Я даже головой потряс, но ничего не изменилось — это был Бухтомин, тот самый «недоманьяк», про которого я уже и думать забыл.

«Мазнув» по окну взглядом, он отвернулся и сделал шаг к выходу. Будь я постарше, вряд ли смог бы так резко драпануть. Два касания застывшей земли — и вот я уже за сараем. Лег, затаив дыхание. Слышу: вышли, о чем-то спорят. Потом — стук калитки, рёв моторов, тишина. Убедившись, что двор пуст, вернулся тем же путём. Замёрз до костей. Втиснулся в свою «девятку», завёл мотор, печку — на максимум. Машина, в отличие от меня, ещё не остыла, и воздух дул скупым теплом. Пока грелся, пытался осмыслить увиденное. Шухер, Бондарь, следак из УВД, чувак в чёрной куртке… и Бухтомин. Остальных ещё как-то можно было связать, но он?

Что-то с тотализатором? Но каким боком? И зачем это Шухеру?

Вспомнилось, как мы с ним «познакомились»: он отбивался от трёх громил, а я случайно вышел из-за угла. Случайно? Тогда обрадовался — не надо искать. Теперь же это выглядело зловеще. Нет, он не мог подстроить встречу — не знал меня. Но тогда… На этом месте в своих рассуждениях я впадал в ступор, совершенно не понимая как продолжить логическую цепочку.

Согревшись, поехал обратно другим маршрутом — чтобы не нарваться на «Ниву». Но только выехал с переулка, как где-то впереди рвануло, да так сильно, что показалось, машина подпрыгнула. Столб огня и черный дым впереди, там где выезд на главную дорогу. Предчувствуя нехорошее, надавил на педаль газа, и едва вписавшись в поворот, так же резко вдавил тормоз. Горела нива, точнее то что от неё осталось. Первое ощущение, — по машине влупили с гранатомёта. Справившись с оцепенением, подъехал ближе, и не останавливаясь, «впился» глазами в пожар. Толком непонятно, но в салоне двое, и с вероятностью девяносто девять и девять, это Шухер с Бондарем.

Проехав до следующего перекрестка, притормозил на светофоре, и каким-то шестым чувством повернул голову направо, на тротуар. Пригнулся, выкрутил руль, и утопив газ в пол, выехал под дробное стаккато автоматов. Пули побили стёкла, но меня не зацепило.

Кто это сделал и зачем, непонятно. Но разбираться некогда, войну объявили — вопросы потом.

Куда дальше — не задумывался. Руки сами выкрутили руль, а нога вдавила педаль газа в пол.

Лосев. Вот кто мне сейчас нужен.

Доехал быстро и, замёрзнув как цуцик, на себе прочувствовал, как бодрят открытые в минус двадцать окна.

Резко оттормозившись напротив участка — его временной резиденции, хлопнул дверью, выходя из машины. Ступни проваливались в рыхлый снег, оставляя отчетливые следы.

Поднялся по лестнице, без стука открыл дверь в кабинет. Внутри пахло затхлостью, старыми папками и перегоревшей лампой.

— Чего тебе? — не отрывая глаз от стола, недовольно буркнул мент с погонами старшего лейтенанта. На столе — гора бумаг, кружка с чаем и пепельница, забитая окурками.

— Капитана Лосева я могу увидеть? — уже понимая, что здесь его нет, спросил я.

— Лосева? А кто это? — недоуменно посмотрел лейтенант. Его лицо было обветренным, а рукав формы заляпан чернилами.

— Работает он здесь, здоровый такой, как медведь.

— Не знаю такого. И участок это мой, я тут уж три года как. Может, перепутал чего?

Что ж, неудивительно. Зашифровался, большой капитан. В принципе он так и сказал: «Всё через Бондаря, меня не ищи». А как теперь через Бондаря?

Никак.

Выскочив из участка, сел в машину и, хорошенько буксанув, тронулся.

Хвост заметил сразу: «семёрка» цвета кофе с молоком нагло тащилась следом. В салоне — двое. Один за рулём, в кепке, второй на пассажирском рядом — седой, с лицом, будто вырезанным из коры.

Выехав на главную, повернул в сторону степи, туда, где гаражи и свалка. На газ давил от души, но следил, чтобы преследователи не отстали. Пейзаж за окном мелькал, как киноплёнка: ржавые ангары, покосившиеся заборы, сугробы, похожие на могильные холмы.

Проехав мимо заводского забора, на развилке свернул на свалку. «Семёрка» — следом.

Заехав за огромную кучу засыпанного снегом мусора, нажал на тормоз и, юзом пустив машину, дёрнул ручник. Выбирать место для парковки не было времени, дверь — от себя, и на улицу, на ходу выдёргивая пистолет.

Водитель «семёрки» даже не понял, что случилось. Получив две пули в голову, воткнул машину в сугроб. Второй живым нужен был, поэтому его подстрелил в плечо. Тут же подбежал, вырвал из рук автомат и, вытащив его из машины, уткнул лицом в снег.

— Кто меня заказал? — наступив ногой на раненое плечо, надавил я.

Тот промычал что-то непонятное.

— Если не скажешь, прострелю тебе ноги и оставлю здесь помирать. На счет три. Раз! Два!

— Гоша Желтый… он приказал… — прохрипел раненый.

Желтый — мелкая сошка, но так получилось что я знаю на кого он работает, и информация эта не радует. Абхаз, — один из самых серьёзных уголовных авторитетов, и без особых на то оснований, он не стал бы так жестить. «Синие» — так называют прошедших через зоны блатных, в отличии от «спортсменов», по беспределу не действуют, подчиняясь понятиям. Если возникает конфликт — сначала «базарят», подключая к делу более авторитетных воров, которые и «разруливают» проблемы. Но в моем случае никакого «базара» не было, уголовники сразу начали отстрел.

Перевязав пленнику рану прямо поверх одежды, я затолкал его в багажник своей девятки. Оружие — обрез, и документы вытащил у второго, седого мужика преклонных лет.

Открыл паспорт. Крынкин Артем Петрович, тридцать второго года. Пятьдесят девять лет получается, хотя выглядит на все семьдесят.

Закинув автомат на заднее сиденье и накрыв его старой курткой, обрез сунул под кресло.

Закончив, с трудом развернул машину, и выехав со свалки, окружной дорогой вернулся на «базу».

— Объявляй общий сбор! — встретив на входе Славу-солдата, объявил я.

— Где? — уточнил тот.

— Здесь. Надо кому-то в зал сгонять, сказать пацанам пусть подтягиваются, работа намечается.

— Понял. А если про бабки спрашивать будут?

— Не обижу, не переживай.

Не дожидаясь когда Солдат уйдёт, я прошёл в кабинет, но заглянув в окно, решил перейти куда-нибудь в другое место. Ниву из РПГ взорвали, что мешает так же в окно пульнуть?

Дом большой, на семь комнат, из них три со стороны улицы, остальные «смотрят» на участок. Заглянул в первую по ходу движения дверь, и судя по тому что я там увидел, раньше это была спальня для девиц которые обслуживали Патрина. Главное украшение помещения — широкая кровать с балдахином, теперь служила моим бойцам по прямому назначению — простыни смяты, покрывало сброшено в сторону. На туалетном столике, среди флаконов французских духов, стояла банка из-под консервы — вместо пепельницы. Шкафчик с зеркальными дверцами приоткрыт: внутри висели цветастые платья. На полу — следы грязи, но ковер свернули и прислонили к стене, чтобы не испортить. В углу на тумбочке — японский магнитофон, рядом десяток кассет. В принципе неплохо, но раздражал запах духов смешанный с вонью портянок.

Прикрыв эту дверь, заглянул в следующую, во второй, «гостевой» кабинет. Здесь, судя по открывшемуся виду, парни устроили закусочную, завалив массивный письменный стол из дуба пустыми консервами, огрызками хлеба, бутылками из-под кефира и фантиками от конфет. Глянул на кресло, оно тоже пострадало, судя по огромному пятну, на него пролили что-то липкое. Пол так же как и в спальне, загажен, единственное что осталось нетронутым, был книжный шкаф, ну и висящая на стене карта СССР с отметками красным фломастером — кто-то обвел границы области.

В общем нормально, но на всякий случай я заглянул ещё в малую гостиную, которая теперь напоминала лагерь временщиков. Итальянский диван из белой кожи, был застелен грубыми одеялами, на нём явно спали. Паркет хорошенько утоптан, на столе забитая бычками пепельница, но несколько окурков лежат на полу. У стены японский телевизор «Саньё» с антенной, а рядом — видеомагнитофон «Panasonic», на котором стоит чашка недопитого чая и лежит надкусанный пряник.

Ещё неделя, и парни окончательно превратят это жилище в хлев.

— В багажнике пассажир, выгрузите его, перевяжите нормально и в подвал спустите, — встретив в коридоре одного из бойцов, невзрачного парня с редким именем Мирон, распорядился я. Камуфляжная куртка Мирона была запачкана маслом, а на берце болтался оторванный шнурок.

— Сделаем, шеф, — флегматично отозвался тот, поправляя ремень.

Пройдясь по всему дому, я дошёл до столовой. Воздух пах вчерашним супом и пороховой гарью. Не садясь за стол, заметил два забытых кем-то бутерброда с колбасой. Хлеб зачерствел, но голод перебивал брезгливость.

Пока жевал, думал. У меня это обычно за обедом хорошо получается — наверное, калории мозгу работать помогают. Лосев пропал, Бондаря с Шухером убили, родители непонятно где, а на меня ополчился самый влиятельный уголовник области.

Варианты с официальным правосудием отметаю сразу, как фантастические. Но других нет, поэтому остаются привычные методы: тихо, жёстко, без свидетелей.

Минут через сорок стали подтягиваться парни из зала. Чтобы не привлекать внимания, шли они небольшими группами. Молча проходили в дом, растворяясь по комнатам, будто тени. Через неплотно прикрытую штору я насчитал двенадцать человек. С теми, что уже были здесь, набралось почти два десятка. Сила серьёзная, если не считать проблем с оружием.

Несколько калашей на руках у нас есть, и даже с запасом патронов. Пистолетов с десяток, но боекомплект к ним — беда. Револьверы годились разве что для эффектного самоубийства. Из последних трофеев — АКМ, обрез, да пара старых «стволов» с прошлых разборок. Чтобы минимально вооружить всех, требовалось раздобыть ещё пяток автоматов и гору патронов.

Перекусив, нашёл Миху. Выдав ему пачку смятых купюр и ключи от «девятки», отправил вставлять стекла. В девяностые с этим могли быть проблемы — дефицит, да и не каждый сервис возьмётся без лишних вопросов.

Во двор подъехали ещё четверо на ржавом «москвиче» цвета хаки. Одного я знал — пили вместе. Остальные были незнакомыми: молодые, спортивные, с суровыми лицами и пустыми взглядами.

— Пионер, что с пушками делать? — Соня возник внезапно, как всегда. Его лицо, обветренное морозом, светилось едкой ухмылкой.

— Думать, где взять, как минимум. Есть предложения?

— В смысле где? А-а… Ты ж меня не дослушал. Мы тут кладовочку интересную нашли, что-то вроде оружейной комнатки. Показать?

Комната оказалась маленькой, без окон, с дубовыми стеллажами вдоль стен. На полках, обитых бархатом, стояли ружья — не «тозики», а настоящие произведения оружейного искусства. «Беретты», «Браунинги», помповые «Ремингтоны» с гравировкой на прикладах. Патрин явно любил роскошь.

— Может, обрезов понаделать? — Соня потрогал ствол двустволки.

— Шутишь? Одно такое ружьё больше «Волги» стоит. Да и обрез — оружие ближнего боя, а нам дистанция нужна.

— Пушки раздай тем, у кого нет. Разбей по парам, чтобы на двоих было что-то нормальное. Сможешь?

Соня кивнул, прихватил «Беретту» и скрылся в коридоре.

Вернувшись в кабинет, я накрыл запачканное кресло покрывалом, и с удовольствием провалился в его объятия. План зрел в голове, как набросок мелом на асфальте: поймать Жёлтого, того типа, на которого указал раненый. Место я знал, его братва тусовалась в спорткомплексе за рекой. Численность — человек десять, но парни все серьёзные, и, как мне кажется, вооружены до зубов.

К шести вечера дом напоминал разворошённый муравейник. В гостиной набилось тридцать человек. Кто-то чистил стволы, кто-то делил патроны. Запах табака и пота висел в воздухе густым туманом.

— Машин сколько? — спросил я у Михи, когда он вернулся из сервиса.

— С твоей, две. Ещё Бурый должен подъехать — ждёт, когда батя с работы приедет, тачку забрать.

Итого три машины, пятнадцать бойцов. Против десятка, но с хорошим вооружением. Если не затупить, можно даже и без потерь сработать, внезапность — наш козырь.

Ровно в семь собрал всех. Те, кто не влез в гостиную, толпились в коридоре. Речей не стал толкать — не за родину воюем.

— Вопросы? — бросил я, закончив краткий инструктаж.

— Премия за голову врага будет? — спросил мордатый парень с лицом, напоминающим перезрелую грушу.

— Обязательно. Только скальп не забудь снять.

Все заржали. Напряжение слегка спало.

— Если серьёзно — без геройств. Делаем всё быстро и тихо.

Выехали сразу после сбора. «Москвич» цвета хаки шёл первым, прокладывая путь в сгущавшихся сумерках.

Новое здание спорткомплекса, стеклянное и вычурное, давно перетянуло на себя всю славу. Старую «качалку», брошенную в тени новостроя, не снесли — передали спортшколе, из стен которой вышли Жёлтый и его братва. Кирпичные стены облупились, крыша местами просела, но сквозь затянутые морозом окна пробивался тусклый свет.

Близко подъезжать не стали. Заглушили моторы за соседней пятиэтажкой. Спешились, разбившись на группы по пять человек. Снег под ногами скрипел, пахло свежестью и почему-то старым железом.

— Главное, друг друга не постреляйте, — бросил я напоследок, поправляя приклад АКСУ.

Центральный вход обозначился тусклой точкой сигареты — кто-то курил в темноте, прислонившись к дверному косяку. Чёрный ход, заваленный ящиками из-под пива, оказался заперт на висячий замок. Залив дверные петли машинным маслом, минут пять ковырялись монтировкой, стараясь не звякнуть. Когда справились, дверь открылась почти без скрипа.

Первым я не пошёл. Пусть парни набираются опыта, да и рисковать без нужды не хотелось.

Секунд десять тишины. Потом — резкая очередь, звон гильз по бетону. Грохот гранаты встряхнул стены, осыпав штукатурку. Ещё пара выстрелов, и снова тишина, густая, как смола.

Странно, думал будет поживее.

— Чисто!

— Чисто!

Голоса эхом отразились от голых стен. Зал встретил запахом пота, курева и пороха. Трое лежали в лужах крови прямо у входа, ещё трое — у стены, неестественно вывернув конечности.

Жёлтый сидел на сломанном стуле, вцепившись в живот. Его лицо, обезображенное гримасой боли, всё ещё сохраняло остатки былой наглости. На стене висел плакат со Шварценегерром, теперь пробитый пулями.

— Ну что, герой? — я присел перед ним, стараясь заглянуть в глаза. — Говори, где твой босс прячется. Или будем кости ломать?

Его пальцы дрожали, сжимая рану. На полу между нами упала капля крови, медленно расползаясь по трещине в плитке.

— Да пошел ты… — прохрипел Жёлтый, стиснув зубы так, что желваки на щеках заиграли. Но когда я придвинул клинок к его паху, ощутив под лезвием дрожь мышц, он без раздумий сдал своего покровителя, выпалив адрес скороговоркой.

— Добейте, чтоб не мучился. — сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь, и едва не оглох от выстрелов — резкие хлопки автоматных очередей заполнили помещение, гильзы посыпались на бетон. Жёлтого буквально изрешетили: тело дергалось под ударами пуль, пока не упало со стула.

А вообще, нормального боя не получилось, потому что нас просто не ждали. Да, когда парни ворвались в зал, ломая дверь плечом, бойцы Жёлтого попытались схватиться за оружие — но не успели. Повезло ещё, что самого «босса» не грохнули, только чутка подстрелили.

При обыске нашли арсенал: три калаша с магазинами в синих тряпичных чехлах, пахнувших машинным маслом; пистолеты ТТ с облезлым воронением, обрез с примотанной изолентой рукоятью. Гранаты лежали аккуратной пирамидкой — Ф-1 с шершавыми ребрами и три зеленых «шумовика», похожих на консервные банки. РПГ-7 притулился в углу, словно забытый зонтик, присыпанный цементной пылью. Сейф не поддался — вырвали с куском штукатурки, оставив в стене рваную дыру, погрузили в багажник «Москвича», страшно заскрипевшего пружинами под тяжестью.

— Поджигай, и уходим. — Скомандовал я, вдыхая терпкий запах бензина. Миха плеснул горючки на засаленные шторы, и проливая «дорожку», последним покинул качалку.

Вспыхнуло красиво. Я вообще люблю огонь, меня он успокаивает, но сейчас любоваться не было времени. Отправив Москвич с добычей обратно на базу, дальше рванули двумя машинами. Десять стволов хватило бы на армию, но по словам перепуганного Жёлтого, у Абхаза охраны — кот наплакал. Вор в законе, уверенный в неприкосновенности, жил скромно.

Дорога тянулась мучительно, с одного конца города, на другой. Улица Песчаная, последний дом по левую сторону — покосившийся штакетник, облупленные ставни. Окна, прикрытые шторами, светились тусклым желтоватым светом. Притормозили за поворотом, так чтобы не спугнуть.

— Без шума. Живыми брать. — Шёпот превратился в облачко пара. Парни кивнули, щёлкая затворами. Окружили дом, затаившись в тенях. Дверь ломать не стали, удобства во дворе: тропинка до деревянного туалета была истоптана в аккуратный желоб. Перед сном обязательно кто-нибудь выйдет.

Рассчитали верно. Минут через тридцать дверь скрипнула. Мужик в стеганке и валенках вышел, зевая и потягиваясь. Два метра роста, борода до груди — схватили втроем, заломив руки за спину. Скрутили так что не пикнул, и в дом.

Слава-солдат ломанулся первым, прикрываясь дверным косяком. Я следом, но едва шагнул, как воздух рванул ударной волной. Белая вспышка ослепила — земля резко ударила в спину. Второй взрыв вырвал дверь с косяком, осыпав осколками стекла.

В ушах зазвенело, перед глазами какая-то пелена, плечо так онемело от боли, словно вывихнул.

Но поднялся, отряхивая снег с куртки. Из дома валил дым — в проломе виднелась разбитая мебель. В прихожей споткнулся о тело: Слава лежал в луже крови, цепляя пальцами воздух.

— В машину его! — заорал, слыша себя как сквозь вату.

Славу схватили под руки, и потащили, оставляя на снегу кровавые дорожки.

С Соней пошли внутрь, прижимаясь к полу. Дым ел глаза, превращая комнаты в адское марево. На кровати валялось тело — лицом в подушку, затылок раскроен как спелый арбуз. Второй труп у печки — вместо лица месиво из костей и мозгов. Под рукой нащупал что-то мягкое — полчеловека с вывалившимися кишками, на обугленной груди синели какие-то наколки.

Перевернул первого — узкое лицо с трёхдневной щетиной. Шрам через бровь совпадал с описанием Абхаза, но славянский нос портил всё дело. У второго вместо лица каша, опознавать нечего. Тот что с кишками, без головы, и искать её здесь нет никакого желания.

— Ползем отсюда! — зашипел я, чувствуя как желудок сжимается в комок, дышать стало совсем нечем.

Задерживаться не стали. Машину с раненым Славой-солдатом отправили вперёд, у одного из парней был знакомый доктор. Сами же погрузив «пленного» в багажник девятки, набились в салон как селёдки в банку — семь человек.

Машина выносливая, кряхтела, но ехала. Сейчас главное подальше, чтобы с пожарными не столкнуться, а то зарево уже издалека видно.

Отъехав на достаточное расстояние, тормознули у полуразвалившейся лачуги. В стороне от дороги, скорее всего брошенная сторожка или нечто подобное. Сгнившее крыльцо, провалившаяся местами крыша, окна разбиты а облупившиеся ставни скрипят от ветра. Выволокли пленного из машины — снег хрустел под сапогами. Только сейчас в свете фар разглядел его руки: пальцы синие от тюремных наколок, «перстни» из паутины под костяшками.

Затащили в дверь, толкнули в угол.

— Вопрос один, где Абхаз? — спросил я, щёлкая затвором пистолета для акцента.

Бородач спокойно шмыгнул носом, будто обсуждал погоду:

— Не знаю. Уехал с утра, не возвращался…

— Кто был в доме? — ствол упёрся в переносицу.

— Куцый, Тарас, да Толя-Север.

— Со шрамом на брови кто?

— Куцый. — Пленник потёр ладонью щетину.

— Абхаз где?

— Сказал бы, да он мне не докладывает.

— Что там рвануло?

— Не в курсе. Может, бомба Толина… — Пожал он плечами. — С часовым механизмом. Для Абхаза делал.

— Кого взрывать?

— Хрен его знает.

Бородатый уголовник говорил совершенно не волнуясь, спокойно. Словно на даче у себя сидел, а не под дулами автоматов. Серьезный тип, тертый.

— Ладно, поверю тебе на слово. На чем он ездит?

— Шестерка белая, номера не помню.

По ощущениям, вроде не врет — слишком спокоен для лжеца. Да и глаза не бегали. Решив допросить его позже, запихнули обратно в багажник, где он едва уместился. Двигатель взревел — «девятка» поползла обратно, проваливаясь колёсами в колею.

Грустно конечно, но отрицательный результат, тоже результат. Да и добыча — три калаша да РПГ — сейчас дороже золота. Война не любит пустых рук.

Доехали в этот раз быстро, несмотря на серьезный перегруз.

Возле дома стоял москвич, и парни из него доставали сейф.

— Что так долго? — спросил я.

— Так только приехали, сломались по дороге… — развел руками водитель Москвича.

Затащив трофей в дом, ещё минут сорок ковырялись с ним, но в конце концов открыли.

— Жиденько как-то… — протянул один из участников вскрытия.

Содержимое сейфа на первый взгляд на самом деле не впечатляло. Ни денег, ни оружия, ни вообще хоть чего-нибудь ценного. Толстый блокнот, да упаковка кубинских сигар, которые тут же разошлись по рукам.

И только бегло просмотрев блокнот, я понял что содержимое было гораздо дороже денег. Имена, адреса, суммы — бригада Жёлтого занималась рэкетом, а сам он тщательно всё записывал.

Получить «готовый бизнес» это неплохо, но в данный момент меня это интересовало мало. Приоритет сейчас — Абхаз. Либо я его, либо он меня. Третьего не дано. И ключ, пока единственный, наш бородатый пленник.

Дверь скрипнула — впуская меня в конуру где держали зека. Лампочка под потолком высветила его бородатую физиономию, я даже позавидовал мельком, несмотря на всё произошедшее, он тупо дрых.

Пока ждал когда он очухается, смог рассмотреть при нормальном освещении. Ну да, так он уже не походил на деревенского деда. Матёрый уголовник, лет пятнадцать за плечами как минимум. Выглядеть старается простачком, но это далеко не так.

— Ты сейчас мне скажешь где найти Абхаза, и я не стану тебя убивать. — с ходу начал я.

Зек посмотрел на меня, и молча отвернулся.

— Считаю до трёх… — начал было, но он перебил, растягивая слова как жвачку:

— И где вас таких берут? — борода колыхнулась вместе с саркастической улыбкой. — Сколько тебе? Двадцать лет? Молоко на губах не обсохло, а туда же, в бандиты.

Рука сама сжала пистолет. Он заметил — засмеялся грудным рокотом, обнажив золотой клык.

— С чего ты решил что я бандит? — выдохнул я, щелчком снимая предохранитель.

— А разве нет? — зек развалился в углу, будто в гостях у тёщи.

— Я на светлой стороне, — ответил я на его усмешку. — И менять окрас не собираюсь.

Он фыркнул, тряхнув гривой:

— Тогда зачем тебе это всё? — кивнул на пистолет.

— А чтобы тебе и таким как ты не досталось. От вас же ничего кроме вреда, живёте как скоты, жизнь нормальным людям отравляете.

Зек вдруг наклонился вперёд, стараясь стать ближе:

— Думаешь не будет нас — другие не придут? — прошипел, брызгая слюной. — Вот ты сдохнешь не сегодня завтра, а я на твоих костях ещё хату построю.

Пальцы сами поползли к курку. Он видел это — специально вытянул лоб навстречу стволу.

— Убьёшь меня? — прошамкал губами, как актёр в плохой пьесе. — Ну давай, герой. Только смотри как бы самого не завалили, вон, хоть он? — кивнул он куда-то мне за спину.

Я учёный, но тут почти поверил, обернулся рефлекторно. Пусто. А он уже откинулся обратно, гогоча как обдолбанный.

— Обещал ведь, если не сдам? — нагло подмигнул он. — Стреляй. Или твои слова — пердёж на ветру?

Мне ничего не стоило нажать на курок, тем более я обещал это сделать. Но обещать, не значит жениться, что-то мешало, и я убрал пистолет в кобуру.

— Ладно, живи пока, — бросил через плечо, выходя в коридор. — Будем считать, я тебе поверил.

Уже в кабинете, усевшись в кресло, подумал что разговора опять не получилось. В другое время я бы просто прострелил ему колени, но сейчас словно удерживало что-то. Устал? Или как тот вампир, кровушки перепил?

Миха подошел так тихо, что я вздрогнул, когда его тень упала на стол. Он стоял, сгорбившись, руки глубоко засунуты в карманы куртки.

— Завтра можно в морг ехать, забирать, — проговорил он хрипло, избегая моего взгляда.

Я оторвался от тетрадки, которую уже на автомате открыл, и медленно поднял голову. В висках стучало.

— Кого? — спросил я, хотя уже понял.

Миха шмыгнул носом, вытирая ладонью щетину на подбородке:

— Леху со Стасом.

— Точно, вылетело из головы… — пробормотал я, вставая. Пол под ногами слегка качнулся. — Денег хватило?

Он кивнул, доставая из внутреннего кармана смятую пачку купюр. Банкноты были мокрыми у краев — то ли от дождя, то ли от пота.

— Остались еще. Думаю, бате его отдать… и Стаса родителям.

На подготовку к похоронам я выделял две тысячи, сумма по нынешним временам огромная, но экономить нельзя, парни не поймут. Всё же, как ни крути, Леха для многих был как брат, а некоторым вообще заменил отца.

— Похороны послезавтра, в среду? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Угу. Получается так. — Миха потянулся за сигаретой, но передумал, сжав пачку в кулаке. Его кадык дернулся, когда он сглотнул.

Я подошёл к окну, распахнул штору. Солнце било в глаза, но вдалеке уже клубились свинцовые тучи.

— Надо разобраться с Абхазом до похорон, — сказал я больше себе, наблюдая, как ветер гонит по улице пластиковый пакет. — Чтобы мужиков проводить спокойно.

Миха фыркнул.

— В идеале, — пробормотал он.

Когда дверь за ним закрылась, я уронил голову на ладони. В ушах звенело. Раньше, перед пиздецом, всегда ныли старые раны или сводило живот. Сейчас же — пустота. Как будто кто-то выключил внутренний радар.

А время шло. Я сидел, уткнувшись в тетрадь с кривыми столбцами цифр, разбирая каракули, похожие на следы пьяного таракана. Получалось плохо, но я честно продержался до половины третьего, и когда сил уже не оставалось, дойдя до дивана, вырубился.

Спал без снов, и показалось так быстро, что когда зазвенел будильник, сначала решил что даже не засыпал.

Но когда поднялся и сходил умылся, всё же почувствовал себя отдохнувшим. Поставил кофе на плитку, — ее притащили с кухни, и когда в жестяной турке зашипело, выбрасывая пузыри черной жижи, перелил содержимое в кружку. Если не знать что проспал почти пять часов, словно ничего и не изменилось. Плотные шторы, лампа на столе, тетрадки. Думал продолжить вчерашнее, но отвлекли.

Дверь с треском ударилась о стену.

— Там тебя мужик какой-то спрашивает, — Соня ввалился в кабинет, опираясь рукой о косяк. — Позвать, или сам подойдёшь?

Но подходить никуда не пришлось, Борисыч ворвался, как ураган. Его выгоревшая телогрейка болталась на худых плечах, а глаза бегали, как у загнанного хорька.

— Беда, Дима! — он схватил меня за рукав, оставив на ткани жирный отпечаток. — Мастерскую… станки… всё вдребезги!

Я резко встал, задев кружку. Кофе разлился по бумагам, превращая цифры в коричневые пятна.

— Блядь! — вырвалось, но взяв себя в руки, спросил, — Пострадавшие есть?

— Петьке глаз подбили! — Борисыч тыкал пальцем в воздух, будто бил невидимого врага. — Сам полез, дурак! А так… — он махнул рукой, и вдруг его лицо исказилось: — Станки поломали, продукцию всю… неделя работы…

— Когда это случилось?

— Да вот, минут сорок тому, они только ушли, так я к тебе сразу!

Закон подлости, или ещё что-то, но явно не случайно.

— Что хотели, сказали?

— Нет, приехали человек десять на двух машинах, с автоматами, молча поломали, и так же молча уехали.

Лосев обещал поставить своих людей возле мастерской, но если нападавших была толпа, они вряд-ли полезли бы. Это я понимал. Но ментов хотя бы вызвать могли? Тем более ОВД там рядом, опорник опять же, да и на заводе охрана есть. Странно?

Не то слово.

Выпроводив Борисыча, я вытер разлившийся кофе, и усевшись в кресло, едва не подпрыгнул от резкого телефонного звонка.

— Пионер? — голос в трубке был мягким, почти ласковым. — Ты получил моё послание?

Человек не представился, но я сразу понял что это был Абхаз.

— Если ты про погром в мастерской…

— А это чтобы ты не принял меня за телефонного хулигана, — он рассмеялся.

— Адрес знаешь. Приезжай, поговорим… — я подошёл к окну, приподняв край шторы. Во дворе курили двое пацанов.

— Ты смешной, Дима, — в голосе появились стальные нотки. — Встретимся послезавтра. В семь. В монастыре на Никольской. Приезжай один.

Убедившись что идут гудки, я положил трубку на место.

Как там в том кино говорили? — Лед тронулся? Ну да, может и тронулся, но толковых идей не прибавилось. Идти на встречу?

Бред.

Ещё раз допросить бородатого, только уже с применением спецсредств?

Можно, правда даже если тот расколется, толку не будет, Абхаз наверняка в курсе что его дружок у нас, и спрячется в таком месте, про которое тот не знает.

Но тогда каким образом его искать?

Попытаться через телефонную станцию узнать номер с которого звонили? Идея нормальная, но Абхаз не идиот чтобы связываться со мной из своего логова. Скорее всего откуда-то из ресторана, может быть с вокзала, или вообще, с телефонной будки.

Задумавшись, задремал, и не заметил как пролетело почти три часа, спал так крепко, что даже постоянный шум за дверью не помешал. Парни хоть и не буянили, да и дом большой, но постоянное присутствие такой оравы не могло проходить бесшумно. Кто-то громко спорил, кто-то чихал, гремел оружием, хлопал дверьми, топал ногами. В общем, дружно создавали те самые лишние децибелы которые называются шумом.

Еженедельник «Аргументы и Факты» № 9. 21/02/1991

СОЮЗ ОБНОВЛЕННЫЙ

По данным Госкомстата, на 1 января 1991 г. население СССР составило 290,1 млн. человек.

Лиц старше 18 лет — 200,5 млн.

Из них право голоса имеют около 196 млн. граждан. В их число не входят лица, находящиеся в заключении и недееспособные.

111,3 млн. ответили «да» на вопрос референдума о сохранении союза (около 57 % граждан СССР, имеющих право голоса).

34,5 млн. сказали «нет», или их бюллетени были признаны недействительными.

В референдуме 17 марта 1991 г. не участвовало большинство жителей Литвы, Латвии, Эстонии, Грузии, Армении, Молдовы.

Хоронили парней по высшему разряду — даже с оркестром. Погода только подкачала, мороз — так что дыхание перехватывало, да поднимающий поземку ветер, разбрасывающий мелкое крошево над головами собравшихся.

А народу — тьма. Честно сказать, не ожидал, что так много придет. Пока гробы стояли возле пятиэтажки где жил Стас, пришлось в спешке искать ещё четыре автобуса к уже поджидавшим трём. Водители курили у обочины, пряча лица в воротники, а старухи из соседних подъездов крестились, шепча: «Царствие небесное…» В числе носильщиков заметил Виталика — он стоял у края толпы, в потёртой вельветовой куртке, и хотя узнал меня, подходить не спешил. Видно, стеснялся своего вида: стоптанные и совсем не зимние сапоги, спецовочные штаны, скатавшаяся шапка-гондон, ну и куртка не самая презентабельная.

Минут сорок, если не больше, жители пятиэтажки прощались с парнями. Бабки-плакальщицы, нанятые за бутыль самогона, завывали так, что мурашки по коже бежали. Их крики сливались с гулким плачем родственников, а мужики, пряча слёзы за рукава, поминали водкой из гранёных стаканов. Дети, словно воробьи, толклись среди толпы — заглядывали в открытые гробы, охали, пугались и убегали обратно к матерям.

Первым подняли Леху. Его гроб, тяжёлый, из лакированного дуба с бронзовыми ручками, несли шестеро. Казалось, сама смерть налилась свинцом. Впереди шли две женщины в чёрных платках, разбрасывая заледеневшие гвоздики. За ними — плакальщицы с распущенными из-под вязаных шапок волосами, человек с портретом в траурной рамке, носильщики… Оркестр заиграл «Похоронный марш» Шопена, но фальшивил — трубач, видно, с перепоя, путал ноты.

Гроб Стаса был проще — чёрный, без изысков, его несли четверо. Когда процессия тронулась, из-за угла выползли два ржавых ПАЗа, исполнявшие роль катафалков. Один, тот что шел первым, заглох прямо на дороге, окутав всех сизым выхлопом. Водитель, ругаясь матом, полез под капот, а народ замер в неловкой тишине.

Дождавшись когда пазик «оживет», я кивнул Михе и Соне — пора было выдвигаться. Наша «девятка», хоть и остывшая, завелась с полтычка. Миха, достав пачку «Мальборо», сунул сигарету в зубы и щёлкнул зажигалкой.

— Коляна когда хоронить будем? — спросил он, выпуская дым в приоткрытое окно.

Я пожал плечами, потому что этой темой пока даже не интересовался.

— Что, вообще никаких вариантов? — настойчиво повторил он.

— Без криминала и то неделями тянут, — буркнул я, следя за автобусами. — А тут… Могут и до весны в холодильнике оставить.

Подрыв автомобиля из гранатомёта ещё не стал обыденностью, наверняка будет серьезная экспертиза, а нужных людей и необходимого оборудования в нашем городишке нет. Поэтому пока в областной центр отправят, пока там анализы все сделают, пока оформят как полагается, не только до весны, может и год пройти.

— Правильный пацан был, — неожиданно встрял Яша-Боян. Он редко говорил больше двух слов, и все обернулись. Его лицо, изрезанное оспинами, оставалось каменным, но в глазах мелькнуло что-то вроде боли.

— Лучшие уходят первыми… — Соня стрельнул сигарету у Михи, чиркнул зажигалкой и сунул «калаш» под ноги.

Колонна тронулась. Автобусы поползли, буксуя на обледенелом асфальте. Я пристроился позади, держа дистанцию. Через стекло видел, как пацаны в салоне ПАЗа-катафалка ёжились от холода, пряча стволы под куртками и пуховиками.

Прибавив печку, немного расслабился. Дорога петляла между хрущёвками, обшарпанными гаражами и заснеженными пустырями. На светофоре у моста головной автобус неожиданно свернул направо — мы договорились заранее поехать в объезд, следуя принципу — «Лучше перебдеть». Не то чтобы что-то напрягало, но так, на всякий случай.

Степь за городом встретила колючим ветром. Снег здесь лежал неровно, обнажая жёлтую траву, а вдали чернели остовы каких-то разрушенных построек.

Ехали долго, автобусы едва тащились, притормаживая перед крутыми поворотами почти до полной остановки. Гололёд местами, дороги хоть и посыпают, но в основном на центральных улицах, здесь же, ближе к окраине, экономят. Парни успели покурить раза четыре, я же съел с десяток ирисок когда наконец мы выползли на финишную прямую.

Военное кладбище возникло неожиданно — серые ворота с потёртой звездой, могучие обелиски, ряды одинаковых могил с блестящими на зимнем солнце табличками. «Советский пантеон» — подумал я. Здесь всё дышало порядком: памятники со звездами, красивые оградки, венки из пластиковых цветов, выцветших до блёкло-розового. Новые могилы рыли на взгорке, куда автобусы лезли, буксуя и рыча моторами.

Когда колонна остановилась, из обоих «ПАЗов» вывалились носильщики. Гробы поставили на табуретки у края ям, а народ столпился вокруг. Бабки-плакальщицы завыли с новой силой, и оркестр — теперь почти не фальшивя — заиграл что-то похожее на «День Победы».

Быстро покинув машины, парни разбежались, осматриваясь. Оружие хоть и прятали под куртками, но выглядело это неестественно. Вспомнился эпизод из культового сериала начала двухтысячных, где Вася Рогов на стрелке бутылку самогона под курткой прячет. Очень похоже, даже одежда у парней примерно такая же. Обычно они в камуфляже ходят, ну или в чём-то вроде кожанок, джинсы, а тут оделись все «по домашнему», чтобы внимания лишнего не привлекать. Но так или иначе, задачу свою выполняют, смотрят за территорией.

А время тянулось медленно. Медленно и холодно. Первыми пошли прощаться родственники, и под это дело бабки-плакальщицы завыли еще громче, периодически перекрывая своим воем оркестр. Обстановка царила самая унылая, как и положено на кладбище. Чужих, в смысле вызывающих подозрение, я, как ни смотрел, не увидел. Обычные люди: старики, среднего возраста, молодежь, дети. Молчат в основном, мороз хоть и ослаб к обеду, но зато задувает так, что приходится отворачиваться, пряча лицо.

— Привет, Димон, — кто-то тронул меня за плечо. Обернулся — Виталик. Его лицо обветрилось, а в глазах стояла та же наивная решимость, что и в школе, когда он брал на себя вину за разбитое окно. Видимо здесь тоже решался, боясь подойти.

— Здорово, — кивнул я, снимая перчатку. Рукопожатие его было крепким, ладонь — шершавой от работы.

— Друзья твои? — он кивнул на гробы.

— Угу. Были. Оба. — сказал я, хотя на самом деле со Стасом даже почти не разговаривал. Так, здоровался, да по делу спрашивал что-то.

— Жалко. Молодые… — Виталик повернулся к ветру. — Говорят, убили их?

— Авария. Камазист пьяный.

— А мне сказали… — он замялся, переминаясь с ноги на ногу, — что на разборках застрелили.

Я промолчал, наблюдая, как мать Стаса причитает над гробом.

— Слушай, можно спросить? — Виталик внезапно сжал мой рукав, будто боясь, что я уйду. — Возьми меня к себе. В бригаду!

— Не надо тебе этого Виталь, ничего хорошего там нет. — почти не удивился я его просьбе. — Со стороны кажется круто, при деньгах, на тачках, а реальность вон она, в лакированных гробах лежит.

— Деньги нужны! — выпалил он, и глаза его вспыхнули. — А я… я готов. Я надёжный и честный, ты знаешь!

Насчёт надёжности, вопрос спорный, в детстве за ним не замечалось, а вот с честностью да, прямо-таки зашкаливала. Ещё в школе, сделает не то что-нибудь, накосячит, никогда отказываться не станет, всегда прямо скажет, не боясь ответственности.

— Знаю. — Я взглянул на его стоптанные сапоги и перепачканную краской куртку.

— Но не надо тебе этого, — повторил, отворачиваясь. — Голова целее будет.

Оркестр смолк. Наступила тишина, прерываемая только всхлипываниями и завываниями ветра. Виталик стоял, сжимая и разжимая кулаки.

— Ладно — еле слышно прошептал я. — Подумаю.

Он замер, потом резко повернулся и пошел к автобусам. Он шел, а я, глядя ему в спину, почему-то вспомнил, как в детстве мы с ним хоронили ворону — тоже с «оркестром» только детским, из свистулек и слёз.

— Пошли прощаться? — голос Михи вырвал меня из оцепенения, я дёрнулся, и едва не упал. — Ты как в трансе, Диман. Соберись, а то щас с ног сдует. — Поддержал меня Миха.

Мы двинулись за вереницей чёрных силуэтов, петляющих между могил. Ветер забирался под воротник, выстуживая аж до самого копчика. Снег так громко скрипел под ногами, что это почему-то казалось неуместным. Оркестр, пряча покрасневшие носы за медными трубами, заиграл знакомую мелодию из «Офицеров». Звуки плыли неровно — тромбонист промахнулся на высокой ноте, кларнет захлёбывался от порыва ветра. Казалось, сама зима насмехалась над этой жалкой попыткой торжественности.

— Смотри, — прошипел Миха, хватая меня за локоть. Его пальцы в чёрных кожаных перчатках впились в сустав больно, как клещи.

В гробу лежал Лёха, а на бархатной подушке рядом аккуратным строем выстроились награды: Красная Звезда с потускневшим серпом и молотом, две медали «За отвагу» со следами полировки, «За боевые заслуги» — её ребристый край блестел, будто только что из коробки. Боевые награды смотрелись чужеродно рядом с его мертвым лицом. «А ведь там, возле хрущевки где начиналось прощание, этой подушечки не было». — подумал я.

— Слушай, Мих… — я обернулся, обратив внимание что щеки него горели румянцем, как у пьяного деда Мороза, а кончик носа побелел, будто присыпанный солью. — В каком звании он был?

— Майор, — выдохнул Миха, с силой сморкаясь в клетчатый платок. Звук получился громким и противным, как сигнал клаксона.

«Майор. Герой войны. И такой нелепый конец. А ведь не появись я здесь, оба этих парня были бы живы.»

Толпа вдруг зашевелилась, как муравейник, потревоженный палкой. К могилам пробирался мужчина в сером пальто с каракулевым воротником — типичный райсоветовский чинуша. Лицо одутловатое, будто замешанное из теста, а сам круглый словно колобок. Он взмахнул рукой, и оркестр замолчал на полуслове, оставив в воздухе затухающий дребезжащий звук.

— Дорогие товарищи! — его голос сорвался на визгливую ноту. Бумажка в руках трепетала от ветра. — Мы собрались здесь, чтобы… мм… отдать долг памяти… — он запнулся, лихорадочно скользя глазами по тексту.

Я перестал слушать. Ветер нёс обрывки фраз: «верные друзья… жертвы… скорбь…». Чиновник путал фамилии, называл Стаса «Андреем», Лёху — «героем мирного времени». Где-то сзади всхлипнула старуха в потёртом платке поверх вязаной шапки, но большинство стояли молча — мужчины с каменными лицами, женщины, кутавшие детей в шали.

— Он заканчивать думает? — прошипел Миха. — Словоблуд проклятый…

Как будто услышав, оратор резко закончил: «…земля пухом!» Оркестр завопил снова, фальшивя ещё отчаяннее. Тромбонист уронил ноты; листы, подхваченные ветром весело заплясали по снегу.

— Пошли, — толкнул Миха. Мы начали пробираться к гробам, расталкивая плачущих старух и застывших, как памятники, мужиков.

Стас в гробу казался спящим. Волосы аккуратно уложены гелем, губы подкрашены бледно-розовой помадой — гримёр постарался. Но синева под глазами уже проступила сквозь грим, не оставляя никакого сомнения что смотришь на труп.

«Подняв» глаза, я встретился взглядом с укутанной в чёрный платок женщиной, матерью Стаса. Ещё молодая, лет сорока, или около того, она так пристально смотрела на меня, что мне стало не по себе, и я отвернулся.

Женщина же, наклонившись вперёд над гробом, прошептала, словно выплюнула,

— Ненавижу… — и уже громче добавила — Тварь! Это ты во всем виноват! Чтоб ты сдох!

Моими нервами можно гвозди забивать, но тут пробрало. Да, я прекрасно понимал что не будь меня, Стас бы здесь не лежал. Но заботило меня это мало. Не он, так другой кто-нибудь. Так я рассуждал. Сейчас же, стоя рядом с гробом, всё воспринималось иначе. Я даже ответить что-то хотел, повиниться вроде, но тут внезапно кто-то толкнул меня в спину.

Машинально шагнув в сторону, я стал оборачиваться, но толчок повторился — сильнее, целенаправленнее.

— Мих?..

«Не может быть!»

Третий толчок.

Я полетел вниз, в зияющую пасть свежей могилы. Успел увидеть вспышку — ослепительно-белую, грохот оглушил, выбив из лёгких воздух. Тело ударилось о мерзлую землю, и тут же наступила тишина.

— Гей!.. Ти там не вбився? Чого мовчишь? — по подвалу скользнул луч света, и я, подыгрывая, тихонько промычал не своим голосом.

— Ногу злома, здается… стать не можу… — и для пущего эффекта пошевелил лежащим сверху трупом.

— Ось ти балбес! Нахрина полиз?

— М-мм… Боляче-то як… — снова простонал я, но судя по наступившей тишине, во второй раз получилось не очень убедительно. Вообще, по-украински я зразумию, нахватался, но, видать, акцент не тот подобрал.

— Олексий? Леха? — встревоженно позвал немец, тут же отпрянув от окна.

Я затаился, очень надеясь что пронесёт.

— Шо мовчишь? Гранату кину! — пригрозили сверху.

— Ну? Вважаю до трих! Раз!

Сбросив с себя мертвого Олексия-Леху, я снял с подсумка эф-ку, выдернул чеку, и на счёт три, бросил её в окно.

Рвануло сразу, и очень близко, похоже что попал прямо в немца. Расстояние-то плевое, поэтому мне тоже не сладко пришлось, как сопля в навоз влип, так покойный батя говаривал.

Закашлявшись, отполз в угол, хотел Лехой-мертвецом накрыться, но даже через шум в ушах услышал противное жужжание, и больше ничего не успел.

Очнулся от холода. Зубы стучали, попытка пошевелиться обернулась волной боли — голова гудела, как рассерженный улей.

«Где я?» Темнота. Руки нащупали землю — холодная, липкая, пахнущая снегом. Ещё запах… Бензин? Горелая плоть? Или это моя куртка тлеет?

Стерев с лица перемешанную со снегом грязь, с трудом поднялся. Над головой серое небо. Память возвращалась обрывками: похороны, Лёха в гробу, чей-то знакомый силуэт за спиной… Тот самый, что видел перед взрывом.

— Кто?.. Как?.. — прошипел я, скребя ногтями мерзлый грунт. Вспомнил про нож за голенищем, достал, и вырубая ступеньки, бормотал сам себе «Раз… два… держись, сука…»

Выбравшись, застыл в оцепенении.

Поляна смерти. Повсюду раскиданные тела. Кто-то еще шевелится, кто-то уже нет. Женщина в разорванном пальто ползет куда-то в сторону. Оркестрант лежит, навалившись на сломанную трубу, чиновник, тот самый что «толкал» речь, валяется ничком возле дороги, старуха с окровавленным лицом пытается встать, но не может, падая на стылую землю. Чуть в стороне перевернутый гроб Стаса, огляделся, гроба с Лехой нигде нет.

— Бомба… в гробу… — понял я, сопоставляя увиденное.

Человек десять «двести», если не больше. Раненых десятка два. Те кому повезло, убежали к автобусам, здесь только мертвые и те кто не может передвигаться.

Взяв себя в руки, поковылял к женщине в разорванном пальто. Она что-то сказала, но я не слышал, слух пока не вернулся. Попросил ее лечь набок.

Осколки в спину, с десяток точно. Нехорошее ранение, куски ткани с пальто попали в рану, неизвестно чем кончится.

— Встать сможете? — прокричал, и показывая на уши, объяснил что не слышу.

Женщина мотнула головой.

Попытался поднять её, но не вышло, сам толком на ногах не стоял, ещё и стошнило.

Внезапно вспомнил про Миху, он же рядом был. Потом про того кто меня в яму столкнул, помню жутко удивился увидев его, но кто такой, вспомнить не мог. Пройдёт, последствия контузии.

Подошёл ближе к месту взрыва — там была небольшая воронка, пол метра глубиной. Получается самый эпицентр, мне повезло что в яму упал, точнее столкнули.

Михи нигде не было.

«Что ж его, на куски порвало?»

Заметив меня, со стороны машин бежали парни. Соня, Яша-Боян, ещё кто-то.

— Миха где? — спросил я, мне что-то сказали, но ответа не услышал, а через мгновение вообще провалился в беспамятство.

Белый потолок. Слишком белый, будто выбеленный известью. Над головой — трещина, извивающаяся как змея. Знакомый запах антисептика въелся в ноздри, смешиваясь с металлическим привкусом крови на губах. Трубка в руке покалывала кожу холодным пластиком. Я моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу.

Больница. Как пить дать.

Горло горело адским пламенем. Я облизал потрескавшиеся губы, ощущая на языке шершавую поверхность. Прислушался. Тишина. Не та, что обволакивает перед сном, а глухая, давящая, будто ватой забили уши. Пошевелил ногой — одеяло не шелестело. Рука дёрнулась рефлекторно, и тут же резкая боль в запястье, скосил глаза — наручники.

Дверь скрипнула. В палату вошла медсестра — полная женщина в белоснежном халате, напоминающем парусину. Шапочка съехала набок, открывая прядь седых волос. Губы её двигались беззвучно, словно у рыбы, выброшенной на берег.

— Не слышу, — хрипло произнёс я, ощущая, как язык прилипает к нёбу. — Пить…

Она кивнула, исчезла и вернулась со стаканом. Вода хлынула в горло ледяным потоком. Я захлебнулся, кашляя, но протянул стакан снова. Медсестра покачала головой, жестом показав на капельницу. Её глаза — серые, без эмоций — скользнули по наручникам.

— Зачем это? — дёрнул я цепь, позвенев металлом.

Она развела руками, будто говоря: Не моё дело, и вышла, оставив дверь приоткрытой.

Спустя время, которое я измерял по каплям в капельнице, вошли двое — капитан с трехдневной щетиной, и майор с по-монгольски квадратным лицом. Майор что-то говорил, размахивая папкой. Я указал на уши, показывая: Глухой.

— Я вас не слышу, оглох. Вы можете объяснить зачем это? — показал на наручники.

Майор вновь пооткрывал рот, и мне пришлось повторить про свою глухоту. Капитан тем временем зашёл мне за спину, наверняка будет там сейчас резко хлопать, топать, и тому подобное.

— Наручники зачем нацепили, напишите хоть, а то словно преступника. Я, вообще-то, пострадавшая сторона, так, на секундочку.

Майор посмотрел мне за спину, наверняка переглянувшись с товарищем, полез в свою папку, и поковырявшись там, достал слегка помятый листок. Сел на стул, положил его на папку, и какое-то время писал.

«Вас подозревают в убийстве следователя Козлова, и гражданина Патрина.» — было написано корявым почерком.

— Что за бред? Чтобы я, Анатолия Борисовича? А этого следователя вашего я даже не знал никогда.

«Не надо выкручиваться, он вас допрашивал в районном отделе не так давно»

— А-а, вы про опухшего такого? С мешками под глазами?

«Да, значит отпираться не будете?»

— Буду конечно. В том отделе я видел его первый и последний раз.

«Что он от вас хотел?»

— Я сам толком не понял, расспрашивал о моих передвижениях, интересовался автомобилем. Откуда взял, на кого оформлен.

Мент который был у меня за спиной вышел вперед, и оба отвернувшись, долго о чем-то говорили. Лиц я не видел, догадался по жестам и движениям тел. Потом оба синхронно обернулись, позыркали друг на друга, снова на меня, и сняв наручники, покинули палату.

«Вот и славно» — подумал я, а может и вслух сказал, для меня сейчас это было одинаково. Глухая тетёрка — так бабушка говорила.

Полежав ещё сколько-то, мне захотелось в туалет, и когда я встал — не без помощи медсестры, понял что ещё не так здоров как хотелось бы. И самое главное, мне толком никто не мог объяснить сколько я здесь лежу, кто меня сюда привез, ну и вообще, выдать хоть какую-то информацию. Спрашивать-то, я спрашивал, и мне даже отвечали, но толку? Я ж не слышал ничего. А заморачиваться с писаниной никто не хотел.

К вечеру — а о времени я догадывался по освещенности окна с матовыми стеклами, дверь открылась — и вошёл Гусь. Его прыщавое лицо светилось радостью.

— Ничего не слышу, ручку и бумагу спроси у сестры. — с ходу посоветовал ему я, и следующие два часа смотрел как Гусь старательно корпит над письмом. Переводя с неграмотного на русский, удалось узнать следующее.

Бомба была в гробу, взорвать хотели меня, и хорошо ещё что пошел я уже под конец, когда народ разошелся. Остались только самые близкие, они и пострадали больше всех. Девять человек сразу наглухо, — среди них мать Стаса, ещё двое в больнице умерли. Бомбу болтами начинили, поэтому раненых много. Афганцы мои частью разбежались, но костяк занял оборону в Патринском доме. Всё это время — а провалялся я почти двое суток, парни дежурят у больнички. Внутрь их не пускают, так они в машине напротив входа сидят.

«Выслушав» Гуся, я ещё раз попробовал подняться. Вышло получше, но о том чтобы прямо сейчас покинуть палату, не было и речи. Максимум на что я мог рассчитывать, походы до туалета, а если повезёт, то в конец коридора, к окошку. А потом, когда Гусь ушел, медсестра еще и уколы какие-то сделала, дала горсть таблеток, отчего я как-то незаметно вырубился. Думал проснусь, если лучше станет, свалю всё же.

Но когда проснулся, а проснулся от холода, подумал что всё ещё сплю.

Сырость и темнота. Под спиной — бетон, шершавый и мокрый, ощущения не из приятных. Похоже на подвал.

Попытался пошевелиться — верёвки впились в лодыжки. Руки онемели за спиной. В горле встал ком — не от страха, от злости.

Кляпа нет. Значит, кричи не хочу.

Но зачем кричать? Наверняка здесь только крысы да пауки.

Совсем близко приоткрылась дверь. В луче фонаря мелькнули сапоги — армейские, с начищенными носками. Человек присел рядом, направив фонарь мне в лицо.

Зажмурившись, я попытался рассмотреть «гостя», но не преуспел — свет бил в глаза, холодный и резкий, словно прожектор. Я щурился, но всё сливаясь в одно слепящее пятно. Запах пыли и металла щекотал ноздри.

Меж тем в дверь зашёл ещё один. Подхватив с двух сторон, меня дёрнули вперёд, и я споткнулся о порог, ударившись коленом о бетон. Потащили наверх, волоча по грязным ступеням. Десять ступеней — каждая отдавалась болью в рёбрах. Потом короткий коридор: стены облупившейся краски, потолок низкий, провода жгутами. Ещё одна дверь, ржавая, со скрипящими петлями. Обстановка прямо как на заводе — успел подумать я, прежде чем меня выволокли наружу.

Ну точно, обычный токарный цех. Станки рядами, козловой кран, стеллажи.

Незнакомый лысый мужик на стуле. Что-то говорит, шевеля тонкими губами, но я, понятно, ни черта не слышу.

Надо бы объяснить, что я оглох, но его лицо — мясистое, с обвисшими щеками и бородавкой над бровью — вызывало отвращение. Рука сама сжалась в кулак, и захотелось ему вмазать.

Но вмазали мне. Резко так, под рёбра, выбивая из легких воздух. Горло сжалось, глаза застилали слёзы. Не удержавшись, почти рухнул на пол, но двое схватили подмышки, потащили к стойке. Руки вывернули за спину, верёвка врезалась в запястья. Повис, как мешок с картошкой, пальцы сразу же онемели.

Незнакомец подошёл, прищурившись. От него пахло потом и табаком. Рот открывался и закрывался, будто он говорил под водой. Невысокий, в потёртой кожанке, с золотым клыком вместо зуба.

Не дождавшись реакции, он махнул рукой, подзывая ещё одного, и этого я кажется знал. Уголовник из ресторана, то ли Зверь погоняло, то ли Вепрь. Тот который с парашником бухал. И судя по тому как он смотрел на меня, узнавание было взаимным.

Лысый сказал ему что-то, потом повернулся ко мне, и в течении минуты примерно, беззвучно открывал рот.

— Не слышу… — пробормотал я, но во рту пересохло, и получилось не очень. Во всяком случае никто на моё признание не отреагировал.

Думал бить дальше будут, но лысый сказал что-то, и все дружно ушли, оставив меня висеть.

Крепился сколько мог, но контузия, плюс общее состояние организма, заставили отключиться.

Сколько пробыл без сознания, не понял. Очнулся от резкого холода, оно и так не жарко в цеху, а тут ещё и водой облили. Глаза открыл, лысый стоит в метре, и опять ртом своим беззвучно хлопает.

Хотел сказать что не слышу, а он мне кулачком своим прямо в лицо ткнул, потом схватил трубу, и ещё дважды по рёбрам съездил. Сломал — не сломал, не знаю, но больно было так, что я снова вырубился.

Пока в отключке был, снились родители. Мама на кухне чай пьет, а отец возле форточки курит. Пепельница хрустальная на подоконнике стоит, он в нее пепел стряхивает.

Я вроде подойти хочу, а не пускает что-то, словно стена невидимая. Кричу, но они внимания не обращают, а тут вдруг звонок в дверь, подхожу, в глазок заглядываю, а там Шухер. Открываю, он стоит молча, потом вдруг улыбается, и тянет меня куда-то.

Очнувшись, какое-то время не шевелился, пытаясь разделить воспоминания: гроб, вспышка, черная земля, и… его лицо. Шухер. Тот, чья рука толкнула меня в яму за мгновение до взрыва. Но он же умер? Нет? Он и Бондарь?

Мысли путались, цепляясь за обрывки логики. Если они инсценировали смерть — зачем? И почему меня не предупредили? В ушах звенело, словно кто-то бил в наковальню внутри черепа. Тогда в машине был кто? Следак?

Ну да, если он, а я рядом проезжал, свидетели могли номер запомнить, отсюда и подозрение.

Получается если жив Шухер, значит жив и Бондарь.

Совсем чушь какая-то. Зачем им тогда прятаться? Зачем меня одного оставлять?

Открылась дверь, по стене проползла тень. Узкие черные берцы с коричневыми шнурками, запах табака — узнал раньше, чем увидел лицо. Шухер. Весь побитый, на виске — свежий багровый шрам, будто кто-то провел по кровавому слепку пальцем. Ухмыльнулся, доставая нож.

Прирежет. Мелькнуло с идиотской ясностью. Но лезвие лишь скользнуло по веревкам. Когда он взвалил меня на плечо, я успел разглядеть цех: длинные ряды станков, груды металлолома, бочки с облупившейся краской, на стене — плакат «Слава КПСС» с надорванным углом. Вроде говорил он что-то на ходу, я это чувствовал, но что именно, не слышал, а потом опять отключился.

Очнулся уже в горизонтальном положении на чем-то достаточно мягком. Пошевелился, руки не связаны, ноги тоже. Вокруг полумрак, лампочка под потолком едва светит. Попробовал сесть, тело отдалось болью. Ноги, ребра, шея, живот — проще перечислить что не болело, — зубы наверное, да волосы. Встать не смог — ноги подкосились. Так и остался, опираясь на локоть. Комната: потолок низкий, стены из голого бетона. Стол, топчан на котором лежу, шкафчики для спецодежды — замки сорваны.

Каптерка?

Заметив на столе банку, потянулся, — вода. Пил жадно, но аккуратно. Напившись, поставил банку на место, обнаружив на столе ещё и пакет. Потрогал — хлеб. Шухер позаботился? Но есть не хотелось, во всяком случае сейчас.

Хотел встать осмотреться, но как-то внезапно силы покинули меня, и я снова уснул.

Следующее пробуждение было не менее болезненным, но в голове как будто прояснилось. Опираясь на локоть, я повернулся на бок, и спустив вниз ноги, принял сидячее положение.

Сильно болел бок, ныл затылок, и спина в том месте куда приложили трубой.

Выпил треть от остатков воды в банке, и отломив кусок хлеба, принялся сосредоточенно жевать.

Дверь распахнулась внезапно. Шухер, с сигаретой за ухом, поставил на стол авоську. Колбаса «Докторская» с жирными прожилками, треугольный пакет молока, батон — всё как в детстве.

— Колян? — повернулся я.

Тот беззвучно пошевелил губами.

— Колян, я не слышу ничего, можешь не стараться. Рад что ты живой, и спасибо что спас меня. — сказал я, меньше всего желая сейчас что-нибудь выяснять.

То что Шухер тоже пострадал, было заметно даже в отсутствии нормального освещения. Свежий ожог на запястье, ноготь с засохшей кровью, на лице кроме шрама огромный синяк, припухший нос, и вообще, выглядит так, будто только что встал из могилы.

Кивнув, он похлопал себя по карманам, достал блокнот и небольшой обрезок карандаша. Писал быстро, то и дело поднимая на меня глаза.

«Как ты себя чувствуешь?» — с трудом разобрал я каракули.

— Нормально. Скажи лучше что за херня происходит?

«Долго объяснять, но всё почти кончилось.»

— Что, всё? По-человечески можешь объяснить?

«Не сейчас. Тебе что-нибудь нужно?»

— Не знаю, лекарства бы какие-то от ушей. Не слышу же ничего…

Он усмехнулся криво, будто вспомнил старый анекдот. Нацарапал размашисто печатными буквами: «ПРОЙДЕТ» — и подчеркнул дважды, едва не порвав листок.

То что глухота в следствии контузии в девяноста процентов случаев проходит самостоятельно, я и так знал. Но знал так же что времени это обычно занимает очень немало. Неделя, месяц, может быть больше.

— Мне нельзя без слуха…

«Терпи, обещаю, скоро всё будет нормально» — написал Шухер.

— Зачем вы с Бондарем встречались с Бухтоминым и следаком?

«Для дела, но долго объяснять, всё потом, просто поверь мне на слово»

— Капитана Михеева помнишь? — бросил я наугад, следя за его зрачками, потому что не знал как иначе подойти к этому вопросу. Напрямую же не спросишь?

Уголок рта дёрнулся. Карандаш заплясал, выписывая знакомые очертания: 'Росомаху? Как забыть?"

Капитана Михеева с позывным Росомаха мы с Шухером повстречали осенью двадцать второго. С виду обычный, я бы даже сказал невзрачный парень лет двадцати пяти, был одним из лучших специалистов в своём деле. Что называется — муху в глаз. Снайпер от бога. Месяц, может чуть больше мы делили с ним кусок хлеба и тесный угол в разбитой пятиэтажке, успели сдружиться, но потом он ушел на задачу и больше не вернулся, как в воду канул. Мы искали, разумеется. Тела не нашли, подумали в плен попал, такое частенько случалось, но не в этот раз, Россомаха так и не нашелся. Скорее всего действительно попался хохлам, но если официально нигде не объявился, значит завалили его.

Вспомнив о Россомахе, я думал за реакцией Шухера последить, но следить не пришлось, увиливать он не стал, сразу признался.

— Лосев тоже?

Тут Шухер просто кивнул, опять чему-то усмехнувшись.

— Бес? — продолжил я.

Снова кивок, но уже какой-то неуверенный.

— Что с ним не так?

«Потом, долго объяснять, мне уже пора.»

Дописав, он вырвал листок из блокнота, сказал что-то — я не расслышал, и скрылся за дверью.

Но всё равно, почвы для размышлений он мне подбросил.

Первое, и самое важное — я не один такой. Не знаю, правда, радует меня сей факт, или не очень. Да и остальное тоже, мягко сказать, спорно. О причинах я не думал, они могут быть разными. Не знаю, — эксперимент учёных, аномальная зона, новое оружие — гадать можно до бесконечности. А вот результат — перенос стольких людей в прошлое, это уже данность.

И главное густо как: я, Шухер, Бес, Лосев. С ним, кстати, непонятно. Если посчитать, то на двадцать пятый год ему должно быть уже хорошо за семьдесят, и на войне побывать он вряд-ли бы мог.

Возбуждённый открывшимися фактами, я взялся за еду. Ножа не было, об этом Шухер видимо не подумал, поэтому хлеб пришлось ломать, а колбасу есть прямо так, откусывая с краю. Но на аппетит не влияло, и я жевал, запивая молоком, чувствуя как поднимается настроение.

Наевшись, уснул. При всем своём состоянии, первый раз за последнее время нормально, крепко и без сновидений.

Проснулся от чего-то присутствия. Не слышал и не видел никого, но почуял. Медленно открыл глаза, за столом сидел доктор. Тот самый которого приводил Бондарь.

Осмотр глухого пациента напоминал пантомиму: прижал холодный стетоскоп, сморщился, буркнул что-то, потом долго разглядывал зрачки, смотрел в уши, и положив на стол несколько блистеров с лекарствами, распечатал один, жестами показав что четыре таблетки надо выпить.

Я подчинился.

Достав из своего саквояжа лист бумаги, ручку, он принялся что-то писать.

Закончил, протянул листок мне.

Я прищурился, буквы расплывались, разобрать ничего не смог, устал.

А когда доктор ушел, меня внезапно накрыл сон, как волна. Сколько проспал не знаю, но проснулся от гула в ушах — не звон, а будто кто-то включил старый телевизор на пустом канале. Постучал банкой по столу. Глухой звук пробился сквозь вату в голове.

Окончательно проснувшись от такой новости, — я резко сел на своей лежанке. Голова слегка закружилась, но я уже привык к этому состоянию. Свет от тусклой лампы над столом мерцал, отбрасывая дрожащие тени на стены, на краю стола лежал смятый листок с кривыми строчками: «Утро — 4 таблетки, день 2, вечер — 1. Запивать водой». И подчеркнуто: «Не смешивать с алкоголем!!!». Словно у меня был выбор.

Сглотнув ком в горле, я схватил блистеры. Таблетки, похожие на миниатюрные шайбы, высыпались на ладонь. «Ну а что, — подумал я, перекатывая их пальцами, — если после одного применения стало легче, может, стоит рискнуть?». Мысль об увеличении дозы манила, но рисковать не стал, выпил строго по инструкции, посчитав что сейчас утро. Горький привкус смешался со вкусом сухого хлеба — последним, что оставалось в пакете.

Эффект, если он и был, показался призрачным. Уши будто прочистили ватной палочкой: тишина стала менее густой, но шелест собственного дыхания по-прежнему заглушал всё. «Плацебо, — усмехнулся я про себя, — или мозг просто отчаянно цепляется за любую соломинку». Тело, словно в ответ на сомнения, налилось свинцовой тяжестью. Я повалился на топчан, укрывшись шерстяным одеялом, пахнущим пылью и сыростью.

Спал прерывисто, в провалах между кошмарами. Проснулся от собственного кашля, ощущая что время совсем потеряло четкость. На столе, однако, появилось что-то новое: термос с чаем, еще теплым, и бутерброды, завернутые в вощеную бумагу.

'Много ли человеку надо? — размышлял я, разглядывая крошки на ладони. — Сыт, обут, одет, сверху не капает — уже счастье. А в моём случае, когда ещё совсем недавно висел как мешок с картошкой и готовился к смерти, этот термос вообще был чем-то из ряда вон. Символ новой жизни если хотите. Даже боль ненадолго отступила, оставив после себя лишь тупую ломоту в висках.

А дальше все слилось в монотонную череду: сон, еда, таблетки, снова сон. Ведро у двери опустошалось само собой — видимо, ночью, пока я не в силах был проснуться. Окон здесь не было, и я перестал считать время. Может, прошло три дня. Или пять. Но тело, вопреки всему, оживало. Слух стал четче: теперь я различал писк мышей под полом и какие-то шорохи. Голова больше не раскалывалась при резких движениях. Даже руки перестали дрожать.

В тот день я, как обычно, потянулся к термосу, привычно откручивая крышку. Пар поднялся к потолку, смешавшись с запахом ржаного хлеба. И в этот момент — шаги. Тяжелые, размеренные и очень знакомые. За дверью кто-то остановился. Металлический лязг, скрежет ключа.

«Шухер и Лосев», — мелькнуло в голове еще до того, как дверь распахнулась.

И это действительно были они.

— Двое из ларца, одинаковых с лица… — процедил я, поднимаясь. Голос звучал хрипло и незнакомо, сказывалось долгое молчание. Шухер, улыбаясь во все лицо, шагнул вперёд, и обняв меня, сдавил так, что кости затрещали. От него пахло табачным дымом и мокрой кожей — как от старой куртки, забытой под дождём.

— Но-но, медведь! — рявкнул Лосев, шлёпнув Шухера по спине ладонью, отчего тот дёрнулся и ослабил хватку. — Не сломай болезного! Ещё пригодится.

Шухер отступил на шаг, поправил съехавшую набок шапку, и засмеялся.

— Да его разве сломаешь? — Он ткнул пальцем в мою грудь, будто проверяя, не рассыплюсь ли. — Вон, здоровяк какой! Упитанный, бледный… Прямо как новорождённый вампирёнок!

Я сел на топчан, отодвигаясь от его размашистых жестов, и провёл рукой по лицу. Кожа под пальцами была липкой от пота.

— Объясните наконец, что происходит? — спросил я, переводя взгляд с одного на другого. — Вы… откуда? Как?

Лосев, не отвечая, расстегнул потрёпанную дубленку и вытащил из-за пояса плоскую флягу. Металл блеснул в тусклом свете лампы, когда он откручивал крышку.

— На сухую не расскажешь, — буркнул он, наливая жидкость в мою жестяную кружку. — Сначала горло промокнуть надо.

Шухер достал два небольших стаканчика грамм на сто.

Я выпил. Коньяк ударил в нос резким ароматом дуба и ванили. Первый глоток обжёг горло, заставив сморщиться, но следом разлилось тепло, сглаживая острые «углы». Лосев, присев рядом, тоже выпил, и достав из кармана пачку смятых папирос, сунул одну в зубы.

— Узнали про тебя случайно, — начал он, чиркая спичкой. — Кто-то из наших в сводке наткнулся на упоминание «белой стрелы». — Дым клубился вокруг его головы, как туман. — Сначала думали — совпадение. Но ты, браток, очень настойчив был. Везде малевал.

— Вот нас с Николаем и отправили разобраться.

— Отправили? — перебил я, чувствуя, как учащается пульс. — Значит, вы не одни? Таких много?

Лосев хмыкнул, доливая коньяк. Его пальцы, толстые и покрытые шрамами, обхватили флягу уверенно, как оружие.

— Не много, — сказал он, прищурившись. — Но это как раз тот случай, когда количество переходит в качество.

Я покосился на Шухера, ожидая подвоха, но тот лишь подмигнул, выпуская дым колечками.

— Здесь трое, — внезапно сказал Лосев, ставя флягу на стол с глухим стуком. — Остальные там… — Он махнул рукой, будто отгоняя муху. — По белу свету раскиданы.

— А Бес? — спросил я, внезапно вспомнив его насмешливый взгляд в последнюю нашу встречу. — С ним что?

Лосев потянулся за жестяной банкой под пепельницу, но передумал, стряхнув пепел на пол. Его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло.

— Сложно, — пробормотал он. — Не все адаптируются после «перехода». Многим крышу окончательно сносит. — Он замолчал, уставившись на трещину в стене. — Это хорошо, если там… — Лосев неопределённо мотнул головой куда-то в сторону, — всё быстро и безболезненно пройдёт. А если нет? Если человек такие муки испытал, что ещё на той стороне умом поехал… — Он резко вдохнул, словно пытаясь загнать обратно непрошеные мысли. — А тут на тебе — снова живой и здоровый. Не у каждого нервы выдержат.

— Получается Бес того?

— Однозначно. С ним как раз тот случай, раненый в плен попал, а там… Сам знаешь какие «миколы» изобретательные. Много он им крови попил, вот и отыгрались на полную катушку.

Плен всегда не хорошо, в любой войне и на любой стороне, но тут Лосев прав, в отношении наших пленных «небратья» отличались особой, звериной жестокостью. А Бес, он для них был чем-то вроде легенды, этакий кровавый демон в человеческом обличье.

Шухер потушил окурок о подошву сапога и встал, потянувшись так, что суставы захрустели.

— Ладно, — буркнул он, хлопнув меня по плечу. — Хватит нытьё разводить. Давай еще по одной!

Мужики замолчали, потягивая коньяк из стаканов. Я вращал свою кружку в руках, наблюдая, как свет от лампы тонет на её дне. Шухер, сидя рядом на топчане, методично катал хлебный мякиш. Лосев же, навалившись на стол, задумчиво водил пальцем по его растрескавшейся поверхности.

— Понятно, — начал я, поставив кружку. — А ты сам-то как умудрился? Тебе ж в двадцать втором за семьдесят должно быть?

Лосев приподнял бровь, медленно поворачивая голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, словно сверяя с каким-то внутренним шаблоном. Может мне кажется, но вроде бы у него даже тон сменился, если раньше он разговаривал со мной как с пацаном, то сейчас появились доселе незнакомые, уважительные нотки. Что это, отмена конспирации? Или дело действительно в уважении?

— Стукнуло бы, — поправил он, делая ударение на слове. — В четырнадцатом миной шандарахнуло. — Он резко щёлкнул пальцами, заставив Шухера вздрогнуть. — Я тогда еще молодой был, меньше шестидесяти. В ополчение пошёл, полгода провоевать успел. — Рука непроизвольно потянулась к воротнику, поправляя несуществующие складки. — А здесь… — Он замолчал, в упор глядя на лампочку. — Когда оказался, думал — в рай попал. Ан нет: на дворе семидесятый год, и мне двадцать лет, только дембельнулся.

Шухер фыркнул, размазав мякиш по столу.

— Рай, говоришь?

— И как? — перебил я, не давая Шухеру продолжить.

Лосев потёр переносицу, словно стирая невидимую пелену.

— Да как… Отлично. — Голос внезапно стал твёрже. — Второй шанс жизнь прожить. Ошибки исправить.

— Поэтому в контору пошел?

— Я и тогда, в первый раз, мечтал о конторе. — Он говорил медленно, неторопливо, словно заглядывая в шпаргалку. — Только в поезде, когда дембельнулся… — Пауза. Глоток коньяка. — Подрался. Ничего такого: уроду одному нос сломал, челюсть сдвинул. Как итог — условка. Ну и прощай мечты, называется…

Он резко вскинул голову, выпил залпом, даже не поморщившись. Стакан с глухим стуком опустился на стол. Шухер присвистнул, оценивая, но промолчал.

— И кем ты сейчас? В каком звании? — спросил я, чтобы разрядить тишину.

Лосев выпрямился, плечи расправились сами собой. Даже тень на стене за его спиной казалась строже.

— Полковник. Начальник службы второго отдела третьего главного управления. — В голосе зазвучали стальные нотки.

— Звучит серьёзно, — я присвистнул, намеренно утрируя. — А если попроще?

Уголок его рта дёрнулся — подобие улыбки.

— Контрразведка. Второй отдел управы по Ленинграду и области.

Шухер громко чокнулся со мной, расплёскивая коньяк. Капли упали на стол, впитываясь в древесину.

— Наша встреча… подстава? — спросил я вдруг, глядя Шухеру прямо в глаза.

— Ну да, — бросил он, вытирая рукавом рот.

— А сразу подойти и спросить — никак?

— Не всё так просто, Дима, — Лосев поднял руку, потянувшись за папиросой. — Сейчас не буду тебе голову забивать, но… Поначалу я решил, что ты, как и Бес, с катушек слетел. — Палец постучал по виску. — Да и потом… — Взгляд стал острым, сканирующим. — Очень многое в операции зависело от того, насколько естественно ты себя поведёшь. Малейшее подозрение — и каюк. Два года подготовки — псу под хвост.

— Подробнее можно?

— Нет, Дима, нельзя. — Закурив, он выпустил слова вместе с дымом. — Ход времени… — Палец постучал по командирским часам на запястье. — Не механизм. Прямых вмешательств история не терпит. Поэтому действуем как в бильярде. — Он приподнял папиросу, рисуя в воздухе траекторию. — Бьёшь по одному шару. Тот ударяется в борт, от борта — в другой. Потом в третий. И едва ощутимое касание четвёртого…

— Как же тогда мы? — я ткнул пальцем в себя. — Мы же одним своим появлением меняем кучу всего?

Лосев прищурился, будто примерял ко мне невидимые очки.

— Меняем. Но как? — Он резко потянулся к столу — Вот ты хотел спасти соседа. Вадик, кажется?

Я кивнул.

— Ага.

— Дело вроде благое, — Голос Лосева стал резким, — А в итоге — два лишних трупа. И это ещё цветочки. Ягодки впереди.

— В смысле? — спросил я, сжимая в руках кружку.

— Представь, что та девушка, которую прирезал твой Вадик…

— Он не мой! — неожиданно для себя я ударил кулаком по столу так что подпрыгнули стаканы и расплескался коньяк.

— Неважно, — Лосев даже не дрогнул. — Она не вышла замуж. Не родила детей, которым судьбой было предназначено… — Он сделал паузу, затягиваясь. — Спасти кого-то. Изобрести двигатель. Найти лекарство от рака. Полететь в космос.

— Или запустить машину в толпу, — добавил Шухер.

— Или. — Лосев кивнул. — Мало ли что в человеке заложено?

— Значит, нельзя взять и грохнуть кого-нибудь из правительства? — привстал я — Из тех, про кого точно известно — вор, урод, предатель?

Лосев медленно повернул голову. Усмехнулся.

— Можно. Только смысл?

— Ну как… Нет человека — нет проблемы! Тот же Чубайс… Если б его катком переехало, представь, насколько проблем меньше!

— Нет, так не работает. Найдётся ещё десяток, если не сотня таких же Чубайсов, и не факт что они не будут хуже. Общество, оно рождает тех, кого заслуживает. Тот же Гитлер, погибни он в первой мировой, не появился бы третий рейх? Не было бы Великой отечественной? Вряд-ли. И рейх бы появился, и война бы никуда не делась. Просто Гитлера звали бы иначе: Гиммлер, Шольц, Вальтер, или ещё как-то. Сами немцы хотели тогда себе такого лидера, хотели всего того что делали. Холокост, концлагеря, газовые камеры.

— Ты так считаешь?

— Уверен, — сказал он, разминая затекшую шею. — Людей газом не Гитлер травил. Это делали обычные немцы. Простые венгры. Добрые румыны. Братушки болгары. — Каждое слово он выделял язвительным ударением, будто вбивая гвозди. — Толстые австрийцы. Законопослушные финны… — Рука махнула в сторону, смахнув со стола крошки хлеба. — И так далее.

— Потом да, спихнули вину на лидера нации, — «мол это он такой урод, мозги нам засрал, вот мы и купились». Ну а что, обвинять Гитлера очень удобно. Но с таким же успехом можно обвинять телевизор или радио. Если по телевизору скажут, что надо повеситься, никто же не побежит вешаться? Гитлер провозгласил расовую теорию. А Иисус провозгласил, что надо любить ближнего. То есть у немцев был выбор идей! Но они пошли за тем, кто был им ближе, кто разрешал грабить и убивать! А потом отошли в сторону и сказали — это Гитлер во всем виноват. Ложь. Каждый, кто пошел за ним, виновен не меньше, чем Гитлер. Потом, да и сейчас, они и их потомки говорили и говорят что не понимали что делают, что их запугали, обманули и повели по ложной дороге. Но если так рассуждать, можно всех преступников оправдать. «Мол не хотел воровать-убивать-насиловать, бес попутал, простите Христа ради, это папка виноват, он меня в детстве ремнем порол, у меня травма душевная. А сам я вообще-то хороший».

— Мда… — «прокомментировал» я.

— У евреев есть традиция, — продолжил он, теребя в руке папиросу. — Берут козла, возлагают на него грехи всего народа и на алтарь спроваживают. Козёл отпущения называется. Слыхал?

— То есть просто убирать тех, кто виновен в развале страны, нет смысла? — спросил я.

Лосев выдохнул дым сигареты.

— Абсолютно. — Он стряхнул пепел в жестяную банку из-под тушёнки. — Уберёшь одного — на его место приползёт десять. Как тараканы.

— И что же, вообще ничего не делать?

— Нет, почему же. Делать. Только аккуратно. Вот как с тобой операцию провели. Не напрямую. Косвенно. Но эффект получился грандиозный.

Шухер засмеялся.

— Ты типа как тот шар в бильярде.

— Скорее борт, — поправил Лосев, не оборачиваясь.

Я хмыкнул, поднимая кружку. Жидкость колыхалась, отражая тусклое мерцание лампы.

— Ну круто. А кий тогда кто?

Лосев повернулся, его лицо скрылось в тени.

— А вот этого тебе знать не обязательно. Всему своё время.

— Ну а эффект, в чем он заключается? Поймали того типа про которого ты говорил? Или это тоже была легенда?

— Угадал. — прищурился Лосев. — А эффект… — он замолчал, доставая очередную папиросу, — эффект будет… Шестерёнки уже крутятся… Уже началось… Сам скоро услышишь…

За столом воцарилось молчание.

— Слушай, а ты с Самим не знаком случаем? — спросил я, почему-то вспомнив о Верховном.

Он хмыкнул, нахмурившись.

— Знаком. Но так… шапошно. Он во внешке служит. Точнее, служил.

— Понятно. И много тех, кого так же откатило?

— Не много. Но достаточно.

Пили мы ещё долго. Лосев трижды выходил «пополнить запасы», возвращаясь с наполненной флягой. Пока его не было, я пристально изучал Шухера. Тот, развалившись на топчане, перочинным ножиком чистил ногти.

— Хоть намекнул бы, — начал я, чувствуя, как язык заплетается. — А то как не родной прям…

Шухер вздохнул, сдувая грязь с пальца.

— Нельзя было. Да и вообще, ты бы себя со стороны видел… — Он резко посмотрел на меня. — Маньяк маньяком. Народ направо и налево валишь и даже не морщишься. Как тут не сомневаться?

— А уж когда в подвале трупы изрезанные увидал, — Шухер надул щеки, — на тебя подумал. Уж извини.

— Да ладно, чего уж, — пробормотал я, отворачиваясь.

Лосев вернулся, в довесок к фляге швырнув на стол свёрток с колбасой.

— Ну, давайте, чтоб не зря! — Он разлил коньяк, чокнувшись со мной так, что жидкость плеснула на рукав.

— Возвращаясь к теме устранения ключевых лиц… — начал он, занюхивая куском хлеба.

— Про народ ты уже говорил, — перебил я, чувствуя, как хмель затуманивает сознание.

— Народ не при чём.

— Тогда какая проблема?

Лосев положил нож на стол лезвием к себе.

— Такие же «засланцы», как и мы. Только с другой стороны.

Шухер замер, прислушиваясь. Под полом пищали мыши.

— Хохлы? — озвучил я.

— Не только. Но они — наша основная проблема. — Лосев провёл пальцем по лезвию ножа которым резал колбасу. — Если условному «попаданцу»-англичанину тема России и Украины до фонаря, то эти… — Он сжал кулак, — настолько мотивированы, что хуже не бывает. И самое противное, что выявить таких деятелей практически невозможно. С твоим участием как раз и была проведена такая операция, не вдаваясь в подробности скажу — результат превзошел все ожидания.

Считая себя единственным попаданцем, я никогда не думал над ситуацией с этой стороны, и то о чём говорил Лосев, услышать не ожидал. Уже потом, через несколько дней когда меня наконец-то выпустили из «погреба», Шухер по секрету рассказал об одном из тех кто являлся целью операции. Целью не главной, но тоже немаловажной. Честно сказать, я не поверил поначалу, посмеялся, но после приведенных аргументов задумался. Да, внешне это обычный парень, который в той, другой жизни, после срочной службы закончил военный вуз, и по распределению попал на Украину. Послужил там сколько-то, женился, и потом, после распада союза, принял новую присягу, продолжая служить уже другому государству. Дальше АТО в четырнадцатом, награды, новое звание, перспективы. С началом СВО дослужился до полковника. Умный, хорошо образованный, этот человек сыграл значимую роль в той войне. Достаточно сказать что харьковское контрнаступление, или по другому «перегруппировка», стало возможно во многом благодаря его усилиям.

Солнцев Николай Яковлевич, так его звали, в начале войны полковник, потом генерал, герой Украины, кавалер кучи орденов — таким он был там. Здесь же я знал его как Соню, обычного паренька с непростой судьбой.

5 марта 1991 года. Вторник.

Холодное мартовское утро пробиралось сквозь щели в рамах. За окном, подёрнутом морозным узором, тускло светило солнце, окрашивая небо в грязновато-серый цвет.

— Вставай, в институт опоздаешь! — крикнула мама из кухни.

— Угу… — буркнул я, вжимаясь лицом в подушку и натягивая одеяло до подбородка. Но мама уже стояла в дверях, в нарядном платье и с деревянной ложкой в руке. Запах жареных оладушек витал за ней, как манящий шлейф.

— Давай вставай, соня… Семь пятнадцать уже! — Она резко дёрнула край одеяла, и холод ударил по телу. Я высунул из-под подушки нос, представляя что на кухне, на краешке стола, дымится стопка золотистых оладьев, а рядом стоит банка клубничного варенья.

Полежав еще сколько-то, я все же оторвал голову от подушки.

— Я ухожу, кофе сам сваришь, — мама на ходу застёгивала пальто, её каблуки цокали по линолеуму. Дверь хлопнула, оставив меня в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов в прихожей.

Как бы ни хотелось спать, необходимость идти в институт, сдобренная аргументом в виде кофе с оладьями, перевешивала. Поднялся, протопал в ванную, где зубная паста «Мятная» обожгла рот холодной свежестью. Оделся в потрёпанные джинсы, натянул майку, и добрел до кухни, всё ещё пошатываясь.

«Не надо было водку с пивом мешать…» — запоздало раскаивался я, стараясь не трясти головой. Бидон пива на троих — самое то, если бы не бутылка «Столичной». Да ещё и без повода. Ладно сейчас я хоть с похмелья не страдал отсутствием аппетита. Обычно на еду в таком состоянии и не посмотришь, но пока молодой, с этим всё нормально, организм работает.

Дожидаясь когда сварится кофе в эмалированной турке, смел всё, что наготовила мама. Оладьи таяли во рту, оставляя сладкое послевкусие варенья. Не наевшись, догнался бутербродом с докторской — жирная колбаса прилипла к нёбу.

Сегодня вторник, три пары, потом надо на рынок заехать, мама просила купить мешок картошки. — планировал я, глядя через затянутое инеем стекло на припорошенную снегом девятку.

«Ты же понимаешь, что не должен выделяться⁈» — всплыл в памяти голос Лосева. Его пальцы тогда нервно барабанили по столу. «Тише воды, ниже травы! Какая машина может быть?»

Но я упёрся. «Ничего не жалко, а машину не отдам!»

Всё дело в том что после получившейся заварухи, наш маленький городок в один момент стал криминальной столицей. Не надолго конечно, но этого хватило чтобы поменять все планы. Ментов нагнали столько, что дышать тесно стало. Меня с моими парнями не трогали, спасибо большому капитану, но вокруг творилось что-то нереальное. Аресты направо и налево, задержания. Хватали всех подряд, от простых «несунов», до торчков и блатных. Но, худа без добра не бывает, результат налицо, буквально за месяц город основательно почистили. Те же кого не посадили: что уголовники, что бандитствующие спортсмены, либо свалили нафиг, либо по углам попрятались. Народ хоть вздохнул спокойно.

«Миссию ты свою выполнил на отлично, не засветился, живи как жил, делай что запланировал, понадобишься, с тобой свяжутся.» — Говорил мне Лосев.

«А парни? С ними что?» — возражал я.

«А что с ними? Пусть радуются что не посадили, или что ты предлагаешь?»

«Надо оставить им работу, хотя бы тем кто остался».

Пока меня не было, афганцы надежно оккупировали Патринский дом, но кроме самой оккупации, никаких других действий не предпринимали. Осталось их правда немного: Миха, Яша-Боян, близнецы Сосновские — Анатолий и Олег, Паша Ларин, Слава-солдат — он ещё не оправился после ранения, ну и Гусь, куда без него. Остальные разбежались, испугавшись произошедшего.

— Работу?

— Ну да. Пару палаток и паленку.

— И речи быть не может. — мотнул головой Лосев.

Ему такой расклад был не по душе, я это видел, но отступать не собирался.

— Хрен с ним что вы меня в темную использовали, не барышня, плакать не стану, но пацанов в обиду не дам, сам знаешь какое время наступает, куда им деваться?

В общем, большой капитан не выстоял против моих аргументов, предоставив мне свободу действий. Точнее даже не мне, парням, сам я туда практически не лез, к моей персоне и так внимание повышенное, поэтому дистанцию соблюдал максимальную.

Допив кофе, я оделся, взял пакет с тетрадями, и закрыв за собой дверь, вышел на улицу. Погода — супер. Жить хочется. Сел в машину, завёл мотор, и подождав немного пока прогреется, тронулся с места. Сейчас за Аней, ей хоть и ко второй паре, но на транспорте ехать она не хочет, лучше подожду, говорит. Повернув к ее дому, издали заметил знакомый силуэт. Закутавшись в бежевое пальто с меховым воротником, она ждала у подъезда. Из-под шерстяного берета выбивались пряди каштановых волос. В руках — потрёпанный портфель и какой-то пакет.

— Слушай, заедем в палатку? Вчера кошелёк забыла, — её голос, как всегда, звучал чуть насмешливо.

— Денег одолжить? — спросил я, замечая, как она прячет покрасневший от холода нос в шарф.

Я бы и так дал, отношения у нас хоть и на том же уровне (поцелуй в щёчку), но она не берет, если и соглашается иногда, то только взаймы.

— Не надо, — она села в машину, принося с собой запах ванили. — Там проездной и студенческий.

Заехав в палатку, дальше мы ехали уже без задержек, и вскоре парковались возле центрального корпуса пединститута. Парковка большая, но машин мало, пара москвичей, шестерка, двадцать первая Волга, и Форд-Сиерра. Хоть и не новый, года восьмидесятого, на фоне советских автомобилей смотрится он круто.

— Заехать за тобой? — спросил я, но Аня уже выходила, поправляя берет.

— Нет, потом в библиотеку. Доклад по истории…

— Ладно, тогда если успею, вечером забегу.

Попрощавшись с девушкой, я поехал к своему институту, который находился неподалеку. За пару минут добравшись и припарковав машину, пошёл во второй корпус.

Первая пара — уголовное право. Не сказать чтобы сложно, но мне предмет не нравится. Даже не так, не нравится препод который его ведёт. Раньше, до моего «восхождения», он меня практически не замечал, во всяком случае не больше чем остальных. Теперь же, когда я стал по своему известен, не упускал случая испортить мне настроение. Вот и сейчас, я хоть и зашёл в аудиторию со звонком, вынужден был выслушать целую отповедь.

— Вы, Иванов, на практику куда собираетесь? — рассказав о непозволительности опозданий, ехидно скривившись, спросил он.

— Куда направят, туда и пойду. — пожав плечами, ответил я.

— Замечательно. У меня как раз просили студента порасторопнее, если на вас сошлюсь, вы же не будете против?

— Да ради бога, ссылайтесь. — ответил я, абсолютно уверенный в том что меня направят в контору. Практика на третьем курсе всего месяц, и в большинстве случаев проходят её не покидая стен института, занимаясь в основном бумагами. Судебные дела, прецеденты. Ну или засунут в архив, перебирать папки пятидесятилетней давности сортируя то что не сгнило и не доели мыши.

— Хорошо, значит договорились. — довольно кивнул препод, и больше не обращал на меня внимания.

После права были английский и история. По обоим этим предметам зачёты я уже получил, и работать особо не старался. Так, сидя «на задах» аудитории, делал вид что пишу. Благо рядом никого не было, и можно было особо не притворяться. Отношения с одногруппниками у меня с самого начала не заладились, точнее даже не так, их просто не было. Поначалу, серьёзно занимаясь спортом, я много пропускал, в общих пьянках не участвовал, и вообще, не видел никого с кем можно было бы нормально общаться. Девки да, есть отдельные экземпляры интересные, но только так если, на разок. А с парнями, я имен-то не знал толком, по фамилиям различал, и то не всех. Вот и сейчас, когда прозвенел звонок и все ломанулись на выход, меня задержал одногрупник по фамилии Колосов.

— Слышь, Диман, тормозни, базар есть. — положив руку мне на плечо, надавил он.

Сдержавшись чтобы сразу не послать, я вежливо уточнил чего ему надо.

— Ты это, на колесах же? Мне сгонять кой-куда требуется, поможешь?

И опять же, я снова сдержался.

— Куда?

— Да недалеко тут, сорок километров. — ответил он.

— Извини друг, но не могу. Занят, да и бензина нет. Попроси кого-нибудь другого…

Думал будет уговаривать, он вообще зануда, но Колосов удивил.

— Ладно, попрошу… — согласился он.

Я же пошёл к машине, соображая на какой рынок за картошкой заехать, центральный, или старогородской. Центральный ближе, только там в это время обычно толпа народа, в старом городе людей поменьше, но и выбор так себе, не самый богатый. Решил на старогородской, и вскоре парковался перед входом, там где когда-то продавал доллары. Дедок кстати, был на своем месте. На меня глянул мельком, но вроде не узнал. Да и откуда, у него клиентов таких за день не один десяток проходит.

А вообще, как я и думал, народу здесь было не много. Рынок старого города работает хоть и ежедневно, но основная торговля здесь по выходным. Торгуют всем чем можно: от семечек, до автомобилей. Одежда, животные, доски, продукты — в общем, всё что только можно представить. Мне же нужна картошка. Пройдясь по рядам со всяким барахлом, вышел в овощной ряд, и сразу наткнулся на Виталика. Тот заметил меня, улыбнулся, но тут же улыбку стёр, решив стать серьезным.

— Ты чего тут? — по зимнему пожав ему руку, спросил я.

— Работаю, — он кивнул на мешки с картошкой, сложенные пирамидой. Тень от козырька прилавка падала на его лицо, подчёркивая глубокие синяки под глазами.

— Работаешь? — я прищурился, разглядывая знакомую вельветовую куртку с оторванной пуговицей и неотстиравшимися пятнами. За спиной у Виталика висела табличка с ценой, написанная кривыми буквами мелом.

— Ну да. А чему ты удивляешься? — он поправил шапку-ушанку, с которой свисали размохрившиеся завязки. — Не все рождены капитанами.

— Да нет, ничему, просто думал ты там же, в похоронном…

Виталик поморщился.

— С этим всё, мне теперь поднимать тяжелее ведра картошки ничего нельзя. Да и его, ведро это, на самом деле, тоже нельзя.

— Спина? — предположил я.

— Последствия. — Виталик вдруг встал, задев коленом мешок. Картофелина с глухим стуком покатилась под прилавок.

— Чего последствия?

— Ранения. — Он расстегнул ворот свитера, и я увидел багровый рубец на шее — свежий, с фиолетовыми прожилками. — Два осколка. Поясница, шея. — Пальцы его дрожали, застёгивая пуговицу. — Ты ж сам… на кладбище…

Народу на кладбище погибло много, но виноватым я себя не чувствовал, а тут, глядя в лицо другу детства, понял что не могу его так оставить.

— Бросай свою картошку, поехали. — решительно сказал я.

— Да ты что! — вскинулся Виталик, лицо его при этом покрылось красными пятнами. — Хозяин убьёт!

— Выкупаю всю. — Я достал кожаный кошелек, стукнув им по ладони. — В девятку уместится?

Картошки на «прилавке» Виталика было всего пять мешков, по идее, залезет если заднее кресло сложить.

Пока шли и потом грузили, я украдкой наблюдал, как Виталик ковыляет вокруг машины, с новой силой ощущая свою вину. Не инвалид конечно, но досталось ему знатно.

Загрузившись, сели в машину. Думал вопросы задавать будет, но он молчал, словно боялся спугнуть удачу.

И только когда подъезжали, скромно поинтересовался пунктом назначения.

— Ну ты же искал работу, вот, посмотришь сейчас.

Наша новая база — пристройка к пятиэтажке, когда-то бывшая сапожной мастерской, напоминала бетонный прыщ — кривые стены, облупившаяся краска, ржавые балки под потолком. Слава-солдат, расплывшийся в дверном проёме, курил, облокотившись на косяк. За время проведённое в постельном режиме, он так раздался в боках, что куртка спортивного костюма едва сходилась на животе.

— Пионер! Здорова! — Он двинулся навстречу, протягивая руку. Рукопожатие его напомнило мне гидравлический пресс — пальцы хрустнули, но я не поморщился.

Пожав Солдату руку, я провел Виталика в маленькую комнатушку, единственным достоинством которой была изолированность. Совсем небольшая, она показалась ещё меньше, чем я помнил. Сейф в углу был исцарапан, будто его пытались вскрыть зубилом. На столе — кружка с запёкшимся чаем и окурок, прилипший к дереву. Виталик потрогал стул — тот жалобно скрипнул.

— С математикой у тебя же хорошо было?

— Да нормально.

— Будешь вести учёт, приходы всякие, расходы, дебит, кредит. Справишься?

— Конечно. Если что у отца проконсультируюсь, он же бухгалтером всю жизнь проработал.

— Тем более. Зарплату какую хочешь?

Виталик потупился.

— Ладно, не морщи мозг, начнем пока с двух сотен, а дальше посмотрим. На вот, аванс пока. — открыв кошелёк, я достал оттуда двести долларов.

— Две сотни баксов? — Виталик ахнул, вертя купюры в руках, будто опасаясь, что они вот-вот испарятся. Его глаза округлились, отражая зелёный оттенок долларов.

— Ну да, не тугриков же…

— Я думал рублей…

Да, наверное бухгалтер из него так себе, но не это было главное. Честность и преданность, вот что мне нужно в первую очередь. А он, я это видел, обладает и тем и другим. С Шухером не получилось у меня дружбы, во всяком случае в том смысле какой я вкладывал в это слово, и вполне вероятно что и с остальными «проверенными» в далёком будущем парнями будет плюс-минус то же самое.

Поэтому Виталик, Гусь, может быть Скопинцев со Славой, единственные кому я могу хоть как-то доверять.

Оставив Виталика в его новом кабинете, я вышел, намереваясь попросить парней помочь вытащил картошку. Домой столько не надо, а здесь за милую душу уйдет, ртов много, и все постоянно голодные.

— Это что? — проходя мимо приспособленного под столовую помещения, через открытые двери я машинально посмотрел на работающий телевизор.

Яша-Боян, сидя за столом, методично размешивал сахар в стакане.

— М-м? — по обыкновению промычал он. Я поначалу удивился его прозвищу, подумал ещё — при чем тут баян, но потом объяснили что прозвали его так не в честь музыкального инструмента, а в честь Бояна, древнерусского поэта. Яша вообще на разговоры не мастак, если вдруг решит «выдать» мысль, хрен его поймёшь, отсюда и погоняло, вроде как в насмешку.

— Давно показывают? — показал я на телевизор, транслирующий балет Лебединое озеро.

— Угу. — Яша ткнул ложкой в экран. — С обеда. Музыка… — Он внезапно замер, уставившись на свои руки. — Уснуть можно.

Подойдя к телевизору, я взял в руки газету с программой. Время половина пятого, по первому каналу передача «Сельская жизнь», и никакого балета.

Поискав глазами пульт — а телевизор был крутой, японский, хоть и со странным названием «Оrson», нажал кнопку с цифрой два.

То же самое, балет.

В голове сразу забурлили мысли.

Переворот?

Нет, путч будет в августе, ошибки быть не может, я точно помню «августовский путч девяносто первого». Но тогда что? Кто-то умер? Хотя крутить балет стали именно путчисты, и смерти высоких деятелей это не касалось.

Вопросы, вопросы, вопросы. И самое неприятное, узнать не у кого. Вот вообще никак. Были бы знакомые в Москве, мог бы позвонить, но знакомых нет, звонить некому.

Весь оставшийся день прошёл в неведении. Кого не спросишь, пожимают плечами, и только наутро просочились первые слухи.

«Горбачева сместили, в Москве стреляют.»

Вообще, мои знания про путч ограничивались самой датой, Ельциным на танке, Горбачевым в бегах, да фамилиями Язов и Янаев. Ну и тем что путчисты хотели сохранить союз, а Ельцин со своими сторонниками помешал этому. Почему дата сместилась и какие будут последствия, я даже не предполагал, слишком сложно такое прогнозировать. Мысль о том что в этом виноват Лосев с товарищами, возникала, но опять же, при данных масштабах, кроме самого предположения, никаких доводов за эту версию привести я не мог. Это ладно здесь, в маленьком городке с криминалом повоевать чужими руками, тут соглашусь, могут. А там, в Кремле? Верится с трудом.

Но факт, как говорится, на лицо. Или на лице.

Первой официальной информацией которую мне удалось раздобыть — а это был пойманный на приемнике знакомого радиолюбителя слабый, но отчетливый сигнал «Голоса Америки», — я просто не поверил. Слова, пробивавшиеся сквозь помехи, казались настолько нелепыми, что мозг отказывался их принимать.

Там, сквозь шипение и свист, сказали, что в результате военного переворота к власти пришел вице-президент Янаев, а самого Михаила Сергеевича Горбачева… задушили. Вот так просто, будто речь шла о погоде: задушили в его же крымской резиденции Форос. А про Ельцина, про того который в оригинальном варианте был главным оппонентом гэкачепистов, — ни единого слова.

Вечером за ужином, в привычной, уютной кухне, пахнущей картошкой и селедкой, под успокаивающее бульканье чайника на плите, я пересказал услышанное родителям. Мама побледнела как мел. Цвет мгновенно сбежал с ее щек, оставив их восковыми, а рука, державшая ложку, замерла в воздухе.

— Что теперь будет⁈ — вырвалось у нее сдавленным шепотом, больше похожим на стон. — Господи, задушили?.. За что?.. И что теперь будет⁈ — повторила она.

Отец, до этого молча и мрачно ковырявший вилкой в тарелке, резко стукнул кулаком по столу. Посуда звякнула. Он вскинул голову, и в его обычно спокойных глазах сверкнула стальная искра решимости, а голос звучал как приговор, не терпящий возражений.

— Ничего не будет! — отрезал он твердо, почти грубо, глядя куда-то поверх маминой головы, будто обращаясь к невидимым силам.

— Ни-че-го! Армия порядок наведёт. Быстро и жестко. Не впервой ей такое. — Он произнес это с такой непоколебимой уверенностью, словно уже видел колонны танков, входящих в Москву. Вера в армию, этот последний бастион порядка, была для него священной коровой. Его спокойствие, казалось, должно было успокоить, но почему-то становилось только страшнее.

То, что армия — это железный аргумент, сомнений не вызывало. Кто спорит с дулом танка? Только вот нюанс: для кого именно она этот порядок наведет? Для тех, кто хочет сохранить Союз любой ценой, или для тех, кто уже рвется на свободу? Мысли о том, что будет, если Союз не распадется, я яростно гнал прочь. Это сейчас казалось абсурдом. Это ведь не после драки кулаками махать — мол зачем допустили, надо было сохранять и всякое такое. Карта уже перевернута! Пол-Союза уже вздыбилось. Грузия, Армения — там кипит своя каша. Литва, Латвия, Эстония — уж эти-то балтийские «тигры» давно выстроились у выхода и только ждали толчка, чтобы хлопнуть дверью. Украина опять же. И как они воспримут возвращение «порядка» из Москвы? Только зубами, только в штыки! Ну а если центр, то бишь Москва, пойдет по привычному пути — кулаком по столу, танками по площадям — то что из этого выйдет? Кровь, хаос, война? Одному Богу известно. «Сценарий Югославии, только в сто раз масштабнее», — с ужасом осознавал я. Но это все потом. Чтобы даже подумать о таком сценарии, путчистам сперва нужно было разобраться в самой Москве. А там, — насколько я знал по прошлому варианту, народ, этот самый «маленький человек», совсем не горел желанием видеть их победу. Москвичи наверняка уже выходили на улицы.

— Армия?.. — прошептала мама, и в этом шепоте слышалось нечто большее, чем просто вопрос. Это был крик души, полный страха перед знакомой, но от этого не менее жуткой мощью военной машины. Ее глаза, все еще широкие от ужаса, перебегали с меня на отца, ища хоть какого-то успокоения, которого не было.

— А кто ещё⁈ — хмыкнул отец с каким-то раздраженным превосходством, будто отвечал на глупый детский вопрос. Он резко махнул рукой, отмахиваясь от ее страхов, как от назойливой мухи. — Разберутся, говорю тебе! Ничего не случится. Ишь ты, накрутила себя! Не забивай себе голову ерундой. — Он взял ложку, решительно размешал остывающий суп, пытаясь вернуть ужину видимость нормальности, но движения были резкими, нервными. — А если уж и случится что… пожал он плечами с мрачной усмешкой, — то до нашей дыры, поверь, не дойдет.

Я, конечно, думал совсем иначе. Внутри все кричало о надвигающейся катастрофе, о трещине, которая вот-вот разломит страну пополам. Но спорить с отцом? — Бесполезно. Его уверенность была непробиваемым монолитом. Я лишь тяжело вздохнул и отвел взгляд в окно, где сгущались ранние мартовские сумерки.

А вечером, ровно в девять, когда надоевшие аккорды «Лебединого озера» вдруг оборвались на самом пронзительном моменте, сменившись мертвящей тишиной, а потом — назойливой, монотонной черно-белой рябью на экране, мы словно по команде, втянув головы в плечи, дружно уселись перед телевизором.

Дружно? Скорее обречено. Мы впились в мерцающий экран, затаив дыхание, ловя каждый шорох из динамика, каждый проблеск изображения. Ждали. Минуты тянулись как часы. До самой глубокой ночи. Но кроме этой противной, гипнотизирующей ряби, — ничего. Ни единого слова. Никаких новостей. Тишина эфира была красноречивее любых слов — она кричала о катастрофе.

Спать легли, конечно, не выключая телевизор. Он стоял в углу комнаты, мертвенно поблескивая рябью, как зловещий глаз циклопа, освещая стены призрачными бликами. Его мерцание бросало на потолок странные, пугающие тени. Надежда, тщедушная и глупая, теплилась: вдруг среди ночи заговорят? Вдруг скажут, что всё это страшный сон? Но ни ночью, когда я ворочался, вскакивая при каждом изменении тона помех, ни утром, когда серый свет за окном слился с серым светом экрана, — ничего не изменилось. Тот же мертвый шум.

Позавтракали молча, под аккомпанемент шипящего ящика. Еда казалась безвкусной, ватной. В институт я не поехал. Какая учеба, когда мир трещит по швам? Мысли путались, сосредоточиться было невозможно. Дождавшись, когда родители, мрачные и озабоченные, уйдут на работу, я натянул первую попавшуюся куртку и пошел на остановку, к киоску «Союзпечати». Мелькнула мысль: мало ли? Сейчас ведь прорва всяких газетенок — и «патриотических», и «демократических», и бог весть каких. Может, какая-нибудь лихая редакция рискнула, напечатала хоть что-то? Хоть кроху правды, хоть обрывок слуха, подтверждённого типографской краской?

Но и тут меня ждал полный облом. У киоска бушевало настоящее людское море. Толпа гудела, как растревоженный улей. Люди толкались, вставали на цыпочки, кричали продавщице, но все было тщетно. Свежей прессы — ноль. Киоск был пуст, будто его обчистили грабители. Продавщица, бледная и растерянная, только разводила руками из-за стекла. Зато слухи! Слухи витали в воздухе густым, удушливым смогом, передаваясь шепотом, перекрикиванием, истеричными возгласами. Они плодились на глазах, один нелепее и страшнее другого. От захвата власти агентами ЦРУ и масонами (куда ж без них!), до высадки инопланетян в Кремле (логично, раз Горбачева задушили — значит, не люди!). Доносились крики про начало Третьей мировой, про ядерные удары, про то, что Ельцина уже расстреляли на Лобном месте, а Янаев — реинкарнация Берии. Голова шла кругом от этого безумного винегрета из страха и невежества.

Ко мне неожиданно прилип, хватая за рукав, мужик совсем бомжеватого вида. От него несло такой адской смесью перегара, пота и чего-то кисло-болотного, что дыхание перехватило. Глаза мутные, бегающие. Он тыкал грязным пальцем мне в грудь, брызгая слюной:

— Вот! Ты! Знаешь, што я думаю⁈ — прохрипел он, и от него пахнуло так, будто он действительно только что выпил целую цистерну самого отвратительного суррогата.

Я отшатнулся, задерживая дыхание, и сдержанно, стараясь не раздражаться, пожал плечами:

— Нет. Не знаю. — Внутри все сжалось от гадливости и желания поскорее уйти. Рука инстинктивно полезла в карман, проверяя кошелек.

— Это все, бляха, комуняки придумали! — заорал он с пьяной убежденностью, размахивая руками. — Горбачев им хвост прищемил, свободу эту свою навязал! А они — бац! — и отыгрались! Переворотчик устроили! Догоняешь, пацан? — Он подмигнул мне гноящимся глазом, довольный своей «проницательностью».

Отвечать не было ни малейшего желания. Все равно ничего путного, кроме бреда, от него не услышишь. А ввязываться в пьяную дискуссию было себе дороже. Я вежливо, но твердо высвободил рукав из его цепких пальцев и поспешно отступил в глубь толпы. Покрутившись еще минут десять, втягивая в себя обрывки разговоров, надеясь все же выловить хоть крупицу адекватной информации, хоть намек на правду, я окончательно убедился в тщетности затеи. Информационный вакуум был полным. Пошел домой, шаркая ногами по заледенелому асфальту.

Неужели так сработало то, о чем говорил Лосев? Их план: шар, борт, ещё борт, снова шар опять борт, шар и луза? Но как могут быть связаны события в нашем затрапезном городке, и там, высоких кабинетах кремля? Эффект бабочки? Но что-то быстро очень, только «сунули», и сразу ребёночек? А как же девять месяцев? Или сунули уже давно, а это последняя, завершающая деталь?

Зашёл в квартиру, захлопнув дверь, и первым делом — бросился к телевизору. Но на экране по-прежнему колыхалась та же мертвая, бессмысленная рябь. Тот же шипящий звук пустоты. Казалось, этот звук заполнил собой весь дом, всю страну.

Я бессильно плюхнулся на диван. Голова гудела от натужного ожидания и бесплодных размышлений. Что еще придумать? Куда податься? Мысли метались. Не в Москву же ехать? Сейчас там, наверное, ад кромешный. Связаться бы с Лосевым, он-то уж точно в курсе, что к чему на самом деле! Но как? Никак. Ни Лосев, ни Шухер, контактов своих мне не оставили, сказали что когда нужно будет, сами появятся. Вот и сиди теперь, как дурак, перед шипящим ящиком, в полной информационной блокаде.

Я был на кухне когда шипение помех в телевизоре сменилось грохотом новостной заставки, знакомые фанфары «Время» прозвучали как гром среди ясного неба, и едва не влепившись в косяк, я метнулся в зал.

Заставка кончилась, и на экране, необычайно бледный, но собранный, появился диктор Сергей Медведев. Он поприветствовал зрителей голосом, в котором старая привычная уверенность боролась с какой-то новой, металлической ноткой. После очень короткого, сухого вступления он… поздравил. Поздравил с победой! Говорил что-то об «огромных трудностях», о «кознях врагов», о «временных неудачах», но главное — о «блестящем успехе». О врагах народа, которые подло убили Президента СССР Михаила Сергеевича Горбачева (это прозвучало как официальный некролог!), но с которыми, благодаря мудрости и личному мужеству вице-президента Геннадия Ивановича Янаева и созданного им ГКЧП, удалось справиться. Янаев представал спасителем Отечества.

Получается ГКЧП победил? — подумал я, и прежде чем эта мысль успела оформиться, Медведева на экране резко сменило изображение незнакомого мужика. Сидит за столом. Лицо напряженное, взгляд прямой в камеру.

— Дорогие сограждане! — начал он твердым, но каким-то сдавленным голосом. И сходу, без предисловий, обрушил новую бомбу: — Попытка государственного переворота провалилась! Преступная клика обезврежена! НО… — он сделал глубоко скорбное лицо, — президент Советского Союза, Михаил Сергеевич Горбачев… героически погиб, защищая Отечество от мятежников. Он пал жертвой подлого заговора! Сделав театральную паузу, он заговорил о «происках врагов», о «ветре перемен», который они, дескать, хотят обратить в разрушительный ураган, о «воздухе свободы», который нужно защитить. Он явно набирал обороты, готовясь к длинной патетической речи, как вдруг… Оглушительный грохот выстрелов прямо в студии! Не один, а целая очередь! Экран дико мигнул, изображение пропало, появилось, скакнуло, и… снова всё поглотила знакомая, ненавистная черно-белая рябь и шипение. Тишина.

Я же принялся рассуждать.

Итак, факты (если это факты): Горбачев мертв. Точка. Про Ельцина — ни гу-гу. Полное забвение или…? А сам Янаев… судя по канонаде, прервавшей эфир, его положение было, мягко говоря, не из лучших. Кто кого? Кто стрелял? Вопросы висели в воздухе, а я продолжал сидеть перед телевизором, уставившись в мерцающую рябь, как зомби. Бесполезно. Сознание отказывалось воспринимать этот бред. Я так и уснул, сидя на диване, под монотонное шипение мертвого эфира, скрючившись в неестественной позе, проснувшись лишь от скрипа входной двери — с работы пришли родители.

Отец, зайдя в зал, первым делом кивнул на всё ещё шипящий телевизор. Тень усталой тревоги лежала на его лице.

— Ну что? Было хоть что-то? — спросил он, и в его голосе пробивалась надежда, которую он тщетно пытался скрыть за обычной сдержанностью.

Я коротко, сбивчиво, пересказал новости. Рассказал, словно отбарабанил заученный урок, сам до конца не веря в реальность услышанного.

— Мужики на работе… — начал отец, избегая моего взгляда, он снял шапку, нервно помял ее в руках, — … говорят, в Москве война началась. Настоящая. Танки стреляют. По Белому дому. — Он произнес это глухо, словно сам не верил своим словам.

— Прям война? — Я вскинул голову. — Не верится…

— За что купил, за то и продаю, — пожал плечами отец с каким-то безнадежным жестом. — Так говорят. — Он махнул рукой, будто отгоняя мучительные мысли.

— Наверняка сплетни, какая война? Максимум мятеж, да и то очень ограниченный… — Я пытался убедить скорее себя, чем его.

Отец резко повернулся ко мне. В его глазах горел не вопрос, а вызов.

— Тебе-то откуда знать⁈ — бросил он с горькой усмешкой. — Кто тебе сказал? Твой телевизор с рябью? Или пьяные мужики у киоска? Откуда вообще кому-либо сейчас что-то знать⁈

Он был прав. Мне действительно неоткуда было знать. Абсолютно. И не только мне. Весь город, вся страна барахтались в густом тумане неведения.

Следующие пару недель прожили как в кошмарном сне наяву. Город погрузился в какой-то тяжелый, липкий, всеобъемлющий стресс. Воздух пропитался страхом и неопределенностью. Слухи… Сплетни… Их количество росло как грибы после дождя, плодилось, мутировало. И приходили они самые чудовищные, самые неутешительные: о расстрелах, о новых переворотах, о гражданской войне, о голоде. И самое страшное — вскоре они начали находить жуткие подтверждения в реальности, в нашей повседневной жизни. Абстрактный страх стал осязаемым кошмаром.

Первый звоночек, первый конкретный признак наступившего пиздеца — деньги. Вернее, их полное исчезновение. В кассах предприятий, в сберкассах — пусто. Длинные очереди из мрачных, озлобленных людей выстраивались с раннего утра в надежде, что привезут наличку. Но инкассаторы не приезжали. Дни напролет. И дело было даже не в том, что нельзя было снять свои же кровные, к этому, увы, народ уже почти привык, относился с горькой иронией. Но в этот раз… В этот раз совсем перестали платить зарплаты. Вообще. Ни копейки. А самое страшное, самое подлое — перестали давать пенсии.

Плюс ко всему — магазины. В которых и раньше-то было не густо, сейчас стало совсем «шаром покати». Куда ни зайдешь — пустые полки. В наших палатках, где торговали «дефицитом»: консервами, шоколадом, жвачкой, печеньем, продажи рухнули в разы. Их почти перестали брать. Не до сладостей. «Дефицит» вдруг стал никому не нужным. Единственным товаром, на который спрос не просто не упал, а даже подрос, оставалось спиртное. Водка, портвейн, спирт — все шло на ура. Даже в плюс немного. Классика жанра, железный закон: чем хуже в стране, тем больше народ глушит страх и безысходность в бутылке. Глупо конечно, но понятно, под градусом жизнь «розовеет», и перспективы кажутся не столь пугающими.

Прошло ещё две недели. Город за эти четырнадцать дней стало совсем не узнать. В магазинах пропала даже соль, на рынках цены взлетели до небес. Единственное что было стабильно, подвоз хлеба. Продавали прямо с борта. Продавщица, бледная и усталая, с руками в муке, выкрикивала: «Одна булка в руки! Только одна! Не толкаться!» И если тебе везло, если ты успел протиснуться, если хватило запаса — ты выходил из этой давки, прижимая к груди еще теплый, душистый кирпичик хлеба, как величайшую драгоценность.

Конечно одними подвозами дело не ограничивалось, хлеб можно было купить и на рынке у спекулянтов, но стоило это «удовольствие» раз в пятнадцать, а то и в двадцать дороже! Цена, за которую раньше можно было поесть в ресторане, теперь отдавалась за одну буханку. Глядя на эти ценники, на этих «дельцов», внутри все сжималось от бессильной злобы и горечи. Это был уже не хлеб, а символ грабежа на фоне всеобщей беды.

А мясо? Подходить к мясным рядам вообще не имело смысла. Даже у меня, у кого в карманах все ещё водились зеленые, «твердые» доллары, лицо само собой кривилось в гримасе оторопи при взгляде на эти безумные цифры. Килограмм мертвой, заветренной говядины — и целое состояние! Это было уже не просто дорого — это было издевательство. Масло? Желтый, маслянистый кирпичик, превратившийся в недосягаемый деликатес. Молоко? Белая жидкость ценой чуть ли не золота. Сметана? Загустевшие сливки, доступные теперь лишь избранным. Цены взлетели абсолютно на ВСЁ. Каждый поход на рынок превращался в экзамен на прочность нервной системы и кошелька.

Несмотря на то, что телевизор по-прежнему шипел помехами, новости из Москвы стали просачиваться как-то регулярнее. Заработала, наконец, наша местная газетенка — какая-то жалкая, серенькая, отпечатанная на плохой бумаге. Ее хватали из рук в руки, читали взахлеб, передавая из дома в дом, пока листы не превращались в лохмотья. Но ничего, СОВЕРШЕННО ничего утешительного в этих строчках не было. Каждый заголовок, каждая заметка — словно удар обухом по голове. Газета не информировала — она хоронила последние надежды.

Если коротко — Гражданская война. Это страшное слово, которое раньше было лишь на страницах учебников истории, теперь стало реальностью. До нас, до нашей глухой «дыры», слава Богу, этот огонь пока не докатился. Но центральная часть страны? Она уже вовсю полыхала. И не только центр. Как пожар по сухой степи, война растекалась, поглощая все новые и новые регионы. Из газеты, из обрывков радиоперехватов, из шепотков на рынке складывалась картина всеобщего пожара.

Башкиры, под шумок всеобщей неразберихи, уже вовсю рисовали на картах новые, причудливые границы своей будущей республики. Татарстан закипал, как котел перед взрывом — митинги, требования независимости, столкновения. А горные республики Кавказа? Они словно ждали этого часа — одна за другой громогласно объявляли о выходе из состава разваливающегося Союза. Карта страны трещала по швам, расползаясь на лоскуты, каждый из которых тянул одеяло на себя. Империя рушилась на глазах.

Но внутреннего пожара казалось мало. Как черти из табакерки, полезли проблемы внешние, граничащие с откровенным беспределом. Прибалты, уже чувствовавшие себя хозяевами положения, вдруг объявили своей исконной территорией… Калининград! Наш Калининград! Это была уже наглая пощечина. А на юге? Армения и Азербайджан, едва успев объявить независимость, тут же, как два разъяренных пса, схватились насмерть за Нагорный Карабах. Сообщения о боях, о жертвах, о беженцах приходили ежедневно, леденя кровь. Грузины, не долго думая, «наехали» на Абхазию — начались первые перестрелки, первые жертвы. А казахи? Тихим сапом, под шумок всеобщего хаоса, «оттяпали» на своих картах солидный кусок Оренбуржья. Пока только на картах, но лиха беда — начало! Казалось, каждый сосед норовит отгрызть кусок от издыхающего гиганта.

Но самое страшное, самое подлое творилось в азиатских республиках. Там началась самая настоящая охота. Массово, с жестокостью, леденящей душу, выгоняли русских. Выгоняли из домов, которые они строили, с земель, которые они осваивали десятилетиями. Гнали, как скот, грабили, насиловали, убивали. Геноцид. Да, это было именно оно — геноцид по национальному признаку. Он достигал невообразимых, чудовищных размеров. Сообщения о погромах, о сожженных домах с людьми внутри, о расправах на станциях — приходили постоянно. И с каждым днем, с каждым часом, ситуация только катилась в бездну, становясь все чудовищнее и безнадежнее. В воздухе витал запах крови и безнаказанности.

У нас же, в нашем затерянном маленьком городке, пока царило относительное, зыбкое спокойствие. Но это было спокойствие кладбища, спокойствие перед новой бурей. Чиновники, эти винтики системы, привыкшие получать указивки «сверху» и действовать строго по инструкции, теперь были как слепые котята. На любой вопрос — о свете, о воде, о тепле, а уж тем более о самом наболевшем — о зарплатах и пенсиях — они только разводили руками. Их лица выражали растерянность и тупое бессилие. «Финансирования нет, — бубнили они как заведенные, избегая встречного взгляда. — И неизвестно, когда будет. Система рухнула. Центр молчит. Решайте как хотите». Это «как хотите» звучало как приговор.

Да, кое-какие острые углы пытались сгладить. Какие-то вещи решались за счет запасов на складах крупных городских предприятий. То муку подбросят на хлебозавод, то солярку для котельной, то лекарства в больницу. Но все, от директора до последнего рабочего, прекрасно понимали — это капля в море. Это ненадолго. Склады пустели с катастрофической скоростью. Это была лишь отсрочка неминуемого конца.

Сколько еще протянем? Мучительный вопрос висел в воздухе, в глазах каждого встречного. Месяц? Два? А дальше? Что будет, когда последние запасы иссякнут, когда последняя капля солярки сгорит в котле? Когда последний хлеб из муки с чудом найденного мешка будет съеден? Тишина. Холод. Голод? Мысль о таком будущем была невыносима.

А люди? Люди, которые держали этот шаткий карточный домик? Ментам перестанут платить — и они разбегутся. Кто будет охранять то, что еще осталось? Кто будет ловить воров, когда самому семью кормить нечем? А медики? Врачи и медсестры? Бесплатно, за идею, работать в разоренной больнице без лекарств? Не станут. Пожарные? Тушить пожары без воды в рукавах и бензина в машинах? Не поедут. Электрики? Чинить сети без проводов и изоленты? Не полезут. Бесплатно работать в таких условиях не станет НИКТО. Инстинкт самосохранения, инстинкт выживания своей семьи — сильнее любых приказов и клятв.

Нам ещё повезло что за счёт глобальной чистки криминальных элементов, на фоне всеобщего развала и кровавых сводок из других мест, наш городишко пока еще тщетно цеплялся за видимость спокойствия. Островок. Маленький, хрупкий островок в бушующем океане хаоса. Но мы все чувствовали — вода поднимается, и вот-вот накроет с головой.

Но что будет ДАЛЬШЕ? Когда вакуум власти станет окончательным? Когда последние силовики либо уйдут, либо сами превратятся в новых хозяев? Когда голод и холод снимут последние табу? Когда все вернется на свои круги — круги жестокой борьбы за выживание? Война? Междоусобица? Правление сильнейшего и самого беспринципного? Вопросы висели в воздухе тяжелыми, неразрешимыми глыбами. Война… Это слово теперь не казалось таким уж абстрактным. Оно было здесь, рядом, дышало в затылок.

Предсказания — не мой конек. Я не гадалка и не пророк. Но здесь, в этой кромешной тьме надвигающегося ада, я, к своему ужасу, чувствовал — вижу на шаг вперед. Чувствовал нутром, кожей, каждой клеткой. И, увы, как в воду глядел.

В начале апреля грянул гром. Ночью. С наглостью, поражающей воображение. Разграбили ОВД Советского района. Не тайком, не украдкой — а с боя! Ворвались, как черти, расстреляв на месте ничего не понявшего дежурного сержанта и еще нескольких несчастных милиционеров, застигнутых врасплох. Взорвали дверь оружейной комнаты. И вынесли ВСЁ. Все, что там было: пистолеты, автоматы, патроны — весь арсенал районного отделения. Это был не просто налет. Это была декларация войны. Войны всем и вся. Сигнал, что времена относительного спокойствия закончились. Кто-то почувствовал силу и безнаказанность.

А дальше… Дальше начался настоящий, беспредельный хаос. Тот самый хаос, о котором я с ужасом думал. Он обрушился на город, как цунами, сметая последние остатки порядка.

Никого не боясь, абсолютно нагло, грабили теперь средь бела дня. Сначала под удар попали последние островки «казенного добра» — склады с остатками товаров, магазины, где чудом сохранились какие-то запасы, сберкассы, в которых, по слухам, еще лежали какие-то жалкие копейки. Туда врывались толпы — уже не просто воры, а озверевшая от голода и безнаказанности масса. Выносили все подчистую, круша и ломая. Потом очередь дошла до рынков и ларьков — там еще теплилась частная торговля, были товары, были деньги у спекулянтов. Их громили с особой жестокостью. А потом… Потом пришли за обычными людьми. За их домами. За их квартирами. За тем немногим, что они успели припрятать — банкой тушенки, пачкой крупы, бутылкой самогона, старыми золотыми сережками бабушки.

Врывались в подъезды, выбивали двери. Крики, стрельба, плач — стали обычным фоном городской жизни. Никто не был защищен. Никто не был в безопасности.

И самое страшное, самое циничное — занимались этим теперь не только прожженные, отпетые уголовники, вышедшие из тюрем или почуявшие момент. Банды, мобильные и жестокие, сколачивались из тех, кого еще вчера никто не заподозрил бы. Из «вполне добропорядочных граждан». Из соседа-сантехника, из водилы автобуса, из учителя физкультуры, из отца семейства, которого ждали дома голодные дети. Их мотивация была проста и страшна: необходимость накормить семью. Выжить. Любой ценой. Голод и страх за детей сняли все моральные запреты, стерли грань между добром и злом. Они шли грабить не из жадности, а из отчаяния. И от этого было еще страшнее. Мир перевернулся с ног на голову. Добропорядочность стала роскошью, которую могли позволить себе только мертвецы или святые. Остальные выживали.

Глядя на всё это со стороны, я вспоминал как мои современники ругали Горбачева и плевали в Ельцина. Мол уроды каких поискать, развалили страну, разворовали и растащили.

Да, они не были идеальны, даже наверняка наоборот, но главное что им удалось сделать, не допустить того что творилось сейчас.

Я долго смотрел на творящийся беспредел, надеясь что власти всё же предпримут что-нибудь. Что именно, не знаю. Может войска введут, или организуют какую-то местную дружину. Но время шло, а ничего не происходило, город всё сильнее скатывался в безнадежность и отчаяние.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения до краев, стал случай с соседкой Лизой. Маленькая, хрупкая девчонка семнадцати лет, с которой я иногда перекидывался парой слов у подъезда. У нее были огромные испуганные глаза и смешные косички. Возвращаясь домой, я ехал на своей «девятке» мимо ряда покосившихся гаражей. Время обед, но небо заволокло тучами, окрашивая мир в грязно-серые тона. Краем глаза я обратил внимание на какое-то шевеление в стороне. Так может и проехал бы мимо — мало ли что? Своих дел хватает. Но вдруг, что-то дёрнуло остановиться. Интуиция? Случайность? Не знаю. Рывком тормознул, выругавшись сквозь зубы. Вышел. Тишина была неестественной, зловещей. И тогда слышу: неясный звук, пробивающийся сквозь шум крови в ушах. То ли крик, глухой, придушенный, то ли мычание. Сердце ёкнуло. Присмотрелся, вглядываясь в полумрак между гаражами. И обомлел. А там мужики Лизку в лесок тащат. Трое здоровых дядек, как тени, волокли ее маленькую фигурку, мелькающую клочьями рваной одежды. Лиц разглядеть я не смог, только силуэты, но ужас ситуации впился в мозг когтями.

Старый ТТ, тяжелый, холодный кусок металла, последнее время всегда при мне, лежит в машине. Рывком открыл дверцу, нащупал в нише под креслом, выдернул знакомую рукоять. Вес оружия в руке придал уверенности. И бегом обратно. Ноги сами несли, спотыкаясь о кочки, легкие горели. Успел пик в пик. Страшная картина: Девчонка на земле, прижатая, ее лицо искажено ужасом и немым криком. Двое держат — один за руки, другой придавил ногой голову. Третий пристраивается, расстегивая ширинку. Насильники, понятно. Звери. Твари. Но адреналин чуть схлынул, я сделал шаг, и когда присмотрелся, обалдел. Ледяная волна прокатилась по спине. Все трое наши, местные. Лица, знакомые с детства! Колька Верёвкин с первого подъезда, с которым еще в футбол гоняли, чуть меня старше, теперь его черты были перекошены похотливой злобой. Олег Мокин с третьего, вечно хмурый мужик лет тридцати, когда-то работал с отцом на заводе. И Валек Петров с общаги напротив. Этому всего семнадцать, пацан! Но вымахал уже под два метра, и сейчас его детское, прыщавое лицо было страшно в своей животной решимости. Соседи. Знакомые. Свои.

Были бы чужие, может, и шуганул бы просто. Выстрелом в воздух, криком. Прогнал бы гадов. Но тут… тут взыграло что-то. Глубже злости, сильнее ярости. Это было омерзение, смешанное с отчаянием. Горячая волна ударила в виски. Перед глазами поплыла кровавая пелена, мир сузился до этих трех морд. Дышать не могу, грудь сжало тисками. Злость такая, белая, слепая, что того и гляди порвет изнутри. Я не кричал. Не предупреждал. Просто ринулся вперёд. Первый удар пришелся в челюсть Мокину, который держал Лизу. Хруст, стон, он рухнул. Верёвкин отпрянул, глаза круглые от неожиданности и страха. Я не видел, не слышал. Следующий удар — ему в солнечное сплетение, он сложился пополам с хрипом. Петров, этот дылда-пацан, замер в полуприседе, штаны спущены, на лице тупой ужас. Я схватил его за шиворот, поднял как щенка, и со всей ненавистью, на которую был способен, всадил кулак ему в нос. Раздался влажный хруст, кровь брызнула фонтаном.

Остановился только когда морду последнего в салат разбил. Он упал, завывая, хлюпая кровью. Я стоял над ними, тяжело дыша, кулаки сведены судорогой, весь трясясь от дикой энергии. Молча. Сквозь звон в ушах доносился их скулеж, оправдания, хриплые мольбы. Я не слушал ничего. Только смотрел на эту кучу дерьма в человеческом облике.

Успокоившись — вернее, дождавшись когда адреналин начал отпускать, оставляя после себя ледяную пустоту и дрожь в коленях, — понял. Окончательно и бесповоротно. Надо что-то менять. Нельзя больше стоять в стороне. Нельзя надеяться. Если уже сейчас, когда еще не кончились последние крохи еды и хоть какая-то видимость порядка, соседи превращаются в скотину, то что будет дальше? Через неделю? Через месяц? Когда голод и страх снимут последние покровы? Эта мысль была страшнее всего.

Отвел соседку домой.

Она шла, как тень, не плакала, просто смотрела в никуда огромными пустыми глазами. Ее мать, открыв дверь, вскрикнула, схватила дочь, не спрашивая ни слова — всё было понятно по ее виду, по моим окровавленным костяшкам. Я кивнул и развернулся. Заскочил к себе. В квартире было холодно и пусто. Под струей ледяной воды из-под крана кулаки разбитые промыл, смазал йодом. Боль была острой, но желанной — напоминанием, якорем в реальность. Перевязывать не стал. И бегом на базу. Решение окончательно кристаллизовалось.

— Труби общий сбор, — объявил дежурящему на входе Яше-Бояну, не останавливаясь. Голос звучал чужим, металлическим. — Срочно. Всех, кто здесь, всех, кого найдёшь по точкам. Через час.

Яша кивнул, не задавая вопросов. А я дальше пошел, глубже в полумрак склада, мимо бочек с «продукцией» в «кабинет» к Виталику.

Зашел не стучась.

Он сидел за столом, сгорбившись под тусклым светом настольной лампы. Лицо было бледным, осунувшимся, тени под глазами — фиолетовые. И что-то писал в толстой конторской книге, водил ручкой с сосредоточенным видом бухгалтера.

Не сразу, но поднял голову, увидел меня, мои руки, мое лицо. Моргнул, отложил ручку. Встал. Его рукопожатие было вялым, холодным. Голос звучал отстранено, как будто из-за толстого стекла.

— Случилось чего? — спросил он, скорее по обязанности, чем с интересом. Взгляд скользнул по моим сбитым костяшкам.

— Забей, — махнул я рукой. — Тебя это не касается. Ты лучше скажи как дела наши.

Виталик медленно сел обратно. По его лицу пробежала тень чего-то похожего на гордость или облегчение. Он постучал пальцами по раскрытой книге.

— Не поверишь, но в гору. — Голос его оживился на мгновение, став почти деловым. — Месяц ещё не кончился, а по продажам уже прирост почти сто процентов. — Он даже слабо улыбнулся. — Судя по всему, народ решил спиться. Хороший бизнес.

Занимаясь бухгалтерией нашего «заводика» — как парни ласково называли этот пахнущий сивухой и химией цех по разбодяживанию спирта — Виталик словно из жизни выпал. Совсем. Он «похорошел» здесь, в этой каморке, как растение в погребе. Домой почти не ездил, проводя всё время здесь, в этой комнате. Запах старой бумаги, пыли и дешевого спирта въелся в него насквозь. Спал на потрепанном диване, накрывшись старой телогрейкой. На плитке допотопной грел чайник для чая или варил кофе. В общем, обустроился капитально. Создал себе крошечный, душный мирок, где был только он, и цифры в толстой конторской тетради.

Поднявшись, Виталик потянулся, кости хрустнули. Видимо, моё молчание его смутило.

— Кофе сделать? — предложил он, стараясь вернуть разговор в привычное русло. Голос был тихим, усталым.

— Давай, — кивнул я, опускаясь на стул напротив. Голова гудела, кулаки ныли. Кофе… Да, горячий, крепкий. Хоть что-то настоящее.

Виталик копошился у плитки. Повернулся, глядя на мои руки.

— Кулаки где так сбил? — спросил он, наконец, с искренним, хотя и отстраненным любопытством.

— Да… — вздохнул я тяжело, отводя взгляд.

— Достали?

— Типа того, — процедил я сквозь зубы. Слишком мягко сказано. Не «достали», а переступили черту. Окончательно и бесповоротно. Но объяснять было долго.

Виталик молча воткнул провод плитки в розетку и, достав с полки почерневшую от гари кастрюльку, без меры, от души сыпанул туда молотого кофе. Темная струя ароматной пыли поднялась кверху. Запах был резким, обжигающе-приятным, особенно на фоне вездесущей спиртовой вони.

Он долил воды и помешал ложкой густую черную жижу.

— Не самый лучший, — констатировал с легкой усмешкой, — но какой есть.

Потом, не глядя на меня, спросил:

— Как там снаружи? Голос его был ровным, но в вопросе чувствовалось глухое напряжение. Он знал, что там плохо.

— Херово, — односложно ответил я. Гораздо хуже, чем он мог представить в своем бумажном мирке. Кофе начал булькать, поднимая черную пену. И чуть посомневавшись, глядя на его согнутую спину, на этот символ ухода от реальности, выложил Виталику всё что накипело. Про Лизу. Про соседей-скотину. Про свое омерзение. Про ту черту, что боялся переступить. Говорил сжато, резко, без прикрас, но каждая фраза была как удар кувалдой по его хрупкому убежищу.

Виталик стоял неподвижно, спиной ко мне, слушая. Плечи его напряглись. Когда я закончил, он медленно обернулся. Лицо было пепельно-серым. В глазах — не страх даже, а какая-то бездонная усталость и неверие.

— Думаешь справимся? — выслушав, засомневался он. Голос дрогнул. Он имел в виду не только ту силу, что была у нас. Он спрашивал: справимся ли мы с тем что захлестнула город, страну? Справимся ли с людьми, которые так легко стали зверями? Справимся ли мы сами с собой?

Не знаю, — честно ответил я. — Но и смотреть на всё это сил нет. Больше нет. Сегодняшний случай — не исключение, это правило нового мира. Мне вообще кажется: если так и дальше пойдет, люди окончательно оскотинятся. Окончательно и бесповоротно. И тогда… — я посмотрел ему прямо в глаза, — и потом их самих как скот резать придётся… Чтобы выжить. Чтобы защитить хоть кого-то. Чтобы просто не сойти с ума.

Он закрыл глаза на секунду, будто от головной боли. Потом открыл. В них появилась какая-то решимость, хрупкая, но настоящая.

— Это я понял, — мотнул головой Виталик. Он кивнул в сторону двери, за которой уже слышались голоса и шаги — Яша собирал людей. — Сил хватит у нас чтобы со всей этой швалью разобраться?

Он не спрашивал о морали, о праве. Он спрашивал о грубой силе, о ресурсах. Сможем ли мы физически противостоять хаосу? Одолеть «шваль» — всех тех, кто уже пал или готов пасть.

— А со всей и не надо. Мы не милиция, не армия. Нам не надо ловить всех крыс в подвале. Надо пример подать. Показать, что есть еще те, кто не боится. Кто готов дать отпор. Кто защищает своих. И люди поднимутся. Не все. Но многие. Те, кто еще не до конца разучился быть человеком. Им нужна искра. Надежда. Или просто знак, что не все сдались.

Виталик взял кастрюльку с плитки, поставил на стол. Пар валил густыми клубами. Он смотрел на меня пристально, оценивающе.

— И с чего начнем? — спросил он, уже деловито. В его тоне больше не было сомнений или страха. Была готовность действовать. Бухгалтер исчез. Появился человек, понимающий, что счет пошел.

— С начала. — устало пошутил я.

— Почти все собрались, Славу-Солдата только найти не можем. — так же без стука вломившись в кабинет Виталика, доложил Гусь, и тут же развернувшись, ушел обратно.

Не входя в братство афганцев, тем не менее он смог завоевать их уважение, и даже пользовался неким авторитетом. Не глупый, не трус, рисковый — эти его качества импонировали коллективу. Поставив стакан с недопитым кофе на стол, я вышел вслед за Гусем. В помещении служившем одновременно казармой и складом, собрались семь человек не считая меня и Виталика. Миха, Гусь, Яша-Боян, братья Сосновские: Толян с Иваном, Ларин Паша, и Леха «Кузнец», Рассевшись по ящиками и бочкам, они молча ждали моего заявления. На лицах ожидание и любопытство, не часто я их так собираю.

А я не знал с чего начать. Слова комом встали в горле. Как объяснить им масштаб того, что нам предстоит? Как донести суть? Я перевел взгляд с одного напряженного лица на другое, ища нужные слова, чувствуя тяжесть их взглядов на себе. Но только открыл рот, как за окном послышались выстрелы. Резкие, отрывистые, сначала один-два, как щелчки бича, а потом — короткая, но яростная очередь. Все разом замерли, вытянув шеи, словно пытаясь ушами определить направление.

Не сговариваясь, как по команде, все семь человек сорвались с мест. Ящики и бочки заскрипели, загремели. Дверь на улицу распахнулась с треском, и мы вывалились наружу, в прохладный вечерний воздух, щурясь от резкого света после полумрака склада.

— На «Майке» вроде? — предположил кто-то. Это был голос Ивана Сосновского, глуховатый, но уверенный. Он стоял, заслонив глаза ладонью от низкого солнца, всматриваясь в сторону реки.

Майка — поселок за рекой. В основном частный сектор, но есть несколько пятиэтажек. Знакомые очертания поселка виднелись вдалеке, за широкой лентой реки. Казалось, там все спокойно, домики под черепицей купались в вечерних лучах.

— Скорее в военной части, да и дымит там что-то… — возразил Гусь, почему-то его голос прозвучал резко, почти крикливо. Он ткнул пальцем куда-то правее Майки, вдаль, за линию горизонта, туда где небо начинало терять чистоту. Действительно, вдалеке за рекой поднимались столбы черного дыма. Не один, а несколько — жирных, черных, зловещих, медленно расползающихся по бледнеющему небу, как чернильные кляксы. Они поднимались из-за дальних лесопосадок. Военная часть находилась в отдалении от города, но от нас, если через реку, не особенно далеко. По карте в голове я мгновенно прикинул: да, это там. Там, где за чахлыми карагачами прятались казармы и склады. По прямой, километров пять. Расстояние, которое машина покрыла бы за считанные минуты, если б не река.

А стрельба только набирала обороты. Оттуда, из-за леса, донеслась новая волна — уже не отдельные выстрелы, а настоящая канонада, сливающаяся в сплошной, грозный гул. Гулкое стаккато пулемета, резкие очереди автоматов, глухие разрывы чего-то покрупнее — гранат или мин. Звук нарастал, как волна, наполняя воздух металлической дрожью.

Переглянувшись, все всё поняли. Вопросов не осталось. Собирались недолго, и буквально через десять минут уже мчали двумя машинами. Эти десять минут пролетели в лихорадочной суматохе: бегом обратно на склад, хватание оружия, подсумков, аптечек, глухой стук затворов, топот и приглушённый мат. Гусь что-то кричал, распределяя людей по машинам. Виталик, бледный, но собранный, не знал куда пристроить «Макарова», то за пояс сунет, то в карман куртки пихает. Я тоже чувствовал холодный металл приклада в ладони и жар адреналина в крови. Двери «девятки», и не новой, но ещё доброй «Нивы» захлопнулись. Моторы взревели.

В объезд долго, поэтому рванули к броду. Обычно там не глубоко, но сейчас, весной, должно быть примерно по грудь. Вода, мутная и холодная, несла прошлогодний мусор и обещала ледяные объятия.

Машины резко затормозили у самого берега, подняв тучи прошлогодней листвы и грязи. Высыпав наружу, быстро разделись, и задрав оружие с одеждой над головами, без лишних слов полезли в воду. Первые шаги по вязкому дну отозвались противным хлюпаньем. А потом — шок. Ледяная волна ударила по ногам, и с каждым шагом, поднималась выше — к животу, к груди. Воздух перехватило, зубы сами собой застучали, отбивая какой-то незнакомый мотив. Казалось, тысячи игл впиваются в кожу, сковывая мышцы, выжимая последнее тепло. Дыхание стало резким, свистящим. Но адреналин гнал вперёд не взирая ни на какие трудности.

Выбираясь на берег, тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Вода ручьями стекала по спине и ногам. Одевались наспех, торопливо, пальцы плохо слушались, путаясь в пуговицах и замках. Подсохнуть бы, но останавливаться нельзя. Сбив дыхание, перешли на тяжелую, хотя и быструю рысь. Лесопосадка встретила нас чахлыми, еще голыми деревцами и густым бурьяном. Земля была сырой, местами скользкой от грязи. И этот проклятый подъем! Ноги, еще не отошедшие от ледяной ванны, горели огнем, наливаясь свинцовой тяжестью. Дыхание стало хриплым, рваным, сердце колотилось как бешеное, пытаясь вырваться из груди. Каждый шаг в гору требовал усилия воли. В ушах стоял собственный тяжелый хрип и непрекращающаяся какофония дальнего боя.

Чем ближе мы подходили, тем отчётливее доносились звуки. Резкие очереди «Калашей» сливались в непрерывный треск, им вторил тяжелый, методичный стук крупнокалиберного пулемета — «долбил», как молот по наковальне. И над всем этим — глухие, сотрясающие землю удары взрывов. То ли гранаты, то ли что-то мощнее.

Если я всё правильно просчитал, это должны быть те самые уроды что напали на ОВД. Вояк сейчас здесь не много, а склады полнехоньки, вот они и решили сыграть по-крупному. Всё просчитали, пользуются моментом, бьют по слабому месту.

Выбравшись из чащи на почти открытое пространство, все инстинктивно пригнулись. Команда не нужна была — опыт, пусть и разный, сработал. Миха и братья Сосновские сразу заняли удачные позиции, а вот Виталик, Яша-Боян и Ларин, затупили, сгрудились.

— Рассредоточиться! Не кучковаться! Ищите укрытие! — прошипел я, стараясь не поднимать голос выше грохота боя, но вкладывая в слова всю возможную резкость.

Прижавшись к холодной, влажной земле, ощутил запах прелой травы и глины. Карагачи, еще безлистные, давали лишь призрачное укрытие. Достал бинокль, руки всё ещё слегка дрожали от холода и напряжения. Протер линзы рукавом. Поле зрения охватывало тыльную сторону части. Высокий бетонный забор, поверху — спирали «колючки» Бруно, блестевшие на слабом солнце. Ворота где-то далеко справа, здесь же — мертвая зона. Пусто. Только ветер шевелит сухую траву да куски мусора у подножия забора.

— Пошли! — махнул рукой. Поднялись и, пригнувшись, ринулись к бетонной преграде. Всего несколько десятков метров, но адреналин гнал кровь так, что в висках стучало. Добежав первым, прислонился спиной к холодному, шершавому бетону, пытаясь отдышаться. Воздух обжигал легкие, сердце бешено колотилось, угрожая разорвать грудную клетку. Пот заливал глаза, щипал, приходилось протирать лицо грязным рукавом. Ощущение такое, будто марафонскую дистанцию пробежал.

Прижался к забору, и осторожно выглянул. Движение было медленным, плавным. Глаз у самого края бетона. Сектор обзора узкий. Три фигуры. Стоят небрежно, но настороженно. Двое чуть поодаль, спиной к забору, третий у ворот. Первое что бросилось в глаза, белые повязки. Яркие, ослепительно белые полосы ткани, туго обмотанные вокруг левого рукава. У всех троих. В голове сразу зазвенел тревожный колокольчик, — обычные «разбойники», пусть даже и настолько наглые, такое не практикуют. Да и вообще, в этом времени не распространена такая привычка. Здесь и сейчас — это мне кажется, или… Вывод один, и он не утешительный — нападающие, как минимум часть, такие же переселенцы из будущего.

— Винтовку дай. — голос прозвучал хрипло, но твердо, даже резковато. — Миха, его лицо было багровым от бега, а глаза широко раскрыты от напряжения, кивнул. Сбросив с плеча карабин — «СКС» с приличной оптикой, передал его мне. Холодный металл оружия был обжигающе-приятен в потных ладонях.

Метров сто семьдесят — двести. Для калаша — на пределе точности, особенно с неудобного угла. Для карабина с оптикой — как в тире. Прицелился, прильнул щекой к прикладу. Мир сузился до перекрестия прицела. Шум боя отступил, остался лишь стук собственного сердца в ушах. Дыхание замедлил, почти остановил. Первая цель — тот что чуть ближе. Дождался когда загрохочет посильнее, и плавно потянул за спуск. Тело привычно амортизировало легкий толчок в плечо. В прицеле фигура дернулась и осела, как подкошенная. На результат смотреть не стал, сразу перевёлся на второго, который только начал поворачиваться, услышав падение товарища или почуяв неладное. Еще один плавный выдох, плавное движение пальца. Третий, стоявший у ворот, вскинулся, но было поздно. Пуля нашла его раньше.

— Чисто. — констатировал я сухо, снимая палец со спуска и отрываясь от прицела. — По команде за мной. Зря не палите, и только по тем кто с повязками… — добавил, передавая карабин обратно Михе. Глаза встретились с Виталиком. Тот был бледен, но кивнул.

— У них тут что, зарница? — нервно хихикнул он. Его смешок звучал неестественно высоко, выдавая запредельное напряжение. Глаза бегали.

— Ага. Грамоту хотят, пионерскую. — злобно усмехнулся Миха.

Выйдя первым из-за угла, я ощутил давно забытый азарт. Сердце колотилось не от страха, а от яростной охотничьей лихорадки. Адреналин пьянил, заостряя зрение и слух до предела. Каждый нерв был натянут как струна, каждый мускул готов к прыжку. Азарт охотника идущего за добычей. Да, именно так. Мы были тенью, вышедшей из-за спины хищников, терзающих попавших в ловушку. Чувство власти, контроля над ситуацией, пусть и призрачное, гнало вперед.

Добравшись до ворот, неожиданно столкнулся с высоким типом с белой повязкой на руке. Он стоял спиной, прислонившись к бетонному столбу, высматривая что-то перед собой. Его бледное, небритое лицо под капюшоном было расслаблено — он чувствовал себя в тылу, в безопасности. Повернувшись на шорох, он увидел меня, его глаза округлились от чистейшего, животного ужаса. Рот открылся, чтобы крикнуть. Выстрелил не задумываясь. Резкий, сухой хлопок моего АКСУ отозвался эхом. Пуля ударила его в грудь, швырнув назад. Присев на корточки, я рывком сорвал автомат с тела убитого. Металл был теплым. Бросил назад Михе, уловив краем глаза, как тот ловко подхватил летящий ствол. На его обычно хмуром лице промелькнуло почти детское удовольствие от новой, блестящей «игрушки». Быстро перекинул свой карабин за спину и вскинул трофейный Калаш, привычно щелкнув предохранителем. Готов.

А я продвинулся вперед, с ходу оценивая ситуацию.

Трехэтажное, крепкое здание из красного кирпича. Окна первого этажа зарешечены, из щелей и пробитых стекол верхних этажей торчали стволы, отвечавшие редкими выстрелами на огонь нападающих. Те же явно вели себя скорее как осаждающие, чем как штурмующие. Прятались за техникой, бетонными плитами, зданием столовой, штабелями ящиков, время от времени выпуская короткие, сковывающие очереди по окнам штаба, не давая защитникам поднять головы. Основной шум и стрельба доносились с флангов и, особенно, со стороны складов — там явно шла «работа».

Семь человек, все как на ладони. Именно столько я насчитал у здания штаба, не считая убитого у ворот. Они были рассредоточены, но не слишком осторожны, уверенные в своём тыловом прикрытии, которое мы только что ликвидировали. Идеальная мишень для внезапного удара.

Дав отмашку своим, прицелился в дальнего, рослого мужика с пулеметом. Он пристроился за грузовиком рядом с бетонными блоками, время от времени выпуская короткие, прицельные очереди по верхним окнам штаба. Его РПК-74 был главной угрозой для защитников. Перекрестие прицела АКСУ легло на его спину. Выждал несколько секунд чтобы парни распределили цели, и нажал на спуск.

Не знаю, почуял он, или я как-то себя выдал, но за миг до выстрела, он резко рванулся вбок, в узкую щель между кузовом грузовика и бетонным блоком, как раз в тот момент, когда моя пуля, шипя, врезалась в металл там, где только что была его спина. Проклятье!

Парни тоже открыли огонь, грохот выстрелов слился в оглушительную какофонию. Вижу, как один из нападающих у входа в подвал дёрнулся и рухнул. Еще один, метнувшийся к укрытию, споткнулся и замер. Но на этом всё. Всё мимо. Пули рыхлили землю, и обдирали краску с техники. Один из «белоповязочных» даже успел развернуться и дать короткую очередь в нашу сторону. Пули с визгом ударили в массивную стойку забора над головами, осыпая кирпичной крошкой.

Как бы там ни было, своим появлением мы спутали противнику все карты. Паника, замешательство — видно невооруженным глазом. «Белоповязочные» у здания метались, ища укрытие уже от новой угрозы с тыла. Огонь по штабу на мгновение ослаб. Ещё бы вояки додумались что мы помогать пришли, а то пальнут не разобравшись, обидно будет. — мелькнула тревожная мысль.

Но тут случилось то, чего я никак не предвидел. Вместо ожидаемого отступления или попытки отбиться силами этой семерки, точнее уже пятерки, из-за здания столовой, из разбитых окон соседних построек, из-под стоящей рядами техники — буквально отовсюду — начали появляться фигуры. Десять… пятнадцать… двадцать! Все с теми же зловещими белыми повязками. Они не бежали в панике, а перегруппировывались, занимая позиции, откуда могли простреливать и штаб, и нас. Их огонь, сначала беспорядочный, быстро становился организованным и смертоносным.

Пули засвистели вокруг нас настоящим градом. Свист, вой, хлопки ударов о бетон и металл.

— Отходим! — заорал я, выпуская короткие очереди в сторону мелькающих фигур. Но их было слишком много. Их огонь прижимал нас к земле так же эффективно, как они до этого прижимали защитников штаба. Только теперь мы оказались в ловушке на открытом пространстве между воротами и зданием, под перекрестным огнем.

С тыла нас «прикрывал» только глухой забор. А впереди — разъяренный, многочисленный и явно хорошо управляемый рой «белоповязочных». Азарт охотника сменился ледяным, тошнотворным ощущением дичи, загнанной в угол. Неожиданно из охотников мы превратились в добычу. И счёт шел уже не на удачные выстрелы, а на секунды, отпущенные до того, как этот шквал огня найдёт свои жертвы.

— Гусь! Левее! Огонь по окнам столовой! — заорал я, сам выпуская короткую, прицельную очередь в сторону мелькнувшего за грузовиком ствола. Пули мои впились в металл, высекая сноп искр, но цели не достигли. — Прикрыть правый фланг! Они заходят!

Грохот стоял невообразимый. Казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут. Смешался треск наших «Калашей» с рычанием пулемета, и с яростными длинными очередями из штаба, в котором, наконец, поняли ситуацию и открыли шквальный огонь по «белоповязочным». Наши выстрелы слились с выстрелами осажденных — противник оказался в клещах, но численный перевес был чудовищным, а позиции у них — лучше.

— Граната! — дико закричал кто-то справа. Миха? Нет, Виталик! Его голос сорвался на визг.

Щелчок выдергиваемой чеки я не слышал, но он прозвучал у меня в голове. Из-за угла столовой полетел темный цилиндр. Он описал дугу и приземлился метрах в десяти от меня, прямо посреди нашего импровизированного «рубежа» у ворот.

— Ложись! — заорал я, сам вжимаясь в холодную грязь.

Оглушительный удар. Земля вздрогнула. Комья грязи, щебня, осколки кирпича обрушились дождем. Звон в ушах сменил на секунду все звуки мира. Горький вкус гари и пыли на языке. Дым заволок всё.

— Толя! Господи, Толя! — кричал Ваня Сосновский. Его голос, обычно негромкий, теперь звучал дико, с надрывом.

Я поднял голову, отряхивая песок с лица. Сквозь клубящийся дым увидел Толяна. Он лежал на спине, его худое тело неестественно выгнулось. Кожаная куртка на груди и животе была изодрана в клочья, темная, почти черная в этом свете, жидкость быстро растекалась по ткани и земле под ним. Его глаза, широко открытые, смотрели в серое небо с выражением глубочайшего удивления. Ни боли, ни страха — только чистое, детское недоумение. Он даже не успел понять, что его убило. Да оно и неважно. Толя Сосновский, один из близнецов, был мертв.

— Виталя ранен! — крикнул Яша-Боян, пытаясь приподняться и подползти к месту, где лежал Виталик, прижав руку к бедру. Сквозь пальцы сочилась алая струйка. Его лицо побелело, губы плотно сжаты, но в глазах — не страх, а недоумение. Граната, видимо, зацепила его осколком.

— Не шевелись! — скомандовал я, ползком направляясь к нему, одновременно паля короткими очередями в сторону оживающих после взрыва позиций противника. — Миха! Прикрой!

Миха, с лицом перекошеным гримасой ненависти, выпустил длинную очередь из трофейного «Калаша» в сторону столовой, заставив пару голов на мгновение скрыться. Яша, огромный и сильный, одной рукой уже рвал индивидуальный перевязочный пакет, пытаясь помочь Виталику. Ваня Сосновский, оставив тело брата, полз к нам, его глаза горели холодным бешенством. Гусь с Пашей, плечом к плечу, вели методичный, прицельный огонь, сдерживая попытку обойти нас справа. Но сил было мало. Слишком мало. Противник, оправившись от взрыва, снова наращивал давление. Пули свистели всё гуще, прижимая нас к земле. Нас, как мух, пришпилили к этому клочку земли у ворот. Адреналин начал сменяться леденящим душу осознанием: мы в ловушке. Исход предрешен. Это вопрос минут.

И тут случилось то, на что мы уже почти не надеялись. Огонь из штаба не просто усилился — он стал адресным, прицельным, управляемым. Видимо, кто-то из офицеров внутри наконец сориентировался и смог организовать толковую оборону.

— Видите белые повязки⁈ Только по ним! — донёсся оттуда хриплый, но властный голос, перекрывая грохот. — Левая группа — подавить пулемет у грузовика! Правая — окна столовой! Прицельно! Огонь!

Выстрелы из верхних окон штаба стали не просто частыми — они стали хирургически точными. Длинная очередь прошила позицию пулеметчика у разбитого грузовика — того самого, что ушел от моей пули. На этот раз ему не повезло. Он дёрнулся и затих. Ещё один «белоповязочный», попытавшийся перебежать открытое пространство, был срезан короткой прицельной очередью и рухнул, не сделав и трёх шагов. Давление на наш левый фланг сразу ослабло. Защитники били по тем, кто пытался подобраться к нам вплотную, отсекая пехоту от нашей группы.

— Держись, Виталян! — прохрипел Яша, туго затягивая жгут на его бедре. Виталик стиснул зубы, по лицу струился пот, смешиваясь с грязью, но он кивнул и подняв свой макаров, выцеливал тех кто обходил с фланга. Его выстрелы были не точными, но он стрелял. Держался.

А враг не сдавался. Осознав угрозу с двух сторон, «белоповязочные» бросились в отчаянную контратаку, пытаясь смять нас, пока помощь из штаба не стала решающей. Их огонь достиг невероятной плотности. Пули буквально выкашивали траву перед нами, выбивали куски бетона из воротных столбов. Казалось, подняться — верная смерть.

— Гранатомет! — дико закричал Ваня Сосновский, указывая в сторону складов.

Оттуда, из-за угла, выдвинулась фигура с длинной трубой на плече. РПГ. Цель — окна штаба, или, что хуже, наше «уютное лежбище».

— Не дай ему выстрелить! — заорал я, вскидывая АКСУ. Но расстояние было большим, а цель двигалась рывками, используя укрытия.

Миха, лежа рядом, уже прицелился из своего «СКС» с оптикой. Его лицо было сосредоточено, как у хирурга.

Выстрел. Резкий, негромкий хлопок, почти не выделяющийся на фоне автоматной трескотни.

Гранатометчик дёрнулся, как от удара кнутом, и рухнул навзничь. РПГ покатился по земле. Миха перезарядил затвор, его губы тронула жесткая усмешка.

Но победа была мимолетной. Потеряв гранатометчика, враг бросил в лобовую атаку сразу полтора десятка человек. Они бежали, стреляя на ходу, отчаянно, остервенело, понимая, что терять им нечего. Их лица, искаженные яростью и адреналином, казались масками безумия. Белые повязки светились в лучах заходящего солнца. Это был штурм. Последний, отчаянный рывок.

— Огонь! Всем огонь! — ревел я, выпуская магазин в упор по бегущим фигурам. Рядом строчили Гусь, Яша, и даже Виталик пулял из своего пистолета. Миха бил прицельно, почти не промахиваясь. Стена свинца встретила атакующих. Двое свалились сразу, еще один споткнулся, хватаясь за ногу, но остальные, крича что-то нечленораздельное, неслись вперед. Расстояние стремительно сокращалось. Пятьдесят метров… тридцать… Двадцать…

И в этот самый момент, когда казалось, что вот-вот сомкнутся ряды врага, и нас просто затопчут, с дороги за воротами донёсся нарастающий рев двигателя. Не легковушки. Не «буханки». Это был низкий, мощный, рвущийся из груди рык тяжелого грузовика. ЗИЛа или «Урала».

Все, буквально на долю секунды, замерли — и мы, и атакующие «белоповязочные». Головы невольно повернулись на звук.

Из-за поворота, поднимая тучи пыли, на полной скорости вылетел армейский грузовик, за ним, с интервалом в пару секунд, еще один. Из кузовов прямо на ходу выпрыгивали солдаты в грязно сером камуфляже. Десятка три, не меньше.

— Ура-а-а! — ударило по ушам, заглушая рев моторов и ставшие редкими выстрелы. Это был не победный клич, а боевой, яростный рев.

Грузовик резко затормозил прямо у ворот, поперёк дороги, в одно мгновение превратившись в мобильную крепость. Борта кузова опустились, выпуская тех кто не успел спрыгнуть.

И тут понеслось, на наших врагов обрушился шквал огня из нескольких десятков стволов. Солдаты стреляли методично, хладнокровно, как на учениях, но с убийственной эффективностью. Их огонь буквально смел остатки атакующей группы «белоповязочных». Те, кто секунду назад бежал на нас, теперь валились как подкошенные, сбивались в кучу, пытались отползти — но свинцовый ливень не оставлял шансов. Пулемет с крыши кабины прочесал позиции у столовой, заставив оставшихся в живых вжаться в землю или броситься в бегство.

Давление спало мгновенно. Словно ураган внезапно стих. Наступила оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая только стонами раненых, треском горящих где-то обломков и тяжелым дыханием вокруг. Дым медленно рассеивался, открывая картину разгрома. Тела в камуфляже с белыми повязками усеяли землю перед штабом и у ворот. Немногие уцелевшие пытались отползти или сдаться, поднимая руки.

Я опустил ствол, почувствовав внезапную, леденящую слабость во всем теле. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь в коленях, свинцовую тяжесть в руках и острую, гнетущую боль от потери. Глаза сами нашли тело Толяна, неподвижное в грязи. Потом перевел взгляд на Виталика. Яша уже накладывал второй, более тщательный жгут на его бедро. Виталик был бледен, но жив, он внимательно смотрел на подошедших солдат.

Из-за длинной туши второго грузовика появился капитан, молодой, с обветренным лицом и умными, усталыми глазами. Он окинул взглядом поле боя, наш окровавленный пятачок у ворот, мертвого Сосновского, раненого Виталика, потом поднял взгляд на окна штаба, откуда уже выглядывали бледные, измученные лица защитников.

— Отбились? — спросил он хрипло, подходя к нам. Его взгляд скользнул по нашим не форменным одеждам, задержался на оружии в наших руках и на телах «белоповязочных» вокруг. Я видел что он удивлен, хотел спросить, но резко передумал.

— Еле… — выдохнул я, с трудом разжимая челюсти. — Спасибо… вовремя.

Капитан кивнул, уже отдавая приказы своим солдатам:

— Раненых — в машину! Трупы собрать, оружие собрать! Оцепить периметр! Быстро!

Картина была мрачной и хаотичной. Солдаты из подкрепления действовали быстро и четко. Я поначалу решил срочники, но похоже что ошибался: по повадкам они больше походили на какой-нибудь спецназ. В бою действовали чётко, да и сейчас, те же носилки слепили на скорую руку из досок и плащ-палаток, грузили раненых и несли к грузовику. Стоны, сдавленные крики боли, резкий запах пота и крови смешивался с пороховой гарью. Виталика, бледного как полотно, но стиснувшего зубы, погрузили одним из первых. Я видел, как его глаза, полные боли и усталости, встретились с моими на мгновение — в них читалось облегчение. Рядом тащили двоих срочников из штаба — одного с перебитой рукой, другого с осколочным ранением в бок. И пятерых «белоповязочных», которые еще дышали. Капитан отдавал короткие, отрывистые команды, его лицо оставалось каменным, но взгляд постоянно скользил по нам. Он не приказывал нас обезоружить, не ставил под охрану, но его поза, сцепленные за спиной руки и чуть прищуренные глаза не предвещали ничего хорошего. Атмосфера висела тяжелая, как предгрозовая туча. Мы стояли кучкой, притихшие, перемазанные грязью, копотью и кровью, чувствуя на себе этот колючий, оценивающий взгляд. Гусь нервно переминался с ноги на ногу, Миха хмуро разглядывал ствол своего трофейного «Калаша», Яша-Боян, мрачнее тучи, сидел на ящике, опираясь на колени огромными кулаками, Иван Сосновский отвернулся и молча буравил взглядом стену — тело Толяна уже унесли, но он казалось этого даже не понял.

Из здания штаба вышли несколько солдат, два прапорщика и майор. Все чумазные и усталые. Они выглядели как люди, только что выбравшиеся из ада. Рваная форма, лица в саже и ссадинах, у одного прапора перевязана голова, пропитавшаяся кровью повязка наполовину сползла на глаз. Майор, мужчина лет пятидесяти, крепко сбитый, с орлиным носом и глубокими морщинами у рта, шел впереди. Его фуражка была помята, китель в пыли, но осанка оставалась прямой. Он окинул взглядом площадь, заваленную телами, изрешеченные стены столовой, потом медленно направился к нам. Его шаги были тяжелыми, усталыми, но несущими отпечаток неоспоримого авторитета.

Остановившись в метре от меня, он прищурился. Его глаза, серые и пронзительные, смотрели так пристально, будто пытаясь прочитать мои мысли.

— Ты главный? — голос майора был хриплым от дыма и напряжения, но спокойным, без повышения тона.

Я кивнул.

— Спасибо что помогли. — Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть. — Но… позвольте поинтересоваться. Откуда вы? Чьих будете? Объяснитесь.

Его тон был вежливым, даже формально учтивым, он не требовал документов, не угрожал, но такое спокойствие было мнимым. Он давал шанс объясниться, и в то же время ясно давал понять — дурака из себя строить не даст, и на сказки про добрых самаритян не купится. Я чувствовал, как взгляды солдат и моих ребят впились в меня. Что сказать? Правду? Поверит?

— Случайно рядом оказались, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Услышали стрельбу. Решили помочь. Мы… местные. Ополчение, можно сказать. — Слова казались фальшивыми даже мне.

Майор молчал, его взгляд не отрывался от моих глаз. Он ловил малейшую дрожь века, игру света в зрачках. Его правая рука непроизвольно легла на кобуру пистолета — жест не угрожающий, но красноречивый. Он не верил. Ни одному слову.

— Местные?.. — он повторил медленно, растягивая слова. — Интересно. А оружие откуда?

— Трофеи, — коротко ответил я, понимая бесполезность дальнейших объяснений.

Он кивнул, но в этом кивке не было понимания. Было лишь временное перемирие. Он получил ровно столько ответов, сколько смог выжать сейчас, но разговор был отложен, а не закончен.

— Ладно, — махнул он рукой, резко обрывая допрос. — Разбираться будем позже. Сейчас не до того. — Он повернулся к капитану. — Капитан Сизов! Обеспечьте этим… товарищам… воду, перевязочные, если надо. И наблюдайте. — Последнее слово было сказано с особой четкостью. Приказ был ясен: не трогать, но держать под неусыпным контролем. — Я в комендатуре. Докладывать по обстановке.

Майор развернулся и тяжело зашагал обратно к зданию штаба, оставив нас под бдительным, ничего не выражающим взглядом капитана Сизова и его солдат.

Я же, глядя в спину уходящему майору, понял что мне нужно отдышаться. Отмыться. Отделить себя от этой кровавой бойни, от взглядов парней и недоверия чужих солдат. Давящая тяжесть в груди, смесь адреналинового похмелья и близкой опасности, требовала выхода. Пространства. Хотя бы минуту тишины. Я махнул Гусю, мол, «отлучусь», коротким жестом, который он понял без слов, лишь кивнув, не отрывая настороженного взгляда от капитана Сизова, и направился в сторону задворков части, подальше от площади заваленной телами и от гудящего напряжения у штаба.

Добрел до кустов возле столовой. Густые заросли сирени и дикого шиповника, отгораживающие задний двор части от остального мира. Воздух здесь был чуть чище, пахло влажной землей, прелой листвой и всё той же, но уже приглушенной гарью. Я протиснулся сквозь густые ветви, ощущая, как цепляющиеся шипы царапают куртку. Внутри было полутемно, тихо, как в пещере. Земля под ногами мягкая, утоптанная, а в метре от меня, возле стены, лужа. Неглубокая, с прозрачной водой.

Присел рядом, намочил ладони, холод обжог порезы, но это было почти приятно. Я тер руки, смывая въевшуюся грязь. Потом плеснул воды в лицо, пытаясь смыть усталость и напряжение. Вода стекала по щекам, капала с подбородка. Облегчение. Минутное, но настоящее. Закрыл глаза, опираясь лбом о прохладную, шершавую поверхность стены. Гул в ушах начал стихать.

Не знаю сколько я так сидел, медленно вдыхая воздух и пытаясь найти выход из ситуации, но вдруг заметил движение. Небольшое, едва уловимое. Шевеление в тени, среди зарослей шиповника. Напряжение вернулось мгновенно, смыв минутное успокоение.

Инстинкт сработал раньше мысли. Рука сама потянулась к пистолету за поясом. Холодная рукоятка плотно легла в ладонь. Я пригнулся, и крадучись, стараясь не шуметь, двинулся вперед, заглядывая в образовавшуюся нишу из ветвей и колючек.

— Соня? — имя сорвалось с губ, прежде чем я успел осознать. Он сидел, прислонившись к облупленной стене, весь в слипшейся грязи и темных пятнах. Белесая повязка на руке тускло выделялась в полумраке. Лицо было почти неузнаваемо — маска запекшейся, черноватой крови, сквозь которую проступала мертвенная бледность. Глаза его горели лихорадочным блеском, а губы растянулись в странной, жутковатой улыбке — снисходительной, почти жалостливой, как будто он смотрел на последнего дурака на земле.

— Нет, мама его, — хрипло буркнул он, тут же закашлявшись.

— Какими судьбами? — спросил я, стараясь вложить в голос что-то похожее на обыденность, но он звучал чужим, натянутым.

— А что? — выдохнул Соня, и в этом коротком вопросе прозвучала такая бездна усталости и безразличия, что стало не по себе.

Я сделал шаг ближе, стараясь не смотреть на темное пятно, расползавшееся под ним по земле.

— Ничего, — ответил я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Просто любопытно.

Пауза повисла тяжело, наполненная тиканьем моих собственных часов где-то в глубине сознания и его хриплым, клокочущим дыханием.

— Столько времени бок о бок… А я… а я тебя совсем не знаю, оказалось. Ничего не хочешь мне рассказать? Хотя бы сейчас? — голос сорвался на просящую ноту, которой я сам удивился.

— Неа, — простонал он, закрывая глаза на мгновение. Казалось, даже это короткое слово отняло последние силы. Улыбка, вернее, ее подобие, искривила его окровавленные губы. — Не хочу…

Рука сама потянулась к кобуре.

— А если так? — спросил я, поднимая пистолет. Голос был чужим, металлическим. Дуло смотрело в его лоб, туда, где кровь смешалась с грязью и потом.

Соня медленно открыл глаза. В них не было ни страха, ни удивления. Только бесконечная, леденящая пустота. Он посмотрел на пистолет, потом снова на меня, и в его взгляде читалось что-то вроде презрительного сожаления.

— Давай, — прошептал он, и звук был похож на шорох сухих листьев. — Мне всё равно край…

Безразличие в его голосе было абсолютным, окончательным. И он не врал. Камуфляжная куртка на его животе и боку была неестественно вздута, пропитана темной, почти черной влагой, которая сочилась сквозь ткань. Земля вокруг него была уже не серой, а темно-бурой, впитавшей слишком много. Соня говорил правду, его время почти истекло.

Пистолет в моей руке внезапно показался неподъемно тяжелым, бесполезным. Я опустил его.

— Может… может санитаров позвать? — выдохнул я, уже зная ответ, но чувствуя, что обязан спросить. Обязан сделать этот жест.

Соня фыркнул, и этот звук перешёл в болезненный хрип.

— Нет смысла, — прошипел он, с трудом переводя дыхание. Капли алой пены выступили у него в уголках губ. — Добей лучше. Или уйди. Надоело…

— Не могу, — прошептал я, отводя взгляд. Стыд? Жалость? Или просто трусость? — Я… я не убийца. — Слова повисли в воздухе, звуча фальшиво даже в моих собственных ушах.

Тут Соня засмеялся. Настоящим, горловым, хотя и захлебывающимся смехом, который переходил в мучительный кашель. Он задыхался, трясясь всем телом, и капли крови летели из его рта.

— Пионер… — он выплюнул комок крови, — не убийца⁈ — он снова закашлялся, но смех не унимался, безумный и горький. — Ох, гонишь, старик! Да на тебе… да на тебе крови столько, сколько на всех головорезах этого проклятого города… не наберется! — Он уставился на меня, и в его глазах, сквозь боль и предсмертную муть, горел огонек настоящей, чистой ненависти. — Ты думаешь… ты думаешь я тебя не помню⁈ — выкрикнул он с такой силой, что голос на мгновение окреп, обнажая всю глубину презрения.

— Помнишь, конечно, — тихо ответил я, глядя куда-то мимо него. — Мы ведь даже почти подружились. Какое-то время.

— Не здесь… — выдохнул Соня, и его голос снова ослаб, стал едва различимым шепотом. Он с трудом повернул голову, как будто хотел посмотреть куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время. — Там… раньше. Ты же монстр, — прошептал он, и в этом шепоте была страшная сила убежденности. — Просто, сука, кровожадный монстр!

Каждое слово давалось ему с невероятным усилием, но он выжимал их из себя, словно это было последним, что он должен был сказать на этом свете. Его глаза, мутнеющие, но все еще полные презрения, впились в меня. — Как… как тебя еще земля носит?.. — он захрипел, и казалось, это был последний выдох.

Я почувствовал, как холодная волна злости поднимается во мне, вытесняя возникшее было сострадание.

— Да нормально, — отрезал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Сам видишь, стою, не падаю.

Это была глупая, детская отмазка, но мне в этот момент это казалось уместным.

Соня лишь слабо дёрнул головой, как будто отгоняя назойливую муху. Его взгляд стал совсем стеклянным, устремленным в никуда.

— Пошел ты… — прошелестели его губы, сквозь еле слышный выдох.

Молчание повисло тяжелее прежнего. Только хриплое, прерывистое дыхание Сони нарушало его, становясь всё тише и реже. Я опустился на корточки рядом, не в силах уйти.

— Соня, — начал я снова, голос сорвался. — Послушай… перед концом. Хоть что-то. Покайся, что ли? Или… расскажи. Как ты сбежал от Лосева? Кто ещё из ваших сейчас здесь? Сколько вас?

Вопросы висели в воздухе, никчемные и запоздалые. Я знал что он не расскажет, но зачем-то все равно спрашивал, не мог не спросить. Может, чтобы заглушить тишину? Или чтобы понять самому? Соня не ответил. Его глаза были полуприкрыты, но в уголке губ все так же играла та же самая, мертвая, циничная усмешка. Она, казалось, застыла навеки. Я видел, как его грудь едва поднимается.

— Ну же… — прошептал я, уже не надеясь. — Хоть слово…

Но ответом был лишь выдох, более долгий, чем предыдущий, и полная тишина после него. Усмешка так и осталась на его лице посмертной маской. Время остановилось. Минута? Пять? Десять? Я не знал. Только когда чей-то резкий крик нарушил в тишину, я вздрогнул. Очнулся. Поднялся. Ноги были ватными. Еще раз посмотрел на Соню. Ничего не изменилось. Он ушел, унеся все ответы с собой. Я развернулся и пошел прочь, не оглядываясь, ступая по грязи и прошлогодней траве.

Слова Сони — «кровожадный монстр» — звенели в ушах навязчивым, невыключаемым фоном. Я шел обратно к месту боя не потому, что хотел, а потому что ноги несли сами, будто на автопилоте, по протоптанной в грязи тропе. Возвращался в эпицентр кошмара. Запах здесь теперь стал другим — тяжелее, к гуще прежней вони гари, пороха и пыли теперь примешивался тошнотворный, сладковато-приторный дух свежей мертвечины. Не гниющей массы, а именно только что пролитой крови, открытых ран, освобожденных кишок. Запах скотобойни. Я не искал ничего. Просто ходил. Медленно, почти бесцельно. Взгляд скользил по разбитым кирпичным стенам столовой, испещренным пулями и осколками. Я наступал на гильзы — они хрустели под подошвами, словно сухие ветки.

Собирающие трупы солдаты двигались с усталой, почти механической бесчувственностью. Двое, согнувшись под невидимой тяжестью, волокли за руки и ноги бесформенный, завёрнутый в серую мешковину сверток. Он оставлял за собой влажный, темный след по пыльной земле. У кузова стоял третий, широко расставив ноги для устойчивости. Бросили. Тупо, глухо. Тело ударилось о металл днища, затем сползло на уже лежащие в кузове другие. Нога одного мертвеца, обутая в порванный кроссовок, неестественно торчала вверх, трясясь в такт работе двигателя. Грузовик медленно, методично заполнялся.

Капитан стоял возле грузовика, прислонившись к борту. Он курил, разглядывая меня исподлобья, его глаза — узкие, колючие, как щепки, не просто смотрели — сканировали. В них не было любопытства, только настороженность, глубокая, непробиваемая неприязнь и… недоверие.

Понимая что надо объясниться, пока они чего-нибудь нехорошего не решили, я резко развернулся, оставив капитана с его подозрениями, и твердым шагом направился к зданию комендатуры.

Дошёл, никто меня не остановил.

Внутри царила гнетущая тишина, нарушаемая только далекими шагами и приглушенными голосами. Воздух был спертым, пыльным. Даже свет из разбитых окон казался каким-то грязно-серым, неспособным разогнать мрак в углах длинных коридоров. Предположив, что командир должен находиться в каком-нибудь из кабинетов второго этажа — подальше от крови и грязи первого, — я поднялся по лестнице, хрустя осыпавшейся штукатуркой и битыми стеклами, блестевшими в полумраке. Встреченные в коридоре солдаты смотрели настороженно, их руки непроизвольно тянулись к автоматам, но никаких действий не предпринимали. Когда я спросил у одного, щуплого паренька с усталым лицом, где майор, он молча ткнул пальцем в конец коридора.

Майор сидел за столом, заложенным бумагами. Он что-то строчил в блокноте, его лицо было усталым, осунувшимся. На столе стояла кружка с остывшим чаем. Обстановка была почти спартанской: стол, пара стульев, сейф в углу. Назвать ее полностью аскетичной мешал невесть как оказавшийся здесь красивый лакированный шкаф красного дерева — явно трофей из начальственного кабинета. Он смотрелся чужеродно и нелепо.

— Что-то срочное? — рявкнул он, не глядя, когда я переступил порог. Потом поднял голову. Увидев меня, нахмурился. — Ты? Что случилось?

— Да, срочное, — ответил я, закрывая за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал громко.

— Говори! — он отложил ручку, всем видом показывая, что время дорого.

— Нам нужна машина. До города. Сейчас. — Я подошёл к столу, упираясь руками в столешницу, нависая над ним.

Майор откинулся на спинку стула, изучающе глядя на меня. Его пальцы постукивали по столу.

— Не получится. Надо дождаться кое-кого. Потом, когда разберемся здесь, вас отвезут куда скажете. Со всем почетом. — Голос был тверд, но в глазах промелькнуло что-то — раздражение или усталость от претензий.

— Кое-кого это кого? — спросил я, не отступая.

— Увидишь. — Майор махнул рукой, как отмахиваясь от назойливой мухи. — Не твое дело.

— Нет, это не входит в мои планы, — отрезал я, слегка повышая голос. — Нам нужно в город. И это очень срочно. Не даёшь машину — уйдём пешком. Сейчас же.

Майор встал. Его лицо начало краснеть.

— Вас не выпустят за КПП! — зло буркнул он, стукнув кулаком по столу. Кружка подпрыгнула. — Ты что, не понимаешь обстановку? После нападения? Это приказ! — Он шагнул из-за стола ко мне и вдруг отшатнулся, как от невидимой стены, недоуменно, даже с испугом глядя на пистолет, который я наставил ему в живот.

— Выпустят, — сказал я спокойно. — Мы сейчас тихонечко выйдем, и ты прикажешь своему капитану дать нам одну машину. Мы погрузимся и уедем. Без провожатых. Понял?

Лицо майора налилось кровью. Глаза расширились от ярости и неверия.

— Что ты творишь, ублюдок⁈ Опусти пистолет сейчас же! Это же… это же мятеж! — он прошипел негромко, но с такой силой, что слюна брызнула изо рта.

— Не напрягайся, — я сделал маленький шаг вперед, дуло почти упиралось в его ремень. — И приказы свои оставь для кого-нибудь другого, на меня это давно не действует. Подумай лучше как нам отсюда выйти, чтобы не вызвать подозрений у твоих орлов. — Я позволил себе усмехнуться. — Предупреждаю сразу: дернешься — завалю на месте. Попытаешься крикнуть, подать знак — завалю. Если мои пацаны внизу поймут, что что-то не так, они откроют огонь без разговоров. Им терять нечего. А тебе терять своих солдат охота?

Чем больше я говорил, тем темнее становилось лицо майора. Казалось, он вот-вот лопнет.

— И не подумай плохого, — добавил я чуть мягче, но пистолет не дрогнул. — Ни я, ни мои ребята не замешаны в этом нападении. Мы действительно хотели помочь. Хоть и не совсем… бескорыстно.

Он сглотнул, пытаясь совладать с яростью. Глаза сузились до щелочек.

— В смысле? — спросил он хрипло.

— Думали оружием разжиться, боеприпасами. Время сам видишь какое, война намечается. Поэтому вот, готовимся. Помогли вам, вы нам — трофейное оружие отдадите. Честный обмен.

— Оружие всё подотчетное! — почти закричал майор, но тут же сдержался, увидев, как моя рука на пистолете напряглась. — Вас потом… вас потом станут искать! По всей округе!

— С чего это? — сделал я удивленное лицо.

— Ты что, на самом деле не понимаешь? — он смотрел на меня как на идиота.

— Понимаю, — кивнул я. — Поэтому и прошу так немного. Отдайте нам трофеи — они же не ваши. И патрончиков к ним насыпьте, не жалейте. Гранат бы еще, если есть… ну и пару РПГ со склада.

— Зачем тебе столько оружия? — он фыркнул с презрением.

— Район свой охранять. Сейчас сам видишь, неспокойно вокруг. Воруют, убивают.

— Нет, — покачал головой майор, но уже без прежней уверенности. В его глазах мелькнул расчет. — Я не могу. Не имею права. Ответственность…

— Хорошо, — резко перебил я. — Тогда сначала я пристрелю тебя. Прямо здесь. Потом тех пацанов, что в коридоре стоят. Тебе их не жалко? Да и вообще, что за неблагодарность такая? Мы вас спасли, можно сказать, а тебе кучку железа жаль? Жальче, чем жизнь своих солдат и свою собственную?

Он замер. Повисло долгое, тягучее молчание. Слышно было, как за стеной кто-то прошел, скрипнула половица. Майор смотрел в дуло пистолета, потом на моё лицо, ища слабину. Не нашел. Его плечи чуть обмякли.

— В общем, ты не оставляешь мне выбора, — констатировал я. — Держи руки так, чтобы я видел. Дернешься — пристрелю. Пойдем. Тихо.

Ничего не говоря, лицо всё ещё багровое, но уже с тенью поражения, майор медленно повернулся и подошёл к двери. Я шел в полушаге сзади, так чтобы ствол пистолета упирался ему в поясницу сквозь ткань куртки.

Мы вышли в коридор. Солдат у двери не было. Но далеко уводить я его не стал, резко задержав возле ближайшего окна, выходящего на внутренний двор. Отсюда был виден и грузовик с трупами, и капитан, куривший неподалеку.

— Позови своего капитана, — приказал я тихо, но четко. — Скажи ему, чтобы выделил нам машину. И пусть сложит туда всё трофейное оружие с этого налета. Стволы, патроны — всё. Гранаты если есть — тоже.

Майор покосился наружу, на капитана, потом на меня. В его взгляде была ненависть, но и понимание бесперспективности сопротивления. Он глубоко вдохнул.

— Сизов! — зычно выкрикнул он в окно.

Капитан резко обернулся, отшвырнул окурок, быстрыми шагами подошёл ближе, козыряя. Его колючий взгляд скользнул по мне, задержался на лице майора, пытаясь прочесть что-то.

— Отправь парней в город, — приказал майор ровным, командным тоном, но я видел, как напряглись его челюсти. — И… трофеи. Все, что собрали с бандитов. Стволы, патроны. Погрузи туда же. В кузов.

Я хотел добавить еще про гранаты или РПГ, но сдержался.

Капитан Сизов на долю секунды замер. Его глаза, как шипы, впились в меня, потом опять в майора. В них читалось недоумение, подозрение, но ослушаться приказа он не мог.

— Так точно, товарищ майор! — козырнул он резко, отчетливо. Отдавая честь, он специально, демонстративно «ковырнул» меня своим взглядом — холодным, обещающим. Потом развернулся и зашагал прочь, отдавая приказы солдатам.

— Что теперь? — спросил майор, когда мы остались одни в коридоре. Он не смотрел на меня, глядя в стену. Голос был плоским, усталым. — Убьешь?

— Нет, — ответил я, подталкивая его вперед, в сторону небольшой комнатки, что-то типа кладовки. — Свяжу. Крепко. И закрою здесь. Пока освободишься, мы успеем свалить.

Я открыл дверь в тесное, пыльное помещение с запахом старой ветоши.

— А если головой подумаешь, то и погоню отправлять не станешь. Понял?

Он ничего не ответил, молча позволив затолкать себя в кладовку. Его плечи были ссутулены. Я быстро, крепко связал ему руки за спиной куском прочного кабеля, валявшегося на полу, заткнул рот обрывком ветоши. Его глаза в полумраке кладовки горели немой яростью. Я захлопнул дверь, подперев её снаружи шваброй.

Дальше всё пошло без задержек, и спустя пятнадцать минут из ворот военной части, мимо настороженных часовых, выезжал забитый трофеями Урал. В кузове, среди этого добра, сидели мои пацаны, молчаливые и сосредоточенные. Я занял место в кабине рядом с водителем. План, хоть и с поправками, удался.

Двигатель взвыл, надрываясь, преодолевая особенно глубокую колею. Черно-бурая жижа, пахнущая гнилой землей и мазутом, с хлюпающим чмоком шлепнулась в подкрылки, забрызгав и без того покрытое слоем грязи и слякоти боковое стекло кабины «Урала». Кабина вибрировала, как в лихорадке, передавая каждую кочку через сиденье прямо в позвоночник. Водила, молодой парень с усталым, но сосредоточенным лицом и сержантскими погонами на помятой, промасленной форме, резко, почти отчаянно дёрнул руль, вырывая многотонную махину из раскисшей хляби. Его руки в беспалых кожаных перчатках крепко сжимали баранку, костяшки побелели от напряжения. Он нервно посмотрел в заляпанное грязью боковое зеркало, потом на прыгающие стрелки приборов, вытер тыльной стороной ладони стекающий со лба пот, оставив темную полосу на лице.

— Давно служишь? — спросил я, делая попытку завязать разговор.

— Да уж дембельнуться должен был… — вздохнул сержант.

— Не пускают?

— Ага. Говорят приказ какой-то вышел, мол до тех пор пока новый призыв не придёт, нас домой не отправят.

— Ясно. А здесь как оказались?

— Как-как, по приказу. — покосившись на меня, пожал он плечами.

— Понятно. Ну а вообще как сейчас в армии?

— Армия… Да какая теперь армия? Связи нет, снабжения нет… Только слухи. Что генералы делят столицу, а по областям — кто во что горазд.

— Ну у вас-то я смотрю нормально всё? Капитан ваш молодцом, майор опять же?

Сержант замялся. Он потянулся к пачке сигарет «Прима», лежащей на потертом кожухе между сиденьями. Вытряхнул одну, сунул в рот, чиркнул зажигалкой. Яркая вспышка на мгновение осветила его напряженное лицо. Густой, едкий дым заполнил тесное пространство, смешиваясь с запахами солярки, пота и грязи.

— Капитан наш… Нормальный мужик, вроде. Раньше. А теперь… — Сержант понизил голос почти до шепота, хотя кроме нас в кабине никого не было. — Не пойму я его…

Я посмотрел на него, ожидая продолжения, но сержант замолчал.

Отъехав от части на несколько километров, миновав перекресток с заброшенной гаишной будкой и сломанным шлагбаумом, я попросил солдатика свернуть на разбитую, но менее людную объездную дорогу. Резкий поворот руля, пронзительный визг недокачанных покрышек по грязи, и «Урал», кренясь, нырнул в аллею полузасохших, кривых берез, скрываясь от чужих глаз.

Дальше ехали молча, обменявшись парой фраз лишь когда я попросил тормознуть возле профилактория. План был простой: отправить парней за машинами — благо недалеко, и дождавшись их, продолжить движение. Тишину нарушал только назойливый звон болтающихся бардачке ключей.

Выгрузились вместе с трофеями у угла здания, прямо возле забора. Про майора я уже и не думал. Даже если солдатик скажет, куда нас отвёз, и тот решит догнать — не успеет. К тому времени мы уже уедем отсюда.

Так и вышло.

— Патронов маловато… — когда уже на «базе» мы разбирали трофеи, прокомментировал Слава-солдат. Он вертелся рядом, нервно потирая руки — опоздал к выезду, теперь явно чувствовал себя лишним.

Среди кучи пустых ящиков, всего десяток калашей, пулемет, несколько гранат, да РПГ — несмотря на приказ майора, капитан явно пожадничал. С боекомплектом тоже не очень, видимо только то что недостреляли.

— На десять калашей всего пара магазинов полных наберется… — продолжал «грустить» Слава, ковыряя ботинком пыльный пол.

— Радуйся что хоть так, могли вообще в голым задом вернуться… — «отрезал» Миха, не отрываясь от чистки затвора.

— А я что, я радуюсь… — недовольно буркнул Солдат, отвернувшись.

Миха прав, но не совсем. Не с голым задом могли, а как Сосновский, или Виталик. При мысли о друге детства в груди появилось холодное чувство вины. Бросили. Даже не поинтересовались, куда его повезли. Больницы? Скорее морги работают исправнее. Если что и светит раненому — так это гангрена в переполненном коридоре.

Перебазировавшись в кабинет Виталика, привычно сунул вилку плитки в розетку. Вода была здесь же, в большом пятилитровом бидоне с ржавым ободком, кофе в жестяной банке из-под мармелада.

Плеснул воды в кастрюльку, поставил на плитку. В тишине кабинета шипение звучало оглушительно. В ожидании кипятка задумался. А может, ну его к черту? Забрать родителей, сесть в машину, и свалить из страны? Картинка мелькнула соблазнительно: дорога, тишина, безопасность…

Нет, — мысленно одернул себя. Не выйдет. Границы — ловушки. Если не с нашей стороны, то с другой точно. Да и куда? В восточную Европу? Там свой костер разгорается. Турция? Чужбина. Денег на пару месяцев хватит. А дальше — чужие стены, чужие законы, чужая война.

Да и не хочу я. Патриот? Звучит пошло. Но земля под ногами — своя. Дома и стены помогают… пусть и такие… неказистые…

Дождавшись, когда закипит вода, сыпанул в кастрюльку две ложки кофе. Горький пар ударил в нос. Поднялась шапка, слил через ситечко в большую кружку с облупившейся эмалью. Без сахара. Самое то, чтобы прогнать дурные мысли и усталость.

Так с горячей чашкой в руках вышел в «ангар». Картина ожидаемая, на перевернутой бочке — несколько бутылок нашей «паленки», банка тушенки вскрыта ножом, палка колбасы. И один пустой стакан с куском черного хлеба на крышке — на помин. Они уже сидели в кругу — Миха, Гусь, Слава-солдат, брат Толяна Сосновского Иван. Лица усталые, глаза пустые.

— Помянешь с нами? — потянулся к бутылке Иван. Голос хриплый, без интонаций. Он налил в стаканы, жидкость булькнула глухо. Первую — выплеснули на цементный пол. «За Толяна». Тишина повисла тяжело. Потом Иван поднял свой стакан:

— Помню, в восемьдесят седьмом… — Глаза его смотрели сквозь стены, — Нас тогда накрыло… Меня глушануло знатно, он выволок. Самому ему осколок в бок… Шесть километров тащил. Смеялся потом: «Говно война, Ванька, а не…»

Иван резко глотнул, смахнул ладонью что-то с лица.

— А тут… — Он не договорил. Все молча выпили. Горечь во рту была не только от самогона.

В итоге просидели почти до утра, благо спиртного хватало, а закуску тащили вновь прибывшие. Пили много, но как-то без последствий, нервы, стресс, вот парни и не пьянели особо.

Вопросы поднимались стандартные для русского человека — как быть? И что делать? Ответы, впрочем, тоже не отличались особым разнообразием, в основном сводясь к банальному — «поглядим».

Уснули кто где, и проснувшись, я долго не мог собрать себя в кучу. Глаза открыл, солнце слепило через запыленное окно косым, колючим лучом. В голове — тупая, ритмичная боль. Во рту — вкус куриного помета (предположительно). От вчерашнего застолья остались только пустые бутылки да тяжелое, липкое чувство вины, которое не выветрилось вместе с перегаром. На перевернутой бочке — крошки хлеба, лужица засохшей тушенки. Полупустой стакан Толяна стоял нетронутым, словно мемориал очередной бессмысленной потери.

Обнаружив что лежу на матрасе возле стены, я с трудом сел, осматриваясь. Ну да, «куликово поле».

Миха на брезенте съежился, лицом вниз. Слава-солдат сидел, прислонившись к столу, держался за голову. Иван тупо смотрел в потолок, пальцы нервно перебирали гильзу от калаша. Яша в самом углу на ящиках храпел так, что казалось стекла тряслись. Гусь лежал рядом и никак не реагировал на храп. У дальней стены дрыхли трое новеньких, из тех что пришли на поминки.

Я поднялся, кости скрипели, как не смазанные петли. Нужен был кофе. Крепкий. Без сахара. Чтобы прогнать и похмелье, и навязчивую картинку: Виталик, бледный, в заляпанной кровью одежде, и взгляд такой нехороший, угрюмый какой-то.

Добрался до умывальника, умылся, потом потопал до кабинета с плиткой. Пока вода грелась, вышел на улицу. Воздух был холодным, чистым, обжигал легкие. Район просыпался. Где-то недалеко громко матерились, потом закричали. Голоса мужские, поэтому мозг не шибко отреагировал. Уже обыденность.

Вернулся к «умирающим» товарищам с дымящейся кружкой. Миха пошевелился, застонал.

— Жив? — хрипло спросил я, отливая ему в граненый стакан.

— Не уверен… — он сел, потер лицо ладонями. — Голова… Будто кирпичи ломал.

— Помянули достойно, — пробурчал Иван, поднимаясь. Его глаза были красными, но взгляд — острым, собранным.

— Что дальше делать будем?

— Виталика искать.

Возражений не последовало, и пройдя процесс утренней «инициации», мы разделились. Яша с Солдатом, Миха с Иваном, Я с Гусем, остальные на базе.

Машина завелась сразу, прогрел чуть, и тронулись.

Доставшаяся нам третья городская больница напоминала филиал ада. Грязь, крики, запах крови, йода и дерьма. Народу — битком. В палатах не хватало мест, поэтому многие лежали в коридорах.

— Виталий Сорокин? — перекрывая гул, спросил я у регистратуры. За окошком — уставшая женщина с пустым взглядом.

— Не числится. — посмотрев в журнал, ответила она.

Потом была больница возле стадиона, номера не знаю. Тормознув возле ворот — они были закрыты, пошли мимо морга, который, судя по движению, работал на манер приемного покоя. Холодильники гудят, снуют санитары с тележками. Молодой парень в черном фартуке пожал плечами:

— Сорокин? Не припоминаю. Огнестрел? Да тут у половины огнестрел.

Я промолчал.

— Может он уже того? Там? — кивнул он на дверь морга. — Только опознавать — очередь. После обеда.

Прошли дальше, нашли хирурга — мужчину лет пятидесяти, с лицом, изможденным до предела. Он опирался на трость и сильно хромал.

— Сорокин? — он прищурился. — Тот, с осколочным в живот и пулей в бедро?

Сердце упало, потом забилось чаще.

— Жив?

— Жив. Прооперировали вчера. Тянется. Но… — Хирург махнул рукой в сторону коридора. — Антибиотиков нет. Шприцов нет. Стерильных бинтов тоже почти нет. Если сепсис — конец. Забирайте, если сможете. Здесь ему не выжить.

Я когда ехал сюда, никак не думал что всё так плохо. Да, девяностые и в оригинале были тяжелыми, но с тем что творилось сейчас, никакого сравнения.

Оставив доктора, пошли дальше по этажу.

Виталик лежал на кровати в забитой людьми палате. Бледный, как мел, дышал поверхностно. Глаза закрыты. Повязка на животе пропиталась сукровицей. Рядом сидела девчонка-санитарка, лет девятнадцати, протирала ему лоб мокрой тряпкой.

— Виталян? — тихо позвал Гусь.

Веки дрогнули. Виталик открыл глаза. Узнал. Слабый кивок. Губы шевельнулись, улыбнулся. Гусь сжал его плечо.

— Держись, браток. Вытащим.

Сразу забирать не стали, некуда, да и слаб он еще. Сначала надо доктора найти, или хотя бы сестру медицинскую. Перевязать, наложить жгут, это мы можем, а вот дальше уже всё, никак.

Когда вернулись на базу, народу там опять прибавилось. Прямо у входа стояли двое: один — высокий, сутуловатый, в потертой куртке и стоптанных ботинках. Лицо обветренное, глаза спокойные, оценивающие. Второй — помоложе, коренастый, в коротком пальто, под которым явно что-то топорщилось. Увидев нас, повернулись.

— Пионер? — спросил младший, голос низкий, хрипловатый.

— Угу, — буркнул я, подходя.

— Николай, — кивнул тот что в куртке.

Пожав обоим руки, мы с Гусем прошли дальше, с ходу попав на «внеплановое» собрание проводимое на «холодном» складе. Здесь всегда было грязно, но сейчас это особенно бросалось в глаза. Единственный фонарь на крюке под потолком, закопченный и тусклый, отбрасывал пляшущие, уродливые тени. Под ногами хлюпала жижа — конденсат, смешанный с грязью и маслом. Мы встали с краю, возле двух накрытых досками бочек, служивших то ли столом, то ли кроватью.

Миха, его лицо в глубоких тенях фонаря казалось вырезанным из темного дерева, ткнул толстым пальцем в сторону угла. Там, под присмотром Яши-Бояна, который напоминал сгорбленного медведя в тесной берлоге, сидели двое. Пацаны. Лет по четырнадцать, не больше. Один, щуплый, весь дрожал мелкой дрожью, вжав голову в плечи, глаза огромные, полные животного ужаса. Второй, покрепче, но с разбитой губой и синяком под глазом, пытался смотреть дерзко, но эта бравада рассыпалась в пыль под презрительными взглядами окружающих. Их поймали когда искали Виталика — отобрали у старика жалкую авоську с буханкой хлеба и парой картофелин, да еще и кирпичом по голове стукнули, когда тот попытался сопротивляться.

— Думаю, с основным источником беспокойства мы разобрались, — голос Михи, хриплый, как скрип несмазанной двери, разрезал гнетущую тишину. Он обвёл взглядом собравшихся — мрачные, усталые, озлобленные лица. Отблеск фонаря скользнул по влажному лбу Яши, по холодным глазам того, кого звали Николай. — Осталась мелочь. Предлагаю эту парочку вздернуть перед администрацией. На столбе. Авось предупреждение остальной шушере будет… чтоб знали, у нас не шутят.

Слова повисли в спертом воздухе. «Вздернуть». Просто так. Двух пацанов. За картошку и тумак старику. В голове стукнуло, — рациональная часть, та, что цеплялась за призрачную надежду на возвращение закона, протестовала.

Яша-Боян, не меняя выражения своего каменного лица, молча взял кусок ржавой арматуры, торчавший из груды хлама. Мускулы на его предплечьях вздулись, как канаты, когда он начал сгибать толстый прут. Металл скрипел, протестуя, но медленно сдавался, образуя уродливый, тупой узел. Звук был жутким в этой тишине. Он бросил скрученную арматуру к ногам пацанов с глухим стуком. Молчаливое «за».

Идея Михи казалась простой и эффективной в этой кровавой круговерти. Устрашить. Показать силу. Но картинка будущего не давала покоя: повешенные подростки, раскачивающиеся на фонарях напротив администрации. И потом… Даже отбросив моральные принципы, если когда-нибудь наступит порядок? Когда вернутся судьи, прокуроры? Мы все станем преступниками. Убийцами детей. Даже если они стервецы.

— Я за, — прогудел Яша, подтверждая своё молчаливое согласие. Его маленькие, глубоко посаженные глаза были спокойны.

— Соглашусь. — добавил Слава-солдат.

Иван, Гусь и остальные промолчали, но и не высказались против.

Моё горло пересохло. Голос прозвучал чужим, но твердым:

— Идея неплохая… как тактический ход. Но подумайте. Если ситуация всё же нормализуется? Если вернется власть, милиция, прокуратура? За самосуд, за линчевание, да ещё и несовершеннолетних… Это не условный срок. Это расстрельная статья. Или пожизненное. Мы все окажемся на нарах. Или на той же виселице.

— А что нам? Скольких мы уже на тот свет спровадили? — возразил кто-то.

— Много, но не детей. — парировал я.

На складе стало ещё тише. Только тяжелое дыхание, да где-то капала вода, отсчитывая секунды. Взгляды обратились на меня — кто-то с недоумением, кто-то с раздражением. Но самый тяжелый, холодный взгляд принадлежал тому, кто встретил нас с Гусем у входа. Николай. Там особо не рассматривал его, но здесь, в мерцающем свете, разглядел. Лет тридцать. Тело не качка-бодибилдера, а именно бойца — плотные, рельефные мышцы без лишнего объема. Лицо — скулы, резко очерченный подбородок, коротко стриженные волосы. Ни капли злобы. Только ледяное презрение. К пацанам? Ко мне? Ко всему этому бардаку?

— Большинство за, — произнёс он холодно, отчеканивая каждое слово. Голос низкий, ровный, без эмоций. Он даже не смотрел на пацанов. Его взгляд был прикован ко мне, словно я был единственным препятствием в этом простом, жестоком плане.

— А я против, — повторил я, стараясь сохранить спокойствие, но чувствуя, как адреналин начинает подкатывать к горлу. — Поэтому нет. Мы так не поступим. Это уже за чертой.

Николай сделал полшага вперед. Тень от фонаря легла на его лицо, сделав взгляд ещё глубже, ещё холоднее.

— Ты плохо слышишь? — его голос повысился не на много, но в нём появилась стальная жила. — Я сказал: большинство — ЗА!'

Его товарищ, коренастый парень в пальто, стоявший чуть позади, поддержал, выкрикнув:

— Именно! Решено!

Николай не сводил с меня глаз. Его плечи слегка развернулись, левая нога чуть вышла вперед. Корпус подался. Боевая стойка. Боксер. Бывший, наверняка, но не забывший. Я почувствовал, как собственные мышцы автоматически напряглись, ноги нашли устойчивое положение. Он сильнее. Физически мощнее. Видно по корпусу, по шее. Но… тяжелый. Мощные удары, но медленный? Или техничный? Времени на анализ не было.

— Значит, ты против большинства? — Николай бросил это как вызов. Его кулаки не сжались, но пальцы были напряжены. Он ждал моего движения. Ждал повода.

— Я против убийства детей, — четко ответил я. — Даже таких.

Это было всё, что ему нужно. Мгновение — и он ринулся. Не дикий махач, а чёткий, мощный шаг вперед с левой ноги и размашистый, сокрушительный правый кросс. Удар шел от бедра, с разворотом корпуса. Богатырь. Мощь, а не скорость. Но я уже не стоял на месте. Ушел корпусом чуть назад и влево, пропуская кулак в сантиметре от подбородка. Воздух свистнул. Я почувствовал ветер удара на щеке.

Он ожидает контратаку? Или продолжит давить? Николай не остановился. Его левая рука тут же выстрелила джебом — быстрым, хлестким, прицельным в голову. Я пригнулся, почувствовав, как кулак прошелся над макушкой, и тут же рванулся внутрь, под его атакующие руки. Не дать ему размахнуться! Мой левый апперкот снизу, целясь под ребра, в солнечное сплетение. Удар был резким, коротким. Попал! Но не так сильно, как хотелось. Николай лишь крякнул, согнулся чуть, но не потерял равновесия. Его правая рука, как молот, опустилась сверху, пытаясь сломать мне ключицу или попасть по затылку. Я рванулся в сторону, уходя от удара, и почувствовал, как его кулак скользнул по плечу. Больно. Силен.

Он развернулся ко мне, дыхание ровное, но в глазах появилась искра злости. Он не ожидал, что попаду. И что не сломаюсь. Он снова пошел вперед, работая джебом, как шилом, пытаясь найти брешь. Я парировал предплечьем, уклонялся, чувствуя, как свинцовая тяжесть его ударов отдается по рукам. Устану первым, если так продолжится. Он загнал меня к стене, к груде покрытых пылью бочек. Запах спирта и металла ударил в нос. Николай увидел это, в его взгляде мелькнуло что-то хищное. Он сделал обманное движение левым плечом, имитируя джеб, и тут же вложил всю мощь в правый хук снизу-вверх — удар в печень, смертельный для неподготовленного.

Я не стал уходить назад, в бочки. Рванулся навстречу, в его мертвую зону, прямо под бьющую руку. Его кулак пролетел мимо, задев борт бочки с глухим лязгом. В то же мгновение мой правый боковой со всего размаху врезался ему в висок. Точка! Раздался глухой, костный стук. Николай ахнул, его голову резко качнуло в сторону. Он зашатался, глаза потеряли фокус. Есть!

Но он не упал. Инстинкт, звериная воля удержали его на ногах. Он отшатнулся, потирая висок, смотря на меня сквозь пелену боли и ярости. Крепкий череп. Кровь тонкой струйкой потекла из надреза над скулой, где лопнула кожа. Его товарищ дернулся было вперёд, но Яша-Боян, неожиданно, тяжело положил ему руку на плечо.

— Не лезь. — Коротко, без интонации. Тот замер.

Николай тряхнул головой, сбрасывая звездочки. Я не дал ему опомниться. Зная, что он сейчас уязвим, я пошел в атаку. Не размашисто, не для нокаута — для подавления. Быстрые, точные удары: джеб в лицо, еще джеб, правый прямой в корпус. Он пытался прикрыться, но его движения замедлились, реакция притупилась. Мои удары щелкали по его предплечьям, по плечам, один пробил блок и попал в челюсть. Он закачался сильнее.

Техника против грубой силы. Работает. Но он ещё опасен. Я видел, как он собирается, как ненависть и унижение подпитывают его. Он снова рванулся, но уже не так координировано, больше инстинктивно. Мощный, но раскрытый правый хук. Я ушел под него, присел и всадил два коротких, взрывных апперкота подряд — в солнечное сплетение и в челюсть снизу. Второй попал идеально. Раздался отчётливый щелчок — то ли зуб, то ли хрящ. Голова Николая запрокинулась. Он замер на долю секунды, глаза закатились, ноги подогнулись. Он рухнул на колени, потом тяжело повалился на бок, на грязный, мокрый пол, лицом вниз. Тело дёрнулось раз, другой, и затихло. Только хриплое, прерывистое дыхание.

Тишина стала абсолютной. Казалось даже капающая вода замолчала. Все смотрели то на меня, стоящего с опущенными, но сжатыми кулаками, то на поверженного Николая. На его спине, в луче фонаря, четко выделялось мокрое пятно.

Я подошел ближе, наклонился, проверил пульс на шее. Бился. Сильно. Очнется, но с тяжелой головой и, надеюсь, с большим уроком.

Я выпрямился, оглядел присутствующих. Голос звучал хрипло, но твердо:

— Решение о казни отменяется. Эти двое — я кивнул в сторону перепуганных пацанов, — будут работать здесь до тех пор, пока не возместят ущерб деду и не поймут, что здесь не Чикаго. Вопрос решен?

Миха помолчал, его взгляд скользнул по лежащему Николаю, по моим рукам, на костяшках которых проступали ссадины и кровь. Он тяжело вздохнул, и плюнув в лужу на полу, нехотя выдавил,

— Решен.

Яша-Боян молча поднял свою скрученную арматуру, словно она вдруг стала ему не нужна, и бросил ее обратно в кучу хлама. Звук был громким в тишине. Он кивнул Ивану который всё это время молчал, и они грубо подняли пацанов. Теперь в их глазах, помимо страха, было еще и немое изумление.

Я остался стоять над Николаем, слушая его хриплое дыхание. Победа? Сомнительная. Я только что вступил в жестокую драку с одним из своих же. Из-за двух мелких пакостников. В этом мрачном, пропитанном спиртом помещении, победа ощущалась не триумфом, а лишь отсрочкой. Отсрочкой перед следующим выбором, еще более страшным, у следующей черты. Но пацаны будут жить. Пока. Я вытер костяшки о замасленную тряпку, оставляя на грязной ткани темные пятна. Адреналин отступал, оставляя послевкусие горечи и усталости. И понимание: это только начало. Начало самой страшной части.

Чтоб хоть как-то отвлечься, поехал к отцу в мастерскую. И не потому что переживал, нет. После того случая с погромом, когда Абхаз мне послание таким образом передавал, меры были приняты самые основательные. И не без помощи Лосева. Не знаю уж каким образом, но он умудрился выделить отцу несколько «Макаровых». Буквально всучил в руки. И даже сопроводил их какой-то хитрой бумажкой от своего ведомства — мол, «в целях охраны объекта стратегического значения» — чтобы исключить проблемы с законом. Я тоже не бездействовал. Подогнал мужикам пару «Ксюх». Правда, без бумажек. Кому их показывать? Бандитам?

И теперь, чтобы взять приступом столярку, надо будет очень постараться. Ну а что? Стены толстые, кирпичные, основательной, советской кладки. Ворота железные, металл десятка — автогеном резать полдня. Окна узкие, высоко от земли, как амбразуры — пролезть нереально. Да еще и с решетками из арматурины. Крепость. В общем, поехал я не от того что переживал, а так… поговорить хоть. Отвлечься. Хотя бы на час.

Доехал, глушитель рявкнул на выбоине у ворот. Заглушил движок. Тишина снаружи — обманчивая. Прислушался. Где-то далеко закричали, послышалась ругань, потом тишина. Стандартно. Закрыл машину на все замки, постучал в железную дверь — не в ворота, в калитку. Жду. Слышу щелчок тяжелого засова изнутри. Дверь открылась на несколько сантиметров, цепь натянута. Пара глаз — настороженных, усталых — мелькнула в щели. Узнали. Цепь сбросили.

В нос ударило деревом. Свежей стружкой, смолой, ёлками. Приятно. Я этот запах с детства люблю.

У входа — двое из последнего «набора». Не просто мужики, а столбы, отец специально таких искал, чтоб внушительные. Один Данила — бородач, лицо в шрамах и веснушках, ручищи — молотом махать. Стоит чуть вполоборота, правая рука свободна, но ясно — лежит на рукояти Макарова под курткой. Взгляд сканирует двор за моей спиной, потом меня — быстро, оценивающе. Не помню, вроде бывший военный? Или мент? Неважно. Свой. Второй Архип — помоложе, но не легче. Коротко стрижен, взгляд холодный, звериный. Стоит чуть сзади, прикрывая фланг и проход вглубь. Оружия не видно, но по тому, как куртка натянута на правом боку, ясно — не пустой. Оба — на низком старте. Хорошо.

Кивнул им коротко. «Свои». Они едва заметно расслабились, но бдительность не ослабили. Молча посторонились.

Здороваясь, прохожу дальше. Гул. Шум. Здесь, в бывшем заводском складе, с высоченными, закопченными потолками, во всю кипит работа. Не просто кипит — ревет. Циркулярка воет, отрывая куски сосны. Рейсмус грохочет, выравнивая доски. Где-то стучат молотками, скрепляя шипы. И сквозь этот индустриальный гул — запах. Глубже, навязчивее. Смола, лак… и что-то еще. Основная продукция всё так же гробы. Простые, сосновые, без изысков. Спрос на них просто бешеный. И тут даже не потому что народу мрет больше — хотя и поэтому тоже. Просто у отца совсем не осталось конкурентов. Одних сожгли, другие сами сбежали, третьи… легли в свой же товар. Жестокая ирония.

Осматриваюсь. Натыкаюсь глазами на Борисыча. Он стоит у верстака, что-то чертит карандашом. Заметил меня, поднял голову. Глаза усталые, узнал сразу. Махнул рукой, мол, сейчас подойду. Почесал затылок, отложил карандаш, вытер руки о брюки. Подходит. Походка тяжелая, но твердая.

— Какими судьбами? — голос хриплый, от табака и пыли. Протягивает ладонь — мозолистую, как наждак, с врезавшейся в кожу грязью и смолой. Рукопожатие крепкое, деловое.

— Да вот, проведать заехал, новости узнать… — отвечаю, чувствуя шершавость его кожи. Моя рука на его фоне — городская, мягкая.

Борисыч поворачивается, кивает на старую, закопченную плитку в углу на которой «шумит» чайник.

— Чайку не желаешь? С конфетами! — предлагает он. В голосе — тень былого радушия, приглушенная временем. На столе рядом — жестяная коробка. В ней — три карамельки в обертках. Роскошь.

Чай не водка, много не выпьешь — гласит народная мудрость. Но для неспешной беседы — самое то. И для передышки. Наливаю в граненый стакан, обжигаю пальцы. Кладу карамельку. Она шипит, растворяясь в темной жиже.

Мне торопиться некуда. После случившегося настроение у парней не самое хорошее. Пусть «перебулькают» меж собой пока меня нет. И определятся уже чего хотят. Или окончательно принять моё решение, или… Или что? Уйти? А то даже Миха с Гусем — свои, казалось бы, — смотрят косо. Как на чужого. На слабака. На того, кто помешал «справедливости». Отпиваю горячего чаю. Горечь. Сладкое послевкусие. Гул станков заглушает мысли. Ненадолго.

— Ну что, Борисыч, как вы тут? — спросил я, ставя стакан на заляпанный смолой стол. Звук циркулярки на мгновение заглушил голос.

Он не сразу ответил. Взял свою стеклянную кружку, — как из-под пива, посмотрел на просвет и только протерев рукавом, заговорил.

— Ничего. Особенно если точно знаешь, что могло быть хуже…

— Понятно… — протянул я, не удивляясь такому ответу. Отцов напарник в последнее время вообще в философию ударился, то ли возраст, то ли обстановка так повлияла. Книжки стал странные почитывать: про карму, церковное что-то, как бы в секту какую не угодил. — Новостей никаких нет?

Борисыч фыркнул, коротко и беззвучно. Подошел к плитке, налил кипятка в свою «помытую» кружку. Пар заклубился в холодном воздухе цеха.

— Хороших точно не слыхал. А так… шепчутся. Будто в Москве очередных «правителей» разогнали. Якобы выборы хотят устроить, срочно, причем. Слухи, чтоб им пусто было! Радио — только «любители» вещают. Один — хрипит про конец света да псалмы читает. Другой — орёт, что надо всех бандитов на вилы. Третий… третий просто матерится в эфир, часами. Телевизор — все так же молчит. Вот и гадай, где правда.

— А газеты? — спросил я.

Борисыч резко обернулся. В его глазах мелькнуло что-то острое — смесь усталости и презрения.

— Да ну их к лешему! — Он отмахнулся так, словно газета была реальной мухой у лица. — Брешут! Как сивые мерины! Цель одна — чтоб народ последние крохи за них отдавал! Пойми: им лишь бы напечатать что угодно. Соберут сплетни со всех помойных ям города, переврут в десять раз — и на первую полосу! А народ-то… — Он ткнул толстым пальцем куда-то в пространство, за стены мастерской. — Народ-то наш, какой? Всему напечатанному верит, как Евангелию! Вот и дурят, сволочи окаянные! Пока последнее барахло не вытянут! — Он тяжело дышал, гнев накатывал волной, смешиваясь с бессилием.

— Да что я тебе рассказываю… — он вдруг оборвал себя, резко шагнул к верстаку. — Вон, сам посмотри! Глянь, чем мозги пудрят!

Оттуда, из-под банки с гвоздями, он грубо выдернул газету. Она была сложена в грязную, мяклую трубку — явно служила мухобойкой. Бумага шершавая, дешевая, пахла типографской краской и чем-то затхлым. Он сунул её мне в руки, будто передавал оружие.

Первая полоса. Кричащий шрифт заголовка: «ДОКОЛЕ⁈». Под ним — сплошное море текста, разбитое на узкие колонки. Читать не стал — бегло пробежал глазами. Ключевые фразы выпрыгивали сами: «…полный коллапс…», «…власть бездействует…», «…банды хозяйничают…», «…голод на пороге…», «…когда же это кончится⁈». Суть была пронзительно проста: Всё рухнуло. И рушится дальше. Быстрее. Глубже.

Я машинально перевернул газету. И замер.

Вся нижняя половина второй полосы была занята… стодолларовой купюрой. Большая, детализированная, но мутная от плохой печати. Заголовок рядом бил в глаза жирным шрифтом: «РУБЛЬ ВСЁ?». Подзаголовок мельче: «Курс „черного рынка“: 1 доллар = 500 ₽ Будущее — в зеленых?».

— А что, разве киоски работают? — вырвалось у меня с искренним удивлением. — «Союзпечати»? Сколько мимо проезжал — все наглухо заколочено.

Борисыч хрипло рассмеялся, но в смехе не было веселья. Только горечь.

— Нет, конечно! — Он ткнул пальцем в газету. — Этим… пацаны торгуют! Мелкие, шустрые, как тараканы. По дворам шныряют, у магазинов дежурят. «Свежая пресса! Все новости! Только десять рублей!» — Он передразнил тонкий, назойливый голосок. — Вчера купил у таких. — Он снова махнул рукой, отвернулся к верстаку, схватил рубанок. Лезвие с сухим скрежетом поехало по доске, снимая тонкую, почти прозрачную стружку. — Информация… — пробурчал он в такт движениям. — Теперь тоже товар. Гнилой. Но товар…

Стружка кучкой упала на пол. Газета в моих руках казалась липкой, чуждой. Не окном в мир, а дырой в помойку. Я бросил её обратно на верстак, рядом с банкой с гвоздями. Она легла трубкой — снова готовая стать мухобойкой в этом мире, где правда стоила дешевле бумаги, на которой ее печатали, а будущее мерилось не рублями или долларами, а толщиной стен и количеством патронов в обойме.

Допив чай и попрощавшись с Борисычем, сразу к пацанам не поехал — свернул к гаражу. Вообще без надобности, но так, проверить. Мужики хоть и дежурят, и даже с пушками вроде как, но гаражи всё равно «бомбят», умудряются. Основной арсенал отсюда вывез давно, оставил лишь старый «наган» с пятью потемневшими от времени патронами. Спрятал под бетонной плитой у стены, где пол треснул от морозов.

Подъехал — калитка на месте. Вышел из машины, достал ключи, с трудом, но открыл капризный замок.

Заглянул, щёлкнул выключателем — облом, электричества нет. Вернулся в машину, достал фонарик. Луч света выхватил знакомые очертания: буржуйка с закопчённой трубой, продавленный диван, стеллажи, густо заросшие наслоениями прошлой жизни. Ничего не изменилось.

— Угля бы прикупить… да замок новый врезать, — пробормотал я, проводя пальцем по пыли на столе. Ценного — грош, но этот гараж был для меня коконом, где когда-то плелись умные мысли. Жаль, если тварь какая вломится.

Проверил схрон с сухарями на предмет мышей, но вроде ничего, не добрались пока. Открыл бутыль с водой, понюхал — нормально. Достал сверху ящик тушёнки, точнее то что осталось, отставил в сторону. Три банки заберу, Ане закину, пусть будет. Тем более последнее время с ней почти не вижусь, как белка в колесе, всё времени нет. Как раз и проведаю, а то мало ли?

Посидев немного, попытался «поймать» то состояние при котором здесь так хорошо думается, но не получилось. Не хватает чего-то, то ли потрескивания углей в печке, то ли завывания морозного ветра за стенами. А может и всего вместе взятого. В общем, не вышло подумать, взял тушёнку, закинул на заднее сидение, закрыл гараж, и к Ане.

Время уже к вечеру, в её окне — жёлтый квадрат света. ГРЭС пока не подвела — чудо.

Лестница пахла сыростью и жареной на старом, прогорклом масле, рыбой. Дверь открылась почти сразу — бойко щёлкнул замок.

— Привет, проходи. — посторонилась Аня. Выглядела она устало: в поношенном домашнем халате, волосы собраны в небрежный хвост. Под глазами — синяки недосыпа, но взгляд живой, встревоженный.

Шмыгнул в прихожую. Здесь пахло по другому, варёной картошкой и стиральным порошком. Скинул кроссовки, повесил куртку на вешалку.

— На кухню проходи, чай будешь? — крикнула девушка из комнаты. За стеной — шорох джинсов о кожу. Переодевалась. Быстро.

Пока Аня не пришла, я выставил на кухонный стол жестяные банки тушёнки и заглянул в холодильник — тот густо пахнул остротой солений и чем-то ещё, чуть подтухшим. На полках царил знакомый пейзаж позднесоветского безвременья: полупустая пачка маргарина, желтоватая и плотная, несколько банок с мутными огурцами, в блюдце лежал кусок сала, аккуратно нанизанный на вилку — явно для смазывания сковороды под блины. На дверце притулилась початая бутылка водки без этикетки, тут же десяток яиц и треугольный пакет молока, уже слегка помятый.

— Богато живёшь! — обернулся я на скрип двери, услышав её шаги за спиной.

Аня, переступая порог кухни, смущённо отвела глаза. На ней были синие джинсы, волосы распущены и причесаны.

Я сел за покрытый клеёнкой с невыцветающим цветочным узором стол, оседлав одну из двух табуреток.

— Эдик вчера заезжал, — оправдывающе улыбнулась она, поправляя волосы, — там ещё в морозилке целая курица лежит. — В её улыбке мелькнула надежда на одобрение, и тут же, словно вспомнив долг гостеприимства, спросила: — Ты, может, кушать хочешь? Разогреть тушёнку? Или яичницу сделаю?

От еды я решительно отказался, кивнув лишь на чайник: «Давай лучше чаю, если есть». Аня оживилась, засуетилась у плиты. Вода закипала не спеша, наполняя кухню шипящим гулом. Я поудобнее устроился на табурете, наблюдая, как она ставит на стол две фаянсовые кружки с позолотой, уже потёртой по краям, и небольшую вазочку с каким-то вареньем.

— Рассказывай, — отхлебнул я горячего, обжигающего губы чая из своей кружки. Пахло пылью и слабой заваркой.

Аня, наливая себе, вдруг поджала губы. Тонкие линии у рта стали резче. Она отпила, поставила кружку с глухим стуком, и её взгляд, скользнув по мне, утонул где-то за окном, в сером переплете соседних хрущёвок. На её лице отразилась целая буря — усталость, какая-то затаённая обида на весь мир, и главное — безнадёжность. Она сморщилась, будто от внезапной боли, и нервно сжала кружку пальцами, побелевшими у суставов.

— Что рассказывать-то? — голос её звучал пресно, без интонаций. — Утро. Вечер. Утро. Вечер. И так по кругу, как белка в этом проклятом колесе. Ничего нового. И уж тем более… ничего хорошего. Всё дороже, всё недоступнее. Хлеба почти не найти, мясо — сказка, на рынке цены — космос, денег почти нет, а о перспективах даже думать страшно. Тупик какой-то.

— Да ладно тебе, — попытался я смягчить горечь, — живы, уже хорошо.

Девушка горько усмехнулась, коротко и безрадостно.

— Ну если только это считать хорошим… — выдохнула она. Мы помолчали, слушая, как кричат, гоняя мяч, дети за окном и гудят трубы в стене. Я говорил что-то обнадеживающее, о том что «надо переждать», что «скоро всё наладится», но слова казались плоскими и фальшивыми, и все мои потуги не имели никакого действия.

Вскоре я поднялся. Чай был допит, разговор иссяк, исчерпав себя в повторяющихся жалобах и беспомощных утешениях. Аня проводила меня до двери, «дежурно» поцеловав на прощанье. Мне, конечно, хотелось большего, но за то время что мы «встречаемся», поцелуй в щеку был тем максимумом что позволяла девушка.

Спустившись по лестнице вниз, я сел в свою «девятку», сунул ключ в замок зажигания, повернул. Стартер скрежетнул раздражённо, двигатель чихнул и затарахтел. Теперь на базу, хоть и не хочется.

Ещё только подъезжая, издали увидел скопление машин — пара «москвичей», шестерка, копейка, и даже солидная Волга цвета слоновой кости. Уже почти стемнело, свет из окон лился на заасфальтированную площадку, где толпился народ. Куда больше, чем обычно. Некоторых я узнавал, но были и незнакомые, с колючими, оценивающими взглядами. Моё появление на мгновение привлекло всеобщее внимание, разговоры стихли.

Миха, растолкав парней, выдвинулся вперёд. Его коренастая фигура, в натянутом свитере поверх тельняшки, казалась центром этой мужской сходки. Лицо его было сосредоточенно, в глазах читалось и напряжение, и какая-то виноватая решимость.

— Мы тут подумали… — начал он, громко, обращаясь ко мне, но будто и ко всем остальным. Голос его пытался быть твёрдым, но выдавала лёгкая хрипотца. — Ты прав был насчёт мальчишек… — Он сделал паузу, собираясь с мыслями, явно подбирая слова для оправдания, для объяснения. Говорил о вспышке злости, о том, что «горячие головы», о том, что «не рассчитали»… О том что надо что-то делать. Его речь была попыткой объяснить необъяснимое, списать дикость на человеческую слабость.

Его возглас — «Надо что-то делать, как-то влиять на всё это!» — прозвучал резко, почти истерично на фоне приглушённого гула мужских голосов. Он топнул ногой по растрескавшемуся асфальту, и сжал кулаки, его обычно добродушное лицо исказила беспомощная злоба.

— Влиять? — переспросил я, — И как, например? Конкретно?

Миха метнулся ко мне, глаза его горели лихорадочным блеском.

— Пойти к этим… к властям! К тем, кто ещё сидит в райисполкоме! Поговорить, втолковать! Найти какое-то решение, черт возьми! Люди же мрут как мухи, грабят друг друга! Надо же порядок наводить! — Он размахивал руками, его свитер, а вместе с ним и тельняшка задралась, открывая полоску волосатого живота.

Я слушал, разглядывая облезлую стену.

— Миш, я тоже думал. — начал я тихо, но так, чтобы слышали ближние. — Толку? Ну вот скажи, что может эта местечковая власть сейчас? Кто они? Такие же обездоленные клерки, сидящие в пустых кабинетах без связи. Финансирования — ноль. Бюджета — нет. Откуда им взять деньги на пенсии старикам, на зарплату врачам в поликлинике? на милицию?

— Продадут что-нибудь! — Перебил Миха, но я поднял руку, продолжая методично разбивать его наивные надежды:

— Что-нибудь? А что? Недвижимость? Так кому она нужна сейчас, когда вокруг хаос и никто ничего не гарантирует? Предприятия? Да они почти стоят, цеха пустые. Рынка нет, Миш. Рыночных отношений — нет. Время не наступило. Оно где-то там, в тумане. А здесь и сейчас… — Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза. — Здесь и сейчас, если смотреть на вещи трезво, без розовых соплей, всё, что нам остается — ждать.

Миха отвернулся, пнул ногой пустую консервную банку. Она звякнула и покатилась по асфальту.

— Рынки есть! Их много в городе! Можно пацанов организовать на охрану! — неправильно поняв мои слова про рынок, выпалил он с новой силой, обернувшись. — Свои патрули! Взаимодействовать с теми ментами, кто еще не сбежал! Хоть какой-то порядок навести!

Я горько усмехнулся.

— А платить им чем будешь, герой?

Миха молчал.

— Бесплатно, при всём моём уважении к стремлению пацанов помочь, городить тут заборы и гонять шваль по темным улицам — никто не будет. У всех семьи, дети, которых тоже кормить надо!

Миха продолжал молчать, насупившись. Он чесал затылок, его взгляд блуждал по замызганным стенам склада, по грязным лужам на асфальте, по лицам собравшихся — усталым, озлобленным, непонимающим. Вопрос был мучительно сложен, но ответ лежал на поверхности истории. Революции, смуты, времена безвластия… Они всегда рождали одно и то же. Анархия пожирала сама себя, пока не появлялась новая сила, готовая навести порядок железной рукой и… взять за это плату. Любая власть, даже наша, самозваная, требует денег. А самое простое — взять их с тех, кого защищаешь. Налог. Подать. Оброк. Мзда. Назови как угодно, суть одна: есть доход — плати. Нет дохода — плати за сам факт существования под защитой. Подушно. Поквартирно. С палатки. С цеха. В нашем случае, когда старый государственный уклад рухнул как карточный домик, это неизбежно превращалось в банальный рэкет. Может, и с благородным оттенком «защиты», но рэкет.

— Парни готовы! — вдруг выкрикнул Миха, проигнорировав мои мрачные рассуждения о финансах, словно не слыша их. — Говорю тебе, готовы начать хоть сейчас! Им лишь команду дай!'

— Начать что, Миха? — устало переспросил я. — Конкретно что они готовы делать прямо сейчас?

— Работать! — он ударил кулаком по ладони.

К нам вплотную подошли еще двое, пробираясь сквозь полукруг зевак. Слава Солдат со своим коротким ежиком волос и привычно прямым взглядом, и незнакомый мужик, сразу приковавший к себе внимание. Лет сорока, может чуть за, среднего роста, но коренастый, плотно сбитый, с широкими, словно налитыми свинцом, плечами. Лицо — обветренное, с резкими, восточными чертами: широкие скулы, тяжелый подбородок, крупный нос с легкой горбинкой, глубоко посаженные глаза холодного, черного цвета. Взгляд — цепкий, оценивающий, без тени суеты. Над левой бровью заживал свежий шрам, багровый и неровный. Одет был просто, но добротно: темная, прочная куртка, грубые шерстяные брюки, заправленные в тяжелые, начищенные до матового блеска берцы. На руках кожаные перчатки с отрезанными пальцами, обнажающие узловатые, покрытые мелкими шрамами костяшки пальцев. От него веяло спокойной, опасной силой и опытом человека, видавшего виды и не боявшегося ни работы, ни драки. Он стоял чуть позади Славы, молча, но внушительно.

— Диман, Миха дело говорит, — вступил Слава, его хорошо поставленный голос звучал очень отчетливо. — Мы тут всё обсудили. Реально готовы. Пацаны рвутся. — Он кивнул на мужика. — Тимур из коммерсов, он знает как всё организовать.

Мужик по имени Тимур медленно кивнул, неотрывно глядя на меня. Его голос, когда он заговорил, был низким и хрипловатым:

— Ага. Знаю. — сказал он, да так уверено, что мне захотелось послушать продолжение.

— Ладно, — вздохнул я. — Давайте за мной, нормально поговорим.

Я развернулся и пошел вдоль стены, к узкой металлической двери, ведущей в пристройку. За мной, переглянувшись, потянулись Миха, Слава и Тимур. Толпа молча расступилась.

Кабинет Виталика встретил нас унылыми стенами и бардаком на столе.

— Присаживайтесь. — предложил я, кивая на стулья. — Могу чаем напоить, будет кто?

Пить чай желающих не было.

— Ладно, рассказывайте тогда что вы там надумали?

Первым слово взял Тимур.

— Любой кипиш требует бабла, но это не проблема. — Спокойно начал он. — У меня три палатки, плюс точки в старом городе, я буду вам половину прибыли отстёгивать, и ещё человек десять знакомых приведу. Охрана в обмен на возможность нормально вести дела, в данной ситуации это выход для всех. Начнем с охраны рынков. Сейчас торгашей так прижали, что они носа высунуть боятся, даже на «колхозном» базаре почти никто не торгует. Навести там порядок, и от этого уже и плясать. Рынков и коммерческих точек в городе немало, деньги можно будет поднимать не хилые.

Сбор дани за реальную защиту отторжения у меня не вызывал, тем более что магазины не работают, а за продуктами людям куда-то ходить надо. Дело, по сути, благое. Если Тимур этот не пустозвон, а он на такого не похож, будет с чего стартовать, плюс у меня есть блокнот который я конфисковал у Жёлтого. Времени прошло не так много, и информация устареть не успела. А там, если я ничего не путаю, точек больше чем достаточно. Проехать по адресам, найти контакты, предложить защиту, думаю половина точно согласится.

— И желательно с ментами добазариться, чтобы уж совсем все гладко прошло. — после короткой паузы, добавил Тимур.

— Какими ментами? — перебил я. — Райотдел пустой. Остались трое-четверо участковых, если и эти ещё не сбежали. И чем они помогут? Мотивации у них ноль. Да и какая разница чья рука будет пушку держать, обычного пацана или мента?

— Тут ты не прав, Пионер. Мент это форма, а людям в форме народ привык доверять. Отдел только наш разбежался, в центре, как и в «Ленинском», тянут еще. А мотивация такая же как у нас, они тоже жить хотят, у них тоже дети которых кормить надо.

Звучало убедительно, и каким бы я не был скептиком, вынужден был согласиться.

— Ладно, может ты и прав, менты так менты. Но я бы ограничился своим районом, весь город нам не потянуть, народа не хватит. — озвучил свои сомнения я.

— Тут уж только от желания зависит, других охотников нет, поэтому сколько возьмём, всё наше будет.

Дальше разговор затянулся, упираясь в конкретику. Листок бумаги, вырванный из старой бухгалтерской книги, быстро покрывался моими корявыми пометками: адреса, имена, фамилии. Тимур, сидящий напротив, методично курил одну за одной, его черные глаза не отрывались от схемы района, нанесенной на оборотную сторону плаката с улыбающимся трактористом. Миха нервно постукивал костяшками пальцев по столу, а Слава Солдат, откинувшись на стуле, слушая что говорят, делал «умное» лицо и надувал щеки. Несмотря на хаос вовне и усталость, давившую на плечи, план, вырисовывавшийся из этого сумбура, неожиданно обретал черты работоспособности. Как ни странно, в нем была жестокая, но понятная логика.

— Итак, резюмируем, — я отложил карандаш, разминая затекшую руку.

— Первым делом берём под охрану рынок на районе, объявляя его безопасной зоной. Как само место торговли, так и близлежащую территорию.

— Точно! — Миха оживился, привстав. Его глаза горели азартом новоиспеченного стратега. — И патрули! Круглосуточные! Ставим блокпосты на всех подходах: тут — под ЖД мостом, контролируем дорогу с промзоны. Тут — на въезде с «Гудрона», откуда вся шпана лезет. Здесь — на «Ключе», перекресток пяти дорог. И сюда — на объездной к «Старому городу», чтоб не прорвались с той стороны. — Он энергично колотил пальцем по карте, словно уже видел бойцов на постах. — Каждый пост — трое, с рацией и пушками!

Слава Солдат хмыкнул, перестав надувать щеки.

— Патрули патрулями, но нужен кулак. Что-то вроде группы быстрого реагирования. Десять, а лучше пятнадцать человек, на колесах — Он мотнул головой в сторону двора где стояли машины. — Чтоб могли домчаться куда угодно и затыкать дыры, если где-то начнется движ!

Я вздохнул, собирая мысли. Цифры быстро складывались в голове.

— Считаем: блокпосты — четыре по три человека, это двенадцать. Рынок — минимум десять на постоянку, плюс смены. ГБР — десять. Еще резерв, связные, координаторы… Итого, как минимум пятьдесят штыков. На постоянной основе. И это только старт. Плюс оружие, боеприпасы, горючка, жратва…

Миха отмахнулся, его лицо расплылось в самоуверенной ухмылке. Он явно чувствовал себя героем момента.

— Пфф, не проблема, шеф! Считай, что народ уже есть! Половина пацанов готовы, еще по району наберем — мужики тоже не дураки, порядка хотят. Оружие? Со склада раздадим что есть, на первое время хватит. Разобьем на группы, назначим старших — и вперед! Можно хоть завтра начинать! — Он выпятил грудь, словно готов был прямо сейчас возглавить штурм.

Обговорив последние детали, договорились: завтра утром — общий сбор на базе. Огласить план, сформировать группы, назначить командиров. Ну а пока — разойтись. Надо было выспаться перед новым днем, который обещал быть долгим и тяжелым.

Я вышел первым. Время всего девять, а уже задолбался как раб на галерах. Сел за руль, завёл двигатель, и порулил домой. Пока разговаривали, прошел дождь, асфальт почернел, и казалось что фары почти не светят. Спасали редкие фонари, которые еще горели, отбрасывая желтые, расплывчатые пятна на мокрый асфальт. Прохожих — ни души. Мертвая зона. Только где-то вдалеке завыла собака, да ветер шевелил обрывки газет в лужах.

Я ехал не спеша, стараясь объезжать особенно глубокие колдобины, думая о горячем ужине и постели. Только размечтался — как справа оглушительно хлопнуло!

Звук был громкий, сухой, как выстрел. Машину резко, с ужасающим скрежетом понесло влево! Руль вырвало из рук! Я инстинктивно вдавил тормоз в пол, чувствуя, как «девятка» идет юзом, разворачиваясь боком. Едва не вписавшись в огромное, облезлое дерево у обочины, она содрогнулась всем корпусом, подпрыгнула на кочке и замерла, накренившись на правый бок. Двигатель заглох. Наступила гробовая тишина, нарушаемая только моим собственным прерывистым дыханием.

Огляделся по сторонам — мало ли. Улица пустынна. Темные подворотни. Заброшенные гаражи. Окна ближайшей пятиэтажки — глухие, безжизненные. Не раздумывая, нащупал под водительским сиденьем холодную рукоять дежурного ТТ. Вытащил его, сжал в руке. Металл был успокаивающе холодным.

Только теперь осмотрел машину. Правое переднее колесо. Оно ушло «на выстрел» — покрышка была разорвана в клочья, словно ее изнутри разорвало гранатой. Ну и ладно, — подумал я с горькой иронией. Запаску воткнуть — дело десяти минут. Бывало и хуже.

Открыл багажник, достал запаску, бросил ее с глухим стуком на мокрый асфальт рядом с убитым колесом. Теперь нужен баллонный ключ. А вот с балонником так же лихо не получилось. Перерыл весь багажник: запасные свечи, тряпки, кусок троса, пустая канистра… Ключа не нашёл. В салоне тоже, ни под водительским, ни под пассажирским сиденьями. Черт!

Возвращаться обратно на базу? В принципе, недалеко, километра три всего отъехал. Но… бросать тачку на дороге опасно. Особенно здесь, на окраине, возле этих гаражей. Велик шанс, что вернувшись, просто не найду её. Разберут на запчасти за полчаса, а то и спалят для потехи.

И машин-то, как назло, нет. Раньше здесь, на этой дороге к промзоне, даже вечером было движение. Сейчас — пустыня. С последними событиями народ не катается особо, а вечерами вообще из дома носа не сует. Страшно.

В общем, подождал я немного, прислушиваясь. Тишина. Закрыл машину на ключ, сунул руки в карманы куртки, и пошагал обратно, по направлению к базе. Быстрым, но не бегущим шагом, стараясь слиться с темнотой у обочины.

Раньше, когда только очутился здесь, да и позже, гуляя по городу, я порой ловил себя на странном чувстве — наслаждался обстановкой. Ностальгия, если хотите. Знакомые хрущевки, запах сирени весной, крики детей во дворах — отголоски нормальной, пусть и небогатой, жизни. Сейчас же чувствовал себя как в тылу врага. Каждый шаг отдавался гулко в тишине. Каждый темный проем, каждый куст таил угрозу. Постоянно оглядывался, и пушку из рук не выпускал. Глаза бегали, выискивая движение, уши ловили каждый звук.

Где-то через километр, дорога шла мимо длинного, мрачного здания общаги и соседней с ней АТС — низкой бетонной коробки с решетками на окнах. Я прибавил шаг, стараясь быстрее миновать это мрачное место. И вдруг заметил шевеление. Тени метнулись в глубине узкого прохода между зданием и забором. Лезть не хотел категорически. Думал, проскочу мимо, не привлекая внимания.

Но меня окликнули.

— Эй, мужик! — Голос был сиплый, агрессивный. — Стопэ!

Я замер, медленно поворачиваясь к источнику звука. Из тени прохода вышли трое. Фигуры коренастые, в темных куртках, лица скрыты капюшонами и шапками надвинутыми на лбы. Один, пониже, держал в руках монтировку. Другой, повыше и шире в плечах, сжимал в кулаке трубу. Третий, стоявший чуть позади, казался тоньше, его руки были пусты, но он нервно ерзал на месте.

— Парни, я мимо иду, — ответил я спокойно. Левая рука была в кармане, правая, с ТТ, спрятана за спиной. — Дела свои делайте, я вам не мешаю.

— Пойдешь мимо, только лавэ нам скинешь! — угрожающе поднимая монтировку, прошипел тот что пониже.

В этот момент раздался пронзительный, старческий голос сверху:

— Эй вы, сволочи! А ну отстали от человека! Слышали⁈ Я щас милицию вызову!

Все, включая грабителей, невольно взглянули наверх. Из окна третьего этажа общаги, высунулась голова бабки. Она размахивала костлявой рукой.

Я понимал что просто так не уйду, и хотел просто попугать шпану пистолетом, но ее крик сработал как сигнал, все трое ринулись в бой.

Не желая убивать, выстрелил в ногу парню с трубой. Выстрел грохнул, оглушительно гулкий в вечерней тишине. Он вскрикнул, подпрыгнул, и тут же растянулся во весь рост на асфальте. Второй, вместо того чтобы отступить, заорал и рванул ко мне, занося монтировку для удара по голове.

Третий же, достав откуда-то нож, прыгнул сбоку. Я выстрелил дважды, тощий захрипел, выпустил нож и рухнул на колени, хватаясь за шею, издавая булькающие звуки. Парень с монтировкой просто свалился лицом вниз. Бабка завизжала, и испугавшись произошедшего, с глухим стуком захлопнула окно.

Не задерживаясь ни секунды, я ринулся напролом через разросшиеся вдоль забора колючие кусты. Впереди, как маяк во тьме, тускло светились редкие окна девятиэтажки. Но она была ещё далеко, и когда луна спряталась за тучами, стало так темно, что собственной руки не видно. Бежал, спотыкаясь о всякий хлам — кирпичи, какие-то обломки. Несколько раз едва не грохнулся, спасали реакция да крепкие ноги, — спасибо спорту.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», — лихорадочно крутилось в голове, пока ноги автоматически перебирали по кочкам. А что будет через месяц? Дальше загадывать боялся. Ситуация в стране — хоть стой, хоть падай. Сравнить не с чем, разве что с телерепортажами про какую-нибудь африканскую Зимбабву.

Бежал долго, отчаянно надеясь выскочить к «пятаку» — месту, где обычно стояли «бомбилы». Но не тут-то было. Закон подлости, помноженный на общий бардак. Ни на «пятаке», ни на соседних улицах — ни одной машины. Тишина мёртвая, нарушаемая только завыванием ветра в проводах да редким криками где-то вдалеке. Город вымер, а вместе с ним вымерли и надежды поймать попутку.

Соображал на ходу, куда податься. Дом — далеко. И в таком виде — родителей пугать не хотелось. Мастерская тоже не близко. Оставался один вариант — гараж. Там можно перекантоваться, отдышаться, а утром уже разбираться с брошенной на дороге «девяткой». Хорошо хоть ключи с собой — машинально сунул их в карман джинсов перед выходом из дома, будто предчувствовал.

Шёл долго, устало волоча ноги. По разбитому асфальту, мимо темнеющих в ночи «хрущевок», мимо заколоченных витрин бывшего промтоварного, мимо школы и детского сада. Когда добрался до знакомых ворот, на часах показывало без пяти два. Открыл замок, проскользнул внутрь, притворил тяжелую металлическую дверь. Щелкнул выключателем — глухо. Света так и нет. На ощупь, по памяти, нашел полку у входа. Пальцы наткнулись на шершавый цилиндр — свечка. Чиркнул спичкой, желтое, неровное пламя осветило знакомую обстановку: потертый диван, стеллажи заваленные хламом, столик, печка-буржуйка.

Поднимая свечку повыше, шагнул вперёд, и присев на корточки перед буржуйкой, открыл дверцу с визгом ржавых петель. Порадовался собственной предусмотрительности — в топке всё было готово: смятые страницы газет, щепа, несколько тоненьких поленьев. Поджёг. Огонь с хрустом принялся за газету, потом схватился за щепу. Затрещало, повеяло сухим теплом и запахом дыма. Из стоявшей на полу пятилитровой пластиковой канистры с водой плеснул в закопченный алюминиевый чайник. Достал жестяную кружку с облупившейся эмалью, сыпанул туда две ложки молотого кофе, насыпал сахарного песка — глюкоза не помешает. Тоже залил водой. Поставил рядом с чайником на раскаляющуюся буржуйку.

Минут через десять чайник зашипел, из носика повалил пар. Кофе тоже поднял шапку — готов. Попробовал — горячо, горьковато, бодрит. Хотя спать и без «допингов» не хотелось. Мысли путались. Голова болела не столько за брошенную на улице «девятку», сколько за всю эту карусель безумия. За страну, которая, как старый автобус без тормозов, несётся под откос. Про встреченных ночью уродов. Нет, их мне не было жаль. Поделом. «За что боролись, на то и напоролись», — мысленно процедил, прихлебывая кофе. Не хрен людей грабить.

Сидел долго, прислушиваясь к потрескиванию дров в буржуйке и размышляя как было бы хорошо, если б «гости из будущего» не полезли историю менять. А теперь все мои знания бесполезны. Думал хоть тут поживу: ваучеры, биткоин, ещё всякое. Но нет, не срослось.

Уснул под утро, проснувшись от настойчивого стука в ворота. Не просто стук — били чем-то тяжелым, наверное, камнем или бутылкой. Открывать сразу не стал — ночь, темно, кто их знает. Прислонился к холодному металлу ворот, прислушался. Хриплые голоса, мат корявый.

Тихонько, как мышь, спустился в погреб, выбрался через задний люк и, сделав большой крюк, обошел гаражный бокс с другой стороны. В тусклом свете сереющего неба увидел двоих. Оборванцы. Один сидел спиной к воротам, безвольно свесив голову на грудь, будто его там приколотили. Другой, упираясь лбом в ржавый металл, методично, с пьяным упорством долбил зажатой в кулаке бутылкой: БАМ-БАМ-БАМ… Оба — типичные представители новой реальности: драные куртки поверх застиранных свитеров, вытянутые в коленях штаны, съехавшие набок шапки-«гондоны», лица землистые, опухшие от бухла.

— Вы чего, мужики? Кого потеряли? — тихо окликнул я сзади, держась на почтительном расстоянии.

Реакции — ноль. Один спит, понятно, но тот что долбил, даже не обернулся.

Разбежавшись, от души отвесил ему поджопник.

— Ёпта! — дико взвыл он, развернулся, хватаясь за задницу, и с трудом сфокусировал мутные глаза. — Чего дерешься?

— Ты к кому, алконавт? — уже жёстче спросил я, прикидывая, куда бы пнуть посильнее, но так чтобы не травмировать. Запахло перегаром и немытым телом.

Пьянчуга нахмурил покрытый грязью лоб, почесал всклокоченный затылок и, покосившись на своего товарища, который теперь безучастно бубнил что-то в пол, произнес, путая слоги и выплёвывая слюну:

— К Пертовичу мы… Валисию… Петровичу…

Василия Петровича я знал. Его гараж был через два ряда, тоже с краю. Участливый дедок, бывший шофер, карбюраторы настраивал за бутылку. Попытался объяснить это пьянчугам, но бестолку, как горох об стенку. Глаза у алкашей были стеклянные, понимания — ноль. Пришлось действовать решительнее. Взял обоих под локти и, не без труда, поволок их, спотыкаясь, вдоль гаражного ряда, периодически сопровождая процесс не слишком нежными пинками под зад для стимула. Пока пинал, у одного из них выпал из кармана потрепанный, грязный бумажник. Поднял уже на обратном пути. Внутри — две копейки и… пропуск. На завод имени Кирова. Фото — серьезное, трезвое лицо. «Долженков Владимир Афанасьевич. Ведущий специалист ИТР». Ведущий специалист… А теперь — алкаш, бьющийся в чужие ворота. Ну да, водка она такая…

Положил бумажник на камень у соседских ворот, проспятся, может найдут.

Вернулся в гараж. Огонь в буржуйке потух, даже угольков не осталось. Допил остатки кофе. Похлопал себя по карманам: ключи от гаража, ключи от девятки, портмоне, паспорт, стопочка баксов, пистолет. Посомневавшись, всё же решил его взять с собой. Снова вышел на улицу, теперь уже через дверь.

Когда выскакивал к пьянчужкам, на погоду внимания не обратил — адреналин бил ключом. Теперь же, только прошел до развилки и вышел на длинную прямую аллею между рядами гаражей, чуть не сдуло порывом ветра. Он был не столько холодный, сколько сырой и промозглый, пробирающий до костей. Пешком, втянув голову в плечи, дотопал до трамвайной остановки на окраинной улице. Постоял минут десять, кутаясь в тонкую куртку и безуспешно пытаясь встать так чтобы не дуло. Мимо пронеслась пара грузовиков, легковушка. Потом долго никого не было, и вот наконец, с грохотом и лязгом подкатил трамвай. Зашёл в заднюю дверь.

«Осторожно, двери закрываются! Следующая остановка…»

Тронулись, вагон затрясло, запахло мокрой землей и металлом. Минут через десять вышел на «Тысяче мелочей».

Внешне, по крайней мере с утра, всё казалось как всегда. Но только казалось. Людей — кот наплакал. Будний день, время половина восьмого — должен быть пик, штурм автобусов, толкотня. А тут — вялое движение. Несколько старушек с авоськами, парочка таких же пацанов как я, несколько мужиков с усталыми лицами, да три женщины неопределенного возраста. Автобусов не было видно вообще, только трамваи. Ещё одно доказательство что в сравнении с тем, «прошлым» вариантом, разваливалось всё на порядок быстрее. Тогда, видимо, финансирование кончалось постепенно, а тут — одним махом. Раз — и всё. Денег нет, связи нарушены. Люди брошены на произвол судьбы.

Обойдя полупустую остановку, в глубокой тени возле запертых наглухо ставен магазина «Обувь», заметил знакомый темно-синий «Москвич-2141» с характерной трещиной на лобовом стекле, расходящейся звездочкой от встречного камешка. Карен. Бомбила. Раньше он дежурил тут только по вечерам, после своей основной работы. Теперь, судя по тому что машина была тут в семь утра, основная работа канула в Лету, и он перешёл на полный день.

Сам Карен — мужик лет сорока, крепкий, среднего роста, несмотря на имя, типичный славянин: нос картошкой, волосы русые, глаза голубые. За своим «сорок первым» следил — всегда чистый, уютный салон, наполированный кузов. Сорок первый москвич в это время, круче чем БМВ икс шесть в двадцатые. Современный, стремительный, большой.

— Свободен? — я открыл пассажирскую дверь. Резкий запах освежителя ударил в нос.

— Как говно в проруби — хрипло ответил Карен, глядя на меня исподлобья.

Я назвал адрес — место, где осталась «девятка», спросил про домкрат. Ждал, когда он скажет цену, но бомбила молчал, видимо, не знал, сколько запросить. Тогда я просто достал из джинсов самую мелкую купюру — десять долларов, и положил на торпедо, рядом с зажигалкой. Он удивился, изменившись в лице. Взял купюру, бережно разгладил, поднес к запотевшему лобовому стеклу, поймав слабый утренний свет, проверил водяные знаки. Удовлетворенно хмыкнул и ловко сунул доллары во внутренний карман куртки.

— Садись. Быстро доедем.

Ехал я, переживая. Глядел в окно на мелькающие серые улицы. Но вот знакомый поворот… И сердце ёкнуло от облегчения. Нет, не угнали! Как стояла моя красавица, так и стоит у обочины, чуть криво, но целая и невредимая. Повезло. Не тронули.

Тормознули рядом. Карен, не говоря ни слова, полез в багажник, достал старенький, но рабочий домкрат «ромб». Без лишних разговоров подсунул его под кузов «девятки», ловко поднял колесо. Я достал запаску, ключ, и уже через десять минут все было готово.

— Бензином не богат? — закуривая, спросил Карен.

— Только в баке, литров двадцать. — а что? — ответил я.

— Да дефицит, сейчас. Жесткий. Неделю уже ни на одной заправке не сыскать. Ни капли. Последний брал на рынке, но там дорого очень…

Я нахмурился. Ситуация была хуже, чем я предполагал.

— Последнее время заправками не пользуюсь, — признался я, — бочка у нас на базе, там и черпаем. О дефиците слышал краем уха, но не думал, что так… глобально.

— Глобально — это мягко сказано, — Карен нервно затянулся, дым стлался сизой пеленой в неподвижном воздухе. — Комбинат-то, наш, вон, пашет в три смены, трубы дымят как в лучшие времена. А понту — ноль! Говорят весь выход — эшелонами прямиком в Китай гонят. Или еще черт знает куда, а свой город на голодном пайке оставили.

Комбинат действительно был одним из немногих — если не единственным — промышленным гигантом в округе, умудрившимся не просто выжить в этом хаосе, но и худо-бедно поддерживать своих. Денег, конечно, не платили — как и везде, но вот пайками обеспечивали исправно. Окорочка, подсолнечное масло, крупа, мука, сахар — выдавали в счет зарплаты да еще и по ценам, за которые в городе сейчас и стакана пшена не купишь. Это была их валюта, их социальный договор. Но бензин… Странно…

— Да что там заправки! — Карен махнул рукой с такой силой, что чуть не выронил сигарету. — Тут на скорую-то толком не выделяют! Весь парк «неотложек» — хорошо если треть машин заправляют, да и те по капле, под расписку, под личную ответственность. Остальные стоят мертвым грузом!

— Милицию тоже? — спросил я.

Карен фыркнул, коротко и зло.

— А где ты милицию-то видал в последнее время? В опорнике у нас участковый, дядя Слава, сидит, как пугало в огороде. Вот и вся милиция. Документы выписывает, если кто придет, на улицу ни ногой.

— Что, совсем разбежались? — уточнил я, хотя картина была ясна.

— Практически, — подтвердил Карен, затушив окурок. — Кому охота за бесплатно под пули лезть? Особенно сейчас. Сам знаешь, какая обстановка. Даже я работать только до обеда стал. Спокойнее хоть чуть-чуть, дрянь всякая в это время ещё отсыпается… — Он замолчал, лицо его потемнело. — … С нашего пятака двоих уже на тот свет отправили. Дедка на шестерке помнишь?

— Ну, — кивнул я.

— Вот его, — Карен проглотил комок. — И еще одного… новенький парень, Сашка. Ты его вряд ли знаешь… Дня три как пришел, у деда машину выпросил, только начал бомбить, и всё. Нашли с башкой проломленной, машины — тю-тю!

Откровением новость для меня не стала. Таксистов убивали и в спокойные времена — за наличку, за машину, просто так. А сейчас… сейчас это стало обыденностью. Жалко мужиков. Очень жалко. Но что ж поделаешь? Я молча кивнул Карену. Он понял, махнул рукой: мол, бывай, и тронул свой «сорок первый» с места. Машина медленно поползла по дороге, скрываясь за углом.

Я сел в «девятку», завел мотор. Сильно не разгоняясь — асфальт тут был не очень, добрался до базы. И снова застал там необычное оживление.

Обычно утром здесь царила сонная тишина, сейчас же у крыльца, толпилось человек десять. Миха, Слава-солдат, пара пацанов помладше — Костя и Алик, Гусь, еще несколько знакомых лиц. Все в кожанках, без головных уборов, волосы коротко стриженные, руки в карманах. Курили, переминались с ноги на ногу, о чем-то громко спорили.

Я припарковался, заглушил двигатель. Подошёл. Обменялись кивками, рукопожатиями — ритуал. Наконец, протиснувшись к Михе, который стоял, опершись спиной о бетонную стену я спросил:

— Из-за чего сыр-бор?

Миха развёл руками в широком, безнадежном жесте.

— Да вот, головы ломаем. Думаем, где бензином разжиться…

— А что, в бочках закончился? — спросил я, хотя ответ был очевиден. Наша импровизированная «топливная база» — пара двухсотлитровых бочек в углу — давно вызывала тоскливые взгляды.

— Ну да, — кивнул Слава. — Раскидали по машинам, что было. День-два максимум — и каюк.

— На заправках нету? — задал я риторический вопрос, уже зная ответ от Карена.

— Не-а, — хором ответили несколько голосов. — Нигде!

— У Лёньки сеструха на центральной заправке работает, — добавил Костя, молодой парень с перебинтованной рукой. — Звонил ей сегодня. Говорит, что нет, и не обещают.

— У нас комбинат целый, гигант! Куда девается всё? — Миха ткнул пальцем в сторону, где вдали угадывались очертания заводских корпусов.

— Так дела такие творятся в стране… — философски, но с горечью в голосе произнес кто-то из пацанов. — Всё рушится…

— Дела делами — резко парировал я. — А Миха прав, бензина нет, это факт, зато есть с кого конкретно спросить! Топливо составами отгружают, а нас на бобах оставили? Так не пойдет! — Я выпрямился, оглядывая собравшихся.

— Да ты чего, Димон? — запротестовал Слава, съежившись. — Там же охрана… Серьезная. С пушками…

— И что? — я посмотрел на него прямо. — А у нас по-твоему что? Вжопековырялки? — Я похлопал по тяжёлому стволу за поясом. — Или мы тут просто так собрались?

— То есть… ты предлагаешь пойти и спросить? — неуверенно переспросил Миха, почесывая щетину.

— Нет, Миш, — я улыбнулся. — Не спросить. Пойти и взять. Взять то, что нам положено. Сила — единственный язык, который сейчас понимают.

— Много? — спросил Димон, его молодые глаза загорелись азартом.

— Много! — ответил я громко. — Так чтобы все заправки были полны! Ситуация и так дерьмо, а тут еще и дефицит искусственный, на пустом месте! Они нас за лохов держат⁈

Мой крик, резкий и злой, вибрировал в воздухе. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только подвыванием ветра. Потом Миха первым оттолкнулся от стены.

— А хуле… Поехали. Я за.

— И я! — шагнул вперед Костя.

— Давайте! — поддержал Слава.

Один за другим, молча или с коротким кивком, мужики двинулись к своим машинам. Усталость и апатия сменились решимостью, и уже через пару минут колонна из нескольких разномастных машин, пыхтя и скрипя, тронулась с базы, направляясь к коптящим факелам комбината.

Минут через десять, машины, глухо урча моторами, рванули мимо центральной проходной, оставляя её позади. Вместо этого мы свернули к въезду у старого ремонтного цеха. Здесь было тише, заброшеннее. Забор, местами покосившийся, местами латанный ржавым профнастилом, тянулся вдоль заросшей бурьяном обочины. Возле въезда торчала обшарпанная вахтерская будка, больше похожая на сарайчик, выкрашенный когда-то в грязно-голубой цвет, теперь облезлый до серости.

Из будки, спотыкаясь о высокий порог, выскочил вахтер. Мужичок лет пятидесяти, в болоньевой куртке, без шапки, с лицом, обветренным и прорезанным глубокими морщинами. Увидев колонну незнакомых машин, резко останавливающихся у шлагбаума, он замахал руками, явно возмущаясь, голос его, прокуренный и хриплый, прорвал тишину:

— Эй, вы куда⁈ Сюда нельзя! На центральную!

Болтовня была не к месту и не ко времени. Два наших пацана вышли из первой машины, и быстрыми, уверенными движениями подхватили вахтера под руки. Он попытался отбиться, замахнулся, но его легко скрутили. Возмущенный крик превратился в испуганный хрип, когда, не церемонясь, дедка затолкали в багажник стоявшего возле будки запорожца.

Проехав колонной по внутренней территории мимо мрачных корпусов цехов, мимо труб и огромных эстакад, мы подкатили к главному административному зданию. Оно выделялось красивой отделкой — штукатурка, плитка, пара колонн у входа. Припарковались сбоку, в тени, возле пожарной лестницы.

— Третий этаж! — озвучил Гусь задирая голову. Тем временем Миха уже подскочил к лестнице, схватился за перекладину и с усилием, заставив громыхать механизм, стал вытягивать тяжелую конструкцию вниз. Металл скрежетал и вибрировал, но на нас никто не обращал внимания, словно так и должно быть. Раз лезут, значит надо — наверное так рассуждали спешащие мимо немногочисленные работники комбината.

Дождавшись когда никого рядом не будет, я взял из машины автомат, перекинул его за спину, поправил ремень, и сделав глубокий вдох, полез первым. Железные ступени были скользкими от влаги и въевшейся грязи. Ноги искали опору, руки цеплялись за холодные, облезлые «перила». На серьезное сопротивление здесь вряд ли стоило рассчитывать, но чувство дискомфорта всё же присутствовало.

Балкон третьего этажа оказался узким, бетонным, безо всяких решеток — вопиющее нарушение, но нам на руку. За широким, пыльным окном открывался вид на длинный, ярко освещенный коридор административного крыла. Мужчины в рубашках, пиджаках, женщины в платьях неспешно сновали туда-сюда, погруженные в свои бумажные дела.

Чтобы не поднимать преждевременной паники, я решил наглость облечь в форму деловитости. Постучал костяшками пальцев по грязному стеклу, привлекая внимание мужчины, остановившегося как раз перед дверью крайнего кабинета. Он был в сером костюме, с папкой под мышкой, лицо обычное, усталое.

— Товарищ! Эй, товарищ! — громко позвал я. Мужчина обернулся, недоуменно вглядываясь в тень балкона. — Дерни шпингалет, а? Пожалуйста!

Он медленно подошёл ближе к окну, покрутил головой, пытаясь разглядеть, кто там, наконец, заметил меня. В его глазах читалось чиновничье недовольство от нарушения рутины.

— Что такое? Вы кто? — донёсся приглушенный вопрос.

— Проверка пожарных выходов! Срочная! — ещё громче прокричал я, стараясь придать голосу официальную интонацию. — Открывайте!

Мужчина, по-видимому, привыкший к бюрократическим внезапностям, нехотя кивнул. Он потянулся к окну, нащупал железную задвижку и с усилием отодвинул ее. Шпингалет со скрежетом поддался.

— Вот спасибо, браток! — я уже толкал раму, она открылась с сухим скрипом. — Реально выручил. А то стекла бить не хочется — вставляй их потом, морока…

— Пожалуйста… — мужчина автоматически ответил, но его глаза округлились когда он увидел автомат, а потом и заскакивающих вслед за мной в проем окна, пацанов. Молодые, крепкие, с калашами наперевес. Картина мирной проверки мгновенно испарилась.

— А… а что случилось⁈ — выдавил он из себя, отступая на шаг, лицо его побелело.

— Ничего страшного. Простая формальность, — ответил я, вспомнив фразу из какого-то старого фильма. Автомат удобно лег в руке. — Подскажи лучше, где тут у вас директора кабинет? Быстрее!

Мужик напрягся, будто его ударили под дых. Глаза метнулись по сторонам, к закрытым дверям кабинетов, но утаивать не стал — инстинкт самосохранения сработал чётче инструкций. Он махнул дрожащей рукой вглубь коридора.

— Последняя… последняя дверь. С табличкой, — сказал он дрогнувшим голосом.

— Молодец. Стоять тут. Тихо. — Я кивнул одному из ребят, тот занял позицию рядом с перепуганным чиновником, автомат ненавязчиво направлен в пол, но смысл был ясен.

Преодолел пространство широкими, быстрыми шагами. Линолеум под ногами скрипел. Мимо мелькали двери с табличками «Отдел снабжения», «Планово-экономический», «Бухгалтерия». А вот и то что мы ищем. Я не стал церемониться — аккуратно, но решительно постучал костяшками пальцев и тут же толкнул тяжелую, обитую дерматином дверь.

В небольшой комнатке за столом сидела секретарша — женщина лет сорока, строгая, с начесанными волосами и в очках в тонкой оправе. Увидев вваливающихся в дверь незнакомых людей, она резко подняла голову, лицо ее сразу же сморщилось в гримасе возмущения.

— Вы к кому⁈ Молодые люди!

— Начальство на месте? — перебил я ее, делая шаг вперед. В дверях плотно встали Миха и Слава.

— У Ивана Петровича важное совещание! И вообще, по личным вопросам записываться надо заранее! — Она уже встала, собираясь, видимо, выпроводить наглецов или звать охрану.

Миха, не говоря ни слова, подошёл к её столу. Взгляд его скользнул по телефонному аппарату — блестящему, дисковому. Он наклонился, одной рукой приподнял тяжелый корпус, другой нащупал провод, идущий к розетке. И резким, мощным движением рванул его на себя. Провод лопнул у самого разъема с сухим треском.

— Что вы себе позволяете⁈ — закричала женщина, уже не таясь, голос сорвался на визг. Она рванулась было к двери кабинета директора, но замерла на полпути, уставившись на автомат в руках Славы. Ее глаза за стеклами очков стали огромными, рот открылся, но звука уже не последовало. Цвет лица сменился на мертвенно-белый. Женщина медленно опустилась обратно на стул, словно подкошенная.

Я кивнул Михе, и он, плечом вперёд, толкнул дверь в кабинет директора. Она распахнулась с грохотом, ударившись об ограничитель.

А в кабинете… там был настоящий аншлаг. Совещание в самом разгаре, или просто собрались по какому-то поводу, но народу набилось — не продохнуть. Реально. Большой дубовый стол был завален бумагами, вокруг него и вдоль стен сидели и стояли человек пятнадцать — мужчины в костюмах и галстуках, пара женщин. Воздух спертый, пропитанный запахом табака, одеколона и бумажной пыли. Все обернулись на грохот, разговоры смолкли. На лицах — смесь недоумения, раздражения и зарождающегося страха.

— Кто вы такие⁈ — рявкнул здоровый, крепко сбитый мужик в дорогом костюме, стоявший ближе всех к дверям. Видимо, кто-то из руководства охраны или просто решивший проявить инициативу. Он рванулся было вперед, сжав кулаки. Но не успел сделать и двух шагов. Слава, как тень, оказался рядом. Приклад автомата коротко, сочно хлопнул по лицу. Здоровяк захрипел, кровь брызнула из носа, и он рухнул на ковер, зажимая лицо руками.

— Спокойствие, господа! Товарищи! Спокойствие! — выйдя вперед, я поднял руку, призывая к молчанию. Автомат висел на ремне, но моя поза и лица вошедших за мной пацанов говорили сами за себя. В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием и стоном сбитого с ног. — Вопрос к вам один. Кто здесь главный?

Все молчали, переглядываясь, опуская глаза. Пришлось повторить, медленно и отчетливо, оглядывая присутствующих:

— Главный. Где?

— Я… — тихий, неуверенный голос прозвучал из угла. Оттуда вышел, буквально выполз из-за спины более крупного соседа, невысокий, тщедушный мужичонка. Лысоватый, в мешковатом пиджаке, с нервно бегающими глазками. Он поправил очки.

— Директор? — уточнил я.

— Директор. Иван Петрович Марецкий, — он попытался выпрямиться, но выглядело это жалко.

— Заместитель есть? — спросил я, переводя взгляд на остальных.

Плюгавый директор невольно покосился на плотного, краснолицего толстяка в сером костюме, сидевшего напротив него за столом. Тот сжался, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом.

— Он? — уточнил я, указывая подбородком на толстяка.

Директор, глядя в стол, кивнул. На лбу у него выступил пот.

— Хорошо. Значит, слушай сюда, заместитель, — я сделал шаг к нему. — Теперь ты тут всем рулишь. Временное исполнение обязанностей. Понятно?

Толстяк поднял на меня испуганные глаза, потом неуверенно перевел взгляд на директора.

— А как же… Иван Петрович? — выдавил он.

— Иван Петрович… — я обернулся к директору, — … уходит на больничный.

— Но позвольте! — вдруг взвизгнул плюгавый Иван Петрович. Почуяв реальную угрозу отлучения от кормушки, он аж покраснел от нахлынувшей смеси страха и ярости. — Я не болен! Я прекрасно себя чувствую! Это безобразие! Я требую… — Он сделал шаг вперед, выпятив впалую грудь, и с какой-то животной, отчаянной силой кинулся отстаивать своё место, своё право. Видимо, решил, что бумажник и должность — достаточная защита.

Раздался резкий, оглушительный БАХ! в замкнутом пространстве кабинета. Эхо ударило по ушам. Иван Петрович вскрикнул — коротко, по-заячьи — схватился за правое бедро и рухнул на пол, закатывая глаза от боли и шока. По светлому ковру быстро расползалось алое пятно.

— Теперь болен, — констатировал в наступившей ледяной тишине Слава, плавно опуская еще дымящийся ствол автомата. Его лицо оставалось каменным.

Я поморщился. В мои планы не входило никого калечить, особенно так наглядно. Грязь, крики… Но что сделано, то сделано. Эффект, надо признать, достигнут моментально. В кабинете не слышно даже дыхания. Все замерли, вжавшись в кресла и стены, лица побелели, как мел. Даже толстяк-зам, казалось, перестал дышать. Ну что ж, так тоже неплохо, — мелькнуло в голове. Теперь сомнений в серьезности намерений не останется.

— Итак, заместитель, — мой голос прозвучал особенно четко в этой тишине, нарушаемой только сдавленными стонами директора на полу. — Слушай сюда внимательно. Сегодня же. До конца рабочего дня, заправишь топливом все автозаправки города. Все. Без исключений. И цены… — я сделал паузу, — … поставишь. Скажем, впятеро ниже обычных. Усек?

Толстяк замотал головой, кивая так часто, что щеки заплыли.

— Усёк! Усёк! Будет сделано! Честное слово! — голос его дрожал, на лбу блестел пот.

— Молодец. Проверю, — пообещал я. — Лично. Если что не так… — я бросил взгляд на корчащегося на ковре Ивана Петровича, и зам тут же кивнул еще раз, понимающе и испуганно.

Задерживаться дальше не было никакого смысла. Все хорошо в меру, и шок должен был перевариться в приказ к действию. Мы так же дружно, без лишних слов, ретировались тем же путем: через приемную, где секретарша сидела, окаменев, мимо всё ещё стоявшего у окна перепуганного чиновника в коридоре, на балкон, и вниз по скрипучей пожарной лестнице. Автомобили ждали с работающими моторами.

— Думаешь, сделает? — хмуро спросил Гусь, когда уже выезжали через тот же боковой въезд, мимо вахтерской будки и запорожца из багажника которого доносилось приглушенное постукивание. Он смотрел в лобовое стекло, лицо напряженное.

— Нет, конечно, не сделает, — пожал я плечами, глядя на мелькающие за окном корпуса завода. — Ни за что. Не тот уровень решений. Да и трусоват.

— Не понял? — Гусь обернулся ко мне, нахмурившись. — Зачем тогда было? Цирк?

— А что тут непонятного? — я усмехнулся без веселья. — Не сделает, но хозяину доложит. Тот должен меры принять, засветиться.

— Если не примет, если не засветится?

— Тогда толстяка поменяем. На следующего зама. Если и тогда не проймет, тогда еще на кого-нибудь.

— И что… так всех пока не перестреляем? — в голосе Гуся прозвучало недоумение.

— Типа того, — равнодушно ответил я. — Пока не найдем того, кто на самом деле рулит этой махиной.

— Может, как-то иначе? — спросил Гусь, почти умоляюще. — Без этого… — он кивнул назад, в сторону здания, где остался человек с простреленной ногой. Я понимал его, одно дело воевать с бандитами, с теми у кого есть оружие, и совсем другое вот так, с «гражданами».

— Как? — я посмотрел на него прямо. — Ты видел их? Чинуши. Крысы. Они понимают только один язык. Язык силы. Или страха. Кто сильнее, кто безжалостнее — тот и прав. Другого здесь не дано. Забудь про «иначе».

Машины, набирая скорость, вырвались за пределы завода, оставив за спиной серые корпуса, дымящие трубы и гнетущее ощущение. В салоне девятки повисла тишина, нарушаемая только гулом двигателя и свистом ветра в неплотно прикрытом окне.

— Думаю, в следующий раз нас будет ждать не просто вахтер… — процедил Миха — Рота солдат, минимум.

Его голос звучал глухо, без обычной бравады. В нем слышалась усталость и трезвая оценка последствий. Мимо мелькали обшарпанные заборы, разноцветные гаражи окраины.

— Рота не рота, — ответил я. — Но какое-то количество… да, наберут. Без проблем. У них деньги есть. Им есть что охранять.

Миха резко повернул голову, его взгляд, колючий и требовательный, впился в меня:

— И как тогда? А? Как мы к директору проберемся, если там уже будут ждать, с автоматами?

Я медленно выдохнул пытаясь не «взорваться». Его вопрос, такой наивный в этой реальности, сорвал последние предохранители.

— Ты сейчас серьезно спрашиваешь «как»? Ты думаешь, мы пришли сюда чай пить и вежливо просить? «Как»? Очень просто, Миха! Так же, как сегодня! С боем! Проломим, если не пустят! Перестреляем, если полезут! Или ты вдруг струсил?

С заднего сиденья, из облака сигаретного дыма, донесся глухой, усталый голос Гуся:

— Это же власть, Дим… — Он произнес это не как утверждение, а как констатацию тяжелого, неоспоримого факта.

— Не смешите меня, парни! — я перебил его, чувствуя, как адреналин снова подкатывает к горлу. — Какая они власть сейчас? Вы же видели их там, в этом кабинете? Своими глазами! Это же кучка перепуганных, жирных шавок! Трусливых шакалов, которые привыкли, что за их спиной стоит огромная, неповоротливая государственная машина — милиция, суды, армия, вся эта бюрократическая махина. Они десятилетиями прятались за её спиной, чувствуя себя неуязвимыми! Они делали всё, что им заблагорассудится, потому что знали — машина их прикроет, защитит, накажет любого, кто посмеет выступить против них! — Я ударил кулаком по скрипучей пластиковой панели. — Только теперь — ВСЁ! Конец сказке! Государства больше НЕТ! Машина сломалась, Гусь! Распалась! Остались только ржавые шестеренки и горючее для тех, кто смелее! Власть теперь — это не бумажки с печатями! Власть теперь — это ТЕ, у кого сила! У кого оружие! У кого решимость взять то, что нужно! А сила — у нас. — Я посмотрел на Мишин затылок, потом обернулся к Гусю. Его лицо в полумраке заднего сиденья было неразличимо, только тлеющий кончик сигареты. — Если мы, конечно, не струсим. Не сядем в уголок и не будем ждать, пока эти шавки сожрут все остатки.

Машина выехала из промзоны на более оживленную улицу. Я резко затормозил, пропуская автобус. И в этот момент, словно специально для иллюстрации моих слов, за окном мелькнула картина, вырванная из новой реальности.

Хлебный магазин. А перед ним — очередь. Даже не очередь, а живой, извивающийся червь отчаяния. Человек на сто, а может, и больше. В основном женщины. Они стояли, прижавшись друг к другу, в ожидании завоза. Воздух дрожал от приглушенного гула голосов, плача ребенка, резкого окрика какого-то мужика, пытавшегося пролезть без очереди, и тут же заглушенного ворчанием толпы. Запах уныния и безысходности казалось проник даже сквозь закрытые окна машины.

— Кроме силы, государство должно еще и народ кормить… — негромко, но отчетливо сказал Миха, глядя в окно.

— И мы накормим, — ответил я тихо, но так, чтобы слышали все. Мои глаза не отрывались от мелькающих за окном лиц в очереди. — Пока — свой район. Своих. Обеспечим людей хлебом, топливом, хоть каким-то порядком. А там… — я сделал глубокий вдох, впитывая эту картину всеобщего страдания, превращая ее в топливо для своей решимости, — там и этих, глядишь, научим. Шаг за шагом. Завод за заводом. Директора за директором. Пока не поймут, шавки, что кормушка кончилась. Что новая сила — это мы. А они — и есть та самая «машина», которая должна работать. Но по-другому. А мы заставим. Ибо не хрен.

После моего спича до самой базы ехали в тишине. И как только начал вырисовываться силуэт знакомого здания, я понял, покоя сегодня не будет.

Ничего страшного, но прямо перед дверью столпилось человек тридцать, а то и больше. Преимущественно мужики — разного возраста, от суровых сорокалетних, до щуплых двадцатилетних пацанов, по виду только что оторвавшиеся от мамкиных юбок. Мелькнуло несколько женских лиц; одна, постарше, нервно теребила край платка, другая, помоложе, прижимала к себе потрепанную сумку, словно щит. Третья стояла отвернувшись.

— Коммерсы собрались, — прошипел Ваня, вынырнув из тени прямо у входа. — Полчаса как приперлись, требуют «главного».

Я кивнул, скидывая с плеча автомат и передавая его кому-то из пацанов. Времени на раскачку не было. Отпив из фляги теплой, противной воды, вытер губы рукавом и шагнул вперед, к толпе.

Народ зашевелился, расступаясь, и вперед вытолкнули одного. Мужик под сорок пять, крепко сбитый, широкий в плечах, с круглой, обветренной физиономией настоящего славянина. Одет без понтов, но с претензией на статус: добротная кожаная куртка поверх свитера, крепкие фирменные джинсы, заправленные в высокие ботинки военного образца. Руки — сжаты в кулаки. Взгляд — прямой, без трусости, но и без дурацкой бравады. Чувствовалось, человек бывалый, не робкого десятка.

— Ты что ли за старшего тут? — спросил он сразу, без предисловий, чуть хрипловатым голосом.

Я просто кивнул, беззастенчиво разглядывая смельчака. Не торгаш с рынка, скорее хозяин какой-нибудь мастерской.

Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Толпа за ним напряглась. — Люди говорят, ты данью решил всех обложить? Так? — Ударение на «всех» было явным.

Желания ударяться в патетику у меня не было ни капли. Поэтому я сразу перешёл к сути, глядя ему прямо в глаза.

— Не хочешь платить? — спросил я ровно, без повышения тона, но так, чтобы слышали все в задних рядах.

Он выпрямился ещё больше, грудь колесом, подбородок вперёд.

— Не хочу. И не буду. Мы и так еле концы с концами сводим. А тут еще оброк какой-то…

— Так не плати, — парировал я моментально, не давая ему разойтись. Видел, как его круглые, и без того широко открытые глаза от неожиданности округлились еще больше, почти на лоб полезли. В толпе прошёлся недоуменный шепоток. — Проблема-то в чем? Никто силой не заставляет. Кто не хочет — свободен. Что-то еще?

Он замер. Очевидно, сценарий был другой. Он готовился к угрозам, к давлению, к спору о размерах дани. А тут… полное безразличие? Его уверенность дрогнула. Он покрутил головой, оглянулся на толпу, словно ища поддержки, но нашел только растерянность.

— Нет… не знаю… — выдавил он, сбитый с толку.

— Тогда расходимся, — махнул я рукой, поворачиваясь к Ване, делая вид, что разговор окончен. — Нечего здесь собрания поводить. Никто вас ни к чему не принуждает. Всё чисто по желанию. Хотите охрану и порядок — платите. Нет — ваше право. Рискуйте своим добром.

И я действительно так считал, в корне отличая нашу организацию от классических рэкетиров. Те просто обкладывали данью, «защищая» бизнесменов от самих себя — от поджогов, разгромов, которые сами же и устраивали бы в случае отказа. Наша ситуация была иной. Мы реально пытались навести хоть какой-то порядок в своем районе, выставить охрану на ключевых точках. Но ресурсов катастрофически не хватало. Мы могли обеспечить безопасность коммерсантов только на рынке — там, где поток людей и товара был максимальным. И, возможно, взять под присмотр несколько самых крупных, стратегически важных палаток или мастерских на районе.

Когда толпа, ворча и перешептываясь, начала нехотя расходиться, подталкиваемая спокойными, но твердыми жестами наших ребят, я прошел в «кабинет» Виталика. Слава тяжелой тенью последовал за мной.

— Откуда они вообще взялись? — спросил я, скидывая куртку и падая на стул. Голова гудела.

Слава, прислонившись к стеллажу, хмыкнул.

— Так Тимур, как и договаривались, объяснил наши условия. Вот, первые недовольные явились.

— А довольные есть? — спросил я, наливая себе воды.

— Конечно, — Слава позволил себе короткую, едва заметную ухмылку. — Тот же Савелий, у которого три точки с запчастями на рынке — он первый согласился. Говорит, устал уже по ночам с обрезом дежурить, да и днем оглядываться. И еще пара человек — хозяин пекарни на углу и тот, что электроникой торгует. Да и кроме них народу прилично, даже бабки с семками понимают что это единственный выход. Охрану на рынке мы сегодня как раз и выставили — по четверо пацанов в смене. Через недельку, как договаривались, первый сбор сделаем. Посмотрим, сколько набежит.

Я удивленно поднял бровь.

— Когда успели? Вчера вечером только с Тимуром проговорили, а к утру охрана стоит? — Удивительная скорость. Но если уже появились недовольные, значит, система начала работать, пусть и с скрипом.

— А что тут успевать-то? — пожал плечами Слава. — Торгаши и так торговали, только с оглядкой. Тимур с ключевыми клиентами поговорил — и к обеду наши уже на постах. Там много людей и не надо, Дим. Пока четыре человека за глаза хватит.

— Кроме рынка, еще что-то успели прикрыть?

— Ещё нет, — Слава покачал головой. — Тебя ждали. Надо графики дежурств утвердить, бригадиров назначить, районы распределить. С оружием опять же вопрос — кому что дать. Без твоего слова — никуда.

Я застонал внутренне. Бюрократия. Бумажки. Расписания. Я ненавидел это всей душой. Всегда предпочитал действие, прямой приказ, четкое дело. Был бы на ногах Виталик, умная голова… Но Виталик сейчас не боец. Из больницы забрали, наняли сиделку — пожилую медсестру, нашли кое-какие лекарства, уговорили доктора, что лечил его, приходить каждый день, осматривать. Но раньше чем через пару недель он едва ли сможет управлять всей этой бумажной кухней.

— Списки подготовили? — спросил я, отодвигая тоску.

— Да, — Слава достал из кармана куртки помятый блокнот, протянул мне. — Но не всех отметили. Народу пришло много, человек двадцать новых только сегодня. Не успеваем записывать, проверять. Кое-кого Тимур привел, кое-кто сам пришел, наслушавшись.

То, что желающих поучаствовать в нашем «мероприятии» достаточно, уже неплохо. Дел предстояло сделать — горы. И каждый крепкий парень с головой на плечах и желанием работать, на вес золота. Чем больше бойцов — тем больше мы можем охватить, тем сильнее наша позиция. Хотя насчет «охвата» иллюзий я не питал. Особенно глядя на комбинат. И прекрасно представлял масштабы предстоящего. Тем более что в планах, кроме комбината, висели десятки других точек.

Особенно мозолил глаза хлебозавод. Почему он, имея мощности, не выпекает достаточно хлеба? Очереди в сотни человек — тому доказательство. Нет муки? Нет указаний сверху? Некому работать — люди разбежались? Или директор придерживает муку, спекулируя? В чем корень зла? Отметив первым пунктом на завтра уточнить этот вопрос, я взялся за распределение парней по бригадам.

Основная масса имен в блокноте Славы была мне незнакома. Пришли новые люди. Бригадиров же я ставил только из проверенных, из тех, кого знал лично, и кому доверял.

Расписав графики дежурств на рынке и патрулирования в районе на три дня вперед (исписав два листа бумаги корявым почерком), я взял калькулятор и стал прикидывать цифры.

Зарплата бойцам. По двести долларов в месяц. Минималка, но больше пока не потянем. Умножаем на… сколько у нас уже набралось? Тридцать своих старых проверенных кадров плюс двадцать новых… Пятьдесят. Пятьдесят человек. Умножить на двести… Десять тысяч. В месяц. И это только зарплата. А питание? А бензин для машин? А медикаменты? А боеприпасы? А амуниция? А плата той же сиделке Виталика и доктору? Накладные расходы съедали еще столько же, если не больше. Минимум двадцать тысяч в месяц. Цифры кружились перед глазами, вызывая лёгкую тошноту.

Да, был шанс, что поступления от коммерсантов перекроют эти расходы. Но я, не особо сведущий в тонкостях ведения бизнеса, верил в это слабо. Сколько «торгашей» в нашем районе? Сто? Двести? Если с каждого брать по условной сотне баксов в месяц, это всего-то десять — двадцать тысяч. В лучшем случае.

Ставить «крышу» над крупным бизнесом? Но в этом времени крупного бизнеса в привычном смысле просто не было. Самое крупное — палатка на рынке, или мастерская вроде отцовской.

Комбинат? Его нельзя «крышевать» в классическом смысле. Его нужно захватить, поставить своих людей, заставить работать, а продукцию уже продавать. Возможно. Но это уже не дань с ларька, это управление предприятием. Совсем другой уровень сложности, ответственности и… опять же, бюрократии. Мне, сидя на колченогом стуле в обшарпанной комнатушке, с трудом представлялось как это всё должно выглядеть. Охранять рынок, палатки — народу хватит. А вот с комбинатом… Сложно.

Толпа замерла. Мужики переглядывались, кто-то недовольно крякнул. Интеллигенция здесь, среди рабочих, явно не котировалась.

Воцарилось тягостное молчание, прерываемое лишь шарканьем ног и покашливанием. Я уже хотел повторить вопрос, когда с задних рядов, раздвигая плечами стоящих, вышел вперед здоровенный мужик. Ростом под метр девяносто, плечи — как у шкафа, в протёртой до лысин ондатровой шапке. Лицо широкое, обветренное, с жесткой щетиной и маленькими, глубоко посаженными глазами. Он больше походил на грузчика или вышибалу, чем на «работника умственного труда».

— Есть, — буркнул он гулко, как из бочки, низким, резонирующим голосом.

— Инженер? — предположил я, с трудом представляя этого колосса за чертежной доской или в лаборатории.

Мужик отрицательно мотнул огромной головой.

— Врач. — уточнил он так же басовито, без тени смущения. — Патологоанатом. Виктор Петрович.

В толпе прошёлся сдержанный смешок. Патологоанатом! Человек, который знает, как устроены люди изнутри, но для живых-то… Виктор Петрович стоял непоколебимо, его маленькие глаза спокойно смотрели на меня. Знания есть знания. И опыт. В наше время и такой специалист мог пригодиться — хоть для определения причины смерти, хоть для понимания травм.

— Ещё кто-нибудь? — повторил я, оглядывая ряды. — Библиотекари? Учителя?

Больше никто не отозвался. Интеллигенции либо не было, либо она затаилась. Но зато бухгалтер Семён Семёныч, чуть выпрямившись под моим взглядом, пообещал тихим, уверенным голосом:

— Я… я могу попробовать найти кое-кого. Коллег. Многие сидят без дела, думаю, не откажутся…

Я кивнул. Хоть что-то. Пока Семён Семёныч скрылся в толпе, я почувствовал на себе скептический взгляд Гуся. Тот подошёл ближе, сморщив нос, словно учуяв что-то несвежее.

— Зачем тебе эти… вшивики? — спросил он тихо, но с явным неодобрением, кивнув в сторону скрывшегося бухгалтера. Пользы с них — как с козла молока. Мы же не бюрократия какая, мы… — он махнул рукой, очерчивая окружающее пространство. — Сила.

— Надо, — отрезал я коротко, не вдаваясь в объяснения стратегической важности. — Ты ещё это, списки дополни пунктом «профессия» и «образование». И у тех, кого уже переписали, уточни. Понял?

Гусь неохотно кивнул.

Наверняка, сложись такая ситуация году в двадцатом, в толпе оказалось бы куда больше бухгалтеров и экономистов, — подумалось мне. Экономисты, наравне с юристами, штамповались отечественными вузами в настолько промышленных масштабах, что любая районная «Пятёрочка» по количеству дипломированных специалистов с красными корочками легко затыкала за пояс иное солидное юридическое агентство или какую-нибудь престижную финансовую контору. Кризис перепроизводства мозгов. Точнее дипломов. Здесь же, слава богу, пока преобладали рабочие специальности. Токари, сварщики, водители, строители. Люди дела, те что в случае нужды без вопросов возьмут автомат, и будут молча выполнять приказы.

Постояв на крыльце ещё несколько минут, я двинулся обратно. По пути наткнулся на Миху. Он сидел на перевернутом ящике, прильнув к жестяной кружке. Пахло куриным бульонным кубиком.

— Завтракаешь? — спросил я, втягивая носом знакомый аромат.

— Угу, — промычал Миха сквозь набитый сухарями рот. Он обломал кусок чёрствого хлеба и с хрустом впился в него зубами, запивая глотком горячей жижи.

— Приятного аппетита. Закончишь — собирай народ. Всех, кто свободен.

Миха перестал жевать, удивленно поднял брови.

— Новеньких тоже? Всех этих… — он кивнул в сторону входа.

— Разумеется всех. Часам к трем, самое позднее к четырем, своди их всех сюда. Успеешь?

Миха тяжело вздохнул, поставил кружку на пол.

— Постараюсь. Но сам понимаешь… — он махнул рукой. — Люди по домам сидят, разбросаны кто где. Пока обойдешь все адреса, сколько времени надо? Плюс кого-то не застанешь, это же не казарма.

— Ну что ж, — согласился я. — Сколько получится. И еще… те, кто с транспортом, любым. Хоть мотоцикл, хоть мопед. Их в первую очередь.

Миха кивнул, и снова взялся за сухарь.

План, — если то, что стремительно кристаллизовалось в моей голове, можно было так назвать, — стал логичным продолжением первоначальной, сырой идеи. Но с одним принципиальным отличием. Теперь я хотел не просто заставить поставлять топливо на заправки. Я хотел забрать предприятие. Совсем. Полностью. Выкорчевать старую гнилую систему управления и поставить свою. Своих людей. Установить свои правила. Комбинат должен был стать опорной точкой, ресурсной базой для всего района.

Пока парни собирали народ, я решил не терять время. «Пробить» ситуацию на хлебозаводе. Народу много не брал — цель только разведать. Гуся позвал, и одного из новеньких, прыщавого паренька лет двадцати с необычным именем — Аким.

В объезд не поехали. Двинулись напрямик, через центр. Думал новое что-нибудь увижу, но нет, всё по старому. Очередей только у магазинов прибавилось, да стихийных базарчиков где бабки торгуют семечками, сигаретами, и всяким бытовым хламом.

Доехав до проходной хлебозавода, оставили «девятку» на парковке. Оружия, кроме моего ТТ под курткой и Макарова у Гуся за поясом, не брали, не на войну.

Проходную прошли без вопросов. Пожилой вахтер в телогрейке лишь лениво кивнул, даже не поднявшись со стула.

И сразу по асфальтовой дорожке, мимо низких кирпичных строений, повернули к административному зданию. Территория хлебозавода поражала… пустотой и тишиной. Народ нам почти не встречался. Лишь одинокий мужичок с тележкой, груженной какими-то коробками, брел куда-то вдаль, да навстречу прошла баба лет пятидесяти, в испачканной мукой спецовке, с пустым, поблескивающим жестью ведром в руке.

— Примета плохая, — тихо, но отчетливо прокомментировал встречу новенький Аким. Его прыщавое лицо поморщилось. — Баба с пустым ведром… Не к добру.

Я промолчал, и хотя в подобные приметы не верю, внутренне тоже напрягся.

Впереди выросло высокое крыльцо административного корпуса — бетонное, величественное. Массивная деревянная дверь, когда-то, видимо, темного дуба, теперь выгоревшая, с царапинами и выбоинами.

Зашли, внутри никого. Молча поднялись на второй этаж, почти сразу упёршись в нужный кабинет.

«Приемная»

Постучав, и толкнув тяжелую створку, я заглянул внутрь. Пусто. На секретарском столе куча бумаг, да засохший в стакане цветок.

— Может там? — кивнул я Акиму и Мише на вторую дверь, в сам кабинет директора.

Зашли уже без стука, но и тут никого не было. Широкое кресло за массивным столом, папки на столе. Шкаф. Несколько стульев. Пустой аквариум.

— Пусто, — констатировал Гусь, оглядываясь.

Развернувшись, мы двинулись обратно. Ощущение было странное — словно попали в покинутый бункер. Решили проверить соседние кабинеты. Двери поскрипывали, открываясь в такие же пустые комнаты.

— Здравствуйте! — наконец, в одном из кабинетов я увидел движение. За столом, заваленным кипами бумаг, сидела полная женщина с усталым, отекшим лицом, явно далеко перешагнувшая бальзаковский возраст. На ней был выцветший сарафан в мелкий цветочек, а волосы, собранные в небрежный пучок, оттеняли глубокие морщины у глаз.

Женщина медленно подняла голову от бумаг.

— Добрый день, молодые люди… — едва заметно кивнула она.

— Мадам, подскажите, пожалуйста, где можно найти вашего директора? — Я сделал шаг вперед.

— Василия Ивановича? — Женщина тяжело вздохнула. — Так болеет он. Инфаркт.

— Ясно. Плохо, конечно. А кто сейчас за него? Кто исполняет обязанности?

— Повелецкий, Петр Аркадьевич. Но… — она развела руками, жест был красноречив, — его тоже сейчас нету. Уехал. По совхозам мотается.

— Не за зерном, случайно? — спросил я, стараясь сделать вид, что просто уточняю.

— За ним, да, — женщина подтвердила с какой-то горечью в голосе. — Ищет, клянчит. Как последний нищий.

— А что же мельница? — вставил Гусь. — Не работает?

Женщина махнула рукой, ее лицо скривилось в гримасе презрения.

— Да ну их, с этой мельницей… — Она откинулась на спинку стула, который жалобно заскрипел.

Разговор, к нашей удаче, потёк сам собой. Женщина, видимо, давно не имевшая слушателей, оказалась словоохотливой. Из её обрывистых фраз вырисовалась безрадостная картина. Хлебозавод, оказывается, был полностью парализован. Денег не было не только на зарплаты — рабочие сидели по домам уже вторую неделю. Но главное — не было самого сырья. Не было муки. Не было яиц, да и вообще, ничего уже не было.

— А на мельнице, выходит, нет зерна, так? — предположил я, логично связывая звенья.

— Именно! — женщина оживилась, ткнув пальцем в воздух. — Элеватор — сволочи такие! — не отпускает. Говорят, нет разнарядки! А составы-то с пшеницей? Регулярно, как по расписанию, куда-то уходят! Мимо нас, мимо мельницы! Вот так-то!

Ладно бензин, но зерно? Наша твердая пшеница? Она очень высоко ценится на Западе, такого качества в стране — кот наплакал. Позже, лет через тридцать, она будет уходить на экспорт по баснословным ценам, но сейчас, насколько я знал, официального экспорта не было.

Выяснив ещё кое-какие детали, задерживаться не стали, ситуация здесь складывалась примерно та же что и на комбинате, поэтому без серьезной подготовки дальше соваться нельзя. Ну и вывод напрашивается; если такие предприятия так сразу начинают работать за «ленточку», значит всё гораздо сложнее чем я предполагал.

Подтверждение не заставило себя долго ждать. Решив сделать крюк, мы свернули на обратном пути к промзоне, где располагался комбинат. Подъезжая к знакомым воротам, Аким резко вытянул руку вперед:

— Это что, БТР⁈ — в его голосе смешались удивление и тревога.

— Угу, — хрипло подтвердил Гусь, прищурившись. — Восьмидесятка.

Напротив центральной проходной, в тени чахлых берез, стоял грязно-зеленый БТР-80. Рядом «отдыхали» солдаты. Кто-то курил, кто-то дремал, подложив под голову вещмешок, двое лениво перебрасывались мячиком.

— Интересно, сколько еще за забором народу… — прошептал Аким.

— Ну да, — кивнул я. — Если уж и технику подтянули… Значит, восприняли наш визит очень серьёзно.

Не снижая скорости, мы проехали мимо. Я свернул в первый же проулок, тянувшийся вдоль высокого забора комбината. Выбрав единственную здесь девятиэтажку — типичную «панельку» — припарковался в ее тени.

— Ждите здесь, — коротко бросил я пацанам, доставая из бардачка старый бинокль. Через темный, пропахший кошатиной и сыростью подъезд, минуя лифт (он вряд ли работал), пешком поднялся на девятый этаж и выбрался на крышу.

Внутренний двор комбината лежал передо мной, как гигантская шахматная доска с корпусами цехов и лабиринтами труб. Серый асфальт, ржавые железки, одинокие копны какого-то мусора. И военные. Возле административной двухэтажки стоял армейский тентованный «Урал». Рядом — зеленый УАЗик — «буханка». Кучка солдат, человек пять-шесть, сидела в тени у самого забора, явно прячась от солнца. Двое других, в расстегнутых кителях, стояли у крыльца администрации, лениво переговариваясь. И еще один боец в стороне, у стены какого-то склада, что-то внимательно разглядывал на земле. Офицеров не было видно — наверное, торчали внутри. Солдатики — все молодые, щуплые или, наоборот, угловатые — срочная служба, не иначе.

Внимательно осмотрев территорию возле проходной, я сместил фокус вглубь территории, за цеха. И почти сразу наткнулся взглядом на еще один пост. Такой же «Урал» с драным тентом, но стоящий уже внутри, возле какого-то технологического корпуса. И группа солдат побольше — человек пятнадцать. Они были рассредоточены по территории: кто-то сидел на корточках у колес грузовика, кто-то прогуливался не спеша, кто-то просто лежал в тени на брезенте. Расслабленно, без признаков боевой готовности. Но одна деталь сразу бросилась в глаза: оружия у солдат не было. Сначала подумалось: может, сложили где-то в куче, чтобы не таскать? Но, всматриваясь, я ничего не увидел. Похоже, им его просто не выдали. Снова развернулся к проходной. Через мощную оптику бинокля, холодную от контакта с кожей, картина была почти осязаемой. БТР-80, боевая машина пехоты, стоял в тени, как спящий стальной жук. Его зеленая броня была покрыта слоем пыли, люки открыты настежь.

Если захватить его сейчас, сопротивления почти не будет, — мысль пронеслась острой, почти болезненной искрой. У этих — оружия либо нет, либо оно в кузовах Уралов. Другие… Я перевел бинокль на группу солдат у дальнего ангара. Они сидели на ящиках, курили, один даже расстегнул воротник гимнастерки.…расслабились, будто на даче у бабушки в отпуске. Приходи и бери голыми руками. План вырисовывался с жестокой простотой. Снайпера на крышу этого же склада… как раз у нас пара «плеток» имеется. Выбрать позицию с видом на плац и КПП. Десять секунд — и никто даже не поймет, что случилось. Единственное… пацанов жалко.

Я снова приложился к биноклю, вдавив резиновые окуляры в глазницы. Сначала — та же картина: пыль, безмятежность, граничащая с беспечностью. Солдаты у ангара перекидывались шутками, слышался обрывок смеха, донесшийся ветром. Потом — движение у двери администрации. На крыльцо вышел офицер, майорские погоны ярко выделялись на общем припыленном фоне. Он что-то сказал через плечо. За ним появился еще один, с такими же погонами. Лица не разглядеть — угол не тот. Первый офицер закурил, прислонившись к косяку. Второй стоял, оглядываясь. И вдруг — он обернулся. Резко. Голова поднялась, взгляд метнулся прямо в мою сторону, будто почувствовал чужой взгляд. Жесткие, знакомые черты. Это тот самый майор, что отбивался тогда от белоповязочников на военной базе.

План в голове — хотя планом это назвать было сложно — скорее, набор отчаянных и дерзких намёток, мгновенно обрел остроту и срочность.

Я сорвался с места, как ошпаренный. Бинокль — на шею. Кирпичная крошка и осколки стекла хрустели под подошвами сапог, пока я спускался по бетонной лестнице. Добежал до «девятки», сел за руль.

— Что там? Что увидел? — Гусь с Акимом спросили хором, едва я захлопнул дверь.

— Погодите! — резко перебил я. — Давайте бегом на базу, берите Славу-солдата с «плеткой» И обратно! Я на крыше ждать буду! Давайте, времени в обрез!

Дождавшись когда девятка сорвется с места, я рванул обратно. Добежав, поднес к глазам бинокль. Офицеры уже закончили перекур. Первый майор что-то резко сказал солдатам у забора — те поспешно затушили цигарки, поправили обмундирование. Потом оба офицера скрылись в здании. Солдатики было засуетились, но дождавшись когда за командирами закроется дверь, тут же расслабились.

А потом, минут через двадцать, в бинокль, еще издали, я заметил сворачивающую во дворы «девятку».

Вернулись. Отлично. Если все пройдет как надо, еще и к общему сбору успею.

Спустился, коротко объяснил парням суть.

— Когда достану вот этот блокнот, — вынул я из внутреннего кармана потертый ежедневник, — пальнешь прямо в центр. Главное не промахнись!

Слава щелкнул затворной рамой своей «плетки», вставил магазин. Звук был твердым, уверенным.

— Да ты чего, Пионер, — он даже не поднял глаз, продолжая настраивать прицел, — когда это я промахивался? Попаду в муху на той стене, если скажешь. Будь спокоен.

Снайпером по специальности он не был, отслужив срочку сапером на границе с Афганистаном. Но стрелял действительно отменно — с холодной, расчетливой меткостью. За какую-нибудь отстреленную по нелепой случайности часть тела я не боялся. Он бил туда, куда целился.

— Остальные ждут здесь, — я перевел взгляд на Акима с Гусем. — Если что-то пойдет не так, сваливайте. Это понятно?

Они кивнули. Гусь нервно похрустел костяшками пальцев.

— Все усвоили? — спросил я последний раз, окидывая их взглядом.

— Усвоили, — глухо ответил Гусь. Леха кивнул еще раз.

— Тогда по местам. Удачи.

Я развернулся и вышел наружу, в слепящий солнечный свет.

Не спеша, словно простой обыватель, забредший не туда, я прошел мимо проходной. Ворота были распахнуты настежь, словно предприятие ждало гостей. Внутри себя я готовился к окрику, к требованию предъявить пропуск, но ничего не произошло. Двое солдат-срочников в не первой свежести камуфляже, прислонившись к теплому борту Урала, лениво курили. Их взгляды скользнули по мне с абсолютным безразличием. Видимо, команды проверять каждого встречного у них не было, а местный вахтер, судя по пустующему стулу в будке, либо временно отсутствовал, либо его должность была чистой формальностью.

Сердце застучало чаще, но я заставил себя идти прежним, неспешным шагом. Оказавшись внутри периметра, я не сбавил хода, но глаза работали как сканеры, считывая каждую деталь. Где-то вдалеке глухо шипел пар, лязгали механизмы, но общая картина напоминала больше упадок, чем рабочую суету.

Минуя еще одну кучку срочников, расположившихся прямо на земле у стены, я направился к серому, унылому зданию администрации. Солдатики громко хохотали над чьим-то похабным анекдотом, и моё появление их ни капельки не смутило. Я был для них пустым местом, частью пейзажа.

И словно по заказу, из дверей администрации вышли те самые офицеры, которых я разглядывал в бинокль. Мой «знакомец», майор, в расстегнутой полевой форме, лениво «мазнул» по мне скучающим, пресыщенным взглядом. Он достал из кармана потрепанную пачку «Примы», вытряхнул одну сигарету, закурил, глубоко затянувшись едким дымом. Второй, помоложе, старший лейтенант вообще не удостоил меня вниманием, озабоченно что-то проверяя в планшете.

Я же, отсекая все сомнения, направился прямо к ним, преградив путь.

— Товарищи офицеры. Уделите минутку?

Майор медленно перевел на меня взгляд, в котором читалось раздражение от наглого нарушения его личного пространства.

— Ты кто? — он спросил отстранено, пряча пачку в карман.

— Не узнаете? — спокойно парировал я, понимая что узнать меня сложно. Тогда в камуфляже, весь в грязи, с разбитым и перемазанным кровью лицом, и сейчас — чистенький, гражданский пацанчик.

Он прищурился, вглядываясь. Его глаза, сначала мутные от скуки, вдруг сузились, стали острыми и колкими. Я увидел, как мышцы на его скулах напряглись, а расслабленная поза сменилась на собранную. Он узнал.

— Что тебе надо? — его голос стал низким и холодным.

Второй офицер оторвался от планшета, почуяв неладное. Его рука непроизвольно потянулась к кобуре на поясе.

— Поговорить, — ответил я, сохраняя невозмутимость.

— Говори.

— Вы здесь кого-то охраняете? — задал я риторический, на его взгляд, вопрос.

Майор хотел было сказать что-то едкое, отбрить меня, но внутреннее чутье заставило его сдержаться. Он лишь коротко бросил:

— Допустим.

— Плохо, — так же коротко и обречено отозвался я.

— Что плохо? — влез старлей, его голос прозвучал резко и нервозно.

— Плохо, что охраняете.

— Почему? — уже оба смотрели на меня как на волка, вышедшего к костру.

— Потому что мне поручено захватить комбинат. И прямо сейчас, вокруг нас, расположились мои ребята.

Наступила секундная пауза. Было слышно, как где-то далеко скрипит тормозом грузовик.

— Так ты и есть тот самый… Пионер? — до майора наконец дошло. В его голосе прозвучало не столько удивление, сколько досадное раздражение. — Это из-за тебя нас сюда дёрнули?

— Вероятность такого события стремится к единице, — сухо констатировал я.

Я видел, как они переглянулись. Быстрый, почти невидимый взгляд, в котором читался немой вопрос и поиск решения.

— Я не хочу бессмысленной бойни. Но другого выхода у меня нет. Вам придется уйти.

— С чего это вдруг? — попытался взять инициативу старлей, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Во-первых, с того, что ваши срочники, — я кивнул в сторону куривших солдат, — не смогут оказать серьезного сопротивления. У них нет ни опыта, ни мотивации умирать за чужое дело. В первые же минуты они будут деморализованы и, с высокой долей вероятности, уничтожены. Вы хотите отвечать за их смерти?

— А во-вторых? — спросил майор, его лицо окаменело.

— А во-вторых, потому что защищаете вы бандитов и подонков, которые прямо сейчас, под прикрытием ваших штыков, разбазаривают народное имущество.

— У нас приказ! — холодно, почти автоматически отрезал майор. Старлей опять потянулся к кобуре с пистолетом.

— Руку от кобуры. Сейчас же, — мои слова прозвучали тихо, но с неоспоримой железной интонацией. — Как только вы коснетесь рукояти, снайперская пуля разнесет голову. Дернетесь вы, майор, попытаетесь сбежать или скомандуете что-то — умрете следующим. Не сомневайтесь.

Они замерли. Рука старлея так и осталась в полусогнутом состоянии, в нескольких сантиметрах от оружия.

— Вот, чтобы не сочли мои слова блефом, — сказал я и медленно, плавно, поднял правую руку с зажатым в пальцах кожаным блокнотом.

Раздался короткий, сухой, хлесткий хлопок, похожий на удар бича. В ту же секунду в центре блокнота появилась аккуратная круглая дырочка. Пуля, выпущенная из винтовки с глушителем, прошла навылет, не задев мои пальцы.

— Убедительно? — спросил я, опуская руку.

Офицеры молчали. Капитан побледнел, а на лбу майора выступили мелкие капельки пота, несмотря на прохладу.

— Уводите своих людей. Немедленно. Иначе через пять минут здесь начнется бойня. Вы, майор, опытный офицер. Вы понимаете, что в моей команде профессионалы. А ваши пацаны — пушечное мясо. Они даже не успеют понять, что происходит.

— Ты сказал… что мы защищаем бандитов, — с трудом выдавил майор. — Поясни.

— Всё до смешного просто. В городе и по области — коллапс с топливом. На заправках пусто, очереди, талоны. Вы же в курсе?

Майор молча кивнул. Старлей хмыкнул, смотря в землю.

— А с этого комбината, — я указал пальцем в сторону путей, — каждый день уходят по два состава. Под завязку. С бензином и соляркой.

— Ну, может, где-то в другом месте оно нужнее? — слабо, уже почти не веря в это, уцепился за соломинку майор.

— Если бы, — я покачал головой. — Составы идут прямиком на запад. К границе. И ни одна капля этого топлива не дойдет ни до других регионов, ни до наших заправок. Оно уплывает за рубеж. За большие деньги. А вы здесь прикрываете эту махинацию.

— Нам… надо доложить начальству, — пробормотал капитан.

— А оно у вас есть? — мягко спросил я. — Тот, кто отдал вам этот приказ, скорее всего, сам в доле. В любом случае, вариантов у вас не осталось. Либо вы грузите свой нехитрый скарб в эти Уралы и покидаете территорию комбината в течение десяти минут, либо мои бойцы начнут методично отстреливать всех, кто в форме. Начнут, разумеется, с вас.

— У нас есть время подумать? — в голосе майора впервые прозвучала не офицерская надменность, а человеческая усталость и обреченность.

— Нет. Решайте. Сейчас.

Они отошли на пару шагов, повернулись ко мне спиной. Я видел, как они о чем-то коротко, но очень интенсивно спорят. Майор жестом указывает на Уралы, старлей что-то горячо доказывает, размахивая руками. В конце концов майор резко дёргает плечом, как бы сбрасывая с себя груз ответственности, и оборачивается ко мне.

— Хорошо. Мы уходим.

— Мудрое решение.

Они не стали тянуть. Раздались резкие, отрывистые команды. Солдаты, еще минуту назад лениво курившие, с удивлением, но с привычной армейской покорностью начали швырять в кузовы свои вещмешки. Движения были резкими, нервозными. Чувствовалось всеобщее напряжение.

Ровно через десять минут оба Урала и УАЗик, подвывая моторами, уже выкатывались за ворота проходной. Они не спешили. Выехав на дорогу, притормозили, дождались, пока из-за угла вырулил БТР и встал в голове колонны. Только тогда, собравшись в единый кулак, техника двинулась в сторону окраины, оставляя за собой облако пыли и тишину, внезапно опустившуюся на территорию комбината. Тишину, которую теперь предстояло чем-то заполнить.

Я постоял несколько секунд, вглядываясь в облако пыли, оставленное машинами, и понимая что те кто сумел привлечь сюда армию, не отступят просто так. Они придумают что-то еще. И это «что-то» будет быстрым и жестким.

Адреналин ударил в голову, заставив кровь бежать быстрее. Я резко развернулся и почти бегом, наступая на разбросанные солдатами гильзы и окурки, помчался к тому месту, где была припаркована наша «девятка».

Гусь и Аким, стояли у машины облокотившись на двери. Увидев меня, они выпрямились.

— Пионер! — выдохнул Аким, и его лицо расплылось в улыбке облегчения.

— Давайте на базу, и быстро! Собирайте всех, кто есть под рукой, и сюда. Всех! Неважно как, хоть пешком, хоть бегом, хоть на трамвае!

Гусь, всегда спокойный и основательный, хмуро потер щетину на щеке.

— А толку-то от этой оравы? — хмыкнул он скептически. — Стволов на всех всё равно не хватит. Придут с голыми руками — мишени готовые.

— Разбейте людей на группы по трое! Так, чтобы в каждой тройке хотя бы один был со стволом. И побыстрее! Пока они там не опомнились и не прислали еще кого-нибудь!

Вопросов больше не было. Гусь молча, по-деловому кивнул, бросил окурок под ноги и ткнул локтем Акима.

— Поехали, книжный червь. Развлекаться будем.

Они втиснулись в автомобиль, двигатель ожил, и поднимая тучи пыли, девятка рванула с места.

Я остался один. Ненадолго.

— А мне куда? — раздался рядом голос.

Это был Слава. Он вышел из подъезда, косясь куда-то вверх, на балконы третьего этажа, где на веревке беззаботно сушилось и трепетало на ветру женское белье.

— Тебе, Слав, самая важная работа, — сказал я, перехватывая его взгляд. — Вернись на свою точку. Я пока внутрь пойду, разберусь, что к чему. Ты меня страхуй по возможности.

Он кивнул, но в его глазах читалось сомнение.

— Главное, попусту не пали, — предупредил я. — Береги патроны. Но смотри в оба. Если поймешь что начался кипишь, и увидишь кого-то с оружием — вали не задумываясь. И еще. Если всё нормально, махну тебе вон из того окна — показал я пальцем. — Скажешь парням чтобы заходили на территорию и перекрывали все выходы. Надо заблокировать так, чтобы мышь не проскочила. Понял?

— Понял, шеф, — Слава кивнул еще раз, уже более уверенно, и, ловко перекинув винтовку через плечо, исчез в темном провале подъезда, как призрак.

Я же, глубоко вздохнув, направился обратно к проходной. Теперь, когда суета улеглась, территория комбината показалась мне неестественно пустынной. Пока солдаты бродили тут, попадались и гражданские — рабочие, какие-то кладовщики. Но сейчас — ни души. Ни у проходной, ни на тротуаре вдоль длинного, мрачного цеха с выбитыми кое-где стеклами, ни у самого подъезда администрации. Вообще. Пусто и тихо. Слишком тихо. Только ветер гулял между цехами, гоняя по асфальту бумажки и оставленный вояками мусор — обрывки газет, пустые пачки от сигарет.

Несколько бетонных ступенек, облупленное крыльцо. Тяжелая дверь из дерева, с мутным стеклом. Я толкнул ее плечом. Холл был пуст и тих. Только гулко отдавались мои шаги по кафельному полу. Напротив — лифт со стрелкой, замершей на отметке «3». Слева — лестница на второй этаж.

Я замедлил шаг, прислушиваясь. Тишина. Достал из-за пояса свой верный, проверенный ТТ. Холодная рукоять привычно легла в ладонь. Оттянул затвор, с резким металлическим скрежетом досылая патрон в патронник, и сунул пистолет за пояс, под куртку, рукоятью наружу — чтобы быть готовым в любой миг.

К лифту не пошел, двинул по лестнице. Добрался до второго этажа, осторожно заглянул в проем. Длинный, пустой коридор, освещенный тусклыми люминесцентными лампами. По обеим сторонам — двери с табличками: «Бухгалтерия», «Отдел кадров», «Плановый отдел». Тоже тихо. В прошлый раз, когда я сюда наведывался, в здании кипела жизнь, копошился народ. Сейчас — никого.

И тут меня осенило. Я чуть не хлопнул себя по лбу. Так ведь сегодня же суббота! Не рабочий день. Цеха-то, понятное дело, работают в три смены, без выходных. А вот белые воротнички, клерки, все эти бухгалтера и экономисты — дома сидят, да на дачах к сезону готовятся. Значит, и руководства тут быть не должно? Но тогда какой смысл в этой армейской охране? Охранять пустое здание? Бессмыслица какая-то.

С еще большей осторожностью я стал подниматься на третий этаж, туда, где находился кабинет директора. Добравшись до нужной площадки, я снова замер у проема, сделав несколько глубоких, беззвучных вдохов, и осторожно заглянул.

На третьем этаже кипела жизнь. Прямо напротив лестницы по коридору шла женщина в синем халате с ведром и шваброй в руках. Навстречу ей двигался хмурый, невысокий мужик в пиджаке. Дальше, у самой двери в приемную, на скамейке у окна сидел какой-то тип в кепке и с портфелем, терпеливо ожидая своей очереди. И самое интересное — по обе стороны от двери в директорский кабинет, как два каменных истукана, стояли двое мужчин в дорогих, отлично сидящих темных пиджаках. У них были непробиваемые, пустые лица профессиональных телохранителей.

Охрана? Похоже, что да. Только вот что-то не сходилось. Здесь, в девяносто первом, даже самые крутые «братки» и охранники предпочитали джинсы, кожанки, в крайнем случае — вельвет. А эти… эти были с иголочки, прямо как из голливудского боевика. Словно охраняли не директора завода, а самого президента.

Но сейчас не до размышлений о моде. Пуля-дура, ей все равно, во что одета цель.

В этот момент снизу, по лестнице, послышались тяжелые, учащенные шаги. Я отпрыгнул от проема, прижавшись к стене. На площадку, пыхтя и отдуваясь, поднялась женщина средних лет. Она тащила в руках тяжелую стопку бумаг, папок и каких-то журналов. И едва не споткнулась на верхней ступеньке.

— Давайте, я вам помогу! — не раздумывая, шагнул ей навстречу и подхватил тяжеленную кипу макулатуры. Килограмм восемь, не меньше. Бумаги сложены были так неуклюже, что угрожали рассыпаться в любой момент.

— Ой, спасибо тебе, родной! — сдержанно, но с явным облегчением поблагодарила она, поправляя сбившиеся очки. — Совсем я замучилась таскать… Мне в сорок пятый кабинет, в архив.

Сорок пятый кабинет был как раз дальше по коридору, мимо этих двух «пиджаков». Идеально. Мы двинулись гуськом: впереди она, задавая направление, сзади я, прикрываясь этой нелепой, но такой полезной грудой бумаг, как щитом.

«Пиджаки» проводили нас подозрительными, сканирующими взглядами. Их глаза, холодные и оценивающие, скользнули по женщине, потом задержались на мне. Я чувствовал их взгляд на своей спине, но не оборачивался. Возможно, женщину они знали в лицо. А возможно, просто не ожидали, что все будет так просто и буднично. Они ждали штурма, бойцов в масках, ползунов по крышам. А не уставшего пацана, таскающего канцелярские бумаги.

— Вот здесь, спасибо вам огромное, молодой человек! — женщина распахнула дверь в небольшой, заваленный папками кабинет. — Не знаю, что бы я без вас делала! Выручили!

— Не за что, — ухмыльнулся я, водружая стопку на единственный свободный угол стола.

Распрощавшись с ней, вышел из кабинета спиной вперед, вежливо кивая, и поворачиваясь к выходу. И в этот миг мой взгляд скользнул по тому самому «пиджаку», что стоял ближе к лестнице.

И наши глаза встретились.

Я увидел, как в его каменном, ничего не выражавшем лице что-то дрогнуло. Зрачки сузились, взгляд стал острым, цепким. Он явно был наслышан обо мне, возможно видел фоторобот, и теперь, когда я повернулся к нему лицом, пазл сложился. Он узнал меня.

Хорошо еще, что он понял это на долю секунды позже, чем надо. И уже открыл рот, чтобы крикнуть предупреждение своему напарнику, стоявшему спиной и смотрящему в противоположную сторону. Но было уже поздно.

Мое тело среагировало само, до всяких мыслей. Я сделал короткий, резкий выпад вперед. Вес, инерция, вся накопившаяся ярость и напряжение вложились в удар. Мой кулак, сложенный как надо, со всей дури пришелся ему в челюсть, чуть снизу.

Раздался глухой, костистый хруст, неприятный и влажный. Глаза закатились, колени подкосились, и он беззвучно начал оседать на пол, как подкошенный. Время растянулось. Я уже видел, как его напарник, почуяв неладное, начал медленно, слишком медленно оборачиваться, и его рука потянулась к внутреннему карману пиджака.

Достать пистолет он не успел. Не успел даже по-настоящему испугаться. Его рука только инстинктивно рванулась к внутреннему карману пиджака, как мой кулак со всей дури пришелся ему сбоку, в висок. Удар был коротким, хлестким, точным. Раздался глухой, костяной щелчок. Его глаза мгновенно закатились, подкашивающиеся ноги переплелись, и он рухнул на пол как подкошенный, без единого звука.

И все получилось бы идеально тихо, если бы сидящий напротив, у окна, тщедушный мужичок в очках не подорвался с места с таким видом, будто сел на раскаленный штырь. Он не закричал — он завизжал. Противно, тонко и пискляво, как перепуганная женщина. Этот визг, неестественный и противный, пронзил тишину коридора, резко ударив по ушам.

Бить гражданских, да еще таких перепуганных, не в моих принципах. Поэтому, не удостоив его ни взглядом, ни словом, я молча наклонился к охранникам. Убедился, что пульс есть, просто крепкий нокаут. Ловко извлёк пару «Макаровых» — тяжелые, холодные, пахнущие оружейной смазкой. Сунул один за пояс, другой оставил в руке. Затвор передергивать не стал — патрон уже был в патроннике.

Затем, без лишнего шума, плечом толкнул дверь в приемную. Она была пуста. Следующий рывок — и я уже в кабинете директора.

С прошлого визита здесь почти ничего не изменилось. Тот же гигантский полированный стол, те же кожаные кресла, тот же портрет Горбачева на стене. Людей правда меньше — всего четверо. Толстяк, которого я в прошлый раз «назначил» временно исполняющим обязанности, сидел бледный как полотно. Напротив него, с пластмассовой шиной на носу и фантастическими сине-зелено-желтыми фингалами под обоими глазами, восседал тот самый здоровяк, получивший тогда прикладом в лицо. И еще двое, незнакомых мне мужчин в дорогих, но помятых костюмах.

Если я не удивился, застав их здесь, то для них моё появление стало настоящим шоком. Толстяк аж поперхнулся воздухом, здоровяк инстинктивно отпрянул, ударившись спиной о стеллаж. Другие двое замерли, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось полное непонимание происходящего.

Вопросов в этот раз мне не задавали. В драку не кидались. Сидели, как мыши перед удавом, вели себя на удивление спокойно, даже почти цивилизованно.

Я же нервничал. Пронзительный визг того идиота в коридоре наверняка разнесся по всему этажу. И если где-то тут есть еще охрана — а её не может не быть, — то с минуты на минуту к нам могут постучаться незваные гости с автоматами.

— От стола! Отойти всем к стене! Быстро! — рявкнул я, резким движением пистолета указывая направление — глухая стена справа от входа, в мертвой зоне обстрела из коридора.

«Начальники» молча, с поникшими головами, подчинились, покорно поплелись в указанный угол. Я встал за их спины, используя их как живой щит от возможного огня со стороны двери.

Но в приемной было тихо. Мужичок, видимо, опомнился и сбежал, поджав хвост. За двоих вырубленных охранников я не переживал — проспят еще минимум минут десять. А там, глядишь, и мои пацаны подтянутся.

Я уперся взглядом в толстяка, в его мокрое от пота, расплывшееся лицо.

— Тебя предупреждали, что будет, если ослушаешься? — голос прозвучал низко и хрипло.

Тот мелко, часто закивал, словно голова у него была на пружине.

— И что? Ты такой смелый? Героем себя почувствовал? — я сделал шаг вперед.

— Н-нет! Я не… — он замотал головой уже с такой силой, что щеки захлопали.

— Тогда к чему весь этот цирк? Армия у проходной? Эти уроды в пиджаках? — я кивнул в сторону двери.

Толстяк еще сильнее вжался в угол, губы его дрожали, но слов не было. Он просто молчал, опустив глаза в пол.

— Кто твой зам? — я прицелился ему в колено, делая максимально злое, искаженное бешенством лицо. Стрелять не хотелось — шумно, да и этот мокрый мешок пока нужен в адекватном, говорящем состоянии. Решил брать на испуг, по-крупному.

— У меня нет зама! Никого нет! Я один! — выпалил он наконец, и в его голосе послышались слезы.

— Тогда рассказывай. Всё. — я отошел подальше, к директорскому креслу, и развалился в нем, положив ноги на стол. Пистолет при этом не опускал. — А лучше напиши. Бери ручку, бумагу, садись за стол и описывай всё, что знаешь. С самого начала.

— С… с рождения? — тупо переспросил он, и в кабинете кто-то нервно всхлипнул.

— Не тупи! — я сорвался с места одним движением, с грохотом поставив ноги на пол, и в два шага оказался перед ним, тыча стволом прямо в его потный лоб. — С момента, когда Родину продал! Когда агентом вражеским стал⁈

Толстяка окончательно пробрало. Он затрясся всем телом, по его бледным щекам поползли слезы.

— Я… я не агент…

— Пиши! — прошипел я, отступая. — И вы все! — обвел стволом остальных троих. — Берите ручки, бумагу и как на последней исповеди, всё, что касается комбината, отгрузок и ваших отношений с врагами страны! Четко, подробно и по порядку! Имена, даты, суммы!

Не знаю, что они там подумали, но когда услышали «Родину продал» и «вражеские агенты», по ним было видно — что-то щелкнуло. Они дружно, почти торопливо, кивнули и потянулись к блокнотам и ручкам, валявшимся на столе.

— Кто будет активно сотрудничать со следствием, чистосердечно раскается и поможет вывести всю шайку на чистую воду, тот может рассчитывать на снисхождение. Возможно, даже на амнистию. — я говорил громко и четко, расхаживая по кабинету. — Каждому зачтется по делам его! А тем, кто будет молчать… — я многозначительно похлопал ладонью по рукоятке пистолета.

В этот момент снаружи, со стороны двора, донесся нарастающий шум моторов. Не одна-две машины, а целая кавалькада. Я подошел к окну, стараясь не подставляться, и выглянул из-за тяжелой шторы.

Да, это были мои. Подъезжали, пыля и громыхая, как цыганский табор. Первой влетела «девятка», из нее высыпало человек восемь — тесновато, но наверняка весело. За ней — пара «копеек», набитых так, что дверцы еле закрывались. Потом «Москвич-412», «Волга» 24-й модели, еще один «Москвич», но уже древний, 408-й, ржавый и обшарпанный. И последним, натужно урча изношенным мотором и пуская сизый дым из выхлопной трубы, во двор вкатила легендарная «буханка» — УАЗ-452, и из неё вылезло еще человек пятнадцать.

Навскидку — около пятидесяти бойцов. Они тут же, галдя и крича, стали бестолково разбегаться по территории. Кто-то орал, пытаясь отдавать команды и строить народ, кто-то просто бежал куда глаза глядят, кто-то уже тянулся к зажигалке, чтобы прикурить. Со стороны их маневры выглядели как детская игра в «казаки-разбойники» — много шума, энтузиазма и полное отсутствие какой-либо организации.

Высадив народ, все восемь машин, как по команде, развернулись и укатили обратно, видимо, за следующей партией. А следом за ними, не спеша, с деловым видом, скрипя тормозами, во двор заехала милицейская «копейка» с мигалкой на крыше. Я напрягся, приготовившись к худшему, ожидая, что сейчас начнется «газовка».

Но патрульные даже не остановились. Машина медленно проехала по периметру, развернулась у самого забора и с тем же невозмутимым видом выехала обратно за ворота, словно просто совершала плановый объезд территории. Видимо их смутила картина разгуливающих по территории десятков вооруженных людей. Связываться — себе дороже.

А мои «подследственные» тем временем старательно выводили каракули на бумаге. Один, здоровяк с разбитым носом, аж язык от напряжения высунул, водя ручкой по листу. То ли писать отвык, то ли плохо видел своими заплывшими глазами.

Через пару минут в коридоре послышались тяжелые, уверенные шаги, дверь распахнулась, и в кабинет, тяжело дыша и отирая пот со лба, вошёл Миха. Его глаза быстро оценили обстановку: я в кресле, четверо усердно кряхтят на письмом, на лице у меня усталая ухмылка.

— Все нормально? — выдохнул он, переводя дух.

— Да вроде бы, — кивнул я. — Задержанные сознаются, пишут чистосердечные. Активно сотрудничают со следствием.

Миха, парень неглупый, мгновенно сообразил и подыграл, кивнув с суровым видом:

— Ну, граждане умные, образованные, понимают, что за активную помощь срок могут скостить.

— Или вообще обойтись условным, — добавил я, снова стимулируя «старания» граждан.

В кабинет, осторожно выглядывая, ввалились еще трое моих ребят во главе с Иваном.

— Шеф, этих, в коридоре, — он большим пальцем показал за спину, — куда девать? Очухаются скоро.

— Свяжите покрепче, ноги, руки, кляп в рот, чтоб не орали. И в подсобку их куда-нибудь, под замок. Пусть там полежат, поостынут.

— А с трупами что делать будем? — так же невозмутимо, словно спрашивал о погоде, продолжил Миха.

Слово «трупы», прозвучавшее в наглухо закупоренной, душной атмосфере кабинета, подействовало на «граждан» как удар хлыста. Они вздрогнули все разом, будто по команде. Толстяк даже обронил ручку, и она с тихим стуком покатилась по лакированной поверхности стола. Лица их побелели, а у одного задрожали руки.

Я посмотрел на Миху, стараясь сохранить такое же спокойное выражение лица, хотя сам, честно сказать, опешил. Какие еще трупы?

— Пошли глянем, — сказал я, разворачиваясь к выходу. Затем обернулся к пацанам, которые с интересом наблюдали за происходящим. — Вы пока проконтролируйте тут. Если кто дёрнется, пытаться сбежать или что-то предпринять — валите. Не церемоньтесь.

— Какие трупы? — тихо переспросил я уже в коридоре.

— Двое возле лестницы, на третьем этаже. Не наши, — ответил Миха. Его лицо было серьезным и собранным.

Трупы на самом деле были. Двое мужчин в качественном, пятнистом камуфляже, не отечественного, не армейского образца. Они лежали в неестественных позах в коридоре у лестничной клетки. Убиты были чисто — через окно, с дальнего расстояния. Работа Славы-солдата. Он, как я ему и приказывал, заметил вооруженных людей, и без лишних раздумий отстрелялся. На полу уже натекли лужицы темной, запекшейся крови, а в стекле зияли аккуратные входные отверстия от пуль.

Я почувствовал холодок под ложечкой. Не от вида смерти — к ней я давно привык. А от осознания того, что ситуация мгновенно перешла на другой, куда более опасный уровень.

— Очень не хватает раций, — пробормотал Миха, глядя на тела.

У нас было несколько старых, потрепанных «жужжалок», но половину растеряли в прошлых стычках, остальными пользовались ребята, охранявшие «бизнес» на рынке. Связь была нашим слабым местом.

— Знаю что не хватает… Знаю. Решим, думаю. У этих оружие было?

— Автоматы мы забрали, и вот это у одного в нагрудном кармане нашли. — Он протянул мне небольшой документ в непривычной синей обложке.

Я взял его. На обложке вытиснен герб.

— Vilson Keili, — прочитал я имя на латинице. — Гражданин Великобритании. Тридцать лет от роду. — Я поднял глаза на Миху. — Англичанин, получается.

— И какого хера он забыл в нашем захолустье? — в голосе Миха сквозь привычную уверенность прорвалось неподдельное изумление.

— Откуда ж мне знать? — пожал я плечами, хотя в голове уже складывалась тревожная картина.

Одно дело — наше, родное ворьё, олигархи будущие или продажные мусора. С ними всё ясно и предсказуемо. Совсем другое — появление у нас на задворках профессионалов явно иностранного происхождения. Это значило, что ситуация зашла гораздо дальше, чем я предполагал. Тот факт, что бензин с комбината уходит за рубеж, для меня уже был почти неоспорим. Прямых бумажек, подтверждающих это, не было, но тут и без них всё кристально ясно. А вот наличие здесь настоящего британского «гостя» с оружием в руках говорило только об одном: к нашей внутренней кухне приложила руку большая международная политика. Старая поговорка «Англичанка гадит» приобретала самый что ни на есть буквальный смысл.

— У второго документов не было? — спросил я, возвращая паспорт.

— Неа, — Миха помотал головой. — Обычная хрень всякая в карманах. Ножик складной, жвачка, пачка сигарет «Мальборо». И «котлы» электронные.

— Импортные? — уточнил я.

— Не, наши, — снова помотал головой Миха.

То, что от трупов нужно срочно избавляться, не вызывало сомнений. Но не здесь и не сейчас, когда по территории комбината сновала куча народу. Не то чтобы я панически боялся ответственности — в наших реалиях до закона далеко. Но и лишний раз дразнить гусей, привлекая внимание к столь «громкому» инциденту, тоже не стоило.

— Ладно, — вздохнул я. — Этих тоже спрячьте в подсобку, подальше от чужих глаз. Чтобы не валялись на проходе. Разберемся с ними позже, когда основная суматоха уляжется.

В этот момент со двора снова донесся нарастающий шум моторов, скрежет тормозов и приглушенные голоса. Я подошел к окну, выглянул.

К главному входу подкатывала колонна машин. Тот же самый состав, что и в первый раз: пара копеек, «девятка», «Москвич», Волга и «буханка». И снова все они забиты людьми под завязку.

— Откуда народа-то столько? — с неподдельным удивлением выдохнул я. Я ожидал еще человек десять, от силы двадцать.

— Так ты же сам сбор назначал, — пожал плечами Миха, заглядывая в окно через моё плечо. — Вот, все, кто был свободен и в радиусе досягаемости, собрались.

— Ясно, — кивнул я, ощущая, как груз ответственности на моих плечах становится все тяжелее. Сто человек — это уже не банда, это почти что батальон. И всех их нужно чем-то занять, прокормить и, главное, контролировать. — Задачу они хоть знают? Повторять не надо?

— Да уж не совсем тупые, — немного обиделся за своих ребят Миха. — Объяснили все. Оцепить территорию, никого не выпускать и не впускать без команды, обыскать все цеха и помещения на предмет чего-то интересного. Всё поняли.

Оставив его разбираться с неприятной ношей в виде двух трупов, я вернулся в директорский кабинет. «Граждане» все еще сидели с опущенными головами и что-то старательно выводили на бумаге, но по их позам было видно, что запал иссяк, они выдохлись и писали уже чисто механически. Мои пацаны, напротив, совершенно расслабились и расселись по мягким кожаным креслам с самым что ни на есть хозяйским, победительским видом. Один даже закинул ноги на полированный стол.

Почему-то глядя на них, я вспомнил старый черно-белый фильм про революцию, который нам показывали на истории. Был там такой персонаж — матрос Железняк. Так вот выражение лиц у моих ребят было точь-в-точь такое же — смесь торжества, бравады и простодушной уверенности в том, что теперь тут все принадлежит им. Пришли экспроприировать экспроприаторов.

И именно эта картина натолкнула меня на следующую мысль. Практичную и циничную.

— Где у вас здесь касса? — резко спросил я, обращаясь к сидящим за столом.

«Граждане» переглянулись, но промолчали. В кабинете повисла напряженная тишина.

— Глухие что ли? — я повысил голос, и он гулко отозвался в тишине кабинета. — Я спрашиваю, где хранятся наличные деньги? Касса! Где она?

— На… на четвертом этаже, — чуть слышно, глядя в пол, пробурчал Толстяк. — Комната сорок два. Только… только она сегодня закрыта… Бухгалтеры по субботам не работают…

— И денег там, соответственно, нет? — я сделал шаг к нему.

— Почему же… есть… сколько-то есть… — он «сдулся» еще сильнее, словно пытаясь стать как можно меньше и незаметнее.

Я не был грабителем в обычном смысле этого слова. Но я был лидером. А лидер должен заботиться о своих людях. Многие из пацанов, которые сейчас рисковали своими шеями, устанавливая контроль над комбинатом, пришли ко мне от безысходности. У них были семьи, дети, которых нужно было кормить. Они шли за мной не из идейных соображений, а потому что я давал им шанс выжить и заработать. Поэтому любая лишняя копейка, любая возможность материально простимулировать их, была для меня не прихотью, а суровой необходимостью. Это укрепляло лояльность и давало им понять, что их усилия не напрасны.

— Ты уже закончил? — я дернул Толстяка за рукав его дорогого, но теперь помятого пиджака.

— Что закончил? — испуганно поднял он на меня глаза, в которых читался животный страх.

— Писать «чистосердечные»! — рявкнул я, уже не сдерживаясь. — Хватит изображать деятельность!

— Да… в основном… да… — забормотал он, судорожно собирая разбросанные листы.

— Тогда вставай! — скомандовал я. — Пошли, ревизию делать будем. Покажешь нам свои сокровища.

Едва слышно, себе под нос, он буркнул что-то вроде «они не мои…», но послушно поднялся на дрожащих ногах. Затем, словно по привычке, завел руки за спину — как заправский зек, которого повели на этап, — и покорно поплелся к двери.

В бухгалтерии пахло пылью от старых бумаг, каким-то едким парфюмом, и страхом, который сочился из пор тучного директора. Мы методично, с глухим стуком, вытряхивали содержимое сейфов на огромный стол, заваленный горами бумаг.

Добыча, надо сказать, была более чем скромной. Несколько пачек потрепанных, засаленных четвертаков, три скромные, запечатанные в банковскую упаковку пачки по рублю, немного червонцев — штук двадцать, не больше, один одинокий, сверкающий новизной полтинник и, как издевательская насмешка, целая стеклянная банка доверху наполненная мелочью.

— Это все? — разочарованно, с тяжелым вздохом, обвел я взглядом это жалкое богатство, а потом перевел его на бледное, заплывшее потом лицо толстяка. Его дорогой, но мятый пиджак подмышками темнел от пота.

— В-всё, — хрипло, с трудом выдавил он, отводя глаза.

— Мда… не густо… — протянул я, перебирая пальцами пачку четвертаков.

Гусь, стоявший рядом, почесал затылок. И неожиданно даже для меня, почти без замаха, резко и точно, с коротким хлестким звуком, заехал директору в ухо. Удар был не сокрушительный, но унизительный и болезненный.

— Деньги где? Где деньги, сука⁈ — Гусь внезапно преобразился. Его лицо исказила знакомая мне по уличным «гоп-стопам» маска абсолютной, неконтролируемой животной злобы. Он выпучил глаза, наклонился к лицу директора, и брызги слюны полетели на его дорогую рубашку. — Я тебя спрашиваю!

Толстяк на ногах устоял, лишь отшатнулся в сторону, пошатываясь. Он схватился за распухшую, краснеющую мочку уха, и из его рта посыпался бессвязный, испуганный лепет:

— Я… не знаю… больше нет… клянусь…

— Может, там прячут? — раздался спокойный голос Михи. Он прислонился к косяку двери, и курил, выпуская дым колечками. — Гляди, как он на ту дверку косится. Прямо гипнотизирует.

Я проследил за его взглядом. На единственной закрытой двери в кабинете висела скромная пластиковая табличка «Главный бухгалтер» с пустым окошком для имени.

— Не знаю, давай посмотрим, — пожал я плечами, делая вид, что размышляю.

— Ключ? — протянул руку к директору Миха, не меняя позы.

— К-какой ключ?.. — растерянно, почти беззвучно прошептал толстяк. Его глаза бегали по комнате, словно искали спасения.

— Ты тупой, что ли? От этой двери! — Гусь снова замахнулся, но я на этот раз перехватил его руку на полпути.

— Скорее всего, на той же связке, — предположил я спокойно, кивая на блестящую связку ключей. — Давай-ка.

Толстяк неуверенно кивнул, его двойной подбородок затрясся. Он медленно, будто на эшафот, поплелся к двери.

— Шевелись давай! Чего ждешь? Особое приглашение требуется? — подал реплику Миха.

Но у директора явно не получалось. То ли удар Гуся вывел его из равновесия, то ли нервы окончательно сдали, но я устал наблюдать, как его трясущиеся, непослушные пальцы снова и снова промахиваются мимо замочной скважины. Он всей душой не хотел открывать эту дверь.

— Помоги человеку, Гусь, — кивнул я. — Видишь, не получается у него. Совсем руки от страха отнялись.

Гусь хрипло хмыкнул, молча сдвинул директора плечом в сторону, выхватил у него из рук связку и с характерными металлическими щелчками в два движения подобрал ключ и открыл дверь. Он толкнул ее, и та с тихим скрипом распахнулась.

Я первым заглянул внутрь. Небольшой кабинет. Окно, завешенное пыльной тюлевой занавеской. Стандартный канцелярский стол, заваленный бумагами. Пара стульев. Деревянный шкаф для документов. Простенькая тумбочка. И в углу, скромно, стоял сейф. Небольшой, но солидный, матово-серый, с массивной поворотной ручкой и классическим замком.

— Деньги здесь? — обернулся я к толстяку, всё ещё стоявшему в проёме.

Он замер. Его лицо стало землистым, почти серым. Он стоял, как вкопанный, уставившись пустым, невидящим взглядом куда-то в стену, словно надеясь прожечь в ней взглядом выход.

— Ты глухой, что ли? — повысил я голос. — Чего трясешься, как осиновый лист? Я спрашиваю: деньги в сейфе?

— Ч-что? — он медленно поднял на меня глаза, в которых читался откровенный, панический ужас. — Ключ… ключ на связке! — почти выкрикнул он, неожиданно пятясь обратно в главный кабинет, прочь от этой комнаты.

Я много видел за свою жизнь напуганных людей. Но этот превзошел всех. Его поведение переходило границы простого страха. Это было что-то иррациональное, почти мистическое. Мне это показалось до жути странным.

— Ну, окей, — я сделал шаг к нему, поймал его взгляд и для верности ухватил за мягкий, потный подбородок, заставляя смотреть на себя. — Открывай. И давай без цирка. — Я попытался улыбнуться, но вышло, наверное, жутковато.

Толстяк затрясся с новой силой. Его тело будто налилось свинцом.

— Я, я, я не могу! — он завизжал тонко, по-бабьи, и этот звук резанул по ушам. — Не могу!

— Мих, — позвал я, не отпуская его. — Помоги, видишь, человеку плохо. Он не только с дверью справиться не может.

— Да не вопрос, — так же спокойно ответил Миха. Он подошел, без лишних слов ухватил директора за воротник пиджака и с силой толкнул обратно в кабинет бухгалтера, по направлению к сейфу. — Иди давай, не задерживай уважаемых людей, — хмуро пробасил он.

Но толстяк уперся. Буквально врос в пол, растопырив руки и широко расставив ноги в дверном проеме, словно пытаясь загородить собой сейф. Он замычал что-то нечленораздельное, но тут же заглох, согнувшись пополам от резкого, точечного удара кулаком Михи по печени. Он рухнул на колени, захлебываясь кашлем и стонами.

— Добавить? — безразлично спросил Миха, нависая над ним.

Директор не ответил, он просто, по-собачьи, пытался отползти в угол, под стол, свернувшись калачиком.

— Гусь, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Сбегай, приведи второго. Может, хоть он окажется посговорчивее.

— Да давай сами уже откроем? — Гусь явно не горел желанием таскаться по этажам. — Ключ-то есть…

— Нет, — я покачал головой, задумчиво разглядывая скулящего на полу человека. — Сам точно не буду. Видишь, как он нервничает? Словно знает что-то такое, чего не знаем мы. Возможно что-то очень плохое.

— Как скажешь, — не стал спорить Гусь и большими, тяжелыми шагами направился к лестничному пролету.

— Может, там бомба? — спросил Миха, прикуривая новую сигарету. — Заминировали на случай визита непрошеных гостей.

— Может, — кивнул я, хотя в такой поворот событий верилось с трудом. Скорее уж этот перепуганный хряк просто панически боялся ответственности за чужие деньги. Или же был настолько запуган, что уже не мог контролировать себя.

Вскоре вернулся Гусь, буквально подталкивая перед собой второго заложника — того самого здоровяка, что оставался в кабинете директора. Тот выглядел не лучше своего начальника — бледный, потный, он беспомощно хлопал глазами.

— Дай ему ключ, пусть откроет. И этого, — я кивнул на подобравшегося с пола и прислонившегося к стене директора, — туда же пихни, рядом постоит. На всякий случай.

В бомбу я по-прежнему не верил. Неоткуда ей тут взяться. Но чем истеричнее вел себя толстяк, тем больше въедливых, холодных червячков сомнения шевелилось у меня внутри.

Ну а что? А вдруг? Вдруг нас ждали? Может это хорошо спланированная операция? Сунешься к сейфу — и ба-бах! Поминай как звали.

Второй, молча взял протянутую ему связку. Его пальцы, хоть и дрожали, но двигались увереннее. Он покрутил ключи в руках, быстро выбрал нужный — длинный, желтый, — и без тени сомнений подошел к сейфу. Он не выглядел напуганным до полусмерти. Скорее отрешенным.

— Открывать? — тихо, апатично спросил он, вставляя ключ в замочную скважину.

— Нет, постой рядом, полюбуйся на стенку, — мрачно пошутил Миха.

Гусь в это время грубо подтолкнул директора поближе к сейфу. Тот издал тихий, жалобный звук, похожий на писк мыши, попавшей в капкан.

Ключ повернулся с глухим, смазанным щелчком. Бухгалтер решительно взялся за массивную ручку, провернул ее и потянул на себя тяжелую дверцу.

— Нихрена себе… — присвистнул Гусь, и его глаза округлились. Он медленно обернулся к директору, и его лицо снова исказила гримаса бешенства. — Ах ты, жирная сволочь! — И он, почти не целясь, от души съездил ему по второму уху, отчего тот снова съехал по стене на пол.

Честно сказать, такое я видел только в голливудских боевиках. Сейф, а размерами он был с добротный кухонный шкаф, оказался доверху, под завязку, набит аккуратными, ровными пачками денег. Нижние полки — рубли. Разного достоинства, но в основном крупные купюры. Плотные, хрустящие кипы. Верхние полки — доллары. Зеленые, новенькие, пахнущие типографской краской стодолларовые купюры, упакованные в прозрачную полиэтиленовую пленку. Богатство лежало плотно, соблазнительно, гипнотизируя одним своим видом.

— Сколько здесь? — покосившись на зажавшегося в углу, всхлипывающего директора, спросил Миха. Его обычная ирония куда-то испарилась, в голосе звучало чисто профессиональное любопытство.

— Не знаю точно… — заскулил тот, прикрывая руками лицо. — Много… Очень много…

— Не скажешь сколько, получишь в другое ухо, чтоб симметрично было, — с трудом оторвав взгляд от денег, пригрозил Гусь. Он явно был впечатлен.

— Это не мое! — внезапно закричал директор, и в его голосе прорвалась настоящая, неподдельная истерика. — Вы понимаете? Это не мои деньги! Меня за них просто убьют! Вы не знаете этих людей!

Мои внутренние червячки сомнения ожили и зашевелились с новой силой.

— А ты знаешь? — я сделал шаг к нему, и мой голос стал тише и опаснее.

— Знаю! — он захлебнулся. — Это страшные люди! Вы даже себе не представляете, насколько! Они не прощают ошибок!

— Ну так ты же нам сейчас все и расскажешь? — я наклонился к нему. — Кто они, откуда и чем так страшны? Правда ведь? Выложишь все по чесноку.

— Они меня убьют! — он забился в истерике, затряс головой. — Не могу! Я не вру! Это очень, очень плохие люди! Они найдут! Они всегда находят!

Миха и Гусь переглянулись. Веселье окончательно покинуло их лица. В воздухе повисло тяжелое, нехорошее предчувствие.

Я медленно присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Уставился прямо в его заплаканные, полные ужаса глаза.

— Знаешь, в чем твоя главная проблема? — спросил я почти мягко.

— Н-нет… — он резко мотнул головой, и брызги слюны и слез полетели на мои брюки.

— Проблема в том, — продолжал я тем же ровным, холодным тоном, — что если ты не расскажешь мне всё прямо сейчас, вот в эту самую секунду, то тебе уже не нужно будет никого бояться. Никаких «страшных людей». Потому что я лично, своими руками, продырявлю твою тупую, непонятливую башку, а твой жирный труп выброшу в ближайшую канализацию. Это понятно? Или нужно объяснить еще раз, помедленнее?

Директор замолчал. Он просто сидел и трясся, смотря на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалась настоящая пропасть отчаяния.

— В общем, — я вздохнул и поднялся. — У тебя десять секунд. Или ты начинаешь выкладывать всё как на духу, без утайки, или я начинаю дырявить. Решай.

Дальше уговаривать его не пришлось. Психика толстяка окончательно сдала под тяжестью последней угрозы. Прямо так, не вставая с засаленного пола, весь в соплях и слезах, он начал каяться. Его речь была бессвязной, прерывистой, перемежающейся всхлипами и судорожными вздохами.

— Я тут не причем! Они! Они заставили меня! — он бил себя кулаком в грудь, оставляя на дорогой ткани жирные пятна. — Они всех нас здесь заставили! Всех!

— Конкретнее говори, — холодно порекомендовал Миха. — «Они» — это кто? Призраки? Инопланетяне? Имена, фамилии, должности.

Я же молча поднялся, почувствовав, как заныла спина от неудобной позы, и тяжело опустился на стул напротив этого жалкого зрелища. Стул заскрипел под моим весом.

— Они давно уже здесь всем заправляют! — захлебывался директор, размазывая по лицу влагу. — И не только здесь! По всей области! Может, и дальше…

— Ещё конкретнее, — потребовал я. — Кто приходил? Говори.

— Фамилий я не знаю, клянусь! Только имена… Сергей Петрович, Николай Степанович… И то, что они как-то связаны с КГБ и горкомом! Очень сильно связаны! Они говорят, что делать, мы делаем! Никто не спорит!

— Деньги откуда? — перебил его Миха, указывая пальцем с сигаретой на зияющий сейф. — Откуда такие суммы?

— Это не мое, честное слово! — завопил он снова. — Этот кабинет… они его занимают, когда приезжают на комбинат! Как свой кабинет! Прошлый директор, Иванченко, он знал точно, с него все и началось! Он с ними договаривался! А мне сказали — сиди, считай и помалкивай!

— Часто приезжают? — спросил я, пытаясь выстроить в голове график.

— Каждую неделю! Как по расписанию! В среду, к одиннадцати. Приезжают, говорят, что делать, какие приказы спускать, оставляют деньги на зарплату и премии своим людям, и снова уезжают!

— Когда должны приехать в следующий раз?

— В среду! — выпалил директор, уставившись на меня выпученными, полными ужаса глазами. — Послезавтра! Ровно в одиннадцать!

В среду ли, в четверг ли — теперь это не имело никакого значения. Можно было никого не ждать. Эти «хозяева жизни», эти призраки из горкома и КГБ, сюда больше не явятся. Я медленно поднялся со скрипящего стула и подошёл к большому, пыльному окну. За ним расстилался вид на промзону комбината — бесконечные цеха, дымящие трубы, кучи металла наваленные между складами. Мир, который мы только что перевернули с ног на голову.

А если они и появятся, то явятся не на легковушке с парой телохранителей. Они приедут с армией. Не с теми сопливыми пацанами, которым даже нормальное оружие в руки не дали, а с настоящими, хладнокровными, готовыми на все профессионалами. Такими же, как мы. Только с другой стороны.

Наша задача сейчас — удержать то, что взяли. Зацементировать власть здесь, на этом клочке земли. И зачистить остальные проблемные участки в городе. Региональные и уж тем более областные связи, конечно, не восстановить — слишком хлопотно, да и не нужно. А вот город сам на себя замкнуть, создать автономный, самообеспечивающийся микромир — тут вполне может и получиться. Плановая экономика в таких небольших, замкнутых масштабах — это не так сложно. Тем более, рыночных отношений пока ещё нет, люди не избалованы, или, точнее сказать, не испорчены «буржуазными» понятиями о выборе и конкуренции. Они привыкли, что ими руководят. Главное — чтобы кормили и давали чувство минимальной стабильности.

Но одно меня напрягало, сидело занозой в самом мозгу. Общее положение дел. Картина, которая не сходилась. Да, наш вариант, вариант анархической, стремительной революции — а случившееся иначе не назвать, — мог бы быть чистым и правдоподобным, если бы не одно огромное «но». Те самые уходящие за кордон составы. С топливом, пшеницей, металлом и, я был уверен, прочими ценностями, которые пока не афишировались.

Даже если допустить, что в этот раз история пошла по другому, неизведанному пути, то уж очень этот путь был избирательным и… выгодным для кого-то другого. Насколько я помнил, Россия, а уж тем более весь Союз, всегда могла похвастаться огромными, неисчерпаемыми залежами всякого разного добра. От нефти и золота до леса и редкоземельных металлов. Причем в таких количествах, какие ни Европе, ни Америке, ни Китаю даже и не снились. И европейцы за этим добром, этим искушением, вообще раз в сто лет как по таймеру к нам ходили — с мечом и огнем.

Итог тех набегов, в целом, был один и плачевный для захватчиков: уходили, точнее, уползали несолоно хлебавши, оставив после себя пепел и руины. Но сам факт, сама эта многовековая тяга к нашим ресурсам — оставался.

А что если сейчас происходит то же самое, только действуют другим, гораздо более изощренным способом? Что если вся эта котовасия с перемещениями во времени и прочими аномалиями — и есть тот самый новый, высокотехнологичный «набег»? Не на танках и с ружьями, а через временные врата и манипуляции реальностью. Мысль, конечно, бредовая, отдающая дешевой научной фантастикой. Но доля жуткой, параноидальной правды в ней, как мне казалось, все-таки была.

Не получается взять в лоб, силой — берут в обход, используя саму ткань времени.

Внезапно дверь в кабинет с шумом распахнулась, без стука. На пороге, запыхавшийся, стоял один из наших пацанов. За ним пряталась аккуратно одетая женщина лет сорока с обветренным, суровым, не испуганным, а скорее усталым лицом. Типичное лицо советского рабочего-начальника среднего звена.

— Вот, нашел тетеньку, — выдохнул пацан. — Она, говорит, за выпуск составов отвечает. Диспетчер главный. Говорит, за последний месяц пятнадцать составов ушло. В каждом по сорок цистерн. Шестидесятитонных. И это только бензин. Остальное — отдельно.

Я начал механически прикидывать в уме. Пятнадцать составов. Сорок цистерн. Шестьдесят тонн в каждой. Цифры перемножались, складывались, превращаясь в абстрактное, не поддающееся осмыслению число. Тридцать шесть тысяч тонн. Только бензина. Только за один месяц. Только с одного, не самого крупного комбината. В голове это не помещалось. Это были не ворованные вагончики, это был системный, тотальный слив ресурсов.

— Вы ничего не перепутали? — голос мой прозвучал хрипло. Я обратился к женщине, пытаясь прочитать в ее глазах ложь или ошибку. — Может, документы старые? Или это годовой план?

Женщина нахмурилась, и в ее глазах мелькнуло профессиональное негодование. Она выпрямилась, с достоинством отряхнула рукав пальто.

— Обижаете, молодой человек, — сказала она четко, отчеканивая каждое слово. — У меня как в аптеке. Наличность — по ведомости, путевые листы — по накладной, отгрузка — по графику. Плюсик к плюсику, нолик к нолику! Все учтено, все подписано. И цистерн было сорок, и тонн — шестьдесят. Каждая. Так что не сомневайтесь.

— Пункт назначения известен? — спросил я у женщины, стараясь придать своему голосу как можно больше деловитости и уверенности. В голове уже вовсю строились планы, но для их реализации нужна была конкретика.

Женщина лишь усмехнулась в ответ. Её губы, тонкие и бледные, тронула едва заметная улыбка — смесь презрения и удовлетворения.

— Разумеется, — кивнула она, одним чётким, отработанным движением доставая из внутреннего кармана пальто сложенный вчетверо, истрёпанный по сгибам листок бумаги. — Вот, здесь всё написано.

Я взял листок. Бумага была шершавой, низкого качества, с надорванным краем, явно вырванная из учетной тетради. Чернила шариковой ручки местами расплылись, но почерк был удивительно четким и разборчивым.

«Станция „Раздольное“, НПЗ под номером семь три пять дробь семнадцать.»

Я перечитал строку ещё раз, медленно, вслух, будто ожидая, что буквы сложатся во что-то более понятное, в место на карте, которое я знаю.

— А где это? — поднял я глаза на женщину. — Это далеко отсюда?

— Понятия не имею, — пожала она плечами, и в её голосе не было ни капли смущения или сожаления. — География — не мой конёк. Да и в наших краях одно «Раздольное» на другом сидит. Нужно сверяться по карте. У него в столе должна быть подробная.

Я повернулся к директору, который за время нашего недолгого разговора окончательно обмяк и превратился в жалкое, трясущееся подобие человека. Запах дорогого парфюма, которым он, видимо, щедро полился с утра, окончательно перебило резкой, едкой аммиачной волной. Толстяк, судя по всему, не просто струсил, а реально «поплыл», и тёмное мокрое пятно на его дорогих, с идеальной стрелкой, брюках расползалось с неприличной скоростью.

— Что за НПЗ на Раздольной? — спросил я его, наклонившись. — Евгений Алексеевич? Что это за объект?

В ответ я получил лишь бессмысленный, заискивающий лепет и стеклянный взгляд, устремлённый куда-то в пространство за моей спиной.

— Уберите его куда-нибудь, — брезгливо сморщился я, кивнув на него головой одному из своих ребят, стоявших у двери. — В подсобку, в медпункт, не знаю. Приведите в чувство, переоденьте. И пару пацанов здесь, у двери, поставьте. А лучше человека четыре. Чтобы без глупостей. И чтоб никто не входил и не выходил без моего разрешения.

Мысли о том, что делать с теми деньгами, что лежали в сейфе, пока были хаотичными, обрывочными. Сумма, которую я видел своими глазами, была не просто большой — она была оглушительной, нереальной для нашего обшарпанного, полуразрушенного мирка. Но первое и главное, на что они пойдут — как минимум, значительная часть — это зарплата работникам. Все эти люди, от инженеров до рабочих, долгое время уже не видели нормальных, живых денег. Это был вопрос не просто справедливости или благородства, а элементарной, прагматичной безопасности. Сытый, получивший долгожданную зарплату человек гораздо меньше склонен к бунту, саботажу или к тому, чтобы продать тебя первым же конкурентам.

Второе — расходы на пацанов. Оружие, амуниция, питание, горючее, медикаменты — там тоже счёт шёл на десятки тысяч, если не больше. Но в сравнении с бюджетом всего комбината, с теми деньгами, что текли через него, — сущие копейки. Необходимые, но копейки.

Ну а дальше… Дальше посмотрим. Что-то мне подсказывало, что даже такая, казалось бы, неисчерпаемая куча денег в новых, изменившихся масштабах задач и ответственности закончится очень и очень быстро. Инфраструктура, которая вот-вот развалится, срочные ремонты, закупки сырья… Список был бесконечным и пугающим.

— А кто вообще, кроме этого, — я снова с холодным презрением посмотрел на выводимого под руки, почти невменяемого толстяка, — руководит предприятием? Точнее, кто реально может им руководить? Кто знает производство, технологии, людей? Кто здесь главный по технической части?

Ирина Васильевна — так звали женщину, задумалась, но всего на мгновение, перебирая в уме возможных кандидатов. Её взгляд стал жестким, оценивающим.

— Так ясно кто, — выдохнула она, — Тришкин. Виктор Сергеевич. Главный инженер, уже бывший правда. Этот, — она ядовито мотнула головой в сторону двери, — спустил его в цех, на обычную инженерную должность. За то, что тот слишком уж рьяно выступал против его «схем». Но по сути, он всеми техническими вопросами и занимается. Все бегут к нему, а не к официальному начальству. А этот, — её лицо скривилось от отвращения, — так, бюрократ! Дармоед! Бумажки подписывал да взятки брал!

Найти этого Тришкина оказалось задачей на удивление простой. Ответ был предсказуем:

— Так понятно где, в цеху у себя. Где ж ему ещё быть-то? Он там сутками пропадает. Если его нет в столовой, то только там.

Распрощавшись с Ириной Васильевной и оставив ей четкие инструкции, в цех я отправился не один, а прихватив с собой с десяток бойцов. Не столько для защиты — ситуация вроде была под контролем, — сколько для солидности, для создания нужного образа. Вид вооружённых, серьезных людей в камуфляже, с жесткими, недружелюбными лицами действовал на обычных граждан, привыкших к разгильдяйству и бардаку, куда убедительнее любых слов и приказов.

Само здание цеха снаружи напоминало гигантского, доисторического ржавого зверя, покрытого паутиной труб, лестниц и непонятных конструкций, как новых, так и изъеденных временем и агрессивной средой. А внутри… Внутри оно выглядело и ощущалось совсем не так, как я себе представлял промышленное предприятие. Первое впечатление — гигантская, адская бойлерная, сошедшая со страниц постапокалиптического фантастического романа. Давящий, низкочастотный гул, исходящий откуда-то из самых недр, от которого дрожала сталь под ногами и звенело в ушах. Воздух, густой, обжигающе-горячий и тяжелый, был насыщен парами мазута, серы, едкой химии и ещё бог знает чего. Дышать было нечем — горло сразу же сжалось, а глаза начали слезиться.

Повсюду — бесконечные, запутанные лабиринты разномастных, переплетённых и причудливо изогнутых труб всех возможных диаметров, покрытых толстым слоем грязи, окалины и многолетних наслоений краски. Сотни, тысячи вентилей, рычагов, шаровых кранов, манометров с дрожащими стрелками. Высоченные, уходящие в самый подкупольный мрак цистерны, которые кто-то из моего сопровождения обозвал «ректификационными колоннами», были оплетены лестницами и площадками. Повсюду стоял несмолкающий грохот, шипение пара, лязг металла.

— Тришкина где найти? — тормознул я молодого паренька в заляпанной мазутом робе и противогазной маске, сдвинутой на затылок. Его лицо было испачкано, но глаза выглядели устало-спокойными, привыкшими к этому хаосу.

Парень, почти не глядя на меня, ткнул большим пальцем вглубь цеха, туда, где густота оборудования казалась особенно непроходимой:

— Прямо до конца главного прохода, там лесенка железная, на второй ярус! Увидишь! Там ихняя будка!

Мы двинулись дальше, обходя лужи непонятной, маслянистой жидкости и груды запчастей, разбросанных, как после бомбежки. Действительно, в конце зала, у самой стены, змеилась узкая, крутая, железная лестница, ведущая наверх, к своего рода «рубке управления» — застеклённой со всех сторон будке, за замыленными стёклами которой виднелись смазанные, движущиеся тени людей.

— Останетесь здесь, — приказал я своим бойцам, уже начиная подниматься по скрипящим, прогибающимся под весом ступеням. — Ждите. Нечего народ пугать без дела. Если что — я крикну.

Никогда не имея прямого отношения к серьёзному, тяжелому производству, я твёрдо усвоил одно простое, железное правило: мастер есть — нехрен лезть! Поэтому мне и был нужен именно знающий, технически грамотный, уважаемый в коллективе человек. Тот, кто смог бы взять на себя реальное, а не бумажное управление комбинатом. Может, не один, а двое, десять или двадцать — не имело значения. Главное, чтобы сложный, опасный механизм под названием «комбинат» продолжал работать, дымить, гудеть и, самое главное, приносить деньги.

В будке было тесно, душно и так же немыслимо шумно. Воздух пах старым перегоревшим кофе, табачным дымом и потом. Трое мужчин в засаленных, пропотевших спецовках склонились над разложенными на столе чертежами и графиками. Я кашлянул, привлекая внимание, но меня не заметили. Тогда я постучал костяшками пальцев по дверному косяку.

— Здравия желаю. Подскажите, как найти Тришкина? Виктора Сергеевича.

Мужики обернулись почти синхронно, как по команде. Их лица были усталыми, напряжёнными. Самый мелкий и неказистый на вид, с умными, острыми, как шило, глазами из-под густых, насупленных бровей, холодно, без интереса бросил:

— Ну, я это. В чём дело?

— Поговорить можно с вами? Сейчас, на пару минут? — вежливо, но твёрдо, без заискивания, спросил я.

— Можно, но не сейчас, — он даже не взглянул на меня как следует, махнул рукой и снова уткнулся в какую-то схему, что-то помечая карандашом. — Давай после семи, на проходной подожди меня. Или лучше завтра с утра. Годится?

— Нет, вы не поняли… — покачал головой я, делая шаг внутрь.

— Это ты не понял, пацан, — уже явно раздражаясь, резко перебил меня Тришкин. Он оторвался от чертежа, и его взгляд теперь был направлен прямо на меня. — У нас работа, аварийная ситуация, вон, — он ткнул пальцем в сторону цеха, — теплообменник треснул! Важные вопросы решаем. Не до тебя. Отцу своему скажи — обещал, сделаю. Но не сейчас. Усвоил?

Судя по контексту и тону, он принял меня за чьего-то надоедливого отпрыска, какого-нибудь сынка местного чиновника, приехавшего решить свои мелкие делишки.

— Я от директора, — попробовал я уточнить, сохраняя спокойствие. — Вопрос срочный. Очень.

— От директора? — непонимающе, с какой-то едва уловимой насмешкой переспросил второй мужчина, высокий и чуть полноватый, лет сорока пяти, с умным, усталым лицом. — От Евгения Алексеевича? Он чего опять придумал?

— Ага. От него, — подтвердил я, чувствуя, как эта ложь начинает обрастать ненужными подробностями.

— Что ему ещё надо? — внезапно взорвался третий, широкоплечий крепыш с квадратным, обветренным лицом, самый молодой и импульсивный из троицы. — Говорено же, не можем мы нарастить темпы! Технология у нас! Реактор шалит, давление скачет! У нас тут чё, по его хотению законы физики меняться должны?

— Не в этом дело, — попытался я парировать, чувствуя, что диалог заходит в тупик и вот-вот перерастет в откровенный скандал. — Мы можем поговорить с вами наедине? Это действительно очень важно.

— Пацан, ты вообще слышишь, что тебе говорят? — Тришкин резко повернулся ко мне всем корпусом. Его тщедушная, на первый взгляд, фигура вдруг показалась удивительно плотной и грозной. Он сделал шаг вперёд, расправив узкие плечи. — У нас тут чрезвычайная производственная ситуация! Понимаешь? ЧП! Тебя послали, вот и иди, передай, что заняты! И чтобы больше не присылал!

— Мужики… — я поднял руки в миролюбивом жесте, но голос мой стал ниже, твёрже и холоднее. — Я сказал — мне похуй на ваше ЧП. Уделите мне пять минут, я задам пару вопросов и уйду. Хорошо?

— А если нет? — набычился Тришкин, его глаза, глубоко посаженные, сверкнули из-под нависших бровей. — Что ты сделаешь? Пожалуешься папочке?

— Тогда поднимутся вон те ребята, — я спокойно, почти лениво взглядом показал вниз, на выстроившихся у лестницы моих парней. Десять вооруженных автоматами, суровых, с каменными лицами мужчин в камуфляже смотрели наверх без особого дружелюбия, ожидая команды. — И вам всё равно придется пойти со мной. Но уже без всяких разговоров, без «пяти минут» и без вашего драгоценного ЧП. Поняли?

Тришкин проследил за моим взглядом. Его уверенность и раздражение пошатнулись, сменившись настороженностью, а затем и холодной, трезвой оценкой ситуации. Он молча посмотрел на своих коллег, потом обречённо вздохнул, стянул заляпанные машинным маслом перчатки и швырнул их на стол.

— Ладно. Только быстро. Идём.

Я не стал уходить далеко, остановившись на открытой металлической площадке перед будкой, чтобы нас не слышали его коллеги, которые смотрели нам в спины с явным беспокойством. Развернулся к своему визави.

— Буду краток. Поэтому задам всего один вопрос.

— Ну, — буркнул Тришкин, скрестив руки на груди. Его поза была закрытой, враждебной.

— Теоретически, вы смогли бы управлять всем этим хозяйством, — я обвел рукой всё пространство цеха, — вместо нынешнего директора? Взять на себя полное оперативное руководство комбинатом?

Он на секунду остолбенел, его брови поползли вверх. Потом лицо его исказила гримаса то ли удивления, то ли презрения.

— Вместо Евгения Алексеевича? Ты серьёзно? Это что, шутка такая?

— Абсолютно серьёзно. Это не шутка.

— Честно? — он прищурился, пытаясь понять подвох.

— Разумеется. Мне не до шуток.

— Рулить вместо Евгения Алексеевича может даже его кресло, — с горькой, скептической усмешкой выдохнул Тришкин. — Только пользы будет больше. Оно хоть молчит и не мешает работать.

— То есть, сможете? — переспросил я, ловя его взгляд, стараясь уловить в нем не только сарказм, но и искру профессиональной уверенности.

Тришкин фыркнул, но в его глазах, глубоких и умных, мелькнула не то чтобы надежда, а скорее азарт инженера, которому наконец-то предлагают покрутить ручки сложного, интересного и давно знакомого механизма, не оглядываясь на идиотов.

— Справлюсь. Вопрос не в этом. Вопрос — зачем? И кто ты такой, чтобы такие вещи предлагать?

— Значит, сможете. Отлично. Это всё, что мне нужно было знать. Собирайте свои вещи, — я кивнул в сторону будки. — Поедете со мной. Будете принимать объект. Сейчас.

— Ты вообще кто? — его удивление сменилось настороженностью, смешанной с растущим недоверием. — Может, хватит уже? Объясни нормально!

И в этот момент я окончательно отбросил последние сомнения в его «профпригодности». Внешне — мелкий, нелепый, в засаленной, пропахшей мазутом робе. Но взгляд… Взгляд был стальным, цепким, прожигающим. Таким взглядом смотрят люди, которые знают себе цену, которые прошли сквозь огонь и воду, которые не боятся ни проблем, ни начальства, ни чёрта лысого. Именно такие люди мне и были нужны.

— Меня зовут Дмитрий, — сказал я, на секунду запнувшись, подбирая нужный, весомый термин. — Я… э-э… кризис-менеджер. Временный управляющий, назначенный для наведения порядка на этом объекте. Все полномочия имею.

Если поначалу до Тришкина не доходила вся серьёзность происходящего, то оказавшись на свежем воздухе и несколько раз по пути в головное здание встретившись с вооруженными патрулями, которые чётко докладывали обстановку, он стал смотреть на меня совершенно другими глазами. Его скепсис сменился настороженным, но живым интересом.

— Но как так получилось? — смешно, по-птичьи склонив набок голову, спросил он, выслушав мою краткую речь о смене руководства. — Он же… он же везде своих людей расставил! И в охране, и в плановом отделе, и в бухгалтерии! Как вы так быстро…

— Сейчас это не важно, — резко, но без грубости отрезал я, останавливаясь перед массивной дверью кабинета директора. — Вникайте в суть. Делайте то, что умеете делать лучше всего. А со временем сами всё поймёте, как и что. — Я толкнул тяжелую дверь, открывая перед ним вид на бывшее царство Евгения Алексеевича. — Добро пожаловать в новый мир, Виктор Сергеевич!

Спустившись вниз, я едва не столкнулся со Славой-солдатом. Он, видимо поджидая меня, замахал руками так, словно тонул.

— Диман! Там к тебе… — он запнулся, переводя дух. Лицо у него было встревоженное, вспотевшее.

— Успокойся, Слава. Что-то случилось? — спросил я, останавливаясь и оглядывая его.

— Там товарищи подъехали, — он сглотнул, — на «Волге» такой, синей. Спрашивают директора. Настойчиво так спрашивают.

— Какие товарищи? Узнал? — во мне насторожился старый, дремавший где-то глубоко внутри сторожевой пес.

— Один… мент, точно. Где-то видел, лицо знакомое. Второго не знаю, но… тоже на мента похож.

Выйдя из здания администрации, я сразу понял, кого имел в виду Слава. Возле проходной, в плотном, но почтительном кольце наших ребят, застывших в напряженной готовности, стояли двое. Мужчины в почти одинаковых практичных серых куртках из болоньевого шелестящего материала. Лиц я с этого расстояния и под вечерними сумерками не различал, они смотрели в сторону ворот, но силуэт одного, более приземистого, показался знакомым.

— Вон те двое, — прошептал Слава, идя чуть позади и кивая головой в сторону «товарищей». — Припарковались у самых ворот, даже двигатель не заглушили.

Не спеша, стараясь дышать ровно, я подошёл к группе. Ребята молча расступились, пропуская меня. Я остановился в паре шагов от незваных гостей, скрестил руки на груди.

— Здравствуйте. Вы меня искали? — произнес я нейтрально.

Они обернулись. И я чуть не выругался вслух от внезапного, острого удивления. Одним из этих двоих был мой «старый знакомый», участковый. Тот самый, которого мне как-то раз довелось «спеленать» на крыше недостроенного морга. И если поначалу, он меня не узнал — его взгляд скользнул по мне равнодушно, — то после моего короткого вопроса, я воочию увидел, как его широкое, мясистое лицо стало медленно вытягиваться, будто тая на солнце. Глаза округлились, брови поползли вверх. Голос. Он явно среагировал на мой голос.

Пока он приходил в себя, его напарник, более высокий и возрастной, с умными, холодными глазами на невыразительном лице, сделал шаг вперед.

— Мы навели о вас кое-какие справки, — начал он ровным, казённым голосом, без всяких приветствий. — О вашей… организации. — Он произнес это слово с едва уловимой, но отчётливой насмешкой, окидывая взглядом ребят. — Я — Козлов Виктор Осипович, полковник милиции.

— Понятно, — кивнул я, не выражая ни удивления, ни почтения к званию. Хотя полковник — это серьезно.

— Дело вы затеяли, надо признать, хорошее, — продолжил Козлов, делая паузу и изучая мою реакцию. Его глаза были как у удава — неподвижные, гипнотические. — Я бы даже сказал, правильное. В нынешних условиях, когда государственные структуры… испытывают определенные трудности, инициатива граждан особенно ценна.

— Но? — поторопил я его. Участковый всё ещё молчал, не сводя с меня взгляда, полного ненависти.

— Но? — полковник притворно удивился, слегка приподняв бровь. — Да нет, никакого «но». Просто хочу предупредить. Есть определенные… люди. Для которых вы и ваши ребята очень неуместны. Как кость в горле.

— Америку вы мне, товарищ полковник, этим не открыли, — я позволил себе усмехнуться. — И что дальше?

— Ничего. Абсолютно ничего с моей стороны. Я здесь лишь как предвестник. Как голос из будущего. Просто имейте в виду, что у вас могут быть очень серьёзные проблемы. И не я их вам создам, отнюдь. — Он развел руками, изображая искренность.

— Тогда кто?

— Другие люди. Я сам, честно говоря, толком не знаю, кто они, хоть и не раз… сталкивался с последствиями их деятельности. — В его голосе впервые прозвучала какая-то неуверенность, словно он и правда чего-то боялся.

— Так бывает? Полковник милиции не знает, с кем имеет дело? — я не скрывал скепсиса.

— Увы, бывает. Очень даже. Общие знакомые, совместные… мероприятия. Но без персоналий. Имена — в лучшем случае.

В голове молнией сверкнула догадка.

— Эти общие мероприятия… случайно не подпольные бои без правил с тотализатором? — бросил я наугад, в упор глядя на него.

И попал, что называется, в яблочко. Судя по тому, как на долю секунды дрогнули его веки, как зрачки сузились, а в глубине холодных глаз мелькнула быстрая, как вспышка, тень удивления и тревоги, — попал точно. Но всего на миг. Опытный оперативник тут же взял себя в руки, его лицо снова стало маской вежливого непонимания.

— Не понимаю, о чем вы? — слишком спокойно, даже неестественно спокойно ответил он. — Что еще за бои? Это что-то армейское? Вроде учений?

Я не отступал. Надо было давить, пока он не опомнился.

— Фамилия Бухтомин вам о чем-нибудь говорит? — коротко спросил я.

И снова — та же мгновенная, едва уловимая реакция. На этот раз — легкое побледнение кожи вокруг губ, чуть заметное подрагивание скулы. Словно я ткнул его раскаленной иглой в самое больное место.

— Как вы сказали? — переспросил Козлов, и его голос стал тише, холоднее, опаснее. В нем появились стальные нотки.

Но я уже принял решение. Медлить было нельзя. Эти двое наверняка многое знали, а их визит «с предупреждением» был на самом деле разведкой боем. Если я их сейчас отпущу, следующее посещение будет менее дружелюбным и более многочисленным.

Я резко обернулся к своим ребятам, которые стояли в окружении, ловя каждое слово.

— Обоих — в подвал! — скомандовал я коротко и жестко, не повышая тона, но так, чтобы было понятно — обсуждению не подлежит. — Под усиленную охрану. До моего личного распоряжения. И по разным углам, слышите? Чтобы не общались меж собой!

Ребята двинулись моментально, без лишних слов. Схватка была короткой и молчаливой. Участковый почти не сопротивлялся, лишь обречено опустил голову, словно изначально ждал этого. А вот полковник Козлов взорвался. Он визжал, он шипел, как разъярённая кошка, вырывался, и его голос, срываясь на хрип, метался по двору:

— Вы что, с ума сошли⁈ Я полковник милиции! Я пришел по-хорошему! Предупредить! Что вы себе позволяете⁈ Я вас уничтожу! Вы… вы…

Но его уже грубо заломали и куда-то поволокли.

Я же остался стоять на том же месте, слушая, как его голос теряется в глубине здания, и чувствуя странное облегчение. Я не испытывал ни страха, ни торжества. Только тяжелую, давящую уверенность в том, что точка невозврата теперь уже окончательно пройдена. Я задумался, пытаясь уловить связь между подпольными боями, этими ментами: продажным участковым и таким же полковником, — и тем бардаком, в котором оказалась вся страна. Какая-то паутина, теневая структура, паразитирующая на системе.

И так прикидывал, и эдак. Версий, точнее того, что могло бы так называться, у меня не было. Лишь какие-то обрывочные, бредовые предположения, смутные намётки. Но вот так чтобы сложить это в единую, логичную картину — не получалось. Не хватало фактов. Не хватало звеньев цепи.

Радовало, если это слово тут вообще уместно, лишь одно. Вот разберусь с текучкой, с самыми неотложными делами, возьму в руки паяльник, раскалю его докрасна, и узнаю всё, что скрыто в головах этих двоих. Все их секреты, все ниточки. Хотя, думал я, глядя на заходящее солнце, паяльник, пожалуй, не пригодится. Такие люди, как этот полковник, обычно говорить начинают гораздо раньше, чем почувствуют запах своей собственной палёной задницы. Достаточно просто создать им правильные условия. А в этом я кое-что понимаю.

Но уже не сегодня. Этому дню определенно нужна точка. Он оказался настолько насыщен событиями, нервными потрясениями и принятием сиюминутных решений, что в голове царил теперь самый настоящий бардак. Мысли путались, наскакивали друг на друга, прямо как у классика — «смешались в кучу кони, люди…» Надо остановиться. Отдохнуть, отключиться, привести себя в порядок, разложить этот виртуальный хаос по полочкам.

Домой возвращаться не хотелось категорически — там родители, вопросы, ненужные объяснения, на которые у меня не было ни сил, ни правдивых ответов. На базу тоже. Там постоянно кто-нибудь дёргал, требовал внимания, мешал сосредоточиться. В перспективе я рассчитывал перенести командный пункт на территорию комбината, но сейчас я не хотел заморачиваться даже этими мыслями.

А вот гараж… подошёл бы идеально. Там тихо, пусто, пахнет дровами, пылью и спокойствием. Там меня никто не потревожит.

— Мне надо отъехать, — подошёл я к Михе и Гусю, которые как раз возвращались к проходной, о чем-то негромко переговариваясь. Оба выглядели уставшими, но собранными. — Ключи от девятки у кого?

— У меня, — Миха полез в карман замусоленных джинс, доставая связку с двумя ключами и брелоком в виде свинки. — Заправлена, я сегодня утром двадцать литров залил.

— Может, с тобой кого? А то мало ли что? — напрягся Гусь, его злое, широкое лицо выражало искреннее беспокойство. — Время-то неспокойное.

— Нет, не надо. Я один. — мои слова прозвучали тверже, чем я планировал. — Занимайтесь здесь, я как закончу — появлюсь. Задачу свою знаете?

— Угу, — синхронно кивнули парни, и в их глазах я прочитал полное понимание и готовность. Это было главное.

Не задерживаясь больше, я забрал ключи, кивнул на прощание и, минуя проходную, направился к припаркованной справа от шлагбаума, в густой тени акаций, «девятке».

Дверь открылась с характерным скрипом. Я опустился на водительское сиденье, ощутив легкий дискомфорт. Пришлось подстроить кресло — Миха был ниже ростом, поэтому сиденье было подтянуто далеко вперед, и мои ноги теперь упирались в руль. Подвинув его назад, я отрегулировал и зеркала.

Перед тем как завестись, достал из-за пояса ТТ, снял его с предохранителя и положил на пассажирское сиденье, прикрыв сверху скомканной ветровкой. О плохом не думал, никакого особого предчувствия не было, но на всякий случай решил перестраховаться.

Завел двигатель. Он запустился с полтычка, ровно заурчав. Вырулив на главную дорогу, я поехал по направлению к центру города, машинально посматривая в зеркало заднего вида. Ничего подозрительного. Проехав до площади Шевченко, резко, почти не сбавляя скорости, свернул на одностороннюю улицу — против шерсти, нарушая все правила, но зато эффективно проверяя «хвосты». В зеркале мелькнул возмущенный жест какого-то бородача на обочине, но больше никого. Так и не заметив за собой слежки, я лег на «правильный» курс, в сторону гаражного массива.

До гаража отсюда минут двадцать неспешной езды. Чтобы отвлечься от давящих мыслей, ткнул клавишу включения магнитолы. Из динамиков вместо привычного шипения и шумов вдруг раздался неестественно четкий, казенный голос диктора. Новости? Я прибавил громкость.

«…миротворческие силы ООН займутся поддержанием порядка и стабильности на территории бывшего Советского Союза до полного завершения процесса демилитаризации и создания временного переходного правительства, — вещал голос, звучавший так, будто его хозяин объелся стекловаты. — Предварительные зоны ответственности распределены следующим образом: Московская и Ленинградская область попадают под юрисдикцию Соединенных Штатов Америки, Горьковская, Воронежская и Краснодарская — Великобритании, Оренбургская, Куйбышевская, Челябинская — Федеративной Республики Германии…»

На этом месте трансляция внезапно прервалась, и эфир снова заполнил привычный, успокаивающий белый шум, будто кто-то сверху решил, что с меня уже достаточно.

Я молча вырулил на обочину и заглушил двигатель. В наступившей тишине было слышно, как стучит в висках кровь.

«Вот как? — пронеслось в голове. — Что-то похожее уже было… в двадцатые годы. Как же это тогда называли? Не миротворцы, нет… Не агрессоры даже…» В памяти всплыли обрывки школьных уроков истории, фотографии в учебниках. «Интервенты! Вот, точно. Интервенция».

Ну да, я читал про американские войска во Владивостоке, про англичан в Архангельске и в Крыму, про японцев на Дальнем Востоке. Тогда, в итоге, их, конечно, выперли, но там и ситуация была другая — было молодое, но ядреное государство, была воля, была идея. Здесь же… Здесь под прикрытием голубых касок и благостных речей о «стабильности» наверняка случится то, к чему так давно и настойчиво стремятся наши «дорогие партнёры». Власти нет — она сама себя дискредитировала и разбежалась. Армия в полном раздрае и дезорганизации. Милиции, по сути, тоже нет, есть лишь отдельные островки вроде того же Козлова, которые быстро найдут общий язык с новыми хозяевами.

Предприятия — легкой промышленности, пищевой, тяжелой, всех тех, что производили хоть какие-то товары народного потребления, — почти все встали. Цеха пусты, народ разбежался. И только нефтеперерабатывающие, газодобывающие, и прочие сырьевые гиганты работают как часы, исправно качая заветные ресурсы. Да еще железные дороги и прочая логистика — она нужна для вывоза. Ну а что, идеальная колония получится. Основная работа — в добывающей отрасли, все товары — импортные, заморские, а местное население… оно само собой пойдет на спад, останется в итоге лишь необходимое для обслуживания скважин и трубопроводов количество. Остальных — голод, холод и болезни потихонечку заберут.

С такими тяжёлыми мыслями я снова завел машину и тронулся с места. До гаража оставалось совсем немного. Я доехал до нужного поворота, отмеченного сломанным фонарным столбом, и, не притормаживая у недавно поставленного силами кооператива самодельного КПП с двумя сонными ребятами, лишь махнул им рукой и проехал вглубь гаражного массива, в его спасительную, обволакивающую тень.

Приткнув машину к стене гаража напротив, к своей двери подходил как к чему-то родному, близкому. Достал ключ, сунул в замочную скважину, и вдруг почувствовал чужой взгляд. Прикинул, смотреть могли только со стороны оврага, больше неоткуда. Медленно повернул голову, — точно. Двое, стоят не прячась. Уходящее солнце бьет мне в глаза, поэтому лиц не вижу. Рука сама потянулась к пистолету, но коснувшись пустого кармана, вспомнил что оставил его под ветровкой на сидении.

— Не пальни ненароком! — раздался знакомый голос.

Мгновение я просто не мог вымолвить ни слова, парализованный не столько страхом, сколько абсолютным, всепоглощающим изумлением.

— Не ждал? — ухмыльнулся Шухер, его голос прозвучал негромко, но отчетливо в вечерней тишине. Белая полоска зубов резко выделялась на фоне его загорелого, обветренного лица. Он сделал медленный, почти небрежный шаг навстречу, и скрип гравия под подошвой прозвучал оглушительно громко.

Появись он где-нибудь в другом месте — на базе, у моего дома, — я бы, наверное, так не обалдел. Обещал же вернуться. Но здесь? В этом глухом углу гаражного массива, о существовании которого, я был абсолютно уверен, не знал никто, кроме меня?

— Умеешь ты удивлять, Колян! — наконец выдавил я из себя, пытаясь скрыть замешательство и вглядываясь в тень, из которой он появился. Там, в синей мгле между двумя ржавыми гаражами, угадывалась вторая фигура.

— Ну дак! Я ж говорил! — бодро ответил Шухер, подходя почти вплотную и протягивая руку для короткого, мощного рукопожатия. Его ладонь была шершавой, как наждак.

— Это ты удивляешь, Дима! — заговорил второй, голосом большого капитана. Он сделал шаг из тени, но узнавание не приходило. Кепка «аэропорт» была натянута почти на самые глаза, скрывая лоб и брови. Лицо обрамляла короткая, аккуратная бородка «топориком», а из-под длинных, чуть обвислых усов выглядывала тонкая, почти жестокая линия губ.

— Не обращай внимания, камуфляж такой… — подойдя вплотную, Лосев хлопнул меня по плечу своей здоровенной лапищей так, что я едва удержался на ногах. В его приветствии было что-то звериное, проверочное. — Давно не виделись.

— Пустишь на огонек? — кивая головой на все еще не открытую мной дверь гаража, спросил Шухер.

— Да конечно, заходите! — я повернулся, провернул ключ в замке, и с усилием толкнул тяжелую створку.

Они прошли внутрь первыми, я следом, нащупывая ногой порог. Света из открытой двери хватало, но я нащупал на полке у входа короткий огарок свечи и коробок спичек. Чиркнул, и дождавшись когда запалится фитиль, плотно прикрыл дверь. Так спокойнее.

— У тебя тут прямо второй дом… — оценивающе, как генерал на смотре, осмотрел захламленное, но обжитое пространство Лосев. Его взгляд скользнул по диванчику, по буржуйке, по канистрам с водой.

— Скорее убежище, — поправил я, втыкая свечу в самодельный подсвечник. — Сбегаю сюда, когда подумать надо. Или просто пересидеть. Здесь уютно, никто не мешает. — Я посмотрел на них. — Вы-то как про это место узнали? Я никому не говорил.

— Случайно. Не забивай голову, — отмахнулся Шухер.

— Скажи лучше: пожить тут можно у тебя какое-то время? — неожиданно спросил Лосев, упирая в меня свой взгляд, который теперь, в свете свечи — казался холодным и безжизненным.

— Да не вопрос, — ответил я без колебаний. — Живите, конечно. Запас еды не особо шикарный, но пока хватит. Потом еще подвезу. Вода есть — вон, две двадцатилитровые канистры, и в бутылках еще. Вы оба остаётесь?

— Нет, — покачал головой Лосев. — Николай с тобой пойдет. А тут… я тут только немного отсижусь. Пережду.

— Ясно, — кивнул я, хотя ничего не было ясно. — Вы откуда взялись-то? Где пропадали столько времени? И что в стране вообще происходит? Говорят, уже…

Мне не терпелось расспросить их, вывалить на них все свои вопросы. Эти двое, особенно Лосев, всегда казались мне людьми из другого мира, из тех кругов, где знают и решают гораздо больше, чем обычные смертные. Наверняка они знали больше, чем кто-либо из моих знакомых.

Лосев тяжело вздохнул, достал из кармана куртки помятую пачку «Беломора», вытащил одну папиросу, ловко прикурил от свечи. Пламя осветило на мгновение его жесткие, непроницаемые черты.

— Чтобы по сто раз не пересказывать и время зря не тратить, отвечу сразу на последний вопрос, — сказал он, затягиваясь и выпуская струйку едкого дыма. — Если коротко… — он сделал паузу, глядя куда-то поверх моей головы, — то происходит самый натуральный, полномасштабный писец. Без всяких метафор.

— А развернуто? — не унимался я. — В деталях?

— Деталей, — Лосев горько усмехнулся, — я и сам толком не знаю. Никто уже, наверное, не знает. Просто в один момент, понимаешь, в один абсолютно хреновый момент — всё пошло под откос. Не так, как было спланировано. Люди, те, что на самом верху руководили процессом, дружно исчезли. Испарились. Те, кто должен был их страховать и поддерживать снизу, на местах, — тоже как сквозь землю провалились. Все связи нарушились, информация перестала поступать, события вышли из-под контроля и понеслись в тартарары с какой-то дикой, нечеловеческой скоростью. И сейчас уже непонятно, кто друг, кто враг, кто во что играет и чего хочет на самом деле. — Он снова затянулся, и огонек папиросы ярко вспыхнул в полумраке. — Это, парень, всё, что я знаю. Остальное — догадки. И почти все они — плохие.

Глухой стук дверцы гаража, где мы оставили Лосева, прозвучал как точка, поставленная в короткой передышке. Теперь нужно было двигаться дальше. Я сел за руль «девятки», Шухер, тяжело вздохнув, устроился на пассажирском сиденье и, словно совершая священный ритуал, извлёк из-за пазухи бутылку. Не какую-нибудь, а «Сланчев Бряг». Золотисто-янтарная жидкость поблескивала в слабом свете, пробивавшемся через запыленное лобовое стекло.

— Посидим, помозгуем… — его голос был хриплым, уставшим, но в нем чувствовалось предвкушение.

Ключ повернулся в замке зажигания с сухим щелчком, мотор чихнул, взвыл и, наконец, завелся. Я тронулся, стараясь объезжать самые глубокие колеи на разбитой дороге. За окном проплывали серые, обшарпанные пятиэтажки, редкие прохожие шли, сгорбившись, под холодным ветром. Ехать до базы прилично, и я не спешил, поэтому успели поговорить. Точнее, это я спрашивал, а Шухер отвечал, подбирая слова, если, конечно, они у него были.

— В Москве полный беспредел, — в ответ на вопрос «как там в столице», начал он, глядя в окно на унылый пейзаж. — Магазины не работают, на рынках цены космические, денег нигде не платят, люди выживают как могут… Бегут кто куда… Одни на запад рвутся, заграницу, другие — сюда, лишь бы подальше от этого ада.

— Так у нас тоже не всё слава богу… — пробурчал я, лавируя между грудой кирпичей и ржавой арматурой.

— Не скажи, — резко парировал Шухер. — На периферии вообще попроще, тут хоть люди друг друга знают, не как в том муравейнике. А здесь, у нас в городе, особенно заметна разница. Мы пол страны проехали, я знаю, о чём говорю, видел, на шкуре своей прочувствовал! От Москвы до Урала — одна сплошная зона отчуждения.

— А как же власть? Кто-то же остался? Вояки?

Я очень хорошо знал, что армия — это такой механизм, как гидра: все головы за раз не срубишь, настолько всё продублировано. Одних генералов — тысячи, и каждый в состоянии возглавить обезглавленное подразделение. Закончатся генералы — придут полковники, потом майоры…

— С ними тоже всё не просто, — Шухер достал сигарету, прикурил, и едкий дым заполнил салон. Он приоткрыл стекло, и с шумом выдул струю дыма в окошко. Холодный воздух ворвался в машину, заставляя ежиться. — Самые главные, те, кто у руля, — все на той стороне. Сопротивление есть, но разрозненное, бестолковое. Мы, да и не только мы, ведь чего ждали?

— Чего? — я действительно хотел услышать его ответ.

— Думали, не пустим Ельцина, Горбачева накажем — Союз спасём. Иное что-то придумаем, сделаем как в Китае, только лучше. Рынок, но с человеческим лицом, без этого беспредела.

— Это кто так думал?

— Да все! — в его голосе прозвучала горькая ирония. — Я так думал, ты, Лосев. Остальные. Думали, что всё просто, мы же из будущего, на фоне местной серости — почти боги. Как решим, так и будет! Согласен?

Я резко сбросил газ, объезжая стаю голубей, клевавших что-то на асфальте.

— Нет. Не согласен. Я так не думал и не думаю. Мне вообще всегда параллельно на власть было, да и не знал я, что тут такое творится. Хотел пожить по-человечески, для себя, для близких. Думал, раз дали мне второй шанс, значит так надо, значит заслужил, значит достоин.

— Заслужил, не спорю, — согласился Шухер, и в его тоне впервые за весь разговор послышалась что-то похожее на уважение. — Но рано ты расслабился, война никуда не делась, всё как прежде. Только в этот раз они страну без боя решили взять, да что говорить, взяли уже, теперь как пирог пилят!

— Ну и что я-то могу? Что мы можем? Нас всего трое, а их — целый мир. Как быть?

— Ну не целый мир, тут ты загнул, — шмыгнул носом Шухер, выбрасывая окурок в щель окна. — А как быть? Не знаю. Ты же вон дело делаешь, так и делай дальше. Пока в своём городе, потом в соседнем, а там, глядишь, и область удастся под свое крыло взять… Не унывать, главное!

«Не унывать» — это хорошо. Только на самом деле унывать я и не собирался. Настроение было откровенно паршивое, тяжёлое, но не упадническое. Сделать хочется многое, тем более начало положено, а мозгов, как быстро и четко провернуть задуманное, не хватало. Сам по себе план прост: поставить на все ключевые посты города своих людей и вернуть предприятия, а вместе с ними и город, к жизни. Комбинат, хлебозавод, птицефабрика, несколько заводов, социальные объекты типа школ и садиков — это то, что на первом месте. Единственное «но» — не хватало людей. Если для пальбы и прочих силовых действий ещё кое-как набиралось, то толковых, а главное — верных, почти не было. Не поставишь же рулить хлебозаводом Гуся?

— Даже если и получится здесь, дальше-то что? Думаешь, не придут сюда? — не унимался я.

— Думаю я или нет, неважно, — отмахнулся Шухер. — Ты, главное, дело делай. А остальное само как-нибудь образуется. Сам же знаешь, сила в правде!

Да, знаю. В правде. Только знаю ещё и то, что правда разная бывает. У одних — одна, у других — другая, а у третьих — третья. Разные взгляды на одно и то же событие, на одну и ту же проблему. Так что высказывание о том, что сила в правде, неверное, точнее — неполное. Историю пишут победители, и на мой взгляд, оно должно выглядеть так: кто сильнее, тот и прав. Но говорить об этом Шухеру я не стал, он и сам всё прекрасно знает, а переливать из пустого в порожнее не хотелось.

Добравшись до базы, мы обнаружили там ожидаемое запустение. Пара парней на входе, развалившихся в старых, провалившихся креслах, выставленных на крыльце, подскочили, едва завидев сворачивающую к подъезду «девятку». В их глазах читалась смесь скуки и настороженности.

— Как тут? — спросил я, пытаясь вспомнить их имена — Витя? Слава? — но узнавание не приходило.

— Тихо, — пожимая плечами, ответил тот, что постарше, с тонким лицом и быстрыми глазами. — Кроме нас только Андрюха, он сейчас свет пытается починить, рубильник вырубило…

— Ясно. Он что, электрик?

— Ну так, соображает немного.

Я заглянул в темный проем. Света на самом деле не было. Вообще, отключения электричества были вещью нечастой, но случающейся, поэтому ничего странного в этом я поначалу не увидел. Даже паранойя, преследовавшая меня последнее время, отступила.

— Фонарик есть у кого?

Пацаны переглянулись.

— Есть, у Андрюхи, — ответил тот же самый.

— И что он говорит, починит? — так же заглянув в дверь, спросил Шухер, его крупная фигура заслонила скудный дневной свет.

— Вроде да. Постарается.

Идти в темноту не хотелось, тем более что кофе, который я рассчитывал сварить, варился на электрической плитке. Поэтому, дожидаясь результата, мы с Шухером расположились в любезно предоставленных нам креслах.

— Вы идите пока, Андрюхе помогите. Фонарь подержать, или отвёртку подать… — отправил пацанов Шухер, явно не желая чтобы они «грели уши».

Но говорить не хотелось. Солнце, бледное и холодное, уже висело на горизонте, небо потемнело, и ощутимо похолодало. Я подумал, что не появись Шухер с Лосевым, уже растопил бы буржуйку в гараже. Перед глазами даже явственно заплясали языки пламени, и почудилось, будто слышу уютный треск дров.

— Горит вроде что-то? — напрягся, привставая, Шухер и шумно потянул носом воздух.

Я тоже что-то почуял — едкий, сладковатый запах горящей пластмассы и дерева. И как только встал с кресла, из открытой двери подъезда повалил густой, черный, удушливый дым.

— Чёрт! Там же парни! Есть другой выход? — выкрикнул Шухер, отступая от задымленного дверного проема, его лицо исказилось от осознания происходящего.

К черному ходу, заваленному старыми шинами, мы добежали быстро, но единственное, что смогли увидеть, точнее услышать, — это визг покрышек скрывшегося за углом автомобиля. «Жигули», кажется, шестерка. Номеров не разглядеть.

Дверь была открыта, и из неё уже вовсю валил черный, ядовитый дым, полыхание огня было слышно даже снаружи.

— Давай-ка сваливать! Там бензин в бочках, выстрелы к РПГ, гранаты! Рванет — мало не покажется! — осознав насколько опасно находиться вблизи объятого пламенем помещения, выкрикнул я, уже хватая Шухера за рукав.

Зачем кому-то понадобилось поджигать наш «офис», вопрос не риторический, но не требующий сиюминутного ответа. Это я знал, что оружия здесь почти нет, кроме одного гранатомёта и нескольких десятков гранат. А тем, кто устроил поджог, это вряд ли известно. Поэтому и подожгли, надеясь лишить нас арсенала. Иначе, какой смысл? Да, кое-какие документы в сейфе, бумажки бухгалтерские. Ну и всё, больше ничего ценного. Только оружие.

— Развели нас как лохов… — тяжело плюхнувшись на сиденье, просипел Шухер, вытирая сажей запачканное лицо.

— Угу.

Я уже завел двигатель, резко дал по газам, и с визгом колес, стронул машину с места, увозя нас от этого костра.

— Знаешь их?

— Кого? Пацанов?

— Нет. Тех кто им приказал.

— Ты имена надеешься услышать?

— Ага. И паспортные данные, — буркнул он, оглядываясь на растущий за спиной столб дыма.

— Зря надеешься. Кто угодно мог, врагов я нажил столько, что можно полгода перебирать, а не найдешь. Они как грибы плодятся, что не сделаю — всё кому-то не нравится! Так что нет, не подозреваю. Но знаю, кто нам поможет.

— Кто?

— Менты.

— Ты что, в мусарню заявить хочешь? — схохмил Шухер, но смех его был сухим и безрадостным.

— Что-то около того… — ответил я, уже соображая в уме, где бы раздобыть исправный паяльник.

— Может, пожарных вызовем? — поинтересовался Шухер, когда мы уже отъезжали от горящего здания, в стеклах машины отражалось зарево, окрашивающее вечерние сумерки в зловещий багровый цвет.

Паяльника в итоге не нашлось, и, как выяснилось почти сразу, он бы и не пригодился — пленники сбежали. Весть застала нас прямо у проходной. Я стоял, впиваясь взглядом в Миху и Гуся, и едва сдерживал подкатывающий к горлу ком ярости, чтобы не заорать.

— Как? — выдавил я сквозь стиснутые зубы. Это был не вопрос, а требование объяснений, граничащее с прямой угрозой.

— Парней, что поставили сторожить, вырубили… Дверь выломали… — Миха виновато вздохнул, отводя глаза в сторону, где на стене висела облезлая, пожелтевшая от времени схема какого-то здания. Он чувствовал свою вину, и это его сковывало.

— Каким образом? — мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Они что, дверь когда ломали, никто не слышал? Или все тут внезапно оглохли?

Подсобка, в которой держали пленных ментов, была совсем небольшой, метра два на полтора, не больше. Настоящий каменный мешок, бывшее помещение для хранения швабр и вёдер. Без окон, без намёка на мебель, только голые, шершавые бетонные стены, и круглая отдушина в потолке, через которую не пролезет даже кот. Дверь была не железная, но крепкая, обитая жестью, с мощным замком. Сейчас же она беспомощно болталась на одной верхней петле, вторая была оторвана с куском косяка, древесина вокруг измочалена, словно по ней поработали ломом. Внутри, на сером бетонном полу, валялись лишь ошметки перерезанных веревок и окурок.

— Кто-то снаружи помог, — тихо, но с уверенностью заключил Гусь. — Из своих кто-то…

Искать крысу среди той кучи народа, что набилась на территорию предприятия, — всё равно что искать иголку в стогу сена, да ещё и в полной темноте. Набрав такое количество новых бойцов прямо с улицы, можно было заранее предположить подобное развитие событий. Глупость, на которую пошли от безысходности, теперь аукалась по полной. Предатель был где-то здесь, среди нас, и, возможно, ухмылялся в кулак.

— Ясно, — резко, почти отрывисто, оборвал я поток самоедства. Ругать их сейчас было бессмысленно, надо действовать, и действовать быстро. — Собери мне парней. Человек пятнадцать. И так, чтобы без шума, только самых проверенных. Волга ментовская где?

— Отогнали в ангар, чтобы на глазах не маячила, — быстро, почти по-военному, отрапортовал Миха, явно радуясь возможности проявить активность и загладить вину.

— Подготовь её. Заправь, проверь по возможности. Чтобы не сдохла в самый неподходящий момент. И ещё одну машинку надо, только не «Москвич» и не УАЗик. Что-то более-менее быстроходное.

План только-только зарождался в голове, обрывками, но я уже знал — придется либо драпать, либо догонять. И в том, и в другом случае машины должны быть шустрыми и надежными.

Собирались недолго, суетливо, но без лишней паники. Уже минут через пятнадцать наша небольшая колонна выруливала с территории комбината на пустынный проспект, залитый бледным светом поднимающейся луны и редких, еще работающих фонарей. В моей «Девятке», помимо меня, были Шухер, Гусь, Слава-солдат, и Паша, один из новеньких, но уже успевший завоевать авторитет в «пацанской» среде. В трофейной чёрной «Волге» — Миха с четырьмя парнями из старичков. Замыкала колонну «Семёрка» цвета «кофе с молоком»: трое проверенных бойцов и двое новичков, но из тех, кому, по заверениям Михи, можно доверять.

Цель была проста и одновременно сложна. Прикинув, куда скорее всего направятся сбежавшие менты, я решил, что это будет один из РОВД, и скорее всего ближайший к комбинату — «Ленинский».

Ехать недалеко, и вскоре мы уже парковались под ветвями огромного, раскидистого тополя, меж двух уныло застывших уазиков, похожих на брошенные консервные банки. Один, судя по сдутым колесам и рыжей ржавчине, пожиравшей пороги, был давно не на ходу, а за рулём второго сидел мент в сержантской форме, лениво ковырявшийся в разобранной рации. Едва увидев выскакивающих из машин мужиков с автоматами, он не стал открывать окно или хвататься за табель — он просто открыл дверь, медленно, почти церемонно вышел и молча, с отсутствующим, уставшим лицом, поднял руки. Он был слишком стар и опытен для ненужного героизма.

— Сколько народу внутри? — спросил я, кивком указывая на освещённое крыльцо РОВД. Здание из серого, обветшалого кирпича с зарешеченными окнами первого этажа казалось мрачным и неприступным, как крепость.

— Дежурный с помощником… пара следаков, опера должны быть… — сержант говорил монотонно и очень спокойно. Его глаза были пусты.

— Полковник на месте? — рявкнул Шухер, подходя вплотную. Его массивная тень накрыла сержанта с головой, и тот невольно отступил на шаг.

Тот замер, но, видимо, окончательно решив не геройствовать, лишь кивнул, сглотнув ком в горле.

— Давно появился?

— Минут десять, не больше.

— Один?

— Нет… с участковым из Октябрьского…

Ну вот, расклад прояснялся. Оставалось только правильно сыграть.

— Двое — на другую сторону, смотрите окна, — чётко, по-командирски, раздавал указания Шухер, уже взявший на себя тактическое руководство. — Если кого заметите, задержать, желательно без стрельбы. Но если припрет… наглухо не валить. Это понятно?

Я же в это время присматривался к темному, слепому окошку на углу здания, на втором этаже. Оттуда не лился свет, как из других.

— Что там? — спросил я у сержанта, не отрывая взгляда от черного квадрата окна.

— Туалет, — так же просто, без эмоций, ответил он.

— На каком этаже опера? — из всех названных, эта часть милицейских работников была самой опасной, самой непредсказуемой, поэтому начать я решил именно с них.

— На третьем… кабинет в конце коридора, направо.

Попасть внутрь оказалось несложно. Заблокированная главная дверь нас не интересовала. Полезли через туалет, окно которого было приоткрыто. Лезть, правда не слишком удобно, но мы справились. И, судя по гробовой, звенящей тишине в коридорах, нас ещё не заметили. Я вышел первым, за спиной чувствуя плотное, надежное присутствие Михи. Гусь остался прикрывать тыл, его силуэт замер в дверном проёме, сливаясь с тенями. В коридоре было темно, свет горел только на лестнице и в стороне дежурки. Клетку-аквариум видно отсюда, но там, к нашему счастью, пусто, поэтому прятаться не имело смысла. Не скрываясь, мы быстрым, почти бесшумным шагом прошли к лестнице. Где-то наверху слышались приглушённые, торопливые голоса. Мы были уже близко. Очень близко.

Лестница встретила нас липким холодом бетона и запахом остывшей плитки. Голоса сверху стали четче. Я поднял руку, заставив группу замереть на площадке между первым и вторым этажом. Прислушался.

— … никто не видел, я проверял. Говорю же, чисто! — это был молодой, напряженный голос.

— Успокойся, лейтенант. Главное — нас это не касается, — возразил другой, старше, с бархатистыми, начальственными нотками. Опера.

Шухер, прижавшись к стене, выглянул из-за угла и тут же отпрянул назад, молча показав два пальца. Двое. В коридоре на втором этаже. Один — у окна, спиной к нам, второй — ближе, в дверном проеме какого-то кабинета.

Тактика была проста, как кувалда. Миха, двигавшийся тише, чем можно было предположить, глядя на его тушу, плавно обнял автомат покрепче. Я кивнул.

Вышли стремительно, без криков. Лейтенант у окна не успел даже обернуться — Миха приставил ему ствол к виску, и тот замер, остекленев от ужаса. Второй, постарше, в расстегнутой куртке поверх жилетки, инстинктивно потянулся к кобуре, но застыл, увидев, как с другой стороны на него наводит свой ствол Слава-солдат. Его взгляд метнулся между нами, оценивая шансы. Их не было.

— Пушку, — тихо сказал я. Оперативник молча достал пистолет из кобуры. — Где полковник?

Он промолчал, сжав губы. Но его взгляд самопроизвольно скользнул в конец коридора, туда, где угадывалась дверь в туалет. Этого было достаточно.

— Связать, заткнуть и в кабинет, — распорядился я. С этим справились за секунды.

Дежурный на первом этаже был нейтрализован так же бесшумно — Паша с Михой вошли в дежурку и скрутили его, не дав поднять тревогу. Его помощник, судя по всему, отлучился — его мы так и не нашли.

Здание замерло. Оно было наше. Теперь — полковник.

Мы двинулись к той самой двери в конце коридора. Она была приоткрыта, из щели лился тусклый свет. Но из-за нее не доносилось ни звука.

Шухер жестом приказал остальным занять позиции по обе стороны, прикрыв тыл. Я подошёл вплотную, почувствовав холодок нехорошего предчувствия под лопатками. Плечом толкнул створку, и она со скрипом распахнулась.

Картина была статичной и страшной в своей завершенности. Полковник сидел, прислонившись спиной к кафельной стене, под раковиной. Его глаза, широко раскрытые, смотрели в пустоту, рот был приоткрыт в беззвучном крике. На кителе, чуть левее груди, темнело небольшое, аккуратное пятно, но лужа крови, растекшаяся по полу из-под него, была огромной. Он был мертв.

Рядом, на корточках, застыл в неестественной позе участковый. Он как будто сгорбился, уткнувшись лицом в колени, но угол падения света выхватывал синеву его кожи и тонкую, темную полоску пореза на шее. Оба. Оба мертвы.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным стуком капли из недозакрученного крана. Никто не сказал ни слова.

И в этот момент из дальнего конца коридора, из-за поворота, ведущего к кабинетам оперативников, донёсся короткий, металлический лязг. Будто что-то упало.

— Кто там? — рявкнул Шухер, разворачивая автомат.

Паша, самый молодой и горячий, уже рванул с места.

— Паша, стой! — крикнул я, но было поздно.

Он уже нёсся по коридору, его силуэт мелькнул за поворотом. Следом, тяжко загремев берцами, ринулся Миха, мы с Шухером — за ним.

Из-за угла донесся не крик, а короткий, утробный выдох, звук, похожий на хлопок. Когда мы влетели в короткий тупиковый коридорчик, картина была ясна. Паша стоял на коленях, пошатываясь. К его груди была прижата рука невысокого, тщедушного человека в темной, мятой робе, типа спецовки. Из-под ладони незнакомца торчала деревянная рукоять ножа. Клинок был целиком в сердце.

Незнакомец, увидев Миху, резко дернул нож на себя. Паша беззвучно рухнул на пол. А тот, словно кошка, развернулся и швырнул в нас тот самый нож. Миха инстинктивно уклонился, сталь со звоном ударилась о стену. Этой секунды хватило.

Незнакомец, не разбегаясь, подскочил к единственному в коридоре окну — маленькому, с грязными стеклами и деревянной рамой. Он не стал его открывать. Разбил локтем стекло, и выпрыгнул в образовавшийся проем.

Миха, рыча от ярости, подбежал к окну и высунулся наружу.

— Видишь? — крикнул я.

Миха лишь молча показал рукой вниз. Внизу, в кустах под окном, шевеления не было. Третий этаж. Прыжок серьезный, без подготовки ноги сломать как нечего делать. Но когда мы всмотрелись, в бледном свете луны было видно, что кусты примяты, а дальше, в темноте, угадывалось движение — тень, метнувшаяся за угол соседнего гаража. Он ушел.

Я опустился на колени рядом с Пашей. Его глаза были еще живы, в них плавала тень осознания, но она таяла с каждой секундой. Он попытался что-то сказать, но изо рта выплеснулась только алая пена. И все.

Миха стоял у окна. Я все еще сидел на кортах, глядя в пустые глаза Паши. Теперь в них не было ничего. Ни тени, ни осознания. Только стеклянный блеск под тусклым светом лампы.

— Шухер, — тихо сказал я, не оборачиваясь. — Забираем его.

Шухер, не проронив ни слова, подошёл и закрыл Паше глаза. Это было простое, почти инстинктивное действие, отсекающее последние следы жизни. Потом он кивнул Славе-солдату. Тот, с каменным лицом, выдавил дверь в кабинете напротив, скрылся в нем, и почти сразу вышел с покрывалом в руках, потом так же молча расстелил его на полу.

Миха грузно опустился на одно колено, аккуратно, почти нежно, поддел Пашу под плечи. Шухер подхватил за ноги. Тело, закутанное в покрывало, приподняли. Оно было обмякшим, безвольно податливым.

Мы понесли его обратно по коридору, мимо двери в туалет, где остались двое других мертвецов. Наши шаги отдавались гулким эхом в мертвой тишине РОВД. Лестница вниз показалась бесконечной. Миха с Шухером несли свою ношу молча.

Сержант, всё ещё стоявший с поднятыми руками, увидел нашу похоронную процессию. Его уставшее, пустое лицо дрогнуло, в глазах мелькнуло нечто, похожее на горькое понимание. Он молча опустил голову.

Тело уложили в багажник моей «Девятки».

— Опера, — коротко бросил я, поворачиваясь назад, к зданию. Ярость, холодная и острая, начинала вытеснять первоначальный шок. Нужны были ответы.

Мы вошли в кабинет, где оставили связанных ментов. Лейтенант, бледный, весь в поту, сидел, прижавшись спиной к стене. Оперативник постарше смотрел на нас исподлобья, в его глазах читалась не столько злость, сколько усталая покорность.

Я подошел к нему вплотную, не говоря ни слова. Просто смотрел. Потом резким движением сорвал с его рта кляп.

— Кто это был? — спросил я тихо. — Человек в робе.

Оперативник сглотнул, его глаза бегали по нашим лицам.

— Не знаю. Клянусь.

— Вранье! — рявкнул Шухер, ударив костяшками пальцев по стене рядом с его головой. оперативник вздрогнул и зажмурился.

— Я не знаю! — голос опера сорвался на писк. — Полковник… полковник… появился тут минут двадцать назад. С участковым. Был на нервах, весь перепуганный. Сказал никого не пускать, запереть все двери. Мы думали, он от кого-то прячется…

— От кого?

— Не сказал! Только твердил: «Никого внутрь не пускать». И все. Мы сидели тут, ждали… Потом вы…

— А ваш начальник? Начальник РОВД? Где он? — вклинился я.

Оперативник горько, почти истерично, фыркнул.

— Какой начальник? Его нет. Как и сотрудников. Девяносто процентов личного состава на службу не выходят. Уже третью неделю. Кто по домам сидит, кто… кто вообще сгинул. Мы тут, можно сказать, добровольцы-одиночки.

Он умолк, переводя дух.

Я посмотрел на Шухера. Здесь больше нечего было делать, и мы вышли на улицу.

Стемнело окончательно и похолодало. Луну затянуло рваными, низкими облаками, и от этого ночь стала совсем глухой, давящей. От здания РОВД отъезжали молча. В моей «Девятке» теперь пахло сладковатым, едва уловимым ароматом крови. Шухер сидел, уставившись в своё окно, его профиль был резким и неподвижным.

Я вел машину почти на автомате, руки сами крутили баранку, ноги давили педали. Что делать дальше? Полковник мертв. Участковый мертв. И какой-то призрак в робе, который режет людей с хирургической точностью и без последствий выпрыгивает с третьего этажа. Какая, к черту, чертовщина тут творится?

Мы медленно подкатили к знакомым воротам комбината. Шухер, молчавший всю дорогу, обернулся ко мне. Его лицо в свете приборки было усталым и серьезным.

— Пионер… А Пашу? Куда?

Вопрос простой, бытовой, и оттого еще более жуткий. Нужно решать, что делать с телом товарища. Оставить нельзя. Хоронить самим — некогда, да и негде.

— В морг, — выдавил я, и собственный голос показался мне чужим, сиплым.

Больше я ничего не сказал. Заехал на территорию, и заглушив двигатель, вышел. Хотелось одиночества.

Уйдя от фонарей в тень, поплелся через двор. Зашел в административку, поднялся по лестнице на третий этаж. В одном из кабинетов, где когда-то сидел какой-нибудь начальник по снабжению, стоял диван, просевший посередине. Я пнул дверь, она с скрипом закрылась. Без сил рухнул на прохладную ткань. Закинул руки за голову и уставился в потолок, в кромешную тьму, где не было видно ни зги.

Мысли снова поползли, тяжелые и беспорядочные. Полковник… этот незнакомец… Паша… Все это крутилось в голове, как заезженная пластинка, не предлагая ответов, только добавляя вопросов. Глаза слипались, тело ныло от усталости и нервного истощения. Чертовщина. Одна сплошная чертовщина.

И я уснул. Тяжелым, беспробудным сном, прямо в одежде и ботинках, пытаясь спрятаться от этой ночи в беспамятстве.

Проснулся от того, что кто-то назойливо тряс меня за плечо, но просыпаться и вылезать в промозглую реальность не хотелось категорически.

— Еле нашел тебя, вставай, там народ главного требует! — едва открыл глаза, как перед лицом замаячила озабоченная физиономия Гуся. В его глазах читалась тревога. — Давай, давай, время не терпит!

Выругался, сполз с дивана. Всё тело ныло, во рту вкус падали. Но моцион с умыванием и прочими радостями пришлось отложить. Через несколько минут, натянув на себя скомканную куртку, я уже стоял на бетонной площадке перед проходной.

Толпа гудела, как растревоженный улей. Человек двести, а то и больше. Мужики, женщины, лица у всех уставшие, озлобленные, глаза злые от безнадеги. Чувствовалась та грань, за которой терпение лопается, и люди готовы на все. Кто-то выкрикивал отдельные фразы: «Где расчет?», «Довольно обещаний!», «Хлеба давай!». Другие просто молча давили своей массой, и это молчание было страшнее криков. Они ждали не просто денег — они ждали знака, что жизнь еще может наладиться. Или окончательного приговора.

Видимо, ввиду моего возраста — а народ явно ожидал увидеть кого-то постарше, посолиднее, — когда я вышел, гудение стало громче, послышались недовольные возгласы. Но когда я, пропустив все приветствия, прямо, хриплым от недосыпа голосом, сообщил, что сейчас будет выдаваться зарплата сразу за все время задержки и в американских долларах, про возраст забыли. На секунду воцарилась абсолютная тишина, а потом грянул такой гул одобрения и облегчения, что, казалось, зашатались стены.

И понеслось. Так прошло еще три дня. Я куда-то бежал, что-то говорил, требовал, убеждал, разъяснял. Спал урывками, по два-три часа в сутки, кофе выпил ведра четыре, жалея, что нет еще на свете энергетиков. Парни, видя мое состояние, шепотом предлагали порошком закинуться, для бодрости. Я знал, к чему это приведет — сначала бодрость, потом трясучка, потом пустота и зависимость, — и наотрез отказывался. Держался на чистой злости и кофеине.

Дела, правда, продвигались хорошо. За это время мы смогли «оживить» еще несколько предприятий по округе. Запустили снабжение двух десятков магазинов, — пусть пока и минимальным набором продуктов: хлеб, молоко, крупы, консервы, — но по докризисным, человеческим ценам. Наладили работу на рынках с коммерсантами, выстроив четкую и жесткую параллель: платишь за охрану — работаешь спокойно. Не платишь — разбираешь разбитые киоски и считаешь убытки.

С комбинатом же пока было непросто. Никак не удавалось найти куда, точнее кому, уходили эшелоны с топливом. Конечный пункт назначения по бумагам был известен, но там, судя по словам машинистов, состав перецепляли к другому локомотиву. Кто стоял за этим — загадка. А без ответа на нее вся наша возня с комбинатом висела на волоске, ибо деньги быстро кончались.

В пятницу, примерно в обед, к комбинату, громко урча двигателями, подкатили два уазика с заляпанными грязью колесами и черными номерами. Я как раз стоял у пыльного окна на втором этаже административки, потягивал остывший кофе из жестяной кружки и смотрел вниз, на проходную. Их появление не сулило ничего хорошего.

Дверь одного из уазиков со скрипом открылась, и оттуда, сутулясь, вылезла знакомая фигура в помятой полевой форме. Это был тот самый майор, что не так давно пытался охранять комбинат, пока мы его вежливо не попросили. Он вышел, по-хозяйски осмотрелся по сторонам, его взгляд скользнул по крышам, заборам, охране. Потом он кивнул кому-то в салон автомобиля и твердой, военной походкой двинулся к проходной.

Не дожидаясь, пока меня позовут, я поставил кружку на подоконник, оставив на пыли темный круг, и спустился вниз. Встретил его прямо у входа, перегородив дорогу.

— Какими судьбами, товарищ майор? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь легкая усталость, а не напряжение.

Он остановился, уставился на меня изучающим, колючим взглядом, испытывая на прочность.

— Ты что ли за главного теперь тут? — пренебрежительно бросил он, игнорируя мой вопрос.

— Типа того, — не стал юлить я, держа его взгляд.

— Поговорить надо, — буркнул майор, отводя глаза и доставая из нагрудного кармана пачку папирос «Беломор».

— Так говори, — я скрестил руки на груди.

— Не здесь, — он резким движением головы указал на здание. — Тема деликатная.

Мы поднялись в мой кабинет — ту самую комнату с диваном. Майор прошелся по периметру, окинул взглядом голые стены, заваленный бумагами стол, потом тяжело опустился на стул. Он закурил, выпустил струйку едкого дыма и, глядя куда-то в угол, начал говорить. Деликатной темой оказался пришедший непонятно откуда, по каким-то остаточным каналам связи, приказ — встретить так называемый миротворческий контингент. А по сути, и это все понимали, даже этот твердолобый майор, — сдать город под управление иноземцам. Плюс к приказу из того же источника описание того что случилось с неподчинившимися вояками из соседней области. Их просто раскатали танками.

— Я с людьми посоветовался, — майор говорил с трудом, словно взвешивая каждое слово. — Говорят, что ты, конечно, тоже тот еще фрукт, но хотя бы наш, советский. И дела творишь, вроде бы, благие… А эти… — он сморщился, как от зубной боли, и махнул рукой, затушив о ножку стола недокуренную папиросу.

Выяснилось, что под началом майора оказался весь оставшийся контингент местной воинской части, и примкнувший к ним в результате каких-то договоренностей размещенный неподалеку танковый полк. Бойцов было не так много, основная часть личного состава разбежалась, но тех, кто остался — в основном офицеры да не успевшие смыться срочники, — набиралась почти тысяча человек. И главная проблема была в отсутствующем снабжении.

— Мне солдат кормить нечем! — майор зашелся сдавленным, яростным шепотом, вскочив и начав мерить комнату шагами. — Капусты квашеной на неделю осталось, хлеба давно нет, консервов нет! Сало прогорклое, да капуста эта… Черт ее дери! — он с силой ударил кулаком по косяку двери.

Накормить тысячу человек в сложившейся ситуации — задача архисложная. Но необходимая. Тысяча вооруженных мужиков, да с техникой, с танками… О таком подкреплении я и мечтать не мог, соображая, чем бы встретить этих «миротворцев». В голове уже начали складываться картинки: укрепленные КПП, блокпосты на выездах, наши ребята вместе с солдатами…

Но планы они на то и планы, что не всегда сбываются. Часы на стене показывали начало четвертого, когда в коридоре раздался топот и дверь с грохотом распахнулась, чуть не слетев с петель.

— Едут! — в кабинет, запыхавшись, ворвался Гусь. Его лицо было бледным, глаза выпученными от адреналина.

— Кто? — синхронно, как по команде, развернулись мы с майором.

— Колонна! Бронетранспортеры, машины… И флаги… чужие!

Оставив майора в кабинете с его тревожными мыслями, я выскочил в коридор. Гусь, уже оправившийся от первоначальной паники, стоял у окна, вцепившись пальцами в подоконник.

— С какой стороны? — спросил я коротко.

— Со стороны старой объездной, что к центру ведет. Минут пятнадцать-двадцать, не больше, и будут на въезде.

Пятнадцать минут. Времени в обрез.

— Собирай наших, и без лишнего шума.

Сам я уже бежал вниз, по лестнице, отдавая в уме приказы. Три машины: моя «Девятка», черная «Волга» и «Семерка». Автоматы, гранаты, три выстрела к РПГ-7. И всё. Против бронетранспортеров.

Через несколько минут наша небольшая колонна уже выруливала с территории комбината, набирая скорость на пустынной дороге. Я сидел на пассажирском сиденье «Девятки», за рулем — Слава-солдат, его лицо было сосредоточенным и жестким. Сзади, теснясь, сидели Гусь и Миха. Шухер, заняв место сзади с краю, молча раскуривал «Мальборо», выпуская едкий дым в приоткрытую форточку.

Дорога бежала под колесами, однообразная, серая. Я смотрел в лобовое стекло, пытаясь анализировать. Миротворцы. Обычно это МРАПы — бронированные легковушки, максимум — крупнокалиберные пулеметы. Легкое вооружение. Но тут — бронетранспортеры. Значит, это не просто наблюдатели. Это ударная группа. Какая именно? Европейцы? Американцы? Или, что хуже всего, какая-нибудь частная военная компания, у которой руки развязаны полностью.

— Пионер, а че делать-то будем? — нарушил молчание Гусь, наклоняясь вперед. — В лоб с гранатой на БТР не попрешь.

— Пока не знаю, — честно ответил я, не отрывая взгляда от дороги. — Смотреть будем. Если остановятся на въезде, попробуем поговорить. Если пойдут дальше…

— Если пойдут дальше, то что? — вклинился Миха, его бас пророкотал с заднего сиденья. — Предупредительный залп из калаша дадим?

— А Рпг на что? Шмальнем, мало не покажется!

— Одного залпа по броне мало, — мрачно заметил Слава, не сводя рук с руля. — Нужно попасть в борт, в корму. И то, если повезет. А они, если засекут, ответят таким огнем, что от нас мокрого места не останется.

— И что, просто так сдадимся? — Гусь снова заволновался. — Сдадим город этим… интуристам?

Я молчал. Ответа у меня не было. Все варианты были плохими. Лобовой бой — самоубийство. Переговоры — слабая позиция, диктовать условия не с чего. Отступление? Но куда?

— А если по флангам? — предложил Миха. — Из домов…

— На БТР — три выстрела, — резонно заметил Слава. — А их, говорят, несколько. Пока мы один подожжем, остальные нас раскатают.

Все взгляды невольно обратились к Шухеру. Тот молча докуривал свою цигарку, глядя в заляпанное грязью стекло. Он чувствовал на себе наши взгляды, но не оборачивался. Выдохнул последнюю струю дыма, выбросил окурок в окно.

— Сначала посмотреть, — наконец произнес он глухо, не глядя на нас. — Потом решать.

Его спокойствие, пусть и показное, немного охладило пыл. Да, сначала нужно увидеть. Оценить. Может, это просто разведка. Может, у них свои проблемы.

Но в глубине души я понимал: случайных гостей с броней в нашем мертвом городе быть не могло. Ехали за чем-то. Или за кем-то. И сейчас мы должны решить, как их встречать. С хлебом-солью или с единственным гранатометом.

Добравшись до крайней девятиэтажки, что стояла у самой объездной, мы оставили машины в соседнем дворе, за гаражами. И втроем, бегом, пригнувшись, пересекли открытое пространство и нырнули в подъезд. Лифт ожидаемо не работал, пришлось подниматься по лестнице, отмеряя пролеты тяжелым дыханием. Девять этажей — не самая приятная прогулка.

На крыше никого не было. Мы пристроились за невысоким парапетом. Я достал бинокль, смахнул пыль с линз и навел на ленту асфальта, уходящую за горизонт.

Недолгое ожидание показалось вечностью. Потом на стыке дороги и неба запеклось дрожащее марево. Темные точки. Сначала смазано, потом ближе, и вот они проступили четче. Колонна машин.

— Едут, — тихо сказал я, настраивая резкость.

В объективе поплыли очертания. Впереди, словно стальные скорпионы, выползли три «Брэдли». Их удлиненные корпуса, покрытые пятнистым камуфляжем, казались одновременно неуклюжими и стремительными. Массивная башня с 25-мм пушкой, похожая на раздувшуюся каплю, медленно поворачивалась, выискивая цели. Сварные швы, ребра жесткости на бортах, скошенная лобовая броня — машины не были новыми, на их броне читались следы службы: царапины, потеки ржавчины, свежие пятна краски, но это лишь подчеркивало их боевой опыт. Из верхнего люка командирской башенки одного из них торчал ствол пулемета, а рядом, в шлеме и тактических очках, сидела неподвижная фигура, чей взгляд, казалось, скользил прямо по нашему укрытию. От них веяло не просто угрозой, а холодной, выверенной силой, готовой в любую секунду обрушиться огненным вихрем.

Следом, держа дистанцию, шли семь «Хамви». Джипы, похожие на хищных насекомых с их высокими колесами и угловатыми кузовами. За стеклами мелькали лица в защитных очках, стволы автоматов, направленные в стороны. Они двигались легко и быстро, словно чувствуя себя хозяевами положения.

Замыкали колонну два армейских грузовика с зелеными брезентовыми тентами. Что везли они внутри — солдат, снаряжение, или что-то еще — было не разглядеть.

И на всех машинах, на дверях, на капотах, белый круг и знак НАТО в центре. Миротворцы. Вот только выглядели они не как наблюдатели, а как полноценная боевая группа, вошедшая на чужую территорию без единого выстрела, демонстрируя свою силу одним только видом.

— Три БТРа… — прошептал Гусь, выглядывая из-за моего плеча. — Мать их…

— И хамви семь штук, — мрачно констатировал Слава-солдат, прищурившись. — В каждом по четыре-пять человек. Плюс грузовики. Сила.

Я опустил бинокль, чувствуя нервозность. Наши три выстрела к РПГ против этой армады выглядели смешными, почти оскорбительными. Броню «Бредли» в лоб гранатометом не возьмешь, чтобы наверняка нужно попадать сбоку или сзади, да еще и успеть перезарядиться. А они просто расстреляют нас из пушек и крупнокалиберных пулеметов, даже не замедляя ход.

— И че, шеф? — Гусь смотрел на меня, и в его глазах читалось недоумение.

Я снова поднял бинокль. Колонна приближалась, уже можно было различить тактические номера на бортах. Они ехали спокойно, без спешки, как на учениях. Они знали, что им никто не сможет оказать сопротивления.

— Пока ничего, — хрипло ответил я. — Смотрим и запоминаем. Потом отходим.

Сопротивление здесь и сейчас было бы бессмысленной гибелью. Нужно думать. Искать другой способ. Но глядя на эту силу, пришедшую на нашу землю, любые мысли о сопротивлении казались призрачными.

Майор со своими танками?

Мысли о майоре и его танках пронеслись и рассыпались, как пыль. Нет, он не подтянется. Не посмеет. Одно дело — добыть пайки для своих солдат, другое — открыть огонь по технике с флагами НАТО. Для него это будет уже не защита города, а начало войны. А против такой силы он не пойдет. Его карьера, его жизнь, его понятия о присяге… всё это разобьётся о приказ «не провоцировать». Он останется в своей части, запертый, как в клетке, и будет слушать, как по его городу ездят чужие бронетранспортеры.

Натовские машины уже подъехали так близко, что в бинокль можно было разглядеть надписи на бортах и лица солдат. Пора было уходить.

— Вниз, — скомандовал я, и мы, пригнувшись, покинули крышу.

У подъезда, в тени, собралась наша маленькая группа. Лица у всех были напряженные.

— Слава, Миха, Шухер, — обратился я к ним, пока Гусь заводил «Девятку». — Садитесь к пацанам, и занимайте позицию в том недостроенном здании у дороги, в трех километрах отсюда, по ходу их движения. Маскируйтесь. Без моего сигнала — ни единого выстрела. Понятно?

Шухер молча кивнул, его взгляд был красноречивее любых слов. Он всё понял. Остальные лишь переглянулись и побежали к машинам.

Я рывком открыл дверь «Девятки» и плюхнулся на пассажирское сиденье. Гусь, бледный, но собранный, уже ждал, сжимая руль.

— Поехали. Медленно. Прямо навстречу.

«Девятка» с включенными фарами выкатилась из-за девятиэтажки и медленно поползла по встречной полосе навстречу колонне. Сейчас мы были двумя муравьями, выползшими на пути у стального катка. Я опустил стекло, высунул руку с белой тряпкой, найденной в кармане двери. Знак мира и одновременно готовности к сдаче. Лицемерный, но необходимый.

— Босс, а если они не остановятся? — тихо спросил Гусь, не отрывая взгляда от дороги.

— Тогда сворачивай в кювет, и через поля, — так же тихо ответил я. — Шанс, что палить будут, невелик. Но если начнут… не геройствуй.

Он кивнул, его пальцы побелели на руле. Колонна приближалась. Уже можно было различить детали — сварные швы на броне «Бредли», лица солдат в «Хамви», заляпанные грязью колеса грузовиков. Они ехали, не сбавляя хода. Казалось, они просто сметут нас, не заметив.

Метров за триста до головного БТР Гусь резко затормозил, поставив «Девятку» по центру дороги. Я, все еще сжимая в потной руке белую тряпку, открыл дверь и вышел.

Шаг. Еще шаг. Я шел, стараясь держаться прямо, но не вызывающе, высоко подняв самодельный «флаг». Внутри все сжалось. Я видел, как приближается эта стена из зелёной брони и стекла. Видел лица солдат в шлемах, обращенные на меня. Я начал махать рукой, показывая жестами «стойте».

Головной «Бредли» не отреагировал. Ни замедления, ни сигнала. Он просто продолжал ползти вперед, как запрограммированный танк в тире, неумолимо и бездушно. Расстояние стремительно сокращалось. Метров пятьдесят. Тридцать. От машины тянуло горячей соляркой и раскаленным металлом. Я понял, что сейчас меня просто раздавят, как букашку.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Я отпрыгнул назад, споткнулся о край асфальта и кубарем скатился в сухой, заросший бурьяном кювет. Гусеницы с глухим рокотом проползли рядом, осыпав меня гравием и пылью.

«Девятка» всё ещё стояла на дороге. Гусь, видимо, застыл в ступоре, наблюдая за моим прыжком. Колонна и не думала останавливаться. «Бредли» просто начали огибать легковушку, как камень в ручье. И вот тогда из окна одного из джипов, почти в упор, короткой очередью брызнули огнем. Три-четыре выстрела. Хлопки были негромкими, приглушенными, но стекло «Девятки» со стороны водителя рассыпалось звёздами.

Машина дёрнулась, и Гусь, видимо, инстинктивно рванул руль, съехав на обочину и чуть не перевернувшись. Колонна, не замедляя хода, проследовала мимо. Бронетранспортеры, «Хамви», грузовики. Они даже не притормозили.

Когда последний грузовик скрылся за поворотом, я выбрался из кювета, отряхиваясь, и побежал к машине.

— Гусь! Ты как?

Он сидел, прислонившись головой к подголовнику, его лицо было белым как мел. Правый рукав его куртки быстро темнел от крови.

— Ты… цел? — просипел он, с трудом поворачивая ко мне голову.

— Цел. Двигайся, давай, посмотрим.

Ранение оказалось навылет, чуть ниже ключицы. Чистое, аккуратное отверстие, из которого сочилась алая кровь. Не смертельно, но болезненно и опасно. Пуля, к счастью, не задела кость.

— Жить будешь, — буркнул я, доставая из кармана белую тряпку, которая не спасла от пули, но теперь могла пригодиться. Порвал ее и туго перетянул Гусю плечо, стараясь остановить кровь. Он застонал, стиснув зубы.

— Теперь пересядь, — приказал я, оттаскивая его на пассажирское сиденье. Сам сел за руль, ключи торчали в замке зажигания.

— Держись, — сказал я, разворачивая машину и нажимая на газ.

Я вывернул «Девятку» на разбитую грунтовку, петлявшую через заброшенные огороды. Это был крюк, но если повезет с ухабами и не развалится подвеска, мы могли управиться быстрее, чем колонна по главной дороге. «Девятка» прыгала по кочкам, подскакивала на колеях, и Гусь с каждым ударом тихо стонал, впиваясь здоровой рукой в ручку на двери.

Я давил на газ, почти не глядя на дорогу, мыслями там, впереди. Плана не было. Было лишь тупое, яростное желание хоть чем-то ответить на эту наглость. Один выстрел из РПГ. Максимум — два. Потом — бегство. Поджечь один БТР? Может быть. Заставить их залечь, занервничать? Возможно. Но это была бы пиррова победа. Мы были комарами, пытающимися ужалить слона. Но и не сделать этого — значило признать их полное право ездить здесь и стрелять в кого вздумается.

Мы выскочили на асфальт как раз напротив того самого недостроя. Мы не успели. Колонна проехала раньше.

Выскочив из машины, я побежал к своим.

— Поговорили? — коротко спросил Шухер, окидывая взглядом мою запыленную одежду и бледного Гуся в салоне.

— Ага, три раза, — отмахнулся я, переводя дух. — По Гусю из «хамви» стреляли. Ранен.

Миха, хмурясь, пошел помогать Гусю выбраться. Слава тут же начал рыться в аптечке.

— Значит война, — констатировал Шухер, подходя ко мне. — Куда они дальше?

На пыльном капоте Волги мы нарисовали карту. Прямая дорога вела в центр города, но, как нам казалось, скорее всего, они поедут по объездной, чтобы выйти к стратегическим точкам — мосту через реку, может быть, или к воинской части, где сидел наш майор.

— Объездная, — сказал я, и Шухер молча кивнул. — Там, за поворотом, где дорога сужается между старыми складами. С одной стороны — кирпичная стена, с другой — обрыв в овраг. Идеально для засады.

— И идеально для того, чтобы нас там в мышеловке взяли, — мрачно заметил Слава, перевязывая Гусево плечо. — Один выход.

— Другого нет, — я посмотрел на Шухер. — Берем РПГ и все выстрелы. Остальные — с автоматами, на крыши складов. Задача — не уничтожить, а задержать, напугать, заставить окапываться. Один точный выстрел по головной машине — и дорога будет заблокирована минут на двадцать, пока они не оттолкнут ее в кювет.

— А потом? — спросил Миха, поддерживая Гуся.

— А потом мы смываемся, пока они возятся с броней. Через овраг, к реке. У них колесная техника, по оврагу не пойдут.

План был дерзким, почти самоубийственным. Но это был единственный шанс хоть как-то ударить по этим наглецам.

Добравшись до места, мы затаились в старых кирпичных складах. Место и впрямь было идеальным для засады — дорога делала крутой поворот, сжимаясь между высокой кирпичной стеной и обрывом.

Мы с Шухером забрались на второй этаж самого крайнего склада, откуда открывался вид на весь участок. Шухер снял с плеча РПГ-7, его движения были выверенными и спокойными. Он осмотрел гранатомет, проверил механизм, потом молча вложил в него кумулятивный выстрел.

— Целься в головной, — тихо сказал я, глядя в бинокль на пустующую дорогу. — В борт, по центру. Останови его — остальные упрутся.

Шухер лишь кивнул, устроившись поудобнее у окна, и положил тяжелый ствол гранатомета на кирпичи.

Рядом с нами, в соседнем окне, устроился Слава-солдат со своей СВД. Его задача была проста — прижать пехоту, если та попытается высадиться.

Остальные двенадцать человек, включая Гуся, который, бледный, но сжавший в здоровой руке АК, заняли позиции вдоль на первом этаже и на крыше соседнего здания. Их работа — шквальный огонь на подавление, чтобы создать у натовцев впечатление, что их атакуют крупные силы.

Тишина становилась все более гнетущей. Слышно было, как где-то капает вода, как поскрипывает под ногой Шухера раздробленный кирпич. Я снова и снова прокручивал в голове наш хлипкий план. Один выстрел. Задержать. Сбежать. Это была не атака, а жест. Отчаянный и, возможно, бесполезный, но необходимый.

И вот до нас донесся нарастающий гул дизелей и скрежет гусениц. Они ехали без разведки, уверенные в себе. В объективе бинокля показался тот самый головной «Бредли». За ним — остальные.

— Готовьсь, — выдохнул я.

Шухер прильнул к прицелу. Его палец лег на спуск.

БТР въехал в сужение. Еще секунда…

Глухой хлопок выстрела из РПГ разорвал тишину. Ракета, оставляя за собой дымный шлейф, рванула к цели. И попала. Не в борт, как планировали, а в переднюю часть, в место сочленения корпуса и башни. Прожгла броню. Из люков головного «Бредли» повалил густой черный дым, он резко дернулся и встал поперек дороги, как и было задумано.

Но то, что случилось дальше, не было запланировано. Внутри что-то взорвалось — видимо, боезапас. Взрыв разорвал БТР изнутри. Огненный шар вырвался из всех щелей, отбросив в сторону башню. Никто из экипажа не вылез.

— Отход! — закричал я.

Ответный огонь был шквальным и прицельным. Пушки оставшихся «Бредли» и пулеметы «Хамви» прошивали наш склад, словно ножом срезая кирпичные парапеты. Пули впивались в стены с мокрым чавканьем, поднимая облака известковой пыли. Натовцы не паниковали. Они действовали с холодной, выверенной эффективностью. Пехота, рассыпавшись цепью, начала обходить наши позиции с флангов, прижимая нас к стене и обрыву. Нам банально некуда было отступать, не попав под перекрестный огонь.

— Не выйдет! — сипло крикнул Шухер, меняя позицию под свинцовым ливнем. — Обходят! С флангов!

Я одним быстрым взглядом оценил ситуацию. Они действовали грамотно, профессионально — две группы уже заходили с тыла, отрезая нас от единственного пути к отступлению через овраг. Промедление в минуту — и все мы будем в мешке. Выбраться всем было невозможно.

— Миха! — рявкнул я, в упор расстреливая очередной магазин в сторону наступающих. — Забирай людей и через овраг! Немедленно!

— Но как… — начал он, его лицо было перекошено от ярости и нежелания бросать своих.

— Это приказ! — перебил я, уже меняя магазин. — Все, кто может двигаться, — отход! Мы прикроем.

Шухер, не отрываясь от прицела своего автомата, лишь резко кивнул, его взгляд был красноречивее любых слов. Он оставался. Рядом, прижавшись к стене, был Слава. Этого хватит. Этого должно хватить.

Миха, стиснув зубы, махнул рукой оставшимся бойцам. Те, кто был еще на ногах, пошли за ним, ведя беспокоящий огонь. Мы же, трое, остались у развороченной стены, создавая иллюзию яростного сопротивления, чтобы дать им хоть несколько лишних секунд.

Бой растянулся на долгие, изматывающие минуты. Мы отстреливались из последних сил, но кольцо сжималось. Слава-солдат, меняя позицию, получил осколок от срикошетившей пули прямо в лоб. Он не крикнул, лишь ахнул и рухнул на колено, успев перед этим дослать очередной патрон в затвор. По его лицу ручьем текла кровь, заливая глаза.

Шухер, пытаясь прикрыть его, рывком рванулся вперед и тут же осел, схватившись за бедро. Пуля, пробив мышцу, вышла навылет, оставив рваную, кровавую дыру. Он ругался сквозь стиснутые зубы, но его автомат умолк.

Я сам оглох от близкого разрыва, мир на секунды погрузился в звенящую вату, и только липкая кровь, сочившаяся из уха, напоминала, что я еще жив. Мы были прижаты к земле, израсходовали почти все патроны. Исход предрешен. Оставалось только продать свои шкуры подороже.

И в этот момент, когда казалось, что следующая секунда станет последней, земля под нами дрогнула. Не от взрывов, а от тяжелого, нарастающего гула, исходившего откуда-то из-за поворота. Гул, переходящий в лязг гусениц, рвущий душу рев дизелей.

И они показались. Из-за угла, медленно, величаво, как доисторические ящеры, выползли три танка Т-72. Их низкие, приземистые силуэты, увенчанные длинными стволами орудий, казались воплощением неотвратимой мощи. Броня, покрытая пятнами камуфляжа и ржавчины, напоминала шкуру бронированного исполина. Они ползли вперед, не спеша, сокрушая асфальт стальными гусеницами, и сама земля, казалось, стонала под их тяжестью.

Головной Т-72, не останавливаясь, чуть развернул башню. Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки грохот выстрела слился воедино со вспышкой пламени. Второй БТР натовцев, пытавшийся маневрировать, просто исчез в огненном вихре и клубах черного дыма. От него отлетели куски раскаленного металла, а ударная волна швырнула на землю ближайших пехотинцев.

Это было не просто спасение. Это было возмездие, обрушившееся с небес в виде стальных семидесятитонных гигантов. Война, которую мы вели из-за кирпичных стен, внезапно перешла на новый, ужасающий и невыносимо прекрасный уровень.