Дорогие читатели! Приветствую всех в продолжении истории Кости и Виты. Первая книга, «Всего лишь измена»

Первая часть завершилась изменой. А дальше будем смотреть, как герои поведут себя в этой непростой ситуации. Будет больно, местами смешно, но, надеюсь, скучать не придётся. Огромное спасибо всем, кто читает мои книги! Всем, кто комментирует, кто награждает. Кто просто следит за моим творчеством. Только благодаря Вам появляются эти истории.

Ваша Мари ❤

Асфальт кое-где ещё мокрый. Ночью был дождь. А я не заметила. Надо же! Я ничего не заметила. Лёжа в постели, и слыша, как Шумилов вернулся, разделся и лёг, я думала лишь об одном. Да как же он мог поступить со мной так…

Нестерпимая боль не давала заснуть. Но с утра я была очень собранной. Приготовила завтрак, погуляла с Капустиным. Труднее всего было видеть Шумилова. В каждом слове которого слышалась фальшь! Нет, я не ждала покаяния. Наверное, даже боялась его? В бессоннице я размышляла о том, как могло получиться.

Выходит, что я позвонила Милане. Сказав ей, что якобы «я — у неё». А она? Позвонила Шумилову? Пригласила его «на чаёк». И, пока я боролась с собой и с Никитой, они ублажали друг друга у меня за спиной. Как давно это длится? Как давно он её навещает? И все его «я буду поздно», «у нас конференция, нужно готовиться». Все эти отмазки были лишь для того, чтобы сбежать от меня?

Почему он молчал? Почему не сказал, что влюбился в подругу? Пожалел. Как тогда…

Но теперь у нас есть общий ребёнок. Который меня отвлекает, играя с ремнём безопасности.

— Тош, ну не дёргай его! — роняю достаточно резко.

— Ты же знаешь, что я не люблю быть пристёгнутым, — отвечает, насупившись.

Господи, как хорошо, что сейчас лето. И скоро Антоша уедет! Почти каждое лето с друзьями он отправляется в лагерь. В первый раз не хотел. Ему было 7 лет. Он был так привязан ко мне. Помню, плакала! А Костя меня убеждал, что эта разлука пойдёт нам на пользу. Что там он найдёт себе новых друзей. Так и вышло! И на следующий год сын уже с марта стал выяснять: а когда будет первый заезд?

— Антош, я на связи! Звони, когда нужно забрать, — говорю я, паркуясь у школы.

Учёба окончена. Но ребята ещё посещают кружок. А по правде сказать, не хотят расставаться на лето! Одноклассник Санёк Иванов и ещё один друг, Рафаил — это та ещё троица. И невольное сходство с другой, вынуждает сглотнуть подступившие слёзы…

Интересно, а Толик Зарецкий, наверное, в курсе, что его лучший друг изменяет жене? И как он относится к этому? Мне помнится, он никогда не любил меня. Считал зазнайкой! И только их тесная дружба с Шумиловым не давала сказать мне всю правду в лицо.

Его подковырки, вроде:

— У кого-то родители, а у кого-то покровители, — в ответ на заметку о том, что с отцовскими связями он может всё.

Вспоминается наш разговор с Костей. Когда он сказал, что Зарецкая Анька — изменщица. Закидывал «удочку»? Ждал, что отвечу. Решался, наверное, сказать или нет…

Я целую Антона и смотрю ему вслед. Сын высокий и ладный, в отца. Майка тоже в отца. Вот только цветом волос они оба — в меня. И светлой, веснушчатой кожей.

Вспоминаю пощёчину, что дала напоследок Шумилову. А щека почему-то горит у меня! И не только щека. Всё горит, нарывает! И внутри и снаружи. Как мог он… с Миланой? Как мог?

Не хочу его видеть сейчас. Не могу его видеть! А вот подругу, пожалуй, хотелось бы.

Рядом с кафе пахнет выпечкой. Цех находится тут же. В последнее время штат наш немного подрос. Я приняла на работу технолога, двух поваров. Милана по-быстрому их обучила. И теперь концентрирует свой потенциал на тортах. Оформляет витрину, где было задумано выставить самый красивый на вид и на вкус образец. И менять его каждый сезон!

Летом — яркий, похожий на клубу, двухъярусный торт. Осенью — целый пейзаж с золотистыми листьями, как будто прилипшими к сладкому боку. А зимний вариант круче всех! Просто сказочный торт. Которым мы всех угощаем в канун новогоднего праздника. Торжественно режем его на тончайшие ломтики и вручаем всем тем, кто пришёл в этот день.

Застываю у двери. И вижу машину её. Она здесь! Думаю: знает, не знает? Выдыхаю. Вхожу.

С утра посетителей мало. Один бизнесмен, или офисный служащий, решил выпить кофе. Девчонки-студентки, наверное, здесь вместо пар? Я кусаю губу и кивком выражаю приветствие двум официанткам.

По дороге в подсобку, минуя пекарню, откуда доносятся запахи утренней выпечки, я слышу знакомое пение. Мила в комнате отдыха, стоит и колдует над грандиозным тортом. Очевидно, тем самым, о котором она говорила вчера?

Гладкие стенки украшены мастикой в форме цветов. Они как живые! Так и тянет понюхать.

— С днём рождения, Кристина? — подхожу со спины.

— Ой, Вит! Это ты? Напугала! — подпрыгнув от неожиданности, Мила едва не роняет «волшебную палочку», которой правит один из лепестков, — Поломался, прикинь, пока ехал?

По её беззаботному тону я понимаю, что Мила не в курсе того, что я знаю. И думаю, как бы начать разговор.

— Красота, — подхожу я к торту. И, отломив лепесток одного из пионов, кладу себе в рот.

Мила, застыв, смотрит так удивлённо, как будто я откусила кусок от неё самой:

— Дольская! Ты обалдела? Ты чё творишь?

— Это ты чё творишь? — прерываю поток неуместных вопросов.

— В смысле? — глаза у Миланы распахнуты. В них читается лёгкий испуг, — Я работаю, вообще-то!

— Да? — издаю лёгкий вздох, — А я полагала, ты спишь с моим мужем.

Застыв в одной позе, она продолжает смотреть. Но уже непонятно, чего в её взгляде больше: удивления, страха, смятения.

— Ты не с той ноги встала, подруга? Чё ты несёшь? — пытается Мила перечить.

Но я уловила сарказм.

— Не утруждайся, Милан! Я всё знаю. Про тебя и Шумилова. Просто хотела понять, как давно? Как давно вы меня предаёте? И как часто? С какой периодичностью? Раз в неделю? Два? Три?

Обломки цветов тихо сыплются на пол. Милана стоит, наблюдая за мной. За тем, как я медленно, капля за каплей, порчу её кулинарный шедевр.

Она не пытается мне помешать. И меня это бесит!

— Ну, что ты молчишь? — восклицаю, проткнув тонкий слой шоколада.

Стон, который она издаёт. Он такой… Словно это её я проткнула! И не пальцем. А как минимум, острым ножом.

— А что ты хочешь услышать? Признание? — дрожащий, пропитанный едкостью голос, так мало похож на неё…

— Хотя бы, — застываю с другой стороны от торта и смотрю ей в глаза.

Мила смеётся с какой-то отчётливой горечью:

— Ты никогда не любила его! Вот и всё.

— Почём тебе знать, кого я любила, а кого нет? — бросаю я, сжав кулаки.

— Я слишком давно тебя знаю, подруга. Ты любишь того, кто не любит тебя. А того, кто поистине любит, ты мучаешь и заставляешь страдать. Но зачем?

— Что ты несёшь? — восклицаю я, — Что это значит вообще?

— А то и значит, — она подаётся вперёд, — Он устал от тебя! От твоей нелюбви. От любви к Богачёву. Он так нуждался во мне. И не только как в друге! Как в женщине. Это должно было случиться…

Я сквозь зубы цежу ей:

— Заткнись, — я уже не хочу это слышать.

Но Милана никак не желает заткнуться. Её прорвало!

— Что, не нравится? — криво смеясь, продолжает она, — Думала, он всю жизнь у твоих ног проведёт? Не надейся! Его терпение кончилось. Он просто боялся тебе рассказать обо всём.

Я смотрю на неё и не верю. Это Мила, Миланка? Моя… не подруга. Сестра! Ведь мы с ней практически сёстры. Всю жизнь, с юных лет, мы дружили, делили всё поровну. Беды и горести. Счастье, успех. И… мужчин?

— О чём он боялся сказать мне? — шепчу я.

— О нас! — отвечает Милана, её взгляд превращается в высокомерный, — Только Антон не давал ему бросить тебя.

— Как давно? — прерываю вопросом.

Она усмехается:

— Только это имеет значение? А я бы спросила: «как сильно»? Как сильно мы любим друг друга? Как сильно мне жаль! Извини.

Это слово в её исполнении лишено всех присущих ему атрибутов. Раскаяния, боли, надежды.

А я? Я на выдохе делаю то, о чём буквально вчера не могла и помыслить…

Ладони врезаются в торт! Он летит на неё с пьедестала. Милана, успев отскочить, издаёт странный звук.

— Ты…, - её грудь начинает ходить ходуном, кулаки напряжённо сжимаются.

И, когда она с рёвом летит на меня, я готова…

Мы падаем вместе. В ту массу, что всего пару мгновений назад называлась тортом. И хватаем друг друга за всё, что торчит! За одежду, за волосы. И ярость бушует внутри, как костёр. И всё, что мне хочется сделать сейчас — причинить ей такую же боль, как она причинила…

Скользкое месиво пахнущей сладостью выпечки забивается всюду. За шиворот, в узкие прорези брюк, в рукава. Я кричу и пытаюсь вернуть превосходство! Но ладони Миланы вцепились мне в волосы. То ли запутавшись в них, то ли правда желая того… Она дёргает, выдрав большой рыжий клок из моей шевелюры.

Я кричу, залепив ей тортом прямо в глаз! А потом… Машинально нащупав серёжку на ухе, сжимаю в руке…

— Ааааааа! — что-то животное слышится мне в этом крике.

Оставив меня, Мила падает на спину. Её крик превращается в стон. А ладони её прижимаются то ли к щеке, то ли… к мочке?

Пол подо мной очень скользкий. Но я, тем не менее, сев, раскрываю свой левый кулак. В нём серьга! С крупным синим топазом.

«Как же она отцепилась?», — рассеяно думаю я, — «Ведь не клипса».

Но потом замечаю — застёжка в крови! До меня постепенно доходит весь ужас того, что я сделала. И горестный стон продолжает звучать в голове. В какой-то момент порываюсь утешить её, извиниться. Но меня осаждает поток грязных слов, различимый сквозь всхлипы:

— Дрянь, сука… Ты что натворила? Ты сука! Уродина, рыжая дрянь…

Оглядевшись вокруг, я теряю дар речи. Начинка торта была красной. И, если не знать, что это был торт, то можно решить — мы убили кого-то, и съели… Он всюду! Весь пол перепачкан останками праздничной выпечки. Ошмёток её даже на потолке! Туда-то он как угодил?

Я сижу, продолжая держать на ладони серёжку. И дышать, словно загнанный зверь. Когда дверь открывается. И трое испуганных женщин встают на пороге.

— О, божечки! — ахает Лида, наш новый технолог.

— Вы что, Виталина Михална? Вам плохо? — растолкав замеревших, стремится ко мне официантка Лариса.

Но, увидев лежащую сбоку Милану, так и встаёт, не дойдя до меня.

— Бабоньки! Да вы чего? Вы чего тут устроили? — первее всех понимает Наташа. Дородная женщина-повар. Которой нет равных в способности печь и месить.

Я молчу, краем глаза увидев, как Мила встаёт, зло отвергнув попытку Наташи помочь ей.

— Это что же, сегодняшний торт? — выдыхает Лариса. И в голосе слышатся слёзы.

Мне не жалко его, этот торт. Мне так пусто! Вообще наплевать. И на этих девчонок, невольных свидетельниц нашего с Милой позора. И на неё, чья серьга до сих пор обжигает ладонь. И уж тем более, на гостей, чей именинный шедевр оказался размазанным по полу.

Опираясь о ножку стола, я встаю, оставляю серёжку на грязной столешнице. Иду в направлении выхода. Хрипловато прошу официантку:

— Ларис, приберите тут всё.

— А торт? — она переводит испуганный взгляд на Милану.

Я выдыхаю:

— С витрины возьмите. Десерт за наш счёт.

— Н-но…, - порывается Лара.

Но я уже не слышу её. Я уже никого не слышу…

Закрывшись в туалете, боюсь посмотреть на своё отражение в зеркале. Выходить в таком виде нельзя! И я трачу без малого час, чтобы вернуть себя в божеский вид. Смываю с лица и волос липкий торт. В месте, где прядь была вырвана, до сих пор больно. На щеке проявляется след от ногтей, когда умываюсь.

«Господи», — думаю я, — «Что со мной? Никогда и ни с кем не дралась! А сегодня как будто меня подменили».

Руки дрожат, когда, сняв с себя брюки и блузку, стираю над мойкой остатки торта. Уйма сухих полотенец уходит, когда я пытаюсь их высушить. Хотела повесить в туалете сушилку для рук! Отчего не повесила?

Когда выхожу, в зале пусто. На выдохе быстро шагаю к двери. И только закрывшись в машине, ощущаю себя в безопасности. Мнимой, конечно! Но здесь хотя бы никто не увидит меня. И не спросит меня ни о чём.

Понимаю, что медлить нельзя. Того и гляди разрыдаюсь! Домой возвращаться нет смысла. Решаю поехать на Невского. В этой квартире, которая многое видела, можно найти долгожданный приют.

Уже второй час подряд я сижу в кабинете, смотрю в одну точку. Пытаюсь осмыслить. За что получил по лицу? Значит, Вита и есть тот «воришка». Но что она видела? Что могла видеть? Мы делали это в гостиной. По-моему... Я даже не помню, как вышел от Милки. С трудом вспоминаю момент, когда понял, что был у неё... между ног.

Натираю виски и вздыхаю. От стыда мои щёки горят! Как я мог докатиться до этого? Переспать с её лучшей подругой. Тогда, в давней юности, это был просто отчаянный шаг. Да и Витка была не моя! Я тогда не надеялся даже... Теперь же. Боюсь потерять! А, может, уже потерял?

Вспоминаю тот голос, тот взгляд. А главное, фразу:

— Я ненавижу тебя.

Надеюсь, она проронила в сердцах? Надеюсь, не думает так, в самом деле?

В голове абсолютный сумбур. Уж если Виталя так жаждала быть с Богачёвым, то отчего же расстроилась? Подумаешь, муж изменил. Даже к лучшему! Теперь с чистой совестью можно уйти от него. Как там Мила сказала: «Её к нему тянет, и она ничего не может поделать с собой».

Опускаю в ладони лицо. Как же мы докатились, Виталя? Как же мы умудрились с тобой до такого дойти?

На рабочем столе фотография Витки. Мой солнечный зайчик смеётся, и россыпь веснушек на нежных щеках. Ей на этой давнишней карточке лет 17, наверное! Ещё до всего. Я целую подушечку пальца, тянусь к ней, касаюсь. На стекле остаётся расплывчатый след.

Понимаю, что должен найти её. Сделать хоть что-нибудь! Эта мысль затмевает другие. И в этот момент наплевать на свою диссертацию. На то, что сегодня, впервые за всю мою жизнь, мне не нужно идти в институт. Виталя, наверное, думает — я на работе. Навряд ли она будет ждать. А значит, мне нужно явиться туда, к ней в кафе. Повиниться во всём! Будь, что будет.

Натянув джинсы, майку, те самые кеды, и взяв телефон, выхожу из квартиры. Пока иду к Опелю, думаю, что ей сказать? На чём сделать акцент?

Выручают научные знания. Итак, примем за данность, что это — доклад. У любого доклада должна быть структура. А это — вступление, на этапе которого докладчик приветствует всех. В данном случае можно его опустить.

Далее следует «введение». Что называется, «ввести в курс дела». Иными словами, начать нужно с самого главного! Поставить контрольный вопрос, в котором вся суть моих будущих слов.

Формулирую речь про себя:

— Я — скотина! Прости!

Далее следует выбрать себе наказание.

— Хочешь, убей? Хочешь, ударь по лицу? По левой щеке уже била, я подставлю правую.

«Бредовые мысли», — ругаю себя. И шепчу еле слышно:

— Я люблю тебя, Вита! Умоляю, прости.

«Не прощу! Не люблю», — скажет Вита. И будет иметь полноценное право так сделать.

— Ну, позволь объяснить! — попрошу.

Она согласится: «Давай, объясняй». Вот с этого шага идёт основная часть моего выступления. Содержащая то, что в науке зовётся «теоретическим базисом». Врать не стану! Скажу всё, как есть. Уж если она ЭТО видела, нет смысла вешать лапшу на её миниатюрные ушки.

Возникает вопрос: «Как есть — это как?». Рассказать ей, что я заподозрил в измене? Приехал к Милане искать. Не найдя, я расстроился так, что позволил Милане себя «успокоить». Чудесно! Будь я Виталиной, простил бы такое? Будь я честной и верной женой, то не смог бы простить. Но далее следует встречный вопрос:

— А где ты была, дорогая моя? А главное, с кем?

Мысли отчаянно мечутся. И поэтому путь до кафе я преодолеваю в полнейшем молчании. На каком-то автопилоте вливаюсь в утренний трафик. Используя каждый момент остановки для поиска новых идей, новых слов. Всё стопорится на том, где она была прошлым вечером. Если всё, что сказала Милана, окажется правдой... То имеет ли право Виталя меня упрекать?

У кафе нет Фольксвагена. Но я всё равно выхожу, притулив свой хэтчбек у обочины. Одна часть меня так отчаянно хочет увидеть Виталю. Другая... боится! С таким же отчаянием. Понимая, что это, возможно — финальное «па» в нашем танго длиной в двадцать лет.

Выдыхаю на входе, толкаю входную. Помню, как на заре я почти ежедневно сюда приезжал. Мы с Виталей обедали вместе, я пробовал что-нибудь новое. И выносил свой вердикт. Правда, всегда был предвзят! А Виталя ругала меня за предвзятость...

— Здравствуйте! Что вам предложить? — интересуется девочка с бейджиком.

Я щурюсь, пытаясь прочесть её имя. «Ирина».

— Простите, Ирина. Мне нужно увидеть жену! — говорю на ходу и иду напролом, огибая красивый прилавок.

— П-подождите! Вы куда? — доносится в спину.

Но я направляюсь в конец коридора, где, по памяти знаю, находится комната отдыха. Если её нет в закутке за рабочим столом, значит, она будет там! Распахнув двери, вижу картину. Двое девушек в фартуках, несколько вёдер и швабры в руках. На полу, будто тесто месили. Всё в каких-то разводах! Но пахнет приятно. Клубникой со сливками. На столе, на подносе верхушка торта. И кусок поздравительной надписи: «С днём рож..., Крис...».

— Простите, а вам кого? — одна из девчонок, увидев меня, застывает.

Обретаю дар речи:

— Мне бы увидеть хозяйку.

— Ой! А я вас узнала! — воскликнув, вторая вцепляется в швабру, — Вы муж Виталины Михалны?

— Д-да, верно, — хмурюсь, пытаюсь понять, что случилось. Наверное, торт оказался «с секретом», с петардой внутри. И его разорвало ещё до торжественной части.

— Ой, а она ушла, — объявляет вторая слегка виновато.

— А куда, не сказала? — задаю я глупейший вопрос.

Обе смотрят с сомнением. На меня, друг на друга. Я выдыхаю, беру себя в руки. И, бросив:

— Спасибо, — понимаю, что я опоздал.

Когда я бреду в направлении выхода, то двери с табличкой «Туалет» открываются. Наружу выходит Милана. Я набираю в грудь воздуха, чтобы спросить у неё... Но так и держу его в лёгких, не в силах найти подходящее слово. Вид у Миланы такой, будто её, вместо кегли поставили в боулинге. Блузка в пятнах, двух пуговиц нет. Волосы мокрые, как после душа и убраны за уши. А на одном из ушей...

— Что случилось? — смотрю на неё. Замечаю! К тому же разбита губа. А правое ухо залеплено ватой. Она прижимает к нему упакованный лёд.

— У жены у своей спроси, что случилось! — огрызается Мила.

По глазам вижу, плакала. Долго и горестно.

— У жены? — уточняю рассеянно, — Где она?

— Не знаю! И знать не хочу! — отвечает подруга, — Она сумасшедшая! Просто ворвалась сюда, опрокинула торт, над которым я сутки работала. Повалила меня и набросилась. Посмотри, что она сделала со мной!

Мила отводит руку, держащую лёд. Я вижу, что вата на мочке пропитана красным, и блузка на правом плече, очевидно, в крови...

— Она вырвала серёжку у меня из уха! Разбила губу! Обозвала такими словами, от которых..., - взгляд Милы мутнеет. И я порываюсь обнять. Но она отстраняет меня, — Я просила тебя! Ей ни слова! Шумилов, ведь ты обещал?

Милана на грани истерики. Я сжимаю дрожащие плечи, смотрю на неё сверху вниз:

— Мил, послушай меня! Я молчал. Виталина, она... Она была там вчера. Была у тебя, когда мы...

Ту самую комнату, куда я заглядывал только что, покидают девчонки. Увидев нас, они замолкают. Идут до туалета, неся с собой вёдра с уже помутневшей водой.

— Она видела всё, она знает, — шепчу, наклонившись к Милане. Когда девочки скрываются за дверьми санузла, — Это Виталя украла смартфон и обувку. Точнее, она не украла, взяла.

Губы Милы рождают такой... Не то вздох, не то всхлип:

— Всё понятно. Чему быть, того не миновать, — изрекает она.

— Милан, — я пытаюсь вглядеться в глаза, но в коридоре царит полумрак, — Ты ведь сказала ей, как всё было на самом деле? Сказала, что мы не хотели...

Милана вздыхает, кончик её языка исследует трещинку на нижней губе. Болезненно морщась, она произносит:

— Она даже слушать не стала. С кулаками с порога накинулась, натворила делов и ушла!

— Это так не похоже на Виту, — машу головой.

— Ты бы видел её! — восклицает Милана.

Я всё же слегка обнимаю её, и шепчу в приоткрытый висок:

— Извини.

И хотя в тоне Милы звучит обещание худшего, мне всё-таки жизненно-важно увидеть Виталю сейчас, не потом. И потому, отстранив пострадавшую сторону, я устремляюсь на свет.

— Ты куда? — произносит мне в спину Милана.

Не ответив ей, я покидаю кафе. День будет солнечный! Даже сейчас видно, что небо сегодня безоблачно. Хороший ли знак? Кто поймёт.

Усевшись за руль, я беру курс на Невский. Знаю, чувствую сердцем, она сейчас там. Так и есть! Дорулив до искомых ворот, вижу Виткин Фольксваген. Паркую свой Опель поблизости. В этот раз я намерен проникнуть туда. И охранник на входе во двор не помеха. И даже консьержка, которая тщетно пытается выяснить, из какой я квартиры. И даже отсутствие лифта. Бегу вверх пешком! И стучу в её дверь. Да так громко, что слышит, скорее всего, весь подъезд.

Щелка почтового ящика светится, Вита глядит на меня.

— Уходи! — отрезает она.

— Вит, открой! Нам нужно поговорить! — приникаю к двери.

Она опускает заслонку, уходит. И я продолжаю стучать. И стучу до тех пор, пока соседняя дверь, заскрипев, ни являет старушку. Не ту, для которой недавно читал рукописный рецепт. Но тоже весьма возрастную! С налётом былой красоты. И очками на длинном носу. Она поправляет их, смотрит с укором. Как мышь из норы.

— Извините, — бросаю в её адрес.

Тут Виткина дверь открывается. И я торопливо вхожу.

Она закрывает за мной. И я вижу, что кроме трусов, тонкой майки и светлых носочков, на ней ничего.

Говорю:

— Помешал? — и пытаюсь увидеть намёк на присутствия здесь Богачёва.

Витка молча ныряет в открытую дверь своей ванной комнаты. Я иду вслед за ней. Прежде, чем я понимаю, что делает Вита, включается фен. Она сушит одежду! Конкретно в этот момент, свои брюки, которые, судя по виду, были застираны ею недавно. А блузка висит на крючке.

— Вит! — повышаю я голос, стараясь привлечь её внимание. Но Витка не слышит, или делает вид.

— Вит! — выключаю я фен из розетки.

Она одаряет меня таким грозным взглядом, и, отобрав шнур, втыкает обратно.

— Вит! Нам нужно поговорить! — нависаю над ней.

В ванной тесно и Витка толкает меня локтем в бок, вместо брюк беря блузу. И принимаясь сушить её также. Я тяжело выдыхаю, поняв, что сейчас разговора не будет. Ну, спасибо за то, что впустила меня!

Выйдя из ванной, решаю отправиться в кухню. Во рту пересохло, плещу воды в тот стакан, что стоит на столе. Когда Виталина выходит, уже одетая в брюки и блузу, то я успеваю себя раздраконить, фантазируя, как они с Богачёвым любились, и где? На столе, на диване, в гостиной?

Виталя впервые глядит на меня, тем же взглядом, что был у неё и с утра. Замечаю порез на лице. Или это царапина?

— Что это? — хмурюсь, тянусь, чтобы коснуться её.

Но она отстраняется:

— Не трогай!

— Вит, — набираю в грудь воздуха, вот и настал тот решающий миг, — Нам нужно поговорить. Обсудить сложившуюся ситуацию.

— Сложившуюся ситуацию! — повторяет с усмешкой, — На мой взгляд, всё сложилось как нельзя лучше. Я не хочу вам мешать! Я самоустраняюсь. И съеду, как только Антоша отправится в лагерь.

— Что... Куда съедешь? Кому «нам»? Чем мешать? Да о чём ты вообще! — взрываюсь я криком.

Обернувшись, она устремляет рассерженный взгляд на меня:

— Не ори!

— Извини, — остываю, вынуждаю себя остудить нарастающий гнев, — Просто... что ты имеешь ввиду под «мешать» и под «съеду»?

Она наливает воды в тот же самый стакан. Жадно пьёт. Затем выдыхает:

— Мешать вам с Миланой! А съеду — сюда, — обводит она взглядом кухню. Будто здесь собирается жить.

Я усмехаюсь, упираю ладони в бока:

— Любопытно, и с кем собираешься жить?

— С кем? Одна! — пожимает плечами.

Глаза так и мечут горящие искры. И мне в этот самый момент совершенно не трудно представить её... Их с Миланкой, сцепившихся. Даже какая-то гордость берёт! Неужели она из-за меня? Значит, ей не плевать?

— А как же... Никита? — его имя по тону походит на брань.

Вита чувствует это. Её острый нос задирается кверху:

— Откуда ты знаешь о нём?

— Я всё знаю, — не оставшись в долгу, чуть надменно парирую я.

— Ну, что ж! И отлично! Мы оба всё знаем. Значит, нам нечего больше скрывать, — говорит она с вызовом.

Я опускаю глаза, на полу тот же кафель, который был здесь много лет тому назад.

— Как давно ты встречаешься с ним? — эта фраза выходит какой-то тяжёлой, как камень, который отчаянно давит на плечи. Я даже слегка пригибаюсь к земле.

— А тебе, не всё ли равно? — отвечает Виталя бессовестно.

Я закрываю глаза, проглотив этот грубый намёк.

— Виталина, ты спишь с ним? — рычу. Не могу не спросить. И смотрю на неё, так желая увидеть реакцию.

Виткины глазки сужаются, а щёки краснеют. Её кожу всегда покрывает румянец, когда она врёт. Оттого и царапина становится ярче. Вижу, она не одна! Целых три. Верно, Мила оставила след? У той ноготки подлиннее.

— До сих пор не спала, — отвечает, — А зря!

— Не ври мне! — цежу я сквозь сжатые зубы.

Глаза, что глядят на меня, наполняются гневом:

— Да как ты смеешь вообще упрекать меня в чём-то? Ты спишь с моей лучшей подругой? Прости! Нет, не так! Она была моей лучше подругой до тех пор, пока я не узнала, что ты с ней спишь.

— Это было всего один раз, прошлым вечером, — против воли мой голос звучит извинительно.

— Не ври! — возражает она.

— Виталин, я не вру! Ты должна мне поверить, — делаю шаг к ней, желая коснуться.

Но Вита взрывается криком:

— Не смей прикасаться ко мне! Не смей, — добавляет она уже тише, — Мне противно.

Я так и стою, с обращённым к ней взором. Ладони застыли, как будто сжимая невидимый глазу предмет.

— Вит, я прошу, это было всего один раз, — я уже не стыжусь прозвучать умоляюще.

Но она холодна, как античная статуя. Белая, будто вся кровь отлила от недавно пылающих щёк.

— Мне противно даже думать о том, что было между тобой и Миланой. Я не хочу ничего знать об этом! Ничего. Просто сейчас уходи.

— Вита..., - молю я одним своим голосом. Одним обращением к ней.

— Я прошу об одном. Уходи, — отрезает она. И нет грусти, нет злобы. Одно только твёрдое «нет» в каждом слове.

Уж что-что, а отказывать Вита умеет.

Я пару мгновений молчу, понимая, что дальше просить бесполезно.

— Ты вернёшься сегодня домой? Ведь Антоша...

— Я же сказала, я съеду, когда он отправится в лагерь, — жёстким, как сталь, голоском отвечает она.

В груди у меня загорается лучик надежды. До отъезда Антона пять дней. За пять суток многое может случиться. При сыне она будет паинькой. Правда? А уж я постараюсь исправить всё то, что наделал. Не знаю, как именно! Сердце подскажет ответ.

С утра Милы нет на работе. Наверно, боится, что я повторю? Зализывает раны в своём закутке. Стараюсь не думать о том, сколько раз они там, с моим Костей...

Официантка Лариса глядит озадаченно. После вчерашнего все так глядят! Стараюсь отвлечь разговорами:

— Ну как, именинница? Не сильно расстроилась? Как там её звали, Кристина?

Лариса в ответ улыбается:

— Нет! Она удивилась. Говорит: «Мне столько не съесть!».

Я смотрю на витрину, где стоял «образец». Та как будто осиротела. Надо бы что-то поставить сюда. Но сейчас у меня нет ни малейшего желания фантазировать.

— Ларис, как-то украсьте витрину? Можете что-то придумать с девчонками. Рассмотрим любые варианты. На ваш вкус и цвет, — снимаю с себя полномочия.

Наверно, впервые за долгое время! Как там Шумилов учил? «Умей делегировать».

Лариса сперва замолкает, даже про кофе забыла. Тот уже приготовился кофемашиной.

— Мы... сами? — уточняет она у меня.

— Да, — пожимаю плечами, — А что? Пускай каждая предложит что-то своё. А мы конкурс устроим на лучший вариант оформления нашей витрины.

Она оживляется, глаз заблестел:

— Хорошо, Виталина Михална! Я уже кое-что придумала.

— Вот и здорово! — я ободряю её, а сама обращаю лицо к монитору компьютера.

Столько дел! Завтра вешают новую вывеску. Нужно меню утвердить для выпускных. В конце июня у нас будет праздновать частная школа. Учеников в ней немного, но все из хороших семей. А значит, с претензией!

«Что же делать», — в отчаянии думаю я. Нужно искать себе нового повара? Главного повара! Но подобных Милане, найти не так просто. Как бы зла на неё ни была, но она — специалист в своём деле. Если уйдёт, уведёт за собой клиентуру. А у меня останутся булочки. На них далеко не уедешь! Уже не бутик, а простая пекарня.

Вдруг меня осеняет. О, Господи! Вывеска. Ведь если Милана уйдёт, то мы перестанем быть «ВитаМилой». А кем же мы станем? Я издаю долгий стон. Опускаю в ладони лицо. Нужно брать себя в руки. Но как?

Открываю страничку в социальной сети. Та пополнилась новыми отзывами от благодарных посетителей. У нас есть система лояльности. Те, кто бывают у нас регулярно, получают подарки и скидки.

Одна девушка пишет:

«Девочки, вы просто супер! А торты от Миланы Измайловой — это отпад».

Раньше меня бы обрадовал этот отзыв. Более того! Я бы сделала скрин и послала Миланке с вопросом: «Ты видела?».

А сейчас только боль. Пустота. Безысходность.

«На день рождения мужа заказывала торт в «ВитаМиле». Было жалко его резать! Настолько красив», — пишет другая поклонница нашего творчества.

Вспоминаю, какой торт Милана пекла на мой день рождения. Ювелирный! Поистине. Шоколад, гроздья красной рябины на фоне его, и тонкие листья из мастики, почти как пергамент. Две бабочки. Мила сказала, что это — мы с ней.

На глаза наплывает противная влага. Я озлобленно тру их! Не стала сегодня наводить марафет. Нет никакого желания краситься и наряжаться. Даже не ела с утра, только кофе пила.

«Процветания вашему заведению!», — пишет ещё одна дама. Ну, наконец-то! Хоть кто-то желает удачи не Милке, а нам. Но то, что написано далее, стирает весёлый настрой: «Очень люблю отмечать в нём все праздники. Таких тортов я не ела нигде».

Да что ж вы, всё торты и торты? Как будто кроме них больше нет ничего. Вот, к примеру, косички с картошкой, самса из говядины. В конце концов, мини-пицца, которую нам предложила Наташа. Может быть, сделать акцент на сдобе? Расширить её предложение. И пекарню назвать... Но вот как? Назову «Виталина». От скромности я не умру.

Телефон на столе дребезжит. Я смотрю на экран. «Не звонить». Пожалуй, пора обозвать его как-то иначе. Никита. Невольно думаю в этот момент:

«А как же записана Мила в Шумиловский справочник?». Никогда не обращала внимания. А стоило бы...

— Да, алло, — отвечаю устало.

Никита на том конце провода решает начать с извинений:

— Вита, привет! Я хотел извиниться.

Усмехаюсь своим грустным мыслям. Только что эта новость о том, что он знает про Майю, меня поразила. Да так, что всё отошло на второй план! А нынче, как всё изменилось? Я даже забыла об этом. О нашей ссоре, что случилась вчера. А, кажется, это было давно...

— Ой, Никит, сейчас вообще не до этого, — отзываюсь таким грустным тоном, что он уточняет.

— А... что-то случилось?

— Случилось, — вздыхаю я с горькой усмешкой.

— Я могу тебе чем-то помочь? — выясняет он тут же. В чём не откажешь ему, это в чуткости. Но сейчас эта чуткость совсем ни к чему.

— Нет, не можешь, — задумчиво трогаю кнопочку с циферкой семь на своём ноутбуке.

Он не намерен прощаться.

— Вит, с тобой всё в порядке? — интересуется сдержанным тоном. Но я слышу в нём именно то, чего мне так не хватает сейчас. Тревогу, участие! Как будто ему не плевать на меня.

— Никита, давай не сейчас, — отвечаю ему. А скорее, себе. Успокойся! Твой бывший тебе не поможет. «Клин клином» — увы, не вариант.

— Я просто хотел сказать, что не стану ничего предпринимать, без твоего ведома. Я имею ввиду, в отношении Майи, — пытается он объяснить.

Мне становится стыдно, что я вообще представляла его себе именно так. Вот таким наглецом, что способен войти в мою жизнь, не разувшись.

— Спасибо, — шепчу, еле сдерживая слёзы.

— Виталин, ты здорова? — опять его этот взволнованный тон вынуждает сглотнуть вставший в горле комок.

— Физически, да, — отвечаю я честно, — А морально...

Вот тут я совсем не уверена в том, что мне нужно ответить.

— Ты можешь набрать меня в любое время. Для тебя я на связи всегда, — говорит Богачёв.

Когда я кладу трубку, простившись с ним, по обеим щекам текут слёзы. Я прячусь в своём закутке, за зелёными листьями пальмы. Как бы хотелось закрыться здесь и вообще не выходить! Но Антоша пока ещё дома, ему не следует знать, что родители в ссоре. Боюсь представить себе, как сказать сыну правду. Когда он вернётся из детского лагеря. К тому времени мы с Костей будем в разводе...

Дома я, как и вчера, кормлю сына ужином. Шумилова старшего тоже кормлю. А сама... Съела всего пару ложек. Меня будто даже тошнит. И желудок бунтует.

— Вит, ты чего не ешь? — интересуется Костик, сгребая с тарелки последнюю ложку куриной лапши.

Сын очень любит лапшу ещё с детства. И я постоянно варю.

Я краем глаза кошусь на Антона, который сидит за столом. Отвечаю Шумилову, стараясь, чтоб голос звучал беззаботно:

— Да что-то не естся! Наверно, сыта?

«По горло», — хочу я добавить. Но посылаю ему злобный взгляд. Он доедает. И я, как вчера, стараюсь, не оставаться с ним один на один. После ужина он предлагает:

— Помою посуду?

— Помой, — отвечаю, иду в нашу спальню.

Квартира, в которой мы жили почти двадцать лет, теперь как чужая. В конце концов, эта жилплощадь — его. Я уйду! Только Тошу спроважу. Перееду туда, где я буду одна.

Он появляется в спальне, когда я читаю, намазав жгучим бальзамом виски. Глаза от него слезятся, зато мигрень отступает. Я продолжаю читать. А Шумилов садится на край и вздыхает.

Вчера он пришёл лишь под утро. А до того, просидел в кабинете. Я надеялась, там и уснёт. Но с утра обнаружила руку на талии. Неприязненно сняв, поднялась. И намекнула ему, чтобы спал в кабинете. У него там диван. Маловат? Ну, и что? Не желаешь спать там, иди к Миле!

Но Шумилов упорно пытается лечь. Он снимает футболку, штаны. Я взрываюсь рассерженным шепотом:

— Неужели ты не понимаешь, насколько противен мне? Если бы я переспала с Зарецким, ты бы мог лечь со мной в постель после этого? Если бы ты понимал, что он трогал меня, был во мне! Ты бы мог есть со мной из одной тарелки?

Сидя спиной, замирает. Штаны остаются висеть на коленях. Он выдыхает, слегка обернувшись ко мне:

— Вит, я ничего не испытывал к ней! Это был просто секс.

Мне становится так... Так противно! Так гадко. И я тороплюсь уточнить:

— Ты серьёзно?

А он вроде как и не видит подвоха:

— А что?

— Знаешь, — я усмехаюсь, захлопнув роман, — Лучше бы ты мне сказал, что любишь её! Иначе...

— Иначе, что? — повторяет Шумилов.

— Иначе ты выглядишь полным гондоном! — говорю, натянув одеяло до самой груди.

— Гондоном? — смеётся Шумилов.

— Да, именно так! — утвердительно хмыкаю я.

Он, обернувшись всем телом, сопит и буравит глазами. Наверное, хочет мне что-то сказать?

— А то, что я искал тебя там? И не нашёл! То, что Милана сказала мне правду о вас с Богачёвым...

— Какую ещё правду сказала Милана? — удивлённо шепчу.

— Такую! — язвительно фыркает муж, — Что вы с ним встречаетесь, спите. И что ты никак не можешь выбрать между нами двумя.

Удивление быстро проходит. Вот, сука! Да как у неё только духу хватило?

— Милана? Постой! — осаждаю я Костю, — Это всё тебе сказал Милана? — мне даже немного смешно. Обвела его вокруг пальца. А он и рад!

— Ну, да, — соглашается Костик. Вот уж точно, дурак дураком!

— Потрясающе! — я усмехаюсь, сцепляю ладони в замок на груди.

— А что, это разве не так? — щурит он голубые глаза. На свету голубые. А сейчас, в полутьме, они кажутся серыми...

— Белобрысая дрянь, — адресую Милане сей лестный посыл. Ненавижу её! Слишком мало досталось. Нужно было ей обе серьги оторвать...

— Вит! — Костик тянется, чтобы ко мне прикоснуться.

Но близость его неприятна. Даже сквозь ткань!

— Не трогай меня! — поджимаю колени, — Просто держи дистанцию, ладно?

— Хорошо, — поднимает ладонь, — Я держу.

— Мне всё равно, — говорю, — Что тебе наплела эта сучка! Но тот факт, что ты спишь с ней...

— Это было всего один раз! — повышает он голос.

Я смотрю на него:

— Поклянись!

— Что? — хмурит брови Шумилов.

— Поклянись, что это было всего один раз, — говорю. Ведь так просто? Если, конечно, то, что он говорит так и есть.

— Чем поклясться? — произносит с усмешкой.

Клянутся обычно самым дорогим. Тем, что страшнее всего потерять.

— Здоровьем детей, — говорю, скрестив руки.

Шумилов смеётся, кусая губу:

— Ты с ума сошла? Кто же клянётся такими вещами?

Ну не твоей же карьерой клясться? Хотя, почему бы и нет! Неизвестно ещё, что для тебя в этом мире дороже.

— Хорошо, — говорю, — Значит, это не правда!

— А ты? — он глядит на меня, — Может быть, ты поклянёшься здоровьем детей?

— Да, легко! — отвечаю я с лёгкостью.

— Ну, давай! — подогнув под себя одну ногу, он ждёт.

— В чём именно клясться? — пожимаю плечами.

Он смотрит в упор:

— В том, что ты не спала с Богачёвым с тех пор, как он уехал отсюда ещё до рождения Майи.

Мне даже думать не нужно. Я с ним не спала! Потому выдаю, глядя прямо в глаза, в этом свете практически тёмные:

— В последний раз я спала с Никитой ещё до рождения Майи. Это был наш прощальный с ним секс накануне отъезда. Когда он с семьёй отправился в Гагры.

Шумилов сбит с толку. Меньше всего он рассчитывал, что я начну вспоминать. Желваки проступают на скулах, взгляд такой, словно вот-вот порвёт.

Я смотрю ему прямо в глаза:

— Я клянусь жизнью наших детей, это правда.

Он нервно сглотнул. Верно, моя клятва звучала излишне убедительно?

— Вита, Вит..., - ладонь его вновь начинает скользить в направлении меня.

Я дёргаюсь:

— Не касайся меня! — одеяло взлетает, Шумилов сжимает ладони в кулак.

— Хорошо, — шепчет он, — Я тебе объясню! Я спал с Миланой давно. В первый раз это было ещё до того, как мы с тобой стали встречаться.

— А мы стали встречаться? — смотрю на него с удивлением, — Мне кажется, мы поженились и всё.

«А точнее, ты взял меня в жёны, надеясь прослыть благодетелем. Хотел в Рай попасть? Не судьба!».

— Ну, — раздражается он, — До нашей женитьбы!

— Ах, вот, значит, как? — демонстрирую крайнюю степень сочувствия, — Бедняжки! Так долго терпели?

— Терпели? — он мнёт одеяло в руке, — О чём ты, Вит? Да я вообще... Я даже не думал о ней!

— Ну, конечно, — кладу книгу на тумбочку и принимаюсь готовиться ко сну.

— Вита, пойми! — упирается он, — Я и в прошлый-то раз переспал с ней от безысходности. Просто так вышло! Ты отвергла меня, ты спала с Богачёвым...

Подушка достаточно взбита. Но я продолжаю усердно взбивать:

— Прекрати нести околесицу! Всё, что было тогда, не имеет значения. Имеет значения то, что сейчас.

Я ложусь, отвернувшись спиной. Укрываю плечо одеялом.

— Вит, я..., - пытается Костя найти оправдания. Но поиск заходит в тупик.

— Кость, хватит, а? Я устала! — вздыхаю, — У меня от тебя голова разболелась. Сделай доброе дело, уйди в кабинет.

Слышу, как уязвлёно сопит за спиной. Поднимается, скрипнув кроватью. Вернув на место штаны и перебросив футболку через плечо, он уходит. В дверях застывает, глядит на меня. Я со своей стороны — ноль внимания! Продолжаю моститься, как будто сейчас только это волнует.

Испустив тяжкий вздох, он уходит. В нашей спальне становится тихо. И теперь мне уже всё равно, как лежать.

Утро приходит с Капустиным, который пробрался ко мне в кабинет, в приоткрытую дверь. Я полночи не спал. Всё сидел и бессмысленно думал. А потом отрубился! На пару часов. Судя по цифрам на заснувшем экране компьютера.

Капустин, поставив мне лапы на грудь, тычется мордой в лицо. Мокрым носом, в мой нос.

— Эй, дружище, слезай! — я сгоняю его с себя на пол.

Разминаю затёкшие косточки. С ума сойти можно! Время всего полшестого.

— Ну, и какого рожна ты меня разбудил в такую рань? — ощущаю себя, будто вовсе не спал.

Витка встанет к семи. Антошка — того позже! В квартире царит тишина. И в этой тишине мне приходит идея.

— Капустяныч, ты — гений! — треплю я пушистую холку, — Сейчас я тебя прогуляю. И заодно сам взбодрюсь! А потом приготовим с тобой завтрак. Что там любит Виталя? Овсянку?

Я тихонько иду в направлении кухни. Проверяю, есть ли в холодильнике молоко. Всё есть! Молоко и варенье. Даже кусочек сливочного масла, в аккуратной маслёнке. Осталось погуглить, как варится каша.

Именно этим я занимаюсь, пока чищу зубы. Так… 100 мл. хлопьев, 300 мл. жидкости… Всыпать, когда закипит и варить 15 минут. Странные люди! Кто меряет хлопья миллилитрами? Ведь их нужно взвешивать в граммах!

Вывожу на прогулку Капустина. Утро раннее, однако, город уже пробудился. Жужжит голосами машин. Ранние пташки, прохожие, как воробьи, торопливо бегут по делам. Я зеваю. Ещё не проснулся! Рассвет озаряет верхушки домов. В палисаднике нашего дома уже расцветает жасминовый куст.

Выбираю из веточек самую «спелую», до которой могу дотянуться. Обрываю три штуки, чтобы вышел букет.

— Капустин, давай поскорее! — дёргаю пса, — Нам ещё завтрак готовить.

Мы возвращаемся. Капустин слегка недоволен. Видимо, не нагулялся? Я тихонько вхожу, разуваюсь. Домашние спят. По дороге на кухню решаю взглянуть, как там Вита.

Погружённая в мягкий рассеянный свет, наша спальня такая уютная. Витка спит, отвернувшись спиной. Мне так хочется лечь рядом с ней! Устремляюсь на кухню. Достав молоко, выливаю в кастрюлю. Жасмин оставляю лежать на столе. Вдруг меня посещает идея! И я возвращаю назад миниатюрную вазу. Решаю, взамен украшению утренней трапезы, положить этот скромный букет рядом с ней, на постель. Только главное — не разбудить!

Дорогу от кухни до спальни преодолеваю на цыпочках. На сей раз проникаю, как вор, в приоткрытую дверь. Притворяю её за собой, чтобы Капустин не ныркнул следом и не «сорвал операцию». Обхожу наше ложе…

Виталя лежит на боку, чуть зайдя на мою половину постели. Одна нога согнута, вторая прямая. Рука под подушкой. Любимая поза жены! Я умиляюсь тому, как забавно расслабленным выглядит личико Виты. Не так уж и часто мне удаётся увидеть её вот такой. Безмятежной. Обычно, когда просыпаюсь, её уже нет.

Рыжие волосы мягким шатром охватили подушку. Тонкие веки дрожат, видят сон…

«Моя милая рыжая девочка», — думаю я. Я люблю тебя так, что сказать невозможно. Даже больно в груди от того, как люблю!

Опускаю жасмин на подушку, свою. Надо было придумать записку. «С добрым утром, любимая!». Вроде того.

Вижу на тумбочке старый блокнот. Я всегда ношу с собой ручку, для мыслей. Люблю их фиксировать в письменной форме. Очень кстати сейчас! Вырываю листок.

И, успев написать: «С добрым утром, лю…», — я чувствую запах. Воняет горелым… О, нет! Молоко!

Оставляю блокнот на подушке. Стараясь её не будить, выхожу в коридор. И вприпрыжку бегу в направлении кухни.

Вонища стоит нестерпимая! На плите запеклась грязной коркой сбежавшая масса. А в кастрюле осталось всего ничего… Чертыхаясь, я ставлю её под струю, открываю окно и врубаю кухонную вытяжку.

Виталина заходит на кухню, когда я пытаюсь отдраить плиту.

— Что это? — кривится, — Шумилов, ты что тут устроил?

— Я завтрак готовил, — бурчу.

— Ты? — усмехается Вита, с сожалением глядит на плиту.

— Я всё вымою сам, — убеждаю.

Она, одарив снисходительным взглядом, бросает:

— Само собой!

«Во сне ты мне нравилась больше», — рассерженно думаю я. Почему-то в рецепте автор забыл написать, какую подляну способна устроить молочная каша.

Умывшись, собрав волосы в маленький хвостик, она возвращается. Молоко, что осталось в бутылке, выливает в глубокую миску. И ставит его не на газ, а в микроволновку. Суёт мне под нос пачку с хлопьями:

— Не требует варки! Их нужно просто залить молоком!

Взгляд такой, что мне стыдно. Ощущаю себя идиотом! Витка умеет смотреть так, что любой ощутит…

Когда в дверях появляется Тоха, я почти уничтожил улики. Только запах остался! Наверное, он ещё долго будет меня раздражать.

— Чё за вонь? — корчит Антон недовольную рожицу.

Вита уже приготовила кашу, ему и себе. Ну, а я, очевидно, наказан?

— Это твой папа завтрак готовил, — произносит с усмешкой.

— Па, ты это дело бросай! — улыбается Тоха.

Садится на стул «крендебобером». Витка тут же его осаждает:

— Антон, не сиди крендебобером! Позвоночник итак, твоё слабое место.

Спустя полчаса на Витале футболка и белые брюки.

Антон обувается:

— Ма, я у Сани зависну до вечера.

— До вечера? — хмурится Вита, взбрызнув духами свой хвост.

— Ага, — отзывается сын.

И, закинув рюкзак на плечо, подавляет зевок.

— Скворечник застегни, — бросаю, увидев, что именно он подзабыл.

Тоха хмыкает, тянет вверх ползунок на ширинке.

— Тёть Нина покормит, надеюсь? Смотри там, нормально поешь, — инструктирует Вита.

— Да понял я, ма, — машет Тоха рукой.

Мой рацион уже не волнует её! Нет вопросов о парах, об ужине. Поцелуя на выходе нет.

«При сыне могла бы сыграть», — размышляю с обидой.

И, заглянув в нашу спальню, нахожу на подушке нетронутый ею цветок…

Теперь у меня просто уйма свободного времени. Не знаю, куда его деть! А потому, отправляюсь в кафе «ВитаМила». В этот раз не иду туда, просто сижу по ту сторону улицы. Оставив свой Опель в ближайшем дворе, заручившись поддержкой огромного клёна.

Виталина внутри. Её «жук» припаркован к обочине. Красной Милкиной Мазды не видно. Интересно, а что теперь будет с кафе? Интересно и страшно! Ведь Вита вложила в него всю себя…

В какой-то момент к невысокому зданию подъезжает маршрутка. Надпись «Ключ» на двери не вызывает никаких ассоциаций. Может быть, двери решила сменить? Из кафе появляется Вита. Такая прозрачная, лёгкая, как ветерок! Заслоняя ладошкой глаза, подзывает к себе того парня, что вышел из микроавтобуса.

Они долго о чём-то беседуют, встав у витрины. Жестикулируют, глядя наверх. Чуть ниже «ключа», сфокусировав зрение, вижу надпись «Реклама под ключ». И сердце, как будто слегка успокоившись, начинает ровнее стучать. Значит, она не свернёт своё дело? Значит, будет работать и дальше? Я не простил бы себе, если бы Вита закрыла кафе.

Смартфон напряжённо жужжит. Артур Моложаев на проводе. Наверное, «вести с полей»?

Я беру себя в руки, бросаю:

— Алло!

— Борисыч, ты что ли? — в шутливой манере, присущей ему, отвечает коллега.

— А кому же тут быть, как ни мне? — усмехаюсь, раскинувшись, как падишах.

— Как жизнь молодая? — пытается он подготовить меня.

— Ты давай, ближе к делу, — говорю, продолжая следить за Виталей. Которая в данный момент принимает от парня буклет.

— В общем, чё за дела? Министерство прислало замену. Чердынцева знаешь? — произносит Артур.

Я тут же киваю, припомнив профессора лет шестидесяти с лишним. Он же вроде ушёл из науки? Ну, в смысле, учить перестал. Книжки умные пишет.

Вспоминаю, как на одной из областных конференций, Чердынцев меня убеждал, что «на грани». Мол, здоровье шалит! А студентов учить, нужны силы.

— Молодым дорогу, старикам — почёт? — отвечаю с усмешкой.

И тут же себе представляю, как заскучают мои первокурсники. Как затоскуют они от его монотонной манеры вещать.

— Этот старикашка ещё нас с тобой переживёт! — Вячеславыч смеётся.

— Слушай, Артур! — говорю, — А студенты не в курсе? Ну, Инесска им как объяснила, что меня сейчас нет?

— Так сказала, ты болен, — Артур усмехается, — Ребята твои подбегали ко мне. Мол, скажите нам, что с Константином Борисычем? Мы, мол, волнуемся, хотим навестить!

— Да ладно! Серьёзно? — в груди даже как-то теплеет от этого.

— Ну, а чего, я врать тебе буду? — Моложаев вздыхает, — А Моисеева, гидра трёхглавая эта, не ходит! Тоже видно решила больной притвориться, коза дереза!

— Ты давай там, учи молодняк! За меня и за этого парня, — напутствую друга, когда разговор прерывает звонок на урок.

Виталя нырнула обратно, в кафе. Я замёрз прохлаждаться в тени. Решаю взять кофе в ближайшем ко мне автомате и вернуться к машине. Не знаю… Бессмысленно ждать неизвестно чего.

Вспоминаю период, когда защищал кандидатскую. Точнее, когда защитил! Мы жили тогда на два дома с Виталей. Наш мир был так узок и мал! Несмотря на огромный кишащий людьми Петербург, мы жили в уютном дворе. Я считал его сердцем, не только своим, но и Питера.

Виталя дневала у нас, ночевала у мамы. А Майка была ещё слишком мала и пила молоко из груди. Было здорово! В обоих домах у нас были комнаты. Мы могли сплавить Майю моим и остаться у тёщи. Или оставить дочурку Анфисе, а самим укатить на природу, к друзьям.

Вита цедила свои «семядоли». Я смотрел и пытался лизнуть. А она прогоняла:

— Шумилов, да ты извращенец! Вот уж не знаю, чему ты научишь студентов?

— Как экономить ресурсы и жить рационально, — загибал пальцы левой руки, — Как делать правильный выбор, исходя из теории сравнительных издержек...

— Косенька, я прошу, замолчи! У меня молоко от твоей экономики скиснет!

Виталина всегда раздражалась, когда я пытался её поучать. Но, когда получил кандидата, сказала:

— Шумилов, я так горжусь тобой!

И это, пожалуй, был лучший момент в моей жизни. Не считая рождения Майки и Тохи! Все моменты безмерного счастья удивительным образом связаны с ней…

Я открываю глаза. Из глубокого сна вырывает навязчивый стук в лобовое стекло. Я в машине. Снаружи смеркается. Неужели, я спал целый день?

Некто взывает ко мне сквозь прозрачную толщу стекла. И вид у него не особенно интеллигентный!

Слегка приоткрыв боковое стекло, слышу голос:

— Братух, эй, братух! Выручай! Сыпани горстку мелочи? Будь другом, а? Трубы горят, понимаешь?

Я благодарен ему, что меня разбудил. Неизвестно, во сколько бы я сам соизволил проснуться. Потому, зачерпнув из кармана всю мелочь, считаю её. А потом, вместо этих копеек, сую в щель стекла пару сотен. Мужик просто счастлив! Едва не целует мой Опель в переднюю дверь.

Я делаю знак, чтобы он… выздоравливал. Завожусь и смотрю на часы. Обалдеть! Половина восьмого! В обычный день Виталина уже обрывала бы мой телефон. А теперь — ни звоночка. Вот как я нужен ей!

Пока еду, слегка привожу себя в чувство. Думаю, как оправдать этот поздний приезд.

Дома всё тихо. Вита смотрит на кухне сериал. Тоха в комнате, в мире компьютерных игр. Уж чего в лагере нет, это виртуальной реальности! И сынуля спешит наиграться на месяц вперёд.

— Вит, я на работе был. Обсуждал проект своей диссертации с коллегой, — бросаю, войдя.

Вита пьёт чай. Кладёт в ротик сушку. «Малышки», с ванилью. Она их любит сильнее, чем что-то ещё.

— Ты не обязан мне объяснять, — её голос звучит так спокойно.

— Обязан! — упорствую.

— Нет, — усмехается Вита.

Тут реклама кончается. Она прибавляет звук телевизора, намекая, что я ей мешаю…

Перед сном, как обычно, я долго сижу в кабинете. Отоспался в машине, теперь не уснуть! Отправляюсь на кухню, залить своё горе водой. По пути не могу пройти мимо двери нашей спальни. Слегка надавив, я бесшумно её отворяю.

В тишине занавешенных окон чуть слышно дыхание Виты. Вдох-выдох, вдох-выдох. Поверить не могу, что она будет дышать не со мной в унисон. Как сейчас! Я, невольно подстроившись, замедляю дыхательный ритм…

— Па, это ты? — слышу внезапное. И с трудом умудряюсь не вскрикнуть.

Тоха в пижамных штанах с голым торсом. Ночью уже не темно, как бывало весной. Хотя, живя в Питере, ты привыкаешь, что природа даёт тебе фору. И приучаешься спать по ночам.

— Чё шастаешь? — шепчу возмущённо.

— Писать и пить, — сонно хмыкает сын.

Когда он идёт за водой, я на кухне. Приоткрыл жалюзи, чтобы видеть его физиономию.

— Слышь, Тох, — говорю, наблюдая, как он наливает воды из графина, — А ты сильно хочешь в этот свой лагерь?

Антон удивляется:

— В смысле?

— Ну, — пожимаю плечами, — Каждый год туда ездишь. Не надоело ещё?

— А чё ещё делать? — зевает Антоха.

— Ну, — предлагаю, — На море махнуть, нам втроём. Может и Майка подключится.

— У тебя же сейчас сессии? — удивляется сын.

И я осекаюсь. Ну, как я ему расскажу, что сейчас сессий нет? И мне позарез нужно, чтобы он оставался дома. Хотя бы ещё месяцок…

— Ну, да… Я имею ввиду, после сессии.

— Ну, так я и вернусь уже после, — он наливает ещё.

— Не усердствуй! Щас опять побежишь в туалет, — усмехаюсь.

Он оставляет стакан на столе:

— Побежал, — чешет белое пузо. Ещё мелкий, но всё же пацан! И привычки пацанские.

— А ты? — уточняет уже у двери.

— А я ещё посижу, надо подумать.

Сын понимающе хмыкает. Он привык, что я — полуночник! Особенно в жаркий период летних сессий и белых ночей.

Проводив его взглядом, я решаю залезть в холодильник. Желаю найти там тот самый пион. Может быть, он мне поможет уснуть? Пузырёк, что был полным недавно, «уклончиво» пуст. Так вот почему она спит, как младенец? Не один я такой — «цветовод».

Я написала Милане, не стала звонить. Видеть её, слышать голос, просто невыносимо. Но она позвонила сама! Такой эффект возымело моё сообщение.

«Ты уволена», — вот так я решила закончить нашу многолетнюю дружбу.

Увидев её физиономию, я решаю ответить. Но выхожу на улицу. Мало ли каким будет наш разговор? Надо бы, кстати, убрать это фото. Уж слишком она весела и красива на нём!

— Кафе «ВитаЛина», я слушаю! — произношу с превосходством.

— Виталина? Серьёзно? — насмешливый голос Миланы, как пенопласт по стеклу, настолько противен, что сил нет держаться.

— Абсолютно! — говорю я слегка отстранённо. Как будто занята в этот момент какими-то более важными делами.

— Подружка, а ты не охренела? — игриво воркует она. По тону не скажешь, что речь о скандале. Как будто мы с ней обсуждаем меню.

— А ты? — возвращаю «подачу».

Милана рассерженно хмыкает:

— Осмелюсь припомнить тебе, что я открыла кафе на свои!

— Осмелюсь припомнить тебе, что я отдала тебе всё, до копейки, — парирую я.

— Это нужно ещё посчитать! — возмущается Мила. Счетовод из неё так себе.

— С этим вопросом тебе лучше всего обратиться к своему полюбовнику, он рассчитает твою себестоимость, — говорю я, держа в себе смех.

— К Шумилову? — хмыкает Мила, — Боюсь, что он занят. Его донимает жена!

«Скоро он будет свободен, как ветер», — думаю я. А Мила тем временем делает «выпад»:

— Дольская, хочешь встречный совет? Обратись к своему полюбовнику! Он у тебя приблатнённый, откроет тебе ресторан. Я вообще не пойму, что ты так мелочишься. Далось тебе это кафе?

Я вцепляюсь в момент, и тяну на себя:

— Что ты там наболтала Шумилову? Про меня и Никиту?

— А что? Разве я в чём-то ошиблась? Разве ты ещё с ним не спала? — притворное удивление по ту сторону связи вызывает туманные пятна в глазах. Ненавижу её!

— Как ты можешь, Милан? Я же тебе доверяла, — держу в себе боль, не даю ей прорваться наружу слезами.

— Да что-то не очень ты мне доверяла, подруга! Раз даже словом не обмолвилась о том, что общаешься с ним, — в её голосе слышно обиду. Неужели ей стало обидно, что я не делилась, и она соизволила мне «отомстить»?

— Не считала нужным, — желаю усилить эффект.

— Вот именно! — цедит Милана, — Я тоже не считала нужным делиться с тобой сокровенным.

— Как мило с твоей стороны, — отвечаю, спиной ощущаю шершавую гладкость стены, — Под сокровенным имеешь ввиду намерение переспать с моим мужем?

— Если бы я хотела тебя уязвить, я бы нашла способ попроще, — лишённый эмоций, её голос теперь заставляет прислушаться, — Дело не в сексе! Я могу переспать с кем угодно. Дело в нём. Я люблю его. Вот и всё.

Гудки прерывают её вдохновенную речь. А я продолжаю стоять, прижимая к лицу замолчавший смартфон.

«Я люблю его, вот и всё», — повторяет последнюю фразу моё подсознание. А он? Кого любит он? Глаза закрываются, словно у куклы, которую вдруг опустили на землю. Так охота ему позвонить и задать сокровенный вопрос: «Ты любишь меня?». Не могу… Не могу даже пошевелиться.

Погода сегодня хорошая, тёплая. Солнце в зените. Расцветшая клумба петуний у входа в кафе издаёт неземной аромат. Цветы распростёрли свои волнообразные «юбочки», тянутся к солнцу, питаясь его нисходящим теплом. Я тоже, как этот цветок, стою и дышу летним ветром.

Напротив, через дорогу, есть небольшая прореха. Здесь, вместо ещё одного дома когда-то решили устроить малюсенький сквер. Всего пару лавочек, в дальнем углу нечто, вроде фонтана. Правда, он не работал ни разу, ещё с тех времён, когда мы открыли кафе.

Поблизости есть остановка автобуса, а если пройти метров сто, то откроется вид на Неву. Я любила сюда выходить, когда уставала сидеть взаперти. Перейти через улицу, сесть на ближайшую лавочку. И смотреть, как будто чужими глазами, на наше кафе. Наблюдать, как в него входят люди! Думать, что изменить, что улучшить? Бывало, такие идеи меня посещали, под шум торопливого города, под сенью раскидистых крон.

Деревья тут старые, вероятно, росли ещё в те времена, когда Петербург был уделом царей? Я люблю старый город с его неприметной историей, которую видно во всём. Даже в люках, скрывающих дыры в земле. В закруглённых фасадах домов, в зарешёченных арках. Не пойму, отчего мама съехала в новый район? Я её убеждала остаться! А она уповала на то, что работа в ТЦ далеко.

— Чего я буду мелькать у вас перед глазами. Вот, Шумиловы съедут, и будете жить поживать, — говорила она.

А я всё же думаю, мама устала от нас, захотела пожить в одиночестве. Хотя бы на склоне лет завести отношения с кем-то. Полжизни растила меня! Потом нянчилась с Майей. Ожидала подвоха во всём. И всегда говорила:

— Как Костя любит тебя, так никто не сумеет. Такую любовь беречь надо, поняла? — словно боялась, что я передумаю и разведусь.

Не представляю себе, что она скажет теперь. Как отреагирует, узнав, что Шумилов мне изменил. И с кем? С моей лучшей подругой! Мне даже самой слабо верится в это. Как будто вот-вот проснусь и открою глаза, и всё будет как прежде…

Посидев полчаса, поднимаюсь. Довольно жалеть себя! Нужно работать. У парней из агентства заказала новую вывеску. Теперь моё кафе будет называться «ВитаЛина». Конечно, завсегдатаи будут его по инерции звать «ВитаМила». Придётся менять не только витрину, но также и все документы. Ничего, изменю! Это как новую жизнь начинать, с новым паспортом.

— Дольская! — за спиной у себя слышу женский голос.

Обернувшись, пытаюсь найти того, кто кричал.

— Вита! — в небольшом отдалении — девушка, женщина. Невысокая, темноволосая. Стрижка каре так идёт её облику. Строгий пиджак обрамляет фигуру.

Я щурюсь, пытаюсь вглядеться в лицо. Незнакомка подходит, и я узнаю в ней свою одноклассницу, Катю Сипович. Ну, надо же! Как изменилась! Была серой мышкой, а стала…

— Привет! Кать? Ты ли это? — развожу я руками, — Тебя не узнать!

— Да, ну ладно, — смущается Катя, держит сумочку в тонких руках, — А ты вообще не изменилась с тех пор!

— Скажешь тоже! Не льсти, изменилась, — машу я рукой.

— Вот, неправда! Я сразу глядь, это же Дольская Витка идёт! — восклицает Катюша.

Она была отличницей в школе. Из категории тех, кого не принято звать на тусовки. Ну, мы и не звали! Мы с Милкой вообще мало кого допускали к себе. Чтобы с нами дружить, нужно было пройти «аттестацию». Быть современной и модной, иметь хотя бы одну тройку в четверти, иначе никак. Нравиться мальчикам, но притом отшивать их! Ну, и конечно, иметь вес в пределах девчоночьей нормы. А вот Катя была полновата, при всех своих прочих «грехах».

— Катюш, ну, ты просто красавица! — восхищённо смотрю на неё. Теперь от той девочки с полными бёдрами не осталось ничего, разве что слабый намёк в чуть смущённой улыбке.

— Ну, хватит меня изучать! Расскажи, как сама? — становится ближе, и я вижу полосы мелких морщинок. Следы возрастных изменений не скрыть! И в чужих лицах ты видишь их более явно, чем в зеркале.

— Да как, — пожимаю плечами, — Нормально. Пока ещё замужем, двое детей. Вот, кафе «ВитаЛина», моё.

На автомате назвав его так, я решаю не исправляться. Катюша глядит в направлении жеста и, не заметив ошибки, спешит удивиться:

— Вот это да! Ну, здорово! Только я не поняла, что это значит «пока ещё замужем?».

Её улыбка действует на меня так обезоруживающе, что я тоже смеюсь. И своим грустным мыслям, и этой подавленной боли внутри.

— Так, может, зайдёшь? Чего мы стоим тут, на улице? Я тебя угощу! Если, конечно, есть время? — предлагаю абсолютно искренне. Почему-то её появление здесь ощущается мною, как благость.

Катя глядит на часы. Те у неё на изящном браслете.

— Времени где-то минут сорок. Я тут решила по магазинам пробежаться, между эфирами. Вот, прикупила белья, — демонстрирует скромный пакетик с извилистой надписью.

— Между эфирами? — хмурюсь, — Ты что, на телевидении работаешь?

— На радио! — вновь улыбается Катя, — «Радио Петербург», одноимённое, можно сказать.

— Класс! — восторгаюсь, — И что ты там делаешь?

— Веду интервью, принимаю гостей, ещё иногда ставлю музыку, — быстро транслирует Катя. И голос её мне, как будто знаком.

— А новости? Новости тоже ведёшь? — уточняю.

— Я раньше вела, а сейчас в основном интервью, передачу «Прогулки по Питеру». Новости, знаешь ли, слишком напряжено.

— «С вами была Катя Сипович, до скорых встреч», — повторяю я смутно знакомую реплику.

— Да, да! Это я! Моя фишечка, — Катя смеётся, — Сипович-встреч, вроде рифма!

В своём позитиве она так заразительна, что мы, шутя, вспоминая, толкая друг друга, идём в направлении кафе.

— Ух, ты! Вот это красота! — восхищается Катя, стоит нам вместе войти. Она трогает пальму у входа, — Живая?

— Конечно, — смеюсь, — Всё живое! Это я раньше цветы разводила, потом у нас дома собака завелась. Пришлось выбирать между ними.

— Собака? Я обожаю собак! А какая порода? — Катерина садится за столик, предложенный мною. Люблю этот стол, у окна. Можно следить за прохожими, оставаясь при этом невидимой им.

— Корги, сейчас покажу, — достаю я смартфон, и жестом позвав к нам Ларису, сажусь рядом с ней.

Пока Катя листает альбом «Капустяныч», я беру белый чай и чизкейки. Катя кофе не пьёт, сдобу ест только по праздникам. В общем, поклонница ЗОЖ. Не то, что я!

— А вот этого парня я знаю, — дойдя до снимка, где Костя держит Капустина, а на лицо ему падает тень, Катя щипками пытается приблизить, — Это Костя Шумилов?

Я, чувствуя сильный укол где-то в области сердца. Забыла совсем, это фото переместить в другой альбом. А лучше всего, удалить фото с ним!

— Да, Шумилов, чего уж скрывать, — пожимаю плечами.

— Вы с ним до сих пор общаетесь? — удивляется Катя, и приблизив ещё, упирается взглядом в экран, — Слушай, а он возмужал, изменился!

Я прячу ладони между колен. Кольцо на безымянном отчаянно давит, так хочется снять. Я пальцами глажу его, будто пытаясь себя успокоить. Говорить, или нет, что Шумилов — мой муж? Мой пока ещё муж…

Но в этот момент выручает Лариса. Приносит заказ. И Катюша, отвлёкшись, возвращает мне гаджет. И я, стоит Ларе уйти, перевожу разговор на неё.

— Ну, а ты, замужем, нет? — говорю это так легкомысленно, будто значения не имеет, замужем мы, или нет.

— Ой, да, — Катя кивает, — Была до недавнего времени. А потом развелась! Сын остался от первого брака. От второго дочурка.

— Второго? — подперев щёку ладонью, с интересом смотрю на неё.

— С первым мужем мы с юности жили, а потом он меня приревновал к моей карьере. Когда в гору попёрла! Упрекал, что, дескать, я сплю с директором радиостанции.

— А ты? — поднимаю я брови.

— А я и спала, — беззаботно, с такой же улыбкой, произносит Катюша, — Но только не с директором, а с продюсером. За него же и вышла потом. Но мы слишком разные с ним оказались.

— Ну, детей нарожала, уже хорошо! — привожу веский довод.

— Да я и не жалуюсь, знаешь? — Катя пробует чай, — Любовь — это дело такое. Её не так просто найти. Ммм, вкусно, кстати! — берётся она за чизкейк.

— Вот думаю, сделать отдельный раздел для ЗОЖников, вроде тебя. Всякие низкокалорийные десерты, полезные чаи, летом — смузи, — рассуждаю мечтательно, — Слушай, Кать! — осеняет меня, — А у тебя на радио можно рекламу дать?

— Какого рода? — её взгляд обретает налёт деловитости, — Кафе рекламировать? Можно, конечно! — Мне бы кондитера хорошего найти. Который торты печёт. Абы кого не хочу! Не хочу быть посредником, чтобы просто закупать и реализовывать. Хочу компаньона на долгое время, понимаешь? — пытаюсь я объяснить.

Катя хмурится:

— Можно дать клич, в рекламном потоке. У нас есть отдельный раздел «соискатели и вакансии в Питере». Но это не столь эффективно, как, к примеру, в социальных сетях.

— Да, конечно! Я всюду дам клич. И в социальных сетях поищу. Дело не одного дня, понимаю, — подавляю я вздох. И готовлюсь мысленно к большим переменам в карьере и в жизни.

— Слушай, а вы с Миланкой общаетесь? — вдруг произносит Катюша.

— Да… постольку поскольку, — пытаюсь свернуть. Скорее бы уже сменить эту вывеску и вычеркнуть Милу из жизни, насколько это возможно…

Тут Кате звонят. Я про себя выдыхаю. Как выяснилось, говорить о себе крайне сложно. Что в работе, что в личной жизни — полнейший бардак. Такое чувство, что я на краю. И прыжок в неизвестность — единственный выход из этого тупика.

Перебросившись с кем-то короткими фразами, Катя кладёт телефон и вздыхает:

— Представляешь, коллега слегла с ангиной. Голоса нет! Придётся брать на себя её эфир. Ненавижу политику!

По лицу вижу, оно так и есть:

— Новости что ли?

— Ага, — Катя кривится.

— Теперь буду чаще включать петербуржское радио, — пытаюсь её ободрить.

— С вами Катя Сипович, до скорых встреч! — оживляется Катя.

Она, наспех доев свой чизкейк, запивает его белым чаем. Прощаемся. Катя даёт мне свой номер, я — свой. Обещаем найти друг дружку в социальной сети. И, только её силуэт растворяется в потоке прохожих, как мне на смартфон прилетает послание. «У вас новый друг», — читаю с улыбкой. И, войдя на страничку, нажимаю «Дружить»…

Ещё сидя в кафе, составляю подробнейший список. Пора собирать Антошу в большой летний «поход»! Отсутствие сына меня не пугает. Он, несмотря на свой возраст, весьма осторожен. Вместе с ним едут Саня и Рафик. Первый — друг детства, второй иммигрировал вместе с родителями. Их с Антоном связала причастность к Израилю. У Рафаила там бабушка с дедом. У Тоши — дедуля. Которого он никогда не встречал, и, возможно, не встретит. Но всё-таки.

Я люблю систематизировать. Всегда маркирую записками всё, что возможно. Пишу списки дел, в ежедневник, в смартфон. Прошлогодние списки вещей подвергаются строгой проверке. В них разделы: «одежда», «обувь», «гигиена», «аптечка», «гаджеты», «деньги», «документы».

Пришлось собрать кучу справок. Ну, это как водится! Тоша здоров. Правда, спина — его слабое место. У него сколиоз от рождения. Плохо лежал, потому и пришлось кесарить. А ещё у него, как у матери, кожа проблемная. Не в том смысле, что прыщики! А в том, что любой незначительный укус, или ожог заживает так долго, оставляет следы. И вечно крапивница, герпес, и прочая хрень!

Так что, заранее я закупила лекарства и мази. А главное, средства от солнца с высоким UF, и спрей от кровососущих. Вот это для нас с Тошей — самое страшное.

— Антош! Где твой походный набор посуды? — интересуюсь у сына. Который совсем не участвует в сборах. Привык, что я всё собираю сама.

— Так в чемодане лежит, — отвечает, — Ты же его положила туда, вместе с мочалкой и чехлом для зубнушки, — так он называет зубную щётку.

Нахожу в чемодане прозрачную сумочку, где умещается полный набор: кружка, миска, приборы. Нержавейка с узором, вилка и ложка в персональном чехле. Они ведь там ходят в походы, готовят еду на костре! В общем, развлекаются всячески.

— Я тебе плавки зашила, — ставлю в известность Антона, тот каждый год приезжает в дырявой одежде. То за сук зацепился, то рак ущипнул, — Но положу ещё запасные, новые. Их береги, хорошо?

— Ага, — отзывается Тоха из спальни.

Я в зале. И зал наш сегодня похож на большой склад вещей. На полу разложила всё то, что составит сыновий багаж. Казалось бы, мальчик! А столько всего будет нужно. Гигиены одной целый пакет. Хорошо, что Антон не девчонка…

Слышу скрежет дверного замка. Возвращается он. Мой пока ещё муж. Принимаю вид занятой, увлечённый. Вроде я его даже не слышала! Шумилов заходит в гостиную:

— О! Ничего себе! Сборы в полном разгаре?

— Да, — отвечаю, бегу взглядом по списку. Точнее, делаю вид, что бегу, — Там ужин стоит на плите, разогрей.

Он выдыхает:

— Спасибо! Помочь чем-нибудь?

— Нет, не нужно, — верчу головой, в попытках найти дождевик.

— Вита? — окликает Шумилов.

Он всё также стоит у двери, опираясь плечом о косяк. Пальцы держат ключи от машины.

— А? — поднимаю глаза.

Тёмный ворот футболки вокруг его шеи завёрнут. Одна из любимых, где швы наружу. И неясно, это изнанка, или лицо. Волосы собраны в хвост, на лице явный контур щетины. Странно… Не брился? Судя по виду, уже пару дней! Это так на него непохоже…

— А… ты ела? — пытается он отыскать в глубине своих дум подходящую тему. Как будто желает начать разговор, но произносит не то.

— Я поела, да, — отзываюсь я бегло и возвращаюсь глазами туда, где уже всё готово к отъезду.

Послезавтра Антоша уедет. А дальше? А дальше уеду и я. Что потом? Я подам на развод. А Шумилов… Подпишет бумаги. И двадцать лет жизни, не считая того, что знакомы мы с ним тридцать два, будут стёрты одной только подписью…

Стараюсь не думать об этом. Пока! Придёт время, подумаю. А пока у меня есть задача — собрать сына в лагерь. И я посвящаю себя ей всецело. До тех пор, пока мой пока ещё муж не уходит в свой кабинет.

Услышав, как он закрывается, я перемещаюсь к нам в спальню. Второй список, тот, что я наспех составила утром, включает в себя мои вещи. Всё то, что возьму с собой в новую жизнь. Вещей будет много! Едва ли удастся забрать всё и сразу. Так что сделаю несколько ходок. Пока возьму летнее. Лето ведь? А осень — потом.

Нужно взять пару наборов постельного. Эх, не померила ширину кровати! Взять кастрюлю и сковороду. Полотенца, косметику. Боже мой, сколько всего! Это не Тошу собрать. Тут придётся трудиться ни день, и ни два. Я решаю не откладывать в долгий ящик. Заняться ревизией шкафа сейчас, пока Антон ещё дома. Оставаться здесь наедине с Шумиловым, когда сын уедет, у меня нет ни малейшего желания.

Муж входит в спальню, когда я решаю, что взять из одежды. Составляю комплекты на разную погоду, на каждый день…

— Ч-то ты делаешь? — хмурится он.

Переодетый в домашнее, выглядит как-то иначе. Как будто устал и не выспался. Может, оно так и есть? Страдает теперь по Милане! И думает, как бы выйти сухим из воды?

— Со-би-ра-юсь, — говорю по слогам.

Решаю, что к синим джинсам лучше взять белый пиджак, а к синему пиджаку подойдут светло-голубые широкие брюки.

— Куда? — вопрошает с волнением.

Я делаю вдох:

— Как куда? Я же тебе говорила, я съеду, как только уедет Антон.

— Я не думал, что ты так серьёзно настроена, — он стоит, сложив руки на груди. И глядит на меня исподлобья.

Повернувшись к нему, я кладу на кровать список нужных вещей:

— Кость, я настроена очень серьёзно. И давай не будем об этом?

Мои надежды на то, что он может уйти и оставить меня продолжать свои сборы, рассеиваются. Шумилов заходит, прикрыв за собой двери спальни. Оглядев груду тряпок, скрежещет зубами:

— Ты намерена бросить меня?

— Кость, я прошу, не сейчас! Здесь Антон, — понижаю я голос до шепота, — Мы с тобой уже всё обсудили.

— Что обсудили? То, что ты будешь жить с ним? — хриплый шепот Шумилова требует точных ответов, которые я не могу дать сейчас.

— Я буду жить одна, Кость. А ты можешь жить с кем угодно, — отвечаю как можно спокойнее.

Шумилов, найдя среди прочих одежд мой интимный комплект кружевного белья, вынимает его. Держит, пристально глядя. Тёмно-зелёное кружево, шёлк. На теле оно выглядит круче, чем на плечиках.

— Вот это ты тоже прихватишь с собой? — тычет этим комплектом в меня и впивается взглядом так резко, что я отступаю.

Неожиданно дверь открывается. На пороге стоит удивлённый Антон.

— Я стучал! — говорит он в своё оправдание, — Вы чего тут?

Шумилов, свернув мои трусики, прячет подмышкой. А я выдаю:

— Вот, решила прибраться в шкафу!

— Ааа, — тянет Антоха, — Понятно. Я это…, - он кивает себе за плечо, — Хотел погулять. Капустина взять?

— Я уже выводила его, — хмурю брови, — А куда ты собрался гулять?

Тоха в ответ поднимает глаза к потолку:

— Ну, надо мне, ма! Навигатор проверить. Я тут, по райончику круг сделаю и вернусь.

— Хорошо, — отвечаю, — Возьми Капустина! И чтобы через час был дома.

Антоша уходит. В момент, когда дверь закрывается, Костя бросает бельё на постель:

— Может быть, ты давно собиралась нас бросить? Просто смелости недоставало осуществить этот план? — язвительно щурится он. Уже не стесняясь говорить в полный голос.

— Шумилов, изложи свои фантазии на бумаге! Я почитаю их вместо романа перед сном, — усмехаюсь ему.

Он шумно пыхтит и выходит из комнаты. Хлопает дверь кабинета. И я опускаюсь на нашу постель. Пока ещё нашу! Беру в руки тот самый комплект. Как ни больно сейчас вспоминать, но когда-то Шумилов снимал с меня это бельё, и любил, вот на этой постели.

Настал день X. Я купил себе настойку пиона. И храню его в кабинете, ближе к себе. Хотя написано, что его нужно хранить в холодильнике. Но я думаю, и так сойдёт! Это ж не химия, а натуральное средство? Вита, кстати, тоже пополнила свои резервы. И на дверце холодильника появился новый «пузырь».

Я пить не стал, за рулём. Мне выпала честь отвезти сына в лагерь. Вместе с нами поедет Виталя, а это уже, хоть и маленький, всё-таки шанс. На обратном пути будем ехать вдвоём. И боюсь и ликую!

Тоха собран и готов к отправке. Нужно заехать за другом его, Саней Ивановым. У того папа вечно в разъездах. А мама машину не водит. Не то, что моя Виталина! Заправский гонщик. Но её «жук» маловат для четверых человек и двух больших чемоданов.

— Капустин, я буду скучать! — треплет Тоха питомца, и чмокает в нос.

Тот отзывается лаем.

— Он по тебе тоже, — смеется Виталя.

Сегодня она в мятной кофточке. Не знаю, есть такой цвет, или нет? Но ей очень идёт! Он, вот именно, мятный. Не зелёный, не синий. Освежающий, как морской бриз. Белые брючки сидят по фигуре. Я невольно любуюсь её круглой попкой. Сколько дней мы не делали ЭТОГО? А у меня уже всё отзывается так, что аж стыдно…

К Ивановым мы добираемся чуть позже, чем обещались. Из-за утренних пробок. Не люблю из-за этого Питер! Вечные пробки, собственно, как и в любом большом городе. Но иногда, кроме как на машине, не получается.

Иванова Нина стоит у подъезда, даёт наставления сыну. Тот, с видом таким же, как Тоха, когда Витка учит его, принимает её инструктаж. И радостно хмыкает, когда я бибикаю.

Витка выходит, я приветственно машу Ивановой и принимаю от Сани багаж.

— Здрасте, дядь Кость! — тянет он руку.

Я по-мужски пожимаю:

— Готов к труду и обороне? — шутливо интересуюсь.

— Готов, — усмехается он.

Я легко нахожу общий язык с молодёжью. Как-то умею вести себя так, непредвзято. Скрываю своё превосходство, для которого, в общем-то, есть предпосылки. Но я не бравирую им! Наверное, что-то осталось во мне ещё со времён моей собственной юности? И до сих пор отзывается приятной ностальгией, в компании таких вот растущих умов.

Наблюдаю, как Вита с Ниной беседуют. Та чуть повыше, одета в спортивный костюм из велюра. Если б не этот костюм, то я бы её не заметил вообще, среди пышных кустов, обрамляющих вход в их подъезд. На фоне Витали любая проигрывает! Её яркий рыжик, сияющий взгляд и привычка всегда улыбаться, беседуя с кем-то, выделяют её среди многих других. Или я субъективен? Плевать! Просто в который раз убеждаюсь, что Вита гораздо красивее многих. Но при этом теперь далека, как планета Венера от Марса.

— Пока, ма! — машет Санёк в приоткрытую «форточку» Опеля.

Нина Иванова провожает нас долго, пока не минуем их двор. Когда выезжаем из города, я, наконец, выдыхаю. По городу ездить — сплошная пытка! Светофоры, бесчисленный трафик. Даже я со своей несгибаемой тягой быть вечно в хвосте, напрягаюсь тому, как насыщен субботний поток.

Едем в сторону лагеря. Добираться не долго, часа полтора. Расположен он в тихом полесье. Высокие сосны и свой водоём, детям только на пользу. Те уселись плечами друг к другу и что-то усиленно смотрят в смартфонах. И как мы раньше жили без гаджетов? Ведь как-то без них обходились? И находили себя, и занятия. А теперь, не отнять! Даже в лагерь набрали зарядок, наушников, пауэрбанков. Не дай Боже сядет! И что тогда делать? На птичек смотреть?

— Эй, молодёжь! Вам не дует? — смотрю на них в зеркало заднего вида.

— Не, па! Норм, — отзывается Тоха.

— Хорошо себя там ведите, понятно? — включает Виталя суровую мать, — Следите друг за другом! Куда зря не лезьте.

— За буйки не заплывать, мазаться кремом, звонить каждый день, — продолжает Антон этот список, уже не единожды ею озвученный.

— Не пить, не курить, девчонок за косы не дёргать, — вставляю свои «пять копеек».

Пацаны поднимают глаза от смартфонов. Эта реплика их рассмешила.

— Впрочем, — решаю продолжить, — Девчонок можно подёргать! А вдруг повезёт?

— Ага! — отзывается Вита, — Константин Борисович знает, о чём говорит.

Я кошусь на неё. Затыкаюсь. А сынуля берёт право голоса:

— Это вы тут себя хорошо ведите, ясно?

— Ишь ты! — хмыкаю я, — Деловой!

— А то будет, как у моих, — добавляет Санёк. И оба гогочут, как гуси.

— Чего у твоих? — хмурюсь я в зеркало заднего вида.

— Да у Санька скоро сестрёнка родится, — информирует Тоха.

— А, может быть, братик? Ведь не известно ещё! — возражает Санёк.

Вита в ответ оживляется, даже слегка повернувшись. При этом задев своей острой коленкой мой локоть:

— А ты откуда знаешь?

— Ой, да все уже знают! — кривит губы Санёк, — Тоже мне, тайна.

Иванова моложе Витали. На целых семь лет. Хотя так и не скажешь! Родила она аж в 25! И Саня — единственный сын. До этого времени был единственным сыном. Эта новость, судя по виду, ему не слишком-то нравится. И он предпочёл не вдаваться в подробности.

Я говорю:

— Мы будем прилежно вести себя, да? — и кладу свою руку на мягкое бёдрышко Виты.

Она напрягается так, что бедро каменеет. И, судя по взгляду, я в тот же момент понимаю, что руку мне лучше убрать.

Доезжаем спокойно, дорога пустая. Почти, по сравнению с городом. Красивые виды слегка расслабляют меня. Я стараюсь не думать о том, как нам ехать обратно и что говорить. Положусь на ситуацию, сердце подскажет.

Довозим ребят до знакомого места. Тут уже, кроме нас, куча разных машин и родителей.

— Тошенька, спрей не забудь, хорошо? От комаров! И от клещей проверяйте друг друга! Всё же природа, — напутствует Вита.

Вижу, как она нервно кусает губу. Впрочем, как и всегда, провожая сынулю куда-то, надолго.

— Давай там! Чтобы всё чики-пуки! — треплю его рыжую «шерсть». Понимаю, что буду скучать. Да что там? Уже скучаю! По этому лоботрясу, который каждое утро являет миру своё худощавое тело и заспанный вид.

Также по Майке скучал, тосковал. Страшно! Когда она съехала. А уж как плакала Вита, а я утешал.

Я кошусь на неё, вижу, как украдкой она вытирает слезу, чтобы я не заметил. Про себя улыбаюсь! Хочу приобнять. И даже слегка придвигаюсь к ней… Только Вита уже отступила к машине, открыла переднюю дверцу. И, достав свою сумочку, расправляет ремень на плече.

— Не понял, куда ты? — интересуюсь рассеяно.

За каких-нибудь пару мгновений, она изменилась в лице. Недавней мягкости как не бывало!

— Попрошусь к кому-нибудь, чтоб подвезли, — отвечает.

— Не понял, — повторяюсь я, — Это зачем ещё?

— Просто решила так, — даёт объяснение. Такое меня не устраивает!

Я подхожу к ней вплотную:

— Вит, ты чего? Ты серьёзно? Вот, прям так? Так тебе неприятен, что ты и в машине со мной находиться не можешь? Лучше с кем-то чужим, чем со мной?

Она смотрит, но не на меня, а в сторону. Туда, где уже растворился среди прочих ребят наш Антошка.

— Вит, ну пожалуйста, — говорю умоляюще. Так хочу взять её за плечи, встряхнуть. Привести её в чувство! Чтобы смотрела в глаза, а не вниз, — Обещаю, я буду молчать всю дорогу, — привожу я финальный аргумент.

Это действует. Вита, вздохнув, говорит:

— Сомневаюсь я!

— Вот, клянусь! Ни словечка тебе не скажу, — мой тон убедителен, разве что жестом «даю тебе зуб», не пытаюсь усилить эффект.

Она усмехается:

— Ладно, — подходит к машине.

Опередив её, я открываю переднюю дверцу:

— Прошу!

Молча, чуть приподняв свои бровки, она опускает округлую попку в сидение. Я закрываю её, обегаю машину. Скорее, чтобы она не передумала! И завожусь.

Какое-то время действительно, мы едем молча. Я прибавляю звук радио. «Говорит Петербург! Московское время, и бла-бла-бла…».

Вита, кажется, слушает? Или делает вид. Смотрит перед собой на дорогу задумчиво. Профиль её так изящен и строг. Я невольно муссирую в памяти мысль, как мы делали ЭТО в машине. Сколько раз, при каких обстоятельствах…

— С вами была Катя Сипович, до новых встреч, — завершает анонс новостей сладкоголосая дикторша.

«Сипович, Сипович — вроде знакомое что-то», — рассеяно думаю я. Вита глядит на меня, мимолётным, пронзительным взглядом. Огонёк, так нечаянно вспыхнувший в нём, пробуждает надежду в груди.

— Что? — поднимаю я брови.

— Да так, — опускает свои, — Ничего.

И продолжает молчать, глядя вперёд, на дорогу. Мы едем под звуки мелодий, звучащих по радио. Мимо сосновых «высоток», стоящих с обеих сторон. Вдруг с макушки одной из них срывается птица. Она так красиво планирует вниз, на зелёное поле…

— Видела? — тычу я пальцем туда.

Но Виталя глядит на меня удивлённо:

— Что я должна была там увидеть?

Я выдыхаю:

— Орла, или беркута. А, может быть, ястреба.

— Хорошо, не сову, — ухмыляется Вита.

— Совы, вообще-то ночные животные, — возражаю я ей.

— Птицы, — поправляет меня.

— Ну, да! — подхватив эту мысль, начинаю её развивать, чтобы хоть как-то продолжить беседу, — Хотя, некоторые виды сов охотятся и днём тоже. Но редко. Их же в семействе аж двести видов! Я читал.

— С каких это пор ты интересуешься птицами? — усмехается Вита язвительно.

Меня не смущает язвительный тон:

— Да просто, мне всё интересно.

— Разносторонний ты наш, — отвечает она. Достаёт из кармашка наушники. И собирается вставить.

— Виталь! — окликаю её, будто стоит ей это сделать, и мне уже не докричаться.

— А? — поднимает она свои бровки.

— Что будешь слушать? — обрывисто интересуюсь.

— Шумилов! Не делай вид, что тебе интересно! — отзывается Вита.

— Ну, почему же? Мне всё интересно, что связано с тобой, — возражаю.

Вита пытается вставить наушник. Но тот загорается красным.

«Разряжен», — восторженно думаю я. Ха-ха-ха!

— Костя, у тебя есть зарядка для блютуз-наушников? — теряет Виталя свою независимость.

— В бардачке посмотри, — бросаю с апломбом.

Она открывает его. Бардачок. Оттуда, как чёрт из табакерки, выпадает Кузьмин. Кассета, времён нашей юности. Я смотрю на неё:

— Ну-ка дай!

— Я искала наушники, Костя! — противится Вита.

— Ну, дай, я прошу, — умоляю её.

Вита со вздохом тянет кассету. Ковыряет бардак в бардачке. Пока она что-то бурчит себе под нос, я ставлю находку в кассетоприёмник. Включаю. И первый же трек проникает под кожу:

— Я тебя искал повсюду, Ты пришла ко мне из сна. Я не мог поверить чуду, Но в душе моей весна. Я тобою очарован, Светлый ангел неземной. Я любовью околдован, С той поры, как ты со мной... Губы я алые целую, локоны белые, как лен. Как я давно искал такую, Как я давно в тебя влюблен... Я собираюсь подпеть, но ловлю на себе осуждающий взгляд Виталины.

— Чудненько! Светлый ангел неземной, — повторяет она слова куплета, — Хоть бы постеснялся. Мы пока что женаты, Шумилов!

— А… в смысле? — хмурюсь в ответ. Мне даже в голову не приходит, что именно так взбесило её.

— Локоны белые, как лён? Ты серьёзно? — усмехается Вита. Но дрожь в её голосе заставляет понять.

Белые волосы… Мила? Она думает, эта песня про Милу? Вот такие в её голове ассоциации.

Я нажимаю промотку:

— Виталь, ты чего? Это бред! Это ж песня из прошлого, — пытаюсь себя оправдать, пока кассета жужжит.

— Из далёкого прошлого? В каком там году вы в первый раз переспали? — произносит она, отвернувшись к окну.

Я скорее включаю другую. Не знаю, изменит она что-нибудь, или нет:

— Я не прошу судьбу вернуть тебя ко мне. Я знаю, счастье не приходит дважды. Плыву по ветру, но река моя в огне. А я всего лишь парусник бумажный, — поёт Кузьмин. И теперь самому мне становится больно.

— В поту холодном просыпаюсь, боль в груди. Мне не даёт забыть прощальные объятья. Последний крик любви, последнее "прости". И тело нежное твоё под летним платьем, — продолжает он петь. А я вспоминаю Виталино тело, под тонким летним платьицем. Хотя она платьев не любит. Но иногда надевает их, когда я попрошу! В театр там, или в кино. В ресторан ходим редко, обычно по праздникам. Но уж если она нарядится, то я просто жажду скорее раздеть… — Я не забуду тебя никогда! Твою любовь, твою печаль, улыбки, слёзы. А за окном всё так же стонут провода. И поезд мчит меня в сибирские морозы…, - проникновенный, с хрипотцой голос Кузьмина, всегда впечатлял Виталину. Она подпевала. А нынче сидит, лбом прилипла к стеклу.

Выключаю кассету. В тишине слышу всхлип.

— Вит, Виталь? — я тянусь к ней.

— Не трогай меня! — вздрогнув, едва мои пальцы касаются, она жмётся подальше, к двери.

Я блокирую дверь кнопкой, что на руле. Чтобы она не дай Бог не открыла случайно.

— Виталь, ну чего ты? — пытаюсь найти подходящее слово. Начнёшь утешать, будет хуже! Остановишься, чтобы обнять, убежит.

— Ничего, — вытирает она свои щёки. И голос такой… Что моё сердце сейчас разорвётся, не выдержит! Я ведь и сам бы заплакал сейчас. Если бы мог. Раньше плакал, а с возрастом как-то не получается. Да и не было поводов, кстати. Засох мой слезливый ручей.

— Рыжик, прости, — говорю.

Но Виталина, как будто именно эта фраза её отрезвила, выпрямляется, делает вдох:

— Никогда больше так не зови меня, понял, Шумилов?

— Вит…, - я с жаром пытаюсь перечить.

Но Вита меня прерывает:

— Всё! Хватит! Дай мне наушники, я буду слушать аудиокнигу.

Я открываю свой подлокотник, что оборудован между сиденьями. Там и зарядка, и наушники. Одного только чёрта там нет! Вита, достав проводные, втыкает в смартфон. И, устроившись на сидении поудобнее, закрывает глаза.

«Интересно, а что она слушает?», — думаю я. Раньше бы я уточнил. А сейчас не рискну.

Всю дорогу назад я намеренно еду помедленнее. Мне кажется, Вита уснула. Но в какой-то момент вынимает наушник. Обратив ко мне взгляд, произносит:

— В ближайшем кафе остановишь? Или на заправке.

— Проголодалась? — говорю я с надеждой.

— Я пи́сать хочу! — отрезает она.

— Тоже дело, — решаю одобрить, — Может, возьмём кофеёк, посидим? — предлагаю, — Там, по пути, не доезжая до города, есть небольшая кафешка. Помнишь, как раньше мы там останавливались?

— Я сильно хочу, давай здесь! — тянет шею. Машин вокруг мало. Посадка довольно густая.

— Ну, может, потерпишь? Недолго осталось, — отвечаю с досадой.

— Нет, не потерплю! — не терпящим возражений тоном, бросает она.

Мне приходится сделать «пит-стоп» посредине дороги. Сам тоже решаю отлить. И спускаюсь к кустам.

Вита, открыв обе дверцы, приседает между ними. Снимает штаны. Краем глаза мне видно её белую попку, что светится, словно фонарь. Хотя бы меня не стыдится, уже хорошо! Но ведь сделала это специально? Ведь теперь мне придётся проехать мимо кафешки. Единственный повод остановиться там — это кофе. Которого Вита, увы, не захочет. Ну, что ж…

На въезде в город я вижу киоск. «Мастерская цветов», — гласит надпись.

— Подожди! — говорю.

И не дав ей возможности возразить, выбегаю наружу. Выбор здесь невелик! Но любимые Виткой большие ромашки стоят, ждут, пока их кто-нибудь купит. Я беру сразу все.

Продавщица кивает и с радостью мне говорит:

— Упаковка за счёт заведения. И открыточку можете прикрепить.

Я смотрю на открытку. Взяв ручку, пишу: «Любимая, прости меня!».

— Как называются эти цветы? — решаю спросить напоследок.

Женщина мне улыбается:

— Это герберы!

— Спасибо, — киваю в ответ. Выхожу.

Преднамеренно вынул ключи из машины. Думал, вдруг Вита решит разыграть, и уедет на ней? И оставит меня одного на окраине города. Мол, выбирайся, как хочешь! Но она разыграла меня куда лучше. Ушла.

Я сжимаю букет разноцветных гербер и стою у машины. В ней пусто. Как и во мне. Сердце почти не стучит. Я кладу его рядом с собой, на пустое сидение. Завожусь. И охота рыдать. Только слёз, к сожалению, нет. Как нет и желания двигаться дальше.

Свой побег я отложила на утро. Выходной день обычно подразумевает, что Шумилов проспит до обеда. В рабочие дни он невольно встаёт спозаранку. А в воскресенье, как минимум до одиннадцати утра у меня будет время, чтобы спокойно уйти.

Чемоданы стоят в нашей спальне, у двери. Я взяла то, что нужно сейчас! За остальным приду позже. Нужно немного привыкнуть к той мысли, что я теперь сама по себе. Испытательный срок до возвращения Тоши даёт мне возможность придумать, как рассказать ему всё. Для сына, конечно же, будет ударом, что его родители решили развестись. Но иначе нельзя! Жить под одной крышей с предателем, я не хочу и не буду…

Лишь только подняв голову от подушки, я понимаю, мой план провалился. Уйти тайком не получится! Ибо в ванной льётся вода. Надежда, что он снова ляжет, стремительно тает. Шумилов идёт мимо спальни, на кухню.

«О, чёрт», — про себя чертыхаюсь. Встаю, застилаю постель. На сей раз особенно тщательно. Выгребла всё из прикроватной тумбочки. Обустроить свой быт на другом месте жительства будет непросто. Я — человек привычки! Привыкаю к местам, к обстановке, к вещам. Значит, привыкну со временем, к новым.

В ванной я умываюсь и одеваюсь, уже не в домашнее. Халатик кладу в свой походный рюкзак. Надеваю удобные джинсы, футболку, собираю в хвост волосы. По итогу у меня чемодан на колёсиках, рюкзак и пакет с тем, что уже никуда не уместилось. Выношу свой багаж в коридор. Вижу, как Костя, увидев моё мельтешение, застывает в проёме двери.

— Вита! — зовёт он меня.

Я выпрямляюсь, смотрю на прихожую. Думаю, что захватить с собой? Зонт? Дождевик? Может, фотку Антоши?

— Доброе утро! — бросаю я через плечо, отдышавшись.

Шумилов подходит неспешно, держа в руках чашку с остатками кофе:

— Значит вот так? Уходишь? Даже кофе со мной не попьёшь?

Я подавляю глотательный спазм. Кофе и правда, охота! А ещё что-то бросить в желудок. Иначе… тошнит.

— Почему же? Попью с удовольствием, — пожимаю плечами.

Он выдыхает:

— Окей, — и возвращается в светлую кухню.

Стоит сказать, что я буду скучать. И по этой квартире, в которой так долго жила. И по кухне, особенно! Где всё обустроено так, максимально удобно.

Но, стоп! Я беру себя в руки, хочу подойти к кофеварке. Но Шумилов бросает:

— Позволь, я сам? — нажимает на кнопку, — Я уже научился!

Я усмехаюсь его попыткам казаться самостоятельным. Ему туго придётся! Он даже ещё не понимает, насколько. Ведь всё в этом доме делала я. Стирала, готовила, оплачивала счета, следила за каждой мелочью. Даже что где лежит, он не знает! Я думаю, стоит ему расписать. Сделать что-то, навроде инструкции в письменной форме. На слух не запомнит! Займусь этим. Пару дней как-нибудь подождёт…

— Я ещё вернусь, я не все вещи забрала, — информирую Костю, — И заодно расскажу тебе, что где лежит. Как включать стиралку, засыпать порошок и так далее.

Он молчаливо садится напротив меня:

— Ты… не передумаешь? — глядит исподлобья.

Я машу головой:

— Нет, Кость! Я уже всё решила.

— И… что же дальше? — интересуется он.

— А дальше, — я пожимаю плечами, — Развод.

Он как-то незримо меняется. Будто маска слетела с лица. А под ней, уязвимая суть. От которой так хочется скрыться! Моя маска на мне. А под ней — та же боль, что сейчас на лице у Шумилова.

— Развод? — вопрошает практически шепотом, — Вит, как же так?

В этот раз кофе какой-то особенно горький. Или мне только кажется? Я глотаю его и стараюсь, чтоб голос звучал убедительно:

— Кость, ну, а как ты себе представляешь нашу дальнейшую жизнь? Делать вид, что ничего не случилось? Я не смогу так.

— А что случилось? Случилась ошибка! — произносит он с горечью, — Так бывает. Компьютер, к примеру завис. Ты нажимаешь на кнопку, и он перезагружается уже с новыми параметрами. И всё продолжает работать.

— Серьёзно? — смотрю на него с удивлением, — Но наша жизнь не компьютер.

Он ставит чашку на стол. В ней, кажется, что-то осталось. Всего лишь на пару глотков.

Костя прячет лицо. Собирает ладонями выдох:

— Вит, я знаю! Прости, я… всё не то говорю. Я просто не знаю, как нужно. Что нужно сказать, чтобы ты осталась?

— Ничего, — отвечаю я коротко.

Круассанчик со сливочным маслом почему-то безвкусный. Хотя он с клубникой внутри…

— Вит! — тянет Костя ладони ко мне, через стол, — Вит! Ну, скажи, что мне сделать?

— Я не знаю, — машу головой, — Я, правда, не знаю.

Взгляд его мечется. Плечи дрожат. Руки ищут опору.

— Я люблю тебя, Вит! — эта фраза звучит с такой болью, что я не могу посмотреть на него. Не решаюсь! Боюсь разглядеть в его взгляде такой же болезненный всполох, который сейчас зародился во мне.

«Ничего не исправить уже», — повторяю себе, как молитву. Не простить! Не остаться! Не позволить ему убедить себя.

— Я очень хочу в это верить, — шепчу еле слышно.

Но Костя, услышав, встаёт, опускается рядом со мной на колени. Как хорошо, что я в джинсах! Сквозь них не так явственно чувствую руки Шумилова, которые гладят мои напряжённые икры.

— Виточка, милая, Вита, прости! Умоляю, останься, — его взгляд осязаем, но я избегаю его.

Я смотрю в коридор. Туда, где стоят чемоданы. И едва заметно машу головой, отвечая позывам его безграничной души. Я знаю, она безграничная! В неё вместится всё. Даже любовь к двум женщинам сразу. Возможно, меня он любил, как подругу? А Милу, как женщину. Как она там говорила: «Я нужна ему не только как друг». Вот уж точно!

Не услышав ответа, Шумилов сгибается, лбом уткнувшись в мои крепко сведённые вместе колени, продолжает стонать. Я опускаю глаза. Очень медленно и боязливо! Вижу макушку, нечесаный ворох кудрявых волос. Как же хочется мне погрузить в них ладони, почувствовать пальцами силу его завитков. Эта потребность настолько сильна, что мне приходится сделать усилие над собой. И руками вцепиться в сиденье кухонного стула, почти до бесчувствия сжать…

— Отпусти, — говорю. И мой голос звучит так жестоко сейчас. Понимаю, но сделать с собой ничего не могу! Эта жестокость, она как броня в настоящий момент. Она помогает мне выжить.

Шумилов не хочет меня отпускать. Он настойчиво держит и держит…

Мне приходится силой стряхнуть его руки. Подняться и выйти из кухни. Зря я решилась на утренний кофе! Могла бы и сразу уйти.

Костя меня догоняет уже в коридоре. Взяв за плечи, трясёт, прижимает к себе:

— Не бросай меня, Вита! Прошу тебя! Нет! — шепчет, пытаясь найти мои губы.

Я вырываюсь, толкаю его. А он незаметно сгребает ключи от машины, бежит с ними в кухню. И, ещё до того, как я успеваю понять, отправляет в открытую форточку.

Это были ключи от Фольксвагена! Мои ключи.

В прихожую он возвращается с видом торжественным. Как будто я, без машины, не сумею уйти от него.

— И зачем? — упираю ладони в бока, — Ты думаешь, я не смогу вызвать такси?

Он ныряет в карман пиджака, который я пока не надела.

— Где твой смартфон? Где ты его спрятала? — рыскает всюду. Да он не в себе!

— Шумилов, прекрати этот обыск! — кричу на него и толкаю в плечо, — Да я пешком пойду, если хочешь знать, лишь бы только не оставаться с тобой!

— Даже так? — цедит он жёстко, сквозь зубы. Впивается взглядом, и делает шаг.

Я, прижимаясь спиной к коридорной стене, ощущаю себя словно загнанной в угол.

— Я в окно выпрыгну, я всё равно уйду, — продолжаю шептать себе под нос.

Он упирает ладони с обеих сторон от меня, заключает в кольцо моё тело и душу. Костя всегда был достаточно мягким! Никогда не кричал, только в шутку. И уж точно не бил меня прежде. Разве что в рамках любовной игры шлёпнет по попе. А тут… Мне так кажется, ещё одно слово, и пальцы его стиснут шею. И сожмут её так, что уже не вздохнуть.

— Уходишь, кошка? К нему уходишь от меня? Я же знаю! Признайся, скажи мне как есть. И не ври! И не делай меня виноватым! Скажи мне, как есть. Ты же любишь его? Ты же хочешь? Скажи, что он тебе обещал?

— Ничего, — еле слышно шепчу.

— Врёшшшь, — он шипит, прижимается лбом к моему.

Выгибаясь почти по-змеиному, тело Шумилова кажется сильным настолько, что мне не суметь оттолкнуть. И не справиться с ним в одиночку!

— Ты веришь ей, но не веришь мне? — я уже не могу удержать в себе слёзы.

— Не переводи стрелки, — а он беспощаден. Даже слёзы мои ему по боку! Вот такая «любовь», — Отвечай! Ты встречалась с ним?

— Да, — говорю, — Я встречалась!

И в этот момент я решаю сказать ему всё. Ведь стыдиться мне нечего?

— Я встречалась по поводу Майи. Он знает о ней! Что она — его дочь. Он приехал и требовал встречи.

— Ты встречалась с ним у меня за спиной, — произносит Шумилов, констатирует факт.

Я киваю:

— Я хотела решить всё сама! Я хотела… спасти наше счастье.

Он сгребает в объятия так неожиданно. Крепко! Мне нечем дышать. И ладони его, обхватив, прижимают к себе мою голову.

— Виточка, Вита, прости… Ну, прости меня, Вита… Прости…, - чувствую шепот на коже.

Крепко жмурюсь, стою неподвижно, словно тряпичная кукла. Кажется, если отпустит, я в тот же момент упаду…

— Я никогда… никогда не прощу, — слышу свой собственный голос.

И сильный капкан его рук разжимается. А я продолжаю стоять. И не падаю! Надо же. Напротив, внутри ощущаю какую-то силу. Это она вынуждает меня упереться ладонями в Костину грудь, оттолкнуть.

Надеваю пиджак, отвернувшись к двери. А он что? Он стоит возле стенки, как молчаливая тень. Только дыхание сбивчивым ритмом его выдаёт в этот самый момент. Момент окончания нашей с ним жизни…

Открываю входную. Ожидаю, что он вновь накинется, снова обнимет. Прошепчет какую-то глупость мне на ухо. А вдруг я не выдержу? Вдруг…

Но Костя не делает шагу. Стоит, прижимаясь к стене, и, кажется, даже не видит меня.

Хочу сказать что-нибудь на прощание. Но ведь я не прощаюсь? Я вернусь в этот дом. Но… Лишь только затем, чтобы забрать свои личные вещи.

Капустин, проснувшись в своей королевской лежанке, решает подняться, меня проводить. Я думаю вдруг, что Шумилов не справится! Но куда мне ещё и Капустина? Пожитками заняты обе руки.

— Капустина выгуливай два раза в день, — выдаю у порога, — Корм в нижнем ящике, под подоконником. Там же все его принадлежности. Клубнику ему не давай! И… вычёсывай. Он это любит.

— Вав! — улыбается корги и машет хвостом.

— Я заеду на днях, — говорю. Но не Косте. Капустину! — Не скучай, моя рыбонька, ладно?

«Всё, хватит», — включаю мозги, выключаю эмоции. Вывожу чемодан на площадку. Закрыв за собой дверь квартиры, толкаю его в направлении лифта. Тот, слава Богу, работает! Когда нажимаю на кнопку, и железные створки смыкаются, ожидаю увидеть, как это бывает в фильмах, Шумилова между дверей. Но он не выходит меня провожать. Проводил уже, хватит!

Благополучно выбравшись из подъезда, я поправляю рюкзак на спине. Сую руку в карман пиджака. Вызвать такси? Или рыскать в поисках ключей? Но разве их можно найти в палисаднике? А вдруг они зацепились за ветку яблони? Или упали в сиреневый куст?

Тут на пути возникает Сысоева Ольга. Соседка. С пакетом в руках.

— Оль! — решаю спросить, — Ты тут ключи не находила от машины?

Она удивляется, тянет ладонь, на которой лежат мои ключики, с сиреневым ярким брелком:

— Эти, что ли?

— О, Боже! Спасибо тебе, — отвечаю я. То ли ей, то ли небу.

Ольга жуёт жвачку, та мелькает на фоне подкрашенных губ:

— А я гляжу, летят! Хорошо, что увидела. Отпрыгнуть успела!

— Прости, — хмурюсь я виновато.

— Чего это вы ключами разбрасываетесь? — принимает мои извинения Ольга.

— Да так! — усмехаюсь, — Уборку затеяли.

Удивляюсь тому, как звучит мой, недавно совсем неуверенный, тон. Без дрожи, без боли, без слёз.

— А ты куда с чемоданом таким? — удивляется Ольга, окинув взглядом мой «скромный багаж».

«Тебе не доложилась», — раздражённо думаю я.

— Да так, — отвечаю уклончиво, — К Костиной маме, за город. Приболела она, нужно помочь по-хозяйству.

«Мам, простите меня», — адресую посыл Веронике Валерьевне, — «Если… я ещё имею право вас так называть?».

С Сысоевой быстро прощаемся. Я намекаю, что сильно спешу! Ещё раз благодарю её за то, что поймала ключи. Иногда она может быть очень полезной.

С огромным трудом сунув сумки в багажник, я застываю. Окна нашей квартиры выходят во двор. Столько связано с этим двором! Столько прожито здесь.

«Не смотри! Поезжай!», — убеждаю себя. Но невольно задрав вверх лицо, не могу удержаться. Нащупав глазами окно нашей кухни, впиваюсь в него на прощание так, словно уже никогда не вернусь в этот дом, в этот двор, в этот мир.

Закрываю глаза и роняю на землю солёные капли. Вот теперь можно плакать. Теперь можно всё. С этих пор ты одна! Привыкай к этой новой, осознанной роли.

От автора

Дорогие друзья! Ваш меркантильный автор собрался подавать заявку на открытие подписки. Семь глав будут в бесплатном доступе. Также в бесплатном доступе останется первая книга (по крайней мере, до окончания дилогии). А завтра у нас Костик, впервые оставшийся дома без Виты…

«Я заеду на днях, я заеду на днях», — повторяю, ходя из комнаты в комнату. Так Вита сказала. Она заедет на днях. Она съехала только на время. Пускай, поживёт отдельно. Сколько ей нужно? Неделю, две? А потом всё наладится. Всё успокоится. Вита вернётся ко мне...

Капустин таскается следом. Наверное, хочет на улицу? Вывожу его на прогулку. И себя заодно. Пребываю в каком-то бесчувственном ступоре. Не могу осознать, что семьи больше нет. Продолжаю себя убеждать, что это на время. На время, пока Вита меня не простит! А что я могу сделать, чтобы ускорить прощение? Дать время. И ей, и себе самому.

В палисаднике что-то шуршит. Сначала мне кажется, это большая собака. Я даже тяну на себя поводок. Но это — Эльвира Степановна, наша бессменная дачница.

— Доброе утро! — здороваюсь я.

— Ой, кто это тут у нас? Любитель цветочки понюхать? — глядит на Капустина. А затем замечает меня, — Здравствуй, Костенька!

— Красоту наводите? — интересуюсь.

— Да, вот, — соседка встаёт, тяжело опираясь на лавку, — Припасла для твоей Виталинки цветочек. Дицентру, она как раз отцветает сейчас. В горшок отсадила её, ну а Вита пускай посадит в земельку, ага? Прикопает, с обеих сторонок прижмёт и водичкой под корень.

Цветок, в самом деле, красивый. На фоне зелёных ветвей много-много бутонов. Сев на корточки, я изучаю его. Вблизи вижу, что это — уже не бутоны, цветки. А какие-то очень похожи по форме на сердце! Да и розовый цвет умножает забавную схожесть.

— Надо же, как интересно, — говорю, тронув нежный цветок, — Как на сердце похоже.

— Да, оно так и есть! — согласно кивает Эльвира Степановна. Сняв перчатку, она заправляет свои седовласые кудри под краешек яркой косынки, — Его в народе «разбитое сердце» зовут.

— Почему? — хмурюсь я.

— Так, а ты приглядись! Видишь, вон из сердечка из каждого капелька. Вроде ж как плачет оно, — говорит и сама наклоняется, чтобы увидеть поближе.

Я, рассмотрев, замечаю такую загадку. Бутон как бы сомкнут, и держит в себе эту белую каплю. А пестик, который и кажется нам таковым, вылезает наружу, когда лепестки загибаются в разные стороны. Издалека и впрямь кажется, будто веточки плачут...

— Невероятно, — шепчу.

Соседка смеётся по-доброму:

— Вон же ш, учёный! А красоту разглядел!

— Да, — машу я рукой, — Какой я учёный? Так... ни уму, ни сердцу.

Смотрю на сердечки, и моё, в этот самый момент отзывается болью в груди.

— В общем, Виточке ты расскажи, как и что! А то я её сёдня не видела, — надевает перчатку Эльвира Степановна.

Капустин уже сунул нос в палисадник. Его лапы и морда в земле.

— Ах, ты ж, поганец! А ну-ка, кому сейчас хвост надеру? — топает ножкой соседка. Она полноватая, розовощёкая. Так что даже суровость в её исполнении выглядит мило.

— Вы, главное, тут капусту не сажайте, — предупреждаю её, — А то иначе Капустин поест!

— Бармалей, а не пёс! — восклицает Эльвира Степановна.

Я оставляю цветочек стоять у скамьи, пока мы совершает кружок вокруг дома. Капустин справляет нужду. Пробует несколько травок на зуб. А когда возвращаемся, наш новоявленный друг ожидает на том же месте. Эльвиры Степановны нет. Точнее, она в своём стремлении изничтожить все сорняки, добралась до другой стороны палисадника. И стала невидимой нам.

«Разбитое сердце», — хмыкаю я, наклоняясь к горшочку с цветком. Вы подумайте, как символично!

В квартире я ставлю цветок в кабинете, и закрываю Капустину доступ туда. Иначе опять раскопает, как было с другими цветами, которые Вита пыталась растить.

На кухне немытая чашка. И пару глотков её кофе. В прихожей на вешалке шарфик. Наверно, она заберёт его в следующий раз? Тянусь к нему. Сняв, прижимаю к лицу. Как пахнет! О, Боже! Таким ароматом пропитаны волосы Виты. Таким же пропитано всё. В опустевшей гостиной я тихо сажусь на диван, продолжая держать её тоненький шарфик.

Позвонить ей сейчас? И спросить: «Как устроилась?». Нужна ли какая-то помощь? Бредовая мысль. Прогоняю её.

На столешнице — капли для глаз. Это Виткины капельки. Помню, ложилась ко мне на колени. Просила:

— Кось, капнешь мне в правый глазик?

— А почему только в правый? — я гладил её по лицу. И, прежде чем капнуть, всегда целовал в приоткрытые губы...

«А как же она будет капать?», — машинально вздыхаю. Сама? Или ей будет капать... Никита?

Как же трудно не думать, не знать, что нас ждёт. Всё зависит от Витки! Впрочем, так было всегда. Всегда в моей жизни всё зависело от неё. Я надеялся, ждал. Наивно подумал, что эта стезя миновала. И снова вернулся в момент ожидания. Только теперь мне гораздо труднее смириться с потерей. Мне есть, что терять!

Желая пойти в кабинет, по привычке, я вдруг замираю. Теперь наша спальня пуста? Я могу ночевать на постели. Без Виты. Не могу совладать с неизбежным стремлением. Приоткрыв двери спальни, вхожу. Даже воздух пропитан её ароматом. Прикроватная тумбочка Виты пуста. Ничего не осталось? Осталось! Выдвинув ящичек, вижу знакомую книгу. Любовный роман.

«Ну, что ж», — решаю я загадать про себя, и открываю страницу. Веду пальцем, жмурясь. Затем открываю глаза и читаю:

— Я поняла, что куда больше подхожу для того, чтобы целоваться на солнце с юношей, чем для того, чтобы защищать диссертацию.

«Надо же», — думаю я удивлённо. Моя дорогая Виталя! Вот это как раз про тебя. Закрываю карманный роман и смотрю на обложку. Кто же автор таких обличительных строк? Француаза Саган, «Здравствуй, грусть». И название красноречивое. Или сегодня любая зацепка воспринимается мною, как знак? Никогда не был сторонником женской теории знаков. Ибо считаю её исключительно женской.

На постель я залажу с ногами, в носках. И ложусь прямо поверх одеяла, чуть подмяв под себя Виткину валик. Подушкой назвать его трудно! То ли дело у меня? Пышная, с гусиным пером. А у Витки из латекса. Кстати, странно, почему она её не прихватила с собой? Говорю же, вернётся!

Устроившись поудобнее, я принимаюсь читать её книгу...

«Это незнакомое чувство, преследующее меня своей вкрадчивой тоской, я не решаюсь назвать, дать ему прекрасное и торжественное имя — грусть. Это такое всепоглощающее, такое эгоистическое чувство, что я почти стыжусь его, а грусть всегда внушала мне уважение...».

В какой-то момент глаза начинают слипаться. И не потому, что мне скучно! Ведь книга весьма интересная, тонкая. К тому же, я представляю себе, что Вита чувствовала, когда читала её. Просто устал... И не спал, уж которую ночь подряд.

И потому позволяю себе окунуться в приятную негу беспамятства. Зарывшись, как в кокон, в постель, что пока ещё наша. Что всегда будет нашей! Дверь спальни оставил открытой. Капустин проникнет?

«Пускай», — вяло думаю я, и ныряю в поверхностный сон.

Просыпаюсь внезапно. Когда наглый звук телефона нарушает мои биоритмы.

«Виталина?», — надеюсь. Но это, увы, не она! Это Аська.

Упав обратно на подушку, я нажимаю «принять».

Ася на том конце провода сразу кричит, да так громко, что я отставляю смартфон от лица:

— Я сдала, я сдала, я сдала!

— Поздравляю, — отзываюсь я хрипловатым спросонья голосом.

— Мне, прикинь, двадцать третий попался? А я же его лучше всех других знаю! Вот так! А я что говорила? Я же везучая, да? Я молодец? — тараторит сестрёнка.

— Молодец, молодец, — подтверждаю я нехотя. Сейчас бы сказал, что быть молодцом — значит, выучить все, в равной степени. Но настроение так себе. Пропускаю мимо ушей поспешность Аськиных суждений.

— Там был какой-то Черданцев! Такой вредный дед! Но я знала билет, так что он даже не стал задавать мне лишних вопросов. А другим задавал. Он там многих валил, — продолжает сестра. И вдруг осекается, — Кстати, Костюнь! Ты чего, приболел? Мне сказали, что ты приболел и потому вместо тебя этот старый хрыч сейчас учит.

Она, как всегда, многословна. И мой хриплый голос мне на руку! Я неохотно тяну:

— Да, слегка приболел. Температурю, кашляю, насморк. В общем, простуда со всеми вытекающими.

— Ооой, — сокрушается Ася, — Так я, может, приеду?

— Зачем это? — я напрягаюсь, — Заразиться хочешь? Не вздумай ко мне приезжать!

— Так, а Витка с Антошей? — настойчиво требует Аська.

— Антоха же в лагере. Вовремя, кстати, уехал! А Вита, она на работе весь день.

— Аааа, точно! Я и забыла про лагерь, — щебечет она, и голос её так внезапно меняется, — Слушай, Костюш? Тут тема такая... В общем, я на Байкал мотнусь, дней на десять.

— На Байкал? — подложив руку под голову, я удивляюсь. Какая ещё инициатива придёт в головешку моей сумасбродной сестре?

— Ну, да! — цедит Аська, — Там экспедиция, в общем. По строительству волонтёрской тропы.

— Это в качестве строителя, что ли? — недоверчиво хмыкаю я.

— Да ну, какого строителя? — фыркает Аська, — Хотя... Ну, не суть! Мы там будем деревья сажать и восстанавливать лес, а ещё обустраивать экотропы в национальном парке. Вести учёт редких животных. В общем, много чего!

— Ясно, — вздыхаю, — Дай угадаю? Познакомилась с каким-нибудь гринписовцем, и теперь вы вместе топите за спасение дикой природы?

Аська на том конце провода цокает:

— Ну, вот зачем ты всё сводишь к этому? Я, между прочим, искренне!

— Да я и не сомневаюсь, — смеюсь, — Лишь бы тебя дикий зверь не покусал. Ты родителям сказала, куда собираешься?

— Ой! — отрезает сестрёнка, — Ты же знаешь, что мама начнёт истерить. Скажу перед самым отъездом. Только ты тоже молчи, хорошо?

— Тогда встречная просьба, — спешу заключить виртуальный контракт, — Про мою простуду им тоже не слова.

— Да, Костюшенька, я поняла, — хвалебные Аськины оды наводят на мысль.

— Ты не забыла, у них юбилей? — говорю я, имея ввиду годовщину их свадьбы.

— Да помню, конечно! Ещё бы! Ну, я скоро вернусь. Говорю же, всего десять дней.

Я вздыхаю опять, ожидая, пока она скажет то, зачем собственно и позвонила.

— Братишь, слушай, я на мели. Ты мне денежек дашь на билетик? Ну, и всякое там прикупить. Снаряжение, набор юного волонтёра.

— Не такого уж юного! — решаю напомнить.

— Ну, братишь? — клянчит Аська.

Со вздохом, я думаю, сколько денег имею сейчас на счету? Если в ближайшее время попрут с института, то выплатят мне выходное пособие.

— Помогу, чем смогу, — обещаю я Аське. Беру с неё обещание быть осторожной, не лезть, куда не следует. Хотя Аська всегда осторожна. Даже странно! С её инфантильностью.

А с другой стороны, это даже на пользу. Не будет мелькать, навещать нас... Меня. Не узнает раньше времени, что Вита съехала. А к её возвращению, кто знает, может быть, я всё улажу? И на годовщину к родителям поедем одной большой, дружной семьёй.

С опозданием вижу Капустина рядом с собой на постели. Тот вытянул лапы и спит. Прямо на простыне, которую я приоткрыл, замотавшись в покрывало. Эх, Вита бы точно убила меня! Нас обоих. Она не позволяла Капустину лезть на постель. Приучала к порядку. К тому же... Ну, да! Я забыл вымыть лапы. Теперь наша простынь в земле.

Вот, смотри, что ты сделала, Вита? Без тебя я погряз в бардаке и грязи. Без тебя наша спальня и наша постель опустела. Да что там постель? Опустела душа.

Квартира, всего лишь квартира. Четыре стены. А сколько всего с этим связано! Решаю занять себя чем-то. Понимаю, что если решу поселиться здесь с сыном, то нужно её оборудовать заново. Комнаты здесь — не сравнить! После Шумиловской — тесные, тёмные. Но Антошке, мне кажется, лишь бы компьютер был рядом. С остальным он смирится.

Я куплю ему самый хороший компьютер. Так и скажу: «Для компьютерных игр». Хотя, я всегда осуждала его увлечение играми. Но сейчас я готова принять этот факт! Спальню отдам ему, а сама буду спать в зале. Не слишком удобно, ведь я привыкла иметь своё личное пространство. А привычки с возрастом трудно менять.

Это меня обнадёживает. Антоша — ребёнок. С одной стороны! Надеюсь, не будет винить маму в том, что она увезла его из отчего дома? Правда, я буду не против, если он будет жить у Шумилова, скажем, неделю. А неделю — со мной! Всё это можно будет обсудить при разводе. Антоша, с другой стороны — уже взрослый, сознательный мальчик. Может сам выбирать.

Решаю слегка оборудовать спальню к его возвращению. Вот эту кровать, где мы спали с Никитой, переставить к стене у окна. В уголке будет стол и стеллаж. Шкафчик поместится возле двери. В целом, неплохо! Привыкнет, не маленький. На фоне всего... Эта новость покажется малостью.

Всё ещё думаю, как же сказать? Лучше прямо:

— Мы с папой разводимся.

— Из-за чего? — спросит сын.

Тут я всегда принимаюсь искать оправдания Косте. Зачем?

— Твой папа теперь с тётей Милой, — вот так заявить, прямо в лоб.

Я думаю... Господи, если Шумилов решит привести «тётю Милу» в наш дом. Прошу прощения! В свой. То как мне смириться с такой расстановкой вещей? А ведь может!

Решаю не думать об этом. Пока. Итак мозг буквально кипит от обилия мыслей. Займусь лучше тем, что меня отвлечёт. А именно, вытащу вещи. Разложу всё по местам. Так, глядишь, обживусь и привыкну!

Среди моих летних футболок, затерялась одна, не моя. Серая, Костина. С надписью «Teacher». Он любит футболки, и я, как увижу приятную к телу, всегда покупаю ему. Покупала...

Сажусь на постель. Прижимаю к лицу. Надо же! Вроде стирала, а пахнет, сквозь флёр порошка, его гелем для душа. Древесная нота горчинки и свежесть морской волны. Костя не любит душиться! Редко делает это, только когда мы куда-то идём: в ресторан, или в гости. Говорит, что духи для мужчин деловых, тех, которые носят костюмы. А для тех, кто в футболке, достаточно геля для душа.

Сама не замечаю, как дышу ею, этой футболкой. Как буквально вжимаю в себя! И объятия Костиных рук ощущаю на теле. И мятную свежесть дыхания. Будто он только что встал, принял душ и почистил зубы. И обхватил меня сзади, щекочет дыханием мочку и шепчет слова:

— Виталиночка, Вита, Виталя, — никто никогда не сумеет назвать меня так же, как он называл. Ведь только в его исполнении это «Виталя» звучало так нежно и ласково, будто в имени этом, мужском, заключалась вся суть.

Замечаю, что плачу, когда ткань промокает от слёз. Отстраняю футболку, беру себя в руки. Ложусь на постель, закрываю глаза. Здесь чужое мне всё! Каждый угол и каждая мелочь. Здесь нет ничего, что способно напомнить о нас. Когда-то, когда Богачёв меня бросил, я приходила сюда и подолгу рыдала в стенах одинокой квартиры. Потому, что любая деталь напоминала Никиту. А Костика нет в этих стенах! И я здесь одна.

Невзирая на соло рыдающей в голос души, мой мозг принимается жадно искать совпадения. Тут же находит! Выудив редкий момент из моей запорошенной инием памяти...

Как-то раз вечеринка закончилась раньше обычного. Мила уже обольщала Дымцова. Они ушли вместе. А Толик увёл свою Ниночку «спать». В квартире остались лишь я и Шумилов. А ещё — артефакты застолья. Бутылки, пивные и винные, посуда с остатками всякой еды.

Подцепив колбасу, что уже слегка заветрелась, Костя изрёк:

— Варварские времена, когда колбасу делали из животных, миновали.

— А из чего она, по-твоему, сделана? — уточнила я, сгребая остатки колбаски в контейнер и ставя его в холодильник.

— Из сои, наверное, — выдохнул он.

— Ну, и пускай! Зато вкусно, — ответила я.

— Эх, Дольская, — хмыкнул Шумилов, — Это и есть твой девиз по жизни? Ну, и пускай! Зато вкусно.

Я повернулась, держа в руке ножик. И уставилась на него удивлённо:

— Ты на что намекаешь?

Костик, шутя, покосился на нож:

— Так, женщина с ножом! Я беру свои слова обратно.

— Бери! — пригрозила я, — А иначе отрежу тебе самое важное.

— Тогда бей прямо в сердце, — задрал он футболку.

— Дурак! — упрекнула его, стараясь не видеть, как тянется узкой дорожкой растительность вниз, от груди к животу.

Я перемыла тарелки, поставила их друг на друга. Полотенце с зайчонком повесила рядом на острый крючок.

— Повезёт же кому-то, — услышала сзади. И даже слегка испугалась!

— Шумилов! Я думала, ты ушёл.

А Костик ещё не ушёл, он стоял, наблюдая за мною. По струнке, прижавшись затылком к стене.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — произнёс он, — Попроси, я уйду!

— Не хочу, — отозвалась, — Я собираюсь с ночёвкой остаться. Поздновато уже возвращаться домой, мама спит.

— Жаль, а я так хотел проводить, — поджал губы Шумилов.

— Так и ты оставайся! — пожала плечами, не чувствуя в этом какой-то подвох, — Вон, на диване ложись. Там, правда, Толик пиво разлил. А хочешь, подвинусь? Кровать-то большая.

— Кровать, — хмыкнул Костик. О чём он подумал? О том, что на этой кровати спал он? Богачёв.

— В общем, как хочешь! — махнула рукой, и ушла в ванну, совершать подготовку ко сну.

Когда я вернулась, то Костя лежал на диване, в гостиной. Его длинные ноги с трудом умещались, и он поджимал их. А вместо подушки использовал кофту. Причём, не свою, а мою.

— Шумилов, ты прямо как бедный родственник, — рассмеялась, войдя, — Идём на кровать?

— Не пойду, мне и тут хорошо, — буркнул он.

— Ну, какой ты упёртый! — вздохнула и сама ушла в спальню.

Верхний свет погасили, остался ночник, что горел в коридоре. Когда ночевала одна, я всегда зажигала его. Отчего-то боялась спать в тёмной квартире!

— Вит, ты спишь? — тихо окликнул Шумилов.

Я вздрогнула, словно забыла о нём:

— Нет! — бросила коротко.

— В этом доме, наверное, есть привидения, — предположил он спокойно.

И замолчал. Я спросила, задумавшись:

— С чего ты решил?

— Ну, — протянул он из зала, — Столько людей здесь жило. Наверняка же здесь кто-нибудь умер?

— Прекрати! — я укуталась в плед. По спине пробежал холодок. Мне даже как будто привиделось, что в углу, рядом с тяжёлой гардиной, стоит чья-то тень.

— Ууууу, — подлил масла в огонь мой болтливый товарищ.

— Кость! — прикрикнула я.

Но уснуть не смогла. И уже через полчаса сама позвала его:

— Костя, ты спишь?

— Нет, — сонно ответил Шумилов, — А что?

— Кость, мне страшно, — пожалилась я.

Шумилова долго убалтывать не пришлось. Он сонно прошаркал из зала к постели, где я уже подвигалась, давая ему место возле стены. А ему только этого было и надо! Проснулись в обнимку. Я, помню, подумала с неким стыдом, что сказал бы Никита, узнай он, что я сплю на этой постели с другим...

Меня клонит в сон. Сквозь дурман наплывающих сумерек вижу в углу, возле длинной гардины, какую-то тёмную тень. Открываю глаза! В Питере трудно уснуть, если нет ночных штор. Но сейчас, даже при таком освещении, даже при близости белых ночей, мне одной неуютно и страшно.

В этом старом обшарпанном здании, где, наверное, встретили смерть много разных людей. Оно исторически ценное. Хотя, власти никак не желают его довести до ума! Но для меня его ценность в другом. В голосах, что звучат до сих пор. В той затерянной важности чувств, которые я ощущала на этой постели с Никитой.

Вот только не о Никите, не о нём я сейчас вспоминаю. О Косте. И жалею о том, что его не окликнуть теперь. Не позвать.

— Кость, мне страшно, — шепчу в тишину. А она отзывается грустным молчанием.

С утра поливаю «разбитое сердце». Кажется, ему у меня на столе очень нравится. Ещё несколько алых сердечек раскрыло свои лепестки. Думаю, может быть, мне вручить его родителям? В качестве дополнения к подарку на их годовщину. Но тут же в себя прихожу.

«Серьёзно? Разбитое сердце», — вот уж как символично. Но только в обратную сторону. Они-то как раз живут долго и счастливо. И, надеюсь, умрут в один день. Нет, я снова не то говорю! Не надеюсь, конечно. Просто... Каждый из них без другого не сможет. Как и я не могу без Витали. А она без меня?

Набираю ей сообщение, в который уж раз проверяю социальную сеть. Статус «замужем» не убрала, а значит, пока не готова расстаться с ним, расстаться со мной. Развод? Ишь чего захотела! Ты сначала его получи. Если думаешь, будет так просто, то ты глубоко заблуждаешься, милая.

Решив сделать ревизию холодильника, я замечаю, что запасов готовой еды не так уж и много. Капустин уже тут как тут!

— Ну что, Капустяныч? Что мы имеем? — докладываю ему, глядя внутрь опустевшей кастрюли, — Где-то две порции супа.

По супам и борщам Вита — мастер. Или я так люблю есть первые блюда? Без горячего мой организм не работает в полную силу. Что ж, придётся придумать что-нибудь. Сварить, наконец! Ведь я же не совсем бестолковый? Раздобуду ингредиенты, посмотрю видео-инструкции. Справлюсь!

— Дальше, — вздыхаю, — Есть рис и поджарка из мяса, есть овощи.

При виде огурца, который я достаю из пакета, Капустин восторженно лает.

— Ладно, ладно, — решаю быть щедрым, — Огурца больше нет.

Надрезаю его пополам и кладу возле миски. Капустин бросается на огурец, как хищник на жертву. Чавкает так, что не слышно мой голос.

— Клубника, — смотрю я на спелые ягоды, — Но тебе её нельзя, понял?

От клубники Капустин покрывается сыпью. И начинает чесать под хвостом.

— Вот, собственно, и всё, — подвожу я итог, — Не считая остатков сыра и творога. Ну, это нам с тобой на один зуб. Наша мамочка намеренно оставила нас без продуктов. Знала, что хочет уйти, и оставила!

На выдохе я опускаюсь на корточки. В морозильнике есть кое-что поинтереснее. Есть, к примеру, пельмешки. Пускай, их не так уж и много! Зато Вита их лепит сама, и каждый пельмешек теперь на вес золота.

Также есть мясо. Вот только что делать с ним, я пока не в курсе.

— Курица, — читаю надпись, сделанную Виткой на листочке бумаги.

Из курицы можно сварить бульон. Это проще простого! Разморозил и бросил в кастрюлю с водой. А если добавить картошки, морковки и лука, то получится полноценный суп.

— Живём! — восклицаю я в адрес Капустина, который прикончил свой огурец.

На дне морозилки — сосиски.

— О! — радостно хмыкаю я, — А вот это уже кое-что. Можно купить яиц и пожарить. Будет шикарнейший ужин, дружище!

Капустин глядит на сосиски с сомнением. Наверное, думает, лучше их съесть просто так, без яиц?

Всё же решаю сходить в магазин. Подкупить про запас. Например, овсяной крупы, макарон и молочки. Буду заваривать хлопья с утра. На обед сварю суп. А на ужин... По обстоятельствам.

В ближайшем к нам супермаркете Вита — уже завсегдатай. Она контролирует скидки и акции, в её арсенале — с десяток скидочных карт. А у меня ни одной! Ну, и что?

— Смотрите на жёлтые ценники, — советует мне консультант.

И я начинаю бродить между полок, смотреть...

Печенье овсяное. Надо бы взять, пригодится! Рядом с ним вижу сушки «Малышка». Какое-то время стою возле них, вспоминаю, как Вита их ела... Беру булку белого, и вынуждаю себя продолжать изыскания. Подхожу к холодильнику. Что тут у нас? Молоко, обязательно. Творог. Вот только какой? Жёлтый ценник стоит на творожных сырках. Беру сразу несколько разных. И масло. Буду мазать на хлеб.

Твёрдый сыр пригодится, ведь я его очень люблю. А сметана? Нужна ли сметана? Куда мы обычно девали сметану? В борщи. Ну, а борщ мне, в ближайшее время, не светит! Но дольше всего я стою у раздела с колбасами. Вот уж в чём я вообще ничего не понимаю. Чем сервелат отличается от не сервелата? Но... выручают всё те же жёлтые ценники.

«Мясной продукт категории В», — читаю на свёрнутой в рулик колбаске. Категория В — это хорошо, или нет? Решаю попробовать. Собираюсь пройти мимо сельди и морепродуктов. Но ценников жёлтого цвета тут прямо в избытке. Придётся хоть что-нибудь взять! Тут возникает вопрос: «Что такое пресервы?». Это то же самое, что и консервы, или нет? Беру несколько ломтиков красной рыбы. Капустину тоже понравится! Имеем мы право чуть-чуть шикануть? В честь того, что остались одни.

Напротив витрины с готовой едой замираю надолго. Здесь чего только нет! Салаты, горячие блюда и даже супы.

«Комплексный обед», — читаю я на большой упаковке. В него входит мясо по-французски, салат и пару ломтиков хлеба. А вот есть ещё один! Вместо французского мяса — бифштекс. Не знаю, что выбрать! Беру сразу два. И в довесок кладу внутрь тележки готовые сырники. Уже представляя себе, как буду их есть, запивать сладким чаем. Так вот для чего нам пригодится сметана? Придётся её тоже взять.

С гружёной тележкой, я подхожу к кассе самообслуживания. Заглянул в хоз. отдел, взял туалетной бумаги. Опять же, по акции! Вита бы мною гордилась. Сколько денег я сэкономил? Однако... Когда удаётся пробить друг за другом всё то, что я взял, то финальная цифра меня поражает. Серьёзно? Какая инфляция в этой стране? Как давно не бывал в магазинах!

Когда возвращаюсь домой, получаю послание. В переписке с Артуром какой-то видос. Нажимаю на «плэй». Вижу горстку ребят. Все их лица знакомы! Вот, Синицын скандирует что-то и держит плакат. С трудом удаётся понять, что написано. «Верни...», «...лова!». Наверно, какой-нибудь митинг в поддержку свободной любви? Он на это способен!

Вижу Лилю Кутепову рядом, в коротенькой юбочке в складку. В один голос с Костей она произносит слова. Делаю громче звук гаджета и подношу динамиком к уху.

-...ни-те, и-ло-ва! — обрывистым звоном в ушах дребезжат голоса первокурсников.

Они затеяли это у самых парадных дверей института, на отделанной плиткой площадке, где обычно проводятся разные сборища. Где Инесса толкает мудрёные речи.

«На носу у них сессия! О чём они думают?», — рассержено думаю я. Должны бы учить и готовиться. А не тратить своё драгоценное время на такой каламбур.

Но в какой-то момент мне становится виден один из плакатов. И надпись на нём вызывает дыхательный спазм.

«Верните Шумилова!», — вывел кто-то печатными буквами. Шумилова — это... меня? Они просят вернуть меня им? Но зачем? Почему?

Не выдержав ни секунды, я набираю Артура. Пускай, у него сейчас пара. Не развалится, выйдет в коридор! Тот, словно тоже терпел, ждал звонка, почти сразу берёт:

— Ну, как тебе, Борисыч? Видел, какие у нас тут дела происходят, пока тебя нет? — его голос насмешливый. Мне не до смеха!

— Это как называется? Что это?

— Бунт молодёжи! — Моложаев доволен, как будто сам был зачинщиком этого бунта.

Я сыплю вопросами:

— Как? Почему? Что случилось?

— Да просто всё, — хмыкает он, — Тут к нам приходил социальный работник, или как там его... Опросил всех твоих учеников, а в особенности, девочек. На предмет домогательств с твоей стороны.

Я сползаю по стенке:

— Твою ж мать! Представляю себе, что подумали дети.

— Всё нормально они подумали. У детей есть мозги, — произносит Артур, — Они, естественно, не поверили в то, что ты мог учудить нечто подобное. Ну, стали выспрашивать. Ко мне докопались! Я им и выложил всё, как есть.

— Что ты им выложил? — хмурю я брови.

— А то! — изрекает Артур, — Что одна не чистая на руку студенточка подала на тебя заявление в суд и тебя отстранили.

— А они? — я сижу на полу, разместив между ног неразобранный ворох пакетов.

— Ну, а они что? Вон, как видишь! Устроили смуту в рядах псевдонаучных умов. Ранним утром, ещё до открытия ВУЗа собрались, и встречали речёвками всех, кто пришёл. Верните Шумилова, и всё тут! Только ему, нашему дорогому преподавателю, мы будем сдавать экзамены.

Я прикрываю ладонью глаза:

— Их же отчислят!

— Не отчислят! — перечит Артур, — Всех не смогу отчислить. Весь курс? Да и там не один, там ещё старшекурсники. Аспиранты твои, между прочим!

— Пиздец, — матерюсь я вполголоса, что мне, в обычное время, не свойственно.

— Борисыч, ты чё приуныл? Да если бы за меня так вступились, я б землю рыл носом!

— Землю? Носом? — смотрю на Капустина, который как раз появился в прихожей, — И чё бы ты, трюфель нарыл?

Пёс суёт морду в пакет. Кажется, в этом пакете лежит колбаса?

Моложаев смеётся:

— Короче, пойду я, а то мои умники решат, что пары не будет и разбегутся. Я же не Шумилов, меня тут никто так не любит!

— Иди ты, — шутливо бросаю ему.

Выдыхаю, когда разговор завершён. А на душе как-то горько и сладостно. Может ли быть одновременно горько и сладостно? Я нужен им! Я, а не кто-то другой. Едва ли такая инициатива поможет восстановить моё доброе имя. Но внутри потеплело. Охота пойти туда и обнять их всех, и каждого по-отдельности.

В соцсетях в этот день мне написали сразу десять студентов.

«Константин Борисович, мы с вами!», «Мы поддержим вас! И не верим в то, в чём вас обвиняют!», «Мы будем просить у Инессы Васильевны, чтобы она вас вернула», «Чердынцев достал!», и тому подобное. Решаю ответить Синицыну:

«Мне очень приятно, что вы поддержали меня! Но сессию всё равно придётся сдавать Чердынцеву. Навряд ли меня восстановят в ближайшее время. Спасибо, ребят!».

Вечером я решаю отведать комплексного обеда. Всё ж любопытно, чего они там предлагают? Не идёт ни в какое сравнение с тем, что готовила Вита. Но, на безрыбье сгодится. Хочу поберечь те остатки еды, что стоят в холодильнике. Они греют душу! Как будто она ещё здесь...

— Чё, хочешь попробовать? — киваю Капустину. Тот вроде сыт. Но чувство сытости у него притупляется, когда мокрый нос чует запах еды.

Кладу рядом с миской кусочек говядины. Принюхавшись, он начинает её уминать.

— Ну, как тебе? Бифштекс подгорел, скажи? — вопрошаю. И знаю, что он не ответит! Эх, жаль, я не знаю собачий язык.

Перед сном вижу, Вита онлайн. Я лежу на кровати, с её стороны. И Капустин лежит по-соседству. Сегодня я вымыл ему лапы тщательно. Расчесал волосню, и ему, и себе.

«Как ты?», — пишу. Но тут же стираю. Хочется написать что-то более весомое, но что?

«Ну, и как тебе жизнь без меня?», — может так. Нет, это слишком!

«Знаешь», — пишу, — «Я грущу без тебя». Далее делаю фото обложки ещё недочитанной книги. «Здравствуй, грусть!». И задумчивый профиль девицы за столиком в летнем кафе.

И вот это всё ей отправляю. Ответ приходит достаточно быстро. Вита пишет:

«Это Капустин? Ты пускаешь его на кровать?».

Я хмурюсь, думая, как она поняла. И тут вижу лапу Капустина, которая попала в кадр.

«Блин!», — думаю. Отвечаю ей:

«Ну, должен же я с кем-то спать?».

«Лучше найди себе сучку», — глумится Виталя.

«Ты ж моя сучка!», — смеюсь про себя.

«У меня уже есть одна, и другой мне не надо», — пишу.

«Я за тебя очень рада», — отвечает расплывчато. Снова решила, что я о Милане? Собираюсь внести уточнение. Но... Лучше оставить, как есть.

«Доброй ночи, любимая!», — отправляю ей. На этот раз Виталина решает оставить меня без ответа.

Утром звонит Майя. Я отвечаю, тревожась. Вот сейчас дочка спросит, как это бывало обычно:

— Мамуль, я приду вечерком? Принесу постирушки…

И что ей ответить?

— Приходи, конечно! С нетерпением жду.

А также на всех парах бежать к Шумилову «в гости». Будем вдвоём делать вид, что у нас всё нормально.

Но Майка с наскока кричит:

— Мамуль, я сдала!

— Всё сдала? — уточняю.

— Не всё, — выдыхает, — Осталось ещё два экзамена. И один пересдать.

— Дай угадаю? Твой любимый филолог опять недоволен? — пытаюсь шутить.

Есть у Майки один «воздыхатель». В кавычках, естественно! Он — педагог. А ещё, судя по россказням Майи, тот ещё хрен. С самого первого дня их встречи в стенах института, он проникся «симпатией» к Майе и выделяет её среди прочих. В том плане, что валит всё время.

При поступлении Майка писала… Не знаю, рассказ, или очерк? Как это у них называется? Тему взяла щекотливую: «Образ матери в творчестве русских прозаиков». Помню, я плакала так, что даже «пион» не помог успокоиться. Только Шумилов! А этот говнюк запорол. И поставил ей «неуд». Мол, по его мнению, «тема раскрыта не полностью».

Он говорит Майке, дескать, что видит в ней потенциал для развития, творческий дух. И своим неестественным прессингом пытается выразить то, что сама она, в силу отсутствия опыта, пока неспособна. Я же думаю, что он просто завидует ей! Сам только и смог, что работать на базе теории. Ни одной книги не написал, а лишь критикует. К слову, он критик! Его негативные отзывы вечно мелькают в анонсах литературных газет и журналов. Печатная отрасль нынче в упадке, вот он и бесится, что кому-то лишь предстоит доказать миру свою независимость, раскрыть свой талант. А уж у Майки таланта навалом.

— Да, мамуль, он самый! Борюсик опять корчит рожицы. Видите ли, ему мой очерк не нравится. Не видит он в нём глубины, — повествует дочурка. Беззлобно, привыкла уже.

— Пускай он в зеркало чаще смотрится! — отвечаю в поддержку.

Поначалу была… Ну, не то, чтобы против её поступления в ВУЗ! Просто хотела такую профессию, которая Майку прокормит в дальнейшем. Ну, что значит, книжки писать? И статьи. Быть вечным поборником морали? Идти на поводу у общественных норм? Это уж точно не про Майку! А значит, она будет плыть против течения, а значит, её будет ждать неуспех.

Но теперь я уверилась в том, что настроена Майка серьёзно. И отступать не намерена! Она поступила сама, на бюджет. Сама всё сдала. Тут ей даже Шумилов помочь не сумел! Хотя, я уверена, втайне мечтал, чтобы Майя пошла в экономику.

— Спасибо, мамулечка! Я ему передам! — усмехается дочка.

— Ты когда придёшь? — интересуюсь, на свой страх и риск.

Даже жмурюсь… Совсем докатилась! Наверно, впервые за Майкину жизнь, я рада тому, что дочь обитает отдельно.

— Да когда? — рассеянно тянет она, — Наверно, как сдам всё, так и приду! Чтобы сразу отпраздновать!

— Отличная мысль! — тороплюсь поддержать, — Можем в кафе посидеть? А потом прошвырнуться по магазинам. Купим то, что ты хочешь!

Она усмехается:

— Ладно, мамуль! Я подумаю.

Знаю, что мы с ней по-разному смотрим на вещи. В том числе, на одежду. Майкин стиль… Как бы это сказать? Он какой-то неженственный, что ли! В её возрасте я одевалась красиво, нарядно. Носила платья, эффектные кофточки, красила губы. В общем, гордилась своим женским полом. А дочка как будто скрывает его. Под широкими джинсами, под просторными худи. Кроссовки — любимая обувь! И ладно, я, в свои почти сорок пять, не ношу каблуки и колготки. Но ей-то всего ничего, самое время носить.

— А чем вы питаетесь? Небось, на картошке сидите? — вспоминаю о главном. Чем могут питаться девчонки в общаге? Картошки нажарили, бросили пару кусков колбасы, и довольны! Мне это чуждо. Я ведь жила в студенчестве с мамой. А ещё постоянно «кормилась» у Костиной матери. Та — хозяйка от Бога!

— Ой, мамуль! Тут Танюшке родители из деревни прислали посылку! Еды у нас валом. Мы даже холодец сварили, из свинячьих копыт, представляешь? Он благоухал на всю округу, так съели ещё, не успел он застыть, — Майя хохочет.

— Хотела бы я увидеть этот холодец, — представляю себе «кулинарный шедевр».

— Лучше не надо! На вид он был так себе. Зато на вкус… Мммм! — произносит она.

Я смеюсь:

— Хорошо! Как придёшь, встанешь на весы. Посмотрим, сколько ты за зиму набрала на «здоровом питании».

— Килограммов пять точно! — вздыхает она.

Я собираюсь. Поеду в кафе. Перемены в меню не пойдут нам на пользу! Но, пока не найду кулинара-кондитера, будем печь булочки. Опцию «торты на заказ» придётся на время убрать. Полночи искала замену Милане. Отправила в личку запрос с деловым предложением. Ответила только одна:

«Добрый день, Виталина! Спасибо за предложение. Я могу снабжать вас выпечкой на регулярной основе, и продавать вам с небольшой наценкой. В обмен на рекламу моего профиля в социальной сети у вас на страничке».

Да, уж! Кому интересно сотрудничать с кем-то, снимать помещение, ставить столы? Когда есть интернет. Заводишь аккаунт, размещаешь красивые фото и… Вуаля! Клиентура идёт.

Майка, помедлив, бросает:

— Мамуль, тут такое дело, — и я понимаю, что дело — труба.

— Чего? — застываю у зеркала, заодно поправляю причёску.

— Да, девчонки хотят после сессии на море махнуть всей компанией, — произносит задумчиво.

— Куда, например? — говорю.

— В Геленджик, — завершает она.

Про себя я вздыхаю. В прежнее время я бы обиделась. Вот, значит, как? Ей девчонки дороже семьи? Ну, естественно! С ними есть шанс отыскать на морском побережье парней. А мама и папа? Об них спотыкайся весь отпуск! Но теперь мой мысленный вздох — это вздох облегчения. Майка решила поехать с подругами? Пусть! Это ли не выход в сложившейся ситуации.

— Ну, и отлично! Езжай, — говорю.

На том конце провода слышится странный смешок:

— Это всё? — произносит она недоверчиво, — И не будешь меня упрекать, что я оторвана от семьи?

— Буду! — спешу я исправиться, — Но ведь это бессмысленно? Упрекай, не упрекай, а ты всё равно оторвёшься и полетишь, как листочек от дерева.

— Мамуль, не драматизируй, — примирительно хмыкает Майя, — Я и с вами успею, и с ними. Мы же всего дней на десять поедем!

— А мы, это кто? — уточняю.

— Ну, — Майя делает паузу, — Это Маринка, Танюшка, Дашута, Алинка. Может быть Вика поедет. Она не решила ещё. Ну, и я? — последняя фраза звучит как вопрос.

Как бы там ни было, Майка всегда уточняет, согласна ли я. Лишь затем, чтобы начать убеждать и канючить, если я не согласна. И всё равно сделать по-своему! Либо сказать, как она меня любит, если я выражаю согласие дочкиным планам. Это тот самый случай.

Я устало вздыхаю:

— И ты.

— Ой, мамулечка! Я тебя так люблю! — следует дальше, — Ну, вы ж всё равно раньше августа никуда не соберётесь? Папа в июле ещё «на сносях».

— Почему на сносях? — усмехаюсь.

— Потому, что рождает научную мысль! — выразительно делится Майка.

— Да, это точно, — не берусь спорить с ней, рассуждать о предстоящей поездке.

Конечно, семейной поездки не будет! К концу лета мы с Шумиловым будем в разводе. Надеюсь на это. Антон переедет ко мне. Я, опять же, надеюсь!

— Ну, мы с тобой это подробно обсудим ещё? — уточняю у дочери.

— Что? Папину умственную беременность? — Майка смеётся.

— Да нет же! Поездку твою, — говорю.

— Да, конечно! — взрывается на том конце провода Майка, и вдруг затихает, — Мамуль, а ты денежек дашь?

Я приближаю лицо к коридорному зеркалу. Тяну губы трубочкой, чтобы размять:

— И этот вопрос мы с тобой тоже обсудим при встрече, — отвечаю.

— Ага! — Майка быстро прощается. Всё, что хотела, она рассказала.

А я, получила отсрочку на несколько дней перед встречей со своей взрослой дочерью. Удастся ли скрыть от неё факт того, что между мной и отцом существует разлад?

Вчера перед сном написал: «Доброй ночи, любимая!».

Совсем обалдел? Пусть Милану свою называет любимой. К слову, та собиралась сегодня заехать. Забрать хлебопечку, духовку и формы для выпечки. Ох, чувствую, много чего заберёт! Под предлогом того, что это она покупала. Я не против! Она обустроила кухню в кафе. Выбирала туда современную технику. Только деньги мои. Значит, и техника тоже моя. Разводиться с мужем не так тяжело, как расставаться с подругой. Которая, по незавидному стечению обстоятельств, ещё и напарница в бизнесе. Вот уж точно говорят: «Дружба дружбой, а деньги врозь!». На собственной шкуре прочувствую всю глубину этой фразы…

В кафе, к своему удивлению, вижу Милану. Думала, выберет день, чтобы со мной не столкнуться. Пока я иду к барной стойке, пытаюсь не думать о том, что она заявила. Но слова так отчётливо бьются внутри:

— Я люблю его, вот и всё!

Вот и всё, что мне нужно знать. Нет, не всё! Я не знаю, кого из нас любит Шумилов. Пускай, он озвучивал мне, и не раз. Но есть одна небольшая проблема! С недавних пор я не верю ему.

— Доброе утро! — здороваюсь с официантками. Обе тут же, кивнув, опускают глаза.

После той сцены в подсобке, девчонки, конечно, уже обсудили варианты развития. А главное, суть! И появление Костика здесь после драки обеспечило почву для слухов. Помню, как Лара сказала:

— К вам муж приходил.

— Спасибо, — только и смогла вымолвить я. На тот момент мы уже пообщались с ним. Больше сказать было нечего.

Милана, слегка обернувшись, бросает вальяжно и томно:

— Привет!

— И тебе, — отвечаю.

Девчонки уходят, поняв, что накал между нами ещё не остыл.

— С кулаками, надеюсь, не бросишься? — заявляет Милана.

Она изучает меню. Стоит ко мне в профиль. Как будто намеренно дав созерцать своё левое ухо. Мочка залеплена пластырем.

Я вспоминаю, как дёрнула, даже не думая, что причиняю ей боль. Настолько сильна была собственная…

— Охота руки марать, — усмехаюсь, — Зачем ты пришла? За расчётом?

Я становлюсь, опираясь о стойку локтём. Несколько столиков заняты. Из окна льётся солнечный свет.

— Я пришла обсудить кое-какие вопросы, — произносит Милана, откинув назад свои длинные светлые волосы.

Её шевелюра всегда была предметом для гордости. Впрочем, как и моя! До тех пор, пока часть не осыпалась в период, когда я была беременной Майей. Когда я страдала и плакала дни напролёт…

— Что ж, я тебя внимательно слушаю, — произношу я, чуть склонив голову на бок. Злости как будто и нет! Есть обида, что кончилось что-то особенно важное. Какой-то период ушёл безвозвратно. И это не только о дружбе. О жизни вообще. О любви. И о нас…

— Может, присядем? — с лёгкой долей иронии хмыкает Мила.

Пожимаю плечами:

— Давай.

Мы садимся за тот самый столик, где обычно сижу я сама. Там остался футлярчик с моей зубной нитью. Кладу его в сумочку:

— И?

Мила, хозяйским жестом дав Ларе понять, что желает чайку, произносит:

— Так вот! Сперва о меню.

— А что с ним не так? — уточняю, подняв одну бровь.

Милана берёт с полочки рядом с собой карточку, где перечислено всё, что у нас продаётся. Для посетителей сделали красивое, фирменное! Оно стоит на каждом столике, на специальной подставке. Здесь же просто перечень блюд.

— Если ты намерена продолжать свою деятельность, то должна исключить то, что по праву моё.

— Это что, например? — я смотрю на неё вопросительно, — Торты мы уже исключили. На время! Пока не найду замену тебе.

Она усмехается:

— Очень хорошо. Вычеркни тарты, «Тирамису», «Пьяную вишню», «Дольку». Всё это придумала я!

— Мил, — подаюсь я вперёд, опираясь локтями о стол, — Ты не слишком ли много берёшь на себя? Тирамису придумала не ты! Его до тебя выпекали.

— Это мой фирменный рецепт, я его усовершенствовала. И такого, как делаю я, никто и нигде не предложит.

— Скромность не свойственна низшим слоям населения, — изрекаю с улыбкой.

Мила щурит свои голубые глаза на меня:

— Сделаю вид, что я не услышала! Дольская! Я совершенно серьёзно. И «Пьяная вишня» и «Долька» — это целиком и полностью мои изобретения.

— Изобретатель! — не могу сдержать смех, — Ты ещё запатентуй свои изобретения.

Пирожное «Долька» имеет такой необычный состав. В нём сладкий мусс и повидло из яблок. Помню, как Мила придумала это пирожное к одному из моих дней рождения.

— Дольская, это пирожное «Долька», в твою честь назвала! — объявила она, выставляя на стол свой подарок.

Как давно это было. И как далеко это всё от теперешних нас…

— А ещё фирменное «ВитаМила», со сливками, тоже моё, — вооружившись ручкой, она уже начинает вычёркивать всё, что считает «своим».

— Хорошо, мы придумаем новые, — машу я рукой, стараясь не подавать виду, как мне обидно, — Это всё, что ты хотела мне сообщить? Если всё, я, пожалуй, пойду…

— Нет, не всё! — отложив с шумом папку с меню, она лезет в карман своей сумки. Вынимает подшивку с листами формата А4, - Вот! — произносит, — Здесь расчёт моей доли в бизнесе.

Я смотрю на неё:

— Ты серьёзно?

— Серьёзно, — вскинув вверх подбородок, диктует она.

Мила всегда была вредной. Я знала, она не побрезгует выставить локти вперёд. Так было и с мужем её, Куликовым Кириллом. С которым они бились вусмерть в суде! Помню, подумала тогда: «Не дай боже мне быть на его месте». И вот! Дождалась.

— Да подавись ты своими деньгами! — роняю с брезгливостью, — Я даже читать не хочу этот бред.

— А напрасно, здесь очень подробно расписаны цифры, которые ты мне обязана выплатить, — произносит она, сплетя на груди свои бледные руки.

Помню, как мы загорали у речки. И мазали кремом друг друга. Так уж вышло, что Мила была «на сносях» между моими двумя беременностями. И я, на правах мамы с опытом, обучала её как дышать…

— Мне одно непонятно, — бросаю, — За что?

Вижу, как взгляд её меркнет. Как вся воинственность в нём уступает чему-то другому. Но я не могу различить, чему именно. И не хочу.

— Тебе не понять, — усмехается Мила, усмехается с горечью, стоит сказать.

— И чего же? — смотрю на неё вопросительно.

— Тебе не понять, каково это, — сглотнув, произносит она, — Быть влюблённой по уши в человека, который не любит тебя. А нам с Шумиловым это известно!

Я подавляю смешок:

— Вам с Шумиловым? Ты не слишком торопишься, Мил? Мы вообще-то с ним даже ещё не в разводе.

— Я слишком долго ждала его, Дольская! — произносит подруга. И глаза её так неожиданно блекнут. С опозданием я понимаю, что блекнут от слёз.

Моргнув, Мила быстро берёт свою сумку, встаёт и уходит. А у меня нет желания броситься следом за ней.

Мясо по-французски Капустину не зашло. Точнее, зашло! Но вышло как-то уж очень быстро. И в жидкой форме. До горшка мы не дотянули, так что вонючая лужица собачьих фекалий украсила наш коридор. Я убираю за псом. Такова незавидная доля хозяина. Тот виновато глядит. Даже ругнуть не могу! Это ж не он виноват, а собачий желудок. Мой вот, к примеру, смирился. Побурчал для порядка и переварил…

В самый разгар процедуры раздаётся звонок в дверь.

— Ну, кого там нелёгкая принесла? — возмущаюсь.

Опять, наверно, Сысоева? Инициативщица хренова! Но за дверьми не она…

Виталина.

— Вита? — я вроде бы рад её видеть. Но в данный момент… Лучше бы это была не она.

— Ты не один? — смотрит с сомнением. Наверное, слишком растерянным выгляжу.

— Э… Я с Капустиным, — пеняю на пса, — Ты без чемодана?

— Я за вещами вообще-то, — вздыхает она, — И кое-что принесла тебе.

— Ааа, — пропускаю её в коридор, и остро жалею, что не успел убрать все «улики», — Это что, например?

— Например, — произносит она, кладя на комод свою сумочку, — Счета за квартиру. И подробную инструкцию о том, как их нужно оплачивать.

Смотрю, как она достаёт из сумки бумаги. Волосы мягко зачёсаны за уши. Обожаю её миниатюрные ушки! Так бы и съел…

— Чем это так воняет? — кривит Витка свой вздёрнутый носик, и ведёт им как пёс.

— Это…, - чешу я в затылке, — Эмм…

— Говном! — изрекает Виталя, — Воняет говном!

Она быстро находит виновника всех моих бед. Тот выбегает встречать. И, наступив лапой в свои нечистоты, этой же лапой берётся её «обнимать». На ноге у Витали остаётся коричневый след.

— Шумилов…, - растеряно фыркает Вита, — Это что?

— Это не я! — тороплюсь оправдаться.

— Я вижу, что это не ты! — заверяет она.

А затем, обнаружив ту самую лужицу, которую я всё же успел наполовину убрать. И тряпку с ведром в уголке… Упирается взглядом в меня. Я буквально готов провалиться сквозь землю.

— Капустяныча пронесло, — роняю нервозный смешок.

— Пронесло? — цедит Вита, и делает шаг, наступая, — Ты чем его накормил, изверг?

— Ну, это ты зря! Мы с Капустиным душа в душу, да? — я смотрю на того, ожидая поддержки.

Но он, похоже, за пару дней успел соскучиться по любимой хозяйке, что так и трётся возле неё. Я тоже, признаться, скучал! Так скучал, что охота… прижать её к стеночке, и…

— Шумилов! — взрывается Вита, как маленький рыжий фонтан, и фонтанирует гневом, и мечет горящие искры из глаз.

— Я… ничем таким не кормил. Честно! — а что мне ещё говорить? Признаваться, что стал завсегдатаем отдела готовой продукции? Стыд! Как будто я не женат.

Витке, однако, мои заверения по боку. Она, сверкнув взглядом, топит на кухню. Когда я прихожу, то она, изучив содержимое мисок, ищет «улики» в ведре.

— Это что? — вынимает на свет упаковку, в которой недавно был комплексный обед, — Ты вот этой гадостью собаку кормил?

— Вообще-то вполне себе! — говорю я, сложив на груди руки, — Я и сам ел, между прочим.

— Сам ты можешь есть, что угодно! — повышает она голосок, и, взглянув на состав, произносит, — Мясо, ещё и под соусом! Господи, да как он не сдох?

— Так я же не сдох? — развожу я руками, — Вот, живой, как видишь!

— Вижу, — косится грозно. Так, словно желает мне смерти!

— Ну, угостил его малость! Просил же? — не могу я понять, что не так.

Вернув упаковку в кухонную урну, Виталина вздыхает:

— У Капустина очень чувствительное пищеварение. Он — особенный пёс! У него непереносимость лактозы. И мясо ему можно только сырое, желательно, вырезку.

— Губа не дура, — хмыкаю я.

Капустин стоит, как будто ни в чём не бывало! Словно не он только что накосячил, а я.

— Так, — произносит Виталя, и делает пальчиком жест, убирая упавшие пряди со лба, — В общем, там написала тебе, как платить. За интернет — ежемесячно, в конце месяца. Пароль и номер договора написала, также телефон службы поддержки там. Показания счётчиков будешь передавать раз в месяц через сайт жилкомпании. Счётчики у нас в ванной и в коридоре. В общем, что непонятно, звони!

Она торопливо минует меня, идёт в спальню. Слышу, как открываются дверцы шкафчиков. Мелодрама «Семья подождёт», продолжение следует…

Захожу и сажусь на постель, наблюдая, как Вита шерстит гардероб.

— Ничего, кстати, книжка, — киваю на книгу, лежащую рядом на тумбочке.

Она быстро подходит ко мне, наклоняется. Волосами касается шеи:

— Позволь?

Лицо её так соблазнительно близко. Я, кажется, даже узрел её родинку, «мушку» на шее. Вот бы сейчас обхватить эту беглянку за талию и повалить на постель…

Но она, взяв подушку из латекса, быстро взбивает её, и кладёт в безразмерный пакет.

— Ну, и как тебе… спится одной? — говорю.

Она усмехается:

— Спится!

— Или, может быть, ты не одна? — произношу так… на всякий пожарный.

— Шумилов! — конфузится Вита, — Тебя не должно волновать, с кем я сплю.

— Не должно? — поднимаю ладонь, на которой кольцо, — Мы с тобою женаты, забыла?

— Да, пока ещё, — говорит с сожалением, — Я, кстати, подам на развод. Сейчас с делами разберусь и… подам.

Она расправляет ночнушку из кружева. Которую я подарил! Она выбрала, я подарил. Как сейчас помню этот нарядный пакетик.

— Это ты для кого? Для незримого гостя? — говорю я с издёвкой.

— Шумилов…, - посылает исполненный «радости» взгляд. Бросает в пакет ещё что-то.

Я поднимаюсь, решаю закончить уборку. Пока Капустин не растащил своё «гэ» по квартире. Подтерев сначала салфетками, после — водой из ведра, я выливаю его содержимое.

Вита выходит с пакетом в руках. Одобрительно хмыкает, видя, как я постарался.

— Капустин, рыбонька моя, собирайся! Уходим!

Я опускаю ведро на застеленный мягкой дорожкой пол туалета:

— Ты что… забираешь Капустина? — появляюсь в прихожей.

Вита старательно ищет какую-то обувь:

— Подай! — она тычет в коробку, достать которую, в силу своей миниатюрности, не получается.

— Не подам! — становлюсь, руки в боки.

Она, обернувшись, скользит по мне взглядом:

— Ну, ладно! — торопится в кухню, и возвращается оттуда уже с табуреткой в руках.

Я гляжу, как она достаёт с верхней полки коробку.

— Ты не можешь забрать Капустина! — говорю убеждённо.

— А кто мне помешает сделать это? — натужно кряхтя, возвращается на пол.

— Я помешаю! — упорно твержу, — Это не только твой пёс, но и мой тоже!

— Можешь брать его на выходные, — произносит Виталя, как будто продумала всё, — Заодно и потренируешься на Капустине.

«Потренируюсь», — думаю хмуро. О чём она?

— Я не согласен! — становлюсь возле двери.

— Шумилов, ты хоть бы себя держал в рамках. Куда тебе пса? Ты уже накормил его хренью, что он обосрал всю квартиру! — несётся обратно на кухню с табуреткой в руках.

Мне приходится вжаться в угол:

— Ну, не всю, — возражаю.

Едва ли мои возражения стоят чего-то? Виталя уже всё решила. Впрочем, как и всегда!

— Он с тобой до ручки дойдёт, заболеет, покроется струпьями и колтунами, — выгребает она содержимое пёсьей «кормушки».

У Капустина есть свой собственный ящик, где хранятся игрушки, ошейники, всякие прибамбасы, вроде резиновых косточек. Кому что!

— Не преувеличивай, ладно? Я вообще-то расчёсывал его! — привожу аргумент.

Она поднимается с корточек. Проходя мимо, смотрит с упрёком:

— Ты хоть бы себя расчесал!

Я провожу рукой, собирая волосы в хвостик. Ну, забыл расчесаться, подумаешь! Я же не знал, что она нагрянет сюда поутру.

— Какая же ты…

— Ещё одно слово, — шипит Виталина, — И я снова ударю тебя!

— Бей! — подставляю я щёку, и жмурюсь, ожидая почувствовать лёгкую боль.

Вместо этого Вита уже обувается, цепляет на шею Капустину поводок.

— Нет! — я пытаюсь пробраться к двери. Но пакеты мешают!

Виталина, толкнув дверь своей круглой попкой, выводит Капустина. А после — выходит сама, прихватив с собой всё. И как только смогла?

Мгновение смотрю, как она вызывает лифт, ждёт, а затем, когда двери его открываются, с притворной улыбкой бросает:

— Пока!

Затем, сунув ноги в домашние тапки, буквально несусь по ступеням единственной лестницы. Чуть не сбив по пути одного из соседей, поздоровавшись с ним на ходу, торопливо бегу. Прибываю на первый этаж вместе с лифтом.

— Я справлюсь! — шепчу я, запыхавшись, — Справлюсь, Виталь! Дай мне шанс!

Не знаю, что требую. Шанс для нас, для Капустина? Всё и сразу!

Она усмехается:

— Шанс, говоришь? Так он был у тебя. Сколько шансов ещё тебе нужно дать? Десять?

— Единственный! — достаю указательный палец. Изо всех сил желая увидеть в знакомых глазах хоть какую-то нотку сочувствия. Неужели, ей так… всё равно? Для неё это всё, наша жизнь, наш налаженный быт, наши чувства — пустое? Ненужное? Прошлое? В будущем — кто-то другой, но не я…

— Нет, Кость, извини! Я уже всё решила, — отвечает со вздохом.

— Решила? Решила, значит? Это коронная фраза твоя! Я уже всё решила!

— Прошу, не ори, — цедит Вита. И в этот момент в подъезд входят люди. Благо, не наши соседи. Нам приходится их пропустить.

Когда лифт закрывается, обоняние чувствует запах… Знакомый! Капустин, пока мы ругались, уделал резиновый коврик Эльвиры Степановны.

— Вот, полюбуйся! — торжественно отходит Виталя и демонстрирует мне результат «непосильный трудов», — И всё благодаря тебе!

Я чешу подбородок. Размышляю рассеянно: «Когда я в последний раз брился? Вчера, или позавчера?».

— Будь добр, прибери… за собой, — говорит на прощание.

— Блядь, — запрокинув лицо, я досадливо щурюсь. И слышу, как снизу доносится:

— Браво!

Мне приходится взять этот коврик, и под шумок подниматься с ним в лифте, пока нет других пассажиров. А потом, отдраив над ванной, спустить. Наудачу Эльвира Степановна спит. Или, может, на даче ночует? Хотя, вроде рано ещё.

Как бы там ни было, одной проблемой становится меньше. Но это такая малость, в сравнении с тем, что теперь я один. Вернувшись в квартиру, я выношу из кабинета цветок. Теперь можно ставить его, где угодно! К примеру, на кухне. Чтобы пить чай, или кофе и разговаривать с ним. Раз больше не с кем.

Что я и делаю:

— Только ты у меня и остался, — говорю, поливая.

Сердечки, «разбитые» поздним цветением, уже опадают на стол. Я сажусь, опираясь на локоть. И, кажется, что моё собственное сердце тоже вот-вот упадёт и умолкнет навеки.

Манускрипт, оставленный Милой, я прочитала от корки до корки. Это не просто её письмена. Он заверен юристом! В нём она претендует на долю в бизнесе, равную половине всего, что имеем на данный момент. Справедливости ради, резон в этом есть. Она — вдохновитель и автор идеи, она сочиняла меню и следила за всем, что касается кухни. Но именно мой вклад в совместную мысль дал нам право работать. Именно я в своё время платила огромные взятки всем органам власти и всем министерствам. Лишь бы только зажёгся зелёный!

Своё имя вот в этой бумаге, Милана фактически сделала брендом. И называет себя — начинателем всех самых лучших идей. В то время как до «ВитаМилы» она была просто никому неизвестный кондитер-энтузиаст. И только став частью совместного детища, получила известность. Уж сколько я сделала для того, чтобы о ней заговорили повсюду! Даже дизайнера наняла, который создал нам продвинутый профиль в социальной сети, а заодно облагородил её личную страницу.

Она говорит, что буквально жила на работе, не пропуская ни единого праздника, отдавая себя на все сто. Но, по честному, из нас двоих я щадила Милану. Я всегда, при первой возможности, давала ей передышки. Позволяла работать из дома, даже систему слежения установила. Которая съела почти весь бюджет! Лишь бы Мила могла отдохнуть. Понимаю же, творчество требует сил непомерных. А уж я как-нибудь пережду, и мигрени, и насморк, и даже «особые» дни.

Сперва я хотела отдать ей безропотно всё, о чём она просит. Но мой внутренний демон сказал, что такая отдача несвойственна мне. Что я перестану себя уважать! Ведь я уже отдала ей то самое ценное, что имела. Шумилова. Неужели ей мало? Выходит, что мало…

Вспомнились дни, когда мы только в мыслях владели кафе. И Костин подробнейший бизнес-план оживал постепенно. Помню, как он сделал нам иллюстрацию. Рисовать он умеет неплохо! Но, реши он стать художником, то стал бы карикатуристом. Рисунок был до того смешной и весёлый. На нём была Мила, с мешочком деньжат, что упали ей после развода. И я, с малышом на руках, Тоша был ещё маленьким. Над моей головой была куча вопросов. Что давало понять — я в смятении! А Милана уверенно шла в мою сторону, собираясь поведать свой план.

Над всем этим действом парил в позе лотоса он, наш Господь. А точнее, наш ангел-хранитель. Это он так себя обозвал!

— А это что, золотой дождь? — уточнила Милана, повторив пальцем некие капли, что сыпались с неба на нас с ней, минуя его.

— Каждый думает в меру своей распущенности! — изрёк Константин, и объяснил нам, несведущим, — Это манна небесная.

— Ой, ну ты слышала, манна? — прыснула со смеху Мила, — Да уж, от скромности ты не умрёшь!

Интересно, где сейчас этот рисунок? Жаль, я не помню! Возможно, его уже нет. Но в моей голове он остался на веки.

Я позвонила Никите. Ведь он говорил: «Ты звони, если что». Вот это «если что» наступило. И я обратилась к нему. У меня, к сожалению, нет таких связей. У Шумилова, может быть, есть знакомый юрист. Но обращаться к нему… После того, что он сделала! Никита, он тоже обидел меня в своё время. Но срок давности его грехов далеко позади. В конце концов, он сполна поплатился за всё. Рассчитался жизнью ребёнка. Такого я бы не пожелала даже врагу.

Он взял трубку практически сразу. Наверно, держал телефон под рукой.

— Вита! Я очень рад тебя слышать! — его голос и вправду звучал очень радостно.

Я улыбнулась:

— Решила тебе позвонить.

— Хотел бы надеяться, что просто так. Но подозреваю, причина гораздо более веская, чем просто услышать мой голос.

— Веская, ты прав, — подтвердила я.

— Я внимательно слушаю, Вита! — выжидающе выдавил он.

Я взяла себя в руки:

— Никит! Скажи, у тебя не найдётся юриста? Желательно, чтобы это был адвокат, со стажем.

— По бракоразводным делам? — его голос стал немного насмешливым.

Мне захотелось ему возразить! Но… Я подумала, что и по бракоразводным в скором времени мне пригодится.

— Нет, Никита. По бизнесу, — усмехнулась невесело.

— А… что с бизнесом? — он озадаченно предположил, — Кто-то наехал?

Я издала тяжкий вздох и потёрла лоб, что даже немного вспотел. Отчего-то волнительно было с ним объясняться. Даже стыд одолел! Будто я виновата, что жизнь моя катится к чёрту.

— Да нет же…, - промямлила, — И зачем я вообще позвонила тебе…

— Вита, Вит! Подожди, — ободряющий голос Никиты меня убедил, я звонила не зря, — Ведь я же не просто так спрашиваю! Мне нужно знать, чем я могу быть полезен тебе.

«Он и вправду желает быть чем-то полезен», — подумала я в тот момент. Возможно, испытывал чувство вины, что так жёстко наехал? Прижал меня к стенке и стал выяснять, от кого родила свою дочь.

— С подругой поссорились, — приоткрыла я «дверцу», — Теперь будем бизнес делить. Знаешь, как оно бывает у девочек.

Никита, конечно, не знал! Но ответил вполне убеждённо:

— А я удивлён, что вы с ней продержались так долго!

— В смысле? — нахмурилась я.

— Ну, Милана твоя… Я ещё тогда говорил, что она интриганка, — иронично заметил Никита.

В прежнее время я бы обязательно вступилась за Милу. Сказала бы: «Как ты можешь говорить о ней так? Ведь ты же не знаешь её». А теперь… Выходит, что это я сама не знаю? Ничего не знаю о ней.

— Ну, так что? Ты поможешь найти адвоката? — решила ускорить процесс.

— Да, конечно! — ответил Никита, — Я сведу тебя с лучшим. Он такие дела щёлкал, многомиллионные сделки решал в пользу своей стороны. Не волнуйся!

— Спасибо, — почти прошептала я в трубку.

Никита добавил, уже деловитым, свободным от прочих эмоций, голосом:

— Я запишу тебя к нему на приём. Чуть позже скину контакт, а также место и время.

Я ещё раз поблагодарила его. А, положив трубку, выдохнула. Поняв, что всё это время дыхание было каким-то поверхностным. Боялась, что он мне откажет? Едва ли! Боялась, потребует что-то взамен…

— Виталина Михална! — прерывает мои размышления Лора.

— Да, Ларис? — поднимаю глаза от компьютера. Так погрузилась, что даже рука затекла.

— А что же нам теперь делать? Ну, кофемашину придётся новую покупать? Эта сломалась, — произносит она виновато.

— Совсем сломалась? — говорю я со вздохом. Ведь всё к тому шло!

— Да! Сегодня весь пол заплевала, — сокрушается Лора.

— Я ремонтника вызвала, завтра придёт, — я смотрю на часы.

Скоро уже конец дня. А домой не охота! Ведь это даже не дом. А пещера. Правда, теперь, в этой пещере живу не одна, а с Капустиным. Это во много раз скрасило моё пребывание там.

Звонит телефон. Я смотрю на экран. Теперь вместо фото подруги на нём Шапокляк из мультфильма про Гену. Вот такой ты будешь с возрастом, Мила! Одинокой, никому не сдавшейся злыдней. А я? Интересно, какой буду я?

— Да, аллё! — отвечаю. Теперь в разговорах с ней мой голос всегда звучит так. Свысока.

— Вот это скорость, подруга! Я даже слегка обалдела! — восклицает она.

Я пытаюсь понять, о чём речь. Шумилов ей что-то сказал? Наверно, сказал, что я съехала? И Милана уже собирает вещички, чтобы скорее занять моё место.

— Ты о чём? — говорю осторожно.

Но Милана как будто не слышит меня:

— А я ведь знала, что ты к нему побежишь! Знаю тебя, как облупленную!

— Да о чём ты? — повышаю я голос.

— Я о деньгах, — произносит она, и добавляет с усмешкой, — Твой долг погасил твой любимый мужчина.

— Шумилов? — первое, что приходит мне в голову.

Милана смеётся:

— Шумилов? Ой, Дольская, я умоляю тебя! Наш Костик кто угодно, но только не Рокфеллер.

И вот опять это «наш Костик» так отчётливо режет мне слух. Хотя, Мила всегда называла его «нашим умником». Добавляя при этом: «Если ты такой умный, то почему такой бедный?». А Костя не бедный, он честный! Ну, вот… Даже теперь я продолжаю его защищать.

— Богачёв! Я о твоём Богачёве, — добавляет она, — А он у тебя деловой! Заставил меня подписать официальный отказ от претензий на бизнес. Я тебе сейчас фото пришлю. Оригинал у девчонок оставлю в кафешке. Так что, теперь ты свободна, как птица, Дольская! Лети, вей другое гнездо.

— Да пошла ты, — цежу я сквозь зубы.

— Нет, она же ещё и ругается! — усмехается Мила, — Я в целом тебе благодарна за всё. И за долю в кафе, и за Костю.

Я нажимаю «отбой» прежде, чем Мила успеет произнести хоть ещё одно слово. Дышу, словно загнанный зверь. Богачёв заплатил за меня? Да какого же чёрта, хотелось бы знать? Я не просила об этом!

Проходит ещё полчаса, прежде чем я позволяю себе даже думать о том, чтобы ехать к нему. А ведь ехать придётся! Господи, пять миллионов! Ведь даже не сотен. Такая огромная сумма, в которую Мила себя оценила. Ему по карману! А мне?

В «Асторию» я собираюсь в каком-то загадочном ступоре. С одной стороны, благодарна ему. А с другой, я безудержно зла! Подъезжаю, не думая ни о чём, кроме того, как войду и наброшусь. Не с кулаками, конечно. Словесно. Я отдам ему всё до копейки. Я не хочу быть должна! Даже если придётся продать мой Фольксваген. Даже если придётся скрести по сусекам, лишиться всего, что копила на жизнь. На нашу с Шумиловым жизнь.

Перевожу дыхание, прежде чем войти в эту дверь. Когда я в последний раз выходила отсюда, то была в прямом смысле слова, на взводе. В прошлый раз я плеснула Мохито в лицо Богачёву. Что будет сейчас, даже думать боюсь!

— Простите, а…, - хочу уточнить у подошедшей ко мне официантки. Но тут же вижу его.

Он сидит, как ни в чём не бывало, за стойкой. И пьёт что-то крепкое, судя по цвету и выражению лица. Когда подхожу, отрывает свой взгляд от смартфона.

— Виталина? — слегка удивлённо подняв одну бровь, произносит, — А я вот как раз собирался звонить.

— Да что ты? — смеюсь, ощущая, как нервы натянуты.

— Присядешь? — кивает на стул.

Стулья здесь новые. С тех пор, как я отмечала свои двадцать лет, их заменили. Здесь много чего заменили! Но главное осталось неизменным. Богачёв со стаканом в руках. Как хозяин всего. В том числе и моей неприкаянной жизни.

— Мохито, пожалуйста! — улыбаюсь бармену, присев на крутящийся стул.

Никита, облизнув губу, усмехается.

— В прошлый раз не успела попробовать, — пожимаю плечами, — Может, хоть в этот удастся?

— Хотел бы я верить, — качает он головой. Очевидно, прекрасно понимает, зачем я сюда заявилась?

— Никита, какого чёрта? — повернувшись к нему, вырываю из сердца, — Зачем?

Он серьёзнеет, делает вдох. А затем выдыхает так долго, как будто копил напряжение в лёгких. Бармен ставит Мохито на стол.

— Я решил, что так будет правильно, — произносит Никита.

— Я не просила об этом! — цежу.

— А об этом не нужно просить, — отвечает он хмуро.

Я усмехаюсь:

— Решил обязать меня? Связать по рукам и ногам? Ну, что ж! У тебя получилось. Давай, требуй! Что ты хотел? Общения с дочерью? Секса? — на этом слове бармен поджимает губу, изо всех сил делая вид, что не слышит.

— И того и другого, — произносит Никита с усмешкой, — И можно без хлеба.

Да он издевается! Взглядом терзает меня.

— Я серьёзно! — я злюсь.

— А если серьёзно, — вздыхает, — То я ничего и не жду. Это мой маленький вклад в твою жизнь, Виталина. Меня не было здесь двадцать лет. По двести пятьдесят тысяч за год. Согласись, это — не так уж и много?

Хотела бы я согласиться.

— Не много? Никит, — говорю я, качнув головой, — Я верну тебе всё, до копейки.

— Не смей! — говорит, — Не возьму! — и, осушив свой стакан, намекает бармену, что надо наполнить.

Я смотрю, как изящной струёй льётся внутрь… Что это? Виски? Ром? Или, может, коньяк.

Придвигаю к себе свой Мохито. Трубочка тоже зелёного цвета. Укусив листик мяты, я делаю первый глоток.

— Ммм, — невольно мычу.

— В этот раз ты не будешь меня поливать? — усмехается он.

Опускаю глаза:

— Я ещё не решила.

— Я не имею права настаивать, Вита, — говорит он уже без иронии в голосе, — Но если ты дашь мне увидеться с дочерью.

— Нет! Я не дам, — заставляю его замолчать.

Взгляд его тяжелеет, а брови сдвигаются. Серая поросль прячет лицо, но итак ясно, как он расстроен. Наверное, ждал, я сама предложу? После такой «шефской помощи»?

— Никит, в моей жизни сейчас столько всего происходит. Я не выдержу, если ещё и это, — неожиданный всплеск откровенности рушит возникшую стену.

Он, наклонив голову на бок, впивается взглядом. Да так, что меня пробирает до самых костей. Так охота ему рассказать! Поделиться хоть с кем-нибудь…

Но вместо этого я отправляю в рот лайм, висящий на краю стакана. Тот кислый, я морщусь и скорее берусь запивать.

— Помнишь, как ты возвращала мне серьги? — насмешливо делится он.

Я замираю, сглотнув:

— Почему ты припомнил сейчас?

— Ну, — пожимает плечами, одетыми в лёгкий волнующий хлопок, — Столько лет прошло, а ты совсем не изменилась. Всё также непримирима в своём нежелании быть от кого-то зависимой, да?

— Но, тем не менее, тебе в прошлый раз удалось, — отвечаю.

Мохито безалкогольный. Но голова у меня слегка кружится. Кажется, время уносит назад…

— Удалось что? — уточняет.

— Сделать меня зависимой, — говорю, продолжая давить свой коктейль.

Он стучит по столу зажигалкой. Та очень красивая, медного цвета.

— В этот раз не удастся? — рождает вопрос.

— Так вот в чём заключается твой коварнейший план, Богачёв? — говорю без улыбки.

Он спешит разуверить меня:

— Извини, не сдержался! Нет никакого плана, Вит. Просто я понял, что должен помочь.

— Ты ничего мне не должен, — вздыхаю, допив.

— Коктейль за мой счёт, — произносит он бармену.

Я усмехаюсь. Извлекаю из сумочки свой кошелёк. Достаю из него пару тысяч:

— В счёт погашения долга, — крутящийся стул отпускает меня.

— Вит, — осуждающий взгляд Богачёва настигает на выходе.

Я, обернувшись, смотрю на него. И какая-то тень недосказанных слов между нами, запутанных временем, болью с обеих сторон. Я почти вижу её, она почти осязаема! Улыбнувшись ему на прощание, я ухожу.

Стоит мне сесть в машину, как на карту Сбербанка приходит искомая сумма.

«2000 рублей, отправитель Н.Г. Богачёв».

Жизнь лишила всего. Виталя ушла, забрала с собой Капустина. Работы нет, Тоха в лагере. Майка звонила, просила деньжат! Почему все звонят только с просьбой пополнить копилку. А просто так, уточнить, жив ли я? Как живу? Впрочем, оно и к лучшему. У меня уйма свободного времени.

Сегодня всецело себя посвятил разным, очень полезным вещам. Чтобы мозги не закисли, послушал подкасты. И даже поспорил с учёными вслух! Сделал заметки, как будто готовлюсь к работе. Нужно держать себя в тонусе, вдруг я ещё пригожусь? Поделал гимнастику. Ведь ещё Антон Павлович Чехов сказал, что в человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа и мысли.

Помылся и выпрямил волосы. Захотелось увидеть себя молодым! Эксперимент оказался так себе. На меня из зеркала смотрел усталый «парнишка», лет сорока пяти. Захотелось обратно завиться. Побрился. Помолодел? Возможно! На годик, не больше.

Я твёрдо решил, глядя в глаза своему отражению. Что сегодня пойду к ней! Скажу всё, что так долго хотел. Впрочем, я ей уже говорил. Что люблю! Что тоскую. Что прощения прошу. Что ещё? Скажу ещё раз, но только другими словами.

Долго ищу, что надеть. Перерыл гардероб. Кажется, нет той футболочки с надписью «Teacher». Её мне Виталя дарила! Ей было бы лестно, что я буду в ней. Впрочем, она многое мне подарила. К примеру, любимого сына. И двадцать лет счастья! Неужели, вот это всё стоит одной лишь оплошности? Совершённой, к слову сказать, в нетрезвом уме и в нетвёрдой памяти. Вот об этом я ей и скажу! В тот момент я плохо себя контролировал, к тому же, был зол на неё. Может, зря?

Выбираю под тонкие тёмные джинсы с прорехами футболку под цвет. Надпись на ткани гласит: «You are my everything». И это — чистейшая правда! Пускай за меня ей всё скажет футболка. Витка же знает английский. И то, что она для меня — целый мир!

В цветочном ларьке покупаю букетик ирисов. Вперемешку с какими-то белыми нежными цветами, смотрится здорово. Думаю, торт будет лишним? Витка опять проведёт параллели с Миланой. Лучше куплю ей конфеты с орехом. Она у меня, как бельчонок-грызун. Обожает фундук!

Ну, вот! Упакован. В довесок взял Сангрию, испанский коктейль из вина. Может быть, память сработает? Вспомнит, как пили на крыше, когда отмечали мой красный диплом…

Приезжаю пораньше. И весь такой при делах, захожу вслед за тётей в подъезд. Это не та ли гусыня, которая так упрекающее зыркала в прошлый раз из соседней двери? Лифта в её доме нет. К сожалению! Здесь вообще каждый угол пропитан дремучестью. Того и гляди, отпадёт штукатурка, или пол под ногами провалится. Года три назад началась реставрация здания, да так и не кончилась, по сей день. И никогда не закончится. Проще снести эту рухлядь и построить новое. Но нельзя! Это ж памятник.

Я дожидаюсь на первом, пока женщина в белом платке поднимается. Поднимается долго. На пятый этаж. Однозначно, она! Будет снова коситься? Ну, а я постою, подожду на шестом. Взбегаю наверх. И, зависнув между этажами, ставлю пакетик с провизией к стеночке. Букет продолжаю держать. Репетирую. Вот Виталина откроет мне дверь.

Скажет:

— Чего ты тут делаешь?

А я такой из-за спины ей букет:

— Я мириться пришёл!

Может и дверь перед носом закрыть. Лучше так! Сделать глаза, как у котика в «Шреке», и жалобно выдавить:

— Пустишь?

Вот тогда точно пустит! А там уж, как выйдет. Цветы ей, конечно, понравятся. Вита любит ирисы! От вина и конфет не откажется. Но что говорить? Повиниться? Винился! На колени вставал. Умолял, заклинал и просил.

Скажу попросту:

— Я не могу без тебя, Виталин.

А она мне:

— А я без тебя очень даже! Прижимаюсь щекой к грязной глади стекла, что выходит во двор. Там Фольксваген Витали. Фиолетовый цвет выделяет его среди прочих машин. Такой маленький яркий жучок посреди колымаг цвета серого неба. Время восемь. Она уже дома. Точнее… Она уже здесь! Её дом там, со мной. А это — всего лишь приют, где она отдыхает.

Неожиданно вижу, как внутрь двора проникает большой тёмный джип. Он медленно движется, ближе и ближе ко входу. Я не чувствую, как сильно сжимается сердце. И начинает нормально стучать лишь в момент, когда задняя дверца авто выпускает наружу того, кто так смутно знаком. У него в руках розы. Огромные, красные.

«Вот же придурок», — насмешливо думаю я. Он что, не в курсе, что Вита не любит роз? Считает их красоту слишком вычурной! Или… С ним она любит всё то, что не любит со мной?

Домофон приглушённо пищит. Она слышит? Сейчас дверь откроется, и Вита возникнет в проёме, в той самой зазывной ночнушке, которую я подарил…

Но она не спешит открывать. Может, спит? Или какает? Вот же умора! Он что, заявился сюда, как и я, не спросив?

Богачёв поднимается вверх постепенно, вальяжно. Такие, как он не взбегают по лестнице. Странно, что он вообще соизволил сам подниматься. Мог бы своего водителя попросить, чтобы тот дотащил до двери…

Я стою, затаившись в пролёте. Сквозь резные перилла могу наблюдать мельтешение роз. Сколько штук? Даже страшно представить себе! Вот, ублюдок! Наверное, будет крошить их на простынь, прежде чем бросить туда Виталину.

Я вижу, как он достигает последней ступени. Вот-вот и нажмёт на звонок…

Выхожу из укрытия. Руки дрожат и дыхание сбивчиво. Мой букет — не чета его венику! Зато мой — он от чистого сердца.

— Бог помощь! — говорю, словно в мультике. Только хрипотцы не хватает в голосе.

Богачёв, весь с иголочки. Впервые я вижу его так детально с тех пор. Постарел. Но не выдохся! Борода ему очень к лицу. Точнее, она закрывает его половину, давая простор для фантазии. И только глаза неизменны. Всё тот же пронзительный взгляд достаёт до глубин.

— Ваше лицо мне знакомо, — произносит с достоинством, опустив розы так, чтобы те не светили бутонами.

— Напрягите извилины, — хмыкаю я, — Надеюсь, что возрастные изменения ещё не затронули мозг?

Его брови взлетают на лоб:

— Н-да, Константин! В юности вы были более сдержанным.

— Константин Борисович, — вношу я поправку.

Он манерно кивает:

— Учту!

— Хотелось бы знать, что вы здесь забыли? — чеканю слова.

Он ведёт взглядом вниз, достигает букета в моей правой руке, и, усмехнувшись, бросает:

— Наверное, то же, что и вы?

— Вы пришли к замужней женщине! С какой, позвольте узнать, целью? — опускаюсь на пару ступеней, становясь вровень с ним.

Так он выглядит куда более мощно. Или просто одет основательно. Галстук, рубашка, пиджак. Как на свадьбу собрался!

Он подносит ладонь, чешет нос. Этот жест говорит о его нежелании чем-то делиться.

— Мне кажется, я не обязан держать перед вами ответ. Зачем я пришёл, это сугубо моё дело. Я же не интересуюсь, зачем пришли вы?

Вторая его рука занята. И букет, очевидно, мешает его «непричастности».

— Я пришёл к жене! А вы к кому заявились? — я встаю от него метрах в двух. И чувствую силу его нежелания двигаться с места. Да уж, надеяться, что Богачёв добровольно уйдёт, не приходится! Ну, не уйдёт сам, я ему помогу…

— Ну, скажем так, я не заявился, а тоже пришёл. Я пришёл к Виталине Михайловне обсудить кое-какие вопросы касаемо бизнеса, — щурит глаз на меня.

Я чуть не прыскаю со смеху. Бизнесмен, твою мать!

— Да не бзди! — вырывается дерзко. Я, не успев удержать эту фразу в себе, ещё крепче сжимаю букет.

— Что, извините? — говорит спустя паузу.

— Ты с букетом пришёл обсуждать деловые вопросы? Так я и поверил тебе! — усмехаюсь его церемонности.

Богачёв шумно тянет ноздрями в себя затхлый воздух подъезда. Ну, давай же, ответь что-нибудь!

— Да, я пришёл к ней с намерением. И тебя посвящать в свои намерения не собираюсь, — вкрадчиво делится он.

Ах, вот как? Меня просто трясёт от бессилия. Я не думал, что он вот так сразу же сдастся. Но, увидев меня, её мужа, хотя бы почувствует стыд? Да, какой там! Богачёв, отвернувшись к двери, снова тянет руку к звонку. Я теряю контроль над собой и толкаю его. Да так сильно, что он, завалившись на стену, роняет букет алых роз. Те падают на пол и остаются лежать на резиновом коврике с надписью «Welcome».

— Ах ты, щенок! — ощетинившись, он демонстрирует мне свою истину, свой настоящий удел.

— Пошёл вон! — выдыхаю, за долю секунды до выпада. Не упасть помогают перилла, за которые я ухватился в последний момент. Ответный толчок был не менее сильным. Но я даже букета не выронил! Я был готов.

— Ты ей это собрался дарить? — усмехается он, бросив взгляд на цветы.

— Она розы не любит, говнюк! — вырывается.

Ревность к нему нарастает во мне, словно магма. И мой мирно спящий вулкан, пробудившись спустя столько лет, отчаянно требует жертв. Тем же самым букетом, который он так «высоко» оценил, я залепляю ему по лицу. Богачёв, не успев отшатнуться, получает цветком прямо в глаз.

Лицо, которое вижу, когда опускаю букет, преисполнено злобы. Наверное, то же самое чувствую я? И сил нет держать это чувство в себе! Я бросаю букет и вцепляюсь в пиджак у него на груди.

— Отвали, лучше сам отвали, и не приходи сюда больше, — цежу я сквозь зубы.

И наши глаза глядят друг на друга в упор. Теперь мы с ним вровень по росту. Но по крепости он превосходит меня. Навалившись, вдавив меня в стену, он берёт превосходство. И локтем грозит придушить…

— У тебя не спросил, что мне делать, — рычит сквозь растительность. С бородой он похож на актёра. Не помню, как звать! Вита, насколько я помню, не любит бород. Или со мной не любила? Врала…

Я нахожу его слабое место внезапно. Ударив ступнёй по ноге. Богачёв отступает, но в тот же момент налетает с удвоенной силой. И мы вместе падаем на пол, позабыв о цветах, об одежде, о том, что за створкой дверей — Виталина. Наш общий, такой беззаветно желанный, заманчивый плод.

— Признавайся, ты спал с ней? — напираю я, будучи сверху.

— Конечно, я спал! У нас общая дочь, — огрызается он.

Мы не дерёмся, не бьём по лицу. Просто катаемся по полу, каждый стремится подмять под себя. Как будто такая позиция даст превосходство, не только в борьбе, но в любви.

Наша схватка продлилась бы дольше…

— Ах ты, скотина, — вцепляюсь в рукав пиджака, тот трещит.

Он в отместку рвёт ворот моей «говорящей» футболки. И в этот момент открываются двери одной из квартир.

Накупила себе всяких радостей. Пенку и гель с авокадо, шампунь для густоты волос, скраб для лица и для тела. Закрылась в ванной. Пою.

И всё-таки что-то есть в этой отсрочке. Словно отпуск взяла! И вернулась в свою беззаботную юность. Не туда, где беременность Майкой меня угнетала. А раньше! Помню, вот также сбегала из дома, от маминых нравоучений. Чтобы успеть навести марафет к приходу Никиты. А он приходил не так часто. Зато уж, когда приходил…

Мы с ним часами валялись в постели. Не могли друг дружкой насытиться.

— В море сииинем, в моооре южном,

Рыбка, рыбкааа, непростааяяааа,

Исполняааает все желанья,

Вот такааяяа золотаяяяаааааа…

— исполняю я в полный голос, ощущая, как тёплые струи скользят по спине.

Вот сейчас могу вспомнить, как было с Никитой, и… с Костей. Кто лучше в постели? Сколько раз мне Шумилов задавал подобный вопрос. Пытал:

— Ну, скажи!

А я говорила:

— Ты лучше!

Конечно, а что я ещё могла сказать? Правда, если припомнить, какой я была с Никитой… Другой! Наверное, то, что мне нравилось с ним, то не нравилось с Костей. И наоборот. Мне хотелось стереть всё, что было с Никитой из жизни, начать всё с нуля. А потому и розы я возненавидела. Он так любил дарить мне огромные букеты роз. И изумруды больше не надевала ни разу. Хотя, серёжки, тот первый подарок его, до сих пор лежат в моей ювелирной шкатулке.

— Ой, люли, мои, люлииии,

Ой, люли, поцелуиииии…

— Завершаю припев. Смыв с тела пенку, спешу насухо вытереть влагу нагретой махрой. Квартира прохладная, хотя солнце бывает достаточно часто. Но сумрак внутри! Я так жалею, что не успела сделать ремонт. Раньше в моде были другие обои и мебель, и шторы. Да и мне было как-то уютно бывать здесь, с Никитой. А теперь, после нашей квартиры с Шумиловым, эта кажется сумрачной и неуютной.

Сделав тюрбан на голове, надеваю халатик на чистое тело. Домашние тапки «с ушами». Их обожает Капустин! Когда я сижу на диване и шевелю обутыми в тапки ступнями, он атакует и прыгает так, словно заяц.

Выйдя, встречаю своего неугомонного пса в коридоре. Он стоит, устремив взгляд на двери, и машет хвостом.

— Капустин, рыбонька! Идём, я тебя покормлю? — предлагаю.

Но он и не думает реагировать. Хотя в обычное время кормёжка — едва ли не главная часть его дня.

— Чего ты там видишь? — становится не по себе.

Говорят, что животные видят то, чего не могут увидеть люди. Например… призраков. Неужели, Шумилов был прав много лет тому назад, говоря, что в этом доме их множество?

— Капустин! — зову его, — Цмок, цмок, цмок!

Вдруг слышу за дверью какие-то звуки. Как будто кто-то упал. По спине холодок…

Подбираюсь на цыпочках к щёлке, которая служит глазком. Приподняв, ожидаю увидеть… Не знаю, что именно? Какую-то злобную сущность. Но вижу иное! Площадка широкая, взгляд достаёт до стены. А возле неё, мёртвой хваткой сплелись две фигуры. Я могу различить тёмно-серый костюм. Седину в волосах…

— Ах ты, скотина, — надрывно сипит чей-то голос. И он мне так сильно знаком!

Открываю замок, и створка двери упирается… в розы. Те лежат на моём сером коврике. Словно кто-то украсил его!

Высунув нос наружу, я вижу воочию сцену борьбы. И оба «борца» мне до боли знакомы! Один — Богачёв, другой — Костик. Лежат, подтирают собой грязный пол.

— Ну, ты и кабан, — хрипло давит Шумилов, и с треском рвёт на Никите рукав.

Тот неожиданно валится на бок. Шумилов седлает его, налегая всем телом. Сам он грязный, как свин!

— Запрещённый приём! — восклицает Никита, — Яички не трогать! — и упирает ладони в Шумиловы плечи.

— А чего ты ими трясёшь, как гиббон? — отзывается Костик, пытаясь его одолеть, — Ты меня спровоцировал!

Я должна бы прервать это действо. Но не могу сдвинуться с места! Стою, зачарованно глядя, как двое мужчин занимаются тем, в чём не один из них прежде не был мною замечен. Ни один, ни другой! Вокруг них на полу лепестки, и ещё один, более скромный букет, как невинная жертва, лежит в стороне…

Вдруг из соседней двери на площадку является бабушка, что живёт в этом доме, наверно, с момента его основания. Мне иногда доводилось здороваться с ней. Вечно всем недовольная, сухощавая, словно урюк, она имеет какое-то странное имя. Агриппина, кажется? И носит очки на носу.

— Я сейчас милицию вызову! — голос её отражается эхом от стен.

Я просыпаюсь:

— Не надо! Пожалуйста!

Ныряю обратно в квартиру. Хватаю ведёрко и ставлю под кухонный кран.

«Ну же, быстрее», — гляжу, как вода набирается. Когда почти достигает краёв, вынимаю из раковины и торопливо несу, не боясь расплескать на площадку. Капустин в недоумении наблюдает за мной, но выходить опасается.

Эти двое никак не расцепятся. Пока один не отступит, не поддастся другой! Выдыхаю свой страх и, подбежав к ним поближе, плещу из ведра на обоих…

На стене позади остаётся пятно. Как по команде в игре «Море волнуется раз», фигура из двух крепко сцепленных тел замирает. И оба, взглянув на меня, произносят:

— Виталина?

— Виталь?

Я дышу так надрывно, как будто бежала с ведром марафон. Только сейчас понимаю, как руки дрожат. Но голос звучит удивительно твёрдо:

— Вы что тут устроили?

— Вит, это правда? Ты с ним? — Шумилов встаёт, отпускает Никиту.

Тот пытается выглядеть сдержанным. Это трудно в дырявом, испачканном пылью костюме. Шумилов не лучше! Выглядит так, будто им мыли пол.

— Виталина, прости! Я не хотел, чтобы так получилось, — произносит Никита, поднявшись.

— Не хотел! Ты серьёзно? Мне кажется, очень хотел! — возражает Шумилов.

— Уходите, пожалуйста, оба, — отвечаю, сжимая ведро.

— Но…, - пытается вставить Шумилов.

Но я обращаюсь совсем не к нему:

— Никит, мы с тобой пообщаемся, позже, ладно?

Тот уязвлено вздыхает:

— Конечно!

Вот уж не думала, что когда-то увижу Никиту… таким. Богачёв на полу, соревнуется с Костей. Ей Богу, ну просто кино!

— А со мной? А со мной ты не хочешь пообщаться? — взрывается Костя. На фоне Никиты он смотрится как воробей.

Я возвращаюсь в квартиру и хлопаю дверью. Шумилов, прилипнув к ней с той стороны, шепчет в прорезь:

— Виталь, ну открой?

— Уходи! — закрываю щеколду. Цепочку, всё сразу! Как будто он может вломиться сюда.

— Виталина, открой! — он стучит кулаком.

Я отвечаю ему, как соседка:

— Я сейчас милицию вызову, понял?

Мне кажется, он не уходит. Я жду полчаса. А потом выхожу, держа веник подмышкой. Нет, не ради защиты от Костика! А чтобы собрать с пола мусор. Соседка меня не простит! Как её там? Агриппина.

Собираю в совочек цветы. Кажется, это ирисы? Подняв с пола букетик, смотрю на него. Как Пятачок из мультфильма на лопнувший шарик. Какого размера он был? А цвета какого? Эустомы, ирисы, зелёная травка. Узнаю Шумиловский «почерк». Он всегда заставлял улыбаться, умел удивить! Но сейчас, вопреки ожиданиям, хочется плакать…

Розы почти уцелели. По ним потоптались немного. И несколько крайних цветков пришлось выбросить. Но остальное спасу!

Уже уходя, замечаю красивый пакетик. Он всё это время стоял наверху, что помогло ему выжить в той склоке, которую тут учинили мужчины. Заглянув, вижу горло бутылки и шелестящий набор шоколадных конфет. Что ж, будет, чем поразвлечься, и чем успокоить себя перед сном.

Заношу вместе с розами внутрь одинокой квартиры. Капустин уже тут как тут.

— Розы невкусные! — тороплюсь объяснить.

Надеюсь, что он не полезет их пробовать? По крайней мере, шипы не позволят.

В пакетике — Сангрия, тёмный рубин проступает сквозь толщу стекла. А конфеты с орехом. Ну, кто ещё мог принести это всё? Ну, конечно, Шумилов! Никита бы выбрал вино подороже. Шардоне, например! И, как минимум, плитку Швейцарского шоколада, или коробку Ферреро Роше. Обычно такие подарки сулили мне встречи с ним. Но совершенно не ради подобного, я позволяла ему делать всё…

Боже мой, до сих пор не могу отойти от увиденной сцены! Как вообще эти двое оказались здесь одновременно? Вот уж и вправду, мистический дом. Наливаю в бокал алой Сангрии. Открываю конфеты.

— Тебе сладкое вредно, — объясняю Капустину. Тот, облизнувшись, сидит в ожидании.

Вот Шумилов бы точно скормил ему пару конфет, да ещё бы плеснул в миску Сангрии. А потом у Капустина будет крапивница, или опять приключится понос. Нет уж, пускай лопает корм! И пьёт воду. А Сангрию выпью сама.

Первый глоток, и я закрываю глаза. Уносимая мыслями прочь из сегодняшней ночи. Туда, где на крыше кирпички мы вместе с Шумиловым пили вино. Повод был веский! А конкретно, Шумиловский красный диплом…

— Ну, ты ведь пойдёшь в аспирантуру? — спросил выжидающе. Вопрос звучал так: «Ты будешь и дальше со мной?».

Я была влюблена в Богачёва. Наш роман с ним был в самом разгаре! Я вообще не могла в то далёкое время мечтать ни о чём, кроме объятий Никиты. Кроме того, чтобы быть с ним всегда.

— Не знаю, Кость! А зачем? — я пожала плечами.

— Как зачем? Чтобы дальше учиться, — ответил он так, словно иного себе и представить не мог.

— Учение — свет! — отпила из горла́.

— А ты хочешь быть неучёной, — упрекнул меня Костик, намекая на то, что мой диплом будет синий. Такой, как у всех.

— Я не знаю, чего я хочу, — я, вздохнув, посмотрела на небо, — Хочу быть любимой! Хочу выйти замуж. Родить двух детей. Как минимум. Мальчика, девочку. Глупо, да? Примитивно?

Когда опустила глаза, то увидела Костю. Он смотрел на меня так серьёзно. Совсем без усмешки:

— Не глупо! Нормально желать того, что природой заложено в нас.

«Выходит, исполнилось», — думаю с грустью. Замуж вышла, детей родила. А была ли любимой? Не знаю.

— Вав! Вав! — произносит Капустин.

— Знаю, рыбонька! Ты меня любишь, да? — склоняюсь к нему и треплю за мохнатое ушко. Кажется, Сангрия чуть опьянила меня. Закрываю бутылочку, ставлю её в холодильник. И с третьим по счёту бокалом иду коротать вечерок.

В первый раз я был на Чёрном море с родителями, ещё в возрасте девяти лет. Наверное, там они и зачали сестрёнку? Помню, как был удивлён, осознав, что море бывает и тёплым, и в нём хочется плавать. Ибо воды Балтийского моря даже летом с трудом прогреваются до 20°C. В связи с чем, попав в воды Чёрного моря, я плавал до умопомрачения, искал с маской сокровища. Коими были монеты, ракушки и прочая снедь.

Второе, что сильно меня удивило, это кромешная тьма черноморских ночей. В сравнении с нашими... А я тогда думал, что в каждом городе так, как у нас — летом белые ночи. А у них темнота, хоть глаз выколи!

Помню, как жили мы в домике. Снимали комнату у местной семьи. У них была дочка, Марина. Красивая, на пару лет старше меня. Я жутко стеснялся! А как-то раз помогал по хозяйству. Завёл речь о Питере. Она так прониклась моими рассказами, на том и сошлись. С нею я целовался впервые. Марина с её слов, умела!

— Язык держи при себе, — поучала она, — И слюну сглатывай, прежде, чем присосаться.

Я укрощал свой вертлявый язык, сглатывал слюни, и усердно пытался проникнуть под майку Марины ладонями. Те ощущали биение сердца сквозь ткань. Мне почти удалось! Только нас в полуночном саду застал её батя. Влетело обоим! Как оказалось, даже южная ночь — не гарантия. Быть пойманным можно везде.

Я не был тем первым, кто целовал Виталину. Хотя имел все шансы им стать! Я также не был и тем, кто впервые проник в её тело своим... Но надеялся, больше никто не посмеет. После меня — никого! И теперь, наблюдать, как тот самый «первопроходец» обивает её одинокий порог? Это так унизительно! Невыносимо. Но я, смерив гордость, ушёл вслед за ним.

Вынув куртку из Опеля, я надеваю её на себя, чтобы скрыть те последствия нашей борьбы, что возможно скрыть курткой. Футболка испорчена! Ворот разодран, подмышкой сияет дыра. От воды, что Виталя на нас опрокинула, мои волосы снова завились. Частично! Отчего я похож на кудрявого льва. Вынимаю цветок из своей шевелюры. Букет, что был призван её впечатлить, стал «оружием». К сожалению, он слишком мал! Вот бы влепить ему розами...

Богачёв сел в свой джип. Тот чуть отъехал в сторонку, стоит. Неужели, он думает, Вита его позовёт? Это просто немыслимо!

Я беру сигареты, сую их в карман своей тёмной джинсовки. Рукой причесав волосню, отправляюсь к нему. Иду не спеша. Как бы просто гуляю. На ходу вынимаю початую пачку «Петра». Я сегодня купил! Думал, так, для проформа. Пускай полежат в бардачке. Но сейчас понимаю, их время пришло.

Подойдя к внедорожнику, типа Рендж Ровер, опираюсь на крышу рукой, и стучу в боковое стекло. Открывают не сразу. Стекло отъезжает с едва ощутимым жужжанием, являя взору отделанный кожей салон. Богачёв «отдыхает» на заднем сидении. Чистит перья, которые я «проредил».

Усмехаюсь, поставив свой локоть в проёме окна задней дверцы:

— И чего? Ждёшь, что тебя пригласят?

Водитель его на переднем сидении молчит. Богачёв одаряет насмешливым взглядом:

— Как и ты.

Я ворочаю пачку в руках:

— Я могу и с ночёвкой в машине остаться. Ради Виты могу хоть на лавочке спать!

Мой голос звучит вызывающе. Типа: «Слабо?». Хотя, понимаю умом, что такие, как он не привыкли спать в полевых условиях. Наверное, он на морях выбирает отели 5 звёзд? И, скорее всего, окунает свои телеса не в морскую водицу, где плавают «смертные», а в особый бассейн для таких небожителей, как и он сам.

— Любопытно! А почему не с супругой? Ах, точно! Она же тебя прогнала? — он приглушённо смеётся. Расчёской водя по густой бороде.

«Ты ещё свою шерсть на груди расчеши, чтобы лучше смотрелась», — рассерженно думаю я.

— Нас обоих прогнали! — напоминаю.

— Как в фильме, ага, — говорит Богачёв, и пихает расчёску в нагрудный карман пиджака. Рукав у него некрасиво оторван. Моих рук дело! Надеюсь, пришить не получится? Хотя, Богачёву купить новый костюм — как два пальца опи́сать. Это у меня каждая футболочка — это не просто одежда, а символ любви.

Я не хочу уточнять, в каком именно фильме. Не о кино говорим! А давлю на «больную мозоль». Помню, как загорелись глаза, когда я напомнил ему о годах:

— Ты староват для таких приключений!

— Дался тебе мой возраст? — лениво раскинувшись, произносит хозяин Рендж Ровера. В этой машине и жить можно. Этакий дом на колёсах. А уж, какой на сидении может быть секс...

— Ещё лет десять, и начнутся проблемы с потенцией, — издаю тихий вздох сожаления, — Потому и торопишься? Чтобы успеть.

— Мне любопытно, а что у вас с Витой случилось? Или у вас с ней... Как это? — он намеренно долго подбирает слова, — Гостевой брак? — наконец выдаёт.

— С чего бы? — я хмурюсь.

— Колечко не жмёт? — усмехается он.

— В самый раз! — говорю, уже грубо.

— Угостишь сигареткой? — косится на пачку, которую я машинально измял.

Я бросаю одну на сидение. Не хочу контактировать с ним! Богачёв усмехается, глядя на эту подачку. А затем вынимает свои. Макинтош. В портсигаре. Выжидает, глядит исподлобья. Ждёт, что я попрошу угостить. Хрен тебе! Вынимаю зубами из пачки одну сигарету. Выпрямляюсь. И, отвернувшись спиной к его джипу, позволяю себе закурить.

Эх, Виталина убыла бы точно! Вспоминаю сейчас, как она вела носом на дне рождения у Майки, когда я курил. А теперь... Ей, наверно, плевать, что я ем, и как гроблю себя почём зря.

Спустя пару мгновений с другой стороны от меня хлопает дверца машины. Богачёв появляется рядом со мной, с сигаретой во рту. Встав метрах в двух, с наслаждением тянет в себя ароматный табак. Я делаю пару затяжек.

— А теперь давай начистоту, — обращаюсь к нему по-мужски, — Что тебе нужно от Виты?

Он намерено долго молчит. Как же бесит заносчивость в тёмных глазах. Как будто он ставит себя выше всех. Выше меня, так уж точно!

— Нужно не мне от неё, а ей от меня, — говорит, наконец. Я не могу удержать в себе вздох удивления:

— Ей от тебя? Интересно!

— Ей нужна поддержка, — говорит он, — И я это чувствую.

— Какой ты, однако, чувствительный! — произношу, сплюнув под ноги шмат горьковатой слюны. Ненавижу его! Рядом с ним ощущаю себя безнадёжным подростком. Ни на что не способным. Как будто я — часть его злобной игры.

— Вы сколько с ней прожили? Двадцать лет? — уточняет он, пуская дым изо рта.

— Двадцать один, — отвечаю я хмуро.

— Солидно, — одобрительно хмыкает он, — Признаться, я делал ставку на меньшее.

— Делал ставку? В каком это смысле? — я смотрю на него с отвращением. Так, будто он только что рассказал мне какой-то постыдный секрет.

— Прикидывал, что вы с ней расстанетесь, через годик-другой, — говорит он с такой убеждённостью, будто и впрямь делал ставку на нас.

Мне становится не по себе. Как будто все эти годы я был под присмотром. Словно кто-то чужой наблюдал за моей личной жизнью. Этот кто-то довольно реален, он в этот самый момент курит рядом со мной...

— Думал, вернёшься сюда и утешишь? — бросаю сквозь зубы.

— Ну, ты ведь утешил, — констатирует он, — Спасибо на том! И за то, что мою дочь вырастил, тоже спасибо.

Меня накрывает! Да так, что в глазах темнота... Выронив то, что ещё не успел докурить, на асфальт, я бросаюсь к нему. И вцепляюсь! Как там, только что, в обветшалой парадной. Но только сильнее! Прижав к боковине огромного джипа, рычу в обнаглевшее злое лицо:

— Майя моя дочь! Ты понял, ублюдок? Она — моя!

Из машины выходит водитель. Вырастает, как гриб! Метра два высотой, и такой же в плечах. Клон Сильвестра Сталлоне.

— Никита Георгиевич, какие-то проблемы? — произносит спокойно.

Наверное, прежде чем кинуться, ему нужно услышать команду хозяина: «Фас!». Но тот, даже будучи мною прижатым к машине, кивает:

— Нет, Вань, всё нормально.

Однако же, взгляд говорит об обратном. Мол, надавишь сильнее, и я натравлю на тебя своего волкодава.

Я с трудом разжимаю сведённые пальцы. Отступаю на шаг от него. В голове монотонно звучит: «моя дочь, моя дочь, моя дочь». Молоточками бьёт по вискам его фраза: «Спасибо, что вырастил».

Я буквально себя заставляю уйти. Сесть в машину. Оставить снаружи всё то, что сумел пробудить этот хрен. Майя — моя дочь! Ведь отец — тот, кто вырастил.

«Спасибо, что вырастил». Спасибо? Спасибо! Спасибо... Твою мать! Вот, урод! Сглотнув, я цепляюсь за руль. Не хочу уезжать! А вдруг он дождётся, пока я уеду, а после — поднимется к ней? А вдруг, она ждёт, пока он поднимется? Ждёт его...

Из моей точки вижу машину, могу контролировать вход в Виталинкин подъезд. Не уеду! Останусь стоять до тех пор, пока он здесь стоит. Уж если у них с Богачёвым должно быть свидание, то порадуюсь втайне тому, что испортил им вечер, сумел поломать этот план.

На смартфон прилетает послание. Витка? Хватаю его, ощущаю, как сердце надрывно стучит...

«Антошка», — читаю. Становится стыдно! За всем этим я и забыл. У меня есть Антон. Вот Антона никто не отнимет! Я его никому не отдам.

Вместо тысячи слов вижу фото. Антоха в компании прочих ребят, отчего-то весь грязный, сидит у костра. В руках у него уголёк. Понимаю, что это — картошка, которую он так старательно ел, потому перепачкался. На плечи накинута кофта, футболка вся в саже. Как будто он ею вытирался.

Пишу:

«Молодцом! Только матери эту фотку не шли».

Понимаю, что скажет Виталя. Начнёт возмущаться, что Тоха испортил хорошую вещь.

«Я ей другую пошлю», — пишет сын. И тут же даёт оценить, предвкушая цензуру. На второй фотографии он в труселях, с кремом от солнца и улыбкой во всех тридцать два. Увеличив, я вижу озёрную гладь и песчаную отмель. Где, кроме него и парней, лежат и девчонки в купальниках.

«Как подружек зовут?», — уточняю.

Антоха в ответ присылает мне рожицу:

«Па!».

Я смеюсь. Понимаю, не скажет! Хотя, сам я влюбился впервые, когда был ровесником Тохи. Вот только «впервые», в моём исключительном случае, означало — на всю предстоящую жизнь.

С утра пробуждаюсь сама, отключаю будильник. Затем звонит мама. Когда я почистила зубы и пью утренний кофе. Растворимый теперь! Так как кофемашина и турка остались в Шумиловском логове. Нужно забрать у него. Только что? Турка — Аськин подарок. Когда та была в Турции, то привозила мне кофе и турку, чтобы готовить его, как положено. А кофемашину, на двадцать лет свадьбы, дарила моя развесёлая мать. Поклонник всего натурального, свежего и дорогого.

— Алло! — говорю, насыпая Капустину корм.

Вчерашняя Сангрия чуть отзывается слабостью. Видно, слегка перебрала? Давно не пила.

— Вита, как ты там? — интересуется мама. Таким же тоном она поучает своих подчинённых.

Я возвращаюсь за стол и решаю съесть булочку:

— Я, хорошо. А у тебя как дела? На работе?

— А где же ещё? — восклицает она, — Тут привезли форель. Я выбрала тебе самую хорошую тушку. А ещё фермерскую курочку.

— Форель с головой? — говорю, подперев подбородок рукой.

Сразу прикинув в уме: «Хвост и голову можно пустить на уху. Там кусочек курятины был для навара...». Но, прервав свой мыслительный бум, вспоминаю, что теперь мы с Шумиловым врозь и готовим отдельно. Оставить ему? Только что? Курицу, чтобы сварил себе суп? Сколько дней без горячего. Наверно, уже получил несварение, или запор от готовой еды...

— Да, с головой. Там и на суп, и на второе хватит, — делится мама. Подумала о том же, о чём и я.

Мысленно я представляю себе кашевара Шумилова. В фартуке и с поварёшкой в руке. Боже, да что он там сварит? Испортит, скорее! Заляпает мне всю плиту.

Я кусаю губу. Моя бедная кухня!

— Ну, что у вас там? Как дела? — прерывает поток размышлений мамуля.

— Да, нормально дела, — отвечаю.

— Как у вас с Костей? — отчего-то интересуется она.

Я очень сильно стараюсь звучать беззаботно:

— Да всё хорошо, а чего?

— А то я сон нехороший видела, — мама вздыхает.

Я закрываю глаза:

— Ой, мамуль! Ты меньше сериалов смотри перед сном.

— А ты не умничай! — парирует мама, и добавляет уже другим тоном, — Так тебе рассказать, о чём сон?

— Расскажи, — пожимаю плечами.

Она произносит:

— Так вот! Снился Костя. С бокалом вина.

— Ну, и что? — вспоминаю себя и бокал красной Сангрии.

— Он напился им до потери сознания, — изумляется мама. При ней Костя не пил никогда. Точнее, он пил! Но никогда — до потери сознания.

— И что это значит? — жую сочник с творогом.

— Это значит, что в жизни ему не хватает тепла от супруги. И вас ждёт разлад, а ещё неприятности, не только в семейных делах. И в работе! — вангует мамуля.

«Тепла ему не хватает», — про себя усмехаюсь. Ну, надо же!

— Глупости, мам! У нас с Костиком всё хорошо, — не спешу посвящать её в наши проблемы. Успеется. Тут, хоть бы самой разобраться.

Мы болтаем немного, о том, о сём. О Майке, о Тоше. О её ухажёре. Правда, стоит начать разговор о Дотошном, как мама стремится скорее его завершить.

Выхожу на прогулку с Капустиным. Обязательный «рейд» вокруг дома — это ещё один плюс пребывания рядом собаки. Ведь, хочешь, не хочешь, а нужно идти! В прошлый раз мы гуляли до самой Невы. Там Капустин, ещё никогда не бывавший в подобных местах, чуть с ума не сошёл. Особенно сильно его впечатлили крикливые утки, тусившие возле моста. Он, сунув морду в прореху бетонных перил, громко лаял, пока не охрип. А им хоть бы что! Даже не крякнули.

А сегодня решаем себя ограничить двором. И... В парадной встречаем соседку. Ту самую, что грозилась милицию вызвать. Но ведь не вызвала? Решаю сказать ей спасибо.

— Агриппина... простите! Напомните, как вас по отчеству? — обращаюсь к старушке. Ведь надо же как-то её обозвать?

— Вяцеславовна, — она поправляет очки на носу.

Белый платочек с обеих сторон головы закреплён невидимками. На баптистку она не похожа! Наверное, просто стыдится своей седины?

— Вячеславовна, — я повторяю. И тут же ловлю её пристальный взгляд.

— ВяЦеславовна! — букву «ц» она произносит намеренно чётко.

«Что за имя такое?», — растерянно думаю я.

— Моего отца звали Вяцеслав, царство ему небесное, — произносит она, и глядит в потолок.

— П-поняла, — я киваю, — Простите! Агриппина Вяцеславовна, то, что вы вчера видели..., - пытаюсь начать.

Но она прерывает меня:

— Я не имею привычки подглядывать!

«Предпочитаешь подслушивать?», — думаю я. Но вслух извиняюсь:

— В любом случае, извините за этот бардак!

Она поджимает губу:

— Раньше в этом доме жили интеллигентные люди.

— Они и сейчас здесь живут! — я спешу опровергнуть тот факт, что меня она к таковым не относит, — Мой муж, между прочим, учёный.

«Мой почти бывший муж», — поправляю себя. Но ей это знать не обязательно.

Агриппина Вяцеславовна хмыкает:

— И который из них был ваш муж? — в её голосе явный упрёк. Мол, разве учёные так поступают? Так поступают лишь гопники! И я с ней согласна.

Вот только, один из них — чуть ли не самый крутой бизнесмен, а второй без пяти минут доктор наук. Эх, Агриппина Вяцеславовна, мне бы ваши иллюзии.

Капустин усилено нюхает новую знакомую. Ставит лапу ей на туфлю.

— Капустин, прекрати! — я дёргаю поводок на себя.

— Его зовут Капустин? — удивляется соседка, — Это в честь советского композитора, Николая Гиршевича Капустина?

Её тон изменился. Теперь в нём звучит одобрение. И я не рискую перечить.

— Э... Да! Всё верно! Именно так.

Думаю: «Надо бы дома погуглить потом». Выхожу из подъезда. На улице славный июнь. Благодать! Утро раннее, птички поют. Здесь хоть и центр, но дворик довольно уютный. В промежутке между домов есть деревья и лавочки. Парковка совсем небольшая, для тех, кто живёт здесь...

Но, что это? Опель Шумилова? А вот и он сам, распластался щекой по стеклу.

Я подхожу, и какое-то время его изучаю. Расплющенный профиль, и рот приоткрыт. Озираюсь вокруг. Нет ли рядом соседки? В этом виде он меньше всего похож на учёного! Стучу пальцем в стекло. Ноль реакции. Я ещё раз стучу. Один глаз открывается. Он с трудом отлепляет себя от окна. На щеке красный след.

Опускает стекло:

— Виталин?

— Ты что, ночевал здесь? — спешу уточнить.

Шумилов качается:

— Нет! Я только недавно приехал. Просто задремал. «Вот, брехло», — изумляюсь умению мужа так врать. Ведь заметно, что он не дремал. Крепко спал! Даже веки опухли.

— Ну, да, ну, да, — я вздыхаю, решив игнорировать тему, говорю, — Мама звонила! Сегодня с семи до восьми будь дома. Продукты привезут.

Он подавляет зевоту:

— Ага, хорошо!

— Рыбу и курицу положи в морозилку, — инструктирую я, — Молочку и овощи в холодильник. Я заеду потом, и возьму то, что нужно.

— Понял, сделаю! — откупорив бутылку воды, он делает пару глотков. Выходить не торопится. Вид у него запредельный. Спросонья, нечёсаный, футболка разорвана, взгляд как у пьяного. Я порываюсь спросить: «Ты, случайно, не пил?».

— Ты выглядишь просто ужасно! — констатирую факт.

Он произносит:

— Спасибо, я знаю, — сгребает волнистые волосы в хвост и крепко фиксирует их на макушке.

Выходит, заставив меня отойти от двери.

— Тебе на работу не нужно? — смотрю на часы.

Шумилов кивает, как будто припомнил:

— Вообще-то да! Я как раз собирался уже... — В таком виде? — презрительно хмурюсь.

Он массирует шею ладонью:

— Ну, если позволишь зайти, принять душ, выпить кофе...

— Шумилов! — я спешно его прерываю, — Добывай еду сам! Я тебе не кофемашина, понятно?

Думаю: «Нужно взять кофемашину и турку. И то, и другое! Пусть пьёт растворимый. Почувствует разницу! Его образ жизни теперь соответствует этому».

— Грубо! Но справедливо, — кивает Шумилов.

Капустин тусуется возле него. Учуял знакомые запахи? Радостно взвизгнув, он ставил лапы ему на ступню. Костя, присев, берёт пса подмышки. Если у псов есть подмышки? Поднявшись с ним вместе, он, словно ребёнка, сажает к себе на рукав.

— Соскучился? Малый! Ты ж мой ушастый прыгун! Хочешь жить с папочкой? Хочешь? Поедешь со мной?

— Не дави на него! — возмущённо держу поводок. Ощущаю укол едкой ревности, видя как пёсий язык лижет щёку Шумилова.

— Да я не давлю, — отставляет он руку.

— Ты давишь морально! — повышаю я голос.

— Ой, Вит..., - Костя кривится.

— Всё, нам пора! — отрезаю, беря из его рук Капустина.

Опускаю на землю. Тот даже не понял, в чём дело. Переводит глаза с одного на другого. Уж если так трудно с Капустиным, как будет с Тошей? Я даже представить боюсь...

Уже поворачиваюсь, чтобы продолжить прогулку. И слышу вопрос:

— Ты спала с Богачёвым? Ты же детьми поклялась! — восклицает Шумилов.

Как будто я клятву нарушила. Спала ли я? Да как он ещё смеет спрашивать? Спала ли я с кем-то. Когда сам переспал с моей лучшей подругой.

Приступ злости достаточно сильный, но я заставляю себя промолчать.

— Вита! — кричит в спину Костик.

А я поднимаю свободную левую руку, и... выдаю оскорбительный жест.

«Моя милая рыжая девочка! Давненько тебе не писал. Не было повода. Ты была рядом. А теперь тебя нет. Я один. А потребность с тобой говорить не исчезла.

Знаешь, а я дочитал твою книгу! Ну, что я могу сказать? Героиня, конечно, та ещё дрянь. Разрушила судьбы людей, и живёт, хоть бы хны. Малолетняя интриганка! Жалко Анну. Она ведь ни в чём не повинна? Стала жертвой интриг. И любила отца героини. А эта…

Даже представить себе не могу, что бы я сделал на месте героя, узнав. Наверное, перестал бы общаться с дочерью? Хотя, нет, не перестал бы! Простил. Ведь она — моя дочь. Но моя дочь такого не сделала бы. Наша дочь. Наша Майя. Она ведь наша? С тобой. Боже, как же мне хочется услышать твой голос! Чтобы именно ты подтвердила мне — она наша. И ты не позволишь ему отобрать…

Вита. Виталя. Я так сильно скучаю! По тебе. Одиноко и мысли бурлят в голове. Белой ночью так трудно заснуть. Я не сплю, не дышу без тебя. Возвращайся! Всё. Довольно терзаний. Пошёл варить суп. Да, представь себе, до чего докатился? Готовлю себе! Ты же ушла. Меня некому больше кормить. Так что приходится», — я ставлю точку. Встаю. Отправляюсь на кухню.

Тушка курицы, которую вынул накануне из морозилки, уже оттаяла. У меня есть морковка и лук. Есть картошка. Я погуглил! Этого достаточно, чтобы сварить себе суп.

Достаю тушку и ставлю на стол. Сколько крови… О, боже мой! Откуда? Она же мёртвая! Или я чего-то не понимаю? С отвращением вынув её из пакета, я помещаю «под душ», точнее, под кран. Пожалуй, стоит обмыть это тело, когда-то дышавшее, бывшее птицей. Ужасно! Как это можно? Спокойно есть обезглавленный труп.

Поставив кастрюлю на газ, я пытаюсь туда поместить эту курицу. Не помещается! И почему кастрюли должны быть обязательно круглыми? Будь она, к примеру, квадратной, то эта тушка вполне поместилась бы внутрь. И мне не пришлось бы её резать. Я не смогу! Взять нож и разрезать… Но как?

Охота тебе позвонить и спросить. Попросить, чтобы ты приехала, избавила меня от нужды делать это. Но ты не приедешь! Точнее, приедешь, надеюсь. Но только, увы, не сейчас. А вечером, чтобы забрать то, что передала твоя мама.

Держу над доской мокрый осклизлый кусок мёртвой плоти. Противно до жути! Охота засунуть его обратно, в морозилку. Но тогда я останусь без супа. А вдруг ты приедешь на ужин? А я такой:

— Вит, я сварил суп! Хочешь отведать?

Вот ты удивишься. И я, предвкушая твоё удивление, начинаю кромсать это тело. Получается так себе. В самый тяжёлый момент — звонок в дверь…

Я, с надеждой, иду открывать. Вдруг мои мысли материализовались, и ты окажешься на пороге? И спросишь меня:

— Ты не занят?

Я отвечу:

— Виталь, помоги! Только ты можешь спасти меня от голодной смерти. Свари эту курицу! Я сам не способен. Я ни на что не способен один, без тебя…

Но за дверью не ты, а… Милана. Она поправляет белёсую прядь, смотрит искоса:

— Кость? Ты один?

Спустя паузу, я отвечаю:

— Один. А ты к Виталине? Её сейчас нет, она на работе, наверное…

— Нет, я к тебе, — отвечает Милана.

— Ко мне? — удивляюсь.

— Ну, — она пожимает плечами, сквозь футболку виднеются лямки бюстгальтера, — Была у родителей. Смотрю, твоя машина стоит. Решила зайти, уточнить, как ты тут?

— Я…, - выдыхаю, — Нормально. Вот, суп варю!

— Серьёзно? — смеётся она недоверчиво.

Мне становится даже обидно:

— А что? Я, по-твоему, не могу сварить суп?

— Почему? Ты всё можешь! — заверяет она, — А какой?

— Да, обычный, куриный, — машу я рукой. Делаю вид, что мне не впервой!

Она верит. А, может, не верит? Не знаю. Я не решаюсь прогнать её. Но понимаю, что должен. Однако мой вечно спешащий язык произносит:

— Зайдёшь?

Она, нет, чтобы отказаться! Кивает:

— Конечно.

Я пропускаю её в коридор. А на сердце тревожно! Вдруг ты придёшь раньше времени? Вдруг ты увидишь нас вместе? Но разум берёт верх над эмоциями, убеждая меня, что днём ты, скорее всего, занята. А Милана уйдёт к тому времени, как ты приедешь…

— У тебя майка в крови! — восклицает она, и, дотронувшись, щупает ткань. А точнее, мою напряжённую грудь под футболкой.

Я веду плечами, желая избавить себя от касаний:

— Она не моя, а куриная!

— Ты что, заколбасил её прямо тут? — веселится Милана.

Она как обычно, красива. Но не красивее, чем ты!

— Да ну! Издеваешься? — я усмехаюсь, — Просто пытался её расчленить.

— Ой, Шумилов, — вздыхает подруга, — Ты и готовка? Не верю!

— Проверь! — отвечаю я с вызовом.

Мила идёт в направлении кухни. Я — следом за ней. Стараюсь не видеть, не помнить, как были в постели. Как она оседлала меня и потом… Как я кончил! В неё? Кстати, стоит спросить! Ведь я же не помню, был ли на мне в тот момент презерватив.

— Мил, слушай…, - пытаюсь сформулировать мысль.

Но Милана, увидев надрезанный мною кусок, убеждённо бросает:

— Значит так, ты займись овощами, а я мясом займусь! — она снимает с крючка твой любимый готовочный фартук. И, нацепив на себя, берёт в руки нож.

Я ведь должен быть жёстким. Но как? Взять и выгнать её? Ты знаешь, что я не смогу! А потому благодарно киваю. По её наставлению берусь заниматься тем, что мне хотя бы знакомо. Тру на тёрке морковку и чищу картошку, бросаю шкурки в ведро.

Попутно муссирую мысль. Нормально ли это, что она здесь? Но мы же не делаем с ней ничего такого… Мало ли что у вас там случилось. А, кстати, что у вас там?

— Милан, — говорю, — А что у вас с Виткой?

Она, изучая содержимое кухонных ящичков, произносит:

— У нас с Виткой? Ты!

— Я? — удивляюсь. Нечаянно отправив одну из картошек в утиль.

— Ну, вообще-то мы в ссоре. Из-за тебя, — отвечает она, выпрямляясь, — А где у вас лаврушка?

— Лаврушка? — я хмурюсь, — Не знаю.

— Ой, Виталина! Ничего не найдёшь! — сокрушается Мила. И так по-хозяйски исследует ящики, что мне невольно охота её осадить. У тебя образцовый порядок на кухне. Кто ж виноват, что я не в курсе, где что лежит?

— Кстати, — пытаюсь отвлечь, — Что ты ей рассказала? Про нас.

Эта фраза звучит как-то двойственно. Ведь нет никаких «нас». Нас с Миланой! Есть мы — это ты, это я. Но в контексте иначе не скажешь.

— Ничего, — отвечает она уязвлено, собрав в хвост копну из волос, — Сказала, что ты был расстроен, и мы поддались искушению.

— Искушению, да, — хмыкаю я.

— Что? — усмехается Мила, взглянув на меня, — Поддались же?

— Ну, да, поддались, — я вздыхаю.

— Лук давай! — подойдя, она тянет ладонь. Но не к луку. Ко мне! Поправляет упавшую прядь.

Я дёргаюсь, как от удара:

— Милан, ты чего?

— Ничего, — каменеет она и берёт чашку с луком.

Суп варится. Мила снимает волнистую пену. Я, поднимаюсь к плите, и смотрю на бульон. Наверное, будет вкусно! Вот только… как мне тебя накормить этим супом? Сказать, что готовил я сам? Опять выйдет враньё! Признаться? Но это равно тому, что подписать себе смертный приговор. Желательно, чтобы ты вообще не узнала, что Мила была здесь, пока тебя не было. Всё это как-то неправильно! И напряжённость теснится в груди.

В миг, когда Мила, приблизившись, тянется, чтобы обнять, я отстраняюсь:

— Милан, ты чего? Прекрати!

— Почему? — вопрошает без тени сомнения. Очевидно, волнуюсь я сам! Ей ситуация кажется более, чем подходящей.

Она опускает ладонь мне на грудь, прижимает к стучащему сердцу. А сердце и вправду стучит! Да так, что я слышу его даже в горле.

Отвожу её нежную руку:

— Я прошу тебя, не делай так больше.

Она смотрит в глаза:

— Почему?

«Боже мой, ну неужели ты не понимаешь этого?», — сокрушается мозг. Почему, почему?

— Потому! — выдаю я, практически грубо, — Ты — мой друг! То, что было — ошибка! Это было ошибкой. Мне стыдно итак…

— А мне нет! — отрезает Милана, и, вернувшись к готовке, сыплет в кастрюлю морковку, которую я так старательно тёр.

Я продолжаю стоять в стороне. Наблюдая в окно, как прозрачно июньское небо.

— Потому, что тебе не перед кем стыдиться, — говорю это, а уж после думаю, что напрасно сказал. Ведь это беда, что Милана — одна! Возможно, она не мечтала об этом?

Развод с Куликовым, а после… Ты иногда говорила о связях Миланы с мужчинами. Да только я не вникал! Это пустое. Если нет штампа в паспорте, общих детей, если вы не живёте под одной крышей, не просыпаетесь вместе, то это — пустое. То ли дело, у нас…

— А тебе? Перед ней? — злобно цедит Милана, мешая половником суп. Тот уже забурлил, заискрился своей желтизной. Манит запахом. Слюнки текут, — А то, что она обманула тебя, ничего? — слышу фразу.

И отвечаю уклончиво:

— Это… Наше с ней дело! Моё и Витали.

Опять получилось достаточно резко. Вроде как я призываю её замолчать, отстраняю её. Говорю — не влезай! И не хочу становиться грубым, а приходится.

— Ах, вот как? — произносит Милана.

И только я собираюсь озвучить слова извинения. Как-то сгладить ситуацию, как раздаётся звонок в дверь. Кажется, ключ так и остался в замке? А если не вынуть его, то снаружи открыть не получится.

«Кто там ещё?», — лихорадочно думаю. Да, может быть, кто угодно! Соседка, Сысоева Ольга! Недавно она приходила, уведомить, что камеры в подъезде засекли, как Капустин жуёт лист цветка. Из домашних. Из тех, что стоят на площадке. А нечего ставить! Сперва провоцируют, а потом упрекают. Я так и сказал…

Но, подавшись к глазку, вижу по ту сторону двери. Увы, не соседку! Тебя.

Мысли отчаянно мечутся. Это подстава! Вселенная точно решила подставить меня? Но за что?

«Что же делать? Что делать?», — пытаюсь найти быстрый выход. Спрятать Милану? Вот только куда? В шкаф, на балкон? Как будто, и правда, любовники! Словно мы с ней здесь трахались, а не варили супы. А если найдёшь? Если увидишь? Тогда мне не жить! Не отвертеться, не выдумать версию лучше, чем то, что Милана проникла в квартиру, пока меня не было, и сама догадалась укрыться в шкафу.

Промедление смерти подобно. Ведь ты же, скорее всего, понимаешь, я здесь? И машина стоит на парковке. И… Думаю, может прикинуться, что никого нет дома? Эту мысль нарушает излишне настойчивый окрик Миланы из кухни:

— Кость! А где соль?

Я лбом прижимаюсь к двери. Вот и всё! Я попался. Попался. Ключ в моих пальцах скользит от того, насколько они стали влажными. Пот буквально струится по шее.

Открыв, предстаю перед тобой в своей окровавленной белой футболке. Ты делаешь взгляд, удивлённый, слегка недоверчивый. И, войдя, отстраняешь меня.

Разуваешься наскоро:

— Это что? Запах куриного супа?

— Э… да, — говорю, потирая вспотевшую шею.

— Удивил! — поднимаешь глаза на меня, — Получается?

Я понимаю, что вот он — момент. Тот, которого я так ждал! Так хотел. Пригласить на обед, накормить, дать понять, как тоскую. Вот только Милана. Её не стереть и не вырвать из этой почти идеальной картинки. Остаётся надеяться, ты всё поймёшь.

Я неловко киваю:

— Д-да, наверное! Не знаю, ещё не сварился.

— Я надеюсь, что ты не заляпал плиту? — делаешь личико… Боже! Такое, как обычно бывало, когда возвращалась домой. И сердце сжимает в тиски.

Как же быть? Что сказать? Как объясниться?

— Вит, тут…, - пытаюсь найти подходящую фразу.

Но вижу, как взгляд твоих глаз застывает в проёме двери. В коридор вышла Мила. В твоём синем фартуке. Стоит сказать, он ей в пору.

— Извини, я не знала, что ты не один, — произносишь, — Зайду в другой раз!

И, развернувшись, суёшь ноги в обувь.

— Нет, Вита! Нет! — я кружу над тобой, как оса над цветком. Всё пытаюсь понять, как пристроиться.

В конце концов, мои руки, уже отыскав долгожданный приют на твоих нежных плечиках, остаются лежать там недолго. Ты, обернувшись, толкаешь меня, сохраняя дистанцию:

— Не утруждайся, Шумилов! Это я виновата. Нужно было сперва позвонить.

Бесит даже не то, как поспешно собралась. Бесит, как холодно, почти без эмоций, ты произносишь всё это. «Нужно было сперва позвонить». Как будто чужая! Словно к другу пришла, который не ждал. А я ждал! Я ведь ждал… Оттого ещё больше обидно.

— Вит, — говорю я мучительно, — Это вообще не то, что ты думаешь. Мила просто пришла, мы готовили суп…

— Кость, я потом забегу! Мне всё равно на работу пора, — прерываешь мою вдохновенную речь своей репликой.

Я не могу задержать тебя. Прямо сейчас, при тебе, взять и выгнать Милану. Даже если я выгоню, ты не поверишь, уйдёшь вслед за ней.

«Ну, за что мне всё это», — думаю. Боже! Прислонившись к двери.

Ты уходишь. Я слышу шаги по ступеням. Ты так торопилась, что даже не стала ждать лифт. Погнаться? Догнать? Но зачем?

Мила так тихо подходит ко мне, что я вздрагиваю всем телом, когда ощущаю касание рук.

— Милан, — отзываюсь я глухо, — Тебе сейчас лучше уйти.

Понимаю, что это вообще некрасиво. Неправильно! Я вновь делаю что-то не то. Но сейчас мне совсем не до этого! Думать, что правильно, а что нет. Я просто желаю остаться один. За спиною молчание…

— Спасибо за суп, — добавляю, — Я дальше сам справлюсь.

Слышу всхлип. Выпрямляюсь и вижу Милану. Она торопливо снимает с себя твой фартук. Бросает его на комод.

— Ну, да! Я никто, — произносит с обидой, — И всегда была третьей лишней.

— Мил, ну прости! — я опять ощущаю себя виноватым. Перед всеми! Но главное, перед тобой.

Теперь сам, положив свои руки на плечи Милане, стою и не знаю, что можно сказать, а что — нет? Милана не стряхивает, не отстраняется. Она принимает короткую ласку. И даже, накрыв мою руку своей, слегка пожимает:

— Это ты меня, Костя, прости.

Мне становится жалко. Себя и Милану. Нас всех. Беспризорных щенков, что так глупо тычутся в руку того, кто не в силах ответить взаимностью.

— Мил, я люблю тебя, — говорю на эмоциях, — Только как друга.

Она усмехается. Чуть повернув ко мне голову, произносит:

— А как женщину, нет?

Ну, как объяснить? Я пытаюсь понять, что сам чувствую. Пытаюсь облечь свои чувства в слова.

— Ты пойми, — говорю, — Я не могу любить сразу двоих. Наверно, моё сердце такое… достаточно мелкое? И потому, я могу любить только кого-то одного. Одну женщину.

Какой-то сумбур получится! Отсутствие практики уже даёт о себе знать. Я разучился формулировать мысль. Деградирую.

— А она тебя любит? — с издёвкой бросает Милана.

Её светлые волосы пахнут парфюмом. Но этот парфюм слишком приторный, не для меня…

— Не важно, — шепчу, — Точнее… надеюсь, что любит.

Долгий вдох, долгий выдох. Она обувается. Я убираю ладони в карманы растянутых брюк. Наблюдаю, как Мила берёт в руки сумочку.

— Надежда умирает последней, — произносит она напоследок. На губах у неё заиграла улыбка. Вот только глаза продолжают блестеть.

— Прости, — говорю. Сам не знаю, зачем.

Когда дверь закрывается, и долгожданное одиночество нашей квартиры обступает меня с четырёх сторон. Я беру в руки фартук, сжимаю его и мучительно думаю. Оденешь ли ты его снова? Хотя бы ещё когда-нибудь.

Вечером я возвращаюсь домой. Теперь это — мой дом! И я официально считаю его таковым. Другого нет и не будет! Прогулявшись с Капустиным, ловлю себя на безудержной мысли найти рядом Опель Шумилова. Нет, его нет. Он, вероятно, сегодня занят другими делами. Другой женщиной. В голове бьётся мысль: «Он с Миланой». И поверить в такое почти невозможно. Но я же своими глазами успела увидеть. Её… в моём фартуке. И это особенно больно!

И дался мне этот фартук? Будь она голой, мне было бы легче? Вернувшись в квартиру, я зажигаю ночник, расстилаю постель. Но не тороплюсь окунуться в неё. Сегодня в супермаркете мне дали чек, на котором нашла промокод на подписку. Месяц бесплатного видео: фильмы, сериалы. Почему бы и нет?

Ввожу цифры в поле. И получаю неограниченный доступ к контенту. Смотри, не хочу! Выбираю какое-то чёрно-белое видео. На нём мужчина и женщина. Начинаю смотреть, без особой надежды. Но в процессе вникаю в сюжет, проникаюсь им так, что в груди нарывает. Когда героиня поёт на каком-то другом языке, так похожем на русский, я как будто всё понимаю. Каждое слово внутри отзывается эхом:

— Два сердушка, чтырэ очи,

Ой-ёй-ёй…

Цу плакали вы днев ноцы

Ой-ёй-ёй…

Кзарнэ очка цу плачече,

Же дни споткач не можече,

Же дни споткач не можече,

Ой-ёй-ёй…

(Два сердечка, четыре глаза

Ой-ёй-ёй…

Которые плакали днём и ночью,

Ой-ёй-ёй…

Чёрные глазки, почему вы плачете?

Что не можете встретиться,

Что не можете встретиться). Фильм о любви. О такой, которой не суждено сбыться. Они так любят друг друга! Им предначертано быть вместе. Но их разлучает политика. И каждый живёт на своей стороне, в своей робкой мечте о любви. А она ускользает…

К концу чёрно-белого фильма я плачу так сильно, что нет сил сдержать эту боль. Позволяю себе не быть сдержанной! Хватит! Устала.

Капустин глядит удивлённо. Он никогда не видел, как плачет хозяйка. Наверное, думает, я заболела? В каком-то смысле, оно так и есть.

Звонок в дверь вырывает меня из страданий по судьбам героев. Я, встрепенувшись, иду в коридор. Что, если это — Шумилов? Мой разум мгновенно рисует картину, где он, с букетом цветов, признаётся в любви. Если так, я прощу! Я поверю. На этот раз точно поверю в то, что она не нужна ему. В то, что я ему много дороже…

Пускай, это будет Шумилов! Но это не он. Лишь приоткрыв щель, которая служит глазком, понимаю, что это Никита. Аромат его горькой туалетной воды, вперемешку с густым табаком, проникает в коварную прорезь. Я прижимаюсь к двери. Открыть, не открыть? Не могу не открыть! Он ведь знает, я здесь. Да и… Он пострадал ни за что! И розы его до сих пор стоят в моей вазе.

Налегаю на дверь, открываю. Снаружи Никита, с букетом в руках. Снова розы, на этот раз белые. Стебельки крепко связаны лентой.

— Прости, что я без звонка, — говорит виновато.

Я слегка улыбаюсь. Наверное, слёзы в глазах ещё не высохли, и он видит. По взгляду заметно, как он напрягается:

— Что-то случилось?

— Да нет, — я машу рукой, — Фильм смотрела слезливый.

— Ну, что же ты так? Из-за фильма, — произносит с упрёком.

Впускаю его, принимаю букет.

— Спасибо, — смотрю на головки цветков. Окунаю нос в ближний бутон. Запах роз пробуждает былое…

— Ты… одна? — вопрошает опасливо.

— Да! — отзываюсь, — Одна, проходи.

Наверно, боится Шумилова? Боится, что тот караулит за дверью и кинется, стоит ему переступить мой порог.

Тут из зала встречать выбегает Капустин. С задорным лаем, он машет хвостом. Богачёв замирает:

— Это твой пёс?

В голове возникает его позабытая фобия. Боже, а я и забыла! Да ведь он же боится собак! С тех пор, как, будучи маленьким, получил от одной из них очень болезненный урок. До сих пор на плече у него рваный шрам. Я любила его изучать, целовать. Говорила, что шрам украшает мужчину…

— Это Капустин! Он не кусается, — спешу объяснить.

Тот, очевидно, увидев в нём друга, простодушно подходит, ставит лапы на туфли Никиты. И глядит на него снизу вверх.

Никита стоит неподвижно. Словно, стоит ему шелохнуться, как мой корги набросится и растерзает его в пух и прах!

— Не бойся! Он добрый! — смеясь, я сажусь рядом с питомцем на корточки. Чешу его рыжую спинку, целую его розовеющий нос.

— Я н-не знал, что у тебя есть собака, — произносит Никита.

О, как он забавен сейчас! Я с трудом держу в себе смех.

— Такой большой мальчик боится собак? — говорю, глядя, вместе с Капустиным, снизу вверх.

Богачёв возражает:

— Я вообще ничего не боюсь!

— Ну, да! Так я и поверила, — я встаю в полный рост, — Проходи, разувайся!

Оставляю его наедине с Капустиным. Сама же иду на кухню, чтобы найти ещё одну вазу. Но вазы нет. Приходится приспособить под розы трёхлитровую банку и опереть их о стену. Уж слишком большие!

Когда возвращаюсь в прихожую, вижу… Никита всё также стоит, глядя вниз. А Капустин зазывно топорщит огромные уши и ждёт, что его погладят. Привык к восхищению! К ласке. А тут…

— Ну, Никииит, — я тяну нараспев его имя. Сгибаюсь, рукой подхватив рыжеватое пузо питомца. И, держа на весу, призываю Никиту погладить его, — Ну, смотри какой он милый! Ты ему нравишься! Да, моя рыжая морда?

Тереблю пса за ухо:

— Потрогай! Потрогай его! Ну, же!

— Я… можно, не буду? — Никита поспешно снимает обувку. Носки его туфель начищены, как и тогда.

— Ну, что ты, как девчонка, честное слово? — беру «на слабо».

Богачёв выдыхает. Глаза его гневно темнеют, а брови сдвигаются.

— Ну, же! Погладь! — я сую ему пса.

Он так боязливо, опасливо тянет ладонь, что я прыскаю со смеху. Капустин, едва он касается, рвётся из рук. И в попытке лизнуть задевает его языком.

— Ох! — Никита поспешно суёт свою руку в карман. Наверно, мурашки по коже? А мне так смешно!

— Ну, вот! Первый контакт налажен, — произношу, опускаю Капустина на пол. Тот трусит на кухню, опережая нас. Утыкается в миску и ест.

А Никита, войдя, продолжает стоять у дверей. Словно вот-вот сбежит.

— Чай, кофе? Или что-то покрепче? У меня есть Сангрия, — вспоминаю остатки вина в холодильнике.

— А! — оживает Никита, — Ведь я и забыл!

Он, метнувшись в прихожую, щёлкает дверью. Входной. Я на какой-то короткий момент, пока его нет, представляю, что он и вправду сбежал. Вот так, испугавшись собаки?

Но Богачёв возвращается с маленьким белым пакетом. На нём вижу надпись. Вино Шардоне! Ну, конечно, уж кто бы сомневался?

На столе появляется два винных бокала. Конфеты, которые он достаёт из пакета.

— Ты так предсказуем! — смеюсь, изучая Ферреро Роше.

— Серьёзно? — он хмурится, вроде с обидой.

— Ну, это не плохо, — спешу убедить.

Мы пьём, не озвучив ни тостов, ни каких-то особенных слов. Будто сами знаем, что фраза: «За нас», или «За встречу», прозвучит неуместно сейчас. Третий по счёту бокал расслабляет обоих. Никита даже склоняется, чтобы погладить Капустина. Но лаской это достаточно трудно назвать. Скорее, попытка пощупать «ковёр». Прикоснулся, и ладно!

Я усмехаюсь:

— Вино очень вкусное, — произношу, сделав ещё один крупный глоток.

— Тебе оно нравилось, раньше, — говорит он, склонив голову на бок.

— Оно и сейчас мне нравится, — отвечаю ему.

Наши глаза, на мгновение встретившись, как-то не могут уйти друг от друга. И словно бы тесно на кухне! И некуда деться от этой потребности глаз.

— Вита, — задумчиво цедит вино, — Ты разводишься, да?

— С чего ты взял? — говорю, вскинув брови.

— Не знаю, — пожимает плечами. Пару пуговок сверху расстёгнуты, рукава его белой рубашки небрежно закатаны к локтю. Но эта небрежность ему очень даже к лицу!

— Просто чувствую, — делится он.

Я теперь не решаюсь поднять своих глаз:

— Я не знаю, всё сложно.

— Подходит для статуса в социальной сети, — слышу смешок Богачёва.

Хочу его двинуть! Да как он смеет смеяться? У меня тут судьба рушится, а он…

Против воли опять слышу песню про два разделённых сердечка, страдающих друг по другу. И проклятая влага опять застилает глаза! Я пытаюсь смахнуть её, спрятать. Но, увы! Боль ещё не покинула душу. Ещё не вся вышла. И румянец на влажных щеках — тому подтверждение.

— Виточка, милая, ну не плачь, — понижает он голос. Говорит, как с ребёнком. Я и чувствую себя сейчас абсолютным ребёнком. Беззащитным и всеми покинутым. Мне так грустно, так больно, так…

Взяв двумя пальцами мой подбородок, он призывает оставить смущение и посмотреть ему прямо в глаза. Я смотрю! Вижу в них сожаление, боль, и… желание.

— Вита, — шепчет. В этом шепоте слышен вопрос. Я знаю сейчас, просто чувствую… Если позволю ему, если отвечу взаимностью, то…

Перед мысленным взором опять возникает Милана, с половником в правой руке, в моём фартуке. Шумилов с его сожалением, жалким подобием раскаяния на лице и в бессмысленных фразах. И я поддаюсь! Уступаю напору. Даю целовать себя так, как нельзя…

— Виточка, Вита, — он, отобрав мой бокал, поднимает меня. Мы стоим, прижимаясь друг к другу. Я удивляюсь тому, как сильна память тела. И запах, и голос его, мне до боли знаком! И я — это словно не я! Точнее, всё та же я, но лет двадцать назад. И стены квартиры хранят наши тайны. И никому не поведают их.

Никита берёт меня на руки. Резко и страстно! Я чувствую, как ошарашенным звоном в ушах бьётся пульс. Мне больно и жарко. И хочется скинуть с себя всю одежду. Прижаться к нему, как тогда…

Языки наши рьяно сплетаются. Руки ищут застёжки. Халат мой легко поддаётся. Оставшись в трусах, я отчаянно льну к нему. Прячу слегка располневшие груди. Он, оторвав пару пуговок, избавляет себя от рубашки. Всё также горяч, и силён! Всё также его ненасытные руки блуждают по телу, исследуя каждый изгиб.

Мы лежим на кровати. Никита в штанах, я — до сих пор ещё в трусиках. Моё бедро тесно жмётся к нему, а меж бёдер своих ощущаю всю силу сокрытой под тканями плоти…

— Вав! — слышу сквозь призрачный дым в голове. Сквозь его поцелуи по коже…

— Вав! Вав! — вот, опять.

Я как будто забыла, упала в него, словно в бездну. Из которой не вынырнуть! Только усилием воли я вынуждаю себя это сделать. Открыв глаза, вижу Капустина рядом с постелью. Стоит, вопросительно машет хвостом. И глядит.

— Ты чего? — вопрошает Никита. Его голос охрип. Но, почувствовав, как мой настрой поменялся, он отстраняется.

Я смотрю на него снизу вверх. Я под ним, я почти разрешила ему…

— Извини, — ощущаю, как слёзы опять набегают. И, отвернув лицо, больно кусаю губу.

Никита встаёт, опрокинувшись на бок. Высвобождает меня. И остаётся лежать, опираясь локтём о постель.

— Виталин, — он проводит рукой по плечу. Я, нащупав кусок покрывала, спешу заслонить наготу. Как же стыдно!

— Прости! Прости меня, пожалуйста, — плачу навзрыд, отвернувшись, уткнувшись в матрац.

— Ну, что ты? Девочка, — гладит меня по спине, придвигается ближе, — Лисёнок, ну, что ты? Не плачь.

Вот это «лисёнок» сейчас так некстати. И я разражаюсь отчаянным приступом слёз! Обняв меня сзади, прижав к волосатой груди и опутав руками, Никита качает, как маленькую. И что-то поёт мне на ушко:

— Котя, котенька, коток,

Котя, серенький хвосток,

Приди котя, почевать,

Мою деточку качать…

Эти слова усмиряют меня. Так волшебно! Но, скорее, не только слова. Его голос, спокойный, глубокий. Хочу, чтобы он не пускал меня. Чтобы вот так баюкал всю ночь.

— Это что, колыбельная? — тихо шепчу.

— Да, это мама мне пела, — отвечает Никита.

Его мать звали Златой. Красивое имя. В честь неё Богачёв старший назвал свой салон «ЗлатаРус». Когда мы пили вино, то Никита рассказывал, что приезжал хоронить отца. Это было как раз в тот год, когда я носила Антошу. Я не поехала на кладбище. Хотя, эта мысль посещала меня. Испугалась увидеть Никиту, спустя столько лет! Не знала, как поведу себя с ним, что скажу.

А вот он меня видел. Стоял во дворе, караулил. И видел, как я торопливо иду по дорожке. В одной руке — яйца и хлеб. А в другой — ручка Майки. Она была ещё маленькой, восьми лет, с небольшим. Грызла спелое яблоко. А, заприметив на тротуаре классики, побежала в них прыгать.

— Май! — окликнула я, когда, уронив своё яблоко, Майка его подняла и хотела надгрызть…

Никита и сам, похоже, расслабился. Уложил свою голову рядом с моей. Жарко дышит в затылок.

— А какой она была в детстве? — словно услышав поток моих мыслей, задаёт он вопрос.

Я, пребывая уже в полусне, даже глаз не хочу открывать. Образ Майи в пелёнках как будто реален.

— Она была рыженькой, — говорю успокоено.

— Такой же, как ты? — он ладонью ласкает затылок.

— Такой же, как я, — отвечаю устало. И даю набежавшей дремоте меня унести в царство грёз…

Мамин звонок с утра выбивает меня из колеи. Пару первых секунд я с ужасом думаю: «Что, если мама знает?». Если Вита ей рассказала? Или она рассказала своей маме, а тёща решила «обрадовать» сваху? Ощущаю себя, как в детстве. Но ведь мне не пятнадцать! Быстро думаю, что предпринять. Отрицать всё? Уйти в несознанку? Нет, уж! Лучше быть честным. Даже если последствия будут плачевными. А уж они будут!

Представить себе не могу, что скажут родители. Мама, отец, для которых семья — это нечто святое. Что они скажут, узнав, что я ей изменил? Да ещё с кем? С крёстной матерью нашей дочурки. Но... если быть честным, то быть до конца! И сознаться придётся во всём. И в родстве с Богачёвым, и в том, что Виталя так рьяно пытается опровергнуть. А именно, в том, что она уже очень долго общается с ним у меня за спиной. Пускай не спала! Но общалась ведь? А это уже означает — обман...

Беру трубку, весело бросив:

— Алло!

— Костенька? — мамин голос не предвещает плохого. Звучит, как обычно. Слегка озабоченно, но не более того.

— Да, мам, ты по делу звонишь, или так? А то я убегаю, — я и впрямь убегаю. Сегодня назначена встреча с одним человечком. Его мне подбросил Комар. Говорит, у того большой опыт решения разного рода дел «ниже пояса». Так мой приятель назвал то, что случилось со мной!

— Да так, просто! — делится мама, — Хотела узнать, как вы там? Почему не приехали на выходных?

— Да когда? — удивляюсь, — Антошка же в лагерь уехал.

— Уже? — восклицает она, — И вот дался ему этот лагерь? Нет бы, к нам! Тут и лес рядом, птички поют, и зелёнка поспела.

— Ребята, компания, нам не понять, — выдыхаю.

— Да, да, знаю я! Что ему с нами, со стариканами делать? — усмехается мама, — А вы? А Майюша?

— Майка сессию сдаёт, а я принимаю экзамены. Вита... У неё много дел в «ВитаМиле». Так что, и времени нет, — сочиняю. Точнее, пытаюсь представить нашу жизнь такой, какой она бывала обычно в подобное время.

— Ой, занятые вы мои! — мама привычно журит, — Ну, хоть на годовщину приедете?

— Ну, естественно! — заверяю её. Хотя, сам, признаться, уже не уверен. Точнее, я сам-то приеду. А вот приедет ли Вита?

— Я уж надеюсь, — смеётся мамуля, — От папы привет!

— Ему тоже! — желаю я, радуясь, что удалось завершить разговор без последствий.

С грустью припомнив, что скоро у них годовщина, я думаю: «Вот же подарочек мы подготовили им! Лучше не выдумать». Мам, пап, мы разводимся! Нет, уж. Придётся убалтывать Витку поехать, играть на показ, а потом, уже после... придумаем, как рассказать.

Человечек, а именно Вася Песков, заседает в социальном отделе администрации. Прежде он был адвокатом, тоже социальным. То бишь, бесплатным! Для всяких убогих, безденежных, вроде меня. Нет, я — ещё пока денежный! На старых «дрожжах» протяну какое-то время. И даже мог бы нанять адвоката из платных. Вот только зачем? Ведь дело пока не дошло до суда. К тому же, я Комару доверяю! Кого попало он мне не подсунет.

В кабинет прохожу без очереди. Оказалось, меня уже ждут. За столом в тесной комнате, вроде кладовки, сидит человек. За обилием папок его не видать! Только слышится хруст и щелчки по компьютерной мышке. Вот уж, точно! «Архивная крыса» — не зря говорят про таких.

Он встаёт, когда я подхожу. Обнаружив росток, ниже среднего. На носу — окуляры, на лбу — колоритная плешь. Ну, что ж! Сразу видно, что в теме.

— Здравствуйте, прошу вас! — он, указав мне на стул, вынимает платок из кармана. Протирает им лысину, снова кладёт в свой карман, произносит, — Я изучил ваше дело. Весьма любопытная вещь!

Я, сев к столу и оказавшись за папками, вместе со стулом пытаюсь найти положение, из которого буду видеть его:

— Хочу сказать вам большое спасибо!

— Пока ещё не за что, — хмыкает он.

— За то, что уделили мне время, — возражаю. Хотя знаю заранее, что Комаров просто так никого ни о чём не попросит. Наверняка, этот Вася Песков ему чем-то обязан. Но это меня не касается.

— Я, знаете ли, увлечён изучением нравственных норм. По первой специальности я — социолог. И темой моей диссертации было: «Молодёжь в системе социального воспроизводства». Вторая специальность моя — ГМУ, что означает...

— Государственное и муниципальное управление, — завершаю я фразу.

— Всё верно! Но социология мне интереснее. К примеру, сейчас меня сильно заботит вопрос — куда движется наша мораль? И чего ожидать от молодёжи? Какие устои у них в голове? Уж, поверьте мне, за время работы своей насмотрелся такого...

— Охотно верю, — киваю в ответ.

— Моя цель касаемо вашего дела — составить досудебный анамнез, — произносит с таким интересом, как будто нам предстоит партия в шахматы.

— Досудебный? — цепляюсь за этот пугающий термин, — Значит ли это, что дело отправится в суд?

— Мы постараемся этого избежать, — произносит Песков, — Знаете, было бы там изнасилование... А так! Суду лень разбираться с такими делами.

— Изнасилование? — у меня аж мурашки по коже от этого слова, — Да Бог с вами! Что вы несёте?

Василий опять вынимает платочек. Протерев свою лысину им, он кладёт его в нагрудный карман пиджака:

— Я несу людям свет! И вам в том числе. Так что не бойтесь, и можете быть откровенны со мной.

Я вздыхаю в ответ:

— Постараюсь.

— Наша цель, — произносит он следом за этим, — Заключается в том, чтобы Светлана Моисеенко...

— Моисеева, — поправляю его деликатно.

— Моисеева! Отозвала своё заявление. Но если она это сделает, значит, признается в том, что врала, — поправляет очки на широком носу.

— Но ведь оно так и есть? — хмурю брови, пытаясь понять его логику.

Песков выдыхает. Угодив в свою отрасль знаний, что называется, поймав волну, он как рыба в воде. Я тоже как рыба! Но которую выбросило на берег волной, а как добраться до воды, она понятия не имеет...

— Всё равно это редкость, — говорит с умным видом, — Чаще всего те, кого и впрямь домогались, молчат. Опасаясь огласки. Ведь огласка же — это позор!

— Что позорного в том, чтобы защищать свои права? — недоумеваю я.

— К сожалению, репутация сильно страдает, — говорит он, стуча по столу ровной стопкой листов, — Многие винят в этом случае потерпевшую. Вот как сейчас. Вы знали, что Света не сдала летнюю сессию? Её отчислят, скорее всего! Бюджетных мест не так много.

— Стоило догадаться, — произношу с сожалением в голосе. Ведь она была молодцом! И училась всегда на «отлично». Неужели оно того стоило? Погубить мне карьеру? Себе... Уж не знаю, чего она там погубила себе? Как отчислили, так восстановят! А вот меня уже не вернут «в колею».

— Оно и к лучшему! — восклицает Песков, — Учиться дальше на том же курсе она бы вряд ли смогла.

— Почему? — удивляюсь.

— Ну, подумайте сами, — говорит он со мной, как с младенцем, который не понимает элементарных вещей, — Сокурсники знают, преподаватели знают...

— Сокурсники знают? — прерываю его. Ведь Моложаев меня заверял, что не выдал имён.

— Ну, не знают сейчас, так узнают потом, — говорит собеседник, — Слухи разносятся быстро! А уж если вас оправдают, а вас оправдают, — понижает он голос, — То ей и вовсе несладко придётся в роли поклёпщицы.

Я закрываю глаза, и так гадко внутри. Даже во рту горьковато.

— Да уж, Света, натворила делов, — говорю.

Но его моя боль не смущает. Он, положив на столе белоснежный листок, вооружается ручкой:

— Предлагаю заполнить анкету. Тест будет быстрый! Отвечать только «да», или «нет».

— Да, хорошо, — соглашаюсь. Ведь это не следователь и не допрос. Просто беседа с одним из людей, которые могут помочь разобраться в ситуации. И уверенность в голосе Васи Пескова внушает надежду на это.

— Выделяли ли вы среди прочих учениц Моисееву Свету? — произносит он быстро.

— Я? — хмурю брови.

— Отвечать только «да», или «нет», — напоминает он коротко.

— Э..., - вспоминаю я, — Да, наверное.

Ведь я выделял. Но исключительно ради её ученических навыков. Способность учиться, воспринимать материал и усердие. Этого в ней, не отнять, было много!

— Вы понимали, что нравитесь ей? — продолжает Песков.

— Да, — пожимаю плечами. Ведь я понимал! И пытался быть вежливым. Ах, если б мне знать...

— А она вам, как девушка, нравилась? — говорит собеседник.

Этот вопрос уже чересчур откровенный. Хотя, он и призывал меня быть откровенным! Но не настолько же? Да, она нравилась мне! Ну, а кому не понравится это? Красивое, юное тело. Влюблённость в глазах. Но это не значит, что я собирался использовать Свету в своих грязных целях. И не было целей! Вообще никаких.

— Затрудняюсь ответить, — бросаю невнятно.

Он, слава Богу, не делает повторных попыток спросить. Идёт дальше:

— Вы оставались один на один?

— Да, — отвечаю, — Но это не то...

— Только «да», или «нет», — быстро бросает Песков.

— О, Господи! Да, — выдыхаю.

Василий безбожно потеет. Я вижу, как струйка течёт по лицу. Так вот зачем ему этот платочек? Но сейчас он сосредоточен настолько, что даже не чувствует этого казуса.

— Был ли у вас телесный контакт с заявительницей?

Я вспоминаю «телесный контакт». Поцелуй. Тот единственный, после которого Света ушла вся в слезах. А что я должен был делать? Оставить надежду? Я же не был с ней груб! Насколько, я помню...

— Да, — отвечаю.

— Инициатором были вы? — произносит вдогонку.

— Нет! — отрицаю я, — Нет, конечно! Я даже в мыслях...

— Довольно, — сделав пометку в своей так называемой «анкете», он изрекает, — Ну, вот и всё! Результат удовлетворительный.

— В каком смысле? — пытаюсь понять.

— Понимаете ли, — завершив тестирование, он наконец-то берёт свой платочек и вытирает им пот с гладкой лысины, — В годы студенчества я увлекался созданием тестов, на основе которых можно понять, врёт человек, или нет.

Его взгляд излучает сияние. Так бывало со мной, когда я изучал свои домыслы, наблюдая за поведением Виты. Она и сама не знала, насколько была показательна в ряде случаев. И многое из того, о чём я писал в методичках, взято мною из жизни. Из нашей с ней жизни.

К примеру, когда мы узнали, что будет ребёнок. Наш общий ребёнок! То я отказался узнать его пол. Поспорил с Зарецким. Мол, если родится девчонка, то он ставит ящик спиртного. А если пацан, я плачу ему тем же! В теории игр эта схема зовётся «игрой с положительной суммой». Когда я, независимо от исхода игры, получаю свой выигрыш. В первом случае — ящик спиртного и дочь. Во втором — долгожданного сына, которого мне подарила жена.

А сейчас я в таком положении, когда от меня ничего не зависит. Уже ничего! Ни в работе, ни в жизни. И ощущаю себя, как игрок в казино, сделавший ставку «ва-банк», и ждущий теперь с гулко бьющимся сердцем, какое число ему выпадет.

Вечером Толик Зарецкий меня утешает. Сидим в том же баре, и пьём.

— Тебя твоя Анька больше ко мне не отпустит, — отбираю я рюмку у друга.

— Отпустит! — хватает меня за рукав, — Я с её лучшей подругой не спал!

И смеётся. Потом подпирает ладонью небритую щёку, и смотрит, так долго, с тоской:

— Твою ж мать! И чё за херня происходит? По всем, сука, фронтам!

— Не у тебя же! Ты-то чего убиваешься? — хмыкаю, вновь опрокинув в себя пятьдесят граммов водки.

Толик меня «догоняет». Закусив огурцом, говорит:

— Я ж за тебя убиваюсь! Мне прям аж хочется этой заразе сейчас позвонить и сказать ей всё, что я о ней думаю!

— Ты какую заразу имеешь ввиду? — говорю.

— Я имею ввиду..., - взгляд Толяна мутнеет. Наверно, и я также выгляжу? Так как официантка, принёсшая нам закусить, деликатно отводит глаза.

— Виталину твою я имею ввиду! — добавляет Толян.

— Виталина моя... не зараза! — машу головой, отчего мой разжиженный мозг подаёт «стоп-сигналы».

— А кто она, Кость? — возражает Зарецкий, — Всю душу она тебе выела ложечкой, вот так вот! — хватает он чайную ложку. Черпнув из пиалы горчицы, кладёт на язык, — Твою ж мать!

Я подвигаю к нему огурцы. Он, схватив сразу два, начинает активно жевать. И краснеет, как рак! Того и гляди, пар пойдёт.

— Колбаски бери, — говорю, взяв с тарелочки ломтик нерезочки. Мясная и сырная, грибочки в густом маринаде, капуста, колбаски на гриле. И водочка. Как ветродуй, вымывает из сердца всю горечь. Назавтра нахлынет опять, я заранее знаю! Но, то будет завтра. А сегодня? Сегодня я пьян.

— Я люблю её, — «бью» себя в грудь.

— В том и проблема! — продышавшись, Толик тычет в меня указательным пальцем, — Баба должна любить больше, чем ты! Вот Анька моя меня любит, как кошка! И никуда не уйдёт, ни к кому.

— Это ты так решил? — усмехаюсь. — А тут и решать нечего, — говорит, развалившись на стуле, — Теорема не требует доказательств! Она как меня увидала тогда в институте, так сразу и втрескалась. А я ещё долго мурыжил её, проверял.

— Ну и чё, проверку прошла? — говорю я с издёвкой. Толик всегда обожал, когда бабы любили его. А вот любил ли он сам хоть кого-нибудь? Честно признаться, не в курсе.

— А то! Доказала свою верность и преданность, ё-моё! — произносит с таким самомнением, что я утираю глаза.

Толик сдувается:

— Чё ты смеёшься? Баба как кошка! Кто погладил, к тому и ластится.

Я выдыхаю:

— Афоризмы пошли, щас частушки польются.

— Чьи слова? — щурится Толик.

— Ты меня на слабо не бери! — наполняю я рюмку, — Я не пьяный ещё, понял? Шолохов! Тихий Дон.

Зарецкий хватает свою:

— Вот за что я тебя уважаю, Шумилов, так это за то, что ты даже будучи в зю-зю пьяным, не теряешь способности к здравомыслию!

— За здравомыслие! — поднимаю я тост.

Мы, громко чокнувшись, пьём.

— А же тебе говорил, помнишь? Я же тебе говорил! Что Милочка глаз на тебя положила, — хрустит огурцом мой подвыпивший друг.

О сексе с Миланой ему рассказал ещё той давней осенью. Тогда преподнёс эту новость как нечто запретное, общий секрет. А Толик сказал простодушно:

— Женись ты на ней!

— На ком? — недопонял.

— На Милке, — он сделал козу из пальцев и подставил «рога» к голове. Этим жестом и криком: «Муууу!», — он вечно поддразнивал Милку.

— Я же её не люблю, — протестующе выдохнул я.

— Она тебя любит! — ответил мой друг, — И этого более чем достаточно.

Тогда я отверг эту мысль. Представить не мог, что сойдусь с её лучшей подругой. Что женюсь, заимею детей. Казалось, что мы с Витой — парусник. Точнее, она — мой единственный парус! А я — как дрейфующий в море корабль. Без неё — дрейфовать на волнах до скончания жизни. А вот с парусом — плыть! Только парус такой своенравный. Куда ветер подует, туда и влечёт за собой...

— Знащит так, — изрекает Зарецкий.

Мы стоит на пороге. Уже расплатились. Он делает взмахи рукой, намереваясь попасть в рукав своей джинсовой куртки, — Щас мы едем к тебе!

— Это чёй-то? — меня чуть штормит, как тот самый корабль на волнах.

— Потому! У моего друга горе! Я не хочу, чтобы ты оставался один.

— А тя Анька отпустит? — кривлюсь я в усмешке.

— Тц! — самомнение Тольки опять берёт верх над рассудком, — Да ваще не вопрос! Я ей так и сказал: «Буду поздно! Может, завтра, а может, через два дня приду. Ты ложись и не жди».

— Ага, — прислоняюсь к стене, достаю сигарету из пачки, — И чё она ответила? Да, Толенька! Да, мой любимый! Можешь вообще не возвращаться домой. Я другого найду! — копировать Анькин голос у меня получается плохо.

Но Толик уже оценил мою шутку:

— Хощешь, сам позвни и спрси? — тычет мне в грудь телефоном.

— Давай! Езжай домой! Семьянин, твою мать, — повторяю его прибаутку, — Я всё равно спать хочу. Щас приду, завалюсь и просплю до зимы.

Тут на смартфон к Зарецкому что-то приходит. По лицу вижу, Анька зовёт! Вот и меня бы в обычное время Виталя уже «запилила»: «Ты где?», «Обещался вернуться домой до двенадцати», «Я без тебя не усну!».

Может, Толик и прав? Пускай приезжает? Продолжим болтать обо всём. Лишь бы только не одиночество это. Но Толик уже навострил лыжи к Аньке:

— Короче, — он хмурится, — Я пзвоню тебе завтра! Доложишь, как сам.

Мы обнимаемся, прежде чем сесть по машинам. Такси повезёт нас по разным маршрутам. Так что проще взять два! Усевшись в своё, называю наш адрес. И думаю: «Дом там, где ты. А там, где нет тебя, нет больше дома. Одна пустота».

В ту ночь Никита оставил меня. Дождался, пока я усну, и ушёл. Он оставил записку: «Лисёнок, ты знаешь, где меня найти». Я знаю, да! Вот только… хочу ли? Но, ведь я же хотела его в тот момент, когда он целовал? Память тела сработала! Я ощущала его, и желала всем своим существом. Я готова была это сделать. А после…

Даже не Капустин со своим «своевременным» лаем. Даже не что-то снаружи. Внутри! Я осознала вдруг, что если сделаю это, то пути обратно не будет. Но разве мне есть, куда возвращаться? Ведь все мосты сожжены! И сожгла их не я, а Шумилов. Ему не зазорно было спать с Милой. Наверно, его не терзали сомнения в тот злополучный момент? Он не мучился, думая: «Можно ли мне засадить своей лучшей подруге?». Он просто сделал это. А я… Я слишком совестлива! Слишком зациклена на том, чего нет.

Сегодняшний день дал мне почву для размышлений. Оказалось, развод не оформить заочно. Придётся явиться в отделение ЗАГСа, написать заявление. Ведь у нас же есть сын, которому только двенадцать. Скорее всего, нас начнут убеждать, взять тайм-аут, подумать. Двадцать лет — это стаж! Но мне кажется, стоит подумать тем, кто разводится сразу же, спустя год, или два после свадьбы. Вот это решение, скорее, спонтанное! А у нас… У нас всё решено! Я надеюсь, Шумилов не станет препятствовать бракоразводному процессу, и подпишет бумаги? Ему ведь тоже охота быть с Милой на полных правах.

Поменять название у кафе оказалось куда проще. Составил заявку, и вуаля! «ВитаМила» почти уже в прошлом. И скоро над входом появится новое имя. Символизирующее новую жизнь. «Виталина» — красиво звучит! Помню, сперва я бесилась, когда пошла в школу. Что за имя такое? Непонятное! То ли дело понятные — Оля и Таня. Потом познакомилась с Милкой, и мы составили дружный тандем.

Это имя мне выдумал папа. А мама хотела назвать меня Клавой, в честь бабушки.

— И с отчеством очень красиво звучит, — говорила она, — Клавдия Михална.

Слава божечки, он настоял! Вполне можно было назвать кафе «Клава», или «У Клавы». Но в этом случае пришлось бы его открывать на обочине трассы. Так как мой контингент — дальнобойщики, и кухня моя — это греча с котлетой и суп.

Про себя усмехаюсь! А что? Я готовлю неплохо. Это опять же, от бабушки. Досталось не имя, а навык. Для мамы готовка всегда была — сущий ад. Наверно, поэтому с Костей мне было так просто ужиться. Он любит поесть! Хотя, по нему и не скажешь. Даже спустя столько лет не удосужился отрастить себе пузико. А ведь я так старалась, кормила его…

Ну, вот, я опять о Шумилове. Он-то, наверно, забыл обо мне? Не звонит и не пишет. Стыдится, что я раскусила, застала его «на горячем», в прямом смысле слова. На супе! Теперь не смогу есть куриный, будет подташнивать. При мысли о том, как Милана кормила его. Должно быть, с ложечки? А он причмокивал, хрюкал и слизывал капли с губы.

Я кривлюсь, ставлю ноги в наполненный мутной водой, синий таз. Решила устроить себе расслабон перед сном. Педикюр и ножная ванночка с солью. А после — укутаюсь! Выберу фильм. Промокод ещё действует. В этот раз посмотрю что-нибудь комедийное. Хватит слёз! Нужно больше смеяться.

Капустин лежит на паласе. Он, кажется, даже привык к новой жизни со мной. Не скучает по Косте. Тот его не особенно баловал! А если и баловал, то в ущерб здоровью. Со мной ему светит здоровая, долгая жизнь.

Понимаю, что нужно попи́сать. Пока вода ещё слишком горячая, поднимаюсь с дивана. И, вытерев пятки, иду в туалет. В зале свет приглушённый. Я закрыла ночные гардины, зажгла ароматные свечи. Если уж отдыхать, то со вкусом. Кстати, в бутылочке есть ещё пару глотков Шардоне. На бокал наберётся! Уже предвкушаю, как сяду в носочках, на мягкий диван…

Как вдруг! Замочная скважина громко скрежещет. И дверь, к моему изумлению, приоткрывается. Я держу в себе крик. И уже готова обрушить его на того, кто пришёл… Только это не воры.

— Тшшш, тише! Боренька, ну, подожди, — шепчет девичий голос.

В полутьме вижу рыжие волосы, белую маечку, джинсы с завышенной талией.

«Майя?», — застыв, продолжаю смотреть, как она обнимается с кем-то. Этот некто высок и одет не по-модному. Рубашка и брюки. Очки, что бликуют от света тускнеющих ламп нашей старой парадной. Продолжая неистово тискаться, эти двое проходят в квартиру. Замок здесь не тот, что у нас… у Шумилова дома. Там, если вставишь ключи изнутри, то снаружи уже не откроешь. Здесь замок навесной. На ночь я закрываю щеколду. А тут, очевидно, забыла закрыть…

— Майя? — своё нахождение здесь я решаюсь озвучить в момент, когда двое едва ли не делают ЭТО в прихожей.

Майка жмётся к стене, и её белоснежная майка закатана кверху. Ещё не хватало мне видеть всё это!

Обрушившись на пол, мой зонт угождает ему по ноге.

— Ай! — восклицает «поклонник».

Врубив верхний свет, я застаю их врасплох. Дочь поправляет одежду. Её кавалер, отвернувшись, приводит в порядок свою.

— М-мама? — заикаясь, роняет она.

— Неожиданно, правда? — развожу я руками. Тем самым как бы извиняясь за то, что разрушила им романти́к.

— А что ты здесь делаешь? — продолжает она удивлённо смотреть на меня.

— Да вот, — на ходу сочиняю, — Прибраться решила.

— В халате? — скользит по мне взглядом.

Я выдыхаю:

— Устала, решила прилечь. Но ты давай, не переводи стрелки! Хотелось бы слышать, что здесь делаешь ты? И кто, простите меня за назойливость, вот этот субъект?

«Субъект», тем временем, застегнув все пуговки на рубашке, которые Майя успела уже расстегнуть, и, поправив причёску, являет себя в полный рост. А он далеко не юнец! Даже вовсе не юный. Такой взрослый дядечка, лет сорока. По лицу понимаю, неглупый. Хотя, мало ли что можно понять по лицу? То, что он очки нацепил, ещё ни о чём не говорит.

— Простите, — кивает по-джентльменски, — Позвольте представиться. Борис Давыдович Немов!

Он тянет руку, а я так смотрю на неё, будто в ладони он держит кинжал. Немов? Борис? Давыдович? Да это тот самый…

— Тот самый Немов? — оказалось, я выдала вслух эту фразу.

Он, чуть откашлявшись, снова кивает:

— Вероятно, тот самый. Не знаю, что вы имеете ввиду…

— Вы же преподаватель в её институте? Ведь так? — говорю, словно поймала с поличным.

— Ну, преподавательство — это лишь одна из моих отраслей. Я также заслуженный критик, член союза писателей, а также доктор филологических наук, — «скромно» перечисляет он свои заслуги перед отечеством.

— То, что вы член, я итак вижу, — отвечаю, так и не пожав его руку.

«Заслуженный член» поправляет очки на носу. А нос у него, стоит заметить, большой, заострённый. И волосы вьются. Еврей? Нам ещё евреев тут не хватало!

«Господи, неужели это она от дедули черпнула? Нездоровую тягу к евреям», — про себя сокрушаюсь, а вслух говорю:

— Позвольте узнать, сколько вам лет?

— Мам! — оживляется Майка. Та затаилась в углу, наблюдает, к чему приведёт эта схватка «двух Лун».

— Всё в порядке, Майечка, — произносит «заслуженный член», и добавляет, уже обращаясь ко мне, — Твоя мама вправе задавать мне такие вопросы. И я охотно отвечу. Мне сорок семь лет…

— Дальше можете не рассказывать! — обрываю его, — Всего доброго вам! Говорите спасибо, что я благородно закрою глаза на тот факт, что вы совращаете юных студенток.

— Мама! — уже громче парирует Майка.

— Я, видит Бог, не хотел, чтобы наше с вами знакомство состоялось подобным образом, — выдыхает заслуженный гений речей. И добавляет с печалью, — Простите ещё раз, Виталина Михайловна! Всего доброго!

— Боря! — цепляет его за рукав моя глупая дочка, — Не уходи! Я с тобой!

— А вас, Майя Константиновна, я попрошу задержаться, — ставлю я руки в бока.

— Тебе лучше остаться, солнышко. Успокой маму, а я потерплю, — слышу фразу. И злость закипает в районе сплетения нервных волокон. Да как у него только духу хватает? Будь я мужиком, я бы спустила его со ступеней. А так только и могу, что стоять и натужно пыхтеть.

Когда двери за ним закрываются, Майка глядит из угла. Наши взгляды встречаются.

— И? Потрудись объяснить, — говорю совершенно спокойно. Или мне кажется, что я совершенно спокойна. Внутри назревает пожар…

— А что объяснять? Ты всё видела, — включает она «автономный режим».

— Я видела, да! — восклицаю, — Я видела эту постыдную сцену. Вы с ним целовались! Ему сорок семь! Я уже не говорю о том, что он твой педагог.

— Он профессор, — бросает она, будто это меняет суть дела.

— Да будь он хоть трижды профессор. Ему сорок семь, Майя! Да о чём ты вообще думаешь? — мне с трудом удаётся сохранить самообладание.

Её невменяемый вид говорит об одном. Моя дочка настроена очень серьёзно.

— А что тут такого? — вопрошает она, — Ты не слышала фразу: «У любви нет возраста?».

— Есть! Поверь мне, он есть! — выставляю вперёд указательный палец.

— Да тебе-то откуда знать? — хмыкает Майка, — Вы с папой с горшка были парой.

Эти «папины» россказни раньше бесили меня. А теперь выплывают наружу! Он любил воспевать нашу детскую дружбу. Говорить, что мы были судьбой предназначены едва ли не с самых пелёнок. И про то, как влюбился, впервые увидев меня. Только вот куда это всё могло деться потом?

— Мы с папой? Причём тут мы с папой? — пожимаю плечами. Меньше всего мне сейчас хотелось бы рассуждать обо мне и Шумилове.

— Да притом! Что у тебя идеальная жизнь. Всё по правилам. Вовремя. Ну, а я, может быть, впервые влюбилась в кого-то по-настоящему! — мечтательно вскинув глаза к потолку, говорит моя дочь.

«Да, уж! Как бы ни так. У меня всё по правилам? Да кто эти правила только писал? Покажите мне этого типа!», — возмущаюсь я мысленно.

Вслух говорю, стараясь звучать так, чтобы Майя услышала:

— Майечка, доченька, я понимаю! Любовь, да особенно, первая. Вот только к кому? Ты влюбилась, понятно! Так часто бывает. Девочки влюбляются в умных и взрослых мужчин. Но он-то куда? Он же просто тебя поматросит и бросит! У него таких студенточек на каждом курсе…

— Не правда! — внедряется Майка таким убедительным тоном, — Боря хороший! Он не такой!

— Конечно же, он не такой, — я пытаюсь пробиться сквозь эту броню несогласия, — Ты поймёшь это после. Когда будет уже слишком поздно. Что он такой же, как все.

— Ой, мам, — раздражается Майка, — Я и не думала, что ты мне поверишь! Ты никогда не была на моей стороне.

— А вот это не правда! — спешу возразить.

— Да, правда! Вот папа бы точно меня поддержал, — добавляет она.

— Очередное твоё заблуждение, — киваю. А у самой в голове брезжит мысль: «А что бы сказал на это Шумилов?».

Она собирает с комода ключи. Я сама ей вручила! Сказала однажды: «Когда квартирантов не будет, квартира твоя. Приходи, когда хочешь. А можешь вообще переехать сюда». Любопытно, а сколько у нас до того не было здесь квартирантов? До нашей ссоры с Шумиловым. Может быть, этот визит не единственный. Да и вообще! Как давно моя дочка встречается с ним.

Все эти вопросы так и бурлят в голове. Но я не успеваю озвучить ни одного из них. Майка уже распахнула входную.

— Ну, и куда ты? Вернись! — я шагаю к двери, но она уже вышла.

— Мам, извини! — доносится с лестницы. Рыжие волосы Майки мелькают в просветах перил.

Я прислоняюсь к стене. Не бежать же за ней! На ночь глядя. Хотя… Да была бы то ночь. А то так. Белый день на дворе. Или белая ночь? Я всегда ненавидела белые ночи.

Капустин сидит на диване в гостиной.

— Тебе кто разрешал на диван? — я сгоняю, войдя, — Тоже мне, друг! Хоть бы вышел, меня поддержал.

Приземляюсь туда, где сидела до этого. Вода в тазике стала чуть тёплой. Охота прямо сейчас поехать к Шумилову. Но это будет уж слишком! До завтра потерпит. Вспоминаю, куда положила настойку пиона. Пожалуй, вино мне сегодня едва ли поможет заснуть.

Да, перебрали чуток. Не помню, Толяну сегодня нужно было идти на работу? Или он уже принял экзамены? Он не особенно тщательно их принимает. Филонит и делает скидку на то, что студенты платят за обучение, а значит, имеют право, чтобы их не особенно мучили. Я потому и не иду на коммерцию. У меня всё по-честному! Было по-честному. А теперь…

Зато теперь я имею законное право лежать, отходить от вчерашнего. И никуда не спешить. Поднимаюсь, тащу себя в кухню. Наполняю стакан до краёв. Выпиваю практически залпом. И чего я напился вчера? Да не выдержал просто! Навалилось всё сразу. Виталя, работа, ещё и мамин звонок. Не хочу даже думать об этом. О том, как жить дальше! Хочу просто лежать и болеть. Что и делаю. Возвращаюсь в комфортную спальню. Где задёрнуты жалюзи. Где так приятно меня обнимает постель. И даже подушка ещё до сих пор хранит запах Витали…

Тут телефон дребезжит. Отключился режим «не беспокоить»? Жаль! Надо было продлить до полудня. Я нехотя думаю: «Может, не брать?». Ну, кто там ещё может быть? Наверняка, не с работы. На кой чёрт я им сдался? Виталя подавно не станет звонить. Каково же моё удивление, когда на экране смартфона я вижу её.

Откашлявшись, делаю вдох. Отвечаю:

— Алло!

— Костя? — журчит голосок. И я понимаю, как сильно скучал! Закрываю глаза и валюсь на подушку. Буду слушать его с закрытыми глазами.

— Костя на проводе, — отвечаю в шутливой манере. Сквозь боль в голове я способен шутить!

— Ты на работе сейчас? У меня к тебе дело! — вставляет Виталя.

— Я…, - я пытаюсь понять, как лучше ответить ей, «где я», — Я на работе, а что?

Решаю придать себе веса в её глазах. Но эта потребность выходит мне боком. Виталя бросает:

— Я еду к тебе в институт! Нужно поговорить!

Она за рулём. Слышу гул на заднем плане. О, Боже мой! Нет! Только не это…

— А… Нет! Я не на работе. Я дома сегодня. Это я так сказал… По привычке. Я в смысле, дома работаю. Вот и сказал.

«Ох, тону я тону», — попрекаю себя. Это ж надо было так вляпаться. Не дай боже, она уже там. Ей расскажут! Как пить дать, расскажут.

Но Вита бросает, слегка удивлённо:

— Ты дома? С чего был? А впрочем… Какая мне разница! Так даже лучше. Так вот, я приеду сейчас.

— А что за срочность? — пытаюсь понять. Представляю, как выгляжу. А уж как пахну… В таком виде встречать Виталину нельзя. А встать, даже ради того, чтобы выглядеть лучше… Смогу ли?

— Дело касается Майи! — бросает она.

В голове проясняется. Майи? Какие такие дела могут касаться её? В мыслях разное… Вита сказала ей, кто её папа. А Майка… Что Майка? Рассорилась с ней? Отреклась от обоих? Хотела свести счёты с жизнью? О, Господи!

— Она жива? С ней всё в порядке? — тороплюсь уточнить.

И поднявшись достаточно резко, получаю мощнейший космический бум. В голове млечный путь. Столько звёзд, что ладони не видно.

— Физически, да! А вот душевно… Я бы не была так уверена, — усмехается Вита.

И я не берусь выяснять, что к чему. Вопрошаю единственно:

— Ты уже близко?

— Ещё минут двадцать, а что? — её голос становится едким, — У тебя будет время, чтобы выгнать Милану. Ей это слышать не обязательно!

— Милану? О чём ты вообще? — удивляюсь.

Но Вита уже отключилась. Я делаю выдох. Понимаю, что надо собраться и встать. Звонок в дверь застаёт меня в ду́ше. Когда я, намылившись, тщательно мо́ю подмышки. Как будто от запаха мыла она не учует другой.

Наконец-то она открывает ключом. Догадалась, ну надо же! Выхожу, завернув вокруг бёдер полотенце.

— Оденься, Шумилов! — взрывается Вита. Я нахожу её в кухне. Она напряжённо глотает из чашки. Что ли тоже пила накануне?

— Прям так? — говорю. Раньше моя нагота не смущала её. А теперь не по вкусу. Привыкла к тому волосатому телу, которое, видимо, рядом ночует. Ну, что же! Я вне конкуренции.

Натянув на себя шорты и футболку, выхожу к ней одетым. Виталя сидит за столом.

— В общем, дело — труба! — говорит.

Я опускаюсь с другой стороны, забираю назад непослушные волосы. Надо бы стричься! Уже всё равно, что в самый разгар летней сессии. Приметы все по боку. Я вне игры.

— Говори, не томи, — тороплю.

— В общем, Майка влюбилась! — произносит с усмешкой.

— И всё? — хмурюсь я. А я-то думал! — Влюбилась, ну это же здорово?

— Ты не знаешь, в кого! — продолжает она.

Не слишком внимательным зрением я замечаю, что Вита надела серёжки. Те самые, которые долго лежали в её закромах. Она берегла их! Боялась меня уязвить, но и расстаться с ними не смогла. А теперь они снова красуются в ушках. Так, словно и не было всех этих лет…

— В своего преподавателя. Ты представляешь? Он даёт ей не только уроки писательства, но и любви, — слышу её возмущённое.

— Преподаватель? Ну… всякое в жизни бывает, — отвечаю. Уж мне ли не знать?

— Шумилов! Ему сорок семь, — произносит Виталя. И вот эта инфа зацепляет меня куда больше.

— Он старше меня? — удивляюсь такому.

— Представь себе, старше! И меня и тебя, вместе взятых, — парирует Вита.

— Вместе взятых, тогда ему должно быть уже девяносто, — смеюсь я в ответ.

— Тебе смешно? Костя! Серьёзно? У тебя дочь с ума сходит, а тебе смешно? — Виталина встаёт. Сцепив руки на груди, подходит к окну. Смотрит на двор.

Сколько раз она также стояла, возмущаясь чему-нибудь. Ругая, к примеру, меня, или Тошу. Любимая поза. Стоять, сцепив руки, и глядя во двор.

— Вит, ну, может быть, ты драматизируешь? Может, всё не так плохо? И вообще! Откуда ты знаешь? Она сама рассказала тебе?

Виталя в ответ излагает мне версию минувших событий. О том, как она собиралась лечь спать, а тут двери открылись. И в квартиру вломилась влюблённая парочка.

— Они почти сделали это в прихожей! Какое-то блядство, ей богу! — роняет она.

— В одном предложении соединить слова «блядство» и «бог», можешь только ты, — приглушённо смеюсь.

— Шумилов! — взрывается Вита.

Я морщусь от боли.

— Ты пил? — вопрошает она. И ведёт носом так, как свойственно было Капустину. Когда тот учует еду. А Вита сейчас чует нечто другое, — От тебя перегаром воняет! О, боже мой! Ты что, с бодуна?

Она открывает одну сворку окна целиком, чтобы впустить свежий воздух.

— Ну, прям так уж? Задохнулась как будто бы, — бурчу себе под нос.

— Шумилов, ты на глазах деградируешь, — поражённая этим, язвит, — Так тебя скоро с работы попрут!

Про себя отмечаю: «Уже». А вслух говорю:

— Не думал, что тебя так волнует.

— Меня волнует другое! А именно то, что тебе наплевать на тот факт, что дочь сходит с ума, — распыляется Вита.

Ветерок, что идёт из окна, шевелит её волосы. Она как Ассоль, что стоит на корме. И ждёт свой корабль с парусами…

Засмотревшись, я долго молчу.

— Хотя, конечно! Тебе всё равно.

— Почему всё равно? — говорю.

— Потому! Что она…, - Виталина, начав, осекается на полуслове.

— Ну-ну, продолжай, — усмехаюсь, поняв, о чём речь, — Потому, что она — не моя, а его?

— Я этого не говорила, — отвечает она, понизив голос.

— Но хотела сказать именно это, — завершаю я фразу.

— Откуда тебе вообще знать, что я хотела сказать? — восклицает она, повернувшись ко мне. Сквозь стекло смотрит так, что мне стыдно.

— Я мысли читаю, — говорю, опираясь спиной о прохладную стену.

Кухонная штора парит над окном. Вызывая всё те же книжные ассоциации. Ассоль, паруса, ожидание чуда…

Я, подумав, решаю спросить:

— Он женат?

Вижу, как Вита в лице изменилась:

— О, Боже! А я ведь даже его не спросила об этом. Но…, - она жмурится, трёт переносицу, — Кольца не было, нет! Я точно помню, что кольца на нём не было.

— Нуу, — я тяну, — Это ещё не гарантия. Может у вас с ней семейная тяга к женатым?

Лицо каменеет за гладью стекла. А рыжие волосы как у Медузы Горгоны.

— Я не намерена выслушивать оскорбления в свой адрес, — цедит Виталя, — Я пришла для того, чтобы тебе сообщить! Майя, скорее всего, обратится к тебе за советом. Уж будь добр, посоветуй ей что-нибудь дельное.

Она говорит это так. Мол: «Что с тебя взять?».

— Ты ей сказала? — бросаю.

— О чём? — осекается Вита.

— О том, кто её настоящий отец.

По взгляду я вижу, что нет. И боль на мгновение отступает. Даёт передышку! Тот факт, что она не сказала — лишь временный. Не сказала сейчас, так расскажет потом. Всё равно ведь расскажет. Если будет с ним жить.

— А ты хочешь, чтобы я ей сказала? — неожиданно Вита глядит на меня сквозь стекло. Так глядит, что меня лихорадит.

— Я… Нет! Не хочу, — отрезаю. Надеюсь, она уточнила не просто «для галочки»? Надеюсь, моё мнение имеет хоть какой-нибудь вес для неё?

— Хорошо, — опускает глаза. Вскинув руку, глядит на часы, — Мне пора!

Поднимаюсь, хочу проводить. У порога она добавляет:

— Кость, ты ведь можешь узнать? По научным каналам. Кто он такой, этот Немов Борис Давыдович. Он сказал, что он — профессор, заслуженный критик и член союза писателей.

— Заслуженный член? — уточняю.

— Чего? — поднимает глаза на меня. Зелёные, как свежий майский газон. Стоит сказать, изумруды ей очень к лицу. Ведь и правда, идут! Отчего не носила?

— Ну, это шутка такая, — говорю я, смутившись, — Не бери в голову.

Она продолжает смотреть. И мне хочется к ней прикоснуться. Как сильно! О, Господи! Вита! Как долго смогу я прожить без тебя?

— Ну, ладно, — бросает она, и, поддев ложечкой пятку своих мокасин, суёт внутрь ножку, одетую в белый носочек. Вита — поклонница белых носков! У неё своеобразная фобия. Она не любит ходить босиком, даже летом. Раньше ходила, демонстрируя свой педикюр. А теперь… Только я мог его оценить. Раньше мог.

— Ты не хочешь продукты забрать? — торопливо ищу я предлог, чтобы хоть немного её задержать на пороге.

— А разве там что-то осталось? — улыбается Вита.

— Осталась, конечно! — бросаю, — Форель и курятина.

— Оставь себе, — отвечает она, — Сваришь суп.

«Да я ещё тот не съел», — думаю. Вот сегодня бульончик пойдёт мне на пользу.

— А ты голодна? Может быть, пообедаем вместе? — усердно ищу я зацепку.

Она усмехается:

— Нет, уж! Спасибо. Терпеть не могу суп из курицы.

— Как? Почему? Ты ведь раньше любила его, — хмурю брови в ответ.

Покачав головой, Виталина вздыхает:

— Шумилов, твоя непосредственность раньше меня забавляла. Сейчас же она раздражает меня.

«Непосредственность», — думаю я. И, причём тут моя непосредственность? Что, лучше быть посредственным? Впрочем, эти два слова не являются антонимами. Непосредственность — это умение быть откровенным. А посредственность — это обычность.

Пока размышляю, Виталя уходит:

— Полы помой дома! — бросает она напоследок.

— Помою, — проводив её взглядом, не дожидаясь того, пока лифт увезёт её прочь, я затворяю дверь нашей квартиры. Хотя бы какая-то радость! Моя дочка влюбилась. Неважно в кого.

Майка пропала с радаров. Не звонила ни мне, ни Шумилову. Второй день игнорирует наши звонки. Понимаю, обижена! И желает меня наказать. Но мириться с таким поведением дочери я не намерена. Приехав к общаге, доложив коменданту о том, кто я есть, прохожу и стучу в их совместную дверь.

Внутри заседает Марина Крапивкина. Точнее, пакует вещички.

— На море собралась? — говорю я с улыбкой.

Маринка, увидев меня, подавляет возникший в глазах преждевременный страх. Но я замечаю его! И «мотаю на ус».

— Ой, тёть Вит! Здравствуйте! — восклицает, кладя на постель сарафан.

Я, оглядевшись, вздыхаю:

— Н-да, в тесноте, да не в обиде?

Я здесь была всего раз, когда Майка переезжала от нас. Стоит заметить, с тех пор здесь много чего изменилось. Для себя отмечаю двойные гардины. На столе стоит ваза с цветком. Правда, тот растерял лепестки и засох! Но в целом в комнате чисто, нет разбросанных трусиков. Хотя, здесь живёт пять девчонок. Одна из которых — моя своенравная дочь.

— Да, привыкли уже, — пожимает плечами Крапивкина.

Марина — приезжая. Так что общагу ей дали заслуженно. Это моя — подселенец из местных.

— Уютно у вас! — я решаю начать с похвалы.

— Ну, стараемся, — смущённо кивает Марина.

Я, оглядев все кровати, ищу хоть какой-то намёк. Хоть какую-то тряпку, из тех, что успела увидеть на дочери. Из тех, что купила сама. Хотя, она редко носит то, что я ей покупаю! У неё свой «особенный» вкус.

— А чего ты одна? — говорю.

Марина, копаясь в своей косметичке, избегает смотреть мне в глаза:

— Алина и Дашка экзамен сдают. Танюха сдала и урыла к родителям. А Викуся… Она… В общем, с парнем гуляет.

— А подруга твоя? Моя дочь, — отпускаю подсказку.

Спина застывает под белой коротенькой маечкой. Марина бросает:

— В институте, наверно, ещё. У неё два экзамена.

— И оба у Немова, — добавляю весомо.

Я нарочно звонила в её институт. Уточняла, сдала ли Шумилова сессию? Мне сказали, осталось всего два экзамена профессору Немову сдать, и будет свободна, как ветер.

Марина, увы, не спешит помогать. Она продолжает молчать и терзать косметичку. Доставая из тайных глубин то помаду, то блеск, то румяна.

Я подхожу и встаю у окна, чтобы свет падал ей на лицо. Марина заметно напугана. Решаю её подбодрить.

— Марин, ты очень хорошая подруга! Но тебе трудно понять, каково мне сейчас. Ведь я — мать! Я волнуюсь! Она не звонит второй день. Как мне быть, вот скажи?

— Я…, - выдыхает Марина, — Не знаю.

— Хорошо, — я сажусь на одну из кроватей, на которых ещё накануне спала моя дочь. Это странно, что Майкины вещи отсутствуют. Даже намёка на то, что она здесь спала, незаметно, — Ничего, подожду!

Закинув ногу на ногу, я сцепляю пальцы в замок. И наблюдаю в окно, как по веткам ближайшей берёзы струится июньская жизнь. Воробьи и синички поочерёдно садятся на краешек ветки, чирикают что-то, как будто общаются между собой.

Крапивкина тоже садится на свой сарафан, что лежит на постели.

— Майя съехала, — сообщает она.

Я застываю, гляжу на неё во все глаза:

— Как это съехала?

— Ну, вот так, — произносит Марина, — Собрала вещи вчера и ушла.

— И… куда? — уточняю, хотя уже знаю ответ.

Крапивкина медлит. Хотя, по глазам вижу, знает! Хочу надавить, но она стонет жалобно:

— Тёть Вит! Не вынуждайте меня быть стукачкой! Я, правда, не знаю, куда. Она мне адреса даже не написала. Говорит, потом сообщу!

Игнорирую просьбу:

— К нему? Она съехала к Немову? И будет сожительствовать с ним?

Гнев возрастает в груди с каждым сказанным словом. Моя дочь будет жить с престарелым профессором. Хотя, престарелым его трудно назвать! Он и на вид моложав. И по возрасту, всего лишь на год старше Шумилова. Но он не стар для меня. А для Майки — избыточно стар. Несусветно!

— Нет, тёть Вит! Вот точно не с ним. Он ей хату, скорее всего, уже снял, — возражает Крапивкина.

— Аааа, — принимаю на веру, — Так он, значит, женат? А дома жена и дети?

«Боже мой», — думаю. Неужели она повторит мой проторенный путь? Пойдёт по той же дорожке? И станет любовницей взрослого дяди? Вот только мой Богачёв был старше меня на двенадцать лет. А этот Немов годится в отцы моей дочери.

— Нет, разведён, — изрекает Крапивкина.

«Так почему же, не селит её у себя? А снимает квартиру? Живёт небогато? Стыдится её приводить?», — желаю спросить.

Но Марина, почувствовав мой интерес, добавляет:

— У него дома ремонт. Так Майя сказала.

Я выдыхаю. Кошмар! Это просто немыслимо. Как теперь быть? Как отвадить его от моей глупой Майки?

— Ну, — говорю, — И давно это длится?

Маринка опять напрягается.

— Просто кивни, — говорю, — Год? Два? Три?

Подскочив, она снова берёт своё летнее платье. Начинает его изучать, отвернувшись спиной. Наверно, так легче? Легче озвучить мне правду? Ну, что ж! Потерплю.

— Давно, почти с первого курса, — слышу ответ. И реагирую молниеносно:

— Что?

— Ну, в смысле…, - добавляет она, — Он на неё сразу глаз положил! Я Майке так и сказала, что он на тебя так и смотрит!

— Как «так»? — уточняю я эту деталь.

— По-мужски, — отвечает Маринка.

У меня вырывается нервный смешок. Ну, ещё бы! Ведь он же мужчина? А она — ещё девочка. Это сейчас ей уже… а точнее, всего лишь, двадцать один год. А тогда, на первом курсе, ей было всего девятнадцать. Подумать только! Ребёнок. А ему уже было за сорок. И он на неё — «по-мужски».

— Майка хочет писателем быть, — произносит Крапивкина, — А он говорит, что у неё недостаточно жизненного опыта.

— Чудесно! — роняю с усмешкой, — Так значит, вот чем он занят? Обогащает её ценным опытом? Ну-ну! Всякий писатель должен пережить несчастную любовь. Как говорится, нет Музы там, где нет слёз.

Говорю так, будто знаю на собственном опыте. Хотя, от писательства я далека.

— А мне кажется, у них всё серьёзно, по-взрослому, — преисполненный нежной романтики, голос Марины, мне кажется совсем неуместным сейчас.

— Ну, то, что по-взрослому, я поняла! Главное, чтобы предохранялись, — вспоминаю я тот эпизод, что случился недавно. И то, какой шок получила, поняв, что к чему.

— Ды… я не о том! — возражает Крапивкина, — Типа, чувства и всё такое.

— Вот именно, типа! — я хмыкаю. Вы подумайте, чувства у них! — И что? Что она собирается делать? Может быть, он ей замуж предложит?

— Я не знаю, тёть Вит! — произносит Маринка, — Майя такая скрытная стала в последнее время, пипец.

— Пипец, ещё какой! — соглашаюсь я с ней, — Такой пипец, что аж жутко! Вот где искать его? Этого вашего Немова?

«В институт пойду», — добавляю уже про себя. Но это будет крайняя мера. Пойду и признаюсь декану во всём. Или, чего уж там? Прямиком пойду к ректору! Пускай его отстраняют за связь со студенткой.

— Ну, мы типа в клуб собирались. И там, может, встретимся с ней. Но это не точно! И он там бывает достаточно часто, — выдаёт с потрохами Маринка.

Я вдохновлено «мотаю на ус»:

— А в какой? Клуб, какой?

— Ну, это не клуб. Это бар! Ломоносова, знаете? — вопрошает Крапивкина.

Я удивляюсь. Но хочу козырнуть интеллектом:

— Конечно! А кто же не знает его? Михаил, кажется… Васильевич…

— Да нет же! — смеётся она, — Это бар! «ЛомоносовБар». Так и называется.

— А…, - ощущаю себя совершенно отсталой. Да откуда мне знать? Я по барам давно не ходок.

— Значит так, — говорю, — Ни слова о том, что я приходила, понятно?

Маринка вздыхает:

— Тёть Вит! Ну, так она меня первой убьёт!

— Вот именно, — я поднимаюсь. Ещё раз поглядев на постель, где когда-то спала моя дочь, говорю, — Хорошо потусить! Или как там у вас говорится?

— Ага, — слышу вялый Маринкин ответ. Видно, стыд накатил, что она проболталась? И теперь про себя измеряет: не взболтнула лишку? А если взболтнула, что сделает Майка? Убьёт, или будет пытать?

Усевшись в машину, я гуглю. Действительно, есть такой бар! Открылся в 2010 году, и на данный момент он едва ли не самый известнейший в Питере. Но откуда мне знать? Я, кроме нашей кафешки, давно не бываю нигде. В ресторан вместе с Костей ходили. Но, то ресторан! А не бар, где тусуются всякие странные личности.

Прижимаюсь к сидению. Смотрю на ступень, где разлёгся большой рыжий кот. Вот бы и мне так, на солнышко! И чтобы не думать вообще ни о чём…

Выдыхаю. Набиваю новый запрос в поисковой строке:

«Что одеть в ночной клуб…».

Поисковая система даёт мне подсказки:

«…женщине 40 лет», — как ни прискорбно, но это она обо мне.

Ну, что ж, подскажи подходящий наряд! На фото две крайности: либо совсем престарелые тётки, как в фильме «Старушки в бегах». Либо распутные милфы! Но это не я.

Дома я первым делом берусь комбинировать образы. Капустин глядит с интересом.

— Тебя не возьму! — говорю, — Туда с собаками не пускают. Наверно.

Склонив свою рыжую мордочку на бок, он как бы интересуется:

— А кого ты возьмёшь? Пойдёшь в клуб в одиночку?

«Сниматься», — как говорила Милана. И чего это я вспомнила о ней?

Из всего многообразия тряпок решаю надеть тёмно-синие джинсы. Кто знает, вдруг у них в этом клубе бардак? Полосатую маечку, синий пиджак. Изумрудные серьги оставлю в шкатулке. Не хватало ещё потерять!

«Господи, я как в последний путь собираюсь», — думаю, надевая взамен золотым — бижутерию. Стильную, стоит сказать! Завершением образа служит кремовый клатч и кроссовки такого же цвета.

«Вполне современно, свежо», — изучаю себя в большом зеркале. Правда… Плохо себе представляю, как буду вести себя там. Не стоять же у входа, подобно секьюрити? В прежнее время я бы позвала Милану. Такая авантюра пришлась бы по вкусу. Ей, больше, чем мне! А теперь кого звать?

Я сажусь на диван. Выдыхаю. Одной идти стрёмно и стыдно! Кто знает, какой контингент в этом баре. Не хватало проблем заиметь. Будто мне их итак недостаточно?

На смартфоне мелькает Шумиловский номер. В конце концов, он же отец! Вот пускай принимает участие. Почему я должна всё одна?

Набираю его. Отвечает практически сразу:

— Вита! Привет! Я только хотел позвонить. Спросить, как дела…

— Костя, ты чем-нибудь занят сегодня? — спешу я прервать этот долгий поток оправдательных фраз.

— Ну… как обычно, — бурчит он, — Работой, делами.

Видно думает, я собираюсь его нагрузить.

— Короче, всё отложи на потом! Мы идём в клуб, — говорю.

— Ты серьёзно? — спустя пару секунд уточняет совсем другим тоном.

Я подавляю своё раздражение:

— Не обольщайся, Шумилов! Будем выслеживать там нашу дочь и её престарелого хахаля.

— Я за любой кипишь, Виталь! А во сколько и где? — уточняет с готовностью.

Наверное, думает, я угощу чем-нибудь? Не дождёшься!

— Какая разница, — фыркаю я.

— Действительно, мне никакой, — соглашается Костя на том конце провода.

— Ломоносов Бар, встретимся возле входа в девять вечера, — оглашаю «пароли и явки».

— Ты сама доберёшься туда, или… тебя подвезут? — изъясняется он витиевато. Подвезут? Он имеет ввиду Богачёва?

— Пешком дойду, он в пешей доступности, — говорю нарочито серьёзно.

Шумилов сдувается:

— Ясно, — а потом уточняет, — А что мне надеть?

Ну, конечно! Ведь я не оставила ни указателей, ни записочек. Что и с чем надевать. И как он вообще одевается сам? Где находит носки? Или ходит без них?

— Надень что-нибудь, — говорю, — Только чистое.

— Ну, само собой! — удивляется он, — А ты… может, платье наденешь? Ну, помнишь, такое, с воланчиком?

— Шумилов, отстань! — я смотрю на свои ноги, одетые в джинсы, — Это не свидание.

— А что это? — хмыкает он.

«Это миссия», — думаю я. И, надеюсь, она выполнима.

Витка позвала меня в клуб. Ведь это что-то, да значит? «Мы будем выслеживать там нашу дочь», — само предложение это звучит так заманчиво. Пускай назовёт как угодно! Но сам факт того, что она пригласила меня, воспринимается мною, как знак. Так что я собираюсь особенно тщательно.

Что надеть? Что надеть? Перебрав кучу маек, я останавливаю свой выбор на той, что давно не носил. Просто не было повода! Она слишком уж вычурна, чтобы носить в институт. Даже просто ходить в ней по городу стыдно. Ткань цвета мокрого асфальта. На ней яркая надпись, название рок-группы. Выглядит так, будто я — их фанат. И пускай! Зато очень эффектно и круто.

Надеваю дырявые джинсы. Вита бы точно сказала, что мне «не по возрасту» такое носить. Я становлюсь похожим на хипстера лет сорока. Ну, и пускай! Хипстеры могут быть какого угодно возраста. Ведь это не стиль. Философия! Состояние души, так сказать.

Выходя из дома, я ощущаю давно позабытый мандраж. Так, словно иду на свидание.

— Это не свидание! — звучит в голове Виткин голос. А что же это, по-твоему? Двое людей, разнополых, пока ещё связанных узами брака, идут в ночной клуб. Свидание и есть.

На такси добираюсь до места. Где уже стоит масса людей. Строгий ценз в лице двух секьюрити пропускают их парами внутрь. Я ищу глазами мою ненаглядную. Хочу увидеть её в платье! Она надевает их редко, по случаю. Но разве это не случай надеть?

Обожаю её аккуратные ножки. И понять не могу, зачем прятать такое богатство под брюками, джинсами? Но стоит заметить, мужские наряды ей тоже к лицу! А стройные ножки должен видеть супруг, и никто иной. Правда, супруг тоже давненько не видел её стройных ножек. Соскучился сильно! Аж сердце стучит…

Вот она! Рыжик. Стоит, напряжённо глядит на часы. Конечно же, в брюках! И маечке в стиле «тельняшка». Вижу её между полами синего пиджачка. Прижимает свою миниатюрную сумочку к боку и внимательным взглядом сканирует горстку людей.

Все нарядные, модные. Кто во что горазд! Понимаю, что выгляжу очень уместно, в аляпистой майке и джинсах. И щетина, которую я отрастил за два дня тоже в масть. И плотный пучок из волос на затылке. Теперь я могу их собрать целиком, а не как в причёске «Мальвина», когда нижняя часть остаётся висеть.

Держу пальцем джинсовку на правом плече. Подхожу.

— Ну, привет, незнакомка!

Витка пугается. Но быстро берёт себя в руки. Наверное, думала, кто-то решил подкатить?

— Шумилов? — окинув взыскательным взглядом, она произносит, — Ну, ты и вырядился!

— А чего? Вроде всё в одном стиле? — я смотрю на себя сверху вниз.

Она, закатив свои глазки, бросает:

— Идём! Хоть бы нас пропустили.

— Не волнуйся, ведь ты же со мной, — усмехаюсь.

Она опять смотрит так, будто именно моё присутствие рядом ставит под сомнение факт того, что нас с ней пропустят.

Но нас пропускают безропотно. Войдя внутрь знаменитого бара, мы какое-то время стоим, привыкая к такой обстановке. К отсутствию света. Который внутри заменяют светодиодные лампы. Царит полумрак. Атмосфера волшебная.

— Вот это стилистика! — произношу.

На входе встречает Ильич. А точнее, скульптура, одетая в клубный пиджак. И почему здесь Ильич, а не Ломоносов? Ведь клуб же назван в честь Ломоносова?

— Смотри, даже Ленин оделся, как рокер! — толкаю Виталю плечом.

Мы бредём в направлении бара. По пути изучаем «жилой интерьер».

— Я бы сказал, этот стиль называется лофт, — говорю.

Стены кирпичные, свет фиолетовый. Всюду скульптуры из белого мрамора. Здесь не только Ильич! И другие. Постамент возле лестницы с надписью Concept умещает большой мотоцикл. Словно кто-то решил его здесь припарковать, чтобы выпить за стойкой.

— А там что? — я киваю на лестницу.

Вита в ответ пожимает плечами:

— А я знаю? Я здесь не была!

— Ну, вот и узнаем! — повышаю я голос, гляжу на большую трехглавую люстру с хрусталиками. Такая была у нас лет двадцать тому назад.

— Майю ищи! — призывает Виталя.

Людей прибывает всё больше и больше, и нас оттесняют к подножию лестницы. Я, внимательно глядя на тех, кто пришёл, пытаюсь узнать свою дочь.

Ухватив меня за футболку и вынудив ближе склониться к ней, Витка кричит мне на ухо:

— Нам нужно разделиться!

Музыка стала играть чуть погромче, да и шум голосов нарастает вокруг. И мне уже трудно услышать, не то, что её, но даже себя самого.

— Эт зачем? — говорю, прижимаясь к её волосам.

— Так будет быстрее! — отвечает Виталя. Её пальцы до сих пор сжимают мою футболка, как будто боится меня отпускать, но голос уверенно произносит, — Иди наверх, а я тут останусь. И буду смотреть на тех, кто приходит.

— Я не оставлю тебя! — говорю.

Подняв на меня вопросительный взгляд, она усмехается:

— Шумилов! Я — взрослая девочка. Справлюсь!

Контингент разнообразный. Но я бы сказал, что мы в этой массе не самые старшие. Скрепя сердце, оставив Виталю одну возле стойки кишащего бара, поднимаюсь наверх по изогнутой лестнице. Там моему любопытному взору открывается клуб.

«Искать нужно рыжие волосы», — думаю я, блуждая глазами по лицам, фигурам. Но как различить в этом свете, кто рыжий? Они все фиолетово-розовые! Наверно, я тоже.

К слову, здесь, наверху, обстановка куда откровеннее. Танцпол, диско шар отражает свет множеством граней. По бокам от площадки, на сценах — шесты.

«Даже так?», — удивляюсь я мысленно. Будет стриптиз?

Диджей заседает за пультом. Миксует хиты. Никогда не любил эту клубную музыку! Шумно здесь, людно и душно. Да и Майки тут нет. Осмотрел всех и каждого.

Торопливо спускаюсь назад. Дышу учащённо. Вдруг Виталя ушла? Снова бросит меня одного…

Отыскав её взглядом, я выдыхаю. А, пробившись к ней, кладу свою руку на талию. Заслоняю собой от людей.

— Не нашёл? — уточняет она.

Я машу головой:

— Неа!

— Значит, будем смотреть, кто приходит. Вон оттуда вход видно лучше всего, — говорит, призывая меня занять место поближе к двери.

Я тяну за собой, пробивая нам путь между тех, кто стремится скорее напиться. Виталя залазит на стул, я сажусь рядом с ней.

— Может, закажем чего-нибудь выпить? — бросаю.

Она неотрывно глядит на поток пребывающих. Рассеянно машет:

— Давай!

Я беру два коктейля. Джин-тоник — себе. Для Витали — какой-то тропический Бум, в претенциозном бокале с изогнутой трубочкой.

— Это что ещё? — хмурится.

— Попробуй, узнаешь! — кричу ей на ухо.

Опасливо пробует, брови взлетают на лоб:

— С ананасом? — кивает.

— Угодил? — усмехаюсь в ответ. Предлагаю ей чокнуться, вскинув высокий стакан со своим крепким джином.

— Обойдёмся без этого! — хмыкает Витка и тянет в себя ярко-жёлтый коктейль.

— Мы на задании, — приглушаю я голос, смотрю острым глазом на горстку прибывших людей.

Замечаю «своих». А точнее, студентов! И спешу отвернуться. Не хватало ещё, чтобы они подошли поздороваться.

— Здравствуйте, Константин Борисович! Как вам отдыхается? Вы к нам вернётесь, или Чердынцев теперь навсегда вместо вас?

Не хватало ещё, чтобы Вита узнала всю правду. Надеюсь, меня оправдают. И рассказывать ей ничего не придётся. А уж если дойдёт до увольнения, то и смысла не будет скрывать…

Время идёт, я три раза ходил «за добавкой». Виталина пила «Blue Lagoon». Я — ром-колу. Теперь взял себе «Ломоносовский микс», ей — «American Pie». Решили испробовать всё их меню! Майки нет. Вита в стрессе. Оттого, очевидно, и пьёт.

— Обманули меня! Развели, как лохушку! — восклицает она, принимая коктейль, — Небось, в другом заведении сейчас сидят и хохочут на пару.

— Да, ну! Брось! — я пытаюсь утешить, — Может, и правда, хотели прийти? Не сложилось. А может, Маринка ей обо всём проболталась, и Майя решила вообще не ходить никуда.

— Пресловутая женская дружба! — вздыхает Виталя, говоря, скорее всего, о своей.

Я стыдливо смотрю на подставку для влажных стаканов. Конденсат сделал лужицу возле неё. Так какой же с них толк?

— Слушай, а я не жалею! — бросаю я, сделав глоток, — Когда бы мы с тобой ещё выбрались в такое место? Смотри, как здесь здорово!

— Здорово, — Вита вздыхает, — Но шумно уж очень!

В этот момент понимаю, что нужно в туалет. Вижу надпись и стрелочку. Опять же, светодиодные. Что в таком заведении как нельзя кстати.

— Виталь, посидишь? Я схожу в туалет! — опускаюсь на землю с высокого стула.

Она, подперев подбородок рукой, равнодушно кивает:

— Ага.

Стараюсь как можно быстрее. Почти не заметив всего, на что обратил бы внимание прежде! Например, недвусмысленный постер, где девушка явно ласкает себя. Крылья ангела, так живописно парящие в небе, на фоне стены. Где уже образовалась стихийная фотозона! Карикатура на Шнура, вокалиста рок-группы. И надпись с хештегом #впитерепить. Всё это вскользь…

Сделав дело, иду в направлении бара. И вижу… Виталя сидит, беззаботно общаясь с другим. Мужичонка занял моё место! Расставил колени. А Виткины ножки аккурат умещаются между его растопыренных ног.

«Вот вертихвостка!», — рычу про себя. Продвигаюсь, толкая локтями народ.

— Парень! — кричу ему на ухо, — Ты моё место занял!

Наблюдаю, как Вита отводит глаза. Мол, это не я! Это — он. Сам подсел. Сам пускай отвечает. Коктейля в её бокале осталось на пару глотков. Вероятно, уже напилась? Раз ведёт себя так неразборчиво?

— Чего? — слегка хамовато бросает её «кавалер».

— Того! — отвечаю я в той же манере. Хватаю Виталину правую руку. Хотя она изо всех сил пытается мне помешать.

Парень уже вознамерился встать и начистить мне рожу. Защитить, так сказать, честь выбранной им дамы сердца. Ага, как бы ни так! Соединив наши пальцы, я демонстрирую пару колец. Обручальных. Хорошо, что она не удосужилась снять своё раньше срока.

Он оседает на стул. Разочарование явно читается на физиономии.

— Ну, сорян! Я не знал, — произносит, с укором глядит на неё. Обманула! Коварная рыжая бестия.

Я сажусь на освобождённый им стул.

— Ну, и как это называется? — говорю, отодвинув напиток, оставленный им.

Виталя молчит, вздёрнув носик.

— Ты о чём говорила с ним, а? — формулирую я. Зная заранее, что ответа не будет.

Вдруг, вспыхнув всем своим существом. Зарумянившись от духоты и коктейлей, она принимается дёргать свой палец. Я не сразу понимаю, что она собирается сделать. А поняв, ощущаю такую безмерную боль…

Но кольцо не снимается! Вита изо всех сил пытается избавить себя от него. Словно оно натирает ей руку. Суёт палец в рот, облизнув, снова и снова пытается снять. И глаза уже влажные! Вот-вот заплачет.

Позади раздаётся какой-то фальшивый вокал.

«Только этого нам не хватало ещё», — сокрушённо молчу. Караоке!

Виталина сидит, отвернувшись. Наверное, плачет? Поток пьяных слёз не унять.

Отслушав бездарную песню какой-то девчонки, я поднимаюсь со стула. Меня посетила безумная мысль! Наверно, я тоже изрядно надрался? Раз помышляю об этом. Но тут одно из двух зол: либо пан, либо пропал. И третьего не дано! В конце концов, надо попробовать. Давненько не пел. Только в ду́ше! В душе́ тоже пел много раз.

— Вит, у меня для тебя есть сюрприз, — говорю я, приблизившись к ней. Ощущая, как дуновением ветра, её нежный запах рождает в душе непомерную тягу. Желание быть рядом с ней. Извиниться. Утешить. Желание как-то её удержать…

Продираюсь «сквозь тернии к звёздам». Сквозь толпу незнакомых людей. Всем охота попеть и попить! Но мне это жизненно нужно.

Здесь очередь. Я объясняю двум пьяным девчонкам, что мне для жены. Парню, который уже вознамерился выступить, даже даю пару сотен.

— Прошу, пропусти! Мне позарез надо! Прям щас! — умоляю его.

В итоге, пробившись к микрофону, я торопливо берусь перелистывать репертуар. Есть! Это знак. Отыскал. Выбираю знакомую песню. Закрываю глаза и молюсь, чтобы Вита осталась сидеть возле стойки. Ведь если она убежит, то мой подвиг напрасен…

Помню, как раньше она говорила, что именно эта песня у Кузьмина — самая лёгкая. Якобы куплеты он «шепчет». Зато на припеве даёт осознать глубину своих чувств. Вот и мне нужно также! Когда подпевал, пытаясь копировать голос певца, она удивлялась тому, как похоже. Но… Как же давно это было! Уже и не вспомнить.

Пытаюсь припомнить. И слыша аккорды вступительных нот, подношу микрофон к пересохшим губам:

— В твоих глазах печать греха,

Представляю себе изумрудную топь её глаз…

— Оооо, как она нас… разделяет,

И боль предстоящей разлуки терзает меня…

— И скорби ты не разделяешь,

Я почти говорю в микрофон…

— Любовь, как старая труха.

О, нет! Это не про нас, моя милая! Моя любовь всё также горит, всё также трепещет…

— Я по осенним мягким тропам,

Иду, не думая, куда,

Потому, что все мои пути, все дороги мои, ведут к тебе…

И растекается вода,

Весенним паводком неловким.

Набираю в грудь воздуха, и вместе с болью тону в этой грустной мелодии:

— Когда меняяааа ты… позовёооошь,

Боюсь, тебя яааа… не услыышууу,

Так громко дождь стучииит по крышеееэээ,

Всё тот же запеваааала доооождь,

Запеваалааа доооождь,

Запевала дождь,

Твой дождь…

Я смотрю на экран, где появляются эти стихи. Хотя знаю их наизусть и могу петь с закрытыми глазами. Я просто боюсь оглянуться! Боюсь не увидеть тебя там, за стойкой. Один опустевший стакан. Пока не вижу, я верю, ты здесь. Я пою для тебя. Без тебя моя песнь оборвётся…

— В твоих глазах опять упрёк,

И снова вижу глаза, упрекающий взгляд, каким он в последнее время всегда остаётся…

— Как ты меня не понимаешь,

И скорби ты не разделяешь,

Я скорблю по тебе, по тому, что утеряно…

— Я, как и прежде, одинок.

Не оставляй меня, Вита! Молю. Я знаю, что будет непросто. Я знаю, мы всё одолеем. Мы, вместе. Вдвоём. Ты и я…

Когда наступает момент, где в песне звучит саксофон. Я замечаю кольцо из танцующих пар. Моё пение так вдохновило гостей пресловутого бара, что меня окружили влюблённые парочки. А где же пара, моя? Ещё там?

Обернувшись на выдохе, я устремляю глаза в закуток, где сидели мы с Витой. В промежутках танцующих пар вижу рыжие волосы, синий пиджак. Не мираж! Не иллюзия… Вита. Наши взгляды встречаются, и последний припев я пою для неё.

Всё другое — ничто. Декорации. Есть только мы. Ты и я. И незримая связь между нами…

— Когда меня ты позовёоошь,

Боюсь, тебя я не услыышууу,

Как громко дождь стучиит по крышеее,

Всё тот же запевала, доождь…

— звучит в моей голове голос. Но, почему-то не Кузьмина, а… Шумилова. Странно! Но ведь во сне всё возможно…

Открываю глаза, шумно выдохнув воздух из лёгких. Пить охота, ужасно! Я вроде дышу еле слышно, а кто так сопит? Неужели, Капустин забрался ко мне на кровать? Хотя я его приучаю, что спать на кровати нельзя.

Затаившись, я слушаю. Чьё-то дыхание с присвистом, слышится сзади. Боюсь повернуться туда!

На двери витражи из стекла. И мне видно, что сзади лежит не Капустин. А кто? На полу вижу джинсы. Мужские. Мы же были с Шумиловым в баре? Майку мы там не нашли. А что делали? Пили. И пели. Я, кажется, тоже исполнила песню. Вот только какую, припомнить бы.

В голове возникает мой собственный голос, поющий:

— А мооожет, к чёрту любооовь? И это после того, как Шумилов исполнил Носкова:

— Я люблюю тебяяяаа! Это здоооровооо!

По-моему, мы с ним устроили певческий баттл. И весь клуб «Ломоносов» стоял на ушах! Все девочки пели со мной, а пацаны подпевали Шумилову…

Да, уж! Давненько мы так не кутили. Даже в юные годы не помню подобного. Но… Стоп! А что было дальше? Ну-ка, Дольская! Напряги свои, размытые алкоголем извилины.

Помню, мы пили текилу. И Шумилов ругался, что я делаю это не так, как положено. Там нужно: сначала лизать, потом пить, а уже после — заедать это дело лимоном. Мне же нравилось делать наоборот! Сперва съесть лимончик, потом опрокинуть текилу, а в конце «зализать». Даже бармен смеялся и разводил руками. Мол: «Ваше право». А Шумилов упорно пытался меня обучить! Профессиональное, видно, взыграло?

Дальше мы-таки засобирались домой. Пить устали и голос охрип! Шумилов забыл свою куртку. Замёрз. Белой ночью гулять вдоль Невы было холодно. Я предложила ему свой пиджак. Он с трудом натянул на себя, ради смеха. Это было, действительно, очень смешно! Я так сильно смеялась, что чуть не описалась. Пришлось возвращаться назад. И, пока я искала туалет в кулуарах гламурного бара, Шумилов пытался найти свою куртку. Бармен сохранил её, спрятал подальше. И вручил, опознав в нём «певца».

Дальше мы просто гуляли. Болтали о чём-то… Не помню! Помню, что уток кормили. В круглосуточном магазине купили буханку пшеничного хлеба. И крошили с моста. А потом он пошёл провожать меня, хотя я запрещала. Чего притворяться? Ведь ночи же белые! Но Шумилов заверил меня, что иначе нельзя и так принято. Парень после свидания обязан проводить свою спутницу до двери квартиры, где та обитает.

— У нас не свидание! — спорила я до последнего. А возле двери он стоял близко-близко… И жар, исходивший от тела, дурманил рассудок. Я разрешила войти потому, что он попросился в туалет.

— Ну, не писать же мне в вашем светском дворе? Ещё арестуют! За порчу имущества.

Но это была лишь уловка с его стороны. Попытка проникнуть в квартиру. А дальше…

Я жмурюсь, кусаю губу. Во рту сухо. Ужасно охота глотнуть что-нибудь. Что угодно! Хотя бы из крана воды. Поднимаюсь на цыпочках. Взгляд на смартфон убеждает меня, что Шумилов проспит ещё пару часов. Это как минимум. Если его не будить, а сегодня суббота, то он может спать до обеда.

И я вынимаю себя из постели, сую ноги в тапки, и голой иду в коридор. Прикрыв дверь, выдыхаю. О, Господи! Я и Шумилов? В постели и без одежды. Разве это должно удивлять? Но меня удивляет, как я допустила подобное? Бёдра нещадно болят. Любой фитнес-клуб не идёт ни в какое сравнение с сексом. С сексом, длиною всю ночь!

Закрываю ладонями стыд на лице. Лучше бы это был сон. Марафон длился долго. Следы «упражнений» повсюду! В прихожей разбросаны вещи. Моя сумочка жмётся в углу. И обувка лежит, как попало. Нахожу свои трусики здесь же, на вешалке… Кажется, первый наш «раунд» случился в прихожей. Шумилов меня прислонил… и вошёл. Кончил быстро! Потом извинялся. Сказал, что исправит оплошность.

Я говорила ему, что он должен уйти. А он… не ушёл! Подхватил и понёс в направлении спальни. А там… Боже мой! Чего мы там только не делали. Точнее, он делал со мной. Будто всё это время копил и смотрел извращенское порно. А, может оно так и есть?

Капустин лежит на диване. Подняв морду, сонно зевает. Я делаю жест не шуметь. Прикрываю дверь спальни. Иду умываться. Из зеркала в ванной глядит совершенно чужая мне женщина! Волосы спутались, тушь потекла. А на шее дорожка засосов! Она обрывается где-то в районе соска…

Закрываю глаза, предпочитая не видеть всё это. Вытираю остатки того макияжа, с которым ходила вчера. Чищу зубы, попутно глотнув из-под крана. Взбрызнув на них увлажняющим спреем, пытаюсь продрать свои волосы. И зачем я вчера уложила их муссом? Могла бы оставить как есть.

На кухне я делаю кофе, смотрю на часы. Из спальни ни звука! Точнее, сопение слышно, а значит, он всё ещё спит. Напиток немного бодрит. В голове всё равно непрерывная дробь. Нахожу аспирин, развожу, выпиваю. Ещё одну круглую таблетку оставляю ему, на столе. А рядом записку:

«Прости! То, что было вчера, ничего не меняет».

Комкаю белый листок. На другом вывожу:

«Давай сделаем вид, что ничего не было».

Да, уж! Казалось бы, что может быть проще?

Этот вариант отправляется следом за первым. На третий раз я подхожу основательно:

«Костя! Этот вечер был просто чудесным. Но давай будем считать, что это был наш прощальный вечер».

Добавляю, подумав:

«И наша прощальная ночь».

Прощальный! Звучит как-то грустно. Но это же правда? Зачем разводить суету? Мы же взрослые люди. И оба знаем, что вернуться назад не получится. Это нужно принять и забыть! Хотя… Я не знаю, как Косте, но мне будет сложно не думать об этом. Пока эта боль не пройдёт, пока на груди не исчезнут засосы…

Все мои вещи остались в шкафу, в спальне. Здесь только пижама. И джинсы, которые я «обронила» вчера. Надеваю футболку с лисятами, джинсы придётся надеть без трусов. Беру куртку с вешалки, утром прохладно! И, стараясь вести себя как можно тише, вывожу на прогулку Капустина. Заодно и проветрюсь сама.

Снаружи светло, слышно шелест листвы, звуки шин. Где-то птички щебечут, где-то люди болтают друг с другом. Мы с Капустиным вместе молчим. Я, набросив на плечи джинсовку, ощущаю, как тело знобит. Тру виски, ожидая, когда аспирин начнёт действовать. Когда я в последний раз так напивалась? Не помню! Ещё в институте, наверное.

С тех пор, как мы вместе с Шумиловым… Было однажды! Новый год отмечали с друзьями. Напились тогда все, и я в том числе. Толик тогда обзавёлся «солидной берлогой». Так называл свою трёшку. И очень гордился, что приобрёл её сам, а не на отцовские деньги. В какой-то момент своей жизни он осознал, что мужского в нём только писюн и большой кошелёк. Да и тот, не его, а папашкин! И стал вдохновенно копить…

Капустин опять копошится в траве. Раскопал неглубокую ямку. Я обращаюсь к нему, будто он понимает:

— Ну, и где твой обещанный лай? Что же ты не лаял вчера?

Подняв морду, он смотрит с вопросом.

— Да, ты! Ещё друг называется. Мог бы полаять, укусить, наконец? Сделать хоть что-нибудь!

Он, осознав, принимается лаять:

— Вав, вав!

— Ну, теперь-то уж что? — возмущённо гляжу на него.

Знобит ещё крепче. Я решаю надеть куртку, сую в рукава полуголые руки… И вдруг понимаю. Что я по-ошибке взяла не свою! Там висела моя, рядом с Костиной. И вот. Вся надежда на то, что Шумилов слиняет, пока я гуляю с собакой, рассеялась, словно туман в голове.

Правда, туман в голове не рассеялся. А только сгустился! Что делать теперь? Как мы будем смотреть друг на друга теперь? Как ни в чём не бывало?

Достаю телефон из кармана джинсов. Смотрю на часы. Примерно ещё полчаса до его пробуждения. Ну, теперь-то скрываться бессмысленно. И мёрзнуть тоже! Вот только обратно идти не охота. Боюсь.

В приложении «женский календарь» вижу пометку о том, что «вероятность забеременеть низкая». Ведь он же кончал в меня? И не единожды. Далеко не единожды! Я даже не помню, сколько раз у нас было. Стыдобище просто! Дала бы тогда Богачёву, и не было б шансов у Кости меня соблазнить.

«Да о чём это я? Совсем мозги набекрень!», — злюсь на себя, а попадает Капустину.

— Хватить рыться! Идём! — дёргаю поводок. Тот неохотно бросает свой клад. То ли личинку нашёл, то ли червя дождевого. Он не ест их, а так, изучает! Пытливым собачьим умом.

«Может, всё же купить контрацепцию?», — размышляю над этим, пока поднимаюсь наверх. Застываю в пролёте перил. «Безопасные дни» — это правда. Обычно Шумилов кончал в меня запросто. Я даже подумала, что не могу забеременеть больше. Но, кто его знает! Куплю. Вот спроважу его, и отправлюсь в аптеку.

По пути, с каждой новой ступенью, я думаю. А с Миланой он спал? После нас. После того, как я съехала. Было у них? Хоть разочек. И такая брезгливость берёт! Словно в грязи извалялась. Он ведь спал с ней, в любом случае спал! Я видела, слышала, знаю. И сам этот факт должен был оградить моё тело от рук его, ласк, от его поцелуев. Ну, зачем я позволила этому быть? Этой ночи. Последней! Пускай. Но зачем?

Прежде, чем сунуть ключ в замочную скважину, я замираю и слушаю. Двери здесь тонкие, слышно, как льётся в бочок унитаза вода. Он проснулся. Ну, что ж! Надеюсь, записку уже прочитал? А если даже и нет, я озвучу.

Сон, какой чудесный сон. Так хочу, чтобы он не кончался! Боюсь шевельнуться, осознать, что я снова один на кровати. Что её рядом нет. И потому я лежу неподвижно. Вновь и вновь вспоминаю минувшую ночь…

Вита была несравненной! Такой, какой я давно не видел её. Она была вся, вся — моя. Каждой клеточкой тела, каждым изгибом и каждой из впадинок, льнула ко мне, отдавалась моей ненасытной любви. А я… Я был ненасытен! Ох, как я был ненасытен! Я хотел её всю, и везде, и по-всякому. Словно мой внутренний зверь пробудился. Воспрянул от долгого сна.

— Косенька, Косенька, даааа, — причитал она. Прижимала к себе, погружая в мою шевелюру свои тонкие пальцы. И давала себя целовать абсолютно везде.

Я полагал, что насытился ею. Но всякий раз, чуть остыв, ощущал новый острый подъём, новый приступ желания.

— Ты кончила? — этот вопрос не озвучил ни разу. Я итак знал, что да! Она кончила. Множество раз. Подо мной, и на мне. И когда я был сзади. И когда прижимал её голое тело к стене и держал на весу. И когда целовал её нежную, сладкую плоть. И когда проникал в неё пальцем.

— Мммм, Кося, Кось, я уже…, - запрокинувшись, Вита тонула в неистовой буре эмоций, которую нам подарила волшебная ночь.

Я теперь даже думаю. Может быть, это на пользу? Ну, этот разлад. Расставание. Нет, естественно, я продолжаю себя укорять за измену! Но этот божественный секс… Мы давно не любили так сильно. Телами. И душами. Словно любовь зазвучала внутри как по нотам…

Глаза открываются. Вижу кровать. Белый выступ подушки. Знакомая комната, где я бывал много раз. Но в первый раз в жизни любил в ней Виталю. Потянувшись, я ложусь на спину. Подложив руки под голову, улыбаюсь своим дурным мыслям. Впервые я здесь! Как любовник. Как муж.

«А я осквернил ваше ложе, сударыня. То, где вы занимались любовью с другим». И Богачёвских вещей тут не видно. Я думал, признаться, что он тут живёт! Ну, хотя бы является часто. Приходит с ночёвками, как было тогда…

Превозмогая боль в голове, поднимаюсь. Выпили с Виткой изрядно вчера. Ну, и пусть! Если так было нужно «для дела». Дело сделано! Вита, я думаю, тоже дольна. Более чем. Уж мне ли не знать? А уж я как доволен, не сказать словами! Думаю, теперь будет правильным съехать отсюда, вернуться домой. Погрустила отдельно и хватит. Наказала меня, я всё понял, я всё осознал. Давай начинать всё с нуля? Успеем к приезду Антона.

Мои вещи разбросаны. Попутно, идя в направлении ванной, я их собираю. Капустина нет. Значит, Витка ушла вместе с ним на прогулку. Решила меня не будить? Моя радость! Тянусь, наслаждаюсь свободой. И кажется, в каждом углу вижу тень Богачёва. Тебе не отнять у меня ни Витали, ни Майки. Хоть десять квартир им купи, не отнять!

Зубная щёточка в ванной всего лишь одна. С розовой ручкой, Виталина. Я чищу зубы её зубной щёткой. Надеюсь, не против? Вытираю лицо полотенцем, её же. И чувствую запах духов.

Из зеркала смотрит противная рожа! Измятый, невыспанный. Организм в этом возрасте редко прощает такое веселье. Нужно завязывать. Всё! Ставлю крест на спиртном, сигаретах. Начну заниматься собой, высыпаться. Глядишь, и круги под глазами исчезнут. Теперь у меня новый стимул. Точнее, единственный стимул. Семья.

Решаю всё же одеться. Всё-таки, я здесь в гостях! Кофемашины здесь нет, только турка. Которую Витка забрала из дома. Но я не умею варить. Так что завариваю себе растворимый утренний кофе. Но прежде решаю глотнуть из-под крана воды. Вдоволь напившись, наполняю чайник и ставлю на газ. Вдруг на столе замечаю таблетку.

«АСПИРИН», — озаглавила Вита. Как же мне не хватало вот этих записок! Я даже целую её, прижимаю бумагу к губам. Позаботилась! Знала, что будет болеть голова. Моя милая рыжая девочка. Ты лучше всех! Пока аспирин пузырится в стакане, нахожу под салфетницей свёрнутый вдвое листок.

«Прочти», — написано сверху. Я в предвкушении! Думаю, что же там? Наверное, что-нибудь, вроде: «Эта ночь была просто волшебной! Я так благодарна тебе». Хотя, нет! Это не в Виткином стиле. Она лаконична. Напишет: «С добрым утром! Люблю тебя, Рыжик».

Эх, размечтался! До признаний в любви я ещё не дорос. Такое придётся ещё заслужить. Но хотя бы банального слова «спасибо» достоин? Так старался!

Но там, ни одно, ни другое, ни третье…

Развернув, я читаю:

«Костя! Этот вечер был просто чудесным. Но давай будем считать, что это был наш прощальный вечер. И наша прощальная ночь». Подписи нет, даже рисунка, которым обычно она завершала посыл. Рисовала сердечко. Или буковку В с жирной точкой.

Я так и стою, тупо глядя на белый листок, где Виткиным почерком сказано всё. Подытожено. Когда замок на двери открывается. Впускает хозяйку. И пса.

Капустин вбегает на кухню.

— Капустин! Иди сюда, лапы мыть! — слышу я Виткино.

Мне бы выбежать. Ткнуть ей бумажкой в лицо. Почему? Почему? Только тело, как будто уже не моё. Только разум дал сбой. Только сердце ещё продолжает стучать, так надрывно и глухо…

Слышу, как в ванной шумит старый кран. Вымыв лапы Капустину, Вита его выпускает. Когда она входит на кухню, я опираюсь ладонями в стол. Наверное, чтобы не пасть? Поднимаю лицо и веду по ней взглядом. Джинсы те же, что были вчера. Те, что я яростно сдёрнул с неё на пороге, в прихожей. Футболка с лисятами. Такая забавная! Заправлена в них.

Когда достигаю лица, вижу губы, и щёки, и нос. Всё, что сердцу так сильно знакомо! Россыпь нежных веснушек на бледных щеках. Пару рыженьких прядок, заправленных за уши. Она выжидает, глядит на меня. Не дождавшись, бросает:

— Ну, Кость!

Выдыхаю с усмешкой, и снова смотрю на записку:

— Вот так значит, да?

— Ну, не смотри на меня так! — ограждает себя, сложив руки в замкнутой позе.

— А как я должен смотреть на тебя? — говорю очень тихо. Сил нет быть громче. Наверно, вчерашнее пение? Голос охрип. Или просто внезапная новость о том, что минувшая ночь ничего не значила. Для меня — значила! А для неё — ничего…

— То есть, ты мне предъявляешь претензии? — пожимает плечами она.

— Нет, — отвечаю, — Я просто надеюсь понять, что случилось сегодняшней ночью? Я думал, это…

— Ты думал, это означает, что мы снова вместе? — бросает подсказку.

— Ну, — выдыхаю я, — Вроде того. Мне казалось, тебе очень нравилось.

— Тебе не казалось! Мне правда, понравилось. Это было чудесно! Но…, - она осекается, — Я не могу!

— Не можешь что? — давлю через силу я каждое слово.

Виталина отводит глаза:

— Мы не сможем быть вместе.

— Почему? — говорю, — Объясни!

«Мы же любим друг друга», — стучит в голове. Ты же мне говорила, шептала, царапая плечи, что любишь, что хочешь, что ждёшь…

— Я не смогу! — повторяет она, — Не смогу никогда смириться с тем, что случилось. С тем, что ты и Милана…

— Да что ты…, - цежу я, — Опять!

— Да, опять! — восклицает Виталя, стоит, прижимаясь к стене. А руки всё также намертво сцеплены. Словно боится дать волю эмоциям, телу, рукам. Боится меня. Презирает?

— Кость, ты правда не понимаешь? — впивается взглядом.

— Я не понимаю, — шепчу, — Объясни! Я же принёс извинения? Сказал, это было ошибкой! Это действительно было ошибкой. Фатальной ошибкой, Виталь! Ну, нельзя же из-за какой-то ошибки рушить всё?

Она закрывает глаза, выдыхает. И грудь опадает под кофточкой:

— Я всегда буду помнить об этом, пойми. Я забыть не смогу! Что ты делал со мной, то же делал и с нею…

— Да нет же! Не то же! — кричу я, пытаясь приблизиться в пару шагов.

Но она выставляет ладони вперёд.

— Это не то же самое, Вит, — понижаю я голос в молительном шепоте, — Ты и она — это разные вещи. Она — это просто… ошибка. Я не знаю, какое из слов подобрать! А ты — это всё. Тот секс, я уже и забыл про него…

— А вот я не забыла, — спокойно и холодно шепчет Виталя.

— Забудешь, со временем, — это скорее вопрос, чем моё утверждение. Но Вита смеётся:

— Едва ли смогу.

— И что же теперь? — я смотрю на неё, ожидая ответа.

— Ничего, — пожимает плечами, — Если мне каждый раз, чтобы лечь с тобой в постель, придётся напиваться до чёртиков. Я так быстро сопьюсь! Мне здоровье дороже.

Я листаю «словарь» в голове. Отыскать подходящее слово непросто. Какое из множества слов способно её убедить?

— Я люблю тебя, Вит, — говорю то единственно верное, что приходит на ум, — А ты? Ты меня хоть немножечко любишь?

Этот вопрос, прозвучав, остаётся висеть между нами. Её губы пытаются что-то сказать, замолкают. Затем открываются вновь:

— Любила.

«Любила», — прошедшее время, как будто ножом отрезает меня, как ненужный ломоть. Любила, когда-то. Любила, но больше не…

Глаза её смотрят испуганно. Как будто сама не ждала, что озвучит подобное.

— Нельзя разлюбить в одночасье, — говорю, глядя в них, — Может быть, ты никогда не любила меня?

Она смотрит пристально:

— Может быть.

Её губы смыкаются плотно. И я понимаю, они ничего не скажут мне больше. Ничего из того, что я бы хотел. Только боль причинят, только ещё больше страданий.

В ответ усмехаюсь:

— Ну, что ж! Спасибо тебе, за честность.

Капустин выходит меня проводить. Мне уже всё равно! Мне так больно, что где-то в груди нарастает болезненный ком. Вот-вот и рёбра не выдержат, треснут. Он настолько велик! Я хватаю джинсовку, сую ноги в кеды. Хорошо, хоть оделся! Не нужно искать по квартире трусы.

У двери так хочу обернуться. И знаю, что смотрит! И ждёт: обернусь, или нет? Потому, пересилив себя, нажимаю на ручку. Насколько я счастлив вчера был, войдя в этот дом. Настолько несчастен, его покидая.

В начале недели мы с Катей Сипович обедаем вместе. Неплохое кафе! Что-то, вроде столовой. Где ты, с подносом в руках, идёшь по линеечке, выбирая из множества блюд.

Я мельком изучаю здесь всё: атмосферу, людей. Контингент разнообразный! Приличный, на вид. Очевидно, здесь много офисных служащих, завсегдатаем — каждый второй.

Размышляю: а может, и мне изменить направление? Чтобы люди ко мне приходили не просто поесть, а наесться. Кормить их здоровой, вполне примитивной едой, без особых изысков. По-домашнему вкусно и дёшево! Котлеты, гречиха и суп. А! И ещё — компот из сухофруктов. Обязательный атрибут всех столовых. Он сегодня и в наших гранёных стаканах.

— О чём призадумалась? — хмыкает Катя.

Сегодня она в том же образе, лёгкой, изысканной женщины. Ровный контур каре, гладкий шёлк тёмной стрижки. Летящая юбочка в тон пиджаку. Интересно, какой в её глазах выгляжу я? Усталой? Измученной жизнью?

— Да так, — говорю, ковыряя пюре. Взяла отбивную. Конечно, готовлю я лучше! Но для столовской стряпни это — более чем хорошо, — Думаю, может быть, перепрофилировать бизнес? Тоже сделать что-нибудь, вроде такой вот закусочной? Чтобы люди приходили ко мне не перебиться кусочком торта, а конкретно поесть.

— Ой! — Катя вздыхает, подцепив макаронину с фаршем, отправляет её прямиком в свой накрашенный рот, — Я вообще ни бум-бум в этом! В бизнесе то бишь. Никогда не пыталась проникнуть в эту сферу. Далека от неё. Я — человек не организованный. Мне надо, чтобы меня направляли по жизни. Говорили, куда и во сколько. Я приду и сделаю то, что должна.

— Исполнитель, в общем, — итожу, — Что тоже хорошее качество.

— Да, наверное, — Катя вздыхает.

Она многословна! Что мне только на руку. Могу помолчать и послушать. Не всегда внимательно, правда. Часто мысли уносят меня далеко.

— А я говорила тебе, как попала на радио? — вопрошает Сипович.

— Неа, — машу головой, — Расскажи!

— Пришла как-то раз на прослушивание. Просто так! Надоело работать по специальности. Думаю, чем чёрт не шутит? Тогда требовался диктор для потока новостей на телевидение. Местный канал! Ну, я им всю речь зачитала. С достоинством, с выражением. Серьёзно так. Мне говорят. Мол, и дикция есть и голос красивый у вас. Но это — экран! На экране нужны типажи.

— Это как? — хмурюсь я.

Она улыбается:

— Ну, красивые люди нужны! Не такие, как я.

— Что, прямо так и сказали? — гляжу на неё во все глаза.

— Ну, не так, конечно! Но смысл был примерно такой. Не подходите нам по причине отсутствия внешних данных, — Катерина совсем не расстроена этим.

— Да я бы за такое…, - пытаюсь прикинуть, что бы я могла сделать, — Я бы им так отпела! Это же просто хамство, так женщине говорить.

— Я сперва тоже расстроилась, — делится Катя, — Дня два сопли на кулак мотала. А потом подошла к зеркалу, посмотрела на себя, — она жмурится, — Думаю, боже! Сипович! До чего ты себя довела?

— А до чего ты себя довела? — удивляюсь.

Катя смеётся в привычной, такой ироничной манере:

— Ой, Вит! Ты меня после родов не видела. Я вообще удивляюсь, как Петюня ещё не расстался со мной в те года. Располнела, следить перестала за внешностью, одевалась вообще, не пойми как. Ну, и этот «комплимент», с позволения сказать, стал отправной точкой моего преображения. Я решила заняться собой! Решила, во что бы то ни стало стать такой же, как та длинноногая дикторша, которую они взяли вместо меня.

— У тебя получилось! — убеждённо киваю.

— Ну, ноги не выросли, — Катя смеётся, — Но зад похудел, это точно! Помню, Петька фигел просто, глядя на то, как я все вечера напролёт занимаюсь зарядкой.

— Наверное, рад был? — я щурюсь.

— Куда там! — взрывается Катя, — Говорит: «У тебя кто-то есть»?

— Это ещё до того, как ты появилась на радио? — уточняю.

— Ага! — Катя, оставив чуть-чуть макарон на тарелке, вздыхает, — А больше всего он взбесился, когда я на радио взяла псевдоним. А точнее, фамилию девичью. Ну, сравни! Либо Катя Сипович, либо Катя Куролесова. Есть же ризница?

— Катя Сипович звучит! — соглашаюсь я без промедлений.

— Ну, вот. Я пришла к ним красивая, стройная. А продюсер, прослушав меня, говорит: «Вам бы на телевидение с такой внешностью», представляешь?

— Комедия! — хмыкаю я.

Вдруг Катя опять совершает манёвр. Есть у неё такая привычка! Менять тему резко, без предупреждения:

— А как у тебя? Я же, как в воду глядела, когда говорила, что вы с Костей пара! Подумать только. Бывает же так? Чтобы со школы и на всю жизнь. Просто сюжет для романа.

— Это точно, — вздыхаю.

— Чего так невесело? — хмурится Катя.

— Да, — догрызаю свою отбивную, — У нас сейчас кризис семейный.

— Бывает, — с пониманием смотрит она, — Но я вам желаю его одолеть! Если как у меня, без любви, то уж проще расстаться. А если любовь, как у вас, то такое нельзя упускать.

— А ты не жалеешь сейчас о разводе? — решаю спросить.

Катя вдумчиво, долго жуёт, а затем произносит:

— Ты знаешь, развод — это больно. Есть любовь, нет её? Всё равно! Как там, в песне поётся: «Расставание — маленькая смерть». Так что я умирала дважды.

«Как же эту боль мне преодолеть?», — вспоминаю я строчку из песни. И в глазах моментально мутнеет от слёз. Я кусаю губу, чтобы боль пересилила ту, в моём сердце. Не хочу говорить о разводе! Даже думать о нём не хочу. А придётся. Придётся…

— Ну, что-то мы всё о грустном, — видно, Катя сама загрустила, задумалась, и опять маневрирует темами, — Как там Миланка? Общаетесь с ней до сих пор?

«Как сказать», — размышляю. Из соцсетей удалила все наши совместные фото. Пришлось потрудиться! Таких фотографий за долгие годы накопилось достаточно много. Хорошо, что мамуля нечасто заходит в соцсеть и листает альбомы. Хорошо, что у Майки сейчас много собственных «дел», и она перестала меня посещать. Не хочу никому говорить о конце нашей дружбы с Миланой. Бесславном конце!

— Общались, — роняю, — Пока не поссорились.

— Надо же, — Катя вздыхает с сочувствием, — Жаль!

— Да, мне тоже жаль, — смотрю на остатки своей отбивной. Не привыкла оставлять недоеденным что-то. Всегда доедаю! Везде.

— Знаешь, а я вам ведь в школе ужасно завидовала! — вдруг произносит Сипович.

— С чего бы? — смотрю на неё.

— Ну, — она даже немного краснеет, — Ужасно хотела дружить с вами. Мечтала быть третьей. Ну, знаешь, как у «Виагры»?

Я поражённо смотрю на неё:

— Никогда бы не подумала.

— Естественно! — хмыкает Катя, — Где вы, а где я?

— А где мы? — хмурю брови.

Катерина возносит глаза к потолку:

— Вы с Миланкой всегда были звёздами! Не подпускали к себе никого. Такие красавицы обе. Парней отшивали. А за мной даже никто не ухаживал в школе. Смешно!

— Скажешь тоже, — ощущаю, как щёки краснеют, — Обыкновенные мы были. Девчонки. Глупые, самовлюблённые, гордые.

— Вот-вот, — согласно кивает она, — А я только и делать могла, что учиться, учиться. И ещё раз учиться! С моей-то забитостью. Неудивительно, что со мною никто не дружил. Только такие же заучки, как я! Помню, даже пыталась копировать стиль ваш. Купила синие джинсы с заклёпками, майку в обтяг. Бигуди, чтобы волосы были пышнее. Думаю, на дискотеку явлюсь в этом образе! Вы как увидите, сразу возьмёте меня к себе третьей.

— И что? — напряжённо жую.

— Ничего, — отрицательно машет Сипович, — Так и осталось всё это лежать в шкафу, не надетое мною. Куда там? Ведь я ж была полненькой, помнишь? А похудела уже перед родами. Правда, потом потолстела опять…

— Ну, сейчас-то ты вон какая! Небось, мужики увиваются? — пытаюсь её ободрить. А точнее, стряхнуть с себя тень виноватости. В школе мы с Милкой изображали из себя феминисток. Парням доставалось от нас! И не только парням. Только Костик сумел максимально приблизиться к нам. Наверно, он и был «нашим третьим»…

Катерина кивает, берёт свой компот.

— Увиваются, знаешь, — произносит с печалью, — Вот только я внешне изменилась. А внутренне та же осталась! И комплексы те же. Как говорит мой психолог, я не верю, что кто-то способен меня полюбить. А потому, даже если полюбит, то отвергаю его.

— У тебя есть психолог? — я тоже доела, и пододвигаю к себе стаканчик с компотиком.

— Да! — отзывается Катя, — Я с нею давно! Она лечила меня ещё в юности, от булимии.

— Это..., - задумчиво хмурюсь.

— Одно из расстройств пищевого поведения. Когда ты ешь, как не в себя! А потом всё это, — она замедляется, — Не к столу будет сказано, отправляешь в унитаз.

— Ого, — выдыхаю, — Наверное, жутко?

— В институте я весила сорок два килограмма, — болезненно хмыкает Катя, — Вот до чего довела себя!

— Невероятно! — качнув головой, ощущаю, как сильно мне хочется сблизиться с ней и узнать обо всех её тайнах. Свои по сравнению кажутся мелочью. Мой вес не менялся лет двадцать, наверное. Не считая живота, который вы́носил дважды.

— Да, было гадкое время, — вздыхает она, — Но бесследно оно не прошло. Ты меня голой не видела. По всему телу растяжки! Я и на пляже стараюсь в закрытом купальнике быть. Кстати, о купальниках! — вдруг оживляется Катя.

Вот эта способность менять настроение, в который уж раз поражает меня. Я не умею так быстро! И потому торможу.

— Как ты относишься к плаванию?

На этот вопрос я даю однозначный ответ:

— Хорошо.

— Это супер! — смеётся она, — В бассейне, куда я хожу, сейчас акция. Приведи друга и получи скидку! И другу, в том числе скидка будет. Ты как?

Я киваю:

— Не против.

— Ну, класс! Всё, идём! В эту пятницу будет нормально? Или лучше в четверг?

Я представляю себе календарь, вижу дату. Она даже в мыслях помечена красным! Годовщина свадьбы родителей Кости. Что делать? Не ехать? А он приглашал? А разве мне нужно его приглашение? Но это, в любом случае, будет в субботу. А значит, что в пятницу я абсолютно свободна. Бассейн? Почему бы и нет?

— Оба дня, на твоё усмотрение, — пожимаю плечами.

— Ну, всё! Тогда меряй купальник. Там, кстати, есть сауна. Очень хорошая. С такой, знаешь, бочкой, откуда можно плескать на каменку воду. Приятненько так! Сидишь, дышишь влажным воздухом. Выходишь после, как заново рождённый!

— Ты так красиво рассказываешь! Хоть сегодня беги! — улыбаюсь.

— Не, сегодня, увы, не могу, — произносит она извинительным тоном, — День рождения бывшего мужа!

— Это первого что ли? — говорю, вскинув брови.

— Ага! — отвечает она.

— Так вы с ним общаетесь? — я удивлённо пытаюсь представить себе нас с Шумиловым, порознь. Интересно, а мы с ним тоже будем общаться, поздравлять друг друга с днями рождения? Наверно, такое возможно, когда между вами уже не осталось тех чувств, которые и привели к разводу. Ничего не осталось. Лишь общие дети. И память на фото, в альбоме «Семья».

— Да, мы нормально общаемся. Он уже снова женился, ещё раз развёлся. И я развелась. В общем, счёт пока равный! — смеётся Сипович.

Возможно, и я, спустя много лет, буду вот также смеяться над нашим с Шумиловым браком.

Дома, поняв, что купальника нет, я решаю купить себе новый. Это проще, чем ехать к Шумилову «в гости», видеть его физиономию, слышать тяжёлые вздохи за дверью и думать о том, что сказать.

В бутике, что находится в центре, куда добираюсь пешком, выбираю зелёный. Цвет изумрудов мне очень к лицу. До сих пор! Правда, теперь я стесняюсь открытых купальников. Низ живота украшает «весёленький шрам». Как его называет Шумилов. Он по форме похож на улыбку. Когда-то меня разрезали, желая извлечь малыша. Тошка плохо лежал, его обвила пуповина. И я так молилась, пока мне кололи наркоз. А, проснувшись, увидела Костю. Он держал на руках плотный свёрток.

— Познакомься, Антон Константинович. Наш обожаемый сын, — показал мне Антошкину мордочку. А после прижался губами ко лбу, где на мне до сих пор была медицинская шапочка.

Мои связи пока ещё действуют. Благодаря им я нашёл Немова. В учёной среде его знают. Работал в издательстве, много лет редактировал чужие рукописи. Правил чужие романы, и ни одного из своих не издал! А есть ли они у него? В интернете нашёл только две небольшие книжонки. Не художественных. Скорее, поучительных! О том, «как писать книги».

Странное противоречие. Человек, не написавший ни единой книги, учит тому, как писать? Ну, видимо, он — теоретик. Такой же, как я. А ещё — критикан! Его «лестные отзывы» о чужих литературных трудах, словно стрелы Амура, пронзают насквозь. Если уж мне так обидно, то, каково же им, авторам этих творений?

К примеру:

«Нельзя не чувствовать, что автор хотел тут сказать что-то очень важное, вот только ошибся в выборе предметов, и в форме, и в способах их описания».

«До убожества ограничен диапазон творческих изысканий, сужен до масштабов одной комнаты, где, судя по слогу, томится несчастная Муза».

«Мелодраматическая дребедень, в духе старых французских романов, расточительство фраз, таких же пустых и надменных, как и канделябр, стоящий в прихожей советской хрущёвки. Зачем он там? Кто-то забыл, не иначе?»

В общем, тот ещё фрукт! А точнее, фрукт — это моя дочь. Причём, запретный! А он — просто гусеница-плодожорка. Вредитель. Которого нужно прогнать.

Назначил «свидание» там, где нас не увидят. Подальше от центра, от института, от дома. Думал, он удивится! Но, нет. Согласился безропотно. Со временем, с местом. Со всем.

Я восседаю на летней площадке. Занял крайний из столиков, тот, что в тени. Долго думал, пока ехал сюда, что скажу ему. Пытался представить себе Майку со взрослым мужчиной. Таким же, как я. Становилось так тошно! Омерзительно тошно. И разум блокировал все эти мысли. Замыливал сцены их близости с ним. Как в фильмах цензурой рисуют пятно, если курит герой.

Что скажу ему? Чем пригрожу? Тем, что добьюсь исключения? Я и сам скоро вылечу! Мы наравне. Только я не повинен ни в чём. А его вина официально доказана. Правда, Майя… Мой младшенький рыжик. Уж если она полюбила… То мне не простит.

Поднимаю глаза. Замечаю его. Узнаю моментально! Походка достаточно скована. Волосы тёмного цвета. Курчавые, как у меня. Диоптрии в тонкой оправе добавляют ему элегантности. Как и рубашка, в которую он нарядился. Для встречи со мной.

Не вставая, машу ему. Немов кивает, увидев. Снимает очки. Торопливо подходит. Он выше меня. Ненамного, но выше! Констатирую это, когда вынуждает подняться. Стоит и глядит на меня. Ждёт, что подам ему руку? Едва ли такое уместно сейчас.

— Можете бить, я готов! — говорит, закрывает глаза. Подставляет лицо для удара.

— Э… Бить? — негодующе хмурюсь.

— Да, я предвидел, потому отпросился на завтра с работы, — кивает, открыв один глаз, — Думаю, с фингалом мне появляться перед студентами будет не комильфо.

Солнце, пытаясь проникнуть под тень живописного клёна, шевелит листву ветерком…

— Комильфо, — говорю я задумчиво, — Есть такие конфеты.

— Что… простите? — теряется он.

— Почему вы считаете, что я должен вас бить? — возвращаюсь я к теме.

Он пожимает плечами:

— Ну, вы же отец! Я бы поступил именно так.

— Вы любите бить по лицу? — усмехаюсь.

— Что? Люблю? Нет! — возражает филолог, — Никогда в жизни не делал этого. И, надеюсь, что не предвидится.

Я, невзирая на сцену, сажусь на согретый мною стул. Смотрю на него снизу вверх. И что-то знакомое теплится в памяти… Богачёв, Никита Георгиевич. Он сидит за столом, я стою. Он — хозяин, я — раб! Он щёлкнет пальцем, и я полечу, как букашка, по жизни…

— Я хотел пообщаться, узнать вас получше, — пытаюсь быть вежливым, и добавляю, подумав, — Понять, с кем встречается дочь.

Он всё же решается сесть. И теперь мы на равных. Глядим друг на друга, сквозь стёкла его вновь надетых очков.

— Что ж, благодарен вам! — отзывается Немов.

Я знаю всё про него, но решаю спросить:

— Итак, вы преподаватель в её институте. Живёте один?

Он кивает. Заметно, как сильно волнуется. По тому, как избыточно часто поправляет очки на носу. Он красив по-мужски. Наверное. Я в мужиках не особо силён! Он высок и опрятен. Лёгкий контур щетины на бледном лице…

Вспоминаю минувшую ночь. Виталину. Как она упрекала меня в промежутках любовных утех:

— Ты колючий! Ну, Кось! Прекрати! — когда щекотал её шею, животик с «весёленьким шрамом». Когда так неспешно любил…

— Я разведён, — произносит Борис Давыдович. Так зовут его.

Вдруг понимаю… «Н.Б.», — это подпись на той самой открытке с Майкиного дня рождения. НБ — это Немов Борис! Не Никита…

Тем временем Немов продолжает меня посвящать в перипетии своей личной жизни:

— Жена увезла мою дочь за границу. Теперь мы с ней видимся редко. В лучшем случае, раз в год. Так что я отдаю себя работе.

— Почему она? — задаю я короткий вопрос.

— Что? — прерывается он, и вновь поправляет очки.

— Почему Майя? — формулирую мысль, — Или это не первый раз, когда вы совмещаете работу и личную жизнь.

Сейчас я похож на Пескова, из соцотдела. Может быть, применить к нему тактику анкетирования: «Отвечайте только да, или нет». Но мне нужно услышать как можно больше о том, почему?

— Что? — Немов снова терзает очки, — Нет! Смею заверить вас, в первый! Я и сам, признаться, был в шоке. Просто накрыло. Понимаете? Даже не знаю, как это сказать. Ведь я же не мальчик! Мне уже сорок семь, недавно исполнилось. А тогда было сорок пять, когда я впервые увидел её…

Эта длинная речь обессилила его настолько, что профессор снимает очки, протирает ладонью лицо, будто хочет утешить себя. И опять надевает их на нос.

— Продолжайте, — бросаю. И жду.

Он вздыхает, глядит на столешницу, словно там перед ним открываются кадры из жизни:

— Увидел и сразу… влюбился. Но! Вы поймите, я же не сразу вот так взял и в лоб сообщил. Я долго думал, боялся, отвергнет, — он усмехается с горечью, — Я — взрослый дядя, профессор. Старик! Для неё. А она… Майя, она — просто уникум!

Странную смесь ощущений рождает подобная фраза. Смущение, стыд и… отцовскую гордость. Хочется выдать что-нибудь вроде: «Да, моя дочь!». И одновременно хочется опровергнуть.

— В каком смысле слова? — решаю спросить.

— Во всех! — открывает глаза широко, — Вы знаете, она книгу пишет?

Я удивлённо смотрю на него:

— Да что вы? Не знал.

Немов кусает губу, выпускает её изо рта, облизнув:

— Майя, она очень скрытная. Всё, что касается творчества, прячет. Даже мне не даёт почитать. Но я выкрал!

Лицо его вмиг оживает, становится каким-то по-мальчишески дерзким, насмешливым.

— Что выкрали? — непонимающе хмурю я брови.

— Рукопись выкрал! — парирует он, — Рассказы. Там сборник рассказов. Фантастика, фэнтези. Нечто такое… Меня унесло! У неё, понимаете, видение, тонкость сознания, язык, столь живой, многообразный. Я на своём веку столько книг прочитал, что не счесть! Знаю, о чём говорю.

Я пытаюсь припомнить, говорила мне Майя о чём-нибудь, вроде этого. Пишет книгу? Обидно даже. А ведь я раньше читал всё, что она писала. Все статьи, сочинения, даже частушки для детского конкурса! А когда перестал? Когда доченька выросла…

— Вы ей об этом сказали? — пытаюсь отвлечься, — Ну, что прочитали и что вам понравилось.

— Нет, что вы! — смеётся Борис, — Она же немедленно бросит!

— Почему? — удивляюсь.

Он смущается, рука машинально трогает дужку очков. Поправляет её:

— Ну, я как бы её замарал своим вниманием. Нельзя демонстрировать текст никому, пока он не дописан. Это Майкина убеждённость. Одна из её убеждённостей.

Поразительно! Чувство, что мы говорим не о Майе. О какой-то другой Майе. Которую я знаю хуже, чем он.

— Возможно, и мне посчастливится когда-нибудь его прочитать, — отвечаю, и чувствую… ревность.

— Это уж, как Майя сочтёт. Я же со своей стороны буду настаивать, чтобы она отдала эту рукопись в издательство. Но только Майе решать! Относительно творчества. Как и относительно всего, что касается нас.

Сказав это «нас», замолкает. Опять начинает «жевать» свою нижнюю губу. Та изрядно обкусана. Да, уж! Нас. Есть они, и есть я. И я уже, как бы, отдельно от Майи. Как давно я отдельно? Сначала её блудный папа решил объявиться. Теперь этот Немов Борис…

— Вы так говорите, как будто для вас отношения с Майей — всего лишь приятная мелочь, — цежу. И жалею теперь, что не врезал.

— Нет! Что вы! — спешит разуверить, — Я просто… Я просто очень боюсь. Понимаю, что это случится. И очень боюсь. И готовлюсь.

— К чему? — говорю.

В голове, словно вспышка, «невинная» мысль. Неужели Майка беременна?

— К тому, что она меня бросит, — вздыхает профессор. Отводит глаза.

Я смотрю на его выступающий нос, на кадык, подбородок, щетину. Не хочу представлять, но невольно себе представляю… Что он целовал мою дочь. Он касался её, трогал всячески. Был с ней… в постели. О, Господи! Это так непривычно и жутко, что даже мурашки бегут по спине.

— С чего вы так уверены в этом? — бросаю ему.

— Понимаете, — хмурится Немов и вновь поправляет очки, — Майя такой человек. Ей сейчас хорошо, в этом моменте, со мной. Ей кажется, это навсегда. Но время пройдёт, ей нужны будут совершенно другие эмоции. И я не смогу ей этого дать. Сможет кто-то другой! И я, как человек её любящий, должен буду её отпустить. Будет больно! Но… любви не бывает без боли, ведь так?

Наверное, так рассуждал Богачёв, когда отпускал Виталину… Эта мысль настигает внезапно. А следом приходит та самая боль. Нестерпимая, жгучая…

— Да уж… Тут я с вами согласен, — шепчу.

— Так что смею заверить вас, наши с ней отношения не продлятся долго. Через год с небольшим, Майя остынет ко мне, обратит свой девичий взор на другого. Я же за это время постараюсь ей дать максимально, всё, что смогу. Задействую все свои связи, возможности. В плане писательства, в плане учёбы, — стремится меня убедить.

— То есть вы, заранее зная, что разлука неизбежна, всё равно ступили на этот путь? — я смотрю на него теперь как-то иначе. Не знаю даже, что стало причиной тому…

— Да, ступил! Даже день, проведённый с ней рядышком, стоит того, — улыбается Немов.

Я должен его ненавидеть. Но внутри почему-то безмерная жалость к нему… Или к себе самому? Ведь и я знал заранее, что обрекаю себя. Быть мужем, не значит — любимым. Быть другом, не значит, всегда…

— Что ж, я планировал как-то наехать на вас, призвать вас к ответственности, поставить условия. Не знаю, что ещё? Пригрозить! Но теперь…, - развожу я руками.

Немов смотрит с опаской, опять поправляет очки:

— Что теперь?

— А теперь вы меня обезоружили! — произношу это с лёгкой усмешкой. И словно камень упал с моих плеч.

— Майя именно так говорила о вас! — улыбается Немов.

— Обо мне? — я хватаюсь за фразу.

— Да! Она говорит, что вы человек понимающий, — цитирует он мою дочь.

— Надо же, — хмыкаю я с теплотой, — Моя жена, Вита, могла бы с этим поспорить.

Немов вздыхает и вновь поправляет очки:

— Я произвёл на неё не самое лучшее впечатление. Увы, но первое впечатление нельзя произвести дважды. А жаль!

— Ничего, — говорю, — Если, как вы сказали, ваши с Майей отношения продлятся недолго. То и Вита не слишком расстроится. Она, как и всякая мать, хочет выдать дочь замуж, хочет внуков понянчить. Ну, вы понимаете…

— Я понимаю! — кивает с готовностью, — И если бы Майя пошла за меня…

Мой взгляд прерывает поток красноречий. Говоря ему: «Стоп». Вот здесь стоп! Я не намерен с тобой обсуждать вашу с дочерью мнимую свадьбу.

— Я имею ввиду… Ведь не грех помечтать? — усмехается он, поджимает губу. Словно знает, что эти мечты никогда не найдут воплощения.

— Скажите? — желая сменить тему, решаю припомнить один из прочитанных отзывов, — Я наткнулся на отзыв в сети. Ваш отзыв на книгу. Одну из историй Липскерова Дмитрия. Я в своё время перечитал все его произведения. Начинал с «Пространство Готлиба».

Немов, чуть вскинув лицо, подаётся вперёд. Опираясь о стол, он вздыхает:

— И как вам?

— Потрясающая фантасмагория! — весело хмыкаю я, — Я бы сказал, фантазия на грани эпатажа.

— Да, его нередко сравнивают с Пелевиным, — произносит «знаток», — Но Пелевин более социально-ориентирован. Романы Липскерова оторваны от жизни, политики. Абсолют в мире фантазий!

— У него нет новых книг? — интересуюсь, — Я бы прочёл.

— Последний прочитанный мною роман назывался «О нём и о бабочках», — отвечает Борис.

— О, да! Я читал, — вспоминаю историю. Странную! Впрочем, как все у известного автора. В этой конкретной истории член главгероя, сперва перестав функционировать, ожил. Точнее, исчез! Воплотился в живом человеке. Который и стал выполнять его функцию, спать с его юной женой…

— Наверное, в нём воплотились все страхи мужчины за сорок, — стыдясь, произносит Борис.

Мы молчим, усмехаясь. Каждый — своим собственным мыслям. В этот момент к нам решает приблизиться одна из официанток. Очевидно, что наш разговор не желали прервать. А теперь пришло время заказывать что-нибудь. Или… уйти.

— Эспрессо, пожалуйста, — говорю я, не глядя в меню, — И круассан.

— Мне тоже, — кивает Борис.

— Больше ничего? — с лёгкой досадой бросает девчонка, одетая в тёмный костюм.

— Пепельницу, если можно? — произносит профессор, — Вы курите? — этот вопрос адресует уже мне.

— Давно не курил, — говорю, — Но с недавних пор начал.

Вернувшись к приятной ему теме книг, он опять вопрошает:

— А вы читали Анну Борисову?

Не найдя это имя в своих закромах, я пожимаю плечами:

— А кто это?

— Это, — поправив очки, произносит Борис, — Альтер-эго Акунина! Того, что описал Эраста Фандорина. Знаете?

— Да, конечно! — я радуюсь, что не попал впросак, — Каюсь, правда, смотрел, не читал.

— Мне в женском обличии он нравится больше. Если можно так выразиться, — примяв прядь волос надо лбом, говорит пресловутый эксперт, — Книга «Времена года» весьма впечатлила меня.

— Секундочку, я запишу, — вынимаю смартфон.

— Только поторопитесь! — бросает вдогонку.

— Почему? — говорю.

— Так изъяли уже из продажи.

— А…, - догадавшись в чём смысл его слов, не берусь уточнять, — Хорошо, что я не писатель, и моё мнение мало кому интересно.

— Да, — соглашается Немов, — Быть публичным человеком в наше время непросто.

Нам приносят заказ. Ставят пепельницу рядом с двумя чашками кофе.

— Спасибо! — киваем почти одновременной той официантке, что его принесла.

Немов, достав сигаретную пачку, кладёт со своей стороны. Удивлённо смотрю на неё:

— Ну, надо же! Я думал, кроме меня, их уже никто не курит, — и вынимаю свою. «Пётр Первый».

Немов тоже слегка удивлён. Поправляет очки, достаёт зажигалку:

— Я с юности к ним пристрастился. Знаете, это как что-то попробуешь, и это уже не просто вкус сигарет, а вкус тех годов твоей жизни. Наверное, так.

— Есть такое, — держу сигарету, никак не могу закурить.

Вспоминаю, когда начинал, то курение было попыткой уйти от проблем и расслабиться. Я страдал! Я не думал тогда, что Виталя когда-нибудь станет моей. Что мы будем семьёй, настоящей семьёй. Я и представить не мог, что желание сбудется! А теперь… Не могу осознать, что просрал это всё. Ведь мой приз предназначен другому.

— Шумилов! Ты просто герой, — восхищаюсь я в трубку. Сама же попутно ищу, где на сайте кухонной техники сделать заказ.

— А что я должен был сделать? Морду ему бить? — возмущается тот.

Я, наконец, нахожу нужную мне страницу и, на секунду отвлёкшись, бросаю:

— Ты должен был ему объяснить, чтобы он оставил в покое нашу дочь! Как угодно, на твоё усмотрение.

Кофемашина застряла в ремонте. Придётся заказывать новую. Летний наплыв клиентуры влечёт за собой ряд расходов. Если учесть, что всё сразу свалилось! Ещё и кондишен потёк…

Шумилов на том конце провода выдаёт оправдание:

— Я предпочитаю решать вопросы дипломатично.

— О! — восклицаю с восторгом, — Ты дипломат от Бога! Ничего не скажешь. Все министры иностранных дел нервно курят в сторонке.

— Вит, — недовольство его нарастает, — Прекрати издеваться!

— Я совершенно серьёзно. Поражена твоим умением решать вопросы, — произношу, отыскав в форме окошко с выбором кофемашины. Модель записана у меня на листке. Надо такую же!

— В конце концов, — добавляет Шумилов, — Если Майка действительно любит его… Я не хочу делать ей больно!

— А я значит, хочу? Я, значит, по-твоему, враг своей собственной дочери? — отрываюсь от ноутбука.

— Я этого не говорил! — объясняется он.

Выдыхаю:

— В общем. Мне некогда! Я поняла, что толку с тебя не будет. Возьму дело в свои руки.

— И что ты намерена делать? — торопливо интересуется «мастер речей».

— Что намерена, то и сделаю, — отвечаю расплывчато. Уж чего я не намерена, так это объясняться перед ним.

— Вит! Не ходи в институт, — просит Костя.

— Это почему же? — прижимаю смартфон плечом к щеке и листаю инвентаризационную ведомость. Здесь перечислено всё, что имеется в нашем кафе. Всё, вплоть до мельчайших приборов.

После ухода Миланы мы сделали полный учёт. В связи с чем обнаружили недостачу! Пока меня не было, та приезжала. Взяла с кухни чайник, набор поварёшек, три фартука, блендер и несколько блюд с инициалами нашей кафешки. А девчонки безропотно глядя на это, шептались друг с другом. О причинах размолвки известно практически всем. С тех пор, как я обронила Ларисе, что развожусь. Надоело! Завралась. На днях съезжу к маме и всё расскажу. Только не знаю, что делать с родителями Кости? У них годовщина. Придётся молчать.

Шумилов на том конце провода что-то усердно пытается мне объяснить. Я слышу лишь окончание пылкой и трепетной речи:

— …это как сбросить наездника с лошади, Вит! Так нельзя. Ты же просто его уничтожишь.

— Всё это ты должен был говорить не мне, а ему, Костя! И поставить его перед выбором: если не хочет терять работу, пускай ставит крест на любви, — последнее слово я говорю нарочито язвительно. Какая уж там любовь может быть? Понятно, что юная девочка лучше великовозрастной бабы. Кому ж не понравится! А у этой глаза в кучу, она и не знает, что даром себя отдаёт…

— Вит, это слишком жестоко, — врезается в стройную мысль мой пока ещё муж, — Нужно сначала поговорить с Майей. Попытаться понять, что она чувствует к нему.

— Ой, что она чувствует, Кость? Ты прям как ребёнок, честное слово! В этом возрасте только гормоны имеют значение. Скоро этот всплеск пройдет, и она будет очень жалеть, что потратила лучшие годы на того, кто её не достоин.

— Как ты? — усмехается он. Вот, опять! Переход на меня. Вот, Шумилов не может без этого!

— Да, представь себе! Так что я знаю, о чём говорю, — решаю впервые с ним согласиться.

«Только я ни о чём не жалею», — добавляю уже про себя. Я любила, страдала! В итоге родила чудесную дочь. Которая, правда, теперь вытворяет что зря. Но это уже совсем другая история…

Шумилов меня убеждает, что вызовет Майку на разговор. Ну-ну! Было бы сказано. Хотя, ему она откроется скорее, чем мне. Со мной дочь никогда не была откровенна. Как будто я враг ей! Как будто хочу ей плохого. И его мысль о том, что вмешательство в личную жизнь причинит Майке боль, так засело внутри, что уже сомневаюсь, а стоит ли…

Оформив заказ, вижу сумму. Понимаю, что траты последуют, и куда более крупные. Завтра нагрянет ремонтник, чинить наш единственный кондиционер. От исправности которого в буквальном смысле слова зависит то, как мы будем работать! Атмосфера должна быть приятной. А он, то морозит, как зверь, то молчит, игнорируя кнопочки.

Повариха Наташа подходит, когда я уточняю у мастера время на завтра. По её виноватому виду я знаю, что новости будут не слишком приятные.

— Что? Что случилось? Сломалась духовка? Вытяжка? Кран в туалете потёк? — тороплю.

— Хуже, — вздыхает она.

Я смотрю выжидающе. Чувствую, как ускоряется сердце.

— Там Малакушин просрочку доставил, — произносит Наташа.

ИП Малакушин, с которым работаем несколько лет, стал уже как родной. Точнее, не он сам, а его предприятие. Ни одного нарекания! По крайней мере, до этого часа.

— Что… всю? — говорю.

По накладным там полнейший набор составляющих для всевозможных десертов. Творог, сыры, молоко и те самые сливки. Мы, кстати, так и не перестали готовить «Тирамису», и фирменный торт «Витамила» теперь носит новое прозвище.

— Нет, не вся, только сливки прокисшие, — кривится Ната, — Я знаю, Виталин Михална, я должна была их понюхать, открыть. Только всё ж на доверии! Уж сколько мы с ними работаем, и никогда такого не было.

— Никогда такого не было, и вот опять, — произношу я задумчиво.

— Чего делать-то? Назад отправлять? — Наташа в переднике, в белом чепце, похожа на кругленький мягкий вареник. Она — мой спасительный круг! Про таких говорят «тортофея». И тесто она месит только руками. По крайней мере, в Наташину смену вся выпечка пышная, сладкая, что даже у самых заядлых диетчиков слюнки текут.

— А кто доставлял? Козодоев? — интересуюсь, заранее зная ответ.

— А то кто же? — Наташа кивает.

Хоть Мила ушла, но её персональный «дояр» продолжает возить нам товар. Я собиралась звонить к ним в контору, просить, чтобы дали другого водителя. Только всё некогда было! И вот, получай…

— Ну, понятно, — вздыхаю с усмешкой.

Милана решила вот так отомстить? Может быть, всё это время он тайно плевал нам в бидоны?

Становится тошно и гадко. Охота звонить не ИП Малакушину. Ей! И высказать всё, что так долго копилось. Эх, зря я тогда ограничилась только одним из ушей. Нужно было лишить её сразу обеих серёжек.

— Молочные муссы тогда отменяются. Можно истратить утиль на пирог. Но вот будет ли спрос? — размышляет Наташа.

— Значит так, — говорю, — Запиши всю просрочку, отметь в накладных. Я возьму образцы и составлю претензию. Завтра я лично поеду туда предъявлять. Они нам ещё компенсируют этот убыток!

— Поняла, Виталин Михална! — Ната, слегка ободрённая моим жизнерадостным видом, ныряет на кухню. А я? Выдыхаю. И жизнерадостность мигом спадает! Ещё один пунктик в мой длинный, как филькина грамота, список неотложных дел…

Тут в моём закутке появляется Лара, старшая официантка. Помню, когда принимала её на работу, то были сомнения. Такая худышка и скромница, вряд ли осилит. Но Лара меня удивила! Освоилась, даже отъелась на здешних харчах. До Наташи ей, правда, ещё далеко. Но и работа подвижная. Подай-принеси.

Вообще, коллектив у нас дружный. Боялась, что всё распадётся без Милы. Напрасно! Боялась, любители Милкиных тортов уйдут вслед за ней. Но клиентов в последнее время прибавилось. Ввели в обиход разнообразные смузи. У мамы разжилась контактом одной из проверенных овощебаз. Беру там свежайшие фрукты и ягоды. Пока привозные. Но скоро начнутся свои.

— Чего, Ларис? — уточняю.

— Виталина Михайловна, там из агентства. Монтировать вывеску, — объясняет она.

Вытянув шею, я вижу, что возле витрины толкутся мужчины. Машина с известной мне надписью «Ключ» припаркована сзади.

— Как? Это разве сегодня? — мельком посмотрев календарь, вижу дату. И как я могла позабыть?

— Наверно, — пожимает плечами Лариса, — Они просят вас! Подписать, посмотреть.

— Хорошо, — поднимаюсь. Заткнув край футболки за пояс, придав себе вид деловой, отправляюсь оценивать творчество местных рекламщиков. Сегодня одета по-летнему. Июнь на исходе, внезапно наш город накрыла жара. Но это, скорее всего, ненадолго!

За порогом мужчины расслабленно курят. Вывеска ждёт, прислонённой к стене.

— Добрый день! — говорю.

— Вы — хозяйка? — интересуется хмурый крепыш.

— Да, — поясняю, — Готово?

— Принимайте работу! — вещает напарник.

Подхожу к ним, желая скорее увидеть из дальнего ракурса то, что так долго ждала. Наконец-то кафе начинает свой путь, сбросив старый балласт под названием «Мила».

Вывеска, правда, красивая! С фрилансером Ваней мы долго искали вариант по дизайну и шрифту, который всецело устроит меня. И в итоге сошлись на проверенной временем классике. Слегка наклонённые буквы, с закосом на лёгкий курсив, имеют цвет спелого манго. Позади них — зелёными листьями выложен фон, повествуя о том, что внутри посетителей ждёт атмосфера прохладного летнего сада.

Я скольжу взглядом вправо. И вроде бы всё хорошо… Но какая-то малость никак не даёт мне покоя.

«Витамина», — написано здесь. Всего одна буква, и смысл кардинально меняется!

— Что-то не так? — замечает моё замешательство хмурый крепыш.

Я так растеряна, что не могу выдать ни слова. «Витамина», — гласит моя новая вывеска.

— Простите, — бросаю я сдавленно, — У меня здесь, по-вашему, будет аптека?

— Э… почему? — уточняет крепыш, — Я не знаю. Кафе ж вроде? Типа кофейня.

«Типа», — рассерженно думаю я. Изо всех сил стараясь не поддаваться нарастающей панике.

— Меня как зовут? — говорю.

Он глядит в документ:

— Шумилова В.М. Ви-та-ли-на Михайловна, — моё имя ему ни о чём не сказало.

— О, Господи, — я накрываю ладонью глаза.

— Да что не так-то? — взрывается он.

— Здесь написано что? — тыкаю пальцем в стоящую возле нас вывеску.

— Витамина! — разводит руками монтёр.

— А меня как зовут? — повторяю вопрос.

Он опять смотрит в ведомость:

— Ви-та-ли-на, — читает по слогам.

Напарник его, наконец, понимает:

— Слышь, Семёныч, мы букву попутали!

Я, с облегчением выдохнув, подтверждаю:

— Да! Да!

Вдруг оба они начинают смеяться.

— Витамина! — держась за живот, восклицает крепыш.

— А я думаю, причём тут аптека? — хохочет второй.

Я же вот-вот зарыдаю. И поэтому гневно кричу:

— Да вы что? Да вы издеваетесь что ли? Да у нас на днях будет торжественный вечер. К нам люди придут! А вы хотите оставить меня без названия?

— Ну, можем пока это повесить, — предлагает работник.

— Да не! Мы ж тут буковку отковыряем и быстренько всё поменяем. Не бойтесь! Денёк-другой, и будет всё чики-пуки, — утешает меня его друг.

— Чики-пуки не надо! Надо нормально! Надо, чтобы здесь было написано Виталина! Запишите себе на лбу, если не можете запомнить, — выхожу из себя.

— Да не кипишуй ты, хозяюшка! Ну, перепутали. С кем не бывает, — снисходительно, словно ребёнку, пытается он объяснить.

Для них это кажется малостью. А для меня — это крах! Я с таким нетерпением ждала этой вывески. Этой смены названия. Надеялась, что выпускные ребята отметят в кафе «Виталина». И будут совместные фото напротив витрины, где вывеска новая, яркая. А что же теперь…

Я смотрю, как они погружают обратно в рекламный фургон то, что должно было стать моим будущим. Я не хочу, не могу даже видеть уже опалённую солнцем, впитавшую капли дождей «ВитаМилу». Которая, словно гнилой артефакт, продолжает висеть надо мной. В какой-то момент мне охота принять их работу. Согласиться! Пускай. Пускай вешают эту, другую. Я готова быть кем угодно, лишь бы только Милана исчезла, ушла навсегда…

Когда их машина в пути, я стираю со щёк проступившие слёзы. Не плакать! Не кукситься! Не раскисать! Внутри отвлекаю себя, заполняю претензию. Проверяю оформленный мною заказ. Пробегаюсь глазами по списку утраченных нами вещей. И считаю расходы.

Когда начинается приступ мигрени, я говорю по смартфону с фрилансером Ваней. Ругаю его, на чём свет! Это он проворонил, послал им неверный заказ.

— Виталина Михайловна, я извиняюсь! Мне так стыдно! Я возьму на себя. Сам созвонюсь с их агентством, всё проконтролирую…

— Нет уж! Теперь я сама, — говорю, — И будь уверен, Иван, что я никому не порекомендую тебя, как дизайнера.

— Но ведь вам же понравился текст? Я имею ввиду… оформление? — давит на жалость.

— Это уже не имеет значения, — потираю затёкшую шею.

Его трудно винить. ВитаЛина, ВитаМила, ВитаМина — разница только в одной буковке. Для посторонних, несведущих глаз! Для меня эта разница столь всеобъемлюща, что этот обиднейший промах воспринимается мною, как знак. Знак того, что удачи не будет! Знак того, что меня ожидает сплошной неуспех…

Домой приезжаю уже «на колёсах». В прямом смысле слова, и в переносном. Таблетка не действует! Упущен момент. И мигрень, моя спутница, что возникает всегда неожиданно, захватила уже половину моей головы. От виска и до шеи. Пульсирует боль. Нестерпимая, острая, резкая. Я с трудом добираюсь до своего этажа, открываю входную и вижу Капустина.

— Оооо, — забираюсь в квартиру.

Всё, чего хочется мне, всё, на что я способна — это дойти до дивана и лечь. Рука моя свесилась на пол. Из приоткрытого рта вырывается стон.

Понимаю, что мне не осилить прогулку с Капустиным. Было время, Шумилов кричал, возмущался и топал ногами! Почему забираю собаку, лишаю его общения с псом? Вот, пусть докажет свою «профпригодность».

На быстром наборе стоит его номер. Звоню.

Отвечает:

— Алло!

— Костя, — с трудом говорю, — Ты можешь забрать на сегодня Капустина?

— Могу! Да, конечно. А что? Что случилось? — он, судя по звуку, был в ванной. Выходит, старательно смыв за собой.

Закрываю глаза, даже свет из окна, тусклый, сумрачный, бьёт по усталым глазам, как заноза впивается в веки.

— Мне кажется, я умираю, — шепчу, — Приезжай.

— Мне кажется, я умираю, — её голос на том конце провода едва различим, — Приезжай.

Я вцепляюсь в смартфон:

— Виталин, не шути так! Виталь! Что с тобой? — кажется, мелкий узор на обоях сливается в мутное зарево красок. Я еле дышу.

— Ну, что-что, Кость? — раздражается Витка, — Мигрень! Я с тобой говорю через силу. Не то, что Капустина выгулять, встать не могу!

От сердца слегка отлегло. Но волнение также трепещет внутри, не давая звучать без эмоций:

— Виталин! Я приеду сейчас. Слышишь, жди!

— Угу, — отзывается Витка.

И, прежде чем она успевает меня отключить, говорю торопливо:

— Может быть, привезти что-нибудь? Продукты, лекарства? В аптеку заехать? Ты только скажи!

— Ничего, ничего мне не нужно, — усталым, надтреснутым голосом, шепчет она, — Просто сам приезжай.

«Просто сам», — повторяю себе. Собираюсь так быстро! Забыв, что поставил на газ макароны. Проверив три пункта: газ, свет и вода, закрываю входную. Бегу по ступеням, лифт занят, я ждать не могу. Машину веду осторожно, но цепко. На счастье, меня пропускают. Светофоры зелёные, пробок не видно.

Домчавшись, оставив авто на обочине, быстро вбегаю в подъезд. У дверей беру пару секунд передышки. Чтобы она не учуяла, как я спешил. Дыхание сбивчиво. Сердце колотится. Я решительно жму на звонок.

Виталина выходит. Усталая, бледная. Словно только проснулась. Прижимает ко лбу полотенце. Пижамная майка сползла, оголив острый выступ соска. Она неохотно её поправляет:

— Не прошло и полгода, — тот же голос, которым она говорила со мной минут сорок назад.

— Торопился, как мог, — говорю.

Она позволяет войти. И на фоне стены её бледность такая пугающе явная, что меня накрывает тревожной волной.

— Вот тут все его принадлежности, в сумке. Корм по дороге купи. У меня тут немного осталось, — Виталя кивает на сумку от Royal Canin, которую мы раздобыли по акции. Рядом пакетик с излюбленным Chappi.

Но я не хочу уезжать! Оставлять Виталину в таком состоянии…

— Виталь, ты б ложилась, — беру её за руку.

Вита сминает в руках полотенце. Оно уже высохло. Я замечаю, как веки припухли. От слёз? Как тёмные тени лежат под глазами. Как губы искусаны до крови.

— Виталюша, пойдём, — говорю, мягко беру её плечи, веду через зал на диван. Где у неё образовалось стихийное лежбище. Тут же тазик с прохладной водой. И таблетки. Опустевший стакан и смартфон.

Уложив её, нежную, хрупкую, я беру полотенце из рук, окунаю в прохладную воду. Отжав, я кладу ей на лоб.

— Вот так, мой хороший, вот так, — приговариваю.

— Кость, ты иди, ладно? А то Капустин нагадит в прихожей, — набрав воздуха, шепчет она. И видно, что каждое слово даётся с трудом.

— Уберу, ничего, — отвечаю и глажу её по щеке. По веснушчатой коже. Мой рыжик, мой маленький рыжик, — Виталь, что мне сделать, скажи? Может, вызовем доктора?

Вита болезненно кривится. Знаю, она не любит больницы и докторов. Ни один из врачей не сумел излечить её частые боли. Мигрени. Они появляются слишком стихийно. Могут надолго оставить, а после накрыть волной боли так, что Виталя лежит неподвижно. Становится полуживой, как сейчас.

— Нет, — убирает она мою руку, — Оставь меня, Кость. Уходи.

Облокотившись о лутку дивана, я думаю, что предпринять. На журнальном столе её коврик с иголками. Значит, лежала на нём? Вижу мазь с анальгетиком, масло камфары рядом. Обычно Виталя просила меня помассировать шею и голову. Сейчас не попросит.

Потому предлагаю сам:

— Давай помассирую шейку? Хочешь?

Она отзывается стоном. Решаю, что это согласие. Мягко её развернув, приникаю ладонями к коже. И сердце с удвоенной силой стучит. Даже так! Даже в этом её состоянии, не могу удержать этот внутренний жар. Эту тягу…

Беру под узды свой позыв. Концентрируюсь на массаже. Сделать это достаточно проблематично. Витка стонет при каждом нажатии пальцев. Я знаю, куда нажимать…

От процесса меня отвлекает Капустин. Коготками скребёт по паркету.

— Иди, посмотри, — шепчет Вита.

Я, неохотно оставив её, отправляюсь в прихожую. Вижу, Капустин уже навалил на паркете «мамаев курган», и усердно его зарывает.

«Спасибо, что хоть не понос», — говорю про себя. Отправляюсь в туалет за совком. Спрятав его экскременты в пакетик, я ставлю их рядом с дверьми.

— Вот так, — сообщаю Капустину, — Мамочка наша ничего не учует.

Виталина, открыв один глаза, изрекает:

— Нагадил? — когда я вхожу. Звучит это так, словно я сам только что навалил.

Вместо ответа я тяжко вздыхаю:

— Я прибрал, не волнуйся.

— А я говорила, — сквозь стон, произносит она.

— Тшшш, — прерываю, — Не думай об этом. Расслабься, поспи.

— Какой там поспи? — хмурит брови Виталя. Любая гримаса болезненной маской горит на лице.

— Сильно болит? — вновь присев, глажу тонкий изгиб её шеи. Отобрав полотенце, опять окунаю его в таз с водой, — Может, чаю с лимоном? Ну, помнишь, ты обычно просила послаще?

Вита стонет:

— Давай.

Пока я готовлю на кухне, Капустин болтается рядом.

— Ну что ты, серун? Проголодался? — я наполняю почти опустевшую миску.

Слышу, как хлопают двери туалета. Затем…

— Вит, ты там? — подхожу и стучусь.

Изнутри слышно звуки. Такие, как будто Виталю тошнит.

«Может, она отравилась?», — мелькает в мозгу. Или это какой-нибудь новый «короновый штамб»? Мне страшно! Мне хочется, чтобы она оставила ванну открытой, но дверь заперта. Дёргаю ручку:

— Виталя, ты как?

За сливом бочка следует шум льющейся из крана воды. Судя по звукам, она умывается. Стонет, и, дёрнув защёлку, выходит ко мне.

Я ловлю её, уже слишком слабую для того, чтобы противиться мне. Убрав ото лба её рыжие волосы, прижимаюсь к нему поцелуем. По-моему, он даже слишком холодный! Нормально ли это?

— Виталь, давай врача, а? — опять предлагаю.

Она ни в какую! На кухне свистит закипающий чайник.

— Сейчас я чаёк тебе сделаю, да? — отпускаю её. И слежу за ней взглядом, пока Виталина опять ни ложится на старый диван.

Меня бьёт озноб. Я и сам пребываю на грани! А если она заболела серьёзно? Если это не просто мигрень? А если врачи заберут её в стационар? А если, а если, а если…

Но ждать не могу! Просто ждать невозможно. Беру телефон, набираю 103. Спустя пару гудков отвечает какая-то девушка:

— Скорая слушает!

— Здравствуйте, — прикрыв ладонью динамик, стараюсь, чтоб Вита меня не услышала, — Женщина 44 года, острый приступ мигрени. Ей очень плохо, тошнит. Приезжайте скорее!

— Адрес диктуйте! — бросает она равнодушно.

Я называю ей адрес.

— Высылаю бригаду, ждите! — говорит, отключается.

Я прислоняюсь спиной к холодильнику. Ждём…

Они приезжают, когда Виталина пьёт чай. Хотя, пьёт — громко сказано! Цедит, с трудом, по глотку. От еды отказалась.

— Кто это? — смотрит она недоверчиво.

— Я открою, лежи, — поднимаюсь.

Доктор, а с ним медсестра, торопливо заходят.

— Туда, — говорю, семеню вслед за ними в гостиную.

— Что у нас тут? — восклицает врач скорой. Он седовласый и крепкий. И чем-то похож на отца. Только с густыми усами над чуть выпирающей верхней губой.

Витка глядит с укоризной. Наверное, мне попадёт? Но сейчас я стараюсь не думать об этом. Опускаюсь на лутку, в её изголовье:

— Мигрень, очень сильная. Недавно тошнило. Я думаю, вдруг это…

— Как давно длится приступ? — игнорируя мой анамнез, врач обращается к Вите.

— Ей тяжело говорить, — заверяю его.

— Ничего, — отвечает седой эскулап, принимает из рук медсестры миниатюрный фонарик.

Виталина болезненно щурится, когда он, включив, направляет ей в глаз.

— Что пили? Какие лекарства? — его голос звучит отвлечённо. А руки, как будто на автопилоте, проводят осмотр. Он щупает пульс, отмеряет давление, прижимается слушалкой к бледной груди.

Я сгребаю планшетки с остатками разных таблеток, даю ему в руки:

— Вот!

— Так, — изучает внимательно, глядя на них сквозь очки, — Сколько выпили?

— Три, последнюю час назад, — произносит Виталя.

— Давно пьёте эти таблетки? — интересуется доктор.

— Всегда их пила, и всегда помогали, — вздыхает она.

— Лекарство надо менять иногда, — говорит, — Я вам выпишу две разных вариации. Действующий компонент у них один и тот же, но сопутствующие компоненты разные. Медикаментозной аллергии нет?

Вместо ответа она пожимает плечами:

— Да вроде бы не было.

— Хорошо, — он берётся писать, — Принимайте при первых же признаках боли. И не тяните, понятно? Пока уже на стенку лезть охота. Тогда никакое лекарство не поможет! Только инъекции. При мигрени постельный режим, никаких громких звуков, волнений. Таблетку в зубы и лежать! Понятно?

Дописав на бумаге названия, он отдаёт её мне.

— Скажите, доктор, — смотрю на рецепт, — А можно ли как-то бороться с мигренью? Ну, я имею ввиду, излечить?

— Увы, но мигрень неизлечима. Приступы боли можно купировать. Но полностью их исключить невозможно, — он принимает из рук медсестры небольшой шприц и ампулу.

— Это что? — оживляется Витка.

Я знаю, как сильно она ненавидит уколы. И тоже пытаюсь дознаться:

— Зачем?

— Метилбутиламиноакридин [1]внутримышечно, поможет купировать приступ, — объясняет нам врач и уже направляет иглу в адрес Виткиной попки, — Заголяемся, барышня!

Виталя со всхлипом глядит на меня.

— Рыжик, надо, — беру её за руку.

Она утыкается в спинку дивана, приспускает пижамные шорты, давая врачу доступ к мягкому месту.

— А больно будет? — болезненно хмурюсь, взглянув на иглу.

— Больно сейчас, а потом полегчает, — всё таким же спокойным и взвешенным тоном изъясняется врач. Мажет ваткой поверхность Виталькиной попы.

И я наклоняюсь к её изголовью. Шепчу ей на ушко:

— Малыш, потерпи.

А Вита дрожит и вцепляется в руку, которую я уложил на плечо…

Укол, очевидно, был очень болезненный! Судя, как Вита скулила. А я продолжал её гладить, шептать ей на ушко:

— Малыш, потерпи. Всё в порядке, я рядом.

— Супруга? — уже на пороге решает спросить медсестра.

Я киваю. Она не девчонка, ровесница мне. Кольцо повествует о том, что она тоже замужем.

— Вот бы мой так со мною носился! — смеясь, прижимает к себе чемоданчик с крестом.

Я обращаюсь к врачу:

— Подскажите, а чем может быть спровоцирован приступ? Может быть, есть какие-то превентивные меры? Ну, если болезнь нельзя вылечить, то её как-то можно предотвратить?

Мужчина, обтянутый синим халатом, вздыхает:

— Мигрень — это не болезнь, а скорее, особенность организма. Спровоцировать может что угодно. Переутомление, как физическое, так и умственное. Также стресс, провокатор любых форм головной боли. Превентивные меры… Ну, тут я, увы, не сумею быть оригинальным, если скажу, что здоровый образ жизни ещё никому не мешал. Полноценный сон, отсутствие вредных привычек, правильное питание, прогулки на свежем воздухе. И тому подобные вещи. Но нельзя доводить себя до состояния пограничного! Когда уже начинает тошнить и нет сил подняться с постели. Многие терпят, решают, что как-то само пройдёт. Оно не проходит, и приходится делать уколы.

— Спасибо вам! — я жму ему руку.

Спровадив врачебную пару, иду к Виталине в гостиную. Она так и лежит, на боку.

— Виталь, спишь? — я касаюсь плеча, опустившись на корточки.

Она шмыгает носом:

— Отстань!

— Ну, чего ты? — сажусь на ковёр.

— Я же просила не вызывать докторов, — с интонацией маленькой девочки, буркает Витка.

Я усмехаюсь. Иногда она — сущий ребёнок! Где-то такая серьёзная, умная, собранная. А где-то — «трава не расти»! Как любил говорить мой отец про меня, когда я был подростком.

— Ну, Виталь, — упираюсь я лбом в её мягкое место, и целую его сквозь пижамную ткань, — Ну, ведь зато помогло? Должно помочь, вот увидишь.

— Ты предатель, — толкается Витка. Её голос звучит еле слышно в диванной глуши.

Я вздыхаю. Ну, вот! Я предатель. Даже тут никакой благодарности. Я её, видите ли, предал, что вызвал врачей.

Невзирая на это, всё равно продолжаю навязчиво гладить её напряжённое тело. Тот бок, куда проникала игла.

— У коти боли́, у пёси боли́, а у Витали не боли́, - приговариваю.

Капустин, вошедший в гостиную, глядит вопросительно.

— Не у тебя, не у тебя! — утешаю его, — У другого пёси.

Витка смеётся чуть слышно. На сердце теплеет. Возможно, я и предатель. И это клеймо навсегда. Но в сердце моём есть одна только женщина — Вита. Другой там нет, и не будет! И если она не простит, я останусь один.

Шумилов остался с ночёвкой. Правда, спал на диване. Меня перенёс на кровать. Очевидно, когда я спала? Ведь я этого даже не помню! Побочный эффект от лекарства меня усыпил. Открыла глаза бодрой и отдохнувшей. Нашла на диване носок.

«Шумиловский, сорок четвёртый», — подумала я и понюхала. Носки он всегда стирал сам, и трусы. При всех своих минусах, он у меня чистоплотный! Точнее, не у меня. А сам по себе...

На кухне нашлась небольшая записка. Он придавил её также, как я в прошлый раз придавила свою, серебристой салфетницей. И надписал «Прочитай».

«Виталь, с добрым утром! Поехал в кафе. На смартфоне прочёл список дел. Не волнуйся, со всем разберусь. Отдыхай и лежи. А иначе, опять позвоню дяде доктору:)».

Я улыбнулась невольно. Пошла чистить зубы. Шумилов поехал в кафе? С какой, интересно знать, стати? И с чем он там разберётся? Накосячит, а мне разгребай!

Пишу сообщение в чате:

«Девчонки! Приветик.

Лариса, тебе поручаю контроль над ремонтом кондёра.

Наташ! Съезди к ИП Малакушину, претензию я создала на рабочем столе ноутбука. Ты распечатай её и скажи, что мы расторгаем сотрудничество, если они не возместят нам убыток. Я сегодня болею, подъеду чуть позже».

Отвечает Лариса:

«Виталина Михална, не волнуйтесь! Тут Константин Борисович уже со всем разбирается. Кондёр починили, сейчас повезёт претензию».

«Сам?», — удивляюсь я.

«Сам!», — заверяет она, — «Он у вас такой молодец!».

Я напряжённо молчу. И пытаюсь представить Шумилова «в действии». И чего он там скажет ИП Малакушину? Дипломат недоделанный!

Через время пишу:

«Ну, чего там, Ларис? Какие новости? Мне пора уже ехать? Всё прахом пошло?».

«Всё отлично, Виталин Михална! ИП Малакушин уже отзвонился. Уж не знаю, что там Константин Борисович им сказал, но они обещали прислать два бидончика сливок, в извинение сыр и сгущёнку для кофе».

Я не верю глазам! Да неужто? Шумилов у нас бизнесмен? Разносторонняя личность. Значит, все эти годы он притворялся, что сам не способен решать ничего. Просто так! Чтобы я напрягалась?

«А он сейчас там?», — отвечаю я в личку Ларисе.

«Константин Борисович? Да! Мы его накормили. Он теперь сочиняет нам комбо».

«Это что значит?», — печатаю.

«Ну, всякие разные», — пишет Лариса, — «Говорит, что у нас не хватает эффективных стратегий продаж».

Вот это уже более-менее похоже на него. На Шумилова! Что он там сочинит? Эффективный стратег.

В полдень сама звоню маме. Нужно выяснить, едет она на годовщину к сватам, или нет? Если нет, будет проще. Уж кто-то, а мама раскусит меня при первой же встрече. Поймёт, что не так! А я не готова пока рассекретиться. Не хочу портить праздник родне. Ведь, когда мы расстанемся с Костей, они всё равно будут нашей роднёй. Антошка — их внук. И Майка — их внучка. Хоть, по-правде, она и не их...

— Мамуль, ну ты как? В выходные поедешь? — уточняю, когда череда обязательных «как» прозвучала. Как дела? Как здоровье? Как с Костей? Как Тоша? Как Майка?

Она выдыхает:

— Ну, ты ж знаешь, что я не любитель семейных застолий!

Я знаю одно. Что у мамы навязчивый триггер — отсутствие мужа, развод. Срок давности которого давно истёк, но вот рана в груди каждый раз нарывает, когда у кого-то есть повод отметить удавшийся брак. Даже не знаю, в этом смысле её расстроит наш с Костей развод? Уж точно не обрадует! Скорее всего, она скажет:

— Виталина! Ну, я же тебе говорила! Нужно было сказать обо всём ещё до, а не после.

Можно подумать, скажи я Шумилову, что Богачёв объявился, и он бы прыгал от счастья? Точно также пошёл бы к Милане и переспал с ней. Повод нашёлся бы! Как и вцепиться в Никиту. Который, к слову, вообще не повинен ни в чём.

Так что мама всегда игнорирует их годовщины. Лишний повод напомнить себе о былом.

— Я их на словах поздравлю. И, кстати! — вставляет она, — Прикупила шикарный комплектик белья.

— Нижнего что ли? — шучу я.

— Постельного! — хмыкает мама, — В подарок сватам.

А я уж подумала, у них с Николя назревает прогресс...

— Жаккардовый шёлк цвета кофе со сливками, — произносит мамуля, как будто прямо в этот момент любуется им, — Я и вам с Костиком тоже взяла!

— Нам зачем? — восклицаю.

Нам с Костей уже слишком поздно...

— Ну, как это зачем? Чтобы было, — удивляется мама.

— Да у нас полно, — нахожу отговорку.

— Ну, у вас полно, так Майке оставь на приданное, — рождает она ноу-хау.

Про себя усмехаюсь: «Ага», — только Майке его и осталось отдать. Чтобы она со своим престарелым профессором мяла изысканный шёлк.

— Хорошо, мам! Спасибо, — решаю избавить её от волнений. Потом огорошу всем сразу! Для начала скажу, чтобы выпила чего-нибудь, вроде пиона, пустырника. Или сразу «букет» приняла.

— Скажи Косте, пускай заедет. Или сама заезжай завтра-послезавтра, — добавляет.

Я решаю сменить тему:

— Как Николя?

На том конце провода слышится вздох:

— Ой, да ногу сломал!

— Да ты что? — восклицаю я, — Сильно? Как он умудрился?

— В бане пятки решил натереть, дуралей! Поскользнулся, упал. Ну, не сильно. Там трещина только. Но гипс наложили. Теперь ковыляет. Хожу к нему, вот, — слышно её озабоченность. А мне почему-то так радостно. Не тому, что Дотошный упал! А тому, что ей не плевать на него.

— Ну, конечно, ходи! Передавай ему от меня, чтобы скорее поправлялся, — бросаю.

Мы недолго болтаем. Мамуле пора. Я смотрю фотографии Тоши. Вчера выслал целую серию фото, где они всем отрядом ходили в поход. Сынуля уже загорел и покрылся веснушками! Я смотрю на него и в груди так печально. Как же он сильно похож на отца...

На одной фотографии Тошка с уловом. Держит удочку, тычет в смартфон карасём. На другой — он напротив костра, уже с жареной рыбой. А рядом какая-то девочка, с тёмной косой. Я хотела спросить, как зовут. Но ведь знаю, не скажет!

Вижу сзади — палатки. Никогда не любила вот так, без удобств. А сынуля кайфует! Это деда его приучил. Говорит, каждый мужчина обязан уметь ставить палатку, разводить огонь, добывать себе пищу и воду. А ещё забивать гвозди, чинить унитаз и электрику. В общем, бедный мужчина! Ему столько нужно уметь. А женщине знай, рожай, да детей расти. Правда, это куда тяжелее, чем добыча еды.

Сын скоро вернётся. Узнает, что мы живём врозь. Что скажет? Кого обвинит в этом? Папу? Меня? Боюсь даже представить себе его реакцию. Наверное, это страшнее всего. Объявлять своим детям о том, что семьи больше нет...

Ставлю чайник на газ. Костя даже Капустина взял на работу! Чтобы мне не осталось малейшего повода выйти из дома. Но я выхожу на балкон, заварив себе чаю. Выхожу и смотрю на июньское небо. Безоблачный день! Как вчера.

Рабочий чат оживает. Лариса прислала мне фото. Где Костик на белом листе сделал ряд иллюстраций. В кружочках названия комбо. А рядом рисунки того, что в них входит.

Увеличив, смотрю. На одном нарисован стакан и торчащая трубочка. Рядом — корзиночка с вишенкой. «Смузи-комбо», — озаглавил Шумилов. Вторая включает в себя чашку кофе, пару зёрнышек рядом повествуют о том, что это — именно он. А ещё шоколадный маффин, или классический кексик, на выбор. «Кофе-комбо», — называется этот вариант.

Ну, и третий, по всему видно, фирменный — это малиновый чай и творожный чизкейк. «Вита-комбо», — назвал он его.

Я ставлю смайлик с большим пальцем вверх. Одобряя. Быть может, он прав! Нужно делать упор на маркетинг. Я совершенно зарылась в работе, погрязла в быту, и забыла о том, что главнее всего — представлять наш товар наиболее выгодно.

«Взять на ужин еды? Итальянская кухня? Вьетнамская? Суши? Фастфуд?», — пишет Костя, уже ближе к вечеру.

Я отдохнула на славу. Лежала, читала, смотрела кино. Даже чуть-чуть поспала, надудолившись чаю с печенькой.

Застываю, смотрю на экран. А я и не думала, что он захочет вернуться сюда. А зачем?

«Кость», — набираю я текст, долго думаю, что написать, — «Я уже хорошо себя чувствую. Спасибо тебе, что помог!».

Он отвечает не сразу. Я чувствую, как меняется тон сообщения:

«Намекаешь, чтобы я не приезжал?».

Я пишу:

«Говорю прямым текстом».

В такие моменты, как этот. Когда душа хочет дать слабину... Я всегда вспоминаю Милану. И то, как она восклицала:

— Да! Даааа! — за мгновение до...

«Капустина отдала насовсем, или на время?», — отправляет спустя пару минут.

«На время, конечно!», — пишу, — «В понедельник вернёшь».

«Ты поедешь к родителям на годовщину?», — интересуется он.

«Если ты хочешь, поеду», — отвечаю. Я, правда, хочу! Но боюсь...

«А ты? Хочешь?», — как будто услышав мои потаённые мысли, присылает Шумилов.

«Будем делать вид, что у нас всё в порядке?», — пишу я.

«Ты справишься», — иронизирует он.

Уточняю:

«А ты?».

«Я буду очень стараться», — отвечает Шумилов. На этом наш диалог обрывается. В дверь звонят. Я иду открывать. Думаю, это Шумилов решил приколоться! Приехать с едой. А сам пишет за дверью, как будто он дома уже...

Но снаружи курьер. Огроменная клумба из роз наполняет корзину.

— Виталина Шумилова — вы? — уточняет парнишка с эмблемой «Цветочек» на кепке. Меньше всего он похож на цветочек.

Но я говорю:

— Да, это я. — Тогда это вам, — отвечает «цветочек», — Распишитесь, пожалуйста!

Я ставлю подпись. Беру это комбо из разного цвета малюсеньких розочек и заношу в коридор. Хорошо, что Капустина нет! Он бы к утру разорил весь букет. Точнее, это даже не букет, а охапка. Пытаюсь навскидку представить, сколько их здесь? И сбиваюсь! На шпажке открытка с сердечком. Внутри беглым почерком текст:

«Скромный презент моей маленькой женщине». И даже без подписи знаю уже, от кого.

Прислоняюсь к стене и вдыхаю наполненный запахом роз, влажный воздух. Скорее всего, это значит, что он не забыл. Не оставил попыток меня покорить. А уж, кто-кто, но покоритель Никита — матёрый.

Написать ему сразу, значит, поддаться. Игра есть игра! Нужно выдержать паузу. Завтра сама наберу и скажу, как ему благодарна.

Ну и денёк был! Я выдохся. Сначала этот ремонтник чумной. Кто из нас двоих меньше разбирается в кондиционерах, можно ещё поспорить. Я и то догадался, что нужно его снять со стены. Но когда дело застопорилось, решил позвонить отцу. Прямо на мессенджер.

— Па, включи видео! — попросил.

— Что случилось? — напрягся на том конце провода папа.

— Ну, помощь твоя нужна! — настаивал я.

Он щёлкнул на кнопочку. И во весь экран появилась его физиономия. Я увидел гараж. Понял, папа паяет.

— Могу я тебя отвлечь на минутку? Ты шаришь в кондишенах?

— В чём? — хмыкнул он.

— Ну, в кондиционерах, — перефразировал я.

— Ну! — папа взял в зубы какую-то отвёртку.

— Можешь дать пару советиков мастеру? — понизил я голос, искоса глядя, как тот «упражняется» рядом с кондёром, — Иначе у нас тут беда.

— Ну! — папа вынул отвёртку.

— Даю человеку трубку, — я передал свой смартфон белодаге-ремонтнику.

А обратно его получил наполовину разряженным. Отец постарался на славу. Втолковывал что-то, просил показать ему схему, пенял на бездарность коллег. В итоге кондёр заработал!

— Эт чё за ёжик был? — проговорил он, когда я ему позвонил, расплатившись.

— Это мастер, па, — отозвался со вздохом.

— Эт я мастер, а он подмастерье, как минимум! — хмыкнул отец, — Вот же беда. Старая школа помрёт, а новая ни на что не годится.

— Ты выручил, я твой должник, — улыбнулся.

— Чекушку с собой привези, три звезды, — понизил он голос, имея ввиду коньячок.

— Да тут на пять тянет! — присвистнул.

— Да где уж на пять? Я не гордый, — с усмешкой ответил отец.

Попрощались. Поехал на следующий «раунд». Теперь предстояло замять дело с просрочкой. Претензию распечатал. Попутно взглянул на Виталькино рабочее место. Столик в углу, рядом несколько полочек, списки дел, стикеры. Ручка, которой Виталя писала всё это...

«ИП Малакушин» прочёл на листке. Через час был у них. На отшибе склады и ворота с коровой. Я вошёл, поздоровался. Сразу сказал, что с претензией. Девчуля с ресницами и ноготками взглянула лениво, положила её к пачке прочих бумаг и ответила:

— Вашу претензию рассмотрят в установленный срок.

— В какой срок? — переспросил я.

— В установленный, — сказала девчуля.

— И сколько он длится? — решил уточнить.

— Зависит от множества факторов, но вообще десять дней, — защёлкала мышкой, с таким умным видом, как будто работала. Но я почему-то был твёрдо уверен, что у неё там пасьянс.

Я вышел, набрал Комарова. Тот ответил не сразу. Но, ответив, был рад! Стал выяснять, как у меня на работе. Но я отодвинул вопрос на потом.

— Слушай, Комар, подсоби! Я сейчас в одной местной конторе. Молоко поставляют жене. Так они ей просрочку поставили. Не хотят исправлять. Я войду, типа я деловой, с телефоном. А ты просвети, что и как!

— Не вопрос! — хмыкнул тот, — Я как раз на техническом, — добавил, имея ввиду перерыв.

Я вернулся в приёмную, делая вид увлечённый и очень серьёзный. Девчуля всё также сидела, и даже глаз не удосужилась поднять.

— Да, Андрей Геннадьевич, от рассмотрения претензии отказываются. Сказали, в десятидневный срок. Мы так долго не можем ждать! Там целиком два бидона просроченных сливок.

— Сливки, ё-моё, — отозвался Комар, — Надо Кариночке крикнуть, пускай кофе со сливками сделает.

— Что говорите? Сертификат соответствия? Я сомневаюсь! У них тут всё куда зря. Ни документов о качестве нет, ни деклараций. Что? Проверку назначить? Я тоже так думаю! Стоит назначить проверку. Сейчас с этим строго. Пускай возьмут на анализ молочку. Мало ли, чем мы тут кормим народ?

Девчуля всё также смотрела в экран, но глаза у неё округлились.

Комаров подбодрил:

— Надави посильнее! Скажи, что постановление вышло главврача санитарного о надзоре за производством и оборотом молока и молочной продукции. В связи с чем их конторку прикроют.

— Да, да, я читал. В постановлении № 33 от 13 июня сказано чёрным по белому, что вся продукция ненадлежащего качества будет изъята, а предприятие, её произведшее, будет закрыто до выяснения обстоятельств. Сейчас с этим строго! — сказал, как бы глядя в пространство. Вроде я тут вообще оказался случайно. Телефонный звонок застал в тот момент, когда собирался уйти.

Девчуля притихла, даже мышкой щёлкать перестала. Глазки забегали. Я поднажал:

— Хорошо! Хорошо! Назначайте проверочку, я подпишу. Ваш знакомый инспектор ещё занимается этим? Вот и отлично! Внеплановую, прямо сегодня. На основании жалобы потребителя. Вред здоровью подключим, у нас повариха с расстройством желудка слегла, — врал нещадно, прося извинений у всех поварих.

— И-извините! — вмешалась девчуля. Но я сделал вид, что не слышу её.

Продолжил свои сочинительства. В которых была доля правды. Ведь Комаров мог бы дать делу ход, подключить свои связи. Но я был уверен, что этого нам не потребуется.

— Ну, что ж, раз закроют, значит, так тому и быть! Нашей вины в этом нет. Производите товар надлежащего качества, и будет вам счастье. Как говорится, каждый в ответе за своего потребителя.

— Хе-хе, — чавкая чем-то на том конце провода, прозвучал Комаров, — А теперь объяви ей, что я прокурор!

— Я думаю, до суда не дойдёт. Ну, уж если дойдёт, то я в нашем успехе уверен. Спасибо тебе, дорогой! Хорошо иметь друга прокурора, — завершил разговор.

Комаров усмехнулся:

— И тебе, дорогой! Будешь в наших краях, милости просим.

Мы попрощались. Когда я взглянул на девчулю, та явно была под впечатлением от услышанного. Заметно бледна и растеряна!

Я развёл руками, кивнул на смартфон:

— Извините! Ничего личного. Как говорится, бизнес — дело грязное. Уж если ступил, то иди до конца.

— П-подождите! Какая проверка? — девчуля вцепилась в меня перепуганным взглядом.

— Такая, — взглянул на часы, — Минут через тридцать будет здесь. Я думаю, вам нет нужды напрягаться. Вас же это никак не касается?

— К-как не касается? — растерялась она окончательно, — У нас все продукты хорошие! Всё с фермерских хозяйств. И качество очень высокое!

— Вот об этом и скажете санинспектору, — посоветовал я.

— П-пожалуйста, не нужно проверок! Мы всё уладим! Я прямо сейчас отправлю вашу претензию главному. Он всё подпишет, и мы вам заменим товар, — торопливо заверила девушка. Резко вскочила, схватила бумагу, которую я ей принёс.

— Ну, что ж, если ситуация будет улажена в кратчайшие сроки, то, отложим проверку до лучших времён, — произнёс я задумчиво.

Она покивала, одарила меня той улыбкой, которой должна была одаривать каждого, кто заходит сюда. Я проводил её взглядом. И вышел. Уже у машины позволил себе закурить.

«Дон Кастелло, как минимум», — решил про себя и представил, как Вита воспримет мой маленький злобный триумф.

Остаток дня посвятил изучению спроса и цен. На витрине одно, а по факту — другое! С официанткой Ларисой прошлись по позициям, выявив те, что «стоят».

— Комбинировать нужно вот так, — объяснял, — Один товар ходовой, из напитков, из выпечки. А второй к нему тот, что не слишком берут, подороже. Тогда получается выгода на перспективу. Допустим, по этой цене у вас брали всего лишь по три штуки в день, а по новой цене будут брать сразу десять.

Девчонки собрались вокруг, увлечённо смотрели и слушали. Вставляли ремарки и спорили, какие из булочек лучше включить в «летний сет». В благодарность они накормили меня и Капустина. Которого я им оставил с утра.

— С собаками в заведение можно? — спросил полушепотом.

Лариса кивнула:

— С такими милахами можно везде!

В итоге Капустин стал местной звездой. С ним фоткались, тискали, гладили. Единственное, о чём попросил — не кормить!

— Он накормлен, во-первых. А во-вторых, нас Виталина Михайловна обоих прибьёт. Капустин на строгой диете.

— Что, даже маленький кусочек булочки нельзя? — заскулили девчонки, глядя на рыжую морду, которую так и хотелось чем-нибудь угостить.

В итоге они угостили! Так как мой верный друг обосрался уже когда мы собирались домой.

— Виталине Михайловне не слова, — попросил я девчонок. И сам помогал убирать...

Я смотрю на её сообщение. Я предложил ей поужинать вместе. Она отказала. Помог и вали! И обидно, и больно. Ведь я это делал не ради себя. Ради нас. А в итоге, опять в одиночку грызу макароны.

Я не вправе роптать. Знаю, сам виноват! Но как же всё-таки трудно признаться, что выхода нет. Нет прощения.

«Будем делать вид, что у нас всё в порядке?», — вопрошает она в сообщении. Вчера, когда Вита уснула на диване в гостиной, улёгшись на край, я боялся будить. Но сильнее боялся, она соскользнёт, упадёт и ударится. Перенёс осторожно в постель, опустил и накрыл одеялом. Она не проснулась. Улеглась на бочок, издавая забавные звуки:

— Цом, цом, цом.

Я хотел рядом с ней, а потом передумал. Всё равно ведь не спал! Изучал потолок. И пытался понять, как жить дальше.

В пятницу всё же пошла в бассейн с Катей Сипович. Решила, что мне просто жизненно важно расслабиться перед визитом к родне. Перед этим притворством длиною в два дня.

— Ой, Кать, спасибо, что вытащила! Сто лет не ходила в бассейн, — говорю. Хотя… Что мне мешало? Работа, семья, дети. Оказалось, что всё это не так уж обременительно. Иногда нужно думать и о себе.

Катя, отыскав среди множества шкафчиков свой, ставит вещи на лавку. Раздевалка просторная, много зеркал. Наверное, в первую очередь для того, чтобы мы могли оценить своё тело во всей красоте его форм.

— Смотри, подсядешь! Это дело такое, — она вынимает прозрачную сумочку. А в сумочке столько всего…

— Это что? — уточняю. Вдруг что-то нужное, а у меня нет с собой.

Вынув из сумочки, то ли мочалку, то ли какую-то хрень, говорит:

— Это массажка, потом покажу. Нужно в сауне делать, уже после заплыва.

— А в сауну после? — я хмурюсь, достав приготовленный «пляжный набор». Полотенце, спортивные сланцы, купальник, — Ты мне вообще расскажи, что за чем? А то я же не в курсе.

— Сначала на пять минут в сауну, — инструктирует Катя, — Согреемся, после в бассейн. Ну, а там по ситуации! Хочешь в процессе погреться, идёшь сюда, греешься, — она тянет руку к двери, — Но я обычно не прерываюсь, плаваю долго, упорно. Выхожу из бассейна минут за пятнадцать. И греюсь уже основательно. Дальше — душик, пот смыть. Подсохнуть под феном. И всё!

— Ну, — комментирую, — Я как ты.

Раздеваться немного неловко. Но я раздеваюсь, закутавшись в то полотенце, на котором собралась лежать. Надеваю на голову шапочку. Так Шумилов учил! Они с Толиком любят попариться.

— О! Молодец! — одобряет Сипович.

Сама она тоже в простынке и фетровой шапочке, на которой красуется надпись «Горячая штучка». На моей — три ромашки! Заходим, садимся на полочку. Среднюю, между горячей и нижней. Над нами лежит тушка женщины. Именно тушка, с которой течёт в три ручья. Пару женщин болтают на нижней. Как будто на лавочке возле подъезда.

Все голые. Катя, раскрывшись до пояса, делает вдох. Я следую её примеру. Оставляю прикрытым интим. Груди дышат и чувствуют жар, исходящий от каменки.

— Ой, какая у тебя красивая грудь! Как у девочки. Как будто и вовсе не рожала, — произносит Катюня.

Я смотрю сверху вниз на свои «семядоли», как любил говорить бывший муж. Приучаю себя потихоньку к тому, что он — бывший…

— Грудь, как грудь, — пожимаю плечами.

— Нет, я не размер имею ввиду, — Катя глядит на свою, — Я про форму. Такая, торчком! И соски, розовые, не то, что мои.

Я с опаской кошусь на её обнажённые груди. Неудобно рассматривать! Но Сипович сама призывает меня посмотреть, оценить факт обвислости.

— Вот тут они раньше висели, — произносит она, приподняв их в ладонях.

Я усмехаюсь:

— Да брось ты! Нормальная грудь. Просто размером побольше, потому и пониже висит.

— А соски у меня с юности тёмные. Вечно стеснялась парням демонстрировать. Думала, это такой недостаток. Пока не увидела у девчонки одной знакомой, волосатых сосков, — она понижает голос, заслонившись ладошкой. Словно это секрет!

— Что прям… волосатых? — я морщусь.

— Ну, да! Прямо волосы, как у мужиков на груди, только у неё ореолы заросшие.

Я прижимаю ладони к губам, усмехаюсь:

— Чего только не бывает в природе.

— Не говори! — соглашается Катя, — А ты кормила своих? Ну, я имею ввиду, грудью кормила?

— А то! — отвечаю, — Обоих. Причём, что называется, до упора. Антошка вообще не хотел отучаться. Шумилов даже ругался! Мол, вырастет «мамин сынок».

— Ну, а чей же он? Мамин? — усмехается Катя, — А я вот, своих не кормила. Хотя молока было, хоть залейся! Не пили и всё! У старшей на него аллергия была. А младший не брал.

— Обидно, — вздыхаю. И взбудораженный мною рассудок рождает давно позабытые образы. Как мы с Антошей играли в прятки. Скрывали от папы тот факт, что он пьёт молоко. Не коровье, моё! Пока Шумилов однажды не выпил заместо Антоши целый стакан моего молока…

— Да, всё-таки, как это здорово, когда они маленькие. И как жаль, что они вырастают, — произносит Катюня. Видимо, тоже припомнила что-то из давних годков?

Я улыбаюсь задумчиво. Жалко, не то слово, как жалко! Вот Майка была таким милым ребёнком. Потом в подростковом возрасте совершенно отбилась от рук. Я думала, детство прошло, повзрослела. Куда там? Косячит. Но только по-взрослому. Что делать, не знаю.

Шумилов сказал, что она едет с нами к родителям. Попросил:

«Не ругайтесь, пожалуйста».

«Это зависит не только от меня», — написала ему.

Там-то, у бабушки с дедушкой, будет попроще. А в пути… Ехать в полном молчании? Делать вид! И опять, делать вид…

Мой первый заплыв проходит успешно. Я, по совету Катюни, берегу силы, не перегружаю себя. Туда-обратно сплавала, покрутила «педали» под водой. Ещё раз сплавала, повисела на бортике.

Мой купальник не остался незамеченным. Мужчины бросали в мой адрес весьма любопытные взгляды. Но я, игнорируя их, продолжала работать над тонусом мышц и осанкой. Сейчас мне ещё не хватало знакомств! Итак голова идёт кру́гом…

У Кати купальник синего цвета. Ей очень идёт! Благородный «сапфировый», к мраморной бледности кожи и тёмной причёске каре.

— Мы с тобой как два самоцвета. Ты — изумруд, я — сапфир! — усмехается Катя, когда мы, усталые, после заплыва, идём в раздевалку. Снимаем купальники, снова берём с собой шапочки и полотенца.

В парилке пока никого. Со слов Кати наплыв «банщиц» будет как раз через десять минут. Так что мы обеспечили фору себе, и наслаждаемся этим спокойствием в тёплой парилке.

— Так вот! — достаёт она ту самую вещь, о которой пока ничего не известно. По форме овальная, твёрдая. С прорезью между двух половин, куда Катя вставляет ладошку, — Смотри! — говорит, начиная тереть свою правую ногу в районе бедра.

Та моментально краснеет.

— Это же больно? — сжимаюсь в комок.

— И ни сколечки! Ты попробуй, — снимает «прибор» мазохистки, даёт его мне.

Материал жёсткий, а иглы как тёрка.

— Да я же всю кожу сдеру? — восклицаю с сомнением. Но решаю испробовать, раз выпал шанс. Надеваю на руку, и тру…

Вместо боли меня настигает щекотка. Я, прижавшись спиной к верхней полке, смеюсь.

— Ты чего? — удивляется Катя.

— Щекотно! — вторая попытка приводит к тому же эффекту.

— Ты ревнивая, значит! Бабуля моя говорила так. Если бёдра щекотушные, значит, ревнивая, — делится Катя. Забирает «орудие пыток» и трёт свой «бивштекс». Так она называет свои «целлюлитные бёдра». Хотя, на мой взгляд, целлюлита там нет. Он у всех, если честно! Даже у Милки его было валом. Хотя она вечно ходила в спортзал…

Дома, довольная и отдохнувшая, я готовлюсь к поездке. Капустина нет. Можно разложить на полу всё, что хочешь. Он любит лежать на вещах. Я скучаю! По корги, по Тошке, по Майке. По прежним, всем нам. Стараюсь не думать о том, что всё в прошлом. Всё хорошее в прошлом. А будет ли это хорошее? Что вообще будет? Кто знает? Никто.

Смартфон прерывает печальные мысли. Я удивлённо смотрю на экран. Богачёв. Его розы стоят на журнальном столе. Красивые жутко! Но только вот… Зря. В ресторан не пойду. Не до этого. В гости не приглашу тем более. Не хватало поддаться соблазну. А что ещё? Будем просто болтать? Ведь не дети.

— Виталина, привет? Ты не спишь? — уточняет.

Сажусь на диван, и смотрю на бутончики цвета фуксии:

— Не сплю. Любуюсь цветами.

— Понравились? — интересуется лениво. И я представляю, как он развалился на кресле, с бокалом вина. Или нет! Со стаканчиком виски.

— Очень понравились! Спасибо тебе, — отвечаю я честно, — Только вот, в честь чего?

— А разве для того, чтобы сделать приятное женщине, обязательно нужен веский повод? — произносит Никита.

Один лепесток опадает. Я беру его в руки, пытаюсь приладить обратно:

— Не обязательно. Просто думала, может быть, я чего-то не знаю?

— В прошлый раз, когда ты уснула в моих объятиях, — произносит он так, словно мы переспали, — Ты шептала «Останься». А я не остался, ушёл! Вот и подумал, что зря я ушёл.

— Уходить вошло в привычку? — язвлю.

— В этот раз не уйду. А если уйду, ненадолго. Просто я побоялся, что утро расставит все точки над «й». Ты прогонишь меня. Ведь я облажался! — в его голосе слышатся ноты раскаяния.

— Облажался? С чего бы? Всё шло хорошо, до тех пор, пока я не… заплакала, — вспоминаю момент, когда слёзы затмили собой удовольствие, которое он доставлял, — Но я заплакала не из-за тебя, Никит! Ты не думай. Просто… не знаю.

— Что с тобой происходит? — серьёзнеет он.

— Происходит… какая-то хрень, — отзываюсь. Никто не знает всей правды! Кроме Миланы, Шумилова и меня. А скоро узнают все. И как мне смириться? Как жить после этого?

— Хочешь поговорить об этом? — произносит Никита.

— Ты как в анекдоте! — смеюсь.

Он хмыкает:

— Точно, — и повторяет вопрос, — Ну, так что? Я приеду? Обещаю не приставать.

— Спасибо, Никит! И за розы, и… вообще. Но, наверное, не сейчас. Не сегодня, — смотрю на футболку Шумилова с надписью «Teacher». Постирала, решила вернуть…

— Я не хочу, чтобы ты грустила одна. Всё утрясётся, лисёнок! Поверь, всё наладится.

Слёзы опять против воли крадут мою боль. Когда слышу вот это «лисёнок».

— Наверное. Просто… мне сейчас лучше побыть одной и подумать, чего я хочу, — говорю.

На том конце провода слышится вздох:

— Да, одиночество часто на пользу. Оно помогает. Уж мне ли не знать?

— Ты один? Ни за что не поверю! — смеюсь, — Наверняка же ты с кем-то встречаешься?

— Та, с кем я бы хотел, говорит, что ей некогда. Её не так просто вернуть! — произносит в шутливой манере.

— И что в ней такого особого? — я тоже стараюсь шутить. Но в каждой шутке есть доля правды…

— Всё, — говорит. И мне уже непонятно, шутит он, или всерьёз.

«Вернуть», — размышляю. Вернуться. Остаться. Уйти. Всего лишь слова, за которыми так много смысла.

Мы говорим о вещах незначительных, разных. О том, каким стал Петербург и что нового в городе. О премьерах спектаклей, новинках кинематографа. О бродячих собаках, которых Никита боится, а их «развелось». О Капустине, как он у нас появился, и как привередлив в еде. О том, что в Гаграх у них была кошка, и сын её очень любил.

— Я часто думаю, как бы всё повернулось, останься я тут. Вместе с тобой, — произносит Никита.

— Из этой ситуации нельзя было выйти без потерь, — говорю.

— Потерял сына, но обрёл дочь, — слышу короткое. Дышу через раз. Вот опять! Он про Майку. Снова станет давить? Угрожать?

Но Никита молчит. А затем произносит:

— Я так благодарен тебе за неё. Просто за то, что она существует.

Белая ночь просочилась сквозь шторы, оставила призрачный след на ковре. Я вытираю слезу, улыбаюсь:

— Взаимно.

Дочь отказалась от встречи со мной. Мотивируя тем, что «всё равно ехать к бабушке с дедом». Я знаю, не хочет смотреть мне в глаза! Опасается? Стыдно? Или просто, пока не готова услышать моё отношение к этому.

Пишу ей:

«Приветик! Проще наладить связь с инопланетным разумом, чем с тобой».

Майка смеётся эмоджи. Эта приверженность к письменной форме общения появилась с тех пор, как она съехала. Вита злится! А я понимаю. Что многие вещи гораздо проще написать, чем произнести вслух.

«Папуль, я на связи. Просто мозги берегу».

«Пишешь книгу?», — интересуюсь.

«Пишу», — отвечает она слишком коротко, давая понять, что большего мне не расскажет.

«Дашь потом почитать?», — вопрошаю.

«Не знаю, подумаю. Как будешь вести себя», — издевается Майка. Вот мелкая бестия!

«Ладно, хорошая девочка! У меня к тебе просьба. Будем у бабушки с дедом, ты там с матерью не ругайся, окей?».

Майка, недолго подумав, отвечает почти также, как Вита:

«Ну, это ты маме скажи».

Вот, что значит — родные!

«Сказал», — отвечаю.

Минут тридцать проходит. Я успеваю налить себе чай. И устроиться в кресле с планшетом. Читаю последние новости в ленте нашего ВУЗа. Нужно быть в курсе событий! Обо мне — ничего. Как будто уже и забыли, кто я. Моложаев сказал, что работа ведётся. Но теперь уже скрытно. И это пугает меня куда больше, чем громкий процесс…

От чтения меня отвлекает Майкино новое сообщение.

«Спасибо тебе, что не стал наезжать на Борю. Он, правда, хороший», — пишет дочь.

Рассказал, значит? Естественно. Надеюсь, что Майка теперь не считает меня слабаком. Как считает её мать. Я не наехал, не дал осознать всей аморальности действий с его стороны. По правде сказать, я и сам удивлён! Но та боль, что шла фоном сквозь нашу беседу, оказалась созвучна моей. «Неплохой человек. Был бы он помоложе…», — оставляю многоточие, как бы давая надежду.

Майка снова смеётся:

«Так сложилось, папуль! Я и сама бы рада, чтобы разница в возрасте была не такой большой. Но…», — многоточие в Майкиной версии выглядит как-то иначе.

«Но…», — хочу уточнить. Однако вдаваться в подробности страшно. Замкнётся! Нужно ловить этот редкий момент откровения.

Майка снова печатает:

«Вы с ним в чём-то похожи. Не зря говорят, что дочери ищут мужчин, похожих на папу».

Вот тебе здрасте! На папу. Будь это так, и твой новый избранник был бы одетым в костюм, бородатым бизнесменом. Как минимум! А не профессором в институте гуманитарных наук. Кстати, и разница в возрасте у них с Богачёвым побольше.

«Прогиб засчитан», — пишу, — «Но ты же понимаешь, какие подводные камни у этих отношений?».

«Какие?», — задумчивый смайлик завершает вопрос.

Я, откинувшись в кресле, прикидываю, как написать. А вернее, с чего начать? С главного.

«Он старше тебя на двадцать шесть лет. Это значит, когда тебе будет 31, ему будет 57. Почти шестьдесят! А когда тебе будет 41, ему уже будет без трёх годков семьдесят».

«Я умею считать. У меня отец — математик», — улыбается Майка. Подлиза!

Я невольно добрею, кусаю губу.

«И тебя это не смущает? Мужская смертность такая штука. Остаться вдовой в 33 — не обидно?».

«Обидно, папуль! У Маринки Крапивкиной папа как раз в 33 умер. И маму оставил одну», — пишет Майя.

Я вспоминаю подругу дочери, Марину. А ведь и правда! Отец у неё умер рано. Отчимы были, но это не то…

«Один: ноль», — отвечаю, — «А дети?».

«Что дети?», — интересуется Майка.

«Ну, детей-то ты хочешь?».

«Наверное», — пишет она.

«Я внуков хочу!», — начинаю поддавливать.

«Па! Прекрати, ты ж не мама? Мне итак предстоит…», — отвечает она, намекая на то, что у бабушки тоже присутствует явная тяга стать «пра-».

«Я просто так не хочу, чтобы ты страдала», — пишу. Это всё, что могу! Аргументы закончились.

Но и такой аргумент не трогает Майку:

«Страдания закаляют душу», — объясняет.

«Это Немов тебе говорит?», — что-то странное бьётся внутри. Это… ревность? Если кто-то другой для неё стал примером, кумиром, источником важных идей…

«Нет, Боря тоже не хочет, чтобы я страдала. Говорит, что готов пострадать за меня», — даже в письменной форме мне слышится явная тяга к нему. Этот «Боря» коробит, скрежещет…

«Как думаешь, мама смирится?», — добавляет она.

Я бы хотел ей ответить, что да. Но… не знаю! У мамы сейчас слишком много того, с чем ей нужно смириться. Того, о чём Майка не знает. Того, что ещё предстоит.

«Не сразу», — пишу.

Когда дочь убегает «к Борюсику». Это я так думаю, что под «делами» подразумевается именно он! Вспоминаю о завтрашнем празднике. Аська, вот кто б мог отвлечь на себя родительский интерес. А без неё и Майка поникнет. Но та написала, ещё накануне, что не успеет приехать. Попросила, чтобы я прикрыл её зад.

— Я такие подарки купила вам всем, закачаешься! — отвлекала внимание Аська.

— Ты мне лучше скажи, твоя миссия долго продлится? — преувеличенно пафосно выдохнул я.

— Ой, тут такое дело, братиш… В общем, я записалась в отряд по спасению нерпы. Тут столько детёнышей в этом году народилось! Их нужно чипировать. Чтобы потом наблюдать.

— Ну, оно и понятно, — ответил, — Популяция нерпы важнее семьи.

— Ой, ну, братиш, не нуди! — простонала сестрёнка.

— Я что родителям должен сказать? Что ты предпочла им тюленей?

Аська поцокала:

— Кость, ну скажи что-нибудь! Ты же умный. А я позвоню прямо с видео, если получится. Тут связь плохая. В любом случае, я позвоню.

Дальше последовал целый набор торжествующих снимков с Байкала. Где Аська в защитном костюме, в компании зоошников, измеряет параметры пойманной нерпы.

«Хорошо, я не нерпа», — подумал. Представил себя на носилках. Вокруг — энтузиасты, экологи. Фиксируют данные: рост…, длина задних конечностей…, длина передних…

— А сколько размер полового органа? — интересуется кто-то. И чьи-то настырные руки ныряют в трусы…

Вечером я собираюсь. Давно не копался в шкафу. А там… Столько Виткиных тряпок. И каждая пахнет. Так нежно и сладостно! Всё пахнет ею. Беру одну блузку, ложусь на кровать. Виталина! Ты всюду. Снаружи, внутри. Так охота их сжечь. Только это, увы, не поможет.

Вспоминаю цветочек. Решаю полить. Теперь в моём доме Капустин. И «разбитое сердце» опять перенёс в кабинет.

Хулиган с добрым взглядом виляет хвостом.

— Даже не думай! — бросаю ему.

Капустин в обиде. В коем-то веке его не пустил в кабинет. Лепесточки итак облетели. Не хватало ещё, чтобы сгрыз!

Поливаю обильно, с запасом. Нужно завтра ещё не забыть…

— Как ты тут? Остаёшься на стрёме, — я глажу поникшую ветвь. Опускаюсь на кресло. Цветки в форме сердца его украшали. Отцветший — сорняк сорняком!

Вот такой же и я. Всюду чудятся знаки. Когда сам был любим Виталиной… Заблуждался? Пускай. В заблуждении счастье! Я был счастлив, казался себе молодым, полным сил. А сейчас… Постарел, захирел, опустился. То ли будет ещё! Когда пройдёт лет пять после нашего с ней расставания. Я засохну, как этот цветок без полива. Засохну, умру.

В голове столько мыслей. Хочу их собрать. Полегчает, возможно? Очередная попытка избавить себя от страданий. Сажусь за компьютерный стол. Вынимаю из пачки листок А4. Напишу ей письмо. Просто так. Невзирая на то, что она никогда не прочтёт. Как и все мои письма! Я просто хочу написать, вырвать боль из души, поместить на бумагу.

«Моя милая рыжая девочка! Надеюсь, тебе уже лучше. Ну, ты меня и напугала. Ты бы себя видела. Зелёный человечек. Не доводи себя, пожалуйста, больше до края. У тебя ещё сын подрастает. Кстати, придумала, как ему скажешь о том, что разводишься с папой?

Не хочу разводиться. Не буду! Но ты настоишь? Неужели, ты настоишь? И это после стольких лет брака? Да! Она не моя дочь. Но я воспитал её. Я! А не твой Богачёв. И он не имеет никаких прав претендовать на отцовство.

Ведь Майка не знает? И ты никогда не расскажешь. А, даже если узнает, то… Дочь твоя любит многоточия. И я тоже люблю. Видишь, мы с ней похожи.

Да она на меня похожа сильнее, чем на тебя, если честно! Вы с ней только что рыжие обе. В общем, тебе решать, конечно. Но только знай, что я это не одобряю.

У меня всё нормально. В институте, наверное, не восстановят. Но буду преподавать дистанционно. Ведь есть же репетиторство. Вспомню алгебру и геометрию. Я же их знаю! И буду готовить к ЕГЭ. Вот таким я стал на закате карьеры. Так и не дополз до «профессора». Представляешь, «парень» дочери умудрился, а я нет. Обидно.

В общем, о чём это я? Хотел написать, что скучаю. Надеюсь, ты пошутила насчёт развода. И вернёшься ко мне. Питаюсь я очень плохо! В основном, макаронами. Уже начало пузо расти, я чувствую. Перестал заниматься гимнастикой. Без тебя перестал. В общем, скоро превращусь в жуткое зрелище! Тебе этого лучше не видеть.

Стыдно, конечно, но я совсем забыла о засосах на груди. Катька видела в сауне. Но промолчала. Наверное, думает теперь, что я изменяю мужу? В этом и заключается наш кризис семейный. С другой стороны, какая мне разница, что думает Катька? Она уже дважды в разводе! Вот и я скоро примкну к разведёнкам.

Шумилов не даст мне развод просто так. Заартачится. Я буду настаивать. Лучше одной жить, чем с ним! Сегодня итак придётся спать вместе. В одной постели. Я ему сразу скажу, чтобы руки не распускал. Положу между нами Капустина.

Тот сидит позади, вместе с Майкой. Она грызёт ногти и слушает музыку. Ведь девчонка ещё! И когда подросла? Я, конечно, себе представляла её кавалера не так. Майка раньше ни с кем не знакомила. И вот сразу такое…

Шумилов говорит: «Ты делаешь из мухи слона». А я отвечаю: «Бинокль разверни, и увидишь!». Хотя, что он там увидит? Он дальше собственного носа ничего не видит.

— Пристегнись, — говорит.

— С каких это пор? — отвечаю.

— С таких. На дороге облава. Я не хочу платить штраф, — изрекает Шумилов. Он сегодня побрит.

— Я заплачу, не волнуйся, — усмехаюсь в ответ.

Он как-то злобно косится. О чём, интересно, подумал? Хотя, нет! Не интересно. Совсем.

— Там было два комплекта белья, — говорит, — Один нам?

— Мне, — говорю ему.

— Нам! — повторяет Шумилов и зыркает в зеркало заднего вида.

— Да она наушники включила, не слышит! — машу я рукой, — Майя! — зову её.

Майя — ноль реакции.

— И что с того? Практикуйся, — говорит, стиснув руль.

Я смотрю на него:

— А чего такой злой с утра?

— Я волнуюсь, — бросает вполголоса.

— Было бы из-за чего, — отвечаю расплывчато.

Шумилов смотрит с презрением. Даже скулы напряг.

— За дорогой следи. Вдруг облава, а я не пристёгнута, — шлёпаю я ремнём безопасности.

Цокнув, он устремляет глаза в лобовое стекло. Долгое время мы едем в молчании. Я тоже вставляю наушники. Слушаю книгу о жизни, о пылкой любви. В какой-то момент тормозим на заправке.

Прежде, чем выйти, Шумилов бросает:

— Кто мороженку хочет?

Мы обе молчим.

— Понял, — кивает со вздохом.

Сквозь наушники слышу его. И думаю в этот момент: «Ничего мы такого не сказали при Майке?». Хотя, она не поймёт. Сейчас не до этого, видно! С профессором пишется. Решаю прервать её:

— Майя! Подушку подай.

— Чего? — вынимает наушник.

— Подушку! — киваю ей за спину.

Майка, взяв сзади валик в форме гусеницы, подаёт его мне.

— Чего же профессор не захотел с роднёй познакомиться? Постеснялся? И правильно. А то у бабули с дедулей сердце слабенькое, — не могу сдержать колкость. Копила с момента, как Майка залезла в машину.

Снимает второй наушник и держит в руке:

— Мам, не суди о людях поспешно! — произносит с упрёком.

— Неужели нет мальчиков хороших вокруг? И зачем выбирать того, кто тебе не подходит? — смотрю вбок. Вижу, как Костя выходит из здания бензозаправки с мороженым.

— Мне с мальчиками не интересно. Мне интересно с мужчинами! — выдаёт моя милая доченька. Вот, кого я воспитала!

— Как по́шло звучит, — отвечаю, скривившись.

— Каждый слышит своё, — усмехается дочь.

Я бросаю взгляд за спину. Удивлённый, растерянный взгляд:

— Это он тебя учит хамить?

— Мам, я уже не ребёнок! — взрывается Майка.

И в этот момент открывается дверца машины. Шумилов, а с ним — три рожка, проникают в салон вместе с тёплым воздухом.

— Так, Рыжики! — смотрит он на обеих по-очереди, — Вот вам рожки. Не ругаться!

— Спасибо, сам ешь, — сплетаю руки на груди. Наверное, с папой она не говорит таким тоном? Уверена, с ним дочь другая.

— Ну, как хочешь, — вздыхает Шумилов. Вскрыв упаковку, опять предлагает, — Лизни.

Уловив в его взгляде намёк, я лишь хмыкаю. «Никогда! Ни за что. Я больше не стану этого делать. И не надейся!» — отвечает мой собственный взгляд. Хотя лизнуть очень хочется. Майка сзади так чавкает! Оставив кусочек, она тянет руку к Капустину.

— Ему нельзя! — успеваю сказать.

— Капустин, прости, — отзывается Майка. У собаки она прощение просит, а у меня — никогда.

Дальше слушаем радио. Шумилов листает, пытаясь найти подходящий его настроению трек. Я прошу:

— Подожди! — слышу Катю Сипович.

А она гармонично звучит. Без напряжения, мягко. Но в то же время понятно, что речь о серьёзных вещах. В какой-то момент произносит:

— Бизнесмен Никита Богачёв, много лет владевший долей в Петербуржском нефтяном терминале, передал свои акции бывшей жене, выяснила «Фонтанка»...

Шумилов делает знаки бровями. Мол: «Ай-яй-яй, незадача!». Знал бы он, что мне всё равно. Усмехаюсь в ответ. Сама переключаю радиостанцию. На другой волне играет мелодия. Хорошая песня.

— Даааавай всё сохраним,

Кааааак первый наш фотоснимок, — поёт… Кажется, Anna Asti.

Шумилов тянется к кнопочке. Щёлкает ею. Другая радиостанция также звучит женским голосом. Вроде, Полина Гагарина. Что-то из раннего.

— Вот эту оставь, — говорю.

Шумилов пыхтит, оставляет. Пока куплет движется, он напряжён, но прослушав припев, принимается дальше листать:

— Ты же меняаа простиииил,

Сказааал: «Забууудь»,

Ты же меня впустииил

В своюуу судьбууу!

Ты же меняаа простииил,

Упааасть не дааал,

А я тееебя не прощуу никогда, — продолжаю я петь в голове.

Пока Шумилов не делает громче другую мелодию.

— Ты не ангел,

Но для меня,

Но для меня

Ты стала святой! — поёт кто-то по радио Ретро. Кто-то очень знакомый…

— Чья это песня? — интересуюсь. Но Шумилов уже пролистал. На одном из каналов реклама:

— Туалетная бумага Зева Плюс, такая мягкая, что ей можно доверить самое дорогое.

— Вот тут я согласен, — комментирует он, как будто знает, в чём разница.

Закатив глаза к потолку, я включаю наушники. Тем самым давая понять, что рекламу туалетной бумаги пусть слушает сам! Вскоре книга уносит меня в романтичные дали. Где герои находят друг друга спустя много лет. Находят для того, чтобы не разлучаться…

В родительский дом приезжаем в молчании. Каждый молчит о своём. Майка решила, наверное, что это она стала причиной раздора между мной и Шумиловым. А Шумилов решил, что я злюсь на него. Я не злюсь! Я уже перестала чувствовать что-либо. Эмоции скоро атрофируются, и станет значительно легче. Я знаю.

Вероника стоит у калитки. Сегодня на ней не спортивный костюм, а нарядное платье. На душе как-то больно и горестно. Неужели, теперь никогда… Не назвать её мамой? Не обнять. Не приехать! Беру себя в руки в последний момент: «Не вздумай рыдать, идиотка!».

— Ой, любоньки вы мои! Как соскучилась! — свекровь раскрывает объятия.

И первой в них угождает Майка.

— Бабуш! Поздравляю! — смеётся она и целует бабулины щёки.

— Мам, вы такая красивая! — делаю я комплимент, щупаю мягкую ткань, — На вискозу похожа.

— Отрыла в шкафу, представляешь? Столетней давности платье. А я в него влезла. Вот это праздник! А то, что я с дедом вашим живу столько лет — это уже давно не праздник, — произносит с улыбкой.

Сегодня она заколола все волосы, заплела их в косу. И совсем на себя не похожа! Легко угадать в этой женщине ту, какой она была в юности. Кокетливой, робкой, игривой! Когда-то я тоже мечтала, что мы с Костей будем жить долго и счастливо. И умрём в один день…

— Жалко, что Тошеньки нет, — мама грустно вздыхает.

— Не волнуйся! — утешаю её, — Приедет, отправим его к вам сюда, на месяцок. Ещё устанете!

«Хорошая мысль», — размышляю. Возможно, именно так стоит сделать? Взамен поездке на море отправить Антона к бабуле с дедулей. Вот только… жестокую правду сказать ему до, или после того?

— Вот и отлично! Как раз ягодки поспеют. Будет кушать с куста. Это ж милое дело! Не то, что сидеть в городе, — берётся Вероника развивать эту тему, пока мы идём сквозь густой виноградный навес, — Подожди! — восклицает она, — Вы ж на море хотели?

Я мешкаю:

— Вроде хотели. Пока не решили ещё! У меня там с кафе много дел, у Шумилова… тоже.

— Ой! — Вероника вздыхает, — Дела подождут. Отдыхать иногда тоже надо! Вот Антошку оставляйте нам с дедом, и поезжайте вдвоём на моря. Свои старые косточки греть!

Она, приобняв, прижимает к себе. Сквозь футболку я чувствую жар её рук.

— Похудела, кажись! — говорит.

— Да, ну, мам! Это вам кажется, — взяв её руку, спешу отодвинуться.

Майка берётся с другой стороны. И бабуля, счастливая этим присутствием, произносит:

— Мои ж вы красавицы!

— Три поколения женщин семейства Шумиловых! — слышу глубокий, слегка хрипловатый отцовский «привет».

У меня с юных лет не было папы. И Шумилова старшего я всегда воспринимала именно так, как отца. Как мужчину, который всё знает, умеет, способен помочь. А Вероника была как подруга! Чьи тёплые руки утешат, чьи слова найдут путь к пострадавшей душе. И как я смогу без всего этого жить…

— Папа, поздравляю! — тянусь к нему.

Майка прыгает деду на шею. Он высокий, с Шумилова ростом. А Майка повыше меня. Так что всеобщая убеждённость в том, что она «пошла в папу» правдива, по крайней мере, на вид.

— Вот уж с чем поздравлять? Тут сочувствовать надо, — смеётся Борис, — Сколько лет мне мозги проедает вот эта женщина. Видишь вон, облысел? — он гладит широкой ладонью свою облысевшую голову.

— А я вся седая из-за тебя, и ничего? Молчу! — мать ставит руки в бока.

Вот эти их ссоры всегда умиляют меня. Они словно кошка с собакой! Но только на вид. И тем, кто не знает, покажется, что они терпят друг друга. Но мне-то известно, какая царит в этом доме любовь. Такой никогда не случится у нас с Шумиловым.

Внутри разомлевшего под июньским солнышком дома пахнет едой. Стол накрыт. По случаю праздника мама достала нарядный сервиз. Вижу несколько мисок с салатами разных мастей. А в духовке томится жаркое.

— Мам, ну, вы, как всегда, наготовили! Мы это всё не съедим, — говорю. А живот начинает урчать от обилия запахов.

— Не съедите, с собой заберёте! — отвечает свекровь.

Она достаёт из кастрюли разноцветные перцы, набитые фаршем. На большом разукрашенном блюде лежат пирожки. Я никогда не возила свои, Вероника чужих не приемлет. Готовит сама. Всё! И даже томатную пасту.

Майка хватает один пирожок:

— Ты бы аппетит себе не портила! — упрекаю её.

— Кушай, сладик мой, кушай! — смеётся бабуля, — Небось, оголодала в своём общежитии?

— Знали бы вы, чем они там питаются, — качаю головой.

— Так отож! — Вероника вздыхает.

Мы с дочерью, встретившись взглядами, отправляем друг друга в нокаут. Она убегает наверх. Я смотрю, как Шумилов в компании папы заходит, о чём-то болтая. И тоже бросаю:

— Пойду, переоденусь!

— Ага, — отзывается мать.

Наверху, в нашей спальне. О, господи,

нашей

… Я застываю у зеркала. Кровать слишком узкая. Как для двоих. Может, спровадить Шумилова на пол? Простынет! А я виноваться потом.

Наелись досыта. Теперь, в беседке, на улице, распиваем чаи. У родителей есть самовар. Электрический правда, но всё-таки выглядит он колоритно. Застолье в этническом стиле! Ещё бы девчонкам кокошники, для атмосферы, надеть.

Отец накатил привезённого мною армянского, теперь объясняет истоки вражды между ним и соседом.

— Я, значит, ухаживаю за ней! Окапываю, поливаю, удобрения разные ей подсыпаю. А он урожай жрёт! И всё потому, что с его стороны светит солнце, — возмущается папа.

— Так он же тебе предлагал, окружить эту сливу забором, чтобы она на его территорию вышла? — упорствует мать.

— Так это — моя территория! И слива тоже моя! И он не имеет прав есть мои сливы, — набычившись, папа становится очень похож на ежа. Не хватает иголок!

— Ну, а кто ж виноват, что она урождается с той стороны? — мама вздыхает. Видимо, эту историю они обсуждали не раз, и не два.

— Я, как ни гляну, стоит! Поднимает с земли, собирает в лукошко, — продолжает отец хмурым тоном.

— Ну, а что ему делать? Выкидывать их? Лучше что ли выкидывать? — хмыкает мама.

Отец непреклонен:

— Не выкидывать! Собрать и отдать нам с тобой. Не его это слива! А наша!

— Вот вечно вы так, мужики! Лишь бы чем-то померяться. У кого сливки побольше, у кого огурец подлиней, — мама сама усмехается собственной шутке.

А папа краснеет:

— Веронь, ну, ты чё? Огурцы он вообще не сажает! Они у него не растут.

— Вот, о том и глаголю! — смеётся она.

Только девочки поняли суть обсуждения. И теперь угорают над нами. Даже Витка хохочет, хотя не пила. Ну, почти! Вероятно, «в завязке»?

Телефон надрывается. Аська звонит. Мама делает вдох:

— Вот она! Объявилась! Я уж думала, мы не дождёмся сегодня, — берёт.

Аська с видео. На узком экране её физиономия выглядит очень забавно.

— Мамулечка! — громко кричит, — Ты меня слышишь?

— Слышу, слышу! — отвечает мамуля, как в мультике, развернув смартфон так, чтобы видели все.

— Ты видео включи! А то я не вижу тебя, — возмущается Аська. Позади у неё водопад.

— Красотища какая, — вглядевшись в экран, произносит Виталя.

Мама не может найти кнопку «видео». Майка приходит на помощь. И Аськин радостный возглас:

— Ура! — повествует о том, что манёвр удался, — Ой, как вас много! — она приближает экран, чтобы нас рассмотреть, отчего мы теперь видим Аськины зубы.

— Дочь, ну ты чё там, совсем обайкалилась что ли? — напрягает отец.

— Папочка, мамочка, я вас люблю! Поздравляю! И очень скучаю! — кричит, шевеля огромаднейшим ртом.

— Мы тебя тоже любим, касаточка наша! Скорее приезжай, — отзывается мама.

— Ась, покажи, что там сзади тебя? — просит Вита.

Видео слегка подтормаживает, когда Аська отводит смартфон. Спустя пару секунд видно горы, огромные ели с обеих сторон и большой водопад.

— Боже ж ты мой, красотища какая! — восхищённо вздыхает мамуля.

Даже отец впечатлён.

— Ась, почему не позвала с собой? Я бы тоже поехала! — хмурится Майка.

— Куда бы ты тоже поехала? У тебя же сессия! — Вита глядит на неё. И под «сессией» я понимаю не только учёбу.

Дочь хмыкает высокомерно. Этим она точно в мать!

— Ещё съездим, Майюшь! — доносится Аськин голос. То и дело он прерывается. Она поздравляет, целует всех сразу и каждого в частности. Говорит, что купила подарки.

— Нам подарков не надо, сама приезжай! — напутствует мама.

— Бабуль, за себя говори! Мне надо, мне надо! — Майка, подняв прикорнувшего сбоку Капустина, суёт его мордой в экран.

— Ой, ты ж моя Капустяночка! Вот по кому я скучаю сильнее всего! — тянет Аська, увидев рыжую морду.

— Нет, ну вы слышали? По собаке она скучала, а по родителям нет, — замечает отец.

Аська шлёт всем привет, переходит на аудио. Так как видеосвязь окончательно виснет. Какое-то время они говорят с мамой. Затем Майка, забрав у бабули смартфон, убегает за дом. Выяснять, что и как. Интересно, расскажет она о своей личной жизни? Нужно будет у Аськи спросить.

— Ну, что? Время подарки дарить! — изрекаю. Встаю. Припасённый конвертик с подарочком рядом. Второй безымянный конверт положил в свой тайник.

— Это что? — удивляется мама.

— Матрас! — говорю, — Завтра предъявите это доставщику… Завтра же? — смотрю я на Виту.

Та молча кивает.

— Матрас современный, — продолжаю я лекцию, — Ортопедический блок с памятью. Он запоминает форму тела и приноравливается. То есть, нагрузка будет распределена равномерно.

— Понял, старый? Это для спины для твоей, — мама тянет к нему через стол наш с Виталей конвертик.

На уголке Витой написано: «Маме и папе, с любовью, от ваших детей». Это было ещё до всего! До измены…

Вспоминаю, как мы выбирали его. Как сами валялись, тестируя каждый матрас. Как я обнимал и шептал непристойности, вроде:

— Может нам спрятаться где-нибудь? И остаться тут с ночёвкой?

А теперь… Виталина как будто чужая! В глазах — пустота, ничего, что я так привык видеть…

Мама читает рекламку, где указаны все преимущества этой модели.

— Анфискино постельное как раз пригодится! — толкует она.

— Будете спать, как король с королевой, — роняет Виталя.

— А чего только спать? — батя глядит через стол на жену, — Мы же ещё ого-го!

— Да ты чего старый? Совсем что ли? Не при детях же! — мама краснеет.

Я внезапно ловлю на себе Виталинкин опасливый взгляд. И хочу удержать! Не могу. Ускользает. Видно, думает, как сообщить о разводе? Родителям, Тоше и Майке. И маме своей…

Между тем, подбежавшая Майка возвращает бабуле смартфон. Произносит:

— А у меня тоже есть подарок для вас!

Бабушка с дедом все во внимании. Майка выносит с веранды коробочку. В ней — статуэтка. На деревянной подставке красивое деревце. Каждая ветка которого держит загадочный плод. Приглядевшись, я вижу, что всё это — снимки. Дочь объясняет:

— Ведь вы же у нас садоводы? Ну, вот! Это дерево жизни. Генеалогическое дерево. Тут все мы, а ещё есть свободное место.

Мама берёт из её рук подарок. Заметно, как слёзы уже набежали и вот-вот хлынут из глаз.

— Ой, как красиво! — вздыхает она, изучая обновку. Ставит так, чтобы видели все.

Наверху наши предки, бабули с дедулями. Дальше — родители, мы, после нас — наши дети. И даже Капустин пристроился сбочку.

— Поставлю на самое видное место, — вдохновляется мама, — И пускай все, кто приходят к нам в дом, сразу видят, какая у нас большая семья.

Майка подходит к ней сзади. Обняв, закрывает глаза.

— Моя дорогая, — мать гладит её по руке.

Я смотрю на Виталю. Она смотрит в стол. Даже не стала разглядывать древо. Может, и фото своё уберёшь? Ты ведь уже нас семьёй не считаешь? А Майка не в курсе, что мы — не семья.

Боль достигает застывшего сердца. Мне становится жарко! И хочется встать и уйти. Не могу. Потому предлагаю внезапно родившийся тост.

— За семью! Это самое ценное в жизни.

Вита берёт свою рюмочку. В общем звоне не слышно того, как стучит моё сердце, когда наши руки становятся ближе. Я, прикоснувшись, пытаюсь поймать её взгляд. И мне кажется, вечность уже разделяет нас, хоть мы и рядом! А я не могу, ни коснуться, ни чмокнуть её. Мы расселись по разные стороны. Мотивируя тем, что так проще.

Ещё пару рюмок, и мама рождает аккорд. Она любит петь. И делает это красиво! Не воет, а именно грустно поёт. Помню, в детстве любил подпевать невпопад. Знаю многие песни. Над одной даже плакал всё время. Так живо себе представлял ямщика, который замерзает в глухой одинокой степи…

Сегодня она выбирает другую. Подперев кулаком подбородок, поёт:

— Снялааа решииительнооо

Пиджааак наброоошенныый,

Казаааться гооордоооююю

Хватииило сииил!

Ему сказааала яааа

«Всегоо хорооошегооо»,

А он прощееенияаа

Не пооопросииил…

К стройному соло подключается ещё один голос. И теперь Вита с мамой в два голоса, вместе поют… обо мне. Хотя! Вряд ли меня можно назвать красивым. И уж точно навряд ли она меня любит, и будет страдать. Скорее всего, вспоминает опять своего Богачёва. Тогдашние годы. Когда он ушёл в первый раз.

Когда их дивная песня кончается, я предлагаю исполнить другую.

— Мам, а помнишь эту? Как там? Огнееей так мноооого тру-ля-ля…

— Золоотыых

На улицааах Сааарааатовааа, — с полуслова поняв, напевает она.

— Парнееей так мнооогооо хооолооостыых,

А яааа люблююю жееенааатогооо, — в этот раз я беру на себя роль второго певца.

Вита делает вид, что не помнит. Дослушав, встаёт и уходит.

Мама, окликнув её, говорит:

— Прихвати там спиральку от комаров. А то эта уже догорела!

— Хорошо, — отзывается Витка. И гордой походкой ныряет в родительский дом. Обиделась что ли? А чего обижаться на правду?

— Чего у вас с Виткой случилось? Поссорились что ли? — тыкает мама меня под столом.

Я усмехаюсь, стараясь казаться беспечным:

— Да так, пустяки. ПМС.

Зайдя в дом, ускоряюсь, бегу по ступеням наверх. И только закрыв двери спальни, даю выход слезам. Ну, за что он так? Ведь это же больно! Пел про любовь к женатому, а сам смотрел на меня. С такой укоризной. С презрением даже! Какая любовь? Я запуталась. Просто не знаю, что делать. Как жить. В голове один мрак от жужжания мыслей. А он…

Подойдя к окну, раздвигаю полосочки жалюзи. Вижу крышу беседки. Слышу пение. Теперь звучит другая песня. Про то, что любви больше нет? Про то, что простить невозможно? Почему все песни об этом? Или вселенная так издевается, формирует «плейлист». Прислонившись к окну, я реву. Слёз уже нет, но мне хочется выплакать боль. Чтобы там, при родне, не случилось…

Я помню, ещё до всего выбирали матрас. Ходили с Шумиловым в спальный салон. Полежали на каждом. Одни сильно пружинили, а другие — не очень.

— Вот на этом лежать хорошо, — разлеглась в форме звёздочки.

Костя попрыгал:

— Для секса совсем не годится! — изрёк.

Консультант покосилась на нас, подавляя улыбочку.

— Кось, потише, — шикнув на мужа, я потянула его за рукав.

— Ну, а чего? Вдруг они захотят? — он лёг рядом со мной. И мы стали смотреть на большую рогатую люстру. Её поместили там чисто для вида. И ценник висел баснословный.

Матрас стоил дорого, но мы не скупились. Родители никак не могли расстаться со старым. На нем, дескать, дырок нет, значит годится! А то, что провален и спать неудобно — не повод менять.

— Ты думаешь, они ещё занимаются этим? — шепнула я Косте.

Он повернулся ко мне, приподнялся на локте:

— Я, к примеру, намерен любить тебя до самого последнего вздоха.

— Любить платонически? — хмыкнула я.

Он покосился на консультанта, который стоял к нам спиной. И провёл между бортиков блузы до самой застёгнутой пуговки, вниз:

— Во всех смыслах слова.

Я стала себе представлять, нас с Шумиловым старых. Хихикнула. А Костя сорвал с моих губ поцелуй…

Возвращаюсь назад, в этот дом, где мне предстоит ночевать вместе с ним. Пока ещё мужем. Пока.

Выдыхаю, совсем не заметив, что всё это время терзала кольцо. И оно поддаётся, не как в тот раз, в баре. Соскользнув, улетает на пол. В полутьме спальни вижу его траекторию. Но теряю из вида, когда оно метко ныряет под бортик кровати, с его стороны.

— Чёрт, — закрываю глаза. Только этого мне не хватало!

Встаю на колени. Пытаюсь нащупать рукой. Оно же мелкое, могло закатиться подо что-нибудь. К тому же, кровать здесь играет роль ящика. Под нею чего только нет!

Понимаю, что так не найду. Включаю настольную лампу. Вытянув провод, беру её в руки, как факел. Кладу на пол рядом с собой. И смотрю в подкроватный зазор. Так…

Коробки, какая-то обувь, наверное. Холщёвый рулон, очевидно, палатка? Вижу кончики лыж позади. Голенища резиновых сапог. Это всё — Костино? Может быть, вещи из детства? Которые выбросить жалко, а в быту никому не нужны. Глаза напряжённо исследуют пол. Но, наткнувшись на что-то, сосредоточенно щурятся. Коробочка с надписью «Костя. Личное» привлекает внимание больше всего.

Надпись сделана на малярном скотче. Который прилеплен давно, край отклеился. Я достаю её. Вижу колечко.

«Вот ты куда закатилось?», — хватаю его. И решаю поставить коробку на место. Но любопытство берёт верх! Не могу удержаться. Я должна посмотреть, что там. Иначе умру!

«Скорее всего, что-то детское. Метрики, бирочки, первые волосы», — размышляю перед тем, как открыть. Я тоже храню эти вещи в самом дальнем углу нашей «бывшей» квартиры. Кстати, стоит забрать! Шумилову вряд ли нужны…

Сняв картонную крышку, я вижу… конверты. Их много. Цветастые, белые, разные! Жмутся друг к другу, стоят на ребре. По высоте коробка как раз соответствует, будто её подбирали специально. Я веду по ним пальцем. Беру наугад. Вижу цифру. Шесть, разделённых точками знаков.

Так это же дата! А если дата, то очень уж старая. И что там внутри? Чьи-то письма? Меня одолевают сомнения. Вдруг это письма родителей Кости друг к другу? А я прочитаю! Но ведь на коробке написано: «Костя». С чего бы им тут быть?

Конверт не закрыт. Достаю содержимое. Точно, письмо! Обе стороны исписаны почерком Кости. Я моментально его узнаю. По спешащим, слегка незаконченным буквам. Иногда трудно узнать, это «ш», или «т». Он писал так со школы. И я говорила ему:

— Поступай в медицинский! Тебе только рецепты писать.

Меня распирает прочесть, развернуть. Но снизу доносится топот. Узнаю Майкин шаг. Дальше слышится Костино:

— Не урони!

Надеваю кольцо. Взяв в охапку конверты, прижимаю к груди. Закрываю коробочку, ставлю на место. Затем торопливо бегу к своей сумке, с которой приехала. Прячу конверты туда, накрываю вещами. Осталось поставить на место светильник и выйти. Но сердце стучит! Что там, в этих письмах? Признания в вечной любви? Вот только кому? Подозреваю, не мне! А Милане.

Как бы там ни было, чувство, что я отыскала какую-то тайну. Запретную, личную! Не отпускает меня ни на секунду. Придётся ждать до возвращения домой. А здесь притворяться, что всё под контролем. И дыхание, и пульс. Только пару увиденных слов продолжают гореть перед мысленным взором:

«Пока ты живёшь рядом, дышишь со мной одним воздухом. Мне проще справиться с этим»…

С чем? С чем ему проще справиться? Кому он писал эти письма, начиная с конца девяностых. Кому? И… зачем. Ведь письма пишут в том случае, если не могут сказать. А я была рядом всё время. Вот и ещё факт, что писал он не мне.

— Ты что там, застряла? — бросает Шумилов, когда выхожу. Он поднялся искать меня?

— А что? Я обязана перед тобой отчитываться? — мой голос, подстёгнутый этой находкой, звучит очень грубо.

— Думал, вдруг тебе плохо опять, — упрекает. Как будто я виновата в том, что меня донимают мигрени. И никто не просил его в прошлый раз оставаться со мной! И врачей вызывать. И вообще…

— Мне плохо, — цежу, — Мне так плохо, что даже словами не выразить.

Костя глядит на меня сверху вниз. В тишине коридора мне слышно дыхание. Шумное, быстрое. Это — его! Я почти не дышу. Прислонилась спиной к двери спальни. Будто там прячу что-то. Будто конверты покинули сумку, рассыпались по полу. И, стоит ему открыть дверь, он увидит… Увидит.

— Шумилов, уйди! — говорю. Обхожу его сбоку. Второй этаж занят спальнями. На первом гостиная, кухня. Под домом большой и просторный подвал.

Слышу сзади, как Костя неспешно идёт вслед за мной. Мы спускаемся вниз. Ужин пережит! Осталось стерпеть ещё пару часов перед сном. Ну, а дальше… Совместная ночь в одной, общей постели. Не знаю, как он? Я намерена спать!

— А вот они, наши голубки! — видя нас, восклицает свекровь.

Она, закатав рукава своего нарядного платья, собирается мыть посуду.

— Мам, да вы что! Я сама, — говорю. Торопливо снимаю с неё фартук.

— Да, что я посуду не помою? — ворчит.

— Отдыхайте! У вас сегодня праздник, — смеюсь.

— Ой, да какой это праздник? Я тебя умоляю, — она машет рукой, — Дотянули, и ладно!

Я занимаю «помывочный пост», беру в руки мыльную губку:

— В смысле, дотянули?

Вероника стоит, опираясь о кухонный шкафчик:

— Ну, дожили со старым до новой даты, и то хорошо.

— Ой, не прибедняйтесь! — журю её за подобные мысли, — Вы с отцом проживёте ещё лет двадцать, как минимум.

— А то! Я на Майку надеюсь. Авось, выйдет замуж. Так хоть погуляю на свадьбе. Платье-то живо ещё, — Вероника задумчиво хмурится, — Кстати, а что у вас с Майкой случилось? Поссорились что ли?

— С Майкой? — гляжу удивлённо.

Ничего-то не скроешь от вас! Странно, что наша с Шумиловым ссора осталась незамеченной. Вероника всегда была чуткой! Всегда замечала малейшую боль.

— Да, — произносит, — Вы с ней весь вечер какие-то обе… Не знаю, закрытые, что ли? Как будто обида такая у вас. Недосказанность.

— Мам, вам нужно психологом быть, — усмехаюсь. Тарелки легко поддаются. Становятся чистыми, друг за другом встают на сушилку.

— Ну, не зря же меня в своё время взяли в отдел кадров. Я сразу видела фальшь! Помню, начальница мне говорит: «Вероника, ты у нас — настоящий детектор».

Я послушно молчу. Ожидаю, вдруг что-то последует дальше. И она забудет про меня и про Майку. Не заставит выдумывать, врать.

— Ну, так что? — вопрошает.

Вздыхаю, поняв, что выйти сухой из воды, не получится. Развязав фартук, тихо бросаю:

— Да так, пустяки. ПМС.

Эта формулировка всегда помогала Шумилову. Тот, чуть что не так с настроением, любил говорить:

— У тебя ПМС?

А когда Майка тоже стала взрослеть. И у нас у обеих случались «духовные кризисы», Костя страдал больше всех. Хватался за голову и говорил:

— О, Боги! Дайте мне сил пережить новый приступ критических дней у девчонок.

Я усмехалась. А сейчас не смешно…

— У тебя? У неё? — вопрошает свекровь.

Прячу боль за ресницами, щупаю выступ кольца:

— У обеих.

Вероника роняет досадливый вздох:

— Хорошо, меня природа избавила от этой занозы.

— Хорошо? — говорю недоверчиво.

Вероника, убрав от лица мою прядь, обнимает за плечи:

— Ты же знаешь, что можешь мне всё рассказать. Если что-то не ладится в жизни. Если где-то болит. Я пойму.

Ощущаю, как близятся слёзы. Машу головой:

— Всё в порядке, мам! Правда. Просто период такой.

— Дай-то Бог, — произносит она.

И даже от этой нежданной, короткой сочувственной ласки, мне становится чуточку легче на сердце. И боль утихает в груди.

Я грезил об этом весь вечер. Чтобы лечь рядом с ней… Но не знал, что это окажется трудно. Так трудно её не касаться! Соблюдать этот мнимый зазор между нами. И я ненароком, как будто случайно, в поисках позы для сна прикасаюсь спиной…

— Не прижимайся! — бурчит Виталина. Того и гляди, грызанёт!

— Я не прижимаюсь, — отвечаю и нехотя отодвигаюсь на самый край.

— Соблюдай дистанцию, — шепчет она.

Я уже злюсь:

— Соблюдаю!

Какое-то время лежим в тишине. Слышно чириканье шумных сверчков за окном. Раньше любили их слушать, прижавшись друг к другу. Теперь…

— Вит, ты спишь? — говорю.

— Я сплю, — доносится сзади.

— Спасибо тебе… Ну, что не проболталась, — желаю продлить разговор. Хотя бы как-то её удержать с собой рядом.

— Я не болтушка, если ты не в курсе, — раздражается Витка. И даже это раздражение в голосе лучше, чем ничего.

— Я в курсе. Просто… спасибо, — ещё раз повторяю.

— На здоровье, — язвительно цедит она.

— Вит? — говорю через пару минут.

Тишина…

— Ты же не говорила Майе о том, кто её настоящий отец? — повернувшись на спину, решаюсь узнать.

Она отрывает лицо от подушки:

— Почему тебя это так волнует?

— Просто. Хочу знать, говорила, или нет, — закинув за голову руки, лежу и смотрю в потолок. Зазор между нами слегка поуменьшился. Того и гляди прикоснусь…

— Когда скажу, ты узнаешь, — бросает Виталя и опять утыкается в свой набитый пухом мешок.

— Значит, всё-таки скажешь, — вздыхаю.

— Шумилов, отстань! — злобно шепчет она.

Но я не отстану. Теперь не отстану! Теперь я намерен идти до конца. К тому же, коньяк развязал мне язык. Молчать не охота…

— Скажи, ты намерена жить с ним, когда… Ну, когда разведёшься со мной? — интересуюсь.

— Какая тебе разница? — с презрением цедит она.

— Есть, если спрашиваю, — отвечаю беззлобно. Нет, я не злюсь. Я спокоен.

— Я же не спрашиваю, с кем ты собираешься жить? — издевательски хмыкает Витка.

— А ты спроси, — говорю.

— Не хочу! — отзывается нервный клубок, лежащий сбоку от меня.

— Потому, что тебе всё равно, — изрекаю.

— Ты как ребёнок! — смеётся она.

— Почему это? — хмыкаю.

Витка опять поднимает лицо. Повернув ко мне профиль, бросает:

— Капризный ребёнок! Назло маме отморожу уши!

— Что… Вит! Ну, вот чего ты опять? — теперь уже я не выдерживаю. И смотрю на неё в полутьме.

— Что я? — вопрошает.

— Тебе лишь бы ковырнуть побольнее, — шепчу. Успокоившись, стараюсь дышать глубоко.

— Мне? — поднимается Витка на локте, — Это я разве пела сегодня обидные песни?

Сердце опять ускоряет свой ритм:

— Какие обидные песни?

— Такие! Про женатого! — отзывается Вита, садясь.

— Я думал, тебе понравится. В тему, — я тоже сажусь, поправляю одеяло. Оно одно на двоих. Так было всегда. И раньше нас это ничуть не смущало. А теперь одеяло стало предметом раздора. Она тянет его на себя! Я, поддавшись, остаюсь полуголым. Теперь сплю в трусах.

— Шумилов, какой же ты…, - фыркает Витка.

— Ну, какой? Договаривай, — требую я.

На ней тонкий хлопок ночнушки. Под ним… Скорее всего, тоже трусики. Ибо боится меня! Вдруг овладею, пока она сонная? Как потом с этим жить?

— Не хочу! — отрицательно машет. Натянув одеяло до самых подмышек, сидит, смотрит в сторону.

Я же смотрю на неё. В свете тёмных гардин комната кажется розовой. Витка тоже розовая. Или это она покраснела так сильно?

— Вот ты всегда так. Ты всегда недоговариваешь, — говорю в её адрес, — Таишься! А я, может быть, хочу знать, что ты держишь в себе? Почему ты не делишься? Из-за вот этих твоих недомолвок всё и случилось.

— Что всё? — в недоумении смотрит она на меня.

— Всё, — повторяю расплывчато.

Витка хмыкает:

— То есть, ты хочешь сказать, что ты изменил мне с Миланой из-за «моих недомолвок»?

— Вот именно так! — говорю, — Из-за них.

— Чудесно! Это в твоём духе, Шумилов! — отвечает она, — Перекладывать с больной головы на здоровую.

Теперь мой черёд сомневаться:

— Твою голову вряд ли можно назвать здоровой.

Вита, открыв рот, сидит:

— В смысле?

— Я про мигрень, — тороплюсь я исправиться.

— Угу, — отвечает она.

— Вит? — говорю извинительным тоном.

Она снова ныряет, как щучка, под ткань одеял, и ложится спиной:

— Отвали!

— Ты — жестокая женщина! — делаю вдох.

— А ты идиот! — отвечает Виталя.

И тут я согласен с ней. Даже спорить не буду. Приму эту истину:

— Я — идиот. Я не спорю! Я поступил по-идиотски. И я сожалею об этом. Ну, что теперь делать? Обратно уже не вернёшь! Нужно как-то жить дальше. И мне с этим жить.

— И не только тебе, — шепчет Витка. А это уже кое-что! Хоть какой-то намёк на эмпатию.

— Ну, ты как-то справляешься, — пытаюсь её спровоцировать. Пусть скажет: «Не справлюсь». Пусть спорит со мной, — Вижу, устроилась в жизни. Уже планы строишь в своей голове.

— Откуда тебе вообще знать, что я строю в своей голове? — возмущается Вита.

— Я вижу, как у тебя волосы шевелятся от напряжения, — смеюсь я в ответ, — У тебя-то всё складно! Отец Майкин, ей всё расскажешь. И заживёте втроём.

— Втроём? — уточняет она. Снова вижу её острый носик на фоне стены.

— Ну, я имею ввиду. Семьёй, — говорю, — Антошку он купит. Ему не впервой!

— Шумилов! Оставь свои фантазии при себе. Мне они не интересны, — получаю в ответ.

Вздыхаю. И в этот раз обращаюсь, скорее, не к ней, а к себе:

— А мне что делать? Как жить?

— Это твоя жизнь, сам её и живи. Позови к себе Милу, она будет тебе супы варить и печь торты, — предлагает Виталя.

В груди закипает:

— Господи, Вит! Ну, причём тут она?

— Да при всём! — отзывается Вита, повысив голос, забыв о негласном молчании, — Ты что думаешь, это так просто? Переспал с моей лучшей подругой, а я взяла и забыла. Подумаешь, мелочь!

— Я так не говорил, — шепчу, призывая её говорить чуть потише.

— Но ты думал так! Всё это время так думал, — она так и лежит, обернувшись ко мне.

— Не правда, — шепчу я, — Не правда.

— А то я не вижу! — язвительно тянет она, — Я бедный несчастный, меня вынудили это сделать. А теперь меня не хотят понять и простить.

— Его же ты поняла и простила, — говорю я, имея ввиду Богачёва.

Она поняла. Отвечает:

— Не лезь!

— Ну, вот! Ч.т.д.

— Это у тебя ч.т.д. И доказательств не требуется. Изменил, так лежи и молчи! — возмущается Витка.

— Я молчу, — говорю.

— Вот и молчи.

Мы молчим. Причём оба! Слышно, как птица садится на ветку. Клюёт…

— Вит? — говорю в тишину.

Тяжкий вздох извещает о том, что она меня слышит.

— Вит, ну послушай! Я не хочу жить с Миланой, — продолжаю я жалобным тоном, — Я ни с кем не хочу жить, кроме тебя.

Витка хмыкает:

— Я понимаю, первое время тяжело. Привык к хорошему. К тому, что за тобой убирают, готовят тебе и стирают твои футболки потные. Привыкнешь!

— Я сам их стираю уже, между прочим, — бурчу.

— Ну, вот! Прогресс на лицо, — издевается Вита.

Теперь уже я подавляю мучительный вздох:

— Ты всё-таки жестокая женщина.

— А ты — идиот! — отвечает она.

И где та любовь, что наполняла нас ещё каких-то пару месяцев назад. Что сочилась, лилась отовсюду. Которой мы щедро делились друг с другом. И что это было? Обман?

— Вит? — говорю, — А тебе ни чуточку не жаль расставаться со мной? Вот ни капельки не обидно?

— Обидно, — короткое слово ничуть не даёт представления о том, что она чувствует. Снова врёт. Или на сей раз правдива.

— Так может не надо? — шепчу, — Давай поживём раздельно, если ты хочешь? Даже можем долго пожить. Год, или два. Хочешь, переспи с ним, — вот это уже было лишнее. Хотя, я планировал дать ей свободу. На время. Не навсегда. Но, где временно, там постоянно…

— О, боже! — вздыхает она.

Мне слышится нечто другое:

— Уже?

— О, Боже! Я сказала: «О, Боже!», — отзывается Вита.

— А мне показалось: «Уже», — говорю.

— Тебе показалось, — уткнувшись в подушку, она собирается спать. Как бы ни так!

— А ты не спала с ним ещё? — уточняю.

Молчит. Вдруг, спустя несколько долгих секунд отвечает:

— Спала.

— Ты серьёзно? — сбитый с толку этим внезапным признанием, я поднимаюсь на локте.

— Отстань, — отвечает Виталя.

Но я, позабыв о границах, принимаюсь её тормошить:

— Ты серьёзно? Ты спала с Богачёвым? Но ты же клялась!

Теперь я прекращаю шептать. А она продолжает:

— Я клялась до того.

— Ты серьёзно? Спала с ним? — в голове не могу уложить этот факт, — О, господи! Я так и знал! Я это чувствовал! Вита! Ты давала ему…

— Перестань! — подскочив, ударяет меня кулачком по груди.

Но я не могу перестать. Я уже не могу запретить себе думать об этом. Весь мой мозг объят пламенем ревности.

— А как ты спала с ним? До того, как мы с тобой переспали, или уже после успела?

— Тебе-то что? — раздражается Вита. И вправду, спала…

— А мне что? Действительно? Я просто хочу знать, какой промежуток был между нами двумя? Или тебе вообще всё равно, с кем из нас трахаться?

— Какой же ты мерзкий! — она выдыхает с презрением.

— Я мерзкий? — шепчу, — Да это ты просто ш…

Щелчок, мой язык замирает. Не успев досказать. Донести эту мысль. Но уже слишком поздно. Всего одной буквы достаточно, чтобы понять.

— Ну-ну, договаривай! — глумится Виталя.

А я не поддамся. Не сдамся. Возьму и скажу:

— Ты как была ею, так и осталась.

Виталя молчит. Опускается в «кокон». И опять, отвернувшись спиной, принимается «спать».

Через пару минут накрывает раскаяние:

— Вит? Ну, Вит? Ну, прости! Я просто. Мне больно. Я не могу… так. Боже! Ммммм, — стон выражает моё несогласие, проигрыш. Я проиграл! Проиграл! Даже слов не осталось.

Сбоку доносится всхлип. Я буквально готов придушить себя этой подушкой. Я не должен был так говорить!

— Вит! Ну, Вит? Ну, прости, слышишь? Я не специально, — пытаюсь коснуться плеча, что торчит из-под ткани, — Я так не думаю. Просто сказал на эмоциях.

— Ненавижу тебя, — произносит она.

И рука замирает в моменте. Я сжимаю ладонь, прижимаю к груди. Где так истово бьётся разбитое сердце.

— Ты всё врёшь, — говорю, — И про то, что спала. И про то, что ненавидишь. Скажи! Ведь врёшь, да?

Молчит.

— Виталин, ты специально мне делаешь больно, да? Чтобы меня наказать, — добиваюсь ответа.

Она усмехается:

— Наказывают детей. А с мужчинами расстаются.

Из меня опять льются вопросы. Те, на которые ей отвечать не с руки. Она и не станет на них отвечать:

— А ты рассталась со мной в какой момент? Как только узнала, что твой Богачёв разведён? Наверно, мечтала скорее со мной развестись, чтобы воссоединиться?

Вынув подушку из-под щеки, она накрывается ею.

— Не смей закрываться подушкой! — спешу отобрать.

Получаю подушкой по морде. Сбитый с толку, трясу головой. Придушить бы тебя, грозный Рыжик! Чтобы не рыпалась. Чтобы никому не досталась…

Встав с кровати, как вырвавшись, Витка дышит надсадно, берёт одеяло в комок. Оставляя меня полуголым, в трусах. Я чувствую себя, в таком положении, как-то неловко. Надо же! А раньше я мог щеголять без трусов.

— Ты куда? — говорю.

— Ухожу! Я не могу спать с тобой, — отвечает Виталя. Берёт с пола подушку, которой хотела прикончить меня.

— А с ним, значит, можешь? — шепчу.

— Оооо! — выдыхает она, разбросав по лицу свои рыжие пряди.

Я поднимаюсь. Беру свои шорты со стула:

— Хорошо, я уйду. Оставайся!

Она замирает с постельным в руках:

— И где ты будешь спать?

— А я вообще спать не буду, — бросаю вполголоса, — Я в последнее время не сплю.

Ни вопросов о том, «почему я не сплю?». Ни попыток со мной помириться. Ей всё равно! Это стоит признать. И признаться себе, что всё кончено. Вита уже не моя. Не моя…

А на улице белая ночь. И светло, будто в раннюю зорьку. Также холодно, как на заре. Я жалею, что вышел в одних только шортах и майке. Накинув забытую мамой ажурную шаль, я залажу с ногами на лавку в беседке. Достаю из кармана Петра.

«Спала», — сигаретой хочу потушить негасимый пожар у себя в голове, и в груди, и… повсюду. Спала. Она правда, спала? Или врёт? Где она — настоящая? Я перестал её видеть и чувствовать рядом. Как будто она — не она…

— Что? Не спится? — доносится сбоку.

В беседку заходит, скрипя половицами, папа, одетый в спортивный костюм.

— Неа, — верчу головой.

Он садится и тянется к пачке:

— Возьму?

— Да, конечно, — бросаю, — Только это… Маме не говори, что курю. Расстроится.

Отец усмехается:

— Ладно.

Мы курим молча. И я благодарен ему за отсутствие всяких вопросов. Наподобие: «Почему не спится?», «Чего такой грустный?». Сейчас не хочу ему врать. А придётся!

— Знаешь, — вздыхает отец, продолжая задумчиво мять сигарету, — Когда я работал на комбинате. Была одна женщина. Я провожал её несколько раз. Тогда мне как раз было лет сорок шесть, как тебе. Ну, в общем! Такая, совсем не похожая на Веронику. Другая! Как бы это сказать? Я-то в общем, до мамы твоей никого не имел. Ну, имел! В плане сексу. А так, для души, никого. А тут эта девушка, женщина. Юная, как для меня. Лет тридцать ей было. Вот я и запал на неё, как сейчас говорят.

Ошарашенный этим сижу. Благодарен судьбе, что сел задом к нему. Что в зубах сигарета…

— И что? Изменил? — говорю. А по коже мурашки от этой доселе неслыханной правды.

— Неееет! — отвечает отец, — Погулял пару раз, проводил до дому. Даже разок целовал её в щёку. Она приглашала зайти. Разведённой была, да с ребёнком. Мне жаль было её, и мальчишку. Расти без отца, — он выдыхает, добавив, — Не зашёл. За черту.

Я пытаюсь представить себе эту женщину. Папу, таким же, как я. Сорок шесть. Сорок шесть — это, к слову, почти пятьдесят! Половина жизни, которую я посвятил Виталине, уже позади. Впереди — неизвестность…

— Виноватился сильно потом, — продолжает отец откровенничать, — Было так перед матерью стыдно! Ну, что соврал, что подумал об этом. А подумал — уже изменил!

«А подумал — уже изменил», — эту фразу мне стоит запомнить. Жаль, что Вита не слышит. Подумал — уже изменил! А она? Сколько раз изменяла?

— И к чему ты об этом сейчас? — уточняю. Уж не меня ли он заподозрил в измене?

— Я к тому, что семья — это самое ценное, — выдувает табачные струи отец, — Не ты ли сегодня сказал этот тост? Хороший тост, правильный.

— Пап, я не…, - начинаю в своё оправдание.

— Я знаю, ты не! — прерывает отец, — Я и не думаю, что ты даже в мыслях допустишь такое. Ты честный, ты преданный. Лучше меня.

Мне становится стыдно:

— Не лучше, не лучше.

— Сын, ты прости её, — папа вздыхает.

— Кого? — удивляюсь.

— Виталинку прости! — добавляет отец, — Она — баба хорошая. Глупая, как и все бабы! Если чё сделать удумала, ты не серчай. Если скажет чего, это ж она от любви, не от злобы.

— От любви, — повторяю. Уж как бы я хотел верить в это…

— Мы вон с мамкой твоей так ругались, — смеётся, припомнив, — Чуть-чуть до развода не дошли, было время. А сейчас… Я думаю, бог уберёг! Как бы я без неё? Даже представить себе не могу. Мы же с ней — одно целое.

— Так редко бывает, — с улыбкой вздыхаю.

— Бывает! — смеётся отец, — И у вас будет так. Вот попомни моё слово! Будешь вот также сидеть, и Антохе втулять за жизнь.

«Твои слова, да Богу в уши», — приходит на ум. И с каких это пор я стал таким верующим?

— Ну, пошёл спать! А то мать заподозрит чего. Коньячок-то ещё не закончился, — папа встаёт, потушив сигарету.

— Давай! Спокойной ночи, — я кутаюсь в мамину шаль. Упираюсь коленями в грудь, словно в детстве. Антошка. Виталя. И Майка. Вот и вся моя жизнь. Убери хоть одно, и я рухну.

Заморозив себя окончательно, я возвращаюсь наверх, в спальню. К Витке. Надеясь, она уже спит, и не станет меня прогонять? Так и есть! Вита спит. Отвернувшись, бочком.

Осторожно ложусь рядом с ней. Придвигаюсь поближе. Рыжий волос щекочет мой нос. Они пахнут божественно, волосы Витки! Вся она пахнет особенно. Так, как никто.

Наслаждаюсь моментом, касаться боюсь. Пока спит, мне ничто не грозит. А проснётся, и сказка закончится.

«Вита, Виталечка», — думаю я, представляя на миг, что у нас ничего не случилось. Но рука замирает над матовым плечиком. Как будто она не моя. Словно прав не имею! Сглотнув эту боль, я дышу глубоко-глубоко. Я хочу надышаться, впитать. Её близость. Когда буду снова один засыпать в нашей некогда общей постели, то буду с теплом вспоминать этот миг.

— Цом, цом, цом, — отзывается Витка. Поджимает колени, и в меня упирается кругленький зад.

Ну, вот, я и дома! Шумилов привёз меня. Высадил возле подъезда. Сначала мы Майку доставили. Та попросила оставить её у метро. Поедет на встречу с профессором? Обогащать свой внутренний мир?

Стараюсь не думать об этом. Приняв душ, плеснув себе в чашку остатки вина. Я сажусь на кровать и включаю ночник. В комнате тихо, и свет приглушённый. Люблю полутьму. В присутствии белых ночей так трудно бывает унять мельтешение мыслей! Достав из сумочки все его письма, я разбираю их, словно пасьянс. Пожалуй, начну с самого первого.

На конверте написано: «Май 1991 год». Как давно это было. И страшно читать! Вдруг там то, после чего моя жизнь никогда не будет прежней? Но… Разве в последнее время уже не случилось того, отчего моя жизнь изменилась? Чего мне бояться? Куда же ещё завернёт мой маршрут?

Почерк Шумилова. Сразу заметно! Такой, каким был ещё в детстве. Тогда он старался писать разборчиво. Даже «ш» от «т» легко отличить. Набираю в грудь воздуха, начинаю читать…

«Моя милая рыжая девочка! Здравствуй!», — рыжая. Значит, он… про меня?

«У тебя интересное имя. Виталина. Виталя. Тебе оно очень идёт. Я влюбился в тебя, как подросток! Подожди. А я же и есть подросток? А ты младше меня на один год. Год — это много и мало. Год — это целая жизнь. Я родился уже, а ты была только в планах. Вот так. Так что я старше! Умнее. Не спорь.

Так вот. О чём это я? Я влюбился! Как только увидел тебя, сразу залип. На твою вовлечённость. Девчонка с книгой — это круто. Нечасто увидишь такое. Я, кстати, прочёл этот твой роман «Поющие в терновнике». И вот что скажу. Герой этот — полный мудак! Он реально её провоцировал. Сам весь извёлся, и бабу довёл. Раз уж ты Богу служишь, так и служи! Чего лезть к ней со своей любовью? Зачем он давал ей надежду, если знал, что между ними ничего не будет? Жаль, не могу спросить у тебя. Я стесняюсь! Подумаешь, что я интересуюсь женскими книгами. Итак, называешь девчонкой.

А я — не девчонка! Я — парень. Влюблённый в тебя. Ты не знаешь! Не видишь. Не чувствуешь. Ты считаешь меня просто другом. Пускай! Это даже лучше. Начать с дружбы. А после… Как пойдёт. Я очень надеюсь, что ты разглядишь во мне больше, чем друга. Ведь это так круто — найти дружбу и любовь в одном человеке. Ты — мой друг. Ты — моя грёза. Прикольно звучит? Грёза. Моя Виталина. Мой Рыжик.

Ты бы знала, какая смешная, когда хмуришь нос. И у тебя над бровями рождается складочка. А ещё, когда смотришь… Я просто кончаю! Прости. Не сдержался. Смотрю на тебя и сил нет. Так хочется поцеловать тебя в губы. Они у тебя ярко-розовые. Как будто ты их красишь. Но ты же не красишь? Ты вообще не красишься. В отличие от твоей подруги, Миланки. Она задолбала меня! Подвези, подвези! Я ей, что, извозчик? Не нанимался! Но отказать не могу. Ты обидишься. Говорят, что путь к сердцу девчонок лежит через подруг. Понравишься им, понравишься девушке.

Я очень хочу тебе нравиться, Вит. Посмотри на меня хоть разочек! Не так, как ты смотришь обычно. Посмотри как на парня. На взрослого парня. Может быть, я — недостаточно взрослый для тебя? Может, ты любишь парней постарше? Я узнавал, ты ни с кем не встречаешься! Ты, наверное, даже ещё не целовалась ни с кем? Возможно, я буду первым?

Ой, Вит! Вот, опять… Представляю себе твои губы. И таю, как снег! Тупые сравнения. Я не поэт. Я пока не решил, кто я. Просто пацан, так нелепо запавший на девочку, которая любит читать.

Подарю тебе книгу. Вот только, не знаю, какую. Чтобы ты не сочла меня глупым. Или слишком умным. Что ещё хуже! Ведь я не такой уж и умный, раз не придумал ещё, как тебя покорить.

На сегодня прощаюсь. Пойду фантазировать, как буду тебя целовать.

Твой друг, Константин».

Поднимаю глаза, словно вынырнув. Костя! Мой друг. Как давно это было. Давно… А как будто сейчас. Это он, многолетней давности только. Но — он! Боже мой! Константин.

Открываю другое письмо…

«Моя милая рыжая девочка! Здравствуй. У меня всё нормально. Учусь. А ты всё такая же яркая. Шапку не носишь. И волосы, как у Медузы Горгоны. Смотреть на тебя боюсь! Вдруг превратишь меня в камень. Ты в курсе, что все пацаны избегают тебя? Хотят познакомиться, но избегают? Они тоже боятся. А я подошёл! И они мне завидуют. Говорят: «А какая она?». А я им отвечаю: «Она лучше всех!». Толька Зарецкий прокнокал, что я в тебя втрескался. Насмехается, гад! Говорит, это скоро пройдёт. Советует мне присмотреться к Миланке. Она типа, доступная. Даст.

А мне это, знаешь, не надо! Ну, чтоб давала. Я хочу по любви…».

В глазах мутнеет от злобы. Толька Зарецкий ему посоветовал. Как же? Помню я Толика подростка. Задиристый хам! Он ничуть не улучшился. Только стал взрослым.

Эти письма уносят меня в наше прошлое. Так далеко. Я как будто не здесь! Вспоминаю себя ещё школьницей. Вот мы с Миланкой идём со школы. А Костя хватает рюкзак, говорит:

— Подвезти?

Мы усмехаемся с Милкой, играем в «камень-ножницы-бумага», чтобы решить, кто поедет на велике. А кто потопает рядом, пешком…

«Моя милая рыжая девочка! Я не злюсь. Правда. Просто… так больно. Я признался тебе. Ты отвергла. Я ждал. Я надеялся. Ты же решила иначе. Ты так и не увидела во мне кого-то большего. Я просто друг. Лучший друг, надеюсь? Хотя бы. Пусть так. Буду другом. Я терпеливый. Я подожду! Но… Чёрт возьми! Какая же ты была красивая в этом платье. Самая красивая выпускница! Это я тебе точно скажу. Зелёный тебе очень идёт. И зря я, дурак, выбрал розы. Нужно было купить тебе белые лилии. К зелёному белое больше подходит…».

Выпускной… Закрываю глаза. И чувствую привкус его поцелуя. Он целовал меня первым. О, Боже! Ведь оно так и есть. Именно с ним целовалась впервые. Почему-то мне только сейчас пришла эта мысль…

«Моя милая рыжая девочка! В первый раз ты разбила мне сердце тогда, на своём выпускном. Помнишь, как посмотрела, когда я сказал, что люблю? Как на идиота! Я и почувствовал себя по-идиотски. И спросил: «А мы можем дружить?». Уцепился за это, как за последнюю ниточку. Как же я не хотел разорвать эту нить нашей дружбы. Для меня и сейчас это важно. Пока есть ты. Пока ты живёшь рядом, дышишь со мной одним воздухом. Мне проще справиться с этим. Но… Как ты могла? Переспать с Коротаевым! Отдать ему то, что по праву моё? Ведь это я должен был стать твоим первым мужчиной. А ты — быть первой, моей. А теперь…»

Коротаев Димон! Так смешно вспоминать. Отдавалась… О, Боже! Да я была просто оторвой. Действительно, я отдалась. Я вручила ему через силу своё целомудрие. Вскрыла нарыв, что пульсировал долгое время. Я очень хотела стать женщиной. Будто именно это давало мне право любить…

Ведь он же говнюк!

Извини, я не должен был… В общем, всё, что я делал с Зарецкой, я бы хотел повторить и с тобой. В смысле, не именно это. А просто! Хотел бы с тобой. Ведь теперь я умею, я знаю, как надо. Я смогу сделать так, чтобы ты поняла, Коротаев — не тот, кто тебе нужен

Витка звонит. Я отклоняю звонок. Не до этого! Наверно, забыла в машине очки, или наушники? Всё это может и подождать. У меня тут судьба на кону! Судьба моего обучения, диссертации. Перестану быть мужем, останусь профессором. Кем-то я должен остаться? Потеряю всё сразу, останусь никем.

Я в кабинете Инессы. Сама меня вызвала. По телефону её голос звучал чрезвычайно взволнованно. Я уточнил:

— Увольняют?

— При встрече, Шумилов, при встрече, — только и сказала Инесса. Чем окончательно вывела в ноль мой лимит.

Я надеюсь, я всё ещё робко надеюсь на то, что останусь работать у них. Хоть бы кем! Лишь бы только остаться. Наука. Пожалуй, и всё, что меня вдохновляет на нынешний день. Виталя уходит, а скоро уйдёт и Антон. Ну, конечно, он выберет отчима. Тот, несомненно, предложит ему перспективу. А что я могу предложить? Я, выгнанный из института. Я, которого бросила мать потому, что он ей изменил. Стыдно! Ужасно. И больно за всё. И за то, что уже не вернуть.

Инесса, закрыв плотно дверь кабинета, садится за стол. На ней серый костюм изо льна. Ей идёт! Её делает строже. Хотя, куда уж строже? Она итак женщина-лидер. В работе, и в жизни. Говорят, от неё ушёл муж. Потому, что не смог…

— Итак, Костя! У меня для тебя есть хорошая новость, — произносит она, сцепив пальцы.

Эта поза мне очень знакома. И, хотя с её слов, эта новость — хорошая. Я продолжаю поигрывать левой ногой под столом.

— Я весь во внимании, — произношу я как можно спокойнее.

Привык за всё время отсутствия. Даже нашёл подработку в сети. Зарегился на одной из платформ для репетиторов. Буду готовить школьников к ЕГЭ. Хоть какая-то польза с меня. Вспомнил алгебру, подтянул старый навык. А я ещё в силе учить!

— Как ты знаешь, разбирательство шло очень долго и упорно. Нас пытались топить! Я стояла горой за тебя, — начинает Инесса.

«Стояла», — ловлю на себе её взгляд. В прошедшем времени это слово может означать лишь одно. Всё прошло. «Корабль» Инессы дал течь! Я утёк в океан, и примкну к прочим рыбам, к планктону. Стану одним из тех недоучек, которые так и остались в тени.

— Я в курсе, — вздыхаю.

— Так вот. Твой Песков…, - произносит Инесса.

— Он не мой, — говорю, — Он приятель моего одноклассника, Андрея Комарова.

— Прокурора? — кивает Инесса.

— Да, верно, — роняю в ответ.

— Он сотворил невозможное! — возводит она руки к небу.

— Что же такого он сотворил? — настороженно хмыкаю.

— Он вытащил тебя из выгребной ямы, в которую министерство науки хотело засунуть тебя, — произносит она, в нервном жесте поправив пиджак, — Давно в нашем городе не было разных скандалов. И научная база вцепилась в тебя, как в источник вселенского зла! Потопить тебя, и раздуть из этой истории бум, было проще простого. Но вслед за тобой, и наш институт пошёл бы на дно. Представляешь, какой это был бы удар по репутации ВУЗа? Институт с многолетней историей! — Инесса встаёт и подходит к окну.

Она озадачена больше, чем я. Я же продолжаю сидеть, пригвождённый к стулу её кроткой речью:

— Представляю, конечно! Как не представить. Поток студентов значительно убыл уже. Насколько я знаю, абитуриентская база уменьшилась?

— Не настолько, чтобы делать из этого горе, — вздыхает Инесса, — Прибудут! Теперь, я тебя уверяю, прибудут.

— С чего бы? — я хмыкаю, — Им пребывать. Тут у вас, знаете ли, атмосфера такая, с душком. Тут преподы лезут под юбку к студенткам.

— Шумилов! — бросает Инесса в укор, — Прекрати.

— Ну, а что? Ведь это же правда? Я лез. Так написано в том заявлении. И меня изолировать нужно. Я социально-опасный объект, — продолжаю терзать свою рану.

— Шумилов, ты — шут и паяц! Тебе в цирке выступать нужно, клоуном. А не студентов учить, — выдыхает Инесса.

— Вот и я о том же, — киваю, — Неверную выбрал стезю!

Покачав головой, она возвращается к своему «капитанскому мостику». Встав надо мной, произносит:

— Ну, что, дорогой! Поздравляю. Мы сделали это! — и, взяв одну из бумажек, лежащих поверх остальных, предлагает мне ознакомиться.

Я беру и со вздохом читаю…

«Приношу извинения ВУЗу и персонально Шумилову Константину Борисовичу. Намёк его был истолкован неверно. Его отношение ко мне носило сугубо учебный характер и никаких предпосылок о том, чтобы думать иначе, у меня не было…».

— Это что? — говорю.

— Извинения Светы, — толкует Инесса.

Я опять возвращаюсь к бумажке. На ней стоит подпись и дата. А также печать: «Приложить к личному делу Шумилова К.Б.».

— На меня завели дело? — впиваюсь глазами в Инессу, — Вы же сказали, до суда не дойдёт?

— Ой, Костя! — она отбирает сей важный листок, — Это внутренний документооборот нашего ВУЗа. У каждого из преподавательского состава есть личное дело. Это такая папочка, с надписью. Слышал?

Краснею:

— Ну, вроде того.

— Твоё личное дело, Шумилов, теперь отличается от остальных, — говорит она с гордостью. Как будто не скандал с домогательством, а как минимум, грант, приложила к нему.

— Не самым выгодным образом, — хмыкаю многозначительно.

— Не самым, — кивает Инесса, — Но ты же не намерен от нас сбежать? Теперь-то уж точно никуда не денешься! Иначе об этом… недоразумении, узнают на новом месте работы.

— Значит… я не уволен? — гляжу на неё, как паломник на господа Бога.

Она усмехается:

— Нет, Костя, миленький! Нет! Ну, куда же мы без тебя? Ты же — наш выдающийся ум! Ты планируешь сдать диссертацию?

Выдыхаю. В глазах расплываются мутные пятна. Не думал, что так среагирую.

— Костя, ты что? — Инесса подходит, кладёт свою руку ко мне на плечо, — Ты в порядке? Воды принести?

Я машу головой:

— Где она? Света.

— Ну, что тебе Света? — вздыхает Инесса, опять становясь деловито-серьёзной, — В больнице она.

— В больнице? — шепчу.

— Ну, там другая история. Это тебя не касается, понял? Не вздумай ходить к ней! — палец Инессы настойчиво тычет в меня.

— Почему? — озадаченно хмурюсь.

— Потому! — произносит шефиня, — Ты итак натворил… Боже, как вспомню, так вздрогну! Думала, сроду потом не отмоюсь от всей этой грязи. Уж если б раздули скандал, то наш ВУЗ, да и я вместе с ним, угодили бы в чёрные списки.

Она говорит обезличенно.

«Света в больнице», — рассеянно думаю я. Почему? Отчего? Неужели, моя вина в том? Нет! Я обязан узнать. Я обязан её навестить. Но ставить в курс дела шефиню совершенно не обязательно. Инесса итак пострадала! Мне стоит её поберечь.

Поднимаюсь:

— Инесса Васильевна, даже не знаю… Я рад! Это — лучшая новость за последнее время. Да что там, за всю мою жизнь! Не считая рождения сына и дочки.

Теперь, когда я стою в полный рост, Инесса не кажется такой уж серьёзной. Трудно казаться серьёзной, когда ты вынужден смотреть на кого-либо снизу вверх. Она ростиком с Витку. И почему в моей жизни все женщины мелкие? Высоких и длинноногих брюнеток уже разобрали, пока я страдал?

— Я тоже! Я тоже несказанно рада этому, Костя, — берёт мои плечи, сжимает, — Ничего, ничего, — поправляет пиджак на груди, — Эту историю скоро забудут. И всё войдёт в привычную колею. Даже хорошо, что сейчас лето, каникулы. Сессия позади! А с сентября ты приступишь к работе. С новыми силами в бой.

— И вечный бой, покой нам только снится, — продолжаю я мысль.

Инесса, меня отпустив, улыбается:

— Да, это уж точно! Покой нам только снится. Но, такова жизнь.

«Жизнь — жестянка», — добавляю я мысленно. Из кабинета выбираюсь каким-то подавленным. Мне бы воспрянуть! Но сил не осталось. Как говорил Фридрих Ницше: «После победы наступает чувство великой потери». Примерно так и со мной! Я потерян. Единственное, чего мне сейчас хочется — сесть, покурить и подумать.

Но, увы! Остаться один на один со своей рефлексией, мне не даёт громкий оклик.

— Борисыч! — Артур Моложаев стремится ко мне сквозь пролёт, — А я как знал, что ты тут!

Я усмехаюсь. Обнявшись, мы отходим в сторонку. Народу сейчас в ВУЗе мало, преподаватели все разбрелись в отпуска. Так что, моё появление здесь проходит бесследно. Почти.

— Ну, как там? Как чё? — торопит Артур, выпучив взгляд, словно рыба.

Пожимаю плечами:

— Оправдан.

Артур выдыхает так шумно, как будто копил этот воздух в себе:

— Ну, как гора с плеч! Я прямо извёлся весь. К Инесске ходил. А она, зараза такая, не колется. Говорит: «Это наше с Шумиловым дело! Не лезь». Представляешь?

— Да, Инесска — кремень! — соглашаюсь.

— Ну, так что? Расскажи? Как сложилось? — не унимается мой институтский приятель.

Предлагаю ему:

— Может, под ивкой присядем?

Мы покидаем наш ВУЗ. Окружающий мир заливает июньское солнце. Этот июнь я запомню надолго! На всю свою жизнь.

Ива всё там же. Стоит, наклонившись в печальном раздумье. Прячет скамью под своей шевелюрой. Садимся. Вздыхаем. И я, закурив, говорю всё, как есть.

— Вот, дела! Ну, и жизнь у тебя, Борисыч! Хоть книгу пиши.

— Да уж, — бросаю я, — Книга получится не очень весёлой.

— Так, а с женой-то чего разводиться надумал? — уточняет Артур. Я сказал лишь о том, что мы с Виткой, скорее всего, разведёмся. А о том, почему, предпочёл умолчать…

— Да, так! — отмахнувшись, тяну в себя дым, — Наболело.

— Ну, может ещё, повернётся лицом к тебе эта… Ну, как её? Любовь! Вот, — изрекает философ.

— Что-то ты навык, гляжу, растерял! Совсем закостенел твой словарный запас, — упрекаю по-дружески.

— Ой, мозги закипают! Всю свою, так сказать, мысль излагаю в работе, — пепел с его сигареты падает к нашим ногам.

— Диссертацию пишешь? — бросаю.

— А то! — отвечает, — А ты?

— Мне пока не до этого, — делаю вдох, — Слушай, Артур! Подсоби. Узнай для меня телефон Моисеевой Светы.

— Моисеевой? — снова упёршись глазами в меня, произносит приятель, — А зачем тебе?

— Надо, — шепчу, — И узнай, отчего она в больницу угодила? А то Инесска сказала мне только, что Света в больнице. А почему, не говорит!

— На то она и Инесска! — замечает Артур, и, усмехнувшись, рождает догадку, — Думаешь, Светка себе это… вены порезала, что ли? Из-за неразделённой любви?

— Да типун тебе! — фыркаю, — Я не хочу стать причиной для чьих-то страданий.

— Уже стал, друг, уже стал, — треплет меня за плечо Моложаев, — Хорошо. Я узнаю всё, что смогу. У меня в отделе кадров девчоночка есть…

Его хитрый оскал вызывает усмешку:

— Ты гляди, осторожно с девчоночками! Харассмент предъявят. Будешь потом огребать, как и я.

— А я чё? Я не гордый! Я, может, хочу, чтобы мне предъявили харассмент. Моя репутация слишком уж чистая. Надо немного её запятнать, — Артур излучает бесстыдство.

А я не могу сдержать смех. Как домой возвратился! Ещё бы и Витку вернуть…

Когда он уходит, оставив меня под раскидистой ивой. Я лезу проверить смартфон. Что там Вита хотела? Два пропущенных. Думал, будет, хотя бы, штук пять! И всего лишь одно сообщение:

«Нужно встретиться. Разговор есть», — как серьёзно настроена барышня. И о чём может быть разговор? О разводе? В связи с последними обстоятельствами, иного ждать не приходится. Будем думать совместно, как детям сказать? Делить имущество, распределять время общения с сыном.

О, Господи! Я возвожу глаза к небу. Как же мне хочется смыться отсюда. Исчезнуть. Забыть. И забыться. Но, нет! Не сегодня. Напиваться я буду потом, когда заимею штамп в паспорте. А пока… Нужно расставить все точки.

Встаю. Выдыхаю. Поеду домой, прогуляюсь с Капустиным. Пока Витка ещё не успела отнять! А затем, ближе к вечеру, оденусь прилично и возьму курс на «Асторию». Мне нужно узнать у него обо всём. И тогда… И тогда принимать непростое решение.

Этой ночью, объятая воспоминаниями, я готова была простить ему всё. А сейчас… Я так зла на Шумилова! Что за тайны он столько лет берёг от меня? Почему я не знала про Тоню Зарецкую? И что за история со студенткой? И почему, интересно знать, он ни слова о Миле в последнем письме? Как будто не спал с ней! Или… есть ещё одно письмо, для меня недоступное? В общем, намерена выяснить всё.

Вот только мой благоверный не хочет брать трубку. Звонила ему. Написал:

«Пообщаемся позже. Сейчас очень занят».

Занят он, видите ли! И чем же, позвольте спросить? Быть может, общается с Милой? Решает, какой предпочесть из цветов: ярко-рыжий, или бледно-блондинистый?

Ух, как меня будоражит его нежелание встретиться. Прождала целый день. А теперь, ближе к вечеру, собираюсь поехать к нему. Буду ждать его дома. Ведь он же прикатит туда? Рано, или поздно. Откроет дверь, а там — я! С целой кучей вопросов. Прижму его к стенке. И буду пытать…

В дверь звонят. Почти одетая, я замираю. На мне джинсы, трусики, майка. И блузка, которую я не успела пока застегнуть. Приближаюсь к замку.

— Кто там? — бросаю погромче.

На площадке царит полумрак. Как всегда! Окна пыльные, некому мыть. Освещение скудное, «лампочка Ильича». Кажется, горкомунхоз отказался курировать «памятник древней истории».

— Вита, открой! Это я! — произносит… Милана?

От удивления я открываю практически сразу. И что она делает здесь?

Вижу, Милка стоит, чемоданчик у ног. Прислонённая к стеночке, выглядит так, словно только что вышла из бара. Эффектная кофточка с люрексом. Помню её! Джинсы узкие. Я всегда удивлялась, как она может такие носить? Каблуки…

— Чем обязана? — грозно бросаю.

Она выдыхает:

— Пусти!

— И зачем? — удивлённо стою, не спешу пропускать.

Мила стонет досадливо:

— Дольская! Ты пропусти, а потом расскажу. Не на площадке же мне объясняться. Или хочешь, чтобы все твои соседи узнали, кто с ними рядом живёт? — говорит преднамеренно громко.

И я прямо вижу, как в соседней квартире, Вяцеславовна липнет к глазку. И внимательно смотрит!

— Входи, — неохотно открыв дверь, встаю так, чтобы Мила вошла. Меня обдаёт её запахом сладких духов и спиртного. Пила что ли? Боже! Какое число? Ведь у неё же сегодня… день рождения. Хотя, это меня не касается. Больше меня не касается всё, что с ней связано. Пусть отмечает сама.

— Если ты пришла, чтобы отметить со мной юбилей, то зря старалась, — произношу я надменно, — Меня не колышет уже! Отмечайте с Шумиловым. Он пусть тебя поздравляет и дёргает за уши.

— По дёрганью за уши ты мастерица у нас, — отвечает Миланка, снимает свои каблуки, — Ох, господи! Я задолбалась на них ковылять! У вас тут не двор, а колдобины.

— Ты пешком шла? — издевательски хмыкаю я.

— Да машина сломалась! Оставила… там! — она машет рукой.

— Ну, и? — говорю, сложив на груди руки, — Зачем ты пришла?

Миланка, вздыхает, кладёт чемодан. Из него появляются… деньги. Она вынимает их, пачку за пачкой. И вскоре на сером паласе лежит «натюрморт».

— Ч-то это? — не могу оторвать от них глаз.

— В общей сложности тыщ сорок пять, — произносит Милана, — Извините, я пять тысяч потратила!

Я обретаю дар речи не сразу. В голове назревает тайфун.

— Это… деньги Никиты? Те самые деньги, которые он дал? — сев на корточки, я беру пачку. Пытаюсь прикинуть, сколько сотен содержится в каждой из них.

— Не обольщайся, подруга! Это я не тебе, это Майке! — Милана бросает застёжку, встаёт.

— Майке? — смотрю на неё, — Да о чём ты вообще? Это ты их взяла!

— Для тебя! — восклицает она, — Для неё. В общем! Ты всё равно от него не взяла бы ни копейки. Я знаю тебя, как облупленную!

А вот с этим мне трудно не согласиться. Да, я от него не взяла ничего. И вот эту сумму хотела отдать по частям. Разобраться с кафе, и с разводом. Продать свой Фольксваген Жучок. Хоть и жалко до одури…

— Надо же! — хмыкаю, — Помнится, ты утверждала иное? Утверждала, что я «продалась»?

Мила обходит меня вместе с кучей «зелёных». Проходит на кухню, налив себе воду в стакан, жадно пьёт:

— Я знаю, за что он тебя полюбил! За твою принципиальность. Вот я беспринципная, да? Хотя всю жизнь хотела казаться другой. Надоело казаться!

«Кто полюбил? Костя, или Никита?», — хочу я спросить. Но вопрошаю иное:

— И в чём же моя принципиальность? В том, что встречалась с женатым и родила от него?

Мне так горько в душе. Мне не жаль! Откажись я родить, не появилась бы Майка. Но теперь всё так спуталось. Словно клубок, где конца не найти. За любую нить тянешь, а толку…

Мила, поставив стакан, смотрит так, словно я говорю чепуху:

— Ты родила от любимого дважды. Ты счастливая баба, Дольская!

Я неприязненно хмыкаю: «Да, уж! В итоге ни один, ни другой не оценили меня по достоинству. Хотя… Может быть, это и есть та оценка, которую я заслужила?».

Милана, вздохнув, выдаёт:

— Это я принесла ему тот материал для анализа.

— Какого анализа? — произношу я, а губы почти не шевелятся. Язык каменеет, а сердце не бьётся в груди…

— ДНК! — отвечает Милана, почти с гордостью. Словно сделала что-то полезное.

— Ты? — я шепчу. И желаю вцепиться в неё. Только ноги не делают шага. Стою, прислоняясь к стене оголённым плечом. Блузка съехала на бок, резинка на левом запястье. Я так и не успела собрать свои волосы в хвост… Не успела уйти! Очень жаль.

Мила хмыкает:

— Да! Я хотела, чтобы он забрал тебя, чтобы у вас закрутился роман.

В её исполнении это звучит так обыденно, просто. Ничего, что она растоптала, разрушила жизни нас всех?

— А ты тем временем, подберёшься к Шумилову? — хмыкаю я, продолжая её злобный план.

— Да! Ну и что? — усмехается Мила.

— Ну, и что? — я смотрю на неё, не желая поверить, — Ну, и что? Ты серьёзно, не видишь в этом ничего предрассудительного?

О, боже! Какая я дура. Разве можно вот так ошибиться и выбрать в подруги себе эту дрянь?

— Ну, признайся! Вы спали? С Никитой, — надменно парирует Мила.

«Не твоего ума дело», — отвечает мой взгляд. Но, желая расставить все точки над «й», говорю:

— Умойся своим превосходством! Ты, злобная сука! Не спали!

А Мила, взамен, чтобы выдать ответный заряд оскорбительных фраз, произносит с улыбкой:

— Вот, Дольская! А ещё говоришь, что не принципиальная.

Я смотрю на неё, как на диковинку. Вроде это — она! Та, с кем так долго дружили. С кем делились всем сразу. Парнями, секретами, тряпками. Всем! Так, за что же она предала? Предала так продуманно, грязно. Разве я заслужила такое? Разве я не единственный близкий, родной человек. Как она называла меня… До всего.

— Значит, ты играла со мной, как кошка с бантиком? — подвожу я итог.

— Как Капустин с капустным листом, — изрекает Милана.

— И что же? Оно того стоило? — хмыкаю я.

Милана грустнеет, улыбка сползает, и губы становятся вялыми. Уголки смотрят вниз. Она как обычно, накрашена ярко. А сейчас эта яркость граничит с распутством! Как там Шумилов писал в своём давнем письме? «Милана доступная. Даст». Вот она и дала! Дала жару нам всем.

— Нет, — говорит, — Он не любит меня.

— Ты так уверена в этом? — пожимаю плечами. Вот я, например, не уверена. До сих пор не уверена ни в чём. Словно всё, во что верила прежде, рассыпалось, стёрлось…

— Абсолютно! — кивает Милана. Как будто Шумилов ей прямо сказал, что не любит. Но он не описывал это в своих многочисленных письмах. Ни разу за все эти годы он не писал, что не любит её. Так с чего же мне верить словам этой суки?

А Милана как будто не хочет, чтоб я ей поверила. Ей было нужно другое! Но только вот, что? Обойдя меня, чуть прикоснувшись обтянутой грудью, она произносит:

— Ну, всё! Мне пора. Мавр сделал своё дело, Мавр может уходить.

В коридоре она обувается, отшвырнув пачку денег разутой ступнёй так небрежно, как будто испытывает к ним неприязнь.

Я наблюдаю, как Мила уходит. Закрыв за собой дверь квартиры. Стою в коридоре и думаю: «Что это было? И как реагировать?». Взгляд опускается на пол. Туда, где лежат пачки долларов. Одна из них явно початая. И что мне со всем этим делать? Нести Богачёву? Вернуть?

Вдруг по ту сторону двери опять раздаётся настойчивый стук. Мила, открыв, проникает без спросу. Наверно, забыла сказать что-нибудь? Ах, ну да! Чемоданчик остался. Такой же гламурный и розовый, как и она.

Дальше следует вздох. Она виновато косится на деньги:

— Слушай, Дольская! Можно я пачку возьму? Ну, всего лишь одну! У меня же всё-таки днюха сегодня. Сорок пять, как-никак. А такое раз в жизни бывает.

Не дождавшись кивка, она опускается на пол. Выбирает из кучи одну пачку зелени. Припрятав к себе в декольте, поднимает глаза. Её тени размазались, тушь потекла. А деньги в разрезе торчат, как приманка.

— Выглядишь, как проститутка! — роняю с презрением.

— От проститутки и слышу, — парирует Милка. Пытается встать на своих каблуках. Но нога подгибается, и она со всей дури врезается в кучу бабла. Остаётся лежать, окружённая пачками долларов.

— Господи, Дольская, — шепчет, и лезет в карман своих джинсов, — Сделай мне селфи! Будь другом.

Я на секунду теряю дар речи. И эта картина… Она в кофте с люрексом. Губы в помаде. И деньги на фоне волос.

— Для надгробной плиты в самый раз, — говорю и беру из её рук смартфон…

На заставке мы вместе. Весёлые, гордые! Сзади кафе «ВитаМила». Я помню. В тот год мы открыли его…

Мила берёт одну пачку зелёных, и держит их вместо свечи. Руки сложены на груди. Глаза закрыты, как будто и впрямь умерла. И всё это жутко и глупо! А мне так смешно… Не могу удержаться! И смех прорывается. Нервный, трепещущий. Мила смеётся со мной. Только вскоре наш смех превращается в вой. Я, спустившись по стеночке, громко рыдаю. Она закрывает руками лицо и трясётся всем телом.

— Не ной, идиотка! Испачкаешь доллары тушью! — толкаю подругу ногой.

Откатившись к стене, она поднимается. Встав на колени, глядит на меня снизу вверх:

— Вит! Ну, Вит! Ну, прости меня, дуру! Ударь, Вит! Ну, хочешь, ударь! Ну, сделай мне больно! Ну, вырви серёжку! Вторую! Вот, — отодвинув белёсую прядь, демонстрирует ухо, — Вот эта почти зажила.

— Охота было бы руки марать об тебя, — вытираю я слёзы.

Она оседает, придавив свои пятки обтянутым джинсами задом:

— А у меня винчик есть в чемоданчике. Может, выпьем? У меня же всё-таки днюха сегодня.

— Старая лошадь, — бросаю со всхлипом.

— Вообще-то, Кагор, — отвечает она. И, добравшись ползком к чемодану, вынимает бутыль.

Когда-то давно, Миланкина мама сказала, что из всех алкогольных напитков пользу здоровью приносит вино. Причём, именно красное! Так как оно благотворно влияет на кровь. С тех пор мы с Миланой всегда покупали «Кагор». Считая при этом процесс опьянения крайне полезным.

Вот и теперь, мы сидим на полу, расслабленно вытянув ноги. И пьём, из одной на двоих непрозрачной бутылки, вино.

— А помнишь, как ты приставала ко мне? Накануне замужства? Гварила: «Смогу ли я полюбить, или нет?». Вот! Смогла же! — толкает Милана.

И, выхватив горлышко, прислоняет к губам.

— Теперь-то уж што? — говорю и смотрю безразлично на деньги. На ноги, две пары которых топорщат вверх яркие кончики пальцев напротив стены.

— Ты не просс-сишь, я знаю! Не простишь меня, Вит? Но ты знай! Что со мной он был дважды всего. Да и то… утешался, — Милка суёт мне бутылку. Я пью.

— Теперь-то уж што? — повторяю.

— Чего ты? Заело? — толкает она.

— Забыла! — цежу, — Что-то хотела сказать тебе… Аааа! Ты сука и дрянь! Я тебя не прощу!

Милка хмыкает пьяно. Она появилась уже чуть подвыпивши. Я напилась на голодный желудок. Всего-то и съела сегодня, что два бутерброда и чай.

— Просссишь! Вот увидишь, просссишь! И Костика тоже просссишь! — произносит она.

— Не прощу! Он переспал с моей лучшей подругой, — говорю убеждённо.

— Лучшей? — расплывается Мила в улыбке.

— Бывшей лучшей подругой! — тороплюсь уточнить.

— Неееет! Ну, нет! — стонет Мила, — Не бывшей. Я же тут, вот она я!

Распростёршись, она приникает ко мне. Я толкаю:

— Отсстань!

— Ну, Витусь! Ну чего ты так злишься? Смотри, сколько денег тебе принесла? — уменьшительным тоном пытается Милка проникнуть в мой мозг, — Ты же бы сроду не стала их брать у Никитки? А он бы их дал! Он мне так и сказал: «Эти деньги для Виткиного спокойствия».

Я смотрю на высокую башню из пачек. Их пятьдесят. А точнее, уже сорок девять. Милка всё же стащила одну!

— А что ещё он сказал? — вопрошаю, — Когда узнал, што Майка его дощь?

— Он плакал! — взрывается Мила. Изображая, как плакал Никита. Надрывно и горестно.

Я в голос смеюсь.

— Я шущу! — произносит Милана, — Нет, не плакал. Но сильно нахмурился, вот так…, - она хмурит свои идеальные брови, вызвав новый взрыв смеха. Эта сучка всегда умудрялась меня рассмешить! — И сказал, штобы я уходила, — добавляет она.

— Надо было пинками под зад тебя гнать, — усмехаюсь.

Милана, поправив разрез на груди, говорит:

— Он прилищный мужчина, не то, што ты!

— А што я? — я кошусь на неё.

— Ты мне ухо порвала? — напоминает Милана и снова суёт мне своё пострадавшее ухо. Достала уже!

— Ну, не откусила же! — отвожу я глаза, стараясь не видеть какой теперь выглядит мочка.

Мила шепчет испуганно:

— А что, могла откусить?

— Не помню! — я хмурюсь, — Я была в состоянии это… ну как его там? Аффекта!

— Шумилов сказал…, - начинает Милана.

— Давай не будем про Шумилова! — прерываю её.

— Пощему? Вит! Он любит тебя! Меня бы кто так любил, — согнув ноги в коленях, она ковыряет на джинсах дыру. Та уже проковыряна, и взлохмаченный ёжик густой бахромы обрамляет коленку.

— Ага! Любит так, что аж не удержался! — прижимаюсь макушкой к стене.

Милана смеётся:

— Ой, Вит! Ты бы слышала, что я там ему наболтала про вас с Богащёвым!

— И што? — говорю я серьёзно.

Она тоже серьёзнеет, смотрит, как будто решая, стоит ли мне открывать эту «страшную правду»:

— Ну, я не буду тебе говорить. Ты ещё зла на меня! Мало ли? К тому же, я капнула травки ему…

Я опять восклицаю:

— Чего?? Какие травки?

Мила стыдливо щебечет:

— Ну, те, из Тибета! Помнишь, я бады выписывала? А ты ещё брать не хотела! Сказала, что твой «старый добрый пион» лучше фсех.

— Да голимый наркотик твои эти бады! — спешу узаконить сей факт, — И чё, ты моего Шумилова ими пичкала?

Мила, вскинув глаза к потолку, выдыхает:

— Ну, я же чуть-чуть!

— О, Господи, Мил! — восклицаю, — Ты это спесыально?

Она простодушно кивает:

— Ага! Хотела, чтобы он раскрепосс… раскрепос-сился!

«Нас что, развезло от вина?», — я смотрю на бутылку. Вот это «Кагор», ё-моё!

— Ну, полущилось, — толкаю бутыль в её сторону, — На! Поздравляю тебя!

Мила, допив, произносит:

— А он мне шептал, когда мы… ну, того…

— Замолщи! — закрываю ладонями уши.

— Не кривись! — убирает ладони, вцепившись в меня, — Ты дослушай! Дослушай… Шептал: «Виталина, Виталя». А мне так обидно стало! Я потом плакала, когда он ушёл.

— Обидно ей, — хмыкаю, — Сука!

И мне тоже обидно! И слёзы бегут по щекам.

— Я сука, Вит, знаю! — кусает Милана губу, — Мне Куликов говорил, что я сука, когда разводился со мной.

Время, наверное, позднее. Я и забыла, куда собиралась. К Шумилову, кажется! Вот же в чём дело? Я перед этим глотнула пиона! Потом собиралась поесть на ходу. Не сложилось. А тут… Тут Милана. С вином и деньгами.

— Я эти деньги верну Богащёву, — решаю.

— Не вздумай! — хватает она за рукав, — Я их добывала таким трудом!

— Каким трудом? — усмехаюсь я.

— По́том и кровью! — Милана, допив, проверяет, осталось ли что-то в бутылке. И одна ярко-алая капля угождает на мой белоснежный рукав.

— Что, будем третью откупоривать, нет? — произносит она.

— Как…, - недоумённо смотрю на бутылку, — Это… вторая? А первая где?

— Так вот же она, — изогнувшись, Милана подносит к лицу абсолютно такую же, тоже пустую бутыль.

«У меня в глазах, что ли двоится», — машу головой.

— Ты что, притащила ко мне три бутылки «Кагора»?

— Ага! — произносит она, — Чемоданщик вмессительный! Прикинь, — запрокинув лицо, она громко хохочет, — Ты прикинь, если б меня остановили менты? А в чемодане псят пачек зелёных, три бутылки вина…

— Не хватает оружия! — ржу, не могу.

Представляю Милану в браслетах, кричащую гневно: «Волки позорные! Свободу женщине!».

Она угорает, согнувшись до самого пола:

— Нужно было туда пакетик с мукой запихнуть! Вот была бы умора! Прикинь?

— Рисы… рисы…, - пытаюсь сказать, задыхаясь от смеха, — Рисыдивистка!

— Бандитка! Из фильма. Эта, как её там…, - в промежутках между взрывами хохота, шепчет Милана.

— Сальма Хайек! — горжусь своей памятью.

Фильм этот был у нас с Милой любимым. Она — Сальма Хайек, а я — Пенелопа Крус.

— Нет, это ты — Сальма Хайек, — говорит, отсмеявшись.

— Пощему это я? — я пытаюсь припомнить, как выглядит Сальма.

— Ну, Сальма красившее, — ластица Мила.

— Не пытайся! Не выйдет, коза! Я тебя не прощу!

Мила, ногой подцепив за колёсико, тянет к себе чемодан. И в руках у неё появляется третья бутыль. И… коробочка с очень знакомой эмблемой.

— Эт што? — говорю.

— Это серёжка с топазом. Та самая, которую ты, дорогуша, отгрызла…

— Не правда!

— Почти.

— Ну, и што? И защем она мне? — я смотрю на серьгу.

— Я решила, пусь будет! Одна у тебя, а вторую оставлю себе. Это в знак нашей дружбы. Будешь смотреть, вспоминать…

Закрываю коробочку:

— Ты покупала её в ЗлатаРус?

— Символищно, не правда ли? — Мила смеётся, уложив свою голову мне на плечо. Я поначалу хочу отпихнуть. А потом, передумав, бросаю:

— Пшла ты, моль бледная!

— А ты — моя рыжая вошь, — произносит Милана, вцепившись в мой локоть, уткнувшись сопящим заплаканным пьяным лицом мне в плечо, — Как же я сильно люблю тебя, Витка! Знаешь, я что поняла? Я люблю тебя даже сильнее Шумилова.

«Астория» сильно изменилась. Как и я сам! На той стене, где художничал Толя Зарецкий, теперь толстый слой штукатурки. Витрина блестит.

Помню, как Толик сказал мне:

— Давай разобьём?

— Ты сдурел? — постучал ему по лбу.

— Ну, а в чём тогда смысл? — развёл он руками.

— Вот в этом! — я указал ему за спину, где у большого корявого пса, нарисованный Толиком член доставал до бордюра.

Пока мы спорили с ним о витрине. Решая, насколько весомым покажется этот ущерб… Прозвучал дикий лязг, и витрина обрушилась! Мишка Дымцов, помогавший нам чисто морально. Доселе стоял и курил. Он, дескать, решил оценить по-достоинству нарисованный Толькой шедевр. Как эстет в галерее! Склонил голову на бок и… выронил ещё дымящийся хабарик за шиворот. На то он и Дымцов! Далее он стал приплясывать, стараясь достать из-за пазухи этот горящий окурок. И опрокинул стремянку, стоявшую возле стены…

Помню, как в обезьяннике, куда нас привезли, толстый мент выяснял:

— Кто зачинщик?

Мы, все трое, молчали. Дымцов нервно щурился. Как потом оказалось, что грудь он себе опалил и прожёг пару дырок на свитере. Толик сидел с независимым видом, то и дело роняя:

— Вы знаете, кто мой отец?

Я же просто стыдился, и думал: «Что скажет Виталя?». По идее, всё было задумано гладко! Кто ж знал, что на здании рядом, жильцом установлена камера…

Я смотрю на витрину, сквозь которую видно сидящих внутри. Где-то там Богачёв. Я, как зверь, его чувствую! Мне почему-то не нужно знать в этот раз, есть ли рядом его тёмный джип. Просто я знаю, он там! Может быть, у меня, наконец, заработала «чуйка»?

Прохожу, ожидаемо вижу — сидит. Когда был здесь давно, ещё до того, как он бросил Виталю, то барная стойка стояла с другой стороны. И столы заполняли пространство иначе. Но… какая мне разница? Я ведь пришёл не оценивать внутренний мир ресторана «Астория».

— Добрый день! — произносит улыбчивым ртом официантка.

— Добрый день, — говорю, — Меня ждут.

— Хорошо, — пропускает она.

Я иду прямиком к Богачёву. Он сидит, залипая в экран. С кем он там пишется? С Виткой?

— Добрый день! — говорю, встав поодаль.

Его злобный охранник мгновенно сканирует взглядом меня, от макушки до пят.

Богачёв поднимает глаза:

— Ммм, Константин? Рад тебя видеть.

Выглядит так, будто и правда рад.

— А с чего бы? — я щурюсь.

— Да так, — усмехается он, развернувшись на стуле, кивает, — Садись.

Он делает жест и охранник отходит. Я сажусь на указанный стул.

— Как дела? Не развёлся ещё? — уточняет Никита.

«Вот же крыса», — рычу про себя. Только вслух сохраняю спокойствие:

— А ты, значит, ждёшь, не дождёшься?

— Пожалуй, — кивает.

В стакане его что-то тёмное. Виски. Возможно, коньяк. Я делаю бармену жест:

— Пожалуйста, содовой!

Богачёв наблюдает за мной.

— А чего так скромно? — приподнимает он бровь.

— Да я не напиться пришёл, — говорю, ставя локоть на стойку.

— А зачем ты пришёл? — усмехается он.

— Поболтать, — я, закинув ногу на ногу, жду свой стакан. И когда получаю его, с удовольствием пью. Горло смочено, я успокоен, нацелен на результат. Каким бы он ни был паршивым!

— Поболтать, — повторяет Никита, — А ведь я даже знаю, о чём!

— О жизни, — парирую я, — О любви.

— О любви? — усмехается он, опускает глаза, сделав жирный глоток из стакана.

— Могу я задать тебе важный вопрос? А ты постараешься быть очень честным, — подавшись вперёд, говорю, глядя прямо в лицо своему оппоненту.

Богачёв выдыхает:

— А ты осмелел с юных лет. Помню тебя аспирантишкой, тайно влюблённым в подругу, — толкает стакан официанту, и тот «освежает» его.

— Я не намерен выслушивать мысли старпёра! — цежу я вполголоса.

Богачёв усмехается:

— Костя! Хороший ты парень. Нагловатый слегка. Но хороший.

— Спасибо на том, — говорю.

— Я люблю ностальгировать. Я же был младше тебя, лет на десять, — он хмурит лоб.

— На четырнадцать, если быть точным, — вздыхаю, — Тебе было тридцать два, когда вы познакомились с Витой?

Он глядит изучающе:

— Да, тридцать два.

— А ей двадцать, — роняю я.

— Двадцать, — кивает в ответ.

Мы молчим. Каждый будто припомнив своё, устремляется внутрь, в глубину своих мыслей.

Я сжимаю в ладони стакан:

— Мой вопрос. Я задам его?

— Да, задавай, — говорит равнодушно.

Секунду я думаю, как бы спросить. Напрямую:

— Ты спал с Виталиной с тех пор, как вернулся сюда?

Пальцы его замирают на кромке стакана. Я вижу, как он собирается с силами, чтобы ответить:

— Да, спал!

Внутри у меня гаснет свет. И мир вокруг меркнет, становится тусклым, безжизненным. Весь этот мир, без неё! Значит, Виталина была честной со мной? Сказал мне правду. Только от честности этой меня почему-то мутит…

— Мы с ней действительно спали. Забавно! До секса, увы, не дошло, — добавляет Никита.

И я поднимаю глаза на него:

— Я… не понял.

Он хмыкает:

— Что непонятного? Я к ней пришёл. Виталина была чем-то сильно расстроена. Признаюсь, что мы целовались. И даже разделись, но после… Она разрыдалась, уткнулась в подушку. Ну, я не посмел её бросить! Лежал, утешал. Обнимал, извини уж, — косит на меня тёмным глазом.

— И… что? — тороплю.

— Ничего, — пожимает плечами, — Уснула. Я встал и ушёл.

Я замираю. Во рту пересохло. Машинально сглотнув, продолжаю настойчиво думать. Но мысли как будто обмякли. Никак не хотят собираться в картину:

— То есть… ты… вы с ней не…

Богачёв, испустив тяжкий вздох, произносит:

— Я не трахал твою Виталину, не бойся. Обнимал, целовал её, да! Но она оставалась в трусах.

«В трусах», — размышляю.

— В каких? — говорю.

— Это важно? — разводит Никита руками.

Сбивает мою очевидную мысль.

— Ну, конечно! — настойчиво требую я, — В кружевных? Или в хлопковых?

Он морщит лоб, вспоминая:

— Какие-то белые, вроде в цветочек.

«В цветочек», — пытаюсь я выудить кадры из памяти. В цветочек простые, без кружев. Значит, не эротичные! Значит, Виталя его не ждала. А то б нарядилась!

— Подожди! — оживаю, — А лифчик? Она была без?

Богачёв усмехается:

— Шумилов, ну что за…

— Ответь! — напираю, впиваясь в него злобным взглядом.

— Ну, без! — произносит Никита, — Она была топлес.

Я усмехаюсь, кусаю губу. Ну, конечно! Он мял её грудь. Вероятно, ещё целовал и слюнявил? Становится гадко! Ведь эту же грудь брали в рот наши дети…

— У нас не было секса, — говорит утешительно.

— Никакого? — смотрю на него. Ведь бывают другие вариации секса. К примеру, оральный! Виталя любила орально. Взаимно любила. Представить себе, что она…

Я беру себя в руки. Смотрю на него.

— Никакого, — смеётся Никита. Его забавляет мой гнев.

Я допиваю остатки воды.

— Может, что-то покрепче? — предлагает вдогонку радушный хозяин.

— Вообще-то, я за рулём, — говорю. И поклялся себе самому завязать с алкоголем.

— Как хочешь, — вздыхает Никита, — А у меня моцион. Каждый вечер стаканчик Далмор. Мне без него плохо спится!

— Так и спиться недолго, — роняю.

— Да нет! — хмурит бровь, — Я предпочитаю каждый день по чуть-чуть, чем в запой уходить раз в неделю.

— Может, оно и верно, — говорю я задумчиво.

— Слушай, Шумилов! — вздыхает Никита, — Я вот что скажу. Не хочу становиться меж вами. Свою семью уберечь не сумел, а теперь разрушаю чужую.

— Резонно, — вздыхаю, — Надеюсь, что этот пагубный ген разрушения не передаётся по наследству?

Не хотелось бы мне, чтобы Майя сама разрушала себя. Хотя… Гены у дочки, конечно, ужасные! Витка чутка с прибабахом. Никита вообще отмороженный напрочь. Один только я адекватный. Но я не у дел.

— В общем, — Богачёв продолжает, пропустив мою ремарочку мимо ушей, — Если Вита тебя предпочтёт, отойду!

— Если? — цепляюсь за слово.

— Ну, я думаю, не стоит исключать альтернативный вариант, — произносит наглец, — Если вы с ней разведётесь, то я, уж прости, оставляю за собой право…

— Право первой ночи? — смеюсь, перебив, — Да не дрейфь! Если мы разведёмся, я добровольно отдам тебе это право. Не хочу, чтобы с ней рядом тёрся чужой.

Вот, приплыли! Никита уже не чужой. Ну, естественно, он не чужой. Он — отец моей дочери. Бред! Это бред. Но иначе не скажешь.

— Что ж, — он глядит удивлённо и пристально, — Для меня это право почётно. Но, признаться, желаю тебе не терять бодрость духа.

Стакан полон содовой. Я отпиваю за несколько долгих глотков половину. Теперь он полон лишь наполовину! Или наполовину пуст?

— Я уже, — отвечаю, — Уже потерял.

Вынув пару купюр, я бросаю на стойку. Встаю:

— Извини, если что.

— Костя! — доносится в спину, когда я почти вознамерился гордо уйти.

Застываю. А вдруг что-то важное? Облизав губу, хмыкаю:

— Что?

Богачёв восседает, как бог на олимпе. Высокий, красивый, седой. Вот примерно такого мужчину я всегда представлял рядом с ней. Не такого, как я. Не такого ущербного, жалкого мямлю. Рядом с Витой обязан быть лидер! Пусть им станет Никита. Раз, к тому же, у них уже общая дочь…

— Она любит тебя! Виталина, — говорит Богачёв.

Усмехаюсь, ответив на этот сомнительный довод молчанием. Вот теперь ухожу. Но не с гордым, а вялым, подавленным видом. Любит, как же? Вот только не нужно меня утешать! То, что она не сняла для тебя свои трусики, белые в синий цветочек, ещё не значит, что любит меня.

На смартфоне её сообщение. Вита пишет:

«Шумилов, отбой! Теперь я занята».

«Да пошла ты», — я прячу смартфон. Он кусал твои груди! Он видел тебя без одежды. Как там папа сказал? Что «подумал — уже изменил». Значит, ты изменяла мне с ним. И не раз!

Помню, в юности верила в знаки. Я и сейчас верю в них! Но не так. Помню, соседскую кошку. Она обитала на первом этаже. И обожала смотреть из окна. А я, проходя мимо, думала: «Вот если кошка сидит, то желание сбудется. Если нет, то, увы…». И так вдохновлялась, когда видела рыжую морду в окне. А сейчас…

Мне судьба не даёт опознать верный путь. И на что загадать? На звезду? На соседку? Вяцеславовна выйдет, тогда всё пучком! А не выйдет. Ну, что ж! Не сложилось.

Поправляю наушник. Обычно я слушала книгу. Сегодня играет Кузьмин, его сборник. И из множества песен одна отзывается болью. Ведь он не ответил! А, может быть, это и был молчаливый ответ?

Неожиданно резко меня посещает идея. Такая, что я прекращаю дышать! Выключаю наушники, взяв телефон, замираю. Возможно ли это? Что зна́ком является то, что у Кати Сипович есть связи на радио?

Набираю её, ожидая. Загадав про себя: «Если Катя ответит, то это и будет наш шанс. Если нет…».

— Да! — доносится в трубке.

С облегчением выдохнув, я говорю:

— Кать, привет! Ты не спишь?

— Да, не то, чтобы, — хмыкает Катя, — Смотрела фильмец.

— Ну, прости! Отвлекла, — извиняюсь.

— Да, ну! Что ты? Вообще не проблема! Он всё равно был скучный, — смеётся она.

Набираю в грудь воздуха:

— У меня к тебе дело, на миллион!

Вот тебе на! Миллионерша. Хотя… Что мне стоит отслюнявить из пачки несколько гладких купюр? Если выгорит, то это стоит того…

— Так, интригуй! — произносит Сипович.

— В общем, я с мужем поссорилась! Ну, ты уже в курсе, — вздыхаю, — Хочу помириться с ним!

— Хочешь привет передать? — усмехается Катя на том конце провода.

— Нет, — говорю, — Привет — это слишком простое. Хочу заказать ему песню одну. Он поймёт! Я надеюсь.

— Ну, круто! — смеётся Сипович, её позитив вдохновляет меня, — У нас музыкальная пауза утром и вечером. Тебе на сегодня? Тогда это будет вечерняя.

— Да, конечно! Чем раньше, тем лучше, — роняю.

— Окей! — отзывается Катя, — Тогда я свяжусь с музыкальным отделом…

— Катюш! А можно так сделать, чтобы я знала точное время, когда? Я ему напишу, чтобы он подключился.

— Да, конечно! — щебечет она, — Не вопрос!

Я называю ей песню, короткий посыл для Шумилова.

— Сейчас! Я с девчонками быстро свяжусь. И напишу тебе точное время, — убеждает Сипович.

— Я жду! — отвечаю. В надежде целу́ю экран.

Спустя минут пять приходит её сообщение: «Ровно в десять: ноль-ноль прозвучит». Я пишу ей: «Спасибо!». И молюсь про себя, чтобы Костя услышал.

На часах без пятнадцати. Я набираю послание: «Костя, включи радиостанцию «Радио Петербург», ровно в десять».

«А вдруг он не знает волну? А что, если он не успеет?», — беснуется разум. Но я заставляю его замолчать. Если нет, значит, нет! Значит, нам не быть вместе. Пускай это будет проверкой для нашей любви. Если есть она, эта любовь, то Шумилов услышит, вернётся. Он сделает то, что сочтёт нужным сделать! Ну, а если любви уже нет, то и не о чем думать.

Включив приложение «Радио», я нахожу нужный фон, но не сразу. Уже без пяти! И в эфире звучит голос диктора. Я замираю, шепчу про себя: «Ну, пожалуйста! Пусть он услышит». И, когда там транслируют то, что я выдала Кате, то сердце моё прекращает стучать…

— А сейчас я хочу передать привет Константину Шумилову! Костя, ваша супруга просила поставить вам песню. И задать один важный вопрос. Он звучит очень просто: «Ты слышишь?».

И дальше идёт наша с Костей мелодия. Я закрываю глаза, тихо плачу в душе́.

— В твоих глазах печать греха,

Оооо, как она нас разделяет,

И скорби ты не разделяешь,

Любовь, как старая труха…

Это не правда! Ведь наша любовь — не труха. Она как то дерево, что Майка дарила сватам. Нерушимое, крепкое, вечное! Я осознала недавно. А теперь… Как мне жить без него?

— Когда меня ты позовёоошь,

Боюсь, тебяаа я не услыыышууу,

Так громко дождь стучииит по крышееээ,

Всё тот же запевааала дооождь,

Запевалааа дооождь,

Запевала дождь…

«Мой дождь», — повторяю слова Кузьмина. Их мне пел в караоке Шумилов! И его голос, не голос певца, продолжает звучать в тишине моих собственных дум…

Время длится, спешит. Он не едет, не едет! И я потеряла надежду увидеть его. Я потеряла свой шанс на любовь. И, наверное, это моё наказание? Вот так, внезапно понять, что любовь существует. И потом потерять навсегда!

В глазах слёзы, и мысли лишь только о нём. Я сжимаю смартфон. Позвонить? Нет, не стану! Уж если мой план не сработал, значит так суждено.

В дверь стучат. Я встаю и лечу, как на крыльях! Но это всего лишь соседка…

— У вас есть горячая вода? — вопрошает Агриппина, как её там? Вяцеславовна.

Пожимаю плечами:

— Не знаю.

— Проверьте, пожалуйста! Я позвонила в диспетчерскую. Они говорят, что не в курсе. А воды уже час, как нет.

Ночь, по-прежнему белая. Я невнятно бреду в направлении ванной. Вода в кране есть. Только рыжая, грязная. Я, наклонившись, рыдаю взахлёб. И вода заглушает рыдания. Он не услышал меня! Не пришёл. А значит, не любит, не любит…

Соседка кричит от двери. Я молчу, не иду. Мне плевать на соседей. На весь этот мир… без него. И слова нашей песни звучат, словно гимн:

— Когда меня ты позовёшь,

Боюсь тебя я не услышу.

Я звала тебя, Кость. Ты не слышал. Я так громко звала! На весь город звала, на весь мир. Значит, голос пропал. Значит, жизнь оборвалась. Значит, ты предпочёл быть один.

Когда на смартфон прилетает послание… Я долго смотрю на экран. И что там? Опять в новостях восхваляют Никиту? Решаю узнать. Но прежде приходится гуглить: «Радио Петербург какая волна». Узнаю́ и включаю. Там музыка. Что-то из новой девчачьей попсы. Я не особенно в них разбираюсь!

Тут песня кончается, голос ведущей даёт осознать, что «мы здесь». Она произносит:

— А сейчас я хочу передать привет Константину Шумилову! — и я прекращаю дышать, — Константин, ваша супруга просила поставить вам песню, и задать один важный вопрос. Он звучит очень просто: «Ты слышишь?».

Её голос ещё продолжает звучать, а на фоне его начинается музыка…

Знакомый аккорд, пару нот. Я её узнаю! Нашу песню. Кузьмин произносит слова. Те, что я вырывал из сердца тогда, в ночном клубе. Те, которыми я так хотел изменить ход вещей. В голове всё мутнеет, но этот вопрос: «Слышу ли я?». Слышу! Господи, слышу!

За закрытыми веками, вижу прелесть Виталиных черт. Её взгляд, её носик, улыбку. Слышу смех, что звучит вместе с музыкой. Даже чувствую запах. Как будто она стоит рядом со мной. Как бывало обычно! Подошла, обняла со спины. Шепчет на ухо:

— Кося…

Песня кончается, голос ведущей врывается в мой затуманенный мозг:

— Надеюсь, Константин нас услышал? И желаем семейного счастья Шумиловым!

Вскочив, я беззвучно шепчу: «Вита, Виточка, щас, потерпи». Капустин в лежанке проводит вечерний «туалет». Лижет шерсть, тянет лапы.

— Капустяныч, бери ноги в зубы! Бежим! — отрываю его.

Он глядит ошалело. Глаза говорят: «На ночь глядя? Куда?».

— Я потом объясню, всё потом, — торопливо шепчу себе под нос. Думаю: что я забыл? Деньги взял, взял ключи от машины, смартфон, если что — позвонить. На плите — ничего! Воду выключил. Всё. Выхожу.

На машине врываюсь в поток. Благо, белые ночи! Все магазинные вывески видно. Глазами ищу тот цветочный киоск, что был рядом с нами. Заметив, паркуюсь. Оставив Капустина, быстро взбегаю по низким ступеням.

— Здравствуйте! — вижу, как девушка лепит букет. Хризантема и роза. Хороший дуэт! Но сегодня мне нужно другое…

— Скажите, а есть вот такие ромашки, яркие? — соединив пальцы, я демонстрирую круг.

— Герберы что ли? — бросает флористка.

— Наверное, да! Герберы, — киваю, а сам изучаю витрину у неё за спиной.

— Нет, разобрали! — качает она головой, — Есть розы и лилии, есть альстромерия…

— Не нужно, спасибо, — киваю. И времени нет выбирать! Почему-то я знаю, что мне нужны только герберы. Они, разноцветные, яркие, как MM's. Так их всегда называла Виталя.

По дороге я заглядываю во все магазины. Скупаю герберы, которые есть далеко не везде! В одном из цветочных салонов я вижу их много. Штук тридцать, наверное?

— Сорок, — уточняет флористка.

Я плачу картой, так проще. И, вынув одну, говорю:

— А это вам!

Девушка хмыкает весело:

— Благодарю.

Когда возвращаюсь в машину, то вижу такую картину… Капустин жуёт лепестки у одной из гербер.

— Ах, ты! Рыжая морда. А-ну, прекрати! Прекрати жрать цветы! Ну, я же кормил тебя вечером? Что ж ты такой ненасытный?

Выгнав пса на переднее, я говорю:

— Пристегнись!

Капустин, чья морда ещё в лепестках, увлечённо следит за дорогой. К подъезду Витали мы подъезжаем спустя полчаса. Я, собрав все ромашки в охапку, и взяв под уздцы своего «скакуна», выдвигаюсь с намерением сделать то самое, ради чего был рождён. Покорить эту башню из камня! И вырвать принцессу из лап ненавистных врагов.

На её этаже я встречаю соседку. На врагиню она не похожа! Скорее, на бабку, которую съел серый волк.

— Что случилось? — дышу через раз.

Бабуля, поправив очки на носу, поднимает глаза. И глядит не в лицо, а чуть ниже. Туда, где меня целиком заслоняет букет из гербер.

— Во-ды… нет, — произносит она.

Я гляжу на открытую дверь:

— А где Виталина? — и кричу внутрь квартиры, — Виталя! Виталь!

Ещё миг, и Виталя выходит. Держа полотенце в руках, прислоняя к лицу. При виде меня, выпускает его. Замирает в тени коридора.

— Вы…, - говорю, обернувшись к соседке, которая тоже застыла в дверях, — Вы не могли бы подержать поводок?

Я вручаю Капустина ей. А точнее, всучаю! И вновь обращаю к Витале молящий, просительный взгляд…

— Кось…, - говорит она тихо, — Пришёл. Ты пришёл?

— Я пришёл, — подхожу. И безумно хочу обхватить, крепко-крепко прижать. Только вот, куча ромашек мешает!

— О, Господи, ты как медведь из мультфильма! — пытается взглядом объять сразу все.

Припомнив мультфильм, говорю:

— У него были белые. А я решил, пусть будут цветные. Искал по пути. Потому и… не сразу приехал. Ты прости меня, Вит?

Вита тихо подходит, суёт свой веснушчатый носик в одну из гербер. На носу остаётся пыльца. Я смеюсь, ощущаю в глазах мокроту.

— Ты приехал, — глядит. И глаза тоже влажные! И я, как утопленник, тихо тону в глубине её глаз…

Позади слышу голос соседки. Вита смотрит мне за спину. Я, обернувшись, гляжу, как бабуля, присев, держит лапу Капустина:

— Николай Гиршевич, я — Агриппина Вяцеславовна. Вы меня не укусите?

— Кто такой Николай? — наклоняюсь к Витале.

Она улыбается хи́тро:

— Потом расскажу.

Солнечный свет проникает сквозь штору. Кажется, утро уже? В этот раз наш супружеский секс был другим. Нежным, трепетным, чутким! И Шумилов, как будто боялся меня повредить. Прикасался едва, осыпал поцелуями. Мне кажется, мы занимались любовью. Настоящей любовью! Телесная выглядит так. А душевная — то, что горит между нами.

Теперь я лежу у него на груди, слышу, как бьётся любимое сердце.

— Так значит, твоей первой женщиной стала Тоня Зарецкая? — интересуюсь, подняв на него интригующий взгляд.

Шумилов вздыхает:

— Ну, вроде того.

— Вроде? — играю бровями, — И… долго вы с ней?

— Ну, зачем тебе знать? — кривит он губы.

— Значит, долго, — решаю, веду пальцем вниз до густых завитков у него между ног.

— Это было ещё до тебя. До женитьбы, — он весь напрягается, стоит руке угодить не туда…

— Да я ничего! Просто…, - решаю прервать эту ласку, ложусь на постели, — Зачем ты мне врал? Почему не признался?

Шумилов лежит неподвижно:

— Не знаю. Стеснялся, наверное? Думал, решишь, что я — извращенец какой-нибудь.

Я смеюсь:

— А ты — разве нет?

— Есть немного, — бросает с небрежностью гуру любовных утех.

— Ну, допустим, — ложусь на бочок, — А что за студентка по имени Света, с которой ты не спал? — частицу «не» акцентирую голосом. В последнем письме он её выделил жирным.

— А! — оживляется он, — Да это… Уже не имеет значения.

— Шумилов! А-ну, признавайся? — толкаю его, — Ведь мы обещали друг другу не врать.

Мы действительно с ним обещали не врать. Не таиться! Ведь именно это и стало причиной всех наших проблем.

— Ну, в общем…, - решается Костя, — Она написала заяву. Виталь! Я вообще не касался её. Даже взглядом. Она отчего-то решила, что любит меня.

— Да ты что? — я сажусь на постели. Тревога в душе норовит затопить.

— Сперва это было прикольненько даже, — Шумилов, нахмурившись, смотрит наверх, в потолок, — Она мне записки писала, оставляла их между страниц курсовых. А потом… Накатала заяву, что я домогался её.

— О, Боже! Шумилов! — прижимаю ладони к груди, — Почему ты молчал?

Костя хмыкает. Взгляд застывает на мне:

— Ну, когда это случилось, ты как раз… Вы с Никитой…, - он делает выдох, — Короче, случилось всё сразу. И я не успел!

— И что же теперь? — боязливо шепчу.

— Ничего, — пожимает плечами, — Меня уже оправдали. Светлана забрала своё заявление. Вот только вчера я был у Инесски! С сентября возвращаюсь к работе.

Я снова ложусь на постель. Опадаю, как снег с козырька. И лежу, прижимаясь спиной к его телу.

— Фуф! Хорошо. А то я испугалась.

— Я же сказал, всё нормально, — придвинувшись, Костя меня обнимает, целует в плечо.

— Ну, допустим, — опять возвращаюсь к «раздаче слонов», — А как давно это длится? Записочки, знаки внимания. Почему я узнаю об этом только сейчас?

— Ну, Виталь! — убирает он руку, — Я не думал, что для тебя это важно. И вообще! Ты бы решила ещё, что я и вправду её домогался.

— Я бы решила так? — хмурю я брови. А интересно, решила бы я, или нет? Ведь сколько раз думала нечто подобное. Не зная того, упрекала Шумилова в том, что он учит студенток… науке любви.

— Ну, а что? Разве нет? — говорит он, прочтя мои мысли.

— А ты домогался? — решаю спросить.

— Ну, вот! — опрокинувшись на спину, цедит Шумилов, — Говорю же!

— Скажи, домогался? — стою на своём, — Ты смотрел на неё? Комплименты ей делал?

Я опять поднимаюсь, впиваюсь в Шумилова взглядом.

— Ну, Виталь…, - стонет Костя.

— Скажи!

— Я не знаю, — вздыхает, — Ну, может быть, пару раз посмотрел. Никаких комплиментов. Только хвалил по учёбе и всё. Ну, она действительно преуспевает!

— Шумилов! Ну, ты обормот! — я толкаю его.

— Виталин, я не трогал её, даже в мыслях не трогал, — принимается Костя меня убеждать.

— Да я верю тебе, — говорю.

Это так. Я действительно верю ему. Словно сейчас, в этот миг, в этой комнате, ложь не звучит. И каждый из нас, как открытая книга…

— Хорошо! Теперь твой черёд признаваться, — приподнявшись на локте, Шумилов кладёт свою тёплую руку ко мне на бедро, — Колись, целовалась с Никитой?

— Ой, Кось! — поднимаю глаза к потолку. Так и знала, что тема коснётся Никиты. Невозможно его обойти!

— Нет, скажи! — напирает Шумилов, как и я, ещё пару мгновений назад.

— Ну, допустим. И что? — признаюсь.

— Хорошо, — его ладонь у меня на бедре оживает и движется выше, туда, где он только что был…, - А ты перед ним раздевалась?

— О, боже! Шумилов! — кричу.

Он, подмяв под себя, произносит:

— В глаза мне смотри, вероломная женщина! А мне так смешно. Аж до колик в желудке! Или… это те самые бабочки, о которых писали в любовных романах?

— Отстань, — извиваюсь под ним, — Прекрати!

Костя страстно щекочет. Прижимается ртом и рычит в мою шею:

— Я сейчас покажу тебе, как с мужем шутить…

Спустя пару мгновений лежим. Оба выдохлись.

— Кось, я решила… Если ты не захочешь, ну, чтобы Майка узнала всю правду. Я ей ничего не скажу. И Никита не скажет, я знаю! Он, правда, не скажет. Я попрошу, и он будет молчать.

Шумилов в ответ усмехается:

— А Никитушка делает всё, что ты просишь?

— Шумилов…, - вздыхаю.

— Всё-все! — поднимает ладони, — Ну, кто я такой, чтобы это решать?

Я смотрю на него:

— Ты — отец.

— По факту не я, — произносит с досадой.

— Ты, Кость, только ты! — приникаю к нему. И опять кладу голову Косте на грудь. Она тёплая, твёрдая и шерстяная.

— Ну, тогда, — говорит он, и голос его резонирует где-то внутри, — Я даю своё отцовское согласие.

— Правда? — поднимаю я голову, — Ты этого хочешь?

— Не хочу, — усмехается он, — Но… Не имею права лишать её этого.

— Кось, ты святой! — обнимаю его.

Шумилов кивает:

— Сейчас не об этом!

Я утыкаюсь лицом в волосатую мужнину грудь. Чувствую руки скользящие вверх, по спине. Он сжимает в объятиях, дышит в висок. И крепчает в том месте, где бёдра мои ощущают тепло…

В самый разгар наших ласк у Шумилова вдруг оживает смартфон.

— Не обращаем внимания, — шепчет он жарко, рукой доставая до самых глубин…

Но телефон звонит снова. Уже у меня!

— Кось, надо глянуть, кто там, — говорю я с досадой.

Шумилов мучительно стонет. Откинувшись на спину, смотрит, как я поднимаюсь с постели. Иду за смартфоном, который на кухне. Заодно беру Костин. Он оставил его на комоде в прихожей. Ну, где же ещё?

— Аллё? — говорю. Это Тоша. И чего он проснулся так рано? Сегодня его забирать. Ближе к вечеру. Видимо, в лагере утренний слёт?

— Мам, пап, а вы где? — удивляется сын.

Я застываю в проёме:

— Как? Мы… А… ты где?

— Я дома! — бурчит, — Стою у двери. Тут закрыто вообще-то. А у меня с собой нет ключей. Ты же мне не дала? Сказала, что я потеряю.

— Ну, правильно я сказала, — отвечаю рассеяно, — Подожди! А чего ты так рано приехал?

Я смотрю на часы. Полшестого утра!

— Да Санькин отец ехал с вахты. И предложил подхватить нас втроём. Я писал вам! Вы что, не читали?

— Читали! Конечно, читали! Мы просто за городом с папой. Тут связь плохо ловит, — пытаюсь найти оправдание, — Сынок, посиди! Мы сейчас.

— А у меня есть варианты? — лениво парирует сын.

Положив трубку, я напрягаю Шумилова. Тот прочитал смс:

— Это Тоха звонил!

— Знаю! — собираю одежду, которую мы раскидали ещё накануне, — Шумилов! Мы с тобой ужасные родители!

— Это не правда, — встаёт, — У нас есть полчаса? Ну, там зубы почистить, глотнуть кофейку.

— По дороге глотнёшь! — нахожу свои трусики.

— Белые, в синий цветочек, — смеётся Шумилов.

Мы собираемся быстро. Решаем оставить Фольксваген, поехать на Костиной. Капустина взяли с собой!

— А цветы? — говорю.

— Ну, ты завтра вернёшься, — бросает Шумилов, на ходу открывая свой джип, — Заберёшь их, вместе с вещами. Я же так думаю, вопрос с переездом закрыт?

Я пихаю Капустина внутрь:

— Ну, не знаю! Мне тут неплохо жилось, в одиночку.

Шумилов, взглянув на меня, произносит:

— Молчи, а не то укушу!

— Ты совсем одичал без меня, — усмехаюсь, ворошу его кудри рукой.

Он хватает, целует взасос.

— Ну, поехали, Косенька, время, — шепчу.

А сама растворяюсь в моменте, в объятиях. И хочу, чтобы стрелки всех в мире часов неожиданно взяли и замерли...

— Вав! Вав! — Капустин скребётся в стекло.

— Да, идём мы, идём, — отзывается Костя.

Смеётся, целует меня прямо в нос:

— Я люблю тебя, рыжик.

— Я тебя тоже люблю, — говорю.

Утренний свет рассыпается поверху. Озаряя заснувшие стены домов. Мне так хорошо и легко! Ведь впервые, за всё это время, солнце светит не только снаружи. Оно расправляет лучи у меня на душе.

Моложаев узнал для меня, почему Моисеева Света попала в больницу. И потребность её навестить стала частью сегодняшних дел. Оказалось, виной всему «буллинг»! Как называют психологи травлю в подростковой среде. Инфа о том, кто именно вывел из строя «профессора», просочилась в ряды волей случая. Либо кто-то сболтнул на планёрке, а студенты услышали. Либо же кто-то из преподов выдал фамилию Светы, не зная, что этого делать нельзя.

Сказать: «Я был в шоке», равно — ничего не сказать. Я до сих пор пребываю в таком состоянии! Синицын, Кутепова Лиля и прочие личности, моральный облик которых и прежде меня волновал, отныне в моём «чёрном списке». Не знаю, как буду учить этих бесов уму. Учи, не учи, только толку не будет! Я полагал, что подобные вещи творятся за стенами школ. Но никак не в порядочных ВУЗах.

И хуже всего, что Синицын — мой тёзка. Он, как и я — Константин! Не все Константины — хорошие люди. Вот этот, к примеру, писал Свете гадости в личку и слал фото из ряда таких, что показывать стыдно. Светлана, не выдержав этого прессинга, резко слегла. Говорят, она резала вены. Но я не хочу даже думать об этом! Боюсь представлять, что случилось бы, если бы Свете подобная вещь удалась…

А сейчас я в больнице. В той самой больнице, где Света лежит. Я напротив палаты с зелёной табличкой. На которой написано «№ 1». Выдыхаю, беру себя в руки. Стучу.

Без ответа.

— Можно? — решаю открыть, заглянуть.

Внутри стоят несколько коек. Но только одна из них занята. Самая крайняя, возле окна.

«Вот и отлично», — решаю, что это мне на руку. Поговорить с ней обязан! Причём, без посторонних ушей.

Света лежит на спине и читает. Учебник, который я ей посоветовал.

— Экономический образ мышления, — приближаюсь к ней, — Как тебе? Нравится?

Она поднимает глаза. Незнакомая, бледная, робкая! Совершенно не та Моисеева Света, которая месяц назад признавалась в любви.

— Константин Борисович, — шепчет.

Пожимаю плечами:

— Решил навестить, — и стою, сунув руки в карманы. Боюсь приземляться на стул рядом с ней.

Она заправляет за ушко белёсую прядку. В таком виде она — абсолютный ребёнок! Больничный халат ей велик.

— Уходите, пожалуйста, — просит вполголоса, тихо.

Вот теперь выдыхаю. Вопреки её просьбе, сажусь. Отложив свой учебник, она смотрит в прорезь окна, где виднеется небо.

Я молчу, собираюсь сказать что-то важное. Света меня обгоняет:

— Ну, зачем вы пришли?

— Я пришёл убедиться, что с тобой всё в порядке, — решаю сказать. Но звучит как-то глупо, топорно!

— Со мной всё в порядке, — кивает она.

— Свет! — говорю, — Посмотри на меня.

Она усмехается:

— Вам рассказали?

И только теперь замечаю… Запястье руки забинтовано! Одной только, левой руки. Значит, резала правой? Неужели, взаправду? Ведь я так надеялся, это лишь слухи. Но, нет…

— Я бы пришёл всё равно, несмотря ни на что, — говорю откровенно.

— Мне так стыдно, — роняет она.

— Зачем? — я шепчу, — Ну, зачем?

Света в ответ пожимает плечами:

— Не знаю. Хотела себя наказать.

— Вот глупышка, — смеюсь, — Ты меня наказала. Ты в курсе?

— Вы простите меня, Константин, — отвечает, — Борисович.

— Да я не про то! — исправляюсь, — Ты хоть можешь представить себе, что я чувствовал? Как бы жил после этого? Если бы ты… если бы ты довела до конца.

Я киваю на бинт у неё на руке.

— Да там просто царапины, — хмыкает Света, — Я царапнула ножиком, кровь полилась. Тут мама вбежала! И вызвала скорую.

— А теперь… Что врачи говорят? — уточняю.

Она закрывает глаза:

— Говорят, что отпустят.

Я размышляю о том, что подобные случаи не проходят бесследно:

— Тебя поставят на учёт?

— Не поставят, — бросает Светлана, — Я сказала, что просто хотела себе сделать шрам. Ну, вы знаете, это сейчас направление есть. Шрамирование называется! Многие даже специально идут к косметологу делать. А я… на дому.

Усмехаюсь в ладони:

— И что тебе доктор сказал на такую идею?

Света кусает губу:

— Отругал!

— Вот и правильно сделал, — тянусь к ней, — Глупышка.

Рука её тонкая, хрупкая. Даже у Майки и то попрочней.

— Вы меня извините, Константин Борисович. Я, правда, всего этого не хотела! Когда писала про вас, то я думала… Думала, вас отругают. Ну, пристыдят. И всё! А оно… вон как вышло.

— Ничего, — пожимаю ладошку Светланы. Та лежат так безжизненно, словно мертва, — Знаешь что? — говорю, — Если ты это всё из-за буллинга, то… Прекращай! Это глупо. Синицын и прочие. Они же не стоят того? У Кости Синицына мозг размером с куриную гузку. А ты принимаешь всерьёз.

Она, отвернувшись к окну, произносит. И в голосе слышится боль:

— Они мне такие вещи писали. Вы просто не знаете.

«Кто? Кто они? И какие «такие»?», — хочу я спросить. Отодрать бы им задницы, всем!

— Люди бывают жестокими, Свет, — пожимаю её безразличные пальцы, — Не принимай на свой счёт всякие глупости. Нельзя позволять им тобой управлять.

Она машинально кивает:

— Я знаю. Я просто… запуталась.

— Что я знаю наверняка! — решаю свернуть, — Тебе нужно и дальше учиться. Не вздумай бросать! Поняла?

— Хорошо, я не брошу, — кивает Светлана. И даже подобие лёгкой улыбки возникает на бледном лице.

— Я думаю, возвращаться в наш ВУЗ тебе больше не стоит, — вздыхаю, — Но я предлагаю тебе переводом в другой. Он коммерческий, но тоже хороший! И специальность такая же есть.

— У родителей денег не хватит, — бросает Светлана.

Я, обхватив её тонкую руку, сжимаю в обеих своих:

— Свет, ты за это вообще не волнуйся, окей? У меня там приятель работает, Толя Зарецкий. Хороший учитель! Мы с ним диссертацию вместе писали. Я к нему обращусь, он пробьёт по бюджету.

Эта новость должна бы обрадовать. Но вместо этого, Света роняет слезу.

— Ну, ты что? — вопрошаю, пытаюсь поймать её взгляд.

Он всё также пронзителен, только печален.

— Вы такой хороший, Константин Борисович. Вы простите меня, что я так…

— Да, ну! Брось, — подношу её руку к губам.

«Осторожно», — в пределах сознания красная кнопка уже семафорит. Уже вынуждает меня прекратить. Раз уж Света мои похвалы принимала, как личную почесть. То касания губ может и вовсе неверно понять…

Но она улыбается, пальцы внутри моих рук оживают:

— Вы не злитесь?

Улыбнувшись, бросаю:

— Не злюсь! Я, правда, очень хочу, чтобы ты была счастлива, Свет. Обещай мне, что больше не будешь играться с ножами?

Она усмехается, в этот раз более явственно:

— Не буду.

— Ну, вот! Хорошо.

Вдруг позади слышен скрип. И в проёме двери возникает фигура подростка. Парнишка, лет двадцать, стоит, удивлённо сжимая в руках скромный белый букет из ромашек. Садовых ромашек! На которых девчонки любили гадать на любовь.

В первый момент я решаю, что парень ошибся палатой. Но когда он продолжает стоять, поднимаюсь со стула:

— Вы к Свете?

Кивает:

— Ага.

— Я уже ухожу, — говорю.

Обернувшись, смотрю на неё. Бледнота с лица спала. И щёки уже покраснели. Вот так! На душе сразу как-то теплеет. И заветный покой вытесняет тревожную мысль.

— Выздоравливай, Свет! Хорошо?

— Хорошо, — отвечает Светлана. И прячет улыбку под тенью пушистых ресниц.

Проходя мимо парня, бросаю ему:

— Не обижай её, понял? — беззлобно бросаю, как будто я — Светин отец.

Он смущается тоже. Кивает:

— Не буду, вы что?

— Ну, отлично! — говорю, потрепав по плечу.

Когда выхожу из больницы, то где-то внутри ещё прячется боль. За всех них! Юных, глупых, потерянных. Ведь я же и сам таким был. И моя несравненная Вита стояла у самого края обрыва. Не спрыгнула, да! Но я мыслями часто туда возвращаюсь. Туда, в этот миг. И пытаюсь понять, что бы стало, зайди я на лестницу позже?

Набираю Зарецкого. Тот отвечает не сразу. И, судя по звуку, жуёт. Я уже сообщил ему новость о том, что развода не будет. А вот диссертации быть! Он слегка поглумился над тем, что хотел обскакать меня в плане профессии. Но, увы, не получится! Неизвестно ещё, кто кого.

Говорю ему:

— Толь? Ты мне денег был должен, припоминаешь?

Толик на том конце провода хмыкает:

— Кость! Я отдам. Просто сейчас нет свободных. Я же недавно машину свою ремонтировал, помнишь? Колёса менял.

— Да я не о том! — прерываю поток красноречий.

Толик, с тех пор, как он стал независимым малым, перестал занимать у отца. Занимает у всех остальных! В том числе у меня. Возвращать не торопится. Так что и я не спешу занимать. А услуга на этот раз будет не денежной.

— А о чём? — недоверчиво требует Толик.

— У тебя в институте местечко осталось одно, на бюджет, — говорю утвердительно.

— Что? Не осталось, — пытается он увильнуть.

— Осталось, осталось, — бросаю, — Ты сам говорил!

— Да когда это было? — ворчит.

— Ты сходи на поклон к ректору. Скажи, мол, так и так. Девчонка, отличница, красный диплом. Будет вам поднимать престиж ВУЗа.

— Моисеева что ли? — вздыхает Зарецкий.

Я в ответ усмехаюсь:

— Она.

Слышу, как он шелестит перекусом.

— Чего не сделаешь для лучшего друга, — говорит, дожевав.

Я благодарен. За всё! И ему. И вселенной. Что спасла Моисееву Свету от глупых попыток свести счёты с жизнью. Что спасла нашу с Витой семью! Охота сказать, глядя в небо: «Спасибо». И я это делаю. Вскинув глаза, замерев посредине бурлящей людской суеты.

По прозрачной лазури небес скользит облачко. Формой оно как зефир. И такое же белое! Или на фоне небес оно кажется белым? На фоне небес, цвета Светиных глаз.

«Пускай у неё всё получится», — думаю я и сажусь в свой нагретый под солнышком Опель.

В этот день собираюсь. Хорошо, не успела сюда привезти слишком много вещей. Думаю, эта квартиру не буду сдавать. Иногда приходить сюда очень полезно! Будем с Шумиловым устраивать «разгрузочные дни». Разгружать свои мысли, отдыхать друг от друга. Пускай помнит, как это — жить одному. А я буду помнить, как спать на пустой и холодной кровати.

В дверь звонят. Это Майя. Я заманила её, попросив мне помочь.

— В чём помочь? — уточнила дочурка.

— Собрать вещи, — сказала я в телефон.

— Вы чего, уезжать собираетесь с папой? — спросила она. Сама не поехала на море. Её Немов работает. А без него Майке тоскливо.

Я вздохнула:

— Майюшь, я потом объясню. Приходи просто, ладно?

— Ну ладно, — сказала она.

И… пришла.

Открываю входную. Вижу дочь с рюкзачком, рыжим хвостиком. Как обычно, на ней вместо платья кроссовки и джинсы. Правда, футболка на этот раз голубая.

— Мам, а чего ты тут делаешь? — хмыкает Майка, войдя.

— Проходи, разувайся, — бросаю.

Вернувшись к комоду, достаю из него стопку чистых трусов.

— И чего это? — Майка становится возле стены, сунув руки в карманы своих безразмерных штанов. Под которыми прячутся очень красивые ножки…

— Это моя одежда, — отвечаю ей вкрадчиво.

— А чего она делает здесь? — недоумённо хмурится дочь, — Вы что, затеяли дома ремонт?

— Холодно, — отвечаю, сложив в чемоданчик футболку.

Майка вздыхает:

— Решили квартиру сменить?

— Заморозила! — мелко трясусь, демонстрируя как.

— Ну, мам! Хватит этих загадок! Сдаюсь, говори, — подойдя и с разбегу упав на кровать, она накрывает собой ряд моих ровно сложенных, чистых футболок.

— Ну, кулёма! Вставай! Ты же сейчас всё помнёшь! — вынимаю из-под неё свои вещи. Найдя среди них интересную, ту, что уже не по возрасту мне, говорю, — Смотри, Май? А, ну-ка, примерь?

Майка берёт в руки, смотрит внимательно. Спереди надпись «Summertime». И окантовка волнистая, как сейчас модно.

— Футболочка в стиле Ланы Дель Рей? — вдохновляется дочь. Через голову сняв с себя ту, что на ней, надевает предложенный мною вариант. И, спрыгнув с матраса, стоит возле зеркала, — Как?

— Мне кажется, очень! — поднимаю я вверх большой палец.

Майка лыбится. Первый шаг сделан. Сначала умасли, потом говори…

— Майюшь, может чаю? — я делаю вид, что устала.

Дочурка кивает. Оставшись в нарядной футболочке, трусит на кухню. Там мы ставим чай, согласованно выбрав зелёный. Наливаем по кружкам. Сидим и грызём мармелад.

— Я хотела с тобой обсудить кое-что, — говорю, смочив горло.

Майка, подняв глаза к небу, ровно также, как делаю я, когда чем-то расстроена, восклицает:

— Мамуль! Ну, не надо! Так хорошо ведь сидели? Давай мы не будем о Боре сегодня? Я знаю, что ты не одобрила. Знаю, тебе он не нравится. Но это мой выбор…

— Твой, твой, — я тянусь, глажу Майкину руку, с горсточкой мелких браслетов на тонком запястье, — Я не о Боре хотела.

— О чём? — затихает она. Смотрит с каким-то испугом.

— Понимаешь, решила тебе рассказать кое-что, — говорю я задумчиво.

Майка молчит, продолжает смотреть. И от этого взгляда мне трудно начать свой рассказ.

— Когда я была такой же, как ты. Даже чуточку младше. Мне было всего двадцать лет, — погружаюсь в далёкое прошлое, глаза начинают смотреть сквозь года, — Я встретила одного человека. И очень сильно влюбилась в него…

Я говорю долго-долго. Мне кажется, вечер настал. Я не решаюсь смотреть на часы. Не решаюсь прерваться! Я говорю ей о том, как встречалась с Никитой. Как знала о том, что Никита женат. Как хотела уйти от него! Не смогла… Как потом, он уехал и бросил меня тет-а-тет с новой жизнью.

Майка всё это время молчит. Даже чай позабросила! И ни разу за всё это время её рука не нырнула в вазочку с мармеладом. Я могу лишь гадать, какие эмоции, чувства, рождает мой странный рассказ. Возможно, я вырыла яму себе? Но уже слишком поздно. И слова покидают меня с облегчением, словно только и ждали того.

Мой рассказ обрывается тем, что внутри меня плод. Я не знаю, что делать. А Костя сказал: «Выходи за меня».

— И… ты вышла? Ты поэтому вышла? — опасливо требует Майка.

— Нет, не поэтому, — качаю я головой, — Тогда я ему отказала.

— А как же…, - очевидно в глазах её всё слишком спутано. Майка не может понять, что зачем.

— Папа тебе много раз говорил, что мы с ним поженились до того, как ты родилась. Ты появилась на свет прямо в пробке, в машине.

— Эту историю папа рассказывал мне, много раз, — отвечает дочура.

Костя и правда, любил вспоминать. Каждый раз вспоминал. Каждый её день рождения! О том, как держал на руках, отрезал пуповину. Как он там, в письмах писал? «Этот день был счастливейшим днём в моей жизни».

На секунду мне грустно. Но обратно никак! Может, я предаю нашу общую память? Но Костя ведь сам разрешил. Мне так трудно держать эту тайну в себе. Не могу! Да и Майка уже слишком взрослая, скоро сама станет мамой…

— Так вот. Я согласилась выйти за него, держа на руках тебя, мою милую рыжую девочку. Прямо там, в машине дядь Толи. С отсрочкой в полгода, — улыбка сама собой возникает, когда я вспоминаю тот самый счастливый момент.

— Подожди! — прерывает мои размышления Майя, — То есть, ты была мною беременна. Но не была замужем за папой?

— Нет, не была, — говорю. Приближаемся к главному. Я понимаю, пора…

— Мам? — осторожно, как будто вставая на тонкую льдину, бросает она, — Я же папина, да?

Я молчу.

— Мам? — просит Майя.

И мой многолетний секрет, как заноза, выходит наружу с потоками слёз.

— Ты прости меня, Майка, прости, — я шепчу, закрываю лицо, — Я должна была раньше сказать. Не смогла! Это трудно. Так трудно.

— То есть, я…, - шепчет Майя, — Его? Того самого, с кем ты…

Киваю. И слёзы текут по щекам непрерывным потоком. Ах, сколько же их, этих слёз?

— Майечка, ты можешь меня ненавидеть. Сейчас можешь встать и уйти. Я пойму! Я прощу. Всё равно мне не хватит сил посмотреть тебе в глаза после этого.

Плечи дрожат, я себя обнимаю руками. Рыдаю беззвучно, закусив край губы. Вижу, как Майка встаёт. Вот сейчас она выйдет из комнаты. И я никогда не увижу её. Ну, что я наделала? Как я могла? Говорило же сердце — не надо…

Вместо этого Майка подходит вплотную. Садится на корточки.

— Мам? Ну, ты что? Перестань, — произносит. Сама обнимает меня за колени и гладит и шепчет, — Не плачь, мам! Не плачь.

Минуло десять минут.

— Не сиди на полу, — глажу рыжие Майкины волосы, — Попку застудишь.

— И писю, — вздыхает дочура.

— И писю, — смеюсь.

— Выходит, что я не Шумилова, а Богачёва? — интересуется Майка.

— Выходит, что так, — говорю.

— Надо же! — встав, произносит она, — У кого-то ни одного отца нет. А у меня сразу два.

Она говорит о Марине Крапивкиной. Папа которой ушёл молодым.

— А у тебя сразу два, — повторяю, как мантру, — Один так боится тебя потерять! А второй так безумно хотел познакомиться.

— Познакомиться, надо же, — хмыкает Майка, — А раньше он этого не хотел? Когда тебя бросал беременную?

— Понимаешь, там сложно всё было. У него умер сын. Был ровесником нашего Тошки. Я представить себе не могу, каково, — покачав головой, заключаю, — Он уехал тогда. И, наверное, правильно сделал! Он же не знал, что я жду ребёнка? Хотя… я могла сообщить.

— А папа тебя очень любит, — улыбается Майя, — А ты его любишь?

— Безумно, — я закрываю глаза, — Безумно люблю. Просто тогда я была молодой, бестолковой.

— Такой же, как я? — усмехается Майка.

— Ты умнее! Я верю, — ловлю её пальцы, — Мечтала о том, что не сбудется. Вот, домечталась.

— Значит, папа всё знал? — удивляется дочка.

— Конечно! Твой папа, он… твой. Это он разрешил мне тебе рассказать. Говорит, ты должна знать всю правду.

Майка долго решает, какой мармелад предпочесть. Выбирает зелёный, мохитовый:

— Знаешь, а мне даже легче стало от этого.

— От чего? — говорю, кожу щиплет от слёз.

Майя жуёт:

— От того, что ты мне рассказала. Я всегда удивлялась, какая ты честная, правильная. Как у тебя всё по полочкам в жизни! А я? Я считала себя недостойной дочерью.

— Ты что? Ты с ума сошла, солнышко? — тянусь к ней, чтобы убрать со лба прядь.

— Нет, правда! — качает она головой, — Я считала, что я какая-то неудачная что ли? Ну, и всё время комплексовала. Что мне далеко до тебя. А теперь…

— А теперь понимаешь, что мама твоя экземплярчик с душком, — говорю, усмехаясь.

— Ой, прям! Я такого наслушалась в нашей общаге! — вздыхает дочура, — Как детей оставляют в роддоме, рожают за деньги, от разных отцов.

— Ну, — я стараюсь быть мудрой, — Ситуации разные бывают в жизни. Я, ты знаешь, давно никого не сужу…

— Да что ты? — язвительно фыркает Майка. Имея ввиду свой, с профессором Немовым, тайный роман.

— Майюшь, — говорю ей, — Я не сужу! Я волнуюсь. А это разные вещи.

— Да всё хорошо будет, мам, — отмахнувшись, она берёт мармеладку из вазочки. На этот раз выбирает лимонный, — Так он, говоришь, здесь? Ну, этот мой, био-папа?

«Био-папа», — смеюсь про себя. Удивляясь тому, как легко, невесомо воспринят был Майкой мой тягостный груз.

— Да, он приехал. Теперь живёт здесь.

Майка хватает смартфон, тычет пальцем в экран. Через пару минут выдаёт мне картинку. На ней Богачёв, в кабинете. С каким-то мужчиной. Таким же серьёзным, как он.

— Это он? С бородой, — говорит.

Я киваю:

— Да, он.

— И ты хочешь сказать, — смотрит Майка внимательно, приблизив экранчик вплотную к лицу, — Что мы с ним похожи?

— Ну, — усмехаюсь, — Сейчас судить трудно! Он раньше выглядел немного иначе. Бороды не носил, был моложе значительно. В общем, и я постарела.

— Да ты у меня ого-го! — произносит она. И мне охота подняться, обнять. Как бывало ещё в давнем детстве. Когда Майка, расстроившись чем-то, прибегала ко мне, прижималась щекой к моему животу. И шептала: «Мамуля».

— Ого-го, не то слово, — шепчу. Вспоминаю свои приключения. Кажется, месяц всего лишь прошёл? А с другой стороны, будто целая жизнь…

Майка листает картинки. Никитины фото, как я полагаю? Ищет сходство! Знакомится с новым отцом.

— Майюшь, я тебе рассказала. А твоё дело решать, как поступить с этим. В общем, если захочешь с ним встретиться, это легко. Не захочешь, и он никогда не появится в нашей с тобой жизни.

Майка ныряет рукой в опустевшую вазочку. Там, на дне, осталась одна мармеладка. Вишнёвая! Достав, Майка долго глядит на неё. Откусив половинку, суёт её мне. Так её Костя учил. Пополам. Всё делить пополам. С теми, кто тебе по-настоящему дорог! Возможно, и Никите когда-нибудь достанется половинка её мармеладки? А, может, и нет…

Люди толкутся на входе в «Асторию». Мы стоим в стороне. Под тем самым деревом, откуда на меня в мае упал майский жук. Тот, которого я победил... Вита стоит с гордым видом. С её слов, я её «притащил» сюда чуть ли не силой, чтобы не быть одному. Одинокий мужчина под деревом похож на маньяка! А так, мы вдвоем, нам не скучно. Но Вита лукавит! Ведь ей и самой интересно, как пройдёт. Вернее, уже не пройдёт. Это теперь будет длиться и длиться. И мне нужно свыкнуться. У Майки есть папа. И это не я...

— Я стою у ресторана. Замуж поздно, сдохнуть рано! — выдаёт Виталя, ковыряя носком своих белых кроссовок газон.

— Милкина фраза? — припомнив, бросаю.

Она только хмыкает.

— Вы помирились с ней? — решаю спросить.

До конца не уверен, какой исход этой ссоры для меня более приемлем. Как прежде не будет, я знаю! Да и сам вряд ли смогу сесть за один стол с Миланой, посмотреть ей в глаза. Наш «утешительный» секс, всё же секс. Хотя я и пытаюсь не думать об этом. Слишком много случилось потом! Вот только Вита не сможет не думать…

— Ещё чего! — говорит, — Я никогда не прощу ей тебя.

Мне становится даже приятно. Меня. Значит я ей так дорог? Дороже подруги, уже хорошо.

— А мне? Мне её простишь? — вопрошаю.

Ведь и я отобрал у неё подругу, своим глупым поступком, своим желанием скрыться, как страус, в песке.

Вита, взглянув на меня снисходительно. Обожаю её этот взгляд! Произносит:

— Уже. Уже простила, Шумилов.

Мне так охота прижаться к ней сзади, обнять, сунуть нос в её волосы. Но боюсь, оттолкнёт! Она стала такой несговорчивой в последнее время. Вероятно, опять ПМС?

— Напомни мне, что мы тут делаем? — топчется, словно бычок на корриде.

Я говорю:

— Наблюдаем.

— Мы шпионим! — роняет Виталя.

— Ну, — я думаю, — Можно и так сказать.

Она пожимает плечами:

— И как я согласилась себя уболтать на эту авантюру?

Я опираюсь рукой о шершавую твёрдость ствола и смотрю на неё сверху вниз:

— Так ты же шпионила! Помнишь? У Ломоносова в баре.

Она выдыхает:

— То было другое!

— Другое? С чего бы? По-моему, то же самое было, — пытаюсь я спорить.

Но Виту всегда было трудно переспорить. Уж если она вбила в голову что-то, упрётся рогами, как маленький злобный бычок. Точнее, тёлочка!

— Ну, да, — усмехаюсь, — Богачёв тебе ближе, чем Немов. Ты ему доверяешь!

Не могу удержать эту ревность в груди. Если учесть, что в «Астории» в данный момент сидит Майя, а с ней Богачёв. Это я разрешил состояться их встрече. Так отчего же теперь не могу совладать с бурей чувств?

— Представь себе, да! — льёт масла в огонь Виталина, — Странно, что тебя это удивляет.

— А вдруг он её увезёт? — вылупляю глаза.

— Кого? — Вита хмурится.

— Нашу дочь! — говорю на эмоциях.

— Куда? — усмехается Витка.

— Не знаю, куда, — пожимаю плечами в ответ, — За тридевять земель.

Она закрывает руками лицо и смеётся:

— Шумилов! Тебе нужно книги писать! Побеседуй с профессором Немовым. Пусть он возьмёт тебя в… членство.

И снова взрыв хохота. Ощущаю, как щёки краснеют.

— Не смешно, — говорю.

— А, по-моему, очень смешно! — издевается Витка.

Так бы прижал её к стволику… Взял прямо тут!

Вдруг она произносит:

— Пойдем, погуляем? Мне надоело стоять. И погода хорошая.

Погода и в самом деле хорошая. Сегодня не жарко. Тепло. И не дует.

Приток Невы, Фонтанка, как девчонка с косичками, прячет свои юные девичьи воды меж каменных стен. Она отдалилась от матери, речки Невы, отошла от неё, чтобы выглядеть взрослой! Но потом, погуляв и соскучившись, вернулась назад, в материнское русло.

Они всегда возвращаются! Через года, через боль, через тень совершаемых ими ошибок. Чтобы прижаться лицом к теплой женской груди, и шепнуть: «Я люблю тебя, мама».

По дороге находим фургончик с мороженым. Витка стоит, выбирает. Розовый кончик её языка так забавно торчит.

— Вот это! — тычет пальчиком в белый брикет.

— Ты же вся извазюкаешь? — говорю недоверчиво, словно ребёнку.

— Пускай! — соглашается Вита.

Я покупаю себе шоколадный стаканчик, ей брикет, упакованный в вафлю. Вита его достаёт, с наслаждением смотрит. Также восторженно смотрит Капустин на лежащий перед ним огурец! Усмехаюсь, кусаю свой тёмный пломбир.

— Будешь? — тяну угощение Витке.

Она, пару раз откусив, предлагает брикет. Я беру её руку, сжимаю. Смотрю ей в глаза:

— Прям как в седьмом классе. Помнишь?

Она улыбается:

— Да!

Посадив Витку сзади, я катил до ближайшего киоска с мороженым. А затем уточнял, что ей взять? И Вита всегда выбирала брикет. И всегда, извазюкавшись, хмурила брови на жирные пятна пломбира на чистых вещах. Словно удивляясь тому, как они тут появились…

Стаканчик съедаю в два счёта. А Вита не любит есть быстро. Смакует и лижет, кусает и ждёт, пока кончик подтает, чтобы поймать ртом бегущую каплю, пока та не упала на грязный асфальт.

Смартфон начинает звонить.

— У меня? — говорю и растеряно щупаю джинсы.

— Это мой! — произносит Виталя. Облизнув пальцы левой руки, достаёт из кармана смартфон, — Майка! — демонстрирует яркий экран.

— Сделай громкую связь, — умоляю.

Вита включает на громкую. В трубке щелчки. Майка теперь тоже ездит на велике.

— Майюшь!

— Да, мам! — отзывается дочка, — Я в наушниках, еду домой.

Пожив в одиночку, она возвратилась назад, в отчий дом. Чему были рады все, кроме Тоши. Теперь они с Майкой всё время играют в игру: «Кто кого? (переест, переждёт, перепрыгнет)».

— Ну, как посидели? — интересуется Вита.

— Да в целом неплохо, — делится Майка, — Болтали о всяком.

Я сигналю Витале:

— О чём? Спроси, о чём? — одними губами шепчу.

— О чём? — произносит она.

Майка услышав, роняет:

— Да так! В основном, обо мне. Он выспрашивал, чем увлекаюсь, что читаю, что слушаю? В общем, такое! О себе очень мало рассказывал. Ну, ты мне итак рассказала достаточно.

Я делаю знаки бровями. Мол, что же такого ты ей рассказала? Но Вита мне машет: «Отстань!». Брикет в её правой руке начинает подтаивать, капать на землю. И я, ухватив за запястье, подношу её руку к губам. Кормлюсь с её рук, словно преданный пёс. Так хочу укусить за испачканный сливками пальчик…

— Ты не одна? — оживляется Майка.

Вита теряется, шикает мне, чтобы чавкал потише:

— Одна! Я на улице, шумно тут очень.

— Аааа! — дочка верит и вновь возвращается к встрече с отцом, — Никита мне фотки показывал. Ты там такая смешная!

«Никита», — мотаю на ус. Она не назвала его ни отцом, ни папулей, как называет меня. А Никитой! Оно и понятно, всего одна встреча. Наверное, рано ещё? Может, всё впереди? Но этот малюсенький стимул меня вдохновляет.

— Какие фотки? — Виталя нахмурила брови.

Майка весело хмыкает:

— Где ты в кустах!

Я, испытующе глядя на Виту, продолжаю облизывать белый брикет. У Богачёва есть фотки, где Вита в кустах? И в каком, интересно знать, виде?

— Аааа! — вспоминает она, — Это, наверно, в дендрарии?

— Наверно, — соглашается Майка, — Ты там ещё молодая совсем.

— Да, — Вита кусает губу, — Было дело… Он хоть тебя покормил? — подключает она «вечный зов материнской заботы».

Дочь хмыкает:

— Мам, да конечно! Покормил, не то слово. Закормил! Назаказывал всякого. Я говорю — ну, куда? Я не съем.

— Хотел впечатлить, — произносит Виталя.

Я доедаю остатки брикета, оставив ей часть.

— Ну, это ему удалось, — отзывается Майка, — Прикольный мужик! Даже не верится, что он мой папа.

Размокшая вафля встаёт колом в горле. Я, сглотнув, продолжаю жевать. «Папа», — вот и дождались. Впервые она назвала его так…

Попрощавшись, доев свой брикет, Виталина кладёт телефон в аккуратную сумочку. Мы продолжаем идти в абсолютном молчании. Она вытирает пальцы влажной салфеткой, а я смотрю себе под ноги. Кто я теперь? Папа Первый? Как Пётр? Или отчим.

«Отец — тот, кто вырастил», — напоминает мой мозг. Но сейчас эта фраза звучит как издёвка. Отец — это он! Как он там сформулировал мысль перед дверью Витали? «Спасибо за то, что вырастил мою дочь». Типа, я оказал ему важную услугу. Приглядел за девчонками, пока он разбирался с делами.

Слышу звук сообщения. На этот раз мой смартфон дребезжит в заднем кармане джинсов. Вынимаю его. Это Майя. «Папуль, я соскучилась. Очень люблю тебя. Чмок».

Застываю на месте. Улыбка не сходит с лица!

— Ну, и кто это? — Вита подходит, — Снова любовницы?

Вид у неё такой, будто она и вправду считает, что я ей опять изменю.

Вместо ответа сую ей смартфон.

— Майка пишет, что любит меня! — говорю вдохновенно.

— Шумилов, — удивляется Вита, — Ты прям как маленький! Ну, конечно, она тебя любит.

Я обнимаю её. Крепко-крепко. Моя милая рыжая девочка, тебе не понять! Не понять, как я ждал, в этот день, этой фразы.

Я напеваю под нос. Ставлю в воду букет, принесённый Шумиловым. Какой-то бурьян, васильки и ромашки! Но выглядит очень эффектно, по-летнему ярко и здорово. На фоне окна, выходящего в сад.

Дома всё устаканилось. Мама нагрянула в загород! Когда Вероника увидела сватью, с пребольшим чемоданом, то даже слегка испугалась. По факту же всё оказалось банально, вполне ожидаемо и прозаично. Дотошный решил познакомить Анфису с семьёй. И в больницу к нему всей когортой нагрянули родственники. Сестра, престарелая мама и сын от первого брака. Моя мать, увидев всё это, сбежала. Да так далеко, что Дотошный теперь не отыщет. Хоть весь Питер вверх дном перевернёт, а её не найдёт!

Я, признаться, давала совет Веронике Валерьевне, чтобы она гнала маму взашей. Пусть идёт и знакомится! Пусть и нас познакомит скорее со своим Николя. Сколько можно тянуть? Но мамули, а их у меня целых две, сдружились и спелись. Теперь вечерами горланят печальные песни в беседке и пьют самогон.

Об этом Шумилову в их ежедневных беседах рапортует отец.

— Если б не Тоша, сбежал бы, ей Богу! Сколько можно терпеть этот бабский гундёж? — возмущается он.

Мы смеёмся. Антон стал для деда спасением! Целый день, со слов матери, что-то паяют в своём гараже и уже пару раз вырубали им свет на участке. Мы отправили Тошу к родителям, чтобы остаток лета он коротал не в квартире, а в доме. Ел свежую ягоду прямо с куста, слушал птиц, дышал воздухом.

Туда же спровадили пса. И свекровь, скрепя сердце, его приняла. Окружила капустные грядки забором. Только это, увы, не спасло урожай! Ведь Капустин не только грызун. Но ещё и копуша! Как-то ночью он сделал подкоп и надгрыз кочаны. В связи с чем был отруган, пристыжен и взят под контроль.

Аська уже месяц, как вернулась. Вот только, влюбилась опять! И теперь изучает монгольский язык.

— Народит вам внучат узкоглазых! — смеюсь.

Вероника вздыхает:

— Да уж хоть бы кого народила! Боюсь, не дождёмся мы с дедом внучат от неё.

Майка с Немовым пишут в соавторстве книгу. На следующий год у неё выпускной! К тому времени «член-педагог» обещался расчистить местечко под солнцем. Пигмалион недоделанный! Костя меня убеждает остыть, подождать и смириться. А мне тяжело! Я всё также боюсь за неё. Потому, что на собственном опыте знаю, как больно быть брошенной…

С Никитой они потихоньку общаются. Тот просто счастлив! Звонил после их первой встречи. Сказал:

— Ты вернула мне радость от жизни.

А ещё я вернула ему сорок тысяч зелёных. Вот только Никита не взял! Точнее, он взял. Открыл счёт на имя Шумиловой Майи, и положил под проценты. Так что приданным у Майки — подушки, постельное и… многотысячный счёт в иностранной валюте.

Милана опять печёт торты. В том числе для кафе «Виталина». Официально назад я её не взяла! Покупаю по рыночным ценам, плачу ей за выпечку. Мила настойчиво ждёт перемирия. И с каждой поставкой кладёт что-нибудь «для меня».

«Виталина, прости! Я люблю тебя. Мила», — сопровождает записками каждый презент. Я простила уже. Но забыть не смогу. Это значит, как раньше не будет. К тому же, на Милкино место взяла неплохого кондитера. Расширила штат. Наняла управленца в кафе, по протекции мамы. И теперь могу с лёгкостью встать и отправиться в отпуск. Что я и сделала в этом году…

Мы с Шумиловым сняли кибитку в Абхазии. А чего много тратиться? С милым ведь, рай в шалаше! Да к тому же, до моря всего минут десять. Гуляем, купаемся, жрём.

Каждый день открываю окно. Вижу горы вдали. Слышу море, шумящее синими волнами. И думаю только о том, что надеть? Коралловый ретро-бикини, или зелёный бандо?

Единственное, что меня беспокоит, так это — отсутствие месячных. Ведь мне ещё нет и пятидесяти! Правда, читала, что предменопауза наступает уже в 45. Так мне ещё и сорока пяти нет! Только в сентябре исполнится. Обидно! Обидно стареть. Говорят, что от климакса быстро стареют. Обидно смириться с тем фактом, что мне уже не родить. Хотя, я и не собиралась рожать. Но всё равно! Это очень обидно.

В последний раз, выходя в магазин, забежала в аптеку. Взяла импортный тест. Глупости! Даже решила не делать. Но всё-таки сделала. Теперь вот сижу, и боюсь посмотреть.

Как будто желая меня уберечь, возвращается Костя.

— Принёс абрикосы! Взял даром просто, — он поднимает пакет.

— Признавайся, немытые ел? — отнимаю.

— Ну, надо ж было попробовать? — Костя целует меня. Его губы пахнут абрикосами, — Щас в туалет забегу и на море.

Я собираю в плетёную сумку парео, лосьон для загара и новый любовный роман. Мы не ходим в жару! Только утром, чтобы ещё до двенадцати смыться. Поспать и успеть насладиться закатом. Вот сейчас и пойдём наслаждаться…

Шумилов кричит из туалета:

— Виталь! А что это в стаканчике пластиковом? Чай?

Меня осеняет. Бросив сумку, несусь. И ору на ходу:

— Не пей! Только не пей!

Костя нюхает:

— Это…

— Моча! — отбираю стаканчик. И, вылив его в унитаз, нажимаю на смыв.

— А чё она тут делает? — хмурится Костя.

Он ходит в бейсболке, однако же, нос обгорел и облазит. А у меня, как всегда на всём теле веснушки! И плечи слегка обгорели. И щёки горят…

— Ничего, — отвечаю. Кошусь на полосочку теста, что лежит у него за спиной. И теряю дар речи.

— Вит, тебе плохо? — произносит Шумилов, хватает меня за плечо, — Виталь, ты чего?

— Ах, — я тру шею, пытаюсь его отодвинуть, — Шумилов, ты станешь отцом.

— Ага, — отвечает рассеяно.

— Что «ага»? — возмущаюсь, — Я беременна!

— Что? — замирает с разинутым ртом.

Я хватаю тонкую ленту, где две полосы извещают о многом. О том, что у нас будет третий ребёнок. О, боже! Ну как с этим быть?

— Я сделаю аборт. Это бред! Рожать в таком возрасте…

Неожиданно Костя, издав громкий вой, поднимает меня и несёт из туалета.

— Ты чего? Обалдел? Отпусти! — упираюсь ладонями в сильные плечи.

— Витка! Сбылось! Представляешь? Опять! — кружит он меня, обнимая за талию.

Я не чувствую пола, в глазах расплывается:

— Кось, я серьёзно! Пусти, — говорю, — Не то меня сейчас вырвет!

Он осторожно кладёт на постель. Сам опускается рядом со мной:

— Я загадал на звезду, что упала недавно, чтобы ты родила мне ещё одну дочь.

Я смотрю на него во все глаза:

— Шумилов, ты просто достал! — оттолкнув, поднимаюсь с кровати, — Мне надоело исполнять твои желания! Почему, когда я загадываю на падающую звезду, у меня ничего не сбывается?

Моё возмущение бьётся внутри, как волна. Встав к окну, я смотрю на залитую солнцем дорожку. Скоро сядет! Пора выходить. Только сперва нужно сделать «профессору» втык.

— Значит, ты неправильно загадываешь, — хмыкает он, развалившись.

Кто бы узнал в этом демоне, с белым оскалом научного гения Костю? А я узнаю!

— А как нужно правильно? — говорю раздражённо.

— Нужно очень хотеть! — произносит Шумилов.

— Я хочу, — отвечаю.

— Не хочешь, — качает он головой.

— Я хочу! Очень сильно хочу! — говорю, лишь бы спорить.

Подскочив, и поймав меня, он обнимает за талию, тёплым дыханием шепчет в лицо:

— Хочешь сильно-пресильно?

— Да не этого, Кось! — отпираюсь, — Итак вон, уже…

Он целует мой лоб, руки держат меня, одновременно нежно и крепко:

— В этот раз будет Марточка, Марта. Она же в марте родится? Я уже подсчитал!

— О, ужас! — поднимаю глаза к потолку, — Почему меня мама Сентябриной не назвала?

— А что? — удивляется Костя, — Тебе бы пошло! Но Вита мне нравится больше.

От его улыбки меня аж корёжит. Вот, гад! Не ему же ходить девять месяцев круглой, как шар. Не ему всё терпеть: и потуги, и схватки, и всё, что последует дальше. А я всё забыла! Отвыкла уже…

— Октябрина, Февралина, — бурчу себе под нос, — Хорошо, не в июне! А то, как бы назвал? Июнина?

— Хм, — задумчиво хмыкает Костик, — Ию-нина… О, Нина! А что? Хорошее имя. Шумилова Нина Константиновна. Вон как звучит!

— Так, где там твои абрикосы? — бросаю, — Неси.

— Есть, моя госпожа! — издевается Костя.

Приносит пакет.

— Подожди! Я помою, — беру из него пару штук.

В ванной комнате вижу полосочку теста. Смотрю на себя. И пытаюсь представить беременной! Как сказала Алентова в фильме: «В сорок лет жизнь только начинается». У кого-то она начинается в сорок. А у меня началась в сорок пять.

Если Вам понравилась история, не забудьте оценить её звёздочкой, а также подписаться на автора. Спасибо за интерес к моему творчеству! Ваша Мари ❤