских социалистов на положение в России, где назревают события решающего значения. Борьба между правительством и тайными обществами приняла там настолько острый характер, что долго это продолжаться не может. Движение, кажется, вот-вот вспыхнет. Агенты правительства творят там невероятные жестокости. Против таких кровожадных зверей нужно защищаться, как только возможно, с помощью пороха и пуль. Политическое убийство в России — единственное средство, которым располагают умные, смелые и уважающие себя люди для защиты против агентов неслыханно деспотического режима»[170].

Волна террора внутри России не прекращается. 13 марта 1879 года прямо на Невском проспекте террорист верхом на лошади догоняет карету нового шефа корпуса жандармов генерал-адъютанта Дрентельна. Следует несколько выстрелов, генерал чудом остался жив, а террорист был пойман. 2 апреля 1879 года прямо на Дворцовой площади (!) во время прогулки в Александра II стреляет Александр Соловьев. Царь просто убегает, петляя, как заяц. Охраны практически никакой, где-то поодаль идет пара охранников.

В мае 1879 года «Земля и воля» разделяется на «Народную волю» и «Черный передел». Если определить суть, то внутри одной созданной только три года назад партийной структуры примерно полтора десятка человек тайно от своих товарищей выделились в другую, более законспирированную. Решив создать чисто террористическую организацию, самую страшную в русской истории. Происходит это потому, что истинные «владельцы» созданного в России революционного подполья были кровно заинтересованы в немедленном разворачивании террора против царя и его приближенных. А вся эта чепуха с хождением в народ и агитацией, еще вчера нужная, сегодня уже была совершенно неактуальной.

Для убийства царя — бюджет безграничный. Терроризм — это весьма затратное мероприятие. Это раньше убийцы обходились кинжалом, теперь в дело пойдут десятки и сотни килограммов динамита. Откуда же революционеры его брали? В аптеках он не продается, в бакалейных лавках тоже. Делали сами или доставали в других местах? Но для этого всего нужны огромные деньги. Фальшивые паспорта, которые они якобы сами изготавливали, самое современное на тот момент оборудование для взрывов под водой. Народовольцы минировали мосты в столице, собираясь взорвать их при проезде царя. Конспирация, уход от слежки, жесткая структура. Данные передвижений государя, свежие и очень быстро. Откуда?

И — беспощадность. В советское время членов террористической организации «Народная воля» представляли как «пламенных борцов с царизмом». Этаких юношей и девушек с горящими глазами. Старались их представить похожими на героев-молодогвардейцев, которые в оккупированном гитлеровцами Донбассе боролись с оккупантами и были ими зверски убиты. Между тем народовольцы были циничными и расчетливыми убийцами, а их структура действительно была самой настоящей глубоко законспирированной террористической структурой. Нет никакого сомнения, что сегодняшние сотрудники российских специальных служб найдут в системе «Народной воли» до боли знакомые черты. К примеру, при малейшем подозрении на предательство участника «Народной воли» просто убивали.

Вот лишь один малоизвестный эпизод. 5 марта 1879 года в одной из московских гостиниц был обнаружен труп мужчины. К его одежде была приколота записка: «Николай Васильев Рейнштейн, изменник и шпион, осужден и казнен нами, русскими социалистами-революционерами. Смерть Иудам-предателям»[171]. Обратите внимание, убийцы вновь оставляют визитную карточку и ведут «диалог» с полицией, не скрывая, кого и почему они убили. Николай Рейнштейн был агентом III отделения, внедренным в среду террористов-революционеров. Его «партийной задачей» было создание отделения Северного союза русских рабочих в Москве, спецслужбы поручили ему раскрыть местопребывание основной типографии «Земли и воли» в столице Российской империи. Приехав в Москву, Рейнштейн снял «конспиративную квартиру», в которой бывал весь московский «цвет» борцов с Россией того времени. Гостеприимный хозяин начал ухаживать за одной из приходящих девушек по имени Ольга Сеньковская. Делал это женатый полицейский агент по велению сердца или по служебному долгу, история умалчивает, но именно это его в итоге и погубило. Выдал Рейнштейна другой сотрудник III отделения Николай Клеточников. Оказывается, «юноши и девушки с горящими глазами» внедрили своего агента в российскую спецслужбу, которая занималась борьбой с ними! Кто их этому научил? Представьте подобное сегодня — внедрение своего агента в ФСБ, чтобы, работая там, агент сливал всю информацию террористам. Согласитесь, что подобная ситуация есть тончайшая агентурная игра, доступная редким профессионалам, но никак не группе энтузиастов, которые начитались книжек и решили свалить ненавистную им государственную власть.

Клеточников сообщил террористам о том, что именно Рейнштейн «выдал путь к типографии» и что он работает на полицию. Тогда террористы решили Рейнштейна убить, а для организации убийства использовали его симпатии к молодой девушке. По своему сценарию убийство полицейского агента напоминает убийство Распутина, которое произошло в декабре 1916 года[172]. Напомню, что Григория Распутина заманили во дворец князя Юсупова под предлогом встречи с супругой князя. Вот и Николай Рейнштейн получил в конце февраля 1879 года записку от Ольги Сеньковской: «Приходите в мамонтовские меблированные комнаты, № такой-то, в семь вечера. Буду одна. Ольга».

Вечером 26 февраля 1879 года нарядно одетый и специально посетивший парикмахера «кавалер» пришел по указанному адресу. Постучал. Дверь открыла Ольга и пригласила его в слабо освещенный номер. Как только Рейнштейн прошел внутрь, на него сразу набросились три человека. Двое схватили его за руки, третий нанес удар кистенем по голове. Потерявшего сознание агента оттащили в сторону и закололи кинжалом. После чего хладнокровно подложили под тело ковер, обложили труп матрасом, подушками и бельем, чтобы кровь никуда не просочилась. Прикололи лист бумаги и покинули гостиницу[173].

На этом мы, пожалуй, остановимся. Все дальнейшие покушения террористической организации «Народная воля», которые завершились убийством государя-освободителя, перечислять не будем. Через месяц после убийства государя-освободителя Александра II правительство России потребовало от Швейцарии выдать беглого террориста Степняка-Кравчинского. Тогда Кравчинский просто перебрался в Милан. В 1882 году собрал свои размышления на тему терроризма и борьбы в книгу «Подпольная Россия», которая — о чудо! — была тут же переведена на несколько языков и издана в разных странах Европы. Россия потребовала его выдачи из Италии, тогда Степняк-Кравчинский переехал в Лондон. Из которого, как и сейчас, выдачи нет. Почему? Потому что есть геополитика. И — британские спецслужбы, которые активно использовали и используют различных людей для борьбы с противниками Лондона, главным из которых была, есть и будет Россия.

В столице Великобритании Степняк-Кравчинский продолжил писать большие очерки о положении дел в России. Тут в 1888 году он издал роман «Жизнь нигилиста», который на русском языке под названием «Андрей Кожухов» вышел только в 1896 году. К этому моменту Степняка-Кравчинского уже не было в живых. Но в последние годы он активно дружил в Лондоне с Энгельсом, который так симпатизировал убийству генерала Мезенцева руками Кравчинского. Кравчинскому удалось основать в Лондоне Общество друзей русской свободы и Фонд вольной русской прессы — то есть легальную вывеску для появления у террористов и революционеров денег для их деятельности.

Ранним утром 23 декабря 1895 года бывший террорист Сергей Кравчинский вышел из дома и направился в гости к своему товарищу, который жил в полумиле от него в лондонском предместье Шепард-буш. Прямо на железнодорожном переезде он был насмерть сбит паровозом. Якобы на ходу читал книгу. Поверить в то, что опытный убийца, умевший уходить от слежки и убежать с места преступления за границу, погиб в 43 года на переезде, словно подросток в наушниках, который заслушался музыкой и не заметил поезда, совершенно невозможно. Поэтому в другой биографии вы прочитаете другую версию — мол, он переходил железнодорожные пути в густой туман. Все это свидетельствует только об одном: свидетелей его смерти не было. Нашли тело, сбитое (брошенное) под поезд. Все остальное придумали потом. Вероятнее всего, он был просто ликвидирован своими британскими кураторами. Как Борис Березовский. Тот же Лондон, те же друзья, та же причина.

Важное замечание: большинство активных читателей Степняка-Кравчинского через несколько лет после его смерти стали членами партии эсеров — этого самого кровавого проекта британской разведки в России[174]. Что интересно, вдова этого террориста, Фанни Марковна Степняк, не только больше никогда не вышла замуж, но и не покинула Лондон. Она отказалась возвращаться в Советскую Россию, где, казалось бы, идеи ее мужа восторжествовали и ненавистное самодержавие пало. При этом Фанни Марковна в Лондоне социал-демократам, будущим большевикам, помогала: она вместе с группой эмигрантов участвовала в подготовке заседаний V съезда РСДРП, который прошел в мае 1907 года в британской столице.

Николай Владимирович Мезенцев похоронен там же, где покоятся его родители. Это Свято-Троицкая Сергиева Приморская пустынь. Она в Стрельне, по пути из Петербурга в Петергоф. В Пустыни похоронены и дочь А. В. Суворова, и внук, и внучка, и все правнуки.

Будете в Северной столице, зайдите поклониться потомкам Александра Васильевича. Да и его самого, Александра Васильевича, не забудьте — его могила в Александро-Невской лавре.

Поклонитесь памяти верных слуг царя и Отечества.

Мировая политика одинакова во все времена. Помогать противникам своих противников, стараться обретать новые сферы влияния самому и лишать их тех, с кем соперничаешь, — вот непреложные правила этой «великой шахматной доски». Ситуация, когда сама элита ликвидирует великую державу, как это случилось с Советским Союзом, для истории событие уникальное и требующее тщательного изучения. Между тем не только Сталин и Ленин, но и российские монархи играли по этим правилам, а когда их нарушали, то последствия не заставляли себя ждать. Николай II вступил в союз с основным противником России — Великобританией; чем это закончилось, полагаю, напоминать не нужно. При этом имеющиеся свидетельства и документы вовсе не выставляют этого русского царя наивным незнайкой. Когда только разразилась англо-бурская война, Николай II написал своей сестре, великой княгине Ксении Александровне, несколько писем, содержание которых не оставляет сомнений по поводу отношения императора к главному сопернику России: «Как и ты, и Сандро[175], я всецело поглощен войною Англии с Трансваалем; я ежедневно перечитываю все подробности в английских газетах от первой до последней строки и затем делюсь с другими за столом своими впечатлениями… Не могу не выразить моей радости по поводу только что подтвердившегося известия, полученного уже вчера, о том, что во время вылазки генерала White целых два английских батальона и горная батарея взяты бурами в плен! Вот что называется влопались и полезли в воду, не зная броду! Этим способом буры сразу уменьшили гарнизон Лэдисмита в 10 тысяч человек на одну пятую, забрав около 2000 в плен»[176].

Вот о правильных, с точки зрения геополитики, действиях российских императоров мы сейчас и поговорим. Создавай проблемы тем, кто создает проблемы тебе, вставляй палки в колеса своим геополитическим соперникам. Именно так решили действовать Александр III и его наследник Николай II, а дальше, в советское время, помощь другим странам, чтобы приобрести зону влияния, сорвать планы своих врагов или помочь тем, кто готов бороться с ними, стали называть «интернациональной помощью». Этот термин по факту полностью скрыл и суть, и смысл подобных действий.

В нашей великой и богатой истории мы найдем и прекрасные примеры правильных действий разного свойства в большом количестве, в гораздо большем, чем ошибок, — иначе бы не было на карте самой большой страны мира. Россия расширялась на Евразийском континенте, и на многих направлениях прямо дошла не только до границ других цивилизаций, а уперлась в окончание самого континента. Пространства наши невероятны, громадны и во многом по этой причине и по сей день не населены и не обработаны, именно потому эпоха колониальных захватов европейцев не оставила в России следа. Не было у России колоний, не участвовала она в разделе мирового пирога. Пока другие державы истребляли целые народы и замещали местное население, русские расселялись по великой Евразии, вбирая в себя народности, культуры и традиции.

Мы сейчас поговорим уже об окончании эпохи колониальных захватов — конце XIX — начале XX века. Мир уже был поделен, и желание одних изменить тогдашний «мир, основанный на правилах» и желание других оставить все как есть и привело в итоге к Первой мировой войне. Это — если несколько упростить мировую политику, но для понимания ее базовых принципов метод упрощения иногда вовсе не плох.

Основные мировые колонии — у англичан, испанцев, французов и португальцев. Немного есть у бельгийцев и немцев, а итальянцы опоздали на этот географический пир. Оно и понятно — их как страны просто не было в момент, когда мир «находили и делили». Итальянская единая держава явилась следствием «подарка» Великобритании за участие Сардинского королевства в той самой Крымской войне против России и последовательной политики англосаксов по дроблению великих европейских империй. Италия и получилась из куска Австро-Венгрии и нескольких мелких итальянских государств. Через пять лет после Крымской войны, 17 марта 1861 года, Королевство Италия было создано во главе с королем Виктором Эммануилом II. К слову, Рим вошел в состав Италии лишь через девять лет — в 1870 году.

Итак, мир поделен. В том числе и Африка, где единственным независимым государством (если не считать искусственно созданной Либерии) являлась православная Абиссиния, которая сегодня называется Эфиопией. Несколько слов о том, что представляла собой эта страна к описываемому периоду. Абиссиния считает себя и называется империей, правит ею негус (император), а состоит она из пяти крупных феодальных государств, во главе которых, как и положено при феодализме, стоят владетельные князья, которые по знатности не уступают самому императору[177]. К середине XIX столетия, времени правления императора Феодора (Теодроса) II, Абиссинию удалось как-то подсобрать и привести к общему знаменателю. Интерес Европы к Эфиопии меняется с началом работ по строительству Суэцкого канала, ставшего важнейшей торговой артерией, соединяющей Красное море со Средиземным, — после этого геополитическое значение Эфиопии резко возросло[178]. Теперь Абиссиния оказалась на торговых путях из Европы в страны Дальнего Востока и Восточной Африки[179]. К этому моменту британцы урвали себе большие куски в Западной и Восточной Африке и расширили свои владения в южной ее части. В затылок англичанам дышали французы, которые оккупировали порт Таджура на соседнем с Абиссинией сомалийском берегу. Видя такую конкуренцию, британцы активизируются в попытке взять под контроль абиссинскую территорию хотя бы для того, чтобы туда не пришли французы и не оказались бы вблизи стратегических торговых путей. «Абиссиния, недружелюбно настроенная по отношению к нам, если окажется в руках Франции, может поставить под серьезную угрозу осуществление проекта линии телеграфа и железной дороги от Каира до Кейпа»[180], — высказывал опасения один из идеологов британского колониализма, А. Уайлд.

Дело начинает идти к вооруженному вторжению англичан — причем к вторжению превентивному. Открытие Суэцкого канала произойдет в 1869 году, и за два года до этого Лондон решит привести эфиопов-абиссинцев к покорности. В главе про плавание российских эскадр к берегам США мы косвенно коснулись вопроса англо-абиссинской войны и возможности появления у Абиссинии «флота из ниоткуда», под прикрытием которого американцы могли бы вернуть должок англичанам и начать вволю топить их торговый флот «эфиопскими каперами». Теперь пришло время подробностей.

Подозревая англичан, как сейчас сказали бы, в подрывной деятельности, абиссинский император Феодор (Теодрос) II заточил в тюрьму нескольких английских подданных, в том числе и консула Камерона. Туда же отправился и прибывший к нему для переговоров помощник английского резидента в Адене, по имени Ормузд Рассам. Незадолго до этого Феодор II написал письмо королеве Виктории, прося о военных поставках, но ответа так и не получил, а поставки оружия были им замечены в адрес соседей Абиссинии.

Можно сказать, что англичане искусно провоцировали абиссинцев, чтобы те дали им повод для вторжения, и своей цели они добились. В 1867 году британцы под предлогом освобождения европейцев, которых арестовал абиссинский негус, ввели свои войска, и началась англо-эфиопская война (1867–1868). Первое сражение произошло 10 апреля 1868 года, в нем техническое превосходство англичан дало им победу. Наивно решив, что озвучиваемый повод и есть причина вторжения, негус отдал всех «удерживаемых лиц», отправив их в британский лагерь. Однако английский командующий Непир потребовал полной покорности Абиссинии. Узнав об этом, Феодор II укрылся в крепости Магдале, но через три дня после битвы британцы взяли ее штурмом, потеряв ранеными всего 15 человек[181]. Видя свое полное поражение, негус застрелился, чтобы не попасть англичанам в руки живым.

В Абиссинии не было понятия императорской династии, в племенной стране главой становился самый сильный феодал, представляющий одно из племен. После его смерти борьба за престол возобновлялась. Устранение сильной фигуры, которая собирала и держала Абиссинию, резко усиливало тенденции соперничества и сепаратизма. Расчет британцев строился на внутренних распрях Абиссинии, и он оправдался: важную роль в поражении негуса сыграло предательство одного из ведущих феодалов Эфиопии. Это был рас (правитель) провинции Тиграй по имени Кассе. Он дал англичанам свободный проход по своей территории к крепости резиденции императора Феодора II, в которой тот в итоге и был убит.

Разгромив центральную власть, разграбив, как у них водится, резиденцию главы страны, увозя с собой императорскую корону и собрание старинных рукописей, англичане в июне 1868 года покинули пределы страны. При этом британцы уходят из Абиссинии, передавая часть своего оружия расу Кассе. Лондон решает поступить хитро: позволить их ставленнику завоевать для них всю страну! Так будет проще, меньше затраты денег и солдатских жизней. И действительно, в 1872 году рас Кассе побеждает в развернувшейся в Эфиопии гражданской войне и коронуется под именем императора Иоанна (Йоханнеса) IV.

Англичане просчитались: став правителем Абиссинии, новый негус начинает действовать в интересах своей страны, а вовсе не Великобритании. Тогда англичане натравливают на Эфиопию египтян. В 1875 году знаменитый британский премьер Бенджамин Дизраэли поддерживает территориальные претензии египетского хедива и благословляет вторжение его войск в Абиссинию. В тяжелой борьбе император Иоанн IV разбивает противника и освобождает территорию своей страны. Однако в результате этой войны слабеют и Египет, и Абиссиния, а роль Великобритании как силы и арбитра только возрастает.

Вот тут на горизонте нашего повествования и появляется Италия[182]. Для понимания методики действия Лондона: агрессию против Абиссинии — Эфиопии египетский хедив дважды производил из своего порта на берегу Красного моря — Массавы (Массауа). Как только его власть ослабла, англичане идут на сговор с итальянцами и фактически отдают им в 1885 году этот порт Массава. То есть в результате своей «дружбы» с англичанами, которые предали негуса Иоанна IV, Абиссиния оказывается отрезанной от моря, а для ее независимости возникает новая угроза из Италии[183]. Итальянцы для Лондона не опасны как конкурент, еще и уравновешивают французов. Пусть итальянцы попробуют построить свою империю в Эфиопии[184].

Начиная движение вглубь территории Абиссинии, в начале 1887 года итальянские солдаты занимают местечко Сахати (Саати). Один из эфиопских расов по имени Алула, на чью территорию покусились итальянцы, отправляет им ультиматум, требуя уйти[185]. Итальянцы никак не реагируют, и тогда отряды раса Алулы начали движение к Массаве. Здесь 26 января 1887 года состоялось первое крупное сражение эфиопов и итальянских колонизаторов. Оно вошло в историю Италии под громким названием «резня при Догали». Отряд итальянцев численностью чуть более 500 человек попал в засаду и был почти полностью истреблен. Несмотря на поголовно вырезанный отряд итальянцев, абиссинское войско не смогло взять крепость Сахати, Италия удержалась на территории Эфиопии.

В Риме перед железнодорожными вокзалом Термини в честь погибших при Догали даже поставили памятник. Его и сейчас можно увидеть в столице Италии, но только в ином месте. Этот настоящий древнеегипетский обелиск в 1925 году был перенесен и теперь расположен в небольшом сквере рядом с площадью Республики — иначе Сады Терм Диоклетиана. Обелиск привезен из Гелиополиса, он — времен египетского фараона Рамзеса Великого. В 1883 году его обнаружили итальянские археологи, после чего на нем высекли имена всех 548 погибших при Догали итальянских солдат. Этот факт нам демонстрирует, что намерения Италии были самые серьезные и отступаться от Абиссинии они вовсе не собирались. После своего поражения при Догали итальянцы не только не планировали уходить, но при поддержке британской дипломатии требовали от Абиссинии территориальной компенсации, заявив права на все те территории, вплоть до Сахати, которые на тот момент находились под их контролем. В качестве аргумента для покладистости эфиопов «весной 1887 года итальянцы установили блокаду морских портов Красного моря, стремясь воспрепятствовать эфиопской морской торговле».

Тем временем с 80-тысячной армией негус Иоанн IV идет на Сахати, отказываясь торговать эфиопской территорией и собираясь окончательно выбить итальянцев со своей земли. Но в этот момент Лондон вновь организует абиссинцам еще один фронт. Это — угроза нападения махдистов, устроивших восстание в Судане против англичан[186]. Почему те, кто хотел бороться с Лондоном, вдруг начали вторжение в Эфиопию, полагаю, вы уже поняли. В итоге вместо борьбы с итальянцами негус Иоанн IV во главе армии отправляется отражать эту новую беду. В сражении при Галлабате 10 марта 1889 года он гибнет от якобы шальной пули, а его войско, увидев смерть негуса, фактически разбегается. Честно говоря, дальнейшие события и последствия этой якобы случайной гибели монарха заставляют сомневаться в ее случайности[187].

Европейцы вновь поступили так, как поступают всегда, когда не могут что-то добыть грубой силой, — вводят санкции. А что они делают еще? Они стараются организовать «войну чужими руками» и ищут предателей. Италия, как и англичане, начинает искать контакты в среде племенных вождей Эфиопии. И — находит их. Блокада, по мнению европейцев, должна нанести экономический урон экономике Абиссинии, а смерть негуса вновь привести к смуте. Тут можно будет вновь повторить трюк, который Лондон уже прокручивал в Эфиопии — привести на абиссинский трон своего человека и далее действовать через него. После смерти Иоанна IV новым императором «случайно» и стал тот, с кем итало-британская дипломатия нащупала контакты.

Одним из региональных вождей, с которым еще при жизни негуса Иоанна «крепко сдружились» итальянцы, был глава эфиопской местности Шоа по имени Сахле Мариам. Он происходил из Соломоновой династии, возводившей свой род к библейскому царю и на протяжении веков периодически правившей в Абиссинии. Во время войны с негусом Феодором II Сахле Мариам попал в плен и был заточен в горном замке Магдала. Желая умиротворения и прекращения междоусобиц, негус выдал за пленника свою дочь Атлаш, но неблагодарный зять в 1865 году убежал в свою провинцию Шоа. В 1882 году к его двору прибыл итальянец Пьетро Антонелли и убедил Сахле Мариама в том, что ему и итальянцам необходимо объединиться против общего врага — императора Иоанна. Согласно первому секретному договору, подписанному 25 мая 1883 года, Италия открыла свое консульство непосредственно в королевстве Шоа, установив дипломатические отношения между Шоа и Италией напрямую, в обход императора Эфиопии. Второй секретный договор был подписан 20 октября 1887 года. По его условиям Сахле Мариам обещал итальянцам не вступать с ними в войну на стороне императора Иоанна IV в обмен на ежегодные поставки винтовок фирмы «Ремингтон» в количестве 5000 штук[188]. То есть в момент, когда негус Абиссинии выбивал итальянцев с территории страны, его самый сильный феодал тайно принимал оружие от врага и обязался с этим врагом не воевать. А потом Иоанн IV был «случайно убит» во время битвы, а императором под именем Менелик II стал протеже Королевства Италия. Правда, интересные бывают совпадения?!

Пользуясь возникшей (организованной!) ситуацией, в 1889 году итальянцы занимают все высокогорье вдоль побережья Красного моря и провозглашают свою первую колонию — Эритрею. 2 мая 1889 года в местечке Уччиали (Вучали) между Абиссинией и Италией подписывается договор о дружбе и торговле. Итальянцы признают Менелика II императором, обещают ему финансовую и военную помощь. Он же признавал за Италией Эритрею, а также всю уже захваченную итальянцами на севере эфиопскую территорию.

Казалось, все получили то, что хотели. Есть все основания полагать, что негус Менелик II реально хотел договориться с итальянцами, шел на уступки, но он просто не до конца понимал, с кем имеет дело[189]. Европейцам нужно было не мирное сосуществование и спокойное освоение полученного порта, а предлог для агрессии, чтобы забрать всю Эфиопию. И они его быстро нашли. Всего через полтора года после подписания соглашения, в августе 1890 года, вдруг выяснилось несоответствие статьи 17 текстов договора, который был подписан на итальянском и амхарском языках[190]. В абиссинском тексте говорилось: «Его Величество император Абиссинии может пользоваться услугами Его Величества короля Италии для переговоров по всем делам, которые у него могут быть с другими державами или правительствами». В итальянском же тексте вместо слова «может» было сказано «обязан»[191]. Это было использовано итальянцами как основание для объявления протектората Италии над всей Эфиопией! Фактически это означало, что Италия теперь выступала на международной арене от имени Абиссинии. Таким образом, согласно итальянской трактовке (с которой соглашались в Лондоне!), по Уччиальскому договору Эфиопия теряла независимость, переходя под управление Италии. В октябре 1889 года король Италии Умберто I оповестил об этом другие европейские державы.

Тут уместно сказать еще несколько слов об этом итальянском короле, который начал строить итальянскую империю. Умберто I называл парламент «скверной шуткой» и носил пышные усы в стиле австрийского императора Франца-Иосифа. Сам же король был убит анархистом-террористом Гаэтано Бреши 29 июля 1900 года, во время торжественной церемонии открытия спортивных состязаний Умберто I[192]. Вот, пожалуй, и все, что можно про него сказать. Ну еще его жена королева Маргарита дала свое имя пицце.

Но вернемся к чисто мошеннической схеме Италии в отношении эфиопов. Негус Эфиопии понял и осознал, что произошло, далеко не сразу. После своей коронации Менелик II отправил письма лидерам европейских стран, сообщив им о том, что он короновался как император Абиссинии. Ответ пришел только из Лондона и Берлина, в посланиях обоих монархов сообщалось, что, согласно статье 17 Уччиальского договора, все контакты с Англией и Германией впредь должны осуществляться только через Италию. После неоднократных попыток «выяснить недоразумение» Менелик II осознал, что его просто обманули. Возмущенный европейским вероломством 12 февраля 1893 года император Абиссинии разорвал подлый и коварный договор с Италией, несмотря на угрозы войной из Рима.

Всем, кто собрался подписать договор с Западом, всем, кто думает, что уж ОН-то сможет договориться, а потом еще и добиться от англосаксов и их учеников выполнения и соблюдения договоренностей, надо внимательно изучить историю Менелика II, негуса Абиссинии. Стоит отметить, что и итальянцы (да и англичане) настолько недооценили этого императора Эфиопии, что потом жестоко за это поплатились. Именно Россия помогла Эфиопии отстоять независимость от европейских колонизаторов. Причем Абиссиния не только победила в войне с первоклассной по тому времени европейской армией, а еще и вынудила Италию заплатить контрибуцию и заключить мир «на африканских условиях».

Эфиопия — племенная страна, поэтому основная часть ее армии формировалась ополчением племен. И там — копья, луки и устаревшие однозарядные ружья. Против этого скорострельные винтовки, артиллерия и давно опробованная тактика британской армии в боях «с дикарями», которыми просвещенные европейцы считали всех остальных, кроме себя. Казалось бы, почему мы говорим об армии Великобритании, хотя речь идет об итальянцах? Когда смотришь не только на внешний вид, но и на методы действия итальянских колонизаторов, видишь в них точную копию колонизаторов британских. Те же пробковые шлемы и те же методы: обман и насилие. В политике того времени Италия ориентировалась на англичан в такой же степени, как копировала их внешний вид и повадки в военной сфере. Вот и итальянцы, попытавшись обмануть негуса Менелика II, сначала угрожали военными действиями, потом перешли к вооруженной агрессии. Уверенность действиям колонизаторов всегда придавало неравенство в вооружениях и тактике противоборствующих сил.

«Большая игра» — так называется соперничество России и Англии на Востоке и в целом в мире, которое продолжалось в течение нескольких столетий, прекратилось с момента крушения Российской империи и вновь возобновилось, как только СССР стал сильным и суверенным игроком. Вспомнили мы все это только для того, чтобы понимать, почему Петербург начал активно помогать Эфиопии против Италии. Причин несколько.

1. Италия как колонизатор — проект Британии: бьешь по вассалу, срываешь планы сюзерена.

2. Италия в 1882 году стала участником Тройственного союза (Германия, Австро-Венгрия), что, казалось бы, делало итальянцев направленными против англичан. На самом деле в тексте договора, в его секретных статьях, было написано, что Италия несет обязательства защищать своих союзников при одном условии — не воевать против Великобритании. Таким образом, получалось, что Италия в этом союзе направлена против России и Франции, но не против Англии!

3. Имея огромные территории в Евразии, Россия не имела баз по всему миру, что в ситуации наличия второго по силе морского флота было неудобно и проигрышно.

4. В целом Россия не имела никакого влияния в Африке, что необходимо было исправлять по многим причинам.

5. Эфиопия — православная страна. Надо помогать и защищать православную веру! Везде. Тем более, что это действие помогает решить еще целый ряд вышеуказанных задач.

6. Некоторые источники пишут, что главной, скрываемой целью русской помощи должны были стать Судан и махдисты, а не Эфиопия[193]. Проверить это сейчас крайне сложно, но в целом даже такая постановка вопроса никак не меняет сути.

В историю военный конфликт, в котором Россия негласно помогла эфиопам, вошел под названием Первой итало-эфиопской войны 1895–1896 годов. Потом, уже при Муссолини, будет и Вторая — в 1935 году. Вот и найдите отличия:

• при короле и буржуазном премьер-министре Италия напала в 1895 году на Эфиопию;

• при короле и премьер-министре — фашисте Муссолини — Италия напала на Эфиопию.

В чем же разница? Ни в чем. Цели были одинаковыми. Ну разве что в 1895 году еще не изобрели ядовитые газы, а то итальянцы их применили бы в своей первой агрессивной войне против Эфиопии, как они сделали это во второй — в 1934 году!

Для решения щекотливых задач внешней политики, что тогда, что сейчас, зачастую используются неофициальные структуры и люди, не наделенные никакими официальными должностями. Сейчас это называют ЧВК или НКО, в то время это были торговцы, путешественники и писатели-журналисты. Вот таким неофициальным агентом России в Эфиопии стал Николай Степанович Леонтьев.

Он родился в Херсонской губернии, выпускник Николаевского кавалерийского училища, далее служил в лейб-гвардии в Уланском полку. В 1891 году вышел в запас в звании поручика и был приписан как есаул к 1-му Уманскому полку Кубанского казачьего войска. В начале 1894 года, как пишут некоторые не понимающие мировую политику авторы, 32-летний Леонтьев «решается на самостоятельную экспедицию в малоизвестную в Европе Абиссинию». Ну да, просто взял и решил отправиться в Африку ловить бабочек и малярийных комаров! Финансирует поездку якобы сам Леонтьев, помощь оказывает Императорское русское географическое общество, выделив винтовки и научные инструменты, а также оповестив французов о предстоящей экспедиции и попросив их помощи[194]. Тут стоит заметить, что 1894 год, когда негус Менелик II разорвал договор с вероломной Италией, стал трагическим годом и для Российской империи. В октябре 1894 года скончался император Александр III, которого я считаю одним из лучших наших государей и которого, уверен, отравили[195]. Поэтому налаживание связей с Эфиопией пришлось на смену руководителя страны. Решение о помощи Абиссинии принимал еще Александр III, а реализовывал его и развивал уже Николай II[196].

С группой в 11 человек есаул Леонтьев отправляется в Эфиопию за два месяца до начала вторжения итальянцев. Вместе с ним едут капитан запаса Звягин, выпускник Военно-медицинской Академии А. В. Елисеев[197], переводчик-эфиоп Лиг Редда, отставной унтер-офицер Семенов, охотник Агапов, который умеет делать чучела животных. Имена остальных спутников найти очень сложно, на первом плане то, что маскирует миссию под научную экспедицию. Едут господа изучать птичек, пострелять да чучела набить. Поскольку православные едут к православным, есть в миссии и лицо духовного сана — архимандрит Ефрем[198].

Маршрут группы Леонтьева таков: Москва — Харьков — Одесса на поезде, далее на пароходе «Лазарев» они отправляются в Константинополь, где и встречают Рождество. Далее следует пересадка на пароход «Россия», на котором прибывают в Александрию. Потом поезд в Порт-Саид, посадка на французский пароход «Амазонка», и 11 января 1895 года миссия прибывает в Обок (Джибути), где французский губернатор очень тепло принимает русскую делегацию. Дорога заняла примерно месяц, и по тем временам это было вовсе не долго.

Из Джибути экспедиция направляется вглубь территории Эфиопии — в Харэр. В этот момент формальный глава миссии врач Елисеев покидает экспедицию и возвращается в Россию. Причину его конфликта с Леонтьевым достоверно определить сложно. Вероятнее всего, недостаточное внимание к научной стороне поездки со стороны есаула (и тайного эмиссара русского правительства) и вызвало ссору. Научная экспедиция все более походит на секретную операцию, что и вызывает острую реакцию ученого Елисеева. Возможно, суть противоречий в отказе Леонтьева двигаться в Судан, что делало именно Абиссинию конечной точкой миссии[199]. Но, так или иначе, двоевластие в русской миссии заканчивается, и далее ее целиком и полностью ведет Николай Степанович Леонтьев.

29 января 1895 года он пишет заведующему Азиатской части Главного штаба генералу А. П. Проценко: «…Несмотря на наше старание быть везде только ученою экспедициею, мы служим предметом большого внимания со стороны французов и англичан и нескрываемых опасений со стороны итальянцев… император Менелик ожидает нас с нетерпением и весьма преувеличенного мнения о нашем значении. Он дал распоряжение приготовить для нас конвой в Хараре (в настоящее время принято написание Харэр. — Примеч. авт.). Вообще я должен сказать при более близком знакомстве с положением дел, что теперь самый удачный момент для выполнения наших планов, и мы лишь беспокоимся, что придем к негусу с пустыми руками…»[200]

Дорога ложка к обеду, а военная помощь к войне. Полагаю, что мы смело можем считать, что настоящей целью миссии Леонтьева было предложить установить дипломатические отношения между Абиссинией и Россией, о чем, кроме него, не знал никто. Ему было поручено прощупать почву, а уже потом Россия помогла бы абиссинцам в создании вооруженных сил, способных победить итальянцев и помочь в сохранении суверенитета.

В Харэре русских ждал торжественный прием, который устроил рас Мэконнын. К миссии приставлен абиссинский конвой, в их распоряжение переданы слуги и даже две рабыни. Однако опека со стороны абиссинцев такова, что очень похожа на конвой — без сопровождающих лиц никуда не выйти. Леонтьев сообщает расу Мэконныну, что он посланник российского монарха, который прибыл вовсе не для ловли бабочек и осмотра обезьянок. 3 февраля 1895 года русских провожают в столицу Энтото — эта дорога займет месяц[201].

Негус Менелик, которому Италия уже объявила войну, принимает русских по высшему разряду. Ему нужна помощь, ему нужна поддержка, а все европейцы отстранились. Миссию в абиссинской столице встречают толпы народа, священники в полном одеянии и салют из ружей[202]. На встрече негус Менелик спросил Леонтьева, привез ли тот ответ русского царя на ранее отправленное с офицером Виктором Машковым письмо. «Письмо — это я, — отвечает Николай Степанович. — Я приехал спасать Эфиопию, а вы, ваше величество, требуете от меня письмо. Или вы не знаете, что с письмом может приехать всякий обманщик»[203].

Такой ответ крайне логичен — официальное письмо русского императора могло бы вызвать ненужные дипломатические осложнения. Так что подобные слова и действия Леонтьева мы должны считать подтверждением его секретной миссии, а никак не ее опровержением. Ведь в конце концов реальная военная помощь в виде оружия и военных советников все же прибыла в Абиссинию именно с Леонтьевым. Но случилось это чуть позже, после того как он совершил первую, пристрелочную поездку.

Получив ответ на свой вопрос про письмо, Менелик задал вопрос, есть ли у Леонтьева устное сообщение. В ответ на утвердительный кивок Николая Степановича Менелик приказал всем приближенным удалиться. Дальнейший разговор шел на троих — негус, Леонтьев и переводчик. Поэтому содержание беседы так и осталось неизвестным. Однако по ее окончании император Эфиопии остался вполне доволен[204]. Но о содержании разговоров и договоренностях кроме него самого не знал никто. «Даже сама императрица Таиту не допускалась на эти аудиенции, за что страшно сердилась на своего мужа… Еще никогда… европейская миссия в Абиссинии не была окружена такой тайной»[205].

В книге русского журналиста Ю. Л. Ельца, которая написана по горячим следам в 1898 году и, на мой взгляд, является наиболее адекватно оценивающей задание и роль Н. С. Леонтьева, рассказывается следующее. Как только стало известно о появлении «русской экспедиции» в Африке, итальянская пресса разразилась массой публикаций с размышлениями, зачем же Петербург направил посланцев к эфиопскому императору, чью страну Рим захотел прибрать к рукам[206].

Беспокойство итальянцев было не напрасным. После личной аудиенции у негуса и секретного разговора Менелик провел несколько совещаний со своими полководцами, на которых обсуждались вопросы подготовки к предстоящей войне. При этом Леонтьев дал несколько советов императору, который их учел при подготовке эфиопской армии к борьбе с вторжением итальянцев. Один из самых ценных — заманить европейцев вглубь Эфиопии, где жесткий непривычный климат, жара, болезни поставят их в сложное положение, а абиссинцы могли бы вести партизанскую войну. Леонтьев предложил Менелику повторить опыт русской армии в борьбе с Наполеоном, что и было успешно реализовано. Негус приказал своим войскам уйти из провинции Тигрэ, не атаковать итальянцев на занятых и укрепленных позициях, где превосходство в вооружениях сыграло бы решающую роль.

В Аддис-Абебе миссия Леонтьева была более месяца, а когда он отправился в обратный путь, то вместе с ним поехала делегация абиссинского императора из четырех человек с дарами русскому царю. По сути — это посольство. 24 мая 1895 года они достигли Джибути, где сели на французский пароход, а далее в египетском Порт-Саиде — на русский пароход «Царица». Показательно, что российские дипломаты в Египте понятия не имели о миссии и не только отказались встретиться с абиссинцами, но потребовали, чтобы никто из русских и эфиопов вообще не выходил с парохода до пересадки. А это заняло шесть дней! Такие факты обычно трактуют неправильно: секретные миссии начинают и осуществляют по секретным каналам и официальные структуры о них обычно не в курсе. Подобное мы регулярно видим и в наши дни.

Прибывших в русскую столицу членов эфиопского посольства разместили в петербургском «Гранд-отеле» и взяли на содержание российской казны. 30 июня (13 июля) 1895 года делегация Абиссинии во главе с двоюродным братом негуса принцем Дамто и Леонтьевым принимается вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Затем их принимают Николай II с супругой. Император так описал в своем дневнике встречу с эфиопами:

«Год 1895-й. 30 июня, пятница.

Наконец, погода поправилась. После докладов мы с Алекс поехали в Большой дворец, где приняли абиссинское посольство. Красивые черные люди, в странной одежде. Разговаривали через переводчика по-французски. Кроме нескольких подарков, я получил Орден “Печать Соломона”».

Но самое интересное началось после. Вернувшиеся из России участники абиссинского посольства были воодушевлены приемом, они сообщили негусу о том, что великая православная Россия не бросит единоверцев. И помощь не заставила себя ждать. В ноябре 1895 года Николай Леонтьев вновь прибывает в Эфиопию во главе, как сейчас бы сказали, группы военных советников. Называть таких людей «наемниками» неправильно в отношении даже противника, чего уж говорить о своих собственных военных. Называть их добровольцами также будет не совсем верно. Вот советские офицеры оказывали помощь республиканцам в Испании добровольно, но отправили их туда Сталин и страна, а не просто добрая воля и одно лишь их собственное стремление. Так что будем называть вещи своими именами: на помощь Менелику II прибыла группа русских военных советников. Они не имели никакого официального статуса, поэтому и предъявить России было нечего. При этом вместе с ними прибыла партия новейшего огнестрельного оружия, патронов и прекрасных кавалерийских клинков.

После всего этого называть Леонтьева авантюристом может только очень упертый и отрицающий факты человек. Ни один «есаул» не поедет на свои деньги на край света собирать чучела, чтобы потом взять письмо и посольство и решить, что сможет привести их к русскому царю. Перед нами прекрасно осуществленная операция, проведенная по приказу Александра III. В момент, когда все европейские страны согласились с тем, что Эфиопии как независимой державы более нет и все отношения должны быть через Рим, Россия фактически установила с негусом дипотношения.

Сам же Николай Степанович Леонтьев стал у абиссинского императора чем-то вроде военного министра. Именно министра, а не советника. Менелик II во всем советовался с ним, Леонтьев даже редактировал его переписку с иностранцами и позже вел переговоры с итальянским генералом Альбертоне после его разгрома. Выполнял Николай Леонтьев и многие деликатные поручения негуса Менелика II не только в отношениях с Россией: в августе 1896 года он ездил в Рим, чтобы достигнуть соглашения с незадачливыми колонизаторами о контрибуции. Чтобы не ущемлять итальянскую гордость, выплату назвали «платой за содержание военнопленных».

Ход войны мы опишем без излишних подробностей. К началу войны в 1895 году в распоряжении итальянского командующего генерала Ореста Баратьери было около 20 тысяч солдат, разбросанных по границе Эритреи и Эфиопии. Сам генерал был весьма колоритным персонажем: герой войны за независимость Италии и войны с Австрией, участвовавший в «Походе тысячи» Гарибальди[207]. Теперь этот невероятно храбрый человек, боровшийся за независимость своей Родины, старался лишить независимости чужую.

Нападение итальянцев вызвало среди эфиопских племен огромный подъем и объединение: главный соперник Менелика II в прошлой борьбе за трон, правитель провинции Тигрэ рас Мэнгэша объявил о своем подчинении негусу. Вслед за ним и все остальные расы дали клятву бороться с оккупантами, что дало возможность собрать армию численностью в 90 тысяч человек. Чтобы их вооружить, Леонтьев покупал старинные кремневые ружья у французов, старинные орудия — у египтян. Русские военные обучали эфиопов и планировали военные действия. Особенно хорошо «добровольцы» из Петербурга подготовили эфиопских артиллеристов, которые потом проявили себя в решающем сражении всей войны, «выключив» итальянскую артиллерию.

Стоит сказать, что итальянцы вновь попытались разыграть карту предательства, и у них даже появились первые успехи на этом поприще. Уакшим Буру, правитель провинции Сокото, договорился с колонизаторами, но его погубил случай и… русские. У одного прокаженного упали бумаги, это заметили воины негуса. Его задержали, а бумаги привезли императору, где некие «европейские специалисты» смогли их расшифровать. После чего Буру был вызван к негусу на встречу, закован в цепи и помещен в крепость[208]. Более ни одного случая предательства не было.

Тем временем война Италии и Эфиопии шла с переменным успехом. 13–14 января 1895 года генерал Баратьери разбил перешедших в наступление абиссинцев. 7 декабря того же года у Амба-Алаге абиссинцы, в свою очередь, практически истребили отряд майора Тезелли численностью около 2,5 тысячи человек. 20 января 1896 года в Мэкэле капитулировал итальянский гарнизон майора Гальяно.

Любопытно, что сразу после небольшой победы эфиопов Франция и Великобритания установили морскую и сухопутную блокаду Абиссинии, а также оказали существенную помощь итальянцам снаряжением и продовольствием. Но этим дело не ограничилось: англичане перехватили несколько судов с оружием, в первую очередь винтовками, для Менелика II. В целом позиция Лондона и Парижа в конце XIX века будет повторена ими во время гражданской войны в Испании практически точь-в-точь!

Наконец, в Риме начали терять терпение и потребовали решительных действий. Эфиопская армия стояла у города Адуа (Адва), туда генерал Баратьери и направился, чтобы разгромить главные силы абиссинцев и тем самым решить исход войны. Наступление на город он повел тремя колоннами, четвертая двигалась сзади как резерв. 1 марта 1896 года начались бои, постепенно переросшие в сражение. Генерал Баратьери совершил серьезную ошибку: наступление итальянской армии началось ночью, в полной темноте, что давало эфиопам, знающим местность, огромное преимущество. Две крайние колонны итальянцев были смяты поодиночке, а сильно пересеченная местность давала возможность эфиопам быстро переходить в рукопашную схватку, где их копья, мечи и щиты были как нельзя кстати.

Но дело было не только в ошибках итальянского командования, но и в том, что эфиопы настроились на битву насмерть. Для них речь шла о свободе или рабстве. Императрица Таиту лично выдвинула вперед артиллерийскую батарею и лично распоряжалась огнем[209]. Рас Габаю был убит залпом итальянской пехоты — он вел своих бойцов, стоя в первом ряду.

Тактика эфиопов на этом поле боя была весьма любопытна. Они собирались в группы по 5–8 бойцов. При этом 2–3 человека держали круглые щиты, покрытые жестью, прикрывая ими остальных. Далее в группе были 2–3 человека, вооруженных в большинстве своем устаревшими ружьями. Современные винтовки (спасибо англичанам и их блокаде!) имели только несколько тысяч эфиопов. Тактика заключалась в том, что стрелки стреляли в шеренги итальянцев, а потом за щитами перезаряжали ружья. В случае штыковой атаки защиту давали солдаты с копьями, которые тоже стояли за щитами.

К 10 часам утра итальянцы были окружены и разбиты, мало кто унес ноги. По сути, 20-тысячный экспедиционный корпус итальянской армии перестал существовать[210]. В плен попало 3,6 тысячи итальянских солдат во главе с самим генералом Альбертоне и вся артиллерия колонизаторов[211]. При этом описывающие битву при Адуа указывают, что итальянские командиры вели себя мужественно, они почти все полегли на поле боя — в плен попали всего 42 офицера. Эфиопы потеряли 4 тысячи убитыми и 6 тысяч ранеными, но для эфиопской армии это были приемлемые потери в ситуации почти полного уничтожения противника. В ходе битвы погиб принц Дамто, тот самый вельможа, что возглавлял абиссинское посольство в Петербург. Он лично преследовал и взял в плен итальянского капитана, который в последний момент выстрелил Дамто в переносицу и убил его наповал[212]. Убито было еще пять самых высоких вельмож абиссинской империи.

Финальная точка битвы при Адуа словно создана фантазией кинорежиссера. Когда итальянцы побежали, началась резня, часть эфиопов бросилась грабить их лагерь, снимать одежду и оружие с убитых и пленных, кто-то из абиссинцев поджег траву. Пламя быстро разрасталось, и вдруг из этого кровавого марева стали вырисовываться точно из земли выраставшие тени[213]. Это были раненые и живые итальянцы, которые пытались прикинуться убитыми. Огонь заставил их воскреснуть. Их брали в плен, и их участь была не так страшна, как участь эфиопов, которые были в итальянском войске. Восемь сотен туземцев, которых рассматривали как предателей, пощады не имели. По приказу негуса им отрезали правую кисть и левую ступню — не отрубали, а именно отрезали. После чего в таком виде и отпускали. Никто не хотел ни перевязать их раны, ни дать им воды…

Поражение под Адуа привело в Италии к потрясению общественного мнения. В стране даже начались беспорядки. Случившееся было просто невероятно и невозможно. Зато в России победа Эфиопии вызвала взрыв симпатий к этой стране в среде общественности и облегчение в среде власти: теперь можно было действовать смелее. Немедленно родилась идея организовать и послать в Эфиопию отряд российского общества Красного Креста. На нужды этого санитарного отряда было выделено свыше 100 тысяч рублей. Отряд русского Красного Креста проработал в Эфиопии около полугода, с мая по октябрь 1896 года, оказав за это время помощь более чем 30 тысячам больных и раненых и покорив эфиопов своим бескорыстием и самоотверженностью[214]. Честь и хвала русским врачам и фельдшерам, главной задачей которых было помочь наладить военно-медицинскую службу у эфиопской стороны.

В то же самое время русские оказывали помощь попавшим в плен итальянцам. Почему? Потому что русские. На стороне эфиопов в сражении действовали русские «добровольцы» (инструкторы) Леонтьева, но по описаниям они находились рядом с императором, а не в боевых порядках. После победы, когда армия негуса двинулась с триумфом домой, именно русские инструкторы заботились об итальянских пленных, следили, чтобы их кормили, чтобы у них была вода. Один из соратников Николая Степановича, казак Константин Аздеев, даже стал парикмахером: он стриг итальянских пленных. Леонтьев лично заботился о раненых офицерах, помогая им бельем, шапкой или перевязкой, приглашал их по очереди на обед. Сам Леонтьев ехал рядом с негусом, а итальянские солдаты со слезшей от солнца кожей, исхудавшие, в лохмотьях, «более всего походили на нищих»[215].

Адуанское поражение Италии сразу прекратило войну. Просто по той причине, что Менелику более было не с кем воевать. Пожалуй, можно упрекнуть негуса в том, что он недобил итальянцев в Эритрее, не сбросил их в море.

У Италии не было сил вести войну дальше, у эфиопов не было желания. Поэтому уже в октябре 1896 года в Энтото (Аддис-Абебе) был заключен мирный договор. Король Италии признавал суверенитет Эфиопии и аннулировал «ту самую» статью 17 Уччиальского договора, с которой, собственно говоря, все и началось. В ответ негус Менелик II признавал Эритрею итальянской колонией, а Италия платила ему контрибуцию!

Пикантная деталь: незадолго до заключения договора итальянцы задержали в Красном море голландский корабль Doelwyck. Его грузом были: 30 тысяч винтовок, 5 млн патронов и 5 тысяч сабель. Отправитель и получатель груза обозначены не были, как и не было ответа на вопрос, могут ли власти Италии после окончания войны задерживать судно, которое они подозревают в доставке оружия своему противнику. Но как бы то ни было, в мирном договоре между Римом и негусом был и пункт о возврате груза судна Doelwyck…[216]

Стоит отметить, что негус прекрасно понимал, кому, кроме своих солдат, он обязан победой и сохранением суверенитета. Возвращение армии Менелика в столицу почти совпало с коронацией Николая II, той самой, с давкой на Ходынке. Так вот, в качестве подарка и жеста доброй воли эфиопский император решил отпустить под честное слово более не воевать против Абиссинии всех 42 пленных итальянских офицеров во главе с генералом Альбертоне. Николай Степанович Леонтьев лично пришел сообщить им радостную новость, однако, к его удивлению, все офицеры отказались дать такое обещание, пояснив, что это противоречит их присяге и уставу. В итоге Леонтьев уехал в Европу, привезя только солдат. Уехал по распоряжению Менелика. Заданий было несколько: слона привезти русскому царю, а в Италию — пленных, где и провести переговоры. Было среди поручений эфиопского императора и поручение к турецкому султану. Полагаю, что перечень таких «заданий» открывает нам степень влияния Леонтьева на Менелика и благодарность императора своему русскому помощнику. Перед отъездом Николая Степановича все итальянские офицеры пришли попрощаться с ним, высказать ему слова благодарности[217].

Император Менелик был настолько благодарен Леонтьеву за одержанную победу, что даже пожаловал ему графский титул, впервые созданный в Абиссинии! Специально для Николая Степановича — граф Абай.

Леонтьев мыслил глобальными категориями. В замечаниях на вышедшую в 1896 году брошюру своего бывшего спутника К. С. Звягина «Очерк современной Абиссинии…» Леонтьев писал: «Вооружите Абиссинию и толкните ее в какую хотите сторону — она разгромит все, что у нее окажется на дороге, даже Индию и Австралию, если перевести туда ее войска. Будучи… волею судеб расположенной к России, Эфиопия является для нас драгоценнейшей союзницей, которою грех пренебрегать. Кто вооружит Абиссинию и заручится ее дружбою, может считаться вершителем судеб Африки…»[218]

Планы были огромны — как и могущество тогдашней Российской империи. Казалось, русские нашли точку входа в Африку. Причем без угнетения, без грабежа, без всего того, что несли африканцам все остальные «цивилизованные европейцы». Леонтьев объяснил негусу то, что тот понимал и сам: Эфиопия не имеет выхода в море, его заняли итальянцы. Только Россия сможет решить эту задачу, попутно решив и свою — получить порт и базу на африканском побережье. «Летом 1896 года он (Леонтьев. — Примеч. авт.) убедил эфиопского монарха направить в Петербург специального посланца, чтобы просить русское правительство оказать Эфиопии дипломатическое содействие в приобретении Рахейта на Красном море для обустройства порта»[219]. Николай II поручил проработать вопрос, и русская канонерская лодка «Запорожец» провела исследования фарватера бухты и побережья. Бухта была признана негодной для создания в ней порта, но главным стали возможные дипломатические трудности, которых испугались в Петербурге.

Тем не менее в 1897 году Российская империя официально установила дипломатические отношения с Абиссинской империей, посланником в Энтото в сентябре этого года был назначен П. М. Власов. Летом того же 1897 года Менелик II назначил Леонтьева генерал-губернатором экваториальных провинций Эфиопии, присвоив ему высшее воинское звание «деджазмеги». После победы над колонизаторами опасность новой попытки завоевать Абиссинию могла быть устранена лишь созданием сильных вооруженных сил. Николай Степанович Леонтьев занимается созданием у негуса современной армии. За образец берется русская армия. В феврале 1899 года Леонтьев сформировал первый батальон, организованный по стандартам русских вооруженных сил.

Николай Степанович помогает негусу укреплять государство, что в тот момент однозначно увязывалось с расширением его территории. Граф Абай не только создает новые вооруженные силы Абиссинии, но и руководит одной из экспедиций к озеру Рудольфа, в глухую и неизведанную часть владений императора Менелика. В этом походе, помимо 2 тысяч «новых» эфиопских солдат, участвовали и русские военные советники. Леонтьев продолжал оставаться в Эфиопии и быть одним из приближенных негуса до самого начала Русско-японской войны. А это значит, что Эфиопия стала для России «окном в Африку», но дальнейшие события большой геополитики перечеркнули все усилия наших спецагентов, военных и дипломатов. Россия, скоро втянутая в Русско-японскую войну потерпела ряд поражений, но самым страшным ударом оказалась внутренняя смута, которую на английские деньги творили в нашей стране революционные партии под командованием атташе японской разведки полковника Мотодзиро Акаси. В 1907 году Николай II совершил страшную ошибку: он вступил в союз со злейшими врагами России — англичанами. В свете чего Петербург свернул активность на многих геополитических направлениях. Африка, и Эфиопия в частности, оказалась в их числе.

Но это уже совсем иная история. А наш герой был верным слугой Отечества до самого конца. Когда Япония напала на Россию, Леонтьев вернулся и принимал активное участие в боевых действиях, командуя разведкой одного из полков Кубанского казачьего войска. Спустя пять лет после окончания Русско-японской войны — в 1910 году — Николай Степанович Леонтьев умер в Париже.

Где его могила — сейчас неизвестно…

Памятник ему стоит в Крыму, в Феодосии. Хотя стоять он должен вовсе не там. И вообще, памятников ему должно быть много. Между тем его имя было малоизвестно уже в советский период, хотя из учебников истории его никто не вымарывал и подвигов его не стыдился и не скрывал.

Он — это Петр Степанович Котляревский.

Но обо всем по порядку.

Его военная служба началась как революционная карьера большевика — на Первомай. 1 мая 1793 года в городе Моздок, сегодня третьем по величине городе Северной Осетии, сержант Котляревский начал служить царю и Отечеству. История оставила нам немного похожую на сказку повесть о том, как будущая гордость русской армии начал путь к славе и бессмертию.

Родился Петр Котляревский в июне 1782 года под Харьковом в семье священника. При этом его происхождение было весьма «витиеватым». Род Котляревских из Малороссии: прадед нашего героя состоял дьяком в Свято-Успенском соборе Полтавы. Два его сына выбрали разный жизненный путь — Петр трудился в полтавском городовом магистрате. Он-то и стал первым дворянином в роду Котляревских, не столько благодаря собственной службе, сколько в силу брака с дочерью сотенного казака Параскевой Лаврентьевной Жуковской. Его сын Иван Петрович Котляревский также стал гордостью своего рода. Он считается основоположником украинской литературы, так как написал на «мове» пародию на «Энеиду»[220] Вергилия, где в шуточной форме приписал богам и героям быт и привычки малороссийских крестьян. По своему стилю (с поправкой на особенности времени) произведение это напоминает шуточную поэму «Про Федота-стрельца, удалого молодца» Леонида Филатова.

Поэма Котляревского была опубликована в 1798 году, через два года после смерти Екатерины Великой, и к началу XX века выдержала около тридцати переизданий[221]. Но не только пером готов был служить Родине Иван Котляревский: в 1812 году он сформировал казачий полк, который в силу разных причин на фронт не отправился, но готовность защищать Отечество была проявлена на все 100 процентов. Сегодня в Полтаве есть целых два музея И. П. Котляревского: Литературно-мемориальный музей и Музей-усадьба, есть и несколько памятников. В одном из музеев выставлено наградное письмо: «Император Николай I, Самодержец и прочия, и прочия за 30-ти летнюю беспорочную службу награждаем нашего майора-надзирателя Ивана Котляревского…»

Род Котляревских является наглядным примером карьерного роста в Российской империи. Подобных примеров в истории Советского Союза масса, но и в имперской России, служа Отечеству, можно было совершенным образом изменить свой социальный статус. Один потомок полтавского дьячка стал известным писателем, он двоюродный дядя нашего героя. А Петр Степанович Котляревский — другой его потомок, правнук, будет знаменитым генералом, который принес России много славных побед. И — территорий.

По линии Якова, второго сына полтавского дьячка, все становились священниками. В 1782 году уже у его сына Степана Яковлевича Котляревского родился сын, которого назвали Петром, и его тоже готовили служить по духовной линии. Мальчик блестяще учился в Харьковском духовном училище, но его величество случай рассудил иначе. Зимой 1792 года метель привела в дом Степана Котляревского несколько человек, одним из которых был подполковник Иван Петрович Лазарев. Ему приглянулся смышленый 10-летний мальчик, и он уговорил священника отпустить сына с ним — на военную службу. В марте 1793 года за Петей Котляревским прибыл сержант, который и увез его в Моздок, в Кубанский егерский корпус. Подполковник Лазарев командовал 4-м батальоном, в который в звании фурьера и был записан Котляревский[222].

Так он начал воинскую службу и стал быстро расти, созревая не только как юноша, но и как воин. В 1794 году Петр Котляревский дослужился до звания сержанта, а еще через два года, весной 1796 года, принял участие в своем первом военном походе — участвовал во взятии крепости Дербент. Воистину та компания была войной молодых! Нашему герою четырнадцать, противнику русских Шейх Али-хану Дербентскому восемнадцать, а командующему русским корпусом генерал-лейтенанту Валериану Зубову двадцать четыре года! В славные времена Екатерины Великой такое бывало. Но стоит сказать, что этот младший брат фаворита великой императрицы был не просто братом, но и смелым и бесшабашным воякой. Он отличился еще во время штурма Измаила и был отправлен к российской самодержице с известием о взятии этой неприступной твердыни. Воевал с французами, а во время подавления польского восстания в 20 км от Варшавы неприятельское ядро оторвало 23-летнему Валериану Зубову ногу. Через год после этого с передовым для того времени протезом он командует русскими войсками под Дербентом и при этом прекрасно ездит верхом.

Екатерина II как раз приступила к воплощению своего Греческого проекта. Войскам графа Валериана Зубова после их победы над персами полагалось выйти на направление к Константинополю в Малой Азии, Александр Васильевич Суворов двигался к Царьграду через Балканы и Адрианополь. В то же самое время Платон Зубов вместе с ее величеством двинется к турецкой столице с моря. Этому плану было не суждено осуществиться. Но зато история сохранила для нас рассказ о том, что произошло на военном совещании, где обсуждалась предстоящая атака. Граф Зубов шутки ради спросил молодого сержанта, вошедшего для замены прогоревших свечей и долива масла в светильники:

— Ну а ты, братец, как Дербент брать будешь?

Петр Котляревский подумал и посоветовал предложить не сдачу, а сотрудничество, а в случае отказа залп из всех орудий. Именно так все и получилось: получив отказ сдаться, русская армия обстреливала крепость и предпринимала попытки штурма. В итоге постоянная пушечная стрельба решила дело, а молодой хан лично приехал сдавать город.

Взятие Дербента стоило русским гибели 11 офицеров и 107 нижних чинов, за это дело императрица пожаловала Валериану Зубову «Георгия» 2-й степени, бриллиантовое перо на шапку и алмазные знаки ордена Св. Андрея Первозванного. Наш же герой, Петр Котляревский, впервые в жизни участвовал в настоящем деле и понюхал пороха. Но персидский поход, столь блестяще начавшийся, прекратился, потому что 17 ноября 1796 года, через полгода после взятия Дербента, скончалась Екатерина II.

Здесь необходимо подробнее рассказать и о самом генерале Лазареве, который сыграл огромную роль в судьбе Котляревского и в той геополитической ситуации, в которой в то время оказалась Россия. Этнический армянин, он происходил из рода начальника монетного двора и хранителя казны персидского шаха Аббаса ІІ. Иван Петрович Лазарев владел несколькими языками (русским, армянским, грузинским, татарским), был храбрым и талантливым офицером. В чине корнета лейб-гвардии Конного полка молодой Лазарев участвовал в Русско-шведской войне 1789–1790 годов. Некоторое время исполнял должность харьковского гражданского губернатора, что и объясняло его присутствие в Харьковской губернии, где он и встретил приглянувшегося ему мальчугана. Получив назначение на юг, в егерский корпус, он «устроил» туда и Петю Котляревского. Стоит отметить, что Лазарев перед этим потерял жену и трехлетнюю дочь и поэтому стал относиться к Котляревскому как к сыну.

Боевые действия с персами возобновились через три года — персидская держава не прекращала своих набегов на Грузию, и царь Георгий XII вынужден был обратиться за помощью к России. В ноябре 1799 года император Павел I велел ввести войска в Грузию, чтобы ее защитить. В Тифлис направляются два полка под общим командованием генерал-майора Ивана Петровича Лазарева, который незадолго до этого был назначен командиром 17-го егерского полка. Его адъютант — молодой поручик Котляревский.

Известие о прибытии русских войск остановило персидские набеги, но военное положение Грузии осложнялось положением внутриполитическим. Болезненный грузинский царь Георгий XII за свою жизнь имел несколько жен и нескольких взрослых сыновей, которые предъявляли претензии на власть. Вступив в столицу Грузии, генерал Лазарев оказался в центре сложных интриг — грузинский царь решил добиться решения русского императора Павла I о возобновлении Георгиевского трактата 1783 года и о присоединении Грузии к России. Летом 1800 года грузины передали коллегии иностранных дел в Санкт-Петербурге проект документа о подданстве, получив взамен из Петербурга обещание сохранить за Георгием XII царские права до конца жизни. Однако права его сына Давида на грузинский трон подтверждены не были.

В этот момент на грузинские земли с набегом отправился еще один противник Грузии — аварский хан Омар. Получая по договору с грузинским царем отступные «за ненабеги», хан удивился и обиделся, получив отказ в выплате причитающейся суммы. Грузинский же царь решил «сэкономить», решив, что присутствие русских солдат является для него охранной грамотой. В конце августа 1800 года Омар подошел к границам Грузии. Ситуация обострилась тем, что к хану перебежал грузинский царевич Александр, решивший опереться на Персию и ее союзников. В своей борьбе за престол он решил привести аварцев на грузинскую землю и потому убеждал Омар-хана не бояться русской армии. В конце октября 1800 года Омар перешел реку Алазань и вступил в пределы Грузии. В ответ на это генерал Лазарев выступил из Тифлиса, чтобы на деле продемонстрировать эффективную защиту русским штыком. Как это часто бывало в нашей истории, русская армия сначала попыталась остановить агрессора добрым словом. Лазарев выслал хану Омару требование покинуть грузинские пределы: «Когда возвещения мои над вами не подействуют, — писал он, — неумолим пребуду».

Под началом Лазарева было всего 1222 штыка при четырех орудиях и несколько тысяч практически безоружных грузинских ополченцев, поэтому аварский хан даже не удостоил русских ответом. 7 ноября 1800 года аварцы снялись с лагеря и двинулись в обход отряда Лазарева, а он двинулся параллельно им. Когда горская конница начала переправу через реку Чорну, русские, выстроенные в два каре, отбили атаку. Проиграв сражение, аварцы ушли. Потери отряда Лазарева: погиб один рядовой, один офицер и солдат отделались ранениями. За это сражение Петр Котляревский был награжден командорским крестом ордена Св. Иоанна Иерусалимского и получил чин штабс-капитана.

Между тем события в Грузии развивались весьма стремительно. Во многом они напоминают историю с восстанием декабристов, когда отречение Константина Павловича от престола не было должным образом оформлено и о нем не были извещены элиты страны. Через месяц с небольшим после отражения набега Омар-хана, в декабре 1800 года, грузинский царь Георгий XII умер[223], так и не дождавшись возвращения своего посланника из Петербурга. Старший сын, царевич Давид, ничего не зная о завещании отца и миссии князя Чавчавадзе в Москве (передача царства и будущее присоединение к России), начинает себя вести как царь Грузии. За четыре дня до кончины отца он объявил своему окружению, что его царствование утверждено императором Павлом I. Хотя, разбирая бумаги отца, он обнаружил копию письма Георгия XII русскому императору с просьбой о принятии Грузии в состав России. Давид скрывает этот факт от окружения, надеясь, что, поставив Петербург перед свершившимся фактом своего царствования, он сможет удержаться на троне.

Генерал Лазарев же оказывается в ситуации, когда именно он должен «разочаровать» нового царя и объявить о принятии Грузии в состав России. На приеме «царя Давида» генерал-майор, к немалому удивлению грузинской элиты, не провозглашает нового царя Грузии, а объявляет, «что русскому императору не угодно назначать преемника на грузинский престол и царевич Давид, называясь им, берет на себя непомерную ответственность»[224]. Начавшееся брожение он прекращает несколькими арестами смутьянов.

Чтобы правильно оценить значение Георгиевского трактата и вхождения Грузии в состав Российской империи, нужно сказать несколько слов о положении грузинского царства и грузин в тот период. Во-первых, никакой целостной Грузии не было: были несколько царств, которые все время враждовали друг с другом, вместо национального единения здесь постоянно шла борьба всех против всех. Стоит отметить, что первые грузинские князья, потерявшие свою власть, переселились в Россию еще при Петре I. Во-вторых, в начале XVII века Турция сделала из грузинских царств своих данников и восприняла Георгиевский трактат и обращение к России как предательство своей провинции. В-третьих, разница в вероисповедовании давала персам, туркам и их вассалам прекрасный повод обращаться с православными грузинами более жестоко, видя в территории Грузии место для ловли рабов и наложниц для гаремов. В-четвертых, искусство «войны чужими руками» оттачивалось противниками России уже в то время. Не случайно во всех без исключения русско-персидских войнах мы видим не только английское золото и оружие, но и британских военных советников и прямое подстрекательство и подталкивание Лондона.

За год до того, как юный Петр Котляревский участвовал во взятии Дербента, грузинский народ пережил страшную катастрофу, одну из самых трагичных в своей истории. Пришедший к власти в Персии Ага-Мухамед-хан Каджар, с детства превращенный в евнуха, решил восстановить влияние своего государства и двинулся походом на грузин. Авангард шахского войска, встреченный грузинами на Картсанисской равнине, был разбит наголову. Но Тифлис это не спасло: несмотря на сопротивление, 11 сентября 1795 года город был взят штурмом и обращен в руины. Жители города подверглись страшным насилиям, около 20 тысяч было уведено в рабство. Поэтому, оценивая настроения грузинского общества того времени, нужно понимать, что фактическое присоединение Грузии к России происходило всего через шесть лет, как Тифлис был превращен в дымящиеся руины и альтернатива покровительству России была вполне очевидна. И если многочисленная царская семья хотела поиграть в политику и попытаться сохранить трон с помощью персов, то простые грузины с надеждой смотрели в сторону России. Это был способ просто физического выживания!

Наконец, 18 января 1801 года был обнародован манифест императора Павла I о присоединении к России Грузии (Картлийско-Кахетинского царства), где указывалось, что «с давних уже времен Грузинское царство, угнетаемое иноверными соседями, истощало силы свои непрестанным ратованием в собственную оборону, чувствуя неизбежные следствия войны, почти всегда несчастливой»[225]. В документе говорилось, что царь Георгий XII, предвидя свою скорую кончину, просил о принятии своего царства в подданство российскому императору, чтобы спасти грузин «от конечной гибели и покорения врагам их»[226].

Для осуществления управления Петербургом в Грузию был назначен князь Павел Дмитриевич Цицианов. Сам он был этническим грузином из рода князей Цицишвили, давно живших в России. Царевич Давид, который попытался проигнорировать решение Петербурга и волю своего отца, был Цициановым арестован и выслан в Россию. Во избежание смуты туда же вывезли и всех остальных потомков грузинского царского рода. Тут и приключилась история, которая вне желания Котляревского открыла ему путь к высшим командным постам, а значит — к бессмертию и славе.

Царица Мариам, супруга умершего Георгия XII и мачеха Давида, всячески уклонялась от отъезда. Потеряв терпение, князь Цицианов приказал Лазареву взять ее под стражу и вывезти из Грузии. Русские егеря окружили дворец, где жила царица Мариам, после чего генерал-майор Лазарев прибыл к ней, чтобы объяснить, как надлежит поступить. Сегодня сложно сказать, насколько правы авторы, которые указывают, что говорил с царицей русский генерал «с некоторого рода насмешкой и недовольным уважением». Некоторые объясняют дальнейшее даже безответной влюбленностью Мариам в Лазарева.

А произошло вот что.

«Лазарев принуждал царицу Мариам уезжать в Россию, но не учитывал ее особое правящее положение в Грузии. 30-летняя царица Мариам была весьма “чувствительна”, здоровья слабого и говорила генералу, что условия доро́ги для нее будут тяжелы. Лазарев пытался настаивать, и делал это весьма неуважительно, что царицу обидело.

На рассвете 19-го, когда генерал Лазарев приказал русским офицерам брать царицу “прямо с тюфяками”, все грузинки из ее окружения обнажили кинжалы. Лазарев был в этот момент на дворе, на крики офицеров “Егерей, егерей!” он вбежал в покои царицы Мариам, и она, притворившись больной, подала генералу левую руку и сразу ударила его кинжалом. Лазарев у порога упал замертво. Только по прибытии Цицианова удалось обезоружить грузинок и царицу Мариам, которая получила небольшую резаную рану[227]. Впоследствии отряд генерала Алексея Тучкова с немалыми трудами и стычками с горцами доставил царицу во Владикавказ»[228].

Когда царицу русские офицеры попытались вынести «на тюфяках», то ее служанки и 15-летняя царевна Тамара обнажили кинжалы. Когда же на шум пришел генерал Лазарев, царица Мариам протянула ему руку, а другой заколола кинжалом. А что делал наш герой? Адъютант генерала Лазарева Петр Котляревский ударил царицу плашмя саблей по голове, отчего она потеряла сознание, но его шефу это уже не помогло — герой многих сражений скончался на месте. Это произошло 19 апреля 1801 года. Для понимания: 1 марта 1801 года заговорщиками был убит император Павел I. Новый глава России, его сын Александр I, лишь 24 сентября подписал новый манифест «К грузинскому народу», который фактически завершил процесс вхождения Грузии в состав России.

Что было сделано русскими и Россией за злодейское убийство главнокомандующего русской армией? Ничего. Царицу Мариам с детьми выслали в Курскую губернию, а по пути в Дарьяльском ущелье ее даже безуспешно попытались отбить. По приказу российского императора Мариам заключили в Белгородский Рождественский монастырь, в котором она пробыла до 1811 года. После чего ей в связи с ухудшением здоровья разрешили переехать к сыну — в Москву. Прямо накануне нашествия Наполеона и сожжения древней русской столицы…

После трагической смерти генерала Лазарева князь Цицианов предложил Котляревскому продолжить службу его адъютантом, но Петр Степанович предпочел служить в армии и принял под свое начало роту 17-го егерского полка. Цицианов же для обеспечения безопасности новых провинций империи от персов и от турок решил последовательно овладеть сначала ближайшим к Грузии Гянджинским ханством, потом идти на Эривань (Ереван), далее взять Баку. Таким образом, он собирался утвердить русское влияние на Каспийском побережье Закавказья[229].

Гянджинское ханство когда-то входило в состав грузинского Картли-Кахетинского царства (которое теперь часть России), кроме того, русский гарнизон уже стоял в крепости Гянджа, но ушел оттуда после смерти Екатерины Великой. Его правитель Джавад-хан добровольно присягнул русской императрице, однако потом отказался от клятвы верности и стал помогать персам. Князь Цицианов хотел решить дело миром: своим письмом он напомнил Джавад-хану о его присяге и потребовал сдать город и ханство. Хан же решил уклониться от выполнения требований России, заявив в ответном письме, что его предки владели не только Гянджой, но и всей Грузией. Надежду на успешный исход Джавад-хану давали обещания персидской помощи и неприступность крепости Гянджа[230]. Окруженная двойными стенами высотой восемь метров, усиленная шестью башнями, она считалась самой укрепленной в регионе.

Получив наглый ответ хана, Цицианов решил не затягивать дело, а устроить показательную порку. Собрав отряд в 2000 человек, лично его возглавил и прибыл под стены Гянджи. В отряд вошел и 17-й егерский полк под командованием полковника Карягина, где штабс-капитан Петр Семенович Котляревский командовал ротой.

Первая схватка произошла под стенами крепости, после чего Джавад-хан укрылся уже за ее стенами. Дальнейшая осада крепости продолжалась месяц, после чего Цицианов сделал хану предложение почетной капитуляции. После того как оно было отвергнуто, на военном совете приняли решение о штурме. Ранним утром 3 января 1804 года войска двумя колоннами пошли на приступ; присоединились к русской армии и несколько сотен местных, желавших поквитаться с ханом. У стен солдаты были обнаружены, и противник открыл ружейный огонь, на головы русских стали сбрасывать камни и бревна. Егеря преодолели первую стену и вступили в схватку с неприятелем в промежутке между двумя стенами. Наконец они сумели взобраться на каменную стену и ворвались в крепость. В жестоких рукопашных схватках в башнях был убит и сам Джавад-хан, и его сын, и все телохранители.

Котляревский шел на штурм впереди своей роты, и именно в этом бою он получил свое первое ранение: пуля попала ему в ногу в тот момент, когда он карабкался на наружное укрепление крепости. За первым ранением последует и второе, а поскольку Котляревский не мог сам идти, его с двух сторон взяли под руки. С одной — будущий генерал-фельдмаршал, будущий герой войны 1812 года, будущий наместник Кавказа князь Михаил Семенович Воронцов. Спустя 30 лет он и установит в Гяндже обелиск в честь Котляревского, который за этот штурм получит чин майора и орден Св. Анны 3-й степени[231]. Со второй стороны — егерь роты Котляревского Иван Богатырев, тут же убитый пулей в сердце. Петр Степанович до конца дней вспоминал этот случай.

Для понимания реалий той войны — лучшая крепость региона пала за полтора часа штурма. К чести наших солдат ни одна из 8600 женщин, взятых ханом в город из деревень в залог верности их мужей, и ни один младенец не погибли[232]. Видя человечное отношение русских к женщинам и детям, а также смерть хана, около 18 тысяч воинов сложили оружие и частично перешли на сторону России. Только убитыми обороняющиеся потеряли 1750 человек, русские же потеряли 244 человека убитыми и ранеными. Князь Цицианов в честь императрицы Елизаветы Петровны переименовал Гянджу в Елизаветполь, а ханство было ликвидировано и присоединено к Российской империи.

Победа России вызвала беспокойство в европейских столицах — в результате чего Персия в 1804 году объявила России войну, а на следующий год 20 тысяч персидского войска под командованием сына шаха Аббаса-Мирзы вторглось в Карабах, хан которого признал власть России[233]. Эта война продлится девять лет и станет триумфом полководческих талантов и личного мужества Петра Котляревского. Но поскольку подвиги его и его солдат придутся на тяжелый и славный период наполеоновских войн, его имя останется в тени героев Отечественной войны 1812 года.

Все победы Котляревского достигнуты при соотношении сил, которое просто поражает. Когда противника было в пять раз больше — он атаковал, но были ситуации, когда и при соотношении 1:40 русские солдаты под его командованием одерживали победы! «Биография моя никогда не выйдет, — говаривал Петр Степанович Котляревский, уже будучи на покое. И добавлял: — От этого потери не будет, но одно верное описание военных дел, в которых я принимал участие, может принести пользу военной молодежи»[234]. Золотые слова, поэтому и пишем эту книгу, чтобы еще чуть уменьшить, сократить незнание наших героев и их бессмертных подвигов.

«Обдумываю холодно, а действую горячо», — так отвечал Котляревский про свое участие в войне, которая по праву внесла его имя в список величайших полководцев России. Его восхождение началось со славного похода героев-егерей, которые повторили подвиг античных спартанцев. Летом 1805 года 17-й егерский полк под командованием полковника Карягина двинулся на помощь своим товарищам в город Шушу. Соотношение сил просто поражает — 500 русских солдат[235] поначалу атаковали 10 тысяч персов, в основном конных! Окруженные русские егеря построились в каре и в урочище Кара-Агач-баба на реке Аскарани два дня отбивались от наседавшего противника. В сражении были убиты почти все офицеры и 257 солдат, а сам Котляревский вновь был ранен в ногу. Ситуация была поистине безвыходной: минимум продовольствия, минимум воды. При этом ночью большая группа солдат во главе с поручиком Лисенко дезертировала и сдалась противнику[236]. В этом, казалось бы, катастрофическом положении майор Котляревский предложил способ спасения: бросить обоз на разграбление персов, ночью тихо пройти сквозь порядки врага и захватить близлежащую крепость! План был очень рискованный, но персы такой дерзости не ожидали, в итоге русский отряд прошел через расположение противника и с налету выбил персидский гарнизон из крепости Шах-Булах.

В крепости защищаться от столь превосходящего противника было сподручнее, но и стены не давали гарантии благополучного исхода: в строю было только 179 человек личного состава и 45 зарядов для пушек. Аббас-Мирза, считая, что русские в безвыходном положении, предложил сдачу, которая была отклонена. Положение егерей действительно было незавидным: порядка 8 тысяч воинов противника окружали цитадель. Соотношение сил: 1 к 40 в пользу персов. Осада Шах-Булаха длилась 13 дней, после чего полковник Карягин получил сведения, что к крепости идет все персидское войско. Остаться в Шах-Булахе означало верную гибель, и тогда Карягин и Котляревский приняли решение пробиться в горы к другой крепости — Мухрат, где появлялся шанс отбиться от неприятеля.

Русские постепенно вышли из Шах-Булаха, да так, что противник этого не заметил. Сначала переправили раненых, коих было в разной степени три четверти бойцов, потом двинулись и здоровые. На пути к крепости Мухрат произошел случай, который был воспет в стихах и картинах, но сегодня все равно малоизвестен. На дороге глубокая канава (ров) не давала возможность перевезти через нее пушки. Без артиллерии — верная смерть всем. Строить мост некогда, и единственный шанс на успех — это быстрый марш к крепости Мухрат, пока персы не опомнились. И вот эта чертова канава. Тогда четверо егерей Котляревского… легли в нее и дали возможность перевезти пушки прямо по своим телам! После того, как артиллерия перешла, живыми встали только двое, два других героя были раздавлены насмерть.

Как ни спешили, вблизи Мухрата русский отряд был настигнут персами, но атака была отражена. Русские вошли в крепость, после чего восемь суток выдерживали атаку многотысячного персидского войска, пока князь Цицианов не подоспел, наконец, на выручку. К этому моменту в Мухрате в строю оставалось около сотни защитников, а Петр Котляревский был ранен картечью в руку. Подводя итог той кампании, хочется отметить: несколько сотен русских солдат почти месяц сдерживали около 30 тысяч персов, устояли и нанесли им огромные потери. За этот подвиг Петр Степанович получил орден Св. Владимира 4-й степени с бантом. С этого момента имя Котляревского стало на Кавказе широко известно.

Павел Дмитриевич Цицианов очень скоро отдал свою жизнь за Россию. 8 февраля 1806 года, через полгода после бессмертного подвига егерей Котляревского, он в сопровождении переводчика (князя Эристова) и одного казака отправился получать ключи от Баку. Гусейн Кули-хан еще в конце XVIII столетия, опасаясь персидского вторжения, просил о принятии его в подданство России, и Екатерина Великая так и поступила. В 1796 году войска Валериана Зубова без сопротивления вошли в Баку, а его комендантом и был назначен князь Цицианов. Но после смерти императрицы русская армия получила приказ Павла I уйти из Баку, что и сделала в 1797 году.

Прийти обратно оказалось не так просто: теперь хан не хотел сдавать город. Русские войска осадили Баку летом 1805 года, но успеха не имели. Однако контроль над Ширванским и Бакинским ханством был необходим как минимум с точки зрения логистики снабжения действующей армии. Поэтому бакинскому хану было еще раз предложено перейти в подданство России, получать годовое содержание в 10 тысяч рублей, ну и разместить у себя русский гарнизон. Гусейн Кули-хан согласился, и генерал Цицианов поехал принимать ключи от города. Его беспечность объясняется тем, что он хорошо знал хана лично, и с точки зрения закона Россия просто вернулась на свои же земли.

То, что произошло далее, имеет несколько версий, мы не будем их перечислять и объяснять. Скажем главное — во время церемонии добровольной сдачи Баку князь и его сопровождающие были подло застрелены, после чего Цицианову отрубили голову и отправили ее в подарок персидскому шаху. Русская армия не стала штурмовать город и ушла. Чтобы вернуться менее чем через год и уже без кровопролития занять город и ликвидировать бакинское ханство[237].

В 1846 году в Баку был установлен памятник, который расположили в 100 метрах от места убийства, в конце Цициановской улицы (улицы Али Байрамова в 1923–1993 годах, с 1993 года — улицы Тебриза Халилбейли). Он представлял собой пирамидальную колонну на пьедестале, с изображением на нем кинжала и пистолета. В советское время этот памятник был снесен как связанный с «проклятым царизмом».

В июле трагического для князя Цицианова 1806 года Котляревский отличился в сражении при Хонашинском проходе. Бой продолжался пять часов, и Петр Семенович со своим батальоном егерей не только принял на себя основной удар персидской армии, но и, осуществив четыре атаки, захватил ключевую высоту!

Через несколько месяцев и без того непростое международное положение еще более осложняется. Подстрекаемая французами, Турция объявляет России войну в декабре 1806 года. Россия получает в Закавказье сразу двух противников — теперь, помимо войны с персами, начинается и война с турками. Это означает еще большее распыление сил и еще меньшую концентрацию их на персидском направлении. Вот откуда победы Котляревского, осуществленные со столь малыми силами, что вызывает невероятное восхищение и удивление.

В 1807 году Петр Степанович получает чин подполковника, а на персидском фронте действует перемирие: Петербург сосредотачивается на борьбе с турками. Оно заканчивается, и уже в следующем году подполковник Петр Степанович Котляревский отличается в бою при деревне Кара-баба и становится полковником[238]. Новый командующий русскими войсками на Кавказе генерал Тормасов поручает полковнику Котляревскому оборону всего Карабаха от персидских войск под командованием «старого знакомого» Аббаса-Мирзы. Петр Степанович прекрасно знает особенности этой местности и специфику боев здесь, где владение крепостями обеспечивает успех.

Сил у Котляревского, как обычно, не просто мало, а очень мало. Его батальон егерей (порядка 500 штыков) выдвигается к ключевой точке, к которой двигается вся персидская армия. Это неприступная и обороняемая 1,5-тысячным персидским гарнизоном крепость Мегри на берегу одноименной реки[239]. К крепости ведут две дороги, которые контролируются противником, поэтому Котляревский, взяв местных проводников, двигается к крепости по горным, считавшимся непроходимыми тропам.

14 июня 1810 года солдаты Котляревского выходят к реке Мегри, перед которой лежит одноименное селение. Прятаться больше невозможно — Котляревский отдает приказ к штурму. Селение Мегри расположено у подошвы высоких горных кряжей, эта природная позиция усилена укреплениями и батареями, возведенными на окружающих высотах. Персидский гарнизон размещен частями на этих позициях по обеим берегам реки. Правый берег имеет две батареи, одна из них расположена на совершенно отвесной скале Сабет: две сотни воинов на одной батарее, 100 — на другой. На левом берегу размещаются пять батарей, каждую из которых защищает от 80 до 100 бойцов. Около трех сотен персов обороняет и само село Мегри. Подступы к нему и его батареям прикрыты засеками, которые обороняют 200 солдат.

Свой небольшой отряд Котляревский поделил на три части: 150 егерей майора Дьячкова направлены были для занятия левого берега реки. Сотня егерей капитана Абхазова должны были двигаться по долине на селение Мегри. Сам Котляревский со 150 солдатами атаковал наиболее сильно укрепленную позицию противника — на правом берегу. Под натиском егерей персы стали отходить к селению. В этот момент Котляревский неожиданно остановил штурм и расположил свои атакующие колонны на расстоянии полутора ружейных выстрелов от персидских укреплений.

Он решил дать отдохнуть солдатам, но это было не главное. Ночные атаки стали фирменным стилем Котляревского, и он прекрасно знал, что в темноте именно выучка и стойкость солдат, а вовсе не их численность, являются главным фактором победы, а в этом русскому солдату нет равных. Когда стемнело, Котляревский оставил 50 солдат на правом берегу Мегри, а сам с сотней егерей спустился в долину и усилил колонну капитана Абхазова. Петр Степанович решил прежде всего взять селение, что разреза́ло позицию противника и лишало персов возможности передвигать свои силы там, где это будет необходимо.

В предрассветной мгле колонны егерей пошли на штурм, при этом Котляревский лично руководил солдатами на ключевом участке. Русские сбили персов и вошли в селение, с другой стороны майор Дьячков взял три из пяти персидских батарей. Противник начал откатываться на две оставшиеся батареи, но, атакованный с двух сторон, дрогнул и побежал. К полудню 15 июня 1810 года весь левый берег был в руках егерей, после чего Котляревский бросил соединившиеся колонны своих солдат на штурм высот правого берега реки Мегри. Штыковой удар русских персы не выдержали и бросились бежать на последнюю позицию на отвесной скале Сабет. Подбежавшие к этой позиции егеря были вынуждены остановиться: у солдат не было ни штурмовых лестниц, ни пушек, а перед ними был высоченный гранитный утес, на котором стояла персидская батарея. Единственная узкая тропа, которая вела наверх, простреливалась персами и забрасывалась ими камнями.

Тогда Котляревский решил взять противника измором. Просидев на скале полтора дня, к вечеру 16 июня персы начали поодиночке спускаться с утеса. В этот момент Котляревский вновь бросил егерей на штурм, и в ночь на 17 июня они смогли ворваться на утес по этой узкой тропинке. Крепость Мегри была захвачена, при этом потери русских составили 32 солдата убитыми и ранеными. Ранен был и сам полковник Котляревский, получивший за это дело Георгиевский крест 4-й степени. Именно эту награду он всегда ценил выше других, им полученных!

Узнав о взятии Мегри, Аббас-Мирза отрядил для ее возвращения 10 тысяч солдат, среди которых был отборный, обученный английскими инструкторами отряд, приказав своему подчиненному Ахмет-хану «взять Мегри или умереть». Желая напугать русских, подошедшие персы открыли постоянный огонь из пушек и ружей по русским позициям, на что Котляревский приказал своим егерям просто укрыться в скалах и никак не отвечать на пальбу противника. Сам же с офицерами, подобно героям Дюма, принимал пищу на особом помосте, устроенном в ветвях огромного дерева. Через два дня, не видя никакого движения и реакции со стороны русских, Ахмет-хан отправил донесение, что крепость взять не удастся. Несмотря на строгий приказ, отданный ранее, Аббас-Мирза согласился на отход войск. Вероятнее всего, британские военные советники убедили его не рисковать войском в бессмысленном штурме.

Но Котляревский не просто наблюдал за действиями противника. Петр Степанович решил уничтожить отходящих персов, когда они подойдут к берегу реки Аракс и расположатся там. Зная своего врага, он не сомневался, что подавляющее численное превосходство сделает их беспечными, что они не смогут даже предположить, что при соотношении 1:20 русские посмеют атаковать!

— Ну, ребята, — сказал он, обращаясь к солдатам, — вылезайте из нор! Ночью — поход. Идем с одними штыками, без ранцев и без патронов. Покажем трусам, как надо бить неприятелей.

Оставив сотню раненых и больных в Мегри, Котляревский вышел из крепости и в ночь на 5 июля двинулся за противником. В его распоряжении было 487 егерей и 20 казаков, и с этими силами он атаковал 8 тысяч персов, которые, как и ожидал Петр Степанович, беспечно расположились на обеих берегах реки, разделив свои силы[240].

Когда русские подошли к лагерю персов на левом берегу, те просто спали. Разделившись на три колонны, егеря и казаки бросились колоть и рубить спящего противника. Отряд русских был так мал, что Котляревский отдал приказ пленных не брать[241]. Известные строки «рука бойцов колоть устала» — это как раз про этот бой! Избиение было страшным, метавшиеся в панике персы практически не оказывали никакого сопротивления. Бегущие в панике разбудили и второй, правобережный лагерь, где, решив, что атакует сильный, страшный и многочисленный противник, побросали все вооружение и принялись бежать. Трофеев было так много, а русских так мало, что все брошенное персами вооружение Котляревский приказал утопить в реке Аракс. Потери его отряда составили четыре убитых и девять раненых, у противника, по донесению Петра Степановича, спаслась едва одна треть[242]. За эту победу полковник Котляревский был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость». Своими действиями он не просто отбил нападение армии противника, но и фактически ее уничтожил, при этом понеся ничтожные потери.

Через полгода, в декабре 1810 года, Котляревский скрестил шпагу и с турками. Перед ним была поставлена задача взять крепость Ахалкалаки на юге Грузии. Это еще один ключевой пункт: в случае контроля над ней турки и персы получили бы возможность хотя бы теоретически вести совместные боевые действия против России. Петр Степанович Котляревский со своими героическими егерями фактически вновь повторяет подвиг Мегри. После трехдневного перехода по горам и снегам русские берут крепость за полтора часа, вновь неся очень маленькие потери — всего 40 человек.

«Провидение спасло наш отряд тем, — пишет Котляревский, — что он не был открыт в границах пашалыка»[243]. И вновь — ночная атака. Только теперь на турок, которые с таким «стилем» еще не сталкивались. Петр Степанович очищает всю область и получает генеральский чин, получив его в 28 лет[244]. Это уникальный случай для русской армии того времени.

Но главная уникальность Котляревского не в звании и даже не в возрасте, когда он его получил, а в том, что в его карьерном росте никогда не было никакой протекции. Он начал службу рядовым и закончил ее генералом в возрасте всего 30 лет! Впереди у нашего героя были еще два года полных опасностей и подвигов!

Изменение ситуации на геополитической карте мира немедленно сказывалось на ситуации на Закавказской границе России. Англичане подначивали персов к усилению боевых действий, находясь в тот момент в статусе противника России и Франции. В марте 1812 года Лондон подписал с персами договор о союзе, направленном против Петербурга. В июне в Персию прибыла британская миссия во главе с генералом Малькольмом в составе 350 офицеров и унтер-офицеров для подготовки персидской армии против России. Англичане прислали шаху 30 тысяч ружей, 12 пушек, а также сукно для мундиров и деньги. Нападение Наполеона на нас изменило ситуацию только в худшую сторону: теперь противником России официально стала Франция, а Британия, став формальным союзником, свою враждебность никак не прекратила. Россия могла оказаться связанной войной даже не на двух, а на трех фронтах: война с Персией, война с Турцией и война с Францией, что на деле означало войну со всей Европой[245].

Прямо накануне нашествия Бонапарта Михаил Илларионович Кутузов громит турецкую армию у Рущука, и Турция выходит из войны[246]. Честь разгрома персов принадлежит Котляревскому. Он предлагал начать активные наступательные действия и разгромить противника, но в Петербурге оценивали баланс сил иначе и хотели путем переговоров вывести Персию из войны, понимая, что борьба с Наполеоном поглотит все силы и никакие подкрепления в Закавказье послать будет невозможно. В итоге прав оказался Котляревский: под предлогом дипломатической переписки персидская армия двинулась вперед. Тогда командующий генерал Ртищев дал Котляревскому карт-бланш на любые действия, взяв с него слово не переходить пограничную реку Аракс.

Персы тем временем вошли в союзное России Талышинское ханство, прогнали ее правителя, взяли Ленкорань. Местные властители вновь начали смотреть в сторону Персии, считая, что Россия проиграет Наполеону или как минимум окажется надолго связанной великой борьбой с ним. Котляревский, который не только всю военную карьеру, а практически всю жизнь прожил в Закавказье, прекрасно понимал ментальность и противника, и новых подданных России. Когда карабахский Мехти-Кули-хан стал вести себя настолько нагло, что не посчитал нужным сделать визит русскому главнокомандующему Ртищеву, отбывающему в Тифлис, Петр Степанович не стал разводить долгие разговоры. Он сел на коня и в сопровождении лишь одного казака влетел на ханский двор. Опешившему хану Котляревский показал нагайку и крикнул на его родном языке: «Я тебя повешу!» Мехти-Кули-хан смутился, стал извиняться и, быстро собравшись, отправился догонять обоз генерала Ртищева, чтобы срочно засвидетельствовать тому свое почтение. Многие исследователи, с кем автор готов согласиться, пишут, что таким поступком Котляревский не просто поставил хана на место, а предотвратил восстание в Карабахе, предназначенное нанести удар в спину русской армии.

Но как бы то ни было, теперь у генерала Котляревского были развязаны руки: перед ним стояла задача разгрома его «старого знакомого» — Аббаса-Мирзы. Отряд Котляревского был, как обычно, мал, и ставку свою Петр Степанович делал на решительное сражение и полный разгром неприятеля. Однако персы начали нечто напоминающее диверсионную деятельность, что оставляло русским мало шансов на успех. Тогда Котляревский пишет письмо Аббасу-Мирзе[247], желая спровоцировать того на наступление, так как сам генерал обещал не переходить Аракс и не вступать в пределы Персии: «Вы происходите от знаменитой фамилии персидских шахов, имеете между родными стольких царей и даже считаете себя сродни небесным духам; возможно ли, чтобы при такой знаменитости происхождения, зная всю малочисленность моего отряда, вы решились тайно воровать у него лошадей? После этого вам неприлично называться потомком столь знаменитого рода»[248].

Ответа не было, но его Котляревский и не ждал, а вот персидские войска начали готовиться к походу. Но только двинуться они решили не в Карабах, а в Шекинское ханство и, используя его как плацдарм, вызвать восстание против русских в Грузии и по всему Кавказу. За этим планом проглядывается тонкая британская стратегия — ударить туда, где тонко, и вызвать возмущение в тылу, что сделает все достижения русских за последние годы уничтоженными.

Тогда Котляревский решает разбить персов на марше и все же зайти за Аракс — но только чуть-чуть.

— Братцы! — сказал Петр Степанович своим солдатам. — Нам должно идти в Аракс и разбить персиян. Их на одного десять, но храбрый из вас стоит десяти; а чем более врагов, тем славнее победа. Идем, братцы, и разобьем!

Фактически он нарушил приказ и начал боевые действия против персов. Но ведь победителей, как известно, не судят. А в случае поражения в живых Котляревский остаться не мог. Генерал берет всю ответственность на себя и с отрядом в 2221 человек двигается вперед[249].

19 октября 1812 года Котляревский подходит к лагерю персов, но с тыла, с персидской стороны! Для того чтобы персы как можно позже поняли, что происходит, Котляревский пустил впереди конное ополчение карабахских жителей. Когда местные всадники из русского отряда показались у персидского бивуака, Аббас-Мирза сказал сидевшему подле него английскому офицеру: «Вот какой-то хан едет к нам в гости». На что англичанин, посмотрев в подзорную трубу, возразил: «Нет, это не хан, а Котляревский». Дабы не показать свое удивление и смущение, персидский командующий заметил, что «поросята сами лезут на нож».

Русские атакуют с ходу и сразу в штыки. Соотношение сил 1:15 в пользу неприятеля, но те не развернуты и вообще не ожидают удара с этой стороны. Конница персов находится на возвышенности, пехота внизу, на левому берегу реки Даравут-чай. Первый мощный удар Котляревский наносит по коннице персов и обращает ее в бегство. Тут же на возвышенность выкатывается русская артиллерия и начинает расстреливать персидскую пехоту. Егеря вновь идут в штыки, а персы бегут через реку к построенному у Асландузского брода укреплению.

Котляревский вновь хочет не просто победить противника, он хочет его полностью уничтожить. Один из тогдашних власовцев — русский перебежчик добровольно приходит с повинной, принеся с собой не только персидское знамя, но и знание местности. Он предлагает незаметно провести отряд Котляревского в стан персов, предлагая направление, где у них нет артиллерии.

«На пушки, братец, непременно на пушки!» — говорит Котляревский, желая непременно захватить или уничтожить персидскую артиллерию и понимая, что без нее персы не решатся на дальнейшие боевые действия. Атака снова ночная, и это была ночь после дневного побоища. Вновь «Ура!», вновь штыки и бегство персидской армии. Противник бежит в Асландузскую крепость, но Котляревский быстро берет ее штурмом.

Все поле боя завалено трупами персов. Котляревский велит написать в донесении, что убито около 1200 врагов. На самом деле, как он рассказывал позднее, их около 10 тысяч. Но ведь в Петербурге все равно не поверят! Захвачены новехонькие британские пушки и знамена, в плен взяты 537 человек. Сам Аббас-Мирза в сопровождении буквально двух десятков воинов убежал в ближайший персидский город Тавриз. Потери русских — 28 убитыми и 99 ранеными, при этом в лагерь вернулись 57 ранее попавших в плен к персам солдат[250]. За столь успешное «невыполнение приказа» Петр Степанович Котляревский получил звание генерал-лейтенанта и орден Св. Георгия III степени.

Пройдет три месяца, и Петр Степанович Котляревский совершит свой последний подвиг. В Ленкорани, взятой персами, английские инженеры спешно укрепляют крепость. По сути, это последний оплот Персидской империи в Азербайджане. 1 января 1813 года Котляревский атакует крепость, перед этим отдав свой знаменитый приказ «отступления не будет». Вновь ночной штурм, и вновь атакующих гораздо меньше, чем защищающихся[251]! Плотность огня такова, что почти сразу из строя выбывают все офицеры первой колонны. Видя это, раненный в ногу Петр Степанович лично ведет солдат на стены. Крепость взята, но потери русских необычайно велики, а персидский гарнизон полностью уничтожен. Этот последний штурм Котляревского стал первым, где ему не удалось взять твердыню с незначительными потерями: убит 341 и ранены 609 человек[252].

Самого Петра Степановича нашли во рву в критическом состоянии. Он получил две пули в голову, правого глаза не было, лицо было раздроблено, из уха торчали множественные осколки черепа. Позднее, на покое, он хранил шкатулку. В ней лежало около 40 костей, которые хирурги извлекли из его головы, когда спасли жизнь генералу[253].

На портретах, которые можно найти, генерал Котляревский изображен восстановившимся, но с заметными повреждениями лица и без правого глаза. За Ленкорань он получит орден Св. Георгия II степени — очень высокая награда и единственный случай ее получения столь молодым военным. Она заслужена во всех смыслах — ведь потеряв эту крепость, Персия согласилась на Гюлистанский мир, который был подписан 24 октября 1813 года и зафиксировал все территориальные приобретения Российской империи[254].

После тяжелейших ранений 30-летний Котляревский выходит в отставку. В 1814 году на 50 тысяч рублей, подаренных ему императором Александром I, Петр Семенович купил село Александрово под Бахмутом в Екатеринославской губернии[255]. В это имение отставной генерал перевез своего отца, приходит время подумать ему и о семье. В 1816 году Петр Степанович женился на 17-летней Варваре, дочери своего сослуживца майора Енохина. Через год его молодая супруга умерла при родах, младенец не родился. Теперь к мучительной боли от ран добавляется и боль душевная. Чтобы как-то сменить обстановку, Котляревский переезжает в Крым, в Феодосию. Здесь он проживет целых 25 лет, здесь он подружится с Айвазовским. Но его подвиги и подвиги его солдат остались в тени бессмертных деяний русских солдат на других, более важных театрах военных действий. Понимая это, Котляревский писал: «Кровь русская, пролитая в Азии, на берегах Аракса и Каспия, не менее драгоценна, чем пролитая в Европе, на берегах Москвы и Сены, а пули галлов и персиян причиняют одинаковые страдания»[256].

Когда в 1826 году начнется новая война с Турцией, император Николай I присвоит Котляревскому очередной чин — генерала от инфантерии. Есть планы назначить его командиром Кавказской армии, но Петр Степанович отказался, ссылаясь на здоровье. В октябре 1851 года Петр Степанович Котляревский ушел из жизни. Перед кончиной он попросил посадить себя в кресло. После чего выпрямился и умер. Похоронили героя рядом с могилой его боевого товарища Иосифа Шультена. Еще в царское время место захоронения было постепенно застроено, а в вихре катастроф XX века и вовсе утеряно. Мавзолей-часовня, который герою спроектировал еще великий Айвазовский, так и не был построен. Памятник ему появился в Феодосии лишь в 2020 году.

Будете в Крыму, в Феодосии, поклонитесь Петру Степановичу Котляревскому, славному сыну нашего народа, всю свою жизнь бесстрашно служившему Отечеству.

Есть герои, которые совершили один яркий подвиг, бессмертный и важнейший.

Есть те, чья жизнь — это сплошной подвиг, и деяния их, словно золотой песок среди породы, распределены среди многих лет равномерно или почти незаметно.

Есть герои, кто служил Родине всю жизнь, но именно один эпизод их славной биографии известен и затмил все остальное, хотя и остальная биография заслуживает внимательного изучении и почитания.

Вот именно к этой категории и относится Василий Иванович Чуйков, крестьянский сын и русский генерал, который заслужил себе бессмертную славу в руинах Сталинграда. Главная битва XX века — это, безусловно, Сталинградская битва. А если Сталинградская битва — главное сражение века, а скорее всей человеческой истории, то тот, кто выиграл борьбу в городе, в руинах и подвалах, и есть один из главных героев военной истории мира!

Главный герой Сталинградской битвы — это, безусловно, русский солдат. Он сломал хребет немецкой военной машине, он держался там, где, казалось, не осталось никого и ничего. Он выстоял и победил. В сломе гитлеровского рейха собрались воедино усилия всего народа, стойкость каждого бойца и железная воля Сталина. Немецкая военная машина до Сталинграда выглядела почти непобедимой, после него она была еще очень сильна. Но сломал ее в сталинградских руинах он — наш герой, Василий Иванович Чуйков. Главное в жизни Чуйкова — это Сталинград. Если бы не он, великое сражение на Волге могло получить совершенно иное течение. А это, в свою очередь, могло по-иному направить и все течение дальнейшей истории.

Вот с этого самого яркого эпизода биографии нашего героя мы и начнем рассказ о нем. Прямо с середины, в буквальном смысле этого слова. У каждой человеческой жизни есть разные этапы, и проходит их каждый, не зная, сколько ему отмерено судьбой. Василий Иванович Чуйков прожил 82 года, в 1942 году его жизнь едва перевалила за половину отведенного ему земного срока.

Никогда в истории нашей страны ее положение не было таким страшным, как летом и осенью 1942 года. Не случайно именно в августе 1942-го, а не 1941 года Сталин выпустил знаменитый приказ «Ни шагу назад!». Немцы упорно катились к Сталинграду, и никакие рассказы о «вероломном и внезапном нападении» уже не работали — с момента начала Великой Отечественной войны прошло более года. Так и было, пока Чуйков и солдаты его 64-й армии не сломали вермахт, не лишили германскую армию веры в свои силы, а нашу армию такой верой наполнили. И, начиная с 1943 года, мрак вокруг нашей Родины пошел на спад, война все быстрее покатилась на Запад.

200 дней длилась Сталинградская битва, и именно столько ступеней в беспримерном и великолепном мемориальном комплексе на Мамаевом кургане. Получается, борьба, которая решила судьбу мира, не была долгой? Это если считать ее простыми человеческими мерками. Если же понять, что каждый день этой борьбы проходил под страшными бомбежками, под непрекращающимся обстрелом, с атаками и рукопашными, где одно здание переходило из рук в руки 5–6 раз в день (!), то время это покажется вечностью! 17 июля принято считать началом Сталинградской битвы, четыре месяца, с 17 июля по 18 ноября, немцы яростно атаковали, а 19 ноября 1942 года началось контрнаступление Красной армии, которое решило исход всего сражения, да и всей войны. Из этих четырех месяцев чуть более двух месяцев Чуйков и его бойцы находились на острие германской атаки и держались в неимоверно тяжелых условиях.

25 июля 1942 года противник начал наступление на позиции 62-й армии в степях на подступах к городу. И беспримерной славы для Чуйкова могло и не быть. Просто потому, что в самые первые дни сражения его самолет был сбит. Причем сбил его даже не истребитель, а пикирующий бомбардировщик «Юнкерс». Но судьба берегла будущего маршала — его самолет совершил жесткую посадку в поле, развалился на части, но Чуйков и летчик остались живыми и почти невредимыми.

Это было его первое знакомство с немецкой военной машиной. Читая мемуары Василия Ивановича, понимаешь, что он внимательно изучал противника. Полное господство немцев в воздухе, в тактике и в оснащении[257]. Но при этом Чуйков весьма скептически пишет о противнике. Он на это имеет полное право — изучив немцев, он переиграл их в Сталинграде.

«…Я ожидал от артиллерии противника классического взаимодействия, четкой организации огневого вала, молниеносного маневра огнем и колесами. Но этого не было. Я встретился с далеко не новым методом медленного прогрызания последовательно одной траншеи за другой… На поле боя не заметно было “доблести” немецких танкистов, их смелости и быстроты действий, о которых писали зарубежные газеты. Немецкая пехота была сильна своим автоматическим огнем, но быстрого движения на поле боя и решительной атаки я не видел… Передний край немцев, в особенности ночью, был прекрасно виден, он обозначался трассирующими пулями и ракетами всех цветов. Казалось, они либо боятся темноты, либо скучают без стрельбы… Гитлеровцы не терпели ближнего боя, они открывали огонь из автоматов за километр и больше, когда пули не могли пролететь и половины расстояния. Стреляли для поддержки своего духа и стремясь запугать наших бойцов. Они не выдерживали нашего сближения при контратаках»[258].

62-я армия, где Чуйков лишь заместитель командующего, выгружается и вступает в бой с колес. Укрепления недостроены, места их расположения не оптимальны, да и армия не вся вместе — но надо воевать. Прорыв гитлеровцев к Сталинграду необходимо остановить. 23 августа 1942 года, когда нескольким пехотным и одной танковой дивизиям противника ценой огромных потерь удалось прорвать оборону армии на участке Вертячий — Песковатка, создалась чрезвычайно опасная ситуация. Передовые части немцев вышли севернее поселка Рынок к Волге. «Малейшая наша растерянность, малейшее проявление паники были бы гибельны», — пишет Чуйков в своих мемуарах. Его спокойствие отмечали практически все мемуаристы и участники битвы. Солдаты запомнят генерала Чуйкова спокойным, уверенным, в белых перчатках. На самом деле это были бинты — от страшного напряжения руки потрескались и кровоточили, экзема. «Он рассказывал, что это было только в Сталинграде. Какое-то обострение нервное, напряжение — и у него сразу начинали руки гореть. Трещины, кровь. И санитарки, они уже знали и всегда после боя или в передышках между боями поджидали отца с тазом марганцовки и свежими бинтами», — рассказывал сын маршала Александр Чуйков.

Читая про Сталинградскую битву много раз, автор этой книги задавал себе вопрос: зачем немцы разрушили город, зачем превратили его в руины? Ведь именно в этих обожженных руинах германская военная машина и забуксовала. Немецкая авиация, сровняв город с землей, потеряла возможность использовать свою мощь. Да и генерал Чуйков, увидев, что германские летчики особой меткостью не отличались, отдал приказ, ставший спасительным — сблизиться с противником на бросок гранаты! Максимально подтянуть передовую линию к противнику, переплестись, слиться с ним. И летчики люфтваффе, боясь бомбить своих, потеряли эффективность ударов.

Так зачем же гитлеровцы уничтожили город? Чтобы напугать и деморализовать защитников, чтобы вызвать панику и, воспользовавшись ею, ворваться в город — так отвечает на этот вопрос Василий Иванович Чуйков. В тот самый роковой день Сталинграда, 23 августа 1942 года, на город было совершено около двух тысяч вылетов, немцы применяли зажигалки, город превратился в сплошной пожар. В огне погибло по разным оценкам до 60–80 тысяч мирных жителей[259].

Немцы вдавливаются, вламываются в город, их никак не остановить. И тогда, 12 сентября 1942 года, командующий фронтом А. И. Еременко и член Военного совета фронта Н. С. Хрущев объявляют В. И. Чуйкову о его назначении командующим 62-й армией. Задача проста, а ситуация такова: немцы решили взять Сталинград любой ценой. Отдать город фашистам невозможно, отступать нельзя. «Мы отстоим город или там погибнем», — говорит в ответ Чуйков.

13 сентября, то есть на следующий день, немцы прорываются в центр Сталинграда: «Этот удар был исключительной силы. Несмотря на громадные потери, захватчики лезли напролом. Колонны пехоты на машинах и танки врывались в город. По-видимому, гитлеровцы считали, что участь Сталинграда решена, и каждый из них стремился как можно скорее достичь Волги… Наши бойцы, снайперы, бронебойщики, артиллеристы, притаившись в домах, в подвалах и дзотах… видели, как пьяные гитлеровцы соскакивали с машин, играли на губных гармошках, бешено орали и плясали на тротуарах». Германские солдаты были рады, потому что считали, что битва выиграна, все кончено. На самом деле все только начиналось.

Неся колоссальные потери, германские войска прут напролом. Бой идет в 800 м от командного пункта 62-й армии, где Василий Иванович в максимально сжатые сроки вырабатывает тактику ведения уличного боя. Чуйков, которого потом назовут «генерал Штурм», на ходу создает и описывает ее принципы, которые быстро распространятся на всю армию и принесут нашим солдатам успех.

• «В итоге я пришел к выводу, что лучшим приемом борьбы с фашистскими захватчиками будет ближний бой, применяемый днем и ночью в различных вариантах».

• «Наше преимущество заключалось в том, что мы сидели в скрытых укреплениях, а противник оставался на улицах и площадях и служил хорошей мишенью. На головы прорвавшихся солдат противника обрушивался снайперский огонь стрелков, пулеметчиков и наводчиков орудий, а нередко обломки специально с этой целью взрываемых зданий».

• «Подразделения, составлявшие гарнизоны опорных пунктов или узлов обороны, комплектовались из представителей всех родов войск. Они усиливались огнеметами, станковыми и крупнокалиберными пулеметами, противотанковыми ружьями, отдельными орудиями, минометами, танками и поддерживались огнем артиллерии с закрытых позиций».

• «Опыт показал, что штурмовые группы и городские опорные пункты сыграли важнейшую роль в нашей обороне. Армия отражала атаки противника, атаковывала его сама, делала смелые вылазки, захватывала инициативу в свои руки. Сила наших воинов заключалась в том, что они, обороняясь, непрерывно наступали».

Для атаки руин и домов, занятых немцами, создавалась специальная боевая единица — штурмовая группа, приспособленная для ведения городского боя. Она состояла «обычно из взвода или роты пехоты (от 20 до 50 стрелков), усиленного 2–3 орудиями для стрельбы прямой наводкой, 1–2 отделениями саперов и химиков. Весь личный состав обеспечивался автоматами и большим количеством ручных гранат».

Осенью 1942 года штурмовые группы Чуйкова навязывают гитлеровцам невиданные по своей ожесточенности бои на истребление. К примеру, борьба за мартеновский цех завода «Красный Октябрь» длилась несколько недель, а за весь завод и внутри него — больше месяца. Таких упорно оборонявшихся объектов в городе были десятки и сотни; внутри них «с переменным успехом» неделями шла борьба за каждую комнату, за каждый выступ, за каждый марш лестничной клетки. Здание вокзала переходило из рук в руки по 4–5 раз в сутки! В Сталинграде есть громадное здание — элеватор. С 17 по 20 сентября 1942 года там круглые сутки шли бои. «Не только элеватор в целом, но и отдельные его этажи и хранилища по нескольку раз переходили из рук в руки. Командир гвардейской стрелковой дивизии полковник Дубянский докладывал мне по телефону: “Обстановка изменилась. Раньше мы находились наверху элеватора, а немцы внизу. Сейчас мы выбили немцев снизу, но зато они проникли наверх, и там, в верхней части элеватора, идет бой”».

Тактика Чуйкова в городских боях во многом актуальна и сегодня: «…Хочется отметить, что современный бой в городе — это не уличный бой в буквальном смысле слова. В городском бою, которые вели мы, улица была пуста, площадь тоже. <…> В условиях, когда противник укрепился в городе, это бой за дома, за здания, за квартал. Борьба ведется, образно выражаясь, на земле, под землей и над землей; в комнатах, на чердаках, на крышах, в подвалах, в развалинах и реже всего на улицах и площадях».

Чуйков изучал повадки солдат противника не переставая. Немцы — народ педантичный, все у них по расписанию. «Учитывалось, когда они отдыхают, когда принимают пищу, когда сменяются. Изучив все это, мы часто захватывали в подвалах целые гарнизоны».

«Мне посчастливилось быть в Сталинграде начальником штаба у такого командарма, чуждого шаблонам (в той обстановке приверженность к ним могла бы погубить все), до дерзости смелого в принятии решений, обладавшего поистине железной волей»[260], — написал о Чуйкове другой будущий маршал Советского Союза Николай Крылов, в Сталинградскую битву — начальник штаба 62-й армии.

В битве на Волге было несколько кризисов. В принципе, вся эта невероятная битва была одним непрекращающимся кризисом. «Вскоре гитлеровцы поняли, что город нахрапом не возьмешь, что кусается он очень больно. В дальнейшем они стали действовать осмотрительнее: атаки подготовляли тщательно и в бой шли уже без гармошек, без песен и плясок… Прямо скажем: шли на верную смерть», — пишет Чуйков в своих мемуарах. Его противник — генерал Паулюс — упрямо выполнял приказ Гитлера взять город любой ценой и постоянно закидывал в топку битвы все новые и новые части. 21 и 22 сентября 1942 года немцы сумели разделить армию Чуйкова на две части и кое-где даже выйти к центральной пристани. С 8 по 14 октября 1942 года «глубина наших боевых порядков, то есть все пространство от переднего края обороны до Волги, не превышала и трех километров». 11 ноября 1942 года, рано утром, после авиационной и артиллерийской подготовки противник снова перешел в наступление. Для понимания плотности атаки: пять дивизий немцев атаковали фронт в пять километров шириной. «Пьяные или обезумевшие фашисты лезли напролом», — указывает Василий Иванович.

По ночам на катерах и паромах через Волгу в Сталинград шли подкрепления, оружие, продовольствие, а обратно ввозили раненых. Сам Чуйков ни разу не покинул Сталинград, он считал это принципиальным. При этом немцы были уже так близко к воде, что передвигаться вдоль берега можно было только по-пластунски. А ведь доставляемые со страшным риском через Волгу продовольствие и вооружение с пристани солдаты уносили на руках, так как лошадей и машин не было! Тогда у берега саперы выставляли двойные деревянные заборы, промежутки между ними засыпали камнями — получались импровизированные стены, защищавшие от стрелкового огня противника.

В западном кино и некоторых книгах зачастую показывают наших солдат плохо вооруженными, на самом деле проблем с оружием не было. Чуйков лишь один раз указывает на такую ситуацию, когда в город срочно перебросили гвардейскую армию Родимцева: «Генерал-майор Родимцев доложил мне, что дивизия укомплектована хорошо, в ней около 10 тысяч человек. Но с оружием и боеприпасами плохо. Более тысячи бойцов не имеют винтовок». Оружие бойцам выдали в Сталинграде, и солдаты (бывшие десантники) показали себя бесстрашными бойцами.

Каждый раз, когда нажим немцев усиливался, Чуйков контратаковал и почти всегда имел успех. Последняя контратака была предпринята им за сутки до начала наступления Красной армии и последующего окружения 6-й армии Паулюса. Но что означал успех контратаки 62-й армии в условиях руин Сталинграда? «Наша контратака… на мой взгляд, принесла нам большие успехи. Мы кое-где продвинулись метров на сто вперед, заняли западную часть Новосельской улицы, западную опушку садов; на заводе “Красный Октябрь” вернули мартеновский, калибровый, сортовой цехи и склад готовой продукции. А самое главное — мы показали себе и врагу, что можем не только обороняться, но и атаковать и отвоевывать ранее потерянное».

Есть в мемуарах Чуйкова очень сильная сцена. Генерал беседует с германскими командирами, которые уже сдались в плен.

«Генерал Пфеффер спросил меня:

— Где находились вы и ваш штаб (62-й армии) во время боев за город до 19 ноября?

Я ответил, что мой командный пункт и штаб армии находился все время в городе, на правом берегу Волги. Последнее место командного пункта и штаба было здесь, где находимся. Тогда генерал Пфеффер сказал:

— Жаль, что мы не верили своей разведке. Мы могли бы вас вместе со штабом стереть с лица земли»[261].

Вот теперь, когда невероятность и масштабность подвига Чуйкова для нас очевидны, самое время вернуться к его биографии. Родился крестьянский сын Василий Иванович в селе Серебряные Пруды Тульской губернии в 1900 году. Его отец Иван Ионович Чуйков славился огромной физической силой — первый в селе кулачный боец. Характером и силой маршал Советского Союза пошел в него. Мать будущего героя Сталинграда Елизавета Федоровна, в девичестве Карякина, родилась и прожила всю свою жизнь (92 года) в этом селе. В семье Чуйковых было 12 детей: восемь мальчиков и четыре девочки.

По своему возрасту на Первую мировую Василий Чуйков уйти не успел, зато в 1918 году добровольцем ушел в Красную армию, где уже через год командовал полком. Воевал против армии Колчака, был неоднократно ранен. В начале 1920 года 43-й полк, которым командовал 20-летний Василий Чуйков, был переброшен с Восточного фронта на Западный против наступающих польских войск Пилсудского. 7 мая поляки взяли Киев, а командование Западного фронта Красной армии решило нанести контрудар.

«Я особенно опасался проволочных заграждений — с ними полк встречался впервые»[262], — пишет Чуйков, давая нам понять, что из себя представляла Гражданская война, если на третий год командир полка никогда не видел окопов с проволокой! Которая на Первой и Второй мировой были обязательным атрибутом любого «пейзажа».

Тренируясь с бойцами в использовании гранат системы Новицкого (солдаты их не видели никогда), молодой Чуйков бросает заряды в воду. Поверхность воды покрылась оглушенной рыбой. «Мои бойцы, не раздеваясь, бухнулись в омут и принялись вылавливать добычу. В то голодное время каждый кусок мяса и рыбы ценился на вес золота», — еще одна характеристика 1920 года.

Полк Чуйкова атакует город Лепель. Поляки отступают, сам Василий Иванович и еще три конных красноармейца рвутся вперед. Около 100 поляков кладут винтовки на землю, хотя русских всего четверо. «Внезапно из толпы отступающих выскочили человек семь офицеров и открыли по нас, верховым, огонь из пистолетов. Я стреляю неплохо, первыми же выстрелами свалил двух офицеров… В тот же миг подо мной рухнул конь. Я остаюсь один против нескольких офицеров, прижатый к воротам дома. В руках у меня — по револьверу, на правой висит шашка. Буду биться до последнего. Офицеры, по-видимому, не очень меткие стрелки, мне удается уложить еще двоих». В критический момент, когда один командарм на глазах сотни врагов одного за одним отстреливает польских офицеров, появляются красные кавалеристы. Чуйков ранен пулей в левую ногу выше колена. Через несколько дней — тяжелая контузия при артиллерийском обстреле.

Но провидение берегло молодого командира полка, словно зная, какая великая роль ему еще предстоит через два десятилетия. Едва оправившись от ранения и контузии, Чуйков вновь прошел на волоске от смерти. Во время обеда в дом, где находилось командование полка, прилетел снаряд: хозяйка убита, еще двое ранено осколками, а Чуйков отделался легким испугом. Еще через два месяца, в сентябре 1920 года, под городом Островом — ранение разрывной пулей в левую руку выше локтя. Под Чуйковым убит конь: «И действительно, он через две-три секунды на полном скаку упал на дорогу. Я, словно циркач, перелетел через его голову и приземлился на обе ноги. Левая рука висела как плеть. Схватив правой рукой левую, засунул ее за ремень бинокля». Рана «сантиметров восемь длиной и пять шириной», из которой торчали осколки раздробленной плечевой кости.

Ему всего 20, и он поправится. В 22 года Василий Иванович имел два ордена Красного Знамени и был направлен на обучение в Военную академию имени М. В. Фрунзе. Но таланты в нем разглядели иные: не просто лихой вояка, который с ходу врубается в колонну белых, а человек умный и хладнокровный. Поэтому Василий Иванович продолжил обучение на китайском отделении Восточного факультета академии. Здесь готовили разведчиков, а Китай в тот момент был едва ли не единственной страной, где революционные, а значит дружественные большевикам, силы были у власти. В тот момент будущий диктатор Китая Чан Кайши, которого отправит в политическое небытие Мао Цзэдун, имел с Москвой прекрасные отношения — его государственный переворот и будущий разрыв с Россией под диктовку англосаксов будет еще впереди.

В 1925 году Василий Чуйков женится. Его избранница, 18-летняя Валя Павлова, встретит будущего мужа на танцах в его родном селе и станет Валей Чуйковой. Василий Иванович был страшно ревнив, но тем не менее они вместе прожили 56 лет. Через год после свадьбы, в 1926 году, Чуйков будет направлен в Китай. Что он делал во время своей первой поездки в Китай, он никогда подробно не описывал. «В 1926 г. некоторым слушателям восточного факультета академии предоставили возможность побывать в Китае. Меня командировали на практику с выполнением обязанностей дипкурьера. По роду своей деятельности я много ездил по стране… научился довольно бегло говорить по-китай-ски»[263], — весьма скромно пишет Чуйков в своих мемуарах.

Для понимания специфики «учреждения», где он учился, заметим, что знаменитый Наум Эйтингон, ставший позже заместителем легенды наших «органов» Павла Судоплатова, тоже окончил Восточный факультет Военной академии. В 1927–1929 годах он был резидентом ИНО (внешней разведки) ОГПУ в Китае под прикрытием должности вице-консула СССР в Харбине. Примерно в то же время и там же работал и Василий Чуйков; пишут, что работал под чужой фамилией. Более того, именно в Харбине у Чуйковых родилась дочь Нинель. Стоит отметить, что позднее Нинель Васильевна четверть века преподавала английский язык в Военной академии имени Фрунзе — той самой, которую окончил ее отец.

Китайская Компартия была основана 1 июля 1921 года в Шанхае. В 1924 году под влиянием товарищей из Москвы КПК принимает решение войти внутрь партии Гоминьдан, на которую делали ставки в Москве. И СССР помогает Китаю. С помощью советских инструкторов и оружия Чан Кайши упрочил свое положение, после чего под диктовку англосаксов и совершил политический кульбит, получив немедленное признание западных держав. Он осуществил госпереворот и резко изменил свою политику в пользу Великобритании и США. Поэтому в 1927 году у резидентуры советской разведки в Китае появляется новая задача: теперь вместо снабжения центральной власти оружием и советниками нужно помогать оружием коммунистам, против которых развязан самый настоящий террор.

Отношения СССР и Китая стали резко обостряться, так как Чан Кайши прямо получил «заказ» на давление против Советского Союза[264]. Вчерашний союзник стал врагом, которого нужно было хорошенько проучить. Чуйков через Японию возвратился во Владивосток и был направлен в Хабаровск, где формировалась Особая Дальневосточная армия. Ситуация того времени характеризовалась многочисленными обстрелами советской территории, нарушениями границы. «К тому времени на советско-китайской границе создалась тревожная обстановка, назревал вооруженный конфликт, который провоцировала гоминьдановская военщина», — пишет Чуйков.

Скажем сразу: агрессоры получили по зубам, китайская армия была разбита и сдалась. Огромную роль в атаке сыграли наши танки. «Я находился на наблюдательном пункте рядом с В. К. Блюхером. Мы видели в бинокли, как китайские солдаты и офицеры, завидев наши танки, высунулись почти в полроста из окопов. Мы ожидали, что они в панике побегут, но удивление оказалось столь сильным, что оно как бы парализовало их волю и убило даже страх. Странно вели себя и красноармейцы. Они тоже не успевали наступать за танками, а некоторые как зачарованные глядели на двигающиеся стальные черепахи, изрыгающие огонь. Вспомним, что шел 1929 год. Крестьянские парни, служившие в армии, знали о танках и даже о тракторах только понаслышке.

Танки беспрепятственно дошли до китайских позиций и открыли огонь вдоль окопов. Пулеметный огонь отрезвил китайцев. Они в панике побежали. 10 танков без каких-либо потерь с нашей стороны прорвали оборону противника».

Чем важны и уникальны мемуары — в них дух и особенность времени. Василий Иванович Чуйков описывает и забавный эпизод, характеризующий нравы японских дипломатов в тогдашнем Китае. «Во время боев в городе Маньчжурия шальным снарядом убило японку из японского публичного дома. На следующий день после капитуляции китайских войск японское консульство предъявило советскому командованию иск… В иске было подсчитано, сколько лет могла прожить эта японка, сколько посетителей она могла бы принять за эти годы, какой она могла принести доход содержателю публичного дома, а стало быть, и Японии. Без всякого стеснения этот иск был предъявлен к исполнению. Естественно, что советское командование его отвергло».

После 1929 года в биографии Чуйкова обычно пробел — причем прямо до 1939 года. В это время про его работу немного информации: он преподает на курсах усовершенствования начсостава по разведке при IV управлении штаба РККА. Причина — крутой нрав Василия Ивановича. По словам Николая Владимировича Чуйкова, внука маршала, на одном из юбилеев какой-то начальник сказал ему что-то обидное и сразу же получил по физиономии. «Чуйкова спасло боевое прошлое — герой Гражданской войны, да и крестьянское происхождение. Но главное — Господь его уберег, как бы сохранив для более важной миссии», — рассказывал внук Василия Ивановича. В свое время сложный характер Чуйкова пришлось оценить и Брежневу. На одну из жалоб на Чуйкова Леонид Ильич наложил такую резолюцию: «Не трогать Чуйкова. Чуйков — это история».

В сентябре 1939 года Василий Иванович Чуйков принял участие в освободительном походе Красной армии на территорию Западной Белоруссии и Западной Украины[265]. Армия продвинулась до Бреста, а сам «поход ничего общего с военными действиями не имел». Засыпанные цветами танки и автомашины, попы и ксендзы с иконами и хоругвями и массовое ликование местного населения. Военных талантов Чуйков в этом походе проявить просто не имел возможности, а вот таланты политика и дипломата показал со знаком минус. 13 ноября 1939 года на стол Сталина легла телеграмма, которая рассказывала о крайне неуместном высказывании командарма 4-й армии, что в условиях потепления советско-германских отношений было, мягко говоря, неуместно.

«13 ноября на заседании Сессии командарм Чуйков в речи допустил выражение: “Если партия скажет, то поступим по песне — даешь Варшаву, дай Берлин” и т. д. Речи транслировались по радио». На эту телеграмму Сталин наложил резолюцию «Т. Ворошилову. Чуйков, видимо, дурак, если не враждебный элемент. Предлагаю сделать ему надрание. Это минимум»[266].

Но вместо этого самого «надрания» Василия Ивановича отправили в зону начавшегося конфликта с Финляндией, где нужно было воевать, а дипломатией заниматься было уже поздно. Зимняя война, или просто Финская, как ее называли, стала и до сих пор является одной из самых малоизвестных войн в истории нашей страны. Так вот об участии генерал-лейтенанта Чуйкова в этой неизвестной войне информации не просто мало, а ее вообще почти нет. Между тем Зимняя война длилась 105 дней, с 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940 года, а Чуйков командовал 9-й армией. Начало военных действий для Красной армии было неудачным, в частности, попала в окружение и часть солдат Чуйкова.

Это была не его война — лишь в том смысле, что военный талант Василия Ивановича раскроется в ходе Великой Отечественной, и именно под Сталинградом! А до этого Чуйков не был в ряду выдающихся российских полководцев. Иногда кажется, что Сталин нечто такое предчувствовал, и потому не было Чуйкову ни «надрания» за провокационные речи в Белоруссии, ни за неудачный ход боев в Финляндии. Вместо наказания Иосиф Виссарионович вернул Чуйкова в Белоруссию, а потом вернул его и в Китай. Но сначала лично с ним встретился и обсудил происходившее на северном театре военных действий. Фрагмент беседы Сталина и Чуйкова показывает нам главу СССР как человека, требующего большего огневого воздействия на противника, чтобы уменьшать свои собственные потери.

«…СТАЛИН. А вы, как финны, отсюда стреляйте. Если мало боеприпасов расходовали, то много людей расходовали. Тут надо выбирать одно — либо людей надо пожалеть, но тогда не жалеть снарядов, патронов, либо жалеть патроны и снаряды, тогда людей будете расходовать. Что лучше?

ЧУЙКОВ. Лучше стрелять метко и попадать в цель.

СТАЛИН. Неверно, это старо. Если бы наша артиллерия стреляла только по целям, до сих пор бы воевали. Артиллерия выиграла, что она в один день 230 тысяч снарядов положила. Ругали их за это, а я ругал, в свою очередь, почему не 400 тысяч, а 230. Если каждый 20-й снаряд попадал в кого-либо, хотя бы в избушку, это большое дело, если из 99 каждый сотый снаряд попадал, это уже замечательно, вы разрушили тыл, не дали развивать оборонительных сооружений, не давали возможности делать подвозы… Вот что значит артиллерия. Никогда снарядов в современной войне нельзя жалеть и патронов нельзя жалеть. Если будем жалеть — это преступление. Если не будем жалеть снарядов и патронов, тогда мы людей сохраним и выиграем войну в пять раз раньше.

ЧУЙКОВ. Но когда я выпустил 10 тысяч снарядов на шведский корпус[267], то тут же последовал запрос, почему так много израсходовали снарядов.

СТАЛИН. От кого запрос?

ЧУЙКОВ. От начальника Генерального штаба.

СТАЛИН. Неправильно. Начальник Генерального штаба не понял сути современной войны.

ЧУЙКОВ. Имеется запрос от начальника Генерального штаба, почему такой большой расход снарядов. А я считаю, что надо было бы больше выпустить снарядов по шведскому корпусу.

СТАЛИН. Надо было 40 тысяч снарядов пустить. Если бы вы пустили снарядов больше, мы бы выиграли войну в феврале. А это чего стоит выиграть войну на месяц раньше? Миллиард. И сколько человеческих жизней можно было бы сохранить. Что такое снаряд — это чепуха. Вот как надо смотреть, если иметь в виду современную войну, потому что дело решает артиллерия. Вы говорили, что нужно много стрелков. Чего они, бедняги, могут дать? Они без артиллерии пропадут»[268].

После таких задушевных бесед с главой СССР в 1940 году Чуйков вернулся в Белоруссию и занимался подготовкой к обороне новых границ Советского Союза. Он еще не знал, что этим он будет заниматься совсем недолго и что 22 июня 1941 года самый сильный удар немцы нанесут именно здесь, а части армии, которыми он командовал, войдут в историю благодаря другому бессмертному подвигу — обороне Брестской крепости.

Характер у Чуйкова был прямой. Он мог предложить совершенно неожиданное решение и не стеснялся отстаивать свою точку зрения. Например, в Сталинграде он предложил не штурмовать окруженную армию Паулюса, а, окружив ее, предоставить ей вымирать от холода и недостатка продовольствия. При этом вероятность прорыва немцев он оценивал так: далеко без горючего в снегах они не уйдут, а если и пойдут на прорыв, то бросят значительную часть тяжелого вооружения, что сделает их разгром на марше еще более реальной задачей. Это решение не прошло. Так вот накануне нападения гитлеровцев на нашу страну Василий Иванович Чуйков также видел опасность и предлагал способы ее устранения.

Генерал-полковник Леонид Михайлович Сандалов закончил Великую Отечественную войну начальником штаба 4-го Украинского фронта, а встретил ее в должности начальника штаба «чуйковской» 4-й армии Западного особого военного округа. В своих воспоминаниях он описывает любопытные моменты подготовки армии к будущей войне. Стоит напомнить, что командовал округом генерал Павлов — тот самый, кого летом 1941 года обвинят в поражении в Белоруссии и расстреляют. В сентябре 1940 года Чуйкова и Сандалова командующий округом пригласил к себе. Речь зашла о будущей оперативной игре на местности, «играться» будет начальный период войны. Во время обсуждения плотности развернутых войск Чуйков встает.

«Вам хорошо известно, товарищ командующий округом, что в первом эшелоне 4-й армии весной этого года было всего лишь две дивизии на сто пятьдесят километров фронта. Летом нам подбросили еще одну. Значит, плотность теперь — пятьдесят километров на дивизию. Во втором эшелоне тоже не густо — только одна дивизия. Это же не армия, а всего лишь корпус… Почему бы в нашу полосу не выдвинуть заблаговременно две-три дивизии из тыла страны?

— Как вы не понимаете, что подобными действиями можно спровоцировать войну? — раздраженно ответил Павлов. — Да и казарм у нас нет для размещения новых войск»[269].

То, что предлагал сделать Чуйков, возможно, могло бы смягчить или предотвратить легкий прорыв немцев вглубь территории советской Белоруссии. Говорил он неприятные, но важные вещи. В ответ — у нас договор о ненападении, части негде разместить.

Очень скоро Чуйков отбыл за пределы Западного особого военного округа.

«По-видимому, хотят иметь более покладистого командующего армией», — горько иронизировал Василий Иванович перед отъездом.

«И действительно, — пишет Сандалов, — стоило только Чуйкову исчезнуть с нашего горизонта, как 4-ю армию стали всячески ущемлять. Добытые нами с таким трудом улучшения в размещении войск на границе очень скоро были сведены на нет»[270].

Что случилось в Бресте и в Белоруссии в целом в июне 1941 года, читатель, полагаю, знает. За это генерала Павлова и расстреляли.

А Чуйкова ждал Китай, но прежде его ждал Сталин. Доверие вождя к генералу было полным, потому что миссия, которую он поручил Василию Ивановичу, была весьма деликатного свойства. Сталин направлял Чуйкова военным советником к Чан Кайши — главе Китая. Тонкость ситуации заключалась в том, что после того, как тот же самый Чуйков с другими командирами Красной армии привели китайского диктатора в чувство в 1926 года, ситуация сильно поменялась. Теперь Чан Кайши вновь был союзником СССР, потому что нападение Японии на Китай становилось прелюдией к нападению на Советский Союз. Сталин прекрасно понимал, что союз Германии и Японии чреват войной на два фронта, а значит, в наших интересах, чтобы японцы в Китае забуксовали. При этом Мао Цзэдун активно строил китайскую Компартию, которую также активно пытался уничтожить Чан Кайши. При этом они оба воевали с японской армией.

Японские войска находились в Маньчжурии, в непосредственной близости от наших границ, создав здесь марионеточное государство Манчжоу-Го. В июле 1937 года японцы вторглись в Северный Китай. 21 августа 1937 года СССР и Китай подписывают договор о ненападении. Сталин отправляет в Китай оружие, амуницию, военных советников, а также летчиков, которые под псевдонимами прямо принимают участие в боях. В 1938 году происходят боестолкновения Красной армии с японцами в районе озера Хасан, а летом 1939 года на Халхин-Голе развернулось настоящее сражение, в ходе которого японская армия была разбита. Войну при этом никто официально не объявлял.

Осенью 1940 года, вместо проведения учений в Белоруссии, Чуйков был срочно вызван к наркому обороны С. К. Тимошенко. Их обоих принимает Сталин, инструктируя Чуйкова лично[271].

«Сталин говорил медленно, как бы вдумываясь в каждую свою фразу. Каждое слово он произносил четко, а в конце фразы делал паузу, как бы приглашая этим возражать, если у меня или у Тимошенко возникли бы какие-либо сомнения. Вопросы, конечно, рождались. И главный вопрос, почему я еду к Чан Кайши, а не в китайскую Красную армию. Но для вопросов время еще не настало в этой беседе. Сталин угадывал многие вопросы и до того, как их мне предстояло задать, отвечал на них. Он закурил трубку и продолжал:

— Казалось бы, китайские коммунисты нам ближе, чем Чан Кайши. Казалось бы, им и должна быть оказана главная помощь… Но эта помощь выглядела бы как экспорт революции в страну, с которой мы связаны дипломатическими отношениями. КПК и рабочий класс еще слабы, чтобы быть руководителем в борьбе против агрессора. Потребуется время, сколько — сказать трудно, чтобы завоевать на свою сторону массы. Кроме того, империалистические державы едва ли допустят замену Чан Кайши китайской Коммунистической партией. С правительством Чан Кайши заключены соответствующие договоры. Вы ознакомитесь со всеми этими документами, будете действовать в строгом с ними согласии. Главное — это объединить все силы Китая на отпор агрессору… Позиции коммунистов Китая еще непрочны внутри страны. Чан Кайши легко может объединиться против коммунистов с японцами, коммунисты с японцами объединиться не могут. Чан Кайши получает помощь от США и Англии. Мао Цзэдун никогда не будет поддержан этими державами, пока не изменит коммунистическому движению. Обстановка в Европе, гитлеровские победы говорят о том, что помощь Чан Кайши со стороны Англии и США, возможно, будет постепенно нарастать. Это внушает надежды, что с нашей помощью и помощью английских и американских союзников Чан Кайши сможет если не отразить, то надолго затянуть японскую агрессию»[272].

Во время этой беседы Сталин старался показать всю сложность и многоплановость задачи Чуйкова в Китае.

«Не надо думать, — говорил он, — что после поражения Франции западные соглашатели уйдут со сцены. И сейчас, даже в такой трудный момент для английского народа, между Берлином и Лондоном снуют умиротворители агрессора. Они каждую минуту готовы пойти на новые уступки, лишь бы агрессор повернул свое оружие против Советского Союза… Чан Кайши, как только почувствует опасность потерять власть или в случае отказа ему в нашей помощи и помощи западных держав, тут же найдет пути соглашения с японскими милитаристами по примеру Ван Цзинвэя. Тогда они общими усилиями обрушатся на китайских коммунистов, и китайская Красная армия будет поставлена в безвыходное положение…

— Ваша задача, товарищ Чуйков, — продолжал Сталин, — не только помочь Чан Кайши и его генералам с умением воспользоваться оружием, которое мы им посылаем, но и внушить Чан Кайши уверенность в победе над японскими захватчиками. При уверенности в победе Чан Кайши не пойдет на соглашение с агрессором, ибо он боится потерять поддержку американцев и англичан и свои капиталы, вложенные в их банки… Ваша задача, товарищ Чуйков, задача всех наших людей в Китае — крепко связать руки японскому агрессору. Только тогда, когда будут связаны руки японскому агрессору, мы сможем избежать войны на два фронта, если немецкие агрессоры нападут на нашу страну…»

Сталин сказал то, как он видел в целом развитие событий. Войны на два фронта удалось избежать — и вклад Чуйкова в это тоже имеется, и немалый!

Вместе с Василием Ивановичем, который становился главным военным советником Чан Кайши, выезжала целая делегация из 15 военных специалистов — китайский язык из них всех знал только Чуйков. Эта группа советских военспецов в декабре 1940 года выехала поездом из Москвы в Алма-Ату и далее в Китай. «Вместе с нами Советское правительство направляло в распоряжение Чан Кайши большую военную помощь: 150 самолетов-истребителей, 100 скоростных бомбардировщиков (СБ), около 300 орудий, 500 автомашин ЗИС-5 с соответствующим оборудованием и запасными частями», — указывает он в своих мемуарах.

Положение на фронтах Китая было таково: к концу 1940 года японцы захватили почти все торгово-промышленные центры на побережье, основную сеть железных дорог и основные водные коммуникации. Из 9597 км² территории Китая японцами было оккупировано около 22 %, на которых проживало 42,5 % населения. Китайская армия насчитывала в то время около 4 млн, производство артиллерийских орудий и самолетов отсутствовало. Чинили все это в кустарных мастерских, которые лично осматривал Чуйков и которые размещались в сараях со стенами из плетня и были крыты соломой. Большинство солдат обуты в травяные сандалии, кожаная обувь только у полицейских частей.

При этом решительная война с японцами китайским руководством не ведется, но дело не в слабом оснащении армии. Сам Чан Кайши считает, что между «СССР и Германией должно произойти военное столкновение, причем Япония, несмотря на заключенный договор о нейтралитете, станет на сторону Германии и выступит против СССР». При этом руководство Китая также рассчитывало на конфликт Японии и англо-американского блока. Случись все это, и на стороне Китая появятся такие мощные игроки, которые для него выиграют войну. Зачем же воевать?! Таким образом, интересы СССР и Чан Кайши совпадают лишь частично, и китайцы очень хотят втянуть Сталина в войну с японцами, чего он как раз совершенно не хочет. 17 апреля 1941 года, через несколько месяцев после приезда Чуйкова в Китай, СССР и Япония подпишут Договор о нейтралитете, который станет для Чан Кайши холодным душем.

Когда в феврале 1942 года Чуйков покидал Китай, он считал, что полностью справился с заданием Сталина. Чан Кайши и коммунисты прекратили боевые действия друг против друга и боролись с японцами. Кроме того, Япония уже вступила в войну против США и Британии, и теперь американская помощь и советники из США прибыли и в Китай.

Василий Иванович вернулся на Родину и через считаные месяцы оказался сначала в степях, а потом и в руинах Сталинграда. Созданная и выкованная Чуйковым 62-я, а позднее 8-я гвардейская армия, покрыла себя славой не только во время Сталинградской битвы. Гвардейцы Чуйкова освобождали Донбасс, Запорожье и Одессу, польский город Люблин, участвовали в штурме Берлина.

Движение армии по территории советской Украины Василий Иванович описывал так: «Перепадали дожди. Степь перед нами лежала черной обуглившейся равниной. Даже листва на садовых деревьях вся сгорела. Ни одного дома не осталось, ни одного деревянного строения. Тысячи голов скота, убитого немцами, лежали на полях и вдоль дорог, издавая зловоние. Население было вывезено, а тех, кто не в силах был расстаться с родными местами, расстреливали во рвах…»[273]

10–14 октября 1943 года бойцы 8-й гвардейской армии осуществили операцию по освобождению Запорожья. Причем сделано это было оригинально — так, как хорошо умели мы, и что терпеть не мог наш противник. Чуйков и его непосредственный начальник Родион Яковлевич Малиновский осуществили ночной штурм Запорожья! Имея за плечами почти 4,5-месячный опыт уличных боев в полностью разрушенном Сталинграде, можно было смело планировать любые штурмовые операции. Малиновский направляет на ночной штурм невиданные в ходе той войны силы: три армии, танковый и механизированный корпус. Подобного ночного сражения не было, а значит, немцы не сразу поймут масштаб происходящего, приняв все за рядовую локальную атаку. На острие ночного штурма — гвардейцы-сталинградцы Чуйкова. Немцы ошеломлены, Запорожье освобождено. В октябре 1943 года Чуйков был награжден своим первым орденом Ленина и получил звание генерал-полковника, а в марте 1944 года ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Одной из блестящих операций, в которых участвовал и которые планировал Василий Иванович Чуйков, стала Одесская операция[274]. Армии 3-го Украинского фронта играли одну партитуру и выступали как единый слаженный организм. Одесская наступательная операция началась 26 марта 1944 года, а в ее ходе были освобождены Николаев, Очаков, Одесса, Приднестровье и значительная часть Молдавии. Любопытно, что герой Сталинградской битвы, легендарный снайпер Василий Зайцев также отличился в освобождении «жемчужины у моря». Но — только уже как командир зенитной роты 79-й гвардейской дивизии. Зайцев повел своих солдат в атаку, как пехотное подразделение, в районе аэродрома под Одессой и захватил 18 целых истребителей-мессеров. 10 апреля 1944 года Москва отмечала освобождение Одессы 24 залпами салюта из 324 орудий.

Летом 1944 года 8-я гвардейская армия переводится в состав 1-го Белорусского фронта и выводится на главное направление удара наших войск[275]. Это значило — на Берлин. Инициатор перевода — лично маршал Жуков, который справедливо посчитал, что именно чуйковцы должны брать немецкую столицу. Незадолго до начала штурма Берлина, 6 апреля 1945 года, В. И. Чуйков получил свою вторую «Золотую Звезду Героя». Вряд ли это можно назвать авансом, учитывая послужной список «генерала Штурма». Во взятии столицы Третьего рейха, а это одна из самых грандиозных битв Великой Отечественной, командарм 8-й гвардейской армии вновь успешно применил тактику штурмовых групп, против которой германские солдаты были бессильны. Гвардейцам Чуйкова пригодились все их навыки штурмовых и городских боев в полном объеме.

Судьба же снова оказалась благосклонна к Василию Ивановичу Чуйкову: он в который раз оказывается на главной линии истории, активно эту историю создает и остается при этом цел и невредим. Именно ему довелось принять капитуляцию Берлинского гарнизона! На передний край 102-го гвардейского стрелкового полка 35-й дивизии прибыл с белым флагом подполковник германской армии. У него имелся пакет на имя командования русских войск и полномочия германского верховного командования. В итоге всей «чуйковской» дипломатии берлинский гарнизон действительно сложил оружие.

Сталин высоко ценил Чуйкова. 25 июня 1945 года в Большом Кремлевском дворце состоялся прием в честь участников прошедшего Парада Победы. После тостов «за бойцов и командиров Красной армии и Военно-морского флота», «за тех, кто погиб», «за победу» последовали тосты «за Верховного Главнокомандующего маршала Советского Союза И. В. Сталина». Далее — за каждого из командующих фронтами и других командиров. Тот, за кого поднимался тост, подходил к столу правительства и чокался там со Сталиным и руководством страны. И вот звучит тост за командующего 1-м Белорусским фронтом маршала Георгия Константиновича Жукова! Он вместе со своими генералами подошел к столу. Сталин отобрал у генерал-полковника Чуйкова рюмку, заменил ее другой — побольше. Василий Иванович чокнулся с вождем и залпом выпил до дна[276].

По окончании Великой Отечественной войны до июля 1946 года Чуйков продолжал командовать 8-й гвардейской армией, которая дислоцировалась в Германии, одновременно являясь главой Советской военной администрации в Тюрингии. В июле этого победного года он стал заместителем начальника Советской военной администрации в Германии. С октября 1949 по 1953 год Василий Иванович возглавлял Советскую контрольную комиссию на территории Германской Демократической Республики. В этой должности он сыграл одну из ключевых ролей в разрешении Берлинского кризиса 1948–1949 годов[277]. Потом Василий Иванович стал Главнокомандующим всей Группой советских войск в Германии. 11 октября 1949 года было опубликовано заявление главы советской военной администрации в Германии генерала армии В. И. Чуйкова о введении в действие конституции ГДР и образовании Временного правительства ГДР. 13 октября 1949 года Сталин поздравил руководство новоиспеченного немецкого государства, которое через пять десятилетий так бездарно сдал в руки Запада Горбачев. Всего Чуйков прослужил на территории Германии восемь лет — ровно столько после Победы прожил Иосиф Виссарионович Сталин[278].

В 1953 году В. И. Чуйков вернулся в СССР, где занимал целый ряд высших военных командных постов. В 1955 году получил звание маршала. Служил в должности командующего войсками Киевского военного округа, затем стал Главнокомандующим Сухопутными войсками СССР. В этой должности в 1962 году был одним из главных организаторов и исполнителей знаменитой операции «Анадырь» — переброски на Кубу контингента советских войск с ракетным вооружением. В 1964 году в ходе вредительской хрущевской реформы армии Главкомат Сухопутных войск был упразднен, и до 1972 года Василий Иванович занимал должность начальника Гражданской обороны СССР. После отставки Чуйков вел огромную общественную работу, председательствовал в совете ветеранов 8-й гвардейской армии.

Чувствуя, что его время подходит, 81-летний маршал Василий Иванович Чуйков написал руководству Советского Союза: «…Чувствуя приближение конца жизни, я в полном сознании обращаюсь с просьбой: после моей смерти прах похороните на Мамаевом кургане в Сталинграде, где был организован мной 12 сентября 1942 года мой командный пункт… С того места слышится рев волжских вод, залпы орудий и боль сталинградских руин, там захоронены тысячи бойцов, которыми я командовал…» Предчувствуя конец пути, он вызовет к себе сына Александра и скажет: «Ты мой единственный сын. Я хочу, чтобы ты знал одним из первых, — я послал письмо в ЦК КПСС с просьбой, чтобы мой прах хоронили не в Кремлевской стене, не на Новодевичьем кладбище, а на Мамаевом кургане в братской могиле. Я хочу лежать со своими солдатами»[279].

Сердце героя перестало биться 18 марта 1982 года. Согласно завещанию маршала его тело из Москвы для захоронения было перевезено в Волгоград. Имя Василия Ивановича Чуйкова увековечено в Зале Славы Центрального музея Великой Отечественной войны. Во многих городах есть улицы и школы, названные в его честь. В 1990 году в городе на Волге, на улице, носящей имя Чуйкова, на том месте, где располагался штаб 62-й армии, ему был открыт памятник в виде бронзовой фигуры на постаменте. Автор скульптуры — Александр Васильевич Чуйков, сын.

Будете в Сталинграде, придите на могилу верного сына России, поклонитесь!

30 марта 2025 года