Карета дернулась особенно сильно, я ударился плечом о деревянную стенку. Пальцы машинально ухватились за ременную петлю, прибитую над окном, единственную опору в этом трясущемся ящике на колесах. За окном мелькали голые холмы Крымского полуострова, дорога уходила лентой меж каменистых склонов.

— Эх, дороги наши! — весело заметил купец Савва Лукич, сидевший напротив. — Неровности одни. Но привыкнешь, ваше благородие, куда деваться-то.

Я кивнул молча. Привыкнуть. Три версты от станции, и спина уже затекла, кости ломило от непрерывной тряски.

Савва Лукич Громов оказался словоохотлив. Дородный мужчина лет пятидесяти, в добротной синей поддевке с медными пуговицами, окладистая борода тщательно расчесана, руки крупные, привычные к счетам и гирям. Второй гильдии купец, торговавший по всей империи, от Москвы до Одессы. Сидел он развалившись, занимая большую часть скамьи, у ног тяжелый кожаный саквояж.

— А я вот каждый год раз по пять эдак по нашим дорогам мотаюсь, — продолжал он, поправляя поддевку. — Товар возить, договоры заключать. И ничего, жив-здоров. Правда, спина побаливает, это верно. Но дело требует. Вы вот в Тулу едете, говорите? Город знатный! Я там у Петра Ивановича Баташева закупаюсь, у заводчика. Самовары его, знаете ли, по всей России славятся.

— Слышал, — ответил я коротко.

Ямщик на козлах, не оборачиваясь, крикнул лошадям что-то непонятное. Карета подпрыгнула на очередной выбоине, затем накренилась вправо, колесо угодило в глубокую колею.

Ямщика звали Степан. Мужик лет тридцати пяти, коренастый, с обветренным лицом цвета старой кожи. На голове помятая шапка-ушанка, хотя апрель уже вступил в права. Зипун серый, латаный-перелатанный, сапоги когда-то хромовые, теперь просто грязные. Руки держали вожжи уверенно, привычно. За плечами у него висела небольшая холщовая сума, припасы на дорогу. Степан правил четверкой без особых понуканий, лошади знали дорогу сами.

— Эх, тряхнуло! — Савва Лукич хохотнул, придерживая свой живот. — Ваше благородие, вы небось впервой так далеко в карете едете?

— Приходилось, — ответил я. — Но после госпиталя кости еще не окрепли совсем.

— А, точно, точно! Вы же контуженный. Доктора-то вас залечили?

— Залечили.

Савва Лукич покачал головой сочувственно:

— Война дело худое. Хотя для торговли, признаться, выгодное. Армия все скупала: сукно, провиант, порох. Барыши были, не скрою. Но жалко народ, конечно. Вас вот контузило, других в землю легло. Царство им небесное.

Я промолчал. За окном потянулись редкие деревья, чахлые дубки да кустарник. Апрельское солнце светило ярко, но без тепла. Ветер гнал по дороге облака пыли.

Карету снова тряхнула. Я переместился на край скамьи, пытаясь найти положение поудобнее.

Скамья деревянная, обитая жестким конским волосом, набитым в продавленный тюфяк. Спинка короткая, едва доходит до лопаток. Окна без стекол, завешены брезентовыми шторками, которые пропускают пыль и холод. Пол застлан грубой рогожей, от которой пахло старой кожей и табаком от предыдущих пассажиров.

Внутри кареты тесно. Савва Лукич занимал больше половины своей стороны, я сидел напротив, наши колени почти соприкасались. Под ногами торчали углы дорожных сундуков, один мой, другой купеческий. Потолок низкий, обтянутый парусиной, местами продранной. В углах паутина.

— А вы в Туле давно бывали, Савва Лукич? — спросил я, больше чтобы отвлечься от неудобства.

Купец оживился:

— Давно! Лет десять с ним дела имею. Город замечательный, оружие там делают лучшее в империи. Хотя, говорят, англичане теперь обогнали. Ну да это военные разговоры. А для торговли самое место! Заводов множество, народу тьма, все при деле.

— Производство налажено хорошо?

— Как вам сказать… — Савва Лукич почесал бороду. — Мастера тульские золотые руки имеют, это точно. Но заводы старые, машин мало. Все больше руками работают. Слышал, что новый директор хочет перемены какие-то ввести, станки заморские ставить. Да старики противятся, боятся новшеств.

Я кивнул. Типичная картина. Россия вечно отстает от Европы на десятилетия, а консерватизм душит любые попытки модернизации.

Карета накренилась влево. Степан на козлах заругался вполголоса, колесо угодило в особенно глубокую яму. Удар пришелся прямо по рессоре, я ощутил, как всю конструкцию тряхнуло снизу вверх.

— Дорога, — пробурчал Савва Лукич, — хуже не придумаешь. Хорошо, что апрель сухой выдался. А то бы увязли в грязи по самую ступицу. Бывало, сутками на одном месте стоишь, ждешь, пока высохнет.

Я выглянул в окно. Дорога действительно отвратительная. Глубокие колеи, выбоины, камни. Кое-где виднелись лужи, остатки недавних дождей. Обочины размыты, следы от десятков колес превратили тракт в месиво застывшей грязи. Когда ветер поднимал пыль, она забивалась в нос, скрипела на зубах.

Через час езды в спине началась ноющая боль. Постоянная тряска давала о себе знать, позвоночник не привык к такой нагрузке после недель госпитальной койки. Я попробовал откинуться на спинку, но она оказалась слишком твердой и короткой. Попробовал сесть прямо, но при очередном ухабе снова ударился плечом о стенку.

Савва Лукич, видимо привычный к дороге, дремал, покачиваясь в такт движению. Его голова падала на грудь, борода шевелилась во время храпа.

Степан на козлах периодически покрикивал на лошадей:

— Эй, гнедая! Не отставай! Взяли, взяли!

Лошади шли ровной рысью, но на подъемах сбавляли шаг, пыхтели. Четверка рабочих животных, не ахти какой масти, две гнедые, одна вороная, одна рыжая. Упряжь старая, местами подвязанная веревками. Дуги скрипят, колокольчики под ними монотонно звенели.

Верст через пять карета остановилась. Степан спрыгнул с козел, подошел к колесам, осмотрел.

— Что там? — окликнул я.

— Да так, ваше благородие, проверить надо. Колесо скрипит. Давно менять пора, да денег у конторы нет.

Он постучал по ободу, покачал спицы. Одна из них действительно шаталась.

— Доедем? — спросил Савва Лукич, высунувшись из окна.

— Доедем, куда денемся. До следующей станции верст десять, потерпит.

Степан полез обратно на козлы, щелкнул кнутом. Карета тронулась.

Я откинулся на сиденье, закрыл глаза. Тряска продолжалась. Монотонная, изматывающая.

Скрип рессор, стук колес по камням, позвякивание колокольчиков. К этому добавлялись звуки самой кареты: скрип досок, дребезжание оконных петель, шарканье багажа по полу.

Жара начала усиливаться. Солнце пекло в брезентовую крышу, внутри становилось душно. Я приоткрыл шторку окна, но сразу же в лицо ударила пыль. Пришлось закрыть обратно.

Савва Лукич проснулся, потянулся, достал из кармана платок, вытер лицо:

— Жарко, а? Апрель, а уже печет. Хорошо, что не июль. В июле в этой коробке вообще париться приходится.

— Вентиляции нет никакой, — заметил я.

— Вентиляции? — переспросил купец, не понимая слова. — Это что такое?

— Проветривание. Чтобы воздух свежий поступал, а старый уходил.

— А-а! — догадался Савва Лукич. — Верно говорите. Окна б побольше сделать, что ли. Только пыль тогда еще хуже лезть будет.

Я промолчал. Объяснять принципы вентиляции сейчас не хотелось. Да и бесполезно, карета почтовая, казенная, переделывать ее никто не станет.

Проехали мимо небольшой деревни. Несколько изб, крытых соломой, огороды, плетни. У колодца стояли бабы с ведрами, равнодушно глядели на карету. Собаки залаяли, побежали следом, но быстро отстали.

— Скоро станция будет, — объявил Савва Лукич. — Там лошадей сменят, отдохнем маленько. Может, чайку выпьем.

Я кивнул. Отдых требовался позарез. Спина ныла, ноги затекли, в голове сплошная каша от тряски и жары.

До станции добрались через час. Небольшое здание из бревен, побеленное известкой, конюшня рядом, несколько навесов. Двор утоптан лошадиными копытами, пахнет навозом и смолой.

Степан осадил лошадей, спрыгнул с козел:

— Приехали, баре! Станция Бахчисарайская. Полчаса стоянки.

Я вылез из кареты, с трудом разгибая затекшие ноги. Савва Лукич вывалился следом, охая:

— Эх, дорога! Все кости переломала.

Внутри станции небольшая горница с длинным столом и лавками вдоль стен. В углу русская печь, на которой кто-то дремлет. Смотритель, старый солдат в потертом мундире, записывал что-то в толстую книгу.

— Чай давай, Сидорыч! — распорядился Савва Лукич. — И калачей, если есть.

Через несколько минут на столе появился чайник с кипятком, глиняные кружки, сахар колотый, черствые калачи.

Я сел на лавку, потягивая горячий чай. Тело постепенно отходило от тряски, но знал, через полчаса все начнется снова.

— Далеко еще до Симферополя? — спросил я смотрителя.

— Верст восемьдесят останется, ваше благородие. К вечеру доберетесь, ежели не сломаетесь.

— Часто ломаетесь?

— Бывает. Кареты старые, дороги худые. Прошлую неделю барин один до Симферополя трое суток добирался, ось треснула на полпути. Пока новую привезли, время прошло.

Савва Лукич хмыкнул:

— Вот и едешь, и молишься, доехать бы без приключений.

Я допил чай, вышел во двор. Степан возился около кареты, осматривал колеса. Подошел ближе.

— Как дела?

— Да так, ваше благородие. Колесо скрипит, спица шатается. До Симферополя дотянет, а там на станции починить надо.

Я присел на корточки, осмотрел проблемное колесо. Спица действительно сидела неплотно, обод треснул в одном месте. Ступица изношена, смазки давно нет.

— Давно эту карету не ремонтировали?

Степан почесал затылок:

— Да уж года два, наверное. Денег в конторе нет, все на войну ушло. Вот и катаемся на развалинах.

Я выпрямился. Карета действительно в отвратительном состоянии. Рессоры просевшие, подвеска жесткая, амортизация никакая. Кузов дребезжит, доски рассохлись, щели повсюду. Крыша протекает, видны подтеки от дождя. Кожаные ремни, на которых держится кузов, истерлись, местами подвязаны веревками.

— Эх, карета, — пробормотал Степан с грустью. — Служила верой-правдой, теперь дышит на ладан. А новую не дадут, денег нет.

Смотритель высунулся из двери:

— Степан! Время! Запрягай свежих!

Ямщик пошел к конюшне. Через несколько минут вывел новую четверку, отдохнувших лошадей, но таких же заморенных, как предыдущие. Начал перепрягать.

Я вернулся в горницу. Савва Лукич доедал последний калач, запивая чаем.

— Поехали, что ли, ваше благородие? Степан лошадей меняет.

— Поехали.

Мы вышли, забрались обратно в карету. Степан взобрался на козлы, взял вожжи, щелкнул кнутом:

— Но, пошли!

Карета тронулась. Тряска возобновилась с новой силой.

До Симферополя добрались к закату. Переночевали на станции, поужинав щами и кашей. Утром выехали дальше, на север, через Перекоп, в бескрайние степи Малороссии.

Дорога становилась все хуже. Крымские холмы сменились ровной, выжженной ветром равниной. Колеи глубже, ухабы чаще. Степан ругался вполголоса, объезжая особенно опасные выбоины.

Савва Лукич к третьему дню пути осунулся, потерял прежнюю веселость. Сидел молча, придерживая живот, морщился при каждом толчке.

— Век бы не видеть этих дорог, — пробурчал он на второй день после Перекопа. — Спина отваливается, кости ноют. Хорошо еще, что почечуй не шалит.

Я промолчал. У меня болело все, от шеи до поясницы. Контузия давала о себе знать, голова раскалывалась при каждом особенно сильном ударе. Приходилось стискивать зубы, держаться за ременную петлю.

Степан на козлах тоже изменился. Перестал покрикивать на лошадей, правил молча, угрюмо. Лицо осунулось, глаза покраснели от пыли и недосыпа. На станциях валился спать, едва успев перекусить.

Четвертый день пути. Утро выдалось пасмурное, ветер гнал низкие тучи. Мы выехали с очередной станции на рассвете, дорога шла через степь, ни деревца, ни кустика, одна трава по колено.

Верст через десять карета начала крениться вправо сильнее обычного. Степан придержал лошадей, обернулся:

— Ваше благородие, кажись, худо дело. Колесо совсем разболталось.

— Останавливайся, — приказал я.

Карета встала. Я вылез, обошел сзади. Правое заднее колесо действительно сидело криво, спицы шатались, обод треснул еще в двух местах. Ступица скрипела при малейшем движении.

Савва Лукич высунулся в окно:

— Что там?

— Колесо. Скоро совсем развалится.

Купец негромко выругался, вылез из кареты, подошел. Посмотрел, покачал головой:

— Эх, дела. До следующей станции далеко?

— Верст двадцать пять, — ответил Степан, слезая с козел. — Не дотянем. Сломается на полпути, хуже будет.

Он присел на корточки, осмотрел колесо внимательнее. Пощупал спицы, покачал обод, заглянул в ступицу.

— Все, — вынес вердикт. — Спица одна совсем треснула, еще две на ладан дышат. Обод расщелился. Ступица без смазки, стерлась насмерть. Дальше ехать нельзя, развалится к чертовой матери.

— И что делать будем? — спросил Савва Лукич раздраженно. — Сидеть здесь, пока нас волки не сожрут?

Степан выпрямился, снял шапку, почесал затылок:

— Назад возвращаться, верст десять. Там на станции мастер есть, починит. Но день потеряем, а то и два. Да еще денег возьмет, небось.

— Сколько? — поинтересовался купец.

— Рублей пять попросит. За работу, за материал.

— Пять рублей⁈ — взвился Савва Лукич. — Да это грабеж средь бела дня! За одно колесо!

— А вы как хотели? — огрызнулся Степан. — Спицы новые нужны, обод менять. Работа не легкая. Мастер тоже кормиться хочет.

— Кормиться! — фыркнул купец. — Обдирать проезжих, вот чем они промышляют!

Я обошел карету кругом, осматривая остальные колеса. Левое заднее тоже выглядело неважно, пара спиц шаталась, обод потрескался. Передние получше, но тоже изношенные.

— Степан, — окликнул я. — У тебя инструмент есть какой?

Ямщик кивнул:

— Есть. Топор, молоток, клещи. В ящике под козлами лежат.

— Доставай. И смотри, есть ли запасная спица.

— Спица? — переспросил он недоуменно. — Зачем?

— Чинить будем. Сами.

Савва Лукич уставился на меня:

— Как это, сами? Вы что, колесо чинить умеете? Ах да, вы ведь инженер…

— Посмотрим.

Степан полез под козлы, вытащил деревянный ящик, открыл. Внутри действительно нашлись топор, молоток, клещи ржавые, моток веревки, несколько гвоздей. Запасной спицы не оказалось.

— Нет спицы, — констатировал ямщик. — Значит, все равно назад возвращаться придется.

Я присел перед сломанным колесом, внимательно осмотрел конструкцию. Колесо деревянное, классическое для нынешнего времени.

Ступица центральная часть, в которую вставлена ось. От ступицы расходятся спицы, четырнадцать штук, вставленные в гнезда. Спицы соединяются с ободом, деревянным кругом, обитым железной шиной. Одна спица треснула посередине, еще две расшатались в гнездах ступицы.

Обод треснул в трех местах, дерево рассохлось, железная шина не спасла. Ступица стерлась изнутри, смазки давно нет, металл оси протер дерево.

Савва Лукич стоял рядом, сопел недовольно:

— Ну и что, ваше благородие? Видите сами, полная развалина. Без мастера не обойтись.

— Может быть, — ответил я уклончиво.

Встал, обошел карету еще раз, изучая конструкцию. Кузов держится на кожаных ремнях, прикрепленных к раме. Рама деревянная, дубовая, соединена металлическими скобами. Рессоры железные, но жесткие, почти без прогиба. Под рамой две оси, передняя и задняя.

Степан следил за мной с недоумением:

— Ваше благородие, вы чего разглядываете-то? Колесо сломалось, надо назад ехать, мастера звать.

— Погоди, Степан. Дай подумать.

Я снова опустился на корточки перед колесом, задумался. Починить спицу без запасной невозможно. Но можно попробовать временно укрепить, стянуть веревкой, подложить клин. Нам бы лишь доехать до следующей станции, там уже ремонтировать как следует.

Обод треснул, но шина еще держит. Можно стянуть трещины проволокой, если найдется. Или той же веревкой, туго обмотав.

Ступица, вот тут сложнее. Стерлась изнутри, люфт большой. Смазки нет, трение огромное. Можно попробовать набить тряпок, пропитать салом, хоть как-то уменьшить износ.

— Степан, у тебя сало есть? Или масло какое?

Ямщик покосился на меня:

— Сало? Есть немного, в суме. Для еды берег.

— Давай сюда. И веревку всю доставай.

— Ваше благородие, — начал было Степан, но я перебил:

— Делай, что говорю.

Он пожал плечами, полез в суму, достал завернутый в тряпку кусок сала. Граммов двести, не больше. Протянул мне неохотно:

— Вот. Только зря, по-моему. Колесо все равно не починить.

Я взял сало, развернул. Савва Лукич фыркнул:

— Что вы, ваше благородие, задумали? Колесо салом мазать? Не поможет ведь.

— Увидим.

Достал перочинный нож из кармана, срезал кусок сала, начал втирать в ступицу. Жир размазывался по стертому дереву, забивался в щели между осью и гнездом. Работал молча, тщательно, покрывая всю внутреннюю поверхность.

Степан смотрел молча, хмуро. Савва Лукич отошел в сторону, сел на траву, вытащил кисет, начал крутить цигарку.

Закончив со ступицей, я взялся за треснувшую спицу. Осмотрел трещину, сквозная, посередине, но концы еще держатся в гнездах. Взял веревку, начал туго обматывать место трещины, виток за витком. Веревка пеньковая, толстая, держит крепко.

— Молоток давай, — бросил Степану.

Он молча протянул инструмент. Я вбил конец веревки между витками, закрепляя обмотку. Потом взялся за расшатавшиеся спицы, вытащил из гнезд, обмотал концы тряпками, чтобы сидели плотнее, загнал обратно. Молотком подбил, добиваясь плотной посадки.

Обод обмотал веревкой в трех местах, где трещины. Туго стянул, завязал узлами. Железная шина держала дерево, веревка добавляла прочности.

Выпрямился, вытер руки о траву. Колесо выглядело не ахти, веревки торчали, обмотки кривые. Но вроде держалось.

— Покрути, Степан.

Ямщик подошел неохотно, взялся за обод, провернул. Колесо скрипнуло, но повернулось. Спицы не сломались, обод не развалился.

— Ну… — протянул он скептически. — Может, и доедем. До станции-то. Только не быстро, потихоньку придется.

— Потихоньку и поедем.

Савва Лукич поднялся с травы, подошел, осмотрел результат работы:

— Хм. Интересно получилось. Веревками связали. Думаете, довезет?

— Должно. Главное, не гнать лошадей, ехать осторожно.

Купец хмыкнул:

— Ладно уж. Все лучше, чем назад тащиться. Поехали, что ли?

Мы забрались обратно в карету. Степан взобрался на козлы, взял вожжи. Тронул лошадей шагом, очень осторожно.

Карета поехала медленно, аккуратно объезжая ямы. Отремонтированное колесо скрипело громче остальных, но пока держалось.

Я откинулся на сиденье, закрыл глаза. Руки болели, непривычная работа. Но я чувствовал себя хорошо. Проблему решили, до станции доедем.

Савва Лукич молчал некоторое время, потом не выдержал:

— Ваше благородие, а вы, часом, не по какой части инженер, не по столярной? Ловко вы с колесом управились.

— В том числе по столярной, — ответил я коротко.

— В том числе? — переспросил купец с уважением. — Вот оно что. Ну тогда понятно. Инженеры у нас народ мастеровой, золотые руки. Сам видел, как в Москве мост через Яузу строили, красота! Чугунный весь, ажурный. Инженер англичанин руководил, но наши мастера работали.

Я молча кивнул.

Карета катила дальше. Степан вел лошадей шагом, объезжая камни и ямы. Починенное колесо держалось, хотя скрипело и постанывало.

Через час увидели впереди деревья, признак что подъезжаем к станции. Еще через полчаса подъехали. Небольшая, такая же, как все предыдущие, бревенчатое здание, конюшня, двор.

Степан осадил лошадей, спрыгнул, сразу бросился осматривать колесо. Покрутил, пощупал, выпрямился:

— Довезло. Веревки держат, спица не сломалась. Ваше благородие, вы мастер, чего говорить.

Савва Лукич вылез из кареты, потянулся:

— Ну и слава богу. А то б мы до вечера торчали в степи. Голодные, злые.

Смотритель вышел на крыльцо, пожилой мужик в засаленном тулупе:

— Здравствуйте, господа. Лошадей менять?

— И колесо чинить надо, — добавил Степан. — У тебя мастер есть?

— Есть. Кузнец Федор. Сейчас позову.

Через несколько минут из сарая вышел кузнец, мужчина лет сорока, широкоплечий, в кожаном фартуке. Руки мощные, обожженные, лицо словно закопченное.

— Что надо? — спросил он хрипло.

— Колесо, — Степан показал на заднее правое. — Надо починить. Спицы менять, обод укреплять.

Кузнец подошел, присел, осмотрел. Увидел веревочные обмотки, хмыкнул:

— Это кто ж так связал? Ловко, надо сказать. До станции довезло?

— Довезло, — ответил я.

Федор поднял голову, посмотрел на меня оценивающе:

— Вы, барин, сами чинили?

— Я.

— Мастер, значит. Руки правильные. — Он снова склонился над колесом, ощупал спицы, обод. — Можно починить. Спицу одну новую поставлю, остальные подтяну. Обод укреплю, железом стяну. Ступицу смазать надо, там совсем стерлась.

— Сколько времени? — спросил Савва Лукич.

— Часа три. Может, четыре.

— А денег?

Федор почесал затылок, прикидывая:

— Рублей пять. Работа, материал.

— Пять⁈ — возмутился купец. — За три часа работы⁈

— За работу, за спицу новую, за железо, — невозмутимо ответил кузнец. — Не хотите, не надо. Поезжайте дальше на этом колесе. Только до следующей станции не доедете, развалится по дороге.

Савва Лукич скривился, но спорить не стал. Пять рублей, деньги немалые, но выбора нет.

— Ладно, — буркнул он. — Чини. Только быстрее.

Федор кивнул, позвал помощника, молодого парня с туповатым лицом. Они вдвоем начали снимать колесо с оси.

Я стоял рядом, наблюдая за работой. Смотрел, как они отвязывают мои веревочные обмотки, осматривают спицы, ступицу. Федор работал неторопливо, но уверенно, видно, руки привычные.

Вытащили сломанную спицу из гнезда, отложили в сторону. Помощник принес новую, свежевыструганную, еще пахнущую деревом. Федор примерил, подтесал топором, загнал в гнездо ступицы. Потом вставил другой конец в обод, подбил молотком.

Остальные спицы подтянул, проверяя прочность каждой. Обод осмотрел, трещины зачистил, стянул железными полосами, прибитыми гвоздями.

Ступицу вытащили, очистили от грязи, набили внутрь пакли, смоченной в дегте, импровизированная смазка.

Я подошел ближе, когда они работали над ступицей:

— Федор, а если бы не паклю с дегтем использовать, а сделать специальный вкладыш? Из более твердого дерева, пропитанного маслом?

Кузнец оторвался от работы, посмотрел на меня:

— Вкладыш? Это как?

— Ну, вставку такую. В ступицу, чтобы ось не терла само дерево колеса, а терла вставку. Вставка износится, заменил новой, а само колесо целое.

Федор задумался, почесал бороду:

— Умно. Правда, работы больше. Вкладыш этот вытачивать надо, подгонять. Но идея толковая, чего говорить. У меня один барин как-то просил похожее сделать, для кареты своей. Только у него из меди вкладыш, дорогой.

— Медь хорошо, но можно и из дерева твердого. Дуб, например, или граб.

— Граба у нас нет, — мотнул головой кузнец. — Дуб есть. Могу попробовать, если барин заплатит.

Я покачал головой:

— Сейчас не надо. Времени нет. А вот в будущем попробуй.

Федор кивнул, вернулся к работе.

Я отошел, сел на завалинку у конюшни. Достал из кармана записную книжку, начал делать зарисовки. Рисовал колесо, ступицу, спицы. Прикидывал, как можно улучшить конструкцию.

Рессоры нужны другие, мягкие, с хорошим прогибом. Можно использовать многослойные стальные пластины, соединенные болтами. Амортизация будет лучше.

Кузов можно подвесить не на кожаных ремнях, а на рессорах. Тряска уменьшится в разы.

На колеса надо вкладыши в ступицы, как я говорил Федору. Регулярная смазка, лучше не дегтем, а настоящим машинным маслом.

Обивка внутри — мягкие подушки, а не жесткий конский волос. Спинки выше, с наклоном.

Вентиляция — окна с регулируемыми жалюзи, чтобы воздух поступал, но пыль не лезла. Можно сделать воздуховоды в крыше, с заслонками.

Освещение — фонарь внутри, масляный или свечной. Чтобы вечером можно читать, а не сидеть в темноте.

Записывал быстро, сокращениями, чтобы не забыть. Идеи текли потоком, годы инженерной практики в прошлой жизни давали о себе знать.

Савва Лукич вышел из здания станции, подошел, заглянул через плечо:

— Что это вы, ваше благородие, рисуете?

— Чертежи. Как карету улучшить можно.

Купец присмотрелся к рисункам, покачал головой:

— Не понимаю ничего. Какие-то закорючки, линии. У вас, инженеров, свой язык, видно.

— Можно и так сказать.

— А что там улучшать-то? Карета и есть карета. Четыре колеса, кузов, лошади тянут. Веками так ездили, и ничего, довозили.

— Довозили, — согласился я. — Только спины у всех болят, кости ломит. А могло бы быть удобнее.

— Удобнее? — купец хмыкнул. — Ну ежели б мягкие подушки поставить, да окна побольше сделать, было бы лучше, это верно. Только кто ж это делать будет? Конторы почтовые и так еле концы с концами сводят.

— Тот, кто умнее, сделает. И обгонит остальных.

Савва Лукич покосился на меня с любопытством, но спорить не стал. Зевнул, потянулся:

— Пойду-ка я вздремну, пока чинят. А то дорога вымотала.

Ушел обратно в здание. Я остался сидеть, продолжая делать записи.

Федор с помощником закончили работу через три с половиной часа. Поставили колесо обратно на ось, проверили крепление, покрутили.

— Готово, — объявил кузнец. — Теперь верст триста проедете, не сломается. Потом опять смазать надо будет, но это уж на следующей станции.

Степан осмотрел работу, кивнул одобрительно:

— Ладно сделал. Спасибо, Федор.

Савва Лукич вышел, протирая глаза, видно, всерьез заснул. Я отдал ему два рубля. Купец взял, полез в карман, достал кошелек, отсчитал три рубля, передал кузнецу все пять:

— Получай. Только чтоб до Москвы довезло, а то приеду обратно, спрашивать буду.

Федор ухмыльнулся:

— Довезет, барин. Мы крепко делаем.

Мы забрались в карету. Степан взобрался на козлы, тронул лошадей.

Поехали дальше.

Карета действительно шла лучше, колесо больше не скрипело так отчаянно, тряска уменьшилась слегка. Но ненамного.

Я сидел, глядя в окно, думая. Починили колесо, хорошо. Но это временное решение. Вся карета требует модернизации. А лучше совсем новая конструкция, с учетом современных принципов механики.

Интересно, удастся ли в Туле найти мастеров, которые поймут мои идеи?

Станция Павлоград. Утро шестого дня пути. Апрельское солнце поднималось над степью, выжигая остатки росы. Воздух свежий, пахнет полынью и конским навозом.

Мы стояли во дворе станции, ожидая, пока Степан перепряжет лошадей. Савва Лукич потягивал остывший чай из глиняной кружки, я разминал затекшие ноги, расхаживая по двору.

К станции подъехала телега, запряженная парой лошадей. На козлах сидел возница, молодой парень в холщовой рубахе. В кузове, на тюках с товаром, устроился пассажир.

Пассажир слез с телеги, отряхнул полы сюртука. Мужчина лет сорока, среднего роста, плотного сложения. Лицо круглое, румяное, маленькие глазки бегают, изучая обстановку. Бородка жидкая, рыжеватая, тщательно расчесана. На голове картуз с лакированным козырьком, на ногах сапоги, яловые, начищенные.

Одет он в черный суконный сюртук, добротный, но видавший виды. Воротник засален, локти потерты, пуговицы разнокалиберные, видно, меняли не раз. Под сюртуком жилет серый, в мелкую клетку, часовая цепочка серебряная, идет через петлицу.

Подошел к смотрителю станции, достал бумажник, показал бумагу. Смотритель кивнул, записал в книгу.

Возница с телеги начал стаскивать багаж. Три тюка, перевязанные веревками, тяжелые, судя по тому, как мужик натужно тащил каждый. Потом сундук, обитый железом, с массивным замком, размером с добрый ларь. Возница вдвоем с помощником еле справились.

Савва Лукич, допив чай, подошел к новоприбывшему, поздоровался:

— Здравствуйте, милостивый государь. Вы тоже в путь собираетесь?

Тот обернулся, поклонился:

— Здравствуйте, здравствуйте. Рогожин Кузьма Матвеевич, купец третьей гильдии, из Ростова. В Харьков еду, на ярмарку. А вы, почтенный?

— Громов Савва Лукич, купец второй гильдии. В Москву направляюсь.

Рогожин оживился:

— В Москву? Вот и славно! Значит, путь наш вместе ляжет, до самого Харькова. А вы на чем едете?

Савва Лукич кивнул на нашу карету:

— Вот, на почтовой. Места еще есть, если что.

Рогожин подошел к карете, обошел кругом, заглянул внутрь. Поморщился:

— Тесновато. А багаж мой влезет?

— На крышу привяжем. Ямщик управится.

Рогожин почесал бородку, прикидывая. Посмотрел на свою телегу, возница уже собирался уезжать обратно.

— А сколько до Харькова ехать?

— Дня три, может, четыре. Смотря как дорога пойдет.

— Хм. На телеге неделю трястись придется. — Рогожин решился. — Ладно, поеду с вами. Сколько платить?

Поторговался для приличия, сбил на полтора рубля, согласился. Расплатился со своим возницей, тот уехал.

Увидев багаж Рогожина, Степан остановился посреди двора, руки в боки:

— Это что ж такое? Три тюка да сундучище? Да мы с таким грузом не поедем!

Рогожин только улыбнулся в ответ:

— Да ничего, любезный, везти же надо. Вот, держи. — Достал три рубля серебром, протянул. — За труды. Довезешь до Харькова, еще получишь.

Степан взял деньги, повертел в руках, посмотрел на карету, на багаж, на деньги снова. Вздохнул:

— Ладно. Грузите. Только потом не жалуйтесь, если что.

— Чего жаловаться-то? — беззаботно отозвался Рогожин. — Карета крепкая, лошади здоровые. Довезет!

Савва Лукич подошел ко мне, наклонился, сказал вполголоса:

— Ваше благородие, не нравится мне это. Перегрузим мы карету. И так она еле дышит.

Я кивнул:

— Вижу. Но Степан согласился. Поедем.

Тюки взвалили на крышу кареты, привязали веревками. Сундук еле втиснули внутрь, поставили между сидениями. Рогожин забрался следом, устроился рядом с Саввой Лукичом на его половине скамьи. Внутри сразу стало тесно, колени упирались в сундук, повернуться негде.

Карета просела под весом. Рессоры скрипнули жалобно, кожаные ремни натянулись до предела. Я выглянул в окно, видно, как прогнулась задняя ось, колеса почти касаются кузова.

Степан взобрался на козлы, взял вожжи. Щелкнул кнутом, лошади двинулись с места. Медленно, натужно. Карета покатила, скрипя на каждом стыке.

Первые версты прошли без происшествий. Дорога ровная, укатанная. Но карета стонала. Доски кузова поскрипывали, рессоры визжали при каждой неровности. Кожаные ремни натягивались и ослабевали в такт движению, слышно, как они трутся о металлические скобы.

Савва Лукич и Рогожин разговорились о делах. Обсуждали цены на зерно, таможенные пошлины, надежность поставщиков. Голоса монотонные, сливались с грохотом колес.

Я сидел молча, глядя в окно. Степь тянулась бесконечная. Желтая трава по пояс, редкие кустарники, вдали курганы. Небо затянуто облаками, ветер гнал их на восток. Пахло пылью и прелой травой.

Через час дорога пошла хуже. Колеи глубже, выбоины чаще. Лошади сбавили шаг, пыхтели. Карета подпрыгивала на ухабах, кузов раскачивался из стороны в сторону.

При очередном толчке я увидел, как одна из задних рессор прогнулась сильнее обычного. Металл напрягся, в месте крепления к раме появилась тонкая трещина. Еще не критично, но тревожно.

— Степан, — окликнул я, высунувшись в окно. — Помедленнее. Рессора трещит.

Ямщик обернулся:

— Слышу, ваше благородие. Еле ползем уже. Лошади и так выбились.

Действительно, четверка шла медленным шагом. Холки мокрые от пота, головы опущены. Степан не погонял, берег их.

Еще через полчаса впереди показалась пыль. Много пыли, столбом. Я привстал, выглянул, увидел на дороге обоз.

Три телеги, запряженные парами волов, нагруженные мешками. Зерно, судя по виду.

Дорога в этом месте шла между двумя канавами, справа и слева глубокие промоины, размытые весенними водами. Разъехаться трудно, нужно одному сворачивать.

Степан придержал лошадей, крикнул:

— Эй, любезный! Сворачивай! Почтовая карета!

Возница обоза, мужик лет пятидесяти, небритый, в замасленном зипуне, даже не поднял голову. Волы шли своим ходом, медленно, упрямо. Телеги громыхали, мешки покачивались.

Степан крикнул громче:

— Слышь, ты! Дорогу давай!

Возница наконец повернул голову. Лицо красное, опухшее, глаза мутные, пьян. Оскалился:

— А я с барином еду! Важный груз везу! Сам сворачивай!

— Какой барин⁈ — заорал Степан. — Волов гонишь! Нам срочно ехать надо!

— И мне срочно! — возница плюнул в сторону. — Не уступлю!

Савва Лукич высунулся из окна:

— Ты, мужик, совсем одурел⁈ Почтовую карету задерживаешь!

— А мне что до вашей кареты! — огрызнулся возница. — Дорога общая!

Обоз приближался. Волы шли неспешно, но неумолимо. Аршин двадцать осталось, потом пятнадцать.

Степан выругался, дернул вожжи вправо:

— Держитесь, господа! Объезжаем!

Карета свернула с наезженной колеи, правыми колесами съехала на обочину. Земля здесь мягче, трава скрывает неровности. Левые колеса остались на дороге.

Обоз поравнялся с нами. Первая телега прошла рядом, так близко, что я разглядел трещины на мешках, просыпавшееся зерно. Вторая телега тоже. Третья…

Возница третьей телеги, видимо самый пьяный, не удержал волов. Они шарахнулись влево, телега последовала за ними. Удар пришелся в левый бок нашей кареты, в дверь.

Треск. Карета качнулась вправо, еще сильнее. Я схватился за ременную петлю. Савва Лукич и Рогожин покатились на меня, громыхая сундуком.

Степан на козлах заорал, осаживая лошадей. Но карету уже понесло, правое заднее колесо съехало с обочины, провалилось в скрытую травой промоину. Глубокую, с отвесными краями.

Колесо застряло. Карета дернулась, остановилась на мгновение, потом раздался страшный треск.

Сразу несколько звуков слились воедино. Хруст ломающихся спиц. Три, четыре сразу. Звон лопнувшей рессоры, металл не выдержал напряжения, разорвался пополам. Рвущаяся кожа, два ремня из четырех, державших кузов на раме, порвались одновременно.

Кузов осел вправо и назад. Задний правый угол опустился, почти коснулся земли. Внутри все покатилось, сундук Рогожина съехал, придавил Савве Лукичу ноги. Купец взвыл от боли.

Лошади заржали, попытались рваться вперед, но Степан удержал их. Карета встала намертво, перекошенная, скрипящая.

Обоз тем временем удалялся. Возница третьей телеги оглянулся, увидел результат столкновения, и погнал волов быстрее. Через минуту обоз скрылся за поворотом дороги, оставив за собой облако пыли.

Я толкнул дверь, она заклинила, перекосило раму. Пришлось бить плечом. С третьего раза дверь распахнулась, я вывалился наружу.

Степан уже спрыгнул с козел, стоял возле задней части кареты, держась за голову:

— Все. Приехали. Совсем развалилась, мать ее…

Савва Лукич вылез следом за мной, охая. Рогожин протискивался, пыхтя, волоча за собой сундук.

Я обошел карету, оценивая повреждения.

Заднее правое колесо. Обод треснул в двух новых местах, добавились к старым трещинам. Четыре спицы сломались, две пополам, две у основания. Ступица вылезла из гнезда на полвершка, перекосилась. Железная шина держит обод, но еле-еле.

Задняя правая рессора лопнула посередине. Две стальные пластины разорвало, концы торчат в разные стороны. Третья пластина треснула, но держится.

Два задних кожаных ремня порвались. Один у крепления к раме, кожа стерлась и разошлась. Второй посередине, там, где веревкой привязывали. Концы болтаются.

Рама кузова треснула в заднем правом углу. Трещина тонкая, но идет через всю балку. Дерево старое, рассохшееся.

Доски кузова разошлись в нескольких местах, щели в два пальца толщиной. Одна доска треснула вдоль волокна.

Савва Лукич подошел, посмотрел, присвистнул:

— Вот это да. Хуже не придумаешь.

Рогожин вытащил наконец свой сундук, поставил на землю, вытер лоб платком:

— Что ж теперь делать-то будем?

Степан обошел карету кругом, осмотрел все колеса, рессоры, заглянул под раму. Выпрямился, покачал головой:

— Это не починить. Тут новую карету нужно. Колесо развалилось, рессора сломалась, ремни порвались, рама треснула. Все разом.

— А отремонтировать нельзя? — спросил Савва Лукич.

— Можно. Но не здесь. Нужен мастер, инструменты, материалы. До ближайшей станции… — Степан прикинул, — верст двадцать пять будет. Туда и обратно мастера везти, день уйдет. Потом чинить еще день, а то и два. Три дня самое меньшее.

— Три дня⁈ — взвился Савва Лукич. — Да меня в Москве ждут! Контракт на поставку сукна подписывать надо! Если опоздаю, другому достанется!

Рогожин подхватил:

— И мне в Харьков нужно срочно! Ярмарка через три дня начинается! Не успею, весь товар на руках останется!

Степан пожал плечами:

— Я что могу сделать? Карета развалилась. Пешком пойдете, дня три идти. Верхом, если лошадей найдете, быстрее, но где их взять? Я своих не пущу, казенные.

Савва Лукич начал было ругаться, но осекся. Рогожин сел на сундук, понуро опустил голову.

Я стоял, оглядывая окрестности. Степь вокруг, дорога пустая, ни встречных, ни попутных. До станции далеко, обратно тоже. Солнце клонилось к закату, часов пять вечера, не меньше.

Вдали, верстах в трех-четырех, виднелся дым. Тонкие струйки, поднимающиеся вертикально в безветренном воздухе. Несколько труб, значит, несколько домов. Усадьба или деревня.

— Степан, — окликнул я. — Что там вдали? Откуда дым?

Ямщик проследил за моим взглядом, прищурился:

— Похоже, барская усадьба. Помещик Травин живет, ежели не ошибаюсь. Николай Петрович. Небогатый, но хозяйство держит. Когда-то мимо проезжали, заезжали воды попросить.

— Далеко?

— Версты три с половиной. Может, четыре. По степи напрямик, быстрее будет, чем по дороге.

Я кивнул:

— Пойдем туда. Может, помогут. Или лошадей дадут добраться до станции.

Савва Лукич оживился:

— А может, у них экипаж есть! Наймем! Я заплачу, только бы до Москвы доехать!

Рогожин поднялся:

— И я заплачу! Хоть довезли бы!

Степан почесал затылок:

— Ну, попробовать можно. Только кто-то здесь остаться должен. Карету стеречь, вещи.

— Ты оставайся, — сказал я. — Мы втроем пойдем. Если что, пошлем за тобой.

Степан кивнул:

— Ладно. Идите. Я тут покараулю. Лошадей распрягу, отдохнут.

Мы втроем, я, Савва Лукич и Рогожин, двинулись через степь в сторону дыма.

Трава по пояс, жесткая, сухая. Прошлогодняя, еще не вся выгорела. Местами пробивалась зеленая, молодая, весенняя. Под ногами твердая, растрескавшаяся земля.

Савва Лукич пыхтел, шел тяжело, живот мешал. Рогожин поспевал легче, но тоже отдувался. Я шел впереди, ровным шагом. Контузия давала о себе знать, голова слегка побаливала, но терпимо.

Через полчаса вышли на проселочную дорогу, ведущую к усадьбе. Еще через пятнадцать минут увидели ворота.

Усадьба небольшая. Забор деревянный, покосившийся местами. Ворота открыты. За ними утоптанный, чистый двор. Слева двухэтажный дом, бревенчатый, обшитый тесом, покрашенный когда-то в желтый цвет, теперь облупившийся. Окна с наличниками, крыша крыта тесом, конек украшен резьбой, простой, но добротной.

Справа службы. Конюшня, сарай, баня, еще какие-то постройки. Все старое, но не совсем запущенное. Видно, что хозяйство ведется, хоть и небогато.

Во дворе два мужика чинили забор, вбивали новые колья. Увидев нас, бросили работу, уставились.

Из дома вышел старик в потертой ливрее, лакей, судя по виду. Лет шестидесяти, седой, сутулый. Подошел, поклонился:

— Здравствуйте, господа. Чем могу служить?

Савва Лукич выступил вперед:

— Мы путешественники, с дороги. Карета сломалась, верстах в четырех отсюда. Нужна помощь. Хозяин дома?

Лакей кивнул:

— Николай Петрович дома. Сейчас доложу.

Ушел обратно в дом. Мы остались ждать. Мужики у забора переглянулись, вернулись к работе, но поглядывали на нас искоса.

Через несколько минут из дома вышел хозяин.

Николай Петрович Травин оказался мужчиной лет пятидесяти пяти. Высокий, сухощавый, с прямой спиной. Лицо изможденное, с глубокими морщинами, но черты правильные, благородные. Усы седые, тщательно подстрижены. Одет в домашний сюртук серого сукна, штаны заправлены в сапоги. На руке перстень с печаткой, видимо, родовой.

Вышел на крыльцо, внимательно оглядел нас. Взгляд цепкий, военный. Бывший офицер, без сомнения.

— Здравствуйте, господа, — произнес он негромко, но четко. — Семен доложил, что у вас неприятность на дороге. Прошу, входите. Расскажете подробнее.

Мы поднялись на крыльцо, вошли в дом.

Внутри прохладно, сумрачно. Прихожая небольшая, пол дощатый, стены оштукатурены. Пахнет старым деревом и пылью. Травин провел нас в кабинет.

Кабинет обставлен по-старинному. Дубовый письменный стол, покрытый сукном. Два кресла с потертой обивкой.

Книжный шкаф со стеклянными дверцами, забитый книгами и папками. На стенах портреты в рамах, наверное, предки. Один портрет — офицер в гвардейском мундире екатерининских времен. Другой — дама в пышном платье, прическа высокая, лицо строгое.

Травин указал на кресла:

— Садитесь, пожалуйста. Семен, подай воды. И хлеба с солью, если гости не откажутся.

Лакей ушел. Мы сели. Савва Лукич сразу заговорил, торопливо, сбивчиво:

— Вот какое дело, Николай Петрович. Мы ехали в Москву, я в Москву, этот господин — он показал на Рогожина — в Харьков, а вот господин капитан, — кивнул на меня, — в Тулу. Ехали в почтовой карете, и тут на дороге обоз встретили. Возница пьяный, не уступил дорогу, задел нас. Карета съехала на обочину, колесо провалилось в яму, все сломалось. Теперь стоим, застряли.

Травин выслушал, кивнул:

— Понятно. Неприятная история. Я видел, как обоз проезжал мимо усадьбы, часа полтора назад. Не знал, что они натворили. — Он помолчал, потом добавил: — Что могу для вас сделать, господа?

Рогожин подался вперед:

— Лошадей дать можете? Хоть до ближайшей станции добраться. Мы заплатим!

Травин покачал головой:

— Лошадей, к сожалению, дать не могу. У меня всего три рабочих лошади, и все в поле сейчас. Пахота идет, посевная. Без них никак.

— А людей послать? — спросил Савва Лукич. — За мастером на станцию съездить?

— Людей тоже нет свободных. Работники все при деле. Посевная, как я сказал. Могу разве что завтра утром кого-нибудь отправить, но это не скоро.

Савва Лукич поник. Рогожин вздохнул тяжело.

Травин посмотрел на меня:

— А вы, господин капитан, молчите. Что скажете?

Я встретил его взгляд:

— Николай Петрович, а у вас самих экипаж имеется? Коляска, бричка?

Травин усмехнулся:

— Имеется. Старая дорожная коляска, еще покойного отца. Лет двадцать в сарае стоит, не езжу. Хотел продать когда-то, да кому она нужна в таком виде? — Он задумался. — Впрочем, могу показать. Вдруг пригодится.

Мы встали, вышли из кабинета. Травин повел нас через двор к большому сараю, стоявшему за конюшней.

Сарай бревенчатый, крыша дранкой. Двери массивные, на кованых петлях. Травин отодвинул засов, распахнул створки. Внутри полутемно, пахнет прелым сеном и старым деревом.

Посередине, под старой тканью, стояло что-то крупное. Травин подошел, стянул чехол. Пыль поднялась облаком, мы закашлялись.

Под тканью обнаружилась дорожная коляска.

Я подошел ближе, осмотрел.

Дорожная коляска четырехместная, кузов закрытый. Дверь одна, с правой стороны. Окна по бокам и сзади, стекла целы, но мутные от грязи. Крыша выпуклая, обтянутая когда-то кожей, теперь растрескавшейся и облезшей. Козлы спереди, для ямщика.

Обошел кругом. Колеса четыре, деревянные, с железными ободами. Спицы дубовые, толщиной в большой палец. Ступицы массивные, с металлическими втулками. Обода покрыты ржавчиной, но держатся крепко.

Рама дубовая, толстая, темная от времени. Соединения на шипах, укрепленные деревянными нагелями. В нескольких местах видны трещины, тонкие, но идущие вдоль волокон.

Рессоры железные, листовые. По две на каждую ось, передняя и задняя. Передние покрыты легким налетом ржавчины, но сохранили упругость, судя по форме. Задние заржавели сильнее, пластины слиплись, утратили изгиб.

Кожаные ремни подвески идут от рамы к кузову. Четыре штуки, по углам. Кожа толстая, некогда прочная, теперь пересохшая. Трещины по всей длине, особенно в местах крепления. Один ремень надорван наполовину.

Присел возле переднего колеса, провел пальцем по ступице. Грязь застарелая, смешанная с остатками смазки, затвердела как камень. Покрутил колесо, идет туго, с натугой. Подшипники забиты, вкладыши наверняка растрескались.

Открыл дверь кузова. Петли заскрипели, но держали крепко. Внутри два сиденья, продольных, друг напротив друга. Обивка когда-то замшевая, теперь изъедена молью. Набивка из конского волоса вылезла клочьями. Пахло плесенью и мышами.

Пол дощатый, доски рассохлись, между ними щели в два пальца шириной. Одна доска треснула по центру, но держалась. Стены обшиты тонкими панелями, местами отошедшими от каркаса.

Савва Лукич стоял рядом, смотрел с сомнением:

— Что, ваше благородие? На этой развалине далеко не уедешь.

Травин усмехнулся:

— Развалина, верно говорите. Отец на ней в Петербург ездил, еще при императоре Александре Павловиче. Потом я в Москву пару раз съездил, в молодости. А после встала, не нужна стала. Двадцать лет простояла, может, больше.

Рогожин подошел, заглянул внутрь кузова, поморщился:

— Да тут мыши, небось, гнезда свили. И обивка вся пропала.

Я обошел коляску еще раз, проверяя каждую деталь. Рама целая. Колеса целые. Оси целые. Рессоры целые. Кожаные ремни пересохли, но не порваны.

Повернулся к Травину:

— Николай Петрович, а если бы я починил эту коляску и довел ее до рабочего состояния, вы дали бы нам взять ее напрокат? С возвратом через месяц или выкупом?

Травин удивленно приподнял брови:

— Починили? Вы? Сами?

— Я инженер. Карету чинить сумею.

— Инженер… — Травин посмотрел на меня внимательнее. — А сколько времени вам понадобится?

— Два дня.

Савва Лукич фыркнул:

— Два дня? Господин капитан, вы колесо веревками обмотали, когда спица треснула, это одно дело. А тут целую коляску за два дня восстановить? Не верю!

Рогожин подхватил:

— Да бросьте вы это! Давайте лошадей наймем, доедем до станции, там что-нибудь придумаем!

Я не ответил, продолжая смотреть на Травина.

Помещик задумался. Походил вдоль коляски, заглянул внутрь, пощупал раму. Выпрямился:

— Господин капитан, вы говорите два дня. А что вам нужно для работы?

— Инструменты, материалы, помощники. У вас есть мастеровые?

— Есть. Плотник Архип, мужик толковый, хоть и угрюмый. Кузнец Тимофей, молодой еще, но руки золотые. Инструменты в мастерских имеются, пилы, рубанки, молотки, клещи. Кузница действующая, горн, наковальня. Материалы… — он задумался, — доски есть, железо есть, кожа найдется, деготь, пакля, гвозди. Что еще нужно?

— Пока хватит.

Травин снова посмотрел на коляску, потом на меня. Помолчал, задумчиво поглаживая усы.

— Господин капитан, скажите честно, вы действительно уверены, что справитесь? Не обижу, если откажетесь. Коляска старая, работы много. Можем попробовать по-другому устроиться, завтра утром пошлю человека на станцию, к обеду вернется с известиями.

Я покачал головой:

— Два дня, и коляска будет готова. Даю слово офицера.

Савва Лукич хмыкнул:

— Слово-то слово, а дело делом. Ваше благородие, вы же сами видите, тут не просто колесо веревкой обмотать. Тут рессоры ржавые, ремни пересохшие, обивка вся истлела. Неделя работы, не меньше!

Рогожин кивнул:

— Верно говорит. Я вот в прошлом году бричку чинил, мастер две недели возился. А тут коляска вдвое больше, да еще в таком запустении.

Травин прошелся вдоль коляски, провел рукой по раме, по колесу. Остановился, обернулся:

— А что именно вы собираетесь делать, капитан? Какие работы?

Я подошел к задней рессоре, показал:

— Рессоры очистить от ржавчины, проверить упругость. Если нужно, усилить дополнительными пластинами. Колеса снять, ступицы прочистить, смазать как следует, поставить вкладыши. Кожаные ремни сплести новые или укрепить старые. Раму проверить, соединения подтянуть. Обивку заменить подручными материалами. Кузов законопатить, щели заделать.

Травин слушал внимательно, кивал:

— Разумно. Но это же целая программа работ. Вы один не справитесь.

— Не один. Вы говорили, у вас плотник есть и кузнец. Они помогут.

— Архип и Тимофей… — Травин задумался. — Архип угрюмый, спорить любит, но дело знает. Тимофей молодой, горячий, но работящий. Могу дать их на два дня, если согласятся.

Савва Лукич покачал головой недоверчиво:

— Николай Петрович, вы что ж, всерьез думаете, что получится? За два дня?

Травин усмехнулся:

— А почему бы и нет? Если господин капитан так уверен… Впрочем, уверенность уверенностью, а проверить надо.

Он снова обошел коляску, заглянул под раму, пощупал рессоры. Выпрямился, посмотрел мне в глаза:

— Знаете что, господин капитан? Предлагаю так… Если вы почините эту коляску за два дня так, что на ней можно ехать без опаски, я дарю вам ее. Совсем, безвозмездно. Все равно мне она не нужна, а вам пригодится. Но если не почините, платите мне двадцать рублей за потраченное время моих работников.

Я кивнул:

— Согласен.

Савва Лукич покачал головой с усмешкой:

— Вот оно что! Пари затеяли! Ну, раз так, то и я ставлю. Пятьдесят рублей, что господин капитан не сделает эту коляску удобнее, чем почтовая карета! Если сделает, плачу. Не сделает, вы мне, ваше благородие, двадцать пять рублей.

Рогожин, видя азарт, тоже оживился:

— И я ставлю двадцать пять рублей на то же! Не верю я в чудеса!

Травин рассмеялся:

— Вот так развлечение! Давно у меня в усадьбе не было таких интересных гостей. Идет, господа. Засвидетельствуем пари письменно, по всей форме. Пойдемте в дом, составим бумагу.

Мы вернулись в кабинет. Травин сел за стол, взял перо, начал писать. Савва Лукич и Рогожин переглянулись, азарт в глазах обоих, но и сомнение тоже.

Я стоял у окна, глядя на двор. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Во дворе мужики закончили чинить забор, собирали инструменты.

Два дня. За два дня сделать коляску, которая простояла двадцать лет. Починить, восстановить, улучшить.

Задача непростая. Но выполнимая.

— Николай Петрович, позвольте осмотреть ваши мастерские.

Травин кивнул:

— Прошу.

Мы вышел из дома. Справа от входа стояла отдельная постройка кузница. Из трубы шел легкий дымок. Слева столярная мастерская, дверь приоткрыта.

Зашли в кузницу. Помещение небольшое, аршин десять в длину, шесть в ширину. Горн кирпичный, с каменной трубой. Мехи кожаные, на деревянной раме. Наковальня массивная, чугунная, стоит на дубовой колоде. Вдоль стены верстак, на нем разложены инструменты: молоты разных размеров, клещи, зубила, напильники, сверла.

В углу стояли заготовки железа, полосы разной толщины, прутья, обрезки. Ведро с гвоздями, ящик с болтами.

У горна работал молодой мужик, лет двадцати пяти. Лицо закопченное, руки в ссадинах. Рубаха холщовая, залатанная, штаны кожаные. Услышав шаги, обернулся.

— Тимофей, — представил Травин. — Кузнец мой. Отец тоже кузнецом служил, ремесло у них в крови уже.

Тимофей молча поклонился, разглядывая меня с любопытством.

— Понадобится твоя помощь, — сказал я. — Коляску чинить будем. Железные части делать, накладки, болты, рессоры.

Парень кивнул:

— Слушаюсь, барин.

Мы вышли и направились к столярной. Внутри пахло свежей стружкой и сосновой смолой. Два верстака, уставленные тисками.

На стене висели пилы: продольные, поперечные, лучковые. Рубанки, стамески, буравы разных калибров. В углу стояли доски, дубовые, сосновые, липовые. Поленница чурок для токарных работ.

За верстаком сидел мужик лет сорока, обтесывал топорищем заготовку. Широкоплечий, жилистый, с угрюмым лицом. Усы густые, нечесаные. Рубаха расстегнута, обнажая волосатую грудь.

— Архип, — сказал Травин. — Плотник. Все, что по дереву, к нему.

Архип оторвался от работы, оглядел меня без особого энтузиазма.

— Здорово, барин.

— Здравствуй. Работа предстоит. Коляску ремонтировать. Понадобятся новые вкладыши для ступиц, доски заменить, обивку сделать. Надо успеть за день.

Архип почесал затылок:

— За день, говоришь? — Усмехнулся. — Это ж неделя работы, барин. Может, две.

— За два дня самое большее управимся.

— Ну-ну, — недоверчиво протянул Архип.

Мы вернулись к сараю. Степан уже приехал с дороги, привез на лошадях вещи из разбитой кареты. Мой чемодан, сундук Рогожина, тюки Саввы Лукича. Сложил все возле сарая.

— Степан, — окликнул я. — Ты в каретном деле разбираешься?

Ямщик кивнул:

— Как не разбираться. Сколько лет езжу, сколько чинил. Все знаю.

— Хорошо. Будешь помогать. Колеса на тебе. Ступицы чистить, вкладыши ставить, смазку делать.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Я распорядился принести из дома бумагу, чернила, перо. Расстелил на верстаке в столярной чистый лист. Я взял перо, обмакнул в чернильницу, начал рисовать.

Сначала общий план. Вид сбоку: рама, колеса, рессоры, кузов. Отметил проблемные места крестиками. Трещины в раме — четыре точки. Рессоры задние на замену. Ремни, менять все четыре. Кузов сделать все щели, доски.

Потом детали. Эскиз железной накладки для рамы, полоса толщиной в четверть вершка, длиной в четверть аршина, два отверстия для болтов. Таких нужно четыре штуки.

Чертеж составной рессоры. Две короткие пластины, каждая длиной в полтора фута, толщиной в три линии. Соединяются через железную скобу с болтом, чтобы подвижность сохранить. Показал принцип. Длинная рессора ломается от резкого удара, две короткие гнутся плавно, гасят толчок в два этапа.

Схему вкладышей для ступиц. Цилиндрические бруски из твердого дуба, диаметром в полтора вершка, длиной в вершок. По два на каждое колесо, всего восемь штук.

Рогожин и Савва Лукич стояли за спиной, разглядывали чертежи.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Савва Лукич. — Какие-то черточки, кружочки.

— Это схема работ, — ответил я, не отрываясь от бумаги. — Чтобы каждый знал, что делать.

Закончил рисовать, выпрямился. Позвал Тимофея, Архипа, Степана. Показал им чертежи, объяснил по порядку.

— Тимофей, тебе надо ковать накладки для рамы. Вот размеры. Железо возьмешь из запасов, какое покрепче. Заодно болты с резьбой, восемь штук. Потом примешься за рессоры. Две составные, по этой схеме.

Кузнец разглядывал рисунок, хмурился:

— А зачем две части делать? Цельную проще выковать.

— Цельная ломается. Видел заднюю рессору на коляске? Лопнула от старости. Составная будет гибче, дольше прослужит.

Тимофей кивнул неуверенно:

— Попробую, барин.

— Архип, ты займешься колесами. Сначала вкладыши, восемь штук, из дуба. Размеры вот. Потом доску в кузове заменишь, видел, треснула. Щели проконопатишь паклей с дегтем.

Плотник слушал, не перебивая. Потом спросил:

— А обивку кто делать будет?

— Вместе сделаем. Степан поможет.

— Ладно, — буркнул Архип. — Посмотрим.

— Степан, на тебе колеса. Снимешь, ступицы вычистишь от старой грязи. Когда Архип вкладыши сделает, поставишь, смазку приготовишь. Сало топленое с графитом смешать, если найдется. Нет, так просто сало пойдет.

— Понял, ваше благородие.

Травин слушал, задумчиво поглаживая усы:

— План у вас, капитан, обстоятельный. Но успеете ли за два дня?

— Успеем. Работать будем до темноты, ночью продолжим при свечах.

Савва Лукич хмыкнул:

— Посмотрим, посмотрим. Жду не дождусь, когда получу мои пятьдесят рубликов.

Я не стал отвечать. Повернулся к мастеровым:

— Начинаем. Тимофей, разжигай горн. Архип, доставай инструменты. Степан, тащи колеса из сарая.

Солнце клонилось к закату. Часов пять, может, шесть вечера. Света еще достаточно, но работать придется быстро.

Степан закатал рукава, подошел к коляске. Взял железный лом, поддел чеку на передней оси. Чека сидела намертво, проржавела за двадцать лет. Пришлось стучать молотком, выбивать. Минут пять он возился, пока не вылетела.

Снял переднее правое колесо, покатил к столярной. Колесо тяжелое, пудов пять, не меньше. Уложил на верстак, начал чистить ступицу.

Грязь внутри засохла слоями, твердая как камень. Степан ковырял железным крючком, выскребал черную массу. Вонь стояла, внутри ведь старое сало, прогорклое, смешанное с пылью и конским навозом.

— Господи, — пробормотал ямщик. — Двадцать лет не чистили. Как вообще ездили?

Он вытащил остатки старых вкладышей. Березовые бруски, потрескавшиеся, раскрошившиеся. Один рассыпался в руках в труху.

— Вкладыши новые нужны, — констатировал Степан. — Архип, возьмешься?

Плотник уже устроился у верстака, перебирал чурки. Выбрал дубовую заготовку, зажал в тиски. Взял пилу, начал отпиливать кружок нужной толщины.

Работал сноровисто, без суеты. Пила шла ровно, стружка летела светлая. Через пять минут отпилил первый кружок, приложил к ступице, впритык. Взял стамеску, начал подгонять, снимая лишнее тонкими слоями.

Тимофей в кузнице разжигал горн. Уложил внутрь сухую березовую щепу, поджег. Пламя вспыхнуло, задымило. Кузнец взялся за рукоять мехов, начал качать. Воздух свистел, огонь разгорался, жар усиливался.

Выбрал из запасов железную полосу, толстую, ржавую, но крепкую. Отмерил нужную длину, уложил в огонь. Полоса начала краснеть, сначала темно, потом все ярче.

Я стоял рядом, наблюдал. Тимофей работал уверенно, знал свое дело. Когда железо раскалилось докрасна, вытащил клещами, положил на наковальню.

Взял молот, начал бить. Удары четкие, размеренные. Металл сплющивался, принимал нужную форму.

Первая накладка готова через полчаса. Прямоугольная пластина, четверть аршина в длину, три вершка в ширину. Края ровные, поверхность гладкая. Тимофей окунул в ведро с водой, раздалось шипение, пар пошел столбом.

— Отверстия сверлить? — спросил кузнец.

— Потом. Сначала все четыре накладки сделай. Заодно болты приготовь.

Тимофей кивнул, вернулся к горну.

Архип тем временем закончил первый вкладыш. Цилиндрический брусок, гладкий, плотный. Вставил в ступицу, сидит туго, без люфта. Показал мне.

— Годится, — сказал я. — Еще семь таких же.

Плотник взялся за следующий. Работал молча, сосредоточенно. Пила скрипела, стружка сыпалась на пол.

Степан очистил первую ступицу, принялся за вторую. Крючком выковыривал грязь, вытаскивал остатки вкладышей. Пальцы черные, лицо потное.

Я подошел к раме коляски, осмотрел трещины. Четыре места требовали укрепления. Два соединения на передней оси, два на задней. Трещины тонкие, но глубокие, идут вдоль волокон дуба.

Взял мел, пометил каждое место крестом. Потом мерной веревкой отмерил расстояния между будущими отверстиями для болтов. Записал на бумаге.

Травин зашел в столярную, принес связку сальных свечей.

— Вечереет. Придется при огне работать.

— Спасибо, Николай Петрович.

Хозяин задержался, наблюдая за работой. Архип выстругивал третий вкладыш. Степан возился с колесом. Тимофей бил молотом по второй накладке.

— Интересно смотреть, — заметил Травин. — Офицера вижу, а работает как простой мастеровой.

— Инженер должен уметь делать руками то, что рисует на бумаге, — ответил я. — Иначе какой толк от чертежей?

Травин кивнул, ушел к дому. Вернулся через четверть часа с кувшином кваса и краюхой хлеба.

— Подкрепитесь, господа. Работа предстоит долгая.

Сделали перерыв. Степан отер руки тряпкой, отхлебнул квасу жадно. Архип отломил кусок хлеба, жевал медленно, не прерываясь от работы. Тимофей выпил кружку залпом, вернулся к горну.

Я выпил немного, откусил хлеба. Квас кислый, хлеб черный, грубого помола. Еда простая, но после дороги зашла хорошо.

Савва Лукич и Рогожин появились к вечеру, прогулялись до сарая. Купцы разглядывали работу с видом знатоков.

— Ну что, капитан? — спросил Савва Лукич ехидно. — Уже сдаетесь?

Я не ответил. Продолжил размечать раму.

— А мне кажется, вы не успеете, — добавил Рогожин. — Всего ничего сделали за три часа.

Архип, услышав это, буркнул не оборачиваясь:

— Болтать не мешки ворочать. Отойдите, мешаете.

Купцы обиделись, удалились.

Вскоре совсем стемнело. Степан зажег свечи, расставил по столярной. Пламя дрожало от сквозняка, тени прыгали по стенам. Архип продолжал работать при свечах, склонившись над верстаком. Лицо сосредоточенное, руки двигались уверенно.

К восьми часам вечера мы подготовили все четыре вкладыша. Степан вставил их в очищенные ступицы двух передних колес. Сидят плотно, без зазоров. Покрутил колеса на осях, идут легко, без скрипа.

— Смазку готовить? — спросил ямщик.

— Давай.

Степан принес из кладовой миску с топленым салом. Густое, желтоватое, с запахом овцы. Разогрел над свечой до мягкости. Потом растер в ладонях, смешал с древесной золой. Графита не нашлось, зола сойдет.

Получилась серая масса, маслянистая. Степан обмазал ею вкладыши, втирая в дерево. Потом смазал оси, вставил колеса обратно, затянул чеки.

— Готово. Передок сделан.

— Теперь задние.

Ямщик принялся за задние колеса. Те же операции. Снять, очистить ступицы, ждать новых вкладышей.

Архип работал не останавливаясь. Пятый, шестой, седьмой вкладыш. Руки натерлись, на ладонях мозоли вздулись, но плотник не жаловался. К десяти часам вечера все восемь вкладышей готовы.

Степан быстро установил их в задние колеса, смазал, поставил колеса на оси. Проверил, покачав раму, колеса крутятся свободно.

— Колеса готовы, ваше благородие.

— Отлично. Теперь рама.

Тимофей к этому времени выковал четыре накладки и восемь болтов с резьбой. Болты толстые, с квадратными головками. Гайки нарезал вручную, метчиком. Работа долгая, кропотливая. Кузнец устал, лицо черное от копоти, руки дрожат.

— Отдохни, — сказал я. — Завтра рессоры делать будешь.

— Слушаюсь, барин.

Он ушел. Я взял накладки, принес к раме. Архип и Степан помогли приложить к трещинам. Отметил мелом места для отверстий.

Архип взял бурав, начал сверлить. Дуб твердый, бурав входит с трудом. Плотник налегал всем весом, крутил рукоять. Стружка сыпалась мелкая, светлая. Одно отверстие на четверть часа работы.

К полуночи мы просверлили все восемь отверстий. Руки у всех натруженные, спины болели от постоянных наклонов.

Я вставил болты, закрутил гайки. Степан подавал кузнечный ключ, я затягивал. Накладки плотно прижались к раме, закрыли трещины. Дубовая балка теперь укреплена железом, не треснет под нагрузкой.

Проверил каждое соединение, подергал, держат крепко.

— Рама готова.

Архип выпрямился, потянулся, хрустнув позвонками:

— Ну, барин, вы даете. Я такого темпа не помню. За полдня как за неделю наработали.

— Это еще не все. Завтра продолжим.

Плотник покачал головой:

— Не знаю, не знаю. Может, и впрямь за два дня управитесь.

Степан задул свечи, кроме одной. При ее свете осмотрели коляску. Колеса стоят ровно, крутятся легко. Рама укреплена накладками. Остались рессоры, ремни, обивка, кузов.

— Хватит на сегодня, — сказал я. — Утром начнем на рассвете.

Архип и Степан ушли спать в людскую. Я вернулся в дом, где Травин выделил мне комнату. Маленькая, но чистая. Кровать с пуховиком, умывальник, свеча на столе.

Разделся, умылся холодной водой из кувшина. Лег, задул свечу. Тело ломило от непривычной работы. Руки болели, спина тянула. Но усталость приятная, рабочая.

Заснул сразу, как только лег.

Проснулся я на рассвете. За окном серело, первые петухи голосили во дворе. Поднялся, умылся. Вода в кувшине ледяная, прогнала остатки сна. Оделся, вышел.

Двор пустой, только кухарка возилась в людской, готовила завтрак. Запахло дымом из трубы, перловой кашей. Прошел к сараю. Дверь приоткрыта, внутри кто-то двигался.

Оказывается, это Степан уже стоял у коляски, осматривал вчерашнюю работу. Увидел меня, поклонился:

— Здравия желаю, ваше благородие. Рано поднялись.

— Работы много. Как колеса?

— Проверил. Держат хорошо, смазка на месте.

Я подошел, сам покрутил переднее колесо. Идет плавно, без скрипа. Вкладыши встали как влитые. Присел, осмотрел раму. Накладки на месте, болты затянуты. За ночь дерево не повело, трещины надежно закрыты железом.

— Отлично. Теперь рессоры. Где Архип?

— Уж идет, барин. Тимофей тоже скоро будет.

Плотник появился через пять минут, зевая. Лицо помятое, глаза слипаются. Но к верстаку подошел без промедления, взялся за инструмент.

— Что делать-то?

— Пока жди. Тимофей рессоры ковать будет, потом твой черед. Займись пока досками в кузове.

Архип кивнул, залез внутрь коляски. Вытащил треснувшую половицу, померил. Пошел к стопке досок, выбрал подходящую.

Тимофей пришел последним, еще сонный. Остановился у двери кузницы, потянулся.

— Готов, барин?

— Готов. Сегодня рессоры делаешь. Составные, помнишь чертеж?

— Помню.

Мы зашли в кузницу. Я показал на оставшиеся заготовки железа, полосы разной длины. Выбрал четыре куска, каждый длиной в два аршина, толщиной в три линии.

— Из этих сделаешь пластины. Четыре штуки, по две на каждую рессору. Потом скобы и болты для соединения.

Тимофей взял одну полосу, поднес к глазам, прикинул на вес:

— Толстовата малость. Расплющить бы надо.

— Расплющивай. Главное, чтобы упругость сохранилась.

Кузнец разжег горн. Щепа вспыхнули, заработали мехи. Воздух засвистел, заревело пламя. Он уложил первую полосу в огонь, стал ждать.

Я вернулся к коляске. Степан вытаскивал старые рессоры, сначала передние.

Открутил болты крепления к раме, снял обе пластины. Рессоры длинные, в три с половиной фута, выгнутые дугой. Металл потемневший, но упругость сохранили.

— Эти оставим, — сказал я. — Очистишь от ржавчины, смажешь дегтем, поставишь обратно.

— Слушаюсь.

Ямщик принес железную щетку, начал счищать налет. Работал старательно, водил щеткой вдоль пластин. Ржавчина сыпалась красной пылью. Через полчаса рессоры засверкали почти как новые, темно-серые, с легким блеском.

Степан принес деготь в глиняной плошке, обмазал пластины с обеих сторон. Деготь черный, густой, резко пах. Ямщик втирал его тряпкой, покрывая металл тонким слоем.

— От ржавчины защитит, — пробормотал Степан. — И скрипеть не будет.

Установил передние рессоры обратно, прикрутил болтами к раме и к кузову. Проверил натяжение, пружинят хорошо, прогибаются под нажатием руки.

Теперь задние. Степан открутил их, вытащил. Рессоры совсем плохие, ржавчина проела металл насквозь в двух местах. Одна пластина лопнула посередине, вторая треснула, но еще держалась. Упругости не осталось, обе рессоры прямые как палки.

— Эти выбрасываем, — констатировал ямщик.

— Выбрасываем. Тимофей новые делает.

Степан отнес старые рессоры в угол сарая. Я подошел к задней подвеске, осмотрел крепления. Болты проржавели, но держали. Гайки откручивались с трудом, пришлось стучать молотком по ключу.

Тимофей в кузнице выковал первую пластину. Железо раскалилось добела, кузнец вытащил его клещами, положил на наковальню. Молот застучал, удар за ударом, размеренно. Полоса расплющивалась, становилась шире и тоньше.

Работал Тимофей сноровисто. Переворачивал заготовку, бил с разных сторон, выравнивал края. Металл остывал, краснота тускнела. Кузнец снова засовывал в огонь, раскалял, продолжал стучать молотом.

Через час он приготовил первую пластину. Длиной в полтора фута, шириной в два вершка, толщиной в две линии. Края ровные, поверхность гладкая. Тимофей придал ей легкий изгиб, выпуклостью вниз, для пружинящего эффекта.

Окунул в воду. Раздалось шипение, поднялся пар. Вытащил, показал мне.

— Годится?

Я взял пластину, согнул руками. Металл пружинит, сопротивляется, но возвращается в исходную форму. Хорошая упругость.

— Годится. Еще три таких же.

Тимофей вернулся к горну.

Архип тем временем закончил с половицей. Выпилил новую доску, подогнал по размеру. Доска сосновая, светлая, без сучков. Уложил на место, прибил гвоздями. Встала ровно, щели исчезли.

Теперь занялся щелями в стенах кузова. Доски обшивки рассохлись, между ними зазоры. Архип нарезал паклю на полосы, пропитал дегтем. Конопатил щели, забивая паклю стамеской. Работа медленная, кропотливая. Каждая щель требовала времени.

— Зачем это? — спросил плотник. — Все равно сквозь обивку не видно.

— Видно не будет, зато ветер не задует. В дороге теплее сидеть.

Архип хмыкнул, продолжил работу.

Я занялся кожаными ремнями подвески. Старые совсем никуда, пересохли, потрескались. Один порван наполовину, остальные ненадежные. Все четыре требовали замены.

Степан принес из сарая остатки старой упряжи. Кожа толстая, прочная, но тоже потрескавшаяся. Отобрали куски получше, разложили на верстаке.

— Резать будем полосами, — сказал я. — Длиной в два аршина, шириной в три пальца. Потом сплетем косичкой, для прочности.

Степан взял нож, начал резать. Лезвие острое, кожа с трудом поддавалась. Пилил туда-сюда, отрезая полосы ровно по линейке. Нарезал двенадцать полос, по три на каждый ремень.

Я показал, как плести. Три полосы закрепить с одного конца, переплетать как косу. Получается толстый ремень, тройной прочности. Между полосами кожи вплетал пеньковые веревки, для усиления.

Степан понял сразу, взялся за дело. Руки у ямщика ловкие, привычные к веревкам и ремням. Первый ремень сплел за полчаса. Получился крепкий, гибкий, в три пальца толщиной.

— А веревка зачем? — спросил Степан.

— Пенька возьмет рывки на себя. Кожа не порвется так быстро.

Ямщик кивнул, принялся за второй ремень.

Тимофей к десяти часам выковал все четыре пластины. Разложил на верстаке, остывать. Потом принялся за соединительные элементы, скобы и болты.

Скоба железная, П-образная, толщиной в полпальца. Тимофей выгибал раскаленный пруток на наковальне, придавая форму. Концы расплющивал, сверлил в них отверстия буравом. Через эти отверстия пройдут болты, соединяющие две пластины вместе.

Работа тонкая, требующая точности. Кузнец старался, язык высунул от усердия. К двенадцати часам приготовил две скобы.

Я взял первую пару пластин, приложил концами друг к другу. Наложил скобу сверху, совместил отверстия. Вставил болт, накрутил гайку, затянул. Получилась составная рессора, две части, соединенные подвижно через скобу.

Взял за концы, согнул. Пластины прогнулись одновременно, но не полностью, сначала сработала одна, потом подключилась вторая. Двухступенчатое гашение удара, именно то, что нужно.

— Смотри, Тимофей. Вот принцип. Одна длинная рессора ломается от резкого толчка. Две короткие гнутся по очереди, нагрузка распределяется равномерно.

Кузнец разглядывал конструкцию, в глазах появилось понимание:

— Хитро придумано, барин. Правда, хитро.

Собрали вторую составную рессору по тому же образцу. Обе готовы к установке.

Степан закончил четвертый ремень, показал мне. Все четыре лежали на верстаке, ровные, плотные, крепкие. Проверил каждый, потянул руками, держат надежно, пенька не рвется, кожа не трескается.

— Отлично. Теперь устанавливаем.

Начали с рессор. Степан и Архип подняли коляску своеобразным домкратом, толстым дубовым бруском, подсунутым под раму. Кузов приподнялся, задние колеса оторвались от земли.

Я залез под раму, примерил первую составную рессору. Крепления старые, болтовые. Совместил отверстия в рессоре с отверстиями в раме, вставил болты. Архип подавал инструмент, я затягивал гайки снизу.

Рессора встала. Выгнутая дугой, пружинящая. Концы я прикрепил к кузову, те же болты, те же крепления. Проверил рукой, пружинит хорошо, прогибается плавно.

Вторую рессору установили так же. Обе задние уже готовы. Убрали домкрат, коляска опустилась на колеса. Качнул кузов вниз, рессоры сработали мягко, гася нажим. Отпустил, кузов вернулся на место плавно, без рывка.

— Работают, — сказал Степан с уважением в голосе. — Видать, правда лучше старых будут.

Теперь ремни. Прикрепили их к раме железными скобами, которые Тимофей выковал вчера. Скобы забили в дубовую балку, загнули концы. Ремни пропустили через скобы, затянули узлами.

Вторые концы ремней прикрепили к углам кузова. Там тоже скобы, старые, но держат крепко. Ремни натянулись, взяли на себя вес кузова вместе с рессорами.

Качнул коляску снова, кузов закачался на ремнях и рессорах одновременно. Движение плавное, без резких толчков. Подвеска работает как задумано.

Архип закончил конопатить щели, теперь осматривал обивку. Старая замша изъедена молью, набивка из конского волоса вылезла клочьями. Оторвал остатки обивки, выбросил. Внутри кузова остались голые доски и каркас.

— Чем обтягивать будем? — спросил плотник.

— Сначала набивку сделаем. Есть свежее сено?

— В сарае навалом.

— Тащи сюда.

Архип сходил в сарай, притащил охапку сена. Луговое, прошлогоднее, но сухое, пахнущее травами. Мы начали набивать им сиденья.

Степан укладывал сено плотно, утрамбовывал руками. Я придерживал, формировал равномерный слой. Сена ушло много, оба сиденья набиты до толщины в три вершка.

Сверху обтянули холстом. Архип принес рулон грубого холста из кладовой. Отрезали куски нужного размера, натянули на сиденья, прибили мелкими гвоздями по краям. Холст держал сено внутри, создавал ровную поверхность.

— Жестковато, — заметил Степан, присев на сиденье.

— Сейчас исправим.

Утро выдалось ясное, прохладное. Солнце едва поднялось над крышами усадебных построек, косые лучи пробивались сквозь редкие облака. Во дворе пахло навозом, свежим сеном и дымом из кузнечной трубы.

Коляска стояла у крыльца, запряженная четверкой казенных лошадей. Степан проверял упряжь, подтягивал ремни, нащупывал прочность постромок. Вожжи перебирал в руках, привычно, без суеты.

Я вышел на крыльцо, застегивая последнюю пуговицу мундира. Воздух обжег легкие свежестью, содрал остатки сна. Чемодан с бумагами и инструментами уже лежал на крыше коляски, привязанный веревками. Рогожин и Савва Лукич стояли у кареты, о чем-то негромко разговаривали.

Травин вышел следом, одетый в помятый сюртук, волосы не причесаны, борода всклокочена. Видимо, специально поднялся проводить. На крыльцо за ним высыпали дворовые. Старик Семен в потертой ливрее, кухарка в переднике, два мальчишки-конюха.

Архип-плотник вышел из столярной мастерской, вытирая руки о холщовую рубаху. Лицо угрюмое, как всегда, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Подошел, остановился в двух шагах, покачал головой:

— Мастер вы, барин. Дай бог вам здоровья.

Голос хриплый, негромкий. Я протянул ему руку. Архип удивленно пожал, ладонь у него жесткая, в мозолях, пальцы крепкие. Затем кивнул и отступил.

Из кузницы вышел Тимофей, лицо закопченное, на руках свежие ссадины. Подошел ближе, заложил руки за спину, посмотрел на коляску с явной гордостью:

— Ваше благородие, коли что с колесами приключится, смазывайте дегтем почаще. Через каждую станцию проверяйте, не пересохли ли. И вот еще… — он полез за пазуху, достал небольшой сверток, завернутый в тряпицу. — Тут запасные болты, два для креплений, один для оси. На всякий случай.

Я взял сверток, развернул. Болты ровные, резьба аккуратная, головки круглые. Добротная работа.

— Спасибо, Тимофей. Пригодятся.

Парень заулыбался, смущенно почесал затылок и отошел.

Травин спустился с крыльца, подошел к коляске, обошел ее, провел рукой по боковой стенке. Рессоры блестели свежей смазкой, кожаные ремни туго натянуты, обивка внутри аккуратно прибита. Заглянул в окно, оглядел сиденья, кивнул с удовлетворением.

— Господин капитан, — сказал он, обернувшись ко мне, — давно у меня в усадьбе не случалось столь занятных событий. Два дня пролетели незаметно. Жаль, что расстаемся.

— А я благодарю вас за гостеприимство и помощь Николай Петрович. Без вашей поддержки ничего бы не вышло.

Травин махнул рукой:

— Да что там! Вы сами все сделали, я только мастеровых дал. Архип, правда, ворчал первые полдня, говорил, что ничего не выйдет. А потом втянулся, даже с интересом работал. Тимофей вообще сказал, что за всю жизнь не видел, чтобы человек так быстро придумывал и исполнял. — Он помолчал, задумался. — Приезжайте, господин капитан, коли будете в наших краях. Всегда рад.

— Спасибо. Если дорога приведет, обязательно заеду.

Травин кивнул, протянул руку. Пожали друг другу руки крепко, по-мужски. Ладонь у него сухая, жесткая, с мозолями от сабельной рукояти, сразу видно, старый офицер, привычный к оружию.

Рогожин и Савва Лукич уже попрощались, забрались в коляску и расселись по местам. Рогожин устроился у окна, разложил на коленях платок с пирогами, которые кухарка дала на дорогу. Савва Лукич копался в саквояже, проверяя, все ли на месте.

Я сел последним, закрыл дверцу. Коляска качнулась, рессоры мягко приняли вес. Никакого скрипа, никакого треска, только легкое покачивание, плавное, почти незаметное.

Степан цокнул языком, тронул вожжами. Лошади двинулись, коляска покатилась по двору, колеса шуршали по утоптанной земле. Обернулся, Травин стоял на крыльце, махал нам. Архип и Тимофей стояли у мастерских, смотрели вслед. Махнул в ответ.

Коляска выехала за ворота, свернула на дорогу. Усадьба осталась позади, скрылась за поворотом. Впереди дорога уходила лентой меж полей, пашни темнели свежей вспашкой, кое-где пробивалась молодая зелень озимых.

Рогожин откусил пирог, прожевал, кивнул с удовольствием:

— Эх, хороша кухарка у Травина! Пироги что надо. — Посмотрел в окно, потом на меня. — Ваше благородие, я уже говорил, но не грех повторить. Признаться, не верил я сначала, что вы эту коляску за два дня в порядок приведете. Думал, так, пустая затея. А теперь вон, едем, и тряски почти нет. Диво.

Савва Лукич захлопнул саквояж, устроился поудобнее, вытянул ноги:

— И правда диво. Я вот всю жизнь по дорогам мотаюсь, на разных экипажах ездил, и на почтовых, и на частных. Такой мягкости не припомню. — Он покачал головой, усмехнулся. — Пятьдесят рублей проиграл, не жалко. За такую науку можно и заплатить.

Я молчал, глядя в окно. Коляска катила ровно, без рывков, без скрипа.

Рессоры работали, как надо, гасили толчки, кожаные ремни держали кузов без перекосов. Дорога шла неровная, колеи глубокие, камни торчали кое-где, но внутри коляски толчки почти не ощущались. Рогожин и Савва Лукич разговаривали, смеялись, делились пирогами. Я смотрел в окно, думал о предстоящем.

Тула. Оружейники. Завод. Переговоры с Писаревым. Неизвестность.

Степан погонял лошадей, что-то негромко свистел под нос. Солнце поднималось выше, день разгорался. Впереди показалась почтовая станция, маленькая, покосившаяся изба с конюшней сбоку.

Первая станция показалась через два часа пути. Покосившаяся изба с конюшней, двор утоптанный, навоз кучами по углам. Степан остановил коляску, соскочил с козел, начал распрягать усталых лошадей.

Смотритель вышел на крыльцо, пожилой отставной солдат с седыми усами. Увидел коляску, остановился, прищурился. Подошел ближе, обошел кругом, заглянул в окно, пощупал рессоры.

— Это что за диковина такая? — спросил он, почесав затылок. — Не видал таких. Откуда везете?

— Недалеко отсюда — ответил Рогожин, вылезая размять ноги. — Инженер починил. Ехать удобно, тряски почти нет.

— Вот как? — Смотритель присвистнул, потрогал кожаные ремни, заглянул под раму. — Работа ладная. А сколько таких делать?

— Это не делают, дядя, — усмехнулся Савва Лукич. — Это штучное изделие. Господин капитан за два дня сотворил.

Смотритель покачал головой с сомнением, но ничего не сказал. Ушел в конюшню выводить свежих лошадей.

Я остался в коляске, вытянул затекшие ноги, откинулся на спинку. Голова чуть побаливала, но терпимо.

Через окно видел, как Рогожин и Савва Лукич пошли к избе, купили у баб квасу, хлеба, соленых огурцов. Степан поил лошадей у колодца, поглаживал гнедую по шее.

Коляска стояла неподвижно. Рессоры чуть просели под весом, но не скрипели. Кожаные ремни натянулись ровно, без перекосов. Работа вышла добротная, на совесть.

Я смотрел на рессоры, на оси, на колеса, и в голове сама собой всплыла мысль.

Самоходная карета.

Экипаж, который движется без лошадей. Не новая идея, первые попытки делались еще в конце прошлого века.

Кюньо во Франции построил паровую телегу, правда, она опрокинулась на испытаниях и больше не поднялась. В Англии сейчас есть несколько образцов паровых дилижансов, но все они тяжелые, неповоротливые, годятся только для ровных дорог.

А можно ли сделать нечто лучшее?

Я прикрыл глаза, начал перебирать варианты.

Первый вопрос, какой тип двигателя.

Паровой? Самый доступный в эту эпоху. Технология отработана, котлы делают, машины тоже. Но паровик требует воды, топлива, растопки. Тяжелый котел, громоздкая машина. Для стационарной установки подходит, а для экипажа?

Тогда может двигатель внутреннего сгорания? Теоретически возможно, но технологии еще нет. Точная обработка цилиндров, поршневые кольца, система зажигания, все это требует оборудования, которого сейчас просто не существует. Может, через десять-двадцать лет, когда заводы наладят производство точных деталей.

Электрический? Красивая идея, но нет аккумуляторов достаточной емкости. Гальванические элементы слабые, тяжелые, дорогие. Электромотор можно сделать, но где взять энергию?

Пружинный механизм? Теоретически можно накрутить огромную пружину и ехать, пока не раскрутится. Но энергии хватит на несколько верст, не больше. Игрушка, а не транспорт.

Вывод очевиден. Паровой двигатель единственный реальный вариант.

Но какой именно?

Классическая машина Уатта? Слишком громоздкая. Котел большой, низкое давление, малая мощность на единицу веса. Для фабрики подходит, для экипажа нет.

Котел высокого давления? Опаснее, но компактнее и мощнее. Трубчатая конструкция, вода в тонких трубках, огонь снаружи. Быстро нагревается, пар получается горячий, плотный. Французы уже делают такие котлы для паровозов. Можно взять за основу.

Двигатель компактный, двухцилиндровый. Цилиндры вертикальные, кривошипно-шатунный механизм на одном валу. Золотниковое парораспределение, проще клапанного, надежнее. Маховик небольшой, только для сглаживания хода.

Передача на колеса? Цепная или зубчатая. Цепь проще, не требует точной обработки. Можно сделать из звеньев, соединенных штифтами. Звездочки выточить на токарном станке.

Управление? Рычаг для изменения подачи пара, тормоза механические на задние колеса. Руль можно сделать рулевую колонку с червячным механизмом, поворачивающую передние колеса.

Вес… Я быстро прикинул в уме. Котел пудов пятнадцать, машина пудов десять, рама и кузов пудов двадцать, топливо и вода еще пудов десять.

Всего около пятидесяти пудов, почти тонна. Много. Но лошадей не нужно, значит, можно везти больше груза или пассажиров.

Скорость? Если мощности хватит, можно разогнаться до десяти верст в час. Быстрее лошадиной рыси. На хороших дорогах до пятнадцати.

Проблемы… Их множество. Дороги ужасные, такая машина застрянет на первой же колее. Нужны широкие колеса с резиновыми ободами, чтобы не проваливались. Где взять резину? Из Англии везти? Дорого.

Топливо. Дрова? Слишком громоздко, возить с собой не наберешься. Уголь? Лучше, но тоже тяжелый. Нефть или керосин? Идеально, но нефтяных промыслов в России пока мало, керосин дорогой.

Безопасность. Котел под высоким давлением может взорваться. Нужны надежные клапаны, манометр, опытный кочегар или механик, который следит за давлением.

Ремонт. В дороге что-то сломается обязательно. Нужны запчасти, инструменты, знания. А сейчас не каждый кузнец починит паровую машину.

Я открыл глаза. Рогожин и Савва Лукич возвратились с хлебом, жевали на ходу. Степан запряг свежих лошадей, проверял постромки.

Самоходная карета… мечта. Красивая, но пока несбыточная. Через годы, может, когда заводы наладят производство, когда дороги станут лучше, когда появятся мастера, умеющие обслуживать такие машины.

А пока лошади. Надежные, привычные, не требующие сложного ремонта.

Но идею я запомнил. Записал мысленно, отложил на будущее. Когда в Туле осмотрю заводы, поговорю с мастерами, пойму, что можно сделать, а что нет.

Степан запряг лошадей, забрался на козлы. Рогожин и Савва Лукич залезли в коляску, расселись, разложили хлеб с огурцами.

— Поехали, ваше благородие? — крикнул Степан.

— Поехали.

Коляска тронулась, колеса заскрипели. Рессоры мягко приняли вес, кожаные ремни натянулись. Станция осталась позади.

Следующая появилась через четыре часа. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Дорога шла меж полей, распаханных под пар, кое-где виднелись крестьянские избы, дым из труб.

На этой станции внимания к коляске уделили больше. Смотритель, молодой мужик лет тридцати, вышел встречать, увидел экипаж и застыл с открытым ртом.

— Это что за штука?

— Дорожная коляска, — ответил Савва Лукич, вылезая. — Удобная, тряски почти нет.

— Первый раз вижу такую. А где взяли?

— Капитан починил. Инженер он.

Смотритель подошел, обошел коляску, пощупал рессоры, заглянул под раму. Присвистнул.

— Работа ладная. А долго чинили?

— Два дня.

— Два дня? — Смотритель покачал головой. — Не верю. Тут на месяц работы.

Рогожин хохотнул:

— И мы не верили. А вот поди ж ты, поехали.

К коляске подошли еще двое, ямщики со двора, небритые мужики в зипунах. Оглядывали с интересом, переговаривались вполголоса. Один даже залез внутрь, посидел на сиденье, покачался.

— Мягко, — признал он. — И правда мягко. Не то что наши колымаги.

Степан менял лошадей, поглядывал на коляску с гордостью. Видимо, приятно везти не обычную почтовую развалину, а нечто особенное.

Я снова остался в коляске, не стал вылезать. Прикрыл глаза, попытался отдохнуть.

Но мысли не давали покоя.

Паровая машина. Котел, цилиндры, передача.

А если сделать совсем компактный вариант? Не для дальних поездок, а для города.

Легкая коляска на двух или трех колесах, маленький котел, одноцилиндровый двигатель. Мощности хватит на двух-трех пассажиров и небольшой груз. Скорость верст пять-семь в час, но зато маневренность, не нужно кормить лошадей, содержать конюшню.

Для Тулы, для Москвы может пригодиться. Извозчики разорятся, конечно, но прогресс неумолим.

Или паровой омнибус. Большая карета, вмещающая человек двадцать. Котел мощный, двухцилиндровая машина, прочная рама. Ходит по расписанию между городами, перевозит пассажиров дешевле, чем почтовые кареты. Англичане уже пробуют такие, правда, местные жители протестуют, пугают лошадей, портят дороги.

А дороги… вот главная проблема. Пока они в таком состоянии, никакая самоходная машина не пойдет. Нужно мостить камнем, делать твердое покрытие. Англичане используют щебень, утрамбованный катком. Макадам, кажется, фамилия изобретателя. Технология простая, но требует денег и организации.

В России денег нет, организация хромает. Значит, дороги останутся плохими еще лет двадцать, если не дольше.

Тогда другой путь: рельсы. Железная дорога. Локомотив тянет вагоны по рельсам, не зависит от состояния грунта.

Англичане уже строят, французы тоже. В России первая железная дорога между Петербургом и Царским Селом, но это больше игрушка для царского двора.

А нужны настоящие, длинные линии. Москва-Петербург, Москва-Нижний Москва-Владивосток. Тысячи верст рельсов, десятки станций, сотни паровозов. Революция в транспорте, в торговле, в промышленности.

Но это дело государства, а не частного инженера. Мне до таких масштабов далеко.

Пока нужно сосредоточиться на доступном. Наладить производство на заводе, построить паровую машину для привода станков, может, сделать несколько образцов для продажи другим заводам. Заработать авторитет, деньги, связи.

А потом, через годы, может, и до самоходных экипажей дойдет очередь.

Я открыл глаза.

— Ваше благородие, отдохнули? — спросил Савва Лукич, залезая в коляску. — Сейчас поедем. До следующей станции часа три, там ночевать будем.

— Готов.

Коляска тронулась. Солнце садилось за горизонт, небо розовело. Дорога впереди уходила в сумерки.

Третий день после прощания с Травиным. Солнце поднялось над горизонтом, прогнало утренний туман. Дорога шла меж полей, пашни темнели свежей вспашкой, кое-где виднелись деревни, избы под соломенными крышами.

Близ Харькова Рогожин начал собирать вещи. Вытащил из-под сиденья сундук, проверил замок, похлопал по крышке ладонью. Савва Лукич смотрел с усмешкой:

— Ну что, Кузьма Матвеевич, товар целехонек?

— Целехонек, — ответил Рогожин, завязывая тюк. — Хорошо, что с вами ехали. На телеге дня четыре дольше пришлось бы трястись.

На станции близ Харькова Рогожин попрощался. Вылез из коляски, вытащил сундук и тюки, сложил возле крыльца. Обернулся, подошел к окну.

— Ваше благородие, спасибо за компанию. И за науку, — сказал он, глядя на меня. — Увидел, как настоящий мастер работает. Хоть и проиграл денежки, не жалко. Такое редко увидишь.

— Счастливой торговли, Кузьма Матвеевич. Чтоб товар весь разошелся.

Рогожин усмехнулся, поклонился, отошел к тюкам. Степан тронул вожжами, коляска покатилась дальше. Обернулся, Рогожин стоял у станции, махал рукой.

В коляске стало просторнее. Савва Лукич растянул ноги, устроился поудобнее, достал из саквояжа пирог, откусил.

— Хороший купец, хоть и мелковат, — заметил он, прожевав. — Но дело свое знает. Таких в России тысячи. Мотаются по ярмаркам, товар возят, живут без особой роскоши, но и не бедствуют.

Я молча кивнул, глядя в окно. Дорога уходила на север, к Москве.

Через четыре дня, на одной из станций простился с Саввой Лукичом.

Станция побольше прежних. Каменный дом с мезонином, конюшня, навес для карет, постоялый двор. Во дворе толпились проезжие, купцы разговаривали о делах, ямщики меняли лошадей. Чувствуется, что Москва поблизости.

Савва Лукич собрал вещи, саквояж, узлы с товарами. Степан помог стащить все с крыши, сложить у крыльца.

— Ну что ж, ваше благородие, — сказал Савва Лукич, протягивая руку, — расстаемся. Спасибо за компанию. Не скучно ехать с таким попутчиком.

Пожали друг другу руки. Ладонь у него мягкая, теплая, привычная к деньгам и счетам.

— Счастливо добраться, Савва Лукич. Пусть ваш контракт будет выгодным.

— Спасибо, ваше благородие. И вам желаю всего наилучшего. — Он помолчал, затем добавил с легкой усмешкой: — Уж вы там, в Туле-то, этих оружейников наших проймите. Больно заносчивы стали, на старых порядках сидят, не двинутся. А перемены нужны, без них никуда.

— Постараюсь.

Савва Лукич поклонился, подхватил саквояж, пошел к постоялому двору. Обернулся на пороге, помахал рукой. Я ответил тем же.

Степан впряг свежих лошадей, забрался на козлы. Я сел в коляску, закрыл дверцу. Теперь один. Впервые за все дни пути совершенно один.

Коляска тронулась. Станция осталась позади.

Тишина внутри стояла непривычная. Не слышно разговоров, смеха, споров.

Только скрип колес, цоканье копыт, свист ветра за окном. Рессоры работали мягко, плавно гасят толчки. Сиденье удобное, спина не болит. Можно откинуться, расслабиться, думать.

Дорога шла меж лесов, сосны стояли ровными рядами, между стволами пробивалась молодая трава. Солнце клонилось к западу, тени удлинялись. Вечер близко.

Еще одна станция. Степан остановил лошадей, спрыгнул с козел. Я вылез размять ноги. Смотритель вышел на крыльцо, увидел коляску, присвистнул:

— Вот это экипаж! Первый раз вижу такой. Откуда везете?

— С юга, — ответил я коротко. Уже привык к восторгам публики.

— Работа ладная. Кто делал?

— Разные мастера помогали.

Смотритель обошел коляску, потрогал рессоры, заглянул внутрь. Покачал головой с одобрением.

— Красота. Ехать удобно небось?

— Удобно.

Он еще постоял, поглядел, потом ушел в конюшню выводить лошадей.

Я зашел в дом станции, купил хлеба, молока, вареных яиц. Вернулся к коляске, поел, стоя у окна. Степан поил лошадей, проверял упряжь.

— Ваше благородие, — окликнул он, — до Тулы осталось верст сорок. К ночи доедем, если не задерживаться.

— Поехали.

Сел обратно в коляску. Степан забрался на козлы, тронул вожжами. Лошади двинулись, колеса заскрипели.

Последние версты. Солнце садилось, небо розовело, затем темнело. Звезды начали пробиваться сквозь сумерки. Дорога шла прямая, ровная, видимо, ближе к городу ее лучше содержали.

Я сидел у окна, вглядывался в темноту. Впереди должны скоро показаться огни.

И вот они появились. Сначала редкие, отдельные точки. Потом больше, чаще. Окна домов, фонари на улицах, факелы у ворот.

Тула.

Коляска въехала на широкую улицу, мощеную камнем. Колеса застучали по булыжнику. По обе стороны тянулись дома, двухэтажные, каменные, окна светились. Вывески над лавками: «Мануфактурные товары», «Железо и скобяные изделия», «Трактир».

Народу на улицах мало, вечер поздний. Изредка проходили прохожие, кутались в тулупы, спешили по своим делам. Проехала телега с дровами, возница окликнул лошадь сонным голосом.

Степан вел коляску уверенно, видимо, знал город. Свернул на другую улицу, потом еще на одну. Остановился у двухэтажного дома с вывеской «Гостиница».

— Приехали, ваше благородие. Лучшая гостиница в городе. Купцы здесь останавливаются, господа проезжие.

Я вылез из коляски, размял затекшие ноги. Воздух прохладный, пахнет дымом из труб, навозом, металлом. Город мастеров. Город заводов.

Над крышами виднелись фабричные трубы, высокие, кирпичные. Из некоторых шел дым, значит, работают и ночью. Вдали слышался глухой стук молотов, звон металла. Оружейные заводы не спят.

Степан стащил мой чемодан с крыши, поставил у крыльца. Распряг лошадей, карету оставил в стороне рядом с другими экипажами. Подошел, снял шапку:

— Ваше благородие, довез как обещал. Коляска ваша теперь, документы у вас. Мне пора обратно, на станцию.

Я достал кошелек, отсчитал деньги, добавил сверх оговоренного. Степан поклонился, засунул деньги за пазуху.

— Спасибо, ваше благородие. Дай бог вам здоровья и удачи в делах.

— Спасибо тебе, Степан. Возвращайся осторожно.

Он забрался на лошадь, тронул пятками, повел остальных за собой. Я смотрел, как ямщик удаляется, пока он не скрылся с лошадьми за поворотом.

Остался один. В чужом городе, ночью, с чемоданом в руках.

Я подхватил чемодан, поднялся по ступеням на крыльцо гостиницы. Толкнул дверь, вошел внутрь.

Начинается главное.

Солнце поднималось над крышами, золотило купола церквей. Я вышел из гостиницы около восьми часов, застегнул мундир до последней пуговицы, поправил фуражку.

Город просыпался. По Киевской улице тянулись телеги с дровами, углем, мешками. Возницы покрикивали на лошадей, щелкали кнутами. Мимо прошла женщина с корзиной, в платке, юбка волочилась по пыльной мостовой. Двое мальчишек-подмастерьев бежали куда-то, таща тяжелый ящик с инструментами.

Пахло дымом из труб, свежим хлебом, навозом. Из открытых окон кузниц доносился стук молотов, ровный, методичный. Где-то визжала пила, кто-то колол дрова во дворе. Обычные звуки города мастеров.

Я шагал не спеша, разглядывая Тулу. Дома большей частью двухэтажные, каменные, побеленные или покрашенные в желтый, серый цвет. Окна с ставнями, крыши железные или деревянные. Вывески над лавками: «Железо и скобяные изделия. Купец Иванов», «Мануфактурные товары», «Самовары фабрики братьев Баташевых».

Самовары. Значит, производство уже налажено. Интересно, какие там стоят станки, как организован процесс.

Через три квартала улица расширилась, вывела на площадь. Посередине собор, белокаменный, с золочеными куполами. Вокруг каменные здания в два-три этажа. Справа здание с колоннами, табличка «Губернское правление».

Я поднялся по ступеням на крыльцо. У входа стоял городовой в форме, с алебардой. Кивнул мне, пропустил без вопросов, офицерский мундир служил пропуском.

Внутри пахло пылью, чернилами, табаком. Коридор длинный, потолки высокие.

Пол деревянный, скрипучий, натертый воском. Стены выкрашены в бледно-зеленый цвет, кое-где штукатурка облупилась. Вдоль стен двери канцелярий, медные таблички: «Казенная палата», «Строительное отделение», «Канцелярия губернского инженера».

Последняя то, что мне нужно.

Я остановился у двери, постучал. Изнутри послышалось приглушенное:

— Войдите.

Повернул ручку, вошел.

Комната большая, окна выходят на площадь. Щедро льется свет, пылинки плывут в лучах. Три стола, за ними писари, пожилые чиновники в поношенных сюртуках. Перья скрипят по бумаге, один из них что-то бормочет себе под нос, сверяя цифры в гроссбухе.

Четвертый стол стоит у окна, отдельно. За ним сидел человек лет пятидесяти, в очках, с поредевшими волосами, зачесанными назад. Лицо усталое, серое. Сюртук темный, воротничок накрахмаленный, но уже потертый на сгибах.

Он поднял голову, посмотрел на меня поверх очков.

— Чем могу служить, ваше благородие?

— Капитан Воронцов, — представился я, подходя ближе. — Приехал по приглашению статского советника Писарева. Вот письмо.

Достал из внутреннего кармана конверт, протянул. Чиновник взял, развернул медленно, словно каждое движение давалось с усилием. Глаза пробежали по строкам, губы чуть шевелились.

Отложил письмо на стол, снял очки, принялся протирать платком.

— Алексей Петрович уехал.

Молчание. Я стоял, ждал продолжения.

Чиновник надел очки обратно, посмотрел на меня.

— В Петербург. Две недели назад. По высочайшему повелению. Государь вызвал, по каким-то делам техническим. Когда вернется, неизвестно.

Я кивнул, не подавая виду, что новость неприятная.

— Понятно. А кто временно исполняет его обязанности?

— Павел Захарович Зубков, надворный советник. Он теперь заведует техническим отделением и всеми мастерскими при заводе.

— Можно с ним увидеться?

Чиновник помедлил, потом встал, натянул сюртук, застегнул пуговицы.

— Пойдемте. Проводить надо, а то заблудитесь.

Мы вышли в коридор, прошли вдоль стены. Чиновник шагал медленно, волоча ноги. Остановился у двери с новой табличкой, еще блестящей: «Технический отдел. Надворный советник П. З. Зубков».

Постучал, приоткрыл дверь:

— Павел Захарович, к вам офицер. По делу.

Из-за двери донеслось сухо:

— Пусть войдет.

Чиновник посторонился, кивнул мне. Я вошел, он закрыл дверь за моей спиной.

Кабинет небольшой, но очень аккуратный. Ни одной лишней бумаги.

Стол чистый, на нем чернильница, песочница, стопка папок, перевязанных ленточками. Справа шкаф с книгами, тома Свода законов Российской империи, с темно-зелеными переплетами. На стене портрет государя Александра Николаевича, часы с маятником, тикают мерно.

За столом сидел человек лет сорока пяти, сухощавый, с остроконечной бородкой, подстриженной по последней моде. Волосы темные, с проседью, зачесаны назад, смазаны помадой. Лицо узкое, скулы выступают, глаза серые, холодные. Одет безукоризненно, темный сюртук, белоснежный воротничок, галстук повязан идеально. На груди орден Святой Анны третьей степени.

Он поднялся, кивнул, жест вежливый, но без тени радушия.

— Капитан Воронцов?

— Так точно.

— Садитесь.

Указал на стул перед столом. Я сел, спину держал прямо, руки положил на колени. Зубков опустился обратно, сложил руки на столе, пальцы переплетены.

— По какому вопросу?

Я достал письмо, протянул через стол.

— Получил приглашение от статского советника Писарева. Прибыл для обсуждения условий службы на Тульском оружейном заводе.

Зубков взял письмо, развернул. Читал медленно, внимательно. Лицо не изменилось, ни одна мышца не дрогнула. Отложил письмо на стол, аккуратно разгладил края.

— Письмо датировано двадцать девятым марта. Алексей Петрович в то время занимался набором специалистов для обновления производства. Однако ситуация изменилась. Он отозван в столицу. Я временно исполняю его обязанности.

Пауза. Зубков смотрел на меня, глаза холодные, немигающие.

— Приглашение от официального лица, — ответил я ровно. — Подписанное управляющим заводом. Полагаю, оно сохраняет силу.

— Приглашение не в счет. — Голос сухой, четкий. — Я отвечаю за расходы казны. Оружейный завод имеет штатное расписание, утвержденное министерством. Все должности укомплектованы. Вакансий нет.

Я молчал. Ждал.

Зубков наклонил голову, изучал меня.

— У вас есть опыт работы на оружейных предприятиях?

— Нет. Но есть опыт инженерной работы. В Севастополе занимался модернизацией госпитального хозяйства. Вентиляционные системы, водоснабжение, механическое оборудование.

— Госпиталь, — повторил Зубков. — К оружейному производству это имеет какое-то отношение?

— Принципы механики универсальны. Насосы, вентиляторы, станки, все работает по одним законам. Знания переносятся.

— Принципы, — снова повторил Зубков, словно пробуя слово на вкус. — Однако нам нужны не принципы. Нам требуются настоящие специалисты. Ствольщики, которые двадцать лет стволы сверлят. Замочники, которые замки собирают с закрытыми глазами. Штыковщики, которые сталь закаляют по отцовским рецептам. Вы таковым являетесь?

— Нет. Но могу освоить любую специальность за короткий срок.

Зубков усмехнулся, без тени юмора.

— За короткий срок. Уверенность похвальна, капитан. Но на заводе нет времени на обучение. Производство идет, заказы ждут.

Он открыл одну из папок, достал лист, пробежал глазами.

— Вот ваш послужной список. Имеется из канцелярии военного министерства, когда Писарев запросил. Инженер-капитан Александр Дмитриевич Воронцов. Николаевская инженерная академия, фортификация и механика. Служба в саперном батальоне. Затем прикомандирован к Севастопольскому военному госпиталю. Занимался улучшением вентиляции, водоснабжения, прочими хозяйственными вопросами.

Он поднял глаза.

— Лестные рекомендации от полковника Энгельгардта, начальника медицинского отдела. Хвалит ваши способности, усердие, находчивость. Все это прекрасно. Но, повторяю, к оружейному делу отношения не имеет.

Я сидел неподвижно. Лицо спокойное, руки лежат на коленях. Уже быстро просчитал ситуацию в которую попал.

Зубков не заинтересован. Возможно, считает приглашение Писарева самоуправством. Возможно, просто не любит перемен. Или боится ответственности за новых людей.

Не важно. Главное найти рычаг.

— Господин надворный советник, — произнес я ровно, — я понимаю ваши сомнения. Но я проделал путь от Севастополя до Тулы по официальному приглашению. Потратил средства, время, силы. Неужели нельзя найти какое-то применение моим знаниям?

Зубков молчал. Пальцы постукивали по столу. Часы на стене тикали. Где-то в коридоре хлопнула дверь, послышались шаги, затихли.

Наконец он вздохнул, открыл другую папку.

— Впрочем… Есть одно местечко. Незначительное, правда.

Достал лист, положил передо мной.

— Насосно-гидравлическая мастерская при заводе. Обслуживает городскую пожарную часть, ремонтирует водоподъемные механизмы для казарм, иногда делает насосы на заказ для частных лиц. Предприятие небольшое, восемь работников числится. Должность смотритель мастерской. Чин по гражданской службе коллежский секретарь, девятый класс. Жалованье двести рублей серебром в год. Квартирных не положено, найдете сами.

Он посмотрел на меня, ожидая реакции.

Я взял лист, пробежал глазами. Краткое описание мастерской, перечень обязанностей, условия службы.

— Предыдущий смотритель?

— Уволен месяц назад. За пьянство и нерадение. Мастерская в плачевном состоянии. Пожарная часть жалуется, что насосы не ремонтируются. Брандмайор Крылов уже дважды подавал рапорты губернатору.

Зубков сложил руки, смотрел на меня внимательно.

— Если согласитесь, будете на испытательном сроке три месяца. Наладите дело останетесь. Не наладите уволим. Справедливо?

Я смотрел на лист. Двести рублей в год нищенское жалованье. Восемь работников крохотная команда. Ремонт насосов работа грязная, неблагодарная.

Но выбора нет. Не в деньгах дело. Возвращаться в Севастополь признать поражение. Или бежать к Лизе, как побитая собачка, вымаливать хорошее место? Нет уж увольте. А здесь хотя бы крыша над головой, пусть скромная, и дело, пусть незначительное.

Главное это начало. Точка опоры. Покажу, что могу наладить работу даже в запущенной мастерской. Потом будут другие возможности.

Я поднял голову, встретился взглядом с Зубковым.

— Согласен.

— Прекрасно. — Он взял перо, обмакнул в чернильницу, начал писать. — Пройдете в общую канцелярию, там оформят бумаги. Присяга завтра в десять часов утра, здесь же. Мастерская находится на Заречной улице, дом двенадцатый, рядом с пожарной частью. Ключи получите у брандмайора Крылова, он вас введет в курс дела.

Он дописал, просушил бумагу песком, протянул мне.

— Предписание о назначении. С сегодняшнего дня вы числитесь смотрителем насосно-гидравлической мастерской. Удачи, господин Воронцов.

Встал, протянул руку. Я тоже поднялся, пожал руку. Ладонь сухая, холодная, рукопожатие формальное.

— Хотя, признаться, — добавил Зубков, отпуская мою руку, — не особо верю, что у вас получится. Мастерская запущена основательно. Рабочие распустились. Оборудование в плохом состоянии. Но посмотрим. Может, вы меня удивите.

Усмешка мелькнула на губах, исчезла.

Я кивнул, ничего не ответил. Взял предписание, сложил, убрал в карман. Повернулся, направился к двери.

— Господин Воронцов, — окликнул Зубков.

Я обернулся.

— Отчеты подавать каждый месяц. Первого числа. Расходы, ремонты, заказы. Все должно быть документировано. Казна любит порядок.

— Понял.

Вышел, закрыл дверь за собой.

В коридоре тихо. Писарь, который меня провожал, исчез. Я постоял, прислушался. Где-то внизу звякнул колокольчик, кто-то поднимался по лестнице.

Двести рублей. Восемь работников. Насосы.

Вместо большого завода грязный сарай.

Что ж. Начнем с малого.

Я направился к выходу. Шаги гулко отдавались в коридоре.

Спустился по лестнице, вышел на крыльцо. Солнце поднялось выше, день обещал быть жарким. Площадь наполнилась народом, торговцы раскладывали товар, телеги подвозили мешки с зерном.

Заречная улица. Дом двенадцатый. Пожарная часть.

Пора познакомиться с новым местом работы.

Я остановился на площади. Так куда же идти? Название знакомое, река Упа делит город пополам, Заречье, стало быть, на другом берегу.

Прохожий, купец в поддевке, остановился неподалеку, закуривал трубку. Я подошел:

— Не подскажете, как пройти на Заречную улицу?

Купец выпустил дым, прищурился:

— Заречную? Да это через весь город, батюшка. Вон туда, — махнул рукой на юг, — по Киевской до моста, мост перейдете, там направо. Улица третья от реки. Верст пять, не меньше.

— Благодарствую.

Купец кивнул, пошел дальше. Я двинулся в указанную сторону.

Площадь осталась позади. Киевская улица широкая, мощеная булыжником. По середине колея от телег, по краям пешеходные дорожки. Дома выстроились плотно, фасад к фасаду. Первые этажи заняты лавками, конторами, мастерскими. Вывески пестрят: «Кожевенные товары», «Табак и чай», «Скобяная лавка купца Петрова».

Прошел мимо лавки с самоварами. В витрине, за стеклом, выставлены образцы: от маленьких, на два стакана, до огромных, пудовых, расписанных узорами. Медь начищена до блеска, краны в форме петушиных голов. Работа тонкая, искусная.

Дальше мастерская оружейника. Не заводская, частная. В окне ружья, пистолеты, холодное оружие. Один из стволов украшен инкрустацией, серебром по вороненой стали. Дорогая вещь, на заказ делали, наверное.

Улица ожила. Время близилось к полудню, народ вышел по делам.

Телеги двигались в обе стороны, возницы покрикивали, лошади фыркали. Навстречу шла женщина с корзиной, платок повязан узлом под подбородком, юбка в заплатах. Мимо пробежал мальчишка с узлом, должно быть подмастерье несет готовую работу заказчику.

Запахи менялись. Пекарня пахла свежим хлебом, дрожжами. От кузницы несло углем, раскаленным железом, потом. От кожевенной мастерской тянуло резким, едким запахом дубления. Из трактира ароматно пахло щами, жареным салом, перегаром.

Я шел не торопясь, всматривался в город. Тула производила впечатление рабочего, делового места. Не столица с ее лоском и парадностью. Не провинциальная сонная дыра. Город мастеров, где каждый занят делом.

Прошел квартал, другой. Дома тут ниже, беднее. Одноэтажные постройки, бревенчатые, кое-где обшитые досками. Окна маленькие, под крышами чердаки, откуда торчали связки лука, сушеные грибы. Дворы открытые, видны сараи, колодцы, поленницы дров.

Справа небольшая площадь, церковь. Белокаменная, одноглавая, колокольня невысокая. Ограда деревянная, ворота распахнуты. Во дворе старик в длинном подряснике подметал ступени, метла шуршала по камню.

Дальше рынок. Торговые ряды, навесы, телеги с товаром. Крестьяне торговали овощами, яйцами, молоком. Баба в платке выкладывала на прилавок редьку, морковь, лук. Рядом мужик продавал дрова, поленья сложены аккуратной поленницей. Еще дальше мясные ряды, туши свисают с крючьев, мясники в запачканных фартуках зазывают покупателей.

Голоса смешались:

— Редька свежая! Кому редьку!

— Дрова березовые, сухие! Три рубля воз!

— Баранина, говядина! Эй, почтенный, подойди!

Я миновал рынок, вышел к мосту. Река Упа раскинулась широко, вода темная, медленно текущая.

Мост деревянный, на каменных опорах, перила крепкие. Настил под ногами прогибался, скрипел. Подо мной проплыла баржа, груженная углем, два бурлака на веслах, лица красные от натуги.

С моста открывался вид на город. Слева заводские корпуса, трубы высокие, из некоторых валил дым. Должно быть, литейные цеха, кузницы. Справа жилые кварталы, церкви, зелень садов. Вдали, на холме, виднелось здание с башней, кремль, говорили, старинный, еще с шестнадцатого века.

Перешел мост, ступил на правый берег. Заречье встретило тишиной. Здесь улицы уже, дома беднее. Мостовой нет, только утоптанная земля, кое-где лужи от вчерашнего дождя. Заборы деревянные, покосившиеся. Собака пробежала через дорогу, поджав хвост, скрылась в переулке.

Я остановил прохожего, мужика в холщовой рубахе, лаптях, с топором за поясом.

— Где Заречная улица?

Мужик посмотрел недоверчиво, потом сообразил, что перед ним офицер, снял шапку.

— Да вон, ваше благородие, третий поворот. Там прямо до конца, увидите пожарную часть, каланча высокая.

— Спасибо.

Пошел дальше. Свернул на третью улицу.

Заречная оказалась длинной, прямой, тянулась вдоль реки. Дома стояли редко, меж ними пустыри, огороды, сараи. Где-то квохтали куры, в сарае блеяла коза.

Впереди показалась каланча, деревянная башня с площадкой наверху. Рядом кирпичное здание в два этажа, с железной крышей. Двор широкий, ворота распахнуты. Внутри виднелись пожарные обозы, телеги с бочками, лестницы, багры, мотки веревок.

Я подошел ближе. У ворот, на скамье, сидел пожарный, парень лет двадцати пяти, в форменной куртке, фуражка сдвинута на затылок. Чистил медную каску, тряпкой натирал до блеска.

— Брандмайор Крылов здесь?

Парень вскочил, вытянулся.

— Так точно, ваше благородие. В конторе. Вон в той двери, первая слева.

Кивнул на здание. Я прошел во двор.

Пожарные занимались делом: один проверял упряжь, подтягивал ремни; двое других мыли телегу, вода лилась из ведер, пена стекала на землю; четвертый точил топор на камне, летели искры.

Поднялся на крыльцо, толкнул дверь. Коридор узкий, пахло дымом, кожей, конским потом. Дверь слева приоткрыта, изнутри доносились голоса.

Постучал.

— Войдите!

Я вошел. Комната небольшая, окна выходят во двор. Стены завешаны планами города, картами улиц, схемами расположения водоемов. В углу стойка с оружием, ружье, сабля, каска на крюке. Стол массивный, покрыт бумагами, журналами, картами.

За столом сидел мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, грудь колесом. Усы седые, густые, борода подстрижена коротко. Лицо обветренное, загорелое, в мелких морщинах. Руки большие, на костяшках шрамы, видимо, не одно дело тушил голыми руками. Одет в форменный мундир пожарного офицера, воротник расстегнут, у шеи виднелся красный шрам, старый ожог.

Напротив, на стуле, сидел другой пожарный, помоложе, записывал что-то в журнал.

Брандмайор поднял голову, оценивающе посмотрел.

— Вам чего, капитан?

— Воронцов. Александр Дмитриевич. Назначен смотрителем насосной мастерской.

Брандмайор встал резко, стул скрипнул. Подошел, протянул руку:

— Федор Иванович Крылов. Брандмайор городской пожарной команды. Вот как? Новый смотритель? Ну что ж, посмотрим.

Рукопожатие крепкое, ладонь твердая, как дерево. Крылов указал на стул:

— Садитесь. Тебе можно идти, — кивнул помощнику. Тот поднялся, козырнул, вышел, прикрыл дверь.

Я сел. Крылов опустился обратно на свое место, откинулся, сложил руки на груди.

— Значит, вас прислали мастерскую в порядок приводить?

— Так точно.

— Дело нужное, — кивнул Крылов. — Скажу прямо, без обиняков. Мастерская ваша никуда не годится. Предыдущий смотритель, Сидоров, пьяница и бездельник. Насосы чинил через пень-колоду, больше обещал, чем делал. Половина насосов не работает. Третья часть вообще развалина.

Он встал, подошел к окну, посмотрел на двор.

— Видите вон ту телегу?

Указал на большой обоз с ручным насосом. Медный цилиндр, рычаги, шланг свернут кольцом.

— Это наш главный насос. Должен давать струю на пять саженей, а то и на шесть. Сейчас еле на две выплескивает. Кожаные клапаны износились, поршень ходит неплотно, где-то воздух подсасывает. Сидорову говорил починить. Обещал к Пасхе. Пасха прошла, не починил. К Николину дню обещал. Николин день прошел, опять ничего.

Крылов обернулся, посмотрел на меня.

— А тем временем город горит. В прошлом месяце пожар на Гончарной улице. Четыре дома сгорело. Могли бы спасти, если бы насосы работали как надо. Губернатор рассвирепел, Зубкову нагоняй дал. Вот Зубков и уволил Сидорова. Да толку-то? Мастерская как стояла заброшенная, так и стоит.

Вернулся к столу, открыл ящик, достал сложенный лист бумаги.

— Вот список неисправностей. Три ручных насоса требуют ремонта. Один совсем развалился, только на запчасти годится. Водоподъемный механизм в казармах оружейного завода стоит уже месяц, воду поднять не может, рабочие ведрами таскают. Купец Баташев заказывал насос для самоварной фабрики полгода назад, заплатил задаток, насоса до сих пор нет. Грозится в суд подать. Вот вам и вся картина.

Протянул список. Я взял, развернул, пробежал глазами. Перечень внушительный, но ничего невозможного. Клапаны заменить, поршни подогнать, прокладки поставить новые. Работы недели на две-три, если материалы есть и руки не кривые.

— Материалы где хранятся?

— В мастерской должны быть. Медь, кожа, железо. Хотя кто его знает, может, растащили. Рабочие у Сидорова были те еще.

— Рабочие остались?

— Числятся восемь человек. Но работают от силы трое-четверо. Остальные либо пьют, либо воруют. Сидоров их покрывал, должно быть, долю имел. Теперь они думают, что все сойдет с рук, новый смотритель таким же будет.

Крылов сел, взял со стола трубку, набил табаком, чиркнул спичкой, затянулся. Дым пошел густой, синий.

— Ну что, господин капитан? Не передумали? Дело-то, сами видите, гиблое. Я вот за десять лет трех смотрителей сменил. Один спился, второй сбежал, третий вон уволен. Может, и вы не усидите.

Я сложил список, убрал в карман.

— Не передумал. Где мастерская находится?

Крылов усмехнулся, выпустил дым.

— Вон там, за сараем. Увидите, не ошибетесь. Табличка на двери висит. Пойдемте, провожу, заодно ключи отдам.

Поднялся, взял с полки связку ключей, повесил на палец. Вышли в коридор, потом во двор. Солнце припекало, тени от зданий стали короткими. Запахло навозом, сеном, водой из бочек.

Крылов повел меня вдоль забора, мимо конюшни. Лошади стояли в стойлах, жевали сено, одна фыркнула, мотнула головой. Дальше сарай с дровами, поленница сложена до крыши.

Еще дальше покосившийся деревянный сарай, одноэтажный, крыша провалилась с одной стороны. Стены почернели от времени, кое-где доски отвалились. Над дверью полустертая вывеска: «Насосная мастерская».

Крылов остановился, покачал головой:

— Вот ваше хозяйство. Красота, да?

Подошел к двери, вставил ключ в замок, повернул. Замок заржавел, скрипнул, но поддался. Дверь открылась со стоном петель.

Внутрь хлынул свет, осветил картину запустения.

Помещение большое, сажен десять в длину, сажени четыре в ширину. Потолок низкий, балки прогнулись. Пол земляной, утоптанный, завален стружкой, опилками, металлическими обрезками. Пахло сыростью, плесенью, старым маслом, мышами.

Вдоль стен верстаки, покрытые слоем пыли и грязи. На них валялись инструменты: молотки ржавые, клещи, напильники, зубила. Все беспорядочно, как бросили, так и лежит.

В углу токарный станок, старый, немецкий, по клейму видно. Станина чугунная, патрон заржавел, суппорт заклинило. Ремень привода оборван, валяется на полу. Рядом точильный круг на подставке, камень треснул.

У противоположной стены кузница. Горн сложен из кирпича, на колоснике зола, холодная. Мехи висят, кожа растрескалась, дыры заделаны тряпками. Наковальня стоит, но рог обломан, поверхность в выбоинах.

По углам детали насосов. Цилиндры медные, поршни, клапаны, шланги. Все разобрано, раскидано, словно кто-то искал что-то, перерыл да и бросил.

Крылов зашел внутрь, оглянулся.

— Здесь еще ничего. Вон там, в дальнем углу, склад. Там материалы должны быть. Медь листовая, прутки, кожа для прокладок. Хотя, повторяю, может, растащили.

Он повернулся ко мне.

— Рабочие приходят к семи утра. Вернее, должны приходить. На деле половина опаздывает, кто-то вообще не является. Жалованье получают первого числа каждого месяца в казначействе. Расходные материалы заказываете через канцелярию Зубкова, подаете заявку, вам выделяют. Отчеты подаете раз в месяц, первого числа. Все расписываете, что сделано, сколько потрачено, какие заказы выполнены.

Я кивнул, медленно обошел мастерскую. Заглянул в дальний угол. склад, как и говорил Крылов. Полки деревянные, на них остатки материалов. Листы меди, покрытые зеленой патиной. Моток кожаных ремней, изъеденных мышами. Железные прутья, проржавевшие. Ящик с гвоздями, наполовину пустой.

Вернулся к Крылову.

— Когда могу приступать?

— Хоть сейчас. Ключи вот, держите.

Протянул связку. Я взял, повесил на палец. Три ключа, большой от замка, средний, наверное, от склада, маленький непонятно от чего.

— Рабочие знают, что назначен новый смотритель?

— Не знают. Сидорова уволили месяц назад, с тех пор они сами по себе. Приходят когда хотят, делают что хотят. Никто не контролирует. Завтра утром явятся, познакомитесь.

Крылов затянулся трубкой, посмотрел на меня внимательно.

— Ну что, господин капитан? Страшно не стало?

Я обвел взглядом мастерскую. Грязь, хаос, разруха. Сломанные станки, ржавые инструменты, разобранные насосы. Запущенное хозяйство, распущенные рабочие, нищенское жалованье.

Но я видел не это. Я видел возможности.

Станок можно починить. Горн можно разжечь. Инструменты почистить, наточить. Детали разобрать, понять, как устроены. Рабочих проверить, оставить толковых, избавиться от пьяниц и воров.

Месяц работы, и мастерская заработает. Два месяца, и первые насосы будут починены. Три, и заказы пойдут.

А там… там посмотрим.

Я повернулся к Крылову, посмотрел ему в глаза.

— Не страшно. Приступлю завтра утром. Через неделю наведу порядок. Через месяц ваши пожарные насосы будут работать исправно.

Крылов усмехнулся, покачал головой.

— Самоуверенный вы, капитан. Месяц… Сидоров год обещал, так ничего и не сделал.

— Я не Сидоров.

Крылов помолчал, потом кивнул.

— Ладно. Верю на слово. Если что понадобится, обращайтесь. Мы с вами теперь, считай, коллеги. Я огонь тушу, вы воду подаете. Без вас мне никак.

Протянул руку. Я пожал. Рукопожатие крепкое, мужское, без фальши.

— Договорились.

Крылов вышел из мастерской, я остался. Закрыл дверь изнутри, на засов. Тишина опустилась, только где-то капала вода, мышь пробежала по балке, скрылась в щели.

Я стоял посреди мастерской, руки за спиной, оглядывал помещение. Медленно, методично, оценивал каждый угол.

Токарный станок. Немецкий, добротный, фирма неизвестна, но качество видно. Заржавел, но чугун крепкий, не треснул. Можно разобрать, почистить, смазать, собрать заново. Неделя работы.

Кузница. Горн требует ремонта, кирпичи заменить, колосник новый поставить. Мехи починить или новые сделать. Наковальню не заменишь, но можно работать и с обломанным рогом, для грубой работы хватит.

Верстаки. Очистить, инструменты разобрать, ржавчину убрать, заточить. День работы.

Детали насосов. Разложить по типам, понять, что к чему. Составить список недостающих деталей. Еще день.

Склад. Проверить материалы, составить опись, заказать недостающее. Полдня.

Рабочие. Завтра утром посмотрю, кто чего стоит. Толковых оставлю, остальных вон.

План сложился сам собой. Четкий, ясный, ничего лишнего.

Я подошел к окну, выглянул. Двор пожарной части виден целиком. Пожарные закончили мыть телегу, теперь проверяли упряжь.

Лошади стояли в стойлах, жевали сено. Каланча возвышалась над крышами, на площадке наверху дежурный, смотрит на город, высматривает дым.

За двором крыши домов, дальше река, блестит на солнце. Еще дальше заводские трубы, дым стелется, ветер гонит на восток.

Тула. Город мастеров. Город, где делают лучшее оружие в России. Город, где я начну заново.

Не с оружейного завода. Не с большой должности. С грязной мастерской, сломанных станков, ремонта насосов.

Но это начало. Точка опоры.

Архимед говорил: дайте мне точку опоры, и я переверну мир.

У меня теперь есть точка опоры. Пусть маленькая, пусть убогая. Но моя.

Я отошел от окна, оглядел мастерскую еще раз.

— Начнем, — произнес вслух, голос прозвучал глухо в пустом помещении. — С завтрашнего дня начнется новая жизнь. И эта мастерская станет лучшей в Туле.

Или я не инженер.

Я вышел, запер дверь на замок, повесил ключи на пояс. Солнце клонилось к западу, тени стали длинными. Пора возвращаться в гостиницу, готовиться к завтрашнему дню.

Проснулся на рассвете. За окном серело небо, во дворах кричали петухи. Я встал, умылся холодной водой из таза, оделся.

Новое жилье оказалось скромным. Комната в доме вдовы Матрены Ивановны на Заречной улице, в пяти минутах ходьбы от мастерской.

Десять рублей в месяц, включая обеды. Комната маленькая: кровать, стол, стул, сундук для вещей. Окно выходит во двор, где растет старая яблоня и бродят куры.

Вчера, после осмотра мастерской, я вернулся в гостиницу, собрал вещи, распрощался с хозяином. Тот удивился:

— Что, так быстро съезжаете, ваше благородие? Не понравилось?

— Все устроило. Просто ближе к месту службы переезжаю.

Он покачал головой, но спорить не стал. Помог донести чемодан до извозчика.

Комнату я нашел по совету Крылова. Брандмайор сказал:

— На Заречной есть вдова, комнаты сдает. Чистоплотная, готовит неплохо. Двое моих пожарных у нее жили, не жаловались.

Матрена Ивановна встретила приветливо. Женщина лет сорока пяти, полная, в платке, лицо круглое, добродушное. Показала комнату, назвала цену, я согласился сразу. Она обрадовалась:

— Вот и славно! Офицер в доме это хорошо, солидно. Обеды буду готовить, белье стирать. Самовар утром и вечером. Водку не держу, так что если выпить, ходите в трактир, не носите в дом.

— Не пью, — ответил я.

— Совсем? — удивилась она. — И то хорошо. От пьянства одно горе. Мой покойный муженек вот допился, царствие ему небесное.

Вчерашний день я провел за бумагами. Утром явился в канцелярию губернского правления, присягнул, получил официальное назначение. Озеров, титулярный советник, вручил мне толстую папку с документами:

— Вот устав мастерской, штатное расписание, инструкции, формы отчетности. Изучите. Первый отчет подадите через месяц.

Потом зашел в казначейство, оформил получение жалованья. Двести рублей в год, выплата помесячно, шестнадцать рублей шестьдесят шесть копеек. Нищенские деньги, но пока хватит.

Остаток дня провел в комнате, изучал документы. Штат мастерской: восемь работников, должности кузнец, слесарь, токарь, четыре подсобных рабочих, сторож.

Жалованье работникам от двадцати до сорока рублей в год, в зависимости от квалификации. Смета расходов на материалы триста рублей в год. Список обязанностей: ремонт пожарных насосов, обслуживание водоподъемных механизмов для казенных учреждений, выполнение частных заказов с разрешения начальства.

К вечеру все выучил наизусть.

Теперь, в предрассветной тишине, я застегнул мундир, готовясь к первому рабочему дню. Матрена Ивановна постучала в дверь:

— Александр Дмитриевич! Самовар готов, каша на столе!

— Спасибо, сейчас выйду.

Позавтракал быстро. Каша гречневая, хлеб свежий, чай крепкий. Матрена Ивановна суетилась у печи, подкладывала дрова:

— Идете на службу? На мастерскую? Слышала, что туда нового смотрителя назначили. Так это вы?

— Я.

— Ну и дело вам досталось! — Она покачала головой. — Там такие работнички! Пьяницы, бездельники. Предыдущий смотритель, Сидоров, с ними водку пил, вместе воровали. Говорят, медь из мастерской таскали, на рынке продавали.

— Это изменится, — сказал я, вставая из-за стола.

Матрена Ивановна посмотрела на меня с сомнением, но промолчала. Я надел фуражку, вышел во двор.

Рассвет разгорался. Небо из серого становилось розовым, потом золотым. Воздух свежий, прохладный, пахло росой, дымом из печных труб, навозом с огородов. Кричали петухи, где-то мычала корова.

Я прошел по улице до пожарной части. Двор еще пустой, ворота распахнуты. Пожарные обозы стоят, накрытые брезентом. Из конюшни доносилось ржание, кто-то кормил лошадей.

Мастерская рядом. Я подошел к двери, вставил ключ в замок, повернул. Замок поддался с усилием. Дверь открылась, скрипнув петлями.

Внутри темно. Я распахнул ставни на окнах, впустил свет. Мастерская предстала в прежнем виде, грязная, захламленная, заброшенная.

Я снял мундир, повесил на гвоздь у двери, остался в рубашке. Закатал рукава. Взял с верстака метлу, начал подметать. Стружка, опилки, металлические обрезки собирались в кучи. Вынес во двор, в яму за сараем.

Вернулся, продолжил уборку. Пыль поднималась облаком, садилась на лицо, лезла в нос. Я чихнул, вытер лицо рукавом, продолжил работать.

Время шло. Солнце поднялось выше. За окном послышались голоса, шаги, скрип ворот пожарной части.

Часы на башне пробили семь.

Я отложил метлу, вышел из мастерской, встал у двери. Руки за спиной, спина прямая. Ждал.

Минут через десять со стороны улицы показались фигуры. Трое мужчин, шли не спеша, переговаривались. Один высокий, плечистый, в кожаном фартуке. Второй пониже, тощий, лицо небритое. Третий совсем молодой, парень лет восемнадцати, кепка сдвинута набок.

Они подошли ближе, увидели меня, замерли.

Высокий заговорил первым:

— Это вы новый смотритель?

— Александр Дмитриевич Воронцов. Смотритель мастерской. А вы?

— Трофим Кузнецов, — представился высокий. — Кузнец. Вот уже семь лет здесь работаю.

Голос хриплый, пропитой. Лицо красное, с багровыми прожилками на щеках и носу. Руки большие, жилистые, пальцы в мозолях. Фартук закопченный, прожженный во многих местах. От него тянуло перегаром.

— Филипп Иванов, — представился тощий, не добавляя отчества. — Слесарь.

Лицо узкое, небритое, глаза хитрые, бегающие. Одет в поношенную куртку, штаны заплатанные. На поясе сумка с инструментами. Руки грязные, под ногтями чернота.

— Гришка, — буркнул молодой. — Подмастерье.

Парень низкорослый, худой, лицо мальчишеское, но глаза взрослые, настороженные. Одет бедно. Холщовая рубаха, штаны из грубой ткани, лапти. Волосы светлые, торчат из-под шапки.

Я кивнул.

— Где остальные?

Трофим пожал плечами:

— Матвей и Кузьма не приходят уже неделю. Видать, в запое. Степан, токарь, вчера сказал, что заболел. Егор, сторож, вообще не видел его с месяц.

— Восемь человек по штату, пришли трое, — констатировал я.

— Так всегда, — хмыкнул Филипп. — Кому охота работать, коли не за что? Жалованье нищенское, работы навалом, смотритель старый только пил да на базар металл носил продавать.

— Это кончилось, — сказал я спокойно. — Заходите в мастерскую.

Они переглянулись, но пошли за мной. Я распахнул дверь, вошел первым. Они остановились на пороге, оглядели помещение.

— Че, убираться начали? — удивился Трофим.

— Начал. И вы продолжите. — Я повернулся к ним, посмотрел в глаза каждому. — Слушайте внимательно. Один раз скажу, повторять не буду.

Они притихли.

— С сегодняшнего дня в мастерской новые порядки. Работа начинается ровно в семь утра. Кто опаздывает больше чем на четверть часа тому штраф, вычет из жалованья. Кто не является без уважительной причины, увольнение после второго раза.

Филипп хмыкнул, но я продолжил, не обращая внимания:

— Пьяным на работу не приходить. Кто явится пьяным отправлю домой без оплаты дня. Повторится тогда увольнение.

— Да кто ж не выпьет… — начал Трофим.

— Я не запрещаю пить. Пейте дома, вечером, в выходной. Но на работе трезвыми. Это понятно?

Трофим буркнул что-то неразборчивое, кивнул.

— Воровство, — продолжил я, — караю немедленным увольнением и передачей дела полиции. Медь, железо, инструменты все числится по описи. Буду проверять. Кто украдет пойдет под суд.

Филипп скривился, но промолчал.

— Жалованье будет выплачиваться в срок, как положено. Но заработать его надо. За выполненную работу полная оплата. За простой по вашей вине вычеты.

Я обвел их взглядом.

— Кто согласен работать на этих условиях, оставайтесь. Кто не согласен, можете уходить прямо сейчас. Задерживать не буду.

Молчание. Трофим почесал затылок, посмотрел на Филиппа. Тот пожал плечами. Гришка стоял тихо, глаза опущены.

— Ну, раз вы тут, — проговорил наконец Трофим, — попробуем. Хуже не будет.

— Будет хуже, если не справитесь, — ответил я. — А теперь за работу. Первая задача привести мастерскую в порядок. Трофим, ты разбираешь горн, смотришь, что требует ремонта, составляешь список материалов. Филипп, ты чистишь инструменты, раскладываешь по местам, ржавчину счищаешь. Гришка, подметаешь пол, моешь верстаки, выносишь мусор. Я займусь токарным станком.

Они не двигались. Трофим нахмурился:

— Это мы сейчас должны все это делать?

— Сейчас.

— А Сидоров…

— Сидоров уволен. Я не Сидоров. Выполняйте.

Филипп хмыкнул:

— А если не хотим?

Я подошел к нему, остановился в шаге. Посмотрел в глаза. Филипп попытался выдержать взгляд, но отвел глаза первым.

— Не хочешь иди. Дверь вон там. Но имей в виду, других мест в городе для слесаря сейчас нет. Оружейный завод набор не ведет. Частные мастерские переполнены. Будешь сидеть без работы и без денег.

Филипп помолчал, сглотнул, потом буркнул:

— Ладно. Буду делать.

— Вот и хорошо.

Я отошел, взял со стола листы бумаги, карандаш.

— За работу. Время не ждет. К полудню хочу видеть результат.

Трофим вздохнул, снял с плеча суму, достал молоток, зубило. Пошел к горну, начал осматривать кирпичную кладку. Филипп подошел к верстаку, недовольно поднял ржавый напильник, стал счищать налет тряпкой. Гришка схватил метлу, принялся подметать углы.

Я подошел к токарному станку, присел на корточки, осмотрел станину. Чугун крепкий, трещин нет. Патрон заржавел, но это поправимо. Суппорт заклинило, надо разобрать, почистить, смазать.

Достал из кармана складной нож, начал отворачивать винты крепления суппорта. Металл поддавался с трудом, резьба заржавела. Пришлось постучать рукоятью ножа, винт сдвинулся с места.

За спиной послышались шаги. Обернулся в дверях стоял еще один человек.

Мужчина лет тридцати, среднего роста, плотный. Лицо круглое, бритое, глаза умные, внимательные. Одет чисто, рубаха белая, жилетка темная, штаны без заплат. В руках узелок с инструментами.

— Здравия желаю, — поздоровался он. — Семен Михайлович Косых, токарь. Слышал, новый смотритель назначен. Это вы?

Я встал, вытер руки о тряпку.

— Александр Дмитриевич Воронцов. Значит, ты токарь?

— Так точно. Семь лет на этом месте работаю. Вернее, должен работать, только станок не ходит уже месяца три. Сидоров все обещал починить, да руки не доходили.

— Сейчас дойдут. Как раз занимаюсь. Помогать будешь?

Семен оживился:

— С удовольствием! Этот станок красота, немецкий, добротный. Жаль на него смотреть в таком виде.

Положил узелок на верстак, подошел, присел рядом. Взглянул на суппорт, покачал головой:

— Эх, запустили… А ведь механизм точный, тонкий. Вон, винт подачи заржавел. И каретка заклинила. Надо разбирать полностью, чистить, смазывать.

— Этим и займемся, — сказал я. — Инструмент есть?

— Есть. Вот, принес свой. — Развязал узелок, достал набор ключей, отверток, напильников. Все чистое, ухоженное.

Мы принялись за работу. Семен оказался толковым, знал станок досконально. Подсказывал, как отворачивать заржавевшие гайки, где смазывать, как проверять люфт.

Время шло. Солнце поднялось выше, лучи заглянули в окна, осветили мастерскую. Пыль плясала в воздухе.

Трофим стучал молотком по кирпичам горна, выбивал треснувшую кладку. Филипп складывал инструменты на верстаке, бормотал что-то себе под нос. Гришка подметал, вытирал верстаки мокрой тряпкой.

Около девяти в дверях появилась еще одна фигура. Молодой парень, лет двадцати, широкоплечий, с добродушным лицом. Волосы рыжие, веснушки россыпью на носу. Одет в рабочую куртку, штаны заправлены в сапоги.

— А это кто? — спросил он, указывая на меня.

Трофим обернулся:

— Новый смотритель. Воронцов. А ты кто?

— Иван Григорьев, подсобный. Вчера не пришел, хворал. Живот схватило, думал, помирать буду. Сегодня полегчало.

Он подошел ближе, разглядывал меня с любопытством.

— Значит, вы нас теперь будете начальствовать?

— Буду, — ответил я, не отрываясь от работы. — Если захочешь работать найдется дело. Если нет можешь идти.

— Работать хочу, — сказал Иван. — Только платить будут?

— Будут. По штату. Двадцать рублей в год, если хорошо работать будешь. Меньше, если плохо.

Иван почесал затылок:

— А что делать надо?

— Иди помогай Гришке. Верстаки мыть, пол скоблить. Потом разберем детали насосов, надо понять, что к чему.

— Ладно.

Он сбросил куртку, засучил рукава, пошел к Гришке. Гришка молча протянул ему тряпку. Они принялись работать вместе.

К полудню мастерская преобразилась. Пол чистый, верстаки вымыты, инструменты разложены по местам.

Горн разобран, Трофим составил список необходимых материалов, кирпичи огнеупорные, глина, железный колосник. Филипп сложил инструменты на полке, заточил несколько ножей и зубил на точильном камне.

Токарный станок разобран наполовину. Мы с Семеном вытащили суппорт, винт подачи, каретку. Все части лежали на верстаке, покрытые ржавчиной и старой смазкой.

Я распрямился, размял спину. Руки грязные, лицо вспотело. Вытер лоб рукавом.

— Перерыв на обед. Час времени. В час дня все здесь.

Трофим с Филиппом переглянулись, но ушли без возражений. Семен начал складывать инструмент.

— Вы обедать пойдете, Александр Дмитриевич?

— Пойду. А ты где обедаешь?

— Дома. Живу недалеко, пять минут ходьбы. Жена готовит, дожидается.

— Иди. Не опаздывай.

Семен кивнул, ушел. Гришка с Иваном тоже собрались уходить. Я окликнул Гришку:

— Постой.

Он обернулся, насторожился.

— Ты сегодня хорошо работал. Старался. Почему?

Гришка помялся, потом тихо сказал:

— Работа нужна. Больше негде. Мать одна, братья маленькие, кормить надо.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Откуда родом?

— Из деревни, верстах в десяти от города. Отец помер два года назад, я в город пришел, работу искать. Сидоров взял подмастерьем.

— Сидоров платил?

Гришка усмехнулся горько:

— Как платил… Месяцами задерживал. Говорил денег нет, казна не выделяет. Я ждал, молчал. А куда деваться?

Я кивнул.

— Теперь будет по-другому. Работай честно получишь честную плату. Обманывать не буду.

Гришка посмотрел мне в глаза, словно пытаясь понять, правда это или обман. Потом медленно кивнул:

— Спасибо, ваше благородие. Буду стараться.

— Иди обедать.

Он ушел. Я остался один. Запер дверь на ключ, пошел к себе на квартиру.

Матрена Ивановна встретила на пороге:

— Ну как, Александр Дмитриевич? Справились с работниками?

— Пока справляюсь.

— А говорят, они буйные, непокорные.

— Увидим.

Пообедал вкусно. Щи, каша, хлеб. Запил квасом. Матрена Ивановна убрала посуду, спросила:

— А те двое, Матвей с Кузьмой, придут?

— Откуда ты про них знаешь?

— Так вся улица знает! Пьяницы известные, каждый день в кабаке сидят. Сидоров их покрывал, вместе пили.

— Не придут уволю, — сказал я. — Места лодырям нет.

Вернулся в мастерскую ровно в час дня. Семен уже ждал у двери. Следом пришли Трофим с Филиппом. Гришка с Иваном прибежали чуть позже, запыхавшиеся.

— За работу, — скомандовал я. — Трофим, продолжай горн. Филипп, начинай разбирать насосы, раскладывай детали по типам, поршни отдельно, клапаны отдельно, цилиндры отдельно. Гришка с Иваном, помогайте Филиппу. Семен, со мной, доделываем станок.

Работа закипела. Часы летели незаметно. Солнце двигалось по небу, тени изгибались на земле.

Из горна вылетали куски кирпича, Трофим ругался, кашлял от пыли. Филипп раскладывал детали насосов, удивленно разглядывал медные цилиндры:

— Вот это работа… Кто ж так делал? Поршень кривой, клапан трещину дал…

Мы с Семеном чистили суппорт. Ржавчина счищалась с трудом, приходилось тереть проволочной щеткой, обрабатывать керосином. Семен бормотал:

— Эх, запустили красоту… А ведь станок добрый, точность даст хорошую, если правильно настроить.

К концу дня мы почистили суппорт, смазали, установили обратно. Винт подачи ходил свободно, без закусываний. Каретка двигалась плавно.

— Завтра ремень поставим, попробуем прокрутить, — сказал я.

Семен кивнул, довольный.

Трофим закончил с горном, подошел, вытирая грязные руки о фартук:

— Вот список, что нужно. Кирпич огнеупорный штук двадцать. Пуд огнеупорной глины. Колосник железный один, размер такой-то. Мехи надо кожу, аршина два хорошей, толстой.

Я взял список, просмотрел.

— Хорошо. Завтра подам заявку Зубкову, выделят материалы. Через неделю горн заработает.

Трофим усмехнулся:

— Через неделю? Оптимист вы, ваше благородие. Я бы месяц заложил.

— Месяц тратить не будем. Неделя и горн готов. Справишься?

Трофим почесал бороду, потом кивнул:

— Попробую. Если материалы дадут вовремя.

— Дадут.

Часы на башне пробили шесть. Рабочий день закончился.

— Все свободны, — сказал я. — Завтра в семь утра здесь. Не опаздывать.

Они разошлись. Семен ушел первым, вежливо попрощавшись. Трофим с Филиппом ушли вместе, переговариваясь вполголоса. Гришка с Иваном побежали, торопясь домой.

Я остался один. Обошел мастерскую, проверил, все ли на местах, закрыл окна, запер дверь.

Первый день закончился. Работа началась.

Явились шесть человек из восьми.

Что ж. Завтра посмотрим. Если не явятся уволю, найду других.

Я шагал по улице к дому. Солнце садилось, небо розовело. Воздух остывал, пахло вечерней свежестью, в воздухе полно дыма из труб, пахло готовящимся ужином.

Разом навалилась усталость. Спина ныла, руки гудели, ладони натерты. Но внутри удовлетворение. Первый день прошел неплохо.

Второй день начался так же, как первый. Проснулся на рассвете, умылся, позавтракал кашей у Матрены Ивановны, вышел на улицу. Утро стояло свежее, прохладное, небо затянуто облаками. Пахло дождем.

Пришел к мастерской в половину седьмого. Отпер дверь, распахнул окна, впустил воздух.

Вчера успели прибрать помещение, теперь выглядело терпимо. Пол чистый, верстаки вымыты, инструменты разложены. Токарный станок разобран наполовину, детали лежат на верстаке, ждут сборки.

Снял мундир, повесил на гвоздь, закатал рукава. Подошел к станку, взял суппорт, начал чистить резьбу винта подачи проволочной щеткой. Металл поддавался с трудом, ржавчина въелась глубоко.

Без четверти семь в дверях появился Семен. Поклонился:

— Доброе утро, Александр Дмитриевич.

— Доброе, Семен Михайлович. Помоги-ка винт закрепить, пока я резьбу дочищу.

Работали молча, сосредоточенно. Через десять минут пришел Трофим, кряхтя и покашливая. От него слабо тянуло перегаром, но не так сильно, как вчера. Поклонился, прошел к горну, начал разбирать вчерашнюю кладку, кирпичи треснули, надо менять.

Еще через пять минут вбежали Гришка с Иваном, запыхавшиеся, явно торопились, чтобы не опоздать. Сбросили шапки, поклонились:

— Здравствуйте, ваше благородие!

— Здравствуйте. Продолжайте вчерашнее, детали насосов разбирать, раскладывать по типам.

Они кивнули, пошли к дальнему верстаку, где громоздились разобранные насосы.

Филипп появился последним, минуты через три после семи. Вошел, снял шапку, кивнул:

— Доброе утро, ваше благородие.

— Доброе. Опоздал на три минуты. Следующий раз штраф.

Филипп поморщился, но промолчал. Прошел к своему месту, взял напильник, начал точить зубило.

Работа закипела. Семен держал каретку станка, я прикручивал суппорт обратно. Трофим стучал молотком, выбивая старые кирпичи. Гришка с Иваном тихо переговаривались, раскладывая медные поршни.

Часы на башне пробили восемь. Затем девять.

Я закончил с суппортом, начал устанавливать винт подачи. Семен подавал ключи, придерживал детали. Работали слаженно, без лишних слов.

Около половины десятого за окном послышались шаги. Голоса. Два человека шли к мастерской, медленно, вразвалку, переговаривались.

Я выпрямился, вытер руки тряпкой. Посмотрел на дверь.

Трофим тоже услышал, обернулся, нахмурился:

— Это Матвей с Кузьмой идут. Вот паразиты…

В дверях появились двое. Мужчины лет тридцати пяти и сорока, оба небритые, одежда мятая, грязная. Один сутулый, среднего роста, лицо одутловатое, опухшее. Второй высокий, костлявый, лицо желтоватое, нездоровое. От обоих несло перегаром, табаком, немытым телом.

Они остановились на пороге, осмотрелись. Увидели меня, переглянулись. Потом сняли шапки, небрежно кивнули.

— Здравствуйте, ваше благородие, — сказал сутулый. — Это вы новый смотритель будете?

Голос хриплый, интонация вроде бы почтительная, но с издевкой. Поклонился неумело, нехотя, демонстрируя неуважение.

Я отложил тряпку, подошел ближе. Встал в двух шагах от них, посмотрел в глаза.

— Я. Александр Дмитриевич Воронцов, смотритель мастерской. А вы кто такие?

Сутулый шагнул вперед, поклонился чуть ниже, но все так же небрежно:

— Матвей Сидоров, ваше благородие. Работник здешний. Давно тут служу, года четыре, поди.

Высокий тоже поклонился:

— А я Кузьма Васильев, ваше благородие. Тоже работаю здесь давненько.

Я молчал, разглядывал явившихся работничков. Матвей опустил глаза, но улыбался в усы. Кузьма смотрел прямо, но взгляд бегающий, скользкий.

— Где вы были вчера? — спросил я ровно. — Почему не явились на работу?

Матвей развел руками, изобразил страдание на лице:

— Хворали, ваше благородие. Господь покарал, видать. Лихорадка меня схватила, три дня без памяти лежал. Сил не было встать.

Кузьма подхватил:

— И я хворал, ваше благородие. Живот свело так, что думал, помирать буду. Еле-еле отлежался. Сегодня только полегчало маленько.

Я смотрел на них молча. От них несло перегаром. Глаза красные, веки припухшие. Руки дрожат. Похмелье, очевидное и неприкрытое.

— От вас перегаром несет, — сказал я холодно. — На три сажени.

Матвей опустил глаза, но улыбка не исчезла:

— Лечились, ваше благородие. Водочкой изнутри прижигали. Народное средство, вестимо. От лихорадки помогает.

Кузьма закивал:

— Точно, ваше благородие. Дедовский способ. Три чарки в день принимать, и хворь проходит.

Я повернулся, прошел к верстаку, взял лист бумаги, развернул. Штатное расписание мастерской. Пробежал глазами список работников. Нашел нужные строки.

— Матвей Иванович Сидоров, подсобный рабочий. Кузьма Васильевич Васильев, подсобный рабочий. Жалованье двадцать рублей серебром в год каждому. Так?

— Так, ваше благородие, — подтвердил Матвей.

— Когда последний раз являлись на работу?

Они переглянулись. Кузьма почесал затылок:

— Да вот… неделю назад, поди. Или чуть больше. Точно не упомню, ваше благородие.

— Неделю, — повторил я. — Значит, семь дней не работали. Почему?

— Так хворали же, ваше благородие! — Матвей развел руками. — Не по своей воле. Болезнь приключилась.

Я положил бумагу на верстак, повернулся к ним. Посмотрел прямо в глаза.

— Вы пьянствовали. Целую неделю. Не работали, не приходили, даже не известили о причине отсутствия.

Кузьма вкрадчиво улыбнулся, сделал шаг вперед:

— Ваше благородие, да не серчайте вы. Мы люди простые, слабые. Бывает, что и выпьем маленько. С кем не бывает? А работу мы свою знаем, не сомневайтесь.

Матвей подхватил, голос стал заискивающим:

— А Прохор Семеныч, прежний смотритель-то наш, человек понятливый очень. Не придирался к малому. Если кто захворает али задержится, не серчал. Добрый человек, все его жалели.

Кузьма закивал:

— Точно, ваше благородие. Мы с ним ладили. Он нас жалел, мы его уважали. Так-то оно лучше выходит, когда по-доброму… По-христиански, значит.

Я молча слушал. Понимал, что они делают.

Намекают, будь как Сидоров, покрывай пьянство и воровство, тогда и мы тебя оставим в покое. Откажешься, будут проблемы.

Посмотрел на них еще раз. Матвей фальшиво улыбался, руки сложил на груди. Кузьма ждал, глаза хитрые.

— Сидоров уволен, — сказал я ровно. — За нерадение и попустительство воровству. Теперь здесь другие порядки.

Улыбка на лице Матвея дрогнула. Кузьма нахмурился:

— Воровству, говорите, ваше благородие? Так мы тут ни при чем…

— При чем, — перебил я. — Семен Михайлович.

Семен, стоявший у станка, обернулся:

— Слушаю, Александр Дмитриевич.

— Сколько платят работнику, который неделю не является на службу?

Семен понял, что я делаю. Ответил четко:

— Не платят ничего, Александр Дмитриевич. Кто не работает, тот не ест.

— Правильно. — Я повернулся обратно к Матвею и Кузьме. — Значит, за неделю отсутствия вам не положено ничего. Более того, вы явились в нетрезвом виде. Это неуважение к казенной службе.

Матвей открыл рот:

— Так мы ж, ваше благородие…

— Молчать, когда начальник говорит, — оборвал я его.

Матвей осекся, закрыл рот. Кузьма потупился, переминался с ноги на ногу.

Я прошелся вдоль верстака, взял другой лист бумаги. Опись склада, составленная недавно.

— Вчера провел осмотр склада, — сказал я, не поднимая глаз от бумаги. — Недостает меди листовой, два пуда. Латуни прутковой полпуда. Кожи выделанной три аршина. По расходным ведомостям Сидорова все это списано на ремонт насосов. Но насосы не сделаны. Где металл?

Тишина. Матвей с Кузьмой переглянулись. Кузьма заговорил первым, голос дрогнул:

— Да мы… мы тут ни при чем, ваше благородие! Это, поди, Прохор Семеныч продал… Он всем заведовал, мы только работали…

— Прохор Семеныч показал в ведомостях, что материалы пошли на дело, — сказал я холодно. — Но дела не было. Значит, кто-то вынес металл из мастерской и продал. Кто?

Матвей побледнел, руки опустил:

— Не знаем, ваше благородие… Мы простые люди, нам таких дел не касаться…

Я повернулся к дальнему углу мастерской, где Гришка с Иваном разбирали насосы:

— Григорий. Подойди сюда.

Гришка вздрогнул, поднял голову. Иван замер. Гришка медленно встал, подошел, остановился в стороне, опустил глаза.

— Ты видел, как эти двое выносили что-то из мастерской? — спросил я.

Гришка молчал. Кузьма повернулся к нему, уставился, прищурил глаза. Матвей тоже смотрел, поджав губы.

— Григорий, — повторил я тверже. — Отвечай. Не бойся.

Гришка сглотнул, поднял глаза:

— Видел, ваше благородие, — сказал тихо. — Два раза видел. Месяц назад медь в мешках выносили. Потом латунь. Сидоров разрешал, говорил, что это обрезки, все равно выбрасывать.

У Кузьмы потемнело лицо, он шагнул к Гришке:

— Ты смотри, мальчонка, чё мелешь…

— Стоять! — рявкнул я. Резко, командно. Кузьма замер, обернулся. Я смотрел на него холодно, сложив руки за спиной. — Еще шаг и отправлю в полицию прямо сейчас. За угрозу свидетелю.

Кузьма попятился, опустил глаза:

— Я ничего, ваше благородие… Просто хотел спросить…

— Молчать.

Он замолчал. Матвей стоял, съежившись, мял шапку в руках.

Я повернулся к Гришке:

— Спасибо, Григорий. Можешь вернуться к работе.

Гришка кивнул, поспешно отошел. Кузьма проводил его злобным взглядом, но ничего не сказал.

Я подошел еще ближе, остановился перед Матвеем и Кузьмой. Посмотрел на них сверху вниз, с холодным презрением.

— Кража казенного имущества, — сказал я медленно, отчетливо. — По закону сто ударов розгами и в солдаты на двадцать пять лет. Или каторга в Сибири на восемь лет. На мой выбор как смотрителя.

Кузьма побледнел, губы задрожали. Матвей судорожно мял шапку.

— Ваше благородие… — начал Кузьма дрожащим голосом.

— Семья у меня, — выдавил Матвей. — Дети малые…

Кузьма вдруг упал на колени, руки сложил перед собой:

— Батюшка! Помилуйте! Не губите! Бес попутал! Больше не будем!

Матвей тоже опустился на колени, затрясся:

— Христом-Богом молю, ваше благородие! Простите! Мы ж не думали! Сидоров сам велел!

Я смотрел на них. Стояли на коленях, трясущиеся, жалкие. Внутри шевельнулось презрение.

— Встаньте, — сказал я холодно. — Не пресмыкайтесь.

Они поднялись, дрожа, глаза бегали туда-сюда.

— Я мог бы отдать вас под суд, — продолжил я. — Закон на моей стороне. Свидетель есть, опись составлена, недостача подтверждена. Достаточно написать донесение в полицию, и через неделю пойдете под конвоем в Сибирь.

Молчание. Только Матвей тихо всхлипывал.

— Но не хочу марать руки, — сказал я. — Вот что сделаю.

Пауза. Они ждали, затаив дыхание.

— Уходите прямо сейчас. Считайте себя уволенными. Жалованья не получите, пойдет в счет украденного. Если увижу вас еще раз на пороге этой мастерской, отправлю в полицию без разговоров. Если услышу, что распространяете сплетни обо мне или о мастерской, будет то же самое. Понятно?

Кузьма торопливо закивал, поклонился в пояс:

— Понятно, ваше благородие! Уходим! Больше не придем! Слова не скажем!

Матвей тоже кланялся, прижав руки к груди:

— Спаси Христос, ваше благородие! Простите, коли что… Мы тихо, мы никому…

— Вон отсюда, — сказал я.

Они попятились к двери, кланяясь на ходу, споткнулись о порог. Выскочили на улицу.

Я подошел к двери, посмотрел им вслед. Потом повернулся.

В мастерской тишина. Все замерли. Трофим стоял у горна, молот в руке, смотрел широко раскрытыми глазами. Филипп положил напильник, глядел приоткрыв рот. Семен перестал возиться со станком. Гришка с Иваном замерли у верстака.

Трофим первым нарушил молчание. Опустил молот, почесал бороду, сказал почтительно:

— Вот это, ваше благородие… Правильно сделали. Таким только страху давать.

Филипп кивнул, сказал гораздо уважительнее, чем вчера:

— Они-то думали, что и вас обведут вокруг пальца, как Сидорова. Ан нет.

Семен подошел ближе, поклонился:

— Александр Дмитриевич, позволю заметить, вы совершенно правильно поступили. Эти двое всю мастерскую разворовали. При Сидорове тут вообще беспредел стоял.

Я посмотрел на них. Трофим смотрел почтительно. Филипп больше не ухмылялся. Семен одобрительно кивал. Гришка стоял тихо, но взгляд потеплел.

— Запомните, — сказал я ровно. — Кто ворует, пойдет под суд. Кто пьянствует на работе, вон без разговоров. Кто работает честно, получит щедрую плату и мою защиту. Это всем понятно?

Все закивали. Трофим энергично. Филипп осторожно, но покорно. Семен с достоинством. Гришка с Иваном торопливо.

— Хорошо, — сказал я. — Продолжаем работу. Мы потеряли много времени.

Вернулся к токарному станку. Взял ключ, начал затягивать гайки крепления. Семен подошел, молча подал другой ключ. Дальше мы работали в тишине.

Трофим встал у горна заработал молотом. Филипп точил инструменты скрежеща напильником. Гришка с Иваном тихо разговаривали разбирая детали.

Работа продолжалась. Но теперь атмосфера изменилась.

Трофим работал сосредоточенно, не отвлекаясь. Филипп больше не откладывал инструмент, не прохлаждался. Даже Иван, который вчера частенько бездельничал, теперь старается.

Я затянул последнюю гайку, выпрямился, осмотрел станок. Суппорт на месте, винт подачи ходит свободно. Завтра поставим ремень, попробуем прокрутить.

Семен вытер руки тряпкой:

— Александр Дмитриевич, позволите слово?

— Говори.

Он помолчал, подбирая слова:

— Вы сегодня… вы правильно сделали. Эти двое сволочи редкие. Всю мастерскую разворовали при Сидорове. Я хотел уходить, честно скажу. Но некуда идти. На заводе мест нет, частных мастерских мало.

— Теперь не уйдешь?

Семен улыбнулся:

— Теперь нет. Теперь интересно стало. Вы ю начальник толковый. Давно не видел таких. Может, мастерская и правда заработает как надо.

— Заработает, — сказал я. — Даю слово.

Семен кивнул, вернулся к своему месту.

Я подошел к окну, посмотрел на двор пожарной части. Пожарные чистили обозы, проверяли упряжь. Каланча возвышалась над крышами, на площадке наверху стоял дежурный, смотрел на город.

Два дня работы. Осталось шесть работников из восьми. Двоих уволил. Еще один, Егор-сторож, до сих пор не появился, может, это фиктивная должность Мертвая душа. Может, Сидоров платил ему часть жалованья, а остальное забирал себе.

Что ж. Пятеро человек пока достаточно.

Главное, что они вроде работоспособные. Семен толковый мастер. Трофим умелый кузнец, хоть и пьет. Филипп хитрый, но теперь напуган, будет работать. Гришка с Иваном исполнительные.

Можно работать.

Я отошел от окна, вернулся к станку. Взял промасленную тряпку, начал протирать каретку.

Мастерская очищена от балласта. Теперь можно двигаться дальше.

Суппорт уже стоял на месте, винт подачи установлен вчера с Семеном. Но это только начало. Станок требовал полной проверки, настройки, испытания под нагрузкой.

— Семен Михайлович, — позвал я.

Он подошел, вытирая руки о тряпку.

— Слушаю, Александр Дмитриевич.

— Направляющие проверял?

— Проверял. Люфт большой, вершка на полтора каретка гуляет. Для точной работы не годится.

Я присел на корточки, провел рукой вдоль направляющей станины. Металл холодный, гладкий, но посередине чувствовалась неровность. Прижал ладонь плотнее, двигая вдоль, да, выемка, едва заметная, но ощутимая.

— Выработка, — констатировал я. — Станок работал долго, каретка терла одно место. Металл стерся.

— Так точно, — согласился Семен. — При немце, у которого я учился, такое случалось. Он говорил, надобно шабрить. Скребком верхний слой снимать, выравнивать. Потом притирать заново.

Я выпрямился, посмотрел на станок. Шабрение работа долгая, кропотливая. Неделя, а то и больше. Но без этого точности не добиться.

— Хорошо будем шабрить, — решил я. — Только сначала нужен годный инструмент. Скребки.

— Скребков нет, — покачал головой Семен. — У Сидорова их отродясь не водилось.

— Сделаем. — Я огляделся, увидел в углу ящик со старыми напильниками. Подошел, выбрал три самых ровных, хоть и изломанных. — Вот из этих.

Семен взял напильник, повертел в руках.

— Сталь хорошая, немецкая. Только закаленная она, не обработаешь.

— Отожжем, потом заточим, потом закалим заново.

Семен медленно кивнул, с уважением посмотрел на меня.

— Ловко придумано. Давненько я таким не занимался.

Я взял напильники, пошел к горну. Трофим выбивал последние треснувшие кирпичи из кладки, сложив их в кучу.

— Трофим Петрович, работа есть.

Он обернулся, вытер пот со лба.

— Слушаю, ваше благородие.

Протянул напильники.

— Надобно отжечь эту сталь, потом закалить заново. Справишься?

Трофим взял напильники, повертел, взвесил в ладони.

— Справлюсь. Только горн разжечь надо, углей нет. Часа два работы выйдет.

— Делай.

Кивнул, пошел обратно к станку. Семен ждал, прислонившись к верстаку.

— Пока Трофим горн разжигает, проверим остальное, — сказал я. — Винт подачи надобно испытать. Смазку проверить, резьбу осмотреть.

Мы принялись за работу. Я взял масленку, капнул масла на резьбу винта. Семен повернул маховичок подачи. Винт пошел плавно, без рывков. Хорошо.

— Гайка как? — спросил я.

Семен покачал винт из стороны в сторону.

— Зазор есть, но небольшой. Для нашей работы сойдет. Если бы часовые механизмы точить, тогда другое дело. А для поршней, валов хватит.

Я кивнул. Часовую точность нам не требуется. Детали насосов грубее.

— Проверим каретку.

Взялись вдвоем за каретку, потянули. Она двигалась вдоль направляющих, но с трудом. То застревала, то шла рывками.

— Вот это плохо, — нахмурился Семен. — Грязь, видать, забилась. Или масла нет.

Я наклонился, заглянул под каретку. Там, между кареткой и направляющей, виднелась черная масса. Засохшее масло, смешанное с металлической пылью и стружкой.

— Чистить надобно. Снимем каретку, промоем скипидаром.

Семен принес ключи. Мы отвернули четыре болта, крепящих каретку к салазкам. Сняли ее, тяжелая, пудов на пять, еле удержали вдвоем. Положили на верстак.

Перевернули. Нижняя поверхность вся в грязи, засохшем масле, металлической крошке.

— Вот запустили… — покачал головой Семен.

Я взял скребок, начал соскабливать грязь. Она отваливалась пластами, толщиной с палец. Семен подал тряпку, я вытер поверхность. Семен принес миску с промывочным маслом, смешанным со скипидаром, и мы начали чистить.

Скипидар пах резко, разъедал глаза. Я окунал тряпку, тер металл, пока он не заблестел. Семен делал то же с другой стороны.

Работа шла медленно. За окном солнце поднялось выше, лучи легли на пол мастерской.

Филипп точил зубила на точиле, искры летели во все стороны, колесо визжало. Гришка с Иваном разбирали детали насосов у дальнего верстака, негромко переговариваясь. Трофим гремел у горна, складывая новые кирпичи.

Часы на каланче пробили десять.

— Готово, — сказал Семен, выпрямляясь. — Чище не бывает.

Я осмотрел каретку. Металл блестел, как новый. Направляющие на станине тоже очистили.

— Ставь обратно.

Подняли каретку вдвоем, установили на направляющие. Прикрутили болты. Я толкнул каретку, пошла легче, плавнее. Но все равно чувствовалась неровность, выемка посередине направляющих.

— Шабрить все равно придется, — сказал Семен.

— Придется, — согласился я. — Но сначала нужны скребки.

Подошел к горну. Трофим уже сложил новую кладку, замазывал щели глиной. Горн дымил, угли краснели внутри.

— Как дела, Трофим Петрович?

— Да вот, ваше благородие, почти готово. Еще минут десять, можно будет разжигать по-настоящему.

— Хорошо. Как разожжешь, забрось эти напильники.

Положил их на край горна.

— Будет исполнено, ваше благородие.

Я вернулся к станку. Семен уже проверял биение шпинделя, оси, на которую крепится заготовка.

— Ну как? — спросил я.

— Бьет немного. Но терпимо. — Он провернул шпиндель рукой. Тот вращался со скрипом. — Смазки не хватает. И подшипники износились, видать.

Подшипники. Сложный узел. В этом станке подшипники скольжения, бронзовые втулки, в которых вращается стальной вал. Износились, надо менять. А это значит, вытачивать новые втулки.

— Разберем, посмотрим, — сказал я. — Займемся после шабрения направляющих.

Семен кивнул.

— Работы на месяц, не меньше. Станок основательно запущен.

— Месяц не страшно. Главное, чтобы потом работал как надо.

Я отошел, огляделся по мастерской. Трофим раздул мехи на полную, угли разгорелись ярче, жар валил волнами.

Филипп складывал заточенные инструменты на полку. Гришка с Иваном разложили детали насосов по типам, поршни к поршням, клапаны к клапанам, цилиндры к цилиндрам.

Порядок налаживается. Медленно, но верно.

— Александр Дмитриевич! — окликнул Трофим. — Горн готов!

Я подошел. Угли раскалились докрасна, жар обжигал лицо на расстоянии аршина.

— Клади напильники.

Трофим взял клещи, уложил напильники на угли. Металл начал нагреваться, сначала потемнел, потом покраснел, потом стал оранжевым.

— Еще погорячее надобно, — сказал Трофим. — Докрасна раскалить, тогда отжиг будет правильный.

Он раздул мехи сильнее. Угли запылали ярче, напильники засветились вишневым цветом.

— Так, — удовлетворенно проговорил Трофим. — Теперь держать надо, минут пять. Потом остывать медленно, прямо в углях. Тогда сталь мягкая станет, можно будет затачивать.

Я кивнул, наблюдая. Металл светился, словно живой. Жар стоял такой, что на лбу выступил пот. Я отошел на шаг, вытер лицо рукавом.

Семен подошел сзади, встал рядом.

— Трофим мастер своего дела, — тихо сказал он. — Хоть и пьет, но в кузнечном деле смыслит. Не каждый отжиг правильно сделает.

— Вижу, — ответил я.

Время тянулось. Трофим следил за углями, подкидывал свежих, раздувал мехи. Напильники лежали в самом жару, светясь ровным красным цветом.

Наконец Трофим кивнул:

— Хватит. Теперь пусть остывают.

Отодвинул угли в сторону, прикрыв напильники. Они начнут остывать медленно, часа за три-четыре. Тогда сталь станет мягкой, податливой.

— К обеду остынут, — сказал Трофим. — После обеда сможете точить, ваше благородие.

— Хорошо. Продолжай работу.

Вернулся к станку. Семен возился с суппортом, проверяя крепление резцедержателя.

— Семен Михайлович, покажи-ка направляющие еще раз. Где выработка сильнее.

Он указал на середину станины.

— Вот тут. Пальцем чувствуете?

Я провел ладонью. Да, углубление заметное.

— Краской надобно проявить, — сказал я. — Сажу с маслом смешать, намазать на направляющую. Потом каретку прогнать. Где краска сотрется, там металл касается, там и снимать надо будет.

— Так и делают, — подтвердил Семен. — Немец меня этому учил. Только сажи у нас нет.

— Есть. — Я показал на потолочные балки. Они закоптились от горна, сажа висела толстым слоем. — Вон сколько. Соскоблим, смешаем с маслом.

Семен усмехнулся:

— И то правда. Не подумал.

Он принес скребок, забрался на верстак, начал соскабливать сажу с балки. Черная пыль сыпалась вниз. Я подставил миску, собирая ее.

Набрали сажи половину миски. Семен слез, принес масленку. Я налил масла в миску, размешал палочкой. Получилась густая черная краска.

— Готово. Теперь намажем.

Взял тряпку, обмакнул в краску, начал мазать направляющую тонким слоем. Краска ложилась ровно, блестела на металле.

— Ставь каретку, — сказал я.

Семен установил каретку на направляющие. Я толкнул ее вперед, потом назад, несколько раз. Потом сняли каретку, посмотрели.

Краска стерлась неравномерно. Посередине широкая полоса чистого металла. По краям осталась краска.

— Вот где снимать, — показал я пальцем на чистую полосу. — вот где металл касается. А по краям зазор, там не трогаем.

Семен наклонился, внимательно разглядывая.

— Понятно. Значит, надобно снять середину, выровнять. Чтобы каретка всей поверхностью касалась, а не только серединой.

— Именно.

Я выпрямился, посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Скоро обед.

— Пока напильники остывают, займемся другим. Надобно проверить, какие у нас материалы есть на складе. Медь, латунь, кожа. Понадобится для ремонта насосов.

— Схожу, посмотрю, — вызвался Семен.

— Нет, пойдем вместе. Хочу сам увидеть, что там.

Мы прошли в дальний угол мастерской, где стоял старый шкаф, склад материалов. Я открыл дверцу. Внутри полки, на них разложены куски металла, кожа, прутки, листы.

Начал доставать, осматривать. Меди листовой три куска, общим весом пудов на пять. Латуни прутковой пуд, не больше. Кожи выделанной несколько кусков, но старой, жесткой. Железа полосового совсем немного.

— Мало, — констатировал я. — Не хватит для ремонта всех насосов.

— Заказать надобно, — сказал Семен. — Через канцелярию Зубкова. Правда, долго идет, недели три-четыре.

— Значит, заказывать надо сейчас. Составим список, подам заявку.

Я достал из кармана бумагу, начал записывать. Меди листовой три пуда. Латуни два. Кожи аршин двадцать. Железа полосового пуд.

— Еще что? — спросил я Семена.

— Олово нужно. Для пайки. И флюс, канифоль или нашатырь.

Записал. Олово фунтов десять. Канифоль фунта три.

— Масло машинное, — добавил Семен. — Для смазки механизмов. И ветошь. Для протирки.

Записал и это. Сложил бумагу, убрал в карман.

— После обеда съезжу к Зубкову, подам заявку.

За окном зазвонили колокола, полдень. Время обеда.

— Все, отдыхать, — объявил я громко. — Час перерыв. В час возвращаемся.

Работники отложили инструменты. Трофим загасил угли в горне, прикрыв их золой. Семен вытер руки. Филипп, Гришка и Иван направились к двери.

— Александр Дмитриевич, а вы где обедать будете? — спросил Семен.

— У хозяйки. Недалеко живу.

— Тогда до встречи.

Они вышли. Я остался один, запер мастерскую, пошел домой.

По дороге думал о станке. Работы много. Шабрение займет дней пять, не меньше. Потом подшипники проверить, может, менять придется. Потом испытать под нагрузкой.

Но это того стоит. Станок основа мастерской. Без него насосы не починить, детали не выточить. Надо сделать все правильно, основательно.

Вернулся в час ровно. Работники уже ждали у дверей. Отпер, вошли.

— Семен Михайлович, проверь напильники. Остыли?

Семен подошел к горну, осторожно тронул напильники рукой.

— Остыли. Теперь мягкие, точить можно.

Я взял напильники, отнес к точилу. Сел, уперся ногой в педаль, начал качать. Точильный круг завертелся.

Приложил напильник к кругу. Посыпались искры, металл заскрежетал. Я вел напильник медленно, формируя угол.

Скребок должен быть острым, но не слишком, градусов под тридцать. Слишком острый сломается, слишком тупой не снимет металл.

Работа требовала сосредоточенности. Я точил, проверяя угол на глаз. Семен стоял рядом, наблюдая.

— Правильно, — одобрительно сказал он. — Именно так немец делал.

Заточил один напильник, принялся за второй. Потом за третий. Получилось три скребка, разной ширины.

— Теперь закалить, — сказал я. — Трофим Петрович!

Он подошел.

— Вот эти скребки накали докрасна, потом опусти в масло. Закалятся.

— Будет сделано, ваше благородие.

Трофим разжег горн заново, положил скребки на угли. Металл нагрелся, засветился красным. Потом он их вытащил клещами, опустил в чугунок с маслом.

Масло вспыхнуло, повалил густой, вонючий дым. Скребки шипели, на них поднимались пузыри.

Трофим вытащил их, положил на наковальню остывать.

— Готово. Теперь твердые, как камень.

Я взял один скребок, провел ногтем по острию. Царапины не осталось, металл закален правильно.

— Отлично. Можно работать.

Вернулся к станку. Семен уже приготовил все, намазал направляющую краской, поставил каретку.

— Начинаем, — сказал я.

Взял скребок, присел на корточки перед станиной. Приложил скребок к направляющей, там, где краска стерлась, где требовалось выработка.

Повел скребком короткими движениями, от себя. Металл снимался тонкой стружкой, почти пылью. Царапающий звук, мелкий, монотонный.

Прошелся по выемке несколько раз. Проверил пальцем, стало чуть ровнее.

— Долгая работа, — заметил Семен.

— Ничего. Будем делать понемногу, каждый день. За неделю управимся.

Он кивнул, взял второй скребок, присел рядом. Мы работали вместе, молча, сосредоточенно.

Время тянулось. Руки устали, спина затекла. Но я продолжал, методично снимая металл слой за слоем.

За окном солнце двигалось к закату. Часы на каланче пробили три, потом четыре.

Филипп точил инструменты, Трофим ремонтировал мехи у горна. Гришка с Иваном разбирали насосы. Работа шла своим чередом.

В пять я остановился, выпрямился. Спина заныла, колени онемели. Семен тоже встал, потянулся.

— На сегодня хватит, — сказал я. — Завтра продолжим.

Мы проверили, сколько сняли. Выемка стала чуть мельче, но еще далеко до идеала. Работы на несколько дней.

— Зато правильно, — сказал Семен. — Потом станок служить будет годами.

Я кивнул.

— Семен Михайлович, завтра с утра продолжишь шабрить. Я съезжу в губернское правление, заявку на материалы подам. К обеду вернусь, продолжим вместе.

— Понял, Александр Дмитриевич.

Часы пробили шесть. Рабочий день закончился.

— Все свободны. Завтра в семь утра.

Работники разошлись. Я запер мастерскую, пошел домой.

Руки гудели, спина ныла. Но внутри разлилось удовлетворение. Началась настоящая работа. Не уборка, не разборка, а ремонт. Станок будет готов через неделю, может, чуть больше. А потом начнем чинить насосы.

На следующий день я как обычно проснулся на рассвете, Умылся холодной водой из рукомойника, оделся, позавтракал гречневой кашей у Матрены Ивановны.

Хозяйка накладывала кашу, поглядывая с любопытством:

— Александр Дмитриевич, а правда, что вы вчера двоих работников выгнали?

— Правда.

— Говорят, Матвей и Кузьма на коленях просили, а вы не пожалели.

Я отхлебнул чай, посмотрел на нее:

— Воровали казенное имущество. Неделю не являлись на работу. Пожалеть их значит поощрить воровство.

Матрена Ивановна покачала головой:

— Оно-то так, только они семейные. У Матвея трое детей, у Кузьмы жена больная. Как теперь жить будут?

— Должны были думать раньше. До того как воровать начали.

Она вздохнула, но спорить не стала. Налила еще чаю, отошла к печи.

Я доел кашу, вытер рот салфеткой, встал из-за стола.

— Спасибо за завтрак. Вечером вернусь.

— Идите, идите. Ужин будет готов к семи.

Вышел на улицу. Утро свежее, прохладное. Небо затянуто облаками, пахло дождем.

По улице шли мужики на работу, женщины несли ведра к колодцу. Кто-то колол дрова во дворе, мерно стуча топором.

Дошел до мастерской. Отпер дверь, вошел внутрь. Сегодня все работники пришли вовремя, сразу приступили к работе.

Семен встал у станка, проверил вчерашнюю работу по шабрению. Трофим раздул мехи у горна, угли быстро покраснели. Филипп точил зубило на точиле, искры летели. Гришка с Иваном подметали пол.

Я подошел, осмотрел направляющие на станке.

— Как дела, Семен?

— Да вот, проверяю. Вчера хорошо поработали, выемка стала мельче. Еще дня три-четыре, и закончим.

Действительно, поверхность выровнялась заметно. Провел рукой, стало глаже.

— Хорошо. Продолжайте. Я в губернское правление схожу, заявку на материалы подам. К обеду вернусь.

— Ладно.

Я повесил мундир на гвоздь, надел сюртук поверх рубашки. Поправил воротник, взял папку с бумагами, вышел.

На улице уже теплее, солнце пробилось сквозь облака. Шагал быстро, через двор пожарной части, мимо каланчи, на главную улицу.

У ворот пожарной части стоял дежурный, тот же молодой парень, что встречал меня в первый день. Увидел меня, козырнул:

— Здравия желаю, ваше благородие!

Я поздоровался и пошел дальше. За спиной услышал, как он тихо сказал кому-то:

— Строгий новый смотритель. Не то что Сидоров…

Дошел до главной площади. Губернское правление стояло напротив собора, белое здание с колоннами. Поднялся по ступеням, вошел.

В коридоре прохладно, пахло пылью и чернилами. Прошел к канцелярии губернского инженера, постучал, вошел.

Озеров сидел за столом, перебирал бумаги. Поднял голову, узнал меня, кивнул:

— Александр Дмитриевич. С добрым утром. По какому делу?

— Заявку подать на материалы. Для ремонта насосов.

— Проходите, садитесь.

Я сел напротив, достал из папки список, протянул. Озеров взял, пробежал глазами.

— Медь листовая три пуда, латунь прутковая два пуда, кожа выделанная двадцать аршин, олово десять фунтов, канифоль три фунта, масло машинное ведро, ветошь… — Он поднял глаза. — Солидная заявка.

— Для ремонта шести пожарных насосов, водоподъемного механизма на оружейном заводе и изготовления нового насоса для купца Баташева. Все заказы в списке обязанностей мастерской.

Озеров кивнул, отложил список, взял перо, начал переписывать в журнал.

— Заявку приму. Пойдет на утверждение в Москву, через Министерство внутренних дел. Оттуда распоряжение поставщикам, те доставят сюда.

— Сколько времени?

Озеров не поднимая головы, продолжал писать:

— Обычно месяц. Иногда полтора.

Я замер:

— Месяц?

— Бывает и дольше. Бюрократия, знаете ли. — Он дописал, просушил чернила песком. — Заявка от двадцать третьего апреля тысяча восемьсот пятьдесят шестого года принята. Распоряжение отправим с ближайшей почтой, послезавтра.

Я молчал, обдумывая. Месяц ждать невозможно. Крылов требует результатов. Зубков будет рад моему провалу. Работники будут торчать без дела, получать жалованье, и ничего не делать.

— Павел Степанович, а если купить материалы на месте? У тульских купцов?

Озеров посмотрел на меня поверх очков:

— Можете. Только казна возместит расходы по официальным ценам. А у купцов дороже. Разницу придется из своего кармана доплачивать.

— Насколько дороже?

— Процентов на тридцать, а то и на пятьдесят. Купцы накрутку делают.

Я подсчитал в уме. Три пуда меди по казенной цене рублей сорок. У купцов выйдет шестьдесят, а то и больше. Латунь, кожа, олово, еще рублей тридцать сверху. Итого рублей семьдесят-восемьдесят из собственных денег. У меня таких сумм нет.

— Понятно. Спасибо, Павел Степанович.

— Всегда пожалуйста. Как материалы придут, известим. Получите в казначействе по описи.

Я встал, попрощался, вышел.

В коридоре остановился у окна, посмотрел на площадь. Народ сновал туда-сюда, телеги проезжали, купцы торговались у лавок. Жизнь шла своим чередом.

Месяц ждать нельзя. Надо искать другой путь.

Вспомнил слова Семена вчера. Может, у кого из мастеров остатки купить? Или на заводе договориться?

Оружейный завод. Там имеются медь, латунь, железо. Может, договориться о временном займе? Или обмене услугами?

Или купцы. В Туле самоварные фабрики, закупают медь возами. Может, кто согласится дать взаймы?

Баташев. У него заказ на насос висит, полгода ждет. Может, он согласится дать материалы, чтобы быстрее получить насос?

Надо обдумать варианты.

Я вышел из здания, спустился по ступеням на площадь. Пошел обратно к мастерской.

По дороге размышлял. Вариантов немного. С завода вряд ли дадут, там своя бюрократия, не меньше губернской. Купцы дадут только за наличные, причем дорого.

Остается Баташев. У него есть мотивация, нужен насос. Заказ оплачен, задаток внесен. Если предложить материалы взаймы в обмен на первоочередное выполнение заказа, может согласиться.

Надо попробовать.

Вернулся в мастерскую. Зашел, закрыл дверь. Работники трудились, каждый при своем деле. Семен шабрил направляющие, Трофим ковал что-то у горна, Филипп разбирал детали насоса на верстаке. Гришка с Иваном сортировали медные поршни.

Я подошел к Семену:

— Семен Михайлович, как успехи?

— Идет, Александр Дмитриевич. Еще немного, и середина будет ровная. Потом по краям пройдемся, совсем гладко станет.

— Хорошо. Я съездил в губернское правление. Заявку подал, но материалы идут месяц.

Семен выпрямился, вытер лоб рукой:

— Месяц? Долго…

— Слишком долго. Буду искать другой путь. Продолжай работу, к вечеру вернусь.

— Хорошо.

Я снял сюртук, повесил на гвоздь. Надел рабочую куртку, закатал рукава. Взял второй скребок, присел рядом с Семеном.

— Пока думаю, поработаю. Руки не должны оставаться без дела.

Семен усмехнулся:

— Правильно, Александр Дмитриевич. Работа лечит от дурных мыслей.

Мы принялись шабрить направляющие. Работа монотонная, успокаивающая. Скребок царапал металл, сыпалась тонкая стружка. Провел скребком раз, другой, третий. Проверил пальцем, стало ровнее.

За окном колокола пробили десять часов. Время шло.

Около одиннадцати в дверь постучали. Я поднял голову, вытер руки о тряпку:

— Войдите.

Дверь открылась, на пороге показался мужчина лет тридцати, одетый просто: холщовая рубаха, жилет, картуз. Лицо знакомое, видел его у пожарной части.

— Ваше благородие, извините, что отвлекаю, — сказал он, снимая картуз. — Меня Федор Иванович Крылов, брандмайор, просил передать. Может ли он зайти к вам сегодня после обеда? Вы здесь будете? Поговорить надо.

— Передай, пусть заходит. Буду здесь.

— Слушаюсь. — Он поклонился, вышел, прикрыл дверь.

Крылов. Наверное, про насосы спросить хочет, когда ремонт начнется.

Ничего. Поговорим.

Я вернулся к работе. Шабрил направляющие еще час. Потом отложил скребок, выпрямился. Спина затекла, колени заныли.

— Семен Михайлович, на сегодня хватит. Обед.

— Ладно.

Работники отложили инструменты. Трофим загасил горн, прикрыв угли золой. Все вымыли руки, надели верхнюю одежду, разошлись по домам.

Я запер мастерскую, пошел к себе. Обедал у Матрены Ивановны, щи, каша, хлеб. Поел быстро, молча. Хозяйка не разговаривала, видела, что я задумался.

После обеда вернулся в мастерскую. Отпер, вошел. Сел за верстак, достал бумагу, начал думать.

Так не пойдет. Материалы нужны срочно. Баташев единственный реальный вариант. У него мотивация, средства, запасы. Надо предложить выгодную сделку.

Что я могу дать? Быстрое выполнение заказа. Качественную работу. Гарантию. Возврат материалов, когда придут казенные.

Что он получит? Насос через две недели вместо неопределенного ожидания. Налаженное производство. Надежного партнера для будущих заказов.

Должно сработать.

Часы пробили час. Скоро придет Крылов.

Я отложил бумагу, встал, начал ходить по мастерской.

Через четверть часа в дверь постучали. Тяжелый, уверенный стук.

— Войдите.

Дверь отворилась, вошел Крылов. Широкоплечий, в форменном мундире, усы седые, лицо обветренное. Снял фуражку, поздоровался:

— День добрый, Александр Дмитриевич.

— Здравствуйте, Федор Иванович. Проходите, садитесь.

Я указал на лавку у стены. Крылов сел, положил фуражку рядом. Я остался стоять, прислонившись к верстаку.

— Слушаю вас.

Крылов помолчал, разглядывая мастерскую. Посмотрел на станок, на верстаки, на инструменты. Потом перевел взгляд на меня:

— Слышал, вы вчера Матвея с Кузьмой выгнали.

— Выгнал.

— За что, позволите узнать?

Я выпрямился, посмотрел ему прямо в глаза:

— За воровство казенного имущества и прогулы. Недостача меди на два пуда, латуни на полпуда. Неделю не являлись на работу без уважительных причин. Этого достаточно?

Крылов кивнул медленно:

— Достаточно. — Помолчал. — Только вот что скажу. Матвей и Кузьма люди местные. Здесь их все знают. У них семьи. Работы другой не найдут, пойдут по миру.

— Должны были думать раньше.

— Понимаю. Но вы новый человек в Туле. Люди на вас смотрят, судят. Если слишком строго начнете, народ озлобится. Скажут барин приезжий, местных не жалеет.

Я выдержал паузу, потом ответил спокойно:

— Федор Иванович, я не барин. Я смотритель мастерской. Моя задача наладить работу, починить насосы, обеспечить городу исправное оборудование. Для этого нужны толковые работники, а не пьяницы и воры.

— Это верно…

— Матвей и Кузьма воровали. Это факт. У меня есть опись склада, показания свидетеля, расходные ведомости Сидорова. По закону им положена каторга или розги. Я обошелся увольнением. Это милость, а не жестокость.

Крылов потер бороду, задумчиво:

— По закону-то оно так. Только закон не всегда справедливость. У Матвея трое детей малых, у Кузьмы жена больная. Как теперь жить будут?

— Не знаю. Но знаю другое, если я оставлю воров на работе, остальные подумают, что воровать можно. И мастерская так и останется разворованной, как при Сидорове.

Крылов посмотрел на меня внимательно, прищурившись. Молчал долго. Потом вздохнул:

— Ну что ж. Вы правы, Александр Дмитриевич. Закон есть закон. А порядок нужен. — Встал, взял фуражку. — Только скажу одно. Будьте осторожны. В Туле свои порядки. Народ здесь мастеровой, гордый. Не любят, когда приезжие слишком круто берутся.

— Учту. Спасибо за предупреждение.

— Не за что. — Он надел фуражку, направился к двери. Остановился на пороге, обернулся. — А насосы когда чинить начнете?

— Как материалы будут. Работаю над этим вопросом. Надеюсь, дней через пять-семь начнем.

— Ладно. Жду. Город без насосов что корабль без парусов.

Кивнул, вышел. Закрыл за собой дверь.

Я остался один. Прошелся по мастерской, остановился у окна. Смотрел на двор пожарной части. Крылов шел к своей конторе, спина прямая, походка уверенная.

Вернулся к верстаку, сел, взял бумагу. Продолжил расчеты.

Через полчаса услышал стук в дверь. Легкий, нерешительный.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, на пороге показался молодой парень в лакейской ливрее. Лет восемнадцати, лицо мальчишеское, но одет чисто, с иголочки.

— Ваше благородие, — сказал он, кланяясь низко, — половой я из гостиницы «Московская». Хозяин, Терентий Савельевич, велел передать, ваша коляска у нас во дворе стоит. Народ собирается, разглядывают. Хозяин просит решить, что с ней делать. Место занимает, а постояльцы интересуются.

Совсем забыл. У меня же экипаж имеется. Я отложил перо:

— Интересуются? В каком смысле?

— Да все спрашивают, ваше благородие, чья коляска, можно ли прокатиться, продается ли. Один купец даже деньги предлагал, двести рублей серебром.

Двести рублей. Хорошие деньги. Но коляска моя работа. Результат двух дней труда и выигранного пари. Жалко продавать.

Хотя содержать тоже дорого. Лошадь нужна, конюшня, корм. Рублей десять в месяц минимум. А коляска сейчас не нужна, я пешком хожу.

Может, сдавать в аренду? Пусть гостиница использует, доход делим. И коляска пристроена, и деньги идут.

— Передай хозяину сегодня вечером приду, решим вопрос.

— Слушаюсь, ваше благородие. — Половой поклонился, вышел.

Я вернулся к бумагам. Коляска подождет до вечера. Сейчас важнее материалы.

Дописал расчеты, отложил бумагу. Посмотрел на часы, без четверти три.

Работники скоро вернутся. Надо встретить их, дать задания на вторую половину дня.

Встал, подошел к станку. Осмотрел направляющие еще раз. Работа продвигается хорошо. Еще три-четыре дня, и станок будет готов. Тогда можно начинать точить детали для насосов.

Но сначала нужны материалы.

Дверь отворилась, вошел Семен. За ним Трофим, Филипп, Гришка, Иван. Все вернулись с обеда.

— Добрый день, Александр Дмитриевич, — поздоровался Семен.

— Добрый. Продолжаем шабрение. Семен Михайлович, работаешь со мной. Трофим Петрович, проверь мехи у горна, завтра понадобятся. Филипп, разбери все детали насосов, разложи по типам. Гришка, Иван, помогайте Филиппу.

Все разошлись по местам. Работа закипела.

Я сел рядом с Семеном, взял скребок. Мы продолжили шабрить направляющие, молча, сосредоточенно.

Время шло. Солнце за окном двигалось к закату. Работа успокаивала, мысли приходили в порядок.

Часы на башне пробили четыре. Мы с Семеном закончили очередной проход по направляющим, выпрямились, вытерли руки.

— На сегодня достаточно, — сказал я. — Завтра продолжим.

— Хорошо, Александр Дмитриевич, — охотно согласился Семен. — Поверхность уже стала гораздо ровнее. Еще пара дней и совсем гладко будет.

Я кивнул, отложил скребок. Подошел к умывальнику, плеснул воды на лицо, вытерся тряпкой. Руки гудели от монотонной работы, пальцы затекли.

За спиной раздался стук в дверь. Громкий, уверенный.

— Войдите.

Дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина лет сорока, одетый по-купечески. Темно-синий сюртук, жилетка с золотой цепочкой часов, сапоги начищены до блеска. Лицо круглое, бритое, глаза умные, цепкие. В руках шапка из дорогого бобрового меха.

Он вошел, осмотрелся по сторонам, оценивающе разглядывая мастерскую. Взгляд скользнул по станку, верстакам, разобранным насосам на полу. Задержался на мне.

— Здравия желаю, — сказал он, кланяясь. — Степан Кузьмич Шорохов, приказчик Степана Федоровича Баташева, самоварного фабриканта. Вы новый смотритель будете?

Я кивнул и подошел ближе:

— Александр Дмитриевич Воронцов. Да, я новый мотритель мастерской. Слушаю вас.

Приказчик кивнул, прошел в центр помещения. Походка уверенная, спина прямая. Человек, привыкший к деловым переговорам.

— Хозяин велел узнать, когда насос будет готов? Заказывали еще при Сидорове, полгода прошло, а насоса нет. Деньги задаток платили, сто рублей серебром.

Надо же как хорошо, ты мне и нужен. Я как раз сегодня думал о Баташеве.

— Сидоров уволен за нерадение и злоупотребления, — спокойно ответил я. — Я только вступил в должность, разбираюсь с делами. Где документы на заказ?

Приказчик полез во внутренний карман сюртука, достал сложенную бумагу, протянул:

— Вот. Расписка Сидорова о получении задатка и описание требуемого насоса.

Я развернул бумагу, пробежал глазами. Узнал почерк Сидорова, кривой и неразборчивый. Дата октябрь прошлого года. Получено сто рублей серебром в счет изготовления водоподъемного насоса для самоварной фабрики. Срок исполнения три месяца.

Ниже приписано описание насоса. Медный цилиндр диаметром четыре вершка, ход поршня восемь вершков, клапаны кожаные с медными седлами, производительность двадцать ведер в час, высота подъема воды три сажени.

Технические требования разумные. Насос средней мощности, для подачи воды в котлы. Работы недели на две, если материалы есть и руки растут из нужного места.

Я сложил бумагу, вернул приказчику:

— Понятно. Обязательство имеется, задаток получен. Я исполню заказ.

Степан Кузьмич заметно оживился:

— Вот и славно! А когда сделаете? Хозяин очень ждет, производство страдает.

— Сначала вопрос. Скажите, Степан Кузьмич, а у вашего хозяина медь имеется? Листовая, для котлов? И латунь прутковая?

Приказчик удивленно поднял брови:

— Медь? Да завались ее на фабрике! Самовары ведь делаем, медь закупаем возами из Екатеринбурга. А вам зачем?

Я прошел к верстаку, взял свой список материалов:

— Для ремонта пожарных насосов и изготовления вашего заказа. Казенные материалы идут месяц через Москву. А работу начинать надо сейчас.

Степан Кузьмич нахмурился, почесал затылок:

— Так вы говорите, насос наш еще только сделать надо? А у вас тут еще ничего не готово?

— Да. К сожалению, так получилось. Договор есть, задаток получен. Я бы рад выполнить обязательство. Но материалов нет.

Приказчик задумался. Походил по мастерской, руки за спиной, сапоги постукивали по деревянному полу. Остановился, посмотрел на разобранные насосы:

— А сколько времени надо? На наш насос?

Я прикинул в уме. Станок будет готов через три-четыре дня. Цилиндр выточить нужен день. Поршень подогнать тоже день. Клапаны сделать, собрать, проверить, еще три дня. Установить, испытать, тоже один день.

— Если материалы будут, то через две недели.

Степан Кузьмич остановился как вкопанный:

— Две недели? — недоверчиво переспросил он. — Господин капитан, Сидоров полгода обещал и не сделал. А вы две недели говорите…

— Я не Сидоров.

Приказчик посмотрел на меня внимательно, оценивающе. Прищурился:

— Вижу, что не Сидоров. Другой человек. — Помолчал. — А вы уверены? Две недели это серьезно. Хозяин очень ждет этот насос. Производство стоит, воду ведрами таскают! Рабочие время теряют, хозяин гневаться изволит.

— Уверен. Даю слово офицера.

Степан Кузьмич медленно кивнул:

— Слово офицера… Это дело. — Снова задумался, теребя цепочку от часов. — Слушайте, господин капитан. Вы человек разумный, вижу. Давайте так. Я схожу к хозяину, доложу. Пусть он сам решает, давать вам медь или нет. А вы пока подумайте, сколько точно нужно и на каких условиях.

Я кивнул:

— Разумно. Только не откладывайте. Каждый день промедления это день без исправных насосов для города.

— Понял. — Приказчик надел шапку, поклонился. — Тогда вот что. Хозяин сейчас на фабрике, недалеко отсюда. Минут двадцать пешком, не больше. Может, сами пойдете? Поговорите напрямую? Так вернее будет.

Я посмотрел на окно. Солнце еще высоко, до вечера часа три. Успею сходить и вернуться.

— Хорошо. Пойдем.

Степан Кузьмич просиял:

— Отлично! Пойдемте, провожу. Фабрика на Павшинской улице, в Чулковой слободе. Заодно хозяйство наше посмотрите, оцените масштаб производства.

Я снял рабочую куртку, надел сюртук, застегнул на все пуговицы. Поправил воротник, взял фуражку.

Обернулся к работникам:

— Семен Михайлович, я отлучусь на час-полтора. Продолжайте шабрение. Трофим Петрович, проверь колосник в горне, завтра может понадобиться. Филипп, закончи разборку насосов. В шесть часов всех буду, сам приду и закрою мастерскую.

— Слушаемся, Александр Дмитриевич, — отозвался Семен.

Я вышел вместе с приказчиком.

Пошли по улице. Степан Кузьмич шагал бодро, говорил охотно:

— Фабрика у нас большая, Александр Дмитриевич. Человек сорок работают, а то и больше. Самовары делаем разные, от маленьких, на два стакана, до огромных, на двадцать стаканов. Медные, латунные, с чеканкой, с росписью. Хозяин человек толковый, дело знает. Отец его, Федор Иванович, еще в тридцатых годах фабрику основал. А Степан Федорович продолжил, расширил. Сейчас самовары наши по всей России идут, в Москву, в Петербург, даже в Сибирь.

— Слышал о фабрике Баташевых, — сказал я. — Говорят, качество высокое.

— Еще бы! — Степан Кузьмич с гордостью выпятил грудь. — Сам государь наши самовары хвалил! В пятидесятом году нам дали право ставить на изделия государственный герб. Большая честь!

Мы свернули на Павшинскую улицу. Здесь дома попроще, деревянные, между ними дворы с мастерскими, сараями. Пахло дымом, металлом, углем. Слышался стук молотов, звон металла.

Впереди показался большой двор, обнесенный забором. За забором виднелись корпуса, деревянные, крытые железом. Из труб валил дым.

— Вот наша фабрика, — сказал Степан Кузьмич, указывая на ворота.

Мы вошли во двор. Просторный, чистый, посыпанный песком. Справа конюшня, слева склад с медными листами, сложенными штабелями. Прямо три корпуса: кузнечный, паяльный, отделочный.

В кузнечном цехе работали человек десять. Стучали молоты, гудел горн. Рабочие в кожаных фартуках ковали медные листы, придавая им нужную форму. Кто-то выбивал тулово самовара на болванке, кто-то ковал носики, кто-то ручки.

В паяльном цехе стояло человек пятнадцать за верстаками. Паяли детали самоваров, собирали в готовые изделия. Пахло канифолью, припоем. Шипело, дымилось.

В отделочном цехе самовары чистили, полировали, гравировали. Работали спокойнее, аккуратнее. Медь блестела, отражала свет из окон.

— Вот так у нас, — сказал Степан Кузьмич. — Полный цикл производства. От листа до готового самовара.

Я внимательно смотрел, оценивая увиденное. Производство налаженное, организованное. Рабочие знают дело, каждый при своей операции. Материалы хранятся аккуратно, инструменты в порядке.

Хорошее хозяйство.

— Хозяин в конторе, — сказал приказчик. — Пойдемте.

Мы прошли к отдельному зданию в углу двора. Небольшой домик, деревянный, побеленный. Окна чистые, крыльцо крашеное.

Степан Кузьмич постучал, открыл дверь, заглянул внутрь:

— Степан Федорович, можно? Тут капитан Воронцов, новый смотритель мастерской. Насчет насоса поговорить хочет.

Изнутри донесся хриплый голос:

— Пусть войдет.

Мы вошли. Контора небольшая, чистая. Стол массивный, покрытый бумагами. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, плотный, широкоплечий.

Борода густая, седая, подстрижена ровно. Глаза серые, умные, внимательные. Лицо спокойное, но жесткое. Человек, привыкший командовать, принимать решения.

Одет богато, но без излишеств. Бархатная, темно-зеленая поддевка, белая шелковая рубаха, сафьяновые сапоги. На пальце массивный перстень с печаткой.

Он поднял голову, посмотрел на меня оценивающе. Взгляд цепкий, проницательный.

— Степан Федорович Баташев, — представился он, не вставая. — Садитесь, господин капитан.

Я подошел, сел на стул напротив. Степан Кузьмич остался стоять у двери.

Баташев откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе:

— Слушаю вас, господин Воронцов. Степан Кузьмич говорит, вы новый смотритель мастерской. Насчет моего насоса пришли?

— Так точно. У мастерской имеется обязательство перед вами. Насос водоподъемный, задаток получен в размере сто рублей, срок исполнения давно прошел.

Баташев хмыкнул, глаза сузились:

— Давно прошел, это мягко сказано. Полгода прошло! Заказывал у Сидорова в октябре, обещал к январю сделать. Январь прошел, ничего. Обещал к Пасхе, опять ничего. К Троице обещал, пусто. Сто рублей задатка взял, пропил небось.

Голос недовольный, жесткий. Человек, которого обманули и которому это не понравилось.

— Сидоров уволен за злоупотребления, — ответил я спокойно. — Я гарантирую, ваш насос будет сделан. Но мне нужны время и материалы.

Баташев наклонился вперед, уперся локтями в стол:

— Время? Сколько?

— Две недели.

— Две недели? — Он недоверчиво покачал головой. — Сидоров полгода тянул. А вы две недели обещаете. Почему я должен верить?

Я встретил его взгляд, не моргая:

— Потому что я не Сидоров. Я военный инженер, офицер. Даю слово, выполню. Если не выполню, верну задаток полностью, из своего кармана.

Баташев молчал, разглядывая меня. Лицо непроницаемое, глаза изучающие. Оценивает, взвешивает риски.

Наконец медленно кивнул:

— Слово офицера… Ладно. Поверю. Но что вам нужно? Как это, нужны материалы?

Я достал из кармана свой список, развернул:

— Медь листовая три пуда, латунь прутковая два пуда, кожа выделанная двадцать аршин. Я уже подал заявку на казенные материалы, но они будут идти месяц через Москву. Я предлагаю вам дать мне взаймы, под расписку. Сейчас. Когда казенная поставка придет, верну.

Баташев взял список, пробежал глазами. Отложил, посмотрел на меня:

— Три пуда меди… Это рублей сорок стоит, не меньше. Латунь еще двадцать. Кожа рублей десять. Итого семьдесят рублей. Деньги немалые.

— Понимаю. Поэтому предлагаю условие, ваш насос делаю первым. В обмен на материалы. Через две недели привезу готовый насос, установлю, проверю. А материалы верну, когда казенные придут.

Баташев барабанил пальцами по столу, задумчиво. Смотрел в окно, на цеха, где работали люди. Потом перевел взгляд на меня:

— Насос мне очень нужен, господин капитан. Очень. Производство расширяю, котлов ставлю больше. Воду надо подавать постоянно, много. Сейчас рабочие ведрами таскают из колодца, время теряется, спины гнут. Насос поставлю, все быстрее пойдет.

Он встал, подошел к окну, сложив руки за спиной:

— Сидоров обещал, не сделал. Вы обещаете две недели. Верить или нет?

Я тоже встал:

— Степан Федорович, я понимаю ваши сомнения. Но посмотрите на факты. Я уже пару дней в должности. Уволил двоих воров, навел порядок в мастерской, чиню оборудование. Работаю, а не пью. Это что-то значит?

Баташев обернулся, усмехнулся:

— Значит. Мне уже докладывали про вас, круто взяли, говорят. Сразу в бараний рог. Двоих выгнали, остальные теперь как шелковые работают. Это хорошо.

Он вернулся к столу, сел, налил себе воды из графина, выпил. Поставил стакан, посмотрел на меня:

— Хорошо, господин Воронцов. Дам вам материалы. Три пуда меди, два латуни, двадцать аршин кожи. Взаймы, под расписку. Но условие, насос мой делаете первым. Ровно через две недели привозите готовый насос сюда. Я лично проверю. Если работает как надо, считаем долг погашенным. Если не работает или привезете позже, возвращаете материалы и задаток.

Я кивнул:

— Согласен.

Баташев протянул руку через стол:

— По рукам.

Я пожал его руку. Рукопожатие крепкое, купеческое, с нажимом. Рука широкая, в мозолях, видно, что человек, знаком с молотом и горном.

— По рукам, — подтвердил я.

Баташев отпустил мою руку, повернулся к приказчику:

— Степан Кузьмич, дай капитану три пуда меди листовой, два пуда латуни прутковой, двадцать аршин кожи выделанной. Запиши в расход. Капитан даст расписку.

— Слушаюсь, Степан Федорович.

Баташев достал из ящика стола чистый лист бумаги, перо, чернильницу. Придвинул ко мне:

— Пишите расписку. Что получили материалы взаймы, обязуетесь вернуть после получения казенной поставки.

Я взял перо, обмакнул в чернила, начал писать аккуратным почерком:

«Я, нижеподписавшийся, инженер-капитан Александр Дмитриевич Воронцов, смотритель насосно-гидравлической мастерской города Тулы, получил от купца Степана Федоровича Баташева взаймы следующие материалы: медь листовую три пуда, латунь прутковую два пуда, кожу выделанную двадцать аршин. Обязуюсь вернуть полученные материалы после получения казенной поставки, но не позднее двадцать четвертого июня тысяча восемьсот пятьдесят шестого года. В обеспечение обязательства изготовлю и поставлю водоподъемный насос согласно заказу от октября тысяча восемьсот пятьдесят пятого года к двадцать четвертому мая тысяча восемьсот пятьдесят шестого года.»

Дописал, просушил чернила, подписался. Дата десятое апреля тысяча восемьсот пятьдесят шестого года.

Протянул бумагу Баташеву. Тот внимательно прочитал, одобрительно кивнул:

— Грамотно написано. Видно, что офицер, образованный человек. — Достал печать, оттиснул на бумаге. — Вот и ладно. Степан Кузьмич, проводи капитана на склад, выдай материалы. Телегу дай, чтобы довез до мастерской.

— Будет сделано, Степан Федорович.

Баташев встал, я тоже. Он обошел стол, подошел ко мне:

— Господин Воронцов, скажу честно. Если сделаете насос как надо, в срок, буду еще заказывать. И знакомым купцам порекомендую. У меня связей много, всем насосы нужны, для фабрик, для домов, для бань. Работы хватит. Но если подведете, как Сидоров, больше дел не будет. Понятно?

— Понятно. Не подведу.

— Вот и хорошо. Идите, Степан Кузьмич проводит.

Я поклонился, вышел из конторы. Степан Кузьмич повел меня к складу.

На складе пахло металлом, маслом, деревом. Медные листы лежали штабелями, аккуратно сложенные. Латунные прутки связаны в пучки. Кожа рулонами на полках.

— Вот, — сказал приказчик, показывая. — Медь лучшая, уральская. Латунь тоже хорошая, без примесей. Кожу сами выделываем, для ремней самоварных.

Он позвал двоих грузчиков, крепких мужиков в фартуках. Те начали грузить материалы на телегу. Медные листы тяжелые, клали осторожно. Латунные прутки связали веревкой. Кожу свернули рулоном. Телега осела под тяжелым грузом.

Степан Кузьмич записывал в тетрадь:

— Медь листовая, три пуда ровно. Латунь прутковая, два пуда. Кожа двадцать аршин. Выдано капитану Воронцову десятого апреля.

Закрыл тетрадь, кивнул грузчикам:

— Довезите до мастерской на Заречной, дом двенадцатый. Помогите разгрузить, телегу верните.

Грузчики кивнули. Один взялся за уздцы, повел лошадь, другой пошел рядом. Телега покатила к воротам.

Я пошел следом. Степан Кузьмич проводил до ворот, сказал на прощание:

— Ну, с Богом, Александр Дмитриевич. Ждем насос двадцать четвертого. Не подведите хозяина.

— Не подведу.

Телега выехала на улицу. Я шел рядом, руки за спиной. Грузчики молчали, только телега поскрипывала.

Теперь главное работать не отвлекаясь. Доделать станок, начать точить детали, собрать насос, проверить, довести до совершенства.

Телега с материалами медленно катила по улицам, грузчики шли рядом, придерживая поклажу. Я шагал следом, руки за спиной. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись.

Через двадцать минут добрались до мастерской. Грузчики завернули во двор, остановили телегу у дверей. Я распахнул двери.

— Заносите внутрь, на склад.

Они начали разгружать. Медные листы тяжелые, несли вдвоем, осторожно. Латунные прутки связаны веревкой, клали на верстак. Кожу рулоном положили на полку.

Семен все еще стоял у станка, проверял сделанную работу. Услышал шум, обернулся. Увидел материалы, подошел, глаза загорелись:

— Это от Баташева?

— От него. Три пуда меди, два латуни, двадцать аршин кожи. Взаймы, под расписку.

Семен взял медный лист, повертел в руках, поднес к свету:

— Отличная медь! Чистая, без примесей! На такой работать одно удовольствие!

Трофим тоже подошел, осмотрел латунь:

— И латунь хорошая. Ковать легко будет.

Грузчики закончили разгрузку, вышли во двор. Я дал каждому по двугривенному на чай. Они поклонились, поблагодарили, уехали с пустой телегой.

Я закрыл дверь, повернулся к работникам:

— С завтрашнего дня начинаем работу над насосом Баташева. Станок доделываем за три дня, потом точим цилиндр. Семен Михайлович, ты со мной работаешь. Трофим Петрович, готовь кузницу, крепеж ковать придется. Филипп, разбери все детали старых насосов, разложи по типам, может что пригодится.

Все кивнули.

Часы на каланче пробили шесть.

— На сегодня все. Расходимся.

Работники собрали инструменты, надели верхнюю одежду, разошлись по домам. Семен ушел последним, на прощание сказал:

— Завтра с утра приступим, Александр Дмитриевич. Станок доведем до ума.

Я остался один. Обошел мастерскую, проверил, все ли на местах, материалы уложены правильно, инструменты убраны. Погасил лампу, вышел, запер дверь на замок.

Постоял во дворе, посмотрел на небо. Вечерело, первые звезды появлялись. Прохладно, пахло речной водой, дымом из труб.

Вспомнил о коляске. Надо решить вопрос с гостиницей, сегодня же. Завтра некогда будет, работа начинается серьезная.

Пошел по Заречной улице к центру. Мимо домов мастеровых, мимо дворов с сараями. Где-то лаяла собака, где-то плакал ребенок. Обычные вечерние звуки.

Дошел до моста через Упу. Река темная, течет медленно. Перешел на другой берег. Киевская улица широкая, оживленная. Купцы закрывали лавки, запирали ставни. Извозчики стояли у трактиров, ждали последних седоков.

Прошел мимо губернского правления, окна темные, чиновники разошлись. Еще квартал вперед.

Гостиница «Московская» стояла в двух кварталах от губернского правления. Здание двухэтажное, каменное, побеленное. Вывеска над входом: «Гостиница и трактир. Номера чистые, кормят хорошо». Окна первого этажа светились, трактир работал.

Я прошел через главный вход, оказался в прихожей. Пахло щами, жареным мясом, табаком. Справа дверь в трактир, оттуда доносились голоса, звон посуды. Слева лестница на второй этаж, где номера. Прямо стойка, за ней сидел молодой парень в жилетке, записывал что-то в гроссбух.

— Добрый вечер, — сказал я. — Хозяин на месте?

Парень поднял голову, узнал меня, вскочил:

— Ваше благородие! Александр Дмитриевич! Сейчас позову Терентия Савельевича!

Побежал куда-то в глубь здания, через коридор. Вернулся через минуту, за ним шел хозяин.

Терентий Савельевич Савельев, мужчина лет сорока пяти, дородный, с круглым румяным лицом и окладистой бородой. Одет по-купечески: темный сюртук, жилетка с золотой цепочкой, блестящие сапоги. Глаза умные, хитроватые, но добродушные. Лицо радушное, привыкшее улыбаться гостям.

— Александр Дмитриевич! — воскликнул он, широко разводя руками. — Вот и явились! А мы уж ждем-пождем! Проходите, проходите!

Он провел меня через трактир, там сидели постояльцы за столами, пили чай, ужинали, в небольшую комнату за стойкой. Видимо, хозяйская контора. Стол, два стула, шкаф с бумагами, сейф в углу.

— Садитесь, садитесь, — Терентий Савельевич указал на стул, сам уселся напротив. — Чаю хотите? Или водочки? У меня отличная, с перцем!

— Благодарю, не надо. Дело обсудить пришел. Насчет коляски.

— А, коляска! — Хозяин всплеснул руками. — Красавица, что говорить! Все любуются! С утра народ не отходит — разглядывают, щупают, спрашивают. Один купец вообще двести рублей предлагал купить! Я, конечно, отказал, не мое дело. Другой просил на неделю взять, в Москву ехать собрался. Тоже отказал. Надобно сначала решить вопрос с вами.

Я кивнул:

— Правильно сделали. Вот что предлагаю, Терентий Савельевич. Оставляю коляску у себя. Сдайте ее проезжим господам в аренду. Доход делим пополам. Как вас такое устроит?

Хозяин задумался, почесал бороду. Глаза прищурились, считал выгоду.

— Пополам, говорите… А сколько брать-то за аренду? И кому давать? Всякий народ бывает, иной и испортить может.

— Давать только солидным господам, дворянам, купцам, чиновникам. Не мастеровым, не мещанам. Цена рублей десять-пятнадцать в сутки, смотря куда ехать. По городу дешевле, в дальнюю дорогу дороже.

Терентий Савельевич присвистнул:

— Десять-пятнадцать! Это хорошие деньги! За неделю рублей пятьдесят набежит, а то и больше!

— Если будет спрос. Коляска необычная, комфортная. Кто раз прокатится, другим расскажет. Слава пойдет.

Хозяин кивал, глаза заблестели:

— Это верно, это верно! У меня постояльцев много бывает, все больше господа приличные. Купцы по делам ездят, чиновники, помещики. Всем коляска хорошая нужна! Да еще такая! — Он шлепнул ладонью по столу. — Дело выгодное, Александр Дмитриевич! Я согласен!

— Тогда условия, — сказал я. — Коляску содержать в идеальном порядке. Каждый день проверять, колеса, рессоры, ремни, обивку. Грязь сразу вытирать, пыль смахивать. Лошадей подбирать добрых, спокойных, не норовистых. Ямщика надежного, трезвого. Если коляска испортится по вашей вине, ремонт за ваш счет. Раз в месяц я буду приходить проверять. Если увижу, что плохо содержится, забираю обратно без разговоров.

Терентий Савельевич энергично закивал:

— Согласен, Александр Дмитриевич! Как за свою родную буду беречь! Слово даю! У меня конюшня отличная, лошадей пять имеется, все спокойные, проверенные. Ямщик Никита у меня работает, человек надежный, не пьет. Коляска у меня как в музее стоять будет, ни пылинки, ни царапинки!

Я смотрел ему в глаза. Хозяин говорил искренне, глаза честные. Человек деловой, понимает выгоду. Коляска ему нужна для привлечения богатых постояльцев. Испортить не даст.

— Хорошо. Еще условие, доход делим строго пополам. Каждое первое число месяца вы приносите мне половину того, что заработали. Записываете в тетрадь, кому сдавали, на сколько дней, за какую цену. Я проверяю.

— Конечно, конечно! — Хозяин вскочил, достал из шкафа чистую тетрадь в кожаном переплете. — Вот, специально купил! Буду записывать каждую поездку! Все по-честному!

Я кивнул:

— Тогда оформим письменно.

Терентий Савельевич достал бумагу, перо, чернильницу. Придвинул ко мне:

— Пишите, Александр Дмитриевич. Вы грамотнее, у вас красивее выйдет.

Я взял перо, обмакнул в чернила, начал писать:

«Я, нижеподписавшийся, инженер-капитан Александр Дмитриевич Воронцов, передаю во временное пользование купцу третьей гильдии Терентию Савельевичу Савельеву, хозяину гостиницы „Московская“, дорожную коляску четырехместную для сдачи в аренду проезжим лицам. Доход от аренды делится пополам. Терентий Савельевич обязуется содержать коляску в надлежащем порядке, предоставлять исправных лошадей и трезвого ямщика, вести учет поездок. Расчет производится ежемесячно, первого числа. В случае порчи коляски по вине Терентия Савельевича, ремонт производится за его счет. Настоящее соглашение действует до особого распоряжения».

Дописал, просушил чернила, подписался. Дата десятое апреля тысяча восемьсот пятьдесят шестого года.

Протянул бумагу хозяину. Тот прочитал медленно, шевеля губами, кивая. Дочитал, взял перо, вывел старательно: «Терентий Савельев». Буквы корявые, но читаемые.

— Вот и ладно! — Он встал, протянул руку. — По рукам, Александр Дмитриевич! Хорошее дело начинаем!

Я пожал его руку. Рукопожатие крепкое, влажноватое, хозяин волновался.

— Коляску сейчас покажете?

— Покажу, покажу! Пойдемте!

Мы вышли из конторы, прошли через трактир, вышли во двор. Двор большой, вымощенный камнем. Справа конюшня, слева каретный сарай. По центру колодец с журавлем.

У сарая, под навесом, стояла моя коляска. Чистая, блестящая, колеса черные лакированные. Рядом толпились несколько человек, постояльцы, разглядывали, переговаривались.

— Вон, видите? — сказал Терентий Савельевич с гордостью. — С утра так! Все любуются!

Один из постояльцев, господин в дорожном сюртуке, обернулся к нам:

— Хозяин, это ваша коляска?

— Теперь можно сказать, моя, — ответил Терентий Савельевич важно. — В аренду сдаю. Для господ приличных.

— А сколько стоит?

— Смотря куда ехать. По городу десять рублей в сутки. В дорогу дальнюю пятнадцать.

Господин присвистнул:

— Недешево!

— Зато удобно! — Хозяин подошел к коляске, похлопал по кузову. — Глядите, какая работа! Рессоры мягкие, ремни крепкие, внутри как в царских палатах! Кто раз прокатится, больше на обычной не захочет!

Я стоял в стороне, наблюдал. Терентий Савельевич хорошо торговал, умело расхваливал коляску. Постояльцы слушали, переглядывались.

Еще один господин, помоложе, подошел ближе:

— А можно посмотреть внутри?

— Конечно! — Хозяин распахнул дверь. — Смотрите!

Господа заглянули внутрь, ахнули:

— Вот это да! Обивка бархатная! Столик складной! Фонарь даже есть!

— И занавеси на окнах, — добавил Терентий Савельевич. — Солнце не печет, пыль не залетает. Едешь, как в своей гостиной!

Постояльцы переговаривались, восхищались. Один спросил:

— А когда можно взять? Мне послезавтра в Москву ехать надо.

— Хоть завтра! — Хозяин сиял. — Лошадей запрягу лучших, ямщика надежного дам. Доедете как по облакам!

— Ладно, — кивнул господин. — Договорились. Завтра с утра зайду, оформим.

Терентий Савельевич обернулся ко мне, подмигнул. Лицо довольное, первый клиент уже есть.

Я подошел ближе, осмотрел коляску. Стоит ровно, колеса чистые, кузов без царапин. Хорошо.

— Терентий Савельевич, покажите конюшню.

— Пойдемте!

Мы прошли к конюшне. Внутри чисто, пахло сеном, навозом, конским потом. В стойлах стояли пять лошадей, все крепкие, ухоженные. Гнедые, рыжие, одна серая. Спокойно жевали сено.

— Вот они, мои красавицы, — сказал хозяин с гордостью. — Все рабочие, проверенные. Эта вон, гнедая, самая спокойная. Ее обычно в коляску запрягаем, когда дамы едут. Не пугается, не понесет.

Я подошел к лошади, погладил по шее. Лошадь фыркнула, повернула голову, посмотрела добрым глазом. Действительно, спокойная.

— Хорошие лошади. А где ямщик?

— Никита! — крикнул хозяин. — Никита, иди сюда!

Из дальнего угла конюшни вышел мужчина лет тридцати пяти, в длинном армяке, высокие сапоги, кепка набекрень. Лицо обветренное, загорелое, усы темные. Руки большие, в мозолях. Опытный ямщик, сразу видно.

— Здравствуйте, ваше благородие, — поклонился он.

— Здравствуй. Ты Никита?

— Так точно. Никита Григорьев, ямщик здешний. Уж десять лет как у Терентия Савельевича работаю.

— Пьешь?

Никита замялся, опустил глаза:

— Бывает, ваше благородие… По праздникам, маленько…

— Смотри не пей, — строго сказал я. — Мою коляску повезешь. Если пьяным за вожжи возьмешься, коляску у хозяина отберу и ты без работы останешься. Понял?

Никита вытянулся:

— Понял, ваше благородие! Не буду! Слово даю!

— Вот и хорошо. Береги коляску как зеницу ока. Это моя работа.

— Буду беречь, ваше благородие! Как родную!

Я кивнул, повернулся к Терентию Савельевичу:

— Все в порядке. Первого числа жду вас с отчетом.

— Буду, Александр Дмитриевич, буду! — Хозяин сиял. — Спасибо вам! Хорошее дело затеяли!

Мы вышли из конюшни, вернулись во двор. Постояльцы еще толпились у коляски, разглядывали. Господин, который собирался в Москву, записывал что-то в записной книжке.

Я попрощался с хозяином, вышел на улицу. Вечерело, солнце садилось за крыши домов. На улице народ редел, лавки закрывались. Где-то звонили к вечерне.

Пошел по Киевской улице обратно к Заречной. Шагал неспешно, руки за спиной. Думал.

Завтра начинается настоящая работа. Доделать станок, начать точить цилиндр для насоса. Две недели срок жесткий, но выполнимый. Главное не отвлекаться, работать методично, правильно.

Дошел до моста через Упу. Остановился, посмотрел на реку. Вода темная, течет медленно. На том берегу огни пожарной части, каланча возвышается над крышами.

Перешел мост, свернул на Заречную. Дошел до дома Матрены Ивановны. Зашел во двор, поднялся на крыльцо.

Хозяйка встретила в сенях:

— Александр Дмитриевич! Ужинать будете?

— Буду. Что есть?

— Щи, каша гречневая, сало. Хлеб свежий.

— Хорошо. Через десять минут выйду.

Прошел в свою комнату, снял сюртук, умылся. Матрена Ивановна уже поставила на стол миску со щами, тарелку с кашей, ломоть сала, хлеб.

Я сел, начал есть. Хозяйка хлопотала у печи, доел, поблагодарил, вернулся в комнату. Разделся, лег на кровать. Лежал, глядя в потолок.

Закрыл глаза. Уснул быстро, крепко. Без сновидений.

Проснулся затемно, когда за окном еще не рассвело. Часы показывали без четверти пять. Умылся холодной водой, оделся быстро, тихо вышел из комнаты, чтобы не разбудить Матрену Ивановну.

На улице темно, свежо, пахло росой. Небо на востоке только начинало светлеть. Шагал быстро, по пустынным улицам. Изредка встречались мужики, шедшие на работу, кивали молча.

Дошел до мастерской, отпер замок. Внутри темно, холодно. Зажег лампу, повесил на крюк над верстаком. Свет желтый, неровный, отбрасывал длинные тени.

Снял сюртук, надел рабочую куртку, закатал рукава. Подошел к станку.

Два дня на завершение ремонта. Сегодня надо закончить шабрение направляющих, проверить все узлы, смазать механизмы. Завтра установить ремень, испытать под нагрузкой.

Буду работать больше чтобы быстрее сделать станок.

Взял скребок, присел у станины. Провел рукой по направляющей, еще чувствуется небольшая неровность посередине. Намазал тонким слоем краски, сажа с маслом. Поставил каретку, прогнал вперед-назад. Снял, посмотрел, краска стерлась полосой, но неравномерно. Еще работать надо.

Начал шабрить. Скребок царапал металл, сыпалась стружка тонкая. Движения короткие, методичные. Снимаю слой за слоем, микрон за микроном.

Время шло. За окном посветлело, рассвело. Где-то запели петухи.

Без четверти семь в дверь постучали. Я выпрямился, вытер руки:

— Войдите.

Вошел Семен, удивился:

— Александр Дмитриевич! Вы уже здесь? Который час пришли?

— В пять. Работы много, времени мало.

Семен покачал головой с уважением:

— Вот это хозяин… — Снял верхнюю одежду, подошел. — Давайте вместе, быстрее пойдет.

Мы принялись за работу вдвоем. Семен шабрил одну сторону направляющей, я другую. Работали молча, сосредоточенно.

Часы пробили семь. Пришли Трофим, Филипп, Гришка, Иван. Все принялись за дело. Трофим разжигал горн, Филипп разбирал насосы, подсобные мели, убирали стружку.

К обеду направляющие стали значительно ровнее. Я проверил еще раз краской, теснение почти равномерное. Хорошо.

— На сегодня хватит, — сказал я Семену. — Обед.

Работники разошлись. Я тоже вышел, пошел к Матрене Ивановне. Пообедал быстро, щи, пироги. Вернулся в мастерскую.

Час дня. Работники вернулись. Продолжили шабрение. Еще три часа кропотливой работы. Проводил скребком, проверял краской, снова скребком. Раз за разом.

К шести вечера направляющие стали практически идеальными. Провел рукой, гладко, ровно. Поставил каретку, идет без люфта, плавно.

— Отлично, — сказал Семен. — Теперь такая точность, что хоть часовые механизмы точить.

Часы пробили шесть. Работники начали собираться.

— Все свободны, — сказал я. — Завтра в семь.

Работнички разошлись. Семен ушел последним, попрощался.

Я остался один. Посмотрел на станок. Направляющие готовы, но еще осталось много работы.

Надо проверить винт подачи, резьба очищена, но смазки нет. Надо осмотреть подшипники шпинделя, там чувствовался люфт. Надо проверить суппорт, все ли болты затянуты, все ли детали на месте.

Зажег еще две лампы, расставил вокруг станка. Света стало больше.

Принялся за винт подачи. Открутил гайку крепления, вытащил винт из корпуса. Тяжелый, стальной, резьба трапецеидальная. Осмотрел внимательно, резьба чистая, без задиров, но сухая.

Взял масленку, начал смазывать резьбу. Масло машинное, густое. Наносил тонким слоем, равномерно, по всей длине. Провернул винт в руках несколько раз, масло распределилось.

Установил винт обратно, закрутил гайку. Провернул маховичок подачи, винт пошел плавно, без скрипа. Хорошо.

Подшипники шпинделя. Открутил крышку передней бабки, заглянул внутрь. Подшипники скольжения, бронзовые втулки, в которых вращается стальной вал. Втулки изношены, видны продольные борозды. Люфт есть, небольшой, но заметный.

Вытащил шпиндель из бабки. Осмотрел вал, поверхность гладкая, без царапин. Хорошо. Взял втулки, осмотрел, изношены неравномерно. Посередине выработка глубже.

Надо притереть. Взял напильник с мелкой насечкой, начал осторожно снимать металл с выступающих мест внутри втулки. Работа тонкая, ювелирная. Снимаю понемногу, проверяю пальцем.

Час работы. Втулки стали ровнее. Установил шпиндель обратно, проверил, люфт уменьшился. Не идеально, но терпимо. Для наших работ хватит.

Смазал подшипники обильно, закрыл крышку.

Суппорт. Проверил все крепления, болты, гайки, винты. Подтянул где нужно. Проверил резцедержатель, зажим работает правильно.

Часы пробили одиннадцать. Спина затекла, глаза устали от тусклого света ламп. Пальцы онемели.

Но станок почти готов. Осталось завтра установить ремень, испытать под нагрузкой.

Погасил лампы, вышел, запер мастерскую. Шел домой в темноте, по пустынным улицам. Луна светила яркая, полная.

В комнате разделся, лег на кровать. Сразу уснул.

Снова встал в пять утра. Так же тихо оделся, вышел в предрассветной темноте. Дошел до мастерской, зажег лампу.

Сегодня установка ремня и испытания. Самое важное.

Ремень для привода лежал на полке, кожаный, широкий, вершка в четыре. Старый, но крепкий. Проверил, нигде не надорван, не растрескался. Пригоден.

Надо установить между шкивом водяного колеса и шкивом станка. Водяное колесо стоит в соседнем сарае, крутится от ручья, отведенного из реки. Оттуда идет вал через стену, на валу шкив. От шкива ремень идет к станкам в мастерской.

Подошел к шкиву станка, проверил, сидит крепко на оси, не болтается. Хорошо. Взял ремень, перекинул через оба шкива. Натянул, проверил натяжение, должно быть тугое, но не чрезмерное. Закрепил.

Часы пробили семь. Пришел Семен, увидел ремень:

— О! Уже установили?

— Установил. Сейчас попробуем запустить.

Вышли в соседний сарай. Там стояло водяное колесо, деревянное, лопастное, диаметром сажени две. Вода из желоба падает на лопасти, колесо вращается. Сейчас колесо остановлено, заслонка перекрывает воду.

— Открывай, — сказал я.

Семен дернул за веревку, заслонка поднялась. Вода хлынула на лопасти. Колесо дрогнуло, начало вращаться. Сначала медленно, потом быстрее. Заскрипело, застонало, давно не работало.

Вернулись в мастерскую. Шкив на стене вращался, ремень начал вертеться. Шкив станка начал крутиться.

Станок ожил. Шпиндель завертелся плавно, равномерно. Без рывков, без скрипа. Красиво.

— Работает! — воскликнул Семен.

Я подошел, проверил рукой. Шпиндель крутится ровно, вибрации нет. Включил подачу, каретка начала двигаться вдоль направляющих. Медленно, плавно. Отлично.

Остановил, выключил подачу. Колесо остановилось.

— Теперь под нагрузкой проверим, — сказал я.

Принесли заготовку, круглый кусок железа, вершка три в диаметре. Зажали в патроне. Установили резец в резцедержатель. Резец стальной, заточенный под углом.

Снова запустили колесо. Шпиндель завертелся, заготовка закрутилась. Подвел резец к заготовке, включил подачу. Резец коснулся металла.

Завизжало, застонало. Пошла стружка, длинная, золотистая, закручивается спиралью. Резец шел плавно вдоль заготовки, снимал слой металла. Каретка ползла по направляющим без рывков.

Я стоял, внимательно наблюдая. Слушал звук, ровный, без скрежета. Смотрел на стружку, непрерывная, значит резец заточен правильно. Проверил направляющие, каретка идет прямо, не виляет.

Резец прошел по всей длине заготовки, остановился. Я выключил подачу, отвел резец. Остановил колесо.

Вытащил заготовку из патрона, осмотрел. Поверхность гладкая, блестящая, ровная. Провел рукой, нет ступенек, нет волн. Идеально.

— Вот это работа! — Семен взял заготовку, поднес к свету. — Поверхность чище не бывает! На таком станке детали для насосов точить, одно удовольствие!

Пришли остальные работники. Трофим, Филипп, Гришка, Иван. Все толпились вокруг станка, разглядывали.

— Заработал? — спросил Трофим.

— Заработал, — подтвердил я. — Теперь можем начинать настоящую работу.

Я распределил задачи. Семен начал готовить заготовку для цилиндра насоса, отрезал кусок медного листа, скатывал в трубу, паял шов. Трофим ковал крепежные детали, болты, гайки, скобы. Филипп собирал клапаны из старых насосов, проверял, какие годятся, какие нет. Гришка с Иваном чистили медь, латунь, готовили материалы.

Я чертил. Сидел за верстаком с бумагой, циркулем, линейкой. Чертил насос Баташева. Цилиндр, поршень, клапаны, корпус. Рассчитывал размеры, толщину стенок, ход поршня. Все должно быть точно, иначе насос работать не будет.

К обеду уже приготовил чертеж. Показал Семену:

— Вот. Цилиндр диаметром четыре вершка, длиной восемь. Стенка толщиной две линии. Поршень чугунный, с кожаной прокладкой. Клапаны медные, на медных седлах. Корпус из листовой меди.

Семен изучал чертеж, кивал:

— Понятно. Цилиндр я сегодня сделаю. Завтра на станке расточим изнутри, чтобы диаметр ровный получился. Поршень Трофим отольет из чугуна, потом на станке обточим. Клапаны из латуни выточим. Дня три-четыре работы.

— Правильно. Начинай.

День пролетел быстро. К шести вечера цилиндр насоса был готов, медная труба, спаянная по шву, с фланцами на концах. Семен работал споро, руки опытные.

Часы пробили шесть. Работники стали собираться. Я отпустил всех. Семен задержался:

— Ваше благородие, вы опять решили остаться?

Я кивнул.

— Надо цилиндр на станок поставить, расточить изнутри. Сегодня сделаю, завтра сразу к поршню приступим.

Семен посмотрел в окно, уже темнело. Потом на меня:

— Эх, я тоже останусь, Александр Дмитриевич. Работа важная, не бросишь на полпути.

— Спасибо.

Остались вдвоем. Зажгли лампы. Я принес цилиндр, начали устанавливать на станок.

Цилиндр надо зажать в патроне так, чтобы ось совпадала с осью шпинделя. Иначе расточка получится кривая. Установили, проверили, подкладывали деревянные клинья, пока не добились идеальной соосности. Проверил по отвесу, по уровню. Точно.

Запустили станок. Цилиндр завертелся. Взял расточной резец, длинный, на штанге, входит внутрь цилиндра. Вставил резец внутрь, закрепил в резцедержателе. Включил подачу.

Резец пошел внутрь цилиндра, начал снимать тонкий слой меди со стенок. Стружка сыпалась наружу. Проходил медленно, осторожно. Стенки тонкие, можно испортить, снять лишнее.

Прошел по всей длине. Остановил, вытащил резец, проверил диаметр нутромером. Замерил в нескольких местах, вверху, посередине, внизу. Записал размеры.

Вверху диаметр четыре вершка ровно. Посередине на одну линию меньше. Внизу на полторы линии меньше. Неравномерно. Надо еще проходить, снимать больше с середины и низа.

Снова запустил станок, снова провел резец. Еще раз замерил. Стало ровнее. Еще проход. Еще замер.

Часы пробили десять. Семен стоял рядом, подавал инструменты, держал лампу, подсвечивал. Молчал, не отвлекал.

Наконец добился нужного размера. Диаметр везде одинаковый, четыре вершка ровно. Отклонение не больше одной сотой линии. Для насоса достаточно.

Остановил станок, вытащил цилиндр из патрона. Тяжелый, теплый от работы. Заглянул внутрь, поверхность гладкая, блестящая. Провел пальцем, ровная, без ступенек.

— Готово, — сказал я. — Теперь поршень надо сделать, чтобы входил точно. Завтра Трофим отольет заготовку, послезавтра обточим на станке.

Семен вытер пот со лба:

— Хорошая работа получилась, Александр Дмитриевич. Цилиндр как часы.

— Ты хорошо помог. Спасибо, что остался.

— Не за что. Дело общее.

Погасили лампы, вышли. На улице темно, тихо. Светила лкна. Холодно, изо рта шел пар.

— До завтра, Александр Дмитриевич, — попрощался Семен.

— До завтра.

Пошел домой. Усталый, но довольный. Станок работает. Цилиндр расточен. Насос Баташева начал обретать форму.

Еще двенадцать дней до сдачи. Успею.

В комнате разделся, рухнул на кровать. Мгновенно провалился в сон.

Проснулся на рассвете, как обычно. Умылся, оделся, вышел в горницу. Матрена Ивановна уже хлопотала у печи, пахло свежим хлебом и чем-то сладким.

— Доброе утро, Александр Дмитриевич! — поздоровалась она. — Садитесь, завтрак готов.

На столе стояла чашка с молоком, тарелка с оладьями, горшочек с медом. Рядом ломоть свежего хлеба с маслом.

— Оладьи сегодня, — сказала хозяйка, накладывая еще два на тарелку. — На простокваше делала, пышные вышли. Медом полейте, вкусно будет.

Я сел, полил оладьи медом, начал есть. Действительно пышные, мягкие, сладкие. Запил молоком.

— Спасибо, Матрена Ивановна. Очень вкусно.

Она довольно улыбнулась:

— Кушайте, кушайте. Вы ж до поздней ночи вчера работали, я слышала как вернулись. Силы восстанавливать надо.

Доел быстро, поблагодарил, вышел.

На улице свежо, утро ясное, солнце только поднимается. Я быстро шагал на работу. По дороге встречались мастеровые, шедшие на заводы, кивали, здоровались.

Дошел до мастерской без четверти семь. Отпер, вошел. Станок стоял как вчера оставили, цилиндр лежал на верстаке.

Зажег лампу, хотя уже светало. Осмотрел цилиндр еще раз при дневном свете, работа вчерашняя вышла хорошая, поверхность ровная.

Через несколько минут пришел Семен, за ним Трофим.

— Доброе утро, Александр Дмитриевич, — поздоровался Семен.

— Доброе. Трофим Петрович, сегодня главная задача отлить заготовку для поршня. Чугун есть?

Трофим кивнул:

— Есть. Вчера приготовил — старый поршень от сломанного насоса переплавим. Чугун хороший, литейный.

— Отлично. Диаметр четыре вершка, высота два вершка. Вот чертеж.

Протянул бумагу с рисунком. Трофим изучил, кивнул:

— Понятно. К обеду отолью.

Ушел в кузницу, начал разжигать горн. Через открытую дверь было видно, как он укладывает уголь, раздувает мехами, подкладывает куски чугуна в тигель.

Пришли остальные, Филипп, Гришка, Иван. Все разошлись по местам, принялись за работу.

— Семен Михайлович, — сказал я, — сегодня делаем клапаны. Надо выточить из латуни. Четыре штуки, два на всасывание, два на нагнетание.

Достал чертеж клапанов, показал. Семен изучал внимательно:

— Седло клапана коническое, угол тридцать градусов. Тарелка тоже коническая, притереть надо будет. Диаметр два вершка. Работа тонкая.

— Справишься?

— Справлюсь. Латунь у нас хорошая, точить легко.

Мы принялись за работу. Семен отрезал кусок латунного прутка, зажал в патроне станка. Запустили водяное колесо, шпиндель завертелся.

Я встал рядом, наблюдал. Семен подвел резец к вращающейся заготовке, включил подачу. Резец коснулся латуни, металл мягче железа, резался легко. Стружка пошла золотистая, тонкая, закручивалась красивыми спиралями.

Семен работал уверенно, без суеты. Сначала обточил наружную поверхность, получился гладкий цилиндр. Потом отрезал нужную длину. Потом начал вытачивать конус, тарелку клапана.

Как он сказал, это тонкая работа. Угол должен быть точным, тридцать градусов. Иначе клапан не будет плотно прилегать к седлу, вода будет подтекать.

Семен менял угол подачи резца, поворачивал суппорт. Резец шел по заготовке под углом, снимая металл слоями. Постепенно образовывался конус.

Я стоял рядом, следил за углом. Взял угломер, простой инструмент, две планки на шарнире. Приложил к конусу, проверил, точно тридцать градусов.

— Правильно, — сказал я. — Продолжай.

Семен обточил конус до конца, отрезал деталь. Получилась тарелка клапана, латунная, блестящая, с коническим краем. Красиво.

— Теперь стержень надо приделать, — сказал Семен.

Взял тонкий латунный пруток, отрезал нужную длину. Нарезал на конце резьбу, вращал пруток в тисках, водил плашкой. Резьба получилась ровная, мелкая.

Просверлил в центре тарелки отверстие, нарезал внутри резьбу метчиком. Вкрутил стержень, затянул. Клапан готов.

— Один готов, — сказал Семен. — Еще три таких же сделаем.

Работа пошла быстрее, первый клапан дал опыт, последующие делались быстрее. К обеду все четыре клапана лежали на верстаке, одинаковые, ровные, блестящие.

Трофим вышел из кузницы, позвал:

— Александр Дмитриевич! Поршень готов!

Я подошел. На земле возле кузницы лежала форма, две створки из глины, внутри отпечаток будущего поршня. Форма дымилась, глина еще горячая.

Трофим осторожно раскрыл створки. Внутри лежал поршень чугунный, темно-серый, круглый. Еще горячий, от него шел жар.

— Вот, — сказал Трофим с гордостью. — Диаметр четыре вершка, как надо. Высота два. Отливка чистая, раковин нет.

Я присел, осмотрел. Действительно, отливка хорошая. Поверхность ровная, без пузырей, без трещин. Чугун плотный, литейный.

— Отлично, Трофим Петрович. Как остынет, на станок поставим, обточим до точного размера.

— К вечеру остынет.

Часы пробили двенадцать. Обед.

— Все свободны на час, — объявил я.

Работники разошлись. Я тоже вышел, пошел домой. Матрена Ивановна кормила вкусно. Грибной суп, картошка с салом, хлеб. Быстро поел, вернулся в мастерскую.

Семен уже сидел у верстака, делал седла для клапанов. Выпиливал из медного листа кольца, сгибал их конусом, паял.

Я проверил клапаны, которые сделали утром. Взял один, осмотрел конус. Поверхность гладкая, но не идеально гладкая, есть мелкие риски от резца. Надо притереть.

Притирка это финальная обработка. Берешь мелкий абразив, толченый кирпич или наждак, смешиваешь с маслом. Намазываешь на поверхность, трешь деталь о деталь. Абразив снимает мельчайшие неровности, поверхность становится идеально гладкой.

Взял кирпич, раздробил в порошок, смешал с маслом. Получилась серая, густая паста. Намазал на конус клапана, прижал к седлу, начал вращать. Крутил то в одну сторону, то в другую. Паста скрипела, скрежетала.

Через несколько минут вытер, посмотрел. Конус стал матовым, ровным. Приложил к седлу, прилегает плотно, без зазоров. Хорошо.

Притер все четыре клапана. Работа кропотливая, но необходимая. Клапаны должны закрываться герметично, иначе насос не будет держать давление.

К вечеру поршень остыл. Трофим принес его в мастерскую, положил на верстак. Тяжелый, пудов на пять.

— Семен Михайлович, зажимаем поршень, обтачиваем, — сказал я.

Мы вдвоем подняли поршень, установили на станок. Зажали в патроне, проверили, держит крепко. Запустили станок.

Взял резец, подвел к вращающемуся поршню. Чугун резался труднее латуни, металл твердый, хрупкий. Резец визжал, искры летели во все стороны. Стружка шла короткая и ломкая.

Я вел резец осторожно, снимая тонкие слои. Нельзя снять много, поршень станет слишком мал, не будет плотно ходить в цилиндре. Нельзя оставить большим, заклинит.

Обточил по всей длине. Остановил станок, вытащил поршень. Взял цилиндр, попробовал вставить поршень внутрь.

Не входит. Слишком туго. Надо точить еще.

Снова зажал, снова обточил. Еще раз проверил, входит, но с трудом. Еще немного.

Часы пробили восемь. За окном стемнело. Семен зажег лампы, расставил вокруг станка. Остальные работники уже ушли.

Еще проход резцом. Еще проверка. Теперь поршень входит в цилиндр, но идет с натугом.

— Надо притереть, — сказал Семен. — Как клапаны, только дольше.

Взял толченый кирпич с маслом, намазал на поршень. Вставил в цилиндр, начал двигать туда-сюда. Медленно, с усилием. Абразив скрипел, скрежетал. Паста чернела, снимая металл.

Семен встал напротив, взялся за поршень с другой стороны. Мы вдвоем двигали поршень внутри цилиндра, я толкал, он тянул. Потом наоборот. Ритмично, монотонно.

Час работы. Два часа. Руки устали, спина затекла. Добавляли пасты, продолжали тереть.

Часы пробили десять.

— Проверим, — сказал я.

Вытер пасту с поршня и цилиндра. Вставил поршень, идет легче. Двигается плавно, без рывков. Вытащил, посмотрел на свет, блестит, гладкий.

Вставил снова, подвигал. Ходит хорошо, не заедает. Но чувствуется еще небольшое трение.

— Еще полчаса, — сказал Семен.

Мы продолжили. Еще полчаса притирки. Терли, двигали, терли, двигали.

Наконец поршень начал ходить в цилиндре плавно, легко, почти без сопротивления. Но и не болтался, зазор минимальный, правильный.

— Вот теперь правильно, — сказал я.

Семен вытер лоб рукой:

— Господи, устал… Но работа вышла отличная. Такой поршень будет ходить годами, не износится.

Я достал из кармана часы без четверти одиннадцать.

— На сегодня хватит. Спасибо, что остался, Семен Михайлович.

— Дело общее, Александр Дмитриевич. Насос хороший делаем, жалко бросать на полпути.

Мы вымыли руки, погасили лампы. Вышли в холодную ночь, закрыли мастерскую.

— До завтра, — попрощался Семен.

— До завтра.

Шел домой усталый, но довольный. Поршень готов. Клапаны готовы. Цилиндр готов. Осталось собрать корпус, установить все детали, проверить. Дня три работы.

Уложусь в срок. Баташев получит насос вовремя.

В комнате разделся, упал на кровать. Сон накрыл мгновенно, тяжелый, глубокий, без сновидений.

Утром я вскочил резво, тело начало привыкать к интенсивному труду. Умылся, оделся, вышел в горницу. Матрена Ивановна поставила на стол горшок с овсяной кашей, кувшин с молоком, ломоть хлеба с медом.

— Доброе утро, Александр Дмитриевич! Ешьте горячее, на дворе сегодня холодно.

Быстро поел, поблагодарил, вышел. Действительно прохладно, небо затянуто облаками, пахло дождем. Бодро зашагал к мастерской.

Проходил мимо пожарной части, когда из ворот вышел Крылов. Увидел меня, помахал рукой:

— Александр Дмитриевич! Стойте!

Я остановился, подождал. Крылов подошел, широкоплечий, в расстегнутом мундире. Лицо озабоченное.

— Здравия желаю, Федор Иванович.

— И вам не хворать. Скажите, как дела с нашими насосами? Когда начнете чинить?

Я посмотрел ему в глаза:

— Сегодня заканчиваю насос для Баташева. Завтра-послезавтра испытаю, отвезу. Потом сразу за ваши возьмусь. Неделя на осмотр, две недели на ремонт всех шести. К середине мая будут готовы.

Крылов кивнул с облегчением:

— Вот и славно! А то я уж беспокоиться начал. Без насосов как без рук. Вчера небольшое возгорание на Павшинской тушили, еле справились. Старые насосы еле-еле воду подают, струя слабая.

— Скоро будет по-другому. Я не просто починю, улучшу конструкцию. Увеличу производительность.

Брандмайор прищурился:

— Улучшите? Это как?

— Увидите, когда закончу. Струя будет дальше бить, воды больше подавать.

Крылов хлопнул меня по плечу:

— Вот это дело! Спасибо вам, Александр Дмитриевич. Город спокойнее спать будет.

Разговаривая мы пошли дальше, я вошел во двор, а Крылов отправился дальше по своим делам.

Дошел до мастерской, отпер. Внутри еще темно, холодно. Зажег лампу, растопил печку-буржуйку в углу, надо прогреть помещение, иначе руки коченеют.

Пока печка разгоралась, осмотрел вчерашнюю работу. Поршень лежал на верстаке, блестящий, гладкий. Цилиндр рядом. Клапаны в деревянном ящике. Все готово к сборке.

Пришел Семен, поздоровался, подошел к печке погреться. Потер руки, подставил ладони к жару.

— Холодно сегодня. Дождь будет, чую. — Он посмотрел на детали на верстаке. — Сегодня собираем?

— Собираем. Корпус сначала надо сделать, потом все установить.

Мы достали медные листы, начали резать ножницами по металлу. Сначала детали корпуса насоса, дно, стенки, крышку. Ножницы скрипели, медь резалась с хрустом.

Семен работал споро, привычно. Руки двигались быстро, уверенно. Я заметил, что он время от времени напевает, тихо, себе под нос. Простой, деревенский мотив.

— Песню поешь? — спросил я.

Семен усмехнулся, не прекращая работу:

— Привычка такая, ваше благородие. С детства. Отец мой плотник, в деревне работал. Учил меня, когда руками делаешь, надо напевать. Ритм задаешь, работа ровнее идет. Вот я и пою, сам не замечаю.

— Хорошая привычка. Не мешает.

— Рад слышать. А то бывало, мастера ругались, мол, не пой, мешаешь. А я без песни не могу, руки сами сбиваются.

Мы вырезали все детали, начали гнуть. Медь гибкая, податливая. Семен брал лист, клал на край верстака, гнул руками, придавая нужную форму. Я помогал, держал с другого конца.

— Семен, а ты откуда родом? — спросил я, чтобы скоротать время.

— Из-под Белева, Александр Дмитриевич. Деревня Малое Коростелево. Отец плотник, мать пряхой работала. Нас пятеро детей. Я старший. — Он согнул лист в цилиндр, проверил размер. — В четырнадцать лет в Тулу приехал, к мастеру Лопатину в ученики пошел. Он меня три года учил, токарному делу, слесарному. Строгий мужик, но справедливый. Бил, когда чего не так, но и хвалил, когда хорошо делал.

Он отложил деталь, взял следующую. Продолжал напевать, руки работали сами собой.

— После учебы работал на разных мастеров. Потом Сидоров взял сюда, в насосную мастерскую. Пять лет уж тут. Жалованье небольшое, но стабильное. Женат, двое детей, мальчик семи лет, девочка четырех. Живем на Заречной, в наемной избе.

— Дети чем занимаются?

— Сын в церковно-приходскую школу ходит, грамоте учится. Умный мальчонка, все схватывает быстро. Хочу, чтобы в люди вышел, не как я, век по мастерским мыкаться. Дочка еще маленькая, с матерью дома сидит.

Семен помолчал, потом добавил тише:

— Жена больная. Чахотка. Третий год кашляет, слабеет. Лечу как могу, но денег на хорошего доктора нет. Церковного батюшку звал, молебен служил. Вроде полегче стало, но ненадолго.

Я посмотрел на него. Семен продолжал работать, лицо спокойное, но в глазах грусть.

— Если что-то нужно будет, скажи, — сказал я. — Может, я помогу.

Семен поднял глаза, удивился:

— Спасибо, Александр Дмитриевич. Спасибо за добрые слова. Пока справляемся. Бог даст, жена поправится.

Пришли остальные работники. Трофим начал соединять стенки детали корпуса. Филипп готовил крепеж, болты, гайки. Гришка с Иваном чистили медь, полировали.

Мы с Семеном собирали корпус насоса. Сначала установили цилиндр в корпус, закрепили болтами. Потом поршень вставили в цилиндр, присоединили шток, стальной стержень, который будет двигаться вверх-вниз.

Семен напевал тихонько, вкручивая болты. Пальцы ловкие, привычные. Я заметил еще одну деталь, время от времени он приговаривал: «Раз-два, раз-два», когда затягивал гайки. Соблюдал ритм, чтобы все болты сидели одинаково туго.

— Еще одна привычка? — спросил я с улыбкой.

Семен смущенно усмехнулся:

— Привычка, да. Лопатин учил, болты затягивать надо равномерно, по очереди, крест-накрест. Чтоб не перекосило. Я счет веду, чтоб не сбиться. Раз-два, раз-два. Смешно, наверное?

— Нет. Правильно. Методичность важна.

Мы установили клапаны, на входе и на выходе. Притертые, блестящие, садились в седла плотно, без зазоров. Закрепили пружинами, латунными, гибкими.

К обеду собрали корпус насоса. Стоил на верстаке медный, блестящий, с точно подогнанными деталями. Красиво.

— На обед, — объявил я.

Работники разошлись. Семен ушел последним, на прощание сказал:

— К вечеру соберем окончательно, Александр Дмитриевич. Завтра испытывать будем.

Я кивнул. Вышел, пошел домой. Пообедал: борщ, каша ячневая, хлеб. Вернулся в мастерскую.

После обеда мы продолжили сборку. Установили рычаг привода, деревянный, длинный, с железной осью. Рычаг соединили со штоком поршня через тягу. Когда рычаг двигается вниз, шток тянет поршень вверх, на всасывание. Когда рычаг поднимается, поршень идет вниз, нагнетание.

Семен проверял все соединения, подтягивал болты. Тихо вел счет: «Раз-два, раз-два». Напевал между делом. Работал сосредоточенно и спокойно. Видно, что человек на своем месте.

Трофим выковал и приклепал крепления для установки насоса на фундамент. Филипп изготовил штуцеры, трубные соединения для шлангов. Гришка с Иваном полировали корпус, натирали до блеска.

К вечеру насос полностью готов. Стоял на полу мастерской, медный, с деревянным рычагом, крепкий, добротный. Все детали на месте, все соединения затянуты.

Я обошел насос кругом, осмотрел внимательно. Проверил каждый болт, каждое соединение. Подергал рычаг, ходит плавно, без скрипа. Поршень легко двигался внутри цилиндра, клапаны щелкали, спокойно открывались, закрывались.

— Хорошая работа, — сказал я. — Завтра испытаем. Если все работает правильно, послезавтра везем Баташеву.

Семен вытер руки о тряпку, посмотрел на насос с гордостью:

— Красавец вышел. Такой должен работать годами.

Трофим подошел, похлопал по корпусу:

— Пайка крепкая, швы ровные. Не потечет.

Да, крепеж весь на месте, ничего не болтается.

Часы пробили шесть. Работники начали собираться.

— Все свободны. Завтра испытания. Приходите в семь, будем проверять.

Все разошлись. Я остался один. Погасил лампы, вышел, запер мастерскую.

На улице накрапывал дождь, мелкий, холодный. Крылов правильно предчувствовал. Натянул воротник, быстро пошел домой.

Матрена Ивановна выглянула из горницы:

— Промокли, Александр Дмитриевич? Переоденьтесь, я чаю горячего поставлю.

Переоделся, сел за стол. Хозяйка принесла чай в большой кружке, тарелку с сушками.

— Кушайте, грейтесь. А то простудитесь еще.

Я медленно пил чай, грелся. Дождь за окном усилился, барабанил по крыше. Было тепло, уютно.

Допил, поблагодарил, ушел в свою комнату. Разделся, лег на кровать. Слушал дождь, думал о завтрашнем дне.

Завтра испытания. Самый важный момент. Если насос работает как надо, это успех. Если нет придется переделывать, искать ошибку, терять время.

Но я все проверил. Размеры точные, детали подогнаны правильно, сборка надежная. Должно работать.

Закрыл глаза. Уснул под шум дождя.

Утром проснулся и сразу выглянул наружу. За окном серо, сыро, вода стекает с крыш. Оделся, вышел в горницу. Матрена Ивановна уже хлопотала у печи.

— Доброе утро! Дождь-то какой, не унимается. Вот, блины напекла, со сметаной ешьте.

На столе стопка блинов, горшочек со сметаной, кувшин с молоком. Я поел с аппетитом.

Дождь мелкий, но холодный. Я натянул воротник, пошел быстрым шагом. По улицам текли ручьи, грязь хлюпала под сапогами.

Дошел до мастерской, отпер. Внутри холодно, сыро. Растопил буржуйку, зажег лампу. Насос стоял на прежнем месте, медный, блестящий, готовый к испытаниям.

Пришел Семен, за ним Трофим, Филипп. Гришка с Иваном пришли последними, промокшие, замерзшие. Все столпились у печки, грелись.

Я внимательнее посмотрел на Гришку. Парень лет шестнадцати, худой, жилистый. Одежда на нем старая, залатанная. Сапоги насквозь промокли. Лицо бледное, под глазами синяки, не высыпается.

— Гришка, ты где ночуешь? — спросил я.

Парень смутился, опустил глаза:

— Да вот… по углам, ваше благородие. То у знакомого в сарае, то в ночлежке за пятак. Денег на жилье не хватает. Жалованье маленькое, половину домой в деревню отсылаю, матери с малыми братьями.

Семен подтвердил:

— Правда, Александр Дмитриевич. Парень мыкается. Иногда прямо здесь ночевал, в углу на соломе, когда Сидоров не видел.

Гришка работник старательный, не ленится, быстро учится. Пусть подмастерье, но толковый. И мается без крыши над головой.

— Гришка, слушай, — сказал я. — Впредь ночевать будешь здесь. В углу мастерской. Постелишь солому, тулуп дам. Печку топить будешь сам, дрова есть. По утрам мастерскую приберешь до прихода остальных. За это вычитать не буду. Устроит?

Гришка вытаращил глаза, не веря:

— Здесь? В мастерской? Правда можно, ваше благородие?

— Правда. Только смотри, огонь разводи осторожно, чтобы не спалить ненароком. И в чистоте тут все держи. Договорились?

— Договорились! — Парень просиял. — Спасибо вам, Александр Дмитриевич! Спасибо!

Семен кивнул:

— Правильное решение. Парень сторожем заодно будет, никто не влезет ночью.

— Именно. Ладно, за дело. Сегодня испытываем насос. Надо вынести бочку с водой во двор, установить насос, подключить шланги.

Мы принялись за работу. Трофим с Филиппом выкатили во двор большую бочку, поставили на подставку. Гришка с Иваном начали таскать ведра с водой из колодца, наполнять бочку. Мы с Семеном вынесли насос, установили рядом с бочкой.

Дождь накрапывал, но не сильно. Работали быстро, чтобы не промокнуть совсем.

Я подключил всасывающий шланг от насоса к бочке. Шланг кожаный, армированный проволокой, чтобы не сплющивался при всасывании. Опустил конец в воду.

Нагнетательный шланг направил в сторону, на землю. Проверил все соединения, плотно, не течет.

— Качай, Семен, — сказал я.

Семен взялся за рычаг, надавил вниз. Рычаг пошел туго, первый ход самый тяжелый, потому в цилиндре остался воздух. Надавил, отпустил. Рычаг поднялся.

Еще раз. Рычаг пошел легче. Внутри цилиндра послышалось бульканье, вода начала всасываться.

Семен качал ритмично, вниз, вверх, вниз, вверх. Что-то напевал под нос, как обычно. Рычаг ходил плавно, ровно.

Я наблюдал за нагнетательным шлангом. Сначала ничего. Потом шланг дрогнул, вздулся. Из конца брызнула вода, рывками, с воздухом.

Еще несколько качков. Вода пошла ровной струей. Мощно била из шланга, летела далеко. Хорошо.

— Не останавливайся, качай, — сказал я Семену.

Семен продолжал качать. Вода лилась непрерывно. Я взял ведро, подставил под струю, засек время. Ведро наполнилось за двенадцать секунд.

За минуту можно наполнить пять ведер. За час триста. По договору в час надо минимум двадцать ведер. Получается в пятнадцать раз больше!

Хотя стоп. Семен качает быстро, на пределе. Во время реальной работы темп будет медленнее. Посчитал, если качать спокойно, выйдет примерно двадцать пять-тридцать ведер в час. Все равно больше, чем требовалось.

— Хватит, — сказал я. — Останавливай.

Семен отпустил рычаг, выпрямился, вытер пот со лба:

— Господи, как качает! Рука устала, а всего минуту работал!

Я подошел к насосу, осмотрел. Корпус сухой, нигде не течет. Все соединения плотные. Клапаны работают четко, слышно, как щелкают при каждом ходе.

— Трофим, попробуй ты, — сказал я.

Трофим взялся за рычаг, начал качать. Мощный мужик, у него руки кузнеца. Качает легко, ритмично. Вода лилась мощной струей.

Я взял шланг, направил вверх. Струя взметнулась высоко, на три сажени, не меньше. Отлично. Такой напор для фабрики Баташева идеален, вода дойдет до котлов на любой высоте.

— Хватит, — остановил я Трофима.

Кузнец отпустил рычаг, покрутил плечами:

— Хорошо идет. Легко качается, не заедает.

Я снова осмотрел насос. Все в порядке. Нигде не подтекает, не скрипит, не дребезжит. Работает как часы.

— Филипп, твоя очередь, — сказал я.

Филипп взялся за рычаг. Мужик постарше, лет сорока, но крепкий. Качал медленнее, чем Трофим, но уверенно. Вода лилась ровно.

Я подошел к всасывающему шлангу, проверил, держится крепко, не срывает. Подошел к бочке, заглянул внутрь, уровень воды заметно упал. Мощно насос забирает.

— Достаточно, — сказал я Филиппу.

Все работники столпились вокруг насоса, разглядывали, переговаривались.

— Вот это работа! — восхищенно сказал Трофим. — Такой насос в пожарной части сгодился бы! Струю на три сажени бьет!

Семен кивнул:

— И производительность отличная. Раза в полтора больше, чем в заказе требовалось.

Я проверил последний раз все соединения. Подтянул один болт, который чуть ослаб от вибрации. Вытер корпус тряпкой, блестит, как новый.

— Насос готов, — объявил я. — Завтра везем Баташеву. Трофим, закажи телегу на утро. Семен, ты со мной поедешь, будем устанавливать на месте. Остальные продолжайте подготовку к ремонту пожарных насосов. Филипп, начинай разбирать первый насос, проверяй каждую деталь. Гришка, Иван, чистите медь, готовьте материалы.

Все кивнули, разошлись по делам.

Мы с Семеном занесли насос обратно в мастерскую, поставили на верстак. Вытерли досуха, обернули тряпками, чтобы не поцарапать при перевозке.

Дождь за окном усилился, дробно стучал по крыше. В мастерской тепло, трещит печка, тлеют угли.

Работа шла своим чередом. Филипп начал разбирать первый пожарный насос, снимал корпус, откручивал болты, вытаскивал поршень. Детали аккуратно раскладывал на верстаке, по порядку. Каждую осматривал, записывал дефекты на бумагу, самому себе понятными закорючками, он умел писать печатными буквами.

Трофим ушел договариваться о телеге. Вернулся через час, мокрый:

— Договорился. Завтра к восьми утра будет. Два рубля за перевозку до Павшинской улицы.

— Хорошо.

К обеду работа шла полным ходом. Филипп полностью разобрал первый насос, разложил детали. Я подошел, осмотрел.

Картина типичная для старого оборудования. Поршень изношен, кожаная прокладка стерлась, металл обнажился. Клапаны пересохшие, потрескавшиеся. Цилиндр изнутри ржавый, с раковинами. Рычаг деревянный, потемневший от грязи и времени, покрыт извилинами по всей длине.

— Тут много работы, ваше благородие, — сказал Филипп. — Поршень новый делать, клапаны менять, цилиндр чистить, рычаг менять.

— Именно, — подтвердил я. — Но мы справимся. У нас теперь рабочий станок, есть материалы. Недели две на все шесть насосов.

Часы пробили двенадцать. Обед.

— Все свободны на час, — объявил я.

Работники разошлись. Гришка задержался, подошел ко мне:

— Александр Дмитриевич, а где солому взять? Для постели?

— На конюшне у пожарной части попроси. Скажешь, я разрешил. Тулуп принесу завтра из дома, у меня старый есть, но теплый.

— Спасибо, ваше благородие! — Парень просиял. — Я теперь мастерскую в порядке держать буду! Каждое утро подмету, печку растоплю, все приберу!

— Вот и хорошо. Иди обедай.

Гришка убежал. Я запер мастерскую, пошел домой.

Пообедал у Матрены Ивановны, щи, каша гречневая, хлеб. После обеда вернулся в мастерскую.

Работники уже вернулись, продолжили работу. Филипп разбирал второй насос. Трофим ковал в кузнице новый рычаг для первого насоса, обжигал в огне дубовую заготовку, гнул, придавая форму. Семен чистил цилиндр первого насоса, скоблил ржавчину, полировал.

Я сел за верстак, начал чертить новые клапаны. Кожаные надо поменять на медные, так будет долговечнее, надежнее. Чертил аккуратно, всякие размеры, углы, резьбы.

Работа шла споро, слаженно. Каждый знал свое дело. Гришка с Иваном помогали, подавали инструменты, убирали стружку, носили детали.

К вечеру первый насос полностью разобран и описан. Второй тоже. Материалы подготовлены. Завтра можно начинать ремонт.

Часы пробили шесть. Дождь за окном стих, небо прояснилось.

— Все свободны, — объявил я. — Завтра в восемь утра везем насос Баташеву. Семен, будь готов. Остальные в семь, как обычно.

Работники разошлись. Гришка остался, начал подметать пол, собирать стружку. Я взял его за плечо:

— Устраивайся поудобнее. Солому принесешь, постелешь в углу, за печкой. Там теплее. Дров хватит на ночь. Утром растопишь, приберешь, к семи все должно быть готово. Понял?

— Понял, Александр Дмитриевич! Все сделаю!

Я вышел, отправился домой. Дорога немного подсохла, грязи меньше. Небо прояснилось, солнце проглянуло сквозь тучи.

Дома встретила Матрена Ивановна:

— Александр Дмитриевич, ужинать будете?

— Буду. Что есть?

— Суп грибной, картошка жареная с салом. Хлеб свежий.

— Отлично.

Поужинал, поблагодарил, ушел в комнату. Сел за стол, достал тулуп из сундука, старый, потертый, но целый и теплый. Завтра отнесу Гришке. Надо было раньше его поселить у нас.

Телега тряслась на ухабах, доски скрипели. Семен вел лошадь под уздцы, придерживая телегу, чтобы та не подпрыгивала слишком сильно.

Насос лежал на соломе, укрытый брезентом, крепко привязанный веревками. Медный цилиндр поблескивал на солнце сквозь щели в ткани.

Мы свернули с Заречной на Кузнечную улицу. Справа тянулись деревянные дома, слева начинались кузницы, грохот молотов, жар от горнов, запах раскаленного железа и угля. Прошли мимо лавки с замками, миновали сапожную мастерскую. Впереди показались корпуса фабрики Баташева, высокие кирпичные стены, труба над крышей, из которой вился дым.

У ворот нас встретил караульный, мужик в тулупе, с кнутом за поясом. Посмотрел на нас, узнал меня, кивнул:

— Проезжайте, господин капитан. Хозяин ждет.

Ворота распахнулись. Мы въехали во двор.

Справа стояли складские корпуса, слева открытая площадка с грудами медных листов, ящиками с деталями. Прямо виднелся главный корпус, двухэтажный, с рядом окон по фасаду. Перед входом ждал приказчик Степан Кузьмич, в темном сюртуке, с тросточкой в руках.

Он подошел, заглянул под брезент:

— А, вот оно! Привезли, значит. Хозяин уже на котельную вышел, велел сразу туда везти.

— Где котельная? — спросил я.

— За главным корпусом, в глубине двора. Поезжайте за мной, покажу.

Приказчик пошел впереди, постукивая тросточкой по мостовой. Мы двинулись следом. Семен придерживал лошадь, чтобы телега шла ровно.

Миновали главный корпус. За ним открылся еще один двор, в центре колодец, обложенный камнем, рядом длинный сарай с дымящейся трубой. Из открытых дверей сарая валил пар, слышалось шипение кипящей воды.

У колодца стояли двое рабочих с ведрами на коромыслах. Один зачерпывал воду, другой нес полные ведра в сарай. Спины согнутые, лица потные, движения медленные, тяжелые.

Рядом с колодцем ожидал Баташев. Одет в темно-синюю поддевку, сапоги с медными подковками, руки сложены за спиной. Лицо спокойное, но глаза внимательные, изучающие. Рядом с ним стоял мастер в кожаном фартуке, седобородый, приземистый.

Баташев повернулся к нам, когда телега остановилась:

— А, господин Воронцов. Вовремя.

Я слез с телеги, подошел, поклонился:

— Степан Федорович. Насос привез, как обещал.

Баташев кивнул, подошел к телеге. Семен уже откидывал брезент. Взорам открылся насос, блестящий цилиндр с фланцами, клапаны на медных седлах, рукоятка с коромыслом, чугунное основание.

Купец обошел телегу, разглядывая насос со всех сторон. Постучал пальцем по цилиндру, раздался глухой звук, металл ведь прочный. Провел рукой по сварному шву, ровный, без наплывов. Наклонился, посмотрел на клапаны, на поршень в цилиндре.

— Аккуратная работа, — сказал он наконец. — Посмотрим, как действует.

Он обернулся к мастеру:

— Прохор Семенович, разгрузить. Установить на место. Подключить к трубам.

Мастер кивнул, подозвал четверых рабочих. Те подошли к телеге, засучили рукава. Семен помог отвязать веревки. Рабочие взялись за насос, подняли, понесли к колодцу. Шли осторожно, переставляя ноги в такт, чтобы не уронить.

Рядом с колодцем лежала площадка из досок, уже приготовленная. Рабочие опустили насос на площадку, выровняли по уровню, подкладывая деревянные клинья. Прохор Семенович проверил, кивнул.

Баташев стоял рядом, наблюдая. Руки все так же за спиной, лицо непроницаемое.

От котельной проложили трубу, медную, диаметром вершка полтора. Труба тянулась по земле, конец подходил к насосу. Прохор Семенович взял конец трубы, примерил к фланцу на насосе.

— Подходит, — констатировал он.

Достал из кармана фартука гайки, болты. Начал прикручивать трубу к насосу. Затягивал ключом, крепко, чтобы соединение не протекало. Между фланцами проложил кожаную прокладку.

Семен помог держать трубу, пока мастер затягивал болты. Я стоял рядом, проверяя соединение. Все ровно, плотно.

Прохор Семенович выпрямился, вытер руки о фартук:

— Готово. Можно испытывать.

Баташев подошел ближе. Приказчик встал рядом с ним. Рабочие остановились, смотрят.

Я взялся за рукоятку насоса, потянул вниз. Рукоятка пошла легко, плавно. Поршень внутри цилиндра опустился.

Слышно, как открылся клапан, вода пошла в цилиндр из колодца. Поднял рукоятку вверх, поршень поднялся, клапан закрылся, вода пошла в трубу.

Еще раз вниз. Еще раз вверх. Ритмично, размеренно. Движения плавные, без рывков.

Через несколько качаний вода пошла по трубе. Сначала слабо, потом все сильнее. Из котельной послышался плеск, вода полилась в котел.

— Дайте я, — сказал Семен.

Я отошел. Семен взялся за рукоятку, начал качать. Движения быстрые, сильные. Вода полилась мощной струей. Слышно, как она льется в котел, звонко, непрерывно.

Баташев подошел к котельной, заглянул внутрь. Вернулся, кивнул:

— Льется. Хорошо льется.

Он махнул рукой Семену:

— Хватит. Достаточно.

Семен остановился, вытер пот со лба. Дышал ровно и спокойно. Насос работал легко, не перегружал.

Баташев обошел насос еще раз, присел на корточки, осмотрел соединения, проверил, нет ли протечек. Все сухо. Поднялся, отряхнул колени.

Молчал минуту, глядя на насос. Потом перевел взгляд на меня:

— Две недели. Даже раньше. Сдержали слово.

Он протянул руку:

— Благодарю, Александр Дмитриевич. Добрая работа.

Я пожал его руку. Рукопожатие вышло твердое, крепкое.

— Договор выполнен, — сказал я. — Насос установлен, работает. Материалы верну, как обещал, когда казенная поставка придет.

Баташев махнул рукой:

— Не спешите с материалами. Вернете, когда придут. А насос зачтем. Долг погашен.

Он повернулся к приказчику:

— Степан Кузьмич, занеси в книгу. Долг по насосу закрыт. Задаток зачтен.

Приказчик кивнул, достал из кармана записную книжку, начал писать туда.

Баташев снова посмотрел на меня:

— Господин Воронцов, раз так, у меня разговор имеется. Хочу заказать еще два насоса. Такие же, как этот. Для нового корпуса, который строю. Там тоже котлы ставить буду, воду подавать надо.

Я кивнул:

— Понял. Но сейчас взяться не могу. Есть обязательства перед пожарной частью. Два насоса починить надо, еще один сделать заново. Потом вашими займусь.

Баташев подумал, почесал бороду:

— Сколько времени надо? На пожарные?

— Недели три. Может, месяц.

— Месяц… Ладно. Подожду. Только после этого сразу мои делайте. Договорились?

— Договорились.

Мы снова пожали руки.

Баташев повернулся к Прохору Семеновичу:

— Покажите моему мастеру, как насос работает, где смазывать, как ухаживать. Пусть знает, что объяснить надо.

Семен кивнул:

— Слушаюсь, Степан Федорович.

Он подошел к насосу, показал:

— Вот рукоятка. Качать надо ровно, без рывков. Вот клапаны, их раз в неделю смазывать маслом, чтобы не ржавели. Вот поршень, кожаную прокладку менять, когда износится. Месяца через три, не раньше. Тут основание, болты проверять, подтягивать, если разболтались.

Мастер слушал, кивал. Все просто, понятно. Видно, что Прохор Семенович толковый.

Семен закончил:

— Если что случится, зовите. Приду, посмотрю.

— Спасибо.

Баташев подозвал приказчика:

— Степан Кузьмич, проводи капитана. Угости чаем в конторе, если хочет.

Приказчик поклонился:

— Будет сделано.

Баташев повернулся ко мне:

— Ну, с Богом, Александр Дмитриевич. Дело сделано, насос работает. Жду через месяц для нового заказа.

— Приеду, — пообещал я.

Мы с Семеном поклонились, пошли к телеге. Сели, Семен взялся за вожжи. Лошадь тронулась.

Выехали со двора. Ворота закрылись за нами. Телега покатила по Кузнечной обратно, пустая, легкая.

Семен посмотрел на меня:

— Доволен остался Баташев.

— Доволен, — согласился я. — Значит, работа сделана хорошо.

Дальше мы ехали молча. Солнце поднялось высоко, день обещал быть теплым. По улице шли люди, мастеровые, купцы, бабы с корзинами. Жизнь обычная, городская.

Я откинулся на спинку телеги, закрыл глаза. Усталость навалилась разом, так долго работали почти без сна, с утра до ночи. Но насос готов, установлен, работает. Обещание выполнено.

Теперь можно передохнуть. Хотя бы день.

Телега свернула на Заречную улицу. Впереди показалась мастерская, знакомая вывеска, крыльцо, окна. Семен остановил лошадь у ворот, спрыгнул, привязал к столбу.

Я слез, открыл дверь мастерской. Внутри работники собрались у верстака, разговаривали. Увидели меня, замолчали, повернулись.

— Александр Дмитриевич, — Трофим первым подошел. — Ну, как насос? Что Баташев?

— Доволен. Установили, проверили, работает исправно.

Работники переглянулись, закивали, заулыбались. Семен вошел следом, закрыл дверь.

Я прошел в середину мастерской, оглядел всех:

— Слушайте. Работа сделана хорошо. Баташев благодарил, еще два насоса заказал. Значит, дело идет правильно.

Филипп кивнул, Гришка с Иваном улыбнулись. Трофим стоял с серьезным лицом.

Я продолжил:

— Сегодня заканчиваем пораньше. Часам к трем управлюсь с делами, отпущу вас. А завтра воскресенье, выходной. В понедельник приступим к пожарным насосам, надо закончить их к сроку.

— Слушаемся, Александр Дмитриевич, — хором ответили работники.

Я подошел к Семену:

— Семен Кузьмич, пройдемся по мастерской, проверим, что надо докупить. Материалы кончаются, нужен список.

Мы обошли мастерскую. Проверили медь, остался кусок пудов на полтора, маловато. Латунь совсем подходит к концу, прутков штук пять осталось. Кожа выделанная, один рулон, хватит на пару клапанов, не больше. Олово для пайки, фунта два, тоже надо докупать.

Семен записывал на бумагу, брызгая чернилами. Я диктовал:

— Медь листовая два пуда. Латунь прутковая пуд. Кожа выделанная аршин пятнадцать. Олово фунтов восемь. Канифоль фунта два.

Семен дописал, свернул бумагу:

— Все записал. Подать заявку в управление?

— Подам сегодня. Пойду к Озерову, заодно жалованье получу за май. Пора с вами расплатиться.

Семен кивнул:

— Вот это другое дело. Правильно, ваше благородие.

Я подошел к верстаку, взял чистый лист бумаги, перо, чернильницу. Сел, начал писать заявку. Перечислил материалы, указал количество, назначение, для ремонта пожарных насосов. Дописал, просушил чернила песком, сложил бумагу, убрал в карман.

Встал, обратился к работникам:

— Трофим, Филипп, приберите инструменты, сложите на места. Гришка, Иван, подметите пол, вынесите мусор. Семен, проверь горн, загаси угли как следует.

Работники разошлись по мастерской. Трофим начал складывать молотки, зубила, напильники. Филипп собирал детали насосов, укладывал в ящики. Гришка взял метлу, начал мести пол. Иван принес совок, собирал стружку, опилки.

Я надел сюртук, шапку. Вышел на крыльцо, отправился по Заречной в сторону центра.

Солнце склонялось к западу, час второй пополудни. По улице шли редкие прохожие, проезжали телеги, груженные дровами и сеном. Прошел мимо кузницы, горн погашен, кузнец сидит на крыльце, курит трубку. Миновал харчевню, оттуда доносился ароматный запах щей, квашеной капусты, из трубы шел дым.

Дошел до площади. Губернское управление справа, двухэтажное здание с белыми колоннами. Поднялся по ступеням, вошел внутрь.

Длинный коридор, повсюду двери, таблички с надписями. Прошел до конца, нашел нужный кабинет. Постучал, открыл.

Озеров сидел за столом, писал в толстой книге. Услышал стук, поднял голову. Узнал меня, отложил перо:

— А, Александр Дмитриевич. Проходите, присаживайтесь.

Я вошел, прикрыл дверь, сел на стул напротив.

— Павел Степанович, у меня два дела. Сначала как всегда заявка на материалы. — Достал бумагу, протянул через стол.

Озеров взял, развернул, пробежал глазами:

— Медь, латунь, кожа… Понятно. Сейчас запишу. — Открыл другую книгу, начал переписывать. — Заявка от десятого мая тысяча восемьсот пятьдесят шестого года принята. Материалы поступят через Москву, срок месяц-полтора. Как полагается. Кстати, первая заявка скоро будет исполнена.

Я кивнул. Месяц-полтора долго, но ничего не поделаешь. Казенная поставка всегда растягивается.

Озеров дописал, просушил чернила:

— Второе дело?

— Жалованье за прошлый месяц. Мне и работникам. Как можно получить?

— Идите в казначейство, в этом же здании, третья дверь налево по коридору. Скажете, что от меня. Там выдадут по ведомости.

— Благодарю.

Я откланялся, вышел, прогулялся по коридору, нашел третью дверь слева. Табличка «Казначейство». Постучал, вошел.

За столом сидел чиновник в очках, худощавый, с бледным лицом. Поднял голову:

— Слушаю вас.

— Воронцов, смотритель насосно-гидравлической мастерской. За жалованьем.

Чиновник кивнул, открыл толстую книгу, полистал:

— Насосно-гидравлическая мастерская. Смотритель Воронцов Александр Дмитриевич, жалованье тридцать рублей шестьдесят шесть копеек в месяц. Работники, кузнец, слесарь, подручные. Двоих вы говорят, прогнали. Получите за оставшихся.

Он встал, подошел к сейфу, открыл, достал холщовый мешок. Начал отсчитывать монеты. Серебряные рубли и медные копейки звенели, падая на стол.

Когда считал шевелил губами. Разложил деньги кучками. Придвинул ко мне:

— Проверьте.

Я пересчитал. Все правильно. Собрал деньги в платок, завязал узлом, убрал в карман сюртука.

Чиновник записал в книгу:

— Жалованье за прошлый месяц выдано десятого числа. — Протянул мне бумагу и перо. — Распишитесь.

Я расписался. Чиновник закрыл книгу, убрал в сейф, запер на ключ.

— Все. Можете идти.

Я встал, поклонился, вышел. Добрался по коридору до лестницы, спустился по ступеням на площадь.

Обратно шел тем же путем. Площадь, улица, кузница, харчевня. Дошел до мастерской. Открыл дверь, вошел.

Внутри уже чисто, все убрано. Инструменты сложены на верстаках, пол подметен, окна прикрыты ставнями. Работники стоят у горна, ждут.

Я подошел к ним, достал платок с деньгами, развязал. Отсчитал монеты, протянул Семену. Тот взял, пересчитал, кивнул:

— Принял, Александр Дмитриевич. Благодарствую.

Трофим взял деньги, спрятал в карман, поклонился:

— Спасибо, ваше благородие.

— Филипп, вам тоже пятнадцать.

Филипп взял монеты улыбнулся уголками рта:

— Много благодарен, Александр Дмитриевич.

— Гришка, Иван вам десять.

Гришка с Иваном взяли деньги, закивали:

— Спасибо, спасибо, ваше благородие!

Свои тридцать рублей я убрал обратно в карман, завязал платок.

— Все. Работа на сегодня закончена. Завтра воскресенье, отдыхайте. В понедельник к семи утра все на месте. Приступим к пожарным насосам.

Работники поклонились, начали расходиться. Трофим надел шапку, вышел первым. Гришка остался стоять у верстака, мялся.

Я посмотрел на него:

— Ты чего не идешь?

— Так я… — Парень потупился. — Я ведь тут теперь ночую, Александр Дмитриевич. Вы же разрешили. За печкой постель стелю.

Да, точно. Я же разрешил Гришке ночевать в мастерской. Парень из деревни, отсылает деньги матери, на жилье не хватает. Ночевал по углам, в ночлежках за пятак. Теперь живет здесь, по утрам печку топит, мастерскую прибирает.

— Да, верно. Живи. Дрова есть?

— Есть, Александр Дмитриевич. Я вчера принес из конюшни, сложил за печкой.

— Хорошо. Печку затопи на ночь, а то холодно. Завтра приберись. В понедельник придут работники.

— Слушаюсь! Все сделаю!

Я вышел на крыльцо, закрыл дверь за собой. Пошел по улице к дому Матрены Ивановны.

Завтра воскресенье. Выходной. Можно отдохнуть, выспаться. Может, по городу прогуляться, посмотреть, как тут люди живут.

Теперь можно передохнуть.

Небо над Тулой потемнело, скоро сумерки. По улице редкие прохожие спешили по домам. Где-то лаяла собака, из труб домов тянулся дым от печей.

Дошел до дома Матрены Ивановны, толкнул калитку. Та скрипнула, открылась. Прошел через двор, поднялся на крыльцо.

Хозяйка встретила в сенях, вытирая руки о фартук:

— Александр Дмитриевич! Вам письмо пришло! Из Петербурга!

Я остановился, удивился:

— Письмо? Откуда?

— С почтамта принесли с утра. Письмоносец пришел, я расписалась за вас, взяла. Вот, на столе в горнице положила.

Сердце забилось сильнее. Письмо из Петербурга. От кого? От Елизаветы? Или от кого-то еще?

Прошел в горницу. На столе под образом лежал конверт. Плотная бумага, аккуратный почерк. Взял, поднес к лампе.

Адрес написан изящным женским почерком: «Его благородию господину капитану Александру Дмитриевичу Воронцову. Город Тула».

Сразу узнал почерк. Это Елизавета.

Перевернул конверт. На обороте восковая печать с вензелем, буква «Д», Долгорукова. Петербургский штемпель, дата.

Письмо шло восемь дней. Быстро для такого расстояния.

Матрена Ивановна заглянула в дверь:

— Александр Дмитриевич, ужинать будете? Щи сварила, картошку жареную.

— Позже. Спасибо.

Хозяйка кивнула, ушла. Я остался один.

Сел за стол, положил конверт перед собой. Смотрел на него, не решаясь вскрыть.

Я взял конверт, аккуратно вскрыл ножом для бумаги. Достал сложенные листы, три страницы тонкой бумаги, исписанные ровным, изящным почерком.

Развернул, начал читать.

'Александр Дмитриевич!

Пишу Вам из Петербурга, куда прибыла неделю назад после долгого и утомительного путешествия из Крыма. Севастополь оставила с тяжелым сердцем, столько воспоминаний связано с тем временем! Но долг велел вернуться в столицу, где меня ожидали дела семейные и светские обязанности.

Петербург встретил дождями и холодом, весьма неприветливо, должна признаться. Но как же приятно вновь оказаться в знакомых стенах, среди родных лиц! Папенька весьма обрадовался моему возвращению, хотя и выказывал неудовольствие тем, что я столь долго пребывала вдали от дома. Впрочем, я Вам рассказывала об его характере, строгость показная, а в душе он добрейший человек.

Столичная жизнь кипит по-прежнему. Балы, приемы, визиты, все это поглощает время с невероятной быстротой. На прошлой неделе была на вечере у графини Шуваловой, где собрался весь цвет общества. Представьте, княгиня Волконская явилась в платье парижского покроя, такого еще никто в Петербурге не носил! Разумеется, все дамы тут же принялись обсуждать, где можно заказать подобное. Граф Строганов рассказывал о своем путешествии в Италию, весьма занимательно, хотя местами несколько утомительно, он имеет обыкновение вдаваться в излишние подробности.

Еще одна новость, которая взволновала всех: генерал-адъютант Ридигер получил новое назначение, и теперь в министерстве ожидаются перемены. Папенька говорит, что это может повлиять на многие дела, особенно те, что касаются военного ведомства. Впрочем, это Вас, вероятно, мало занимает.

Александр Дмитриевич, признаюсь Вам откровенно, я весьма соскучилась по нашим беседам. В Севастополе мы так часто виделись, так много говорили о важном и серьезном, что теперь мне недостает этого общения. Светские разговоры утомляют своей пустотой, а среди окружающих меня людей не нахожу никого, с кем можно было бы беседовать о том, что действительно волнует душу.

Как Ваши дела в Туле? Удалось ли устроиться на оружейном заводе? Папенька интересовался Вашей судьбой, когда я упомянула о Вас. Он припомнил Вашу фамилию и отозвался о Вас весьма благосклонно.

Александр Дмитриевич, позволю себе быть откровенной. Мне хотелось бы, чтобы Вы нашли возможность приехать в Петербург. Хотя бы ненадолго. Здесь столько возможностей для человека Вашего образования и способностей! Папенька имеет связи в министерствах и на заводах, он мог бы помочь Вам устроиться. К тому же, мне очень хотелось бы познакомить Вас с ним поближе. Я много рассказывала ему о Вас, и он выразил желание побеседовать с Вами лично.

Понимаю, что у Вас дела, обязанности, но неужели нельзя выбраться хотя бы на неделю? Лето приближается, в столице в это время особенно хорошо. Мы могли бы прогуляться по Летнему саду, съездить в Петергоф, посетить театр…

Прошу Вас, напишите мне скорее. Жду Вашего ответа с нетерпением.

Остаюсь искренне к Вам расположенной,

Елизавета Долгорукова.

Петербург, второго мая 1856 года'

Я отложил письмо, откинулся на спинку стула. За окном совсем стемнело. В горнице тихо, только угли потрескивали в печи.

Елизавета. Петербург. Приглашение. Знакомство с отцом, высокопоставленным чиновником, который может устроить на хорошее место.

Раньше я бы обрадовался такому письму. Но сейчас…

Встал, подошел к окну. Смотрел на темную улицу, на огоньки в окнах соседних домов.

Что ей написать? Правду? Что вместо должности на оружейном заводе получил захудалую мастерскую с полдюжиной работников? Что чиню ржавые насосы вместо того, чтобы строить паровые машины? Что живу в съемной комнате у вдовы и получаю шестнадцать рублей в месяц?

Вернулся к столу, достал чистый лист бумаги, перо, чернильницу. Обмакнул перо, задумался.

Начал писать.

'Милостивая государыня Елизавета Александровна!

Благодарю за письмо. Рад узнать, что Вы благополучно прибыли в Петербург и что здоровье Ваше в порядке.

Относительно моих дел могу сообщить следующее. На оружейном заводе устроиться не удалось, должность управляющего оказалась занята. Однако губернское начальство предложило мне место смотрителя насосно-гидравлической мастерской. Предприятие небольшое, но дело нужное, обслуживание пожарной части и водоподъемных механизмов для казенных учреждений. Я принял это назначение.

Сейчас занят налаживанием работы. Мастерская находилась в запущенном состоянии, но постепенно удается навести порядок. Работники толковые, дело движется. Имеются заказы, в том числе от частных лиц. Полагаю, что через месяц-другой все будет работать исправно.

Что касается приезда в Петербург, то сейчас это невозможно. Я только вступил в должность, передо мной обязательства, которые необходимо выполнить. Оставить работу в такой момент было бы безответственно. Прошу Вас отнестись к этому с пониманием.

Передайте мое почтение Вашему батюшке. Когда обстоятельства позволят, я непременно воспользуюсь возможностью побывать в столице.

С искренним уважением,

А. Воронцов.

Тула, десятого мая 1856 года'

Перечитал написанное. Сухо. Официально. Но что еще написать?

Сказать, что соскучился? Что ее письмо обрадовало? Что приятно знать, что она помнит обо мне?

Нет. Сейчас не время для этого. Сначала дело. Докажу, что способен справиться с трудностями, что могу наладить работу даже в захудалой мастерской. Тогда и о личном можно будет подумать.

Просушил чернила, аккуратно сложил письмо, запечатал сургучом. Завтра отнесу на почтамт.

Убрал письмо Елизаветы в ящик стола. Погасил свечу.

Лег на кровать, укрылся одеялом. В темноте вспоминал ее лицо, голос, смех.

Рад вестям от нее. Конечно, рад. Но сейчас главное работа. Наладить мастерскую, выполнить заказы, доказать свою ценность. Остальное подождет.

Завтра воскресенье. Выходной. Можно отдохнуть, выспаться. А в понедельник снова за дело.

Проснулся поздно. Солнце уже стояло высоко, лучи пробивались сквозь занавеску, освещали комнату. Посмотрел на часы на стене, половина десятого. Впервые выспался за две недели.

Встал, умылся холодной водой из кувшина, оделся. Надел штатское, темный сюртук, жилет, белую рубашку с накрахмаленным воротничком. Без мундира чувствовал себя непривычно легко.

Вышел в горницу. Матрена Ивановна хлопотала у печи, обернулась, ахнула:

— Александр Дмитриевич! А я думала, вы уже на работу ушли! Проспали, небось?

— Не проспал. Сегодня воскресенье, выходной.

— Ах, точно! Господи, совсем из головы вылетело. — Она заулыбалась, заторопилась. — Сейчас, сейчас, я вам завтрак подам! Яичницу пожарить или кашу?

— Кашу. И чаю.

Села за стол. Хозяйка принесла миску с гречневой кашей, горшочек со сметаной, хлеб свежий, еще теплый. Самовар на столе шумел, пускал пар.

Ел не торопясь. За окном слышались голоса, народ шел мимо, кто в церковь, кто по своим делам. Лаяла собака, скрипела телега, кто-то окликал знакомого.

Матрена Ивановна подлила чаю в стакан:

— Куда собираетесь, Александр Дмитриевич? Гулять пойдете?

— Хочу город осмотреть. Две недели здесь, а толком ничего не видел. Все работа да работа.

— Правильно! Погулять надо. Погода хорошая, солнышко светит. Сходите к кремлю, на базар, красиво у нас. Только далеко не гуляйте, заблудитесь еще.

Я усмехнулся:

— Не заблужусь.

Допил чай, встал. Взял трость, шляпу, вышел.

На улице тепло, ясно. Небо голубое, без облаков. Солнце пригревает, но не жарко, майское солнце, ласковое.

По улице шли люди, нарядные, праздничные. Мужики в чистых рубахах, подпоясанных кушаками, женщины в цветных платках, дети бежали рядом, смеялись.

Пошел к центру. Улица Заречная вела к мосту через речку Упу. Мост деревянный, крепкий, под ногами гулко стучали доски. Внизу медленно вода текла, мутноватая, с зеленоватым отливом. На берегу женщины полоскали белье, болтали, смеялись.

Перешел мост, свернул на Большую улицу. Здесь дома покрупнее, каменные, двухэтажные. Лавки, трактиры, гостиницы. Вывески висели над дверями: «Купец Иванов. Мануфактура», «Трактир Московский», «Чай, сахар, бакалея».

Навстречу шла пара, господин в сюртуке с тростью, дама под руку, в шелковом платье, с зонтиком от солнца. Поравнялись, господин кивнул, я ответил тем же.

Впереди показались кремлевские стены. Красный кирпич, потемневший от времени, башни с зубцами, бойницы. Стены высокие, массивные, крепкие. Подошел ближе, остановился.

Кремль стоял на небольшом возвышении. Девять башен по периметру, четыре с воротами. Стены толстые, сажени полторы, не меньше. Как военный инженер, я сразу оценил, крепость добротная, построена на совесть. Правда, для современной артиллерии уже не преграда, но для своего времени отличное сооружение.

Прошел вдоль стены к Пятницким воротам. Широкие ворота, высокая арка. Над воротами башня, на башне крест. Из ворот выходили люди, служба в Успенском соборе только закончилась.

Купцы шли степенно, руки за спинами, бороды расчесанные, кафтаны длинные, темные. Жены рядом, в шалях, с важными лицами. За ними мещане, мастеровые в чистых рубахах, подпоясанных кушаками. Женщины в цветных сарафанах, платках. Дети вертелись, бегали вокруг неторопливых родителей.

Я прошел через ворота внутрь. Площадь большая, мощеная камнем. Посередине Успенский собор, белый, с золотыми куполами, колокольня высокая и стройная. Собор красивый, нарядный и свежевыкрашенный.

Народ расходился по домам. Кто-то останавливался поговорить со знакомыми, кто-то спешил по делам. У стен кремля торговцы разложили товар, печатные пряники, баранки, квас в бочках, семечки, орехи.

Мальчишка лет десяти зазывно кричал:

— Пряники тульские! Свежие, медовые! Гривенник за фунт!

Подошел, купил пряник. Крупный, темный, с оттиснутым узором. Откусил, сладкий, пряный, с медом и корицей. Вкусно.

Обошел собор, рассмотрел. Архитектура простая, но изящная. Пропорции правильные, линии четкие. Колокольня особенно хороша, ярусы уменьшаются кверху, создают ощущение легкости, устремленности в небо.

Вышел из кремля через другие ворота, пошел к торговым рядам. Гостиный двор располагался неподалеку, длинное каменное здание, два этажа, внизу аркады. В арках лавки, двери открыты, висят вывески.

Воскресенье, торговля шла бойко. Правда, народу поменьше, чем в будни, наверное. Хозяева лавок сидели на порогах зданий, покуривали трубки, разговаривали с соседями. Покупатели заходили к ним, тащили покупки в свертках и узлах.

Я прошелся вдоль рядов, разглядывая товары. Вот лавка с самоварами, целая стена заставлена блестящими посудинами, разных размеров и форм. Круглые, граненые, яйцевидные. Медные, латунные, с чеканкой, с гравировкой. Цены от трех до двадцати рублей.

Дальше лавка с пряниками. Полки тоже забиты, пряники большие и маленькие, простые и печатные, с начинкой и без. Пахло медом, пряностями, ванилью.

Лавка с тканями: ситец, сатин, шелк, бархат. Рулоны сложены горками, концы свисали, показывая узоры. Хозяйка сидела у порога, вязала чулок, поглядывала на прохожих.

Я остановился у лавки, где торговали инструментами и металлическими изделиями. В окне выложены молотки, клещи, напильники, сверла. Внутри на полках виднелись тиски, маленькие наковальни, цепи, замки, дверные петли и другие нужные вещи.

Зашел внутрь. Лавка небольшая, тесная, заставленная товаром. Пахло железом и маслом. За прилавком стоял купец, мужчина лет пятидесяти. Борода седая и окладистая, глаза умные, цепкие. Одет в темно-синюю поддевку, белую, шелковую рубаху.

Увидел меня, поклонился:

— Милости просим, господин! Чем могу служить?

— Посмотреть хочу, что имеется. Интересуют инструменты, металлы.

Купец оживился:

— У нас все есть! Инструмент первого сорта, немецкий, английский. Металл тоже хороший, медь уральская, железо шведское, сталь немецкая. Что точно нужно?

— Пока просто смотрю. Скажите, а медь листовую продаете?

— Продаем. Пуд сорок пять рублей. Товар отличный, без примесей.

Дороже, чем казенная цена. Но для частного лица приемлемо.

— А латунь прутковая?

— Тоже имеется. Пуд тридцать рублей.

Я кивнул. Цены запомнил, на будущее пригодится.

Купец приглядывался ко мне, потом спросил осторожно:

— Позволите узнать, кто будете? Торговец? Мастер?

— Воронцов, смотритель насосно-гидравлической мастерской при пожарной части.

Лицо купца изменилось, стало почтительным:

— А-а! Новый смотритель! Слышал про вас. Говорят, порядок навели, работу наладили. Баташеву насос сделали, он доволен.

Новости в городе расходятся быстро.

— Стараюсь.

— Вот и славно! — Купец протянул руку через прилавок. — Семен Петрович Кондратьев, содержатель сей лавки. Если что понадобится, обращайтесь. Цену хорошую дам, товар у меня отменный.

Пожал его руку:

— Спасибо. Учту.

Я вышел из лавки. Пошел дальше по торговым рядам.

Везде выставлен товар, хозяева зазывают. Вот продают сапоги, ряды кожаных сапог висят на веревках. Там посуда: чугунки, горшки, миски. Дальше бакалея: мешки с мукой, крупой, бочки с солью, соленой рыбой.

Прошел весь гостиный двор, выбрался на другую сторону. Направился в сторону оружейного завода.

Улица вела на окраину. Дома здесь попроще, деревянные, одноэтажные. За заборами огороды, куры роются в пыли, козы жуют траву. Во дворах играли дети, женщины сидели на лавочках, щелкали семечки, болтали, перекрикивались.

Впереди показались корпуса завода. Кирпичные здания, высокие трубы, ворота широкие и железные. Над воротами вывеска: «Императорский Тульский оружейный завод».

Подошел ближе. У ворот караульная будка, стоит часовой, солдат в мундире, с ружьем. Увидел меня, выпрямился.

Я остановился поодаль, посмотрел на территорию завода. Воскресенье, сегодня выходной. Тихо, пусто. Корпуса вытянутые в длину, в стенах рядами окна. Трубы сейчас не дымят. Во дворе сложены поленницы дров, стояли телеги, накрытые тканью.

Часовой окликнул:

— Эй, господин! Вам чего надо?

Я подошел ближе:

— Воронцов, смотритель мастерской. Мимо проходил, решил посмотреть.

Часовой внимательно посмотрел на меня, кивнул:

— Понял, ваше благородие. Но проход воспрещен, только по особому разрешению.

— Я не собирался. Просто мимо проходил, посмотрел.

Постоял еще немного, развернулся, пошел обратно. Думал вот бы здесь работать. Строить паровые машины, модернизировать станки, налаживать производство. Другой масштаб, другие возможности.

Но судьба распорядилась иначе. Пока что у меня мастерская насосов, надо просто их чинить. Что ж, это тоже нужное дело. Главное все хорошо выполнять.

Вернулся в центр города. Проголодался, зашел в трактир «Самоварный» на Большой улице. Вывеска висела над дверью, на ней нарисован самовар, медный, блестящий.

Толкнул дверь, вошел. Внутри просторно, чисто. Столы деревянные, покрыты клеенкой, вдоль стен скамьи. Пахло щами, жареным мясом, табачным дымом. Народу немного, воскресенье, многие обедают дома.

За одним столом сидели трое купцов, солидные, бородатые, они неспешно разговаривали. За другим столом четверо мастеровых, в чистых рубахах, перед ними стояли кружки с квасом, тарелки с едой.

Сел за свободный стол у окна. Подошел половой, молодой парень в фартуке, волосы зачесаны назад, лицо чистое, гладко бритое.

Низко поклонился:

— Здравия желаю, ваше благородие! Что прикажете?

— Щи, жаркое из говядины, пирог с капустой. Чаю потом.

— Слушаюсь! — Половой записал заказ на грифельной доске, побежал на кухню.

Я посмотрел в окно. По улице шли люди, проезжали телеги. Напротив лавка с иконами, в окне выставлены образа: Спаситель, Богородица, Николай Чудотворец.

За соседним столом слышался разговор купцов. Один говорил, остальные слушали:

— … а цены на железо опять подскочили. Московские купцы запросили семьдесят рублей за пуд шведского. Раньше пятьдесят стоило!

Второй вздохнул:

— Война, все подорожало. Теперь настал мир, а цены не падают.

Третий добавил:

— Зато заказов больше. Вот Баташев самовары делает, не успевает. Москва, Петербург берут, даже в Европу отправляют.

Половой принес щи в чугунке, поставил на стол. Хлеб в корзинке, деревянную ложку, солонку. Щи густые, жирные, с мясом, капустой, картошкой. От них валил пар, вкусно пахло.

Ел не торопясь. Щи отличные, наваристые, с кислинкой. Хлеб свежий, мягкий.

За другим столом мастеровые говорили о своем:

— … а начальник наш, Иван Семеныч, совсем зазнался. Работы требует, а плату задерживает. Уже второй месяц должен!

— Эх, были бы другие места… Пошел бы, не раздумывая.

— Куда пойдешь? Везде так. Только на заводе платят исправно, да туда не попасть. Очередь из желающих.

Половой принес жаркое, куски говядины в луковом соусе, жареная картошка, соленые огурцы. Пирог с капустой румяный, горячий, ароматно пах маслом.

Все съел, запил чаем из большого стакана в подстаканнике. Чай крепкий, сладкий.

Расплатился за все вышло двадцать копеек. Половой поклонился:

— Спасибо, ваше благородие! Милости просим еще!

Вышел из трактира. Солнце клонилось к западу, уже часа три или четыре пополудни. Я безцельно бродил по улицам, просто гулял.

Город жил неспешной воскресной жизнью. Вот семья шла в гости, муж спереди, жена под руку, дети следом. Все нарядные, праздничные.

Во дворе мастеровой чинил телегу, стучал молотком по оси, жена подавала инструменты. У колодца женщины набирали воду, ведра скрипели на журавле, бабы ругались между собой и тут же смеялись. На лавочке у дома сидел старик, курил трубку, синий дым клубился в воздухе.

Я медленно шел по улице, смотрел, слушал, думал.

Город живой, работящий. Люди трудятся, действуют, растят детей. Ремесла разные: кузнецы, слесари, плотники, портные, сапожники. Тут много заводов и фабрик. Всюду активная торговля.

Но вот техника старая. Тормозит развитие. Все делается вручную, по старинке, как деды делали.

Насосы ручные, качай рычаг, пока руки не отвалятся. Токарные станки древние, на ножном приводе. Кузнецы бьют молотом, горн раздувает мехами. Воду таскают ведрами, дрова пилят двуручной пилой.

А ведь можно по-другому. Поставить паровые машины, усовершенствовать механизмы, в разы увеличить производительность. Сделать паровые насосы, никакой ручной работы, машина сама качает. Станки перевести на паровую тягу, будут быстрее, точнее, производительнее.

Здесь много чего можно сделать. Применить знания, принести пользу, изменить жизнь людей к лучшему.

Но для этого нужны средства, связи, доверие. Все это надо зарабатывать. Шаг за шагом, дело за делом. У меня сейчас мастерская, надо наладить работу, выполнить заказы, доказать, на что я способен. Потом, может быть, появятся другие возможности.

Главное не сдаваться, работать, идти вперед.

Небо порозовело, солнце опускалось за крыши домов. Пора домой.

Вернулся на Заречную улицу. Матрена Ивановна встретила на крыльце:

— А вот и вы, Александр Дмитриевич! Нагулялись? Ужинать будете?

— Буду.

— Сейчас накрою. Картошка с грибами, огурчики соленые, свежее молочко.

Ужинал я в горнице. За окном темнело, в окнах домов зажигались огни. Тихо, спокойно.

После ужина поблагодарил хозяйку, ушел в свою комнату. Зажег свечу, сел за стол. Достал из ящика письмо Елизаветы, перечитал.

Петербург. Столица. Балы, приемы, светское общество. Отец высокопоставленный чиновник, связи, есть возможности. Приглашение приехать, устроиться на хорошее место.

Все это манит, конечно. Кто откажется от таких перспектив?

Но здесь, в Туле, тоже можно построить что-то стоящее. Город растет, развивается, нужны толковые люди, новые идеи, современные технологии.

Мастерская только начало. Маленькое, скромное, но начало. Дальше будет больше.

Убрал письмо обратно. Погасил свечу. Разделся, лег на кровать.

Проснулся я на рассвете, по привычке. За окном еще серело, но спать не хотелось.

Умылся холодной водой, оделся, надел рабочий сюртук. Позавтракал кашей, которую оставила с вечера Матрена Ивановна, запил чаем. Вышел.

Улица пустая, тихая. Только петухи кричали где-то в огородах, да ворона каркнула на заборе. Шагал быстро, дорога знакомая, каждый день одним путем.

Дошел до мастерской. Дверь не заперта, Гришка уже внутри. Парень стоял у печи, подкладывал дрова. Обернулся, увидел меня, поклонился:

— Доброе утро, Александр Дмитриевич! Печку растопил, пол подмел.

— Молодец.

Прошел внутрь. Тепло, чисто. Гришка работу свою знает, с тех пор, как разрешил ему здесь ночевать, мастерская каждое утро в порядке. Печка топится, пол чистый, инструменты на местах.

Снял сюртук, повесил на гвоздь. Засучил рукава рубашки. Подошел к верстаку, разложил чертежи, которые вчера готовил. Шесть пожарных насосов надо отремонтировать. Точнее, не просто отремонтировать, а улучшить.

Часы на стене показывали без четверти семь. Скоро придут остальные.

В семь ровно вошел Семен. Поздоровался, подошел к верстаку, посмотрел на чертежи:

— Что сегодня делаем, Александр Дмитриевич?

— Сейчас все объясню. Когда остальные придут.

Семен кивнул, начал готовить инструменты. Все аккуратно разложил на верстаке.

Через несколько минут дверь открылась, вошел Трофим. Шел медленно, лицо бледное, под глазами мешки. Поздоровался глухо, прошел к своему месту у горна.

Я посмотрел на него внимательно. От кузнеца слегка пахло перегаром. Глаза красные, руки дрожат.

— Трофим.

Он обернулся, виновато опустил глаза:

— Простите, Александр Дмитриевич… Вчера того… в трактире с Филиппом посидели… Не удержались. Воскресенье ведь было…

— К работе готов?

— Готов, ваше благородие. Работать буду, не сомневайтесь.

— Тогда за дело.

Трофим кивнул, начал раздувать мехами горн. Угли разгорались, краснели. Кузнец работал медленнее обычного, но работал.

Я дождался, пока пришел Иван, парень влетел запыхавшийся, но вовремя. Поздоровался, побежал к верстаку помогать Гришке.

Прошло четверть часа. Филиппа все не было. Я подошел к верстаку с разобранными насосами, начал осматривать детали. Поршни изношены, клапаны потрескались, цилиндры внутри с раковинами.

Дверь распахнулась, вошел Филипп. Помятый, бледный, глаза воспаленные. От него несло перегаром так, что чувствовалось за три шага. Он прошел внутрь, не глядя на меня, направился к станку.

— Филипп.

Остановился, обернулся неохотно:

— Чего?

— Опоздал на сорок минут.

Он пожал плечами:

— Проспал.

— Вычту из жалованья. Становись к работе.

Филипп буркнул что-то неразборчивое, кивнул, пошел к станку. Сел на табурет, держался за голову.

Собрал всех у верстака с чертежами:

— Слушайте внимательно. Объясню один раз.

Все подошли, встали вокруг. Филипп стоял в стороне, хмурый.

Я развернул первый чертеж, план модернизации насоса:

— Нам заказали ремонт шести пожарных насосов. Но мы не будем просто чинить. Будем улучшать.

Семен удивленно поднял брови:

— Александр Дмитриевич, а разве можно? Ведь конструкция старая, проверенная…

— Проверенная не значит лучшая. Если делать то делать правильно.

Я показал на чертеж, объяснил:

— Первое. Кожаные клапаны заменяем на медные. Кожа быстро изнашивается, сохнет, трескается. Медь служить будет годами. Клапаны делаем по этой схеме, седло медное, тарелка тоже медная, притертая по конусу. Полная герметичность полная.

Семен наклонился над чертежом, изучал:

— Умно. Только сложнее в изготовлении.

— Справимся. У нас теперь станок работает. — Я показал следующий чертеж. — Второе. Увеличиваем диаметр поршней на полвершка. С трех вершков до трех с половиной. Больше диаметр, больше объем воды за один ход. Производительность вырастет процентов на тридцать.

Трофим почесал затылок:

— Это ж совсем другая конструкция будет! Поршни новые точить, цилиндры растачивать…

— Именно. Зато струю на шесть саженей даст, а не на три, как сейчас.

Трофим медленно кивнул:

— Это дело… Только работы много.

— Работы хватит всем. — Я развернул третий чертеж, самый сложный. — Третье. Главный насос, самый большой, делаем с двумя цилиндрами. Вот схема. Два цилиндра, два поршня, один общий рычаг. Когда один поршень идет вверх, второй вниз. Двойная мощность, непрерывная подача воды.

Все молчали, разглядывали чертеж. Семен провел пальцем по линиям:

— Это сложно. надо объединить работу двух цилиндров…

— Рычаг один, коромысло общее. Само синхронизируется. Механика простая, работать будет.

Трофим присвистнул:

— Вот это размах! Такого насоса в Туле еще не видели!

Филипп хмуро молчал, держась за голову. Я посмотрел на него:

— Вопросы есть?

Он буркнул:

— Нет.

— Хорошо. Тогда распределяю работу. Семен, ты со мной. Чертим детали, рассчитываем размеры для каждого насоса. Потом ты на станке будешь точить поршни и втулки.

Семен кивнул:

— Понял.

— Трофим, ты куешь заготовки для клапанов. Медь листовую режем на квадраты, греешь в горне, куешь в форму тарелок. Потом я на станке обточу до нужного размера. Также куешь кронштейны, крепеж, все металлические детали по списку.

Трофим кивнул:

— Будет сделано.

— Филипп, ты на станке точишь поршни. Чугунные заготовки есть, вот они. — Показал на кучу круглых чугунных болванок в углу. — Сначала черновая обточка, потом чистовая. Размер точный, допуск не больше одной сотой вершка. Проверяю по линейке. Брак не принимаю.

Филипп кивнул молча.

— Гришка, Иван, вы полируете цилиндры изнутри. Берете наждачную бумагу, масло, полируете до блеска. Стенки должны быть гладкие как стекло, чтобы поршень ходил свободно, без заедания.

Парни кивнули:

— Слушаемся!

Я свернул чертежи:

— За работу. Времени мало, на все три недели. Работаем с семи утра до шести вечера. Перерыв на обед час. Вопросы?

Никто не ответил.

— Тогда начали.

Все разошлись по местам. Трофим пошел к горну, начал резать медный лист на квадраты. Гришка с Иваном взяли первый цилиндр, понесли к верстаку. Семен остался со мной у чертежей.

Филипп медленно поднялся, пошел к станку. Сел, запустил станок ножным приводом. Маховик закрутился, ремень зашуршал. Взял чугунную болванку, зажал в патрон. Поднес резец.

Я сел рядом с Семеном, достал чистый лист бумаги. Начал чертить. Первая деталь медный клапан. Диаметр два вершка, толщина три линии. Конус притирки под углом сорок пять градусов. Отверстие по центру под шток, диаметр полвершка.

Семен смотрел через плечо:

— Александр Дмитриевич, а резьбу на штоке делать?

— Нет. Шток гладкий, фиксация шплинтом. Резьба в воде быстро ржавеет, заклинивает.

— Умно.

Чертил аккуратно, линии ровные, размеры точные. Каждая деталь должна быть рассчитана правильно, иначе насос работать не будет.

Закончил чертеж клапана, начал следующий, поршень. Чугунный круг диаметром три с половиной вершка, высота два вершка. По краю канавка под кожаную прокладку. Шток по центру, диаметр один вершок.

Семен спросил:

— А кожаную прокладку где возьмем?

— Есть на складе. Кожа выделанная, толстая. Режем полосами, сшиваем кольцом, пропитываем маслом. Будет служить.

— Понял.

Работал сосредоточенно. Вокруг шумела мастерская, горн гудел, станок скрежетал, молот Трофима звенел по металлу. Привычные звуки. Музыка работы.

К середине дня начертил все основные детали. Двадцать три чертежа, клапаны, поршни, штоки, втулки, кронштейны, фланцы. Все с размерами, допусками, примечаниями.

Семен изучал чертежи, кивал:

— Работы недели на две. Может, три.

— Управимся. Главное точность. Каждая деталь должна подходить идеально.

Встал, размял спину. Прошелся по мастерской, проверил работу.

Трофим стоял у горна, раскаленный медный квадрат лежал на наковальне. Кузнец бил молотом, придавая форму. Медь пластичная, поддается легко. Из плоского квадрата получалась вогнутая тарелка, заготовка для клапана.

— Хорошо, — сказал я. — Еще двадцать таких надо.

Трофим вытер пот со лба:

— Сделаю. К вечеру штук десять будет.

Подошел к Гришке с Иваном. Парни сидели у верстака, полировали цилиндр изнутри. Длинная деревянная палка, на конце обмотана наждачной бумагой, смоченной маслом. Вставляют внутрь цилиндра, крутят, вытаскивают, снова вставляют. Монотонная работа, но важная.

— Как идет?

Гришка показал цилиндр:

— Вот, глядите. Уже глаже стало.

Заглянул внутрь. Стенки блестели, но еще видны царапины, раковины.

— Продолжайте. Должно быть как зеркало.

— Будет, Александр Дмитриевич!

Подошел к Филиппу. Слесарь сидел за станком, точил чугунную болванку. Стружка сыпалась, резец скрежетал. Филипп работал медленно, часто останавливался, держался за голову.

Я встал рядом, наблюдал. Поршень получался кривой, с одной стороны диаметр больше, с другой меньше. Филипп не контролировал подачу резца, вел неровно.

Подождал, пока он закончит проход. Филипп остановил станок, вытащил деталь. Протянул мне:

— Вот.

Взял, осмотрел. Приложил линейку. Измерил диаметр в трех местах. Сверху три вершка пятьдесят три сотых. Посередине три сорок девять. Снизу три сорок семь.

— Брак. Разница шесть сотых вершка. Допуск два сотых.

Филипп зло сощурился:

— Да вижу я! С кем не бывает!

— Переделывай.

Он швырнул деталь на верстак, та покатилась, упала на пол с грохотом:

— Сколько можно! Работы и так выше крыши!

Я спокойно посмотрел на него:

— Ты в нормальном состоянии?

— Нормальном! Просто вчера устал немного.

Я наклонился ближе. От него несло перегаром так, что глаза щипало.

— От тебя за версту несет. Иди домой. Протрезвей. Завтра приходи в нормальном виде.

Филипп вскочил с табурета:

— Как это домой⁈ А оплата как⁈

— Пусть тебя это не беспокоит. В таком состоянии только портишь детали. Иди.

Лицо у него побагровело:

— Да кто вы такой⁈ Приехали тут, командовать вздумали! Я десять лет в слесарях, а вы меня учить!

Трофим оставил молот, подошел:

— Филька, не горячись…

Филипп не слушал:

— Работы навалили как на каторжных! Переделки, модернизации! Раньше Сидоров был человек понимающий! Можно было спокойно работать!

Я сложил руки на груди, смотрел на него невозмутимо:

— Сидоров уволен. За пьянство в том числе. Хочешь так же, пожалуйста.

Филипп схватил фартук, сорвал с себя, швырнул на пол:

— Да пошел ты! Сам делай, раз такой умный!

Трофим попытался остановить:

— Филька, одумайся! Куда пойдешь?

— Надоело! Найду другое место! Слесари везде нужны!

Он развернулся, пошел к двери. Распахнул ее с силой, вышел, хлопнул так, что стекла в окнах дрогнули.

В мастерской повисла тишина. Все стояли, смотрели на дверь. Гришка с Иваном переглянулись испуганно. Семен нахмурился.

Трофим виновато опустил голову:

— Александр Дмитриевич… Это я его вчера в трактир затащил. Я виноват. Простите…

Я подошел, поднял с пола фартук, повесил на гвоздь:

— Ты пришел на работу вовремя. И работаешь, несмотря на плохое самочувствие. Он опоздал, нарушил дисциплину, сделал брак, нагрубил начальству. Разница понятна?

Трофим кивнул:

— Понятна.

Семен добавил:

— Филипп горячий. Остынет, вернется. Ему деваться некуда. Других мест в городе для слесаря нет.

— Может, и вернется, — ответил я. — А может, нет. Это его дело. Наше дело работу делать. Его часть я возьму на себя.

Подошел к станку, сел на освободившееся место. Взял испорченную Филиппом заготовку, зажал в патрон. Запустил станок ножным приводом.

Семен подошел, встал рядом:

— Александр Дмитриевич, показать, как лучше?

— Покажи.

Он наклонился, показал, как правильно вести резец, как контролировать подачу, как проверять размер на ходу. Объяснял терпеливо, подробно.

Я слушал, запоминал. Инженерное образование это хорошо, но практические навыки слесаря тоже нужны. Семен мастер опытный, у него можно многому научиться.

Начал точить. Медленно, осторожно. Резец шел ровно, стружка сыпалась тонкой лентой. Останавливался каждые два-три оборота, проверял размер линейкой. Корректировал подачу.

Через полчаса закончил. Вытащил деталь, измерил в трех местах. Три вершка пятьдесят одна сотая везде. Допуск одна сотая. Отлично.

Семен кивнул одобрительно:

— Хорошо получилось. Быстро учитесь.

— Спасибо.

Положил готовый поршень на верстак, взял следующую заготовку. Работы много, двенадцать поршней надо сделать. Три на главный насос с двумя цилиндрами, по одному на каждый из остальных пяти, еще три запасных.

Работал до обеда. К часу дня сделал четыре поршня. Руки устали, спина затекла, но работа продвигалась.

Часы пробили час. Я встал, размял плечи:

— Обед. Час времени. В два возвращаемся.

Работники отложили инструменты. Трофим загасил горн, присыпал угли золой. Семен вытер руки тряпкой. Гришка с Иваном убрали цилиндр, накрыли тряпкой.

Все разошлись. Я остался. Прошелся по мастерской, осмотрел сделанное за утро. Десять клапанных тарелок у Трофима, хорошая работа. Один цилиндр почти отполирован у парней. Четыре поршня готовы. Неплохо.

Вышел, запер дверь. Пошел домой обедать.

Без Филиппа работа замедлится. Но ничего, справимся. Главное качество, а не скорость. Если вернется, хорошо. Если нет, найду другого слесаря.

Пока шагал по улице, думал о работе. Надо успеть к сроку. Три недели это мало для шести насосов с модернизацией. Придется работать по вечерам, может, и по ночам.

Остаток дня после обеда мы работали в том же ритме хотя без Филиппа чувствовалось, что времени уйдет больше. Вечером все разошлись, Гришка остался в мастерской.

Вторник начался как обычно. Я пришел в мастерскую к семи, Гришка уже растопил печь, подмел пол. Парень выглядел бодрым, отдохнувшим, спал здесь, в тепле, на соломе за печкой.

— Доброе утро, Александр Дмитриевич!

— Доброе. Как спалось?

— Хорошо! Тепло, тихо. Спасибо вам.

Кивнул, прошел к верстаку. Разложил вчерашние чертежи, проверил список работ. Сегодня надо сделать еще восемь поршней, двадцать клапанных тарелок, отполировать три цилиндра. Много.

Пришли остальные, Семен вовремя, бодрый. Трофим чуть позже, но трезвый, с ясными глазами. Иван прибежал запыхавшийся, но успел вовремя.

Филиппа не было.

Я не стал ждать, сразу начал:

— За работу. Семен, продолжаешь чертить детали для второго насоса. Трофим, куешь клапаны. Гришка, Иван, полируете цилиндры. Я на станке.

Все разошлись по местам. Работа закипела.

Я сел за токарный станок, зажал чугунную заготовку в патрон. Запустил станок ножным приводом, маховик закрутился, ремень зашуршал. Поднес резец.

Вчера делал поршни под руководством Семена. Сегодня сам. Надо втулку выточить, медная труба, внутренний диаметр точный, стенка ровная.

Взял медную заготовку, литой цилиндр, грубый, с наплывами. Зажал в патроне, проверил центровку. Включил подачу.

Резец вошел в металл, стружка посыпалась. Медь мягче чугуна, точится легче. Вел резец осторожно, контролировал глубину. Прошел первый раз, снял два миллиметра.

Остановил станок, измерил. Внешний диаметр получился неровный, с одной стороны больше, с другой меньше. Заготовка установлена не по центру.

Снял, переставил, проверил по отвесу. Зажал снова, затянул покрепче. Запустил.

Второй проход. Стружка сыпалась ровной лентой, резец шел плавно. Лучше.

Остановил, измерил. Все равно неровно, хоть и меньше. Разница полмиллиметра.

Семен подошел, посмотрел:

— Заготовка была изначально кривая. Литье неровное. Надо сначала торец подрезать, чтобы базу ровную получить.

Показал, как правильно. Подрезал торец подрезным резцом, плоская поверхность получилась, ровная. Потом от этой поверхности начал точить.

Третий проход. Теперь пошло как надо. Стружка сыпалась равномерно, диаметр уменьшался ровно по всей длине.

Остановил, измерил. Ровно. Разница меньше десятой миллиметра. Допуск укладывается.

— Вот теперь правильно, — сказал Семен. — Видите ваше благородие? Все дело в базировании. Сначала базу создаете, потом от нее работаете.

— Понял. Спасибо.

Продолжил. Еще три прохода, черновых, снимал по миллиметру. Потом чистовой, снимал десятые доли, аккуратно, медленно. Проверял каждый оборот.

Через час втулка была готова. Внешний диаметр точный, стенка ровная. Теперь надо расточить внутри.

Перевернул заготовку в патроне, зажал за готовую часть. Взял расточной резец, длинный, на штанге. Вставил внутрь втулки.

Расточка сложнее, чем обточка. Резец длинный, может вибрировать, уводить в сторону. Надо вести плавно, без рывков, подачу минимальную ставить.

Запустил станок. Резец пошел внутрь, снимая металл. Стружка выходила мелкая, крошкой. Вел медленно, осторожно.

Первый проход закончил, вытащил резец. Измерил внутренний диаметр нутромером. Неровно, в начале больше, в конце меньше. Резец увело.

Семен снова подошел, посмотрел:

— Резец слишком далеко выпустили из резцедержателя. Вибрирует. Надо покороче зажать, чтобы был жестче.

Переставил резец, зажал покороче. Еще проход. Лучше, но все равно не идеально.

Третий проход. Подачу еще уменьшил, вел еще медленнее. Резец шел ровно, не дрожал.

Вытащил, измерил. Диаметр ровный по всей длине, три вершка точно. Допуск меньше сотой.

Готово.

Вытащил втулку из патрона, осмотрел. Блестит, ровная, гладкая. Хорошая работа.

Положил на верстак к остальным деталям. Посмотрел на часы, десять утра. Одна втулка за три часа. Надо сделать еще двенадцать.

Медленно. Слишком медленно. Филипп за это время пять штук делал.

Но что делать? Придется самому. Не бросать же работу.

Взял следующую заготовку, зажал в патрон. Начал сначала.

Вторая втулка пошла быстрее. Уже знал, где ошибки, как их избегать. Справился за два с половиной часа.

К обеду сделал две втулки. Руки устали, спина затекла, глаза слезились от напряжения. Но работа шла.

Уже час. Обед.

Работники отложили инструменты. Трофим вытер пот со лба, у горна жарко, он весь день бил раскаленный металл молотом. Семен убрал чертежи. Гришка с Иваном вытерли руки, за утро они отполировали полтора цилиндра, руки черные от масла и наждачной пыли.

— Обед час, — сказал я. — В два возвращаемся.

Все разошлись. Я остался, прошелся по мастерской. Осмотрел работу.

У Трофима готово пятнадцать клапанных тарелок. Хорошо. У парней полтора цилиндра отполировано, медленно, но качественно, стенки блестят. Семен начертил детали для второго насоса, восемь чертежей.

У меня две втулки. Мало.

Надо работать быстрее. Или дольше.

Вышел, пошел домой. По дороге думал: если так пойдет, не успеем к сроку. Три недели это двадцать один день. Шесть насосов значит, по три с половиной дня на каждый. Слишком мало.

Придется задерживаться по вечерам. Может, работать по ночам.

Матрена Ивановна встретила в горнице:

— Александр Дмитриевич! Проголодались? Щи сварила, котлеты сделала.

— Спасибо.

Поел быстро. Щи горячие, наваристые. Котлеты из говядины, с луком, вкусные. Запил квасом.

Хозяйка села напротив, смотрела озабоченно:

— Александр Дмитриевич, вы совсем замотались. Лицо осунулось, под глазами темно. Отдыхать надо!

— Работы много. Отдохну потом.

— Эх, вы… Работа работой, а здоровье беречь надо.

Я встал, поблагодарил за обед. Вернулся в мастерскую без четверти два.

Работники уже пришли. Семен проверял вчерашние чертежи, Трофим раздувал горн, Гришка с Иваном готовили следующий цилиндр.

Сел за станок, продолжил работу.

Третья втулка. Четвертая. Пятая. Руки уже делали автоматически, зажать заготовку, подрезать торец, точить внешний диаметр, перевернуть, расточить изнутри. Проверить, отложить.

К шести вечера сделал восемь втулок. Не двенадцать, но больше, чем утром.

Часы пробили шесть. Работники начали собираться. Трофим загасил горн, Семен убрал чертежи. Гришка с Иваном вытерли руки, надели куртки.

Семен подошел:

— Вы себя не загоняйте, ваше благородие. Работа не волк.

— Не загоню. Иди.

Он ушел. Трофим тоже попрощался, вышел. Иван побежал домой.

Гришка остался. Подошел, спросил:

— Александр Дмитриевич, вам помочь чем? Я могу.

Посмотрел на него. Парень худой, но крепкий. Глаза умные, руки ловкие. Уже научился многому за эти недели.

— Можешь подавать заготовки, убирать стружку. Если устанешь, ложись спать. Я буду работать еще.

— Не устану! Помогу!

Кивнул. Продолжил работу.

Девятая втулка. Десятая. За окном стемнело. Зажег лампы, две керосиновых лампы на верстаках, еще одну над станком. Свет тусклый, желтый, но видно.

Гришка подавал заготовки, убирал готовые детали, подметал стружку. Работал молча, старательно.

Одиннадцатая втулка. Двенадцатая. Руки болели, пальцы затекли. Глаза слезились, весь день смотреть на вращающийся металл, напрягать зрение.

Но это последняя втулка. Надо доделать.

Зажал заготовку, подрезал торец. Точил внешний диаметр, три прохода, медленно, аккуратно. Перевернул. Расточил внутри, два прохода, осторожно.

Готово.

Вытащил, измерил. Размеры точные. Отложил на верстак к остальным.

Двенадцать втулок. Все готовы.

Остановил станок, выпрямился. Спина затекла так, что разгибался с трудом. Руки дрожали от усталости. Но работа сделана.

Посмотрел на часы. Половина одиннадцатого вечера. Четыре с половиной часа сверх рабочего дня.

Гришка стоял у верстака, зевал, но не ложился:

— Александр Дмитриевич, все сделали?

— Все. Спасибо за помощь. Ложись спать.

— А вы?

— Я тоже скоро пойду.

Гришка кивнул, пошел в свой угол за печкой. Я слышал, как он стелил солому, укрывался тулупом.

Я прошелся по мастерской, погасил две лампы, одну оставил гореть, Гришке на ночь. Надел сюртук, шапку.

Вышел, запер дверь. На улице темно, тихо. Луна светила, серебрила крыши домов. Холодно, майские ночи еще прохладные.

Я медленно шел домой. Устал так, что ноги еле передвигал. Но завтра новый день. Надо делать клапаны, дорабатывать поршни, начинать сборку первого насоса.

Филипп не вернулся. Значит, не вернется. Придется работать самому. Ничего, справлюсь.

Поршень лежал на ладони, чугунный круг, тяжелый, шероховатый после черновой обточки. Провел пальцем по поверхности, чувствуются неровности, бугорки от литья. Надо снять еще полмиллиметра, довести до чистоты.

Зажал заготовку в патроне станка, проверил центровку. Покрутил рукой, вращается ровно, без биения. Хорошо.

Я сидел в мастерской, затаив дыхание, трудился над поршнем. Другие работники стояли неподалеку, каждый занят своим делом. Семен подошел к Трофим отдать заготовки, Гришка помогал Ивану, они разбирали насос.

Я взял резец, закрепил в держателе. Проверил угол заточки, сорок пять градусов, правильно. Режущая кромка острая, без сколов.

Сел на табурет, поставил ноги на педаль привода. Нажал, маховик начал раскручиваться, медленно сначала, потом быстрее. Ремень натянулся, зашуршал. Патрон завертелся, поршень превратился в серое кольцо.

Подвел резец к заготовке. Коснулся металла, пошла стружка. Тонкая, серая, закручивалась спиралью, падала на поддон. Запах горячего металла, звук скрежета.

Я плавно, равномерно вел резец. Подача маленькая, десятые доли миллиметра. Чистовой проход, нельзя торопиться. Одна ошибка, и деталь испорчена, начинай сначала.

Прошел треть длины. Остановил подачу, отвел резец. Педалью замедлил станок, остановил. Достал линейку, измерил диаметр. Три вершка сорок восемь сотых. Надо три пятьдесят. Еще две сотых снять.

Снова запустил станок. Подвел резец, углубил на волосок. Продолжил проход.

Металл снимался ровно. Поверхность становилась гладкой, блестящей. Хороший чугун, без раковин, плотный.

Дошел до середины заготовки. Вдруг раздался резкий треск, резец дернулся, станок завибрировал. Я отвел резец, остановил подачу.

Осмотрел режущую кромку. Треснула. Кусок металла откололся, край зазубрился.

Остановил станок, вытащил резец. Осмотрел внимательно. Трещина пошла от кромки вглубь, резец стал негоден. Износился.

Встал, подошел к ящику с инструментами. Открыл, внутри резцы разных размеров, напильники, сверла. Поискал нужный резец. Нашел, достал. Осмотрел, тупой, заточки нет. Придется точить самому.

Я подошел к точилу в углу мастерской. Большой каменный круг на оси, внизу педаль. Налил воды в ванночку под кругом, чтобы металл не перегревался.

Сел, поставил ногу на педаль. Раскрутил точильный круг. Поднес резец к камню, посыпались искры, металл завизжал.

Я точил медленно, равномерно. Снимал металл понемногу, формируя режущую кромку. Угол сорок пять градусов, как положено. Проверял на глаз, корректировал.

— Александр Дмитриевич, позвольте, я бы заточил, — подошел Семен. — У меня рука набита.

— Спасибо. Сам справлюсь.

Семен кивнул, вернулся к своей работе.

Я доточил резец, отвел от круга. Остановил точило. Провел большим пальцем по режущей кромке, острая, цепляется за кожу.

Проверил на ногте старым способом, провел кромкой, осталась царапина. Хорошо наточен.

Вернулся к станку. Установил новый резец в держатель, затянул. Проверил вылет, не слишком длинный, чтобы не вибрировал.

Запустил станок. Подвел резец к заготовке. Металл пошел снова. Стружка сыпалась ровной лентой.

Дошел до конца заготовки. Отвел резец, остановил станок. Измерил диаметр в трех местах: начало, середина, конец. Везде три вершка пятьдесят сотых. Допуск одна сотая. Отлично.

Вытащил поршень, осмотрел. Поверхность гладкая, блестящая. Провел пальцем, везде ровно, без ступенек. Хорошая работа.

Отложил на верстак к готовым деталям. Посмотрел на часы, половина одиннадцатого. Только утро, а уже устал. Проклятый резец сломался некстати мы потеряли время на заточку.

Взял следующую заготовку. Сегодня надо сделать еще шесть поршней.

Мы усердно работали до обеда. К часу дня я сделал четыре поршня. Руки затекли, спина ныла. Но работа спорилась.

Домой обедать не пошел, отправил Гришку чтобы принес. Матрена Ивановна передала борщ и котлеты.

Поел вместе с Грищкой, поделился с ним снедью. Борщ горячий, наваристый, со сметаной. Котлеты сочные. Запил квасом.

После обеда я продолжил работу. Сделал пятый поршень, затем шестой, седьмой.

К шести вечера все поршни были готовы. Работники начали собираться. Семен спросил:

— Александр Дмитриевич, может, хватит на сегодня? Вы третий день до ночи работаете.

— Еще немного. Клапаны начну собирать.

Семен покачал головой, но не стал спорить. Попрощался, ушел. Трофим тоже ушел. Иван задержался:

— Александр Дмитриевич, может, помочь? Я могу остаться. Поработаем вместе с Гришкой.

— Оставайся. Понадобишься.

Иван обрадовался, скинул куртку.

Я подошел к верстаку с клапанами. Медные тарелки лежали штабелем, Трофим наковал их, надо теперь обточить до точного размера, притереть к седлам.

Взял первую тарелку, зажал в патроне станка. Деталь небольшая, легкая, крепить неудобно. Я зажал ее через медные прокладки, чтобы не помять.

Запустил станок. Обточил внешний диаметр, два вершка ровно. Потом конус с внутренней стороны, под углом сорок пять градусов, для притирки к седлу.

Снял, осмотрел. Хорошо. Взял седло, медное кольцо с конусом внутри. Приложил тарелку к седлу, покрутил, не входит плотно, есть зазоры.

Надо притереть. Взял притирочную пасту, мелкий абразивный порошок, смешанный с маслом. Намазал на конус тарелки. Вставил в седло, начал крутить туда-сюда.

Иван и Гришка стояли рядом, смотрели во все глаза:

— А это зачем, Александр Дмитриевич? — спросил Гришка.

— Притирка. Чтобы клапан к седлу плотно прилегал. Зазора не должно быть, иначе вода будет просачиваться.

— А как узнать, что уже хорошо притерлось?

— Вот смотри.

Я вытер тарелку от пасты, приложил к седлу. Покрутил, вытащил. На конусе седла осталась полоска, блестящая дорожка по кругу.

— Видите? Вот где они касаются. Надо, чтобы дорожка была ровная, по всему кругу, без пропусков. Это значит хорошо притерлось.

Парни кивнули:

— Поняли.

Я продолжил притирать. Крутил, крутил, проверял. Дорожка становилась шире, ровнее. Через десять минут была готова по всему кругу шла ровная полоска.

Проверил герметичность. Намочил седло водой, вставил тарелку, прижал. Перевернул, вода не капает. Держит.

— Готово. Теперь надо таких же еще двадцать три штуки сделать.

Иван присвистнул:

— Долго это…

— Долго. Поэтому помогайте. Вот, возьмите следующую тарелку, намажьте пастой, притирайте. Я покажу, как правильно.

Показал парням, как держать, как крутить, как проверять. Они схватывали быстро, руки ловкие.

Работали втроем. Я обтачивал тарелки на станке, Иван и Гришка притирали их к седлам. Дело пошло быстрее.

За окном стемнело. Гришка зажег лампы. Работали дальше.

К девяти вечера сделали двенадцать клапанов. Еще двенадцать осталось.

Иван зевал, глаза слипались, но держался:

— Александр Дмитриевич, продолжаем?

Я посмотрел на парней. Устали, лица бледные. Но не жалуются, работают.

— Хватит на сегодня. Завтра доделаем. Ваня иди домой, Гриша ложись спать.

— А вы?

— Я еще немного поработаю. Иди.

Долго упрашивать не пришлось. Иван надел куртку, попрощался, ушел. Гришка отправился обустраивать свою постель за печкой.

Я остался один. Вскоре Гришка уже спал в своем углу за печкой, слышно, как он тихо сопит.

Я продолжил работу. Обточил и притер еще три клапана. Руки дрожали от усталости, глаза слезились.

К одиннадцати вечера я остановился. На сегодня хватит.

Погасил лампы, кроме одной. Надел сюртук, шапку. Вышел, запер дверь.

На улице тихо и темно. Луна скрылась за облаками, звезды потускнели. Холодный ветер задувал в лицо.

Я медленно шел домой. Ноги отяжелели, спина болит. Неплохо так сегодня отработал, часов четырнадцать. Устал.

Но это приятная усталость. Главное, работа продвигается. Еще девять клапанов, три поршня, и можно начать сборку первого насоса. К пятнице первый будет готов.

Если Филипп не вернется, значит, не вернется. Справлюсь без него. Пришел домой и рухнул в постель не раздеваясь.

Утром отправился в мастерскую пораньше. Пришел а там уже стучит молоток. Гришка что-то чинил у верстака. Парень обернулся, увидел, что я пришел, смутился:

— Простите, Александр Дмитриевич! Хотел тихонько… Я уже растопил печку, воды нагрел.

Я подошел к рукомойнику, Гришка действительно нагрел воды в чугунке.

— Спасибо. А ты когда проснулся?

— Да я в шесть встал. Привык рано. В деревне всегда с петухами вставали.

Кивнул. Хороший парень, старательный. Нам вроде повезло с ним.

Подошел к верстаку с клапанами. Вчера сделал пятнадцать штук, еще девять осталось. Сегодня доделаю, начну собирать первый насос.

Ровно в семь пришел Семен. Поздоровался, осмотрелся:

— Александр Дмитриевич, вы что, допоздна работали?

— Да, вчера засиделся допоздна. Ничего страшного, парни помогли.

Семен покачал головой, но промолчал. Пошел к своему месту, начал раскладывать чертежи.

Вскоре пришел Трофим, за ним Иван. Оба бодрые, хотя Иван позевывал.

Филиппа не было.

Я распределил работу:

— Семен, продолжай чертить детали для третьего насоса. Трофим, на тебе кузнечная работа: кронштейны, крепеж по списку. Иван, полируй цилиндры. Гришка, ты помогаешь ему. Я доделываю клапаны, потом начну сборку первого насоса.

Все разошлись по местам.

Я сел за станок, взял очередную клапанную тарелку. Зажал в патроне, запустил станок. Обточил до размера, снял, притер к седлу. Проверил герметичность, держит.

Шестнадцатая. Семнадцатая. Восемнадцатая.

Работал сосредоточенно, машинально. Руки уже сами знали, что делать. Зажать, обточить, снять, притереть, проверить, отложить.

К одиннадцати утра все двадцать четыре клапана были готовы. Разложил их на верстаке, медные тарелки блестели, ровные, одинаковые.

Теперь можно начинать сборку.

Я подошел к первому насосу. Цилиндр отполирован, блестит изнутри. Поршень готов, с кожаной прокладкой. Клапаны готовы. Шток, кронштейны, фланцы, все на месте.

Начал собирать. Сначала установил в корпус клапаны. Нижний клапан всасывающий, верхний нагнетающий. Притянул болтами, проверил, чтобы ходили свободно, не заедали.

Потом вставил поршень в цилиндр. Медленно, осторожно, чтобы не повредить прокладку. Поршень вошел плотно, но свободно. Толкнул рукой, ходит ровно, без люфта.

Прикрутил шток к поршню. Вывел шток наружу через сальник. Набил сальник пенькой, пропитанной маслом, затянул гайку. Проверил, не течет.

Затем установил рычаг. Длинное деревянное коромысло, дубовое, прочное. Один конец крепится к штоку, другой рукоять для качания. Прикрутил болтами, проверил, качается свободно, не заедает.

Работал сосредоточенно. Вокруг шумела мастерская, Трофим молотил по наковальне, Семен чертил, скрипя пером, Иван с Гришкой полировали цилиндр, тихонько переговаривались.

К часу дня первый насос был собран наполовину. Основные детали на месте, осталось мелочи, прокладки поставить, болты затянуть, прикрутить присоединительные фланцы.

Я выпрямился, размял спину. Руки грязные, в масле и металлической пыли. Вытер о тряпку.

Пробило час. Обед.

— Перерыв, — объявил я. — Час времени.

Работники отложили инструменты. Я тоже пошел домой.

Пообедал быстро, щи, гречневая каша, хлеб. Матрена Ивановна причитала:

— Совсем на себя не похожи, Александр Дмитриевич! Исхудали, осунулись!

— Ничего, скоро закончу. Отдохну, как следует.

Вернулся в мастерскую без четверти два. Работники уже на месте.

Продолжил сборку. Поставил прокладки между фланцами, затянул болты. Подсоединил всасывающий патрубок, нагнетательный. Проверил все соединения, все сидят плотно, не течет.

Качнул рычаг, поршень пошел вниз. Всасывающий клапан открылся с тихим щелчком. Поднял рычаг, поршень пошел вверх, открылся клапан нагнетательный.

Работает. Пока без воды, но главное механизм работает правильно.

Я стоял и смотрел на насос. Первый готов. Еще пять впереди, но первый самый важный. Доказательство, что конструкция правильная.

— Александр Дмитриевич, — окликнул Семен. — К вам гость.

Обернулся. В дверях стоял брандмайор Крылов, в мундире, фуражке, руки за спиной. Осматривался вокруг.

Я вытер руки о тряпку, подошел:

— Федор Иванович. Здравствуйте.

— День добрый, Александр Дмитриевич. — Крылов прошел внутрь, оглядел мастерскую. — Как дела? Работа идет?

— Идет. Первый насос почти готов. Вот, смотрите.

Подвел его к верстаку с насосом. Крылов подошел ближе, наклонился, чтобы рассмотреть.

Долго молчал. Провел рукой по цилиндру, по клапанам. Взялся за рычаг, качнул, механизм сработал плавно.

Потом выпрямился, посмотрел на меня:

— Это что? Совсем не так выглядит, как было!

— Я его модернизировал. Улучшил конструкцию.

Крылов нахмурился:

— Я заказывал ремонт, Александр Дмитриевич. А не переделку. Вы самовольничаете.

Я спокойно встретил его взгляд:

— Федор Иванович, если просто починить, через полгода опять сломается. Кожаные клапаны быстро изнашиваются. Поршни старого диаметра имеют низкую производительность. Я сделал лучше. Медные клапаны служить будут годами. Увеличил поршни, производительность выросла на треть.

Крылов слушал, хмурился. Подошел ближе к насосу, снова наклонился, осмотрел клапаны:

— Медные, говорите? А работать будут? Вода же под давлением…

— Будут. Конус притертый, полная герметичность. Проверил лично.

Крылов выпрямился, скрестил руки на груди:

— Александр Дмитриевич, я человек простой. Мне теория не нужна. Мне результат нужен. Будет работать, хорошо. Не будет, вопросы будут уже к вам.

— Будет работать. Гарантирую.

Крылов помолчал, посмотрел на меня оценивающе. Потом кивнул:

— Ладно. Верю на слово. Офицерскому слову верю. — Походил вокруг насоса, еще раз осмотрел. — Когда все шесть будут готовы?

— Через неделю. Может, чуть раньше.

— Неделя… — Крылов нахмурился. — Губернатор торопит, понимаете? Требует отчет. Хочет видеть результат. Он человек нетерпеливый.

Внутри что-то сжалось. Губернатор. Еще одна инстанция, которая следит, торопит, стоит над душой.

— Успеем, — ровно сказал я. — Даю слово.

Крылов внимательно посмотрел на меня:

— Вы, Александр Дмитриевич, упрямый. Это хорошо. Но смотрите, не перегните. — Кивнул на мастерскую. — Один работаете за двоих. Лицо серое, под глазами синяки. Так недолго и здоровье подорвать.

— Справлюсь.

— Ну смотрите. — Крылов надел фуражку. — Жду через неделю. Надеюсь, не подведете.

— Не подведу.

Крылов кивнул, развернулся, вышел. Захлопнул за собой дверь. Я неподвижно стоял на месте, думал, успеем ли.

Подошел Семен:

— Александр Дмитриевич, все в порядке?

— Да. Все нормально. — Повернулся к нему. — Продолжаем работу. Времени мало.

Вернулся к насосу. Доделал последние детали, затянул все болты, проверил соединения, установил заглушки на патрубки.

Первый насос готов. Полностью. Осталось только испытать с водой.

Но это завтра. Сейчас надо начинать второй.

Мы опять пахали до вечера. К шести часам я начал собирать второй насос, установил клапаны, вставил поршень.

Работники собрались уходить. Семен сказал:

— Александр Дмитриевич, может, хватит? Вы уже который день на износ работаете.

— Еще немного.

— Хотя бы пораньше закончите. Не до ночи же…

— Посмотрю. Иди, Семен. Спасибо за заботу.

Семен вздохнул, попрощался, ушел. Трофим тоже ушел. Иван спросил:

— Александр Дмитриевич, помочь?

— Оставайся.

Мы опять работали втроем. Я собирал второй насос, Гришка подавал детали, Иван держал, когда надо затянуть болты с двух сторон.

К девяти вечера второй насос был собран наполовину.

— Хватит на сегодня, — сказал я. — Спасибо, ребята. Завтра продолжим.

Иван надел тулуп:

— Александр Дмитриевич, а вы домой пойдете?

Посмотрел на часы. Девять вечера. До дома идти минут десять. Потом обратно утром. Устал так, что ноги еле держат.

— Нет. Тут останусь. Поработаю еще немного, потом посплю.

— Может, хоть поесть принести? Я могу сбегать к вам, у хозяйки попросить.

— Не надо. Иди домой. Завтра рано вставать.

Иван попрощался, ушел.

Гришка постелил себе в углу за печкой. Я сел за верстак, положил голову на руки.

Усталость навалилась разом. Работа по четырнадцать часов не шутки. Тело требовало отдыха.

Я закрыл глаза. Полежу чуть-чуть потом встану.

Проснулся от того, что шея затекла. Поднял голову, я так и лежал на верстаке, щека прилипла к деревянной поверхности. Во рту сухо, спина болит.

За окном светало. Серый рассветный свет пробивался сквозь грязные стекла. В мастерской прохладно, печь прогорела за ночь.

Гришка уже проснулся, возился у печи. Подкладывал дрова, раздувал угли. Обернулся, увидел, что я проснулся:

— Доброе утро, Александр Дмитриевич! Сейчас печку растоплю, согреемся.

Я встал, размял плечи. Все тело затекло, суставы хрустят. Подошел к рукомойнику, плеснул холодной воды на лицо. Стало чуть легче.

Достал часы, без четверти семь. Скоро придут остальные работники.

Прошелся по мастерской, осмотрел вчерашнюю работу. Первый насос стоит готовый, блестит медью. Второй наполовину собран. Детали для третьего разложены на верстаке.

Работы еще много. Четыре насоса за неделю. Успеем ли?

Ровно в семь пришел Семен. Увидел меня, нахмурился:

— Александр Дмитриевич, вы здесь ночевали?

— Поздно закончил вчера. Уснул.

Семен покачал головой:

— Это неправильно. Так можно здоровье подорвать.

— Ничего. Потерплю еще неделю.

Пришел Трофим, за ним Иван. Оба вовремя.

Мы начали работу. Я сел за станок, доделывать детали для третьего насоса. Семен чертил. Трофим ковал кронштейны. Иван с Гришкой полировали цилиндры.

Я работал молча, сосредоточенно. Точил втулки, поршни, штоки. Руки уже знали, что делать, где зажать, где обточить, проверить, отложить.

Прошло часа два. Я сделал шесть втулок, три поршня.

Вдруг дверь тихо скрипнула. Я обернулся.

На пороге стоял Филипп.

Он выглядел помятым, но трезвым. Лицо небритое, глаза усталые. Шапка в руках, мнет ее нервно. Одет в тот же сюртук, что и в понедельник, только сейчас грязнее.

Все в мастерской замолчали. Трофим держал молот на весу. Семен оторвался от чертежей. Иван с Гришкой замерли с цилиндрами в руках.

Филипп стоял у двери, не решаясь войти. Смотрел в пол.

Я остановил станок, встал. Подошел ближе, молча смотрел на него.

Филипп поднял глаза, встретился взглядом. Сглотнул:

— Александр Дмитриевич… Можно?

— Слушаю.

Он помялся, покрутил шапку в руках:

— Я того… виноват. Не должен был так говорить. Сорвался тогда.

Я молчал, ждал продолжения.

Филипп вздохнул:

— Простите, если можно. Больше не повторится.

— Почему ушел?

Филипп опустил глаза:

— Голова раскалывалась. Зол на себя был, сорвался на вас. Гордость проклятая не дала признать, что вы правы были. — Помолчал. — Думал, найду другое место. Три дня ходил по городу. Везде одно, мест нет, своих хватает. На заводе не берут, у частных мастеров полно народу.

Он поднял голову, посмотрел мне в глаза:

— Жена ругается. Дети кушать просят. Денег нет. — Помолчал. — Я понимаю, если не примете обратно. Сам виноват. Но если можно… Работа нужна. Очень нужна.

Трофим стоял у горна, смотрел на Филиппа, потом перевел взгляд на меня. Семен отложил перо, слушал. Гришка с Иваном стояли не шевелясь.

Я смотрел на Филиппа. Слесарь толковый, руки опытные. Без него работа идет медленно. С ним пойдет быстрее.

Но если принять назад без условий, решит, что можно и дальше так себя вести.

— Почему я должен тебя взять обратно?

Филипп вздрогнул:

— Я… работать буду хорошо. Честно. Без нареканий.

— Это ты и раньше должен был так делать.

— Понимаю. — Филипп сжал шапку в руках. — Александр Дмитриевич, я был неправ. Вы правильно сделали, что домой отправили. Я в том состоянии только портил все. А потом нагрубил, нахамил. Это… недостойно было. Простите.

Голос у него дрожал. Видно, что слова даются с трудом. Гордый человек, а тут признавать ошибки приходится.

Я помолчал, обдумывая, как быть. Потом сказал:

— Вернуться можешь. Но предупреждаю, это в последний раз.

Филипп быстро кивнул:

— Понял. Спасибо.

— Условия такие. Придешь пьяным на работу, уволю без разговоров. Опоздание больше чем на четверть часа — штраф. Брак в работе, вычет из жалованья. Грубость начальству — увольнение. Ясно?

— Ясно, Александр Дмитриевич. Все ясно. Больше такого не будет.

Я посмотрел на него еще раз, оценивая. Говорит искренне. Глаза честные, не врет.

— Тогда за работу. Мы отстали от плана, надо наверстывать.

Филипп расцвел:

— Слушаюсь! Сейчас, сейчас!

Он быстро прошел к своему месту у станка, повесил шапку на гвоздь, надел фартук. Осмотрелся:

— Что делать надо?

— Втулки точить. Вот заготовки, вот чертеж. Размеры точные, допуск одна сотая вершка. Проверяю точно. Брак не принимаю.

— Будет сделано.

Филипп сел за станок, взял заготовку. Зажал в патроне, проверил центровку. Запустил станок, поднес резец.

Работал сосредоточенно, аккуратно. Периодически останавливал, проверял размер. Вел резец осторожно, без спешки.

Через час сделал первую втулку. Принес мне:

— Проверьте, пожалуйста.

Я взял, осмотрел. Измерил в трех местах. Размер точный, допуск укладывается. Поверхность гладкая, без ступенек.

— Хорошо. Продолжай.

Филипп кивнул, вернулся к станку.

Атмосфера в мастерской изменилась. Трофим снова застучал молотом, но теперь как-то веселее. Семен склонился над чертежами, но краем глаза одобрительно поглядывал на Филиппа. Гришка с Иваном переглянулись, улыбнулись.

Я вернулся к своей работе. Теперь можно заняться сборкой, а не точением. Филипп будет делать втулки, я насосы собирать. Так быстрее пойдет.

Подошел ко второму насосу. Вчера наполовину собрал, осталось доделать. Установил рычаг, прикрутил шток, поставил прокладки.

Работал спокойно, размеренно. Теперь не надо торопиться, рвать жилы. Есть слесарь, он будет закрывать свой фронт работ.

К обеду второй насос был готов. Два из шести.

— Перерыв, — сказал я. — Час на перекус.

Все отложили инструменты. Филипп подошел ко мне:

— Александр Дмитриевич, я… спасибо, что приняли обратно. Не подведу, честное слово.

— Смотри, Филипп, чтобы не повторялось.

Филипп кивнул, надел шапку, ушел.

Семен подошел:

— Правильно сделали, что взяли. Филипп хороший работник. Просто у него характер горячий. Сидоров его разбаловал.

— Посмотрим. Если еще раз сорвется, все, больше шансов не будет.

— Не сорвется. Я его знаю. Он понял свою ошибку.

Я кивнул. Пошел домой обедать.

Матрена Ивановна встретила меня радостно:

— Александр Дмитриевич! Наконец-то пришли! Вчера же не ночевали! Я так волновалась!

— Прости, Матрена Ивановна. Работа срочная была, поздно закончил. Остался в мастерской.

— Эх, вы… Ну ладно, садитесь, обедать. Вот, уха свежая, пирог с рыбой.

Поел с аппетитом. Уха наваристая, пирог румяный, вкусный. Запил квасом.

После обеда вернулся в мастерскую. Все уже работали. Филипп за станком делал втулки. Трофим ковал. Семен чертил. Гришка с Иваном полировали четвертый цилиндр.

Я начал собирать третий насос. Работа шла споро, слаженно. Каждый знал свое дело.

К вечеру третий насос был собран наполовину. Филипп сделал восемь втулок, хорошая работа, он работал быстро, качественно.

Часы пробили шесть. Конец рабочего дня.

— Все свободны, — сказал я.

Филипп подошел ко мне:

— Александр Дмитриевич, может, я того, помогу?

Я посмотрел на него. Неожиданное предложение. Обычно он всегда был рад уйти пораньше.

— Зачем?

— Отставание наверстать. Из-за меня работа замедлилась. Хочу помочь.

Я подумал. Действительно, вдвоем быстрее пойдет.

— Ладно. Оставайся. Будем третий насос доделывать.

Филипп кивнул. Остальные попрощались, ушли. Остались мы вдвоем и Гришка, он тут живет.

Работали до девяти вечера. Филипп помогал держать детали, затягивать болты, подавать инструменты. Работал молча, старательно.

К девяти третий насос был готов. Три из шести.

— Хватит на сегодня, — сказал я. — Спасибо за помощь.

— Не за что. — Филипп надел шапку. — Александр Дмитриевич, я правда больше не подведу. Даю слово.

— Хорошо.

Он попрощался, ушел.

Я остался с Гришкой. Парень уже стелил солому в своем углу.

— Гришка, ты молодец. Спасибо, что помогаешь.

— Да что вы, Александр Дмитриевич! Вы меня приютили, кормите, учите. Это я вам благодарен должен быть!

Кивнул. Хороший парень. Я отправился домой и завалился спать, не ужиная.

Утро началось как обычно. Пришел в мастерскую к семи, Гришка уже растопил печь. Работники собрались вовремя. Все трезвые, готовые к работе.

Филипп подошел первым:

— Доброе утро, Александр Дмитриевич. Что делать сегодня?

— Втулки для пятого насоса. Вот чертежи, вот заготовки.

— Слушаюсь.

Он пошел к станку, начал работу. Старательно, аккуратно. Вчера работал допоздна, сегодня пришел первым. Держит слово.

Я подошел к четвертому насосу. Три уже готовы, стоят в ряд у стены, медные, блестящие. Четвертый почти собран, осталось установить поршень, прикрутить рычаг.

Взял поршень, чугунный круг с кожаной прокладкой по краю. Тяжелый, ладони полторы в диаметре. Подошел к цилиндру.

Цилиндр лежал на верстаке, медная труба, длиной аршин, толстые стенки. Изнутри отполирован Гришкой с Иваном, блестит как зеркало.

Взял поршень обеими руками, поднес к цилиндру. Начал вставлять.

Поршень вошел в цилиндр на четверть, потом застопорился. Я нажал сильнее, не идет. Покрутил, попробовал под другим углом, то же самое.

Странно. Диаметр поршня точный, я проверял. Цилиндр тоже правильный. Должен входить свободно, с небольшим усилием.

Вытащил поршень, осмотрел. Прокладка на месте, не порвалась, не замялась. Все в порядке.

Заглянул внутрь цилиндра. Блестящая поверхность, гладкая… Стоп. Что это?

Присмотрелся. На стенке цилиндра, сантиметрах в двадцати от края тонкая линия. Волосяная, почти незаметная. Я провел пальцем, чувствуется углубление.

Трещина.

Вытащил цилиндр на свет, поднес к окну. Внимательно рассмотрел. Трещина шла вдоль стенки, вершков на пять. Волосяная, тонкая, но явная.

Брак литья. Старый, еще с завода. При полировке не заметили, трещина внутри металла, на поверхность не выходила. А теперь, когда стенки отполировали, стала видна.

Черт.

Подошел Семен:

— Что-то не так, Александр Дмитриевич?

Показал ему трещину. Семен присвистнул:

— Вот незадача… Брак литья. Такое бывает.

— Цилиндр негоден?

— Под давлением разорвет. Вода пойдет через трещину. — Семен покачал головой. — Надо менять.

— Запасные есть?

Семен прошел к складу, осмотрел шкафы и ящики. Вернулся, мотая головой:

— Нет. Все шесть цилиндров уже в работе. Запасных не было изначально.

— Заказать новый?

— Можно. Но литейщик месяц делать будет. Может, больше.

Месяц. Так не пойдет. У меня сроки через неделю.

Я стоял, смотрел на цилиндр с трещиной. Думал.

Варианты? Работать с пятью насосами вместо шести? Нет, заказ был на шесть. Я дал слово. Пять это провал.

Переделать один из готовых насосов? Разобрать, взять цилиндр? Глупо.

Может, заварить трещину?

Подошел к Трофиму:

— Трофим, можно медью заварить трещину в чугуне?

Кузнец почесал затылок:

— Можно попробовать. Паять надо, медным припоем. Только не знаю, выдержит ли под давлением. Чугун хрупкий, медь мягкая. Может, разорвет.

— А если несколько слоев припоя? Хорошо прогреть, аккуратно запаять?

Трофим задумался:

— Может быть… Если делать аккуратно. Равномерно прогреть цилиндр, чтобы не треснул еще больше. Потом наложить припой, слой за слоем. Дать медленно остыть, в горне, чтобы напряжений не было.

— Попробуем?

— Попробовать можно. — Трофим пожал плечами. — Только я не обещаю. Может держать, может нет.

— Другого выхода нет. Давай попробуем.

Трофим кивнул:

— Ладно. Готовьте цилиндр, я посильнее разогрею горн.

Я вернулся к верстаку. Вычистил трещину изнутри тонким напильником, удалил окалину, грязь. Протер керосином, высушил. Трещина стала чище, виднее.

Подошел Трофим:

— Давайте сюда.

Мы отнесли цилиндр к горну. Трофим разложил угли, раздул мехами. Взметнулось пламя, пошел жар.

Положил цилиндр в горн, на угли. Начал нагревать. Медленно, равномерно, поворачивая цилиндр, чтобы прогревался со всех сторон.

Я стоял рядом, смотрел. Медь начала темнеть, потом краснеть. Трофим подкладывал угли, дул мехами, контролировал жар.

— Не слишком сильно, — сказал я. — Перегреешь, чугун поведет, новые трещины пойдут.

— Знаю, знаю. Не первый раз металл грею.

Цилиндр раскалился докрасна. Трофим вытащил его клещами, положил на наковальню. Взял медный пруток, прутик флюса.

— Держите, — сказал он мне. — Поверните, чтобы трещина сверху была.

Я взял другие клещи, удерживая цилиндр. Трофим коснулся медным прутком трещины. Медь расплавилась, потекла в трещину. Трофим вел пруток медленно, аккуратно, заполняя щель.

Флюс шипел, дымился. Медь блестела, заполняя трещину.

Первый слой готов. Трофим отложил пруток:

— Теперь еще раз прогреть надо. Второй слой наложить.

Мы вернули цилиндр в горн, снова нагрели. Вытащили, Трофим наложил второй слой припоя. Потом третий.

Трещина заполнилась медью, исчезла под слоем припоя. Шов получился толстый и блестящий.

— Теперь остудить надо, — сказал Трофим. — Медленно. Засыпем углями, пусть остывает в горне. Часа три-четыре.

Мы засыпали цилиндр углями, оставили в горне. Трофим закрыл поддувало, уменьшил тягу. Температура начала медленно падать.

Я отошел, вытер пот со лба. Руки дрожали, не от усталости, а от напряжения. Если не выдержит шов, весь четвертый насос насмарку.

Семен подошел:

— Думаете, получится?

— Не знаю. Проверим. Других вариантов нет.

Часы показывали десять утра. Надо ждать до обеда, пока остынет.

Я вернулся к работе. Начал собирать пятый насос, те детали, что не требуют цилиндра. Установил клапаны, приготовил штоки, подогнал фланцы.

Работал молча, сосредоточенно. Мысли возвращались к треснутому цилиндру. Выдержит ли? Под давлением вода пойдет с силой. Если шов слабый, прорвет.

К часу дня цилиндр остыл. Трофим вытащил его из углей, положил на верстак.

Я осмотрел шов. Медь застыла ровно, без пузырей, без трещин. Прощупал пальцем изнутри, гладко, без острых краев.

— Хорошо запаял, — сказал Семен. — Ровно.

— Теперь проверить надо.

Взял напильник, зачистил шов изнутри. Сточил лишнюю медь, сделал поверхность гладкой. Потом взял наждачную бумагу, отполировал.

Шов стал почти незаметен. Тонкая медная полоска на медной стенке.

Попробовал вставить поршень. Взял, поднес к цилиндру, начал вдвигать.

Поршень вошел. Медленно, с усилием, но вошел. Прошел мимо шва, дошел до конца цилиндра.

Я вытащил, проверил прокладку, целая, не порвалась.

— Входит, — сказал я. — Теперь давайте проверим под давлением.

Семен принес ведро воды. Я залил воду в цилиндр, вставил поршень, начал давить. Поршень пошел вниз, сжимая воду.

Давление росло. Смотрел на шов, держит. Вода не просачивается.

Надавил сильнее. Изо всех сил. Поршень еле двигался, вода сжималась.

Шов держал. Ни капли не вытекло.

Отпустил. Вытащил поршень, осмотрел цилиндр. Шов целый, не треснул.

Выдохнул. Получилось.

Трофим подошел ближе, посмотрел:

— Держит?

— Держит.

— Вот и славно. Значит, крепко запаял.

Я кивнул. Хорошая работа.

— Спасибо, Трофим Петрович. Выручил.

Кузнец усмехнулся:

— Да ладно. Дело-то нужное.

Теперь можно продолжать сборку четвертого насоса. Я вставил поршень в цилиндр, вошел как надо, свободно. Прикрутил шток, установил рычаг, поставил прокладки.

К вечеру четвертый насос был готов.

Часы пробили шесть. Конец рабочего дня.

— Все свободны, — сказал я. — Завтра воскресенье, выходной. Отдыхайте.

Работники переглянулись. Семен первым подал голос:

— Александр Дмитриевич, а вы работать не будете?

— Нет. Завтра выходной для всех. Вы устали, я устал. Отдохнем, силы восстановим. В понедельник продолжим.

Трофим вытер руки о фартук, облегченно вздохнул:

— Вот и славно. А то совсем измотались все. Неделя была тяжелая.

Все начали собираться. Семен надел шапку:

— Ну что ж, до понедельника тогда. Отдохните как следует, Александр Дмитриевич.

— И вы отдыхайте.

Работники попрощались, разошлись. Остался я с Гришкой.

Парень подметал пол, убирал стружку. Я снял рабочий сюртук, надел чистый. Вытер руки тряпкой, все равно грязные, в масле и металлической пыли. Дома умоюсь как следует.

— Гришка, завтра выходной. Отдыхай.

— Слушаюсь, Александр Дмитриевич! — Парень обрадовался. — Может, в церковь схожу. Давно не был.

— Хорошее дело. Я тоже, наверное, пойду.

Гришка кивнул, продолжил подметать. Я надел шляпу, вышел, закрыл за собой дверь.

На улице вечерело. Солнце клонилось к горизонту, небо окрашивалось в розовые и оранжевые тона. Прохладно, но не холодно, май, уже почти лето.

Я пошел домой. Шагал медленно. Неделя и впрямь выдалась тяжелая. Почти каждый день работал до ночи, спал урывками. Тело требовало отдыха.

Завтра воскресенье. Можно выспаться, сходить в церковь.

Впереди показалась знакомая фигура, широкоплечий мужчина в мундире брандмайора, фуражка с кокардой. Крылов. Шел навстречу, руки за спиной, задумчивый.

Поравнялись. Крылов поднял глаза, узнал меня, улыбнулся:

— А, Александр Дмитриевич! Здравствуйте. С работы?

— Здравствуйте, Федор Иванович. Да, с работы. А вы?

— И я тоже. День был длинный, устал. — Крылов остановился, посмотрел на меня внимательно. — Вы как? Работа идет?

— Идет. Четыре насоса готовы, два осталось. Успеем к сроку.

— Вот и отлично! Рад слышать. — Крылов одобрительно кивнул, потом добавил: — Александр Дмитриевич, а вы завтра свободны? Днем, после обеда?

— Свободен. Завтра выходной, всех отпустил.

— Тогда вот что. Каждое воскресенье в три часа у нас собирается местное дворянство. В доме дворянского собрания, на Большой улице. Чай пьем, беседуем, новости обсуждаем. — Крылов посмотрел на меня. — Хотел бы пригласить вас. Познакомитесь с людьми. Полезно будет.

Я заколебался. Дворянский клуб… Светские беседы, церемонии, любезности. Не люблю такое. Всегда чувствовал себя неловко на подобных сборищах, не умею вести пустые разговоры, поддерживать легкую беседу.

Но Крылов прав, знакомства нужны. Живу в городе, а знаю только работников да пару купцов. Если хочу здесь что-то построить, наладить дело, надо знакомиться.

— Благодарю за приглашение, Федор Иванович. Приду.

— Отлично! — Крылов обрадовался. — Значит, жду вас завтра в три часа. Дом дворянского собрания на Большой улице, большое здание с колоннами, не пропустите. Одевайтесь прилично, там публика разная бывает.

— Хорошо.

— Ну вот и договорились. — Крылов протянул руку. — До завтра тогда. Отдыхайте.

Пожал руку, попрощался. Крылов пошел в свою сторону, я в свою.

Дошел до дома. Вошел в горницу. Хозяйка хлопотала у печи, обернулась:

— Александр Дмитриевич! Наконец-то пораньше пришли! Я уж думала, опять до ночи работать будете.

— Нет. Завтра выходной.

— Вот и правильно! Совсем на себя не похожи стали, худой, бледный, под глазами синяки. Отдыхать надо! — Она засуетилась. — Вот, ужин готов. Щи, котлеты из говядины, хлеб свежий. Садитесь, кушайте.

Села за стол. Матрена Ивановна принесла миску.

Ел с аппетитом.

Хозяйка села напротив, налила себе чаю:

— Александр Дмитриевич, а вы завтра в церковь пойдете?

Задумался. Церковь… Когда последний раз был? Еще в прошлой жизни.

— Пойду, наверное. Давно не был.

— Вот и правильно. Обедня в десять начинается, в Успенском соборе. Я тоже пойду.

Кивнул. Церковь… Странное чувство. Надо бы пойти, помолиться. Душе тоже покой нужен, не только телу.

Но имею ли я право? Молиться, креститься, причащаться?

Ведь я не Александр Воронцов. Я чужой, попавший в его тело. Самозванец, по сути.

Допил щи, отложил ложку. Сидел, смотрел в окно. За окном темнело, на небе появились звезды.

Как это произошло? Почему? За что?

Не знаю. Не понимаю. Погиб там, и вот он я, в другом теле, в другом времени.

И церковь… Имею ли право туда идти?

Нет. Надо жить дальше. Делать что могу. Работать, помогать людям, приносить пользу. Может, в этом и смысл, раз попал сюда, значит, что-то должен сделать.

А Бог… Бог рассудит. Когда придет время.

Матрена Ивановна смотрела на меня озабоченно:

— Александр Дмитриевич, вы что-то задумались. Не заболели?

Я встрепенулся:

— Нет, нет. Просто устал. Пойду спать.

— Идите, идите. Отдыхайте. Завтра выспитесь как следует.

Встал, поблагодарил за ужин. Прошел в свою комнату.

Разделся, умылся холодной водой из кувшина. Лег на кровать, укрылся одеялом.

Лежал, смотрел в потолок. Потом закрыл глаза.

Заснул.

Спал крепко, без снов, впервые за неделю.

Проснулся я поздно. Открыл глаза, солнце уже стояло высоко, лучи пробивались сквозь занавеску, освещали комнату ярким светом. Тепло, тихо. За окном щебетали птицы, где-то вдали звонили колокола, зовут к обедне.

Часы на стене показывали половину девятого. Давно так не высыпался. Позади тяжелая неделя, каждый день работа до позднего вечера, а то и до полуночи. Тело требовало отдыха, и вот наконец получило его.

Я сел, потянулся в постели. Спина не болит, руки не дрожат от усталости. Хорошо.

Подошел к умывальнику. Матрена Ивановна вчера принесла кувшин с чистой водой, поставила в таз. Плеснул воды на лицо. Холодная, бодрящая. Умылся, вытерся полотенцем.

Посмотрел на себя в маленькое зеркало над умывальником. Лицо худое, скулы выступают. Под глазами темные круги, неделя недосыпа дает о себе знать. Но глаза ясные, живые. Не тусклые, а блестящие.

Я осторожно побрился, бритва у меня острая, английская сталь. Вытер лицо, причесался. Волосы непокорные так и норовили торчать в разные стороны.

Оделся. Надел чистую белую рубашку с накрахмаленным воротничком. Натянул темный сюртук, почти новый. Жилет темно-серый, пуговицы медные, начищенные. Повязал галстук из черного шелка, простым узлом.

Снова посмотрел на себя в зеркало. Сразу можно понять, что офицер в отставке. Хотя еще я похож на мелкого чиновника. Дворянин, но не богатый. Сойдет для церкви.

Вышел в горницу. Матрена Ивановна хлопотала у печи, в чугунке что-то булькало, вкусно пахло. Обернулась, увидела меня, обрадовалась:

— Александр Дмитриевич! Доброе утро! Выспались, наконец-то! Лицо совсем другое стало!

— Доброе утро, Матрена Ивановна. Да, выспался. Спасибо.

— Вот и славно! Садитесь, завтракать будете. Блины напекла, сметана свежая, мед липовый.

Села за стол. Матрена Ивановна принесла блюдо с блинами. Высокая стопка, румяные, пахнут маслом. Горшочек со сметаной, баночка с медом. Самовар шумел на столе, пускал пар.

Я ел медленно, наслаждаясь едой. Блины тонкие, ажурные, со сметаной и медом. Запивал чаем из большого стакана в подстаканнике. Чай крепкий, сладкий, горячий.

Хозяйка села напротив, подперла подбородок ладонью:

— Александр Дмитриевич, а вы в церковь пойдете?

Задумался. Церковь… Надо бы сходить. Воскресенье, все идут.

— Пойду. Обедня в десять, да?

— Точно, в десять. В Успенском соборе. Я тоже пойду, как позавтракаете.

Допил чай, поблагодарил за завтрак. Надел сапоги, высокие, кожаные, начищенные вчера вечером. Взял шляпу, черный цилиндр, немного потертый по краям, но приличный. Вышел на крыльцо.

День ясный, солнечный. Небо голубое, без облаков. Тепло, по-майски тепло, почти лето.

По улице шли люди, нарядные, праздничные. Мужики в чистых рубахах, подпоясанных кушаками. Женщины в цветных сарафанах, платках. Дети бежали рядом, смеялись, толкались.

Все в одну сторону, к центру, к кремлю, к собору.

Я пошел следом. Улица Заречная вела к мосту через Упу. По мосту плотным потоком шли люди. Семьи с детьми, влюбленные пары, старики с палками, молодежь группами.

Я перешел мост. Свернул на Большую улицу.

Здесь народу еще больше. Купцы шли степенно, держа руки за спинами. Бороды аккуратно расчесаны, в длинных кафтанах темного покроя. Мещане в сюртуках, шляпах. Дворяне проезжали мимо в экипажах, лошади цокали копытами по мостовой.

Впереди показались кремлевские стены. Красный кирпич, потемневший от времени. Башни с зубцами, бойницы. Пятницкие ворота открыты настежь, народ шел сквозь них.

Площадь внутри кремля большая, мощеная камнем. Посередине Успенский собор, белый, с золотыми куполами, высокая и стройная колокольня. Колокола гудели, звон разносился над городом.

Народу много. Сотни людей. У стен кремля торговцы разложили товар, пряники печатные, баранки, квас в бочках. Мальчишки зазывали:

— Пряники тульские! Свежие, медовые!

Я прошел мимо, поднялся по ступеням собора. Тяжелые дубовые двери открыты. Вошел.

Внутри прохладно. Высокие своды, расписанные фресками: святые, ангелы, сцены из Писания. Иконостас золотой, блестит в свете сотен свечей. Паникадила медные, массивные, свисают на цепях. Пахнет ладаном, воском, старым деревом.

Народу полно. Люди стояли плотно, шептались между собой, крестились. Купцы впереди, ближе к иконостасу. Дворяне сбоку, сидели в резных креслах. Мещане и мастеровые в середине и сзади. Женщины отдельно, справа.

Я встал у стены, снял шляпу. Служба началась.

Священник вышел из алтаря, седой, в золотом облачении, с крестом на груди. Голос низкий, мощный, эхом отдавался под сводами. Читал молитвы на церковнославянском, старый, торжественный язык.

Хор пел. Голоса чистые, высокие. Мальчики-певчие в белых стихарях. Басы гудели, тенора вели мелодию. Красиво. Торжественно.

Звук наполнял собор, отражался от сводов, стелился по полу.

Я стоял, слушал. Крестился, когда надо, кланялся, когда положено.

Огляделся. Справа, у правой колонны, стоял Крылов в парадном мундире брандмайора, при всех орденах. Рядом супруга его, Вера Николаевна, в темно-зеленом платье, с кружевной накидкой на плечах. Оба молились сосредоточенно, губы шевелились.

Дальше, ближе к иконостасу, виднелась фигура Баташева. Широкоплечий, в темном сюртуке, борода окладистая, седая. Стоял прямо, руки сложены на груди. Самоварный фабрикант. Рядом сын его, Иван, лет двадцати, худощавый, в очках.

У левой стены, где стояли мещане, я заметил Кондратьева, купца с рынка, у которого я смотрел инструменты и материалы. В синей поддевке, рубаха белая шелковая, борода расчесана. Он усердно молился, широко крестился, низко кланялся.

Священник продолжал читать, голос гулким эхом разносился по собору:

— … и о плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных…

Народ крестился, кланялся. Женщины у левой стены тихо всхлипывали, поминали умерших, просили за больных.

Хор запел снова, медленно, протяжно. Молитва о упокоении. Голоса тянулись, переплетались, затихали.

Я слушал, смотрел на иконы. Строгий, печальный Спаситель с поднятой рукой. Нежная, скорбная Богородица с младенцем. Мудрый старец Николай Чудотворец с посохом.

Свечи мерцали, отбрасывали колеблющиеся тени. Густой запах ладана щекотал ноздри. Кто-то тихо кашлянул, кто-то вздохнул.

Священник поднял чашу с вином:

— Святая Святым!

— Един Свят, един Господь, — ответил хор.

Началось причащение. Люди потянулись к алтарю, выстраивались в очередь. Сначала мужчины, потом женщины с детьми.

Я остался стоять. Не пойду. Не могу пока не разберусь кто я таков на самом деле.

Крылов подошел к алтарю, причастился, вернулся на место. Баташев тоже. Кондратьев шел медленно, с благоговением, склонил голову, принял причастие, перекрестился, отошел.

Служба тянулась. Еще молитвы, еще пение. Солнце поднялось выше, лучи света пробивались сквозь высокие окна под куполом, освещали пыль, висевшую в воздухе золотыми столбами.

Наконец священник поднял руки:

— Благословение Господне на вас, Того благодатию и человеколюбием, всегда, ныне и присно, и во веки веков.

— Аминь, — прогудел собор разом.

— Идите с миром.

Народ зашевелился, заговорил. Служба закончилась. Люди начали расходиться к выходу. Толпились, протискивались к дверям, кланялись друг другу, здоровались.

Крылов увидел меня, кивнул через толпу. Я ответил поклоном.

Баташев проходил мимо, остановился:

— А, господин Воронцов! Здравствуйте. Как дела?

— Работы хватает, слава Богу.

— Вот и отлично. Если понадобится еще медь или латунь, обращайтесь. Дам по хорошей цене. — Он улыбнулся в бороду. — И про мой новый заказ не забывайте, жду.

— Спасибо, Николай Иванович.

Баташев кивнул, пошел дальше. Сын его молча поклонился мне, последовал за отцом.

Кондратьев протискивался через толпу, увидел меня, просиял:

— Александр Дмитриевич! Здравия желаем! Вот не ожидал вас здесь увидеть!

— Здравствуйте, Семен Петрович.

— Как работа? Если что понадобится, милости просим в лавку. Товар отменный, цену сделаю добрую.

— Спасибо. Учту.

Кондратьев дружески хлопнул меня по плечу, прошел дальше.

Я вышел на паперть. Солнце било в глаза, яркое, теплое. Площадь заполнена людьми. Они медленно расходились, останавливались группами, беседовали.

Крылов спускался по ступеням с супругой, увидел меня, подошел:

— Александр Дмитриевич! Вот не ожидал увидеть вас здесь! Думал, в мастерской работаете.

— Сегодня выходной, Федор Иванович.

— Правильно! — Крылов улыбнулся. — Отдыхать надо. А то совсем загоните себя.

Вера Николаевна протянула руку в перчатке:

— Очень приятно снова видеть вас, Александр Дмитриевич.

Я поклонился, поцеловал руку.

Крылов посмотрел на меня:

— Кстати, сегодня днем, после обеда, жду вас на собрании дворянского клуба.

— Обязательно буду.

— До встречи тогда.

Крылов с супругой поклонились, пошли к своему экипажу. Я остался на паперти.

Стоял, смотрел на площадь, на кремлевские стены. Народ расходился, голоса затихали.

Думал.

Имею ли право здесь стоять? Молиться, креститься, причащаться?

— Сын мой, — раздался за спиной голос.

Я обернулся. Рядом стоял тот самый священник, седой, высокий, в черной рясе. Без ризы уже, службу отслужил. Лицо доброе, умное, глаза внимательные, проницательные. Возрастом за шестьдесят, наверное.

— Вижу, душа твоя неспокойна, — сказал он тихо. — Гнетет что-то тебя. Хочешь поговорить?

Я замешкался. Как он узнал? Видно по лицу, что ли?

— Я… батюшка, я не знаю…

— Пойдем, — он кивнул в сторону. — Отойдем, поговорим спокойно.

Мы прошли к стене собора, в сторонку от людского потока. Здесь тише, спокойнее. Священник остановился, посмотрел на меня:

— Как тебя зовут, сын мой?

— Александр Дмитриевич. Воронцов.

— Отец Василий, — кивнул он. — Служу в этом соборе двадцать лет. Видел много людей, много историй. Научился читать по лицам. У тебя лицо человека с тяжелым вопросом. Рассказывай, если хочешь. Что гнетет?

Я колебался. С одной стороны, опасно. С другой, может, именно священник и ответит на вопросы.

— Хочу, батюшка.

— А ты кто будешь, сын мой? Давно у нас? Я тебя не видел раньше.

— Я новый смотритель насосной мастерской.

— А, слышал о тебе. Говорят, ты не чета прежнему, грешному, порядок навел. — Отец Василий кивнул. — Дело хорошо делаешь.

— Стараюсь.

— Вот и славно. Господь любит работящих. — Он посмотрел мне в глаза. — Ну, говори. Что тебя гнетет?

Я помолчал, подбирая слова. Как спросить, чтобы не выдать себя?

— Батюшка, а если человек… не помнит, кто он?

— Память потерял? От ранения, может?

— Да. В Севастополе был. Взрыв случился. Три недели без памяти лежал.

Отец Василий кивнул:

— Контузия. Видел я такое. Память путается, человек себя не узнает. Проходит обычно, но не всегда.

— А если не пройдет? Если человек так и останется… другим?

Священник задумался:

— Тогда, значит, Господь так судил. Как бы заново родился человек. Прошлое ушло, осталось только тело.

Я смотрел на него, ждал продолжения.

— Но главное, сын мой, не в том, кем ты был. Главное, кем ты сейчас являешься. Какие дела делаешь, как живешь. Бог судит по делам, а не по памяти.

— Значит, если человек делает добро, работает честно, это важнее?

— Именно. «По плодам их узнаете их», сказано в Писании.

Я помолчал. Потом решился:

— Батюшка, а если… — осекся. Слишком опасный вопрос.

Отец Василий внимательно смотрел на меня:

— Говори. Все, что скажешь, останется между нами.

Я глубоко вдохнул:

— А если в человека вселится другая душа?

Лицо священника посерьезнело:

— Ты о бесах говоришь? Об одержимости?

— Нет! — Я быстро покачал головой. — Не бес. Просто… другой человек. Хороший человек.

Отец Василий молчал, пронзительно рассматривал меня. Я продолжил:

— Допустим, был один человек. Жил, служил не тужил. А потом несчастье случилось. Он, может, умер. А в его тело вошла другая душа. Тоже христианина, доброго. И теперь этот другой живет в теле первого, делает разные дела от его имени, помогает людям. — Я выдержал его взгляд. — Это грех?

Священник долго молчал. Смотрел на меня, изучал. Я стоял спокойно, не отводил глаз.

Наконец отец Василий медленно заговорил, тщательно взвешивая слова:

— Странные речи ты ведешь… Церковь учит, что каждая душа сотворена для своего тела. Переселения душ это учение языческое, индийское. Мы, христиане, в это не верим.

— Но если это случилось? — Я продолжал настаивать, хоть и вступил на зыбкую почву. — Не по воле человека. По судьбе. По воле Божьей, может быть.

Отец Василий задумался, смотрел куда-то вдаль, на кремлевские стены. Долго молчал. Я терпеливо ждал.

— Промысел Божий неисповедим, — наконец сказал он. — Был святой, Иоанн Златоуст. Он говорил: «Бог не судит человека за то, кем он родился. Бог судит за то, кем он стал».

Он повернулся ко мне, посмотрел прямо в глаза:

— Если ты действительно другая душа в чужом теле, то это не твоя вина. Ты не выбирал этого. Значит, и греха на тебе нет.

Я почувствовал, как что-то отпустило внутри. Тяжесть, давившая все иногда на душе.

— Но, — продолжил отец Василий строго, — есть условие. Ты обязан жить праведно. Делать добро, помогать людям, честно трудиться. второй шанс нельзя использовать во зло. Тогда Господь примет тебя. А вот если во зло… — он помолчал, — тогда это и правда одержимость.

— Я делаю добро, — твердо сказал я. — Работаю, помогаю людям. Мастерскую наладил, насосы делаю. Хочу больше сделать, паровые машины строить, производство налаживать.

Отец Василий кивнул:

— Вот и хорошо. Труд — молитва Богу. Особенно труд полезный. — Он положил руку мне на плечо. — Живи спокойно, сын мой. Бог видит твое сердце. А сердце твое чистое.

— Спасибо, батюшка.

Он благословил меня широким крестом:

— Иди с миром. И помни, любой дар от Бога требует ответственности. Тебе дан второй шанс. Используй его мудро.

Я поклонился, отошел.

Шел через площадь, мимо толкучки. Чувствовал легкость, какой давно не было. Священник не осудил. Наоборот, благословил.

Значит, можно жить дальше. Работать, строить, помогать.

Я вышел из кремля, пошел по Большой улице. Солнце пригревало, народ гулял повсюду. Вдали звонили колокола.

Хороший день. Первый спокойный день за долгое время.

Я добрался до дома. Матрена Ивановна накрыла обед, борщ, жаркое, пирог с капустой. Поел с аппетитом.

После обеда переоделся, надел лучший сюртук, темно-синий, почти новый. Белую рубашку. Галстук повязал, начистил сапоги до блеска.

Посмотрел на часы, уже половина третьего. Пора идти на дворянское собрание.

Как ни крути, полезно будет. Связи нужны, знакомства.

Я вышел из дома и отправился на Большую улицу.

День теплый, солнечный. Воскресенье, народ гуляет. По улице шли семьи, муж с женой под руку, дети рядом. Мастеровые группами сидели на завалинках, курили трубки, разговаривали. Женщины у колодца набирали воду, переговаривались, смеялись.

Я пошел к центру. Знакомая дорога через мост, мимо торговых рядов.

На мосту остановился, посмотрел вниз. Река Упа текла медленно, вода зеленоватая, мутная. На берегу купались мальчишки, визжали, брызгались. Женщина полоскала белье, отбивала вальком.

Прошел дальше. Торговые ряды сегодня закрыты, воскресенье, не торгуют. Двери заперты, ставни задвинуты. Только у одной лавки сидел хозяин на крыльце, курил трубку, дремал на солнце.

Я свернул на Большую улицу. Здесь дома покрупнее, каменные, двухэтажные. Вывески над дверями, решетки на окнах первых этажей. Мостовая мощеная булыжником, посередине улицы канава для стока воды.

Прошел мимо трактира «Московский», дверь открыта, внутри сидят посетители, слышны голоса, смех, звон посуды. Мимо магазина мануфактурного: витрина с тканями, манекены в платьях. Мимо аптеки, с вывеской с золотыми буквами «Аптекарь Шмидт», в окне банки с цветными жидкостями.

Впереди показалось здание, которое искал. Двухэтажное, каменное, оштукатуренное желтой краской. Фасад симметричный, по центру крыльцо с шестью колоннами, белыми, с капителями. По бокам окна большие, высокие, с белыми наличниками. Над центральным входом балкон, на балконе герб, двуглавый орел.

Дом дворянского собрания.

У крыльца стояли экипажи, три коляски запряженные двумя лошадьми, одна бричка. Кучера в ливреях ждали, сидя на козлах, разговаривали между собой. Лошади похрапывали, мотали головами, отгоняя мух.

Я поднялся по ступеням крыльца. Ступени широкие, каменные, потертые. Колонны толстые, белые, краска местами облупилась, видна кирпичная кладка.

Дверь массивная, дубовая, с бронзовыми ручками. Толкнул. Дверь тяжелая, но открылась легко, на хороших петлях.

Вошел в вестибюль. Прохладно после улицы, полутемно. Стены оштукатурены, окрашены бледно-зеленой краской. На стенах портреты в рамах. государи. Я узнал Петра Первого, Екатерину Вторую, Александра Первого, нынешнего государя Александра Второго.

Пол мраморный, черно-белая плитка в шахматном порядке. Посередине лестница на второй этаж, широкая, с резными перилами, ковровая дорожка красная посередине ступеней.

У стены справа стоял швейцар, пожилой мужчина в темно-синей ливрее с золотыми пуговицами, белых перчатках. Седые усы, выправка военная.

Увидел меня, выпрямился:

— Здравия желаю, ваше благородие. Вы к кому?

— Воронцов Александр Дмитриевич. Меня пригласил брандмайор Крылов.

Швейцар кивнул:

— Проходите, пожалуйста. Собрание наверху, в главном зале. По лестнице, направо.

— Благодарю.

Поднялся по лестнице. Ступени тихо скрипели под ногами, ковер приглушал звук. Перила гладкие, отполированные, дерево темное, добротное.

На втором этаже широкий, светлый коридор. Окна большие, солнце льется потоками. Стены обиты тканью, бледно-голубой, с золотым узором. На стенах картины в золоченых рамах: пейзажи, охотничьи сцены, портреты дворян в мундирах и дам в бальных платьях.

Справа дверь двустворчатая, резная, приоткрыта. Слышны голоса, смех, звон посуды.

Я подошел к двери, остановился на пороге.

Зал большой, светлый. Окна во всю стену, три высоких окна подряд, солнце заливает комнату. Потолок высокий, лепнина по углам: виноградные лозы, амуры, гирлянды. Посередине хрустальная, многоярусная люстра, подвески блестят в солнечном свете.

Стены оклеены обоями, бледно-желтыми, с золотым тиснением. Вдоль стен стоят диваны и кресла: темное дерево, обивка бордовый бархат. Между окнами высокие зеркала в золоченых рамах, отражали зал, людей, свет.

В центре зала столы, четыре круглых стола, накрытые белыми скатертями. На столах самовары медные, блестели как золото. Подносы с чайными стаканами в серебряных подстаканниках. Тарелки с пирожными, печеньем, вареньем в розетках. Графины с водой, рюмки, бутылки с вином.

Народу человек тридцать, может, больше. Мужчины в темных сюртуках, некоторые в мундирах. Дамы в платьях, шелковых, атласных, яркие цвета, кружева, ленты. Шляпки с перьями, вуали, веера.

Они разговаривали группами. Смех, голоса, звон стаканов. Кто-то пил чай, кто-то вино. Дамы ели пирожные, прикрывали рот платочками. Мужчины курили у окна, синий дым клубился в солнечных лучах.

Я стоял на пороге, осматривался. Чувствовал себя немного не в своей тарелке. Не привык к таким местам. В прежней жизни, в XXI веке, я избегал подобных сборищ.

Но надо. Мне нужны знакомства, связи. Если хочу что-то здесь построить, надо знать людей.

Я вошел в зал.

Крылов заметил меня почти сразу. Он стоял у окна с группой мужчин, разговаривал, увидел меня, улыбнулся, пошел навстречу:

— А вот и наш гость! Александр Дмитриевич, проходите, проходите!

Он взял меня под руку, повел в центр зала. Крылов сегодня был без мундира, в темно-сером сюртуке, жилете, аккуратно повязанный галстук. Выглядел моложе, чем на службе.

— Господа, позвольте представить! — Крылов повысил голос, несколько человек обернулись. — Александр Дмитриевич Воронцов, капитан-инженер в отставке, недавно прибыл в Тулу из Севастополя. Возглавляет насосно-гидравлическую мастерскую при пожарной части.

Меня окружили, разом заговорили:

— Из Севастополя? Интересно!

— Инженер? Редкая профессия!

— А насосы вы чините или делаете?

Я отвечал вежливо и коротко. Рассказал немного о Севастополе, осторожно, без лишних подробностей. О мастерской, что ремонтируем пожарные насосы для города, модернизируем конструкцию.

Крылов повел меня дальше, представляя:

— Иван Петрович Баранов, предводитель уездного дворянства.

Пожилой господин лет шестидесяти, среднего роста, полноватый. Лицо круглое, румяное, борода седая, окладистая, аккуратно подстриженная. Очки в золотой оправе на носу. Одет богато: черный сюртук из тонкого сукна, шелковый жилет с узором, толстая золотая цепочка часов. На пальце перстень с печаткой.

Протянул руку, крепко пожал:

— Очень приятно, Александр Дмитриевич. Слышал о вас. Говорят, работу хорошо наладили в мастерской.

— Стараюсь, Иван Петрович.

— Вот и славно, вот и славно. — Баранов кивал, улыбался. — Городу нужны молодые образованные люди. У нас здесь, знаете ли, застой некоторый. Все по старинке, все как деды делали. А прогресс не стоит на месте.

Он отпил чаю из стакана в серебряном подстаканнике, продолжил:

— Вы инженер, говорите? Машинами занимаетесь?

— Да. Учился в академии, служил в Севастополе.

— Отлично, отлично! — Баранов оживился. — Знаете, у меня в имении есть мельница. Водяная, старая. Хочу ее восстановить или улучшить. Может, паровую машину поставить? Вы можете помочь?

Я задумался. Паровая машина для мельницы интересная задача. Сложная, но выполнимая.

— Могу. После того как насосы доделаю. Посмотреть надо вашу мельницу, оценить, что требуется.

— Прекрасно! — Баранов хлопнул меня по плечу. — Приезжайте как-нибудь, посмотрим вместе. Имение в двадцати верстах от города. — Он понизил голос, наклонился ближе: — И знайте, Александр Дмитриевич, если что понадобится, обращайтесь. Я в губернии не последний человек. Могу слово замолвить, где надо. Даже до губернатора дойти.

— Благодарю, Иван Петрович.

Баранов кивнул, отошел к другой группе.

Крылов повел меня дальше:

— Вот там, у самовара, Николай Семенович Долгих. Коллежский советник, служит в казенной палате.

Мужчина лет сорока пяти, худощавый, высокий. Лицо длинное, узкое, нос крючковатый. Волосы темные с проседью, зачесаны назад, блестят от помады. Усы тонкие, подкрученные. Одет строго: черный сюртук, белая рубашка, галстук тоже черный, завязан идеально. На жилете серебряная цепочка часов.

Он стоял, пил чай и разговаривал с дамой средних лет в сиреневом платье. Увидел Крылова, кивнул, подошел:

— Федор Иванович. Здравствуйте.

— Николай Семенович, позвольте представить, Александр Дмитриевич Воронцов, смотритель мастерской.

Долгих протянул руку, пожал сухо, без тепла:

— Слышал. Насосы чините.

— Да.

— Казенный заказ?

— Да.

— Документы в порядке? Смета согласована?

Я кивнул:

— В порядке. Павел Захарович Зубков все проверял.

Долгих поджал губы:

— Зубков… Да, он дотошный. Хорошо. Смотрите, работайте честно. Мы за этим следим.

Он холодно кивнул и отошел.

Крылов шепнул мне на ухо:

— Не обращайте внимания. Он со всеми такой. Чиновник, что с него взять.

Мы подошли к окну. Здесь стояла группа мужчин, они курили и негромко разговаривали. Крылов представил меня:

— Господа, Александр Дмитриевич Воронцов, инженер. Из Севастополя.

Один из мужчин обернулся. Молодой, лет двадцати пяти, среднего роста, щеголеватый. Лицо правильное, красивое, гладко выбритое. Волосы светлые, волнистые, тщательно уложены.

Одет модно. Узкий темно-зеленый сюртук по фигуре, светлый жилет с вышивкой, шелковый галстук завязан сложным узлом. На пальцах золотые кольца, на жилете висят брелоки — печатки, медальончики.

Посмотрел на меня сверху вниз, оценивающе:

— Воронцов? Не слышал такой фамилии. Вы из местных?

— Нет. Из Московской губернии.

— А-а. — Он затянулся папиросой, выпустил дым. — Павел Сергеевич Долгорукий. Сын действительного статского советника. — Пауза. — А вы чем занимаетесь? Крылов говорил, мастерская какая-то?

— Насосно-гидравлическая мастерская. Ремонтирую насосы для пожарной части.

Долгорукий усмехнулся:

— А, механик. Руками работаете, стало быть?

— Работаю.

— Интересно, интересно. — Он оглядел меня с ног до головы. — Дворянин, а руки марает. Необычно.

Я посмотрел на него спокойно:

— Инженерное дело требует не только головы, но и рук. Чтобы машину построить, надо самому уметь ее собрать.

Долгорукий фыркнул:

— Для этого мужики есть. Дворянину руки марать не солидно.

Я почувствовал, как внутри что-то напряглось. Но сдержался, ответил ровно:

— Мужики пока не умеют делать того, что умею я. Насосы, которые я модернизировал, имеют производительность на треть выше прежних. Это требует знаний, расчетов, точности. Мужик такого не сделает.

Долгорукий пожал плечами:

— Может быть. Но все равно, это уже ремесло. — Он затушил папиросу в пепельнице на подоконнике. — Я вот, например, ничего не делаю руками. И прекрасно живу.

— На доходы от имения, наверное? — Я позволил себе легкую усмешку. — Где мужики пашут землю.

Долгорукий дернулся, глаза сузились:

— Что вы хотите сказать милостивый государь?

— Ничего особенного. Просто каждому свое. Вы живете на доходы. Я зарабатываю своим трудом.

Долгорукий покраснел, раскрыл рот, чтобы резко ответить. Но Крылов быстро вмешался:

— Господа, господа! Не будем о делах в воскресенье. Пойдемте, попьем чаю.

Он увел меня в сторону. Долгорукий остался у окна, злобно смотрел мне вслед.

Крылов шепнул:

— Не обращайте внимания. Он молодой, глупый. Отец его богатый, вот он и зазнался.

— Понял.

Мы подошли к столу. Крылов налил мне чаю в стакан, протянул:

— Пейте. И познакомьтесь с Анной Павловной. Приятная дама, умная.

Я обернулся. Рядом стояла женщина лет двадцати восьми, высокая, стройная. Платье темно-синее, шелковое, скромное, без излишних украшений. Вырез небольшой, кружевная отделка на воротнике и манжетах.

Волосы темно-русые, уложены просто, узел на затылке, несколько локонов у висков. Лицо бледное, правильное, красивое. Глаза серые, умные, внимательные. Губы тонкие, без румян.

На шее тонкая золотая цепочка с медальоном. На пальце обручальное кольцо, золотое, простое.

Она пила чай, разговаривала с пожилой дамой в лиловом платье. Заметила наш взгляд, повернулась и улыбнулась:

— Федор Иванович, здравствуйте.

— Анна Павловна, доброго дня. Позвольте представить — Александр Дмитриевич Воронцов, инженер. Анна Павловна Соколова.

Она протянула руку. Я поклонился, поцеловал руку, перчатка тонкая, кружевная, пальцы холодные.

— Очень приятно, — сказала она. — Воронцов… Слышала эту фамилию. Вы тот самый, кто возглавил насосную мастерскую?

— Да.

— Говорят, вы из Севастополя? Как интересно! Расскажите, пожалуйста.

Она искренне смотрела. Не светская вежливость, а настоящий интерес.

— Служил там. В саперном батальоне. Инженером.

— И попали под обстрел?

— Взрыв. Французская мина. Ранило, три недели лежал без памяти.

Анна Павловна сочувственно кивнула:

— Должно быть, страшно было. Война ужасная вещь.

— Господь уберег.

Она помолчала, потом спросила:

— А теперь делаете насосы? Это сильно отличается от военной службы?

— Отличается. Но суть та же, механизмы, расчеты, конструирование. Только здесь результат виден сразу. Насос работает, качает воду, тушит пожары. В войне результата не видно. Только смерть.

Анна Павловна внимательно и задумчиво посмотрела на меня:

— Понимаю. У меня покойный муж тоже был инженером. Мосты строил. Говорил похожие вещи, что надо видеть результат труда, что-то построить полезное это счастье. — Она вздохнула. — Вот тебе и счастье. Погиб на стройке два года назад. Рухнули леса.

— Соболезную.

— Спасибо. — Она улыбнулась грустно. — Вы женаты, Александр Дмитриевич?

Вопрос прямой, неожиданный. Я замешкался:

— Нет. Но есть… знакомая. В Петербурге.

Анна Павловна понимающе кивнула:

— Ясно. Извините за нескромный вопрос. Просто любопытно было узнать.

Мы поговорили еще немного, о городе, о работе, о погоде.

Разговор легкий и приятный. Анна Павловна оказалась умной, образованной. Получилась не пустая светская болтовня, а настоящая беседа.

Потом она извинилась, отошла к другим гостям.

Я остался у стола, пил чай. Смотрел на зал, на людей.

Баранов беседовал с группой помещиков, жестикулировал, что-то объяснял. Долгих стоял у стены. Долгорукий так и курил у окна, иногда посматривал в мою сторону. Анна Павловна разговаривала с дамами, тихо смеялась.

Время шло. Разговоры, знакомства, вежливые фразы. Я пил чай, ел пирожные, миндальные, сладкие, с кремом.

У дальней стены что-то зазвенело, это открыли крышку фортепиано. Инструмент стоял в углу, из черного дерева, полированный, блестящий. Крышка поднята, видны белые и черные клавиши.

За инструмент села молодая дама, лет двадцати пяти, в розовом платье, светлые волосы уложены локонами. Пробежала пальцами по клавишам, взяла несколько аккордов. Звук чистый, красивый, разлился по залу.

Разговоры стихли. Все повернулись к фортепиано.

Дама заиграла, знакомая мелодия, плавная. Какой-то популярный романс. Играла хорошо, уверенно, пальцы легко скользили по клавишам.

Анна Павловна подошла ко мне, сказала тихо:

— Софья Михайловна Карташова. Дочь уездного судьи. Прекрасно играет.

Я кивнул, слушая игру. Музыка красивая, мелодичная.

Когда Карташова закончила, все похлопали. Она встала, поклонилась, улыбнулась.

Одна из пожилых дам, в лиловом платье, громко сказала:

— Софья Михайловна, спойте что-нибудь! У вас такой чудесный голос!

Карташова засмущалась:

— Ах, нет, что вы! Я не пела уже несколько недель, голос не разработан…

— Ну что вы, что вы! Спойте, пожалуйста!

Карташова села обратно, подумала, начала играть. Потом запела. Голос высокий, чистый. Романс Глинки, кажется.

Все молча слушали. Дамы улыбались, мужчины кивали в такт.

Когда она закончила, все зашумели, захлопали. Карташова встала и раскланялась.

Крылов подошел ко мне, тихо сказал:

— Александр Дмитриевич, а вы играете? Или поете? Офицеры обычно умеют.

Я напрягся. Играю ли? Пою ли?

Память прежнего Воронцова подсказывала, что я что-то учил в академии. Фортепиано, романсы. Обязательная программа для офицеров из приличных семей.

Но я, Коротков, этого не умею. Совсем. В прошлой жизни музыкой не занимался.

А навык… Может физические навыки остались в теле Воронцова? Или нет?

— Раньше играл, — сказал я осторожно. — Но после ранения… Память подводит. Не уверен, что вспомню.

Крылов понимающе кивнул:

— Да, контузия… Бывает. Ничего страшного.

Пожилая дама в лиловом платье услышала наш разговор, подошла:

— Как, господин Воронцов! Вы играете? Замечательно! Сыграйте нам что-нибудь!

Тут же присоединились несколько дам:

— Да, да! Сыграйте!

— Мужчины так редко играют, это так приятно!

Я почувствовал, как внутри все сжалось. Неловкая ситуация. Отказаться невежливо. Попробовать значит провалиться на глазах у всех.

— Я… После ранения не играл. Не уверен…

— Ну попробуйте! — Дама в лиловом не отставала. — Просто попробуйте!

Анна Павловна заметила мое замешательство, подошла:

— Александр Дмитриевич, если вам трудно, не стоит. Музыка требует практики. После долгого перерыва…

— Да нет же! — перебила лиловая дама. — Музыка как езда верхом. Раз научился, не забудешь!

Я посмотрел на фортепиано.

Попробовать? Может, тело вспомнит? Сработает мышечная память? Она себя уже показывала.

— Хорошо, — сказал я. — Попробую. Но не обещаю ничего.

Подошел к инструменту, сел на табурет.

Положил руки на клавиши. Холодные, гладкие.

Попробовал нажать, вышел звук. До, ре, ми…

Память прежнего Воронцова подсказывала вот здесь до, здесь соль, здесь фа диез…

Попробовал сыграть простой аккорд. Пальцы легли как надо, нажал, звук вышел правильный, чистый.

Еще один аккорд. Тоже получилось.

Может, и правда тело помнит?

Попробовал мелодию, что-нибудь простенькое, что удалось выудить из памяти Воронцова. Старый, популярный романс.

Пальцы двигались неуверенно, медленно. Несколько нот правильно, потом промах, не та клавиша, вышло фальшиво.

Остановился. Попробовал снова, опять промах.

За спиной тишина. Все слушали и ждали.

Я почувствовал, как горят щеки. Провал. Не получается.

Убрал руки с клавиш:

— Извините. Не могу. Память… не восстановилась еще.

Встал и отошел от инструмента.

Анна Павловна быстро подошла к фортепиано, села, начала играть, что-то быстрое, веселое. Отвлекла внимание.

Дамы переключились на нее, слушали. Неловкий момент прошел.

Крылов подошел ко мне, хлопнул по плечу:

— Ничего страшного, Александр Дмитриевич. Бывает. Контузия серьезная вещь. Мой брат после ранения полгода говорить не мог, потом восстановился. Может, и у вас память вернется.

— Может быть.

Я отошел к окну, стоял, смотрел на улицу. Чувствовал себя идиотом. Опозорился перед всеми.

Но что делать? Не мог же я сыграть то, чего не умею.

Анна Павловна закончила играть, подошла ко мне:

— Александр Дмитриевич, не переживайте. Это совершенно нормально. После такого ранения многое забывается. Главное, что вы живы и работаете.

— Спасибо.

Она тепло улыбнулась и отошла.

Я стоял у окна, пил чай. Настроение слегка испортилось.

Вдруг у входа в зал поднялась суета. Голоса стихли, все повернулись к дверям.

В зал вошел мужчина лет пятидесяти, высокий, представительный. Темно-синий генеральский мундир, с золотым шитьем, ордена на груди: Станислав, Анна, Владимир. Эполеты тяжелые, золотые. Усы седые, подкрученные. Лицо важное и властное.

За ним адъютант, молодой офицер в мундире, с портфелем под мышкой.

Все встали. Мужчины вытянулись, женщины присели в реверансе.

Баранов шагнул вперед, низко поклонился:

— Ваше превосходительство! Какая честь! Не ожидали вас увидеть!

Губернатор снисходительно кивнул:

— Иван Петрович. Господа. Проезжал мимо, решил заглянуть. Посмотреть, как отдыхает дворянство.

Он прошел в центр зала, оглядел присутствующих. Взгляд цепкий, оценивающий.

— Ну что, господа, как дела? Как хозяйства? Какой ожидается урожай?

Баранов тут же заговорил, отчитываясь:

— Урожай, ваше превосходительство, обещает быть неплохой. Весна ранняя, дожди вовремя. Озимые хорошо взошли…

Губернатор слушал, кивал. Потом спросил:

— А что со строительством богадельни? Обещали в прошлом году начать.

— Начали, ваше превосходительство! Фундамент заложен, стены поднимаются. К осени закончим.

— Смотрите. Государь император интересуется благотворительностью. Не подведите.

— Слушаемся, ваше превосходительство!

Губернатор прошел дальше, остановился у группы мужчин, поговорил с ними. Потом заметил Крылова:

— А, Федор Иванович! Как дела? Пожары как, так же часто случаются?

Крылов вытянулся:

— Случаются, ваше превосходительство. Но справляемся. Недавно новые насосы заказали, ремонтируем. Они улучшенные должны быть.

— А, да, слышал. — Губернатор кивнул. — Кто там занимается? Инженер какой-то?

— Да, ваше превосходительство. Капитан Воронцов, из Севастополя. Вот он, позвольте представить.

Крылов жестом подозвал меня. Я подошел, вытянулся и поклонился:

— Воронцов Александр Дмитриевич, капитан-инженер в отставке.

Губернатор внимательно осмотрел меня:

— Воронцов… Из Севастополя, говоришь? Ранен был?

— Да, ваше превосходительство. Взрыв мины, контузия.

— Служил в саперах?

— Так точно.

Губернатор кивнул:

— Хорошо. Саперы толковые ребята. — Пауза. — Ну, рассказывай. Насосы как? Скоро будут готовы?

Я ответил четко, по-военному:

— Шесть насосов, ваше превосходительство. Четыре уже готовы, два в работе. Срок через неделю. Успеем.

— Улучшаешь, слышал?

— Так точно. Медные клапаны вместо кожаных, увеличенный диаметр поршней, производительность выше на треть.

Губернатор прищурился:

— Сам придумал?

— Инженерное образование, ваше превосходительство. Николаевская академия. Рассчитал, спроектировал, внедрил.

— Хорошо. — Губернатор кивнул одобрительно. — Вот такие люди России нужны. Образованные, деловые. Не болтуны, а работники.

Он повернулся к Баранову:

— Иван Петрович, таких надо поддерживать. Если что понадобится, помогайте.

— Слушаемся, ваше превосходительство!

Губернатор повернулся обратно ко мне:

— Воронцов, смотри. Работай хорошо. Закончишь насосы, приходи в канцелярию. Обсудим, что еще можешь сделать для города. Может, паровую машину где поставить. Или что другое.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

Губернатор кивнул, пошел дальше. Адъютант поспешил следом.

Обошел еще несколько человек, поговорил с ними, потом направился к выходу:

— Ну, господа, не буду вам мешать. Отдыхайте. Служите верой и правдой!

Все поклонились. Губернатор с адъютантом вышли.

Как только дверь закрылась, зал взорвался разговорами:

— Сам губернатор!

— Какая честь!

— Воронцова похвалил!

Баранов подошел ко мне, широко улыбаясь:

— Вот видите, Александр Дмитриевич! Сам губернатор вас заметил! Это большая удача!

— Спасибо, Иван Петрович.

Крылов тоже подошел, хлопнул по плечу:

— Молодец! Четко доложил, по-военному. Губернатору понравилось.

Я кивнул. Тут же заметил взгляд Долгорукого. Он стоял в стороне, хмуро смотрел на меня. Видно, не понравилось, что меня похвалили.

Разговоры продолжились. Народ снова разбился на группы.

Баранов повел меня к дивану, где сидели несколько помещиков, пожилые мужчины, бородатые, в темных сюртуках.

— Господа, позвольте представить, Александр Дмитриевич Воронцов, инженер. Сами видели, губернатор его похвалил.

Помещики кивнули, поздоровались со мной. Один, особенно старый, с длинной седой бородой, спросил:

— Воронцов, вы из Московской губернии, говорили?

— Так точно. Отец мой имел небольшое имение в Тульском уезде.

— Имел? Продал?

— Нет. Умер. Имение перешло к старшему брату.

— Понятно. — Старик кивнул. — А сколько душ было?

— Сорок пять.

— Немного. Ну ничего, главное, дворянство. — Старик отпил чаю. — Скажите, Александр Дмитриевич, а как вы смотрите на слухи о возможной отмене крепостного права?

Вопрос острый, опасный. Все повернулись ко мне, ожидая ответа.

Я помолчал, обдумывая слова. Осторожно сказал:

— Слухи ходят давно. Государь император, говорят, думает о реформах.

— Вот именно! — Старик стукнул кулаком по колену. — Думает! А я вот против! Категорически против!

Баранов мягко возразил:

— Степан Васильевич, но ведь крепостное право устарело. В Европе давно отменили. Да и у нас на Балтике, в остзейских губерниях…

— Европа! — Старик фыркнул. — Что мне Европа! Там другие порядки, другие люди! А у нас мужик без барина пропадет! Кто его учить будет, кормить, одевать? Отпусти на волю, пропьет все, сопьется, с голоду умрет!

Долгорукий, стоявший неподалеку, подошел и вмешался в беседу:

— Степан Васильевич правы! Мужик как ребенок. Его надо держать в строгости. Иначе распустится, бунтовать начнет!

Баранов покачал головой:

— Павел Сергеевич, времена меняются. Нельзя вечно жить по-старому. Нужны реформы, но постепенные, разумные.

— Какие реформы⁈ — вспылил Долгорукий. — Вы хотите освободить крестьян? А кто тогда землю пахать будет? Кто будет работать?

— Те же крестьяне, — спокойно ответил Баранов. — Только за плату. Вольнонаемные работники.

Старик засмеялся горько:

— За плату! Откуда у них деньги? Ничего у них нет! Освободи их, через год умрут с голоду!

Я молча слушал. Спор разгорался все громче и ожесточеннее.

Баранов повернулся ко мне:

— Александр Дмитриевич, а вы как думаете? Вы человек образованный, много видели.

Все снова посмотрели на меня. Ждали ответа.

Я опять помолчал. Скользкая тема. Скажешь не то, наживешь врагов.

Но промолчать тоже нельзя. Меня спросили прямо.

Я осторожно ответил:

— Я инженер. Не политик. Но вижу одно, прогресс требует образованных работников. Паровые машины, фабрики, заводы, для этого нужны люди, умеющие читать, считать, понимать чертежи. Крепостной мужик, который всю жизнь только пахал, такого пока не умеет.

— Вот именно! — поддержал Баранов. — Образование! Вот что главное!

Старик фыркнул:

— Образование! Зачем образование мужику? Пахать учить надо, а не книжки читать!

Я продолжил:

— Степан Васильевич, мир меняется. В Англии паровые машины, железные дороги, заводы. У нас отставание. Почему? Потому что нет образованных людей. Дворян мало, мужики безграмотные. Как строить заводы, если некому работать?

Долгорукий вмешался:

— А нам и не надо заводов! Мы земледельческая страна! Хлеб наше богатство!

— Хлеб это хорошо, — согласился я. — Но армии нужны ружья, пушки, корабли. Для этого нужны заводы. А заводам нужны образованные работники.

Баранов энергично кивал:

— Правильно! Александр Дмитриевич верно говорит! Крымская война показала, мы отстали. Технически отстали. Надо наверстывать!

Старик недовольно буркнул:

— Наверстывать… Легко сказать. А кто платить будет? Дворянство разорите, вот что выйдет!

Разговор превратился в дискуссию. Мнения разделились. Баранов с несколькими помещиками поддерживали идею постепенных реформ. Старик со своими сторонниками категорически против. Долгорукий поддерживал консерваторов.

Я высказал свое мнение, осторожно, обтекаемо, но суть понятна: образование нужно, прогресс обязательно, реформы неизбежны.

Спор длился минут двадцать. Потом все устали, разошлись по своим группам.

Баранов подошел ко мне, тихо сказал:

— Спасибо, Александр Дмитриевич. Вы говорили разумные вещи. Жаль, что не все понимают.

— Время покажет, Иван Петрович.

Он кивнул, отошел.

Я посмотрел на часы, уже половина пятого. Пора уходить.

Решил выйти на балкон, подышать свежим воздухом перед уходом. Балкон за дверью в конце зала, небольшой, узкий, с коваными решетками. Внизу виднелась улица, по ней проносились экипажи, торопились прохожие.

Воздух свежий, прохладный. Я глубоко вдохнул.

Вдруг услышал голоса, через открытое окно справа. Видимо, соседняя комната.

Я узнал голос Долгорукого:

— … этот Воронцов совсем обнаглел! Губернатору в глаза заглядывает, умничает!

Второй голос незнакомый:

— Да, я заметил. Выскочка. Приехал из неизвестно откуда, сразу всех учить начал.

Долгорукий:

— Надо его на место поставить. А то возомнил о себе. Губернатор похвалил, теперь совсем зазнается.

— Я прослежу за ним через Зубкова. Работа у него казенная, проверю документы. Найду нарушение, сразу доложу губернатору. Пусть попробует оправдаться.

Долгорукий добавил:

— А я со своей стороны постараюсь. Отец у меня влиятельный, есть связи в столице. Настрою людей против Воронцова. Скажу, что он смутьян, вольнодумец. Слышали, что он сегодня говорил? Про образование для мужиков, про реформы! Опасный человек!

— Согласен. Таких надо пресекать. А то еще беду накличет.

— Вот и договорились. Ты следи за его работой, ищи недостатки. Я буду портить репутацию. Вместе его уберем.

Незнакомец засмеялся:

— Хороший план. Давай попробуем.

Я стоял на балконе, слушал. Внешне оставался спокойным, но внутри бушевала холодная ярость.

Значит, так. Интрига. Против меня.

Долгорукий обиделся, что я его осадил.

Что ж. Я предупрежден. Значит, вооружен.

А потом посмотрим, кто кого.

Я вернулся в зал. Подошел к Крылову:

— Федор Иванович, спасибо за приглашение. Но мне пора.

— Уже? Ну что ж, понимаю. Спасибо, что пришли.

Попрощался с Барановым, с Анной Павловной. Вышел из зала.

Спустился по лестнице, вышел на улицу.

Солнце садилось, небо розовело. Прохладно.

Я медленно шел домой. Думал. День прошел насыщенно. Но самое главное завтра, опять любимая работа.

На следующий день утром я сидел на краю верстака, свесив ноги и смотрел на работников. Все уже собрались, стояли рядом полукругом, ждали.

Утро раннее, половина восьмого. За окнами светло, солнце только поднялось. В мастерской тепло, Гришка печь растопил еще до рассвета, теперь идет жар, там тлеют красные угли.

Запах в мастерской знакомый: металл, масло, древесный уголь, табачный дым. Трофим курил трубку, синий дымок вился к потолку.

— Ну что ребята, — сказал я, — срок у нас через шесть дней. В субботу окончательные испытания, в воскресенье надо сдать все насосы. Кое-что у нас уже готово, вон там. — Махнул рукой в сторону стены, где рядком стояли четыре медных насоса. Блестящие и новые, любо-дорого смотреть. — Пятый почти собран, осталось только установить клапаны и прикрутить рычаг. Шестой только начат, цилиндр и основание есть, остальное надо делать.

Семен кивнул:

— Успеем, Александр Дмитриевич. Работы два дня, от силы три.

— Успеем, если проблем не будет. — Я посмотрел на каждого. — А проблемы бывают всегда. Поэтому работаем внимательно, аккуратно, без спешки. Лучше медленно, но правильно, чем быстро, но с браком.

Все закивали.

— Распределяю задачи. Семен, вы с Иваном заканчиваете пятый насос. Ставите клапаны, прикручиваете рычаг, проверяете все соединения. Потом испытываете: качаете воду, смотрите, не течет ли где.

— Слушаюсь, — сказал Семен.

— Трофим, ты делаешь рычаг для шестого насоса. Железо есть на складе, там лежит заготовка. Куешь по чертежу, длина два аршина, толщина в большой палец.

— Понял.

— Филипп, ты с Гришкой собираете основание шестого насоса. Ставите на верстак, закрепляете, готовите под установку цилиндра.

— Хорошо, Александр Дмитриевич.

— Я сам буду делать поршень для шестого насоса. Заготовка есть, надо обточить до нужного диаметра, установить кожаную прокладку.

Все разошлись по своим местам. Я слез с верстака, пошел к токарному станку.

Станок стоял у стены, массивный, чугунный, старый, но исправный. Станина тяжелая, суппорт двигается плавно, патрон крутится ровно. Немецкий, добротный.

Взял заготовку поршня, чугунный диск, диаметром чуть больше нужного, толщиной в ладонь. Тяжелый, полпуда если не больше, наверное.

Закрепил в патроне, подвел резец. Включил станок, Гришка крутил ручку привода, маховик завертелся, поршень начал вращаться.

Подал резец, начал снимать металл. Стружка пошла в сторону. Серая, закручивающаяся в спираль, она со звоном падала на пол. Запах металла и масла для охлаждения резца ударил в нос.

Я сосредоточенно работал. Снимал понемногу, проверял линейкой. Диаметр должен быть точным, семь вершков и двенадцать линий, погрешность не больше линии.

Час работы, может, больше. Обточил и проверил, диаметр правильный. Снял с станка, положил на верстак.

Затем взял кожу для прокладки, толстую и мягкую. Вырезал полоску шириной в два пальца, длиной по окружности поршня. Прикрепил к поршню маленькими медными гвоздиками, по краю. Прокладка села плотно и ровно.

Поршень готов.

Посмотрел на остальных. Семен с Иваном возились с пятым насосом, устанавливали клапаны, прикручивали болты. Трофим у горна раздувал мехами угли, железная заготовка уже лежала в огне, раскаленная добела. Филипп с Гришкой тащили основание шестого насоса, чугунную плиту, тяжелую, чтобы поставить на верстак.

Работа шла полным ходом.

К обеду пятый насос был готов. Семен доложил:

— Александр Дмитриевич, клапаны установлены, рычаг прикручен. Можно испытать.

— Хорошо. Давайте.

Гришка принес ведро воды, поставил рядом бадью. Семен залил воду в цилиндр, я взялся за рычаг, начал качать.

Рычаг ходил тяжело, но ровно. Поршень внутри двигался, слышно было шорох кожаной прокладки о медные стенки. Клапаны щелкали, открывались и закрывались.

Вода пошла, из выходного патрубка потекла струя, толстая, ровная, с сильным напором. Полилась в бадью, быстро наполнила ее.

Я качал пару минут. Все в порядке. Тогда я остановился и осмотрел насос. Нигде не течет, все соединения сухие.

— Хорошо работает, — сказал Семен.

— Да. Пятый готов. — Я вытер руки о тряпку. — Теперь давай шестой.

Мы подошли к верстаку, где стояло основание шестого насоса. Филипп с Гришкой уже закрепили его прикрутили болтами к верстаку, чтобы не двигалось.

— Принесите цилиндр, — сказал я.

Семен с Иваном притащили цилиндр, тяжелую медную трубу, длиной в аршин. Поставили рядом с основанием.

Я взял цилиндр, поднес к основанию. Надо установить вертикально, прикрутить болтами через фланец снизу.

Поставил цилиндр на основание, совместил отверстия. Взял болт, вставил, начал закручивать гайку.

Болт вошел хорошо, резьба зацепилась. Закрутил, затянул.

Второй болт вставил, тоже пошел хорошо. Третий, четвертый. Всего восемь болтов по кругу.

Затянул все, проверил, цилиндр стоит ровно, вертикально.

— Давайте поршень, — сказал я.

Гришка принес поршень, который я обточил утром. Подал мне.

Я взял поршень двумя руками, поднес к цилиндру. Начал вдвигать сверху.

Поршень вошел в цилиндр на вершок, потом застопорился. Я нажал сильнее, не идет. Покрутил, попробовал под другим углом, то же самое.

Странно.

Вытащил поршень, осмотрел. Кожаная прокладка на месте, не замялась, не порвалась. Все в порядке.

Заглянул внутрь цилиндра. Стенки гладкие, блестящие, отполированные. Никаких выступов, неровностей.

Измерил диаметр поршня. Семь вершков и двенадцать линий. Все правильно.

Попробовал измерить диаметр цилиндра изнутри, неудобно, но примерно удалось узнать. Семь вершков и тринадцать линий.

Поршень должен входить свободно, с небольшим усилием, поскольку кожаная прокладка уплотняет вращение.

Но поршень не входит. Значит, цилиндр уже, чем должен быть.

Я измерил еще раз, внимательнее. Семь вершков и двенадцать с половиной линий.

А должно быть тринадцать.

Разница в половину линии. Меньше миллиметра, проще говоря. Но для плотной посадки поршня это критично расстояние.

Черт.

— Семен, иди сюда.

Когда Семен подошел, я показал ему:

— Поршень не входит. Цилиндр узкий.

Семен измерил сам. Нахмурился:

— Точно. Диаметр меньше. Брак обточки. Либо на заводе ошиблись, либо мастер, который обтачивал, неправильно измерил.

— У нас есть запасные цилиндры?

Семен покачал головой:

— Нет. Все шесть цилиндров уже в работе. Пять в насосах стоят, этот шестой последний.

— Заказать новый не судьба?

— Литейщик долго делать будет, потом надо обтачивать. У нас срок через шесть дней. Не успеем.

Я стоял, смотрел на цилиндр. Думал.

Какие варианты?

Обточить поршень поменьше? Нет, тогда зазор будет слишком большой, кожаная прокладка не уплотнит, вода будет проходить мимо поршня, производительность упадет.

Расточить цилиндр изнутри побольше? Тоже нет стенки тонкие, если еще стачивать, это повлияет на прочность, может лопнуть под давлением.

Что еще?

Я вспомнил что в будущем в машиностроении для таких случаев используют дополнительные уплотнительные кольца. Увеличивают толщину уплотнения.

Можно сделать кожаную прокладку толще. Вместо одного слоя два.

— Семен, а если сделать двойную прокладку? Два слоя кожи вместо одного?

Семен задумался:

— Можно попробовать. Только кожа толстая будет. Поршень еще труднее входить будет.

— Зато зазор компенсирует. И уплотнение будет лучше.

— Может быть… — неуверенно сказал Семен. — А толстая кожа не износится быстрее? Трение будет больше.

Да, есть такая опасность. Проблема в том, что сухая кожа сильно трется и быстро изнашивается.

А если смазать? Каким-нибудь жиром?

Нет, жир быстро смоется водой.

А что не смывается водой?

Точно, воск! Пчелиный воск не растворяется в воде, при этом достаточно скользкий, уменьшает трение.

— Семен, а у нас есть воск? Пчелиный воск?

— Есть. На складе лежит, для пропитки сальников.

— Принеси.

Семен принес кусок воска, желтого, твердого, размером с кулак.

Я взял воск, подошел к печи. Положил в железную миску, поставил на печь. Воск начал плавиться, таять, превращаться в желтую и густую жидкость.

Пока воск плавился, я взял поршень. Снял старую кожаную прокладку, отодрал гвоздики, отклеил кожу.

Вырезал новую прокладку, в два раза шире, чем была. Два слоя кожи, склеенные друг с другом. Прикрепил к поршню гвоздиками.

Воск расплавился. Я взял миску, окунул поршень с прокладкой в воск. Кожа пропиталась жидким воском, потемнела, заблестела.

Я вытащил поршень, дал стечь лишнему воску. Поставил остывать.

Через несколько минут воск застыл. Кожаная прокладка теперь толстая, двухслойная, пропитанная воском, гладкая, блестящая.

Я взял поршень, понес к цилиндру. Поднес, вдвинул.

Поршень вошел. Туго, с усилием, но вошел. Прокладка скользила по стенкам цилиндра, воск работал как смазка.

Я продолжал вдвигать. Поршень прошел на четверть, на половину, дошел до конца цилиндра.

Вытащил обратно, идет туго, но равномерно. Прокладка не рвется, не заминается.

Семен стоял рядом, довольно кивал:

— Идет. Плотно, но идет.

— Давайте испытаем под нагрузкой.

Мы залили воду в цилиндр. Я взялся за временный рычаг, деревянный, для испытаний, Трофим еще не выковал постоянный.

Начал качать.

Рычаг шел тяжело. Очень тяжело. Прокладка толстая, сопротивление большое, даже с воском.

Но поршень двигался. Вода пошла. Из выходного патрубка потекла струя, сначала тонкая, потом толще.

Я продолжал качать. Руки напряглись, спина заныла. Тяжело. Но работает.

Покачал минуту. Остановился, посмотрел. Вода течет ровно, не просачивается мимо поршня. Уплотнение держит.

— Работает, — сказал Семен. — Тяжко, но работает.

— Прокладка разработается, — сказал я. — Несколько дней покачаем, кожа размягчится, воск расползется равномерным слоем. Трение уменьшится.

Семен кивнул:

— Может быть. Надо испытать подольше.

— Испытаем. — Я вытер пот со лба. — Продолжаем сборку. Надо поставить шток, клапаны, рычаг.

Мы продолжили работу. К вечеру почти собрали шестой насос, цилиндр уже стоял, поршень внутри, шток прикреплен. Осталось установить клапаны и прикрутить рычаг.

Трофим как раз закончил ковать. Принес длинный и толстый прут из черного железа, еще горячий после ковки. Оставил остывать.

— Завтра прикрутим, — сказал я. — На сегодня достаточно. Все свободны.

Работники начали собираться. Семен надел шапку:

— Александр Дмитриевич, с поршнем вы хорошо придумали. Двойная прокладка и воск. Я бы не догадался.

— Инженерное дело, — сказал я. — Надо думать, искать решения.

Все разошлись. Остался я да Гришка.

Парень подметал пол, убирал стружку. Я ходил между насосами, осматривал их.

Пять готовы полностью. Шестой почти. Два дня работы осталось, максимум три.

Успеем. Если проблем больше не будет.

Хотя… Как бы не сглазить. Проблемы всегда найдутся. Сегодня цилиндр оказался узким. Завтра еще что-нибудь вылезет.

Главное не паниковать, думать, искать решения.

Я вышел за дверь.

На улице темнело. Солнце село, небо посерело. Прохладно, подул ветер.

Я пошел домой.

В пятницу в полдень я сидел опершись на верстак, и смотрел на шесть насосов, выстроенных в ряд. Медь блестела, отполированная Трофимом до зеркального блеска. Рычаги черные, кованые, ровные. Все болты затянуты, все соединения проверены. Работа наконец закончена.

— Все готово, Александр Дмитриевич, — сказал Семен, вытирая руки о фартук. — Можно хоть сейчас сдавать.

— Сначала проверим еще раз. Каждый насос.

Работники принесли бадьи с водой. По очереди испытали насосы, заливали воду, качали, смотрели на струю, проверяли соединения.

Первый насос работал отлично. Рычаг ходил ровно, вода лилась мощной струей, нигде не текло

Второй то же самое.

Третий, четвертый, пятый все безупречно.

На шестом, с двойной кожаной прокладкой на воске немного туго качал рычаг, но прокладка уже разработалась за эти дни, трение намного уменьшилось. Работал хорошо.

— Порядок, — сказал я. — Завтра придут заказчики. Принимать нашу работу. Гришка, иди к Федору Ивановичу, передай записку.

Я достал лист бумаги, коротко написал: «Насосы готовы. Прошу назначить приемку на завтра, субботу».

Гришка взял лист и побежал в пожарную часть.

Остальные работники навели порядок в мастерской: подмели стружку, убрали инструменты, еще раз протерли насосы. К вечеру мастерская выглядела как на парад, везде чисто, аккуратно, насосы сияли как золотые.

Гришка вернулся через час:

— Александр Дмитриевич, Федор Иванович велели передать, завтра в десять утра приемка. Придет он сам, помощник его Петр Александрович, и еще один человек от городской управы.

— От управы? Кто?

— Не сказали.

Я кивнул. Понятно. От управы, значит, от Зубкова.

— Хорошо. Завтра в девять все будьте здесь. Оденьтесь получше.

Работники, кроме Гришки, кивнули и разошлись по домам. Я остался, походил между насосами, проверил все в последний раз. Все в порядке. Документы готовы: смета, журнал работ, чертежи.

Ушел домой, молча поужинал. Матрена Ивановна видела, что я задумался и не приставала с расспросами.

Лег спать, и быстро заснул.

Утром проснулся рано, оделся, пошел в мастерскую. Работники уже там, все в чистых рубахах, волосы причесаны.

В десять утра приехал Крылов. С ним заместитель Петр Александрович Светлов, пожарный поручик, лет сорока, с седыми усами, и обветренным лицом. И третий человек, незнакомый мужчина, в темном сюртуке, с портфелем.

Крылов представил его:

— Александр Дмитриевич, вот Петр Александрович, мой заместитель. А это Павел Степанович Морозов, технический надзиратель от городской управы. Прислан проверить работу.

Я поклонился. Морозов пожал руку. Он держался сухо, без тепла. Лицо узкое, нос длинный, губы тонкие. Глаза холодные.

— Покажите документацию, — сказал Морозов.

Подал папку с бумагами. Морозов взял, начал листать, хмурился, что-то помечал карандашом на полях.

Крылов сказал:

— Ну что, Александр Дмитриевич, показывайте, что у вас получилось.

Я подвел их к насосам, рассказал об улучшениях:

— Мы установили медные клапаны вместо кожаных. Они будут служить годами. Диаметр поршней увеличен на четверть, это подняло производительность выше. Штоки усилены, не согнутся под нагрузкой.

Светлов слушал внимательно, кивал. Крылов улыбался, я ему уже рассказывал все это раньше.

Но Морозов молчал и хмурился.

— Давайте испытаем, — сказал Крылов.

Семен принес бадью с водой, залил в первый насос. Трофим взялся за рычаг, начал качать.

Насос заработал, рычаг ходил плавно, из выходного патрубка лилась мощная струя.

Светлов присвистнул:

— Струя мощная! Сильнее, чем у старых насосов!

— Производительность двадцать ведер в минуту, — сказал я. — У старых насосов пятнадцать.

— На треть больше! — Крылов довольно кивнул. — Отлично!

Мы испытали все шесть насосов по очереди. Все работали безупречно.

Светлов сказал:

— Федор Иванович, работа отличная. Насосы лучше прежних. Надо принимать.

Крылов кивнул:

— Согласен. Александр Дмитриевич, поздравляю. Работу принимаем.

Я почувствовал облегчение. Не зря трудились все это время.

Но Морозов вдруг заговорил, сухим и холодным голосом:

— Погодите. Я вижу отклонения от стандартной конструкции.

Все обернулись.

— Какие отклонения? — нахмурился Крылов.

Морозов скривил уголки рта:

— По заказу насосы должны быть обычной конструкции, изменения не согласованы с начальством. А ежели они не выдержат давления? Что если сломается во время пожара? — Он показал пальцем на чертеж. — Здесь клапаны кожаные, а у вас медные. Здесь диаметр поршня семь вершков, а у вас больше. Это отклонения. Опасные отклонения.

Я ответил:

— Отклонения сделаны для улучшения характеристик. Результат получился лучше.

Морозов покачал головой:

— В задании указаны все нужные образцы вы должны были сделать по заданию. Любые изменения должны быть согласованы заранее с управой. А вы ничего не согласовали это самоуправство.

Крылов вспылил:

— Павел Степанович, но ведь насосы работают лучше! Производительность выше, качество отличное! Какая разница, какие там клапаны⁈

Морозов упрямо:

— Правила есть правила. Если в задании указан образец, надо ему соответствовать. Повторяю иначе это самоуправство и вольнодумство.

— Самоуправство⁈ — Я насмешливо улыбнулся хотя чувствовал к чему он клонит. — Я улучшил конструкцию! Сделал насосы надежнее и мощнее!

Морозов холодно:

— Повторяю вы действовали без разрешения управы. Следовательно, работа выполнена с нарушением задания. Не могу рекомендовать приемку.

Повисла тишина. Крылов покраснел, сжал кулаки. Светлов смотрел на Морозова с недоумением.

Я стоял, глядя на этого чиновника, и понимал, что вот она, интрига Зубкова. Придраться по формальному поводу и забраковать работу.

— Павел Степанович, — сказал Крылов медленно, сдерживаясь, — вы понимаете, что говорите? Отличная работа, а вы из-за какой-то бумажки…

Морозов перебил:

— Федор Иванович, я выполняю свои обязанности. Задание нарушено, значит, работа не может быть принята. Либо господин Воронцов приводит насосы в соответствие с образцом, либо получает официальное разрешение на изменение конструкции от управы.

— Сколько времени займет получение разрешения? — спросил я, уже зная ответ.

— Документы надо подать, согласовать с техническим отделом, получить подпись городского головы. Недели три, месяц.

— Месяц⁈ Срок сдачи сегодня!

Морозов равнодушно пожал плечами:

— Это ваши затруднения. Я не могу нарушать правила.

Крылов шагнул к нему:

— Павел Степанович, так нельзя! Работа сделана прекрасно, а вы…

— Федор Иванович, — Морозов пожал плечами, — мое заключение будет готово к понедельнику. Рекомендую отказать в приемке до устранения нарушений.

Он сухо поклонился и вышел из мастерской.

Светлов негромко выругался. Крылов стоял, тяжело дыша.

Я смотрел на дверь, за которой скрылся Морозов. Долгие часы работы. Отличный результат. И все может рухнуть из-за формальной придирки.

Крылов повернулся ко мне:

— Александр Дмитриевич, это Зубков постарался. Прислал своего человека, дал указание придраться.

— Понимаю.

— Что теперь делать?

Я медленно покачал головой:

— Не знаю, Федор Иванович. Переделывать значит минимум месяц работы. Ждать разрешения тоже теряем месяц. А срок прошел.

Крылов ударил кулаком по ладони:

— Интрига! Подлая интрига!

Светлов тихо спросил:

— Может, обратиться напрямую к губернатору?

— Губернатор в Москве, — ответил Крылов. — Вернется только через неделю.

Я кивнул. Зубков это знал. Специально время выбрал, когда нет губернатора.

Делать больше нечего. Пожарные тоже ушли. Крылов сказал на прощание:

— Александр Дмитриевич, не отчаивайтесь. Что-нибудь придумаем.

Но голос его звучал неуверенно.

Работники стояли молча, переглядывались. Семен заговорил первым:

— Александр Дмитриевич, что теперь?

— Не знаю, Семен.

— Может, правда переделать? По старому образцу?

— Слишком много работы. И насосы будут хуже. А я не хочу этого.

Филипп сказал:

— А может плюнуть на этого Морозова? Сдать насосы Крылову, пусть он сам разбирается с управой.

— Крылов не может принять без разрешения управы. У него связаны руки.

Мы молчали. Я смотрел на насосы, блестящие, новые, прекрасно работающие. И бесполезные.

— Ладно, идите домой, — сказал я наконец. — Работы пока нет. Я буду думать что делать.

Работники нехотя разошлись. Даже Гришка ушел по делам. Остался я один.

Сидел на верстаке, смотрел в пустоту. Думал.

Интрига удалась. Долгорукий с Зубковым победили. Формальная придирка, и вся работа насмарку. Губернатор вернется, узнает, что насосы не сданы вовремя, разочаруется. Баранов тоже. Репутация испорчена.

Может, и правда плюнуть? Уехать из Тулы куда-нибудь? В Петербург, к Елизавете?

Нет. Не уеду. Не сдамся.

Но что делать?

Я встал, погасил лампы, вышел. Запер дверь.

Медленно шел домой, мрачный как туча. Солнце почти село, небо на горизонте покраснело. Люди шли домой, болтали между собой, хохотали. Мне было не до смеха.

Пришел домой, молча поужинал. Матрена Ивановна спросила:

— Александр Дмитриевич, что-то случилось?

— Заботы в мастерской.

Не стал рассказывать подробности. Ушел в свою комнату, лег на кровать, не раздеваясь.

Лежал, смотрел в потолок. Думал, искал выход. Пока не находил.

Часы пробили десять. Одиннадцать. Полночь.

Не спалось. Я ворочался, вставал, ходил по комнате, снова ложился.

Час ночи. Два.

Вдруг за окном раздались крики:

— Пожар! Пожар!

Я вскочил, подбежал к окну. На севере, в сторону кремля, небо светилось красным. Там плясало яркое зарево.

Я оделся на бегу, натянул сапоги, сюртук, шапку. Выбежал на улицу.

Люди бежали по улице, кричали:

— Горит! Склады горят! У кремля!

Я побежал туда.

Добежал за десять минут. Дыхание сбилось, сердце колотилось, но не от страха, а от бега.

Остановился, осмотрелся.

Зрелище страшное.

Горели три деревянных склада у самой кремлевской стены, длинные приземистые здания, бревенчатые, с высокими крышами. Пламя било из окон, прожигало крышу, вырывалось наружу языками, красными, оранжевыми, желтыми. Жар чудовищный, даже за пятьдесят шагов обжигало лицо. Валил черный густой дым, поднимался столбом, закрывал звезды.

Треск стоял оглушительный, горели балки, стропила, доски. Искры тучами летели вверх, кружились, падали на соседние здания.

Ветер дул с севера, сильный, ровный. Именно в ту сторону, где за складами стояла губернаторская резиденция.

Двухэтажное каменное здание, белое, с колоннами, где жил губернатор. Сейчас его не было, но здание не оставалось пустым, там жили управляющий, прислуга, охрана. И архив губернский там же, в боковом флигеле.

Расстояние от складов до резиденции шагов сто, не больше. Между ними пустырь, заросший сухим бурьяном. Один уголек долетит до травы и все вспыхнет. А там уже до резиденции рукой подать.

Народу собралось много, человек триста, может, больше. Стояли толпой, смотрели, кричали, суетились. Кто-то бегал с ведрами, плескал воду на горящие склады, но это бесполезно, капля в море.

Пожарные уже работали, два расчета, человек тридцать. В медных касках, в куртках. Установили старые насосы, два, на деревянных телегах. Шланги брошены к реке Упе, качают воду.

Двое пожарных на каждом насосе качали рычаги, вверх-вниз, вверх-вниз, ритмично и быстро. Лица красные от напряжения, пот лил ручьями, но не они останавливались.

Из шлангов лилась вода, тонкие слабые струи. Одна струя била на горящий склад справа, вторая на средний. Но вода не достигала верха зданий, падала на стены внизу, с шипением испарялась.

Огонь был сильнее воды. Расширялся, перекидывался на соседние постройки. Справа от складов стоял сарай, он тоже загорелся, соломеннаякрыша вспыхнула как спичка. Слева тоже занялся деревянный амбар, стены его уже дымились.

Я увидел Крылова. Брандмейстер стоял у насосов, командовал, махал руками, кричал охрипшим голосом:

— Воду на средний склад! Туда, туда бейте! Не давайте распространяться!

Пожарные перенацелили шланг, струя ударила в середину среднего склада. Бесполезно, всего лишь капля в огненном море.

Крылов повернулся, увидел меня. Лицо у него почернело от копоти, глаза красные, усы опалены.

— Александр Дмитриевич! — Он бросился ко мне. — Вы здесь!

— Здесь. Что с водой? Почему такая слабая струя?

Крылов отчаянно махнул рукой:

— Старые насосы! Производительность низкая! Двое качают, а вода еле течет! Не хватает напора, не достает до верха! — Он схватил меня за плечо. — Резиденция скоро загорится! Ветер туда гонит! Искры летят! Если вспыхнет бурьян все, конец!

Я посмотрел на резиденцию. Белые стены светились в отблесках пламени. Окна темные, ставни закрыты. На крыльце стояли люди: управляющий, прислуга. Смотрели на огонь, испуганно переговаривались. Я

Посмотрел на горящие склады. Огонь бушевал, пожирал дерево, ревел. Температура чудовищная, дышать трудно, даже воздух горячий, обжигал легкие.

Я посмотрел на старые насосы. Пожарные выбились из сил, качали медленнее, вода текла совсем слабо.

Решение пришло мгновенно. Четкое, ясное.

— Федор Иванович, новые насосы. Надо привезти.

Крылов уставился на меня:

— Новые? Но они же…

— К черту Морозова! — перебил я резко. — К черту формальности! Резиденция горит! Насосы работают значит их надо использовать!

Крылов на секунду замялся, потом лицо его прояснилось:

— Правильно! Везите! Немедленно!

Я уже бежал обратно. Крикнул через плечо:

— Готовьте места для насосов! найдите шланги подлиннее!

Я бежал быстро, не разбирая дороги. По дороге встретил Семена с Трофимом, они тоже мчались к пожару.

— За мной! — крикнул я. — Повезем насосы!

Они не спрашивая, развернулись, побежали следом.

Мы добежали до мастерской за пять минут. Я отпер дверь, ворвался внутрь. Зажег лампу.

Шесть насосов все также стояли в ряд, медные, блестящие, готовые к работе.

— Семен, Трофим, тащите насосы во двор! — скомандовал я. — Все шесть! Быстро!

Они схватили первый насос вдвоем, чуть не сгибаясь под его тяжестью. Потащили к двери, вынесли во двор.

Я выбежал на улицу, постучал в ворота соседнего двора. Там жил извозчик Степаныч, старик, он держал двух лошадей и телегу.

Степаныч выглянул из окна:

— Кто там⁈

— Воронцов! Лошадей давай с телегой! Срочно! Пожар!

— Сейчас!

Через минуту Степаныч выкатил телегу, большую, грузовую, на двух осях. Запряг двух лошадей, рыжую и серую, здоровенных, рабочих.

— Куда везти?

— К кремлю! Пожар там! Помогай грузить!

Следующие пять минут мы с Семеном, Трофимом и Степанычем таскали насосы на телегу. Тяжелые, каждый под сто пудов. Грузили вчетвером, двое подсаживают снизу, двое тянут сверху на телегу.

Погрузили первый насос. Второй. Третий.

Прибежали Филипп с Иваном, они тоже услышали крики о пожаре, шли к кремлю, увидели нас.

— Помогайте! — крикнул я.

Втащили четвертый насос. Пятый. Шестой.

Телега нагружена под завязку. Лошади фыркнули, попятились, им тяжело.

— Поехали! — Степаныч залез на козлы, хлестнул вожжами. — Но, милые!

Лошади навалились на постромки, телега тронулась. Медленно, тяжело, но поехала.

Мы шли рядом. Подталкивали телегу сзади на подъемах, придерживали на спусках.

Доехали до места пожара за десять минут.

Огонь стал еще сильнее. Средний склад рухнул, крыша обвалилась, стены обрушились внутрь, столб искр взметнулся к небу. Правый склад догорал. Левый еще стоял, но огонь беспощадно жрал его.

Хуже всего, что бурьян между складами и резиденцией тоже загорелся. Несколько кустов уже пылали, огонь полз к резиденции.

Крылов увидел нас, подбежал:

— Привезли⁈

— Привезли! Куда ставить?

Крылов оглядел местность:

— Три насоса сюда, к реке! Три туда, к колодцу! Воду качать оттуда и оттуда, бить на резиденцию и на бурьян! Не дать огню дойти!

Мы быстро разгрузили насосы. Три поставили у берега Упы, в пятидесяти шагах от резиденции. Три потащили к колодцу, что стоял на площади перед кремлем.

Крылов скомандовал пожарным:

— Тащите шланги! Длинные, запасные!

Пожарные принесли шланги, брезентовые, толстые, длинные. Подсоединили к насосам. Один конец в воду, в реку или в колодец, другой конец к выходному патрубку насоса.

Расставили насосы. Проверили соединения.

— Люди! — крикнул Крылов. — Кто может качать, ко мне!

Народ ринулся на помощь. Мужики здоровые — мастеровые, работники, пожарные. Человек двадцать набралось.

Распределили по три человека на каждый насос. Один качал, двое отдыхали, потом менялись.

— Начинай! — крикнул я.

Семен схватил рычаг первого насоса, начал качать, вверх-вниз, вверх-вниз, быстро, резко. Рычаг ходил с усилием, но плавно.

Вода пошла. Из шланга ударила струя, мощная, напористая. Полетела на горящий бурьян, залила куст, потушила.

— Работает! — радостно заорал Крылов. — Видишь, какая струя⁈ Втрое сильнее старых насосов!

Заработал второй насос. Его качал Трофим, на руках мышцы, лицо покраснело от напряжения. Струя ударила в стену левого склада, достала до самого верха, быстро залила огонь.

Третий насос качал Филипп. Четвертый Иван. Пятый — здоровенный, бородатый пожарный. Шестой двое пожарных.

Шесть насосов работали одновременно. Шесть мощных струй били по огню.

Я взялся за рычаг одного из насосов, когда Семен выдохся. Он отошел, я встал на его место.

Взялся за рычаг двумя руками, ощутил холодное, шершавое железо. Дернул вниз, рычаг пошел тяжело, с сопротивлением. Поршень двигался внутри цилиндра, засасывал воду, нагнетал. Толкнул рычаг вверх пошло легче, поршень шел обратно.

Вниз, вверх. Вниз, вверх. Ровный и быстрый Ритм. Руки напряглись, спина заныла. Рычаг длинный, в два аршина, тяжелый. Каждое движение давалось с усилием.

Но я работал без остановки. Смотрел на огромную струю воды, что била из шланга. Она попадала точно на горящий бурьян, сбивала огонь, заливала пламя.

Я качал долго. Дыхание участилось, пот потек по лицу, по спине. Стало жарко, от огня и от работы.

Вскоре Семен вернулся:

— Дайте я, Александр Дмитриевич!

Я не стал спорить, уступил место, отошел. Руки дрожали, спина болела. Я вытер пот рукавом. Посмотрел на борьбу с огнем.

Шесть насосов работали без остановки. Люди качали рычаги, меняясь каждые три-пять минут.

Огонь в бурьяне погас. Куст за кустом, пятно за пятном. Вода заливала пламя, огонь шипел и дымился.

Левый склад еще горел, но струи били по нему со всех сторон. Вода лилась на стены, на крышу. Огонь слабел, отступал.

Правый склад догорал, остался только остов, обгоревшие балки. Туда не били, не тратили воду. Пусть догорает, главное, не дать пожару распространиться.

Резиденция губернатора не пострадала. Белые стены закопчены, но огонь не тронул их. Окна разбились от жара, но внутри ничего не загорелось.

Мы работали час. Может, больше. Я потерял счет времени.

Постепенно огонь ослаб. Мы погасили пожар в бурьяне совсем, там осталась черная земля, дымящиеся остатки кустов. Левый склад тлел, но уже не горел, там провалилась крыша, стены обуглились, но пламя уже погасло, остался только дым.

Крылов крикнул:

— Держим! Работаем еще! Заливайте все, что дымится!

Люди продолжали качать насосы. Вода лилась на тлеющие развалины, на дымящуюся землю, на угли.

Это заняло еще полчаса работы. Наконец огонь погас окончательно. Остались только дымящиеся руины, три склада сгорели, превратились в пепел. Но дальше огонь не пошел.

Крылов скомандовал:

— Прекратить! Пожар потушен!

Люди опустили рычаги, отошли от насосов. Некоторые упали на землю, легли на спины, тяжело дыша. Лица черные от копоти, одежда мокрая от пота и воды.

Я стоял, опершись на рычаг насоса. Дышал глубоко и ровно. Устал как собака, руки затекли, спина болит. Но я торжествовал триумф. Мы победили пожар.

Подошел Крылов, хлопнул меня по плечу:

— Вы нас спасли, Александр Дмитриевич! Без ваших насосов резиденция сгорела бы!

Я кивнул:

— Хорошо поработали.

Крылов рассмеялся, хрипло, устало:

— Работают! Еще как работают! — Он посмотрел на шесть насосов, стоящих возле реки и колодцев. Закопченные, мокрые, тяжелые. — Вот вам и «не соответствуют заданию»! Вот вам, выкуси, Морозов!

Подошел Светлов. Лицо тоже черное, усы опалены, глаза красные.

— Федор Иванович, новые насосы просто чудо. Я сам видел. Струи мощные, достают высоко. Без них не справились бы.

Крылов кивнул:

— Знаю. Александр Дмитриевич сделал их отлично. А Зубков со своим Морозовым хотели загубить такую красоту. Не вышло.

Народ собрался вокруг насосов, люди смотрели, показывали на них пальцами, переговаривались между собой:

— Вот это насосы!

— Блестят аж глазам больно!

— Струи как из пушек били!

— Без них бы резиденцию не отстояли!

Семен, Трофим, Филипп и Иван подошли ко мне. Все черные, мокрые, усталые, но довольные.

Трофим сказал:

— Губернатор узнает, наградит, небось.

Я усмехнулся:

— Посмотрим. Сначала надо сдать их.

Крылов скомандовал:

— Оставить караул! Следить, чтобы снова не разгорелось! Остальные свободны!

Пожарные поехали к себе. Мои работники сели на землю у насосов, отдыхали.

Крылов снова подошел:

— Александр Дмитриевич, идите домой, отдыхайте. Я доложу начальству. Губернатору сообщу, когда вернется. Вам награда положена.

— Спасибо, Федор Иванович. А насосы?

— Насосы поможем отвезти. Хоть здесь и караул мог бы присмотреть, да и понадобились бы на случай пожара. Но лучше не оставлять.

Я кивнул. Позвал работников:

— Ну все ребята, идем. Отвезем насосы обратно.

Вместе с пожарными мы быстро отвезли насосы обратно, через город. Люди возле домов, сонные и удивленные, смотрели на нас, черных, закопченных и мокрых.

Когда я вернулся домой, Матрена Ивановна ахнула, увидев меня:

— Господи! Александр Дмитриевич! Вы целы⁈

— Цел. Помогал пожар тушить.

— Идите, умывайтесь! Сейчас воды нагрею, чаю поставлю!

Я прошел в свою комнату, разделся. Рубаха черная, в саже и копоти. Руки грязные, лицо тоже.

Умылся холодной водой из таза. Вода мгновенно почернела. Вытерся полотенцем, надел чистую рубаху.

Вышел, сел за стол. Матрена Ивановна принесла горячий чай, хлеб, масло, вареные яйца.

Я ел молча и жадно. Что-то проголодался, всю ночь не ел, только работал.

Допил чай, встал:

— Спасибо, Матрена Ивановна. Пойду посплю.

— Спите, спите, Александр Дмитриевич!

Лег на кровать, закрыл глаза.

Мгновенно заснул.

Проснулся от стука в дверь. Открыл глаза, солнце уже высоко, в комнате светло. Сколько я проспал? Посмотрел на часы, уже половина второго дня.

Стук повторился. За дверью раздался голос Матрены Ивановны:

— Александр Дмитриевич! К вам пришли!

Кто бы это пожаловал? Я встал и быстро оделся. Вышел в горницу.

У порога стоял городовой, в серой шинели, с бляхой на груди. Лицо усатое и строгое.

— Воронцов Александр Дмитриевич?

— Да, это я.

— Городской голова велели вас просить. К месту пожара. Разбирательство будет.

Я кивнул:

— Хорошо, буду.

Вернулся в комнату, переоделся. Надел чистый сюртук, жилет и причесался. Вышел.

Снаружи нас ждала коляска. Городовой сел на лошадь, поехал впереди, я следом на экипаже. Ехать недалеко, минут десять.

Место пожара выглядело днем еще хуже, чем ночью. От трех складов остались только черные остовы, всюду торчали обугленные балки, груды пепла до сих пор дымились. Земля черная, мокрая, везде грязные лужи. Густой и едкий запах гари висел в воздухе.

У резиденции губернатора собрались люди, человек пятнадцать. Чиновники в темных сюртуках, пожарные в мундирах, несколько дворян.

Я узнал Крылова, он прибыл в парадном мундире брандмайора, при всех орденах. Заметил и Баранова, предводителя уездного дворянства, в темном сюртуке, с тростью. Был тут и Долгих, чиновник казенной палаты, худощавый, с записной книжкой.

В центре стоял городской голова, Николай Федорович Беляев, полный мужчина лет пятидесяти пяти, в темно-синем сюртуке с серебряными пуговицами. Лицо круглое, красное, борода седая, окладистая. На носу очки в золотой оправе. Вид важный, солидный.

Рядом с ним крутился секретарь, молодой человек лет тридцати, худощавый, в черном сюртуке, с папкой бумаг под мышкой.

Городской голова увидел меня, махнул:

— А, Воронцов! Подойдите.

Я подошел, поклонился:

— Николай Федорович.

Беляев оглядел меня:

— Говорят, это ваши насосы тут ночью поработали? Новой конструкции?

— Да.

— А что же они до сих пор у вас, а не у пожарных?

— Не успели сдать после ремонта, — спокойно ответил я. — Старые насосы не справлялись. Новые работают лучше. Поэтому я решил привести их и использовать для тушения пожара.

Беляев кивнул:

— Понятно. — Он повернулся к Крылову: — Федор Иванович, расскажите, как было дело.

Крылов шагнул вперед, начал докладывать, четко, по-военному:

— Пожар начался около двух часов ночи. Загорелись три деревянных склада у кремлевской стены. Причина пока неизвестна, разбираемся. Ветер дул сильный, в сторону губернаторской резиденции. Огонь быстро распространялся, перекинулся на бурьян между складами и резиденцией.

— Далее, — Беляев внимательно слушал.

— Прибыли два пожарных расчета, — продолжал Крылов. — Развернули старые насосы, начали тушить. Но они у нас слабенькие, струи тощие, до верха складов не доставали. Огонь разгорался все сильнее, вода не помогала. Резиденция губернатора оказалась под угрозой возгорания.

— И что дальше?

— Смотритель мастерской Воронцов прибыл к месту пожара. Предложил привезти новые насосы, те, что сделал для города. Я разрешил. Он привез шесть насосов, мы их расставили в нужных местах, приступили к тушению. Сила у них втрое выше старых. Мощные струи, достают высоко, сильный напор. Залили бурьян, не дали огню дойти до резиденции. Потушили склады. К рассвету пожар был уничтожен.

— Хорошо. — Беляев повернулся ко мне: — Воронцов, где ваши насосы сейчас?

— В мастерской.

Беляев прищурился:

— Я слышал там были какие-то сложности с приемкой. Якобы комиссия дала заключение, что насосы не соответствуют заданию. Рекомендовано отказать в приемке. Было такое?

Я не стал отказываться:

— Да, было.

— Однако же эти не принятые насосы спасли резиденцию. — Беляев снял очки, протер платком, надел обратно. — Интересное совпадение.

Баранов не выдержал, шагнул вперед:

— Николай Федорович, здесь налицо вопиющая нерадивость, доходящая до преступного умысла. Кто-то хотел загубить работу Воронцова! Придрались по формальной причине, чтобы забраковать насосы!

Беляев посмотрел на него:

— Иван Петрович, не горячитесь. Разберемся. — Он повернулся к помощнику: — Где Морозов и Зубков?

— Ожидают, Николай Федорович.

— Просите сюда.

Помощник кивнул. Беляев позвал нас в управу, туда уже отправились только мы с Крыловым, а потом подошли и Зубков с Морозовым.

Морозов пришел в том же темном сюртуке, с портфелем в руке. Лицо бледное и испуганное. Зубков держался получше, но тоже видно, что нервничает.

Беляев строго посмотрел на них:

— Павел Степанович, вы проводили досмотр отремонтированных насосов капитана Воронцова?

Морозов кивнул:

— Так точно, это был я, Николай Федорович.

— И вы дали заключение о несоответствии?

— Совершенно верно. Конструкция отклоняется от стандартного образца… Медные клапаны вместо кожаных, диаметр поршней больше… Техническое задание требовало, чтобы…

Беляев перебил его:

— Насосы работают?

— Работают, но…

— Работают лучше старых?

Морозов замялся:

— Они намного мощнее прежних, это надо признать. Но правила…

— Павел Степанович, — Беляев говорил медленно, раздельно, — ночью чуть было не сгорела резиденция его превосходительства господина губернатора. Если бы она пострадала, кто бы отвечал? — Он помолчал. — Новые насосы спасли резиденцию. А вы хотели их забраковать.

Морозов побледнел:

— Николай Федорович, я выполнял указания…

— Чьи указания?

Морозов посмотрел на Зубкова. Беляев тоже повернулся к Зубкову:

— Павел Захарович, это вы прислали Морозова на проверку?

Зубков кивнул, вытирая пот платком:

— Да, Николай Федорович. Я хотел убедиться в качестве работы… Проверка нужна была, чтобы…

— Проверка, — Беляев прищурился. — Или вы хотели оставить город без насосов, как и случилось прошлой ночью? Вы представляете, что случилось бы, если Воронцов не привез их?

— Нет! Что вы! Я действовал токмо из добрых побуждений, во всеобщее благо!

Беляев выслушал его чуть отвернувшись, потом сказал:

— Понятно. Павел Захарович, с сегодняшнего дня вы отстранены от должности. Вплоть до разбирательства. Передам дело прокурору, пусть расследует.

Зубков побледнел, губы задрожали:

— Николай Федорович…

— Вы свободны. Идите.

Зубков поклонился, попятился, ушел быстро, пошатываясь.

Беляев повернулся к Морозову:

— Павел Степанович, ваше заключение о несоответствии отменяется. Впредь будьте умнее. Своя голова на плечах должна быть. Понятно?

— Понятно, Николай Федорович, — Морозов быстро-быстро кивал.

— Свободны.

Морозов поклонился и убежал.

Беляев вздохнул, повернулся ко мне:

— Ну что ж, Воронцов. Поздравляю, ваши насосы принимаются на вооружение пожарной части города Тулы. Все шесть. Работа выполнена хорошо, с превышением требований.

Я поклонился:

— Благодарю, Николай Федорович.

— И еще. Город заказывает у вас дополнительно шесть насосов. По той же конструкции. Срок четыре месяца. Сделаете?

— А чего же не сделать, ваше благородие.

— Отлично. — Беляев снял очки, снова протер их. — И третье. За спасение губернаторской резиденции я доложу его превосходительству. Рекомендую вас к награде. Губернатор решит, какой. Может, орден дадут, может, денежную премию. Но что-то будет точно.

— Спасибо, Николай Федорович.

Беляев протянул руку, я пожал. Рука у него оказалась мягкая и влажная, но рукопожатие на удивление крепкое.

— Работайте так же хорошо, Александр Дмитриевич. Городу нужны такие люди.

Когда мы вышли, Крылов привычно хлопнул меня по плечу:

— Молодцом, Александр Дмитриевич! Вот и все устроилось! А я как переживал!

Я улыбнулся в ответ.

Мы расстались у дверей управы. У Крылова тут еще масса дел после пожара, а я отправился к себе.

Но вместо дома я пошел в мастерскую. От всего того, что случилось, я преисполнился энтузиазма.

Хотелось работать. Не отдыхать, не сидеть, не валяться, не думать, а работать руками и головой. Меня распирало воодушевление изнутри, клокотала энергия, желание делать что-то полезное.

Я отпер дверь мастерской, вошел. Тихо, пусто. Гришка так еще и не вернулся. Печь остыла, верстаки чистые.

Я зажег лампу. Теплый свет разлился по мастерской, блеснул на инструментах, на медных деталях.

Я рошел к столу у окна, сел. Достал чертежи насосов, разложил перед собой.

Смотрел на них и думал.

Ночью, во время пожара, я заметил одну вещь. Люди долго качали рычаги насосов. Быстро уставали. Рычаг получился тяжелый, у него длинный ход, приходилось делать большое усилие. Через три-пять минут работы человек выдыхался, приходилось меняться.

Это нормально для инструмента, который используют изредка, недолго. Но если насосы нужны каждый день для тушения пожаров, это требует слишком много сил.

А ведь это можно улучшить.

Я взял чистый лист бумаги, перо, начал чертить.

Рычаг. Длина два аршина. Точка опоры посередине. Усилие прикладывается на конце рычага, передается на шток поршня.

Соотношение плеч один к одному. Значит, усилие не меняется, только направление.

А если изменить соотношение? Сдвинуть точку опоры ближе к штоку?

Я нарисовал схему. Точка опоры не посередине, а на расстоянии одного аршина от штока, одного аршина от конца рычага. Нет, не так. Пусть будет полтора аршина от конца рычага, пол-аршина от штока.

Тогда соотношение получится три к одному. Выигрыш в силе втрое. Человек прикладывает меньше усилия, но ход рычага длиннее.

Я быстро прикинул расчеты. При таком соотношении усилие уменьшается, но придется больше качать. Производительность упадет.

Нет, не подходит.

А если попробовать другой вариант. Добавить вторую рукоятку. Чтобы два человека могли качать одновременно.

Я нарисовал чертеж. Длинный рычаг, на нем две рукоятки, одна на конце, другая посередине. Работать будут два человека, качать вместе. Усилие распределяется равномернее, легче идет.

Но конструкция сложнее, рычаг тяжелее, дороже.

Я подумал.

А может, тут надо не менять рычаг, а добавить механизм? Например маховик. Тяжелое колесо, которое вращается, накапливает инерцию. Человек раскручивает маховик, тот вращается сам, передает движение на поршень.

Интересная идея. Но сложная. Нужны шестерни, оси, подшипники. Дорого, долго делать.

Я отложил перо. Потер глаза.

Устал. День длинный, напряженный. Ночью тушил пожар, днем разборки с городской администрацией.

Я посмотрел на чертежи. Улучшения возможны, тут есть дельные мысли. Нынешние насосы работают хорошо. Показали себя отлично. Новые сделаю по улучшенной конструкции. А потом, может, модернизирую дальше.

Встал, погасил лампу, вышел. Запер дверь.

Пошел домой. Матрена Ивановна встретила в горнице:

— А я уж думала, куда запропастились. Ужин стынет.

— Извините, Матрена Ивановна. В мастерской задержался.

— Работали? После такой ночи? Отдыхать надо!

Я улыбнулся:

— Работа лучше чем отдых.

Поужинал с аппетитом. Хозяйка подливала чаю, расспрашивала о дне. Я рассказал коротко о произошедшем.

— Вот и славно! — Матрена Ивановна всплеснула руками. — Значит, работы у вас теперь хватает!

— Надолго.

После ужина прошел в свою комнату. Зажег свечу на столе, сел.

Открыл ящик стола, достал пачку бумаги, перо, чернильницу.

Давно не писал Елизавете. Она волнуется, наверное.

А сейчас хочется написать. Рассказать о произошедшем. Я улыбнулся и обмакнул кончик пера в чернильницу.

Ключ повернулся в замке с привычным скрипом. Дверь распахнулась, впустив меня в прохладное полумрачное пространство. Запахи металла, масла и угольной пыли ударили в ноздри, родные, знакомые.

Я зажег лампу на столе у окна, достал из ящика чертежи насосов для Баташева. Разложил листы перед собой, придавил углы медными грузиками.

Смотрел на линии, цифры, расчеты. Конструкция проверенная, надежная. Такие же насосы делал для пожарных. Но после той ночи, когда тушили пожар у губернаторской резиденции, в голове засела одна мысль. А тут чертежи с изменениями которые я набросал тогда.

Дверь мастерской скрипнула. Я поднял голову. В проеме стоял Семен, в старой куртке, с холщовой сумкой через плечо.

— Здравствуйте, Александр Дмитриевич! — Он снял шапку, поклонился. — Рано сегодня.

— Здравствуй, Семен Михайлович. Чертежи доделывал.

Он подошел к столу, посмотрел на листы:

— Это для Баташева?

— Да. Решил улучшить конструкцию. Смотри. — Я показал ему схему с измененной точкой опоры. — Вот рычаг. Точка опоры не посередине, а ближе к штоку. Соотношение два к одному. Качать станет вдвое легче.

Семен прищурился, изучая чертеж:

— Ловко придумано, Александр Дмитриевич! А производительность не упадет?

— Не упадет. Ход рычага длиннее, но усилие меньше. Человек сможет качать дольше, не уставая. В итоге воды накачает столько же, а то и больше.

— Умно. — Семен кивнул одобрительно. — А вот это что? — Он указал на схему с двумя рукоятками.

— Второй вариант. Две рукоятки, два работника качают вместе. Еще легче идет.

— Дороже не выйдет?

— Немного. Рычаг длиннее, металла больше. Но Баташев человек состоятельный, заплатит.

Семен почесал затылок:

— Какой вариант делать станем?

Я подумал. Баташеву нужны два насоса. Можно сделать по-разному.

— Я думаю, что заказчику лучше сразу новые получить, с двумя рукоятками. Возьму на себя смелость, на свой страх и риск. За ту же цену улучшенной конструкции получить, это не шутки.

— Дельно.

Вскоре пришли остальные работники. Трофим, Филипп, Гришка с Иваном. Все в рабочей одежде, готовые трудиться.

Я собрал их у стола:

— Слушайте, братцы. Сегодня начинаем насосы для Баташева. Два насоса, улучшенная конструкция. Семен Михайлович, ты отвечаешь за цилиндры и поршни. Трофим Петрович, куешь рычаги, кронштейны, крепления. Филипп, точишь детали, подгоняешь. Гришка с Иваном, помогаете всем, подносите материалы, чистите детали.

Работники кивнули.

— Срок неделя. Успеть надо обязательно. Баташев ждет, до этого его полгода обещаниями кормили. Мы выполнили его заказ, теперь покажем, что мы не Сидоров, можем дело делать, а не болтать.

— Успеем, Александр Дмитриевич! — заверил Семен.

Работа закипела.

Семен принес медные листы со склада, начал размечать заготовки для цилиндров. Мерил аршином, чертил по металлу острым инструментом, дважды проверял размеры.

Трофим разжег горн. Угли раскалились, жар пошел волнами. Он взял железный пруток, сунул в огонь, раздул мехами. Металл покраснел, потом побелел. Трофим выхватил заготовку клещами, положил на наковальню, начал бить молотом. Искры летели во все стороны, звон разносился по мастерской.

Филипп встал у токарного станка, крутил педаль ногой. Шпиндель завертелся, резец пошел по заготовке, стружка закрутилась спиралью, посыпалась на пол.

Гришка с Иваном таскали материалы, подносили воду, убирали стружку и опилки.

Я ходил между верстаками, проверял работу, давал указания:

— Семен Михайлович, этот шов ровнее сделай. Видишь, тут наплыв получился?

— Вижу, Александр Дмитриевич. Сейчас подправлю.

— Трофим Петрович, кронштейн чуть толще куй. Нагрузка на него большая, не должен гнуться.

— Слушаюсь!

Работали с утра до вечера. Останавливались только на обед Матрена Ивановна приносила щи, кашу, хлеб. Ели быстро, молча, потом снова за дело.

К концу первого дня у нас имелись заготовки цилиндров, несколько кованых деталей, точеные втулки.

На второй день Семен начал паять цилиндры. Нагревал паяльник в горне, брал олово с канифолью, проводил по швам. Металл плавился, растекался, заполнял щели. Шов получался ровный, герметичный.

Трофим доковал рычаги. Один простой, длиной два аршина, с измененной точкой опоры. Второй сложнее, с двумя рукоятками, длиннее, тяжелее.

Филипп точил поршни, подгонял их к цилиндрам. Размеры должны совпадать идеально, зазор минимальный, чтобы вода не протекала.

На третий день начали сборку первого насоса. Семен с Филиппом устанавливали цилиндр на чугунное основание, прикручивали болтами. Я проверял уровнем, все строго горизонтально.

Трофим принес рычаг, мы закрепили его на кронштейне, установили точку опоры на нужном расстоянии. Я качнул рычаг рукой, пошел плавно, без заеданий.

— Отлично. Продолжаем.

Филипп установил поршень в цилиндр, закрепил шток на рычаге. Семен прикрутил клапаны, медные, на седлах, как я чертил.

К вечеру третьего дня первый насос стоял собранный. Мы принесли бадью с водой, подсоединили шланг, начали испытания.

Я взялся за рукоятку, потянул вниз. Рычаг пошел легко, намного легче, чем у старых насосов. Усилие вдвое меньше, как и рассчитывал.

Качнул несколько раз. Вода пошла, струя полилась из шланга, мощная, ровная.

— Работает! — обрадовался Семен. — И правда легче качать!

Филипп попробовал сам:

— Да уж, совсем другое дело! Я бы хоть час прокачал, не устал бы!

Я улыбнулся:

— Вот и хорошо. Значит, расчеты верные.

Второй насос собирали еще три дня. Конструкция сложнее, рычаг с двумя рукоятками требовал точной балансировки.

Семен с Трофимом долго подгоняли крепления, проверяли, чтобы обе рукоятки ходили синхронно, без перекосов.

Наконец к концу шестого дня второй насос стоял готовый.

Испытания провели утром седьмого дня. Я и Семен встали у двух рукояток, начали качать вместе.

Рычаг пошел совсем легко. Вдвоем качать оказалось еще проще, усилие распределялось равномерно. Вода полилась мощной струей, производительность высокая.

— Вот это да! — восхитился Семен. — Хоть целый день качай!

Я кивнул:

— Именно для этого и делалось. Чтобы люди не надрывались.

Мы с Семеном отошли. Гришка с Иваном попробовали сами, качали минут десять, не устали.

— Ну что, братцы, — сказал я работникам, — насосы готовы. Семен Михайлович, завтра поедешь со мной к Баташеву. Доставим, установим, проверим. Остальные приводите мастерскую в порядок, убирайте инструменты.

— Слушаемся, Александр Дмитриевич!

Вечером я сидел в мастерской один, при свете лампы. Смотрел на два насоса, стоявшие у стены. Медь блестела, рычаги ровные, все соединения прочные.

Хорошая работа получилась. Улучшенная конструкция, проверенная расчетами и испытаниями. Баташев останется доволен.

Я погасил лампу, запер мастерскую, пошел домой.

Завтра доставка. Посмотрим, что скажет купец.

Телега катила по Кузнечной улице, подпрыгивая на ухабах. Оба насоса крепко привязали веревками, обложили соломой, укрыли парусиной. Семен сидел на козлах, правил лошадью. Я устроился рядом, придерживая один из углов брезента.

Утро выдалось прохладное, серое. Небо затянуло облаками, пахло дождем. По улице сновали мастеровые, кузнецы уже раздували горны, из открытых дверей мастерских доносился звон молотов.

— Александр Дмитриевич, — негромко проговорил Семен, — а что, если Баташеву не понравится? Улучшения-то мы без его ведома внесли.

Я посмотрел на него:

— Семен Михайлович, купец человек практичный. Ему важен результат, а не буква договора. Насосы работают лучше прежних, значит, доволен останется.

— Дай Бог, дай Бог, — пробормотал Семен, крестясь одной рукой.

Фабрика Баташева показалась впереди, высокие кирпичные корпуса, труба с черным дымом, ворота с караульным. Семен подъехал ближе, остановил лошадь.

Караульный, тот самый мужик в тулупе, узнал меня, кивнул:

— Здравия желаем, господин капитан. Хозяин в конторе. Велели доложить, как прибудете.

— Доложи.

Караульный скрылся за воротами. Мы с Семеном сидели, ждали. Лошадь фыркала, мотала головой, била копытом по мостовой.

Через несколько минут появился приказчик Степан Кузьмич. На сей раз без трости, в старом сюртуке, явно рабочем. Лицо деловитое.

— Александр Дмитриевич! Привезли, стало быть? — Он подошел к телеге, заглянул под брезент. — Два насоса? Мы один заказывали.

— Степан Федорович распорядился делать два. Помните, в прошлый визит говорили, для нового корпуса тоже понадобятся.

Приказчик кивнул:

— А, точно. Велено в новый корпус. Забыл совсем. — Он оглянулся на ворота. — Хозяин идет.

Баташев вышел из конторы, шагал быстро, решительно. Поддевка на нем темно-зеленая, сапоги начищены до блеска, борода расчесана. Лицо серьезное, взгляд цепкий.

Подошел к телеге, остановился, сложил руки за спиной:

— Воронцов. Вовремя. Прошла неделя ровно.

Я слез с козел, поклонился:

— Степан Федорович. Насосы готовы, как обещал.

Баташев жестом подозвал двух рабочих, стоявших у склада:

— Разгружайте. Аккуратно, не уроните.

Рабочие подошли, начали развязывать веревки. Семен им помогал, показывал, как правильно браться. Откинули парусину, убрали солому.

Насосы открылись взору. Медь сияла на сером утреннем свете, рычаги черные, массивные, все соединения крепкие.

Баташев обошел телегу, внимательно разглядывая. Постучал пальцем по цилиндру первого насоса, звук глухой, металл прочный. Провел ладонью по рычагу, ощупал точку опоры.

— Конструкция другая, — констатировал он. — Не так, как у первого насоса.

Я кивнул:

— Улучшил, Степан Федорович. Точку опоры сместил ближе к штоку. Соотношение плеч два к одному. Качать вдвое легче станет, а производительность та же.

Баташев прищурился:

— Сам придумал?

— Рассчитал. После пожара, когда тушили резиденцию губернатора. Люди быстро уставали от тяжелого рычага. Вот и подумал, как облегчить работу.

Купец переместился ко второму насосу. Увидел две рукоятки на рычаге, наклонился, изучая крепления.

— А это что за хитрость?

— Две рукоятки. Два работника качают одновременно. Усилие распределяется равномернее, качать еще легче. Правда, конструкция сложнее, металла больше ушло.

Баташев выпрямился, посмотрел на меня:

— Я один насос заказывал. Вы два привезли. Почему?

— Вы говорили, что для нового корпуса понадобятся еще. Решил сделать сразу два, разных конструкций. Испытаете оба, выберете, какой удобнее. Если оба подойдут, закажете еще по той модели, что больше понравится.

Баташев молчал, раздумывая. Потом обернулся к приказчику:

— Степан Кузьмич, позови Прохора Семеновича. Пусть принесет бадьи с водой, шланги. Будем испытывать.

Приказчик кивнул, убежал.

Баташев снова посмотрел на меня:

— Воронцов, я заказал только один насос. Второй откуда? Я не заказывал.

Я ответил спокойно:

— Второй в счет нового заказа. Помните, вы просили сделать насосы для нового корпуса? Вот один из них. Если устроит, оплатите. Не устроит, заберу обратно.

Баташев усмехнулся в бороду:

— Ловко. Сначала сделали, потом предлагаете. А если я откажусь?

— Не откажетесь. — Я выдержал паузу. — Насосы хорошие, проверенные. Вам нужны. Зачем отказываться оттолковой вещи?

Купец рассмеялся, коротко и резко:

— Самоуверенный вы, капитан. Нравится. Посмотрим, как они работают. Если правда лучше, возьму оба.

Вернулся приказчик с мастером Прохором Семеновичем. Тот принес две бадьи с водой, шланги медные, метров по пять длиной.

Рабочие сняли первый насос с телеги, понесли к центру двора, установили на землю. Выровняли по уровню, подложив доски под основание.

Прохор Семенович подсоединил шланг к всасывающему патрубку, опустил другой конец в бадью с водой. Ко второму патрубку прикрутил выходной шланг.

— Готово, — доложил он Баташеву. — Можно качать.

Баташев кивнул мне:

— Покажите.

Я подошел к насосу, взялся за рукоятку обеими руками. Железо холодное, шершавое. Потянул вниз, рычаг пошел плавно, без рывков. Усилие небольшое, намного меньше, чем у старых насосов.

Толкнул рычаг вверх, поршень пошел обратно. Вниз, вверх. Вниз, вверх. Ровный ритм, легкие движения.

Через десяток качаний вода пошла. Из выходного шланга ударила струя, мощная, напористая. Полетела вперед, упала на землю саженях в четырех.

Я качал минуты две, не останавливаясь. Руки не устали, спина не ныла. Легко.

Остановился, отошел:

— Попробуйте сами, Степан Федорович.

Баташев подошел, взялся за рукоятку. Качнул несколько раз, внимательно прислушиваясь к работе механизма. Вода лилась ровной струей.

— Действительно легче, — признал он. — Раза в два, не меньше.

Он отпустил рукоятку, обернулся к мастеру:

— Прохор Семенович, попробуй. Скажешь, как тебе.

Мастер подошел, начал качать. Работал минут пять, не уставая. Потом остановился, вытер пот со лба:

— Хорошо идет, Степан Федорович. Легко, ровно. Я бы целый день прокачал.

Баташев кивнул удовлетворенно:

— Ладно. Этот проверили. Ставьте второй.

Рабочие установили второй насос рядом с первым. Прохор Семенович подключил шланги.

— Этот для двоих, — сказал я. — Степан Федорович, встаньте у одной рукоятки. Прохор Семенович, у второй. Качайте синхронно.

Баташев с мастером встали у рукояток, начали качать вместе. Рычаг пошел совсем легко, почти без усилия. Вода полилась мощной струей, еще сильнее, чем у первого насоса.

Они качали несколько минут, переглянулись, улыбнулись.

— Вот это да, — проговорил Прохор Семенович. — Совсем ничего не стоит!

Баташев остановился, отошел. Посмотрел на оба насоса, на меня:

— Воронцов, беру оба насоса. Сколько за второй?

Я назвал цену:

— Сто пятьдесят рублей. Материалов больше ушло, работы тоже.

Баташев подумал, кивнул:

— Согласен. Степан Кузьмич, занеси в книгу. Долг по первому насосу закрыт, материалы зачтены. За второй насос сто пятьдесят рублей, оплата по приемке.

Приказчик достал записную книжку, начал писать.

Баташев обернулся ко мне:

— Александр Дмитриевич, пройдемте в контору. Расплачусь, заодно разговор имеется.

Мы пошли через двор к конторскому корпусу. Баташев шагал молча, задумчиво. Я шел рядом, гадая, о чем он хочет говорить.

Вошли в контору. Кабинет тот же, дубовый стол, шкаф с книгами, счеты на подоконнике, образа в углу. Баташев прошел к столу, достал из ящика металлическую шкатулку, открыл ключом.

Начал отсчитывать серебряные рубли, выкладывая на стол стопками. Звон монет разносился по тихому кабинету.

— Сто пятьдесят рублей, — сказал он, придвинув деньги ко мне. — Проверяйте.

Я пересчитал, все верно. Убрал деньги в кожаный кошелек, спрятал во внутренний карман сюртука.

— Благодарю, Степан Федорович.

Баташев закрыл шкатулку, убрал в ящик. Сел за стол, жестом пригласил меня сесть напротив. Налил из графина воды в два стакана, один придвинул мне.

— Александр Дмитриевич, вы работаете быстро и качественно. За неделю два насоса сделали, улучшенные. Это редкость. Сидоров год возился, ничего не сделал. Вы за месяц три насоса изготовили, один мне, шесть пожарным.

Я молчал, слушал.

Баташев продолжил:

— У меня есть предложение. Серьезное. Хочу наладить производство насосов. Не один-два для себя, а десятками, сотнями. Продавать по всей губернии, по всей России. Спрос огромный, каждой фабрике нужны насосы, каждому имению, каждой пожарной части.

Он помолчал, глядя мне в глаза:

— Но для этого нужна большая мастерская, рабочие, материалы, оборудование. Денег требуется много. У меня деньги есть. У вас знания, опыт, талант изобретателя.

Я начал понимать, к чему он клонит.

— Предлагаю совместное дело, — четко проговорил Баташев. — Я вкладываю капитал, организую сбыт, обеспечиваю материалами. Вы руководите производством, совершенствуете конструкции, обучаете мастеров. Доход делим пополам.

Предложение ошеломило меня. Совместное предприятие с Баташевым это серьезно. Большие деньги, большие возможности, большая ответственность.

Я медленно проговорил:

— Степан Федорович, у меня должность казенная. Смотритель мастерской при пожарной части. Не могу бросить службу.

Баташев махнул рукой:

— Не бросайте. Работайте и там, и здесь. Наше предприятие будете вести параллельно. По вечерам, по выходным. Когда управитесь с казенными заказами, займетесь нашими. Помещение дам отдельное, рабочих найму. Вам только руководить, чертежи делать, технологию разрабатывать.

Я задумался. Предложение заманчивое. Производство насосов в больших объемах это то, о чем я мечтал. Внедрить улучшенные конструкции, распространить их по стране, помочь людям.

Но есть риски. Совмещать две работы сложно. Казенная служба требует времени и внимания. Баташев требователен, не потерпит халтуры. Если не справлюсь, провалю и то, и другое.

— Степан Федорович, дайте время подумать. Предложение серьезное, решение быстрое принимать нельзя.

Баташев кивнул:

— Понимаю. Думайте. Но долго не тяните. Дело горит, спрос растет. Сейчас самое время начинать. Через год-два появятся конкуренты, опоздаем.

Он встал, протянул руку:

— Неделю даю на раздумье. Потом жду ответа.

Я встал, пожал его руку. Рукопожатие крепкое, твердое.

— Спасибо за доверие, Степан Федорович. Обдумаю внимательно.

Мы вышли из конторы. Семен ждал у телеги, разговаривал с Прохором Семеновичем. Оба насоса уже стояли во дворе, рабочие готовились перетаскивать их к котельным.

Баташев подозвал приказчика:

— Степан Кузьмич, проводи капитана. Угости чаем, если желает.

Я поклонился:

— Благодарю, но мне пора. Дела в мастерской.

Баташев кивнул:

— Ну, с Богом. Жду ответа через неделю.

Мы с Семеном сели на телегу, выехали со двора. Ворота закрылись за нами. Телега покатила обратно по Кузнечной, пустая, легкая.

Семен посмотрел на меня:

— Александр Дмитриевич, а что Баташев хотел? Разговор какой у вас вышел?

Я помолчал, потом ответил:

— Предложил совместное дело. Производство насосов организовать. Он деньги вкладывает, я руковожу.

Семен присвистнул:

— Вот это да! Серьезное дело! Согласились?

— Пока думаю. Неделю дал на размышление.

Семен кивнул, помолчал. Потом тихо сказал:

— Александр Дмитриевич, вы человек умный, образованный. Но позвольте совет дать. Баташев купец богатый, влиятельный. С ним связаться, большие возможности открываются. Деньги, связи, заказы. Но и риски есть. Купцы народ хитрый, договоры пишут так, что себе выгоду оставляют. Вы смотрите, если соглашаться станете, все бумаги внимательно читайте. Лучше стряпчему показать.

Я улыбнулся:

— Спасибо за совет, Семен Михайлович. Учту обязательно.

Мы ехали молча. Я смотрел на серое небо, на дома вдоль улицы, на людей, спешащих по своим делам.

Предложение Баташева крутилось в голове. Производство насосов, большое дело, огромные перспективы.

Но торопиться нельзя. Надо все взвесить, обдумать, посоветоваться с кем-то.

С кем? Крылов? Нет, он военный, в коммерции не разбирается. Баранов? Возможно, он предводитель дворянства, опыта много. Озеров? Чиновник, знает законы, может подсказать, как оформить дело правильно.

Да, надо посоветоваться. И хорошо подумать.

У меня есть неделя.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Инженер 2: Тульские диковинки