Это – роман, который не ждал успеха, но неизбежно произвел фурор.
Скандальный. Нахальный. Безбашенный. Он не просто вышел – он ворвался в мир, швырнув вызов всем и сразу. Его ненавидят. Его запрещают. Поговаривают, что его автор, известный в определённых кругах как Фай Гокс, отсиживается где-то на краю цивилизации. Именно там и родился его дебютный роман, который теперь боятся печатать и цензурировать – настолько он дерзок и едок.
Вы не готовы к этой книге. Она слишком смешная, слишком злая и слишком умная. Она заставит вас хохотать и одновременно задыхаться от возмущения. Вы захотите её сжечь… а потом, скорее всего, купите второй экземпляр. Готовы рискнуть? Тогда открывайте. Если осмелитесь.
Джо, двадцатипятилетний рекламщик из Нью-Йорка, получает предсмертное письмо от своей тети, в котором та уведомляет его, что собирается оставить все свое весьма крупное состояние своей воспитаннице Лидии, о которой тот ничего не знает. В письме содержится оговорка: наследство достанется Джо, если он докажет, что Лидия — ведьма.
Задача, с которой сегодня справилась бы даже парочка третьеклассниц, вооруженных одной лишь верой в силу слез и взаимных исповедей, на поверку окажется куда сложнее. Герою не помогут ни трюки с раздваиванием, ни его верная «Беретта», ни запоздалое осознание глубокой экзистенциальной подоплеки происходящего.
«Это» — роман, написанный в редком жанре онтологического триллера. Книга рекомендована к прочтению всем, кто стремится получить ответы на те самые, «вечные» вопросы: кем, когда, а главное — с какой целью была создана наша Вселенная?
В большом искусстве Фай Гокс далеко не новичок. Многие годы он оттачивал писательское мастерство, с изумительной точностью воспроизводя литературный почерк своих более именитых собратьев по перу в их же финансовых документах. Результатом стало хоть и вынужденное, но вполне осознанное отшельничество автора в природных зонах, мало подходящих для этого в климатическом плане.
Его дебютный роман — ярчайший образчик тюремного творчества. Он поставит читателя перед невероятно трудным выбором: проглатывать страницу за страницей, беззаботно хохоча над шутками, подчас вполне невинными, или остановиться, бережно закрыть потрепанный томик и глубоко задуматься: «А каким #@ №..%$#@??!»
Увы, автор не успел насладиться успехом своего детища. Уже будучи тяжело больным, оставаясь прикованным к постели тюремной лечебницы для душевнобольных, он не уставал твердить: «А знаете, что самое паршивое? Написать чертов шедевр и видеть, как эта жалкая кучка имбецилов, так называемое "остальное человечество" продолжает не иметь об этом ни малейшего понятия!»
Это / Ф. Гогс. — М.: XSPO, ООО «Вершины», 2025.
© Фай Гогс, 2024 © ООО «Вершины», © XSPO 2025
Перед тобою, читатель, тот самый, скандально знаменитый роман «Это» – книга, которую совсем недавно в Америке ждал шумный успех!
Сразу уточним: злые языки уверяют, что успех книгу действительно ждал, но так и не дождался. А вот что касается шума, то его-то как раз было больше, чем достаточно! И не то, чтобы он был совсем уж дурного толка, нет. Правда, и хорошим этот шум назвать язык не повернется. Насколько нам известно, автору до сих пор грезится, что если бы не ряд необъяснимых случайностей и странных совпадений, репутация у книги могла бы быть и подостойнее – но давайте начистоту: тогда ее не стоило издавать вовсе. Честно говоря, это вообще лучшее, что могло с нею случиться – но увы, ко всеобщему и единодушному огорчению этого с нею так и не случилось. Роман был закончен, издан, и едва выйдя в свет, успел оскорбить буквально всех!
Что, звучит сомнительно? Мол, разве автору не пришлось бы для этого сотворить нечто решительно невозможное – не только уместить на пяти сотнях страниц хотя бы самый приблизительный перечень этих так называемых «всех», но еще и оставить достаточно места для оскорблений? Думаете, ему просто-напросто не хватило бы места, чтобы оскорбить всех женщин, мужчин, детей и веганов[1] независимо от возраста, цвета кожи, любого рода убеждений или процента жира в тканях?
Ну так вот: автор божится, что сумел уложиться в пять жалких строчек. Как? Он утверждает, что ему всего только и надо было «разок-другой проигнорировать ту кислую мину на их глупых физиономиях, с помощью которой они якобы абсолютно недвусмысленно давали ему понять, что выбранные им местоимения больше никак не соотносятся с их актуальным внутренним «я».
Ага, видите? Уже готовы начать скандалить? Что ж, автор великодушно согласился подсластить вам эту горькую пилюлю. Бескомпромиссный апологет всех мыслимых форм дискриминации, «которые совершенно необходимы для устройства многоступенчатого стеклянного потолка, мешающего идиотам просочиться в курилку», на этот раз он решил изменить себе и оскорбил заодно всех животных, «что сообща источают больше зловония, чем одна Эллен Дедженерис».
Отдадим ему должное – он не только не спрятался за спинами у оппонентов оскорбляемых, как до него поступали все и всегда, но поступил ровно наоборот: всыпал перцу этой неженке Земле – «кому слипшейся космической грязи, который, как совсем недавно выяснилось, люто ненавидит любые углеродосодержащие формы жизни».
А чтобы «зловредной толстухе» не было одиноко, он включил в список оскорбляемых луну, солнце и «прочий беспорядочно раскиданный по небу флюоресцентный мусор», точно также, общим списком и оскорбив их – ибо слишком уж велика была вероятность, что увлекшись гигантоманией он мог упустить из виду «всех этих тошнотных слизистых дерьмолиз… в смысле, микрофлору», напрочь забыв о роли, которую приписывают ей те, в кого вся эта скользкая мелюзга в итоге и выродилась – «краснозадые павианообразные эволюционисты».
Зато после того, как автор посвятил «наглой шушере» целый абзац, ему осталось лишь выкрутить колесико до упора и размазать по предметному стеклу атомы и нейтрино, «мнительных проныр, чья роль в публичном дискурсе была столь незаслуженно раздута после одного единственного, в меру меткого бомбометания, на которое всем давным-давно начхать».
Что ж, скажем сразу – со всеми своими задачами автор справился превосходно! Настолько, что оскорбились сразу все и за всех: мужчины оскорбились за детей, дети – за женщин, женщины – за веганов, веганы – за животных. И все они, включая чуть было не забытые им растения, «которым сидеть бы, да помалкивать в тряпочку на своих навозных грядках»; включая даже Эллен Дедженерис, «которой навряд ли за всю ее тупую жизнь говорили что-либо более лестное» – все они почему-то вдруг решили оскорбиться за его нападки на транс-людей.
Несмотря на то, что нападки эти не помешали оценить сей труд совсем уже за иные (без кавычек) достоинства (без кавычек) тем немногим, кто за деревьями все же разглядели маковую, так сказать, делянку, участь книги была незавидна. После вступления в силу сорока девяти судебных запретов (по числу штатов США минус Техас, жители которого книг не читают, зато имеют на все свою собственную точку зрения), она исчезла с полок и стала библиографической редкостью; автор же был вынужден скрываться из-за многочисленных угроз со стороны оскорбленных им меньшинств (с кавычками).
Старожилы Чукотки по сей день вспоминают загадочного иностранца, который время от времени врывался в хижины промысловиков тюленины, требовал настоянного на ягеле спирту, песцового жиру и немедленной встречи с «Aliná Kabaeffá». Ни разу так и не получив желаемого, он исчезал в суровой полярной ночи за считанные минуты до приезда соответствующих служб.
Его долго не могли изловить; а когда капкан захлопнулся (медвежьи капканы не раз доказывали свою замечательную эффективность даже против самого опасного хищника на земле – амурского тигра), выяснилось, что на русский Север он попал прямиком с американского юга и что он стал первым, кто сумел вплавь преодолеть расстояние между Аляской и Островами Гвоздева, подгоняемый кашалотами-людоедами и страстным желанием отомстить своим жестоким преследователям.
“ …Kakim escho koshalotam, you f.. assholes?! Kvirpersonam, stupid, kvirpersonam!!!” – орал он, поражая своим необузданным темпераментом приютивших его невозмутимых оленеводов.
Под их же руководством, движимый все тем же чувством мести, автор попытался освоить трудный русский язык. Удалось ли ему в этом преуспеть? Вот об этом мы с вами и узнаем, прочитав его собственный перевод своего романа с английского. Итак, встречайте – «Это».
Ведь с этого все и начнется? А может, не с этого? А может, с чего-нибудь другого, чего-нибудь, что давно уже началось, или начинается прямо сейчас, причем начинается чем-то таким, о чем мы вообще ни сном, ни духом? А почему бы просто не взять, и честно не признаться: с чего бы эта заварушка ни началась, нам с вами о ней неизвестно больше ничего определенного?
Да и с какой вообще стати мы лезем к вам с этими нашими «мы» и «нам с вами», если никто из вас, милые мои, даже в самых общих чертах не представляет, о какой заварушке идет речь, а единственное имя на обложке этой книги, да к тому же еще и содержащее до нелепости очевидную аллюзию на брутального средневекового пиромана, намекает на то, что проблем с идентичностью и множественностью у ее автора вроде как и быть-то не должно?
И почему мы упорно продолжаем талдычить это «мы», сделав это еще раз буквально секунду спустя после того, как сами же себя в этом и уличили? Ведь теперь даже у самых доверчивых читателей может возникнуть опрометчивое впечатление, что злоупотребление множественными формами – не говоря уже о некоторых вольностях в обращении с временами – просто жалкая попытка автора свалить вину за это неведение на них, только и всего!
Так попробуем же сразу искоренить едва взошедшие плевелы подозрительности и недоверия, мешающие и вам, и нам узреть свет истины: да,
Хотя мой издатель Рональд и предупредил меня, что после такого признания его твиттер наводнят гневные послания от безгрешных любителей бросаться камнями, которые в ретроспективном океане причин и следствий чувствуют себя столь же непринужденно, как Иона в китовьем чреве, я все же не очень-то переживаю на сей счет. Почему-то мне кажется, что не найдя подходящего камня в своей клинике для принудительного избавления от алкогольной и наркотической зависимости, эти кретины и сами вряд ли докопаются до подлинной причины всех причин: то ли это Господь, отделяя твердь от воды, не позаботился снабдить ее достаточным количеством мелких осколков скальной породы, то ли дурные гены папаши-пьяницы лишили их шанса расширить ареал поиска.
А раз автор не видит смысла изливать душу перед жалкой кучкой торчков и алкашей, так не все ли равно, с чего он начнет свое повествование? Да хоть бы даже и с того самого, лет эдак тысячу назад поросшего густым фиолетовым мхом клише с кинотеатром и медленно гаснущим в нем светом. И если вы вправду хотите, чтобы дело наконец сдвинулось с мертвой точки, я настоятельно рекомендую вам перестать всюду совать свой длинный сопливый нос, закрыть глаза и просто представить, как…
«…
М-даа… Сам уже вижу, что пока все это слишком похоже на рекламу какого-нибудь чудодейственного йогурта, который с гарантией избавит вас от ваших гадких кишечных газов. И пока вы не услышали ничего о том, как же, мол, замечательно иметь домик в деревне, и не достали свой любимый «сорок пятый», чтобы решительно оспорить это утверждение – пусть и бесспорное само по себе, но после серии последних американских выборов вдруг приобретшее отчетливо иронический подтекст – может, я еще успею вам сказать, что женщина – это моя… ну, допустим, тетя, тетя Джулия; как зовут собаку, вы уже знаете; но вот с пацаном… Проклятье! Не успел!
А ведь еще немного терпения, и вы бы поняли, что никто тут и не пытался посягнуть на священную монополию ваших обожаемых сфинктеральных паразитов обстряпывать свои грязные делишки. Эта история вовсе не о йогурте – и уж тем более она не о детках с собачками.
Ну, вы поняли, о чем я. Не одна из тех, где невыносимо слащавый голос за кадром во всех тошнотворных подробностях поведает вам о трогательных детских открытиях, которые в будущем помогут мелким засранцам избежать маниакально-депрессивного синдрома и ежеутренней пинты теплого пива с таблеткой «Золофта» вприкуску. Нет! Здесь повествуется о настоящих мужчинах, крепких ребятах, которым злодейка-судьба отвешивает здоровенный тумачище – но эти молодцы под воздействием приданного импульса только ускоряются, обгоняют ее на круг и сами устраивают этой твари хорошенькую головомойку. То есть, как вы уже наверняка догадались, речь пойдет обо мне.
Учтите еще вот что: вам от меня так запросто не отделаться, а ваше удостоверение члена Стрелковой ассоциации штата Коннектикут можете засунуть себе сами знаете куда. Никогда не забывайте о том, что сказал однажды Скотт Фицджеральд: «Обязанное быть рассказанным будет рассказано неизбежно; а если это кому-нибудь не по душе – пускай прямо сейчас мне об этом скажет, я не обижусь!»
Ох уж этот старый добрый Улыбчивый Скотти, как мы тогда его называли за глаза, который унаследовал от своего великого тезки маниакальную страсть к занудным историям – в основном про всякие неприятности, случавшиеся с теми, кто уделял слишком много внимания его торчащим в разные стороны зубам, но начисто игнорировал его огромные (для его тринадцати) кулаки.
И не думайте, что теперь я пытаюсь вас запугать. Хотя невероятная история, произошедшая со мной ровно семнадцать лет и два месяца спустя после описываемых здесь событий, и заслуживает того, чтобы вы сами, добровольно, без принуждения и насилия захотели узнать все подробности, вы можете делать, что пожелаете. Разве под тем видео с лебедем, который прикармливает карпов похлеще Криса Хемсворта, уже хватает ваших рыдающих от умиления рожиц, чтобы он мог преспокойно позволить себе обзавестись собственным рыбным рестораном и навсегда избавиться от домогательств очередного орнитолога-дилетанта?
Я правда отчего-то все продолжаю верить, что хотя бы у мизерной части из вас отсутствуют скрытые или явные признаки необратимых психопатических девиаций – и это несмотря на стремительно множащиеся доказательства обратного! Но даже если вы и относите себя к числу таких выпендрежников, то не кажется ли вам, что эту вашу манеру набрасываться на людей и визжать, настаивая на своей исчезающе-маловероятной вменяемости, консилиум сочтет отнюдь не идеальной тактикой?
Наоборот, быть может вам стоит внять совету любого из тех малолетних сетевых браминов в трехсотдолларовых леггинсах и сделать ровно то, за что вы сами только что пытались навесить на шею автора целую гирлянду из собачьих голов – а именно повернуться лицом к своему альтер-эго, этому облезлому, меланхоличному, трусливому, раздираемому противоречиями, снедаемому беспричинной неудовлетворенностью истеричному ничтожеству, этой скорбной, плешивой, смердящей, покрытой гноящейся коростой, истязающей себя немотивированным самобичеванием тошнотворной горгулье, и задать ей тот самый-распресамый, архинаиглавнейший вопрос: «Объясни-ка, чучело: на кой черт ты уговорило меня выложить мои последние двенадцать с полтиной за самый дешевый вариант этой книги в мягкой обложке? Насколько удачна эта
Ну что же, ответ на него вы совсем скоро узнаете. Но не раньше, чем в моем внутреннем рекурсивном кинотеатре перестанут крутить этот маленький дурацкий флешбэк – иначе вы ни в жизнь не разберетесь, что там к чему, ясно?
Короче: малец, то есть я, подходит, в смысле подхожу к реке, и ставлю корабль на воду. Он плывет некоторое время по течению, затем цепляется за водоросли и замирает на месте. Я пытаюсь этот корабль освободить, кидая в него камешки, но он уже слишком далеко от берега. А тетя Джулия, значит, и говорит:
– Я думаю, тут нужен ветер. Давайте подуем!
Я, естественно, начинаю дуть изо всех сил, но ничего не получается. Тетя Джулия хитро так улыбается и продолжает:
– Ну, раз ветер нам не помог, тогда…
Так, стоп. Хватит с вас пока. Добавлю только одно: пусть в это и очень непросто поверить, но именно здесь, на берегу реки Джеймс в Вирджинии, и прямо в этот самый момент произошло нечто ужасное, нечто такое, что и привело к череде тех самых, знаменитых, леденящих кровь событий, которые описываются на страницах этой – и не только этой, но многих, мно-о-огих… нет, не так…
Ну что, сосунки? Вам уже стало страшно?
На пороге моей крошечной манхэттенской квартирки стоял тощий, всклокоченный, красноглазый субъект в плаще, и бессмысленно таращась на меня в упор, продолжал давить на кнопку звонка.
– Отпусти, – сказал я ему, морщась от пронзительного визга, который по мнению маркетологов «Дженерал Электрик» не отличен от утренней соловьиной трели, – дверь давно открыта.
Субъект отпустил, молча протянул мне мятый конверт и смылся. Несколько минут я боролся с непреодолимым желанием разорвать письмо, не читая, потому что у меня вдруг появилось ясное предчувствие – нет, скорее, даже убежденность, что после знакомства с содержимым моя жизнь изменится навсегда – а главное, бог его знает, как именно.
Победило любопытство, и вскрыв конверт, на котором не значилось ни моего адреса, ни адреса отправителя, я достал небольшой лист дорогой розоватой бумаги с напечатанным на нем коротким текстом, визитную карточку некоего мистера Келли – «эсквайра», и еще один конверт поменьше, скрепленный сургучной печатью с изображением головы святого Иоанна. Я начал с записки:
Отложив записку, я закрыл глаза и глубоко задумался. Размышлял я о вещах, вроде бы напрямую к делу не относящихся – например о том, насколько же всяким отвратным типам вроде Хамфри Боггарта было проще, чем мне сейчас! Брови домиком, пачка-другая «Честерфилда» без фильтра и Генри Манчини с командой скрипичных виртуозов, до времени притаившихся в спальне – много ли ему было надо, чтобы подобающим образом отреагировать на печальные новости?
А как мне надлежало излить свою скорбь, если никакой скорби я не чувствовал? С момента нашей последней встречи с тетей прошло пятнадцать лет, и я ее почти не помнил. Придя к таким печальным выводам, я открыл второй конверт и достал письмо, написанное от руки:
Я посидел еще некоторое время с закрытыми глаза, пытаясь справиться с приступами тошноты. Следовало как можно скорее ответить на три вопроса. Прежде всего: кто, черт побери, такая Лидия? Тетя взяла меня к себе после смерти моих родителей, когда мне было три, так? Затем я прожил у нее семь с половиной лет, о которых мало что помнил, кроме одного: я определенно был ее единственным живым родственником!
Далее: кто такой отец О’Брайен, который, как следовало из прочитанного, должен будет сыграть решающую роль в возможном обретении мною столь вожделенного статуса яппи? И, наконец, третье: а почему это меня тошнит?
Впрочем, ответ на последний вопрос показался мне очевидным. Это был страх, хотя страх, надо сказать, весьма труднообъяснимый. Нельзя же было всерьез подумать, что тетка и в самом деле не свихнулась, раз понаписала такое! Однако страх тоже может стать прекрасным советчиком, особенно, если вы собираетесь выкинуть что-нибудь идиотское.
«Что же тебя смущает? – спросил я сам у себя, – опять любопытство?» И сам же себе ответил: «К дьяволу – любопытство! Это жадность, дружище, и я намерен заполучить мои денежки!»
А вот это было уже кое-что, потому что жадность, в отличие от страха – простое, ясное и рациональное чувство, прочная основа, на которой можно было выстроить стратегию дальнейших действий. Но Трусливый Джо не сдавался: «Хороши же мы с тобой будем, если из-за нелепых фантазий сумасшедшей женщины начнем преследовать кого-то, с кем мы даже не знакомы, дабы убедить кого-то, кому не были представлены, в каком-то шизофреническом бреде!» А Джо Жадина решительно его перебил: «Заткнись, сопляк! Может, тетка и была с приветом, но
И вот тут-то мне придется немного подпортить настроение моему дорогому читателю, готовому самонадеянно устремиться вслед за мной в погоню за миллионами покойной тетушки. Да-да, тебе, мой друг – и не надо тут недоуменно вертеть головой, ибо я смотрю сейчас прямо на тебя, несчастного вуайериста, мечтающего прокатится вместе со мной после предполагаемого получения мною жирного чека на шикарной яхте с красоткой в бикини. Тебя, мусолящего страницы моей книги своими влажными пухлыми пальчиками в нетерпеливом ожидании волшебного момента, когда бикини будет сброшено, и красотка удобно расположится на моем лице, обхватив своими нежными губками мой трепещущий от сладкой неги…
Эге-гей, друг мой, не так быстро! Спрячь-ка лучше пока свою мерзкую дрочильную помпу, больной ты сукин сын, поскольку тогда еще было совершенно непонятно, стоило ли мне срываться в Вирджинию за неделю до моей свадьбы именно с такой вот красоткой, у которой, скажу вам по большому секрету, стояла на приколе в Хэмптоне именно такая шикарная яхта! Поэтому вместо описания моих грядущих развлечений я собираюсь поделиться с тобой, жалкий извращенец, своими страхами, сомнениями, и даже — о боги! — смутными детскими воспоминаниями…
«Отчего же смутными, Джо, – спросят меня те две-три странноватые, чрезмерно любознательные личности, которые до сих пор не захлопнули в негодовании мою книжку и не выкинули ее на помойку, – отчего же смутными, если прошло всего-то пятнадцать лет?» И я отвечу: ну неужели вам самим не ясно, отчего? Зачем вы лезете ко мне со своими тупыми вопросами? Ну хорошо, объясню, раз уж вам интересно:
Вообще-то детские годы любого нормального человека тесно связаны с чередой болезненных, запредельно-интенсивных переживаний, воспоминания о которых сразу сорвали бы нас с катушек и отравили бы жизнь доктору П. Э. Лефковичу, Маунт-Киски, штат Нью-Йорк, специализирующемуся на лечении истерических психозов, не будь эти воспоминания намертво похоронены где-то глубоко внутри нас.
Некоторые умники, правда, утверждают совершенно обратное: мол, не запихай мы в подсознание кучу травмирующей нас ерунды, то стали бы все, как один, румяными жизнерадостными молодцами, бросающими мяч на тысячу ярдов, и лениво попивающими мартини, пока слуги ищут его среди секвой, растущих прямо у нас на участке. Да вот только вряд ли хоть кто-нибудь из этих демагогов смог бы легко ужиться с воспоминаниями вроде нижеследующих, не развлекаясь при этом вырезанием куском ржавой трубы свастик на своих собственных щеках:
Вы неподвижно лежите за деревом в лесу, прячась от Дункана и его дружков, и вдруг вам на голову прыгает белка; вы невольно вскрикиваете, обнаружив себя, и одновременно испустив все содержимое мочевого пузыря прямо в ваш любимый «Ливайс», который шили не для всяких там слабаков, а для ровных пацанов, о чем во весь голос объявляет Дункан, вытаскивая вас на поляну, где собрался весь ваш класс, и все присутствующие, в особенности девочки, покатываются со смеху, тыча пальцами в ваши мокрые штаны, пока, наконец, одна из них, та самая, в которую вы уже пару лет как безнадежно влюблены, сжалившись, не уводит вас к себе домой, чтобы вы могли постирать штаны и принять душ, и пока вы, стоя голым у нее в ванной и дрожа от ярости и унижения роетесь на полке для лекарств ее родителей, надеясь создать адскую смесь, которая вызовет мгновенную, но, предпочтительно, мучительную смерть, вдруг входит она, скидывает с себя всю одежду и нежно обнимает вас, но вы, вместо того, чтобы целиком отдаться новым и неожиданным для вас ощущениям, поглощены резкой болью, исходящей из области вашего уха, за которое крепко держится заскорузлой плотницкой ручищей внезапно появившийся на пороге ванной комнаты ее отец, и т.д., и т.п…
Не факт, что все описанное, кхе-кхе, случилось и в моей жизни, но, наверное, что-то подобное испытать мне все-таки пришлось, поскольку практически ничего из того, что происходило со мной до десяти я не помнил (кроме нескольких мелочей вроде имени моей учительницы в начальной школе – миссис Гэвино).
Мои отец и мать погибли в автомобильной аварии, когда мне было три года1, но ваши попытки придать своим самодовольным физиономиям выражение фальшивой скорби по несчастному сиротке Джо лишены смысла хотя бы потому, что родителей я тоже не помнил.
Вы, тем не менее, наверняка изнываете от желания поделится своей убежденностью в том, что они прямо сейчас наблюдают за мной с небес, и, разумеется, непременно мною гордятся. Но лично мне нравится думать – вернее сказать, нравилось – что если эти ублюдки и попали в рай, то лучше бы они понаблюдали оттуда за занятиями на муниципальных курсах вождения, дабы удостовериться в существовании безопасных способов попасть из пункта «А» в пункт «В», не подвергая риску ни свои, ни чужие жизни.
Я ведь, да будет вам известно, тоже находился в той машине, и только чудом остался цел и невредим – но полагаю, что близкое знакомство с содержимым их черепных коробок вряд ли благотворно отразилось на последовательности моих решений, которые лишь по чистой случайности не привели меня к тому, чтобы отправиться в Калифорнию и вышибить мозги Питу Дэвидсону, сочтя его одетой в человеческую кожу гигантской канарейкой-людоедом.
Заметьте, что очередная оговорка с настоящим и прошедшим опять же была умышленной, поэтому давайте считать, что все, чем я делюсь на страницах моей книги относится (относилось) к тому Джо, герою мифов, мадригалов и мемов – уподобим его наливающейся соком виноградной лозе – а вовсе не к теперешнему, как следует выдержанному в дубовых бочках тяжелейших невзгод и выдающихся побед, с едва заметным оттенком утонченной скорби и величественной мудрости в послевкусии.
Про нынешнего Джо не будет сказано более ни слова, потому что вряд ли бы вы обрадовались, если бы я просто выложил здесь описание текущего положения вещей, убив интригу этого повествования. Мне вовсе не улыбается получить коллективный иск с требованием вернуть каждому из вас, дорогие мои, по двенадцать с половиной баксов. Разумеется, все это не касается извращенца, (который, подозреваю, все-таки остался с нами, чтобы по своей гнусной привычке продолжать подглядывать) – поскольку уж он-то (последний спойлер) точно получил бы искомое удовлетворение!
Итак, как выяснилось впоследствии из копии полицейского отчета, который я нашел в своем личном деле, выкраденном мной при побеге из католической школы в четырнадцатилетнем возрасте, полиция обнаружила меня в супермаркете спустя сутки после аварии (дело было в Денвере, где я родился), на мне не было ни царапины, и я сидел на полу, впившись зубами в кусок сырого стейка, позаимствованного мною с прилавка. Никто не знал, где я провел эти сутки. Единственной моей живой родственницей была тетя Джулия, сводная сестра отца, незамужняя и бездетная, которая и взяла меня к себе.
Как уже упоминалось, саму тетю я помнил довольно плохо, соответственно, о подробностях моего воспитания ею и говорить не приходится. О его результатах можно смело судить хотя бы по тому, что мои очевидные криминальные наклонности за те десять с лишком лет, которые разделяли кражу мяса и моего личного дела, так и остались при мне.
Она жила в небольшом вирджинском городке, в громадном каменном доме на берегу реки Джеймс, была очень набожной католичкой и обладала весьма крупным состоянием, об источнике которого мне ничего не было известно. Я отчетливо помнил лишь общее впечатление доброты и глубины, которое она производила на всех, кто ее знал.
Однако, в моих воспоминаниях о тех годах всегда присутствовала одна загвоздка, которая, честно говоря, до сих пор пугает меня до чертиков: сколько бы я ни пытался вспомнить что-либо еще, относящееся к моей жизни в Клермонте, я будто упирался в стену, из-за которой сочился мутный туман страха и безумия – и проникнуть за эту стену я не мог, несмотря на все мои старания!
Вам может казаться, что я немного преувеличиваю. Да что уж там – вы можете даже подумать, что сейчас я вам откровенно вру (вот ведь занимательный оксюморон!) Но можете не сомневаться: если бы я тогда мог выбирать – поехать в Клермонт, или попытаться аргументированно убедить всех обрезанных жителей Уильямсбурга отведать лестерширского свиного пирога на пасху, то маца там давно уже продавалась бы только в аптеках по пол унции на руки и только с письменного разрешения ребе Мойше Шлиссельбаума!
Не прошло и сорока минут, как я и моя сотрудница Кэти, симпатичная долговязая девица, подъехали на ее стареньком открытом зеленом «Мустанге» к одному зданию на Тридцать седьмой Западной в Нью-Йорке – ну, вы его знаете, там еще над входом висит такой здоровенный бургер с отгрызенным боком.
Предположу, что насчет Кэти у вас, максималистов, сразу же возникли тысячи разнообразнейших вопросов вроде: «А большие ли у нее (…), Джо?» Ну так вот вам мой ответ: если бы ее (…) вдруг стали больше, вы бы, наверное, захотели вернуть все обратно; но будь они хоть чуточку меньше, то она не получила бы от меня эту работу, компренде?
Отмечу, что стыдливые троеточия, да к тому же еще и забранные ханжескими скобками, появились здесь по настоянию моего издателя Рональда вместо слова, пользующегося столь заслуженной популярностью среди самых моих маленьких читателей – и только потому, что он надеялся избежать присвоения этой книге возрастных ограничений в некоторых юго-восточных штатах. А то, что мой придирчивый цензор оставил без внимания употребление этого же слова во всех без исключения остальных пятидесяти четырех главах данного манускрипта, объясняется весьма просто – этот зануда почему-то уверен, что ни один ребенок не осилит и дюжины его страниц!
Но давайте снова вернемся к моей помощнице. Она, как я уже сказал, симпатичная и долговязая. Я вовсе не утверждаю, что росту в ней восемь футов – долговязая она по сравнению со мн… Ах ты ж… Да, здесь вы меня поймали! Ну то есть вот так запросто, с помощью всяких штучек вам удалось вырвать у меня одно нелегкое признание: кое-кого никогда бы не взяли играть за «Никс», и то, что этот кое-кто еще ни разу в жизни не играл в баскетбол тут вовсе не главная проблема. Что, довольны? Могу я уже наконец продолжать?!
Когда мы припарковались у входа, дверь машины для Кэти открыл парень, одетый в поролоновый костюм чизбургера. Веганшу Кэти слегка передернуло.
– Спасибо, друг! – сказал я, и засунул пятерку между слоями сыра и латука.
– Знаешь, а я ведь заметила, что ты дал ему больше, чем я получила от тебя за последние три месяца, – проворчала Кэти, когда мы шли ко входу.
– Так тебе нужны были только мои денежки? А я-то был уверен, что ты просто сгораешь от порочной страсти к своему юному и прекрасному боссу!
– Скорее к трехфунтовой банке со свежим дерьмом я сгораю от страсти, чем…
И все в таком духе. Не знаю, обратили ли вы внимание на то, что Кэти обращалась ко мне немного не так, как предписывает корпоративный кодекс хороших манер? И у вас наверняка вертятся всякие грязные мыслишки по этому поводу? Ну признайтесь – вы уже предвкушаете иск на двести миллионов, поданный против Джозефа Стоуна, воротилы нью-йоркского рекламного бизнеса, за сексуальный буллинг?
Черта с два вы угадали! У нас с Кэти чисто деловые отношения – особенно в последнее время. Просто все те три года, в течение которых мое рекламное агентство «Стоун&Стоун Инкорпорейтед» влачило свое жалкое существование, мы, в основном, занимались рекламой собачьих ошейников против блох, мазей от вшей, ну и всякого такого. А это не могло не отразиться на уровне доходов младшего персонала компании. «На-ка, выкуси!»© Большая, к слову, творческая удача.
Дверь в здание для нас услужливо открыл парень в костюме картошки-фри. Его голова, торчавшая меж толстых желтых палок, казалась там лишней. Я полез было в карман.
– Если мистер Картошка получит наши последние пять баксов, я сразу же уволюсь, – решительно заявила Кэти.
– Девочка, сегодня мы станем богаче черта, и я пытаюсь помогать людям, которым в жизни пока еще не улыбнулась удача! Парень выглядит смехотворно, – ответил я, пряча, однако, деньги в карман.
– Если все, что происходило до сих пор, считать удачей, тогда помереть от червей в печенке – это так, мелкое недоразумение… Слушай, а почему я опять заплатила за бензин? А кто на прошлой неделе…
– Ради бога, уймись, женщина! «Терпение – королева добродетелей», сказал этот, как его… А у мужика, между прочим, даже штанов не было, – раздраженно ответил я, потому как далеко не все, что моя низкооплачиваемая сотрудница извлекала из своей овощерезки, я был готов терпеливо выслушивать.
Остановившись в центре холла, мы зачарованно уставились на свисающую с потолка инсталляцию, изображавшую битву из «Звездных войн», в которой космолетчики Республики на гамбургерах уничтожали корабль Империи струями кетчупа и майонеза.
– Мне почему-то всегда нравился Темный Лорд, – сказал я, принюхиваясь к воздуху. – Кстати, ты тоже чувствуешь этот запах?
– Запах супа из пенопластовых стаканов? Это от меня. Ничего другого не ела с тех пор, как ты меня нанял, босс!
И в этом была вся Кэти. Пессимизм, сарказм, недоверие… А чего, спрашивается, еще можно ожидать от девушки, для которой съесть яйцо – почти то же самое, что откусить голову у младенца Иисуса на глазах Святого семейства?
– По мне, так тянет бывшими президентами-расистами, любовь моя. Не пора ли посадить этих мерзавцев под замок в нашем банке?
К нам подошел человек в «Бриони»:
– До назначенного времени осталось четыре минуты! Мистер Мак-Даггл уже направился в переговорную! – возмущенно прокудахтал он.
Мы поднялись на сорок седьмой этаж, и, пройдя сквозь несколько линий обороны из секретарш разной степени сногсшибательности, вошли в комнатушку размером чуть поболее Центрального вокзала. Там нас уже в нетерпении поджидала целая толпа персонажей, сошедших со страниц «Ванити Фейр»[2], которые что-то злобно пищали и всем своим видом демонстрировали различные эмоции по поводу нашего едва не состоявшегося опоздания.
– О, да ведь к нам пожаловал сам мистер Стоун, собственной персоной! Надеюсь, сэр, ваша фантазия даст фору вашей пунктуальности?
Произнес это седовласый мужчина лет шестидесяти пяти. В его наружности не было больше ничего примечательного, если, конечно, не обращать внимания на то, что его тело едва умещалось в самом крупном из когда-либо виденных мною кресел. Это и был Жиртрест Мак-Даггл – тот самый, чьи бургеры, согласно прошлогоднему отчету ВОЗ, сделали геномы человека и домашней свиньи схожими на 99,97%.
Вы, конечно, тут же спросите: а каким образом парню вроде меня удалось привлечь внимание этого великого человека, могущественного чародея, способного за какой-нибудь месяц превратить любого американского гражданина в поросенка? Да очень просто! Мне помогли талант, упорство, трудолюбие, несгибаемая воля, целеустремленность и вера в себя! Ну, и совсем еще немного то, что пару месяцев назад Кэти – которая, как уже упоминалось, была вполне себе милашкой – особенно, когда помалкивала – склеила в баре сынка жиртреста, тридцати шестилетнего Мак-Даггла Джуниора. Очень скоро малыш уже бегал за Кэти, как привязанный, и давился вареными листьями, которыми та его пичкала.
Все, кроме их негрузоподъемного босса продолжали стоять, видимо намекая, что отпущенные мне полторы минуты их драгоценного времени очень скоро истекут. Ха, они пока еще не понимали, с кем связались! Френки Кауффман тоже сначала думал, что сделает мне большое одолжение, позволив нарисовать на своей тележке сосиску, поливающую саму себя горчицей; а в результате он теперь продает втрое больше хот-догов, чем кто-либо другой на углу сороковой и Бродвея! Я, не спеша, повесил на доску листы с презентацией, которые принес с собой, и взгромоздился на их шикарный ореховый стол.
– Короче, ребята, я долго думал, и наконец понял, в чем ваша проблема: вы продаете смерть! Смерть от холестерина, запора, ожирения…
По складкам жира на непроницаемом лице Мак-Даггла пробежала легкая волна ряби.
– Что бы ответил любой другой на моем месте, когда вы пришли ко мне и умоляли помочь хоть кому-нибудь это втулить? Ну конечно же: «Отправляйтесь в ад, подонки!» Но вам повезло, потому что я – профессионал. И послушайтесь моего совета – ни в коем случае не просите людей купить эту пакость – заставьте их драться за нее!
Я спрыгнул со стола и подбежал к доске.
– Представьте: забегаловка «Мак-Дагглс»; к стойке тянется длинная очередь ну о-очень голодных людей; настолько голодных, что они готовы сожрать все, что угодно… не знаю… попугая; ботинок; гвозди; полицейского; Гранд каньон…
– Я понял, мистер Стоун. Что угодно – даже мои бургеры. Дальше? – резко прервал меня толстяк.
Я отодрал и бросил на пол первый рисунок.
– А дальше парень за стойкой, весь в мыле, поднимает гамбургер и говорит: «Это последний!» Женщина, стоящая первой, очень спокойно достает электрошокер. Чувствуется, что она подготовилась. Затемнение. За кадром слышится звон бьющегося стекла, вой сирен, звуки ударов в лицо, вопли, автоматные очереди… Далее мы видим титры: «Мак Дагглз! Ешь быстрее!»
Я умолк. Возникла пауза. Все уставились на жиртреста. После томительного ожидания туша пророкотала:
– Неужели это всё, мистер Стоун?
– Вам мало? Ладненько. А как вам такое: из дома выходит белый паренек – один из тех, кто сразу хлопнется в обморок, если найдет в своей капустной лазанье кусок бекона – томно заводит свою «Теслу» и опускает глаза, чтобы потупить в «Инсту». Машина срывается с места и несется куда-то с дикой скоростью! То же самое происходит с черной девчулей с дредами, потом у нас идет Индокитай, потом, опционально, Мексика – они обычно не в претензии. А дальше мы видим кадры с полицейского вертолета: куча «Тесл» гонятся по шоссе за грузовичком «Мак Дагглс»! Титры: «Мак Дагглс! Ешь быстрее!» Еще? Вот вам еще: Гронк[3] заносит в тачдаун бургер, вот-вот запихнет его в свою пасть, на заднем плане «Рэмсы» хнычут, как мелкие сучки! Или вот: мы видим Ди Каприо, который собирается сожрать бургер; камера отъезжает и захватывает медведя, который тоже собирается сожрать этот бургер, и только потом Ди Каприо! «Ешь быстрее!»
Я срывал и срывал один лист за другим, пока все они не остались лежать на полу. Выслушав меня, толстый опять надолго умолк. Я подождал некоторое время, и совсем уже собрался было разлечься на столе, как вдруг снова раздался замогильный голос:
– А знаете, что, мистер Стоун? С вами, пожалуй, будет интересно иметь дело. Я готов это купить.
Я не поверил своим ушам:
– Серьезно?
Да, детка! Да! Язычник и нечестивец Джо Стоун пришел, увидел и победил Его Свиноподобие Отца Мак-Хряккла в его собственном храме Священного Блистающего Жира! Все звезды хип-хопа и соула собрались в моей голове, чтобы исполнить победный танец, и Рианна, медленно и сладострастно снимая с себя…
– Серьезно. Нам с вами осталось уладить одну небольшую формальность.
Мак-Даггл поднял крышку с блюда, стоящего рядом с ним. Попробуйте-ка угадать, что там было?
– Не желаете ли подкрепиться?
– Я?
– Да. Конкретно вы.
– Издеваетесь? Я только с липосакции – переборщил с бодипозитивом. Лучше пойду и займусь чем-нибудь поумнее – напьюсь растворителя, или повешусь, или…
Ситуацию спасла моя верная помощница.
– А можно, я съем? – пролепетала она.
Ну что тут скажешь, друзья мои… Много мне пришлось повидать всяких мерзостей в жизни, но воспоминание о Кэти, с остекленевшим взором поедающей бургер, и по сию пору вызывает у меня неконтролируемые приступы тошноты!
Для того, чтобы ящик крепкого аббатского эля оказался на крыше небоскреба на Тридцать пятой улице, в котором располагается штаб-квартира «Общества защиты прав ЛГБТ», мне сперва пришлось основательно поработать пальцами и языком. Подделать квитанцию службы доставки большого труда не составило, но еще пятнадцать минут я убеждал охрану, что ни один гей или лесбиянка по моей вине сегодня не пострадает.
– Я угощаю! – царственно провозгласил я, открыв плечом дверь на мансардный этаж, где под ярким светом софитов мои друзья Стивен, Мэтт и Робби наносили последние мазки краски на изображение монструозной, анатомически достоверной вагины вокруг двустворчатой стеклянной двери и вывески со словами «Глубокая бездна».
Спустившись со стремянок и увидев пиво, чуваки удивленно забубнили:
– Бельгийское?! Черт, откуда у парня деньги?
– Да, как-то даже не по себе! Ну где он их мог взять, а? Тут какая-то тайна…
– Не спрашивайте, откуда они у него! Я отказываюсь это знать. Моя сестра до сих пор боится надевать кольцо, которое наш мальчик ей подарил – думает, что он снял его с мертвой женщины, – с милой улыбкой проворковал Робби.
– Тупицы! Я убиваю всего четыре типа людей: тех, кто носит одежду желтого цвета…
– Вот увидишь: сейчас зачем-то на пунктуацию перейдет…
– …тех, кому, в, каждом, пробеле, без, запятой, мерещится, подвох…
– Говорю тебе, бро: этого типа корежит от запятых, словно черта от кристингла…
– …тех, кто «берет» в кавычки расхожие выражения; а особенно тех, кто «походу» в изнасилованных производных предлогах видит остроумный субститут подобия, но не повод для кровавой резни…
– Ты понял, почему он не «взял» в кавычки слово «остроумный»?
– Потому что кавычки сделаны из запятых, а он ненавидит запятые?
– Короче, комрады: я заключил контракт…
Мэтт замахал руками:
– Ни слова больше! …М-м… подмышечный спрей «Миссис Снуффли»?
– И близко не валялось. Следующий!
– Корм для хомяков «Пако Вонючка»?Серия путеводителей по городу Бойзи, штат Айдахо? Мужские трусы «Коротышка Кармайкл»? – орали пацаны наперебой.
– Все мимо, болваны. Готовы? «Мак-Мать-Его-Да-а-а-гглз»! Бдыщь-бдыщь, пиу-пиу, лузерята!
Я победоносно подул на указательные пальцы, из которых струился воображаемый дымок. У мучачос отвисли челюсти.
– Врешь! Быть не может!
– Угум, ролики на телевидении, билборды…
– Чувак, как ты это сделал? Лови вайбы любви, брат! Тяни пятерню! Жжешь!
Мы расположились на шезлонгах перед входом в клуб. Держа в руках открытую бутылку, я начал свою тронную речь:
– Так, малявки, тишина! Хочу вам сказать кое-что. Вы знаете, что много лет я глубоко сидел в том самом месте, откуда двадцать три года назад, перепутав дорогу, появился на свет наш друг Стивен (невнятный гул одобрения). И вот теперь, когда в темноте впервые забрезжил светлый лучик надежды – что же я вижу, сэры? Кто надоумил вас, что клитор похож то ли на авокадо, то ли на рожу Харви Вайнштейна?
– Фу, чувак, это было так грубо! Мэтти же старался…
Здесь, наверное, пришла пора немного рассказать о моих друзьях. Которые, как вы сами потом убедитесь, сыграют в этой истории просто невероятно важную роль! Хотя еще правильнее будет сказать – не сыграют вообще никакой. И я им за это очень признателен. Почему, спросите вы? Да потому, что этих бестолковых оболтусов лучше держать подальше от любых историй, иначе эти истории превратились бы в нескончаемые вариации одного единственного сюжета, на котором основаны все без исключения ситкомы девяностых: несколько инфантильных дебилов навечно заперты в одной комнате, и любое их начинание заканчивается позорной неудачей под злорадный смех таких же дебильных зрителей.
Я познакомился со всеми тремя несколько лет назад на знаменитой «Задничной выставке» в галерее Робби в Сохо, куда я и сам тогда пристроил пару задниц (холст, масло). То было время смелых творческих экспериментов, основанных на моем живом – я бы даже сказал, всепоглощающем интересе к данной теме, и благодаря этому интересу я сильно сблизился с начинающим галеристом и двумя главными звездами выставки, художниками Мэттом и Стивеном.
Задницы, правда, в ту пору у них выходили совсем неубедительными, поскольку писали они их, основываясь на туманных, обрывочных воспоминаниях о предмете. Их бешеный юношеский темперамент, столь долго подавляемый зубными скобами, очками с толстыми линзами и строгими еврейскими мамашами, не позволял им продолжать спокойно сидеть у мольберта, когда натурщицы снимали трусы. Пацаны начинали распускать руки, а натурщицы начинали звонить в полицию.
Даже видавшие виды сыщики долго отказывались верить в то, на что они каждый раз натыкались в деле четырех юных постимпрессионистов. Хотя в нашем ремесле маскулинные типажи отсеиваются еще на этапе рисования фруктов, все трое подследственных оказались гетеросексуалами – включая меня, но исключая Стивена, который был девственником – другими словами, все еще числился подающим надежды проспектом без права претендовать на профессиональный контракт.
Когда-то давным-давно, в эпоху мрачного средневековья трех-пятилетней давности подобное единодушие в пределах любой отдельно взятой творческой группы еще могло быть оправдано тем, что прежде обвиняемые не пользовались должной свободой при выборе гендерных ролей; теперь же оно безоговорочно обрекало нас на тотальную обструкцию возмущенных коллег, строивших за нашими спинами подлые козни в редких паузах между обязательными для всех прочих участников индустрии гомосексуальными оргиями. Эта наша убежденность обосновывалась одним единственным – зато совершенно неопровержимым наблюдением: в двери наших мастерских отчего-то не ломились хищные толпы агентов, покупателей и меценатов!
Возможно, из-за того, что с натурщицами мне везло гораздо чаще, я быстро завоевал авторитет в этой компании. Мы вскладчину арендовали большую мастерскую над галереей Робби, где попытались развить ошеломительный успех «Задничной выставки», о которой, например, известнейший искусствовед Рон Циммер в своем обзоре в «Геральд» написал (честное слово):
Дальше речь шла о чем-то, не имеющим отношения к задницам, но это не мешало нам при каждом удобном случае с важным и загадочным видом ссылаться на «многочисленные восторженные рецензии в прессе».
Проблема, однако, так никуда и не исчезла, и парни продолжали злостно саботировать непримиримую борьбу всего прогрессивного человечества с нашими личными внутренними демонами, которые подозрительно смахивали на прилизанного франта в рубашке с поднятым воротником, салютующего бокалом мартини каждой входящей в бар красотке. Едва завидев обнаженных натурщиц, мои друзья по-прежнему забывали обо всем на свете и неслись по направлению к ним с выпученными глазами, размахивая руками и швыряя в разные стороны кисти и краски.
Поэтому, когда отец Робби, четырехзвездный генерал Бенджамин Марш, в очередной раз внеся за нас залог в суде, решил, что с него хватит, и отказался оплачивать свою долю ежемесячной арендной платы за мастерскую и галерею в двадцать четыре тысячи долларов, мы оказались на улице, поскольку тех восемнадцати долларов на четверых, что причитались с нас, не хватило бы даже на противозачаточные средства.
Снова попав в свою родную стихию, я наконец взялся за ум и основал рекламное агентство, о котором вы уже немного знаете. Что до пацанов, то они, окончательно лишившись доступа к живой натуре, предали наши высокие идеалы, и встав на позорный путь конформизма и штрейкбрехерства, покрыли стены одного ночного клуба в Челси изображениями собственных эрегированных гениталий. Справедливости ради следует сказать, что вышло это у них настолько удачно, что дела их тоже понемногу пошли в гору.
Проницательный читатель, наверное, уже и сам догадался, что изложенное выше появилось здесь не ради оправдания автора за его преступное соучастие в состоявшемся немедленно вслед за тем безобразнейшем диспуте. Оно, скорее, послужит скупым намеком на долгие годы тяжелейших нравственных испытаний поистине диккенсовского масштаба, которые ему пришлось претерпеть прежде, чем навсегда покинуть тесные пределы столь чуждого ему круга!
Но мы немного отвлеклись. Я продолжал:
– Джентльмены! Разве можно забыть те счастливые времена, когда вы и я, бок о бок и в поте лица своего возделывали казавшуюся нам бесплодной ниву генитально-прикладной живописи? Откровенно говоря, ранние этюды подавляющего большинства из присутствующих были полны прискорбных несовершенств – хотя в них и присутствовали некоторые черты, что отличают руку зрелого мастера от убогой мазни бесталанного неофита. Но уже тогда, с омерзением разглядывая ваши пестрые масляные шаржи я – провидел, я – волхвовал:
«Где-то там, – шептал я заветные слова, не осмеливаясь произнести их вслух, дабы не навлечь на всех нас лютую беду, – где-то там, в этих смрадных задничных пучинах, подобно сочной мякоти дуриана, снаружи покрытой грубой, дурно пахнущей кожурой, тихонько вызревает благоуханный плод, из семян которого со временем обязательно пробьются на свет первые ростки гражданского протеста против свирепой диктатуры транс-элит!
Не означает ли это, что близок и тот день, когда наши гордые штандарты взовьются над этой неприступной цитаделью, каждый дюйм которой обагрен кровью тех, кто с таким шокирующим легкомыслием соглашается откромсать себе столь вдохновенно воспетые нами части тела – во многом, если не исключительно из-за позорной привычки самоудовлетворяться, в буквальном смысле без конца тиская наладонные электрические сублиматы?»
– Браво! – восхитился Мэтт.
– С той поры минуло немало лет, и посеянные нами семена дали обильные всходы – увы, господа, но я говорю отнюдь не об этом диковинном настенном артефакте, который наш друг Стивен заносчиво назовет «долгожданным возвращением в лоно подлинного искусства». Речь, разумеется, идет о ваших великолепных пенисах! Сила, выразительность, невинное бесстыдство и одновременно дерзкий вызов, изобличающий насквозь прогнившую этическую доктрину социал-анархистов; неисчерпаемое многообразие мифологических и архетипических контекстов… и я бы еще добавил, безупречное владение мазком – добавил бы, если бы не опасался, что один низменный и пошлый ум – и здесь, конечно, я имею в виду нашего друга Стивена – может усмотреть с этом вовсе не подразумеваемую мною двусмысленность… Но, джентльмены! Должен вам сказать, что вот эта разверстая волосатая штуковина – это первый тревожный звоночек…
По рядам слушателей прокатилась волна возмущенного ропота.
– Нет уж, позвольте мне закончить! Вы свернули не туда! Прямые, ясные, лапидарные линии уступили место претенциозной замысловатости; причудливая выспренность нынче правят бал там, где раньше царили лаконизм и изысканная простота! Опомнитесь, господа; заклинаю, опомнитесь!
Обессиленный, я рухнул в шезлонг.
– Это было… божественно… – всхлипнул Мэтти.
Робби поднялся и провозгласил:
– Так, парни, теперь говорю я! Мы знаем Джо еще с тех пор, когда он мечтал сделать карьеру пассивного курильщика в китайских го-игральнях, чтобы подцепить саркому легких и отсудить у них четыре с половиной тысячи зеленых. И пускай этот нагло пользующийся своим шахтерским обаянием среднезападный фавненок был единственным из нас, кто, желая вкусить любви, хотя бы однажды не помышлял о рогипноле[4], но взгляните на него сейчас! Перед нами, между прочим, тот самый человек, который уже совсем скоро бесцеремонно сорвет свадебные покровы с изумительного тела моей сестры Стефании – и не окажется после этого на скамье подсудимых!
– Ну и зря. Эта ваша сестра не отличит Кандинского от кондитерской, – проворчал Мэтт, который лет пять назад совершил классическую ошибку новичка, и попытался из школьной лиги сразу перепрыгнуть в профи, подбивая клинья к Стеффи, – со всеми предсказуемыми трагическими последствиями.
– Не думайте, сэр, что голос крови способен заглушить мое возмущение по поводу грубого невежества этой особы. Помните мой грандиозный цикл батальных полотен из самого сердца Мидтауна, охваченного революцией?
– Тот, что был столь высоко оценен нашими собратьями по оружию?
– Тот самый. Так вот: она уверяла меня, что благодаря силе моего гения ей теперь ночами напролет будет сниться знаменитая конная статуя Марка Аврелия – вернее, один ее конкретный фрагмент…
– Полагаю, речь идет о лошадиной голове, что с дохристианских времен служила удобным насестом для нечистых апеннинских горлиц?
– Совершенно верно, сэр.
– Вы, дураки, просто не видели ее голой, – заметил я.
– Ну, я-то видел. И готов это доказать, – ответил Робби, вызывающе помахав у нас перед носом телефоном.
Мэтти сразу заволновался:
– Чувак, даю двадцатку! Хочу быть первым!
– Заметано! Так, где они…
– Мистеры, я не ослышался? Мне показалось, или вы вправду пытаетесь направить бурлящие денежные потоки в обход кармана автора этой фотосессии? Мои две трети на бочку, или сделки не будет! – заявил я.
– Бро-о… – с уважением протянул Робби, – у тебя стальная хватка… Шли еще фоток, будем делать бизнес!
– Лады. Но никакого хоум-видео – это категорически противоречит моим гражданским и художественным принципам… Вам, дети, просто не дано представить, каково это – быть с такой женщиной. Верите ли – иногда я чувствую себя, как тот чувак в костюме панды на вечеринке в доме Хью Хефнера…
Все принялись с вожделением стонать и подвывать, неприлично извиваясь.
– Друг, когда-нибудь криптографы Пентагона подберут ключи к твоим маленьким грязным чатикам, и наш военизированный папаша тебе яйца оторвет, – пропыхтел начинающий косеть Робби. – Стеффи вертит стариком, как новоорлеанская дева вертит картами Таро. Объясни, что ты тогда будешь делать? Я знал в колледже одного чувака, так у него…
– Поздно горевать. До свадьбы меньше недели.
Это были слова человека, мужественно смирившегося с последствиями выпавшего ему тяжкого жребия.
– Что-о-о? И ты ничего не сказал братьям-передвижникам?! – взбеленился Мэтт.
– Робби был в курсе.
– О, подлость и вероломство! Когда мальчишник? Что со стриптизершами? Мне необходимо посетить солярий! О-о!
– Господа! – снова взял слово Робби. – Думаю, даже наш друг Стивен не станет спорить, что стриптизерши – это malum necessarium[5]. От лица тех моих коллег, которые в пику критиканам тяготеют к строгим канонам неоклассицизма, добавлю, что хотя различным виброагрегатам дистанционного действия еще предстоит стать предметом отдельных дискуссий, но, разумеется, шипованные ошейники, бассейн со взбитыми сливками, съедобное нижнее… Что такое? Молчать!
– Позор! Долой! Так и сыплет латинскими словечками! – негодованию аудитории не было предела. – Вы-таки когда последний раз имели секс, дедуля? В восьмидесятых? Специально для вас вызовем медсестер-близняшек, с ног до головы обклеенных крестами из красной изоленты – пусть вставят вам катетер под Фила Коллинза!
– К порядку, господа, к порядку! Я всего лишь стремлюсь призвать вас к осмотрительности. Напоминаю: отец только и ждет повода, чтобы избавится от Джо! Запросто может послать шпиона, и уверяю вас: это точно будет морской пехотинец, переодетый в стриптизершу…
– Я, кстати, однажды имел coitus spurius[6] с морским пехотинцем, – вставил я. – Правда, он был жен…
– Прошу прощения, милейший, но сколько именно вы готовы поставить на то, что этот ваш так называемый «морской пехотинец» и вправду был женщиной?
– Пять… нет, пожалуй, три к одному. А что?
– То есть минимум один к трем, что наш морской пехотинец окажется щетинистым верзилой вот с та-а-акенным кадыком? А теперь представьте нас, одетых, как и полагается, нацистами и грудничками, отражающих яростные лобовые атаки перевозбужденного защитника отечества под аккомпанемент мерзких визгов нашего друга Стивена! Как вам
Лица пацанов озарились тициановским внутренним сиянием, что происходило всякий раз, когда нам удавалось выжать целую серию гомо-трансфобных панчлайнов из диалога, поначалу не казавшегося им хоть сколько-нибудь перспективным.
– А я не могу не обратить внимание на отвратительное поведение нашего друга Стивена: весь вечер он нам рта не давал раскрыть! Лил ушаты грязи на мою невесту; бахвалился анальным сексом с морскими пехотинцами; а теперь спит, как ни в чем ни бывало…
И пока группа одухотворенных молодых людей, смелых исследователей самых потаенных глубин сексуальности, обменивалась тонкими, интеллектуальными замечаниями, мои глаза закрылись, и мне привиделась жуткая, но невероятно реальная картина:
Но тут меня растолкали, и я, сразу забыв о своем сне, как ни в чем ни бывало вернулся к жарким обсуждениям нюансов моего последнего холостяцкого загула, включая различные извращения и прочие циничные акты попрания моральных устоев общества.
Да и что я видел? И видел ли? И есть ли вообще смысл доверять словам рекламщика? Обязательно задумаетесь об этом, когда вам на глаза попадется очередной абсолютно лысый сенбернар, истязаемый укусами миллионов злобных блох, суровых бойцов с тяжелыми челюстями, которых теперь уже не проймешь вообще ничем, включая прямое попадание из шестидюймовой армейской гаубицы – и все благодаря той самой чудодейственной эссенции из тюбика с надписью «На-ка, выкуси!»©
А пока не показалось ли вам, что чего-то не хватает, некоего финального аккорда, без которого весь этот волшебный вечер, а вместе с ним и третья глава этой книги остались бы незавершенными? И тут вы правы! Наш друг Стивен, несколько последних минут не принимавший активного участия в обмене мнениями, вдруг очнулся, открыл рот, издал ужасный рев и изверг лавину…
В магазин для новобрачных я приехал минут на сорок позже назначенного – уже, честно говоря, немного паникуя. К моему счастью, Стеффи, примеряющая великолепное подвенечное платье с перьями и стразами, была слишком занята, чтобы злиться.
– Придурок не мог не опоздать, – задумчиво пробормотала она, разглядывая себя в зеркале.
А там, друзья мои, было на что посмотреть, поверьте! Я не считаю себя мастером высокого любовного слога, и для того, чтобы во всех подробностях описать Стеффи, мне пришлось залезть в сеть и отыскать там стихотворение следующего содержания:
Поэт намекает, что некая Молли – очевидно, объект его матримониальных поползновений – пройдя необходимую подготовку, могла бы без труда освещать своим взглядом путь для тех, кому за какими-то чертями понадобилось устроить ночной заплыв в заведомо неприспособленном для этого водоеме. Судя по отзывам на странице автора, нашлось немало людей, которые в подобной откровенности не видят ничего предосудительного; я же склонен думать, что если все, чем Молли может похвастать – это желтоватые нечесаные патлы и лихорадочный блеск глаз, то служба маяком в английском захолустье – далеко не худший вариант ее трудоустройства!
А вот что касается Стеффи, у нее-то как раз было все, чего пожелаешь: и белоснежные струящиеся локоны, и надменные синие глаза, и пухлые алые губы, и сумасшедшая фигура… И, конечно, у нее была грудь! Да не просто грудь, а настоящая бомба с часовым механизмом под одно известное движение:
«В деле «Уволенные Беззащитные Невинные Личные Помощницы Против Сальных Похотливых Начальственных Свиней», внимательно и скрупулезно рассмотрев фотоматериалы из телефона свидетеля Роберта Марша, суд постановляет: дело прекратить, подсудимых освобо… порядок в зале! …порядок! …пристав, выведите из зала суда представителей прессы …п…пристав! …проклятье! …все на «п»!.. вот того с телефоном оставь! …который все снимает втихаря… Эй ты, с телефоном! Иди сюда! Что «ваша честь»? Сорок лет уже «ваша честь»! Вот сюда наведи! Видишь?! Увеличить хочешь? На, увеличивай!!! Теперь видишь?! Да потому, что он снимал ее в зеркале ванной, из коридора… сбоку!!! …А теперь скажи мне… нет, лучше не ты… эй, очкастая… что там у тебя на плакате? «Горите в аду, кобели!» …и когда только написать успела… ах, из дома принесла? Предусмотрительная? Так вот и скажи мне, очкастая, раз такая предусмотрительная: ну а как еще эти парни могли удостовериться, что от них не прячут парочку таких вот малышек?! Как?! Ка-а-ак?!»
Сегодня, по прошествии лет, когда мои мемуары только готовятся увидеть свет, я чувствую, что просто обязан сделать следующее заявление: признаю со стыдом, что речь этого несуществующего судьи далеко не всякой моей читательнице покажется безобидной. Попытки представить автора всего лишь невинной жертвой маскулинных заблуждений и вовсе обречены на позорный крах. Но есть один аргумент, который наверняка избавит меня от ярлыка de mauvais mouton[8] и вернет мне по праву заслуженное место в узком кругу нью-йоркского либерального истеблишмента: на самом деле очередное авторское упражнение в объективации нужно было лишь для того, чтобы отразить заоблачную крутизну его сюжетной арки; оно – что-то вроде десятицентовика, который кладут для памятного фото рядом с тушей выброшенной на берег касатки, в финале счастливо спасаемой мосластыми пляжными шалопаями.
К тому же теперь-то вы, надеюсь, получили некоторое представление о том, насколько Стеффи была хороша? И опять-таки, вам, наверное, интересно: как же мне это удалось? Ну хорошо, берите ручку и пишите: я был напористым, но не навязчивым… записали?.. веселым, но не вульгарным… нежным, но не плаксивым… откровенным, но не…
Пфф, дурачки! Вы опять попались! Всю эту околесицу я когда-то вычитал в «Космо» одной моей подружки. На самом же деле секрет прост: Стеффи, привыкшая к тому, что мужчины тряслись, как зайцы, приближаясь к ней на расстояние, с которого становился различим цвет ее машины, быстро сдалась, потому что я
– Ладно, – сказала Стеффи, смягчившись. – Садись, и молчок!
Я прошел мимо покрытых толстым слоем инея красавиц, помогавших Стеффи примерять платье, и развалился на диване.
Стеффи исчезла, и спустя несколько минут появилась в другом, кружевном, полупрозрачном, соблазнительно облегающем.
– Ты что, заказала два платья? – спросил я.
– Я заказала
– С ума сошла? Ты разоришь своего отца! И кстати, я даже отсюда вижу соски. Примерочная у них уже есть, но что им мешало завести мастурбационную?
– Это, кажется, ничего…
– Господи, Стефф – ну какая же ты в нем страшная! Можешь даже выиграть конкурс «Уродина месяца»!
Я запел:
– «Оу-оу-е-е-е, это самая страшная невеста месяца-а-а! Она бросает свой буке-е-ет, и все разбегаюца-а-а!» Кстати, все мои друзья, включая твоего братца, уверены, что я женюсь на тебе из жалости. Глупые идиоты не знают, что есть только одна причина, по которой я делаю это – твоя потрясающая задниц-а-а! И твои деньги. Две причины.
Стеффи, не обращая на меня никакого внимания, медленно поворачивалась, рассматривая себя в зеркале. На ее прекрасном лице появилось мечтательное выражение.
– Ладно, решу позже. А для этого подберите что-нибудь покороче, чтобы не пришлось сильно ушивать, – бросила Стеффи девушкам, пренебрежительно кивнув в мою сторону.
Когда примерно через час мы запихивали многочисленные пакеты в багажник ее «Бентли» (ярко-охристового), она сказала тоном, исключавшим любые возражения:
– Едем к отцу. Соберись!
– Что? Ты забыла, что случилось в последний раз, а? Да у меня, может, шрамы на всю жизнь останутся! Нетушки.
– Все очень просто – будешь кивать и поддакивать: «Да, мистер Марш!» «Конечно, мистер Марш!» …Вообще, когда видишь человека в униформе – любой униформе – на всякий случай лучше помалкивать. Поверь, дорогой: это раз в десять увеличит продолжительность твоей жизни!
– Родная, ты хочешь от меня слишком многого. Он такой серьезный, когда звенит своими медальками. Когда я вижу твоего папашу, единственная возможность не смеяться — это разговаривать, разговаривать…
Но, конечно, мне все равно пришлось согласиться. Эта крошка всегда знала, как получить то, чего она хочет.
Когда мы подъехали к воротам резиденции Маршей, к нам подошел охранник, вооруженный автоматическим оружием. Я вжался в кресло, прикрыв лицо рукой.
– Добрый день, мисс Марш.
– Да, все в порядке, сержант, – ответила Стеффи. – Отец дома?
– Да, мисс, проезжайте.
Мы миновали широкую аллею, обсаженную вековыми дубами, и оказались у крыльца особняка устрашающих размеров. Навстречу нам выбежал Робби.
– Ребята, где вы были? Отец уже два раза спрашивал. Привет, Барби, ты растолстела!
Стеффи молча показала ему свой изящный средний пальчик, и мы вошли в дом. По пути к кабинету генерала я, собираясь с духом, замедлил шаг и сделал вид, что с интересом рассматриваю галерею портретов, изображавших, в основном, каких-то ужасно сердитых мужчин, одетых в парадные военные мундиры. В этом крыле дома я находился впервые, поэтому Стеффи пояснила:
– Это все мои предки, малыш!
Вообще-то, благодаря гуглу я уже кое-что успел узнать про этих ребят. И пока я не начал вам рассказывать, ну-ка, быстро все подкинулись, шапки долой, правую руку к сердцу, и «внемлите с благоговением» (что бы это ни значило):
Первым Маршем, имя которого сохранила для нас история, был Эздра Марш, один из величайших американских миссионеров начала семнадцатого века. Сей доблестный муж полжизни провел в диких лесах Онтарио, где терпеливо и самоотверженно учил индейцев пользоваться зубными нитями, аспирином и библиями, попеременно пуская в ход Катехизис и томагавк, но внезапно был скальпирован благодарными туземными почитателями его педагогического таланта.
Америка не могла не оценить этот замечательный подвиг подвижничества, и один из его потомков, Артур Марш, получил концессию на доставку из Африки чернокожих переселенцев. Многие из них, услыхав восхитительные истории о прекрасной и загадочной земле обетованной, с удовольствием воспользовались услугами его пароходной компании, чтобы добраться до далеких гостеприимных берегов.
К сожалению, несколько человек скончались по дороге, отравившись недостаточно свежим креветочным коктейлем, а другие почувствовали небольшое недомогание по прибытии. Поэтому Артур, и еще несколько видных представителей Демократической партии разработали программу, впоследствии названную Obama care, с целью оказания необходимой медицинской и психологической помощи этим добрым пилигримам. Для их акклиматизации был придуман комплекс физических упражнений на хлопковых плантациях.
Предположительно, своим названием программа была обязана популярной в то время песне Оh, moon of Alabama, штата, принимавшего активнейшее участие в трудоустройстве дорогих гостей. Но, как все мы помним, республиканцы торпедировали эту нужную и полезную программу, что привело к созданию Конфедерации и объявлению войны.
Руфус Марш, наследник великой семейной традиции, начинавший войну в чине капитана в войсках конфедератов, покрыв свое имя неувядаемой славой благополучно закончил ее генерал-лейтенантом армии федералов, и в награду получил несколько нефтяных скважин в Пенсильвании. После этого, ясное дело, ни один Марш никогда больше не становился сторонником демократов. В качестве ответной любезности наш герой поклялся, что отныне семья Маршей будет приносить на алтарь Свободы по одному агнцу из каждого поколения, и с тех пор всех первенцев мужского пола в семье пеленали в звездно-полосатое знамя и оставляли на ступенях «Вест-Поинта»[9].
Не избежал этой участи и отец Стеффи и Роберта, Бенджамин Марш. Поскольку ни одному его предшественнику со времен его прапрадеда Руфуса Марша так и не удалось закончить карьеру, имея на погонах меньше трех генеральских звезд, его судьба была предрешена еще до его рождения. Дослужившись до чина генерала, если только мне не изменяет память, годам к восьми, он не посрамил честь своей страны: с помощью огня и меча он добился того, что словосочетания «Аллах Акбар!» и «Соединенные Штаты» в некоторых странах вовсе перестали употреблять по отдельности.
Вот почему я не без трепета переступал порог кабинета генерала Марша. Хотя, чего, собственно, мне было опасаться? Старик сам частенько признавался, что любит меня ничуть не меньше, чем своего старшего сына, майора морской пехоты Оливера Марша, в то время продолжавшего дело своего отца где-то на востоке. И если бы вы узнали меня немного получше, то у вас не осталось бы никаких сомнений, что он никогда, никому и ничего подобного сказать не мог!
Когда мы вошли в кабинет, генерал уже сидел за своим столом, ожидая нас. Вокруг висели тысячи фотографий, на которых в компании с моим будущим тестем увековечили себя все президенты, начиная с Дуайта Эйзенхауэра, а от золотых наградных пистолетов так и рябило в глазах.
Хозяин кабинета был заядлым охотником, о чем свидетельствовали многочисленные трофеи, украшавшие стены. На мордах несчастных животных застыл невыразимый ужас, поскольку последнее, что они увидели в жизни, был кошмарный бледно-голубой глаз старого таксидермиста, многократно увеличенный в оптическом прицеле его винтовки. И я ничуть бы не удивился, если бы среди бобров, антилоп и носорогов вдруг обнаружил иссохшую голову самого Усамы бен Ладена!
Стеффи подошла к отцу и поцеловала его в гранитную щеку.
– Здравствуйте, мистер Марш, – сказал я беззаботно, – счастлив вас снова видеть!
– Здравствуй, сынок, – вроде бы благодушно встретил меня генерал. – Слышал, слышал о твоей сделке с Мак-Дагглом. Поздравляю!
– Значит, снова друзья?
– Да, конечно. Кстати, мне надо кое-что тебе по-дружески шепнуть. Стеффи, дорогая, не оставишь нас?
– Папа, пожалуйста…
Он не обратил на нее никакого внимания, продолжая смотреть на меня, но теперь уже с чуть жутковатой улыбкой. Стеффи вышла, на прощанье сделав мне знак рукой, чтобы я помалкивал.
Генерал дождался, пока дверь закроется, и обратился ко мне:
– Думаю, мальчик, ты наверняка уже и сам догадываешься, что эта свадьба очень скоро станет самой большой ошибкой в твоей убогой жизни. Ты просто не ее поля ягода. Оно и ладно бы, ведь при должном терпении даже поганого опоссума можно выучить играть на банджо. Но я совершенно уверен: от тебя толку не будет никогда, потому что ты бездельник. Эта твоя сделка ничего не меняет, кроме того, что ты на некоторое время перестанешь быть нищим бездельником…
Хотя отец Стеффи выкладывал все это как-то бесцветно и монотонно, у меня вдруг возникло едва уловимое ощущение, что в его словах присутствует некий глубоко завуалированный намек. «Что он имеет в виду? А вдруг… Нет, это совершенно исключено… Нонсенс», – пронеслось у меня в голове.
Задумавшись, я машинально зажег монументальную зажигалку из белого матового стекла в форме Статуи Свободы, стоявшую на столе – подарок Стеффи на его день рождения – и мгновенно получил болезненный удар по руке стеком для лошадей, который, как оказалось, генерал держал все это время наготове!
«Ааааауч!.. Ну вот теперь, кажется, все потихоньку проясняется, – подумал я, потирая ушибленную руку. – Похоже, эта кровожадная милитаристская обезьяна и впрямь меня недолюбливает».
Тем временем, генерал, как ни в чем ни бывало, продолжал свою речь, однако стало заметно, что ему потребовались некоторые усилия для того, чтобы сохранить хладнокровие:
– …зато останешься тупым бездельником. Она ведь тебя живьем съест. С костями заглотит. И пусть эта стерва упрямее танка, но поверь: я еще упрямее. Я вытерплю тебя хотя бы ради удовольствия понаблюдать, как она растирает в порошок последние крупицы твоего самоуважения…
– Генерал… – попытался я вставить слово.
– Молчать! Я не закончил! – вдруг рявкнул он. – Не пройдет и месяца, как она выбьет все заблуждения из той лужицы жидкого дерьмеца, которая у тебя плещется вместо мозга; через два ты сам захочешь убраться в ту крысиную нору, откуда выползла вся твоя гнусная раздери-ее-клятые-черти семейка; а через три они там будут хором богу молиться, чтобы им удалось наполнить тем, что от тебя останется, хотя бы обувную коробку! Вопросы?
– Э-э… генерал, огромное спасибо за заботу обо мне, пусть и ничем незаслуженную… я ведь всего лишь тот, кто через неделю женится на вашей дочери… И откуда вам было знать, что вся моя гнусная семейка давно оставила этот бренный мир, а сам я вырос без родителей? Поэтому можно ли мне будет изредка – пусть и всего только эти три месяца – называть вас «папулей-сладулей»?
Генерал сумрачно разглядывал меня некоторое время, пока лицо его медленно наливалось кровью. Затем он снова заговорил:
– В Америке есть одна проблема: слишком уж много оружия здесь оказалось в руках черт пойми у кого. Случайный выстрел – и угадай, чьи мозги разлетятся в разные стороны? Это если ты вдруг когда-нибудь изменишь моей дочери, скомпрометируешь ее, или просто сделаешь что-нибудь, что ее расстроит. Задумаешь такое – помни: в этой стране тебе больше не жить. Прячься в Москве или гребанном Пхеньяне. Последнее: еще хоть раз назовешь меня «папулей-сладулей», заживо соскоблю всю твою поганую шкуру ржавой пехотной лопатой… Ясно?!
– Да, п… да, генерал! – Я ткнул пальцем в сторону стены с фотографиями. – Это вы там с Мэрилин? Ай-яй-яй, старый вы…
Слава тебе господи, в этот самый момент в дверь заглянула встревоженная Стеффи:
– Папа, вы закончили? Обед готов. Ты ведь разрешишь Джо остаться?
– Черт с ним! Пусть остается! Но только если пообещает, что закроет свой чертов рот и будет есть молча! – прорычал генерал.
– С закрытым ртом? А как же тогда мясо и овощи окажутся в… – Тут я получил чувствительную затрещину от Стеффи. – Уй! Да без проблем! Ну сказали бы сразу… драться-то зачем…
– Ладно… – пробурчал генерал, устало откинувшись на спинку кресла. – Ладно. Могу ли я еще что-нибудь для тебя сделать, сынок?
На долю секунды мне вдруг показалось, что вместо этого он хотел сказать:
«Беги, мой мальчик, беги и позови кого-нибудь на помощь!»
– Да уж это и так сильно больше того, на что я рассчитывал… Разве только, не могли бы вы отменить приказ охране стрелять на поражение, если я появлюсь в радиусе…
– Посмотрим. У меня все, – отчеканил он и мгновенно обрел прежнее хладнокровие.
За дверью нас поджидал встревоженный Роберт.
– Ну, как все прошло?
– Жить буду. Но вряд ли долго. Быстрее налей мне выпить – не то ленточки и банки придется привязывать к катафалку…
Видимо, здесь пора бы ненадолго отвлечься и объяснить: а зачем, собственно, я во все это ввязался? Ведь и так же было очевидно, что добром эта женитьба закончиться ну никак не могла! Как, спрашивается, я выполнял бы супружеские обязанности, если бы опасался побоев, кастрации, выстрелов в голову? И если до вас еще не дошло, мне никак не обойтись без метафоры, или притчи – тут как кому больше понравится. Ну, а вам, соответственно, никак от нее не отвертеться:
Представьте ковбоя, который гонит овечье стадо «по зарослям чапараля» куда-то там. Не имеет значения, куда именно. И вот он встречает Мудрого Говорящего Койота. Представили? Нет? Плевать я на это хотел! И молвил Мудрый Говорящий Койот:
– Йо-хоу, Сэмми, а вот не надо бы тебе ходить туда, куда ты там собрался!
– Это еще почему?
– Да потому, что быть тебе там Сраным Безмозглым Овцетрахом! – глумливо протявкал облезлый мерзавец – и исчез!
Но наш Сэм был слишком упрям, чтобы его могла остановить какая-то вульгарная исчезающая шавка, и поскакал он дальше. Долго ли, коротко ли, да только поймали его индейцы, и привели к старому вождю по имени Отважное Бизонье Вымя. И изрек старый вождь:
– Приветствую тебя, о Бледнолицый Друг Коров и Свиней, и разрешаю тебе женится на моей дочери, Одинокой Кривой Реке! А если откажешься, то придется тебе ночевать со своими овцами, так что выбора у тебя, думаю, нету никакого…
Однако Сэмми был совсем не дурак и быстренько все посчитал: «Индейцу на вид лет четыреста, а значит, дочке его под двести пятьдесят минимум. Так что лучше ночь поспать с моими дорогими овечками, чем потом всю жизнь с древней кривой скво!»
Короче, на утро наш овчар выползает из загона, с головы до ног покрытый фекалиями, и встречает юную индианку неземной красоты.
– Кто ты, о Луноликая Дева Прерий? – простонала несчастная жертва индейской патетики.
– Я дочка вождя, Одинокая Кривая Река, можно просто Мэри; учусь на экономическом в Стэнфорде; приехала на каникулы, чтобы помочь папе вести дела в нашем казино. Ну, а вы, сэр, насколько я понимаю…
Предварительно получив от Стеффи всю необходимую информацию насчет последствий, которые наступят в случае, если я издам хотя бы один чертов звук («Я не шучу, Джо, только пикни!»), я прилизал волосы, почесал все места, которые могли почесаться в течение ближайшего часа и направился в столовую. Там нас поджидала парочка офицеров. Один из них, высоченный красавец-капитан морской пехоты, и как потом оказалось, сослуживец старшего брата Стеффи и Робби – Оливера, с нежностью посмотрел на меня и промурлыкал:
– Здравствуйте, мисс Марш!
Только тут я понял, что он обращался к Стеффи, идущей следом. Затем он ястребиным взором окинул мою неубедительную фигуру и обратился в лед.
– Р-р-равняйсь! Смир-р-рно!!! – вскричал я, и взял на караул.
Но, разумеется, про себя.
Второй офицер, пожилой полковник, тепло поприветствовал Стеффи, а нас с Робби попросту проигнорировал. Когда вошел генерал и занял свое место доминантного самца, мы расселись в следующем порядке: по правую руку от него расположился кэп, затем я, стул с противоположного от отца края стола пришлось занять Робу, Стеффи села напротив меня, а полковник дислоцировался справа от нее и соответственно – слева от начальства.
Мать Стеффи отсутствовала по уважительной причине, поскольку уже несколько лет как счастливо пребывала в мире, где нет ни погон, ни аксельбантов, денно и нощно воздавая хвалу милосердному господу за блаженную возможность еще как минимум вечность не услышать ни единой ноты из «Глори, глори, аллилуйя!»
Пока я мучительно вспоминал инструкции миссис Гэвино, моей учительницы в начальной школе, о том, какую мину следует считать подобающей для такого случая, генерал сурово проинспектировал выправку вверенного ему армейского и гражданского контингента. Все застыли. Выглядело это так, будто внезапная вспышка стробоскопа застала нас на месте разделки тушки диджея. Наконец он остановил взгляд на капитане, заметно при этом смягчившись.
– Говард, сынок, рад тебя снова видеть!
– Спасибо, сэр, большая честь для меня!
– Да брось. Давай-ка без церемоний. Расскажи, как у тебя дела? И как там мой Оливер?
– Спасибо, сэр. Признателен вам за доброту. Только вчера с самолета. Майор Марш все еще в госпитале, но очень быстро идет на поправку. Когда уезжал, застал его за чисткой берцев… Вы, сэр, конечно, знаете, что нашему батальону там крепко досталось – но позвольте сказать вам, сэр… и вам, мисс Марш… – тут он всем туловищем повернулся к Стеффи, – что ваш сын, сэр, и ваш старший брат, мисс, проявил себя как настоящий американский герой. Даже будучи тяжело раненным, он вынес из-под ураганного огня двух рядовых…
Ни один мускул не дрогнул на лице генерала. Всем своим видом он подчеркивал: «Нас, Маршей, ничем таким не проймешь, пустяки, и что тут обсуждать».
Капитан продолжал:
– Вообще, должен отметить, сэр, что в последние месяцы до нашей… эвакуации… обстановка сильно осложнилась. Было опасно передвигаться как по воздуху, так и по земле. Мою фуражку однажды прямо на базе пробило пулей снайпера. Если хотите, – он снова повернулся к Стеффи, – я потом покажу… отверстие…
Как только я услышал про «отверстие», по железобетонному фундаменту несокрушимого здания моей выдержки поползли едва заметные трещинки. Всхрюкнул я разве самую малость; считай, и не всхрюкнул почти! Но все равно заработал яростный взгляд моей нареченной.
– …Дело усугублялось несогласованностью командования, сэр. Войскам очень вас не хватало, сэр, но я помню все ваши уроки и могу сказать без преувеличения, что они не раз спасали мне жизнь в самых безвыходных ситуациях… сэр!
– Спасибо, мой мальчик, мне очень приятно, – ответил генерал.
– Нет, сэр! Это мне очень приятно!
Полковник, с чрезвычайно мрачным лицом жующий салат, подал голос:
– С вашего разрешения: пока мы воюем, дерьмовые политики мутят здесь воду…
Он явно давал всем понять, что ему на старости лет дозволяется больше не сэркать и вообще, не таких он видал. Я заерзал на стуле. Различные слова и целые предложения в моей голове начали настойчиво скрестись, просясь на выход.
Капитан, покосившись на меня, ответил:
– Совершенно верно, сэр. Но дело ведь не только в политиках! Для меня, например, большим разочарованием было узнать, что за нашей спиной разного рода пацифисты и неформалы… «нефоры», как сами они себя называют… молодые люди, не испытывающие никакого уважения к нашему флагу, истории, традициям – более того, фактически играющие на руку тем, кто пытается уничтожить…
Уж тут я, справедливо заподозрив, что под всеми этими подонками и негодяями имеется в виду один конкретный человек, сидящий сейчас за столом, прочистил горло и тихо сказал:
– Спасибо, конечно, офицер, но…
– Заткнись, Джо, – так же негромко прервала меня Стеффи.
– О, прошу вас, не обращайте внимания на мистера Стоуна. Очевидно же, что он просто застрявший в пубертате незрелый идиот. Я хочу сказать вот что: мы здесь, у себя, вполне способны разобраться с пацифистами. Проблема в другом… – с мягкой вроде бы улыбкой начал генерал.
Я набрался храбрости и снова посмотрел на Стеффи. Вместо грома и молний, которые я ожидал увидеть, ее лицо выражало лишь покорность судьбе. Она точно знала, что произойдет дальше. Хрясь! Генерал вдруг со всей силы треснул кулаком по столу и заорал:
– …Черт дери, мы воюем, как кучка застенчивых школьниц: «Ах, простите! Ой, извините! Осторожно, я сейчас туда выстрелю, бога ради, не пораньтесь!» Мы забыли, что война и гуманизм – разные вещи! Вспомните, как воевали наши предки: коренные всех-чертей-им-в-глотку американцы дохли от одного только страха перед тем, что с ними сделают, если они останутся в живых! Один мой предок знал шестьдесят четыре разных способа умерщвления коренного американца! Вот это были люди! А япошки? Вы думаете, камикадзе были героями? Да они просто предпочитали умереть, лишь бы не думать о том, что будет с их женами, когда мы доберемся до них, черт бы их всех побрал! Во времена моей молодости воевали так – десять тонн напалма на деревню чарли; тому, кто выжил – пулю в лоб, и до свидания! А теперь, будьте любезны, посмотрите, как это происходит сейчас: мы только тем и заняты, что уговариваем каких-то идиотских «старейшин» загибаться не от наших бомб, а от укусов вшей в их вонючих кишлаках! Я уже не могу
Генеральский рев метался по комнате, с грохотом и звоном отражаясь от различных поверхностей, но цель у него была только одна: проникнуть прямиком мне в мозг, где вся эта человеконенавистническая муть мгновенно вступила в реакцию с моими собственными мыслями и преобразовалась в термоядерный заряд чудовищной разрушительной силы. Теперь кому-то оставалось лишь открыть чемоданчик, набрать верный код и нажать красную…
– А вы что думаете обо всем этом… а, мистер Стоун? – повернувшись ко мне, осведомился капитан.
Как вы понимаете, его злодейский замысел моментально принес свои плоды. Но прежде, чем вы услышите мой ответ на этот коварный вопрос, мне придется снова взять небольшую паузу и кое-что прояснить:
Большинство людей, к примеру, придя на хоккейный матч и наблюдая за тем, с каким воодушевлением игроки размазывают друг друга о борт, снова и снова покушаясь на убийство, которое ни по справедливости, ни по закону, принятому в нашем просвещенном обществе, не повлечет абсолютно никаких правовых последствий – так вот, все эти люди продолжают лакать свое пиво и жрать свои сосиски. Однако, где-то на трибунах непременно сидит человек, натура весьма нежная и щепетильная, который не в силах оставаться безучастным, когда на его глазах творятся такие жуткие дела. Поэтому он вскакивает и пытается оторвать соседу голову, не разбирая, что у того написано на майке.
Можем ли мы его за это осуждать? Ни в коем случае! Мы, разумеется, понимаем: этот мужчина (или женщина) таким образом просто демонстрирует нам, что происходящее на площадке ему небезразлично, что он (или она) чувствует свою вовлеченность – и даже, если хотите, ответственность!
Но хватит с вас объяснений. Объяснениями сыт не будешь! Мы остановились на том, как сволочь-капитан безо всяких околичностей спросил: «А вот прям интересно – что же мистер Стоун думает по этому поводу?!»
Я уже был на ногах, и ничего уже не могло меня остановить:
– Что я думаю?! Сейчас скажу, что я думаю! В семьдесят втором брали мы одну деревню в Сайгоне. Кругом пальба, взрывы и дерьмо; я кричу сержанту – сердж, мать твою, ты что, совсем на хрен ослеп?! Не видишь, что это сраный детский садик?! Бросай гребанную гранату в окно, а не то все ублюдки мигом разбегутся!!! Оборачиваюсь к сержанту – а у того уже башки нет; все кишки наружу; кровищ-щ-щи – гребанный фонтан!!!
И чтобы наглядно проиллюстрировать свой брутальный очерк, я схватил булку и, насадив на палец, сбил ее ударом другой руки – да так удачно, что она попала прямехонько капитану в суп! Тот в ярости вскочил, и будьте уверены: весь его парадный мундир был равномерно покрыт останками морских гадов!
И тут мы все услышали очень спокойный голос генерала:
– Мэлрой, голубчик, забери, пожалуйста, тарелку у мистера Стоуна. Стефани и ты, Роберт, проводите мистера Стоуна до ворот и проследите, чтобы его по дороге не загрызли собаки. Всего доброго, мистер Стоун!
Сопровождаемый моей взбешенной невестой, я быстро ретировался. Робби замыкал конвой. Генеральский стек, который я незаметно прихватил с тумбочки, чтобы отбиваться от собак, сразу мне пригодился, потому что отбиваться пришлось от Стеффи, которая гнала меня до самого входа в ее комнату, так и норовя врезать побольнее.
– Ты совсем кретин?! – завопила она, затолкнув меня внутрь (Роб остался стоять в коридоре на часах). – Не можешь помолчать полчаса? До свадьбы меньше недели… дай сюда! – Она изловчилась и отобрала у меня мое оружие. – Возьми уже себя в руки, а то придется справлять ее в Тихуане! И что мне тогда делать со всей этой вырвиглазной мутотенью?! – Она ткнула пальцем, указывая на кровать, заваленную всякими свадебными безделицами.
Посчитав это приглашением, я раскидал свертки и пакеты и улегся, взяв в руки «Таймс» с обведенным объявлением про нашу свадьбу. О которой, если честно, уже начинал сожалеть.
– Тихуана? Отличная мысль, пупс, а объявление мы переделаем. Как тебе такое: «Счастливы сообщить, что свадьба мисс Стефании Марш и мистера Джозефа Стоуна состоится на муниципальном пляже «Поко Маргарита Чика Инстантаменте»[10], после коровника сразу налево. Скидка на начос 30%, если вы священник!»
Стеффи продолжала сверлить меня своими чудесными синими глазищами. Я подумал, что уже не помню, когда в последний раз она смеялась над моими шутками. Потом в уме всплыло мимолетнее выражение лица генерала перед тем, как мы покинули его кабинет. Это вызвало у меня легкий приступ паники, за которым…
«Ни слова больше! – сердито оборвут меня мои самые принципиальные читатели, ибо без труда раскусят этот дешевый трюк, используемый начинающими литераторами с целью унавоживания почвы перед тем, как ввести в сюжет веснушчатую деревенскую простушку, припрятанную ими на такой случай в сарае с разной буколической утварью. – Ты думаешь, что мы будем тут сидеть и безучастно наблюдать, как на наших глазах свершается гнусное клятвопреступление?!»
А я парирую, торжествуя в осознании своей правоты: «Неужели ради дюжины порнографических открыток из Лагуны Бич вы собираетесь ввергнуть меня в унизительный мезальянс с женщиной, которая запросто может скрутить в тугой бараний рог необузданные месопотамские орды? О-о-о! Как же вам сейчас должно быть стыдно!»
Моя победа была бы безоговорочной, если бы не одна деталь: никакой веснушчатой простушки не существовало и в помине! Погребальный звон венчального колокола все отчетливее звучал в моих ушах, и не оставалось ни одного…
«Письмо! Как ты умудрился забыть про письмо, олух?!» – мелькнула спасительная мысль.
– Слушай, хотел тебе кое-что показать. Вот, получил вчера.
Я достал из кармана куртки и протянул ей записку поверенного.
– Моя тетя.
– Впервые слышу, что у тебя есть тетя.
– И я должен туда поехать.
– Что?! За шесть дней до свадьбы? Ты с ума сошел? Забыл, что мы до сих пор так и не купили все эти дерьмовые фейерверки?
– Стеффи, родная, ты правда сейчас хочешь поговорить про фейерверки? Я, кстати, единственный из ее живых родных.
– И что с того? Ты никогда не вспоминал о том, что у тебя есть тетка, а теперь срываешься, бросаешь меня с этой кучей сам знаешь чего?
– Я никогда не говорил о ней, потому что у меня были причины. После смерти родителей она взяла меня к себе, воспитывала до десяти с половиной, а потом куда-то уехала и отдала меня в католическую школу в Питтсбурге. Я сильно обозлился на нее за это, а в четырнадцать сбежал оттуда, пристроился здесь и больше с ней не общался.
– Узнаю твой неповторимый стиль… Так где это, говоришь? – спросила Стеффи как-то подозрительно миролюбиво.
– Под Ричмондом.
– Ричмонд? Вроде недалеко… Не могу не задать тебе один вопрос по поводу твоей скопытившейся родственницы.
– Дай-ка угадаю… Сколько ей было? Любил ли я ее?
– Ты же знаешь, я не очень сентиментальна.
– Ага, генеральская дочь, как же… Так что там за вопрос?
– А сам-то как думаешь? – насмешливо поинтересовалась моя циничная красотка.
– Ну, ясное дело. У этой женщины одни деньги на уме. Да! Она была богата! Это ты хотела узнать?
– Вот, оказывается, какой ты у нас умный? Тогда посмотри на эти туфли и угадай: сколько они, по-твоему, стоят, а? Немного помогу тебе: выбери свое самое смелое предположение, а потом сразу умножь на восемьдесят! Теперь понимаешь, о чем я?
«В этой семье совсем свихнулись на обувной теме», – подумал я.
– Не раскатывай губу, детка. Все, что могло быть поделено, уже давно поделено между Господом и его друзьями. В христианском мире нет вообще никого, кто знал бы, что там идет дальше после «Отче наш…» и хотя бы раз не получил от нее за это чек на рождество.
– Ладно. Решено. Езжай и выясни, не припрятала ли она чего от этих обскурантов в своем ночном горшке. Но чтобы через два дня был здесь. Джо, воробушек, я тебя люблю, но пора уже тебе браться за ум. Подведешь меня еще раз, и мне придется сделать тебе очень больно. Я серьезно!
– Вся в папу, что и требовалось…
– Зато у меня есть еще шанс сделать из тебя человека.
– Тогда я одолжу твою машину?
– Нет!
– Ладно, возьму машину у Кэти. Но я все еще тебя люблю!
– Катись. Два дня!
Я попросил верного Роба подбросить меня до города и с грустью покинул эту гостеприимную обитель, оставив безутешную невесту в отчаянии лить слезы у окна в ожидании новой встречи двух любящих сердец!
«Путешествие! Что может быть приятнее, увлекательнее и полезнее для почек? Какие чувства испытываем мы, когда трусливо семеним по древним улочкам, уворачиваясь от огромного томата, брошенного не знающей промаха крестьянской рукой; упираемся в воображаемую линию, соответствующую представлениям аборигенов о том, на что похожа вертикаль, пока один из них с ненавистью тычет в экран нашего мобильника; головою вниз несемся в бездну, уповая на эластичность ветхой привязи и верность такелажных расчетов пигмея с явно человеческой берцовой костью в ухе? Какие мысли посещают нас, когда мы лежим на грязном асфальте, наблюдая, как полицейская собака возбужденно обнюхивает дверь нашего пикапа, в которой припрятано семьдесят четыре килограмма безупречно чистого метамфетамина, сваренного безногим химиком из Ногалеса Эрнесто Освальдо Ривейрой по прозвищу Святой Августин? И самое главное: зачем я забиваю себе голову всем этим? Не затем ли, что точно знаю, уверен прямо-таки на сто миллионов процентов, но не желаю признаваться, что с этой поездкой определенно что-то нечисто?»
Вот приблизительно то, о чем я думал по дороге в Ричмонд. Ведь стоило мне выехать из Нью-Йорка, как меня переполнили наимрачнейшие предчувствия. С детства будучи немного суеверным, я часто обращаю внимания на разные знаки и знамения (что, безусловно, одно и то же). Так вот: в пути мне казалось, что птицы взлетали лишь затем, чтобы с размаху врезаться в мое лобовое стекло; номера попутных машин наводили на мысль, что их обладатели организованной колонной направляются на коронацию самого Князя Тьмы; а водители фур норовили спихнуть меня в кювет, когда я, повинуясь неписанному закону водительской солидарности давал им понять, что вижу немалый потенциал усовершенствования их водительского мастерства.
В Клермонт я приехал засветло, минут за сорок до встречи в доме поверенного. По всей видимости, лучшие времена этого городка пришлись на середину позапрошлого века, когда процветала торговля табаком и еще действовал речной порт. Сейчас же он состоял лишь из трех-четырех десятков обветшалых домов, пары потрепанных лавок и крохотной католической церквушки. Заброшенные пристани и ржавые остовы речных барж, уткнувшихся в затянутый тиной берег, нагоняли тоску.
Я некоторое время поколесил по разбитым улочкам, тщетно пытаясь вспомнить дорогу к тетиному дому. Меня терзал страх задавить цыпленка. Местные жители, завидев машину, останавливались и таращились, выпучив глаза, мол: «Уж не сынок ли это Пэдди и Эбигейл к нам пожаловал?!»
Наконец, спросив дорогу у весьма пасмурного вида женщины, тянущей на верёвке упирающуюся козу, я увидел покрытый свежей ярко-желтой краской дом поверенного, который до этого каким-то странным образом не замечал, проехав мимо него буквально раз семьсот. Ах, да, забыл добавить: еще меня немного смутило, что та женщина как-то слишком уж демонстративно и размашисто перекрестила вслед мою машину!
Не знаю, сработало ли так скоро крестное знамение дрессировщицы козы, но на крыльце дома я встретил пожилого священника латиноамериканской наружности. Он было вперил в меня пристальный взгляд, но вдруг расплылся в широкой добродушной улыбке:
– Джо, мальчик мой! Как же давно я тебя не видел!
– Что ж, вот и настал конец всем вашим горестям, падре… Кстати, мы знакомы? – с достоинством ответил я, поскольку вовсе не собирался поощрять фамильярность первого же встречного служителя господа – пусть даже и такого симпатичного.
Священник радостно вскричал:
– Ну еще бы! Это же я, отец О’Брайен!
– О’Брайен? Вы сами-то в это верите?
Но священник, обязанный, видимо, своей жизнерадостностью непонятно как затесавшимся в его родовое древо ирландским предкам, восторженно продолжал:
– Так написано в моем свидетельстве! Вообще-то, странно, что ты меня совсем не помнишь. Было время, в воскресной школе доставалось тебе от меня. Признаться, это ведь я посоветовал твоей тете отправить тебя в Питтсбург. Но тогда я думал, что избавляю тебя от бо́льших неприятностей; может, даже от тюрьмы – уж слишком ты был темпераментным! – и он захохотал.
– Ну, спасибо вам большое, отец! А что я вам такого сделал? На алтарь пописал? Кобру подложил в ваш пилеолус? Церковь сжег вместе с паствой?
– Джо, малыш, ты совсем не изменился! – простонал священник, держась за бока от хохота, но вдруг посерьезнев, добавил: – Вообще-то, я хотел перед тобой извиниться. Насколько я помню, тебе там не очень понравилось.
– Да бросьте отец, пустяки. Зато теперь я точно знаю, что делают грешники в чистилище – учат бревиарий наизусть! Так что больше я не грешу. На небесах поди ждут меня, не дождутся, думают: «Джо, чувак, ну где там тебя черти носят, давай уже скорее к нам!»
– Мальчик мой, ты все тот же, – снова просиял он, и снова поник. – Да! И прими мои соболезнования насчет тети. Нам всем очень ее не хватает!
Легкомысленное поведение отца О’Брайена немного подняло мне настроение, и в дом я входил уже с легким сердцем. Священник сразу провел меня в кабинет хозяина. Сидящий за массивным письменным столом поверенный – маленький, седовласый, щегольски одетый, чрезвычайно энергичный человечек лет семидесяти вскочил и с подъемом приветствовал меня:
– Джо, дорогой мой! Ну наконец-то!
Он раскрыл объятия, крепко прижал меня к груди, а затем схватил мою руку и стремительно повлек по направлению к сидевшей в кресле хрупкой темноволосой девушке:
– Посмотри, кто здесь!
Девушка подняла голову, и не проронив ни слова, взглянула на меня очень темными, почти черными глазами.
Вспоминая ту самую первую нашу встречу, я совершенно не в состоянии описать, во что она тогда была одета. Мои первые впечатления о ее внешности также покрыты мнемонической дымкой. Я, кажется, даже не смог определить, сколько ей было лет – сидит ли передо мной девочка-подросток, или это была уже взрослая женщина? Зато я очень ясно помню, что от ее пристального взгляда я сразу потерялся – а это ни капельки мне не свойственно – и простоял несколько секунд в нелепой, принужденной позе, пытаясь выдавить из себя хоть слово.
В комнате повисла мертвая тишина. Спиной я чувствовал, как поверенный и священник внимательно наблюдают за происходящим. Опомнившись, я сделал пару шагов, встав сбоку от девушки, и с какой-то, опять же, непривычной для меня церемонностью проговорил будто чужим голосом:
– Здравствуйте, мисс. Позвольте представиться: меня зовут Джозеф Стоун. Могу ли я узнать, как мне следует к вам обращаться?
Стоя рядом с ней и рассмотрев ее получше, я пришел к выводу, что ей, пожалуй, могло быть лет шестнадцать, но могло быть также и двадцать три с четвертью, что у нее весьма утонченные черты лица, белая кожа, длинные прямые темно-каштановые волосы и глаза очень необычной формы и цвета. Причем понять, что же такого необычного было в ее глазах, которыми она внимательно и безо всякого стеснения разглядывала меня, я почему-то все никак не мог.
Вернее, необычным мне показалось то, как ее взгляд действовал на меня. Я ощущал странную разделенность на две полностью самостоятельные личности, одна из которых давно уже валялась без чувств на канвасе, а вторая озабоченно гадала: открывать ли счет, или немедленно прекратить бой, отдав победу стероидному коммунистическому качку?
Затем губы девушки как-то неприятно дернулись, и она отвернулась. Это сразу же многое прояснило.
Знаете, я совсем не самоуверен, хотя и признаю, что у вас вполне могло сложиться противоположное мнение. Под маской напускной развязности я прячу свою застенчивость и трепетную ранимость, и поэтому не испытываю решительно никаких иллюзий относительно своей истинной привлекательности для представительниц противоположного пола. Но если темной ночью вы подкрадетесь сзади и гаркнете мне на ухо: «Джо, крошка, назови хоть что-нибудь, что отличало бы тебя от всех других придурошных раздолбаев?» – я отвечу тотчас, даже не вздрогнув: «Без сомнения, это мой фантастический дар безошибочно определять среди бесчисленного множества женщин (или мужчин) тех, которые по какой-либо причине не жаждут немедленно завести от меня детей!»
Так вот: было очень похоже, что на этот раз мне попалась одна из таких. Ничего в поведении этой девушки не указывало на то, что она когда-нибудь передумает. Откровенно говоря, вела она себя так, словно я был ей бесконечно отвратителен!
Короче, ответа на свой вопрос мне получить не удалось. К моему облегчению, неловкую паузу прервал голос поверенного:
– Джо, это же Лидия! Ты не узнал ее?
– Лидия? А должен был?
– Господи, да что с тобой? Вы же выросли вместе!
Я вдруг почувствовал сильнейшее раздражение. С моей точки зрения, дело обстояло следующим образом: совершенно незнакомые мне люди, которых я без сомнения видел впервые в жизни, вели себя так, будто ждали от меня ответа на один очень простой вопрос: и как же это я посмел отравить их любимого лабрадора Джеффри?!
– Простите, это все последствия одной авиакатастрофы. Долго лежал в коме; сейчас не помню почти ничего. Иногда – буум! – и что-то вспоминается… но вот что это значит – убей бог! Так мы выросли вместе. А…
Лидия снова посмотрела на меня, и я заткнулся. У меня вдруг возникло чисто физическое ощущение, будто она одним этим взглядом вышибла весь запас воздуха из моих легких. Я так и остался стоять с открытым ртом. Это был позор, но я буквально цепенел от ее невероятных глаз!
Тем временем поверенный, словно опасаясь, что я упаду и мои разлетевшиеся в разные стороны мозги перепачкают его вытертый до серости ковер, подошел ко мне вплотную сбоку. Некоторое время он с кислой гримасой ждал продолжения, и не дождавшись, взял ситуацию в свои руки:
– Ладно, друзья мои, давайте приступим.
Обняв меня, как лунатика, за плечи, поверенный отвел мое тело к креслу, стоявшему чуть поодаль от стола, и усадил. Затем он вернулся на место, дал знак священнику тоже сесть, надел очки, вскрыл конверт с завещанием и начал читать:
–
Поверенный сделал паузу и уставился на довольно большую деревянную коробку у него на столе. Глаза его странным образом помутнели. Я не сразу сообразил, чего от меня ждут, но в конце концов все же поднялся и взял ее. Коробка оказалась довольно увесистой. Поверенный продолжал молчать, упорно глядя туда, где она только что стояла. Я сел в кресло и открыл темную лаковую крышку.
Внутри не было ничего. Точнее, ничего, что состояло бы из молекул платины или углерода; ничего, что заставило бы учащенно забиться сердца набобов обувной промышленности! Там на мягком ложе из зеленого бархата лежала небольшая модель старинного корабля с полотняными парусами – и только!
– У-аау… Я все же получил яхту… – едва слышно пробормотал я.
Поверенный встрепенулся и продолжил чтение:
–
– Поздравляю, отцы! – уже немного громче сказал я.
Меня душили обида и злость.
– Тише, Джо, прошу тебя… – послышался сзади негодующий шепот священника.
–
– Сорок миллионов! А я думал, что все заграбастали баптисты! – воскликнул я в неподдельном изумлении.
– Джо, держи себя в руках! – снова вмешался священник. – Продолжайте, мистер Келли, прошу вас!
–
Поверенный закончил чтение и воззрился на нас поверх очков. Лидия, которая все это время безучастно сидела в кресле и никак не реагировала на мои выходки, молча встала и, не произнеся ни слова, вышла из кабинета. Я же остался сидеть, нерешительно вертя в руках корабль.
Это была деревянная модель шхуны примерно начала восемнадцатого века, притом сделанная весьма искусно – со вращающимся рулевым колесом, скрупулезно выполненной оснасткой мачт и фигурками матросов довольно-таки пиратского вида на палубе. Следует заметить, что мне остался непонятен символический смысл, который покойная тетушка, очевидно, стремилась вложить в этот подарок; однако я сразу же вспомнил жуткое видение, посетившее меня на крыше.
Кое-как разобравшись с сумбуром в мыслях (прямо скажем, всего одной: «Если накупить всех этих дерьмовых фейерверков на сорок миллионов, то удастся ли генералу наполнить тем, что останется от его особняка, хотя бы спичечный коробок?»), я встал и деловито обратился к священнику:
– Святой отец, можно с вами поговорить с глазу на глаз?
Схватив копию завещания, которую молча протягивал мне поверенный, я сложил ее, сунул во внутренний карман куртки, и мы со священником вышли на крыльцо, где я дал прочитать отцу О’Брайену тетино письмо. Если бы после конклава в Ватикане он увидел бы вдруг на балконе базилики Святого Петра нашего нынешнего президента, в прострации напялившего на себя белую сутану и прочие папские цацки, то и тогда его удивление не было бы таким сильным:
– Господи боже мой! Что это такое?! – вскричал он.
Мне сразу пришлось направить разговор в конструктивное русло:
– Это я у вас должен спросить, отец, что это такое – вы же у нас тут эксперт по добру и злу?
– Боже мой, боже мой, Джо, как же так, – причитал старик, – что мне с этим делать?
– Я думаю, отец, для начала вам нужно немного успокоиться. А потом посоветоваться с боссом, что ли. «Стучите, и отверзнется, молитесь, и чего-то там еще, а в это время птицы небесные…» – короче, мне ли вас учить, – пытался я придать ему бодрости.
– Джо, я правда не понимаю, – лепетал священник, – как она могла подумать такое про Лидию? Лидия, конечно, необычная девушка, признаю, но чтобы ведьма? Что это вообще значит?
– Уверен, отец, что у вас есть все необходимые знания и познания – что, безусловно, одно и то же – чтобы в этом разобраться. Вспомните хоть времена старой доброй Святой инквизиции!
– Господи, ну зачем ты так, Джо! Это же было так давно! Так давно!
– Но контора-то та же самая… Да, кстати, а может тетя была в последнее время немного не в себе? Вы не замечали?
– Нет, я уверен, что с ней все было в полном порядке… и даже больше того: если она что-то подозревала, то в этом точно что-то, да должно быть! Если по правде, то редко мне доводилось видеть кого-нибудь более нормального, чем твоя…
– Ну еще бы вы так не думали, получив полмиллиона на подрясники. А Лидия? Что скажете о ней?
– Я же говорил: Лидия, конечно, загадочная девушка, тихая, я ее не очень понимаю. Вижу ее иногда в церкви, молчит все время – но чтобы ведьма? Не знаю, не знаю…
Священник погрузился в тягостные размышления, и я не торопил его. Немного успокоившись, он заговорил вновь:
– Джо, честно тебе скажу: мне все это очень не нравится, но я должен выполнить последнюю волю твоей тети. Мы ей очень многим обязаны. Но как это сделать? Господи, я не знаю… Ну, может быть, фотографии какие-нибудь, сатанинские обряды, еще что-то… Безумие, безумие…
Он снова надолго задумался.
– Ну ладно, Джо давай договоримся так: конечно, лучше всего, если бы ты просто уехал… Но если ты решишь этим заняться – чего я тебе делать очень не советую – и что-нибудь узнаешь – просто расскажи мне, и я приму решение. Думаю, этого будет достаточно. Обмануть-то меня все равно не получится; никогда у тебя это не получалось, Джо; может кого-нибудь, только не меня! Надеюсь, как бы там ни было, никто из вас не станет потом судиться… О господи! Невероятно…
Снова пауза.
– Ладно. Насколько я понимаю, времени у тебя чуть больше сорока семи часов. Но лучше уезжай. До свидания, Джо. Я сам покажу письмо мистеру Келли.
– Размечтались! Письмо останется при мне, пока солнце не станет мрачно, как власяница, и луна не сделается, как кровь!
Я поднял руки к небу и прокричал вслед священнику, входящему в дом:
– Итак, последняя битва началась! Предупредите филистимлян и хананеев!
Но про себя подумал: «Интересно, куда эти черти спрятали скрытую камеру?!»
К дому я подъехал уже затемно, благоразумно перекусив в деревенской лавочке вкусной домашней колбасой с хлебом, потому что не особенно надеялся на теплый прием. После этого я потратил еще полчаса на поиски дороги к жилищу своей тети, по не вполне ясной для себя самого причине не желая на этот раз ничего спрашивать у местных.
Почти отчаявшись, я вдруг вспомнил о гравийной дороге к дому от пристани через лес вдоль берега реки – и спустя несколько минут увидел сквозь деревья знакомую башню со старинным флюгером в форме глашатая с рожком.
Дом, стоящий на возвышении, показался еще более огромным и мрачным, чем тот, каким он рисовался в моих блеклых воспоминаниях. Больше всего он походил на средневековый замок с пинаклями, бойницами и прочими атрибутами, без которых не обойтись, если бы вы задумали свести к нулю шансы его обитателей сохранить крепкое психическое здоровье.
Сквозь сводчатые окна нижнего этажа, в которых еще остались старые витражи из потускневшего цветного стекла со сценами рыцарской жизни, еле брезжил тусклый свет. На том из них, что находился справа от входа, была изображена битва короля Артура с великаном, одетым в волчью шкуру. Общее тяжкое впечатление немного скрашивала аккуратно подстриженная трава вокруг стен.
На площадке напротив входа стоял большой красный пикап, который раньше я уже видел рядом с домом поверенного. Поднявшись на крыльцо, я убедился, что дверь заперта, и постучал. Вскоре изнутри послышалась приглушенная возня и цокот когтей крупной – нет, пожалуй, очень крупной собаки, которая принялась молча скрести дерево тяжелых створок. Мне было отчетливо слышно ее астматическое дыхание. «Проклятая псина!» – шепнул я ей в щель, жалея, что не взял с собой стек генерала, который мог бы мне сейчас пригодиться.
Выждав некоторое время, но так ничего и не дождавшись, я двинулся в обход. Вскоре шагах в ста вниз по пологому склону холма в ярком закатном солнце блеснули спокойные воды живописной реки. На ее берегу в одиноко стоящей беседке я увидел неподвижный силуэт Лидии. Стараясь не обращать внимания на навязчивую мысль, что через несколько шагов я уткнусь носом в огромный холст с изображенной на нем пасторальной сценой, от которой, как по мне, так и разило искусственностью, я направился прямо к девушке.
Лидия не выглядела удивленной. Пока я подходил, она не спускала с меня безразличного взгляда. Сейчас ее глаза показались мне невозможно темно-сине-карего цвета – и это еще была моя лучшая попытка определить его!
– Привет еще раз, прекрасная незнакомка, – со всей данной мне господом развязностью начал я. – Вот о чем хотел спросить: ты ведь разрешишь мне остаться
– Пожалуйста, – очень спокойно ответила она безо всякого выражения.
Впервые услышав ее голос, я отметил его довольно неожиданную для такого хрупкого существа глубину и совершенно не наигранную мелодичность.
– Слушай… мне как бы, это… очень жаль, что тетя Джулия умерла… Старушка казалась такой крепкой, а вот поди ж ты…
Лидия не ответила, продолжая так же безучастно смотреть на меня.
– А еще я подумал… как ты смотришь на то, чтобы сходить куда-нибудь со мной поужинать? – спросил я, начиная понемногу теряться под ее сумасшедшим взглядом. – Не знаю… точнее, не помню, есть ли тут рестораны, но…
– Есть, – прервала она меня, и я было почувствовал облегчение, но она продолжила – только я не понимаю, зачем.
В этом «зачем» отсутствовала вопросительная интонация. Также я не уловил там ни обиды, ни горечи, ни следов каких-либо других эмоций.
– Ну, я просто хотел пообщаться с тобой… получше тебя узнать. Мы же столько лет не…
– Да. Столько, что ты просто решил забыть о нашем существовании.
Это была констатация факта, не более.
– Это неправда, я всегда о вас… – Лидия едва заметно покачала головой, и я осекся. – Ладно, может быть, не всегда, но…
– Пожалуйста, не надо. На то, как ты пытаешься не врать, довольно тяжело смотреть.
Лидия произнесла это с едва различимым отвращением, внимательно глядя на мой рот, будто каждое мое слово представлялось ей крошечной сколопендрой, выползающей оттуда.
– П… почему? – Я едва выдавил из себя это глупейшее «почему», обнаружив вдруг, что мои губы снова перестали мне подчиняться.
– Не знаю, почему. Пропускал тренировки? – ответила Лидия, впервые чуть заметно улыбнувшись, но эту улыбку ни в коем случае нельзя было назвать доброй!
С трудом овладев онемевшими губами, я торопливо затараторил:
– Ну хорошо, ты хочешь услышать правду? Вот тебе правда: я почему-то совсем не помню ни тебя, ни священника с поверенным. Это раз. Да, я не общался с тетей последние пятнадцать лет, но это-то как раз объяснить совсем несложно: она послала меня в эту дурацкую школу, и я на нее разозлился! Ты представить себе не можешь, какие гадости они там заставляли делать нас, маленьких мальчиков-натуралов. Три года я ел на ужин фасоль! А ты знаешь, что происходит, когда перед сном ты…
– Снова пытаешься быть забавным? – прервала меня Лидия, посмотрев мне в глаза, и я умолк.
Она продолжала смотреть на меня, на этот раз уже с долей любопытства, словно гадая, удастся ли мне продолжить выступление. Так ничего и не услышав, Лидия проговорила ровным, и по-прежнему абсолютно безучастным тоном:
– Между прочим, я в то время училась точно в такой же школе. И мне там тоже не очень нравилось. Но…
– Вот видишь! Значит, ты должна меня понять!
– …но твоя тетя отдала нас туда, потому что у нее не было выбора. Она уехала на несколько лет с миссией в Южную Америку, а в этих школах работали люди, которых она знала лично и которым доверяла.
– Доверяла? Этим жирным, елейным сукиным котам? Да не смеши меня! Просто сбагрить нас хотела, вот и все!
– Думай, что хочешь. Но имей в виду: я никогда не прощу тебе, как ты с ней поступил.
Конечно, мне могло и показаться, но она произнесла эти слова с ощутимой угрозой!
– Да пожалуйста! Обойдусь без твоего прощения!
– Ты можешь остаться, мне безразлично. Я не имею права вот так сразу тебя выгнать…
– Но? – спросил я со злостью.
– …но не стоит больше со мной разговаривать. Думаю, нам обоим это не доставит удовольствия. Два дня? Хорошо, я потерплю.
– Отлично!
Я развернулся и направился наверх к дому, забыв о собаке. Не вспомнил я о ней даже когда заметил небольшую будку, стоявшую под деревом чуть поодаль от входа. Впрочем, мою оплошность можно было объяснить тем, что та собачка, которая скреблась в дверь, ни за что бы в такой будке не уместилась!
– «Хорошо, я потерплю», – все еще бормотал я, войдя в застекленную террасу. – Вот черт, а ведь тетя была права… Черт! Хоть с виду и не скажешь. Маленькая ведьма. Взгляд, а?!
К счастью, пса нигде не было видно. Из террасы я прошел в сводчатое помещение столовой, оформленной, я бы сказал, в бескомпромиссно-готическом стиле. В ее центре стоял резной обеденный стол и стулья с высокими прямыми спинками, а по периметру комнаты располагались книжные полки высотой в три человеческих роста, заполненные фолиантами в старинных кожаных переплетах.
Потемневшие от времени зеркала давно уже ничего не отражали, в камине, по обеим сторонам которого стояли два рыцаря в блестящих стальных доспехах, можно было целиком зажарить кабана, а свисавшая с закопченного потолка железная люстра с покрытыми пылью лампочками, имитирующими свечи, раза в два превосходила по размерам всю мою квартирку на Манхэттене. Если здесь я и провел свое раннее детство, то было совсем неудивительно, как мне удалось забыть почти все связанное с теми годами!
Однако кое-что я все-таки помнил. Будто в полусне, я поднялся по массивной деревянной лестнице на второй этаж и повернул на площадку, огороженную от зала мощными перилами. Открыв первую из трех дверей, я оказался в комнате, вроде бы бывшей когда-то моей…
Но разрешите мне здесь взять еще одну небольшую паузу, и уже после этого (обещаю!) мое повествование до самой развязки будет таким же прямым и гладким, как отчет губернатора штата Арканзас перед законодательным собранием с изложением обстоятельств, в результате которых четыреста тридцать семь миллионов долларов ежегодных ассигнований на поддержку сельского хозяйства штата были потрачены на медную мемориальную табличку в честь Дня тыквы.
Так вот: должен признаться, что три года, проведенные мною в питтсбургской католической школе для мальчиков, вовсе не были такими уж ужасными. Школа, правда, относилась к числу самых строгих и состояла при иезуитском монастыре. В ней практиковался обширный перечень наказаний за любую провинность, и все эти наказания я испытал на своей шкуре, побив многолетний школьный рекорд по скорости прохождения дистанции.
Уже со старта я легко взял барьер из трех лишних повторений «Отче…» перед началом каждого урока, с большим гандикапом промчался сквозь строй учителей с деревянными паддлами наперевес и триумфально закончил забег месяцем выскабливания зловонных вековых клоак в монастырском крыле для пожилых монахов.
Все мои преподаватели в той школе были священниками-иезуитами, нашпигованными благопристойностью и цитатами из священного писания, что, как вы понимаете, делало их идеальными мишенями для моего подросткового ехидства. Американская система школьного католического воспитания категорически не приемлет даже малейших проявлений юношеской непокорности, поэтому вряд ли я задержался бы там надолго, если бы один из моих учителей, отец Тарталья, преподававший рисование и историю искусств, не взял меня под свое покровительство. До сих пор не знаю, зачем ему это понадобилось – возможно, он как раз и был одним из тех, «кого моя тетя знала и кому доверяла», а может быть, это произошло потому, что я был лучшим по рисованию во всей школе.
От отца Тартальи я перенял любовь к чтению легкомысленных светских книг, обыкновение изображать бурю тлетворных страстей на лицах невиннейших святых мучеников и жизнерадостно-циничное отношение к церковным догмам. Он, например, считал, что вовсе необязательно слепо принимать на веру все изложенное в священном писании, потому что никто не знает наверняка – кем, когда и для какой цели все это было написано.
«Скорее, – говорил он, – к религиозной догматике следует относится лишь как к одной большой метафоре; именно же как к персту, указующему прямо наверх, в божью обитель».
Под «божьей обителью» он понимал некую абстрактную точку прибытия для тех, кто не довольствуется обычной верой, но стремится обратить веру в понимание, понимание – в знание, а знание – в мудрость. Живопись, чтение и музыку отец Тарталья считал наилучшими методами, которые помогают на пути к обретению этой мудрости, что в конце концов и сподвигло его сложить с себя духовный сан и присоединиться к известнейшей группе в стиле готик-металл, чьи нечеловеческие завывания, по злой иронии, до сих пор внушают уверенность многочисленным ее поклонникам в том, что до ада рукой подать.
Лишившись покровительства наставника, дружба с которым была мне очень дорога, я счел обучение законченным и, потратив все свои деньги (и некоторое количество чужих, должен признаться) на поддельные права и билет до Нью-Йорка, отбыл в неизвестном…
«Поз-звольте! – возмущенно воскликнут мои самые интеллигентные читатели. – Мы внимательно ознакомились со всеми вашими маловразумительными пассажами про «указующие персты» и прочей подобной чепухой, но так почему-то и не обнаружили никаких следов гомоэротических аберраций, неотъемлемо присущих, как нам доподлинно известно, данной социальной среде… кроме, разве, мимолетного упоминания о телесных наказаниях подростков – которое, впрочем, никак не может удовлетворить нас ни в эмоциональном, ни, тем более, в духовном отношении!»
«И правда, Джо, что-то у тебя тут не сходится. Как там насчет педофилов в рясах? Мы очень хотим услышать подробности!» – подхватят другие, из тех, кто попроще. Третьи же, совсем простые, не скажут ничего, потому что ничего не сумеют прочесть. Читателями я их здесь называю чисто условно. Зато обязательно найдутся четвертые, самые чувствительные, которые задушевно ввернут: «Мы беспокоились о тебе, Джо – твое рисование и музицирование в том иезуитском вертепе могло плохо закончиться для твоей задницы!»
Иными словами, из всего, что я рассказал о моих школьных годах, вы заинтересовались исключительно
Предположим, в школе меня домогалось столько же священников, сколько хренналиардов китайцев родилось в вашем мерзостном гнездилище совершеннолетних обожателей подросткового фэнтези за последние лет триста (неохотно допускаю, что где-то на самом дальнем краешке Мультивселенной Безумия нашлось местечко даже для такого жалкого отребья).
Чтобы вычислить эту цифру, возьмите калькулятор и наберите 15 391. Теперь умножьте на 98. Вычтите 11 413. Результат необходимо поделить на 87 – и если у вас получилось: «Да что, черт побери, такое калькулятор?!», то будем считать, что я удовлетворил ваше любопытство!
Итак, я вошел в свою комнату. Там было темно, и я стал ощупывать стену в поисках выключателя. Наконец, мне удалось зажечь ряд светильников, опоясывающих комнату – и мой рот открылся шире, чем двери «Костко» в день распродажи газонокосилок. Комната, размером примерно футов в восемьдесят, была битком набита старинным оружием!
Рыцарские доспехи, шлемы с перьями, щиты, мечи, шпаги, кинжалы, топоры, булавы, пращи, копья, пики, луки, арбалеты и разнообразные стрелы грудами лежали на полу, на столах и стульях, выглядывали из заполненных кованных сундуков. Многое из этого было покрыто великолепной позолотой и начищено до блеска, ножны некоторых мечей были усыпаны разноцветными каменьями, но попадались и образцы самой грубой работы, ржавые и испещренные зарубками, полученными, наверное, в кровавых битвах за улыбку прекрасной дамы, или за Святой Грааль, или бог знает за что еще!
Увидел я там и совсем небольшие, детские сабли и копья – но такие же остро отточенные и смертоносные, как и все остальное оружие. На кровати, стоящей в алькове за тяжелыми бархатными завесами, были грудой навалены плащи, камзолы и панталоны всевозможных размеров, покроев и расцветок. Если предположить, что в соответствии с одним из самых расхожих литературных штампов «в комнате все осталось точно таким же, каким было прежде», то напрашивался очень простой вывод: мое детство слегка отличалось от детства среднестатистического американца!
Однако, кроме малой части загадочного барахла, которая была явно предназначена для ребенка, ничто другое не указывало на то, что я мог здесь когда-то жить. Не было ни игрушек, ни какой-либо другой, современной одежды; ничего, связанного со школой, спортом, музыкой, коллекционированием – вообще ни с одним нормальным детским увлечением. Комната словно принадлежала какому-нибудь средневековому Теду Банди[11].
Конечно, можно было подумать, что я ошибся дверью, или что этот арсенал появился здесь уже после моего отъезда в Питтсбург. Но каким-то образом я знал наверняка, что и сама комната, и все, что в ней находилось, определенно было когда-то моим; а самое невероятное – я отлично знал, как этим пользоваться! Например, стоило мне заинтересоваться одним симпатичным палашом, как его рукоять чуть ли не сама прыгнула в мою ладонь – и предстань вдруг передо мною сам сэр Ланселот Озерный, он был бы изрублен в мелкий фарш еще до того, как понес бы свою витиевато-учтивую архаическую чушь!
Еще поразительнее было то, какой силой наливалось все мое тело, как только в моих руках оказывался какой-нибудь особенно тяжелый двуручный меч, или железная палица с острыми шипами. Я совсем не атлет, и самая большая тяжесть, которую мне приходилось приподнимать в жизни, была правой грудью одной цыпы из Квинса – но сейчас я мог безо всяких усилий размахивать направо и налево этими орудиями смерти, нарезая воздух на куски быстрее, чем они успевали соединиться обратно в воздух!
Одним словом, здесь явно происходила какая-то чертовщина, и история про ведьму уже не казалась мне вздором. Я начал свыкаться с мыслью, что тетушка, возможно, была не совсем уж и со сдвигом, но потом вспомнил отца Тарталью и представил, что бы он сказал по этому поводу: «Знаешь, Джо, я бы на твоем месте не стал недооценивать ненормальность женщины, которая позволяла совсем еще маленькому ребенку играть со всем этим реквизитом пеплума».
Да, это был голос здравого смысла, и этот голос привел меня в чувство. Я быстро вышел из комнаты и сбежал вниз до площадки на лестнице, с которой через столовую и террасу открывался вид на реку. Лидия все еще сидела в беседке.
«В принципе, любая женщина способна сделать вид, будто она в восторге от природных красот, но обязательно выдаст себя, когда не высидит и минуты, любуясь ими. А значит, объяснить странное поведение Медитаторши Мейв можно было только одним: она специально позволила мне все здесь хорошенько обыскать, ожидая, что я сам упаду в яму, вырытую ее верными сподручными», – подумал бы сейчас на моем месте детектив Розетти, герой моих детских детективных рассказов. Я же не подумал ничего, но побежал обратно и открыл дверь в соседнюю комнату. Да, это была ее спальня.
На первый взгляд, контраст с моей комнатой казался разительным. Здесь присутствовало лишь самое необходимое: небольшая деревянная кровать, покрытая простым тканным покрывалом, письменный стол у окна с единственной лежащей на нем книгой, платяной шкаф, пара кресел у камина и несколько простых светильников.
Любопытно, но в комнате Лидии я не нашел ни одного зеркала. Его не было даже в ванной комнате. Прикрытые простой хлопковой занавеской полки над раковиной содержали вполне стандартный набор довольно качественной косметики.
Мои надежды обнаружить там залитую свечным воском пентаграмму, соломенных кукол, пронзенных булавками, действующую модель гильотины, заляпанную сорочьей кровью, или, на самый худой конец, заспиртованные останки трехголового младенца с крыльями летучей мыши увы, так и не оправдались. В шкафу я увидел немало явно недешевой одежды и белья, но среди нее не было ни иссиня-черного плаща на застежке в виде черепа, ни высокой остроконечной шляпы. Я открыл книгу, рассчитывая, что она содержит хотя бы описание расчленения девственницы в безлунную ночь, с картинками и карандашными пометками рукой Лидии на полях, но это оказался «Собор Парижской богоматери» Виктора Гюго.
Но было в этой комнате нечто такое, чем она странным образом походила на мою: полное отсутствие чего-либо, что говорило бы об увлечениях и интересах Лидии, о ее прошлом. Я не заметил никаких украшений, колец, серег, заколок для волос; никаких фотографий, школьных наград, дневников, шкатулок со всякими милыми девичьими пустяками – вообще ничего подобного! Так мог бы выглядеть номер в гостинице, в который Лидия заселилась всего полчаса назад. Я даже не почувствовал тот особенный тонкий аромат, состоящий из смеси запахов тела и духов, который обязательно живет в комнате любой девушки.
Зато в ее комнате я не нашел ни одного распятия – притом, что внизу и на лестнице ими были усеяны все поверхности кроме полов, и увидел в этом знак, что игра еще не окончена. На стенах висели несколько неплохих натюрмортов, писанных маслом, и еще портрет тети Джулии углем, в котором я сразу же узнал свою детскую руку.
Нарисовано было неплохо – думаю, даже удивительно хорошо, учитывая возраст художника. Рассматривая портрет, я с неудовольствием вспомнил свои первые годы в Нью-Йорке, проведенные за мольбертом в Центральном Парке; в частности, мою не слишком удачную попытку избежать чрезмерной реалистичности в акварельном изображении одного восьмилетнего пацана – главным образом из-за опасений получить кулаком по спине от нависшего надо мной нервного папаши, прежде не замечавшего явных признаков олигофрении на лице его обожаемого отпрыска.
У меня за спиной вдруг послышался шорох, и я быстро обернулся. Входя, я нарочно оставил дверь открытой, думая соврать, что зашел сюда по ошибке, если Лидия меня застукает. Но это была не она. Посредине комнаты стоял огромный – нет, просто гигантский рыжий алабай, и, не отрываясь, смотрел на меня. В его глазах тлела желтая плотоядная искра.
При иных обстоятельствах стоило бы хорошенько обдумать, как же, черт возьми, я снова умудрился забыть о существовании проклятого пса и так оплошать с дверью? Но время для этого было явно не подходящее, ибо жить мне оставалось секунды две. Срочно требовалось что-то делать – и, само собою разумеется, я пал на колени:
– Не убивай меня, о прекраснейшая из собак! Умоляю, пощади!
Алабай оскалил свою жуткую розовую пасть и зарычал. Даже соседи Лемми Килмистера[12] не слышали звука, подобного этому. Мне оставалось лишь продолжать импровизацию. Я быстро встал на четвереньки, высунул язык, и радостно поскуливая, бросился ему навстречу!
Растерянность на морде противника была воспринята мною как крайне важное свидетельство, что в конкуренции видов всегда побеждает тот, кто умеет чтить свои корни. Пес даже слегка попятился от меня, но я восторженно взвизгнул, взмахнул ушами, завилял хвостом и попытался лизнуть его в нос! Он с отвращением отпрянул в сторону.
Путь к спасительному выходу оказался свободен, и я, вскочив на ноги, бросился по направлению к холлу. Алабай опомнился и с рычанием кинулся за мной, но я уже был снаружи, в последний момент успев захлопнуть перед ним дверь. Послышался тяжелый удар, и вслед за ним разочарованный вой чудовища.
– Я же предупреждал, чтобы ты не связывался со мной? Предупреждал?! – с ликованием вскричал я.
Звуки из-за двери вдруг стихли.
– Надеюсь, ты свернул там себе шею! – заключил я и повернулся было, чтобы осмотреть остальной дом, но вдруг снова увидел стоявшего прямо передо мной алабая, изготовившегося к прыжку!
– Господи Иисусе, но как…
Пес ринулся на меня, и я тут же, не мешкая, перемахнул через перила и спикировал вниз. Мне повезло приземлиться на обеденный стол. Тело мое было словно и не моим вовсе. Легко сгруппировавшись, я сделал кувырок через спину и вскочил на ноги. Алабай огромными прыжками сбежал по лестнице, но поскользнулся на гладком каменном полу и завалился набок.
Я воспользовался этим и прямо со стола почти без разбега вспорхнул обратно. Пес уже несся за мной по пятам, когда я добежал до двери своей комнаты и захлопнул ее перед его носом. Схватив первое, что попалось под руку (это был изогнутый вперед турецкий ятаган), я заорал:
– Ага, так ты умеешь проходить сквозь стены? Только сунься сюда, и ты сдохнешь! Сдохнешь!!!
Собака бушевала, с лаем бегая по галерее, пока я, держа ятаган обеими руками за точеную эбонитовую рукоять, водил им из стороны в сторону и старался не упустить момента, когда дьявольское отродье вновь предстанет предо мной. Однако то ли в мою комнату забыли проделать тайный собачий ход, то ли перемещаться по ним можно было только в одном направлении, но пес так и остался в коридоре.
Прошло полчаса прежде, чем алабай успокоился. В доме стало тихо. Я еще раз убедился, что надежно запер дверь на массивный засов, поменял ятаган на короткий узкий меч и без сил опустился на кровать, предварительно сбросив всю лежавшую на ней одежду. Твердо решив не смыкать всю ночь глаз и ни на мгновенье не выпускать оружья из рук, я немедленно заснул, успев лишь подумать: «Не люблю соб…»
И конечно же, мне сразу начали сниться собаки! Но не только. Были там также и кошки, и крысы, и хорьки, и змеи, и рыбы, «и всякая птица пернатая по роду ее», и еще много разных насекомых, как то: муравьи, пауки, осы, гусеницы и сколопендры – словом, живность мелкая и неприятная.
«И чем же они там все занимались?» – спросят мои самые педантичные читатели, но спросят безо всякого интереса; наоборот, спросят с унынием, ибо пойди нынче поищи дурака, которому интересно выслушивать истории про чужие сны!
А я им мстительно отвечу: да много чем, но, главным образом, занимались они совокуплением – и, заметьте, не обычным совокуплением, которое еще можно было бы объяснить тем, что сам я уже почти три дня как ни с кем не совокуплялся, а совокуплением межвидовым – то есть кошки совокуплялись со змеями, змеи с хорьками, хорьки с осами, осы с собаками, собаки с муравьями, муравьи с крысами, а крысы ползали по моей спине, намереваясь совокупиться со мной!
Тут мой покладистый читатель, начинающий уже было подозревать меня в желании совокупиться с тем отделом его мозга, что отвечает за терпение, немного оживится и спросит: «А скажи-ка, Джо, удалось ли крысам осуществить задуманное? Получилось ли это у них?» И мой ответ – нет! Они не успели, потому что сон изменился, дом ожил, стал вдруг угрожающе живым и зыбким, и я увидел кое-что похуже любвеобильных крыс, когда, пытаясь обнаружить источник этого тревожащего меня движения, начал осматриваться там у себя внутри сна.
В нем тоже была комната очень похожая на ту, в которой я засыпал, но только теперь она сильно увеличилась в размерах. Оружие исчезло, и свет шел из ее середины, где горела одинокая свеча. Она почти ничего не освещала, зато, как водится, производила огромные колышущиеся тени, которые лишь усиливали общее ощущение тревоги.
Пытаясь найти причину этого тревожного чувства, я стал вглядываться в темноту – туда, где раньше находилась стена с двумя окнами, обращенными во внешний двор. Стена эта как будто шевелилась там, во мраке.
Я поднялся, обошел стороной бесполезную свечу и сделал несколько осторожных шагов, погружаясь во мглу. Спустя несколько напряженных мгновений мои глаза различили какие-то многочисленные шевелящиеся светлые пятна на темном фоне.
Я приблизился еще немного – и вдруг увидел нечто такое, из-за чего горло помимо моей воли выдавило нечто напоминающее жалобный щенячий писк: из стены, вдруг бесконечно раздавшейся во все стороны, выступили тысячи, миллионы, миллиарды человеческих лиц, скорченных в муке смертельной агонии; миллиарды глаз, не отрываясь, смотрели на меня, иссушенные руки были умоляюще воздеты ко мне, а растрескавшиеся губы кривились в тщетной попытке исторгнуть некий вопрос, ответ на который, как я каким-то образом понял во сне, был известен только мне одному!
Не в силах пошевелиться, я завороженно наблюдал за конвульсивными движениями губ этих людей, прислушиваясь к их бессвязному, едва слышному шепоту – и не мог отвести от них взгляда. Я прилагал колоссальные, но увы, совершенно бесплодные усилия, пытаясь понять смысл этого вопроса и постараться ответить на него, дыбы облегчить их невыносимые страдания, но своим непониманием лишь усугублял их!
Меня вдруг пронзила мысль, что вне зависимости от их вопроса, обратились-то они как раз по адресу, ибо где-то в глубине моего разума содержалось некое загадочное знание, помещенное туда при неясных обстоятельствах – знание, которое могло если не изменить, то сильно облегчить, без сомнения, весьма незавидную участь этих несчастных. Я надолго задумался, но как ни старался, вспомнить что-либо еще у меня не получилось.
Проснувшись, я все еще пребывал в растерянности и задумчивости. Во всех этих лицах было что-то общее, но что именно – вспомнить я никак не мог. Это меня очень беспокоило.
Оружие было на месте, и на лезвиях плясали кроваво-красные огоньки. Поначалу я даже залюбовался ими – пока не сообразил, что источник этого красного света находился не за окном. Свет лился из щели под дверью. Стряхнув с себя остатки сна, я вскочил на ноги, потому что подумал: дом горит! Однако, подбежав к двери и взявшись за ручку, остановился. В столовой кто-то негромко разговаривал.
Я прислушался. Мне удалось различить как минимум два мужских и один женский голос; кроме того, иногда слышался звон посуды, как будто внизу кто-то ужинал. Медленно нажав на ручку двери, я бесшумно приоткрыл ее на дюйм. Свет стал ярче, и, судя по треску горящих дров, исходил он от ярко пылающего камина.
– …крысы, мисс Флоренс. По какой-то причине и он, и Диего могли перемещаться, только когда им снились крысы. Либо когда им снилось, что они тонут. Мы называем все это сновидческими триггерами, – успел я услышать остаток фразы мужчины.
Мне показалось, что это был голос поверенного.
– И часто им снились крысы, доктор? – Из-за того, что в гулкой столовой голоса сильно искажались, я не мог ручаться, что ему ответила Лидия, но почти в этом не сомневался.
– В этом-то и была главная сложность, – в разговор вмешался второй мужчина, – ведь топить их мы сочли тогда чрезмерной мерой. А вот чтобы им снились крысы, нам иногда приходилось подбрасывать парочку им в кровать!
Я вспомнил свой сон, и меня передернуло. Самым необычным было то, что этот голос принадлежал – я был в этом совершенно уверен – отцу О’Брайену!
– Неужели вы так и не смогли придумать других способов? – брезгливо спросила Лидия.
– Простите, мисс Флоренс, – поверенный обращался к своей собеседнице крайне почтительно, – я признаю, что мы полностью дискредитировали себя, но, к сожалению, обстоятельства складывались таким образом, что выбирать нам не приходилось.
Голоса стихли. Собеседники продолжили трапезу в молчании. Мое любопытство достигло такой степени, что оставаться на месте было уже невмоготу. Я приоткрыл дверь пошире, намереваясь подкрасться к перилам и заглянуть вниз. Кажется, этой ночью собакобоязнь посещала меня через раз, но мысли об алабае меня не тревожили. На третьем шаге подо мною скрипнула половица. Стук приборов прервался, и наступила тишина. Было слышно лишь, как в камине гудит огонь.
Я постоял с минуту, но не уловив больше ни звука, решил, что мое присутствие обнаружено. Уже не скрываясь, я подошел к перилам, но внизу увидел только опустевшие стулья, остатки обильного ужина и наполовину опорожненные бокалы с красным вином. Количество приборов и тарелок с недоеденной пищей говорило о том, что таинственных полуночных чревоугодников было четверо.
«К черту это. Сейчас узнаем, что вы еще за гуси-лебеди», – подумал я и, вернувшись в комнату, взял в руки небольшой арбалет, установил на ложе короткую черную стрелу и быстрым движением встроенного в приклад рычага натянул тетиву. Перекинув колчан с остальными стрелами через плечо, я решительно спустился по лестнице, держа арбалет наготове.
Примечательно, что мне даже не пришло в голову придумать хоть сколько-либо вразумительного оправдания своим действиям. Допускаю, впрочем, что сгодилось бы и такое: «Я запросто могу повстречать там крысиного короля, и сваляю крупного дурака, если не проткну ему брюхо до того, как он превратит меня в щипцы для колки орехов!»
Как ни странно, столовая не производила впечатления кем-то спешно покинутой. Внезапно почувствовав дикий голод, я схватил с большого серебряного блюда здоровенный кусок остывшего мясного пирога и жадно съел его, не успевая прожевывать. Мясо показалось мне изумительно вкусным.
Запив еду вином прямо из объемистого хрустального декантера, я отправился вглубь дома и последовательно прошел сквозь кухню, где ярко горели светильники и в беспорядке лежала немытая посуда для готовки; гостиную, обставленную гораздо современнее, чем столовая – с мягкими диванами и креслами, но без телевизора; и наконец прихожую, в которой лунный свет, проникая сквозь два витражных стекла по бокам от двери, создавал необыкновенно красивые цветные узоры на полу и стенах.
Хотя я так никого и не встретил, меня не покидало ощущение, что кто-то внимательно наблюдает за каждым моим шагом. Не обнаружил я и алабая, о котором, кстати, окончательно перестал беспокоиться. Вместо этого я ощущал поражавшую меня уверенность, что как бы быстро он на меня ни набросился, я в любом случае успею вонзить ему стрелу между глаз – а то и две!
Выглянув во двор, я увидел там только две машины – мою и Лидии. «Сныкались на башне – и не гу-гу», – решил я, и повернулся к витой лестнице, ведущей наверх, но вдруг заметил в темном углу под ней обитую ржавым железом деревянную дверь. Самым странным в этой двери было то, что хотя сначала она и показалась мне самых обычных размеров и пропорций, но приблизившись, я понял, что высотой она примерно в половину моего и так не слишком внушительного роста.
Я мог бы поклясться, что видел эту дверь впервые в жизни, но сразу уловил знакомое мне ощущение ужаса и тоски. Это было именно то самое чувство, на которое я натыкался всякий раз, когда хотел вспомнить хоть что-нибудь о своем детстве!
У меня не оставалось сомнений: за этой дверью, или, точнее, дверкой, находилось нечто такое, что помогло бы прояснить происходящее в этом доме, но с каждым моим шагом к ней меня все сильнее одолевал какой-то абсолютно запредельный страх, подобный которому мне еще никогда не доводилось испытывать. Навязчивый скрежет вгрызающейся в живую плоть бензопилы, топот десятков детских ножек по гулким коридорам заброшенного лепрозория и невнятные причитания обитателей неглубоких лесных могил – звуки, которые я быстро перебрал в памяти, чтобы рассеять эту давящую на нервы тишину, мой страх только усугубили. Сделав над собой громадное усилие, я все-таки присел на одно колено, взялся за небольшое железное кольцо – и даже потянул за него.
На мое счастье, дверь оказалась надежно заперта на ключ. Сквозь крошечную замочную скважину тянуло сыростью, и еще почему-то пахло свежими фиалками. Можно было, конечно, поискать ключ на заваленных каким-то ветхим скарбом полках старого дубового шкафа, стоявшего рядом, но я решил все же не искушать судьбу, произнеся вслух:
– Ну уж нет. На сегодня это явный перебор, детки!
Подниматься на башню или обыскивать тетину комнату я также не пожелал, сочтя за благо вернуться к себе. Но и на этом моим ночным испытаниям не суждено было закончиться!
Я прошел обратно в столовую, но вдруг уловил едва слышный – и весьма неожиданный шум из внутреннего двора. Это был звон лопаты, которой кто-то рыл каменистую землю. Разглядеть изнутри, что именно там творилось, я не мог, потому что луна спряталась за облаками и окна галереи лишь отражали мою растрепанную фигуру с арбалетом наперевес, освещенную ярким каминным пламенем.
– Да вашу ж… – выругался я и направился к выходу из галереи.
Во дворе никого не было. Темнота скрывала источник этого сводящего с ума ритмичного звука, но шел он со стороны реки. Мои нервы были на пределе. Собрав всю волю в кулак, я медленно двинулся вперед. Пройдя с полсотни шагов, я увидел, как из уже кем-то вырытой глубокой ямы на склоне вылетают комья земли. В какой-то момент таинственный землекоп прервал свое занятие, и когда я, стараясь не дышать, подошел еще ближе, то обнаружил черный провал и горку свежей почвы вокруг него. Склонившись над ямой, я с хрипом проговорил:
– Эй, кто там?
– Что-то потерял? – раздался прямо у меня за спиной глубокий, холодный голос.
Я подпрыгнул, да так резво, что мой скелет едва не отделился от мяса; еще не коснувшись ногами земли обернулся, и, уже падая, заметил очертания хрупкой женской фигуры, неподвижно стоявшей в трех шагах позади меня. Затем все окончательно погрузилось во тьму.
Яркий солнечный луч, бивший прямо мне в лицо, мучил меня минут десять прежде, чем я сумел заставить себя приоткрыть один глаз. Безо всякого внятного результата попытавшись сфокусировать взгляд на мельтешении размытых цветных пятен, я пришел к твердому убеждению: все, что мне предстоит увидеть, уже не будет иметь никакого отношения к настоящему, а тем более не случилось раньше, потому что произойдет несколько часов спустя – причем определенно не со мной!
Это мне не понравилось. Было похоже, что я сформулировал самое настоящее небытие, в то время как у меня пока оставались обширные планы на жизнь, причем в ее телесно-соматической ипостаси! Еще сильнее я остался недоволен тем, что мне до сих пор никак не удавалось получить четкое изображение от своих зрачков. Пошевелиться у меня тоже не вышло, как я ни старался.
Выручили меня мои же глаза. Как будто без моего участия они принялись быстро-быстро моргать, и это помогло. Вскоре я понял, что лежу на своей кровати – полностью одетым. Поверх моей раскрытой ладони покоилась теплая рукоять короткого меча. Я перевел взгляд на дверь и увидел, что та по-прежнему заперта на засов. Ощупав одежду, я убедился, что она осталась чистой, а завещание и письмо тети лежали во внутреннем кармане.
– Господи, неужели все это мне только приснилось?
Странно, но чувствовал я себя так же бодро и свежо, как Лэнс Армстронг[13] после утреннего визита медсестры. Чтобы проверить, не приснились ли мне заодно и мои навыки владения оружием, я вскочил и сделал своим коротким мечом несколько быстрых рубящих и колющих ударов, а затем метнул его в деревянную мишень, стоявшую шагах в восьми от меня. Меч вонзился точно по центру, расколов одну из торчавших там стрел надвое.
«Лови краба, Робин из Локсли», – самодовольно подумал я.
Снизу послышался громкий лай, и я подбежал к окну. Лидия, одетая в джинсы, легкую белую блузку и с сумкой на плече, загоняла двух прыгающих вокруг нее рыжих алабаев в сетчатый вольер, на который я вчера не обратил внимания – а зря, ведь там лежали обглоданные кости такого размера, будто их выкрали из палеонтологического музея. Заперев вольер, Лидия села в машину, завела двигатель и уверенно вырулила на дорогу, ведущую к лесу.
– Их двое! Так и знал! – торжествующе вскричал я, быстро спрятал письмо вместе с завещанием в одном из сундуков, откинул засов и опрометью бросился вон из комнаты.
Хотя оба алабая совсем не отличались от того или тех, с которым или которыми мне пришлось – или не пришлось иметь вчера дело во сне или наяву, это обстоятельство никоим образом не проясняло, что же именно такое я якобы «так и знал».
Ожидаемо, никаких свидетельств тайной вечери Общества крысоловов в столовой мною обнаружено не было. Зато, едва оказавшись в прихожей, я сразу заметил ее – маленькую дверь под лестницей. Выглядела она в точности как та, что привиделась мне во сне! Напрашивался только один вывод – и он напросился:
– Это та же самая дверь!
Теперь мне оставалось сделать выбор: последовать за Лидией, или найти ключ от подвала и все-таки осмотреть его. Должен признаться, что до сих пор ни одно трудное решение в моей жизни не давалось мне так же легко. Не замедляя хода, я выскочил на крыльцо. Машина Лидии все еще виднелась на пути к лесу. Я побежал было к «Мустангу», но вдруг остановился.
– О! Чуть не забыл!
Своим безупречным тенором напевая песенку «Билли Джинн», я лунной походкой вернулся по гравийной дорожке назад, к беснующимся алабаям. Облако пыли, которое я поднял по пути, было настолько густым, что мои недруги принялись безостановочно чихать и кашлять. Я постоял там еще немного, чтобы не упустить ни одного бита этого чудесного стаккато, и лишь только когда животные начали выдыхаться, вскинул руку вверх, другой схватил себя за промежность и исполнил знаменитое победное па.
«Так пускай же кошмарная участь этих гнусных бестий заставит Собачницу Мейв молиться своему хозяину – дьяволу о ниспослании ей легкой смерти», – подумал Розетти, с разбегу запрыгнул на водительское место, надел свои любимые „Рей Бен“ и устремился в погоню.
Через несколько минут вдали снова показался красный пикап, который сворачивал на дорогу, ведущую к шоссе на Ричмонд. Игра нача…»
«Уоу-уоу-уоу! Постой-ка, Джо! А еще лучше сдай назад, и расскажи нам о мотивах твоих загадочных поступков. Потому что, если честно, мы уже ни черта не понимаем», – занудят любители поискать в каждом моем действии смысл – ведь, чего уж греха таить, попадаются среди моих читателей и такие противные типы!
А я им отвечу – дескать, сдать назад я уже никак не смогу, иначе, пользуясь нашим с парнями служебным сленгом, «потеряю объект». Но по пути, чтобы вам не было скучно, я с удовольствием обрисую суть моего подхода:
Когда, или если, – что в данном случае одно и то же, – вы преследуете подозреваемого, желательно подольше держать предполагаемого сукина сына в поле зрения, а самому тем временем постараться как можно реже мозолить ему глаза. По сугубо профессиональным причинам, на одно лишь перечисление которых потребовались бы месяцы изнурительной бумажной работы, из всех измеримых критериев качества слежки эти два представляются мне наиважнейшими!
Выросшим на неряшливых нетфликсовских боевиках читателям может показаться, что задачка эта – проще некуда, потому что обычно злоумышленники вообще никогда не заглядывают в зеркало заднего вида, даже если по недосмотру их автодилера «Черные Тонированные Джипы Моторс» это зеркало установлено. Поэтому в девяноста восьми случаях из ста они сами приводят сотрудников охраны правопорядка либо в порт, где пришвартовано судно, доверху набитое героином, либо на склад, где их поджидает дюжина украденных с русской военной базы в Сибири портативных атомных бомб. Но в реальной жизни мне и моим коллегам…
«Да все это нам и так прекрасно известно, Джо. Ты еще забыл упомянуть, что команда на том судне состоит сплошь из вооруженных автоматами небритых албанцев, которых кто-то специально разводит исключительно для последующего их поголовного истребления в корабельных перестрелках, а все бомбы из сибирского бомбового супермаркета снабжены удобным пятиминутным таймером с красным циферблатом, потому что не родился еще тот злодей, которому потребуется больше пяти минут, чтобы оказаться вне досягаемости ядерного взрыва любой мощности.
Мы спрашивали не об этом. Скажи-ка нам: зачем ты вообще поперся вслед за Лидией – причем поперся, цитируем, на «стареньком открытом зеленом „Мустанге“», „в реальной жизни“ совершенно не приспособленном для того, чтобы во время слежки „оставаться незамеченным“ – если сам же сказал, что „ответы на все вопросы“ скрывались за „той самой дверью“?»
Ох, ребята… Несмотря на эту мелочную попытку сбить меня с толку, выпустив на волю чертову уйму этих мелких, скользких, высасывающих из моего текста всю его непосредственность и свежесть пиявок, я вынужден признать, что ваше замечание справедливо. Мне, конечно, следовало вернуться и посмотреть, что же такое было спрятано в том подвале. Скорее всего, мое повествование на этом бы и закончилось, но кого это волнует? Поди посчитай, сколько времени – а главное денег – мы бы сэкономили, если бы некий Исилдур догадался отправить по почте палец с кольцом их законному владельцу с глубочайшими извинениями за одно досадное недоразумение?
Но я не буду оправдывать свои поступки, сравнивая их с поступками вымышленных литературных персонажей, ибо здесь мне приходится описывать нечто, происходившее
Ха! Как вам такое? Не ожидали подобного поворота? Но в этом-то и заключалась, дорогие, моя мотивация – то есть мотивация живого, нормального человека в этих не совсем нормальных обстоятельствах. И даже не пытайтесь в ней разобраться, потому что тогда мы застрянем надолго, и никогда не доберемся до Ричмонда, серые башни которого уже виднелись вдалеке.
Здесь мне следует сделать еще одно признание. Несмотря ни на какие сны, я все никак не мог заставить себя отнестись к своей задаче с той долей серьезности, которой она, забегая вперед, несомненно заслуживала. Поэтому, прячась от Лидии за грузовиками и автобусами, я, кажется, совсем не проявлял необходимого усердия. Но мне повезло, и движение в то буднее утро было довольно интенсивным.
Мы миновали пригороды, состоящие из бесконечных аккуратных домов высотой в два этажа. Некоторые из них были очень симпатичными, но времени любоваться ими у меня не было. Не стал я притормаживать и рядом с только что построенным монументом в честь бойцов Национальной гвардии, погибших во время недавнего вирусного кризиса при атаках повстанцев на конвои с зерном и туалетной бумагой. Мы въехали в исторический центр Ричмонда, замечательного, на мой скромный вкус, своей скучной колониальной красотой.
Лидия довольно лихо припарковалась рядом со старой кирпичной пятиэтажкой с широкими полукруглыми окнами, и стремительно вошла внутрь здания. Мне же пришлось задержаться, чтобы найти место для парковки, и когда я торопливо вбежал через широкие распахнутые двери, рядом с которыми висела табличка «Вирджинская академия искусства и хореографии», то понял, что упустил ее. В холле толпились десятка два броско одетых девчонок и парней лет семнадцати-двадцати, но моей соперницы среди них не было.
Мне удалось проскользнуть мимо двух старых охранников, которые были поглощены поисками боеприпасов у совсем еще юной девицы, не прошедшей детектор. Поднявшись на этаж выше, я умыкнул из класса по сценическому мастерству желтый картуз с длинным козырьком, шарф в волнистую разноцветную полоску, круглые фиолетовые очки и совершенно слился с толпой.
В поисках Лидии я принялся бродить по коридорам, снисходительно косясь на студентов и преподавателей по скульптуре, танцам, живописи, фотографии, дизайну и прочим хипстерским глупостям. Сам я забросил мольберт и сбрил свои крохотные, загнутые к верху усишки уже месяца четыре с половиной как – и поэтому ощущал себя старым, мудрым учителем Дзена, без особого интереса, но с легчайшим оттенком благожелательности наблюдающего за резвящимися в луже воробьями.
Но вскоре я был вынужден предаться размышлениям более грустного свойства: «Кем станут эти сорванцы-зуммеры, когда подрастут? Достойны ли они принять это гордое знамя – символ отменного вкуса и безукоризненных манер – из слабеющих рук представителей моего поколения? Или же они с позором примкнут к тем, кто в своих произведениях лишь безыскусно констатирует разные неприглядные факты?
Ну, как, например, в том фильме, в котором героиня приезжает в какую-то богом проклятую дыру, где хлебную корзинку не выпросишь ни за какие деньги – что-то типа Нэшвилла – и открывает магазин постельных принадлежностей. Но поскольку местные привыкли спать прямо на кучах лошадиного навоза, главарь навозного синдиката подговаривает их высечь героиню и обгадить постельные принадлежности – что те и проделывают с подкупающим деревенским простодушием. Конец фильма.
А как же быть с просветительской, созидательной ролью, присущей подлинному искусству? Что насчет высокой духовной миссии истинного творца? Может, ей лучше было не волочь в Нэшвилл свои дурацкие постельные принадлежности, а помочь разобраться этим недотепам с налоговыми декларациями, выполоть их кабачковые грядки, подарить каждому по щенку сенбернара, прочесть со сцены сельского клуба проникновенные стихи о доверии и взаимовыручке, подсыпать в пунш снотворного, при помощи экскаватора превратить Нэшвилл в огромную компостную яму, вернуться в клуб и поубивать всех спящих циркулярной пилой, помочиться на трупы, разрезать на куски, облить бензином, сжечь, раздеться, вымазаться пеплом и бегать вокруг „Тако Белл“?»
Тем временем начались занятия, о чем возвестил куплет из «Пожалуйста, пожалуйста» Джеймса Брауна – прихотливой альтернативы обычному звонку. Студенты, честя ретрограда-директора, разбрелись по классам. Дождавшись, когда коридор опустеет, я стал ходить от двери к двери, заглядывая в аудитории.
Все было напрасно. Тогда я поднялся этажом выше, где располагались два танцевальных зала c застекленными стенами. Около одного из них собралась непонятно откуда здесь взявшаяся толпа взрослых. Я подошел, заглянул внутрь – и отпрянул с судорогой отвращения! Одетая в белоснежное обтягивающее трико, Лидия проводила ознакомительный урок по классическому балету для группы детей пяти-семи лет.
«Страх мы получим на завтрак, а на обед — неописуемый ужас…» – ошарашенно подумал я, наблюдая за тем, как Лидия, высоко подпрыгивала и легко кружилась на пуантах, с какой-то особенной игривостью и лукавством глядя на малышей своими темными сияющими глазами. Те пытались повторить ее движения – и падали, падали, падали! Иногда они возбужденно оглядывались на взрослых, желая убедиться, что те наблюдают за всем этим – и хохотали, хохотали, хохотали! Словом, вели себя, как самые обычные дети!
Увиденное едва не поставило крест на моей миссии. Выражаясь сухим языком официоза, еще до обеда на стол комиссара должен был лечь рапорт об окончании расследования, а заодно и мои ствол и значок. Я уже был готов немедленно развернуться и отправится восвояси – то есть жениться в Нью-Йорк. Остановило меня только то, что Лидия показалась мне какой-то уж слишком красивой.
Я постоял, невольно любуясь ее потрясающей точеной фигуркой и гипнотически-плавными движениями; потом постоял еще немного, уже не в силах отвести от нее взгляда – и так и остался стоять в восхищенном оцепенении, успев лишь подумать: «Не лишком ли часто я стал цепенеть в последнее время?» Родители рядом со мной, правда, находились в таком же ступоре, и тоже не могли оторвать глаз от Лидии и своих детей.
Вот этот самый морок всеобщего обожания и заставил меня очнуться. Я вспомнил, что точно так же цепенел, когда она смотрела на меня. Это было странно, и это было неправильно. Я решил действовать. Сорвав с себя дурацкий картуз, шарф и очки, я бросил все это на пол и обратился к пожилой чернокожей женщине рядом со мной, державшей в руках детский рюкзак.
– Мэм, я детектив Розетти из полицейского управления Ричмонда. Могу я задать вам пару вопросов?
Женщина вздрогнула:
– Как?
Я повторил сказанное, ткнув ей в лицо свой открытый бумажник. Без неуместной сейчас придирчивости ознакомившись с моей скидочной картой в «Краун таун», старая леди рассеянно спросила:
– Да, офицер… И чем же я могу вам помочь?
Я отвел ее в сторону, придерживая за рукав. Она ощутимо упиралась.
– Мэм, мы изучаем случаи вовлечения детей в различные религиозные секты. Проверке подлежат все организации в Ричмонде, связанные с обучением детей… Вы можете что-либо нам сообщить об этой учительнице танцев, мисс… э-э… Грант? Вам ничего не показалось подозрительным? Мэм?
– Что вы имеете в виду?
– Может быть, вы совершенно случайно заметили ее на полночном шабаше «Сатанинского причастия», где она исполняла для беснующихся под трэш-метал сектантов разнузданный стриптиз?
Женщина наконец отвлеклась от шоу и ошалело посмотрела на меня:
– Господи… что?
– Это просто пример, мэм. Мы в полиции часто пользуемся такими, чтобы избирательно воздействовать на центры ассоциативной памяти допрашиваемых.
– Да бог с вами, офицер… м-м…
– Детектив. Детектив первого класса Розетти.
– Бог с вами, мистер Розетти! Как можно подозревать в чем-то подобном эту девушку? Она ангел!
– Я вижу, мэм, вы не понимаете, насколько это все серьезно. Известно ли вам, что только в Цинциннати и только за прошлый год в различные секты было вовлечено свыше девяноста тысяч детей, где их заставляли принимать участие в факельных шествиях, осквернении могил и даже – даже – человеческих жертвоприношениях?
– Простите… я не… каких жертвоприношениях?
– Увы, мэм, вы все расслышали верно. Человеческих, – твердо ответил я.
У свидетельницы отвисла челюсть, обнажив ряд белоснежных вставных зубов. «Как печально! В какой только бред готовы верить люди, стоит помахать у них перед носом несуществующим удостоверением полицейского?» – с грустью подумал я. В голове немедленно родилась парочка отличных сюжетов для рекламных роликов.
– О господи, детектив, да что вы такое говорите?! Я немедленно заберу отсюда внучку!
– Мэм, мэ-э-эм… Прошу вас, не стоит торопиться. Пока что для этого нет оснований. Наблюдайте, анализируйте. Тщательно обдумывайте каждый следующий шаг, маскируйте следы… Безжалостность!!! Дерзость!!! Напор!!! Вероломство!!! Заметите что-нибудь необычное, немедленно сообщите мне. Вот номер моего телефона.
Я вытащил блокнот, нашел страницу, свободную от набросков для моего мюзикла «Дерьмовый фейерверк» о Мишель Обаме, которую выкрадывает группа дошкольников и начиняет ее внутренности взрывчаткой, записал свой номер и протянул ей листок.
– А пока прошу вас держать эту информацию в строжайшей тайне. Не далее, как сегодня утром мэр лично шепнул мне на ухо: «Запомни, Фрэнк: паника среди населения будет наихудшим сценарием из всех возможных. Именно этого они и добиваются! Сделаешь все тихо, без шума, и может быть, еще сможешь спасти мою шкуру. Угловой кабинет тогда твой!» Короче: мы с губернатором очень рассчитываем на вас. Вам все понятно?
– Да, понятно, детектив! Я немедленно вам позвоню, как только что-нибудь узнаю!
– Всего вам доброго, мэм…
«Любимые „Рей Бен“ Розетти снова заняли привычное место на его носу. „Эта старая леди будет моими глазами и ушами“, – подумал он, и…»
Развернувшись, я больно уткнулся в дверной торец.
«Очередная западня подлой детоубийцы Чечеточницы Мейв едва не лишила Розетти головы, но жажда отмщения и острый нюх ищейки опять спасли его от верной гибели!»
И я величественно удалился, потирая ушибленный нос.
Спустившись вниз, я сел в машину и стал ждать. «Вскоре Розетти потерял всякий счет времени, а его палец онемел от постоянного переключения убогих местных радиоканалов. И отнюдь не из стремления к беспристрастности, но лишь потворствуя низменным инстинктам толпы, автор вынужден упомянуть, что всю область между спиной и бедрами он уже не чувствовал сове…»
Ой, да полно вам, не петушитесь! На самом деле, я никогда и не думал о вас плохо – однако уверен, что не видать вам ни сна, ни покоя, пока однажды какой-нибудь смельчак не найдет ответ на загадку, над которой тщетно бились слишком многие пытливые умы: если незаметно подкрасться к подлинному корифею сыска, сколько раз вы успеете пнуть его в зад прежде, чем он заподозрит неладное?
Короче, вот так мне и пришлось провести следующие полчаса. Наконец, почувствовав, что проголодался – если не считать приснившегося мне пирога, со вчерашнего вечера во рту у меня не было ни крошки – я уже собирался сбегать куда-нибудь за хот-догами, но тут увидел ту приятную пожилую леди, ведущую за руку глазастую семилетнюю девчушку. Та что-то радостно ей щебетала. Я дружески помахал им рукой, но женщина, бросив неодобрительный взгляд на мой пыльный «Мустанг», прошла мимо, прикрыв от меня ребенка. Это была моя первая неудача на новом поприще, но я был слишком окрылен надеждой на скорое появление Лидии, чтобы расстраиваться.
Прошло еще минут десять, и внезапно рядом с самым моим ухом прозвучал одиночный сигнал полицейской сирены.
– Сэр, могу я посмотреть ваше водительское удостоверение? – проговорил полицейский, выйдя из машины и нависнув надо мной своим несносно-синим для моего чувствительного глаза брюхом.
– Конечно. В чем проблема, офицер? – ответил я и протянул ему права и страховку.
– Так вы из Нью-Йорка, сэр? – спросил он, брезгливо разглядывая мое удостоверение.
– Ага. Из города, где больше не жарят некоторые разновидности еды.
– Сэр, выйдите, пожалуйста, из машины.
– А в чем…
– Сэр, выйдите из машины и положите руки на капот! – Голос копа стал угрожающим.
Я подчинился приказу. Полицейский ощупал мои карманы и объявил:
– Сэр, вам придется проехать с нами в участок.
– Да что происходит?
– Поступило сообщение, что вы выдаете себя за офицера полиции. Насколько я понимаю, вы им не являетесь.
«Старая грымза донесла», – подумал я.
– О, я легко это могу объяснить! Дело в том, что…
– Вы-имеете-право-на-бесплатного-адвоката-пропойцу-и-по-совместительству-охранника-в-Уолмарте-с-которым-следователь-взяточник-пьянствует-по-выходным-на-рыбалке-в-городишке-в-котором-вы-все-равно-больше-не-знаете-ни-одной-живой-души-и-поверьте-вообще-ничего-не-потеряли, – уже нудел полисмен, выкручивая мне руки и надевая наручники…
В участке меня отвели в комнату, где находилось человек десять копов в гражданском, сняли браслеты и посадили рядом с пустым столом дожидаться дежурного детектива. Похоже, я был там единственным, кто избрал тернистую преступную стезю. Все остальные состояли на службе в полиции и, насколько я заметил, делились на две равные категории: на толстяков и мужчин с усами.
Конечно, попадались среди них и усатые жиробасы, но были и те, кто носил усы, а брюхо у них свисало ниже колен. Заметил я среди них и таких толстомясых, у которых под носом густо росли волосы. Эти последние были одеты, в основном, в мятые бежевые костюмы – точно такие же, какие носили все остальные присутствующие в комнате – кроме, разумеется, меня.
По причине видимого отсутствия правонарушителей эти копы производили впечатление людей, не знающих, чем бы таким себя занять. Они сидели, стояли группами по двое-трое, бессмысленно открывали и закрывали ящики стола, потягивали кофе из бумажных стаканчиков, облокотившись о печатную машину, и периодически бросали тоскливые взгляды на настенные часы, стрелки которых уже почти минуту как застыли в положении 12:45. До обеда оставалась целых четверть часа. Казалось, гнетущая тишина вот-вот будет нарушена ревом десятка глоток: «Эй, кто-нибудь, позовите Мо, эти проклятые часы опять стоят!!!»
Оценив обстановку, я решил вести себя предельно осторожно, на все вопросы отвечать внятно и доходчиво, потому что не раз убеждался, что по парням вроде меня – вертлявым манхэттенским живчикам – в подобных ситуациях частенько норовят оттоптаться грубияны с жетонами.
Вскоре пришел дежурный детектив. Это был добродушный увалень в мятом костюме. Что касается цвета костюма, то тут память меня подводит. Помню только, что увидев его, я почему-то подумал: «Бинго! Одиннадцать из одиннадцати».
Детектив принес с собой коробку с пончиками, поэтому на обед не торопился. Надев очки, он внимательно исследовал мое водительское удостоверение. Читая, он забавно морщил лоб и шевелил губатыми усами. Я заискивающе молчал. Наконец, он поднял глаза и весело обратился ко мне:
– Итак, мистер… Стоун, вы из Нью-Йорка… А скажи-ка мне, сынок: чем ты там занимаешься, в своем Нью-Йорке?
– У меня там бизнес… Детектив, каюсь: я действительно из Нью-Йорка. Мое единственное преступление на сегодня. А то, что произошло…
– Не знаю, как там у тебя в Нью-Йорке, но в этом городе пока еще считается преступлением выдавать себя за детектива полиции, – добродушно перебил он меня.
– Послушайте, офицер: произошло недоразумение – это я и пытаюсь…
– Мистер Стоун, заявляю официально: ваше расследование окончено. Пожалуйте на стол ваш револьвер и ваш значок.
Его так и распирало от самолюбования.
– А кстати: какой у тебя там бизнес, сынок?
– Ничего интересного, небольшое рекламное агентство.
– Рекламное агентство? О, это как раз очень интересно! – еще больше оживился он. – Раз уж вы у нас дока, мистер Стоун, благоволите ответить на пару вопросов. Например – вы могли бы охарактеризовать мою улыбку, как «белоснежную»?
– Извините, детектив, не стану утверждать, что ваша…
– А скажите: почувствовали ли вы «дуновение морозной свежести» у меня изо рта, пока общались со мной?
– Детектив, кажется, я уже понял, к чему вы клоните, но…
– Будет лучше, сынок, если я сам расскажу, к чему клоню. Дело в том, что прошлой зимой во время трансляции «Супербола» я увидел рекламу одной зубной пасты, к которой, возможно, ты имеешь отношение, а может и нет – без разницы. А поскольку я немного доверчив – есть такой грех – то с тех самых пор я регулярно чищу зубы исключительно этой зубной пастой, хотя обходится она мне, между прочим, втрое дороже, чем та, которой я пользовался раньше. Но раз уж я тебя встретил, сделай милость, объясни: почему мои зубы остались такими же коричневыми, как этот пиджак…
– Он скорее беж…
– …и почему из моего рта теперь воняет гаже, чем от мэрии во время раздачи бесплатного супа на День Благодарения?
– Детектив, прошу прощения за оплошность моих коллег – возможно, они просто забыли упомянуть, что недавно для курящих выпустили новую зуб…
– Ну-ну, сынок, хватит. Это был риторический вопрос. Так зачем, говоришь, ты представлялся полицейским?
– Конечно, детектив. Дело было так… – начал я, но тут меня опять прервали.
К столу подошел грузный, усатый, чернокожий мужчина. Его наглаженный бежевый костюм выдавал в нем босса. Окинув меня промораживающим до костей взглядом, он обратился к детективу:
– Том, могу я тебя отвлечь на минуту?
– Конечно, лейтенант.
Оба полицейских отошли к доске, висящей на дальней стене. Там они принялись о чем-то тихо совещаться, тыча пальцами в карандашный портрет какой-то криминальной личности. Улучив момент, я быстро встал, перегнулся через весь стол, схватил из коробки малиновый пончик и целиком запихал его в рот – таким образом немного увеличив список инкриминируемых мне преступлений.
– А ну замри, подонок! Руки за голову! – внезапно услышал я у себя за спиной истошный крик.
Вскинув руки, я повернулся лицом к полицейским, и к своему невообразимому удивлению, увидел два направленных на меня ствола! Все копы в комнате синхронно достали свои пушки и присоединились к детективу и лейтенанту. Я в ужасе застыл на месте, с вытаращенными слезящимися глазами пытаясь проглотить здоровенный ком теста, застрявший в моем горле!
Полицейские набросились на меня и грубо повалили на пол. Я не сопротивлялся, но получил несколько чувствительных ударов, «явно сделанных с таким расчетом, чтобы не оставалось следов». Меня затащили в комнату для допросов, где посадили на металлический стул. Просунув мои руки сквозь прутья спинки, они сковали их наручниками, а ноги соединили в голенях стяжкой. Затем копы удалились, удовлетворенно потирая свои ушибленные о мои ребра кулаки.
Так я и просидел там около часа, переваривая столь дорогой ценой доставшийся мне пончик, с некоторым, скажем прямо, смятением созерцая подозрительные бурые пятна на полу прямо под моим стулом. Увы, они сильно напоминали плохо замытые следы крови. Быть может, это была кровь других извергов, осмелившихся покуситься на этот запретный плод познания уголовно-исполнительного права, бессменный сладко-округлый символ гастрономического сибаритства служащих департамента полиции? Или она принадлежала тем, чье преступление состояло всего-то в расстреле участниц футбольной команды начальной школы? Кто знает?
Наконец, в комнату вошли детектив и лейтенант.
– Джентльмены, я, конечно, не юрист, – строго обратился я к ним, сразу давая им понять, что неисчерпаемые доселе запасы моего долготерпения оказались на этот раз почти исчерпанными, – но не слишком ли это все сурово за один только съеденный…
– Молчать! – вдруг завопил лейтенант. – Попробуй хотя бы еще…
– Ну, ну, лейтенант… Зачем вот так сразу наседать на парня… – вступил в разговор детектив.
Лейтенант махнул рукой и отошел в сторону.
– Ладно, Том, давай ты…
– Вот оно! Ну конечно! – горячо воскликнул я. – Меня снимают в тупом реалити-шоу на дерьмовом кабельном канале! Спрóсите, как я догадался? Да одни сплошные стереотипы: добрые и злые копы – пончики – усы! И что дальше? Расскажете про мыло в душе и про тюремную популярность моей белоснежной задницы?
На лейтенанта моя речь произвела довольно сильный эффект. Он побагровел, и снова подскочил ко мне, размахивая у меня перед носом бумажной папкой:
– Хватит чушь пороть! Может объяснишь, если умный такой, почему твоя рожа висит во всех полицейских участках от канадской границы до Флориды?!
– А вы ничего не путаете, офицер? Кроме этого пончика я съел только пару сэндвичей и мерзкие блины по дороге сюда, но сильно сомневаюсь, что из-за этого…
– Поверь мне, сынок: для всех будет лучше, если ты перестанешь упоминать о пончиках, – примирительно вставил детектив, придерживая лейтенанта рукой за плечо.
– А что у вас еще на меня есть? Дело развалится в суде, потому что судьей будет вроде бы поначалу стервозная, но все равно в глубине души справедливая пожилая чернокожая леди – в чем я лично ни секунды не сомневаюсь!
Это было последней каплей. Лейтенант выхватил револьвер, взвел курок и ткнул ствол мне в подбородок:
– Реалити-шоу, говоришь?! Хорошо! «Дохлый кусок говна» – дубль первый! Начали!!!
– Господи, лейтенант! Вы убьете его! – Детектив подскочил сзади, сгреб его в охапку и потащил к выходу.
– Пусти меня, Том! Дай мне…
– Извините, сэр, но дальше я сам, – твердо ответил детектив и выпроводил своего ополоумевшего босса за дверь.
– Какой кошмар! Да что с ним такое? Этот парень спятил! – пролепетал я.
Все это было как-то совсем уже чересчур.
– Ты должен простить его, сынок. Сам виноват… понимаешь, мы в полиции не очень любим, когда нас называют стереотипами…
– Ладно, детектив, прошу и меня извинить… Хотя у мужика даже прическа как у того легавого, который все время орет в одном старинном фильме с Эдди Мерфи![14]
– Послушай сынок, не хочу ходить вокруг да около, но похоже, ты-таки влип. Здесь не очень жалуют убийц полицейских. Я не смогу тебе помочь, если ты не расскажешь мне все.
–
– Оставь это, сынок, – устало ответил он, – нет смысла отпираться. Тебя опознали.
Он поставил передо мной стул, поднял с пола папку, брошенную лейтенантом, и сел. Достав из папки портрет той самой темной личности, висевший на доске, он показал его мне.
– Как по-твоему, кто это?
Конечно, сам себя я бы нарисовал намного лучше, но сомнений быть не могло: с картинки на меня смотрело мое лицо!
– Ну да, похож. Откуда это у вас? И что вы там такое плетете насчет убийства полицейских? Вы что, правда думаете, что я имею к этому отношение? — Я ткнул пальцем в фото. – Чем бы оно ни было?
– Мистер Стоун, просто из любопытства: имя «Скользкий Чеп» вам ни о чем не говорит?
– Скользкое… что? Первый раз такое слышу!
– Тогда скажи, сынок: где ты был вчера с двадцати трех до часу ночи?
– В это время я находился в доме моей тети, миссис Джулии Стоун, в Клермонте.
– И она сможет это подтвердить?
– Нет. Она умерла неделю назад.
– Да? А от чего?
– Я… я не знаю, отчего…
– Так-так. Как интересно! А сможет кто-нибудь еще подтвердить, что ты был в доме твоей тети в Клермонте?
– Я думаю… То есть, я не уверен. То есть, думаю, что сможет. Но в это время я спал в своей комнате, так что…
– Вот видите, как странно у вас получается, мистер Стоун: по-вашему же собственному признанию на картинке, составленной по показаниям свидетельницы убийства, изображены вы…
– Свидетельницы? А как ее зовут, эту вашу свидетельницу?
– Пока не важно, как ее зовут… Так вот, на картинке изображены вы. Далее: никто не может подтвердить ваше алиби на момент убийства. Вы также либо не готовы, либо не хотите – что, однозначно, одно и то же – сказать нам, от чего умерла ваша родственница, в доме которой, по вашим же словам, вы находились. И вот еще что любопытно: в том фильме, о котором, как я полагаю, вы упомянули, в точности повторяется сюжет совершенного сегодня ночью преступления! Что на уме, то и на языке, да, сынок?
– Послушайте, детектив, я правда не понимаю, о каком убийстве вы говорите… Ну сличите, не знаю… мои отпечатки… или эти… слюни… они же наверняка не совпадут…
– Убийца не оставил ни отпечатков, ни образцов тканей. Но ты ведь и сам это знаешь, не так ли? Ты все вроде бы предусмотрел? Но вот ведь какое дело: во-первых, девушка осталась жива. А во-вторых, непонятно с какой стати ты принял нашего лейтенанта за злого полицейского – а он у нас и мухи не обидит! Теперь догадываешься, кто…
Но я так и не узнал ответа на эту шараду, потому что отвлекся и размышлял о вещах посторонних:
«А ведь если снять с него купленный на распродаже для жирдяев бежевый костюмчик и вытопить из него фунтов двести сала, то этот малый запросто мог бы сойти за…» – но вдруг почувствовал, что вот-вот случится что-то страшное! Детектив неторопливо встал, зашел мне за спину, и судя по звуку, открыл шкаф. Я сидел, втянув голову в плечи. Вернувшись, он держал в руках канистру с водой и грязное полотенце.
– Знаешь, для чего это?
– Да, видел в кино, – хрипло ответил я, только сейчас сообразив, что двустороннее зеркало в допросной отсутствовало совсем не случайно. – Кажется, мне нужен адвокат…
– Тоже видел в кино? – спросил он, без улыбки глядя мне в глаза.
В его взгляде я прочитал нечто такое, что мгновенно убило во мне всякую надежду на благополучное развитие событий. Зато его действия сразу убедили меня в том, как важно всегда сохранять позитивный настрой, чтобы оставалось место для настоящей паники, когда все совсем уж полетит к чертовой бабушке! Я не успел вдохнуть, как детектив повалил меня вместе со стулом на пол, наступил мне на грудь одной ногой, бросил на мое лицо полотенце и начал лить воду.
– Да! – закричал я, (мысленно). – Я пришил этих легавых, начальник! Несите ручки, бумаги, диктофоны, включайте видеокамеры, зовите прокурора, судью и присяжных, сразу везите меня в Синг-Синг – я убивал их сотнями, убивал и потрошил, а потом жарил и ел, жарил и ел! Я все это признаю, только пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста – перестаньте лить на меня воду –
Но тут внезапно произошло следующее: я ощутил удивительное спокойствие! (Мысленно) замолчав, я просто стал ждать, пока не случится одно из двух: либо я задохнусь (жить, по моим прикидкам, мне оставалось еще секунд десять) – либо все-таки услышу спасительное «Стоп, снято!»
И сразу вслед за этим в дверь постучали. Детектив досадливо поморщился – мне показалось, будто я вижу это со стороны – перестал лить воду и убрал с меня ногу. В дверь забарабанили. Тогда он выругался, снял с меня полотенце, перевернул на бок, чтобы я мог откашляться, открыл дверь, и коротко с кем-то переговорив, вышел из комнаты.
Пока его не было, я лежал и перебирал в уме различные сценарии того, что на самом деле могло произойти этой ночью – но так ничего и не смог придумать. Спина и плечи затекли, руки саднило, и как ни странно, очень хотелось пить!
Спустя еще сорок мучительных минут дверь снова открылась, и вошел детектив. На его лице снова светилась добродушная, и даже немного застенчивая улыбка:
– Что ж, мистер Стоун… Полиция Ричмонда приносит вам извинения. Человек, за которого вас ошибочно приняли, был сегодня задержан.
Я не сразу смог поверить, что все так неожиданно и благополучно закончилось! Он аккуратно поднял меня, отстегнул наручники и разрезал ножницами стяжку. Наконец-то мне удалось распрямиться.
– Мне правда очень жаль, сынок… Прошу, не принимай на свой счет… – сконфуженно бормотал он, протягивая мне сухое полотенце.
Вытираясь, я ответил:
– Никаких проблем, детектив… Наоборот, я вам даже сочувствую – ведь если бы сюда не начали ломиться, вы бы раскрыли все дела о похищениях и каннибализме за последние лет семьдесят!
Детектив сочувственно похлопал меня по плечу, вернул бумажник и ключи и проводил до выхода из участка. На улице я с наслаждением вдохнул воздух нечаянной уже свободы. В памяти всплыли строки из одной книги: «Потом пламя ненависти вспыхнуло в его глазах, — он вспомнил о трех негодяях, которым был обязан долгим мучительным заточением!» Надо было ехать искать машину, но сперва я купил местную газету, в которой надеялся найти информацию про ночное убийство.
В заметке на первой странице сообщалось, что около полуночи известный грабитель банков по прозвищу «Скользкий Чеп» при облаве в мотеле застрелил двух полицейских. Там же красовался и тот самый портрет душегуба – но никакого сходства со мной на этот раз я не обнаружил! С газетной страницы на меня вылупился лохматый мужлан с глазами навыкате. Не приходилось сомневаться, что «Чеп» являлось производным от рэднековского Чеппус. Я понятия не имел, как у меня получилось перепутать себя с этом остолопом – не говоря о том, что для художника подобные ошибки вообще непростительны!
Выбросив газету, я уже собирался поймать такси, чтобы вернуться к академии, но тут мое внимание привлек рекламный щит на другой стороне дороги. Что-то на нем показалось мне знакомым. Это была реклама какого-то местного аналога «Данкин Донатс» с девушкой, державшей блюдо с якобы диетическими пончиками. Подпись под фотографией гласила: «Вот что я ем, когда собираюсь похудеть!» А знакомой мне показалась сама девушка. Присмотревшись, я понял, что она довольно сильно смахивала на Лидию.
На этот раз я не был готов полагаться на скомпрометированные оценочные суждения фальшивого двойника господина Ч. Скользкого, из-за которых невиновный едва не оказался на электрическом стуле, поэтому решил присмотреться повнимательнее – и вдруг явственно увидел, что девушка со щита мне подмигнула!
«Тьфу ты… изыди, сатана», – подумал я. Картинка вернулась в свое исходное неподвижное состояние. Плюнув три раза через левое плечо в ближайшую полицейскую машину, я сел в такси и уехал.
Подъехав к академии и расплатившись, я увидел пикап Лидии на прежнем месте. Было уже начало пятого. Я переставил «Мустанг» в переулок, чтобы не привлекать лишнего внимания. Вскоре начало темнеть, а она все не выходила. В итоге я проторчал там еще почти три часа, иногда бегая за хот-догами и колой.
Около семи хрупкий силуэт Лидии показался в дверях. После того, как она села в машину и тронулась, я поехал за ней, держась примерно в квартале позади.
Покрутившись некоторое время по пустеющим улицам без какой-либо явной цели, Лидия подъехала к «Таргету». Я решил не дожидаться ее на стоянке и проследовал за ней внутрь.
По супермаркету она передвигалась легко и уверенно, с неповторимой грацией избегая столкновений с мощными домохозяйками и их так и норовящими броситься под ноги вымазанными шоколадным мороженным мужьями. Выглядела она при этом примерно так же, как лебедь среди стаи носорогов.
Но особенно интересно мне было наблюдать за ужимками, с которыми Лидия наполняла свою тележку. Взяв что-то с полки, она всякий раз выкидывала что-нибудь невероятно уморительное для того, чтобы эта вещь оказалась среди остальных ее покупок – и ни разу не повторилась! Подобных приемчиков в ее арсенале оказалось больше, чем у всего «Гарлем Глоуброттерс» в их золотые годы. Поскольку сам я тоже не слишком любил заниматься что-либо, что в результате не приводило к смеху, смотреть на эту пантомиму было для меня сплошным удовольствием!
А еще меня удивило, что ей каким-то образом удавалось проделывать все это без тени нарочитости. Наоборот, у нее получалось настолько естественно, что скоро я уверился – только так все нормальные люди и должны ходить по магазинам.
Между тем, Лидия зашла в отдел с инструментами и огородным инвентарем, где с наисерьезнейшей миной прирожденного комика принялась выбирать… садовую лопату! Она брала их в руки одну за другой из великого множества представленных там образцов, щелкала ногтем по полотну, прислушиваясь к звуку, проверяла на упругость, искала точку равновесия, располагая черенок на вытянутом пальце и хмурясь так, будто от результатов ее опытов зависела безопасность страны – короче, делала все, чтобы заставить меня с головой погрузиться в анализ альтернативных объяснений происходящего.
«Почти наверняка, – думал я, – она знает, что я за ней слежу, и весь спектакль с лопатами рассчитан исключительно на меня. Но в таком случае пришлось бы допустить, что далеко не все, что мне приснилось этой ночью, было сном, а запертая изнутри дверь моей комнаты и моя чистая одежда – просто ловкий трюк. Отсюда следует, что я стал участником какой-то загадочной, и очевидно, опасной игры. Возможно, не просто участником, но и главным действующим лицом!
Весьма вероятно, что ночью я был отравлен каким-то галлюциногенным газом, и это объясняло сон с мертвыми головами. А может быть, в детстве я стал свидетелем каких-то ужасных событий, которые мне надлежало вспомнить, но помалкивать об этом? Или же наоборот – забыть, но перед этим обязательно кому-нибудь обо всем рассказать?»
Где-то в разветвляющихся фракталообразных тоннелях из альтернатив замаячила одна совсем уж неприятная: а что, если меня хотели подставить, и сегодняшний случай в полиции был неким предупреждением? Смеяться я сразу перестал, но подумав немного, все же отмел и этот вариант – ведь как ни крути, но первое исключало второе!
У меня оставалось последнее, самое простое объяснение: Лидия выбирала лопату, чтобы посадить во дворе куст ежевики, а все мои ночные бдения приснились мне от начала до конца.
Верилось в это, правда, с большим трудом, учитывая, сколько всего странного произошло со мной со времени моего появления в Клермонте. К тому же я хоть и был простым пареньком – но еще я был простым пареньком из Нью-Йорка, а этих ребят вот так запросто никакими странностями не проймешь! Окончательно понятно мне это стало приблизительно на пятом году жизни на Манхэттене, когда, заметив однажды, как к стоявшему в пробке такси, в котором я ехал, спереди пристроился абсолютно голый человек и принялся остервенело тереться о крышку капота своими огромными причиндалами, я тут же опустил глаза в телефон, чтобы набрать следующий текст: «Буду через полчаса. Взял два фунта «Грэнни Смит». Зеленее не нашел».
Все эти размышления привели меня к однозначному выводу, к которому рано или поздно непременно приходят все великие прагматики и философы (а я уверенно относил себя и к тем, и другим), и который я по старой привычке немедленно облек в стихотворную форму:
Применительно к нынешней ситуации это означало: если не знаешь, что делать дальше, просто продолжай делать то же самое, что делал до этого. Короче говоря, слежку было решено продолжить.
Лопату Лидия так и не взяла, и это лишний раз утвердило меня во мнении, что она ей больше была не нужна, так как яма уже выкопана. Оплатив покупки, она села в машину, но и на этот раз поехала не домой, а в противоположную от Клермонта сторону, в старый промышленный центр – туда, где располагались разные злачные ночные заведения.
Следуя за Лидией, я размышлял об эмоциях, которые она у меня вызывала. Я бы определил их, как обескураживающе противоречивую смесь из страха и симпатии, неприязни и восхищения. Как такое было возможно? «Ну, например, – думал я, – у нас есть друг, назовем его Дастином. Нет, пусть лучше это будет Спенсер. Хотя Спенс вроде не так уж и плох, но по большому счету, мы держим его рядом только затем, чтобы на его фоне казаться саму себе эдаким эрудитом.
Однако рано или поздно настает момент, когда этот полудурок захочет поделиться с нами своими сокровенными мыслями насчет Мексики, политеизма, Рафаэля, мадагаскарских галаго или суши – а звучать это будет либо так: «Обожаю суши!», либо так: «Ненавижу суши!» И мы сразу же начинаем испытывать точно такие же противоречивые чувства. Ну, то есть, с одной стороны нам кажется, что обожание, равно как и ненависть старины Спенсера – это, пожалуй, некоторый перебор по отношению к нескольким несчастным комочкам липкого риса, сверху покрытых сырой рыбой, а с другой…
Здесь ни о чем не подозревающий Спенсер решит залить целой цистерной нитроглицерина едва теплящуюся горстку фимиама на жертвенном алтаре великого страстотерпца Иосифа П. Стоуна и гордо заявит, что он
Пока я тешил себя подобным образом, Лидия припарковалась у ночного клуба, над входом которого ярко светилась красным неоном вывеска «Дикие кошечки», и зашла внутрь.
– Оппаньки! Девочка-одуванчик, говорили они? – закричал я. – И никакая! Ты! Не Мисс! Невинность! И нечего! Мне! Тут! Заливать! – продолжал я вопить на ремень, который все никак не хотел отстегиваться!
Разобравшись с коварным лазутчиком в наших доблестных рядах, я побежал ко входу. Дорогу мне преградил традиционный бритый, татуированный амбал, хотя я что-то не заметил больше никого, кто бы еще туда рвался. Лишь шагах в двадцати от входа около стены стоял маленький субтильный мужичок, почему-то в плаще и маске Бэтмена, и раскачиваясь из стороны в сторону, пытался расстегнуть штаны.
– В чем дело, друг? Я могу зайти? — спросил я амбала.
– Можешь. Но не в этом. Сегодня пускаем только в костюмах. Вон, посмотри, как тот парень… Эй, ты! А ну отвали от стены! – заорал он на Бэтмена.
Субтильный испуганно вздрогнул, и пошатываясь, побрел прочь.
– Момент-шмомент, – бросил я амбалу и побежал вслед за доходягой.
Когда я догнал его, он снова пристраивался к забору, и путаясь в плаще, искал пуговицу на ширинке. Я подошел к нему сзади, положил руку ему на плечо и низким, глухим голосом проговорил:
– Мужик! Мне нужна твоя маска и плащ! Скорее! Они повсюду!
– О господи! Кто повсюду? – пискнул в ответ субтильный.
– Силы зла, мужик. Силы зла.
– Господи Иисусе! И что нам с этим делать? Может, в полицию позвоним?
– Никакой больше полиции сегодня, – сердито осадил я его. – Они с ними заодно.
– Ну тогда бери… и вставь этим гнидам по полной! – промычал Бэтмен, и начал было развязывать плащ на шее; но обернувшись и увидев меня, почему-то сразу передумал: – Вообще-то, костюмчик обошелся мне в сто монет, а меня туда все равно не пустили, так что готов отдать тебе его за…
– Дам пять.
– Восемьдесят пять!
– Десять, мужик, десять…
– Ну хорошо, хорошо, бери за пятнадцать… Господи Иисусе…
Рассчитавшись с экс-Бэтменом, я надел черную ушастую латексную маску и накинул на плечи черный полиэстеровый плащ.
– Выбирая этот путь, мне следовало знать, что он бесконечен, – заметил я и, взмахнув полами плаща, растворился в ночи, из которой на свет летели стаи моих мышиных собратьев – в смысле побежал обратно к амбалу.
Увидев меня в новом обличье, громила одобрительно хмыкнул, и шлепнув на мое запястье красную печать, пропустил внутрь.
В довольно вместительном зале оказалось неожиданно прилично народу. У помоста, на котором вокруг шестов под музыку крутились две нагие девицы, сидело человек тридцать мужчин в нелепых маскарадных нарядах. Несколько полуголых деток, по-кошачьи загримированных, сновали туда-сюда, разнося напитки. Лидии видно не было, но вряд ли она успела бы так быстро снять джинсы и присобачить кошачий хвост. Не знаю почему, но я был твердо уверен, что она тоже работала здесь официанткой.
Заняв столик рядом со сценой, я поднял вверх два пальца. Ко мне подошла юная зеленоглазая красавица, одетая в отороченное белым мехом кружевное белье и туфли на высокой платформе. Из ее белокурых волос торчали пушистые ушки. Она наклонилась над столиком и, опершись на него обеими руками, промурлыкала:
– О, мистер Уэйн! Чем я могу вам сегодня помочь?
– Принеси мне «Том Коллинз», киса. И передай, чтобы не жалели бурбона, – сказал я, в упор глядя на ее (…) («Да бог мой, Рон, опять ты с этими (…)! А ведь все дети давно уже спят в своих маленьких кроватках!»)[15]
– Отличный выбор, мистер Уэйн, – ответила красавица, улыбнувшись.
– И никому ни слова, что узнала меня. Этот город висит над преисподней, а я тот, кто держит за другой конец веревки – так то, котенок…
Официантка доверительно качнула головой и, легонько царапнув коготками по моей щеке, пошла выполнять заказ. Глядя ей вслед, я судорожно сглотнул слюну. Увы, инкогнито моего прототипа оказалось секретом Полишинеля – но на что еще можно рассчитывать, если вы со своим героическим альтер эго постоянно мельтешите в одних и тех же местах, одинаково шепелявите из-за неправильного прикуса – но при этом никогда и нигде не появляетесь одновременно?
Зато я не очень волновался насчет своего собственного разоблачения, поскольку прикус у меня был не хуже, чем у Джонни Карсона, а открытые взорам линии моих губ и подбородка, как я надеялся, еще не успели примелькаться.
Через несколько минут зеленоглазка принесла мне мой напиток.
– Без сдачи, – сказал я и сунул свернутую двадцатку под ее лифчик.
Она вознаградила меня улыбкой, от которой мне срочно пришлось ослабить завязки на плаще, чтобы не задохнуться, и удалилась. Потягивая довольно сносный «Коллинз» и иногда поглядывая через плечо в поисках Лидии, я стал пялиться на танцующих крошек.
Прошло полчаса, а она все не появлялась. Я заказал «Черного русского» и снова не пожалел о своем выборе. В зале вдруг погасли все светильники, кроме двух софитов над подиумом, светящих в одну точку – туда, где стояла стойка с микрофоном. Затем из-за кулис появился мужчина лет шестидесяти в черном смокинге. Медленно – так медленно, что я уже собирался бросить в него горсть арахиса – он добрел до микрофона и застыл, весьма неумело изображая испуг. Выдержав слишком длительную паузу, он, наконец, заговорил:
– А сейчас… Таинственная и непостижимая… Вызывающая знойный трепет и навевающая ледяной холод… Никто не знает, кто она – и откуда… Никто не знает, когда она появится… и когда исчезнет… Встречайте – Ж-е-е-е-е-е-енщина Ко-о-о-о-о-ошка!
Его речь была пересыщена драматическими модуляциями. «Ну, теперь, хотя бы, понятно, почему», – подумал я, имея в виду, конечно же, целую лавину оправдательных приговоров за многочисленные случаи линчевания обладателей вкрадчивого, шелестящего баритона, произошедшие не так давно на Восточном побережье.
Мужчина, неуклюже пятясь, удалился. Свет погас. На несколько мгновений весь клуб погрузился во мрак. Спустя еще несколько томительных секунд заиграла медленная музыка, и за сценой вспыхнули яркие прожектора. Слепящий свет окаймил хрупкий женский силуэт, неподвижно распластавшийся на подиуме ярдах в пяти от моего столика.
От неожиданности я едва не выронил стакан. Девушка медленно подняла голову, вытянула вверх ногу, и контур дополнился торчком стоящими ушами и высоким каблуком сапога. Затем, неторопливо описав ногой широкий полукруг, она оттолкнулась от пола и, перекатившись через спину, обхватила шест обеими руками. Ее тело и ноги оторвались от настила, как будто были совсем лишены веса, и она выполнила несколько настолько сложных акробатических трюков, что описать их здесь я просто не в состоянии!
Затем, несколько раз крутанувшись вокруг шеста со все увеличивающейся скоростью и амплитудой, девушка взмыла высоко в воздух и приземлилась на широко расставленные ноги уже в двух шагах от меня. Зрители охнули; я же просто лишился дара речи. В этот момент зажглись софиты, осветившие ее спереди.
Конечно, это была Лидия. Я сразу узнал ее, несмотря на черную кожаную маску, наполовину прикрывавшую лицо, и обтягивающий комбинезон на многочисленных блестящих молниях. Не глядя ни на меня, сидевшего к ней ближе всех, ни на остальных зрителей, она начала исполнять самый необычный стриптиз из тех, какие мне довелось видеть за всю мою жизнь.
Одну за другой Лидия медленно расстегнула молнии на бедрах. Избавившись от той части комбинезона, которая покрывала верхнюю часть ног, она осталась в длинных узких сапогах и тонких кожаных стрингах. В ее движениях присутствовала изумительная кошачья пластика, как, наверное, и в любом другом по-настоящему хорошем стриптизе, но было в них также и нечто паучье. Танец Лидии отличался невозможным вроде бы сочетанием невинной девичьей непосредственности, медлительной грации и хищной неумолимости.
Иногда она проделывала странные движения предплечьями и кистями рук, которые неприятно отзывались у меня в желудке. Точнее всего будет описать их так: она словно бы ткала в пространстве кокон высотой примерно в человеческий рост. Как раз тогда-то и возникало то самое паучье ощущение – но каким-то образом именно это делало ее танец таким необыкновенно возбуждающим!
Даже не надейтесь добиться от меня сведений насчет того, сколько всего стриптизов я видел за свои двадцать с небольшим, и верно ли вам показалось, что вроде бы вскользь, между делом было упомянуто, будто кое-кто не прочь заняться любовью с какой-нибудь легкомысленной паучихой, выпади ему такой шанс? Скажу лишь одно: с тех пор, как из руки Адама выпало надкушенное им яблоко, навряд ли хоть один мужчина видел что-либо более прекрасное и болезненно-вожделенное, чем эта девушка, которая постепенно раздевалась сейчас прямо передо мной!
Тем временем Лидия опустилась на колени у самого края сцены – как раз на таком расстоянии, что мне было достаточно наклониться вперед и протянуть руку, чтобы дотронуться до нее. По-прежнему не глядя на меня, она медленно расстегнула молнию по всей длине левой руки до самой шеи и отбросила рукав в сторону, обнажив смуглое плечо. Линия, идущая от мочки уха до тонкого запястья, показалась мне воплощением божественного – или же дьявольского — совершенства.
–
Я механически обернулся, но никого рядом не увидел. Выходило, что голос прозвучал в моем уме. Я не особенно этому удивился, потому что сейчас все мое внимание было поглощено одной только Лидией, которая теперь расстегивала молнию на другой руке.
Вот уже оба ее плеча были обнажены, и она, придерживая спадающий топ комбинезона на целых полдюйма ниже, чем требовалось, чтобы я не сошел с ума – впервые взглянула на меня!
–
Но пытаться выполнить указание невидимого советчика было уже слишком поздно. Я посмотрел – и понял, что самому мне уже не выбраться. Ее зрачки цвета самой темной ночи неодолимо влекли меня. Там была бездна, но бездна чарующая, одушевленная, наполненная теплым мерцанием далеких звезд; бездна, обещавшая покой, окутывающая туманом неги и забвения. И больше не существовало такой силы, которая помешала бы мне остаться там на…
–
Это прозвучало настолько убедительно, что мне пришлось повиноваться. Сначала я попробовал закрыть глаза, но обнаружил, что они теперь тоже были наполнены изнутри теплой мерцающей мглой. Тогда я принялся усиленно моргать, пытаясь избавится от этой пелены.
Не знаю как, но мне это удалось. Скоро я снова сумел поймать в фокус расплывающийся силуэт Лидии, которая сидела передо мной, упираясь в пол широко раздвинутыми в стороны коленями. Все еще придерживая комбинезон на груди, другой, обращенной ко мне рукой она весьма систематично и настойчиво продолжала производить те самые паучьи пассы.
И я вдруг понял – и это было чем-то по-настоящему невероятным и ужасающим! Движениями кисти и пальцев Лидия как будто уплотняла пространство вокруг меня, примерно так же, так из молока сбивают масло. Я попытался пошевелиться – и не смог, потому что все мое тело вдруг сковала колоссальная тяжесть. Стараясь не поддаваться панике, которая явно не добавила бы мне подвижности, я попробовал пошевелить хоть чем-нибудь – но обнаружил, что парализован под воздействием могучей внешней силы!
Это казалось таким же безнадежным, как мечты ползающей по рельсам гусеницы нарушить японское железнодорожное расписание. С таким же успехом можно было попробовать сжать Солнечную систему до размеров мозга Канье Уэста. Да что говорить – не существовало такой метафоры, которая могла бы описать эту силу!
Но она вовсе не пыталась меня раздавить, нет – иначе, как вы понимаете, мне пришлось бы сочинять метафоры для описания того, сколь мало от меня осталось. Правильнее было сказать, что эта сила просто пассивно отвечала встречным противодействием точно такой плотности и интенсивности на любые прилагаемые мною усилия – примерно, как если бы я толкал руками Землю, чтобы сдвинуть старушку с орбиты и слегка ее охладить.
Кроме того, я заметил, что с моим восприятием времени произошло нечто странное. Было похоже, что оно просто остановилось! Точнее, остановилось все, с чем бы я мог сопоставить секунды или минуты – застыли клубы пара из дым-машины на сцене; и зрители тоже неподвижно замерли на своих местах, насколько я мог судить, поскольку видел их лишь краем глаза. Смолкла музыка; да и вообще любые другие звуки, кроме безумного стука в моих висках. Двигалась одна только рука Лидии, неторопливо формируя вокруг моего тела нечто вроде кокона.
–
Я послушно сосредоточился на дыхании Лидии, стараясь больше не смотреть ей в глаза, и у меня возникло ясное ощущение, что ее вдохи и выдохи, а также движения ее вытянутой руки согласуются между собой. Присмотревшись, я понял, что она как будто выдыхала воздух через эту руку, именно из этого воздуха сплетая мягкими движениями пальцев тот самый плотный кокон.
– Что происходит? Коктейль был отравлен? Как… – услышал я свой хнычущий голос.
Следуя указаниям, я вдохнул воздух через рот, насколько это позволяла сделать та плотная тяжесть, которая обволакивала грудную клетку, и «выдохнул» его через ладони. Благодаря этому мне удалось немного пошевелить одним пальцем, но это было все, чего я смог добиться.
Лидия сделала несколько манящих движений – и я почувствовал, как пассивное давление ослабло, но лишь для того, чтобы позволить уже какой-то новой, причем нисколько не меньшей силе оторвать мое тело от стула приподнять его фута на три вверх. Лишь одно соображение позволило мне удержаться и не начать по-жабьи сучить конечностями, скрюченными от унижения и страха: вряд ли я сумел бы сделать более впечатляющим уже и без того великолепное шоу!
Влекомый ее рукой, подобно огромному воздушному шарику или наоборот, крошечному дирижаблю, я поплыл прямо к ней. Голос молчал. Ясно помню промелькнувшую у меня тогда мысль моего собственного авторства, за которую мне стыдно и по сию пору:
«Ну и что такого, подумаешь… Если все равно подыхать, так пусть уж от рук такой вот красотки!»
Девушка мягко поднялась на ноги и, по-прежнему прикрывая грудь, отступила в глубь сцены. Я продолжал покорно парить вслед за ней, почти смирившись с неизбежным. Откуда-то издали, из самой сердцевины этого смирения контрапунктом послышался знакомый, пока еще очень слабый, но постепенно усиливающийся эйфорической аккорд. Я попробовал отдаться этой эйфории, но потерялся где-то на полпути.
Не представляю, когда время снова приняло свое естественное течение. Я просто обнаружил себя стоящим на ногах посредине подиума рядом с Лидией под свист и гуканье счастливых зрителей. Помню, мне опять настолько сильно ее захотелось, что я был вынужден сомкнуть спереди полы своего плаща.
Ко мне вернулось мое обычное видение, только когда амбал уже куда-то молча тащил меня по темному коридору. Окончательно же я пришел в себя, когда он пинком ноги открыл дверь в узкий боковой проулок и вышвырнул меня вон.
– У-а-у… И что же это, во имя всех треклятых святых, такое было? – спросил я сам себя, ощупывая туловище в поисках вывихов и переломов.
Когда я это услышал, мое удивление было таким же искренним, как слезы Мерил Стрип – в том смысле, что вместе с рассыпавшейся в прах надеждой, что я всего лишь стал жертвой обычного гипноза, мне, очевидно, пришлось навсегда похоронить и свою способность искренне удивляться!
– Что? Так этот бред продолжается? Да кто ты вообще такой? И если все это происходит на самом деле, то с чего ты решил, что я поеду за этой ведьмой? Деньги-деньгами, но мне еще пожить охота! – с азартом включился я во внутреннюю дискуссию.
«Ну все, голоса отдают мне приказы! Осталось только обмотаться целлофаном и отрастить ногти в милю длинною… Но этот парень хотя бы знает, что тут творится», – подумал я и побежал к «Мустангу», на ходу сдирая с себя маску и плащ.
Тогда еще я не знал, что пройдут долгие годы, наполненные ложью, увертками и самоистязанием, прежде чем я наконец смогу признаться себе: именно после случившегося в том клубе у меня появилась действительно важная причина, чтобы продолжать участвовать в этом абсурдном шоу. Заключалась она в том, что эта девушка притягивала меня к себе, словно магнит, и не только в иносказательном, как я мог убедиться, смысле. Звездная тьма, которую я увидел в ее глазах, уже переполняла меня и неотвратимо стремилась воссоединиться со своим источником…
Огни красного пикапа маячили где-то в конце улицы. Швырнув свою геройскую экипировку на заднее сиденье, я ринулся в погоню. На перекрестке машина Лидии повернула направо, и я поддал газу. В конце улицы она снова свернула направо. Все это повторилось несколько раз, с той лишь разницей, что иногда пикап исчезал за левым поворотом, и тогда я заключал, что мы, хотя бы, не движемся по замкнутому кругу.
А потом начало твориться и вовсе нечто непонятное. Всякий раз, когда огни красного пикапа скрывались за очередным поворотом, в зеркале заднего вида появлялись слепящие фары крупного внедорожника. Я поворачивал, но преследующая меня машина не появлялась сзади до тех пор, пока из виду не исчезали габариты Лидии. Я то ускорялся, то притормаживал, однако увидеть обе машины одновременно у меня так и не вышло!
Мне начала надоедать эта игра в кошки-мышки. Я ощущал себя обожравшейся коноплей мышью, которая уже не понимает – то ли это она зачем-то гонится за кошкой, то ли кошка гонится за ней. Из того, что произошло в клубе, я мог сделать только один вывод: мы с Лидией принадлежали к разным весовым категориям, и эта гонка больше всего сейчас напоминала мне разминку перед очередным избиением младенца – ну, или чем они там еще занимаются, прежде чем малыш будет отправлен на настил ринга жесткой двойкой по печени и в зубки?
– Доволен? – поинтересовался я у голоса, но не получил ответа. – Ах, вон значит как? Ну хорошо… ага, тут снова налево… Тогда слушай: вот ты, чувак, спрашиваешь – зачем я таращится на нее там, в клубе? Поясню на простом примере: вот сидишь ты, допустим, и вбиваешь в поисковик что-нибудь типа «Двадцать восемь пышнотелых кореянок облизывают здоровенный розовый дилдо под Гершвина» – и не потому, что ты меломан, а потому, что это единственная комбинация слов, на которую ты еще не успел передернуть на этой… хм, а сейчас направо… давно так интересно не проводил время… неделе… Так о чем я? Ах, да: теперь представь все то же самое, только не в твоем загаженном ноуте, а в реальной жизни! Понимаешь, сколько я разного повидал? Но эта ваша Лидия – прямо нечто… как тут не таращится… Если все еще не доперло, то переведу для тебя: смотрел фильм «Две девушки – одна чашка»?
–
– Смотрите-ка, кто тут снова разговаривает! Кстати, а я не говорил тебе: «Добро пожаловать в мою голову?» Нет, точно не говорил. Но ты же все равно здесь, правда? Вот и не бухти… Ладно, не обижайся, я рад твоей компании. Просто хотел проверить, в деле ли ты еще… Извини, что напомнил тебе про дрочку, брат, тебе ведь и потрюнькать-то не за что… Ты же просто голос в моем мозгу… Ничего, бро, не грусти, прорвемся! Мы одна команда! Компаньерос! Если дело выгорит, дам тебе миллиончик, купишь себе тело… в Гондурасе…
Свернув в очередной раз направо, я обнаружил, что машина Лидии исчезла. Я притормозил, надеясь, что увижу ее сзади, но и этого не произошло.
– Что такое? Опять ма-а-агия?
А район, между прочим, был совсем уже не ахти. Все патрули отправили следить за тем, чтобы во избежание имущественно-сословных мутаций квартиросъемщики не снюхались с домовладельцами, и предоставленные сами себе подозрительные личности так и шныряли вокруг, наступая на тех, кто устал и прилег отдохнуть.
Красный пикап я заметил совершенно случайно, когда совсем перестал надеяться его снова увидеть. Он был припаркован в переулке с противоположной стороны улицы за мусорным контейнером. Когда я проезжал мимо, мне показалось, что на лестнице, ведущей в подвальный этаж высокого уродливого здания, мелькнул подол длинного красного балахона.
– Попалась!
Я ударил по тормозам, заставив двух бомжей обеспокоенно выглянуть наружу из своих коробчатых домиков. Выйдя из машины, я уже собирался перебежать улицу, когда один из них, вроде бы белый под толстым слоем грязи парень лет тридцати, обратился ко мне на причудливом луизианском диалекте:
– Йоу-и, парень, зря ты здесь свою жестянку оставляешь – через минуту хренушки чего от нее останется! Но ты мне нравишься, и всего за пару баксов я, так и быть, соглашусь отгонять от нее всяческих подлюк!
– А твоему приятелю я типа должен буду еще пару джорджей, чтобы он отгонял от нее тебя?
– Образно выражаясь, ты крепко держишь за яйца самую суть вещей. Моя тебе петюня, амиго! Так что насчет аванса?
– Выпишу чек, когда вернусь. Убей любого, у кого в петлице не будет цветка флёрдоранжа!
В темном переулке рядом с машиной Лидии я встретил еще несколько бездомных. Стараясь дышать через поры своего астрального тела, я подошел к заваленной мусором лестнице, ведущей вниз, к старой железной двери. Спускаться туда почему-то не хотелось.
– Эй, ребята! Крошка в красном вон из той тачки заходила сюда только что? – спросил я, обращаясь к бомжам.
– Да вроде как было такое дело, Томми, – просипел один из них, пожилой латинос растаманского вида.
– А что там, внизу?
– А поди его знай, что там. Но думаю, нету там ничего хорошего. На твоем месте я бы туда не совался, – заключил он, и обильно сплюнул через широкий проем между передними зубами.
– Спасибо за помощь, старина. Пей побольше воды и не налегай на уколы…
Надо было решаться. Слова бездомного вовсе не добавляли уверенности, но сегодня я уже два раза спасовал перед другой дверью, и мне совсем не хотелось пополнить обширный матрикул моих новообретенных патологий еще и дверефобией. Эта оказалась не заперта, но открылась с заметным усилием. За нею я увидел ничем не освещенный узкий коридор, чуть выше моего роста, такой же обшарпанный, как и лестница снаружи.
Я включил фонарик на телефоне, и весь мой природный оптимизм улетучился окончательно. Судя по всему, коридор был очень длинный и плавно уходил вниз, в темное и страшное никуда. Две огромные крысы лакомились мертвой кошкой, оценивающе на меня поглядывая. Без звонка другу, молчание которого я до сих пор воспринимал как подтверждение, что все делаю правильно, мне было не обойтись. Но должны же существовать хоть какие-нибудь преимущества в параноидальной шизофрении?
– Эй, чувак, а нам точно туда надо? – спросил я вполголоса.
–
– О, ну раз
Вздохнув, я продолжил погружение на дно свежеобретенного безумия. Крысы с неохотой оторвались от ужина и подчеркнуто неторопливо уползли под трубы, тянущиеся вдоль правой стены. Впрочем, пройдя шагов двадцать до поворота направо, я заметил, что спуск прекратился. У меня опять возникло столь же ясное, сколь и отвратительное ощущение, что кто-то тихо крадется за мною по пятам. Из двух возможных вариантов – ускориться или замереть на месте – я мужественно выбрал тот, что пугал меня чуть меньше, и поэтому не сделал ни того, ни другого; однако продолжая идти с той же скоростью, я прямо физически ощущал, как сквозь кожу на моей голове пробиваются первые седые волоски.
Коридор все продолжал и продолжал петлять, поворачивая то направо, то налево, то поднимаясь, то опускаясь. Наконец, я оказался у подножия лестницы в пять ступеней, ведущей к очередной старой, обитой медью двери, над которой сиротливо горела заросшая паутиной красная лампочка. Я взошел наверх и прислушался. Изнутри доносились ритмичные удары в барабан. Расслышать что-либо еще мне не удалось.
Призвав на помощь того, кто заведует Бесшумнодвереоткрывательным отделом в небесном департаменте Взломов и Проникновений, я тихонько потянул за медную круглую ручку. Дверь поддалась, не издав ожидаемого скрипа.
Моему взору открылось пространство обширного зала. Точные его размеры мешала определить густая ватная тьма, которую не могли рассеять зажженные свечи, стоящие на полу по кругу на расстоянии пятнадцати-двадцати ярдов друг от друга. Это обстоятельство живо напомнило мне мой ночной кошмар. Посредине круга спинами ко входу неподвижно застыла молчаливая толпа, состоявшая из нескольких десятков людей.
Все они были одеты, насколько я мог судить, в длинные, по-монашески подпоясанные темные балахоны, и сосредоточенно смотрели в одном направлении – туда, где под неторопливый мерный ритм, отбиваемый невидимым барабанщиком, происходило какое-то действо.
Я с сожалением вспомнил об оставленном в машине плаще, но вдруг увидел прямо рядом с дверным проемом вешалку с одеждой. Приоткрыв дверь пошире, я протянул к ней руку и ухватил что-то темное и длинное. Под красной лампой я осмотрел свою добычу. Это был темно-серый балахон из грубой хлопчатобумажной ткани, похожий на клобук монаха-францисканца.
Пока что удача была подозрительно благосклонна ко мне – настолько, что просто нельзя было не разглядеть здесь очередную ловушку. Эта мысль не нашла отклика у моего помощника. Я вторично вздохнул, надел балахон через голову и затянул его на талии снятым с джинсов ремнем.
– Значит, вхожу. Непринужденно. Снимаю видос. Очень быстро выхожу. Сорок миллионов. Мальдивы.
Включив запись и видео на телефоне и все еще бормоча самому себе инструкции, я проскользнул внутрь. Для того, чтобы неслышно приблизиться к толпе, мне пришлось подстроить свои шаги под глухие удары барабана. Должно быть, со стороны это выглядело довольно-таки по-дурацки.
Только подойдя к тем людям впритык, я понял, что все предосторожности были напрасными. Они стояли плотным кругом в два-три ряда, напряженно уставившись в одну точку. Их лица скрывали капюшоны. Стоявшие в противоположных рядах были едва различимы в темноте. Я нашел достаточно широкий промежуток между головами загадочных зрителей – и наконец увидел то, у чему были прикованы их взгляды.
Хрупкая девушка в таком же балахоне с поднятым капюшоном, как и у остальных, только вроде бы красного цвета, приняла из рук коленопреклоненного сектанта тускло поблескивающую золотом чашу, медленно выпила все ее содержимое и, резко размахнувшись, отшвырнула эту чашу куда-то так далеко в темноту, что я не смог уловить звук ее падения. Затем в совершенном согласии с ритмом барабана она плавно и бесшумно начала двигаться по кругу, одновременно вращаясь с разведенными в стороны руками. Разглядеть это я мог только благодаря ее перемещению между немногочисленными участками, куда проникали скупые лучи свечного света.
Ее кружение поглотило все мое внимание без остатка, и в то же время вызвало тошнотворное ощущение в животе. Мне вдруг стало настолько плохо, что чуть было не стошнило на стоявшего рядом со мной подвального нечестивца. Я сразу вспомнил совет, данный мне моим компаньоном в клубе, и стал смотреть на Лидию (откуда-то я точно знал, что это была она) рассеянным скользящим взглядом. Это помогло. Справившись с тошнотой, я поднял телефон чуть повыше, хоть почти и не надеялся, что на записи потом удастся что-то различить.
Спустя несколько секунд мне вроде бы стало ясно, чем было вызвано это отвратительное диссоциативное ощущение: Лидия, очень центрировано вращаясь по часовой стрелке, перемещалась вдоль границ круга в обратном своему вращению направлении. Но затем я осознал, что в самом по себе разнонаправленном кружении не было чего-то необычного. Странность, скорее, заключалась в том, что как только мой взгляд сосредотачивался на ее фигуре, моему телу сразу передавались неприятные ощущения в желудке, которые наверняка должна была испытывать и она. И опять же я не смог объяснить себе, почему был так в этом уверен.
Кроме того, я обратил внимание на еще одну любопытную деталь: пространство диаметром футов в пять вокруг Лидии постепенно наполнялось поначалу едва заметным желтоватым свечением. Казалось, сама она и была источником этого света. Мне в голову даже пришла нелепая мысль, что воздух мог наэлектризоваться от ее вращения. Сначала я отбросил ее, как явно несостоятельную, но вдруг почувствовал отчетливый запах озона, какой бывает во время грозы.
Свечение все усиливалось, и вскоре стало заметно, что на Лидии не было обуви. Как только я увидел это, мое внимание немедленно оказалось захвачено непередаваемо изящными движениями ее тонких щиколоток и ступней, которыми она быстро перебирала в танце. Мои ноги тут же подкосились, и я с трудом сохранил равновесие, зарекшись смотреть на нее пристально.
Лидия продолжала делать один оборот за другим, понемногу продвигаясь по спирали к центру круга. Ее движения стали совсем заторможенными, как будто ей приходилось преодолевать невидимое сопротивление, увеличивающееся с каждым ее шагом. Ритм барабана тоже замедлился и наконец смолк совсем.
Стало очень тихо. Девушка застыла с разведенными в стороны руками в странной, неестественной позе, упираясь в пол широко расставленными босыми ступнями. Казалось, ей стоило огромных усилий оставаться на месте. Свет, который она источала, стал таким ярким, что я смог разглядеть, как от натуги на тонких пальцах ее ног побелели суставы. Еще я заметил, что совершенно так же напряглись и все зрители вокруг нее. Лицо Лидии было по-прежнему скрыто капюшоном, что, конечно, никак не способствовало успеху моей операторской миссии. Когда общая скованность достигла какого-то уже невозможного порога, она вдруг издала оглушительный звериный вопль… и стремительно взмыла на высоту футов в сорок!
От неожиданности я охнул и повалился на спину. К своей чести замечу, что несмотря на всю чудовищность произошедшего, на этот раз я был все-таки отчасти готов к чему-то вроде этого и не выпустил телефон из рук, продолжая снимать. Некоторое время тело Лидии металось во все стороны под грязным стеклянным потолком, который, как теперь стало видно благодаря еще более усилившемуся свечению от нее, находился футах в трех над ее головой. У меня не возникло даже мысли, что разгадка фокуса заключалась в наличии невидимого троса или толстой капроновой лески, потому что это не объясняло ни той скорости, с которой она перемещалась, ни сложнейшей траектории этого перемещения. Собственно, выглядело это так, будто ее тело трепало гигантское свирепое животное.
Спустя полминуты что-то поменялось, и Лидия зависла на одном месте, быстро кружась с разведенными в стороны руками. Подол ее балахона образовал широкое кольцо вокруг ее подмышек, и стало видно, что на ней не было белья. Спустя еще несколько секунд ее кружение замедлилось, и она начала понемногу опускаться.
Я снова поднялся на ноги, стараясь не упустить момент, когда капюшон спадет с ее головы, но каким-то удивительным образом он продолжал держаться на месте. Наконец, Лидия без сил осела на пол, низко свесив голову. В наступившей тишине было слышно ее усталое дыхание. Мне показалось, что в чем бы ни состояла цель этой постановки, достигнута она так и не была.
Что ж, вот и пришло время сознаться: на самом деле чуть раньше я солгал, утверждая, что поверил в реальность произошедшего в клубе. Поостыв, я все-таки склонялся к тому, что, подвергшись обольщению и гипнозу, сам взобрался на сцену. Теперь же, находясь в полном сознании и увидев то, что мне пришлось увидеть, я больше не сомневался: шутки кончились; тетя Джулия не сошла с ума; Лидия, безусловно, была ведьмой; люди умеют летать; мира, каким я его знал, больше не существует!
Предвидя упреки самых нежных моих читателей, скажу сразу: о да, я прекрасно помню о великой традиции американской литературы скрупулезнейшим образом фиксировать любые, даже самые трудноуловимые эмоциональные миазмы, начиная с момента извлечения будущего писателя из материнского лона. К слову, об этом же меня просил и мой издатель Рональд, уверяя, что в противном случае весь тираж этой книги будет немедленно уничтожен отрядами безжалостных карателей из «Национального круга книжных критиков». Достойно упоминания и то, что двадцать четвертая поправка, призванная устранить последствия досадной чувственной амнезии наших отцов-основателей, прямо гласит: «Буквальное, либо метафорическое описание эмоций, которые герой произведения испытывает под воздействием накатывающихся на него сюжетных волн, есть не право – это установленная конституцией обязанность каждого американского автора».
Ну что же, покорно склоняю голову под бременем столь весомых аргументов, и вот вам очень короткий отчет о том, что я почувствовал тогда, глядя на все это:
Вспомните испытанные вами отвращение и ужас после просмотра недавней телеадаптации обалденного комикса «Академия Амбрелла», вышедшей, как мы все прекрасно помним, буквально через месяц после того, как «Нетфликс» уступил коллективному судебному требованию «Гильдии сценаристов с врожденным синдромом Аспергера» уровнять их в правах с прочими собратьями по цеху; а потом добавьте к этому ваше удивление и восторг, когда в случайно подслушанном разговоре о вас два крутых черных школьных гангсты невзначай обмолвились: «Да говорю тебе, бро, он вроде нормальный белый нигга!»
Вот только я надеюсь, что здесь собрались только те, кто по-настоящему умеет сочувствовать и сопереживать. Но предупреждаю сразу: принимается лишь наивысшая ступень сочувствия, которой вы сможете достичь после хотя бы частичного отождествления себя с тем, кто это все написал[16]
Еще одна, правда, пока еще сомнительная выгода этого предложения заключается в том, что за свои смешные деньги вы получите сразу двух меня, поскольку происходящее в том подвале опять вызвало ту раздвоенность сознания, которую я впервые испытал при встрече с Лидией у поверенного и которая затем повторилась в полицейском участке.
Одним из этих двоих был старый добрый Джо, довольно подробно описанный выше; Джо-птенчик, который нет-нет – да и вытянет вверх свою тонкую шейку, вертя головой в поисках того, кто ощиплет ему зад и бросит в кипяток.
Второй тоже был как будто мне немного знаком. Этот другой Джо был надежен, бесстрастен и уравновешен. Он был мудрым, но не старым; он был живым, спокойным и ясным. Он все подмечал, и никуда не торопился. И даже сейчас, несмотря на ни с чем не сообразные обстоятельства, он безо всяких голосов имел точное представление о том, что только что увидел.
Прежде всего: этот второй Джо определенно, без тени сомнения знал, что все, чему мы с ним оказались свидетелями в клубе, а потом и в этом подвале, было исполнено
Далее – второй Джо сразу обратил внимание на одно чрезвычайно пугающее обстоятельство, которое сначала непонятно почему ускользнуло от моего натренированного глаза, хотя и явно перекликалось с моим сегодняшним сном с мертвецами: несмотря на то, что все зрители были разного роста, пропорции их тел были абсолютно одинаковы! Все они будто бы были одним и тем же человеком – точнее, одним и тем же хорошо сложенным мужчиной, размноженным на каком-то адском 3D-принтере.
В этих фигурах я заметил еще одну странность, которую мой ум категорически отказывался фиксировать: когда я вглядывался в них, эти люди, судя по их меняющейся осанке и твердости в ногах, либо стремительно старели, либо столь же стремительно молодели. Я попытался сформулировать происходящее, воспользовавшись удивительным хладнокровием второго Джо, и получилось вот что: либо время опять остановилось, а сам я вдруг обрел способность свободно перемещаться вдоль застывшей временной шкалы в обоих направлениях, либо мне каким-то образом удалось обнаружить точку отсчета, находясь в которой я мог воспринимать время как неотрывную часть своего собственного восприятия; как нечто живое, и я бы сказал,
Это видение, состоявшее из двух картинок, полученных от двух разных Джо и наложенных одна на другую, всплыло в моем уме, когда в спектакле возникла пауза. Оно незамедлительно привело меня к дилемме. Новый способ осознания диктовал и необходимость действовать по-новому. Однако трудность заключалась в том, что этим двум Джо приходилось делить одно тело, но договориться между собой, чтобы делать что-то сообща, они были не в состоянии из-за пропасти, которая их разделяла.
Кроме того, первый Джо был вовсе не рад открывающимся перспективам, которые давал этот новый, бинарный способ восприятия, потому что для этого ему сперва требовалось войти в альянс с Джо номер два, а он на дух не переносил любые альянсы. В результате мне было совершенно непонятно, что же делать дальше. Возможно, следовало обратиться к третейскому судье – бестелесному голосу в моей голове, но новый Джо отлично понимал, что к действиям, адекватным ситуации, могла привести лишь непоколебимая внутренняя убежденность за пределами каких бы то ни было инструкций, а старого Джо все это просто слишком достало.
Попробуйте-ка теперь догадаться, что обычно происходит, когда нашего Джо все достает? …Серьезно? Вы действительно не придумали ничего умнее, чем раскрыть эту книжку пошире и проорать ответ, невзирая на разделяющее нас время, расстояние и еще то, что я вижу выглядывающую из вашего заднего кармана палку для селфи, которая полностью обесценивает ваше мнение?
Глотните-ка лучше валиума и послушайте, что скажут эксперты: он шлет подальше всякие альянсы, аншлюсы и амфиктионии и пытается действовать самостоятельно. С великолепным примером подобного рода действий вы сейчас и будете иметь удовольствие ознакомиться:
– Лидия! Сестренка! Бабушка сказала – а ну быстро домой!!! – в клочья разорвал тишину дикий вопль, и вырывался он из глотки вашего покорного слуги, как раз поднявшего свой телефон как можно выше над головой!
Уверен, что мои самые трезвомыслящие читатели теряются в догадках: неужели этот болван всерьез поверил, что Лидия, испугавшись гнева «бабушки», снимет капюшон, а зрители, в которых я вдруг сразу перестал замечать какое бы то ни было сходство между собой, позволят ему покинуть помещение, унося драгоценную запись? Или же он просто понадеялся на то, что она была слишком глупа, чтобы просчитать последствия своей деанонимизации, а остальные слишком устали, чтобы преследовать его?
Вместо всего этого Лидия немного приподняла голову, и из темного провала на месте ее лица на меня уставилась пара до дрожи пугающих фосфоресцирующих точек. В ту же секунду руки сектантов с удивительной быстротой сомкнулись на моих плечах. Затем состоялся очередной вынос тела. Предоставлю вам самим подсчитать, в который уже за сегодня раз!
– Будьте нежны со мной. Я сирота, – пробормотал я, наблюдая за проплывающим в свете конфискованного у меня телефона грязным потолком коридора, пока двое крепких прислужников Люцифера тащили меня к выходу на улицу.
В переулке выяснилось, что я тоже немного умею летать. Осталось только поработать над приземлением. Удар моего тела о землю немного смягчила куча хлама, из которого бомжи свили себе пахучее гнездо. Балахонщики, не дожидаясь благодарности за обретенный мною магический навык, неторопливо спустились по лестнице и захлопнули за собой дверь.
– Твари! Это же «Гуччи»! – крикнул я им вслед, держась за разорванный воротник рубашки – еще одного подарка моей невесты, потерянного в сражении.
Я благоразумно решил не рваться обратно, не стучать в дверь ногами и не ломать руки в бессильной ярости, зато быстро нашел того, на ком можно было эту ярость выместить:
– Эй, Сири! А ты чего молчишь?!
Ответа не последовало; лишь старик-растаман испуганно прикрыл от меня своим телом пакеты с пивными банками. Я вскочил и побежал обратно к машине, намереваясь тотчас сняться с якоря и, отдав швартовы, отчалить в направлении Нью-Йорка, поскольку понял, что сумма, оставшаяся от сорока миллионов после вычета налогов, все равно не покроет оплату счетов от травматологов, стоматологов, дерматологов, пластических хирургов, психиатров, медиумов, экзорцистов и похоронных бюро.
Но когда я уже было собрался по привычке с разбегу прыгнуть на водительское кресло, мне показалось, что чего-то не хватает. Подбежав поближе, я обнаружил, что не хватает заднего дивана. Я представил себе выражение лица Кэти, как всегда внимательно и сочувственно выслушивающей мои объяснения произошедшего, и моя ярость перестала быть бессильной:
– Где сидение? Уроды, у нас же сделка! Где оно?! – угрожающе заорал я.
– Йоу, мужик, ты понимаешь… Мы отвернулись всего на пару сек, а его уже нет! – с горечью отозвался не оправдавший возложенного на него доверия луизианец. – Поэтому мы готовы сделать тебе скидосик… Эй, Барни, посчитай, сколько там мужик нам должен, – обратился он к сидящему рядом мужчине неопределенного возраста. –– Сейчас Барни все посчитает, он ученый, – добавил он успокаивающе.
– Ах вы, уб…
– А-а-аа… не мешай Барни считать…
– Пятьдесят три минуты…– заскрипел Барни, погрузившись в сложные вычисления — да еще по ночному тарифу… минусуем сидение… и умножаем на нас троих… Итого с него причитается ровно сто семьдесят два бакса!
– Вы! Тупые, грязные крысы! Если бы вместо того, чтобы валяться здесь и ссать друг другу на морды…
– А, знаем, знаем… типа пошли бы, нашли работу и все такое, – с нотой иронии отвечал молодой. – Я так понимаю, парень, что платить ты не хочешь?
– Платить? Слушай внимательно: сейчас я отвернусь и сосчитаю до десяти, а потом повернусь и снова увижу этот диван на прежнем месте… а если не увижу, то положу вас под колеса и перееду; а потом еще раз, и еще, и так до тех пор, пока вы не станете тоньше бумаги…
– Из-за педиков и чертовых мексов в этой стране стало невозможно вести бизнес… Придется звать Коротышку Ника… Эй, Коротышка! Ник! – бросил луизианец клич в подворотню. – Иди сюда, у нас опять проблемы…
– …а потом я займусь Коротышкой Ником, и он станет короче своих же собственных…
Из подворотни донесся невнятный шум. Я стоял, подбоченясь, готовый стереть в пыль всех бомжей Ричмонда вместе с их мусорными тележками и одноглазыми собаками, но когда я увидел быстро приближавшегося ко мне огромного мужика в длинном грязном пальто и моей маске Бэтмена, мое самомнение малость поубавилось.
– …лимфоцитов… мистер Ник …Николас, верно? А мы тут с вашими коллегами как раз обсуждали, какими купюрами вам было бы удобней…
Уже через мгновенье я болтался над асфальтом вниз головой. Животное без видимых усилий держало меня за ноги своими когтистыми лапами. Из карманов моей кожаной куртки посыпались монеты, ключи, очки и бумажник. Зато в этом положении я смог рассмотреть некоторые подробности, которые сперва ускользнули от моего внимания: он был босым, и на нем не было вообще ничего, кроме пальто!
Тут уж и мой внутренний консультант счел необходимым высказаться:
Голос произнес эту фразу очень мягко, в нем не было ни тени иронии или злорадства. И я вдруг снова почувствовал необычайное умиротворение, почти эйфорию, чему, по идее, никак не могло способствовать то, что голова моя болталась в трех футах от асфальта, а прямо перед моим носом болталась пара покрытых густой шерстью яиц – каждое с небольшую дыню. Дело здесь было вот в чем: я хоть с опозданием, но все-таки вспомнил этот голос! Мне часто доводилось слышать его и прежде, но до сих пор я не обращал на него внимания, полагая, что разговариваю с самим собой!
Совершив это поразительное открытие, я за неимением времени и из-за переизбытка крови в мозге не стал углубляться в более детальные воспоминания, но зато полностью расслабился и просто наблюдал за происходящим, словно со стороны.
А надобно сказать, что чуть ли не с пеленок я ревностно исповедовал великие духовные идеалы, всем сердцем жаждая лишь одного: вкушать плодов от древа премудрости божией и делиться ими с блуждающими во тьме невежества, направляя ничтожных сих на светлую стезю кротости, добронравия и любви. И поэтому я безропотно ждал, когда стопы мои вновь обопрутся о земную твердь, дабы затем дружеским увещеванием вкупе с отеческим упреком склонить вонючего примата к осознанию пагубы его звериных повадок.
Пока же я просто готовился вовремя выставить руки, которые держал в полусогнутом положении, и предотвратить падение на голову после того, как этот раздавшийся вверх и вширь Роберт Паттинсон отпустит меня.
Однако делать этого горилла не торопилась. Напротив, сложив мое тело вдвое по условной линии, проходящей хорошо хоть не вдоль, но поперек в районе тазобедренных суставов, она, горилла, запихнула его под невыразимо благоухающую подмышку, другой рукой рывком открыла багажник «Мустанга» и швырнула меня на его дно.
«Что ж… когда ударят тебя в десную ланиту, подставь дру… тьфу ты… когда умолкнут праведники, да заговорят ружья!» – подумал я и уже изготовился урезонить гада, опустив ему на голову тяжелый домкрат, который весьма кстати нащупал в глубине багажника, но тут его крышка с треском захлопнулась. Скорее всего, то трещали кости моего черепа, оказавшиеся на ее пути, но, честно говоря, ни этого, ни чего-либо еще из происходившего в течение последующих двух часов я уже не мог ни слышать, ни видеть.
И здесь моя безупречная репутация добросовестного документалиста лишает меня иного выбора, кроме как разразится скучнейшим двухчасовым многоточием, иногда прерываемым кроваво-красными вспышками ничего не значащих, хаотических наборов из знаков пунктуации, а также шипением шипящих, звоном звенящих и грохотом гремящих букв (эти последние просто обязаны быть выдуманы мною по такому случаю). Но подумав так, мой склочный читатель вновь окажется в дураках, ибо забудет о моей исключительной авторской привилегии доступа к черным ящикам с самописными лентами, на которых вселенная продолжала безучастно протоколировать все, что происходило, пока я лежал без сознания на дне багажника машины моей долговязой[17] помощницы.
А происходило вот что: сперва бомжи аккуратно разложили на тротуаре весь свой мусор в соответствии с его размером, затем сделали то же самое, но уже в алфавитном порядке, а потом уковыляли в магазин, чтобы прокутить те восемь долларов на ассигнации, которые нашли в моем бумажнике. Улица опустела.
Через некоторое время в дальнем ее конце показались двое ребят и девушка лет шестнадцати. Большинство опрошенных нами экспертов (опроси мы их), пришли бы к однозначному выводу: каменные лица подростков были противоестественно бледны, и эта бледность резко контрастировала с глубокой чернотой их кожаного прикида. Передвигались они, еле шевеля ногами от потери крови во время пирсинга и татуирования девяноста восьми процентов поверхности своей кожи унылыми стихотворными бессмыслицами авторства нынешних коллег отца Тартальи (а быть может, и его самого).
Несмотря на странную, неуловимую схожесть, выглядели они очень по-разному: один был мал ростом и довольно тучен, другой высок и крайне сухощав, а девушка была росту среднего и неожиданно оказалась настолько хорошенькой, что ее не портила ни черная помада на губах, ни тату
Когда они поравнялись с «Мустангом», между ними состоялся разговор следующего содержания:
– Смотри-ка, ключи от тачки валяются. И рядом никого, – дискантом проговорил толстяк.
– Прикольно, – вяло отозвалась девица.
– Сопля, глянь-ка, крышу у нее можно поднять?
– Зачем? – апатично поинтересовался длинный.
– У меня шланг в сумке. Если поднимем крышу, то сможем сделать то же самое, что и те японские перцы. Как и собирались. Что скажите?
– Да пофиг…
Пока Сопля ковырялся с машиной, толстый и девица бесстрастно наблюдали за ним, не вмешиваясь в процесс. Наконец, полотняная крыша «Мустанга», порванная в нескольких местах, была раскрыта, а стекла подняты. Толстяк уселся на место водителя и завел двигатель. Девушка села рядом с ним, а Сопля, выбившись из последних сил, развалился сзади, облокотившись о проржавевшую до дыр металлическую стенку, за которой скрывалось мое неподвижное тело.
Поскольку водительские способности коротышки оставляли желать много лучшего, к тому времени, когда он остановил машину на опушке леса, отмахав по ночному шоссе миль двадцать в сторону от города, периодически бившийся о мою бесчувственную голову домкрат успел прийти в полную негодность. В некоторых труднодоступных районах юго-восточной Азии старики-туземцы и поныне обозначают подобные ситуации особым иероглифом, который можно перевести как «говенная карма».
Не заглушая двигатель, толстячок, который явно был у них за главного, достал из сумки тонкий резиновый шланг и кинул его длинному.
– Давай, Сопля, шевелись.
Тот покорно вышел из машины, приладил шланг к выхлопной трубе, вставил другой его конец в узкую щель между задним окном и крышей и забрался обратно. Машина начала понемногу наполнятся едким дымом. Толстый произнес сдавленным голосом:
– Ну, типа, надо что-то сказать… типа речи… Короче, мы, типа, сейчас кони двинем, и все такое… и нас перестанут доставать всякие уроды и обсосы… и типа никаких больше акустических каверов на классику «Лакуны»…
– …и типа никаких больше «Дорогая, положить тебе еще немного брокколи?» – с дрожью негодования добавила девушка.
– Эй, Сопля! Просыпайся! Твоя очередь! – взвился толстяк, заметив, что длинный не реагирует.
Сухощавый вздрогнул и меланхолично произнес:
– …и типа никакой больше гиноцентрической сексуальной дискриминации в результате постмодернистского переосмысления гендерных стереоти…
– Сопля, а ты не мог выбрать момента получше, чтобы опять лезть к нам со своей книжной тупизной? – резко прервал его коротышка.
Сопля горестно вздохнул и умолк.
Через некоторое время донесся голос толстяка:
– Ага, а я ведь типа того, не дышу минут уже десять как. Ну а чё. Клево. Живой есть кто?
– Не. Все вроде, кранты, – ответила ему девица.
– Эй, Сопля, ты там подох уже?
– Ну, я бы, пожалуй, оспорил данное утверждение. Ты выбрал машину с дырявой крышей, поэтому…
– Ой, Сопля, вот не начинай… Признайся, что подох, будь мужчиной… И перестань кашлять – мертвые не кашляют!
– А это не Сопля. Это из багажника.
Откуда-то сзади действительно доносился глухой кашель, и принадлежал он человеку, который на тот момент был довольно-таки далек от уверенного и однозначного ответа на Четыре Основополагающих Вопроса Бытия: существую ли я? Если существую, то где именно? А почему тут так нехорошо пахнет, и совсем нечем дышать?
Однако прежде, чем воссоединится с организмом не вполне очевидной пока пригодности для жизни, вероломный автор-симбионт захочет применить хитрый киношный приемчик утроения ракурса, преследуя при этом одну единственную цель: воспользоваться тремя парами глаз, рук и ног, чтобы поскорее выбраться на свежий ночной воздух прочь из задымленной машины и помочь кашляющему горемыке покинуть его душную темницу.
Но пока гото-ребятня нащупывала ручки дверей, вылезала наружу и брела к багажнику, сомнамбулически раскачиваясь из стороны в стороны и неуклюже растопырив конечности, оттуда уже доносились удары металла о металл. Крышка распахнулась, из проема сначала вырвалось облачко ядовитого дыма. Вслед за ним оттуда вывалился окровавленный молодой человек невысокого роста, в джинсах, кроссовках и дорогой кожаной куртке. В руках незнакомец сжимал не подлежащий восстановлению домкрат. Лежа на земле, он зашелся в новом приступе кашля.
Затем, кое-как восстановив дыхание, молодой человек сел, прислонившись спиной к бамперу, отложил домкрат в сторону и осторожно ощупал голову, из которой ручейками струилась кровь. Убедившись в отсутствии сквозных пробоин, он вытер тыльной стороной ладони кровь с глаз и только после этого смог, наконец, разглядеть три темные фигуры, неподвижно нависшие над ним на фоне залитого ярким лунным светом неба.
– Привет… Вы еще кто такие? – устало поинтересовался неизвестный, снова взявшись за домкрат.
– Ну, мы вроде как эти… – неуверенно начал коротышка.
– …восставшие мертвецы, или типа того… – подхватила девица.
– Что-то я сильно в этом сомневаюсь, – вступил в разговор длинный, – потому что в таком случае мы давно бы уже принялись либо сосать кровь у этого чувака, либо жрать его мозги – чего, надеюсь, никто из вас делать не соб…
— Запомни навсегда, Сопля, – наставительно прервал его толстяк, – кровь сосут всякие там ублюдочные вампиры. Я, по-твоему, похож на вампира? А вот насчет сожрать его мозги – да, согласен, это ты Сопля типа здорово придумал!
– Да не собираюсь я жрать его мозги. Еще чего! – возмутилась девица. – Вместо этого давайте лучше вырежем у него сердце, и да, согласна – высосем из него кровь, а потом еще типа вобьем в него сосновый кол, и типа чувак, дохлый уже, пойдет с нами тусить, а потом…
– Не, – продолжал настаивать коротышка, – опять ваши с Соплей вампирские штуки… Вспомнил! Я видел в кино, там такие же перцы вроде нас прилипали к морде другого чувака, потом все-таки жрали его мозги – без этого никак – и откладывали в него яйца. А потом из него такая тварь вылезала – и как давай всех мочить!
– И как, интересно, ты собираешься отложить в него яйца? – начала горячиться девица. – Попробуй, а мы с Соплей посмотрим!
– Не, ну а чё. Сопле только надо ему рубашку расстегнуть, и тогда…
А что же тот окровавленный юноша? Удалось ли ему остаться безучастным свидетелем этого гастрономического диспута? Рискуя, что от автора (и кстати, добро пожаловать домой, Джо, живучий ты сукин сын!) отвернуться даже те его читатели, что уже привыкли видеть в нем нечто вроде эталонного слитка, сплавленного из отваги, самообладания и проницательности, все же признаюсь – нет, не удалось!
Поначалу, правда, они не показались мне хоть сколько-нибудь опасными, какую бы чепуху они там ни мололи. Сказывался особый навык, присущий жителям Нью-Йорка, любой из которых может разглядеть потенциально опасную личность на трибуне стадиона «Янкиз» среди полста тысяч пьянчуг, пролетая мимо на парашюте со стофутовым баннером «Идите в сраку, „Рэд Сокс!“»
Но я не был готов предугадать магического воздействия на мое сознание коктейля из выхлопных газов и свежего лесного воздуха, изобретенного тупицей Соплей и его умными компаньонами[18]. А смесь эта уже настолько основательно проникла в каждую клетку пока еще не сожранного ими мозга, что с каждым услышанным мною словом менялось и то, что я видел: из безобидных простофиль они вдруг превратились в банду прожорливых зверенышей-оборотней, алкающих терзать плоть и глодать кости; затем представились мне тройкой монгольских кочевников, любому деликатесу предпочитающих вязкую черную кровь из надрезанной лошадиной вены; потом венгерской инфантой и парой ее бездушных наймитов, только что швырнувших очередную девственную жертву к ее каменному ложу; а под конец и вовсе какими-то жуткими амфибиями, выползшими из кислотных океанов только для того, чтобы наскоро слепить из собственной застывшей слизи межгалактические корабли, преодолеть триллионы миль и наконец-то полакомится вожделенной амброзией из толстой кишки землян!
Потому-то я и решил не дожидаться их вердикта. Собравшись с силами, я вскочил на ноги и понесся в лес. Решение это, как вскоре выяснилось, было слишком самонадеянным, потому что в моем состоянии опасность могла исходить не только от представителей местной фауны, но и флоры!
Я продолжал бежать без оглядки, страшась увидеть горящие плотоядным огнем глаза преследователей.
– Ну разве не прекрасная, мать ее, ночь?! Мертвые люди! А всё из-за этих биодрочеров, чтоб им, – этих гумусных плодожорок, этих энцефалитных тлей, этих лизунов смолистых дупел… Долизались? Расплодили нечисти, травоядные?! И что дальше?
Лес становился все гуще и гуще, мне уже с трудом удавалось продираться сквозь чащу. Кусты как будто сами тянулись к моему лицу, явно стараясь уязвить побольнее. А затем стало происходить нечто совсем уже несуразное.
– Ну конечно! Мог бы догадаться! Живые деревья! С корнями и вот этим всем! – вскричал я в негодовании, все еще не веря, что это происходит наяву.
Ветви и корни проклятых деревьев в самом деле ожили и начали опутывать мои запястья и лодыжки. Происходящее напоминало низкобюджетные слэшеры, которые сразу выпускаются на DVD, минуя кинотеатры и зрителей минимум с двузначным коэффициентом умственного развития. Я тщетно пытался вырваться, поминая недобрым словом мальчишку-заправщика, который – и в этом не оставалось никаких сомнений – надул меня и залил высокооктановый «Премиум» вместо обычного бензина!
– Ладно, ладно, ребята! Послушайте: я – ваш друг! Я – не как они! Всю жизнь я сажал деревья! Тысячи, миллионы деревьев!
Мое тело оторвалось от земли, и я повис футах в семи от ее поверхности лицом вверх, подобно распятому на дыбе армянину с фрески из Бруклинского музея, во всех смачных подробностях изображающей изуверства воинов Тамерлана – фрески, которую я нежно любил и рядом с которой провел не один счастливый час, предаваясь мирному, безмятежному созерцанию. Кроны раздвинулись, явив моему взору усыпанное звездами небо, но одновременно начали натягиваться и мои путы. Я с ужасом подумал, что распоясавшаяся дьявольская поросль пытается разорвать мое тело на части!
– Ну, может и не миллионы… Может, штуки три…
У меня за спиной послышался глухой гул, треск и скрежет раздвигающихся корней, и я даже не увидел, но каким-то образом почувствовал, как подо мной распахнулась бездонная, холодная и звездная пропасть.
– Ну если совсем честно, то всего одно… и скорее пересадил, чем посадил… все пересаживают, никто не сажает!.. выкопал его в лесу… а посадил на бейсбольном поле, на месте для питчера… школьный тренер с лесоспасательной паранойей имени Марка Руффало не поставил меня на игру… Простите! О, отец небесный! – взмолился я и в последний раз посмотрел вверх, на полную луну. – Ну и пошло оно все…
Ветви вдруг отпустили меня, и я устремился в звездчатую бездну, совсем уже не холодную, но наоборот, манящую теплом и покоем, пахнущую свежими фиалками, бесконечно глубокую и одушевленную…
Закричав, я открыл налитые свинцом веки – и быстро закрыл их. Меня ослепил испепеляюще-яркий свет, бивший прямо в глаза. Я сжал руку, надеясь нащупать рукоять меча – ведь это означало бы полную перезагрузку всего, что происходило с момента моего утреннего пробуждения. В руке ничего не оказалось. Я полежал некоторое время, удрученно прислушиваясь к невнятному шуму, издаваемому, судя по всему, большим количеством людей.
Вот вам неплохой пример того, как низко может пасть человек моего ума и моей воли, если прижать его как надо, без дураков: мне пришло в голову, что свет и голоса я вижу и слышу потому, что лежу на анатомическом столе, а вокруг моего вскрытого тела собралась группа студентов-медиков, восхищенно мычавших при виде идеальной симметрии моих обнаженных ребер!
Вторично открыв глаза и прикрыв их рукой, я с облегчением понял, что свет исходил от юпитеров, стоявших на треногах вокруг небольшого полукруглого помоста, посредине которого я нашел самого себя, лежащего на тканной кушетке – живого, невредимого и полностью одетого.
Над помостом располагалось десятка полтора рядов со зрителями, которые, соответственно, и издавали этот шум. Рядом с изголовьем кушетки в мягком кресле, закинув нога на ногу, сидел невысокий мужчина в блестящем лиловом костюме и со стетоскопом на шее. Лицо покрывал толстый слой театрального грима. Приглядевшись, я все же узнал его – это был поверенный!
– Мистер Келли?! Где мы? Вы что, доктор?
– Приходится, Джо, приходится. Сам понимаешь, маленький городок – чем только не занимаюсь… Не поверишь – однажды даже роды принимал!
Зрители радостно засмеялись и зааплодировали.
– И как, удачно?
– Не сказал бы. Но я же и не доктор, в конце концов…
Зал опять зашелся в неудержимом хохоте и бурных аплодисментах. Похоже, поверенный был их любимцем.
– Может, тогда расскажите мне, что здесь происходит?
– О, это, пожалуй, будет слишком сложно объяснить…
– А вы попробуйте – удивитесь, насколько я мозговитый.
Публика принялась неодобрительно гудеть и перешептываться. Поверенный вытащил из кармана пиджака колоду карт, снял верхнюю и щелчком запустил ее куда-то над самым моим лицом. Я повернул голову и увидел с другой стороны от моей кушетки столик со стоящим на нем ярко-желтым цилиндром, в который он, видимо, и метил. Следующая карта, попавшая точно в цель, подтвердила мои предположения.
– Меткость и еще раз меткость – вот девиз любого доктора… Да, с удовольствием растолкую… Но для начала расскажи: что там тебя еще беспокоит?
– Ну, это просто: больше всего меня беспокоит то, что я вообще не понимаю, где я, и что здесь происходит…
– Хм, неплохо… А как там у тебя с этими… отцом и матерью?
– Прекрасно! Замечательно! Я их не помню! Поражаюсь вашей осведомленности… мне ведь было всего три года, когда они… а вы не могли бы перестать это делать? — нахмурился я, провожая взглядом еще одну карту.
Зрители снова недовольно заворчали.
– Не мог бы, Джо. Я лишь пытаюсь показать тебе, что все эти карты никогда не были, и никогда не станут чем-то иным, нежели частями одной колоды…
– Так, стоп. Странный вы доктор какой-то…
– Ну, лицензии у меня нет, если ты об этом.
– Как же им должно быть сейчас стыдно! Еще раз повторяю: что здесь творится-то?
Зал загудел еще сильнее.
– Даже не знаю, с чего начать…
– Начните с самого начала. Мало кому известный, но довольно эффективный прием.
– Ну, раз ты настаиваешь… В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все через Него начало быть…
– У-хо-хо-о-у! Давайте-ка полегче, приятель! Я только спросил, как мне пройти от Сороковой до Центрального парка, а вы сразу про то, как добраться до гребанного Эдема! Скажите лучше сразу: эта история каким-либо боком сможет привести нас к подпрыгивающим до потолка голым красоткам?
– К этому и веду, потерпи… Потом Слово превратилось в слова, слова в образы, а из образов составились сюжеты. И в результате ты имеешь дело с чередою образов, самих по себе не особо много значащих, которые ты соединяешь с помощью некоего произвольно выбранного тобою же сюжета. Тем самым…
– Вы всерьез думаете, что все это что-то объясняет?
– Ладно… Если по правде, то вот как обстоят дела: последние две тысячи лет на земле существует тайный орден, хранящий страшную тайну — Иисус никуда не возносился, а продолжает находиться среди нас, принимая разные обличия, рождаясь и умирая снова и снова…
– …ага, и как раз сейчас Верховные жрецы определяют, кто это? А я пока только на первой базе в игре на выбывание между мной и семью другими претендентами? Нет уж, спасибо. Если выиграю, придется объяснять тупой шалаве Грете, чем мне насолила плодоносящая смоковница. Вперед, продолжайте ваш космологический лепет…
– Хорошо… Так вот: эти образы по самой своей сути пусты и лишены смысла, но придуманный тобой сюжет…
– «Ты с умом и со свечкой к нему подступай…»[19] – глубокомысленно процитировал я, стараясь ни на шаг не отставать в этой увлекательнейшей полемике.
– …но придуманный тобой сюжет делает реальным то, что реальным не является. Пока понятно?
– Понятно, что каждая из этих букв по отдельности вроде бы кажется знакомой, но когда вы соединяете их в слова… А может попробовать их местами поменять, тогда…
– Ладно, давай так: никакие сюжеты или истории не могут существовать сами по себе, потому что предполагают обязательное наличие автора, верно?
– Вбалрастин сиус ррржи пачекафлюкр… – ой, простите, – навеяло! Продолжайте…
– Теперь попробуй сделать вот что: убери свое авторство из чего угодно, что ты воспринимаешь. Отдели вещь от истории о ней. Что получится?
– Что?
– Да ни черта не получится! Абсурд. Нонсенс. Отсутствие истории лишает существование любой вещи всякого смысла. Иначе говоря, без сюжета никакая вещь существовать попросту не может!
– Переводя на язык нормальных людей, вы полагаете, что вещь не может существовать объективно, потому что любая история о ней обязательно будет субъективной? – осведомился я с тонкой улыбкой.
Но поверенный оказался не лыком шит:
– Я прекрасно знаю, Джо, как ты любишь до поры изображать недоумка, чтобы в нужный момент поразить своей прозорливостью и таким нехитрым образом добиться контроля. Метод избитый; примерно так же брюхастый увалень с задней парты разводит на секс красотку-отличницу. Ты можешь сколько угодно кидаться умными фразочками, но я имел в виду нечто куда более конкретное: если у вещи нет истории, то она не может существовать
– Ну вот, приехали, – расстроенно сказал я. – Только что гулял себе по лесу, цветочки нюхал, а теперь придется где-то искать несуществующую бригаду скорой помощи, чтобы помешать несуществующему шизику причинить себе и окружающим несуществующий…
– Да, не может. Хотя бы потому, что само «физическое существование» – это еще одна история твоего же авторства! Отсюда следует, что лишь голый факт твоего восприятия и есть единственная реальность. Я называю это восприятие
– Почему «безличностным»?
– Потому что не существует личности без истории об этой личности, – терпеливо растолковал поверенный. – Вернее, так: твоя личность, Джо, – это набор историй, соединенных нами между собой по хронологическому принципу; историй, подавляющее большинство которых описывают нечто находящееся или происходящее где-то вовне твоего ума. По сути же все эти истории были банально выдуманы, причем выдуманы именно тобою. И они, эти истории, стали затем поглощать все твое внимание без остатка. И в то же время – и это самое необъяснимое! – все они суть не что иное, как напоминания от твоего безличностного самосознания о необходимости возврата к нему.
– Что-то типа знамений?
– Да какие к черту… – рявкнул было он, но быстро взял себя в руки. – Нет, не знамений. Я имею в виду, что абсолютно все слова и все образы, а также любые звуки, мысли или даже целые сюжеты, которые возникают в потоке твоего сознания, являются такого рода напоминаниями.
– Все, включая задницу Ники Менаж?
– Совершенно верно – все, включая упомянутую тобой часть тела этой незнакомой мне юной леди. Прошу прощения, что сразу не воспользовался привычными тебе метафорами, Джо, но для каждого из нас существуют свои собственные значимые напоминания, так что…
— Ну слава тебе, господи! Не представляю, как бы я возвращался обратно к своему безличностному самосознанию, если бы не задница Ни… Вот только вижу здесь одну загвоздку: если это самоосознание такое безличностное, то зачем же тогда хотеть к нему возвращаться? Лично мне?
– А ты считай это новым уровнем свободы. Твое безличностное самоосознание вполне способно проявиться и как личность, хоть на самом деле и несуществующая – ты же просто не можешь ею не быть. Улавливаешь разницу?
– Улавливаю. Видите ли, наукой и, в частности, наукой, именуемой «клиническая психиатрия» подробно описаны случаи веры в подобные иррациональные…
– Твоя наука основывается на столь же иррациональной вере. Например, на убежденности в существовании некого микроба-прародителя, который однажды вдруг почему-то преисполнился решимости пройти все круги ада эволюционных преобразований, чтобы превратиться в кретина с зажатым в зубах куском пиццы, глазеющего на то, как парни с мячом пытаются утвердить свое мнимое превосходство над парнями без мяча, но с точно таким же набором узко-специфических навыков!
Зал покатился со смеху.
– Технично травите. Прямо-таки мой стиль.
– Ну, а чей еще? Это же твоя история, болван! В которой ты удивительным образом до сих пор не смог разглядеть своего авторского почерка.
– Убей, не пойму, что вы…
– А чего непонятного? Ты провозгласил эмпиризм своим кредо, но не видишь прямой связи между случившимися в последние дни «чудесами» – включая, кстати, и так называемую «сделку с жиртрестом» – и пестуемой тобою надеждой на то, что твои чары юродства и инфантильности как по волшебству помогут тебе оплачивать счета. Из нас подобные иллюзии вышибали еще в яслях. Впрочем, позволь мне продолжить.
Итак, твое безличностное самосознание оставляет неисчислимые зацепки, прямо ведущие к состоянию, в котором любые так называемые бинарные оппозиции – «большое» и «малое», «хорошее» и «плохое», – воспринимаются едиными и нераздельными. Возврат к этому состоянию превратился в давно забытую тобой задачу. Вспоминание этой задачи вкупе с методами ее достижения олицетворяют твое мужское начало. Мудрость, или женский аспект этого единства, фактически никогда от него не отделявшийся, смягчает, питает и лелеет это мужское начало, чтобы в союзе с ним вновь слиться с тем самым бесконечным самосознающим…
– …и где-то ближе к концу этого бессмысленного словоизвержения летающие без трусов психованные девушки… Хотя погодите-ка… Мне показалось, или в этой куче гуано наконец обнаружилось рисовое зернышко смысла? Не пытаетесь ли вы намекнуть, что моя цель – слиться с Лидией? Если так, то часа три назад я уже чуть было не слился с нею, и если бы не вмешалась охрана, мы бы…
– У меня к тебе два вопроса. Первый: ты действительно думаешь, что от тебя ждут достижения какой-то определенной цели?
– Последовательность! Уж вас-то в ней точно не упрекнешь! Помните, как четыре секунды назад вы что-то там пели о давно забытой задаче?
– Ну, это как раз одна из тех задач, которые не решить, если не уметь отличить задачу от цели… Вообще, знаешь что? А может, это тебе как раз и следует делать? Может быть, в этом твоем маленьком персональном путешествии из конкретного в абстрактное тебе стоит перестать выбирать вовсе? Просто плыть по течению, соглашаясь с выбором, который ситуация делает за тебя? Может, это вообще единственно возможный для тебя способ снова занять свое законное место в самом центре мироздания, не позволяя глупым мыслям о собственной значимости стать твоим фетишем, а тем более чьей-то религией? Для начала попробуй достичь цели не пытаться ничего достичь!
– …и карета снова превратилась в тыкву, смысл исчез в бреде собачьем… Ладно… Что насчет второго вопроса?
– А второй, не менее важный вопрос звучит так: ты когда в последний раз занимался любовью, а не просто сексом?
Я замолчал, размышляя над его словами. У меня опять возникло ощущение, что кто-то или что-то, прячущийся или спрятанное глубоко внутри моего тела, прекрасно понимает все, о чем говорил поверенный. Но я был задет осведомленностью старикашки в моих, как выражались наши чопорные предки, альковных делах. Это действительно всегда был секс: иногда страстный, иногда грубый, иногда азартный; изощренный, извращенный, веселый, скучный, обалденный, никакой – но определенно ни с кем и никогда у меня это не было чем-то таким, что можно было бы назвать «занятиями любовью»!
– Хорошо, парень, попробуем еще раз… – сказал поверенный, выждав некоторое время, и указал на ряды зрителей: – Посмотри на этих людей и скажи: что ты видишь?
– Что я вижу? Я вижу кучку имбецилов, которые радуются любой ерунде, что вы бормочете, и хлопают чаще, чем отсталые детишки в цирке, стоит на табло зажечься слову «аплодисменты»…
– Буууууу… – взорвался зал.
– Дело в том, малыш, что нет у них там никакого табло. Возможно, поэтому они так и реагируют… А теперь задай себе вопрос – кто все эти люди?
– Кто, кто… ясно, кто: это вконец опустившаяся маргинальная шпана, которой однажды приходит письмо с приглашением прийти на помойное местное телевидение и продемонстрировать всему миру печальные последствия своей умственной деградации; а дальше их рассаживают так, чтобы концентрация белизны не нарушала отраслевых стандартов гватемальских сборщиков цитрусовых, добавляют дружелюбного пакистанца и ветерана-колясочника, чтобы показать, что мы все поняли и сожалеем, но ничего не забудем и не простим, а также малый студийный сет из жирухи-лесбиянки, трансвестита, карлика, человека-енота, мальчика без ушей и женщины со свистком вместо носа – и единственное, чего от них требуют – это гоготать некстати и…
– Бууууууууууууууу… – буквально взвыли зрители.
Складывалось впечатление, что публика была намерена придираться ко всему, что бы я ни говорил!
– Видишь – ты им не нравишься. А это, кстати, довольно странно, учитывая, что они – это ты.
– Все они – это я? И что же натолкнуло вас на такую бесподобную мысль?
– Всего лишь неоспоримый факт, что все они, включая, кстати, и меня – лишь фантомные образы в твоем уме. Ты, конечно, можешь предположить, что эти образы рождаются по неким объективным, не зависящим от тебя причинам – да вот только на чем основаны эти предположения?
– Знаете, помня о ваших сединах неудобно вам такое говорить, но вы сами-то понимаете, что несете?
– То, о чем я говорю, не так уж трудно понять. Посмотри вокруг повнимательнее. Не замечаешь ничего необычного?
Я огляделся. Ничего сверхъестественного: юпитеры, студия, зрители, операторы с камерами. Переведя взгляд направо, на полях цилиндра я обнаружил крошечного отца О’Брайена, который, тяжело дыша, подпрыгивал и ловил карты, отправляемые ему поверенным, и кидал их в шляпу. Я поднял свою покрытую редкой серой шерстью заячью лапу, унизанную массивными золотыми перстнями, и внимательно осмотрел ее. Пожалуй, все это было немного необычно, но несомненно реально!
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду следующее: все, что ты видишь, слышишь, осязаешь – суть эфемерные образы в твоем уме. Тебе кажется, что эти образы – отражения подлинных явлений, с которыми якобы вступают в контакт твои органы чувств, но ты отказываешься признавать очевиднейшую вещь: твои органы чувств, твой мозг и твое тело – фактически точно такие же образы! И ты не можешь выйти за пределы этих образов хотя бы потому, что неосознанно подгоняешь их под свои ожидания.
Для примера давай рассмотрим твое поведение прямо сейчас – ведь только этим и следует заниматься – всего остального либо уже не существует, либо еще не существует… Так вот: ты только что увидел нечто невероятное, нечто, что не укладывается в рамки твоих представлений о мире. И что же ты с этим сделал?
– Что?
– А вот что: ты попытался низвести это невероятное до уровня естественной для тебя заурядности! «Немного необычно, но несомненно реально»? Это ты о духовном лице ростом в три дюйма? Серьезно?
– Вы что, тоже его…
– …Или с теми же зрителями: ты явно считаешь себя непризнанным гением и полагаешь, что всех остальных твоя гениальность должна жутко бесить. Не потому ли эти люди и ведут себя так, как ты от них и ждешь, что на самом деле все они – всего лишь фантомные проявления твоих ожиданий? Не осознавая этого, ты делишь все воспринимаемое на то, что доказывает твою гениальность, и то, что пытается ее опровергнуть. Первое ты гордо принимаешь, со вторым немедленно вступаешь в конфронтацию. Это, если ты еще не понял, я объясняю принцип, в соответствии с которым ты выстраиваешь
– А в чем тут проблема? Если бы не этот, как вы его называете, «сюжет моей реальности», разве не пришлось бы мне стать одним из ваших постоянных пациентов? Или ваших докторов – в зависимости от того, как распределяются роли в этом…
– Проблема тут в том, что если бы не было сюжета, эти образы проявились бы в своем естестве – совершенно пустыми и лишенными смысла. И тогда бы ты снова постиг самую суть реальности. Не к этому ли ты и стремишься?
– Да? А что, к этому?
– Полагаю, что это тебе самому должно быть виднее. Но давай предположим, что это так – тогда, в первую очередь, тебе следует выйти за пределы не конкретных образов, а всего сюжета целиком. Который на мой профессиональный взгляд – как доктора, я имею в виду – строится на упорном отрицании, что в основе так называемой «реальности» лежит история, тобою же и выдуманная.
Перефразирую в понятной для тебя форме: реальность – нечто вроде гигантского супермаркета, где есть абсолютно все, но ты ведешь себя так, будто опасаешься, что стоит тебе нарушить обезжиренный, обессахаренный и обезглютененный список, которым снабдила тебя твоя злокозненная жена, – и с этого момента твоих детей будет воспитывать ее диетолог по имени Гвидо.
Здесь старик дал маху. Напрасно он полез туда, где я съел всех собак, которые имели глупость размахивать у меня перед носом своими несуществующими хвостами! Я наконец-то вспомнил, что уже пару раз вел схожий спор со своим наставником, отцом Тартальей, и поэтому изучил в нем каждый закоулок:
– Интересно, чем вы были заняты, когда в школе рассказывали про устройство человеческого глаза? Небось, камнями кидались в чернокожих? А могли бы много интересного узнать: как свет отражается от объекта, проходит сквозь хрусталик и попадает на сетчатку, где…
– Ни логичность, ни даже вроде бы исчерпывающе доказанная обоснованность этого объяснения вовсе не делает его истинным. Вся эта логика и все доказательства опираются на одну единственную, но увы, всецело ошибочную предпосылку: все, что находится «снаружи» твоего хрусталика – это объекты, существующие где-то вне поля твоего ума. Но кто установил эту границу? Ты думаешь так только потому, что вроде бы неспособен создавать или изменять эти объекты без помощи определенного набора инструментов. А давай на секундочку предположим, что эта неспособность была основана исключительно на твоей убежденности в том, что это невозможно – и тогда…
– Однако логика, – нетерпеливо перебил я его, – а это, между прочим, такая штуковина, которую некоторые из нас хорошенько изучили в промежутке между рождением и появлением коренных зубов – логика подсказывает нам, что если все без исключения считают реальным совершенно одно и то же – значит это одно и то же существует объективно! Причем независимо от того, верите ли вы лично в его существование, или нет – говорю вам как ваш друг!
– Вообще-то, если в выдуманной тобою истории некоторые группы тобою же выдуманных существ предпочитают считать реальным один и тот же весьма и весьма ограниченный набор из бесконечного количества всевозможных образов, это говорит лишь о твоей собственной ограниченности – и ни о чем другом…
– А что насчет животных, многие из которых все почему-то никак не могут покинуть совсем не иллюзорные для них загоны, в которых они были заперты людьми? Они-то как стали частью этого консенсуса? С их знанием английского? И почему они просто не слиняют оттуда, растворившись в своем собственном наборе образов, выражаясь вашим дурацким языком?
– Видишь? Мало того, что ты не понял ни слова из моего объяснения, так ты еще и считаешь этот консенсус вербальным. А ведь это было бы глупостью, даже если не брать в расчет, что все эти существа населяют выдуманную
Я сразу вспомнил одного своего приятеля Патрика, его немытую дредуированную голову, штаны в полоску, в промежности которых поместилось бы семейство хорьков, его грабли с обгрызенными ногтями, обмотанные «веревками с благословениями», брезгливое выражение, с которым он просил заплатить за его сэндвич с тофу, и подумал, что простого порицания здесь было бы недостаточно. Парочка московских туристов и четки, густо смазанные «Новичком» – вот что требовалось в данном…
– Кстати, – прервал мои размышления поверенный, – ответь вот на что: скажи, откуда мне может быть известно, что ты постоянно разговариваешь со своими «читателями», которых нет – и уверяю, уже никогда у тебя не будет?
Я смутился. Привычка общаться с воображаемыми читателями моего пока еще даже не запланированного романа появилась у меня в ту пору, когда я проглатывал примерно по миллиону книг в год, пытаясь утопить каждого встречного иезуита в потоке моего саркастического красноречия. Но я также знал наверняка, что никому не рассказывал о…
И вдруг до меня наконец дошло, что он пытался мне объяснить!
– Дьявольские угодники… вы тут что, втираете мне, что я сам выдумал все это?! Твердь небесную и земную, насморк, Европу, черепах, моего издателя Рональда вместе с этими всех уже доставшими (…), сами (…), «Роллинг Стоунз», реминисценцию – чем бы, черти б на нее нагадили, она…
Как раз в этот момент и произошло то, в чем нас так долго убеждали припадочные дети, приклеенные к шедеврам мировой живописи: на планете внезапно закончился воздух!
Когда мне удалось нацедить достаточно для следующей фразы, я сдавленно прошептал:
– Хотите сказать, что в начале был… я?
– Господи, – с облегчением выдохнул поверенный, – а то я уже начал подозревать, что ты у нас совсем дурачок!
– М-дааааааа… Ну, тогда у меня для вас есть две новости. Плохая в том, что капельницы не помогут – только ампутация! Срочно избавляемся от того, чем вы думаете! А хорошая новость – голову вам оставят. Но вот что именно…
– Сынок, поправь меня, если я ошибаюсь: тебе все еще кажется, что ты живешь на некоем шарообразном объекте, обитатели которого все время друг друга едят, да? И так продолжалось миллиарды лет, на протяжении которых они постепенно совершенствовали свои гуманистические воззрения и рецепты приготовления тел. Но вот незадача: где-то с год назад эта твоя Земля вдруг начала жутко греться, расплодились смертельные бациллы и видеоблоги, в которых люди злят своих псов, подсовывая им микроскопические бургеры – и все это сделало ее практически непригодной для жизни. Правильно?
– Да, все верно, но…
– И ты вправду думаешь, что
– Ну, в общем, да… Только одна микроскопическая поправка: я довольно неплохо разбираюсь в живописи, музыке, литературе… архитектуре… истории… немного в философии и психологии… совсем немного в религиоведении. Но не будем также забывать о математике, физике, химии, механике, биологии, генетике, медицине, физиологии, фармакологии, гистологии, климатологии, геологии, геодезии, палеонтологии, антропологии, орнитологии, животноводстве, агрономии, ботанике, лингвистике, юриспруденции, принципах экономического и социального устройства общества, причинах, по которым я не падаю со стула, когда «эта моя» Земля проворачивается на четверть оборота относительно чего-то там космического, а также о том, следует ли считать эвфемизмом выражение «действительный член-корреспондент», и если да, то что за мерзость под ним может скрываться – короче, куче всякой загадочной научной хренотени, в которой я ни в зуб ногой! И это полностью исключает даже теоретическую возможность, что реальность могла быть мною придумана, не так ли?
Я выдохнул с жалостью взглянул на то место, где раньше сидел поверенный, наверняка теперь раздавленный сокрушительной силой моего интеллекта. Однако, он все еще находился там:
– О, я думаю, что ты себя сильно недооцениваешь! И, как ни странно, одновременно переоцениваешь. Ну да, готов признать: в своей реальности ты – не отпирайся! – довольно подробно описал некоторые закономерности того, что ты считаешь внешним, независимо существующим миром – как раз с помощью тех самых законов, правил, формул, аксиом, теорем и прочей, как ты выражаешься, загадочной научной хренотени, благодаря чему ты теперь можешь быть вполне уверен, что если два велосипедиста выехали с одинаковой скоростью навстречу друг другу, то рано или поздно они непременно окочурятся в каком-нибудь занюханном доме престарелых вне зависимости от наличия у них академических степеней.
Но почему у тебя тут никак не объяснены самые фундаментальные принципы? Как возникла твоя вселенная? Взрыв? Да какой к черту взрыв? Ты когда-нибудь видел взрыв? Скорее похоже, будто собака отряхнулась от воды – и чем эта версия бредовее твоей? Вообще, когда что-нибудь где-нибудь взрывается, ищи поблизости тупицу со спичками, который понятия не имел, как это должно было работать!
Почему твоя квантовая физика полностью опровергает существование тобою же изобретенной «материи»? Чем ты думал, когда пытался заткнуть этой дурацкой материей каждую свою метафизическую дыру? Как у тебя из неорганической субстанции произошла органическая жизнь? А сознание? Как оно зародилось? Что с ним происходит после смерти тела?
Вершина всех твоих достижений на самом пике твоей так называемой «человеческой эволюции» – это то, что ты сумел найти некоторую связь между разумом и тем, что ты со своим семантическим кретинизмом обозвал «нейрохимией мозга»! А каким дьяволом ты решил, что второе – причина первого, а не наоборот?!
Привычка путать причину и следствие – это вообще твоя коронная фишка! Кто сказал, что сознание определяется «общественным», господи прости, бытием? Маркс? А откуда он вообще взялся, этот Маркс? Ты просто воспользовался необъяснимой симпатией, которую вызывают мужчины с бородами, и придумал этого Маркса, чтобы скормить себе же самому эту апостериорную дичь!
Почему любой мыслительный процесс даже в своей наивысшей форме у тебя непременно приводит к категорическому противопоставлению тобою же произведенных – причем совершенно бессодержательных ментальных конструкций? Почему бы просто не оставить их в покое, чтобы они наконец смогли нормально сосуществовать? И вот еще что: не слишком ли легкомысленно было с твоей стороны сочинить сюжет, который при всей его кажущейся сложности можно полностью изменить всего лишь несколькими словами? И почему, что бы после этого не происходило, все равно получилась бы такая же жалкая несуразица?
– А можете привести пример? Давайте, попробуйте изменить мир несколькими словами, а мы тут все посме…
– «И назначил Господь мерой времени меру вдоха».
– Ха! Надо же, удивили! Кто угодно мог бы навертеть дел, вкорячив что-нибудь свое в Пятикнижие. И кстати, просветите: что после этого должно было измениться?
– Ну, я бы предположил, что из-за твоей вздорной блажи считать время абсолютным мерилом всего, вдохи назвали бы богоугодными, а за выдохи сжигали бы на кострах; где-то заставляли бы дышать всех в унисон, с придыханием вспоминать о великом прошлом и мечтать о прекрасном будущем, не обращая внимание на паршивое настоящее; банки ссуживали бы воздух под проценты, а должникам перекрывали бы кислород; углекислый газ признали бы отравой, и тех, кто его выдыхает, обвинили бы в глобальном…
– О’кей, о’кей, я понял – все бы изменилось, но получилось бы то же самое. Можете подтереться своей самодовольной ухмылкой. У меня остался только один вопрос: если это все – моя реальность, что в таком случае мешает мне прийти к выводу, что я, к примеру, и есть тот самый Создатель?
– Хочешь считать себя Создателем? Но тогда, позволь заметить, для тебя не должно представлять никакой трудности изменить что-угодно вокруг себя в любой момент. Да вот хоть, например, заставить этих воображаемых тобою людей заткнуться. Хочешь попробовать?
Сумасшедшие американские горки, по которым мое сознание скользило последние часы, уже настолько утомили меня, что я решил больше не спорить с ним. С некоторым скепсисом посмотрев на лица зрителей, в очередной раз готовящихся излить на меня свою ненависть, я сварливо пробурчал:
– Не похоже, чтобы это было так уж просто…
– Это должно быть так же просто, как не проиграть самому себе в покер, Джо. Играл когда-нибудь в покер? Так вот: единственный известный мне способ всегда побеждать в этой игре – это сперва научиться видеть все карты в колоде как части единого целого – и затем просто отождествить себя с этим целым.
– То есть, я смогу заставить их заткнуться, только если заткнусь я сам?
– Начинаешь потихоньку вникать.
– Ладно. Но сначала попробуем по-моему.
Я привстал со своего места:
– Короче… Эй, бабуины! А ну-ка, быстро позатыкали свои поганые хавальники! Слышали, что сказал этот пожилой джентльмен, одетый в чехол от рояля Либераче? Вы – это я! Так что упаси господь, если я услышу хотя бы еще один звук – пойду и заставлю вон ту стриженную под боксера-легковеса корову в первом ряду раздвинуть свои вонючие жирные булки, а потом засуну свой язык так глубоко в ее жопу, что вы все почувствуете вкус той гадости, которой она намазала индейку на позапрошлое рождество!
К моему удивлению, зал озадаченно притих. Даже «корова», до этого протестовавшая громче и яростнее остальных, захлопнула свою варежку и молча вылупилась на меня.
– Видите, – устало обратился я к поверенному, – мой способ тоже вполне себе неплох… Только вот в чем смысл? Пользуясь вашими же софизмами, один сюжет сменился другим, вместо одной иллюзии – теперь другая…
На лице моего собеседника, который, казалось, был впечатлен моей удачей гораздо сильнее меня, промелькнуло выражение удовлетворения.
– Ну что же, приемлемо, – проворчал он, одновременно бросив в шляпу последнюю карту. Когда она пролетала надо мной, я успел заметить, что это был червонный валет. – Теперь тебе осталось только проснуться. Видишь ли, ты уже довольно долго находишься в состоянии, которое у тебя там принято называть «смертью».
Удивительнее всего было то, насколько спокойно я отреагировал на эти слова.
– Вы предлагаете мне не проснуться, а ожить?
– Да.
– И как же мне провернуть этот фокус?
– Легко. Я подброшу карты, а ты должен суметь поймать одну определенную. Скажем, пусть это будет… м-м…
– Валет черв?
– Отличный выбор, парень! Но учти – тебе придется поймать его зубами.
– Сильно сомневаюсь, что это возможно. Дайте лучше какую-нибудь таблетку, раз вы доктор. И сами тоже съешьте. Вам похоже, даже нужнее…
– Ну конечно же это возможно! Помнишь, что такое эти карты на самом деле? Передай мне колоду, пожалуйста…
– Черт с вами… Как же вы надоели со своими выкрутасами…
Я осторожно достал карты из цилиндра, стараясь не уронить малютку-священника, который сидел, свесив крохотные ножки, и с любопытством меня разглядывал, сложил их и передал поверенному. Тот принял колоду и зачем-то ее перетасовал.
– Готов?
– Кидайте уже…
Мне пришло в голову, что это, скорее всего, могло быть очередной западней, только когда карты уже кружились надо мной, поверенный и зал со зрителями испарились, а я, не отрываясь, смотрел на червонного валета, который, зловеще улыбаясь как будто знакомой мне улыбкой, медленно приближался к моему лицу…
Почувствовав, что лежу на чем-то мягком и влажном, я открыл глаза. В безоблачном небе надо мной ярко светило солнце. Я глубоко вдохнул, и пахнущий фиалками солнечный свет медленно пролился сквозь зрачки внутрь, постепенно разбавляя ту самую искрящуюся темноту, которая вовсе и не думала меня покидать. Это было настолько приятное ощущение, что я не смел пошевелится, боясь нарушить пропорции этого божественного коктейля.
«Так вот, оказывается, что значит «смешать, но не взбалтывать», – возникла, и так же легко растаяла в уме мысль, оставив после себя блаженное послевкусие.
Я повернул голову влево, дождался, когда изображение снова окажется в фокусе, и обнаружил, что лежу в густой, коротко подстриженной траве на вершине высокого холма. Была в этой траве, в этом холме, да и в этом небе какая-то странность, но в чем она заключалась, я понять не мог. Склон холма плавно опускался к реке, берег которой показался мне знакомым. Затем я повернул голову вправо – и увидел Лидию, которая лежала на боку рядом со мной на расстоянии вытянутого мизинца!
От неожиданности я отпрянул и с изумлением уставился на нее. Голова Лидии опиралась на согнутую в локте руку, другая покоилась на бедре, а ее распущенные волосы почти касались моего лица. На ней не было обуви, и одета она была в короткую полупрозрачную тунику из тончайшего шелка с каким-то удивительной красоты узором – наряд, который, пожалуй, сочли бы чересчур легкомысленным даже завсегдатаи калифорнийского пляжа Блэкс Бич[20].
Но отнюдь не на этом платье, и даже не на всем том, что оно отказывалось скрывать – а Лидия по-прежнему прекрасно обходилась без белья – остановил я свой взгляд. Ее глаза, внимательно изучавшие меня, глаза теперь уже цвета темной сирени с аквамариновыми проблесками вновь приковали все мое внимание.
– Лидия! Я что, умер? Где мы? В Австралии?
– Нет, не в Австралии, – ответила она только на мой последний вопрос и неожиданно улыбнулась. – С чего ты взял?
Вот так же сладко, наверное, улыбались девственные римские отроковицы вернувшимся из дальнего похода легионерам, овеянным бранной славой и согбенным под тяжкой ношей из эллинского злата и галлийских жемчугов.
– Да не знаю я, с чего… Господи, как же ты красива! Но это меня почему-то беспокоит…
– Только это?
– Нет, не только… Еще меня беспокоит, что место я вроде бы узнаю, но не вижу ни дома, ни беседки; что сейчас по всем моим расчетам должна быть ночь, а тут день… что небо розовее, чем дневник пятиклассницы, а каким оно должно быть, я почему-то не помню… и я уже молчу об этой голубой траве, которая…
– Слушай, – перебила она меня, – а ты не хочешь меня нарисовать?
– Очень хочу, – ответил я прежде, чем успел обдумать ее предложение, да и ситуацию в целом.
Лидия повернулась и достала из-за спины альбом для рисования и набор угольных палочек. Протянув все это мне, она села, скрестив ноги. В голове пронесся вихрь бессвязных мыслей: «А смогла бы она достать из-за спины и мольберт, если бы я ее об этом попросил; интересно, что еще она там прячет; и вообще, имеет ли смысл продолжать попытки вдыхать и выдыхать, как раньше, или существуют иные способы поддержания жизни в этом загадочном мире, где такое невероятное существо может вот так запросто сидеть напротив тебя с разведенными в сторону коленями и смотреть прямо в глаза, пока ты, как последний…»
– Все в порядке? – с понимающей улыбкой спросила Лидия.
Почему-то я был уверен, что она читает каждую мою мысль.
– Да, все просто отлично! – ответил я и отчаянным усилием взял себя в руки.
Я принялся за работу, поначалу бросая на нее короткие скользящие взгляды, но быстро понял, что это мне больше не помогает. Смотреть на нее было совершенно невыносимо. Тогда я уставился на кончик угля, пытаясь рисовать по памяти. Это также оказалось непростым делом, потому что ее образ почему-то отказывался фиксироваться в моем сознании.
Но тут меня осенило: проблема может быть в том, что Лидия – это настоящая квинтэссенция самых смелых моих фантазий о красоте и совершенстве, которую я мечтал встретить – и встретив, до смерти боялся упустить! Так вот почему мне так страшно отвечать на ее взгляд!
«Например, почему все мы визжим как резанные при появлении той же летучей мыши? – размышлял я, пытаясь успокоиться. – Да просто перед нами уже не летучая мышь, а живое воплощение пережитого в позапрошлом году экзистенциального ужаса, когда наши уши были способны различить тончайшие ультразвуковые обертоны в кашле соседа в автобусе, а глаза с полумили выхватывали из ночной мглы хипстера, пытавшегося перегрызть своими острыми, как бритва, зубами дужку замка на двери запертого барбершопа».
Стоило мне так подумать, и дело пошло. Я сумел расслабился, и сердце переслало пытаться взорвать мой затылок. Тогда я снова посмотрел на нее и увидел на ее чудесном лице улыбку одобрения. Никаких сомнений – она в восторге от моих мышиных метафор! Когда-нибудь мы расскажем нашим детям, Лиззи и Рейчел, и еще крошке Майку про любовь с первого взгляда, совершенство, жизнь и смерть от укусов летучих…
– Скоро? – спросила она капризным тоном.
– Не шевелись, я почти закончил.
– Но почему так долго? Я устала, хочу есть.
– Это потому, что ты все время вертелась. Нарушена игра света и тени. Как я могу работать в таких условиях?
– Ну дай посмотреть, ну пожа-а-а-алуйста…
– Не дам.
– Почему?
– Это слишком личное.
– Ты просто стесняешься, потому что не умеешь рисовать. И никогда не умел.
– Это я-то никогда не умел?
– Да, ты. Помнишь, как ты нарисовал Пэнни? Она еще после этого обиделась и сбежала от тебя.
В памяти всплыл рисунок маленькой собаки с крысиной головой.
– Помню. Мы, художники, называем подобные вещи воображением.
– Ой, что это? – воскликнула Лидия, указывая мне за спину.
Я быстро обернулся, и Лидия, хохоча, выдернула альбом у меня из рук.
– Дурак. Они не такие большие, – надув губки, сказала она, рассмотрев рисунок.
– Я же говорю — воображение. Хоть что-нибудь я должен был нарисовать?
– А зачем тут змея? Я не люблю змей. И потом, они не такие уж и маленькие, – ответила она, но вместо того, чтобы скосить глаза, оценивая точные размеры того, о чем шла речь, она испытующе и уже без улыбки посмотрела на меня.
– Большие или маленькие – все это понятия относительные. Возьми икру – она маленькая, но ее с руками оторвут по пять штук за банку. Об алмазах даже и вспоминать не хочу. А если ты вдруг случайно окажешься ночью в музее «Метрополитен», пока твои друзья отключают сигнализацию, что ты предпочтешь захватить с собой на память – огромного Поллака или маленького Ван Гога? Зато дом с пятью спальнями и бассейном в Браунсвилле, штат Нью-Джерси, ты не продашь даже за…
Я продолжал что-то плести, все сильнее растворяясь в ее взгляде.
«Тема груди исчерпана, чувак», – печально ответил я, хотя слово «грудь» приятной прохладой отозвалось где-то в районе копчика. Я вспомнил про грудь Стеффи, и прохлада сменилась блаженным теплом.
Тогда я вспомнил чье-то утверждение, которое всегда казалось мне слегка надуманным: «Идеальная женская грудь
Ладони действительно оказались на прежнем месте, пусть они и были раза в три меньше необходимого, чтобы в них могла уместиться идеальная грудь Стеффи. Тогда я подумал, что не менее идеальная грудь Лидии наверняка бы в них уместилась, и что сейчас как раз удобный случай для того, чтобы это проверить – если, конечно, она не будет иметь ничего против.
Благодаря этому решению энергия снова наполнила мои поникшие чресла, я снова рвался в бой, снова стал чувственным и страстным! Но пока я постепенно возвращал контроль над своим телом, события развивались своим чередом, но не совсем с той скоростью – вернее, совсем не в том направлении, в котором они обычно развиваются, когда я нахожу в двух дюймах от себя красивую полуголую девушку. Лидия придвинулась ко мне еще ближе, сильным толчком повалила меня на землю – и с непостижимым проворством оседлала меня сверху!
До меня не сразу дошло, что происходит, но когда я попытался освободиться, то быстро понял, что имею дело с гораздо более опасным противником, чем мог вообразить. Пока я мешкал, она уже крепко прижала коленями мои кисти к земле, обвила ступнями голени и уперлась в грудь руками. Несмотря на кажущуюся хрупкость ее тела, я оказался придавлен с такой силой, что не мог пошевелиться, как ни пытался!
Я тут же вспомнил, что нечто подобное уже испытал в ночном клубе. Мне пришла в голову бредовая мысль, что даже если бы все атомы всех миров одновременно разорвало бы ядерным взрывом, и этот взрыв был бы направлен на Лидию, это не заставило бы ее сдвинуться и на толщину атома!
Между тем Лидия склонилась надо мной и вонзила пристальный взгляд прямо в мои глаза.
Этот совет показался мне лишенным смысла. Я был уверен, что прикрыв веки, просто растворился бы в небытии. А еще я внезапно осознал, что события последних суток что-то переменили во мне. Я больше не чувствовал никакой усталости. Дикая, необузданная злоба поднялась из самых темных глубин моего сознания, и в ответ на ее взгляд я яростно посмотрел прямо в самый центр ее зрачков. Только сейчас я заметил, что они то расширялись до размера всей радужной оболочки, то сужались до немыслимо малой величины. И хотя еще пару часов назад это нагнало бы на меня жути, сейчас мне было все равно.
Дуэль взглядов продолжалась не больше нескольких секунд. Лидия вдруг весело рассмеялась, наклонилась еще ниже, прижала свой открытый рот к моему и позволила мне вытащить руки из-под ее колен. Черт меня побери, если я не ответил на ее поцелуй, как будто до этого ничего и не произошло!
Пока мы целовались, мои ладони скользнули вверх по ее бедрам и спине. Я почувствовал горячую и влажную волну энергии, перемещавшуюся вдоль ее позвоночника, и у меня возникло явственное ощущение, что часть этой энергии при следующем вдохе перетекла в мои руки. Тогда я опустил одну из них к самому низу ее спины, чуть надавив так, чтобы ее живот прижался к моему. Она поддалась и ответила мне глубоким выдохом. Этот воздух, который я втянул в себя через такой же глубокий вдох, показался мне глотком чистейшей силы. Я даже снова уловил запах озона – как и тогда, в подвале, во время ее танца.
Сила переполнила меня и вызвала смутно знакомое, но давно позабытое ощущение безмерной ясности и какого-то безграничного могущества, которое вдруг в одно умопомрачительно малое мгновение сменилось таким же знакомым глубочайшим чувством слабости и отчаяния! Это чувство настолько захватило меня, что я застонал, зажмурился – и почувствовал невыносимую боль в нижней губе! Эта бешеная ведьма впилась в нее своими зубами! Я закричал, открыл глаза…
…и обнаружил себя полностью одетым на своей кровати в тетином доме! В окно шпарило яркое утреннее солнце. Поперек ладони, естественно, лежала нагретая рукоять меча. Опустив глаза, я заметил, что из моего раскрытого рта что-то торчит. Я сфокусировал взгляд, и-и-и-и…………………………………
«Господи, Джо, да не тяни ты резину! – в нетерпении воскликнут мои самые гневливые читатели. – Мы уже поняли, что это была карта. Но какого,
«А ну, сбавьте-ка обороты, ребята, вы еще и пол-книжки не прочли. Ладно, не буду вас больше мучить. Ну конечно, это бы… – та-тара-та-та та-та! – ллллллллллллл! — та-тара-та-та та-та!............. …………………………………………….................................................... ваааа………….ааааааа……………лееееееееееееееееееееееееееееееееетт……………………….таддддаааааааааааааааааааааааааааааааам!!! – чееееееееееееееееееееееееерв!!!!!!!!!!!!!!!!!»
Насладившись произведенным на читателей эффектом неожиданности, а заодно и очередной тотальной переменой моего настроения, я внимательно осмотрел карту. На ней отпечатались глубокие отметины зубов – явно моих. Я провел языком по внутренней поверхности губы, и обнаружил там свежую ссадину от укуса. Она кровоточила. Затем я ощупал голову. Никаких повреждений! Воротник рубашки был цел, а одежда и кроссовки – чистыми.
Также я не обнаружил на запястьях ни красной печати из клуба, ни следов от наручников, ни ссадин, полученных мною, когда детектив опрокинул меня на пол вместе со стулом. В карманах куртки лежали бумажник, очки, ключи от машины, телефон, копия завещания и письмо тети. Подбежав к окну, я увидел «Мустанг» – там же, где оставил его позавчера (или вчера?). Задний диван наличествовал. «Бомжи?!» – подумал я и открыл бумажник. В нем было ровно столько же денег, сколько оставалось у меня после покупки колбасы в местной лавчонке.
– Слушайте, вы же это не всерьез? – пробормотал я, но только для того, чтобы подразнить самых моих неискушенных читателей, которые уверены, что дедукцию выдумал Гай Ричи, чтобы подразнить Мадонну.
«Э-эээ…»
Видимо, это «э-эээ» следует понимать так: «Да как посмел этот приходской недоучка усомниться в подлинности наших блестящих аттестатов?! Или он забыл, как еще вчера нашего очередного интернет-респондента соскребали с толстой морды его сестры после нашего убойного залпа вики-цитатами об антропоморфизме? Куда его чахлой дедукции до нашего сверхмощного антропоморфизма? Он думает, мы не догадываемся, к чему он клонит? Все, что вчера ему казалось несомненно реальным, было сном, и только бредовый диалог в студии и австралийская стычка с Лидией произошли на самом деле – вот куда! А отсюда можно сделать только один…»
«Кхм-кхем… Нижайше умоляем простить нас, о всемилостивый Господин, – перебьют их самые набожные мои читатели, – но позвольте наиничтожнейшим из Ваших наипреданнейших слуг высказать предположение, что только Ваша беспримерная скромность не позволяет Вам облечь в слова невыраженную мысль, которую Вы, воспользовавшись Вашей сверхъестественной проницательностью, конечно, уже прочли в наших сирых умишках: а не пора ли незримо присутствующему за сценой для такого случая хору ангелоликих мальчиков – или, если на то будет Ваша воля – девочек, спеть осанну, дабы подобающим образом восславить Ваше пришествие, которого, если честно, мы давным-давно задолбались…»
И пока ваше подобострастие окончательно не превратилось в раздражение (соглашусь, более чем обоснованное), и вы не наговорили такого, о чем сами же потом горько пожалеете, я вас прерву. Деликатно, но твердо. Ведь как бы ни решился – если он вообще когда-либо поднимался – вопрос о моем божественном происхождении, уж с вами-то, мои дорогие, все ясно! Две главы назад вы были официально признаны несуществующими. Так что всё, до свидания! Расходимся! А ну, пошли вон отсюда!!!
Теперь, когда мы избавились от этих наглых приставучих самозванцев, я принимаю на себя торжественное обязательство больше не тратить впустую ни секунды твоего времени, мой прекрасный, но отвратительный друг[21]. Скажу тебе вот что: версию о своей божественной идентичности я исключил сразу!
Ты, конечно, посетуешь, что я слишком тороплюсь снова стать заурядным, никудышным балбесом, и поэтому рискую навсегда лишиться шансов на молниеносный секс с миллионами юных незнакомок, только об этом и мечтающих? И что теперь, следуя твоей ущербной логике, мне не избежать безальтернативной для простых смертных процедуры свайпа вправо с последующими малоубедительными оправданиями, почему вместо сероглазого квотербека на свидание приползло щуплое убожество в майке с юмористическим слоганом, говорящим об интеллекте ее хозяина куда больше, чем вся его школьная писанина, вместе взятая?
Ну так приготовься услышать то, что никто и никогда не говорил тебе, и не скажет впредь: в твоих словах действительно есть крохотная толика смысла! Я ведь с самого детства чувствовал, что был рожден для чего-нибудь выдающегося, и хотя со-временем это ощущение понемногу убывало, но оно все еще не убыло настолько, чтобы отучить меня поглядывать свысока на сверстников, которые считают белыми привилегиями чисто вымытую шею и умение пользоваться расческой, мечтают (но трусят) подраться с полицейским, и переносят мелочные обиды с родителей, запрещавших им прилюдно ковыряться в пупке, на некие глобальные сатанинские полчища, в их убогом воображении чаще всего персонифицированные теми, кто на выборах почему-то голосует не так, как они.
Но, видишь ли, одно дело обзывать каких-то доходяг одновременно герантофобами и герантофилами, и совсем другое – отвечать за настроение каждой тихоходки, живущей на каждом носу каждого жителя Небраски или Огайо. Понял, о чем я? Слишком много возни!
И если уж на то пошло, я вообще не собирался обсуждать здесь с тобой то, что наплел мне поверенный. Открою тебе маленький секрет: в Америке не очень любят разглагольствовать о всяких странностях, ибо американцы – люди крайне практичные. Мы либо сразу начинаем измываться над чудиками вроде тебя, либо наоборот – нарекаем «особенными» и пичкаем высокомерным, ни к чему не обязывающим сочувствием до тех пор, пока ваш брат псих на стенку не полезет.
Что? Ах, ну конечно, насчет секса с незнакомками… Похоже, что ты сам никак не можешь обойтись без комплекса всемогущего бога и страницы в «Тиндере» с прифотошопленным «Ролексом». А разве не правильнее было бы набраться мужества и сразу пригласить понравившуюся девушку к себе домой – туда, где на самом видном месте висит диплом доктора медицины, напечатанный на том же принтере, что и аттестаты тех дураков – чтобы вместе с ней полюбоваться на заплесневелый грейпфрут в твоем холодильнике, уверяя ее, что это новая разновидность Penicillium notatum, который завтра спасет популяции целых континентов?
Но что-то я опять заболтался. Пора было продолжать жить. Я почистил зубы зубной щеткой, которую нашел в ванной комнате и, не забывая на этот раз о собаках, осторожно приоткрыл дверь. Это не привело к каким-либо последствиям, и я открыл дверь чуть пошире. Внизу никого не было, но из гостиной слышались приглушенные женские голоса и звон посуды. «Ну, с добрым, как говорится, утречком!» – подумал я и двинулся к лестнице.
Мне показалось, что на этот раз лучше не вооружаться, ибо мало что может сгладить неловкость от появления в девичьей компании незнакомого мужчины с заряженным арбалетом наизготовку. Однако войдя в гостиную, я увидел нечто такое, от чего у человека с менее крепкими нервами, чем у меня, зашевелились бы волосы на затылке: на диванах вокруг стола, уставленного чашками, блюдцами, чайниками и пирожными с заварным кремом чинно сидели и пили чай семь или восемь весьма пожилых дам! Среди них была и Лидия, но я уже пятился назад, моля всевышнего, чтобы они меня не засекли.
– О, вот и наша соня пожаловала! А у нас тут вечеринка! – радостно закричала она, помахав мне рукой.
– Да уж, вижу. Скорее утренник. Я, пожалуй…
– Заходи, заходи. Я тебя со всеми перезнакомлю. Будет весело, обещаю!
– Нет, знаешь, я лучше пойду. Что-то мне совсем не до веселья…
Но Лидия уже вскочила и, подбежав ко мне, схватила за рукав.
– Пойдем. Не стесняйся. Смотрите, кто пришел! Джо! Помните его?
– Как же, прекрасно помню, – брюзгливо проскрипела женщина с сиреневыми волосами лет восьмидесяти. – Молодой Стоун. Все такая же бестолочь, как я погляжу.
– Да полно, Хезер. Он, конечно, бестолочь – но зато глянь, какая лапочка! – возразила вторая, походившая на лысую сову. – Хотя, конечно, уже не такой, каким был: совсем с лица сошел; воняет, как бородавочник; ножки то-о-онкие, а глазенки малю-ю-ю-ю-юсенькие – как у крота…
«Собственно, вот поэтому я и ненавижу старушек», – подумал я.
– Это Господь наказал его за то, что он сделал с Сарой Лемэй! – безапелляционно прошамкала третья.
– А что он сделал с Сарой Лемэй?
– Он совратил и обесчестил Сару Лемэй!
Тут старые ведьмы разом затрясли своими буклями в знак того, что, мол, да, совратил и обесчестил, как же – и не только ее! Я с упреком взглянул на Лидию, но ее прелестная мордашка выражала лишь непристойный восторг по поводу происходящего. Отдуваться пришлось мне одному:
– Эй, развалины! Скажите: каким это образом я мог совратить Сару Лемэй – мою сорокалетнюю учительницу математики, если не ошибаюсь – в том возрасте, когда мне только-только перестали позволять безнаказанно гадить в штаны?
– Вот видите, кое-что он все-таки помнит! – улыбаясь, сказала Лидия.
– Дай бабкам еще чаю с печением, пусть заткнутся… А мне виски.
Я решительно взял стул и подсел к столу, намереваясь продемонстрировать этим облезлым недоразумениям, что не на того парня они распахнули свои вставные челюсти. Лидия с готовностью встала и пошла к буфету.
– Ха-ха, нам чаю, а ему виски! – снова подала голос сиреневая Хезер. – Либо тут у всех маразм, либо он один забыл, как и выпить не умел по-людски. Не то, что еще чего.
– Мадам, – холодно парировал я, – и заметьте, я держу себя в рамках хорошего тона… Неужели мои школьные баллы по программе алкогольной интоксикации были настолько низкими, что этот факт сумел отложится даже в вашей сморщенной альцгеймерной кочерыжке? Вы ведь об этом сейчас чирикнули? Тогда позвольте осведомиться: уж не вы ли собираетесь стать моей наставницей?
– Размечтался! Он думает, что уже дорос до бакалавриата? Кыш обратно за парту!
Хезер наклонилась и проорала прямо в ухо своей соседке – той, что на мой профессиональный взгляд – как доктора, я имею в виду – значительно больше остальных походила на мумию.
– Дороти! До-ро-ти! Проснись и преподай этому юноше его первый настоящий урок! Слышишь?! Дороти!!!
Мой беспокойство насчет состояния здоровья Дороти оказалось напрасным. Ее веки дрогнули и приоткрылись ровно на одну восьмую дюйма. Хезер поспешно принялась объяснить ей смысл происходящего. Лидия вернулась, неся галлон «Джека Дэниэлса» и тяжелый полотняный мешок с посудой.
Старухи мигом отчистили стол от остатков чаепития и с ловкостью мангустов принялись выстраивать перед Дороти пирамиду из двухунциевых стопок вроде той, что сооружали из бокалов с шампанским в фильмах про разгульную жизнь в восьмидесятые.
– Послушайте, дамы… Не представляю, что на вас нашло, но если Дороти выпьет хотя бы три… нет, для ровного счета, скажем, семь таких стопок и не отправится на небеса для пьяных старых леди, тогда я…
– А что будет, если она шестнадцать таких выпьет? – ехидно поинтересовалась Лидия.
– Шестнадцать? Ну, тогда, девочки, я вам станцую…
– Стриптиз?
– О, я понимаю твой сарказм, но поверь – в этой комнате ты не единственная, кто умеет публично и под громкую музыку попирать законы о домогательствах. Если этим старым рачихам повезет, и Дороти не скукожит клешни раньше хотя бы… тринадцатой, тогда они увидят…
Пока я это говорил, строительство великой пирамиды подходило к концу. Верхние ряды ее были настолько высоки, что Хезер пришлось встать с ногами на диван, чтобы водрузить последнюю стопку. Затем она сграбастала бутылку своей костлявой ручкой и одним движением большого пальца отвинтила крышку. Та со свистом взвилась под потолок и, приземляясь, упала в молниеносно подставленную ладонь Дороти, глаза которой по-прежнему были едва приоткрыты!
А Хезер между тем начала лить виски в верхнюю стопку, непонятно каким образом легко держа за горлышко тяжелую бутыль одной рукой. При этом пальцами свободной руки она принялась отщелкивать равномерный такт.
Остальные рептилии тоже не сидели без дела. Пока виски переливался из верхних стопок в нижние, распространяя по всей комнате мощный спиртуозный дух, ударами ладоней по столу они начали поддерживать ритм Хезер, который постепенно ускорялся, и вскоре стал настолько быстрым, что от мелькания кружевных рукавов и морщинистых рук у меня закружилась голова. При этом раскрасневшиеся лица старух были невозмутимы и целеустремлённы, а звуку, который они извлекали из столешницы, позавидовал бы сам Ларс Ульрих[22]!
Все это уже настолько не вязалось с моими представлениями о сноровке и физической силе этих завсегдательниц кладбищ и крематориев, что моя нижняя челюсть сама опустилась ниже уровня стола. Не желая мириться с абсурдностью происходящего, я поднял вопрошающий взгляд к Лидии, сидевшей рядом и кивавшей в такт.
Та не обратила на меня внимания, сосредоточившись на бабусях, которые наотрез отказывались довольствоваться уже произведенным на меня эффектом. Пока я поражался столь малому, две из них чуть не из воздуха достали шотландские волынки и принялись выдувать весьма складную мелодию, а Хезер закатила глаза и пропела великолепнейшим сопрано:
Учитывая преклонный возраст большинства присутствующих, ей пришлось повторить свой вопрос еще раз:
Остальные не стали тянуть с ответом и отозвались стройным хором:
И в этот момент верхняя стопка сама снялась со своего места и плавно спланировала ко рту Дороти!
Та оказалась подготовлена куда лучше к этому незаурядному событию, чем кое-кто из присутствующих. Ее рот раскрылся, стопка самостоятельно опорожнила свое содержимое в образовавшийся проем, и сама грохнулась донышком о стол, чествуя окончание куплета!
Стоит отметить, что веки Дороти при этом не шелохнулись ни на миллиметр. Мои же глаза не выпрыгнули из глазниц и не покатились под стул лишь благодаря тому, что я, наверное, отчасти уже готов был увидеть нечто подобное.
Под этот куплет в рот Дороти опрокинулась следующая стопка.
В последующие пять минут любой непредвзятый слушатель имел возможность убедиться, что главная причина злоключений этой Мэгги состояла в ее неконтролируемом пристрастии к крепкому спиртному, который на саму Дороти, похоже, не оказывал сколько-нибудь заметного воздействия.
Пирамида убывала в высоту, а груда пустой посуды росла. Я же тем временем занялся исследованиями, чтобы понять, не снится ли мне это все, игнорируя нытье извращенца про то, что, мол, сон там или не сон, а не пора ли мне переходить к стадии стриптиза, как оно и было обещано?
Но извращенец не учел, что сама природа наших снов дезавуирует любые данные в них обещания. Это означало, что у меня еще оставался шанс избежать необходимости размахивать
Можно было бы, наверное, нарушить обещание и без веской причины, но, как сказал бы наш друг Стивен, это уже была скользкая дорожка: стоит хоть раз дать слабину и отказаться снять брюки, ссылаясь на присутствие женщин, и сам не заметишь, как окажешься в числе подписчиков какого-нибудь скверного журнальчика про интерьерный дизайн.
Поэтому, пока они пели, я незаметно ощупал и простучал все доступные поверхности, нюхал воздух, щипал себя за разные места, дергал за волосы, тер глаза – тщетно! Происходящее определенно не было сном!
– Что случилось? – отреагировала, наконец, на мои мучения Лидия.
– Я опять сплю? Это не может быть реальностью!
– Да, это нереально, но вот же оно – происходит! Ты не спишь, ты проснуться никак не можешь!
Этот туманный ответ меня не удовлетворил. Я поднялся и подошел к Дороти. Дождавшись, когда очередная стопка оторвалась от пирамиды, я провел ладонями по воздуху со всех ее сторон, вызвав у старух презрительные усмешки.
Тогда я попробовал схватить ее – и даже схватил – но стопка просто-напросто не заметила моих стараний не дать ей отправить очередную порцию виски в рот мумии! С таким же успехом хилый Локи мог попробовать помешать молоту здоровяка Тора раскроить черепушку Натали Портман! Мне даже не удалось расплескать ни капли виски. Этой стопкой управляла какая-то гигантская сила.
И конечно, я сразу узнал эту силу. Стараясь не пересекаться взглядом с Лидией, для чистоты эксперимента я взялся за другую стопку из пирамиды. Как я и ожидал, с ней у меня не возникло никаких затруднений. Пригубив виски, я пришел к выводу, что это был самый обычный «Джек Дэниэлс».
– Похоже, что от стриптиза мне не отвертеться, – уныло произнес я, вернувшись на свое место со стопкой в руке.
– Не отвертеться, – подтвердила Лидия. – Ну так попробуй, по крайней мере, получить удовольствие!
– Ты имеешь в виду – оттянутся по полной?
– Да.
– Отжечь так, чтобы мозги набекрень?
– Да.
– Заколбасить не по…
– Заткнись!
– Хорошо!!!
Я снова встал, залпом осушил свою стопку, с размаха треснул ею по столу и провозгласил:
– Эй вы, сумасшедшие старые чиксы! Убедили – вас никому не перепить! Дороти, крошка, раскрой свои глазки пошире – этот танец посвящается тебе!
Готовый на все, я ринулся на середину комнаты, где меня уже поджидал высокий подиум с шестом посредине. От силы моего намерения зазвенели люстры и волны пробежали по гардинам. Не знаю, смог бы я сейчас сотворить еще один годный набор земли и неба, но у меня не было сомнений, что и шест, и подиум возникли там просто оттого, что мне так захотелось.
Старушки вместе с Лидией вскочили на ноги и громко заголосили, поддерживая мою решимость. Одним опровергающим все физические законы прыжком взметнувшись наверх, я ухватился правой рукой за шест, левую вскинул к потолку, и приземлившись, тотчас оказался одет в белый блестящий комбинезон с расклешенными брючинами и высокие белые сапоги, а голова моя была увенчана копной черных набриолиненных волос. Одновременно откуда-то сверху оглушительно грянули первые аккорды «Немного меньше болтовни» Элвиса. Мои колченогие поклонницы окружили сцену, прыгая на месте и вереща. Даже доисторическое приведение Дороти забилась в уморительных конвульсиях!
Но через мгновенье я забыл не только о Дороти, но и о Лидии, которая скакала вместе со всеми, не отрывая от меня восторженных глаз, потому что почувствовал безумный прилив энергии. Мое тело лишилось веса. Почти не касаясь шеста и наслаждаясь новым, прежде не испытанным, ни с чем не сравнимым чувством свободы и всесильности, я совершил несколько безумных пируэтов в воздухе.
Там же, в воздухе, я принялся снимать с себя одежду. Начав с сапог, которые полетели по углам комнаты, я содрал с себя комбинезон так же легко, как сдирают шкурку со спелого банана, чередуя перехваты шеста между руками и ногами. Под комбинезоном обнаружились белоснежные тугие плавки – я, не задумываясь, избавился и от них. Моя нагота, еще минуту назад представлявшаяся мне дикой в этой компании, теперь казалась мне чем-то настолько естественным, что я удивился, зачем это мне понадобилось так долго прятать ее от жадных взглядов моих престарелых фанаток!
Тут я снова вспомнил о Лидии, и – хоп! – она легко вспорхнула на сцену, пока ее более никому не нужные платье и туфли веером разлетались по комнате. Я подтянулся выше, освобождая ей место, и вот она, уже полностью обнаженная, повисла в нескольких дюймах от меня, безо всякого напряжения держась за шест одной рукой.
Мы начали плавно и совершенно синхронно вращаться, словно парили в невесомости. Я, не отрываясь, смотрел ей в глаза – и больше не боялся раствориться в них, потому что знал без тени сомнения: все это с нами уже когда-то случилось, и там, в самой глубине этой бездны я обязательно найду себя – себя настоящего. Еще я знал, что был ей так же необходим, как и она мне, и еще — что она была самым близким мне человеком, готовым простить меня за все. За что-нибудь ужасное, за что простить было просто невозможно!
Это знание пришло так же легко, как будто было чем-то, что я все время твердо помнил, но минут на десять запамятовал, типа: «…проклятье… как же звали ту сволочугу… Убер еще водил… Расти… Рокуэл… Ричард!.. тьфу, не то… Ро… дьявол, ну конечно – Роберт! Роберт… как его там … пэ?.. нет, вроде что-то то ли на нэ, то ли на дэ… Ниро!!!»
И я не стал корить себя за то, что не нашел ничего лучшего, как вспоминать про какого-то там дурацкого Де Ниро. По сути, это было всего лишь проявлением моего обычного желания обратить последствия любого моего выбора в фарс и таким образом улизнуть от расплаты. Я чувствовал, что нахожусь в шаге от чего-то необратимого, что выбор уже мною сделан, и небольшая отсрочка просто не имеет значения!
Все это пронеслось в моем уме быстрее, чем мы успели сделать полный оборот вокруг шеста. Сама противоречивость этих тезисов каким-то образом делала их непреложными. В глазах Лидии я прочел, что она знала все, о чем я думал, и согласна с этим.
И мы вдруг снова оказались, уж не знаю как, на берегу реки, одни, по-прежнему нагие. Я лежал на спине; она, сидя сверху, целовала меня, а я отвечал на ее поцелуй. Я было подумал, что этот поцелуй, пожалуй, готов отправить на пенсию по инвалидности всю первую сотню лучших поцелуев в моем личном рейтинге, и потому слишком хорош, чтобы быть реальным. Однако подобные мысли опять грозили утащить меня черт знает в какие дебри, и я пресек их.
Затем очень медленно – словно опасаясь, что меня ударит током – я провел рукой по ее спине сверху вниз. У меня возникло упоительное ощущение, будто я сам рисую ладонью изгибы ее спины, или, скорее, формирую их из какого-то почти не имеющего веса или плотности материала. Не веря себе, я провел рукой в обратном направлении – и на этот раз почувствовал, что контуры ее талии и спины оформились, стали упругими, и эта упругость была и неожиданной, и желанной. С легким усилием я провел пальцами по двум ложбинкам вдоль ее длинной шеи, пока они не достигли волос.
По ее телу пробежал легкий трепет. Стремясь закрепить успех, я погрузил пальцы глубоко в ее волосы и, легко сжав их в кулаке, чуть потянул в сторону. Мне хотелось лишь немного развернуть голову Лидии, чтобы поцеловать ее в шею рядом с ухом, но это оказалось так же непросто, как попытаться отменить Вторую поправку, дергая за нос Тэда Круза![24] Она не повернула головы и на дюйм.
Я сразу отпустил ее волосы, решив повременить с идеей сексуального доминирования над самым, возможно, могущественным существом на Земле. Заодно я понял, что имел в виду поверенный, когда говорил о разнице между задачей и целью. Моей задачей было просто, что называется, не ударить сейчас в грязь лицом перед Лидией, но подлинной целью – через наше с ней единение понять, кто я такой, кто она такая, и что тут, черт побери, такое творилось!
Совет поверенного плыть по течению, ничего не меняя и просто оставаться в позиции стороннего наблюдателя пришелся как нельзя кстати – тем более, что сделать это сейчас было совсем не сложно. Весь последний час меня не оставляло чувство, что источник моего внимания находился где-то там, очень высоко за облаками, и бесстрастно фиксировал все, что происходило тут, внизу. Наверное, именно эта временная отчужденность от моего вездесущего надзирателя – себя самого – и дала мне то самое потрясающее ощущение свободы и всесильности.
Естественно, я не замедлил воспользоваться этой свободой, не отказав себе в удовольствии поступить точно так же, как веками поступали бесшабашные удальцы из мужской линии семейства Стоунов, и пока моя левая рука, как бы невзначай, украдкой, скользила вниз, в район ее ягодиц, правую руку я скрытно даже от себя самого переместил на ее грудь.
Она вся задрожала, и эта жаркая дрожь ее тела передалась через ее язык и губы моему языку и губам, а от них и всему моему телу. Я уже не понимал, кто первым издал стон наслаждения – он мог принадлежать и ей, и мне, или быть общим стоном; а истрепанные, растерявшие всю свою былую силу слова о том, что и наши языки, губы и дыхание вдруг стали общими языком, губами и дыханием, прозвучали бы сейчас совсем иначе и напомнили бы нам о многом – прежде всего о невозможности возврата в тот изменчивый город, что был полон облупившихся, порыжевших зеркал; город, где игреневые, покрытые паутиной отражения множились, уводя нас прочь друг от друга, и исчезали в темных лабиринтах, в которых давно не осталось ни минотавров, ни нитей.
И видели мы теперь одно и то же, но это уже была не звездная тьма, а кипящий океан неистового, первобытного возбуждения, мгновенно развенчавшего стыд, осторожность и страх, этих ненадежных спутников подлинной страсти.
Возбуждение захлестывало, душило, обжигающими волнами подкатывало к горлу; било наотмашь, раздирало в клочья изнутри; на миг отступало, пряталось, но лишь для того, чтобы внезапно набросится вновь; почти затихало, пугая безразличием, из самой глубины которого уже рвались наружу жалобы, мольбы и признания; пытаясь отсрочить неизбежное, претворялось нежной лаской, и сразу вслед за тем сбрасывало личину, оставляя следы зубов и глубокие царапины на разгоряченной коже; шептало на ухо грязные непристойности и срывалось на крик, пронизанный яростным, первозданным целомудрием; принуждало лепетать о снисхождении и стонать, предвкушая; захлебываться от восторга и рыдать, благодаря; и в самом конце этой недолгой битвы без сторон, когда бушующее в нас пламя уничтожило оставшиеся преграды, смыло последние остатки человеческого и вдруг предстало в своем обнаженном естестве – в виде ослепительной вспышки неукротимого, исступленного блаженства, это тысячеглазое и тысячерукое, харкающее кровью, сочащееся потом и благоуханными соками чудовище издало протяжный, леденящий душу рев и в изнеможении рухнуло на влажное травяное ложе!
Но вспышка эта была лишь преддверием, ступенью, открывшей нам дорогу туда, где слова перестали что-либо значить, потеряли власть над нами; туда, где мы стояли, взявшись за руки, на берегу безначальной реки и молча наблюдали за тем, как илистые ручьи времени сливались с чистейшими водами безвременья. На наших глазах противоположности сошлись в последней смертельной рукопашной без победителей и проигравших, фатальном сражении, что могло окончиться лишь признанием и взаимоуничтожающим примирением; и любовь наша была одновременно радостью и отчаянием, надеждой и безнадежностью, а парадокс стал единственной истиной.
Мы лишились формы и осязаемости, и это «мы» словно текло сквозь самоё себя, вдыхало самоё себя и выдыхало холодную пустоту, что согревала, насыщала и лелеяла; и если бы на нашем месте оказался тот, кто еще помнил, что такое «думать» – он бы подумал, что в этот закатный час на этом берегу не осталось ничего, что можно было бы назвать «берегом» или «часом»; ничего, кроме легкости, прозрачности и тишины. В этой легкости невероятным образом была заключена тяжесть всего мироздания, но узнав и смирившись с самою собой, тяжесть обратилась в дивное умиротворение, обернулась пронзительным пониманием и отрешенностью.
Все когда-либо и кем-либо сказанное и сделанное вдруг обрело ценность, и у каждой существовавшей прежде вещи обнаружилось назначение, состоявшее в том, чтобы занять отведенное ей место в невообразимо многомерном, исполинском пазле; вселенский хаос обернулся бесконечно сложным всенаправленным порядком, чудесной гармонией, в которой множество было лишь тончайшим оттенком единственности, а единственность была лишь бесконечно малым звеном уже иного многообразия, иной гармонии и иного хаоса, где все одинаково неслучайно и предначертано, но в равной степени лишено сути и цели, и неминуемо вело к новому хаосу и новому порядку, непрерывной смене рождения, становления, упадка, гибели и нового рождения; череде таинственных образов, причудливых форм и непостижимых смыслов…
Я пришел в себя, когда солнце взошло над кромкой леса. Обнаженный, я все еще лежал на спине. Испугавшись, что Лидия оставила меня одного, я быстро повернул голову и к моему огромному облегчению увидел ее лежащей на боку рядом со мной. Подперев голову рукой, она с улыбкой смотрела на меня.
– Слава богу, ты еще здесь, – сказал я и откинул руку, приглашая ее положить голову на мое плечо.
По моим щекам текли слезы. Я даже не пытался это скрыть.
Лидия молча повиновалась, и я, нежно обняв ее, глубоко вдохнул фиалковый аромат ее волос. В ответ она погладила мою грудь и уткнулась влажным теплым носом в мою щеку. Так мы провели примерно полчаса. Время от времени она поднимала голову, и мы подолгу целовались. Нам было хорошо и спокойно.
Но внезапно меня вновь скрутила судорога невыносимой тоски и ностальгии. Меня разрывали два совершенно противоположных чувства: непередаваемое счастье обладания ею – и страшная боль грядущей ее утраты! Лидия с тревогой погладила меня по щеке, но ласка не принесла мне облегчения. Я остро чувствовал, что момент этот очень близок. Моя уверенность была так велика, будто я воскресил в памяти уже произошедшее. Наверное, вот так же приговоренный к смерти за то, чего он не совершал, в последние мгновенья жизни вспоминает забытый вкус поцелуя любимой женщины!
Не в силах больше этого вынести, я почувствовал, что на самом деле умираю. Я понимал, что если прямо сейчас не избавлюсь от страха ее потерять – ту, о чьем существовании узнал только три дня назад! – или же от ужаса уже свершившейся потери, то мне не жить. Но я также знал, что просто не могу потерять ее, потому что эта потеря тем более означала бы мой конец. Получалось, что если я надеялся остаться в живых (а я все еще надеялся на это), мне следовало смириться со своей близкой и неминуемой смертью!
Лидия подняла голову. Порыв ветра швырнул ее волосы мне в лицо. Я отвел их ладонью в сторону – и понял, что проиграл. Ее глаза, направленные куда-то поверх меня, стали пустыми и холодными. Обратный отсчет начался.
– Подожди, – в отчаянии крикнул я, – не исчезай! Скажи мне хотя бы: кто ты на самом деле? Умоляю, назови себя!
Но было уже слишком…
…и застонав, открыл глаза. Сквозь занавески лился яркий утренний свет. Я привычно сжал левую кисть и нащупал теплую рукоять «Беретты». В дверь настойчиво трезвонили.
Я вскочил, отметив мимоходом, что после моего утреннего возвращения успел поспать только два часа, и что на мне была вся моя одежда, включая ботинки и куртку. Подойдя к двери, за крепость которой ручались несколько поколений семьи Грациани, среди прочего производивших титановые сейфовые двери для банковских хранилищ, я посмотрел в закаленный панорамный глазок. У порога моей крошечной манхэттенской квартирки стоял тощий, всклокоченный, красноглазый субъект в плаще и, не отрываясь, давил на кнопку звонка.
Выругавшись, я направился к забранному мощной стальной решеткой окну, ведущему на пожарную лестницу. Приоткрыв раму, я просунул в щель небольшое круглое зеркальце на выдвижной рукоятке. Против ожиданий, мне не удалось обнаружить никаких признаков присутствия там братьев Ланца, нахлебников Пельменя Блази, не слишком преданного сторонника доктрины о прощении должникам нашим, вопреки его публичным ежевоскресным уверениям в обратном.
Я вернулся к двери, резко распахнул ее и, сделав быстрый шаг навстречу доходяге, ткнул ствол ему под подбородок:
– Давай, продолжай звонить. А то как еще мы узнаем, к чему это нас приведет?
Доходяга отпустил звонок и сунул руку в карман плаща. Глаза у него были совершенно пустые. Я взвел курок. Он вытащил из кармана мятый конверт, молча протянул его мне и отвалил. Заперев дверь, я осмотрел конверт, на котором не было ни адреса, ни имени получателя.
– Типично, – пробормотал я.
Внутри конверта я обнаружил другой, поменьше. Кроме него, я нашел там короткую записку от поверенного, который однажды, отвечая на мой вопрос о его архаичных методах обмена информацией сказал, что негоже отвлекать правительство Соединенных Штатов чтением его электронной корреспонденции «в самый разгар борьбы с посягательствами русско-китайских коммуняк на наши священные устои». Записка гласила:
Джерри оставил наш бренный мир первого октября, и стало быть, «уладить все мои недоразумения» с каппо двух крупнейших нью-йоркских мафиозных семей мне предлагалось в ближайшие двенадцать часов.
– Нисколько не удивлен, – проворчал я.
Затем я осмотрел второй конверт. Он был запечатан сургучной печатью с головой какого-то святого. Я не ожидал найти там ничего хорошего, помня о привычке поверенного обозначать термином «некоторые изменения в ситуации» все, что угодно, вплоть до наступления ядерной зимы. Сломав печать, я открыл конверт. Письмо, написанное нетвердом старушечьим подчерком, подтвердило мои худшие опасения:
Я отложил письмо. Если не принимать во внимание всей этой чепухи про ведьм и странного поведения поверенного, ни словом не обмолвившегося о существовании еще одной претендентки на наследство, то в сухом остатке получалось, что многолетняя подготовка к моей крупнейшей афере на сорок с лишним миллионов летела к черту.
Подготовка эта, между прочим, включала еще и несколько совсем недешевых операций по пластике лица. Мне нужно было стать похожим на племянника старухи по имени Джо, пропавшего десять лет назад. За образец я взял единственную фотографию этого самого Джо, сделанную, когда тому было не больше двенадцати. К слову, в результате моя наружность вдруг стала пользоваться просто бешенной популярностью у женщин – а в моей профессии это бывает крайне полезным.
Появление наследницы делало и без того не самую простую аферу практически нереализуемой. С другой стороны, беззаботный тон записки поверенного все-таки говорил о том, что он по какой-то причине не видел в этом особой проблемы. Поскольку я хорошо знал старого змея, то предположил, что он запросто мог вести какую-то свою, заведомо нечистую игру. В любом случае, выбора у меня не оставалось. Нужно было ехать в Клермонт.
Телефонный звонок оторвал меня от мрачных размышлений. Звонила моя сводная сестра Франческа.
– Что? – рявкнул я, поднеся трубку к уху.
– Чеп?
– Фрэнн?
– Я не вовремя?
– Зависит от того, что ты мне собираешься…
– Нет, если я не вовремя, я могу…
– Если ты с новостями от…
– С ними. Но если у тебя были дела поважнее…
– Солнце, какая теперь разница, были у меня дела поважнее, или…
– О, но если они все-таки были, может, тебе тогда не стоило отвлекаться на звонок от какой-то там…
– Притормози, куколка. Поверь: позвони ты мне даже в самый разгар Судного дня, как раз когда я пытаюсь втолковать Вседержителю, почему ни одному из тридцати тысяч счастливых обладателей моих бриллиантовых карт «Американ Эйрлайнс» лимитированной серии так и не удалось вкусить обещанного фуа-гра в залах бизнес-класса – не говоря о том, что их вообще гнали оттуда пинками под зад – я все равно схватил бы трубку и жадно ловил бы каждое твое слово про отроческие передряги твоей ручной черепашки Лурдес. А теперь будь хорошей девочкой и расскажи мне: что именно сообщил тебе Джино «Полколена» Ди Карло по интересующему нас вопросу?
– Ладно, временно прощен. Полколена шепнул, что Пельмень приедет сегодня вечером на игру в заведение Мики Бернадески.
– И с ним будут…
– …Анджело Фоцци и Вито Кастельяно. И еще братья Ланца за столом. Рorca puttana, это был идиотский вопрос! Ты вообще слышал когда-нибудь, чтобы Пельмень выходил без…
– Ладно, крошка, не горячись. Я понял – с ним будет вся его команда. Есть идеи, как мне попасть в игру?
– Madonna! Ну откуда я знаю, Чеп, как тебе попасть в игру?! Что это за вопросы такие? Все, что я могу – это устроить так, чтобы ровно в одиннадцать вечера Фрэнки Калло вскочил как ошпаренный со своего счастливого места рядом с барной стойкой и спешно покинул околоток.
– А что может заставить Фрэнки Калло навострить лыжи в самый разгар игры?
– Ну, моя интуиция подсказывает мне, что Фрэнки Калло захочет срочно повидаться с миссис Калло.
– А почему тебе так кажется?
– Просто имеется некоторая вероятность, что в без одной минуты одиннадцать миссис Калло получит снимки одной ее подруги, на которых та цепко держится за член весьма примечательной формы и размеров – и все это на фоне шелкового постельного белья, которое сама миссис Калло так долго и кропотливо подбирала под цвет гардин, также присутствующих в кадре.
– А не логичнее ли предположить, что, увидев эти фотографии, миссис Калло не станет сразу звонить своему мужу Фрэнки Калло? Может быть, она сперва сложит всю его коллекцию шейных платков на заднем сидении его же «Шевроле Импала» шестьдесят третьего; обработает их бензином; закурит, глубоко затянется, как бы случайно уронит тлеющую сигарету – и уже только тогда, задумчиво глядя на то, как занимается пламя, наконец-то наберет номер, причем, опять же, не Фрэнки Калло, а своего адвоката Бенни Гершковица?
– Боже, Чеп, как же ты пространен! И да, многие бы так и подумали. Многие – но только не те, кто собственными глазами наблюдал за дискуссией между миссис Калло и Розой Спинелли по поводу того, стоило ли добавлять розмариновое масло в ньокки. Вот это было что-то! Все зрители в двухстах ярдах были с головы до ног покрыты ньокки Розы Спинелли! Я до сих пор встречаю следы этих розмариновых ньокки в разных частях Бруклина, а ведь прошло уже…
– Так, девочка, я понял. Фрэнки Калло никак не избежать неприятного разговора с миссис Калло – причем ровно в одиннадцать вечера. Ну, тогда жди меня после игры с подарками. Чего купить? Хочешь, привезу сфольятеллу от Альбанезе?
– Нет, Чеп. Я, пожалуй, обойдусь без сфольятеллы. Привези-ка лучше половину от того, что ты сегодня выиграешь. И при любых раскладах это должно быть никак не меньше пятидесяти тысяч.
– Santo cazzo![28] Ничего себе расценки! Вот, значит, сколько нынче стоит звонок беспокойной жены своему супругу с излишне фотогеничными гениталиями?
– Этот звонок, любимый, обойдется тебе максимум в три тысячи.
– А оставшиеся сорок семь…
– А оставшиеся сорок семь пойдут на то, чтобы никто не узнал – по крайней мере от меня – что некий Рикки Чепино по кличке «Скользкий Чеп» не имеет никакого отношения к покойному мужу моей матери Фабиано Чепино, также известному как Фабио «Рваная ноздря».
– Детка, мне кажется…
– Не надо, Чеп, или как еще мне теперь тебя называть. Начнем с того, что мой отчим смахивал на скунса, проглотившего шар для боулинга, а ты у нас просто обалденный красавчик.
– Ты же знаешь, что я не был таким, но мне пришлось сделать кучу…
– Только не надо мне снова рассказывать про пластику лица и твои неприятности в Бостоне. Я с первого раза тебя отлично расслышала. А потом проверила. Ты в курсе, что есть сайт, где страховые компании выкладывают данные об ограблениях, включая записи с камер? Так вот: тот дерганный паренек на видео из «Первого Республиканского» был правшой, а ты – левша. Вывод: кто бы не вскрыл тот банк – это точно был не ты.
– А может, я держал тогда пушку в правой руке просто для того…
– …чтобы науськать полицию на банду праворуких байкеров-медвежатников? Складно лепишь. Полиция была бы в восторге. Но я – не полиция. Язык твоего тела мне рассказывает больше, чем весь твой сочный гангстерский треп. На записи с камер был не ты – и точка!
– То есть ты намекаешь, что я сам могу быть из полиции?
– Я думала об этом, Чеп, но нет. Уверена, ты не из полиции. Масштаб для тебя уж больно мелковат. Тебе, судя по моим наблюдениям, нравится играть по-крупному.
– Орел не ловит мух, радость моя. Так и что с того?
– А еще я уверена, что ты даже не итальянец. Уж слишком ты стараешься им быть. Кстати я, к твоему сведению, терпеть не могу сфольятеллу. Сбавь обороты, а то это уже немного напрягает.
– Что, все и вправду так плохо?
– Для Пельменя сойдет. Но все действительно станет плохо, если до восьми утра завтрашнего дня я не увижу свои пятьдесят тысяч. Capito?
– А если я не выиграю?
– Мы с тобой оба знаем, что не выиграть ты можешь только, если сам захочешь не выиграть. Ну, а если не выиграешь – значит, тебе надо начинать стараться получше. Ни на минуту не забывая о том, что только я одна могу подтвердить или опровергнуть твою легенду. У меня на тебя большие планы, Чеп, и завтрашние пятьдесят тысяч станут началом нашей новой любви!
В трубке послышался короткий сигнал. Я встал, достал из холодильника бутылку апельсинового сока, отхлебнул, подошел к зеркалу и спросил, глядя себе в глаза:
– Ну что, Чеп, все еще уверен, что спать с нашей сводной сестрой Франческой было отличной идеей?
Меня всегда поражала способность моих коллег из нью-йоркского криминалитета выбирать для своей противоправной деятельности самые мрачные и тесные вертепы. Один мой приятель, Царапина Сэмми, даже божился, что лично видел текст секретного соглашения между правительством и боссами мафии, где последние брали на себя обязательство не приближаться к чистым, светлым и хорошо проветриваемым помещениям. Сделано это было, по словам Царапины, для «постепенной адаптации к их будущей жизни за решеткой с целью снижения нагрузки на пенитенциарную систему».
Конечно, это была пустая болтовня, но удивительным образом только она одна объясняла необычные интерьерные предпочтения моих нынешних соплеменников. Царапина, кстати, вообще умел красиво приврать. Например, он с таким же жаром уверял, что «Критическая расовая теория» когда-то была разработана на деньги Майки «Носа» Манкузо исключительно для того, чтобы ребята из семьи Баннано смогли в прошлом году беспрепятственно покуролесить в бутике «Армани» на Пятой авеню после начала продаж летней коллекции.
Оставалось загадкой, как державшему игру на Тридцать седьмой западной улице Мики Бернадески удалось откопать такой затхлый и убитый подвал в суперсовременном манхэттенском здании, построенном каких-нибудь семь лет назад. Зато, едва открывшись, заведение Мики мгновенно обрело репутацию наилучшего места для того, чтобы любой желающий мог конвертировать ничтожные шансы своего потомства на высшее образование в сверхнадежные долговые расписки перед парнями с бейсбольными битами.
Но иногда грязная, обитая железом дверь заведения Мики оставалась наглухо задраенной для простых смертных. Тридцатого числа каждого месяца немногие избранные играли здесь в покер по правилам безлимитного Техасского холдема – исключительно за наличные и со входным билетом в тридцать пять штук, которые затем обменивались на фишки. И конечно, неприветливая морда Подушки Тони, выглядывающая из обязательного для таких заведений сдвижного окошка, в этот день становилась еще угрюмее и неприветливее.
Вот почему, постучав условным стуком по этому окошку, расположенному на такой высоте, чтобы посетитель сразу уяснил, что его лилипутские деньги здесь готовы принимать только бочонками, я не ожидал, что мне будут здесь рады.
– Чего надо? – злобно поинтересовался Подушка, показавшись в узкой щели.
– Надо быстренько метнуться и позвать Мики, – ответил я не менее злобно.
Окошко с лязгом захлопнулось. Прошло минуты две, прежде чем оно открылось вновь, и я увидел вечно мятую физиономию Мики Бернадески.
– Скользкий! Ты?! – спросил он.
Я точно знал, что Мики стоит на цыпочках.
Его удивление легко можно было понять. Тому, кто уже два месяца как был должен двадцать косых лично Пельменю Блази, передвигаться на своих двоих не полагалось.
– Я. Пельмень здесь?
– Здесь, но…
– Передай ему, что мне надо с ним перетереть.
– Знаешь, Скользкий, я сомневаюсь, что это хорошая…
Я молча распахнул куртку и показал пачку денег, торчавшую из кармана.
– Понял. Обожди.
Окошко снова захлопнулось. Ждал я довольно долго. Наконец, дверь открылась, и Подушка, загородив проем, пробасил:
– Оружие сюда, сам вперед.
Я достал «Беретту» и передал ее со словами:
– Случится с ним что – три таких мне купишь.
Подушка сделал шаг в сторону, и я направился к ожидавшим меня телохранителям Пельменя – Анджело Фоцци и Косолапому Вито. Анджело, как мне показалось, довольно неприязненно ткнул меня лицом в стену и быстро обыскал. Нащупав деньги, он вытащил их и передал Вито.
– Ровно двадцать четыре, с процентами. Можешь не считать. – бросил я через плечо.
И получил в ответ жесткий удар по уху.
– Зря ты так. Ляжешь ведь, – сдавленно прохрипел я, пытаясь восстановить зрение и слух.
Анджело рывком повернул меня лицом к себе и тихо сказал:
– Он хочет с тобой поговорить. А потом ты вернешься сюда, и вот тогда мы поглядим, кто из нас ляжет.
Вито открыл дверь в игровую и прошел веред, и Анджело втолкнул меня внутрь.
– О, да ведь к нам пожаловал Рикки Чепино, собственной персоной! Как выяснилось, дружок, прятаться ты умеешь куда лучше, чем в покер играть!
Произнес это один из шести сидящих за единственным в комнате покерным столом, седовласый мужчина лет шестидесяти пяти. В его наружности больше не было ничего примечательного, если, конечно, не обращать внимания на то, что весил он лишь немногим меньше, чем остальные пятеро, вместе взятые. Это и был Никки «Пельмень» Блази, каппо из самой влиятельной нью-йоркской семьи Дженовезе.
Пельменем его называли абсолютно все, но только если были уверены, что об этом не узнает сам Пельмень. Один журналист, из молодых, с дурацким именем Дэн Смайлис, видимо употребив пару лишних доз свежего воздуха перемен, однажды написал большую статью в журнале «Пипл» под названием «Издыхающая преступность». Разумеется, лишь удивительным совпадением можно было объяснить то, что немедленно вслед за публикацией своей писанины он вверил душу в руки господа, захлебнувшись в детском надувном бассейне прямо у себя во дворе.
После этого случая в нашей среде стало доброй традицией давать прозвище «Издыхающая Преступность» тем, кто, по общему мнению, вскоре должны были присоединиться к старине Дэну для совместного обсуждения вопросов, в которых они ни черта не смыслят. Однако мало кто знал, что истинной причиной преждевременного свидания с Джорджем Флойдом стало его неосмотрительное решение расположить в той статье слова «Пельмень» и «Блази» слишком близко друг от друга.
– Мистер Блази… – начал было я, но тот предостерегающе поднял вверх жирный палец и посмотрел на Косолапого, вошедшего вслед за мной.
– Сколько там, Вито?
– Двадцать четыре, – ответил тот.
Пельмень удовлетворенно кивнул и обратился ко мне:
– Ты же, наверное, и сам понимаешь, мальчик, что великодушие – это недостижимая мечта для людей вроде меня. Ох, как же часто люди в нашем бизнесе принимают великодушие за слабость! Но, так уж вышло, что я близко знал твоего покойного отца. Между нами говоря, в юности мы с ним нема-а-ало покуролесили… Эх, славные были деньки!
Он мечтательно закатил глаза.
– Жаль только, что после этого Фабио пришлось много лет прятаться от федералов, пока он не погиб от рук одной подлой гниды – а все потому, что твой babbo[29] наотрез отказался предать своих друзей! Думаю, что и этот свой талант избегать жестоких и упорных преследователей ты унаследовал именно от него. Так неужели простить – это не самое малое, что я могу сделать для того, в чьих венах течет кровь такого великого человека?
Я слушал его и преданно качал головой, размышляя тем временем о спорной риторической ценности двойных отрицаний, а еще о том, что мне, в отличие от Пельменя, не выпало счастья даже шапочного знакомства с «таким великим человеком». Зато я мельком видел пару его старых газетных фото. «Так неужели обмотать себя полусотней фунтов тринитротолуола и заявиться с горящей свечой на собрание Церкви Эфтаназии – это не самое малое, что я мог сделать, если бы в моих венах обнаружилась хоть унция крови этого говножуя?!» – думал я.
В этот момент Фрэнки Калло, грузный мужчина лет пятидесяти, который с самого моего появления в комнате тщетно пытался вставить слово в явно напряженный телефонный диалог со своим незримым собеседником, шумно встал, подошел к стойке бара и плеснул себе изрядную порцию бурбона. На его шее блестели обнадеживающие капельки пота.
– Мистер Блази – со всем уважением и раскаянием клянусь – такого больше не повторится! Конечно же, отец мне много рассказывал о вас. Можно сказать, я вырос на этих историях! И хотя бы ради памяти о нем, прошу вас, пожалуйста – дайте мне шанс отыграться! У меня как раз с собой лишних тридцать пять штук…
– Ну, этого я тебе никак… – начал было Пельмень, но тут подал голос Фрэнки:
– Позволь мальчику сесть на мое место, Ники. Погреет мне стул, пока я отъеду на пару часов. Антонелла что-то там развоевалась… не пойму, в чем дело…
– Ладно… Доставай свои деньги, – буркнул жирдяй, сразу помрачнев.
Я с готовностью надорвал подкладку своей кожаной куртки и вытащил ленту с деньгами, которую так и не смог нащупать Анджело. Удача, на которую я не слишком любил полагаться, была и на сей раз не причем: я отлично знал его манеру обыскивать.
– Микки, – обратился Пельмень к хозяину, стоявшему за стойкой, – выдай ему фишки. – Он посмотрел на меня: – Снова выкинешь что-нибудь – пожалеешь, что дышать научился.
– Спасибо, мистер Блази! Я вас не подведу!
Получив у Мики фишек на тридцать пять тысяч, я занял место за столом.
– Привет, парни! – сказал я, и обвел остальных игроков немного нерешительным взглядом. Выглядеть это должно было так, будто моя шея вдруг отказалась нормально гнуться.
Слева от меня сидел сам Джино Ди Карло, маленький, сухой, гладко выбритый человечек лет сорока с колючими глазенками. Знаменит он был тем, что в любых переговорах всегда добивался полностью удовлетворяющего обе стороны консенсуса. Тайна поразительного таланта переговорщика Джино долго будоражила экспертное сообщество, однако самые наблюдательные со временем стали замечать, что перед тем, как ударить по рукам, его деловые партнеры часто лишались незначительной и, вероятно, им самим не особенно нужной части коленной чашечки. После этого к нему намертво приклеилось его нынешнее прозвище – Джино «Полколена».
Напротив, по обе стороны от Пельменя, расположились те самые братья Эрни и Бобби Ланца, появления которых на пожарной лестнице я так опасался, несмотря на толстую стальную решетку на окне. «Братья» никакими братьями друг другу не приходились. Более того, они даже не выглядели похоже. Один был приземистым и сутулым, другой – высоким и косой сажени в плечах. А братьями их называли потому, что любой из них умел мгновенно заканчивать любые фразы и действия, начатые другим. Один говорил «ини», другой отвечал «мини»[30]; один вонзал нож, другой добавлял удар кастетом.
Кроме того, у них имелась необыкновенная способность заставлять бесследно исчезать разные неодушевленные и одушевленные предметы, в частности – участников федеральной программы защиты свидетелей. Поэтому, когда бесследно исчез их прежний босс, «Павлин» Чезаре Ланца, которому они были обязаны своим прозвищем, желающих узнать разгадку этого ловкого трюка так почему-то и не нашлось.
Стул справа от меня занимал Лео Гатто, которого раньше из-за сильного заикания все звали «Заика» Гатто, но в последнее время стали величать Гатто «Моча», или еще Лео «Кошачьи ссаки». Этими неблагозвучными погонялами он был обязан злопыхательским слухам о его мухлеже с поставками для армии Соединенных Штатов, когда Лео якобы чуть не ли на треть разбавлял авиационный керосин мочой.
Сначала Моча отрицал сам факт этой махинации; затем сулил всяческие кары тем, кто посмел усомниться в его беззаветной преданности звездно-полосатому Стягу Свободы; потом взывал к голосу разума, уверяя, что в реальной жизни использование такого количества мочи создало бы немыслимые логистические проблемы и сделало бы аферу попросту нерентабельной – все было напрасно.
Сейчас он находился на предпоследней стадии приятия неизбежного – пребывал в депрессии, лишь изредка реагируя на особенно острые шпильки: «Это б-была обыч-ч-ная ц-це-о-два, п-подонки, сам-м-мая об-бы-бычная ц-це о д-два…»
– …Привет, парни! – сказал я.
– Скользкий! Где ты б-был? – хохотнул Эрни Ланца – А то м-мы с-с ног сб-бились…
– …ноч-ч-чей не сп-п-пали… – добавил Бобби.
– …все п-переживали, все пис-с-с…
– …с-с-сали тебе пис-сь-сь…
– …сь-сьма, так б-было грустн-н-но, что аж моч-ч…
– …ч-ч-чи не было! – и оба разом загоготали.
– К-кому-то с-с-коро п-прид-дется пули из ж-жопы в-в-вытаскивать, – мрачно огрызнулся Моча.
Это вызвало новый взрыв хохота. Даже на лице Полколена я увидел некое подобие ухмылки, хотя плотоядный взгляд, которым он окинул мои колени, вогнал меня в легкую дрожь.
Беспечная атмосфера за столом была мне на руку. После прошлой игры насчет меня они совершенно не беспокоились. Наживка была проглочена, и сейчас все наверняка мысленно делили между собой деньги самонадеянного лошка. О моей истинной силе здесь знали только Мики и Подушка Тони. Однако я не сомневался, что оба держали язык на привязи, потому что в те дни, когда я выигрывал, Мики получал от меня по двадцать процентов с банка, а Подушка любил поболтать о чужих делах не больше, чем Джимми Хоффа – в его нынешнем состоянии.
За первые пятнадцать раздач я проиграл еще около десяти тысяч – несмотря на то, что видел их карты так же хорошо, как если бы держал их в руках. Даже сев за стол с незнакомцами, по-настоящему классный игрок поймет с первого взгляда, кто из них чего стоит, особенно, если ставки высоки. В этом смысле он похож на лису в голубятне. Наблюдение за мимикой оппонентов, изменениями тембра их голоса, положением головы и шеи, едва заметными подергиваниями рук позволит ему выявить в их поведении точные пропорции страха, решимости, жадности, надежды, радости и досады – короче, всего, что они испытывают, когда смотрят на свои карты.
С этими же все было куда проще: их воспитанием занимались канонические итало-американские mamme[31], и главным практическим результатом этого воспитания стало мимолетное, но отчетливо проявленное желание перевернуть стол и залиться слезами при виде четверки бубен вместо ожидаемой дамы треф.
Однако все это, увы, не относилось к Пельменю. Он был почти так же хорош, как и я, а кое в чем даже немного лучше – например в том, как не позволить залезть себе в голову. Это же касалось и его умения безошибочно интерпретировать скрытую логику любых действий игроков. Поэтому вместо того, чтобы начать рвать их на части, мне пришлось временно ссудить им еще семь штук, пока почти две трети колоды не были помечены россыпью точек и коротких разнонаправленных черточек, светящихся при взгляде сквозь мои особые линзы.
Даже с моей способностью кропить карты прямо во время игры – даром, который я оттачивал многие годы, опытный игрок вроде Пельменя мог заметить мои манипуляции. Чтобы этого не произошло, все наши предыдущие встречи я старался приучить их перестать обращать внимания на мою раздражающую манеру нервно теребить все, что попадалось мне под руку, а еще постоянно почесывать грудь и живот – места, в которых сегодня моя футболка была пропитана фосфорной краской.
Конечно, я мог бы «постараться получше» и обойтись без дешевого жульничества, унижающего мое мастерство, но письмо поверенного не оставило мне выбора. Эту игру мне ни в коем случае нельзя было проиграть.
– Ставлю все! – тихо сказал я и боязливо, но решительно подвинул фишки на середину стола.
Пельмень, только что поставивший двенадцать тысяч на пару из дам, удивленно мигнул. По складкам жира пробежала рябь. Я впервые увидел на его лице некоторое подобие эмоции.
– Отвечу.
Мы вскрылись. Два моих короля ему не понравились, но виду он не подал. Моча, сидевший на раздаче, выложил на стол три карты. Пиковый король, выпавший первым, не понравился кругляшу куда больше. Однако он сразу же взял себя в руки, достал из кармана жилетки небольшую золотую монету, стал задумчиво перекатывать ее с пальца на палец.
Еще в прошлый раз я заметил, что делал он это в тех случаях, когда появлялась вероятность, что куча его фишек может перестать быть такой кучной. Монета – не слишком редкий римский ауреус времен императора Юлиана, на котором с одной стороны был отчеканен его профиль, а с другой – фигура Фортуны с рогом изобилия, стоила, тем не менее, прилично (я это проверял) – чуть больше сорока тысяч.
Игра продолжалась. После восьми следующих раздач со всех сторон стола кроме той, где недавно сидел женатый еще Фрэнки Калло, стали видны многочисленные пятна от сигарного пепла и пивных стаканов.
– Ставлю сто штук, – выдавил я, сильным волнением маскируя его полное отсутствие.
– Эй, Мики! – в наступившей тишине голос Пельменя прозвучал чуть громковато. – Дай-ка мне еще на семьдесят пять. В долг.
– Мистер Блази… – верхняя губа Мики заблестела. – Вы же знаете правила… Только на те, что при себе.
Пельмень хмыкнул и скользнул задумчивым взглядом по своему жирному каре на тузах. Монета застыла на его большом пальце.
– Ладно. Сделаем так: для начала сходи к Анджело, возьми те двадцать четыре косых.
Вернувшись, Мики отсчитал фишки на соответствующую сумму и поставил лоток перед Пельменем. Тот еще раз глянул на меня исподлобья, неторопливо высыпал содержимое лотка на середину стола, добавил те, что у него оставались, и поверх образовавшейся кучи очень бережно положил ауреус.
– Итого ровно сто, – и он посмотрел на меня так, будто гадал, сколько годичных колец он обнаружит на срезе, если его костоломы аккуратно отпилят верхушку моего черепа.
– Интересно, с чего бы это вдруг кусок крашеного свинца стал так дорого цениться? – поинтересовался я, даже и не думая отводить взгляда.
Маски были сброшены. Пельмень засопел:
– Сынок, послушай-ка меня: даже если это и в самом деле кусок крашенного свинца, ты все равно признаешь, что он стоит этого полтинника. А знаешь, почему?
– Теряюсь в догадках.
– Потому что я так сказал.
В его голосе появились звенящие нотки.
– Разумеется, сэр. Здесь ваше слово закон, – ответил я, сделав легкое ударение на слове «здесь».
Пельмень улыбнулся краешками сальных губ и перевернул карты длинным ногтем на безымянном пальце.
– Ты неплохо играл, сынок, поэтому сегодня я не стану пенять на то, что ты снова забылся.
Он тоже сделал ударение – на слове «сегодня».
– Если бы… – и Пельмень замолчал, уставившись на мою комбинацию, из которой больше не имело смысла делать секрета.
Эту паузу я слышал много раз. По какой-то необъяснимой причине именно неброский стрит флеш на червах чаще всего оказывает подобный эффект на вербальные способности тех, кто посвящен в таинства покерной игры. Не давая толстяку времени опомниться, я быстро сгреб фишки и сунул монету в карман.
Мне оставалось лишь заменить колоду, которая, помимо того, что при определенном освещении с головой выдала бы мои художественные наклонности, теперь еще и содержала лишнего червонного валета. Сделать я это мог, только когда подошла бы моя очередь раздавать – и, о сюрприз! – она как раз подошла. Я попросил Мики нацедить мне скотча и начал перемешивать карты ровно с той скоростью, при которой даже очень внимательный наблюдатель мог зафиксировать лишь убийственное для незащищенных глаз мельтешение карточных рубашек.
Пельмень, с самого окончания последней раздачи неподвижно сидевший на своем месте, наконец прервал свои невеселые нумизматические размышления, поочередно посмотрел на братьев и сказал:
– Я вот что, думаю, парни: а не проверить ли нам, чего еще он там прячет в своей куртке?
«Туше, жиробасина», – подумал я.
– Да, босс. А то мы тоже подумали… – сказал Эрни.
– …что слишком он сегодня везучий… – подхватил Бобби.
Братья бесшумно встали и двинулись ко мне с обеих сторон. Момент был критический. Я бросил карты так, чтобы они на секунду образовали разноцветную завесу, и нырнул под стол. Изо всей силы лягнув по пути Полколена в колено, я выбрался наружу, прыгнул Пельменю за спину, натренированным до автоматизма движением выдернул приклеенный между лопаток миниатюрный двуствольный «Хейзер» и упер его ему в щеку.
– Анджело, Вито, сюда! – взревел Пельмень.
В комнату влетели Анджело, Вито и Тони, на ходу вытаскивая пушки, и присоединились к Эрни и Бобби, которые уже успели направить свои револьверы на меня. Моча согнулся в три погибели и проворно отбежал от стола в угол, а Мики присел за стойкой, вдруг почувствовав себя лишним в стенах своего же клуба.
– Завалите эту тварь, чего встали! – в ярости завопил Пельмень, заглушив скулеж корчащегося на полу от боли Полколена.
– А ну, быстро все успокоились! – крикнул я. – Мне терять нечего, башку отстрелю вашему тюленю!
– Какого черта вы его слушаете? Что он этим сможет сделать?! – рявкнул тучный, скосив глаза на мой пистолет.
Но подчиненные по-прежнему не спешили выполнить распоряжение своего капитана.
– Его хлопушка только выглядит маленькой, Ники… – озвучил общие сомнения Эрни Ланца.
– …но это сорокопятка, – добавил Бобби.
Иными словами, они достаточно хорошо разбирались в вопросе и понимали, что после выстрела даже из очень маленького пугача, в дуло которого помещается мизинец средних размеров, их шефа пришлось бы хоронить в огромном закрытом гробу.
– А я приказываю вам пристрелить сучонка! Никто не смеет наставлять на меня ствол! – прорычал Пельмень.
– Ну, если ты настаиваешь, босс… – неохотно ответил Бобби, тот из двух, который хоть и был поменьше, зато стрелял получше.
И немного прищурил левый глаз, ловя прицел.
Я точно знал, что должно было произойти дальше. Моя уверенность, помимо долгих лет тренировок и умения обращаться с различными типами оружия основывалась еще и на том, что я заранее и в мельчайших деталях обдумал все, даже самые безумные и неправдоподобные варианты дальнейшего развития событий в этом подвале. В итоге некоторые из них стали частью плана «С» на случай, если Пельмень полезет в бутылку с очень широким горлышком.
Бедолага Бобби не сможет выстрелить ни сейчас, ни когда-либо в будущем, потому что моя голова внезапно исчезнет с линии огня, и последним, что он увидит, будет яркая вспышка из моего крошечного сорок пятого. У меня не останется времени на то, чтобы успеть направить пушку на Эрни, самого опасного из оставшихся на ногах, потому что при выстреле из пистолета такого размера и калибра его обязательно подбросит высоко вверх, а моя цель тем временем придет в движение и быстро сместится влево, чтобы зайти ко мне с незащищенного бока.
Поэтому я снова нырну под стол и уже оттуда выстрелю во второй раз. Бронебойный, тщательно отцентрованный мною заряд, для которого правое легкое Вито не станет серьезным препятствием, застрянет в левом плече Подушки, стоящего прямо за ним. Оба они рухнут на пол, жалея о том, что теперь им придется надолго забыть о необходимости предпринимать какие-либо насильственные действия в отношении третьих лиц.
Вся эта суета помешает Анджело, стоявшему слева от Вито, прицелиться как следует. Когда он сообразит, что стрелять надо чуть ниже столешницы, будет уже поздно, потому как моя нога, обутая в тяжелый кованный ботинок, врежется в его левую голень. Раздастся отвратительный хруст, и Анджело начнет заваливаться вперед, но одновременно с тем, как его переносица испытает на прочность угол стола, я, продолжая скользить по гладкому полу, выпрямлюсь и двину головой в его пах.
При этом рукам моим тоже найдется применение. Левой я подберу тридцать восьмой Бобби, а правой обхвачу ногу Анджело, чтобы его переломившееся пополам тело стало для моей спины живым щитом от выстрела Эрни. Пуля, выпущенная из револьвера последнего оставшегося в живых из династии Ланци, исполнит роль восклицательного знака в этом исчерпывающе обстоятельном ответе на вопрос: «А что плохого в том, чтобы исподтишка съездить мелкому дрищу по уху?» После этого я сгруппируюсь, и из самой глубины месива из мертвых и полуживых тел произведу настолько удачный выстрел, что навряд ли потом сыщется хотя бы одно похоронное агентство, способное убрать с лица Эрни посмертную маску недоумения и обиды.
Да, я твердо знал, что так оно и случится. Только за сегодня я уже раз двадцать успел прокрутить этот план в уме – и все равно кое-что в нем не сходилось. Дело тут было даже не в Тони, который в финале останется лежать прямо позади меня относительно легко раненным. Он хоть и производил впечатление своими габаритами, но на самом деле панически боялся вида крови, громких звуков и, поговаривали, даже пекинесов, так что с пулей сорок пятого калибра в плече опасности вообще не представлял. Полколена считался в этой компании чужаком, и его тоже заставили разоружиться при входе. Да и перелом колена, пусть и подаривший ему неоценимый профессиональный опыт, исключал его активное участие в спектакле. Что же касается Мочи, то его нелюбовь к оружию и членовредительству была общеизвестна.
Таким образом, необходимое для успешной перестрелки самочувствие сохранит один только Мики – и вот это-то и станет настоящей проблемой. Яснее ясного, что к тому времени он уже успеет оклематься, схватится за свой самопал, заряженный картечью, и замрет в ожидании удобного случая, чтобы под общие рукоплескания взойти на подмостки своего подземного театра. Для тридцать восьмого Бобби, который я подберу с пола, Мики окажется недосягаем, потому что его надежно защитит стойка бара; моя же голова в момент выстрела в Эрни будет представлять собой такую же удобную мишень, как пеньята на реднековском Дне благодарения.
Правда, существовала еще довольно спорная перспектива не хвататься за «Ругер» Бобби, а одолжить пятидесятикалиберный «Игл» у Анджело, которому в процессе утраты различных функций жизнедеятельности придется забыть о его любви ко всему большому. В этом случае Мики не спасет никакая стойка, но вот надеяться попасть из тяжелого «Игла» еще и в Эрни будет уже чистейшей утопией.
«Не стоит и мечтать о таком», – подумал я.
Короче, все говорило о том, что до реализации плана «С» дело не дойдет. Однако на этот случай я захватил шляпу со спрятанным в ней кроликом. И кролик этот умел очень вонюче пукать:
– …Ну, если ты настаиваешь, босс… – неохотно ответил Бобби и прищурил левый глаз, ловя прицел.
– Чича Бонфанти, – спокойно произнес я.
Левый глаз Бобби снова приоткрылся.
– Что?
– Дочка босса вашей семьи Сальваторе…
– Мы знаем, кто такая Чича Бонфанти, умник. Что…
– Я кому велел пристрелить гаденыша? Хватит его слушать, Бобби! Стреляй! – снова встрял Пельмень.
– Погоди, Ники, пристрелить его мы всегда успеем, – раздраженно отмахнулся Бобби. – Так что там с Чичей Бонфанти?
– Чича Бонфанти случайно услышала, как ее отец говорил Лаки Дамиано, что в пропаже Чезаре Ланца он винит тебя и Эрни. Но из-за того, что Павлина никто особо не любил, Лаки удалось уговорить старика дать вам еще один шанс. Чича рассказала об этом Терезе Риво, а та – моей сводной сестре Франческе. А теперь прикиньте: как долго вам удастся прожить после того, как свиномордый оставит мозговой автограф вон на той стенке?
Возникла пауза, во время которой они переваривали новую информацию. Первым отреагировал Бобби:
– Даже если это и блеф…
– …то в нем все равно есть смысл… – механически закончил мысль брата Эрни.
– А я вам говорю, что не нажмет он на курок, кишка у него тонка! – продолжал настаивать Пельмень. – Анджело, стреляй ты!
– Анджело, и ты, Вито: шевельнетесь – и вам конец, – негромко произнес Бобби и направил свой «Ругер» на телохранителей Пельменя.
Те быстро повиновались, подняв руки кверху. Возникла пауза. Через ствол уловив изменение в настрое Пельменя, я взял слово:
– Так, послушайте! Вот мое предложение: вы выкладываете на стол пушки, я оставляю монету и все, что выиграл, забираю то, с чем пришел – и отваливаю.
– Да черта плешивого ты заберешь… – начал было Пельмень, но вмешался Эрни:
– Соглашайся, Ники – он по-любому труп. Куда он от нас денется?
Каждый мужчина хотя бы раз в жизни сталкивается с эпическим выбором: умереть смертью храбреца, или продолжать жить, медленно сгорая от стыда за минутную слабость? Но настоящие герои предпочитают пользоваться третьей опцией, о которой не принято упоминать в их героических контрактах: они выкладывают свои безусловно стальные яйца на наковальню, некоторое время держат их там для вида и убирают за долю секунды до того, как на них падет молот Великой Метагалактической Яйцедавки.
Уж кто-кто, а Пельмень отлично разбирался в правилах этой игры. На самом деле он и повыкобениваться-то решил только потому, что, как ему казалось, наконец-то просчитал меня, и не сомневался в существовании того самого кролика. Теперь же ему удалось не только сохранить лицо, но и еще сильнее упрочить свою репутацию парня, подпоясанного ломом – очень длинным ломом.
– Ладно, – после некоторых раздумий сказал он, и только я один услышал в этом «ладно» ноту облегчения. – Монету сюда.
Я достал ауреус и бросил перед ним.
– Оружие на стол, ребята. Мики, отдай ему его деньги, – приказал он, быстро спрятав монету в карман.
– И ты вот так запросто его отпустишь? Еще и с бабосами? – заныл Полколена, который немного очухался и сидел теперь на полу с перекошенным от боли и злости лицом.
– Тихо, Джино, не гони волну, – ответил Пельмень. – Я сегодня точно кого-нибудь порешу, и моли бога, чтобы это был не ты!
Тем временем братья приняли стволы у Анджело, Вито и Подушки. Присовокупив свои, они положили их на стол. Мики замешкался у бара, отсчитывая мои тридцать пять штук.
– Эй, Мики, не забудь прихватить свою аркебузу. И пару пакетов для фишек, – сказал я ему, вдавливая пистолет в висок Пельменя.
Мики подошел к столу, держа в руках старенький, перемотанный изолентой обрез, деньги и пакеты.
– Стволы в мешки, деньги сюда, – продолжал я давать указания.
Выполнив мое распоряжение, Мики снова зашел за стойку.
– Все, кроме Ди Карло – марш за ним! Пушки оставлю на стоянке под тачкой вашего босса.
– Ну это уже… – начал было Бобби, но Пельмень прервал его:
– Делай, как он говорит.
После того, как его подчиненные вместе с Тони и Мочёй присоединились к Микки за стойкой, а я достал из пакета и направил на них «Питон» Эрни, Пельмень сдвинул зрачки в крайне левое положение и злобно зашипел:
– Слушай сюда: уже через минуту я прикажу начать охоту. На этот раз тебя будут искать не только мои люди, но и вообще все, включая продавца из зеленной лавки в какой-нибудь канзасской заднице без названия, и его дантиста, и даже маленькую дочурку дантиста, слышишь меня? Потому что еще через полчаса все они узнают, что твой вонючий труп стоит хренову уйму денег… А знаешь, кому придется за него заплатить?
– Могу поспорить – всем, кто мне когда-либо был дорог, угадал? И они еще будут умолять тебя взять у них эти зузы, и прочее… Я бы с удовольствием остался и дослушал продолжение твоей басни, Пельмениссимо, но тогда истечет моя минута, и придется мне всех вас тут, девчата, к чертям перестрелять… А может, я сразу так и сделаю, а? – ответил я и подналег на рукоять «Хейзера».
Пельмень не ответил. Даже у него запас топлива был на исходе.
– Так я и думал. Пока, уголовнички! – сказал я, сгреб тяжелые пакеты с оружием и не спеша покинул комнату.
Захватив в предбаннике свою пушку и «Люгер» Полколена, я снял с крюка рядом с дверью ключ, запер подвал снаружи и проследовал по узкому душному коридору на подземную стоянку. Там я, как и обещал, оставил мешки под «Кадиллаком» Пельменя. Выйдя на ночную улицу, я сел в заранее заказанное такси, велел водителю ехать в Бруклин – и только тогда выдохнул.
Да, теперь меня искали все, включая дочурку дантиста — я представил, как малышка гасит чинарик об язык и достает «Узи» из-под платьица в цветочек, и на душе сразу стало светло и радостно — но ведь Генерал с самого начала предупредил меня, что его брат скорее ляжет своими очень широкими костьми поперек выхода, чем отпустит меня с монетой. Мне удалось выбраться оттуда живым, а значит, игра продолжалась. Я сумел избежать кровавой бани; все, что должно было произойти в ближайшие часы, было давно спланировано до мелочей; и у меня даже осталось целых двадцать минут, чтобы прикрыть глаза и расслабиться.
«Так что же тебя смущает, Чеп?» – вполголоса спросил я, и сам же ответил:
«Меня смущает, что твоей сводной сестре Франческе удалось тебя…»
«Франческа! Мы не позвонили Франческе!»
Я схватил трубку, кляня себя за безалаберность, и набрал номер сестры.
– Чеппи, детка! – услышал я ее веселый голос и понял, что успел. – Надеюсь, ты с добрыми новостями?
– Фрэнн, где ты сейчас?
– Ищу свою машину. Вчера так перебрала, что понятия не имею…
– Слушай внимательно – и не перебивай: меня снова ищут люди брюхана; у Полколена образовался серьезный коленный недобор; очень скоро все они захотят узнать, зачем ты интересовалась у него насчет игры? Быстро уходи оттуда, выбрось телефон и пережди где-нибудь дней пять, пока я все не улажу. Про свою машину забудь, «Убером» не пользуйся. Обещаю молчать про то, как ты добыла для меня место за столом – но только если сама не попадешься и не запоешь соловьем, ясно?
Не дав ей ответить, я нажал на «отбой», сломал свою одноразовую раскладушку и выбросил в окно. Водитель с подозрением зыркнул в зеркало заднего вида. Хотя он и не был похож на человека, который мечтал заполучить хренову уйму денег за мой вонючий труп, я вышел за пару кварталов до притона молодого Тимми Пальмизано, цели моей поездки, решив заодно прогуляться перед третьим, сверхнасыщенным актом пьесы.
Что бы вам ни рассказывали те немногие выжившие, кого преследовала мафия, в подобных ситуациях существует лишь одна верная тактика. Заключается она в том, чтобы все время принимать парадоксальные, если не абсурдные решения. Но широко раскрытые рты сидевших передо мной за нашим обычным столом Сэмми Альфиери, Энди Карбоне и особенно Луки Блази, который приходился увесистому племянником, намекали на то, что я даже малость перестарался. Пельмень начал выполнять свое обещание, и парни уже обо всем знали. Впрочем, они довольно быстро пришли в себя, схватились за свои пушки, и теперь их лица выражали сакраментальное «У мертвых игроков не бывает друзей».
– Здорово, отбросы! – бодро поприветствовал их я.
– Скользкий, – с кислой миной проговорил Лука, – твоя слава тебя опередила…
Стараясь не делать резких движений, я подсел к ним за стол. Сэмми и Энди, не вынимая рук из-за пазух, придвинули ко мне стулья. Затем Энди ловко вытащил у меня из поясной кобуры «Беретту» и сунул ее себе за пояс, а Сэмми спросил:
– Второй?
– В правом кармане, – ответил я.
Он достал из моей куртки «Хейзер» и деньги.
– Ну что, готовы поговорить?
– А говорить нам совершенно не о чем, Скользкий, – ответил Лука. – Разве только по старой дружбе я готов послушать, почему бы нам тебя не грохнуть прямо сейчас?
– Если ты все еще не спросил разрешения у папочки, то к чему эта болтовня? – презрительно ответил я ему.
– Ладно, поживи еще чуть-чуть, пива вон глотни, – приторно осклабившись, проговорил Лука и, встав из-за стола, отошел в сторону.
– Что это с ним? – спросил я парней, когда мы остались одни.
– Из-за Бьянки, – ответил Сэмми, не вдаваясь в подробности.
– Ясно. Кстати, давно хотел спросить: это правда, что Сосунок мажет член и яйца автозагаром? И ему приходится так поступать из-за того, что вы, ребята, их изо рта не вынимаете, и поэтому они стали белыми и сморщенными, как…
– Тебе-то что за дело? Кажись, не так давно ты и сам не возражал против вкуса автозагара, – перебил меня Энди.
Подошел Лука. Выглядел он как младенец, у которого отобрали соску. Именно за это выражение лица его и прозвали Сосунком.
– Отец приказал привезти его в наш дом. Живым, мать его!
– Тогда единственный вариант – пройти через кухню, – ответил Энди. – Я видел тачку Дэнни Колуччи, да и ушлепки Сиплого Рино вот-вот должны подойти.
– Так и сделаем, – ответил Лука, протягивая ему ключи от своей машины. – Ступай и жди нас на Беверли-роуд.
Энди ушел. Несколько минут мы молчали. Лука смаковал текилу, не спуская с меня глаз. Я отвечал ему беззаботной улыбкой. Телефон Сэмми прозвонил один раз и умолк.
– Пора, – сказал Сэмми.
– Не знаю, Скользкий, зачем ты нужен отцу, – сказал мне Лука – но эту ночь ты не переживешь.
Мы поднялись. Лука шел впереди, Сэмми замыкал процессию. Пройдя через кухню, где «привыкшие не задавать лишних вопросов повара» даже не взглянули на нас, мы вышли в узкий проулок и направились в противоположную от главного входа сторону. Дойдя до безлюдной Беверли-роуд, мы сели в поджидавший нас новенький «Тахо» Сосунка. Владелец машины разместился на переднем сиденье, мы с Сэмми сели сзади. Едва устроившись, я получил от него ощутимый тычок пистолетом в ребра.
– Легче, Сэм. Меня бы тут не было, если бы я сам этого не захотел.
– Лишние зубы выросли? – отрывисто бросил тот.
Несмотря на то, что флегматичный Сэмми был единственным из этих троих, к кому я испытывал некоторое подобие дружеской симпатии, зла на него я не держал. Они с Энди давно мечтали вступить в семью Гамбино, и сделать это было совсем не просто.
Даже для того, чтобы попасть в самую заурядную семью, всем нам пришлось сперва обзавестись некоторыми умениями. Как минимум, мы должны были научиться проникать в отверстия вдесятеро меньшего диаметра, чем наша голова, не пытаясь при этом удавиться петлей из пуповины – и вот мы лежим на спине с вечно недовольной физиономией, пускаем пузыри и нестерпимо громко требуем регулярного пополнения нашего трастового счета.
Но семья Гамбино требовала от соискателей много, много большего. Прежде всего, им предлагалось кого-нибудь прикончить. Это называлось «повязать кровью». Причем нельзя было вот так просто взять и убить бог весть кого, вроде хозяина старинного драндулета с прокачанным выхлопом под их окном. Нужно было выбрать правильную цель; состряпать безупречный план; дождаться удобной минуты; не подставиться под пули и не промазать самому; спрятать тело, не оставив образцов для идентификации или своего фото с высунутым языком и шестифутовым целлофановым свертком на руках; позаботиться об алиби и избежать мести родственников, друзей или любовников мертвеца – и только тогда им доверяли что-нибудь поинтереснее, чем таскать из прачечной полосатые костюмы их босса.
На все это у ребят просто не хватило бы мозгов. Я же, с другой стороны, представлял собой идеального кандидата на роль жертвы. С их точки зрения я и так уже был не жилец, потому как не стоило трясти пушкой перед носом человека вроде Пельменя и всерьез надеяться после этого протянуть до следующей Пасхи; мстить за меня было некому, ведь других друзей, кроме этих, у меня не имелось; а свою способность защитить себя я серьезно скомпрометировал, добровольно разоружившись и сев к ним в машину.
«Сам подставился, теперь держись!» – подумал я.
Примерно через час мы подъехали к воротам поместья на Лонг-Айленде. Вооруженный автоматическим оружием охранник, которого звали Донни Бекон, поздоровался с Лукой и, заглянув внутрь, окинул меня неприветливым, мягко говоря, взглядом. Машина миновала широкую аллею, обсаженную вековыми дубами, и остановилась у крыльца особняка, которым, надо думать, вдохновлялись застройщики Капитолийского холма. Снова вспомнив про «издыхающую преступность», я иронически хмыкнул – и получил за это от Сэмми еще один тычок.
Мы с Лукой вошли в дом, оставив парней дожидаться в машине. Из уже знакомого мне мраморного холла мы свернули налево, в ту часть здания, в которой мне еще не доводилось бывать. Следуя за Сосунком по длинному коридору с высоченными потолками, и я обратил внимание на галерею портретов в тяжелых позолоченных рамах, писанных маслом.
На них были изображены внушительного вида мужчины в черных кладбищенских костюмах. Я легко узнал почти всех по многочисленным иллюстрированным историям из жизни итальянских гангстеров, которые мне когда-то пришлось досконально изучить.
Хотя бумагомаратели вроде Дэна Смайлиса и постарались окружить эту братию ореолом сакральности, используя прокисший винегрет из автоматов Томпсона, полыхающих грузовиков с канадским виски и ярко-красной помады на порочных губах старлеток из подпольных воровских шалманов, я видел на этих портретах лишь явные признаки скорой резекции кишечника из-за хронического отравления глютеном и настойчивое желание отыскать скрытые признаки недостатка уважения на лице полуживого от страха живописца.
На самом почетном месте висел портрет великого Диметрио Блази, отца теперешнего владельца этого дома Сильвио Блази по прозвищу Генерал и его брата-близнеца Пельменя.
Блази-старший был личностью действительно выдающейся. Даже многочисленные враги почтительно именовали его не иначе, как «Святой Блази», что говорило о незаурядном чувстве юмора, присущим им при их короткой жизни. Начав свою потрясающую карьеру мальчиком на побегушках у самого Лаки Лучано, он быстро вскарабкался по мафиозной иерархической лестнице.
Именно Святой стал основоположником нынешней традиции выдвигать на место глав семей тех, кто был не настолько спесив, чтобы чураться потом низкоквалифицированного физического труда в зарешеченных правительственных учреждениях. В восьмидесятые эти так называемые «боссы», не найдя действенного противоядия против закона РИКО[32], один за другим стали получать длительные тюремные сроки. Бедняги так и смогли понять, что они-то как раз и были тем самым противоядием. Сам же Святой, достигнув неофициального звания «capo di tutti capi», подлинного босса всех настоящих боссов, формально оставался простым капо семьи Гамбино.
Лука подошел к дубовой двустворчатой двери в конце коридора и осторожно постучал.
– Просто открой эту чертову дверь и войди! – донесся зычный баритон.
Он был так громок, что мне сразу же вспомнилась мать, всем телом прикрывающая своего сына с картины Брюллова «Последний день Помпеи», недурной подлинник которой я только что видел в холле. Лука мгновенно сник, трусливо приоткрыл одну из тяжелых створок, и мы с ним протиснулись внутрь. Хозяин кабинета в шелковом домашнем халате сидел за своим столом, ожидая нас.
В нашем кругу была, что называется, в большом ходу легенда, согласно которой Святой, как впоследствии и наследник его империи Генерал, коллекционировали скальпы своих менее удачливых конкурентов. Одного только взгляда на стены кабинета оказалось довольно, чтобы в прах развеять все эти домыслы и сказать совершенно определенно: о да, это была чистейшая правда!
Конечно, это не были в прямом смысле скальпы, то есть неприятные на вид куски окровавленной кожи с торчащими из них волосами. Вместо них на стенах были развешаны фотографии давно скончавшихся героев криминальных хроник, и под каждой из них красовалась какая-нибудь позаимствованная со склада улик памятная вещица: принадлежавший «Меченному» Бальдо Пасторе золотой пистолет, чей мишурный блеск в решающий момент не особенно поспособствовал результативной ответной стрельбе; поистине опасная бритва, которой в недобрый час побрился Лу «Чикки» Кафрано; предсмертная записка Фила «Сардины» Гальярди с просьбой никого не винить за восемь выстрелов в сердце ее незлопамятного автора, и еще много всякого такого.
Не имело особого смысла надеяться, что этот реликварий был простой данью уважения Генерала к его товарищам по оружию. Я определенно смотрел на стену с охотничьими трофеями, и пророческие слова из Екклесиаста: «Кто умножает познания, умножает и скорбь» вдруг обнаружили свой зловещий смысл. Умноженных мною познаний было теперь более чем достаточно, чтобы ближайший час моей жизни стал самой настоящей бездной скорби!
Мы подошли к столу. Генерал, гладкий, подтянутый, и оттого совсем не похожий на своего близнеца, сделал повелительный жест рукой, приглашая меня сесть, и смерил взглядом оставшегося стоять Луку.
– А тебе чего?
– Мне остаться, отец?
– Когда научишься вести себя, как мужчина, тогда и сидеть будешь в присутствии мужчин, – отрезал Генерал.
Лука с ненавистью посмотрел на меня и вышел, закрыв за собой дверь.
– Сколько лет бьюсь, а все без толку, – пробурчал Генерал, обращаясь ко мне.
Я безразлично зевнул. С полминуты он сверлил меня бледно голубыми глазами и наконец, удовлетворенно ухмыльнувшись, сказал:
– Хочу поделиться с тобой одной историей, сынок.
Генерал взял из коробки дорогущую никарагуанскую сигару, раскурил ее от стоящей на столе зажигалки в форме статуи Свободы из матового белого стекла, которую ему подарила Бьянка, и расслабленно откинулся в кресле.
– Когда ты пришел и предложил добыть мне эту монету, то все равно даже представить не мог, что она на самом деле значит для нас с Ники. Всех подробностей не знает ни одна живая душа, включая мою дочь.
Он задумчиво попыхал сигарой.
– Видишь ли, меня и моего брата воспитывали совсем не так, как это принято сегодня. Я всегда был строг со своими детьми, но убереги их господь от того, через что пришлось пройти нам с братом! Не знаю, поверишь ли, но в раннем детстве мы буквально дрались за еду! После того, как нас отняли от груди, нам иногда давали только одну бутылку молока на двоих, и чтобы завладеть ею, мы бились, как две помойные крысы. Победитель выпивал ее до дна; проигравший запоминал эту ночь надолго. Зато в следующий раз он дрался в десять раз яростнее!
Когда мы немного подросли, отец и мать стали придумывать новые испытания. Это касалось спорта, учебы, скорости, с которой мы были должны спуститься к ужину. Только победитель имел право сесть с ними за стол. У нас был всего один приличный комплект выходной одежды, и кому-то по вечерам приходилось оставаться дома.
Хотя мало кто взялся бы нас с братом отличить, мы были очень разными. Он любил риск и бросался в драку очертя голову, не считаясь с потерями; зато я был хитрей и ловчее, поэтому долгое время мы делили победы и поражения примерно поровну. Да, родители превратили нашу жизнь в ад, но и я, и Ники рано поняли: смысл всех этих испытаний заключался в том, чтобы однажды кто-то из нас смог занять отцовское место. Только так они могли подготовить нас ко всему, что ждало победителя… Как тебе такое?
Я пожал плечами. Хотя подобное воспитание действительно нельзя было назвать типично итальянским, моему собеседнику и в голову не могло прийти, что кое с кем из присутствующих в детстве обходились далеко не так нежно. Генерал стряхнул пепел в массивную хрустальную пепельницу и продолжил:
– У отца была монета, та самая. Он часто говорил, что она приносит ему удачу. Еще он считал, что император Юлиан был его далеким предком. Понятия не имею, так ли это. Однажды отец пообещал нам, что монета достанется лучшему из нас. Этот чертов ауреус снился мне каждую ночь, а Ники рассказывал мне, что стоило ему закрыть глаза, как он видел перед собой профиль Дидия Юлиана! Перед своей смертью, когда нам было немного за тридцать, отец вызвал нас к себе… Знаешь, что случилось потом?
– Он назначил вас своим преемником и завещал вам поместье, но монету отдал вашему брату?
– Да, мать его! – вдруг треснув по столу кулаком, оглушительно заорал он. – Да! Он отдал монету этой жирной мрази! Черт бы подрал Дидия Юлиана со всеми его потомками! Даже выползи я полудохлым из утробы какой-нибудь косоглазой шлюхи из Чайнатауна – все равно заставил бы всю вашу итальянскую сволоту бегать за мной с поджатыми хвостами, клянча на дозу! Дом? Да плевать я хотел на дом! Я мог начать с грязной бомжарни в Бронксе – и через пять лет купить десять таких! Когда эти там окончательно рехнутся и легализуют тяжелую наркоту – чье, по-твоему, имя будет вышито на спине у каждого гребанного чако, которому приспичит пособирать цветочки в стоградусную калифорнийскую жару? Снова бухло отменят – о ком будут вспоминать все эти сучьи голодранцы в клоунских шляпах каждый раз, когда у них язык зачешется произнести слово «смузи»? Начнут за стейки сажать, как за убийство первой степени – кому будут засылать долю с каждой морковки, скормленной какому-нибудь беспозвоночному членососу? Все, что было, есть и будет у всех вас, проклятых дерьмоедов, вы получаете с моего стола; а все, что было, есть и будет у меня, я выбиваю из кого-то вот этой рукой! А если так, то кто вообще может мне что-то дать, а тем более забрать, включая Господа с его ватагой педиковатых херувимов, черти-бы-их-всех-до-смерти-задрали?! Что еще, кроме этой проклятой монеты он мог оставить мне такого, в чем я действительно нуждался?!
Вспышка закончилась так же внезапно, как и началась. Нисколько не впечатленный, я подождал, когда Генерал переведет дух, и сказал:
– Да… тут, конечно, немало пищи… для размышлений. Не угостите сигарой?
– Не знал, что ты умеешь их курить. Что ж, возьми одну, – ответил он, немного поколебавшись, и кивнул на коробку.
Взяв сигару, я отрезал ее кончик ножницами, лежащими рядом с пепельницей, придвинул зажигалку и прикурил. Возвращая зажигалку, я поставил ее точно в то место, где она стояла до этого – лицом к Генералу.
– Ну как? – спросил он.
– Сойдет.
– Вот и чудно. А теперь, сынок, достань мою монету и положи ее на стол.
Я скорчил недоуменную гримасу. Генерал, не спуская с меня пристального взгляда, протянул руку и нетерпеливо пошевелил пальцами. Рассмеявшись, я вытащил из кармана монету и отдал ему.
– Как вы догадались?
– Без монеты ты бы сюда не пришел, мальчик. Зачем оно тебе? А еще ты бы не стал вытворять всего этого у Мики, не заполучи ты ее. Расскажешь, как тебе это удалось?
– Подменил очень неплохой копией. Ему было не до того, чтобы проверять. И вы оказались правы. Он был готов все поставить на сильную руку, но ни за что не отпустил бы меня с этой малышкой. Пришлось немного помахать стволом.
Генерал взял со стола лупу и внимательно осмотрел мою добычу.
– Да, это она. Вот тут, на лице, есть небольшая выщербина. Ники, конечно, это тоже заметит, если уже не заметил.
– Когда заметит, я буду уже далеко.
– А с чего ты взял, что я тебя отпущу? – спросил он насмешливо, опустив руку в ящик стола.
Вместо ответа я набрал в рот побольше дыма, выпустил пару толстых колец и третьим, маленьким и быстрым, прошил их навылет.
– Ты, кажется, у нас не из пугливых?
– А что, моя пугливость может хоть чем-то мне помочь?
– И что же мне теперь с тобой делать?
– Для начала стоило бы обсудить, когда я получу свои триста штук.
– А разве возможность выйти из этого дома живым после того, что ты там устроил, не стоит этих трехсот штук? Мне, между прочим, еще твое дерьмо разгребать.
– Так может, просто вернем монету вашему упитанному родственничку, и делу конец?
Генерал одобрительно рассмеялся.
– Да уж, мужества тебе не занимать. Видать, в отца пошел. Эх, Луке бы такие шары… Когда закрыли на пожизненное моего старшего, Винченцо, еще одной головной болью стало больше. Страшно подумать, на кого придется оставить все мое хозяйство. Кстати, о хозяйстве. Сначала, когда я узнал о тебе и Бьянке, то захотел обрезать под корень все, что у тебя там успело вырасти, мальчик. Но потом понаблюдал за тобой и понял, что моему сыну есть, чему у тебя поучиться. Дух преемственности, и все такое. Со временем, глядишь… Ладно. Поздно уже. Я, кстати, оценил, что ты даже не пытаешься спрятаться под юбкой моей дочери.
– А причем тут Бьянка?
– Вот и я думаю, что не причем. Не знаю, как ты сумел убедить эту ненормальную выйти за тебя, но только последний кретин мог надеяться облегчить этим свою жизнь… Лука! – проорал он.
Вошел понурый Лука.
– На той кушетке лежит пакет, – обратился к нему Генерал, – в нем триста штук. Отдай ему и отвези, куда скажет.
– Триста штук?! Да я его лучше прямо здесь…
– Чеп, сынок, выйди-ка ненадолго, мне с сыном надо кое-чего перетереть.
Я потушил сигару и вышел в холл. После того, как я закрыл за собой дверь, из кабинета послышались неразборчивые, хотя и довольно громкие звуки формирования духа преемственности.
Минут через пять дверь снова открылась, и показался озлобленный Лука с пакетом под мышкой.
– Деньги получишь, когда доедем до места. Вперед!
Когда мы сели в машину, шел уже второй час ночи.
– Куда едем? – спросил Энди.
– В город, – бросил Лука.
Мы выехали за ворота. Парни вели себя нарочито безразлично. Разумеется, они уже получили необходимые инструкции по телефону. Ситуация казалась предельно ясной. Они не могли убить меня в доме, зная, что за поместьем круглосуточно следят скрытые камеры. В ворота въехали четверо, стало быть, в соответствии с федеральным регламентом обращения уголовного элемента ровно четверо должны были и выехать.
Мочить меня в машине они бы не стали, чтобы не запачкать кровью белую наппу сидений Сосунка. Следовательно, это могло случиться только в одном месте – в трех милях в сторону города и примерно милю не доезжая до ближайшего поселка, за которым начиналась сплошная череда следующих. Там находился удобный съезд в глухой лес, в котором, наверное, был похоронен не один охотник посостязаться с Генералом в остроумии.
Сомнений не осталось, когда Энди немного сбросил скорость за очередным поворотом. Мои друзья могли себе позволить не обращать внимания на слежку только в те редкие дни, когда по недосмотру наших боссов им приходилось чтить криминальное право штата Нью-Джерси. Сейчас же Энди было необходимо убедиться, что потрепанный зеленый «Мустанг» с брезентовой крышей, который стоял на обочине еще когда мы подъезжали к дому, не тронулся вслед за нами.
Я сделал свой ход, когда дорожный знак, рядом с которым находился тот самый съезд, уже мерцал в свете фар, а правая рука Сэмми скользнула за пазуху.
Профессионалы склонны уничижительно отзываться об ударах ребром ладони, и ответственность за это целиком лежит на Карате Киде и прочих тщедушных вершителях постановочной справедливости. Если Сэмми и относился к числу скептиков, то сейчас он наверняка пожалел об этом. Во всяком случае, об этом пожалела его переносица.
Теперь, вырубив Сэмми, мне нужно было помешать выстрелить Луке, под кожаным пальто которого прятался направленный мне в живот пистолет. У меня оставалось чуть меньше секунды – и я не знал, куда эту секунду девать.
Незнание это обошлось мне недешево. Спуск его здоровенного «Спрингфилда» – я проверил это заранее – был достаточно тугим, чтобы исключить случайный выстрел, но я все равно решил потратиться на аренду точно такого же «Тахо», как у Луки, и на залог Олли Аматти из магазина на Сорок третьей улице за три пластиковых сидячих манекена. В результате манекены были почти уничтожены и возврату не подлежали, зато сейчас все было выполнено настолько чисто, что Энди – самый брутальный из них и потому вовсе лишенный смекалки – не сразу сообразил: происходящее даже отдаленно не напоминало первоначальный сценарий. Он понемногу притормаживал, одновременно пытаясь не проскочить мимо нужного поворота и не вызвать у меня беспокойства, когда послышались звуки ударов – глухие, страшные и очень конкретные.
Энди ошалело повернул голову вправо, все еще надеясь, что два других злополучных убийцы не выпустили ситуацию из-под контроля, но с огорчением обнаружил, что оба находятся в глубочайшем нокауте, а горло его самого туго сжимает тонкая стальная удавка – еще одна никем не найденная часть реквизита главной звезды сегодняшнего вечера!
– Езжай, куда ехал, – негромко скомандовал я. – Левая рука на руле, правой медленно вытащи обе пушки.
Энди молча свернул в лес. Я забрал у него его «Глок» и мою «Беретту», снял ее с предохранителя и ткнул ствол ему в бок.
– Теперь достань дрыну Сосунка.
Забрав пистолет Блази-младшего, я достал из-за пазухи у Сэмми его «Кольт» и мой «Хейзер». Вглубь леса вела едва заметная заросшая колея. Через шестьсот ярдов я приказал Энди остановиться на небольшой поляне у подножья высокого дуба. Выйдя из машины, я заставил его перенести безжизненные тела Луки и Сэмми под дерево и посадить их так, чтобы спинами они опирались о ствол, а самому лечь рядом со сведенными назад руками.
Затем я снял с Луки пальто и проверил, лежит ли в кармане связка ключей (она была на месте); разгреб опавшую листву и землю в выемке между корнями и достал из зарытого там металлического ящика три пары наручников, моток скотча, докторский стетоскоп, гель для волос, небольшой сверток, пузырек с миндальным маслом и еще одно приспособление, формой напоминающее пистолет. Наручники я оставил под деревом, а все остальное рассовал по карманам пальто.
Сняв свою куртку, я надел ее на Луку, а его пальто натянул на себя. Куртку, над сложнейшим внутренним устройством которой мне пришлось изрядно поработать, было еще как жаль, но я не хотел, чтобы, проведя эту ночь в лесу, он замерз насмерть – пускай девять человек из десяти и сочли бы меня слишком сентиментальным.
Судя по тому, как округлились глаза Энди, молча наблюдавшего за извлечением всех этих вещей из земли, было понятно, что прежде ему не приходилось видеть фокус, в котором артист просит зрителя выбрать вроде бы случайную карту, оторванный уголок которой он час назад приклеил к светильнику над их головами. Для недалекого Энди наличие тайника под деревом, к которому он сам же меня и привез, было настоящим чудом, венчавшим цепь вроде бы случайных событий – а ведь именно в этом и кроется секрет любого хорошего трюка. Вам необходимо убедить жертву в том, что сами вы непричастны к тем решениям, которые привели к развязке, и нужный эффект будет легко достигнут. Между тем и это место, и этот дуб были найдены мною еще в те далекие времена, когда парни, сами того не понимая, отчаянно соревновались между собой, стремясь заручиться моей благосклонностью.
«Давайте назовем это хорошим планированием», – удовлетворенно подумал я, но сразу же напомнил себе, что дело далеко не закончено.
Затем я заставил Энди сесть спиной к дубу и приковал его руки к рукам Луки и Сэмми так, чтобы ствол оказался между ними. Свои тридцать пять штук я решил оставить им в качестве прощального сувенира.
Мне пришлось отойти на несколько шагов, чтобы полюбоваться на результат своих трудов. Только теперь я понял, что Энди вовсе не восхищался моим чародейством, а отреагировал на то, что наручники были оторочены игривым розовым мехом. Беспокоился он совершенно напрасно. Я был готов биться об заклад, что когда завтра утром остальные наши парни по моей наводке найдут моих друзей в таком незавидном положении, у них хватит ума и такта не озвучивать те едкие замечания, которыми обязательно поделились бы какие-нибудь другие, не столь деликатные индивидуумы.
– Но было бы безумием поставить на это больше пяти центов, – вслух уточнил я.
К дому Генерала я вернулся уже по другой дороге. Донни вряд ли бы счел удовлетворительным мой рассказ о том, что произошло с сыном его босса. Он попытался бы меня застрелить, и необходимость изгваздать для этого белую наппу его бы точно не остановила. Поэтому, когда справа показался двенадцатифутовый забор, окружавший поместье, я свернул на грунтовку к причалу – туда, где была пришвартована небольшая парусная яхта Луки.
Донни и три других охранника – Кармело, Бруно и Франко – наверняка уже увидели подъезжающую машину через наружные камеры, установленные в тридцати футах над ярко освещенными стоянкой и причалом, но не стали дергаться, потому что Сосунок часто ночевал на своей яхте. Я выдавил на ладонь небольшое озерцо геля для волос, взбил их в такой же, как у Луки, залихватский вихор, вышел из машины, взошел по мосткам на борт и спустился в каюту, большую часть которой занимала кровать, покрытая роскошным шиншилловым покрывалом.
Камеры на пристани я обманул, но особенно напрягаться для этого мне и не пришлось – они были расположены слишком высоко, чтобы взять крупный план моего лица. Кроме нескольких таких же по пути через парк к дому – моей конечной цели – оставались еще две, с которыми надо было что-то делать. Одна из них была установлена над калиткой в заборе, вторая – рядом с главной входной дверью особняка. Они обязательно запечатлели бы мой нордический экстерьер с расстояния всего в несколько дюймов. Я должен был достичь почти невозможного – стать похожим на Луку, который своими темно-карими глазами, крупными скулами, крючковатым носом, тонкими губами и безвольно скошенным подбородком напоминал характерный типаж мелкого подлеца из нуара пятидесятых.
По счастливому стечению выдуманных мною обстоятельств фамилия Чепино переводилась с одного забытого индейского наречия как «Тот, Кому Раз Плюнуть Достичь Почти Невозможного». Раскрыв сверток, я достал клей, новые глазные линзы, тональный крем, латексную маску, которая, между прочим, обошлась мне еще в три с половиной косых, и принялся за дело.
Через сорок минут кропотливой работы я критически осмотрел себя в зеркале. Теперь у любого не осталось бы и капли сомнений, что отражение в зеркале принадлежало Блази-младшему – у любого, кто был незрячим, умственно отсталым или одним из тех, кто в принципе неспособен заметить разницу между резиновым и живым лицом. Несмотря на это, мои тонкие губы растянулись в довольной ухмылке. Требовалось всего лишь, чтобы парни, увидев на мониторах мои чуть пересвеченные изображения, не стали затевать беготню с криками и пальбой – и в этом смысле результат был вполне удовлетворительным.
– А на большее мы и не претендуем, – скромно решил я.
Увы, все эти ухищрения не помогли бы мне обмануть собак – трех злющих доберманов, которых выпускали на ночь во внутренний двор дома. В Луке они души не чаяли, а всех остальных люто ненавидели и пытались сожрать при первой же возможности. Не помог бы даже хороший кусок итальянской свиной колбасы, начиненной лекарствами от собачьей бессонницы – их натренировали есть только из своих мисок. Было совершенно необходимо, чтобы они без лая, рычания и прочих причуд подбежали ко мне хотя бы на десять ярдов, а дальше я бы уже разобрался с ними при помощи пистолета с мощным транквилизатором, который лежал в кармане плаща.
Раздевшись догола, я с ног до головы натерся миндальным маслом – тайным оружием Сосунка в его заведомо проигрышной битве за женские феромоны. Затем я вывалил из стенного шкафа на кровать всю его благоухающую духами одежду и выбрал джинсы, рубашку, кожаную куртку и кроссовки. В том, что все это пришлось мне точно впору, не было ничего удивительного. Причина крылась в нелюбви Луки окружать себя теми, кто был выше или крепче, чем он сам. Я в последний раз посмотрел в зеркало, попытался – но не смог – издать восхищенный свист, положил в карманы пистолет со снотворным, стетоскоп и скотч, прикрутил к «Беретте» глушитель, сунул ее за пояс – и наконец выбрался наружу.
Отперев калитку найденным в кармане у Луки ключом, я оказался в парке, на освещенной каменистой тропинке, ведущей к дому. Судя по тому, что сигнал тревоги молчал, мой камуфляж сработал. Настал очередной момент истины – будто специально для того, чтобы у меня не осталось времени пожаловаться на слишком однообразную ночную жизнь. Встреча с собаками непременно должна была произойти не дальше тридцати ярдов от забора; там, где деревья закрывали меня от камер, висящих на садовых фонарях. По понятным причинам задержаться надолго я тоже не мог. Наконец, ни в коем случае также нельзя было сбрасывать со счета доберманов – одну из самых умных пород собак-людоедов, поэтому глупо было надеялся на один только запах, разносившийся на пару миль вокруг меня.
Все произошло даже быстрее, чем я думал. Негромко поцокав языком, как это делал Лука, когда подзывал их, я сделал несколько шагов – в точности так же, как и он, слегка подшаркивая внешней стороной подошв. Доберманы давно ожидали появления своего хозяина, потому что слышали звук подъезжающей машины. Не успел я пройти и пяти ярдов, как все три красавца, возбужденно поскуливая, выскочили мне навстречу. Наверное, собачий бог сладко спал, набегавшись за фрисби величиной с Луну, и я успел положить десяток стрел Морфея точно в цель прежде, чем воодушевление на их мордах сменилось обычным выражением жажды отведать человеческой требухи.
Мне пришлось пятиться от них, пока не подействовал транквилизатор. Засыпая, они смотрели на меня с обожанием, так и не успев понять, что под маской провинциального лицедея скрывался знаменитый столичный трагик. Злорадства я не испытывал, но мое удовлетворение от очередной победы оказалось все-таки сильнее моей сдержанности. Хотя у меня оставалось меньше часа до следующего обхода парнями Донни территории парка, я доставил себе немного удовольствия и отбил задорную астеровскую чечетку, закончив ее глубоким поклоном моим поверженным врагам. Выбросив в кусты пистолет с транквилизатором, я перепрыгнул через их тела и двинул дальше.
Появление перед камерами человека, любившего пососать соску, без сопровождавших его друзей не должно было вызвать у охранников беспокойства. Будучи в дурном расположении, он обычно отдавал им команду «лежать», и вышколенным животным приходилось подчиняться.
Я вышел на открытое место и взглянул на дом. Свет не горел ни в кабинете Генерала, ни в его спальне. Его наследник обязан был усвоить важный урок: не существовало настолько неотложных дел, чтобы настоящий мужчина прервал ради них свой ночной отдых – если только речь не шла о римском ауреусе второго века от рождества Христова. Меня это устраивало. Подойдя к двери, я отпер замок и оказался в холле.
В доме было тихо. Казалось, все его обитатели спали. Однако я знал, что сердце одного из них билось в эту минуту чуть быстрее, чем у остальных. Я поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж и прошел мимо очередной картинной галереи с портретами домочадцев – как давно умерших, так и ныне здравствующих – висящих между дверями их же спален.
У последней из них я остановился и приложил ухо к прохладному дереву. Хотя мне и не удалось услышать ни малейшего шороха изнутри, я точно знал, что там притаилась зверушка куда опаснее тех, что почивали сейчас на дорожке парка. Содрав с лица ненужную мне больше маску и вытащив линзы, я чуть ли не впервые в жизни перекрестился, мягко нажал на медную ручку, скользнул в темноту и бесшумно притворил за собой дверь.
Каждый, кто хотя бы раз получал бейсбольной битой по голове, может по праву гордиться своей принадлежностью к одной из двух категорий людей. Первые были бы счастливы повернуть время вспять, чтобы до конца своих дней избегать мест, где происходят такие нехорошие вещи. Вторым же будет все едино, потому что любые их желания, равно как и грезы об инверсии прошлого и грядущего взамен того, чтобы просто перестать шляться где попало, имеют теперь для них одинаковую значимость – то есть абсолютно никакой!
Но я вовсе не собирался разделить судьбу этих неудачников, поэтому быстро присел. Как раз вовремя, потому что сразу вслед за этим над головой у меня просвистела бейсбольная бита, отличить которую по издаваемому ею звуку могло только чуткое ухо вроде моего!
За два года моего общения с хозяйкой этой спальни я уже много раз имел возможность убедиться, что та терпеть не могла полумер. Чтобы избежать повторного удара, я упал на правый бок, вытянул левую ногу и крутанулся на сто восемьдесят градусов.
На полпути мой кроссовок задел что-то нежное и хрупкое. Я вскочил и бросился туда, откуда послышался звук падения тела и стук выпавшей из рук биты, но встречный удар ногой в бедро остановил меня. Скорчившись от боли, я все-таки успел ухватиться за пятку, прекрасную даже на ощупь, и таким образом избежал повторного удара, который разом лишил бы целый выводок пусть и не слишком рослых, зато необыкновенно смышленых сорванцов всех их звезд на Голливудском бульваре и десятков акров земли в Арлингтоне[33].
Перетащив извивающуюся фурию к массивной кровати с балдахином (мой внутренний компас всегда был под стать слуху), я нащупал лампу на тумбочке, включил свет – и предо мною предстала моя невеста Бьянка, голая и разъяренная!
Напрасно тщились менестрели воспеть невероятную красоту юной принцессы – старый король, неудовлетворенный их жалкими потугами, бросал несчастных одного за другим в клетку с голодными львами. Не осмелился бы на это и я, но даже скупой отчет о том, на что смотрели сейчас мои бесстыдные глаза, напомнил мне рассказ моего старого приятеля Тревиса о поездке на «Комик Кон», где он впервые увидал настоящую девушку после двадцати пяти лет непрерывных странствий по дебрям «Варкрафта».
Своим грязным щупальцем я святотатственно прикасался к ножке, увидав которую сама Венера прекратила бы свои амурные шашни до тех пор, пока на Кипре не заведется хоть один приличный остеопат. Ножка эта принадлежала распластанной на полу высокой темноволосой девятнадцатилетней красотке с потрясающими изумрудными глазами. Черты ее были настолько безупречны, что сразу становилось понятно, как выглядел тот ангельский прообраз, который пытались воссоздать сосланные с небес за пьянство сыны божии, якшаясь с человеческими дочерьми. Вряд ли можно вообразить злодеяния, которые не совершило бы их повсеместно расплодившееся потомство всех мыслимых полов, чтобы заполучить такое же тело. А что касается груди…
– Чего вылупился? Отпусти ногу! – злобно прошипела Бьянка.
– Только если пообещаешь больше не дебоширить, любимая, – улыбнулся я.
– Обещаю, что чем дольше будешь меня держать, тем больнее тебе будет, когда отпустишь!
Я отпустил, и Бьянка, вскочив, бросилась на меня с кулаками. Мне пришлось в меру грубо заломить ей руки за спиной, уложить на кровать и сесть на нее сверху. Затем я еще раз попробовал прибегнуть к увещеваниям.
– Дорогая, я-то, в общем, готов сделать скидку на то, что ты выросла среди убийц и живодеров. Однако позволь напомнить, что по плану это я должен, так сказать, набить тебе морду – не наоборот. И поверь – я сделаю это безо всякого…
Вспомнив об удовольствии, я не выдержал и наклонился, чтобы поцеловать ее. В ответ она попыталась боднуть меня головой. В ее поведении не было ничего неожиданного. Бьянка привыкла всегда давать сдачи, но предпочитала делать это ещё до того, как у нее появится повод. Сама мысль о том, что она не будет первой, казалась ей чем-то немыслимым. Впрочем, она также любила, чтобы и последнее слово всегда оставалось за ней!
– Предлагаю пропустить ту часть, где детвора бросается в Брюса Беннера ореховой скорлупой и сразу выпустить Халка, дабы свершился акт кровавого искупления. Готова?
– Бей!
Хоть я совсем и не из тех, кто медлит, когда слышит это слово, но глядя на нее, я колебался – столько же, сколько колебались варвары перед тем, как раскурочить прекрасную античную статую. Не больше секунды. Мне не нужно было напоминать себе о том, что хорошо проделанная мною работа, возможно, спасет Бьянке жизнь.
Прицелившись, я саданул ее по скуле, стараясь не рассечь кожу. Она приняла это достойно, продолжая презрительно смотреть мне в глаза. Ну как можно было в эту минуту не влюбиться в нее? «Да проще простого!» – ответил я сам себе и ударил снова, одновременно разбив ей губу и нос, из которого сразу брызнула кровь.
– Теперь ударь по другой щеке!
Если забыть о полном отсутствии у Бьянки самоиронии, то эту просьбу можно было принять за сносную шутку. Но сказано это было предельно серьезно – и именно поэтому ее слова прозвучали так трогательно. «А ведь как бы и вправду не втрескаться по уши в свою невесту!» – подумал я и с неохотой удовлетворил ее желание.
– Разбей тут что-нибудь, – распорядилась она, надев короткий шелковый халат. – И не беспокойся. Когда этот дом строили, никто не слыхал о профсоюзах.
Как и Бьянка, я высоко ценил усердие строителей, лишенных профсоюзного билета, но не стал бы выполнять поручение этой неуравновешенной особы, если бы не знал наверняка, что прислуга ночует в отдельной пристройке, комната Генерала находится в противоположном крыле здания, а громкий шум ночных ролевых игр, которому с удивлением и беспокойством внимал сейчас хозяин соседней спальни, производили отнюдь не мы с его сестрой, но медведи да волки.
Подняв с пола биту, я расколотил несколько предметов из тех, что сам ни за что бы ей не купил из-за их абсурдной стоимости. Под шумок мне удалось незаметно прикарманить небольшой ноутбук. Затем я бережно пригладил растрепавшийся вихор (увидав это движение, даже моя сводная сестра Франческа одобрительно проворчала бы: „Schifoso bastardo!“[34]) и открыл дверь, приглашая Бьянку на выход. Она босиком прошла мимо меня с гордо поднятой головой, не обращая внимания на кровь, капающую из разбитого носа. Кроме одного единственного раза я за всю мою жизнь не был настолько близок к тому, чтобы безнадежно влюбиться.
«Эх, если бы не Фло», – подумал я.
Мы спустились по лестнице на первый этаж и направились к кабинету Генерала. Конечно, дверь была заперта. Туда и в урочные часы попасть было нелегко, а ночью эта комната вообще превращалась в некое подобие огромного сейфа. Закаленный титановый замок можно было вскрыть разве что динамитом, а сигнализация последнего поколения срабатывала, даже если кто-то просто прикасался к его ручке.
Был лишь один способ отомкнуть этот замок – входящего должен был опознать оптический сканер, прикрепленный к двери на уровне лица. Этой привилегией обладали только двое – сам Генерал и его любимая дочь, иногда помогавшая ему с документами. Даже Лука не мог попасть в кабинет отца без его ведома. Как только Бьянка приблизилась, раздался негромкий щелчок.
В долгих моих ночных скитаниях по Трайбеке и обоим Ист-Сайдам едва ли не худшим из зол я считал всех этих велеречивых ханжей, сирых ревнителей чопорной фарисейской морали, которых хлебом не корми, но дай только позудеть о бескорыстной любви и прочих фантасмагориях. «Что может быть ужаснее, чем целых полтора года ухаживать за девушкой только ради того, чтобы однажды она одним взглядом своих наивных зеленых глаз открыла двери в закрома ее папаши?» – верещали бы сейчас эти мракобесы. Но вот интересно: а хватило бы у них нахальства утверждать, что куда честнее и гуманнее было использовать для той же цели ее отрезанную голову?
Что до Луки, то он вообще оказался пригоден – и то опосредованно – исключительно для проникновения в дом. Я искренне надеялся, что он не зря потратит часы, проведенные под Древом мудрости, и как следует поразмышляет о том, почему наша многолетняя дружба принесла нам обоим так мало практической пользы.
Войдя в кабинет, Бьянка сразу направилась к столу и включила настольную лампу. У нас оставалось сорок минут, но предстояло еще решить самую сложную задачу – найти и открыть спрятанный внутри большого сейфа еще один – поменьше.
Сложность заключалась в том, что Бьянка даже примерно не представляла, где его искать. Стены кабинета от пола до потолка были покрыты цельными дубовыми панелями, и хотя любая из них могла оказаться скрытой дверью, я все же склонялся к тому, что наша цель находилась между двумя окнами позади генеральского стола, за полками высокого книжного шкафа. Правда, Бьянка со свойственной ей экспрессией уверяла меня, что «копаться там смысла нет вообще никакого, потому что я уже много раз обшарила, простучала и прощупала все эти проклятые полки, и не нашла даже намека на сдвижную панель или кнопку – понятно тебе, чертов придурок?!»
«Пусть не увидевшие, но уверовавшие поцелуют меня nel mio culo[35], а мне нужно убедиться самому», – таков был мой ответ.
– Детка, введи пароль, – попросил я Бьянку, протягивая ей ее ноутбук.
– Зачем ты его притащил?! Что еще за самодеятельность? Ты клялся, что знаешь, как найти сейф и открыть его. Твое дело – шевелить руками, а думать предоставь мне!
Я растроганно посмотрел на нее. Голова-отмычка полагала, что шевелит моими руками!
– Любимая, прошу, доверься мне. Видит бог, это будет только один незаметный штришок смиренного подмастерья на холсте божественного гения!
Бьянка смерила меня уничтожающим взглядом, открыла ноутбук и вбила пароль.
– А теперь скажи: нам правда надо это делать? Через минуту обратного пути уже не будет.
– Дерьмо! Всю жизнь вокруг меня одни трусы! С тобой или без тебя, но я добьюсь, чтобы этот подонок до конца своей дрянной жизни страдал за то, что сделал с моим братом!
– После того, как застукал вас вместе?
– Что? Так ты все знал?!
– Не знал, но догадывался. О, моя дорогая Лукреция! Уж не твои ли кровосмесительные забавы сделали тебя такой раздражительной? Кого-то это мне сильно напоминает… Ага, вспомнил! Пора уже помирить тебя с моей маленькой sorellina[36], вам точно будет, о чем поболтать… Кстати, а почему тебе кажется, что именно он подставил Винни?
– Ты что, так до сих ничего и не понял, тупица? Почему, думаешь, наша семья столько лет вас всех так ловко имеет, а? На каждого из вас он что-нибудь, да хранит в этом сейфе!
– Ну, тебе видней, – ответил я, взял со стола пепельницу и, выбросив на пол все еще лежавшие там окурки двух сигар, одним ударом разбил стеклянную зажигалку.
– Сhe diavolo… что это там такое?
Среди осколков на столе лежали детали каких-то электронных устройств. Я взял со стола нож для бумаги и показал:
– Это две широкоугольные камеры, которые, будем надеяться, запечатлели вход в пещеру Али-Бабы. А здесь сканер отпечатка, с помощью которого я включил эти камеры два часа назад, чтобы Донни не нашел их по электромагнитному сигналу. Все записано на вот эту карту памяти.
– Faccia di merda![37] Ты что, совсем кретин?! Представляешь, какую жизнь он бы мне устроил, если… дай сюда! – Тут она изловчилась и отобрала у меня нож. – Господи, какая же я дура! Могла бы додуматься, когда ты предложил мне помочь с подарком!
– О, птичка, это было бы и вполовину не так плохо по сравнению с тем, что он может с тобой сделать, когда дело будет кончено. А теперь будь умницей и перестань ворчать. У нас мало времени.
Я вставил карту в ноутбук и запустил файл с записью. Было забавно наблюдать за тем, как после моего ухода Генерал одновременно орет на сына и пишет ему записку с инструкциями. Через несколько минут после ухода Луки он поджег записку. Подождав, пока она догорит, осторожный сукин сын потыкал сигарой в то, что осталось в пепельнице – и наконец-то сцапал монету.
Следующие пятнадцать минут пришлось перематывать. Все это время он с обожанием разглядывал ее, поглаживал, подбрасывал и ловил, пытался перекладывать ее с пальца на палец. В какой-то момент от избытка чувств он даже поднес ее к губам и нежно поцеловал!
Я уже начал беспокоиться, что Генерал так и не смог расстаться со своей прелестью даже на ночь и поволок ее к себе в спальню – и это было самое узкое место всего плана. Но я недооценил – вернее, с самого начала оценил верно его рассудительность. Генерал встал, задернул шторы, подошел к книжному шкафу и двумя руками чуть приподнял, а потом надавил на четвертую полку сверху в его крайней правой четверти. Затем он вытащил две книги с той полки, что находилась чуть левее, сунул в щель руку и произвел какую-то манипуляцию, после которой вся эта секция вместе с книгами выдвинулась наружу. Когда он переместил ее направо, в глубине образовавшегося проема на секунду мелькнула зеленая дверь сейфа.
Подойдя к шкафу, я немного приподнял и налег на нужную полку. Послышалось тихое постукивание сработавшего электромеханизма. Небрежно сбросив несколько книг с соседней полки, я нащупал заднюю стенку и попробовал сдвинуть ее вниз. Та легко поддалась, открыв доступ к небольшому металлическому рычагу. Я повернул его против часовой стрелки, секция мягко выползла наружу вместе с полозьями, прикрепленными к мощным шарнирам, и мне осталось только отодвинуть ее вправо.
Увидев наконец вживую сейф высотой поболее моего роста я достал из своего памятного погреба и мысленно поставил на лед бутылочку «Болленджера» шестьдесят третьего. Поверенный, который много лет назад своими глазами видел оплаченный счет, не ошибся! Это была пусть и весьма надежная, но прекрасно мне знакомая французская модель «Фише Боуш» с четырехдисковым лимбовым замком.
После долгих тренировок с помощью одного только стетоскопа я научился вскрывать такие минут за двадцать, поэтому мог позволить себе потратить несколько минут, чтобы сначала попробовать ввести те двадцать два варианта сочетаний из четырех цифр, которые помнил наизусть.
Сняв куртку и вытащив из-за пояса пистолет, глушитель которого впивался мне в промежность, я положил их на пол и погрузился в работу. Мне пришлось накрутить около десятка заведомо неверных комбинаций прежде, чем у меня за спиной послышался едва слышный шорох. Цифры «0316» с самого начала были одной из моих главных ставок. Дверь издала разочарованный стон и пала. Торжествующе вскинув руки вверх, я повернулся к Бьянке.
– И что это было? – деловито осведомилась она, держа обеими руками направленную на меня «Беретту».
– Шестнадцатое марта, первое причастие Винни. Осторожнее, стреляет от тремора в пальце.
– Я знаю, дорогой. И спасибо, что не забыл про глушитель! – ответила Бьянка и нажала на спуск.
А дальше произошло вот что: пороховые газы, которые, по идее, должны были привести в движение ту пулю, что размотала бы по всей комнате хрящи моей носовой перегородки, на этот раз со своей крайне простой задачей почему-то не справились. Это таинственное обстоятельство наверняка бы заставило покраснеть спесивого итальянского производителя моего оружия гуще перезревшего сицилийского pomodoro, если бы не одно крохотное, но немаловажное «но»: не было, да и быть не могло никаких пороховых газов, потому что порох, от воспламенения которого эти газы обычно и образуются, вместе с той самой пулей, гильзой и двенадцатью их сестрами находился сейчас совсем в другом месте – а именно на дне одного из моих бездонных карманов!
Раздался сухой щелчок. По причинам, о которых уже было довольно подробно рассказано выше, я, в отличие от Бьянки, рассчитывал именно на такой результат, и теперь, уже не мешкая даже сотой доли секунды, одним безжалостным ударом в челюсть отправил ее в глубокий нокаут, разом лишившись и надежного партнера, и любящей невесты.
Скорбь об утрате обещала быть весьма недолгой, поскольку в сейфе меня поджидало лучшее из всех известных снадобий для быстрой амнезии – бриллианты от половины до пяти карат на двенадцать миллионов долларов, а брошенный без присмотра разряженный пистолет действительно оказался весьма эффективным бизнес-решением, которое позволило мне увеличить мою долю в этом деле до ста процентов – и остаться настоящим джентльменом.
Кроме бриллиантов и монеты, в верхнем отделении сейфа я нашел еще порядка полумиллиона наличными. Чуть ниже лежали кипы старых папок, на каждую из которых была наклеена этикетка с чьим-то именем, а полки в самом низу была завалены кучей разной разности, упакованной, в основном, в полицейские мешки для улик. Монету я не тронул, а деньги и бриллианты сложил в самый большой из пакетов, вытряхнув из него чью-то слипшуюся от засохшей крови рубашку.
Потом я достал из куртки скотч и телефон, с виду точь-в-точь как тот, что лежал на трюмо в спальне (это он и был). Телефон я положил рядом с Бьянкой, а скотчем заклеил ей рот, несколько раз обмотав голову. Роскошные волосы моей любимой после такого было уже не спасти, зато теперь ее точно не заподозрили бы в том, что она помогала мне. Последнее, что я сделал для ее алиби – скрутил ей руки спереди. Теперь, очнувшись, она все-таки смогла бы отодрать от губ скотч и набрать нужный номер.
На моих часах сработал таймер. До обхода оставалось меньше пятнадцати минут. Вернувшись к сейфу, я начал сгружать на пол папки. В соответствии с планом я должен был захватить их с собой, чтобы когда-нибудь потом, сидя на теплом песке с бокалом охлажденного «Болленджера», не спеша полистать эти выцветшие от времени бумаги, благодаря чему на одну-две цифры удлинились бы уже и без того длинные их ряды в моих банковских выписках.
Но вдруг я остановился; вздрогнул; покрылся горячей испариной; я бы даже сказал, застыл на месте, как пригвозженный! Меня вдруг пронзила невесть откуда взявшаяся мысль, что ничем, включая даже «Боллинджер», к которому питал простительную слабость – ну то есть решительно ничем из перечисленного я отныне и вовеки не смогу воспользоваться!
Раньше, когда нечто подобное приходило мне на ум, я вспоминал слова поверенного: «Избавься от страха за то, что твое ужасное будущее станет таковым, и оно превратится в одно нескончаемое прекрасное настоящее». Это его высказывание помогало всегда, но почему-то только не в этот раз. Наоборот, мне вдруг с ошеломляющей ясностью привиделось, как я в чужом прекрасном прошлом лежу на холодном снегу с четырьмя бутылками теплой водки в авоське с изображением пузатого олимпийского маскота и торопливо листаю свой новенький, ярко-красный партбилет.
Зато благодаря этому кошмару я сразу вспомнил забытый мною пункт номер два из того же совета поверенного: «Если пункт номер один по какой-либо причине не сработал и страх никуда не делся, то немедленно, сию же секунду замени ближайшее по плану действие на его прямую противоположность!»
И я спешно принялся рыться в документах. Вскоре мне удалось найти тонкую папку с именем «Паоло М.» Открыв ее, я обнаружил лист с машинописным текстом, начинавшимся словами: «Я, Паоло Манка, добровольно и безо всякого принуждения признаюсь в убийстве и ограблении…» Сложив папку и сунув ее в мешок, я полез в нижнее отделение. Спустя еще несколько минут на свет был извлечен запыленный пакет, подписанный инициалами «П.М.», в котором лежал короткий ржавый нож.
Это означало, что необходимый мне минимум был выполнен. Я собрал свои трофеи, зарядил обойму, бросил прощальный взгляд на Бьянку и уже никуда не торопясь вышел вон.
Обратный путь до машины занял не больше пяти минут. Собаки все еще крепко спали. Одной из них, должно быть, снился окорок под луковым соусом, потому что она блаженно поскуливала и облизывалась. Я сел в «Тахо» и доехал до припаркованного у обочины зеленого «Мустанга».
В нише под его задним сидением я нашел ключи, телефон, мои новые водительские права на имя Джозефа Стоуна, а также письмо тети Джулии. Письмо, права и телефон я переместил в бардачок, а взамен положил в нишу папку, нож и «Беретту». Затем я засунул бриллианты и деньги в вырез, который днем сделал в шине запаски, добавил к ним те триста штук, что лежали в бумажном пакете, завел двигатель и тронулся в путь.
Все! Мой план сработал, словно это был не план, а сценарий детской пьесы про хороших и плохих мальчиков. Про монету и сейф мне рассказал поверенный, о графике обхода поместья я узнал от Бьянки, но все остальное придумал сам. Жаль только, что мне пришлось разрушить крепкий тридцатилетний Фрэнки Калло, против которого я ничего не имел, организовав трансфер членофоток Фрэнки на телефон его жены с двумя промежуточными остановками, и еще раньше анонимно наябедничать Генералу про отношения Бьянки и ее брата после того, как мне о об этих отношениях поведал, по выражению моей сводной сестры Франчески, язык их тел.
Увы, но все это были необходимые жертвы. Одно из главных правил любой аферы таково: у каждого участника обязательно должна быть своя мотивация – а если нет, то ее необходимо создать. Потом я сделал так, чтобы Бьянка узнала о мнимой роли отца в печальной судьбе Винни, который полтора года назад неожиданно сел за убийство двух афганских героиновых мулов. Про этих мулов мне было известно лишь то, что кто-то (не я) их действительно пришил, но обнаруженные на месте убийства пальцы Винни были уже моих рук делом.
Я знал, что произойдет дальше. Как и предполагалось с самого начала, Бьянка, придя в себя, позвонит своему дяде (она принадлежала к тому редкому типу людей, которые по зрелом размышлении только укрепляются в своей решимости свалять дурака), и расскажет ему об украденной монете и коллекции компромата во вскрытом Скользким Чепом сейфе.
Еще через два часа ребята Пельменя наведаются в его бывший отчий дом, все там разнесут, и уже на выходе столкнутся с парнями Ренато Базиле, которых успеет вызвать Донни перед тем, как заступить на смену у адовых врат. Когда рассеется дым и уляжется пыль, выяснится, что без малейших усилий со стороны налогового ведомства количество недобросовестных налогоплательщиков в округе сократилось радикально!
Генерал, который после первых же выстрелов спрячется в бронированной капсуле рядом с его спальней, попытается привлечь на свою сторону ребят из других семей, но далеко не все решатся выступить против семьи Дженовезе, которой, по слухам, за спиной у Сальваторе Бонфанти фактически рулил Пельмень, а вовсе не греющий нары Дэнни Лео, как полагали некоторые.
Таким образом, силы распределятся примерно поровну. Мне же останется только как можно дальше убраться отсюда, чтобы с безопасного расстояния наблюдать за процессом самоликвидации американской Cosa Nostra.
– Получается, добро победило, а зло наказано? А, Чеп? А?! – бесцеремонно вмешался в ход моих приятных раздумий голос, который я сейчас хотел бы услышать меньше всего.
Мне совсем не улыбалось препираться с нахальным прилипалой, хотя он затронул действительно больную тему. Я провел не одну бессонную ночь, честно пытаясь определить свое место в кульминационной постапокалиптической диспозиции. В конце концов я пришел к заключению, что недостаточно плох для преисподней, но слишком хорош для Эдемских кущ, а посему предпочел бы оказаться в Лимбе – краю посмертного пребывания некрещенных праведников.
Я живо представлял себя там в компании из Гаутамы Будды, Баруха Спинозы и актера Кена Жонга, от всей души надеясь, что главным нашим занятием будет препровождение занудных святош и докучливых безбожников бодрящими разнонаправленными пинками в отдаленные сферы их вековечного узилища, в которых…
– «Кульминационная постапокалиптическая диспозиция»? Вам что же, мистер, не хватило, господи прости, «пригвозженного»? И что еще за «сферы вековечного узилища»? Да кто вообще так выражается?! Все это не имеет никакого отношения к моему вопросу. Так что там насчет добра и зла, а? Если не ошибаюсь, в этом «сценарии» именно себя ты считаешь «хорошим мальчиком»?
Я по-прежнему не реагировал на подначки гнусного типа – тем более, что не видел никакого смысла в такого рода противопоставлениях. В природе крайне редко встречается добро и зло в их чистой, неразбавленной форме. Чаще всего мы наблюдаем различные их сочетания в пределах гигантского градиентного поля, на котором абсолютное добро представлено пожилой леди по имени Сибил, годами подбиравшей на улице искалеченных кошек, в результате чего ее квартира теперь начинена чем-то вроде паштета из кошек, Сибил, добросердечия и экскрементов – и на другом его конце олицетворяющего все мировое зло Тима Кука, посмевшего недавно уличить тех, кто всего лишь собирался подзарядить свой мобильный в желании устроить Варфоломеевскую ночь маленьким доверчивым белькам арктических…
– Скажем прямо: последнее вообще за гранью добра и зла. Но вот что меня смущает, так это твой «паштет». Откуда он взялся, чувак? Неужели этот убогий паштет кажется тебе настолько забавным, что ты не поленился снабдить его сетапом длиной в триллион миль? А чем плохи традиционные способы обозначения вселенской благодати?
– А было бы лучше, если бы я для этого откопал протухший труп Матери Терезы? – взорвался я наконец. – Ставлю оба глаза на то, что вони было бы побольше, чем от моего паштета!
– Да, когда ты прав, то прав. Давай оставим Мать Терезу гнить в Бомбее, или где она там… Знаешь, не перестаю умиляться твоим стараниям подражать моему стилю, чудило. Хотя получается немного странновато. Что-то типа помеси Ферриса Бьюллера и Кайзера Сосы, плюс метафизические экзерсисы в духе Иоанна Златоуста. Бр-р-р… Даже слегка пугает.
Конечно, я имел полное право возразить, что и Ферриса Бьюллера, и Кайзера Сосу уже давно было пора закопать еще глубже, но твердо решил больше не давать этому недоноску ни одного шанса втянуть себя в разговор.
– Эй, дружок, а не пора ли тебе уже заткнуться? Мне еще пять часов машину вести. Ты же не хочешь, чтобы этот руль оказался в нашей с тобой общей заднице?
– Господи, ну конечно! Достаточно было одного намека! Ты пойми: я ведь как тот кузнечик – совсем как огуречик: чуть что – сразу прыг-скок под мосток – и молчок! Но перед этим не могу не высказать несколько критических замечаний насчет этой твоей гениальной махинации…
– А может лучше…
– …и я даже не стану ничего говорить о проникновении в дом «самого могущественного каппо» с помощью приклеенного носа и уймы несносного самодовольства. Не стану, потому что в поп-культуре существует целая индустрия сложнейших проникновений в охраняемые дома с использованием самых невероятных технических средств, против которых твое – назовем вещи своими именами – сосет!
Но вот твоя покерная авантюра – это что вообще такое?! Ты самым наипрепаскудным образом кропил карты – и тебя все равно поймали, словно щенка, лизавшего арахисовое масло! Сэр Шон Коннери подавился бы оливкой и помер, глядя на такое! Все твои «страшные враги» оказались не опаснее крольчат. «Он был в шаге от неминуемой смерти, когда уплетал уже четвертый кексик своей бабули!» Вместо перестрелок, захватывающих погонь, избиения скандалистов и секса с красивыми женщинами – сплошная говорильня, беготня от собак, избиение красивых женщин – и никакого секса!
И еще, как преданный друг вашей семьи не могу не поделиться одним важным наблюдением: не кажется ли вам, что вся эта заумная болтовня – просто недостойная попытка смягчить муки вашей совести после тех страданий, которые вы причинили этим милым людям?
– Мил… да с черта ли они милые?! По сравнению с тем, на что способны эти пожиратели канноли даже гребанный Томас Джефферсон выглядит…
– Ну да, тебя послушать – так они все сплошь какие-то страшные изверги. А в реальной жизни эти ребята оказались просто взрослыми детьми, которые чванятся друг перед другом своими пистолетиками и монетками. И что плохого они сделали лично тебе?
– Эй, а когда это ты вдруг стал таким крупным специалистом по реальности? Не забывай, что вся твоя так называемая «жизнь» –от начала до конца выдуманная мною куда менее хардкорная версия моей собственной – на самом деле реальной жизни! Так что залепи-ка ты свое хайло, дружок! Я больше не шучу!
В ответ мой назойливый собеседник не проронил ни слова. Он пока еще чувствовал, кто из нас двоих главный, и на всякий случай предпочитал не рисковать.
– Подражать его стилю… взрослые дети… Вот ведь поганец, – усмехнулся я, немного успокоившись.
Раскурив одну из сигар Генерала, которые я никак не мог оставить валяться там без толку, я взглянул на свое отражение в зеркале и подумал:
«Объясни-ка, будь добр: как удается парню, которого даже не существует, так больно щипать тебя за член?»
Сразу ответить на этот вопрос оказалось не так-то просто. Мне пришлось основательно пошарить по чертогам моего разума, как какому-нибудь древнегреческому ритору. Вынырнув обратно, я пришел к выводу, что все дело было, пожалуй, в моей злости на поверенного – моего опекуна, забравшего меня из сиротского приюта, когда мне исполнилось три года. Подумав еще немного, я решил, что злился скорее на себя. Злился за то, что упорно избегаю ответа на прямой вопрос: действительно ли я сумел овладеть тем методом ведения махинаций, которому поверенный пытался меня обучить?
Мне всегда казалось, что успех любой аферы зависит от четырех главных факторов: первоклассного плана, тщательной подготовки, моей замечательной способности убеждать, и совсем еще немного от удачи. Однако мой старый учитель настаивал на применении совершенно иного подхода:
«Нет вообще никакого смысла строить сложные планы, потому что их реализация будет полностью зависеть от непредсказуемых действий остальных участников аферы, – говорил он мне. – А просчитать эти действия не под силу никому. Взбреди на ум толстяку Харви налить крошке Эшли джина вместо молочка, поленись голубок Кевин попросить у малыша Тони показать его документы – и твои планы рухнут, как шестой сезон „Карточного домика!“»
Пойми: как бы старательно ты ни планировал аферу, сколько бы не готовился, как бы истово ни молился об удаче, твоя афера будет обречена, если ты не сможешь создать живой, яркий, цельный образ ее главного героя – героя, тем не менее отнюдь не лишенного внутренних противоречий, потому что годы борьбы, разочарований, страха, радости, надежд, стыда, гордости, смирения постоянно возвращаются в виде терзающих его воспоминаний; героя, прожившего насыщенную, наполненную событиями жизнь – удивительными и ужасными, в которой поражения следовали за победами с такой неукоснительностью, что почти вынудили его капитулировать; короче говоря – героя
Если же тебе это удастся, то вскоре ты почти перестанешь понимать, где пролегает граница между вами. Постепенно ты свыкнешься с тем, что он станет для тебя таким же подлинным, как и ты сам. Это и будет искомый тобою знак, что настала пора отказаться от своей привычной личности.
Да, это будет непросто. Но как только у тебя получится создать своего первого по-настоящему правдоподобного персонажа, ты поймешь, что любая личность – это просто хаотический набор произвольно выбранных образов, объединенных между собой сюжетной линией, которую нам кто-то навязал. Думаю, нет смысла уточнять, что эти кто-то – твои родители, близкие, все, кто тебя окружает, общество в целом. То есть, по сути, смена личности будет означать всего лишь смену образов, значимость которых тебе внушили, и объединяющего их сюжета, придуманного кем-то за тебя.
Сейчас в это почти невозможно поверить, но наступит день, когда ты сочтешь эту самую смену личности захватывающим приключением. Тебе не потребуется долго уламывать себя, чтобы окончательно перевоплотиться в искусно созданного тобою протагониста. Однако очень важно заранее подготовиться к тому, что твой преемник не унаследует твои воспоминания – по крайней мере их значительную часть.
Проблема тут в том, что они наверняка будут конфликтовать с его собственными воспоминаниями. Произойдет то, что Фрейд называл вытеснением. Но тебе не стоит особенно переживать, что без них он превратится для тебя в чужака – ведь он получит твой эмоциональный опыт, мудрость, если хочешь! А самое главное, что останется у него – это твое восприятие, осознание – основа любой индивидуальности. То есть это все равно будешь ты, а не кто-то другой.
Тебе только придется позаботиться о том, чтобы как следует подготовить его. Он должен усвоить общую идею, а также узнать максимально подробную предысторию своего создания. Сделать это надо обязательно, иначе он будет считать свою выдуманную жизнь единственно реальной. Через некоторое время ты вдруг обнаружишь, что сюжет твоей аферы каким-то непостижимым образом является непосредственным продолжением сюжета этой созданной тобою личности.
Более того: знание о том, каким образом этот сюжет возник, на каких принципах основано взаимодействие этого существа с окружающим его миром приведет к тому, что уже сама реальность перестанет казаться чем-то неизменным, утратит плотность, станет зыбкой и податливой. Ты начнешь явственно ощущать, что сюжет постепенно превращается в игру.
Совет на будущее: с этого момента тебе следует почаще напоминать себе о том, что эта игра не должна снова стать сюжетом. Если будешь в этом настойчив, то однажды все сущее вдруг предстанет в своем подлинном естестве – в виде спонтанной игры вселенской энергии.
Усиливая это осознание, упражняясь в нем, ты придешь к тому, что тебе будет достаточно просто захотеть, чтобы события приняли необходимое тебе направление – вернее, ясно, живо вознамериться, чтобы все было именно так, как ты решил, и никак иначе! Вот тогда-то и начнет происходить самое невероятное. Ты наконец добьешься того, что тебе вообще больше не придется ничего планировать, на что-то уповать. Ты просто будешь получать все, чего бы ни пожелал – так же обыденно, как ночь сменяется утром!»
Если бы я тогда не услышал эту тираду своими ушами, я бы просто не поверил, что произнес ее один из самых отчаянных разбойников, которые когда-либо попирали разбитые нью-йоркские панели. Но, как ни удивительно, нечто подобное было вполне в его манере!
Должен сказать, что тогда все это показалось мне полнейшей мурой, даже несмотря на то, что поверенный всегда был, и до сих пор оставался для меня непререкаемым авторитетом. Мне стоило большого труда заставить себя следовать его советам, и первые мои опыты создания персонажей были удручающими. Я, конечно, прекрасно понимал, насколько важна в моем деле достоверность, но все равно упорно отказывался от идеи прорабатывать образ главного героя настолько детально, чтобы переживать вместе с ним все его высосанные из пальца фрустрации и прочую амбивалентную дребедень.
К тому же, сам принцип вызывал у меня закономерные вопросы. Меня просили, ни много ни мало, отказаться от своей личности. Но чего ради я должен был пойти на такую немыслимую жертву? В ответ поверенный уверял меня, что имеется непосредственная связь между искусственной природой личности и искусственной природой реальности, как таковой, и выявление этой связи облегчило бы осуществление моих мошеннических намерений. Использование для подобных целей личности настоящей возможным не представлялось, поскольку этого не позволила бы сделать моя слишком сильная к ней привязанность.
Ну хорошо, такое объяснение я еще был готов принять. Карлос Кастанеда и Тимоти Лири задолго до моего рождения успели утереть нос всем этим бесхвостым макакам, изнуренным круглосуточной мастурбацией на объективное бытие. Не возражал я и против того, чтобы мои желания осуществлялись сами собой. Напротив – сколько себя помню, не на что иное я и не надеялся! Но только вот чьи желания мне предлагалось осуществить? Мною же самим выдуманного рефлексирующего, истеричного дегенерата?
– Эй, ты же в курсе, что я тебя слышу? И что пылающий меч возмездия уже занесен над твоей головой?
Все эти сомнения долго мешали как следует выполнять инструкции моего учителя. Я просто пытался транслировать вовне сильно улучшенную версию себя, чуждую колебаний, гуманности или каких бы то ни было признаков вкуса. Подобной тактики придерживается большинство подростков, и обычно это срабатывает в среде, где базовое умение орудовать клюшкой для лакросса ценится несопоставимо выше какой-нибудь дурацкой Нобелевской премии по медицине. Но мой учитель был далеко не прост, и вместо того, чтобы за каждый чих осыпать меня лицемерными поощрениями, как того требуют американские педагогические ритуалы, для проверки моих реальных навыков он поручал мне добиваться успеха в решении почти невыполнимых заданий.
Больная фантазия поверенного доставила нам обоим немало веселых минут. К счастью, самое неприятное из того, что он принуждал меня делать, давно стерлось из моей памяти. Уж не знаю как, но я каким-то образом забыл почти все, что происходило со мной до окончания начальной школы. Где-то на оборотной стороне моих теменных долей запечатлелись лишь самые безобидные примеры его изощренных издевательств.
Так, мне предписывалось одной только силой слова заставить циклопического школьного жлоба отдать мне свой ланч; за триста зеленых всучить Свидетелям Иеговы библию, «принадлежавшую самому Антону Ла-Вею[38]»; уговорить консилиум въедливых психиатров выписать мне пожизненное освобождение от занятий спортом из-за приступов падучей, доставшейся от моей прабабки – «боснийской герцогини»; швырнуть гнездо с осами в набитую злопамятными футболистами машину и прикинуться буйнопомешанным, избежав их возмездия – и так день за днем, ночь за ночью! Расскажи я в подробностях о своей тогдашней жизни какому-нибудь психологу – он уложил бы меня на кушетку из соломы и поджег бы ее из чистого сострадания!
Но один случай я запомнил особенно хорошо. Мне было как раз чуть больше десяти, и мы с поверенным часто переезжали с места на место, скрываясь от его бывших коллег. Уже некоторое время я усиленно работал над образом маленькой белой надежды гангстерского хип-хопа и страшно гордился собой после того, как мой речитативчик прозвучал в эфире одной не в меру чадолюбивой радиостанции в Филадельфии. Свой гонорар я потратил на прокачанные «Эйр Джорданс», мои пальцы были противоестественно растопырены, чтобы не поцарапались бриллианты моих рэперских перстней, и чувствовал я себя так, словно только что отказался расписаться на грудях у самого Эминема.
Было около трех ночи. Мы с поверенным заехали по какой-то его надобности в Балтимор. Я, вроде бы уже приученный им всегда быть настороже, залюбовался особенно живописными руинами и вдруг услышал, как отстегивается мой ремень безопасности. Спустя секунду я уже лежал посредине улицы, с удивлением глядя вслед нашей быстро растворяющейся в темноте машине.
Все произошло так быстро, что я не сразу осознал пикантность своего положения. Этой ночью я был единственным светлым пятном в самом центре квартала, по сравнению с которым Бруклин восьмидесятых показался бы средоточием гламура и человеколюбия. Со всех сторон ко мне фирменной пружинной походкой подтягивались местные. Свой скепсис по поводу сегодняшнего выбора моего камердинера они выражали десятками разнообразнейших способов. Мне не понравился ни один из них. Я попробовал применить свои навыки, но быстро сообразил, что их рифмы были ни чета моим.
Как это теперь часто случается, апроприация закончилась экспроприацией. Единственное, чего я смог добиться – это убедить их оставить мне трусы и носки, чтобы они согревали меня в этот ранний осенний час. Обращаться в полицию мне строго воспрещалось, а все, что я помнил о мотеле, в котором мы остановились – его лаконичное и выразительное название: «Мотель». Мне придется изъять из публичного доступа подробный отчет о том, как я провел следующие несколько часов, иначе вы, «дорогие мои»…
– Это ты сейчас к кому обращаешься?
– Это я пытаюсь объяснить твоим «читателям», кто ты вообще такой. И объяснил бы, если бы меня не…
– О-о, прости! Не сразу заметил твои ехидные знаки препинания. Появление которых я могу объяснить только тем, что ты по мне соскучился? А, Чеп?! Нет, лучше не отвлекайся. Боюсь упустить нюансы… Ведь все дело в нюансах, чувак! Из-за того, что я слишком невнимательно слушал эту историю предыдущие четыреста раз, когда…
– Захлопнись!
– «…ответил он, и с этого мгновенья его жизнь наполнилась беспросветным одиночеством, которое изредка разнообразил предсмертный хрип очередного замерзающего путника на пороге его убогой хижины».
Я сердито затянулся сигарой. Ну уж нет! Сегодня этой генитальной блохе не удастся сбить меня с толку. Потом, я помнил о важнейшем моменте, на котором настаивал поверенный: «Еще раз повторяю: перед тем, как твой персонаж вступит в игру, тебе необходимо пересказать ему всю историю его создания. Он наверняка будет отчаянно сопротивляться, потому что пока его единственный мотив – категорическое отрицание того, что он был придуман кем-то другим».
Иными словами, я должен во что бы то ни стало продолжать свой рассказ, не обращая внимания на…
– Валяй. Поглядим, как это у тебя получится.
И тут я понял, что без согласия кровопийцы рассказать его историю я просто не смогу! Ему даже не придется для этого «отчаянно сопротивляться». Он может иногда вставлять свои ядовитые ремарки, которые в последнее время действовали на меня необъяснимо раздражающе, и я не доберусь даже до средины. Надо было договариваться. И у меня были припасены для этого веские аргументы:
– Ладно. Послушай: через двенадцать часов я окончательно уйду на покой, и тебе впервые придется действовать самостоятельно. Ты уверен, что готов к этому?
– Ну так пока не попробую – не узнаю! А теперь будь другом, объясни: тебе-то какое до этого дело? Насколько я понимаю, этот твой поверенный ясно дал понять, что отныне ты в прошлом. Цитата: «Он станет для тебя таким же подлинным, как и ты сам. Это и будет искомый тобой знак, что пора отказаться…»
– Все правильно. Приедем на место, и я богом клянусь, что не стану вмешиваться. Будут тебя резать на три тысячи маленьких кусочков – даже не пикну! Чисто твоя афера. Мне осталось только выполнить то, что я обещал поверенному, и в последний раз изложить для тебя…
– И ты больше не будешь донимать меня своими советами? Серьезно, Чеп, парень ты вроде ничего, иногда тебе даже удается быть немного смешным. Паштет будем считать несчастным случаем. Но пойми – ты меня пугаешь! Серьезно! Взять хоть твои шуточки про отрезанную голову. А зачем ты устроил эту бойню?
– Тебе все станет ясно, когда я дорасскажу свою историю до конца. Но ты должен перестать испражняться прямо в мой мозг.
– Ладно, уговорил. Буду нем, как могила… и обещаю, что засну сладким сном младенца, «едва лишь голос ваш тоскливый достигнет дна моих ушей». Нравятся стихи? Не ищи у Лонгфелло – специально для тебя придумал.
Я с легким присвистом выпустил воздух между плотно сжатыми зубами. Общение с гугнивцем давалось мне все… Ладно, к черту это. Итак, мне придется изъять из публичного доступа подробный отчет о том, как я провел следующие несколько часов, иначе вы, дорогие мо… – в смысле дорогие
– Четвертая киношная отсылка в одной главе? Вы что же, сэр, задумали и в этом году оставить нас без «Букера»?
– … фильм «Приведение». Я также не собираюсь глумиться над вами, упрекая вас – несуществующих читателей несуществующей книги несуществующего автора – в вашей безусловно позорной тройной иллюзорности. Наоборот, я сделаю вам одолжение и выдам парочку таких «глав», какие вы любите – переполненных скучнейшими описаниями, и если гнойный клещ сдержит свое слово – полностью лишенных диалогов…
– Так вот: когда я со сбитыми в кровь ногами, дрожа от холода и ярости, появился на пороге нашей комнаты в мотеле, готовый выгрызть у поверенного сердце, он встретил меня неожиданно тепло. Раньше за ним такого не водилось. Обернув меня одеялом, он дал мне напиться горячего чаю и обработал мои раны. Бинты и перекись уже лежали на кровати, а значит, он был готов к такому развитию событий.
Едва я пришел в себя, он, как обычно, потребовал от меня подробного отчета обо всем, что произошло со мной за шесть…
– Между прочим, мне никогда не была до конца ясна природа твоих взаимоотношений с этим «поверенным». Но я давно заметил, что в твоей истории из-за каждого куста торчат волосатые уши маньяка. И скорее всего, этим маньяком являешься…
– Ты вроде бы обещал помалкивать.
– Хорошо, зануда, продолжай. «Моя печать устами скорби скреплена». Или наоборот?
– …за эти шесть часов. Я повиновался. Выслушав меня, поверенный объявил, что несмотря на мою очередную неудачу, по его мнению, я был почти готов к тому, чтобы начать свою собственную аферу. Он сказал, что у него есть одна перспективная задумка, но мне придется действовать самостоятельно, и все ключевые решения останутся за мной. Однако прежде я должен четко сформулировать причины своего сегодняшнего провала, дабы такого не повторялось впредь.
Я ответил ему, что этой ночью у меня было достаточно времени все обдумать, и несмотря на весь мой гнев я все-таки пришел к заключению, что он был прав. Я не потрудился наделить своего персонажа сколько-нибудь правдоподобной предысторией, а следовательно, и эмоциональной глубиной. По этой причине он не вызывал ничего, кроме раздражения. «Будь я на месте тех черных ребят, – сказал я ему, – я бы избил себя так сильно…»
– …что твои останки было бы проще намазать на гроб, чем положить в него? Как кошачий паштет?
– Поверенного мой ответ удовлетворил, и он ознакомил меня…
– …со своей надувной куклой по имени Патрик?
– …со своим планом. Примерно через месяц я поступил в Северо-Западную военную академию Святого Иоанна в Висконсине…
– …потому что понял: без узких штанов с лампасами и маршей под патриотические песни твоя карьера серийного убийцы пойдет по…
– …с документами на имя Максимилиана Брэдшоу. В этой академии я, изображая больного с синдромом Дауна, страдающего от последствий полиомиелита, провел три…
– …самых счастливых года своей жизни?
– Вот что: или ты перестанешь меня перебивать, или шагу потом не ступишь без моего согласия. Выбирай.
– А-а, так ты просил меня
– Идея поверенного оказалась нехитра: мой персонаж должен был спровоцировать определенную реакцию кадетов и преподавателей академии; добиться, чтобы ее документально зафиксировали; затем сбежать и представить все так, будто он, доведенный до отчаяния преследованием на почве нетерпимости совершил самоубийство. Тела, разумеется, так бы и не нашли. Но сначала мне нужно было еще туда попасть, и я пока не понимал – как?
Однако поверенный уверял меня, что несмотря на тяжелый недуг моего героя, «его и двух гипотетических членов его команды мечты – сиамских близняшек, одна из которых умеет держать спички, а вторая – не кричать на огонь, скорее прокатили бы с возможностью кое-как напялить тоги олимпийских божеств и разжечь какой-нибудь очередной дурацкий спортивный факел, чем не пустили бы на военный плац ломать строгую геометрию каре его однополчанам».
После его подробных объяснений я согласился, что и на этот раз он был абсолютно прав. Последние двенадцать лет никто в этой стране и куска не мог прожевать, не подумав десять раз вот о чем: как же вышло, что идиота со скобами на ногах послали служить во Вьетконг?[39] «Нам осталось лишь открыть шлюзы идиотизма на полную и устроить настоящее идиотическое половодье, – говорил поверенный, – а затем выбрать место посуше и спокойно дождаться звонка от командования армии США, которое не устоит перед соблазном украсить свои кабинеты фото, где рядом с ними будет запечатлен персонаж, будто живьем сошедший с картины позднего Пикассо и поэтому опровергающий любые слухи об их черствости и филистерстве».
А еще он не сомневался, что после самоубийства моего героя академия постарается избежать огласки, «и по совокупности диагнозов пациента раскошелится ляма на три».
Сначала этот план не вызывал у меня особого беспокойства. Мне даже казалось, что с моей подготовкой я уже был способен провернуть операцию посерьезней. Но шел две тысячи восьмой, и многое из того, что теперь нам кажется само собой разумеющимся, тогда было в диковинку. Просто чтобы набрать короткое слово «даун», требовалось многократно и что есть силы нажимать на кнопки ископаемого механизма, который смастерил косматый скандинавский дикарь – пока твои пальцы, глаза и анус не начинали кровоточить. В моем же случае речь шла о дауне в пилотке!
Словом, я вступил на неизведанную стезю. В результате произошло то, чего я никак не мог предвидеть: что бы там не пытались втемяшить нам в голову бель-эйрские[40] задохлики, оказалось, в армию идут вовсе не для того, чтобы третировать себе подобных. Вместо того, чтобы начать надо мною глумиться, мои новые товарищи вдруг принялись изо всех сил меня опекать!
Мне пришлось срочно вносить модификации. Так, Макс был вынужден стать геем. Однако быстро выяснилось, что для успеха моей миссии было слишком мало неусыпно следить за здоровьем зубов, и припадая на обе ноги, проноситься сквозь облачко дорогого французского парфюма…
– Мало? Так вот зачем были нужны все эти разговорчики про наш с тобой общий кровоточащий…
– …поскольку ко мне по-прежнему со всех сторон продолжали тянуться твердые мужские…
– …тот случай, когда молчание будет красноречивее любых слов…
– …руки поддержки. И тогда я набрался храбрости…
– Ну, пошло-поехало: храбрость геев, небинарные сортиры, а потом на свет появится членорезательная машинка – и пиши…
– …и с увлечением принялся строчить лживые доносы на моих новых друзей, вспомнив о том, что если в армии кого и ненавидят, так это стукачей, полагая, что круговая порука убережет их от очередного Перл-Харбора.
Это сработало, но только отчасти. Хотя жертвы моих наветов с презрением отвернулись от меня, но до настоящих издевательств было еще ох, как далеко! Только теперь мне стал понятен необычайный масштаб задачи, которую поставил передо мною поверенный. По плану меня должны были хотя бы время от времени избивать – но как, черт побери, я мог заставить толпу до шовинизма правильных сопляков забыть о ратных подвигах их дедов и отцов, не говоря уже о трудовой доблести работников тыла, и навтыкать зуботычин хромому дауну – будь он хоть тысячу раз гей?
Мне пришлось засесть за книги, чтобы развить стиль своих пасквилей до совершенства. Лучшие образцы я оставлял на видном месте, и когда из моего носа потекла первая, пока еще несмелая струйка крови, подобная первой весенней капели, подобная раннему вешнему ручейку на припёке, под веселую птичью разноголосицу пробивающему себе дорогу меж покрытых хрустким настом жнив…
– Ты хоть представляешь, сколько моих самых наипрепакостнейших виршей тебе придется теперь выслушать только за один этот «хрусткий наст» – который, главное, еще и на «припёке»?!
– …я счел свои первые литературные опыты вполне удавшимися. А чтобы закрепить шаткий успех, стал воровать у них вещи и деньги. Струйка окрепла; забурлила, покатила, побежала по дубравушкам…
– …за «дубравушки» вас ждет расправушка…
– …и весям…
– …И за «веси» вам отвесим…
– …Мне захотелось еще глубже погрузиться в прошлое своего героя. Я живо представлял себе множество разных душещипательнейших моментов его жизни – например, как он неловко прятал от старшей сестры умыкнутый у нее журнал с Джорджем Клуни на обложке, рыдал при просмотре «Американского идола», оплакивая провал своей компании по ошельмовыванию бойкой фаворитки, украдкой бросал застенчивые взгляды на очкастого зубрилу за соседней партой, в чьем рюкзаке вот-вот найдут подброшенные им ответы на завтрашнюю контрольную, или давал неожиданный отпор шайке уличных недомерков, намарав в службу опеки несколько пронзительных клеветнических анонимок.
Поверенный требовал от меня исключительной точности в создании таких сцен, и вскоре я достиг действительно впечатляющих результатов. Например, я мог отчетливо «вспомнить» запах свежей типографской краски от того журнала; точное расположение каждой вещи в комнате; страх Макса, что его слезы увидит невовремя вернувшийся с работы отчим; ужимки членов жюри и визги родственников конкурсантов после чисто взятого «фа» второй октавы; негодующий лай карликового пинчера по кличке Принц Эндрю, которому запрещают сношаться с ногами; еще тысячи такого рода мелочей. Благодаря этому мой персонаж постепенно становился объемным и самобытным, обретал способность принимать самостоятельные решения, порой удивлявшие меня самого.
Заодно я все больше убеждался в правоте поверенного. Мне уже не составляло никакого труда упорядочить, разложить по полочкам моей памяти все вымышленные факты его биографии, и это позволило держать в узде и его, и мои эмоции. Я вдруг обрел неожиданную и желанную власть над моими соказарменниками…
– …не так быстро, пишу ведь… со-о-о… ка-а-а… или ко-о-о?.. чертова прорва слогов… боюсь не сдюжить, немеют рученьки… бог даст, внучатки закончат мою былину… шку…
– …и подобно тому, как киношный садист любовно перебирает пугающие до судорог инструменты в своем несессере…
Тут я сделал небольшую паузу, давая возможность высказаться слушателям. Те на сей раз почему-то промолчали, и я продолжил:
– …так и я… нет, лучше сказать – мы – неторопливо и с наслаждением выбирали очередную каверзу, чтобы поизмываться на теми, кто всерьез думал, что измывается над нами. Они умолкали, стоило нам войти в комнату – мы устраивались поудобнее и начинали нескончаемую телефонную болтовню нашим хорошо поставленным грудным контральто; они орали, чтобы мы немедленно вернули отскочивший к нам мяч – мы, размахнувшись по-девчачьи, швыряли его под мусорный грузовик; они отсаживались от нашего стола во время обеда – мы с капризной гримасой сдували с него крошки.
Промакивая нашим щегольским батистовым платком уголки рта, мы походили на короля Людовика, одним мановением изящно отведенного в сторону мизинца посылающего колонны тупой солдатни под пули защитников Ла-Рошели… Ты еще здесь?
– Да. Жду места, где ты окончательно превратишься в Макса. Я почти смирился с тем, что в финале одному из нас придется перестать контролировать слюноотделение и вставить тампон в уретру. С радостью бы занял твое место, амиго, но я давний поклонник прямохождения и наоборот, меня воротит от всего пурпурного и Бруно Марса, так что…
– Ага, как раз к этому и веду, потерпи еще немного.
Должен признаться, что Макс нравился мне сильнее и сильнее. Меня впечатляли его утонченность и способность во всем видеть прекрасную сторону. Мне и самому довелось испытать немало всякого, но то, как блестяще он справлялся с этой ситуацией, с какой неустрашимостью он смотрел в глаза нашим обидчикам, одновременно сочиняя очередную гаденькую кляузу, вызывало у меня восхищение!
Хотя мы и понимали друг друга с полуслова, но были очень разными. Я был сдержан, язвителен и жесток, Макс – открыт, искренен и раним. Зато, когда дело доходило до драки, он старался ни в чем мне не уступать, бился хладнокровно и умело, вовремя опуская руки и подставляя под удары свое слабоумное лицо, за которым он так ухаживал.
Мне было с ним интересно и легко. Мы могли часами болтать о литературе, музыке, фильмах, кривых ногах Гэвина Диккенсона с параллельного потока, тачках, птицах, мудрости божьей и интеллектуальном убожестве окружающих, украшениях от Тиффани, сумках от Фенди, и еще о том, почему мать вредины Дэнни Бутмана до сих пор не покончила с собой, получив от нас эпистолярный аналог джойсовского «Улисса» как по объему, так и по замысловатости письма.
Мы делились друг с другом самым сокровенным – он мне рассказывал о своих безответных влюбленностях, я ему – о том, как тяжело мне давалось обучение у поверенного. Его представление о смешном идеально соответствовало моему. Бывало, что посередине урока мы вдруг без видимой причины валились на пол от совершенно невыносимого для нормального уха переливчатого хохота, срывавшегося на фальцет, беззаботно плескаясь в водопадах ненависти, низвергаемых на нас обделенными чувством юмора сокурсниками…
– Ах вот как? Решили утопить меня в водопадах страдательных причастий? «Низвергаемых» – это сильных ход, мистер, но я тоже знаю одно неплохое словечко. Готовы? «Пистантрофобических»! Ха-ха-ха! Как вам такое?
– Я уже был готов приступить к четвертому этапу единения со своим персонажем, а именно – постепенному отказу от своей изначальной личности, но тут стал подмечать кое-что не совсем обычное.
Хотя по степени ограничения свободы академия и была похожа на тюрьму, нам все же не возбранялось иногда наведываться в расположенный поблизости крошечный городишко под названием Делафельд. Там нам попадалась на глаза уйма симпатичных девчонок, в основном тех, кто приезжал навестить своих братьев. Местные были тоже ничего – насколько я мог судить, учитывая, что Макс с подчеркнутым отвращением воротил от них нос.
Чтобы не раздражать его, смотреть на красоток приходилось вскользь, без интереса. Но даже если бы мы вдруг увидели роту голых букингемских гвардейцев, отплясывающих тверк под Джимми Самервилла, (все еще) мое тело не отреагировало бы на них и на сотую долю так, как оно реагировало на бретельку лифчика, торчащую из-под блузки официантки в городском кафе. Мне осталось только сложить два и два. Увы, но я понял, что вовсе не даун и не гей, и в обозримом будущем мне не стать ни тем, ни другим…
– …сказал Брайан Лурд своей невесте Кэрри, когда дарил ей кольцо. Но мы-то с вами знаем, что…
– Это открытие привело к тому, что в наших отношениях образовалась глубокая трещина. А между тем нам уже два месяца как исполнилось по тринадцать, и человечество, затаив дыхание, ожидало нашего первого разрешения от семени.
Эра Невинности осталась позади, но мы застряли на пороге эпохи Рукоблудия, не в силах сделать решающий шаг. Многотысячные интернациональные оркестры не отрывали глаз от палочки дирижера, готовые грянуть в литавры; главы всех мировых конфессий давно уже выписали нам все мыслимые виды индульгенций – а мы все никак не могли.
Я и Макс были двумя полностью сформированными, самостоятельными личностями, помещенными в одно тело. Нам не требовалось одобрение друг друга по любому поводу. У каждого из нас имелось свое личное пространство, свои тайные мысли и желания. И, тем не менее, кое о чем нам все же приходилось договариваться. Да, тело пока еще принадлежало мне по праву первородства, но это не отменяло необходимости сотрудничать по таким важным вопросам, как сексуальная…
– …разрядка? Серьезно? В вашей казарме что, розгами пороли за фантазию? Вот, выбирай: «гонять рядового Райана», «сцапать повстанца за шкурку»…
– …разрядка. Причем нельзя сказать, что мы не пытались. Наоборот. Каждую ночь мы прилежно воображали себя юным похотливым разносчиком пиццы, которого попросили срочно привезти целую гору пиццы в шикарный…
– О господи! Ты же не собираешься…
– …особняк Тома Брэйди и Жизель Бундхен…
– Стюардесса! Умоляю, скорее, принесите мне пакет для рвоты! Нет, принесите мне десять пакетов…
– …Он звонит в дверь – никто не открывает. Тогда он заходит внутрь – никого; слышит голоса и музыку, выходит на задний двор – и видит Тома Брэйди…
– …пожалуйста, больше ни слова…
– …сидящего в джакузи! Вместе с ним в этом джакузи сидит вся команда «Патриотов» – кикеры, лаймены, ресиверы, фулбеки! Но чу! Что они там делают? Ну конечно…
– …боже, нет… я чувствую, как они приближаются… эти твои омерзительные футбольные метафоры…
– …они заняты отработкой тактических схем, налаживанием взаимодействия защитных и атакующих порядков! Хрупкие раннербэки шаловливо уворачиваются от напористых стронг-сэйфти, огромные ганнеры страстно обнимают юрких пан-ретернеров, хватаясь за их…
– …молчи, умоляю…
– …мячики. А еще там сидит сам Билл Биличек…
– …буээээ…
– …и каждому из них, одному за другим он…
– …буэээээээээ…
– …нежно…
– …буэээээээээээээээээээээ…
– …шепчет на ушко…
– …буэээээээээээээээээээээээээээ…
– …план субботней игры…
– …буээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээ…
– …Но внезапно чемпионский перстень Тома Брэйди соскальзывает с пальца и падает на дно! Всеобщее смятение! Что делать? Но тут появляется юный похотливый разносчик пиццы и говорит: «Джентльмены! Я достану перстень!» А они ему: «Что? Как?! Это невозможно! Вода такая горячая! И эти пузырьки! Ты погибнешь, о прекрасный незнакомец!»
Но вдруг юный похотливый разносчик замечает еще одно джакузи, а там – Жизель Бундхен! Она рыдает, ведь Том Брэйди не обращает на нее внимания. Ей ведь все когда-то говорили, что он слишком красив для натурала! А еще там сидят ангелы «Виктории Сикрет»: Тайра Бэнкс, Адриана Лима! Маранда Керр!! Алесандра Амбросио!!! Их мокрые возбужденные тела содрогаются в исступленных конвульсиях злорадства, но с порочных губ слетают слова поддержки и сочувствия! Пустое! Жизель безутешна! И тут появляется юный похотливый разносчик пиццы и говорит: «Леди! Я знаю, как успокоить мисс Бундхен – поможет моя техника «Шаолиньской выдры»! Глаза плутовок переполняются слезами лукавой радости за свою лучшую подругу, и они хором отвечают: «О, чудесный странник! С безначальных времен выхода летней коллекции от Сен-Лорана мы не слыхали вести лучше – но сперва сами должны убедиться в твоем изумительном мастерстве! Скорее прыгай к нам сюда…»
Я прислушался. Ни звука!
– А теперь пришло время задать…
– Может обойдемся хотя бы без этого? – едва слышно пролепетал несчастный.
– …контрольные вопросы…
– …как же я тебя…
– Первый: так что там не поделили Диего и Макс?
– …ненавижу… с твоими контрольными вопросами… Они все никак не могли договориться, в какое джакузи должен был нырнуть юный похотливый разносчик пиццы?
– И это правильный ответ! Второй вопрос: нашли ли вы для себя в этой истории что-либо поучительное, что-нибудь такое, что изменило вашу картину мира?
– Я понял…
– Что понял?
– …что перебивать…
– Кого перебивать?
– …дяденьку…
– Перебивать дяденьку – что?
– …нехорошо…
– И что теперь нужно сказать?
– …что я больше… не буду…
– Так-то лучше! В общем, между мной и Максом возникла, как говорится, мировоззренческая коллизия. Обычно право выбора в таких случаях предоставлялось мне, как самому опытному из нас. Но я был всего лишь подростком с несколько избыточной склонностью к насилию, и мне показалось разумным просто отказать ему в доступе к нашим гениталиям. А что делают дети, которым запрещают распоряжаться предметами первой необходимости по их усмотрению?
– Ммм… ты меня спрашиваешь?
– Ну а…
– Грабят магазин и отпиливают копыто у лошади Джорджа Вашингтона?
– Хм…
– …потом крадут у своих предков – консерваторских преподавателей – ключ от сейфа, где те держат свою коллекцию «Калашей»; чтобы никто и ни в чем их не заподозрил, трещат в соцсетях о том, что собираются порешить полшколы; наконец находят тех, кто точно не имеет никакого отношения к их проблемам и разряжают сто пятьдесят магазинов им в лицо; а потом, отстреливаясь, долго уходят от погони на своем «Бронко», захватывают самолет с конгрессменами и врезаются в Трамп Тауэр с именем Санта-Клауса на устах?
– Совершенно верно. Но Макс был слеплен совсем из другого теста. Он вообще не привык никого и ни в чем винить. Наверное, он счел мой поступок подлостью, но мне об этом ничего не сказал. Он стал все больше замыкаться в себе, молчал по многу дней. Помню, я не придал тогда этому большого значения, но, если честно, мне было совсем не до него. Прямо у себя под носом я обнаружил новый мир, огромный и неизведанный, и был захвачен открывшимися перспективами.
Мне оказалось совсем не сложно найти в городе подружку, хотя львиную долю заслуг придется приписать моему темно-серому парадному кителю с совершенно неотразимыми сияющими пуговками. На первом же свидании я потерял девственность, но обратный каминг-аут, делавший напрасными все наши трехгодичные мытарства, не входил в мои планы. Поэтому пришлось взять слово с Либби (Бетти?), что она никому ничего не скажет до тех пор, пока причитающиеся ей за это семьсот долларов не будет выплачены. Думаю, она до сих пор хранит эту бесполезную тайну.
Макс не проявлял никакого участия в отношениях с моей новой…
– Извини, что опять перебиваю, но если ты собирался произнести ужасное слово на букву «п», то знай, что даже в Аушвице…
– …пассией.
– Гори в аду, изверг!
– Он даже не стал комментировать тот жалкий эрзац гостиничного софт-порно, который я простодушно принимал за секс. Хотя бы поэтому я был обязан догадаться, что с ним что-то не ладно; но мне было тогда хорошо, и я представить не мог, что кому-то из-за этого может быть плохо. Прозрение пришло…
– …«как гром среди ясного неба»? «Как удар обухом по голове»? Какие еще химеры таит твой извращенный разум, злодей? Раньше меня каждый мог обидеть, потому что я был чахлым замухрышкой вроде Питера Паркера, но потом меня укусила «пассия», и я стал неуязвим!
– …прозрение пришло внезапно. Как-то ночью, (дело было ранней весной, нам только что исполнилось по четырнадцать лет), мне приснилось, что я тону в ледяной воде. Я проснулся и вдруг с ужасом осознал, что это был не сон! В кромешной темноте наше тело опускалось на глубину, потому что нас тянули вниз тяжелые ботинки и мундир.
Макс никак не реагировал, и мне пришлось принять, что надеяться теперь следует только на себя. Я быстро отсек все эмоции, как учил меня поверенный, и попытался оценить обстановку. Пусть запаса воздуха в легких почти не осталось, зато и воды там пока не было. К счастью, скоро мои подошвы уперлись в плотный песок на дне. Я изо всех сил оттолкнулся и начал отчаянно грести тяжелыми руками и ногами.
Спустя несколько секунд мне все-таки удалось всплыть на поверхность и вдохнуть. Судя по непроглядной темени, было около двух часов ночи. Я не представлял, куда плыть, но вдруг услышал, как ярдах в двадцати обо что-то пустотелое плещется вода. На мои крики никто не ответил. Тогда я поплыл в том направлении и вскоре нащупал корму небольшой деревянной пироги. Забраться в нее мне не удалось, но переведя дыхание, ярдах в двухстах я сумел различить шелест листвы. Держась за лодку, я добрался до берега.
Вскоре рассвело, и я понял, что нахожусь на берегу озера Мичиган милях в тридцати от академии. Мне сразу стало ясно, что следует воспользоваться этой ситуацией и инсценировать самоубийство. В пироге я обнаружил наш с Максом телефон. Набрав прощальное письмо, я оставил его там, добежал до ближайшего летнего дома, залез через незапертое окно внутрь и нашел подходящие мне по размеру свитер, джинсы и кеды.
О том, что случилось с моим персонажем, я так и не узнал. Полагаю, что устав чувствовать себя преданным, он решил свести счеты с жизнью. Пока я спал, он добрался на попутке до озера, нашел лодку и, отплыв подальше от берега, спрыгнул с нее. Наверное, личность Макса просто не выдержала шока, потому что в раннем детстве его столкнул в бассейн отчим, грубый, посредственный хам. Эту историю мне даже не пришлось выдумывать, потому что когда-то точно так же со мной поступил и мой опекун – но в отличие от Макса, плавать я выучился превосходно!
Его гибель стала для меня тяжелым потрясением, и к поверенному я решил больше не возвращаться. Я знал, что мою долю от этой махинации он для меня сохранит, и так оно потом и вышло. К вечеру я уже бродил по Нью-Йорку…
– Обалдеть история! А финал-то, финал! Ты выжил, а Макс – нет. Прямо как в толстенной книжке про ту русскую – читаешь ты, читаешь; долго читаешь – год читаешь, второй, третий; и вдруг бабах! – развязка, а ты такой: «Уоу-уоу… чего?!
Короче, стиль на троечку, а саспенс вообще ни к черту. Это как пойти на фильм с Сетом Рогеном в роли тупого придурка и Сетом Рогеном в роли тупого брата-близнеца тупого придурка, а потом надеяться, что тебе вернут деньги за билет; или раз пятьдесят посмотреть «Копов в глубоком запасе» просто чтобы узнать, кто был в запасе, где были копы и каким был их запас; или мечтать, что после второго «Терминатора» в будущем перестанут выпускать роботов…
– А знаешь, достал. Я сейчас остановлюсь вон в том мотеле и лягу спать. А утром ты уж сам как-нибудь разберешься, что делать дальше.
Я поставил машину на стоянке перед мотелем, в котором у меня был забронирован номер. Часы показывали четверть пятого. В голове смутно вертелись детали нового плана.
«Не дождешься, П. Манка. Я пока еще в игре», – подумал я.
– Любовь моя! Да, да, ты! Видишь это меню, которое уже сорок минут висит в воздухе? Так вот это я, человек-невидимка! Слыхал, у вас тут меняют доллары на еду? – услышал я свой бодрый голос.
Титаническим усилием мне удалось стряхнуть остатки забытья. Осталось только поднапрячься и понять, что происходит. Вроде бы еще несколько секунд назад я вел машину (или это уже был не я?) где-то на полдороге к Филадельфии, и вдруг оказался за столом у окна придорожного кафе, причем, судя по виду за окном, значительно южнее Спрингфилда. У меня не было ни малейшего представления, как мы сюда попали. («Мы»? Я договорился до «мы»?) Страшно хотелось спать. Положение солнца подсказало мне, что было около часа дня.
– Вэнди, детка, принеси мне бекон, зажаренный до хруста, яичницу и пару блинов с медом. И убедись, чтобы блинчики были такими же румяными, как твои щечки!
Еще во время работы с Максом я часто испытывал это неописуемое ощущение, когда у меня с языка без моего ведома срывались слова, за которые мне же потом и приходилось держать ответ. Позднее, уже занимаясь Чепом, я даже научился получать от этого своеобразное извращенное удовольствие. Джо обращался к полноватой официантке средних лет, явно не благоволившей разным сомнительным типам, взявшим за правило оставлять на ее тумбочке изжеванные зубочистки вместо ожерелий с символами Зодиака или билетов на шоу монстр-траков.
Пышка одарила меня гадливым взглядом и ушла выполнять заказ. Кряжистый верзила в комбинезоне неопределенного цвета раздраженно обернулся. Кроме него и нас, в этой грязной забегаловке сидели еще трое мужчин. Их вид говорил о том, что всех четверых недавно уволили со свинофермы за дурной запах и неопрятный внешний вид.
Отхлебнув скверного кофе, я по привычке отметил про себя, что если Джо не сбавит оборотов, нам с дылдой придется станцевать на столах разудалую деревенскую кадриль. Мало-помалу мне удалось восстановить последовательность событий, которые привели меня сюда.
Ночью, заселившись в мотель, я прямо в одежде без сил рухнул на кровать и закрыл глаза, но всеми силами постарался остаться в сознании, потому что впереди меня еще ждало много работы. Конечно же, я не собирался делиться с этим трутнем. Деньги и камни требовалось срочно спрятать, но так, чтобы он ничего об этом не узнал. Для этого мне сперва надо было дождаться, пока беспокойный паяц уснет.
Через десять минут после того, как он угомонился и наступила долгожданная тишина, я встал и вышел из комнаты. Мне не требовалась какая-то особенная осторожность, ведь создавая этого персонажа, я предусмотрительно наделил его способностью спать беспробудным сном покойника. Проехав три мили по убитой гусеницами проселочной дороге, я добрался еще до одного леса, выбранного мною задолго до сегодняшнего утра. Там мне пришлось как следует помахать заранее припасенной лопатой, чтобы похоронить мое сокровище вместе с запаской.
Колесо должно было послужить дополнительной защитой на случай, если яму раскопает какое-нибудь упрямое животное вроде Пола Гетти[41], известного своей страстью поживиться тем, чем оно все равно не собиралось пользоваться. Затем я посыпал все вокруг жгучим кайенским перцем. Об этом методе заметать следы от собак я прочитал много лет назад в одной книжке про немецких шпионов и, несмотря на усталость, был очень доволен тем, что у меня появился повод применить его. Вернувшись в мотель, я снова лег и закрыл глаза.
Но и на этот раз поспать мне не удалось. До подъема оставалось всего час пятнадцать минут, а мне еще нужно было выполнить свое неосторожное обещание и аккуратно извлечь Джо из его уютного плюшевого мирка, существовавшего исключительно у меня в голове. Для этого я установил на его новом телефоне, «подаренном ему вчера его невестой Стеффи», будильник с песней «Если бы я правил миром» – песней, которую убогий дурень заставлял себя любить несмотря на свое к ней отвращение, полагая, что насильственно привитая страсть к Тони Бенетту – отличительная черта каждого настоящего нью-йоркца.
Я не был уверен, что избранный мною метод сработает, потому что никогда не делал ничего подобного. Однако все прошло, как по…
– Эй, красотка, что думаешь насчет того, чтобы еще разок наполнить мою кружку? – прервал мои воспоминания режуще громкий голос, исходящий из моего рта.
Официантка подошла, небрежно плеснула из кофейника новую порцию мутной прохладной бурды, после чего, глядя поверх моей головы, утомленно процедила:
– Чего-нибудь еще, ковбой?
– О да, Вэнди, много всего! Тысячи, миллионы вещей! Но это подождет, любимая, потому что ты в страшной опасности! Скорей надевай красные туфли, смени прическу – и бегом на самолет! С минуты на минуту сюда нагрянут колумбийцы, перережут всех твоих родных, а тебя увезут в сельву и до конца жизни заставят варить эту божественную амброзию, которую ты скромно именуешь «кофе»!
Пока Джо трепал моим языком, я сосредоточился на набычившемся свинопасе. Официантка опустила на меня взгляд, в котором появился тусклый огонек заинтересованности.
– Тебе правда понравился наш кофе, красавчик?
– Понравился? Да будь у меня дети, Вэнди, я бы наколол рецепт этого волшебного напитка у них на животах и выставил бы мелких спиногрызов из дома, сказав им на прощанье: «Прочь, и не забудьте о своем старике, когда станете богаче Безоса!»
– Тогда мне страшно представить, дорогой, что будет, когда ты попробуешь наши блины…
– Клянусь тебе, крошка: если твои блины окажутся так же хороши, я отвезу тебя в Вегас и подарю кольцо с камнем величиной с голову вон того парня, который уже минут двадцать зря пытается не промазать вилкой мимо яичницы. Но сначала мне надо съездить кое-куда, провести обряд экзорцизма. Так уж вышло, что я единственный специалист по эту сторону границы!
– Ну милый, если ты собираешься делать такие ужасные вещи с нашими детками, я еще подумаю, брать ли у тебя твои бриллианты!
Официантка игриво развернулась и отошла. Если забыть о том, что нервный боров теперь мечтал размозжить нашу голову, в остальном дела у парня шли на удивление неплохо. Сегодня утром я впервые, можно сказать, выпихнул его прямиком в реальный мир, а он уже вел себя так, будто вовсе не замечал никакой разницы.
А ведь раньше даже после месяцев постепенного привыкания к новой обстановке некоторые персонажи начинали вести себя как бог на душу положит. К примеру, как-то раз один из этих несчастных кадавров спустя неделю выпаса на вольных хлебах схватил с игорного стола горсть тысячных фишек и с хохотом бросился бежать к выходу из казино. Ради его же пользы я был вынужден подставить ему подножку и разыграть перед подоспевшими охранниками целый спектакль в стиле Человека Дождя с визгами и слюнями по всему полу.
После нескольких подобных неудач я на неопределенный срок отложил создание новых героев, малодушно примкнув к мейнстримной традиции смело принимать себя таким, каким меня создал господь. Я уже четыре года жил в Нью-Йорке, и мои дела постепенно наладились. Поначалу мне не хотелось браться за крупные аферы, но в этом и не было особой нужды, потому что обжуливать янки по мелочи оказалось до смешного просто. Кроме того, я довольно сносно научился играть в покер. Помог мне в этом один весьма сложный для логического осмысления метод поверенного, который, тем не менее, вполне неплохо работал:
«Представь, что твой ум – это маленькое современное королевство, а карты – его подданные. Каждый занимает свою, четко определенную ступень на общественной иерархической лестнице. Занимает не благодаря наличию или отсутствию привилегий, связанных с его мастью, но в силу ограниченности личных способностей, уже постфактум зафиксированных посредством простейших числовых универсалий.
Одни быстро сдаются и носят клеймо до конца жизни, другие прячут его под кастовой униформой от «Картье», втайне мечтая выбиться в тузы; первые жалуются и бездействуют, вторые упорно идут к цели; эти подчиняются, те манипулируют. Все, как обычно: корысть, интриги, предательство, бесчестье; заманчивое начало, пустые надежды, неприметная смерть, пышные похороны.
Естественно, умирать в одиночку никто не желает, поэтому все стремятся заключить союзы, надежные, как каракули цыганки на миллионной закладной. Союзы эти образуют уже новые иерархии, строго ранжированные по времени, которое проведут зерна для утреннего кофе их участников в желудке бирманского гамадрила. И так далее.
Дай этому вареву как следует прокипеть, а потом сними с огня и оставь настояться. Однажды во время очередной игры ты вдруг заметишь, что карты будто бы ожили и действуют по некоему сценарию. Выигрывает тот, кто знает, по какому».
– Кто мыл ваш туалет, Вэнди? Ганнибал Лектор? А можно мне там пожить? Я лизнул писсуар! Вэ-э-э-э-энди!
Карты стали неплохой отправной точкой, но после стольких лет каторги мне нужен был кусок покрупнее. Для того, чтобы получить доступ к настоящим деньгам, я взял себе имя Рикки Чепино, сына одного старого товарища поверенного, которому не было суждено появиться на свет (ясное дело, сыну, не его отцу).
Правда, довольно скоро выяснилось, что это имя оказалось способно отпирать замки, трогать которые вообще не стоило. Меня поочередно представили братьям Блази, друзьям юности Чепино-старшего. Оказалось, все трое когда-то были не прочь нафаршировать поверенного свинцом, и у близнецов это желание многократно усилилось после того, как пуля моего опекуна во время его очной встречи в Майами с моим нареченным отцом навсегда избавила последнего от хлопотной необходимости «избегать жестоких и упорных преследователей».
С тех пор мне приходилось обдумывать каждое сказанное мною слово, ни на миг не упуская из виду, что, где, кому, когда и при каких обстоятельствах я соврал до этого; учитывать все, вплоть до едва уловимых интонаций, почти незаметных подергиваний мимических мышц и легких движений пальцев, которые, не даст соврать моя сводная сестра Франческа, любому итальянцу повествуют гораздо больше любых слов.
Отныне все мои действия, даже самые пустячные, требовали составления подробнейших планов. Я почти перестал спать. Планы множились и, как пьяная школота после выпускной попойки, расползались по самым темным закуткам моего подсознания, периодически вызывая приступы беспричинной паники. Ложь громоздилась на ложь, образуя причудливые многоэтажные конструкции, ощерившиеся тысячами беззубых пастей, из которых высовывались скользкие шакальи языки.
Меня не покидало чувство, что стоит мне обернуться, и я увижу полыхающее ледяным пламенем бледно-голубое генеральское око. У меня развилась паранойя. Худосочный бариста в шортах на лямке с дьявольской флегматичностью начинял мой круассан беладонной, слепой виолончелист подкарауливал в переходе, готовясь нанести разящий удар заточенным смычком, а молодая мать, склонившаяся над пустой коляской, вынуждала наступить на предательский люк-перевертыш.
Я чувствовал себя обязанным что-то предпринять просто для того, чтобы не умереть. Моя жизнь теперь представлялась мне цепочкой последовательно упущенных шансов на выживание. Не знаю, как долго я бы протянул в таком состоянии, если бы однажды…
– Ты обманула меня, сокровище мое! Твои блины в сто миллиардов раз лучше, чем твой кофе!
На столе передо мной стояла тарелка с двумя бесформенными кусками непропеченного теста, плавающими в чем-то липком.
– Правда? – недоверчиво покосилась на нас официантка. – Такого про наши блины еще никто не говорил.
– О да, милая! Свадьба не за горами!
– Вообще-то у меня уже есть жених. Вон он сидит в том углу.
Она небрежно кивнула в сторону того недовольного охламона.
– Не хочу тебя расстраивать, Вэнди, но твой жених давно мертв. Парень за тем столом – это переодетая Марта Стюарт[42]. Ее прислало правительство, чтобы выкрасть образцы блинов. Поверь –фальшивый пенис нынче куда опаснее для нашей свободы, чем обернутый в шкуру рогатый мужик!
– Балабол, – нежно проворковала Вэнди, и удалилась.
…если бы однажды не столкнулся на улице с поверенным. Насколько я был тогда способен понять его объяснения, он нашел меня сразу, как только узнал из своих собственных источников о появлении незаконнорожденного отпрыска у застреленного им Фабио Чепино, о котором он сам мне когда-то рассказал. Сerto[43], он самонадеянно принял это за призыв о помощи.
Задав мне несколько вопросов, поверенный пришел к выводу, что мой герой подох бы сам и утащил бы меня за собою на дно скорее, чем муха, попавшая в аквакотту его малопочтенных друзей. Мне пришлось провести с ним несколько не слишком приятных дней, зато в результате я смог взять себя в руки и по-настоящему заняться тем, что впоследствии стало Чепом.
Уезжая, поверенный рассказал мне любопытную историю о своей нанимательнице, богатой свихнувшейся старухе, единственный наследник которой примерно одного со мною возраста четыре года назад отъехал по каким-то делам в Невозвращенсбург. В качестве приятного бонуса он оставил мне чемодан с полутора миллионами – моей долей в афере с академией.
Надо сказать, что в свои восемнадцать я уже был необычайно рассудительным юношей и поэтому сумел распорядиться деньгами с умом. Первым делом я купил за шестьсот штук крошечную квартирку на Манхэттене. Еще полмиллиона с лишним ушли на покупку очень быстрой машины и на покрытие ущерба, причиненного ею другим машинам, мотоциклам, автобусам, грузовикам и поездам, тем, кто всем этим управлял, находился на пассажирских местах или просто проходил мимо, а также светофорам, мачтам городского освещения, скверам, памятникам, водонапорным башням, набережным, мостам, плотинам, стадионам, аэропортам и тысячам других объектов частной и муниципальной собственности.
Оставшиеся триста пятьдесят штук я потратил на эксперимент, в ходе которого попытался решить одну знаменитую головоломку, называемую в профессиональной среде «покерной задачей тысячелетия»: а так ли уж было разумно поставить все на пару из короля и туза, когда играешь во что-то посложнее подкидного дурака?
Прошло еще примерно два года, и поверенный начал бомбардировать меня своими нелепыми рукописными посланиями, требуя немедленно начать работу над новым персонажем по имени Джо. Опекун уверял меня, что бабка готова отдать концы прежде, как высохнут чернила на завещании, по которому ее исчезнувшему племяннику причиталось сорок миллионов.
Но чем знамениты двадцатилетки помимо того, что в развитии эмоционального интеллекта они только недавно обошли моллюсков и теперь готовятся штурмовать редуты, где засели жуки и чешуйчатокрылые? Правильно – самомнение у этих ребят ограничено лишь нашей неготовностью осознать истинные масштабы времени и пространства. Мы с Чепом, который успел крепко встать на мои ноги, уже тогда задумали помимо многого прочего купить Скалистые горы и сравнять их с землей, чтобы после покупки Колорадо ничего не застило нам вид на океан, поэтому болтовня о каких-то сорока миллионах нагоняла на нас скуку, а обманывать полоумную старушку и вовсе казалось нам чем-то недостойным нашего гения.
Чеп походя освоил уйму лихих карточных трюков, выучился стрелять без промаха с обеих рук и играючи побеждал в любой драке. Сценарий его личности предусматривал, что ему вообще никогда не бывало страшно, и скоро он совсем разошелся, преспокойно обдирая итальянских гангстеров такого свирепого вида, что (все еще) моя кровь отказывалась поступать в конечности. Заодно он придумывал вместе с ними разные хитроумные комбинации, в коих оказался дока, каких свет не видывал!
С каждым днем этот фартовый хват нравился мне все сильнее и сильнее. Я уже не мог представить себя без него и сам не заметил, когда именно он окончательно стал мною. А может быть, это я стал им? Так или иначе, но снова сбылось предсказание поверенного, и мы оба превратились в некое составное существо, в котором его удаль и дерзость идеально дополнили мои здравомыслие и опыт.
Я стал Чепом настолько, что уже с трудом мог вспомнить, как меня звали раньше. Мои новые друзья больше не казались мне инфернальными монстрами. Спецотряды архангелов в касках колошматили арфами каждого, кто относился к актам отчуждения своей собственности без должного энтузиазма, я легко добивался успеха и в аферах, и в любви – короче, жизнь была прекрасной во всех отношениях!
Тогда поверенный решил изменить тактику. Он продолжал настаивать, что когда старая леди дышит в церкви на свечку, пламя остается прямым, как часовой у вечного огня, но теперь еще прозрачно намекал, что получить ее наследство мне будет сложнее, чем выпускнику Лиги Плюща попасть в тройку медалистов первенства штата Айдахо по поеданию чеснока. Сложность эту он туманно объяснял вовсе не моей неспособностью выдать себя за Джо (пристрастное изучение единственного фото довольно посредственного качества, где тот был снят со своими товарищами по бейсбольной команде, даже обнаруживало некоторое сходство между нами), а обилием препятствий трансцендентально-эсхатологического свойства, которые мне якобы были не по зубам.
Дошлый старикан прекрасно знал, куда метить. Его стрела задела тончайшие струны моего самолюбия, рикошетом повредила засовы на пудовых дверях, за которыми я когда-то похоронил свою детскую веру в чудеса, и попала в заросшую паутиной реторту, где по капле копилась – и не находила выхода неутолимая жажда обладания чем-то таким, что невозможно купить ни за какие деньги; чем-то, что алхимики, поэты и святые называли философским камнем, эликсиром вечной жизни, пятым элементом, драгоценностью, исполняющей желания, et cetera. Я был обязан принять этот вызов, и этот вызов был…
– …чё… ты…… я… е… су… на…… уй?
Из-за звона в ушах я едва смог разобрать несколько отдельных слогов в оглушительной какофонии, источник которой находился в нескольких дюймах от моего уха. Уперев в стол свои натруженные перетаскиванием туш и корчеванием пней ручищи, надо мною навис жених Вэнди. Было очень похоже, что прелюдию я пропустил, и теперь находился в роли стороннего наблюдателя на собственной экзекуции!
Часто в таких случаях мое натренированное тело немного опережало мой рассудок. «Не вижу смысла вмешиваться в игры фатума, который подарил одному болтливому хвастуну возможность усвоить пару бесценных жизненных уроков», – думал я, а мой правый локоть уже врезался в левое предплечье крикуна. Его ладонь соскользнула вниз, а небритый подбородок жестко опустился на мой затылок, заблаговременно оказавшийся именно в этой точке благодаря идеальному сочетанию опыта, сноровки и решительности.
Зубчатый нож для стейков сам прыгнул в мою левую руку. Пока здоровяк сипел и хлопал ресницами, будто перед его глазами проносились сотни племенных поросят, устроивших подкоп под стеной хлева, я не спеша встал, ткнул ножом в его промежность, положил руку ему на шею и рывком наклонил его лицо к моему:
– Скажи-ка, друг мой: что ты сейчас чувствуешь? – и острие ножа с громким треском прошило ткань комбинезона.
– Ой! – ответил он.
Хотя повисшая в кафе гробовая тишина придала этому «ой» вполне достоверное звучание, я не отступался:
– А поподробнее? – и немного провернул нож.
– Я чувствую… – начал он на целую октаву выше.
– …сэр…
– …сэр…
– …что?
– …что?
– Ты издеваешься?
– Нет, что вы, сэр!
– Тогда зачем ты все за мной повторяешь?
– Я… не знаю…
– А как тебя зовут, ты знаешь?
– А как меня зв… Ой, простите сэр! Звать меня Биллом!
– Так держать, Билли! А теперь давай, признавайся: как тебя в детстве называла мама?
– Мама? Эээ… точь-в-точь, как и вы! Билли, сэр!
– Прекрасно, Билли. Отличный знак. А знаешь, о чем он нам говорит?
– О чем, сэр?
– Он говорит нам о том, Билли, что мы стали лучше понимать друг друга. Entendemos y hablamos el Inglés, verdad, cerdito?[44] А это значит, что мы тобой, Билли, находимся на правильном пути. Тебе известно, что это за путь?
– Нет, сэр…
– Это путь раскаяния, Билли. Раскаяния и смирения. Этот путь труден, Билли, он опасен и тернист, зато в самом его конце тебя ждет щедрая награда…
– Спасибо вам, сэр!
– Ну нет, так не пойдет. Спешка нам здесь совершенно ни к чему. Разве тебе не интересно, что за награда ждет тебя в конце этого пути?
– Извините меня, сэр… Что за награда ждет меня в конце этого пути?
– Думал, уже и не спросишь. Так вот Билли: твоей наградой станет полное отпущение твоих грехов. Но учти две вещи: во-первых, я пока еще не Господь бог и не смогу помочь тебе со всеми твоими грехами. Речь идет только о сегодняшних. Понял?
– Все понятно, с…
– Во-вторых, для этого тебе придется хорошенько постараться. Мобилизовать все свои ресурсы. Прыгнуть выше головы. Готов ты к этому?
– Да, сэр! Еще как!
– Фантастика! Тогда будь любезен, Билли, опиши мне: что ты чувствуешь? Только своими словами. Не хочу больше мять за тебя свиные сиськи. Итак?
– Я чувствую, сэр, как ваш нож колет меня между ног!
– Опиши, как он тебя колет?
– Очень больно колет, сэр! Прямо нет возможности терпеть!
– Прекрасно! И ты хотел бы…
– …и я хотел бы…
– …сильно хотел бы?
– Сильно, сэр!
– Насколько сильно?
– Очень-преочень сильно!
– Замечательно! Так чего бы ты хотел, Билли?
– Я бы хотел попросить, чтобы вы перестали меня колоть между ног, сэр… Если вас не затруднит… сэр…
– Мы почти закончили, Билли, – я ободряюще потрепал его по мощному загривку, – спасибо, что ты все еще со мной! Но видишь ли, я проездом в этих краях и пока плохо знаком с вашими пастушьими обычаями. Так будь другом, Билли, и растолкуй мне: неужели для того, чтобы голодный путешественник смог доесть свой скромный завтрак в этом пристанище гурманов и эпикурейцев, он сперва должен отрезать яйца какому-нибудь зарвавшемуся деревенскому вурдалаку?
– Нет, что вы сэр… поверьте, такой необходимости нет…
– …и-и?
– …и простите меня, сэр… если возможно…
– Что ж, сегодня тебе повезло. Хотя мои инстинкты и подсказывают мне: «Побалуй себя, насади этого парня на вертел, как утенка!», но сердце шепчет: «Вздор, дружище, отпусти с миром это чумазое пугало!» Ступай, Билли, и позаботься, чтобы наши пути больше никогда не пересекались. Ладушки?
Стараясь не смотреть по сторонам, верзила поплелся на свое место. Я еще раз осмотрел зал. Мало того, что три других подтиральщика свиных задниц даже не подумали прийти на выручку попавшему в беду собрату, так теперь на их лицах еще и гуляла злорадная усмешка. То же самое можно было сказать и о поваре, держащем в руке ножичек раза в четыре подлиннее моего. Что же касается Вэнди, то она совсем недолго колебалась, выбирая между стейком «Нью-Йорк» и куском несвежей солонины. Ее взгляд лучился обожанием и готовностью ехать в Вегас сию секунду.
Хотя Уильям Шексвин и не пользовался любовью односельчан, рисковать больше не стоило – повар мог успеть вызвать полицию. Я бросил на стол двадцатку, послал воздушный поцелуй очередной своей бывшей невесте и вышел наружу.
«Ну хорошо, допустим. Допустим, что иногда я бываю немного злым. Пускай даже не так уж и немного. Но спросите себя: „А намеренно ли он зол? Иными словами: „Есть ли в этой злости злой умысел?“ То бишь в конечном счете: „А зло ли злость?“
Каждому, кто посмеет ответить на этот вопрос утвердительно, мне придется напомнить о той искренней и неподдельной радости, которую мы все испытываем, когда читаем заголовки типа: „Обезображенное тело правозащитника извлекли из-под рухнувшего монумента!“; „Сожительница отрезала пенис у матери четверых детей!“; „У эко-активиста нашли холодильник, набитый стейками из человечины!“ Отсюда следует, что злость – один из самых распространенных подвидов чистосердечия. Ну а там, как мы все прекрасно понимаем, совсем уже недалеко и до добра!
И потом: уж кому как не вам, никем не уважаемым недочитателям, на краткий миг вырванным мною из сырой могилы несубстанциональности, должно быть понятно, что эта презренная жизнь, которая в самом лучшем случае обернулась бы для вас очередной заведомо провальной попыткой разделить ипотеку с парнем вроде меня, однажды может так же внезапно и оборваться – как только что оборвалась жизнь этого шмеля, оставившего несмываемый желто-коричневый след на лобовом стекле машины моей сводной сестры Франчески? А раз так, то может быть вместо того, чтобы копаться в вопросах, на которые не ответил бы и царь Соломон, вам следует заранее подготовить себя к вашему последнему выдоху?
Ибо я собираюсь открыть вам одну тайну: не имеет значения, по какой именно причине вам не удастся сделать очередной вдох – будь то аневризма, терпеливо ожидающая, пока ваше лицо не окажется в двух дюймах от вами же заблеванной кучи дерьма в сортире на заправке в Уичито, или шальной выстрел копа, которому в каждом направленном на него пальце мерещится отверстие под пулю сорок пятого калибра. Важно лишь, чтобы умирая, вам не пришлось сожалеть о трусливо упущенных шансах совершить поступок, способный заинтересовать хоть кого-нибудь кроме вашего двоедушного терьера – прокатиться за рулем тачки со змеиным названием, заняться любовью с убийственно прекрасной женщиной или процедить, надменно глядя в глаза всесильному тирану: „Не торопись, приятель, у тебя еще целых две секунды!“
Напрасно вы сейчас ломаете голову, как бы половчее мне возразить. Всю работу за вас давно уже проделали миллионы лодырей, которые днями напролет отираются в чатах, непонятно зачем стремясь завоевать авторитет среди тех, кто никогда не заплатит им за это ни гроша. Насколько я понимаю, все они мечтают произвести некую магическую формулу, оспорить которую не взялся бы ни один из их безымянных критиков; короткий, но всеобъемлющий постулат, вмещающий в себя абсолютно все, что следует знать о мире вокруг нас.
Что ж, если такой и существует, то вот он: смерть неминуемо уравняет героя и труса, скупца и филантропа, жертву и палача, ловеласа и евнуха, мудреца и того поляка по имени Кшиштоф Азнинский, который в один прекрасный день взял и начисто отхватил себе голову бензопилой просто, чтобы доказать своим друзьям: „А вот мне не слабо!“[45]
Да, все это так, и смерть в конечном счете гарантированно обесценит все ваши достижения и победы. Но скажите мне, положа руку на сердце – или что там и куда в вашем призрачном мире кладут, когда предполагается, что лжи в ваших словах будет чуть меньше обычного – разве тот ужас, что вы испытываете, думая о смерти, не обесценивает и всю вашу жизнь? О чем вообще можно рассуждать, если только единицы из вас готовы набраться смелости и подойти к незнакомой красотке в баре? Не из-за страха ли, что она сумеет разглядеть этот страх в ваших глазах, и в ее ответном взгляде вы увидите приговор личине розовощекого сибарита, кое-как слепленной вами из медийных клише и подростковых упований исключительно ради того, чтобы похоронить где-то глубоко внутри себя непереносимую боль потери, одиночества и безысходности?
Именно так страх порождает новые страхи, как отражения порождают новые отражения в финальной сцене жеманного слэшера, снятой в зеркальной комнате. И разве уступая этому страху вы не умираете раз за разом, постепенно переставая ценить жизнь – единственный дар, ради которого вам не пришлось полировать языком промежности у всех чертей из всех девяти кругов преисподней, день за днем утрачивая волю, самообладание и гордость и медленно, но неотвратимо превращаясь в ошметки бесформенной цитоплазмы, обреченно повисшие на аморфном каркасе из похороненных надежд и безысходной тоски, пока настоящая смерть не окажется пустой формальностью, которая лишь закрепит печальный статус кво?
Так может, глупый поляк был вовсе не так уж и глуп? Может, и его глупость, и моя злость суть превратно истолкованная вами запредельная решимость превозмочь первобытный ужас перед небытием, истязающий нас еще с той далекой поры, когда одна крохотная трематода, не желая иметь ничего общего с теми своими сородичами, чьи амбиции ограничивались готовностью закончить свои бесславные дни во внутренностях стегоцефала, выбралась на поверхность смрадного аммиачного болота, воздела к небесам все свои тентакли, псевдоподии и ложноножки и тоненьким мультяшным голоском оповестила мир о своем намерении победоносно замкнуть вселенскую пищевую цепь?
Что, если одна только ваша неспособность преодолеть этот страх и приводит вас к безвременному забвению, которое вы зовете „смертью“ – так же, как все непознанное вы величаете „господом“, а всех, кто вам не по душе, обзываете „республиканцами“? Что, если окровавленная голова поляка, катящаяся по полу на глазах у его потрясенных друзей, равно как и черепа тех, кто еще совсем недавно сами были головорезами, а ныне украшают мой победный тотем – не что иное, как долгожданное предзнаменование скорого воплощения ветхозаветной мечты человечества о достижении вожделенного бессмертия?»
Вот о чем думал я, пока мчался по девяносто пятому шоссе, изо всех сил пытаясь отогнать сон. Третья бессонная ночь подряд давала о себе знать.
– Кстати, всегда пожалуйста, – сказал я, обращаясь к своему бесполезному дублю.
Молчание.
– Не хочешь отвечать – дело твое. Только больше не мечтай, что я еще хоть раз вытащу тебя из неприятностей. Слышишь меня?
И на этот раз он не произнес ни слова в ответ. Я уже начал было закипать, однако, сверившись с навигатором, обнаружил, что до цели нашего путешествия осталось меньше ста миль.
– Ладно. Признаю, что сегодня у тебя был непростой день. Более того – учитывая, что мы пока живы, до нашей маленькой размолвки с мистером Пигги ты держался молодцом. Я сейчас передам тебе управление – до Ричмонда будешь вести сам. Сильно не гони.
Малыш молча принял у меня руль и опустил ногу на педаль газа, но сделал это слишком резко. Четырехлитровый двигатель понес «Мустанг» вперед.
– Эй, полегче, ид…
До бампера старого «Понтиака» оставалось каких-нибудь три ярда, когда машину, управляемую чужими, а потому непривычно нетвердыми руками, швырнуло вправо, где она едва не задела «Бьюик» с тремя подростками на борту. Поравнявшись с нами, те с присущей детворе прямолинейностью выложили все, что думали об этом.
– Если не хочешь, чтобы через минуту эти крысята валялись в канаве с дырками в затылках, извинись и держи машину прямо, – едва сдерживая ярость обратился я к виновнику происшествия.
Джо примирительно помахал подросткам рукой и выровнял «Мустанг». Сделал он это снова молча, издевательски безучастно. Я не ждал от него особой вежливости, но так вот запросто игнорировать меня было уже запредельным хамством! После такого стоило, конечно, отобрать у него тело, а его самого засунуть туда, где пылились без дела мои самые гадкие персонажи вроде Мистера Бромли, добывающего хлеб насущный угрозами публичной дефекации в застрявших лифтах. Увы, но мой наставник строго запретил мне показываться в Клермонте без нормально функционирующего героя.
«Чеп, дружище, а ты вообще работал с парнем хоть где-нибудь еще кроме своей маленькой кроватки с бантиками?» – подражая поверенному, спросил я сам себя.
Да, это прозвучало двусмысленно, но вопрос был задан по существу. Убедившись, что мой подопечный больше не пытается отправить нас на рандеву со своими родителями, при жизни имевшими довольно расплывчатые понятия о ключевых принципах работы денверских светофоров, я принялся вспоминать.
Скоро я пришел к безрадостному выводу: несмотря на строжайшие установки поверенного насчет того, что ограничиваться мыслительной работой над героем решительно недостаточно, все значимые преобразования его личности совершались мною исключительно ночью, в те томительные часы, когда я никак не мог заснуть из-за глубоко укоренившегося во мне бессознательного страха, что мое дыхание внезапно и безвременно прервется. Все, что я успел сделать с ним на физическом уровне, было сделано даже не мной, а доктором Густавом Бельчиком, гениальным хирургом-нелегалом, которого я как-то серьезно выручил на одной подпольной игре в Джерси.
Хорошо, что хоть с этим было все в порядке. Пусть качество единственной фотографии Джо и оставляло желать лучшего, зато результат превзошел все ожидания. Роста мы оба были невысокого – мальчишка выглядел заметно ниже своих сверстников. Видимо, по этой причине он держался преувеличенно прямо, и хотя сам я раньше немного сутулился, работая над Чепом мне уже удалось это исправить. Цвета глаз и волос у нас были примерно одинаковы (серый, шатен). С остальным пришлось повозиться.
Может из духа противоречия, а может потому, что мне больше не хотелось повторять прошлых ошибок и привязываться к моему очередному персонажу, как это случилось с Максом и Чепом, на этот раз я постарался создать свою полную противоположность. Внешность Джо казалась мне довольно заурядной, но я все равно решил сделать его смазливым – ведь красавчики меня всегда бесили. Главное здесь было не перестараться и улучшить только то, что могло измениться за последние шесть лет, не трогая того, что измениться не могло.
Чувство меры позволило мне избежать типичной ловушки сверходержимости красотой, угодив в которую многие превращают себя в нечто такое, что только наметанный глаз герпетолога способен отличить от тритона или очковой змеи. Скальпель хирурга совсем немного поправил мой нос, подбородок и надбровные дуги, оставив нетронутыми разрез глаз и форму скул и ушей. Когда шрамы зажили, я отослал свое фото поверенному – а тот, недолго думая, показал его старухе. Ее судорожные рыдания подтвердили, что я на верном пути.
Эта его выходка казалась безрассудной только на первый взгляд. Бессердечному выродку было прекрасно известно, что старая леди, все последние годы живущая затворницей в своем особняке, страдала от тяжелейшей деменции. Через десять секунд она забыла о своей долгожданной радости.
С биографией малыша дела поначалу у меня шли туговато. Днем мы с Чепом были заняты оттачиванием наших игровых навыков, тренировками по фехтованию, боевому джиу-джитсу и кикбоксингу, стрельбой из всех видов огнестрельного оружия, уроками по сценическому мастерству и всем остальным, что могло пригодиться в нашем ремесле. По вечерам мы допоздна играли в покер или проворачивали сделки. Домой мы возвращались в лучшем случае после двух ночи. Едва коснувшись подушки головой, Чеп сразу отключался и спал часов до одиннадцати. Только после этого я, мучимый бессонницей, пытался хоть что-то сочинить.
Мою задачу сильно облегчило крайне необычное обстоятельство – жизнь реального Джо до определенного момента удивительно походила на мою, хотя и не была такой экстравагантной. Его родители погибли в автомобильной катастрофе в Денвере – моих казнили на электрическом стуле в разных штатах, в разное время и за разные преступления; его усыновила добрая, богатая и набожная тетушка, меня – незнакомец с преступным прошлым и холистическими заморочками; его десяти с половиной лет отдали в католическую школу при иезуитском монастыре – меня в этом же возрасте поверенный устроил в военную академию.
Самым же удивительным совпадением было то, что мы оба сбежали из мест нашего заключения, когда нам исполнилось по четырнадцать – даром, что условия нашего там пребывания казались совершенно несопоставимыми: в его школе учителя-вольнодумцы почему-то единодушно пренебрегали своим освященным Папой правом первой ночи с юными воспитанниками (к такому шокирующему выводу пришли следователи, нанятые старой леди после его побега), надо мною же в моей академии ежечасно глумились все – от преподавателей до первокурсников!
Бесспорная схожесть наших судеб позволила мне воспользоваться одним ловким читерским трюком. Сам я почти ничего не помнил о том, что со мной происходило до десяти, поэтому наделил моего Джо точно такой же особенностью. Это позволило мне избежать самой трудоемкой части процесса, ведь одна только реконструкция его знакомства с Микки Маусом со всеми сопутствующими этому знакомству переживаниями – оторопью, тревогой, бессильной яростью, навязчивым бредом, маниакальной одержимостью мыслящими грызунами, эпилептическими судорогами, безотчетной тягой примкнуть к движению харизматов и потребностью быть похороненным заживо в Садбери, штат Массачусетс, обычно занимала недели напряженной работы.
Остальное, начиная с наших десяти и по сегодняшнюю ночь включительно, я воспроизвел почти досконально, с хирургической дотошностью снижая уровень трэша до безвредных для его рассудка величин либо переворачивая все с точностью до наоборот.
В школе парень неплохо рисовал, и я сделал моего персонажа профессиональным художником – еще и потому, что в более широком смысле сам считал себя таковым. Кому-то может показаться, что намеренно ограниченный мною выбор его натурных предпочтений, не простиравшихся дальше самозабвенного интереса к обнаженному телу, объяснялся лишь скудостью моего собственного воображения, но даже у этого была своя подоплека. Он стремился явить миру бесхитростную прелесть девичьих ягодиц, я же искал в глазах своих жертв мимолетный отблеск девственной непорочности, который знаменует скорую подпись на чеке; он мечтал выразить нежный трепет груди, лишенной покровов пред алчущими взорами любимцев Минервы, я пытался уловить звук биения щедрого сердца, предвкушающего скорое расставание с содержимым каймановых авуаров.
Естественно, я снабдил своего Джо такими же друзьями, какие были и у меня. Правда, в отличие от моих, предпочитавших в часы досуга вести обстоятельные, этически нейтральные беседы о размерах своих цельнолитых дисков и глубине карманов, в которых они собирались пошарить, его друзья не могли ни думать, ни говорить ни о чем ином, кроме членов и кисок. Его подружки, удовлетворенные торопливыми соитиями на несвежих простынях, куском вчерашней пиццы и мелочью на автобус не шли ни в какое сравнение с моими, требовавшими, чтобы их оргазмы эпичностью превосходили «Полет Валькирий», устрицы извлекались из садков на Лазурном берегу перед самой подачей к столу на Мэдисон Авеню, а раскраска их «Гольфстримов» менялась не меньше четырех раз в год соответствии с изменчивыми прихотями Донателы Версаче.
Единственное, в чем мы разнились принципиально – у реального Джо никогда, насколько я знал, не было наставника, подобного моему. Придуманный мною образ отца Тартальи, вобрав в себя лучшие черты поверенного, был лишен того, что несколько омрачало наши с ним отношения – его совершеннейшей, подчас абсолютно невыносимой бесчеловечности…
– Да пошел ты, тупая деревенщина! Езжай домой и трахни свою собаку – а потом насри на нее!
Это уже начинало утомлять. Пока я был погружен в воспоминания, мои язык и рука опять воспользовались околокаминным старческим словоблудием рассеянного хозяина и теперь жили отдельной жизнью, грозившей всем заинтересованным новыми испытаниями. Вряд ли тот, кому предназначались эти ужасные слова – а это был водитель фуры слева от меня – мог расслышать хоть что-нибудь, но сопроводивший их жест с участием одного из моих пальцев не оставлял ему выбора. Мстительный провозвестник рецидива имперского величия крутнул руль вправо, и тяжелая махина устремилась в мою сторону.
Мне оставалось только одно: необходимо было как можно быстрее ускориться, потому что затормозить я не мог – в двадцати ярдах позади маячил бензовоз. А еще я не мог надеяться, что мой напарник справится с этой задачей самостоятельно. Решительно взяв управление на себя, я ударил по педали газа. Точнее сказать, собирался ударить, потому что у меня не вышло не только взять управление на себя, но даже хотя бы просто пошевелить этим дурацким пальцем!
– Дави на газ! Ускоряйся, проклятый ты кусок дерьма! – заорал я – мысленно, потому что и язык мой больше мне не подчинялся!
Но змееныш из одной только строптивости решил поступить ровно наоборот и со всей силы надавил на тормоз. Передние колеса заклинило, и машину понесло юзом в сторону обочины.
В подобных ситуациях я всегда заставлял себя держать глаза широко открытыми, чтобы не дать смерти застать меня врасплох. Сейчас же они были крепко зажмурены – и не по моей воле! Я съежился в ожидании неминуемого удара, огненной геенны, туннеля и яркого света в его конце, но ничего из этого не услышал и не увидел. «Мустанг» протащило еще ярдов пятьдесят, пока он окончательно не остановился, зарывшись правым колесом в гравий. На мои уши обрушилась целая симфония из тормозного скрежета и истошного воя двух мощных клаксонов – и все стихло.
Когда мои мятежные глаза осторожно приоткрылись, первым делом я обнаружил слева от себя неподвижную фуру, поставленную так, чтобы я не мог объехать ее спереди. Затем я перевел взгляд назад и понял, что единственный путь к отступлению перекрыл бензовоз. Только после этого до меня дошло, что я снова могу управлять своим телом. На горе беспечных охотников в силки на тетерева оказался пойман леопард!
Приходилось признать, что вину за произошедшее в ближайшие минуты следовало целиком возложить на меня одного. В свое время я поленился предупредить малыша о некоторых аспектах классовой борьбы – в особенности же о весьма специфическом влиянии на незрелые умы народных масс устремленного ввысь среднего пальца. Досадный пробел был твердо намерен устранить приближавшийся к машине приземистый, но весьма крепкий пролетарий с ломиком в руке.
– Эй, братишка, дай знать, если помощь потребуется! – донеслось сзади, из бензовоза.
– Не потребуется, друг. Тут дел на раз, – самоуверенно ответил «братишка».
– А теперь смотри и слушай: то, что сейчас случится с очередным «милым человеком», навсегда останется на твоей совести! – обратился я к Джо, неторопливо выходя из машины и направляясь навстречу коротышке.
– Да, не стану спорить. Учитывая, что ровно одиннадцать секунд назад я заявлял нечто противоположное, это попахивает лицемерием, – продолжал я, легко уклоняясь от первого выпада неприятеля, – но лучше прослыть лицемером, чем пренебречь моими обязанностями ментора и педагога. – Ломик упал на землю, выбитый хлестким сайд-киком. – Потом, не на лицемерии ли зиждутся все мало-мальски важные социальные институты – родительство, семья, образование, право, мораль, религия, экономика, государство? – Коротышка выхватил из-за пояса тесак и бросился в отчаянную атаку. – Что с нами будет, если какой-нибудь колдун, – я перехватил руку с ножом и ударом кулака по запястью повторно обезоружил нападавшего, – с помощью злых чар навсегда избавит мир от лицемерия, а заодно от ханжества и притворства? Я скажу тебе, что будет: разом обрушатся главные столпы существования нашей цивилизации, – меткий удар в челюсть дезориентировал противника, – но что еще хуже – пошатнется весь инвариантный континуум, – два лоу-кика по голеням обездвижили врага, – объединяющий в единое целое беспредельное разнообразие взаимообусловленных отношений между всеми индивидуально-множественными формами бытия, – серия коротких ударов по корпусу заставила недруга отступить с беспомощно обвисшими руками, – и наш мир превратится в дымящуюся кучу гниющих помоев, в которой будут резвиться такие вот навозные жуки в клетчатых рубашках без рукавов, нагоняя страху на безобидных тихонь вроде нас с тобой своими ломиками и тесаками! – и стремительный удар ногой с разворота отправил любителя острых предметов и ощущений на гравийный настил ринга.
Разобравшись с гномом, я повернулся к водителю бензовоза, пассивно наблюдавшему из кабины за ходом схватки. Наши взгляды встретились, и его союзнические обязательства были тотчас аннулированы. Бензовоз проворно сдал назад, освобождая проезд.
– Видишь? Вот так и должна выглядеть решенная проблема, – назидательно проговорил я, садясь в машину. – Очередной буян получил в хрюкало, путь свободен. Но велика ли вероятность, что такого больше не повторится? Короче, за руль я тебя сегодня больше не пущу, а там видно будет.
В который раз за сегодня Джо ничего мне не ответил. Забегая чуть вперед, скажу: тогда у меня еще оставался мизерный шанс предотвратить все те ужасы, что случились потом. Достаточно было вспомнить о странном поведении моего героя с первой же минуты нашей встречи в кафе. За все это время он не сказал мне ни слова, не отпустил ни одного едкого комментария по поводу того, о чем его амплуа эксцентричного скомороха просто не позволило бы ему промолчать.
Уже после стычки в кафе я должен был спросить: «Сынок, а почему мое внутреннее ухо до сих пор не улавливает никаких признаков снобистских причитаний по поводу страшной душевной травмы, которую я нанес этому погонщику свиноматок? Ведь даже я признаю, что немного с этим перестарался?»
Но что бы я там себе ни воображал, у парней, которые запросто мечут банк тяжеленными каменными скрижалями вместо обычных игральных карт были на мой счет совершенно иные планы. «Пять» – равнодушно произнес мой сонный ангел-хранитель, глядя в свой лорнет без диоптрий на то, как немеющими руками я заводил двигатель и включал заднюю передачу. «Четыре» – в зеркале заднего вида я вдруг увидел отражение незнакомых серых глаз. «Три» – все еще не желая смириться с тем, что игра проиграна, я начал отчаянно биться внутри своего непослушного тела, тщетно пытаясь вернуть себе управление. «Два» – машина совершенно уже без моего участия выехала обратно на шоссе и быстро набрала скорость. «Один» – «Нет!!!» – заорал я что было силы, но мой крик, когда-то способный разом остановить утреннее движение по Бруклинскому мосту, был предательски жалок и как-то сразу канул в зыбучую нутряную трясину.
– Джо, дорогой! – этот голос был мне как будто знаком. Вслед за тем кто-то примерно моего роста крепко обнял меня.
Слышимость была такая, словно у меня над ухом только что разрядили обойму из пятидесятого «Смит&Вессона» – но я сразу почувствовал облегчение. Все-таки очень я надеялся на этого мерзавца!
– Посмотри, кто здесь!
Схватив за руку, поверенный куда-то меня потащил.
А вот с «посмотри» было чуть сложнее. Перед глазами у меня мелькали разноцветные пятна. Я попробовал настроить резкость, но вспомнил, что больше не могу управлять своими глазными яблоками.
– Здравствуйте, мисс. Позвольте представиться: меня зовут Джозеф Стоун. Могу ли я узнать, как мне следует к вам обращаться?
Хотя эти неприлично громкие звуки доносились примерно оттуда же, где находились мои гланды, они показались мне особенно отвратительными. Было в их тембре и высоте что-то такое, не знаю…
Мне сразу вспомнились слова поверенного, которые в моем персональном требнике занимали всю первую страницу: «Отвергая что-то, ты утрачиваешь с ним связь. Как же тогда ты сможешь на это повлиять?» Трудно было выкинуть сейчас что-то более несвоевременное, чем утратить связь с собственными голосовыми связками!
И я попробовал взять себя в руки. Что мы имеем в активе? Я все еще жив. Я слышу. Я ощущаю, когда прикасаются к моему телу. Поверенный рядом. Не так уж и плохо! Правда, в пассиве я почти мертв, я ничего не вижу, не могу пошевелить ни одним проклятым суставом, а рядом со мной суетится этот старый мошенник, по вине которого со мной все это и происходит. Просто ужасно!
– Джо, это же Лидия! Ты что, не узнал ее?
– Лидия? А должен был?
– Господи, Джо, да что с тобой? Вы же росли вместе!
Спокойствие. Холодная беспристрастность. Уравновешенность и отстраненность. И плевать, что поверенный ни словом не обмолвился о том, что эта Лидия выросла вместе с тем, настоящим Джо, и что пока я стою напротив нее с разинутым ртом, она своим всевидящим женским оком разглядывает результаты ничтожных потуг бездарного эскулапа Густава Бельчика, которого я за каким-то чертом отмазал от его неприятностей в Джерси!
Ладно, в сторону все это. В первую очередь нужно было вернуть себе зрение. Но как?
«Элементарно! – ответил знакомый голос. – Раз тебе больше нечем смотреть, значит надо постараться увидеть то, что видит он».
«Но как мне это сделать?»
«О, нет ничего проще! Нужно перестать изображать овцу в волчьей шкуре и вспомнить, что он – это ты и есть; твоя, как ты сам выражаешься, софт-версия!»
Что ж, за неимением лучшего эти слова можно было считать руководством к действию. Попутно я отметил, что несмотря на всю несообразность того, что здесь творилось, мыслил я сейчас так ясно, как почти никогда прежде. Еще я точно знал, что все эти размышления заняли у меня минимум секунд пятнадцать-двадцать, а между тем был совершенно уверен, что в реальности не прошло и четверти секунды. «Звук времени изменился», – так я обосновал эту загадочную уверенность, и дополнительных разъяснений мне уже не требовалось!
Пока я разбирался с хронометражем, малыш завел длиннейший монолог о какой-то авиакатастрофе. Избавившись от необходимости принимать скорые решения, я последовал совету голоса и стал вспоминать: где именно мне удалось напортачить настолько сильно, чтобы превратиться в подобие принцессы, заточенной в невысокой башне из мяса, жира и костей?
Ведь мало того, что парень был создан мною – от кончиков волос до тени под его ногами. Еще совсем недавно мне приходилось заниматься вообще всем – экспозицией, антуражем, декорациями, костюмами и гримом; проработкой характеров, прописыванием всех диалогов, скрупулезным анализом всех сопутствующих интонаций и смыслов. Так когда же он успел стать таким здоровенным чирьем на моей заднице?
Ответ был очевиден: это случилось почти сразу после того, как я отпустил его на волю. Терпения возиться с ним у меня не осталось, и я решил предоставить ему право действовать самостоятельно – разумеется, строго в рамках основной сюжетной линии его жизни, которая для экономии времени должна была более-менее соответствовать моей.
Ради этого мне пришлось выдумать его собственный крохотный мирок, нечто вроде песочницы, где он мог бы безо всякого вреда для себя, а что еще важнее – для меня, возиться со своими игрушками до тех пор, пока в нем не возникнет надобность. Сделать это было необходимо еще и потому, что я не мог позволить этому дурню шастать по реальному городу, где он в любую секунду мог напороться на какого-нибудь сварливого крохобора, неудовлетворенного тем, как я трачу его деньги.
Короче говоря, в мире Джо не существовало ничего, что не было бы мною: я был им самим; я был всеми, с кем он имел дело; я был всем, что…
«Ты зря думаешь, что время резиновое. Где-то прибыло, где-то обязательно убудет».
«Что такое?»
«Да то, что в только что сказанном тобой уже содержится ответ!»
Да, голос, как всегда, был прав. Все было очень просто – после того, как я отпустил Джо, я почему-то стал относится к нему, как к назойливому чужаку!
Не успел я подумать об этом, как изображение вдруг само собой начало проясняться. Тогда я вспомнил, с каким голодным остервенением еще в самом начале работы с малышом, не имея в его воображаемом кармане ни цента, я рисовал в Центральном парке ненавистные сытые лица – и у картинки появилась глубина! Сработало! Я продолжал вспоминать, и постепенно мне удалось разглядеть размытые очертания комнаты, письменного стола и сидящей рядом с ним хрупкой девушки.
Она сидела, опустив глаза в пол. Более того, мне показалось, что она и не особенно слушала то, что лопотал ей Джо. Когда он умолк, незнакомка подняла голову и посмотрела на меня очень темными, почти черными глазами.
Да-да, она посмотрела прямо на меня! Я мог поставить свою лучшую шестидесяти девяти-карточную колоду на то, что этот взгляд не предназначался Джо – ни вымышленному, ни исчезнувшему десять лет назад. Его не удостоился даже Рикки – а он точно заслуживал чуть большего внимания.
Ее глаза были направлены на того, кто прятался много глубже. Они прошили тяжелую многослойную броню из личностей, образов, масок; пробили непробиваемый панцирь, надежно защищавший нежный эпителий испуганного ребенка, забившегося в самый глухой и темный угол моего подсознания; мальчишки, которого немногие знавшие его лично когда-то называли забытым, и поэтому так странно теперь звучавшим для моего слуха именем –
Взгляд девушки произвел на меня ошеломляющий эффект. В нем было что-то очень знакомое, что отличало и взгляд поверенного – та самая убийственная беспощадность, напрочь исключавшая возможность разжалобить или договориться.
«Достойный противник! Наконец!» – промелькнуло у меня в голове, но из-за невероятной силы, лучившейся из ее глаз, эти слова сразу же растеряли всю свою воинственность.
Принято считать, что жизнь цисгендерного светлокожего мужчины нынче не сахар – и на это есть основания. У каждого из нас когда-то был четырёхколёсный велосипед, но совсем немногие оказались готовы бросить перчатку законам природы и здравому смыслу, сменив четыре колеса на два. Еще меньше тех, кто в зрелые годы решился на обратный переход – ведь в наши дни с углеродным следом такой длины о сексе пришлось бы забыть навсегда.
Поделите оставшихся на число еретиков, которые веруют, что Господь, глядя сквозь пальцы на торговлю «Уолмартом» крупнокалиберными патронами, таким замысловатым способом посылает приглашение самым праведным фанатам Джейсона Олдина[46] на костюмированную вечеринку с крылышками и псалмами – и вот они мы, гонимые, всеми презираемые парии, ничтожные остатки некогда великой армии, ныне рассеянной по самым отдаленным сторонам, полагающие, что сила женщины – в ее слабости, а так называемое «гендерное равенство» придумали только с одной целью: подольститься к какой-нибудь смазливой суфражистке!
Не спорю, бывает всякое, и сразу два таких отщепенца вполне могли встретиться в одно время и в одном месте – хотя стороннему наблюдателю показалось бы куда более вероятным, что один из нас был выдуман другим и теперь пытается завладеть телом своего создателя. Меня и Джо разделяла бездна, зато кое в чем мы были едины – ни он, ни тем более я ни за что бы не позволили женщине вот так за здорово живешь взять над собой верх!
Той силы, с которой я вытаращился на нее внутренним оком хватило бы, чтобы прожечь дыру в Солнце, но все, чего я сумел добиться – это совсем чуть-чуть изменить фокус своих настоящих зрачков, сквозь которые убийственный холод ее овеществленного взгляда лился в мою беззащитную утробу. К счастью, этого было достаточно, чтобы избавится от сковывающего меня оцепенения. Девушка с едва заметной досадой дернула губами и отвела глаза в сторону.
Теперь я мог получше рассмотреть ее. Странно, но мне не удалось сразу составить ясного впечатления о незнакомке – а ведь именно этот свой талант я ценил превыше всего. Что-то будто бы сопротивлялось моим попыткам определить ее. Я поймал себя на том, что хотя каждая линия ее лица и виделась мне очень четко по отдельности, но все вместе они отказывались соединяться в цельный образ.
Продолжая вглядываться, я все больше убеждался, что с моим восприятием что-то случилось. Мне пришло в голову, что теперь я не могу понять даже самого элементарного – белая ли она? Латиноамериканка? А может, черная? Красива ли? Безобразна? Молода ли? Да человек ли это вообще?! У меня мелькнула трусливая мысль, что ее взгляд что-то необратимо повредил в моем сознании, и я больше никогда…
Но вдруг нечто тревожаще знакомое почудилось мне в этих чертах. Этот безупречно очерченный, надменный рот… скулы, выдающие примесь индейской крови… длинные густые ресницы… опаловые веки, таящие животворное сретение и гибельный мрак… дьявольщина, с какой стати ты вдруг заговорил стихами?
Тревога все усиливалась, но вместе с ней росла и моя ясность. На мгновенье у меня возникло отчетливое… нет, не чувство; скорее это было твердое, неколебимое знание о том, что предстоящее открытие обратит в прах, исказит, перелицует все, что я знал до этого; станет роковым началом, которое приведет к мучительному концу моего созда… Создания? Ты правда собираешься произнести слово «создания»? А не слишком ли ты заигрался в свои игры?
Внезапно в моем уме проявилась пугающе реалистичная картинка:
Я лежу в холодной гнилой жиже, прикованный к склизлой деревянной стене, о которую снаружи яростно бьются волны, и пытаюсь криком отогнать крыс, рвущих на части мою плоть. Сверху открывается люк, и я вижу спускающегося по веревочной лестнице человека в грязной шляпе с соколиным пером, черном, шитом золотой нитью камзоле явно с чужого плеча и ржавым топором, заткнутым за широкий кожаный пояс с оловянной пряжкой, рядом с которой я вижу связку ключей.
Я точно знаю, что один из них – от моих кандалов, а еще – что этот человек собирается разрубить меня на куски, и спастись я смогу, только если притворюсь мертвым. Сквозь полуприкрытые веки я вижу, как он вытаскивает топор, и, подходя ко мне, скалит кривые, почерневшие от табака и тухлой солонины зубы…
Жуткая галлюцинация рассеялась, я снова увидел девушку. И вдруг узнал ее!
Невозможно описать испытанный мною шок! Я слышал от одного сутенера из Альбукерке, как проснувшись однажды, он обнаружил, что какой-то чужак пытается подстричь ногти на его ногах. Жалкая пустышка, да где тебе? Почти непохожая на саму себя, черноволосая (вместо медово-золотистых), темноглазая (вместо горчично-карих), передо мною, как живая, сидела Флоренс Эбигейл Брэдшоу! Крошка Фло!
Если бы один маститый, хоть так и не продавший пока ни единой строчки автор прочитал эти строки – даже он был бы вынужден согласиться, что курсив здесь пришелся как нельзя более к месту. Конечно, мне и раньше случалось быть застигнутым врасплох. Если сложить вместе оттиски всех кулаков, достигших моей многострадальной физиономии, они могли бы составить точную копию украденного в Бостоне шедевра Вермеера – но удар такой мощи мне пришлось испытать впервые! Я был поражен до такой степени, что потерял равновесие и упал навзничь – хоть и считал, что поражаться, а тем более падать навзничь – это то, от чего необходимо отучать кнутом и клеймением щек еще в школьных драмкружках!
Но напрасно я надеялся, что труп моей жены, утопленный мною в Гудзоне и спустя два года вдруг всплывший в кабинете поверенного, поможет мне очертить грани экстраординарного, чтобы иметь возможность пусть и не сейчас, но когда-нибудь потом уже с чистой совестью вернуться к банальной повседневности. Зрение снова сыграло со мной дурную шутку, и мягко приземлившись на выставленные назад руки, я не сразу понял, что за голубовато-бежевое пятно осталось на том месте, где я только что стоял.
А когда понял – выругался громко, зло, красочно! Скрючившись в какой-то принужденно-неловкой позе, словно бы что-то робко вымаливающее, все еще ностальгически-притягательное, трогательно-уязвимое, но сильно сжавшееся в размерах, крикливо и безвкусно одетое, угловатое, неуклюжее, сконфуженное, покорно-обреченное – рядом с ожившим телом моей покойной супруги неподвижно застыло мое собственное тело!
Известно ли вам, с чего начинается каждая первоклассная история?
«С ее автора!» – хохотнут «читатели» и тем самым попадут в хитро расставленные мною сети, потому что следующий вопрос мигом выбьет из них все их показушное зазнайство:
А известно ли вам, чем каждая первоклассная история заканчивается?
Если вы еще не поняли, что я сейчас сделал, объясню на пальцах: допустим, где-то есть замкнутая экосистема – комната, набитая ублюдками. Они заперлись и ломают голову над какой-нибудь зубодробительной головоломкой. Что из этого выйдет? Отвечаю – ничего хорошего! Ублюдки, в жизни не слыхавшие о регламенте, начнут перебивать друг друга, слово за слово – и случится драка; затем в ход пойдут ножи, топоры и мачете, и что мы получим вместо природной идиллии? Правильно – вместо природной идиллии мы получим комнату, набитую мертвыми ублюдками.
Но как же тогда ублюдкам отыскать в запертой комнате того самого, избранного, не такого беспросветного олуха, что стал бы для них кладезем легкодоступных познаний? Натуралисту-эпигону, не прошедшему горнила всепогодных фотозасад на обитательниц студенческих гнездовий ответить на этот вопрос будет сложновато; зато у естествоиспытателя с соответствующим научным багажом за плечами затруднений не возникнет: ублюдкам сперва нужно заткнуться, а потом без лишнего шума пощупать ребра тому, кто подсунул им этот ребус – ведь, строго между нами, эта шельма с самого начала знала отгадку!
И раз уж мы с этим разобрались – я, та самая шельма, сам отвечу сразу на оба своих вопроса: да, согласен, первоклассная история – да и любая другая история – не может существовать без автора. Однако в равной мере верно и обратное: никогда не было, нет и будет автора без истории! Делайте со мной все, что хотите, но возникновение истории и автора происходит исключительно одновременно!
Одновременность эта, будучи сама по себе всего лишь безобидной констатацией, тем не менее приготовила для
Но до тех пор он, автор, ни о чем не подозревая, будет все глубже погружаться в свой сюжет, с трепетом и воодушевлением встречая каждый его новый поворот. Постепенно линии судеб персонажей причудливо переплетутся и запутаются до такой степени, что он уже и сам не сможет сказать наверняка – то ли это он рассказывает историю, то ли история сама рассказывает себя его языком, причем рассказывает так искусно, что заранее намеченные ходы покажутся ему теперь слишком схоластическими, слишком притянутыми за уши, а происходящее уже и ходами-то назвать нельзя – это события, происходящие безо всякой видимой логики, последовательности или цели и больше не зависящие от решений «автора», который вскоре заметит, что завязка и кульминация успели поменяться местами многократно, и что уже сам он вдруг превратился в одного из персонажей и стал подвластен чему-то, что совершенно не поддается никаким попыткам себя определить; чему-то, что движет им, словно марионеткой, по бескрайнему шахматному полю, истинные размеры которого ему неведомы, потому что подсвечена на нем только та клетка, где он находится прямо сейчас, не имея никакого понятия, с чего все начиналось и куда все движется, и «знает» он только то, что видит – а видит он свое собственное тело, которое только что решило окончательно ему изменить и пустилось в самостоятельное плавание!
Именно в такие минуты мужчина понимает: стоило ли хоть чего-нибудь все то, что он о себе воображал? Не сказать, чтобы я был доволен увиденным. Признаюсь, это унизительное зрелище настолько было настолько завораживающим, что прошло по меньшей мере четверть минуты, прежде чем я додумался проверить: а что же осталось у меня? Опустив взгляд, я нашел, что осталось не так уж и мало: куртка, рубашка, кроссовки и джинсы на первый взгляд ничем от оригинальных не отличались (почему-то я был твердо уверен, что оригинал стоит сейчас рядом с Фло).
«Новость, скажем прямо, так себе», – такова была моя первая мысль.
Не знаю, существует ли какой-то особый порядок действий, которому следует каждый, кто оказался в такой ситуации? Я решил не своевольничать и сперва глубоко вдохнул. Вместе с воздухом, который был очень похож на настоящий, мои ноздри наполнились ароматом парфюма Сосунка. Деревянный пол, на котором я лежал, был твердым и прохладным.
Расстегнув рубашку, я обнаружил под ней вполне работоспособную копию моего организма обычной плотности и теплоты. Резкая боль, которую я почувствовал, когда защемил ногтями свой сосок, окончательно убедила меня в том, что все мои фантазии о смерти —полнейшая чушь!
– Ди, не мели ерунды. Ты не умер, – послышался прямо за ухом строгий голос поверенного.
Впервые за пятнадцать последних лет он назвал меня моим настоящим именем. «Значит, эта игра будет посерьезнее всех предыдущих», – подумал я и спокойно ответил, даже не потрудившись обернуться:
– Еще как умер.
– С чего ты взял?
– Ну, на это нам ясно намекает вон та мертвая красотка, сидящая в кресле. Плюс – немаловажный момент! – вот здесь у нас в наличии имеется говорящее клише того молодца, что навис над усопшей!
– То есть именно так ты себе и представлял «несказанную красоту небесную»? С цветастой кисеей на окнах и грамотами от благодарных сутяжных землепашцев?
– Вашими стараниями, дражайший наставник, вряд ли мне теперь светит вкушать от нив вечного блаженства.
– Стало быть, тебе настолько не приглянулась моя мебель, срубленная простодушным вирджинским дровосеком, что ты подумал…
– Угадали, маэстро. Не хочу вас разочаровывать, но есть большая вероятность, что адские муки нам придется терпеть вместе. Вас-то как сюда занесло? Не теряли обоняние в последнее время? Сухой кашель, лихорадка?
Уровень давления в моих резервуарах с ехидством явно достиг критической отметки, поэтому поверенный решил больше не связываться:
– Извини, но на этом вынужден прервать наше экзистенциальное суесловие. Слушай внимательно: во-первых, ты все еще жив. И не спорь. Во-вторых – перестань пялиться на свое тело, не то и вправду…
– Кстати, о моем теле: ты заметил, что оно уже не совсем мое?
– Заметил. Есть предположения, как такое могло выйти?
– Как раз думал у тебя поинтересоваться.
– Ясно. С этим будем разбираться позже… В-третьих: скоро ты вернешься обратно. Не дергайся. Не сопротивляйся. Не строй идиотских догадок. Тебе придется спокойно дождаться, когда парень уснет. Нам ведь совершенно ни к чему, чтобы из-за твоей некомпетентности все сорвалось, не так ли?
Либо старик пытался в очередной раз меня надуть, либо просто не соображал, что происходит. Ну хорошо, допустим. Допустим, существовала крайне незначительная вероятность, что Джодди Чепстоун-2 материализовался как некий побочный продукт использования его метода. Допустим.
Однако было совершенно исключено, что Фло могла выжить – я испробовал все известные мне способы убедиться в этом перед тем, как опустил ее тело в воду. Спутать Фло с кем-то другим я также не мог – ни тогда, ни сейчас. Это значило, что я стал свидетелем настоящего чуда.
Но что есть чудо? Пускай наш Спаситель и накормил толпы пятью хлебами, но разве сумел бы он потом выпросить у этих толп хотя бы одну объеденную корку? Как раз в чудесах подобного рода мне не было равных – добиться того, чтобы мои клиенты сами захотели поделиться с выжигой, которого они видели впервые в жизни и вряд ли когда-нибудь увидят снова.
Соответственно, мне никак было не обойтись без моей способности искать рациональное в чудесном и находить чудесное в рациональном. Это расширяло пределы допустимого и увеличивало количество возможных комбинаций почти до бесконечности. Разумеется, чаще все-таки торжествовала рациональность. К примеру, мистеру Д. Иезекилю Смиту однажды вдруг захотелось тряхнуть своей увесистой мошной с шекелями вовсе не потому, что ему померещился в гуттаперчевых чертах мистера Р. Икки Чепино образ четырехликого тетраморфа[47], а исключительно из-за нежелания предавать огласке свои плутни с муниципальными контрактами на костюмы химзащиты для учителей начальных классов.
Но в некоторых случаях, отбросив все лишнее, чудесные обстоятельства можно было оправдать только наличием еще более чудесных причин. В трех шагах от меня – хотя это еще откуда смотреть! – сидела мертвая Фло, и в связи с полным отсутствием менее фантастических вариантов это можно было объяснить только тем, что умер я сам – и здесь следовало поставить точку!
К слову, меня совсем не удивляла необычайная трезвость, с которой я принял это. В моем бизнесе нечего делать тем, кто боится умереть. Уже давно у меня вошло в привычку чуть ли не ежедневно представлять себе, как я умираю, дабы в решающий час не поддаваться лишним эмоциям. Благодаря этой трезвости я зафиксировал просто как достойный внимания факт: прямо сейчас в этой комнате происходило нечто, опровергающее все мои прежние представления о каком бы то ни было порядке вещей.
Так, время, еще совсем недавно ставшее вдруг податливо-эластичным, теперь будто бы остановилось вовсе! Или взять хотя бы то, другое мое тело. Оно ведь не просто застыло – оно застыло в положении, из которого не могло не упасть вперед, на неподвижно сидящую Фло. Я пошарил по комнате глазами и обнаружил еще одно бесспорное доказательство: маятник на старых часах поверенного замер, отклонившись от вертикали градусов на пятнадцать!
Звон в ушах стал почти невыносимым, но я быстро сообразил, что так они реагировали на давление, которое оказывала на них непроницаемо-плотная, чугунная тишина, повисшая в доме. Я опять посмотрел на Фло. Она продолжала сидеть, не меняя ни позы, ни направления взгляда. Тем не менее, я испытывал совершеннейшую убежденность: она не только видела и слышала все, что творилось в этой комнате – она была
То, о чем я подумал в следующий момент, прозвучало до неприличия громко: если бы оказалось, что я все-таки не умер, то самым разумным было бы сейчас сбегать в машину за «Береттой» и всадить пулю в голову трупа. Хуже ему, трупу, от этого все равно не станет, зато велик был шанс…
– Я бы на твоем месте не слишком увлекался этой идеей, – послышался раздраженный голос поверенного.
– Ах, так мы теперь и мысли читать умеем? В мире живых, помниться…
– Читать? Да твоя глупость вопиет, как трубы иерихонские!
И тут меня осенило, что поверенный и труп наверняка были заодно! «Тьфу ты, дьявольщина! Ну вот почему настолько очевидные вещи…»
Словно подтверждая мою догадку, голова покойницы мягко качнулась, и два горящих черных глаза безо всякого выражения опять уставились на меня – меня, стоящего перед нею.
Я покачнулся и, если бы не поверенный, заботливо придержавший меня за плечи, опрокинулся бы на Фло. Затем железные пальцы наставника впились в точки у основания моих ключиц, но никакой боли я не почувствовал. Это значило, что мы вернулись туда же, откуда начинали. Мои тела незаметно для меня объединились, и я снова остался ни с чем! Поверенному пришлось несколько раз отпустить нас с Джо и поймать вновь, пока он пришел к окончательному выводу – без посторонней помощи мы были не в состоянии стоять на ногах.
– Ладно, друзья мои, давайте приступим!
С этими словами поверенный отвел нас в сторону и усадил в кресло, стоявшее чуть поодаль от его стола – ровно посередине кабинета.
Только тогда я заметил, что в комнате присутствует кто-то еще. Поскольку я опять испытывал некоторые проблемы с фокусировкой взгляда, мне удалось различить только массивное темное пятно где-то слева и сзади от нас. Скорее всего, это и был тот самый отец О’Брайен, о котором упоминалось в письме. Если так, то я был готов пожертвовать коллекцией моих любимых метательных ножей за возможность узнать, о чем думал этот служитель культа телесного воскрешения, когда наблюдал за соперничеством всей этой восставшей из своих могил нежити, претендующей на деньжата его прихожанки!
Впрочем, мне, как большому любителю во всем находить светлую сторону, сразу пришло на ум вот что: хоть дело с наследством и обернулось полной катастрофой, но были и две хорошие новости. Похоже, я таки не умер, а это также значило, что старый пень до сих пор соображал, что к чему – и следовательно, все еще мог помочь мне с моей маленькой проблемой!
– «Я, Джулия Стоун, – начал читать поверенный, – находясь в ясном уме и твердой памяти, завещаю: Джозефу Стоуну, моему племяннику, будет передан мой ящик из палисандра с его содержимым…»
Возникла небольшая заминка. Все они, как пить дать, ждали, чтобы Джо встал и забрал со стола ту деревянную коробку, которую я заметил, когда он разглядывал Фло. К чести малыша, он все-таки каким-то образом сумел понять, чего от него хотят. Поднявшись, он на нетвердых ногах направился к столу.
Больше всего я опасался, что здесь он снова встретится глазами с мертвячкой. К счастью, Фло сидела, безучастно глядя в пол. Вернувшись на место, он открыл коробку и извлек из нее деревянную модель старинной шхуны.
– Уау, я все же получил яхту!
Ого! А вот это уже было по-настоящему лихо исполнено! Меня удивило, что Джо не только успел прийти в себя, но еще и каким-то образом смог угадать верный тон. Ни в коем случае нельзя было исключать, что священник, ради которого, по сути, и разыгрывался весь этот спектакль, не заметил вообще ничего странного. Конечно, само это допущение уже было достаточно странным, но даже на такой случай у меня в запасе имелось высказывание моего учителя: «Старайся всегда вести себя так, будто происходящее соответствует твоему первоначальному замыслу».
Учитывая, что замысел с первых минут полетел ко всем чертям, действовать приходилось по обстоятельствам, меняя сценарий по ходу действия – и как бы дело потом ни обернулось, но прямо сейчас сарказм с нотой разочарования идеально укладывался практически в любой потенциальный сюжет.
– «…Клермонтскому католическому приходу, находящемуся в ведении святого отца О’Брайена, а также моему поверенному м-ру Хьюитту Келли я завещаю по четыреста пятьдесят тысяч…»
– Поздравляю, отцы! – развязно бросил малыш.
– Тише, Джо, прошу тебя… – послышался негодующий шепот священника.
«Отлично, шкет! Ты вскрыл этого попа, как банку анчоусов», – оценил я.
– «…долларов. Все остальное состояние, а именно: мой дом со всем, что в нем находится, земельный надел и все наличные сбережения в сумме порядка сорока миллионов долларов, хранящихся…»
– Сорок миллионов! А я думал, что все заграбастали баптисты! – вскричал Джо.
Его изумление было настолько натурально сыграно, что я просто молча снял воображаемую шляпу и мысленно отвесил своему нелюбимому протеже глубокий поклон.
– Джо, держи себя в руках! – снова влез священник. Голос у него был профессионально басовитым. – Продолжайте, мистер Келли, прошу вас!
– «…хранящихся на счетах в «Юнион Банк энд Траст», Ричмонд, Вирджиния, я завешаю своей воспитаннице, Лидии Грант, но лишь в том случае, если не будет выполнено условие, о котором я сообщила лично моему племяннику Джозефу Стоуну в адресованном ему письме.
Завещание написано мною собственноручно и удостоверено моим поверенным м-ром Хьюиттом Келли, эсквайром, седьмого апреля две тысячи двадцатого года от рождества Христова».
Пока поверенный читал, Джо почти не отрываясь разглядывал мою мертвую жену. Своими ужимками он надеялся заставить ее хоть немного улыбнуться. Разумеется, Фло никак на него не реагировала, но я-то видел, что теперь она внимательно слушает каждое его слово.
Кроме того, у меня создалось впечатление, что поверенный, всегда уделявший особое внимание тщательнейшему выстраиванию мизансцен, специально рассадил всех так, чтобы нам с Джо было максимально неуютно. «Будь готов быстро вывести объект из зоны комфорта, чтобы нанести заключительный удар», – вспомнил я слова старого хрыча, но тут же отогнал эту мысль – ведь тогда выходило… Нет, думать о таком мне сейчас совершенно не хотелось.
Едва прозвучали последние слова завещания, как Фло встала и ни на кого не глядя молча вышла из комнаты. Вскоре из-за окна послышался звук отъезжающей машины – большого внедорожника, судя по звуку. Подобное поведение было довольно типичным для нее, но вот все остальные повели себя необъяснимо. Священник остался сидеть позади меня и напоминал о своем присутствии только сосредоточенным сопением; а поверенный, привыкший доминировать всегда и везде, молча откинулся в своем кресле и закрыл глаза. У меня возникла довольно абсурдная мысль, что поскольку дирижер только что покинул оркестровую яму, музыканты просто не знают, что им делать.
Эта растерянность передалась даже Джо. Я не помнил ни одной неловкой паузы, которую он не пытался заполнить потоками своей неуместной болтовни, только поначалу казавшейся мне забавной. Сейчас же он просто сидел, пялясь на корабль, и молчал. «Молчание вызывает у объекта контрпродуктивное желание разобраться в своих проблемах самостоятельно, и может быть оправдано только если именно этого ты и был намерен от него добиться!» – вспомнилось мне еще одно высказывание короля всех проходимцев.
«Пообщайся с архимандритом, болван!» – заорал я.
– Святой отец, можно с вами поговорить с глазу на глаз? – тут же обернулся к священнику Джо, и я, наконец, смог встретиться лицом к лицу с этим клерикальным Аргусом, перекрывшим мне доступ в старушечьи чуланы с денариями.
Это был крупный мужчина-латинос лет шестидесяти простецкого вида, одетый в выцветшую, застиранную сутану.
«Эге! – подумал я. – Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде!»
Чего скрывать, мне и самому время от времени приходилось блеять и пощипывать травку, чтобы спрятать под нежной овечьей шкуркой свою плотоядную сущность, но профи такого уровня я видел едва ли не впервые.
Личность обычного человека для наглядности можно уподобить луковице, каждый слой которой представляет собой непроницаемый кокон из пластыря, бинта и гипса (с примесью цемента для надежности), наложенных его подсознанием поверх саднящей, гноящейся, никогда не заживающей каши из младенческих ран – и до того, как какой-нибудь медоточивый толкователь родового травматизма расковыряет хотя бы самые верхние, уже подсохшие болячки, вам стоит позаботиться о том, чтобы было потом кому менять ваши подгузники.
Но совсем не таков наш брат, настоящий шулер-виртуоз! Все наши луковые слои состоят из одного только цинизма, чистого, как слеза богородицы, для вида покрытого тончайшей амальгамой напускного участия.
– Конечно, мой мальчик. Проводи меня, поговорим снаружи, – прогудел священник.
«Осторожнее! – крикнул я на всякий случай. – Этот сожрет – и не заметит!»
Джо поднялся и, приняв у поверенного копию завещания, сложил ее вчетверо и сунул во внутренний карман куртки. Мы вышли на крыльцо, оставив поверенного наедине с его грустными мыслями. «Вот-вот, посиди, подумай. Сам заварил, сам и расхлебывай», – подумал я, уплывая из кабинета. На крыльце малыш вынул из куртки письмо старой леди, которое он как-то сам догадался достать из бардачка, и дал священнику его прочитать. Любо-дорого было понаблюдать за бурей эмоций, которую отыгрывал этот папист своим пухлым личиком!
– Господи боже мой! Что это такое?!
Трудно было ожидать, что обладатель такого густого баса сможет настолько легко перейти на поросячий визг.
«Старая школа! – восхищенно подумал я. – Теперь так никто не умеет».
– Это я у вас должен спросить, отец, что это такое – вы же у нас тут эксперт по добру и злу, не так ли?
«Неплохо», – оценил я.
Джо снова был на высоте, и у меня впервые за последние часы появилась возможность спокойно все обдумать.
«Спокойно?! Кой дьявол спокойно?! В чем их интерес? Мотивы? Неужели все это только для того, чтобы отобрать мое тело? Только?! Не так уж и мало, учитывая, сколько всего у этого тела было прикопано в разных… Стоп! Ни слова больше! Они умеют читать мысли! …А что, если и парень с ними?!»
Я похолодел. Так вот что чувствовали все эти ребята, когда капкан захлопывался! Но даже у моих жертв передо мною имелось некоторое преимущество. Рано или поздно каждый из них обязательно получал шанс увидеть всю картину целиком и отыграть назад – ведь кто еще мог лучше знать, чего они лишаются? А я – даже если бы мне удалось понять правила этой странной игры – что бы я мог сейчас предпринять?
Наскоро перебрав в памяти все, что когда-либо слышал от поверенного, я остановился вот на чем: «Если ты чувствуешь, что выхода нет – просто делай лучшее, на что способен в данных, сугубо конкретных обстоятельствах». Выходило, что мне не оставалось ничего другого, кроме как внимательно и бесстрастно наблюдать за происходящим, ожидая своего часа.
Слухи о новой подружке «Червяка» Майки Сперанца распространились столь же стремительно, как позапрошлогодний пожар на складе кокаина, конфискованного у Бенни Помпео по кличке «Бенни Зажигалка». Говорили, что это красотка, каких поискать, и что познакомились они в Сан-Диего, где она танцевала стриптиз. Мне долго не удавалось взять в толк, откуда взялся весь этот ажиотаж. Я знал только одного парня, обделенного ласками подружек-стриптизерш из Сан-Диего, но у того хоть имелась уважительная причина – его однажды по ошибке растворили в щелочи.
Возможно, Червяку на этот раз попалось нечто действительно особенное. Но если так, то зачем тогда она танцевала стриптиз? И почему в Сан-Диего? А главное – на кой черт ей сдался Червяк?
Все эти вопросы требовали незамедлительных ответов. Тут не было ничего, кроме голого расчета: мы больше не могли себе позволить тратиться на собственных потаскух, зная, что нас обставил какой-то Майки Сперанца!
И вот казалось бы: чего проще? Даже в Нью-Йорке не набралось бы и десятка мест, куда этот тщеславный хорек мог отвести такую горячую крошку и не прослыть дешевкой. Однако, к полному нашему замешательству, что бы мы не делали, нам все никак не удавалось их поймать. «Были минуту назад»; «Вы с ними в дверях разминулись»; «Да вон же они сид… нет, похоже только что ушли».
Все, кто ее видели, вспоминали о ней с легкой оторопью – и это только раззадоривало парней. Поскольку мои друзья со своей романской непоследовательностью одновременно тяготели к мистицизму и тривиальным решениям, им не пришло в голову ничего более оригинального, чем выезжать на место чуть раньше ими же запланированного времени, проводя в прихожей перед зеркалом десять минут вместо своего обычного получаса – и все равно без толку!
Что касается меня, то несмотря на четкое указание поверенного «стараться даже полный маразм сделать тренировкой», поначалу эта игра не пришлась мне по вкусу. Относиться к ней с азартом я начал только после того, как серия наших неудач растянулась на добрых полгода. Мне пришлось согласиться, что мы имели дело с чем-то действительно необычным. Необычная ситуация обязывала применить один подход, который поверенный описывал так:
«Хочешь поймать форель – не ищи в ее поведении логики. Логика – недуг, присущий не рыбам, но рыбакам».
И я принялся бессистемно кружить по городу, делая то, чему меня учил мой наставник – подмечал все случайности и странные совпадения. Однажды часа в два ночи я на своем «Эскалейде» стоял на светофоре в районе Пятьдесят восьмой. Слева от меня остановился открытый ярко-желтый «Ламбо». Сидевший за рулем пуэрторикашка с устрашающе-гламурной росписью на лице нагло зыркнул на меня, и оскалив свою поганую пасть показал мне синий, раздвоенный почти до середины язык.
Это было чертовски кстати, потому что в тот день меня все как-то особенно раздражало. Я уже собирался выйти из машины и осведомиться у этой двуязычной жертвы домыслов о манхэттенском хлебосольстве, не могу ли быть чем-нибудь ему полезен, но тут мое внимание привлек болтавшийся на его зеркале заднего вида маленький деревянный el diablo. Мне показалось, что его крохотный трезубец вместо дуги рисовал четкую прямую, указывающую на толпу рядом с ультрамодным ночным клубом на другой стороне улицы. Я посмотрел туда – и заметил вечно усталую спину Майки, а рядом с ним – стройную рыжеволосую девушку в коротком зеленом платье.
Ее нельзя было назвать очень высокой, но благодаря осанке профессиональной танцовщицы она казалась выше своего спутника. Проходя мимо вышибалы, она явно нарочно толкнула его бедром. Растерянное выражение мускулистого лица окончательно убедило меня, что все наши усилия того стоили. Две с половиной секунды спустя мой «Кадди» уже стоял прямо напротив входа, перекрывая половину Парк Авеню. Крепыш не успел принять оборонительную стойку, и я, бросив парковщику ключ, вошел в переполненный клуб.
Парочка маячила в мареве от разгоряченных тел шагах в десяти от меня, но тут случилась вторая странность за эту богатую событиями ночь: я отвлекся, чтобы пощекотать за ушком знакомую официантку, а когда поднял глаза, то понял, что упустил их.
Раздосадованный, я стал кружить по многоуровневому залу, отодвигая со своего пути любителей ночных увеселений, но ни Червяка, ни его рыжей милашки найти так и не сумел.
«Признай поражение – и победишь», – так изящно поверенный описывал одну редкую тактику, суть которой заключалась в том, чтобы просто-напросто перестать заниматься какой-нибудь бессмысленной гадостью. Я остановился прямо посредине танцпола, чтобы наметить себе путь к выходу между извивающимися демоницами (мне до сих пор не удалось избавиться от привычки все тщательно планировать) – и вдруг увидел ее. Ни на кого не глядя, она в одиночестве стояла прямо передо мною, плавно покачиваясь в такт музыке. Эта детка была не просто хороша, нет. Она была поразительно, безоговорочно прекрасна!
Только год спустя я, умелец докапываться до истинной подноготной любых своих суждений, сумел понять, что хотя каждая ее черта и по-отдельности, и все вместе казались чуть ли не до скуки безупречными, но по-настоящему потрясающей ее делало то, насколько свободно в ней сочетались абсолютно несочетаемые вещи. Так, например, она, несомненно, обладала какой-то невероятно дикой, шокирующей порочностью. В этой порочности не было ничего аффектированного или показного – уже одно это отличало рыжую бесовку от ее товарок-стриптизерш. И вместе с тем, с ее красивой мордашки не сходило столь же непритворное выражение ангельской кротости и обворожительного целомудрия! Оно казалось мне одинаково наивным и искушённым, покорным и надменным, сочувствующим и ироничным, проникновенным и отчужденным.
Несмотря на внешнюю хрупкость, ее изумительно пропорциональное тело было наполнено силой, которая делала ее то безудержно агрессивной, то эйфорически податливой и мягкой. Эта сила не мешала ей необыкновенно легко держаться на ногах. Вдобавок, когда Фло сама того хотела, она вдруг становилась дурашливой и взбалмошной. В такие моменты она словно была готова вспорхнуть на самую высокую и тонкую ветку какого-нибудь дерева и остаться там, корча мне сверху уморительные рожицы.
Только после расставания с ней я осознал, что именно заставляло меня раньше искать новых любовных приключений: из-за отсутствия подобной легкости в остальных моих цыпочках отношения с ними быстро начинали тяготить меня и навевали тоскливые мысли об изгаженном собачьей шерстью диване, ораве язвительной мелкоты и воскресных набегах на базары с халявной пиццей.
Но все это было впереди, а прямо сейчас она стояла напротив, плавно покачивая бедрами, и все самое желанное в этом волшебном мире перестало для меня хоть что-нибудь значить! Когда она впервые взглянула мне в глаза, я понял, что пропал окончательно.
Я направился к ней, еще не понимая, что собираюсь сделать, когда преодолею эти пять шагов. Где-то на полпути передо мною мелькнула сутулая тень, и мощный толчок в грудь отбросил меня на прежние позиции. Передо мной стоял Червяк, широко расправив свои узкие плечи. «Осади-ка назад, Скользкий», – удалось мне прочесть по его губам.
Я ласково улыбнулся в ответ. Поговаривали, что Майки был как никто хорош в умении обращаться с маленькими, незаметными под одеждой пистолетами двадцать второго калибра, а его семья – в устранении досадных последствий этого умения; однако я сильно сомневался, что даже с лицензией охранника в бумажнике, какие имелись у нас всех, он решился бы пронести огнестрельное оружие в клуб, который крышевал сам Костанцо Соле по кличке «Ноготь».
Червяк находился в моей полной власти, но едва ли знал об этом. Мне еще не приходилось видеть кого-то столь не похожего на самого себя полугодичной давности. Я сразу понял, что мне повезло воочию наблюдать за финальной стадией болезни, которую сам только что подцепил!
Предостережение запоздало, потому что мне уже было все равно. Я сделал шаг, готовый снести хлипкую преграду между мною и тем, что должно было стать моим, но вдруг остановился. Остановил меня ее взгляд, выразительный и быстрый, как удар стилетом. Это было спокойное, твердое и однозначное:
Ручаюсь, что во всем Нью-Йорке тогда не нашлось бы никого счастливее меня! Только что она дала мне знать, что готова поделиться со мной
Просидев там около часа, я вдруг понял, что в клубе их уже нет. Это «нет» не имело ничего общего с «возможно» или «мне кажется», и было даже чем-то большим, чем просто: «я уверен». В уме возникло кристально-ясное изображение моста Куинсборо. Я поехал туда, ни секунды не сомневаясь: мне будет понятно, что делать дальше, как только я там окажусь.
Задернутые шторы окна на третьем этаже тускло рдели багровым, и я понял, что мне туда. Проехав еще квартал, я спрятал машину в проулке, прикрутил к «Беретте» глушитель, надел бейсболку, прикрывающую мое лицо от камер, и вернулся обратно. Незаметно подняться наверх мне помогла пожарная лестница.
Я прошел по коридору до двери с цифрой «33» и прислушался. Оттуда доносились звуки, очень похожие на всхлипы или причитания. Что бы там не происходило, я знал: моя цель находится именно в этой комнате. Еще я знал, что комната не заперта – умышленно.
Войдя, я аккуратно притворил за собой дверь, до конца пытаясь оттянуть встречу с судьбой, затем поднял глаза – и замер, окончательно позабыв обо всем на свете: осиянная кровавым нимбом, в нагом великолепии своей пронзительной, беспощадной красоты, посредине комнаты стояла она и безо всякого удивления или испуга пристально смотрела на меня в упор. У ее ног ползал голый Червяк, о чем-то униженно умоляя свою немилостивую госпожу.
Клянусь: я сразу же осознал ужасающий смысл разворачивающейся на моих глазах драмы. Главная роль в ней предназначалась мне, а несчастному Майки было уготовано стать относительно невинной жертвой, которую я должен был поднести, чтобы удостоиться чести прикоснуться к ней!
Наверное, он заслужил смерти не меньше любого из нас. Наверное, надо было чуть раньше вспоминать о причинах, которые помешали бы мне бросить к умопомрачительным ножкам этой дьяволицы свою заложенную-перезаложенную бессмертную душу. Наверное, существовали тысячи других «наверное», которые я придумал бы потом, чтобы облегчить страдания от содеянного. Но у любого, даже самого распоследнего подонка есть граница, за которую он не переступит; своего рода тонкая соломина, что удержит его на плаву, когда длань господня покажется из облака и нажмет на кнопку смыва.
Родриго Борджиа, например, развлекался тем, что резал и травил всяких малознакомых субъектов, но даже пальцем не тронул своих детей и своих детей от других своих детей – а ведь кто из нас не прищучил бы сперва всех тех мелких гаденышей? Подавляющее большинство исследователей сходятся во мнении, что Адольф Гитлер за милю обходил мясные ряды – и это притом, что ветчина, в отличие от русского или еврея, дать сдачи просто неспособна! Вот так же и я – был готов всадить заряд в любого, кто с оружием в руках посмел бы оспорить мое исключительное право на нажитое им или его родными имущество, но ничто не заставило бы меня выстрелить в голого и безоружного парня. Придушить, соответственно, я его тоже не мог – ибо, как говаривал поверенный, «разница тут пусть и значительная, но не существенная».
Мне оставалось только уйти, не прощаясь, и рано или поздно застрелиться от невыносимых сожалений. Конечно, был еще один, самый последний вариант, но…
– Эй, Майки! – негромко произнес я.
Червяк подскочил, в точности как кот при виде огурца, и бросился к кровати, на которой лежала кобура с его двадцать вторым. Он еще не успел дотронуться до рукояти, а я уже увидел, что разговоры о его мастерстве были правдивы, и у меня с моей «Береттой», заткнутой за пояс и отягощенной длинным глушителем не было даже теоретических шансов выстрелить первым. Но в этом-то и заключался мой самый последний вариант – если я не мог принести в жертву его, значит, жертвой должен был стать я сам!
Мы выхватили пистолеты почти одновременно, хотя его весил на добрых пару фунтов легче. Пока я поднимал ствол, его «Вальтер» почти неслышно выплюнул две пули. Я успел сместиться влево, и первая из них обожгла мой правый висок, пройдя по касательной, а вторая насквозь прошила правое предплечье. На беду Майки я, как совершенно справедливо подметила моя сводная сестра Франческа, был левшой. Пока безвольный Исаак валялся без чувств, грозный Авраам счел, что на сегодня самопожертвования с него довольно, и открыл ответную стрельбу. Червяк рухнул, сраженный единственным выстрелом – в самое сердце.
Я бросил пистолет и посмотрел на нее. Кровь из простреленной руки капала на красный ковер. Ее ноздри дрогнули, учуяв аромат сожжения сразу двух агнцев. Жертва была принята. Ее глаза вспыхнули исступленной покорностью, смиренным безумием, молящим об ублаготворении, ублаготворения требующим и на ублаготворение обрекающим. Я подошел к ней, пьянея от боли, восторга и…
«Он-то как раз делает, что должен. Пытается найти дорогу к дому, чтобы выбить все дерьмо из этой… скажем так, Лидии».
«Нетрудно догадаться. Если эта красотка и впрямь Фло – а похоже, так оно и есть, – она неспешно разберет его на запчасти для своих вуду-кукол, а мы с тобой ничего не сможем с этим поделать. Не знаю, заметил ли ты, но деревенька выглядит так, словно здесь ведьма побывала».
Я облек в слова мысль, которую мне рано или поздно все равно пришлось бы озвучить. Что-то действительно было очень неладно с этой деревней. Казалось бы, после нью-йоркских перпендикуляров умиротворяющие пейзажи Вирджинии должны были ласкать глаз. Мне никогда не были близки богемные восторги моих богатых подруг насчет всех этих сеятелей турнепса и крыжовника, но я предположил, что ветхие покосившиеся домишки, какие-то голые палки, торчавшие из заросших бурьяном палисадников и костлявые коровы, без сил валявшиеся в придорожной пыли, слегка выбивались из благостной канвы.
«Я имею в виду, что безумная тетушка была понормальнее всех нас».
«И это значит, что объяснение можно найти только в чертовом „Деломеланиконе“! Ты заметил, насколько они похожи?»
«Фло мертва, и хватит об этом. Конечно, Лидия – не просто актриса. Она подделка, но подделка настолько качественная, что это выходит за рамки любого шельмовства. Ну то есть да, я согласен с тем, что дело нечисто».
«Нет больше никакого поверенного! Был, да весь вышел!»
«Да откуда мне…»
«Ладно, доставала! Он бы меня выслушал, а потом проблеял бы что-нибудь типа: „Никогда, слышишь,
«Что – все?»
«Ага, как же! Старому пердуну дай только повод лясы поточить про разную мистику-шмистику… Задвинул бы речь часов на пятнадцать, что слово „ведьма“ вообще ничего не значит; что любое „чудо“ – суть непонятый нами рациональный принцип, и что умение распознать этот принцип бла-бла-бла-бла…»
Я замолчал, потому что подумал, что этот диалог с самим собой о ком-то очень сильно мне напоминает. «Черт, вот уж действительно, парень как в воду глядел! Дня не прошло, как я потерял с ним связь, а уже веду себя так, будто соскучился!»
Эта мысль вызвала у меня новый приступ раздражения, и я обратил его на «парня», который, разыскивая то, что должно было соответствовать описанию поверенного «очень большой дом с витражами», наверное, уже в тысячный раз проезжал мимо каких-то ржавых посудин, уткнувшихся носами в заросший камышом берег довольно широкой реки.
«Предупредите филистимлян и хананеев… – передразнил я, – а что они за птицы такие, эти филистимляне и хананеи?! Да разуй уже глаза! Вон дорога, по которой ты сегодня еще ни разу не ездил!»
Честно говоря, это уже было почти верхом несправедливости, потому что никто в здравом уме не назвал бы
«Ну-ну, опять ваши ведьминские штучки», – подумал я с иронией.
В лесу было так темно, что Джо пришлось включить дальний свет. Непролазная чаща выглядела гротескно-уродливой, как будто это был не лес, а декорация к очередной милой голливудской сказочке, придуманной для того, чтобы после кончины Джона Уэйна Гэйси[48] Америка не оскудела на новые таланты.
Ощущение искусственности происходящего только усилилось, когда лес кончился и мы выехали к подножью крутого холма, на вершине которого стоял действительно очень большой дом весьма узнаваемых очертаний.
«Что? Церковь? Это шутка такая?! – с негодованием подумал я. – Если вы собирались меня надуть, неужели нельзя было для этого хоть чуток постараться?»
Злился я не просто так. Если на время убрать в сторону ловкие трюки с раздваиванием и оживлением утопленниц, (их техника мне пока была не ясна), все остальное слишком уж походило на работу сценариста-новичка, который на всякий случай пихает в сюжет побольше непонятной ему мистической символики, надеясь, что волшебные ингредиенты как-нибудь сами собой вступят в реакцию и намутят для него «Приус».
Эта исчезающая дорога сквозь неприветливый нарнийский лесок и церковь на холме, служившая убежищем для ведьмы, была на мой взгляд топорной, грязной работой, содержавшей, по их мнению, некий прихотливый изыск – меня же все это только раздражало и вызывало настойчивое желание при первой же возможности схватиться за спрятанную под сидением «Беретту».
Машина поднялась на холм и зашелестела колесами по гравию. Дом действительно когда-то был церковью, не то пресвитерианской, не то лютеранской. Шпиль колокольной башни лишился креста, зато сам колокол остался на месте и поблескивал в лучах заходящего солнца. Каменная кладка выглядела по-настоящему древней, но вот витражные окна казались явным новоделом, состаренным лишь для вида.
Когда Джо проезжал мимо входа, направляясь к площадке, где уже стоял новый красный пикап, я обратил внимание, что на одном из витражей была изображена сцена из жизнеописания пророка Даниила – той, где его кидают в ров на съедение львам. Наверное, авторы решили, что в предпоследнем акте витражи послужат для меня неким теологическим наущением, способным скрасить потерю почти…
«Если не перестанешь трезвонить про свое богатство – можешь с ним попрощаться», – резко оборвал я сам себя.
Джо поставил машину рядом с пикапом, прошел мимо крепкого сетчатого вольера, который выглядел… хм, многообещающе; поднялся на крыльцо и, подергав массивную ручку в виде, разумеется, львиной головы, убедился, что мощная двустворчатая дверь заперта.
«Ну, хоть на декорациях они не стали экономить» – подумал я, с одобрением разглядывая сложенную из твердого невадского песчаника стену, из которого прямо посреди вирджинских табачных плантаций наперекор «врагу, засеявшему их, который есть диавол»,некий благочестивый каменщик воздвиг незыблемый оплот христианской веры.
Джо принялся колотить ржавым железным кольцом по позеленевшей от времени бронзовой плашке. С минуту на стук никто не отвечал, а потом из-за двери послышался какой-то невнятный шум.
«Проклятая псина!» – пробурчал Джо. Я прислушался. И у меня бывали помрачения рассудка, когда я не мог отличить крапленые карты от обычных, а дешевое тенессийское пойло от выдержанного односолодового скотча – но я бы ни за что не спутал обычную домашнюю собаку и огромную кошку, которая почти беззвучно, на мягкий лапах подошла к двери и принялась молча скрести ее, время от времени исторгая утробный звук, напоминавший рык восьмисотсильного «Феррари».
«Зайди со двора! Когда-то это был и твой дом, помнишь?» – крикнул я, не надеясь на ответ. А сам подумал, что, похоже, сегодня меня ждет та еще ночка!
Малыш снова вроде бы как последовал моему совету и, обойдя дом справа, попал в небольшой, мощеный камнем внутренний двор, откуда открывался неожиданно красивый вид на речку. Внизу, на ее берегу, я увидел беседку, в которой неподвижно сидела моя поддельная супруга. Огненно-алые закатные лучи охватывали ее фигуру таинственным, и в то же время зловещим флером. Имей я слабый желудок – да хоть какой-нибудь желудок! – меня сразу бы стошнило от несомненной постановочности этого кадра.
«Декоратору и осветителю выговор, режиссера – уволить за мелодраматизм», – подумал я.
Джо решительно направился к беседке, и та, кого они называли Лидией, (поостыв, я окончательно решил больше не поддаваться на их трюки, считая мертвое живым), не стала делать вид, что закат интересует ее больше, чем убийца ее прообраза, теперь уже и сам оказавшийся в очень непростом положении. Она встретила нас бесстрастным взглядом, в котором я все же смог уловить тончайший оттенок злорадства.
– Привет еще раз, прекрасная незнакомка, – бодро начал Джо, так и не решившись зайти внутрь беседки. –Я вот о чем хотел спросить: ты ведь разрешишь мне остаться
– Пожалуйста, – ответила она глубоким грудным голосом, очень похожим на тот, что когда-то сводил меня с ума.
Ну да, подготовились они отлично. Эта их Лидия была просто потрясающей копией Фло! Дальнейший разговор казался пустой формальностью, но наблюдать за ними все же было довольно любопытно. Роли свои оба выучили назубок. Джо пытался острить, но девушка легко загнала его в глухую оборону, изобразив обиду за тетушкины скорби о пропавшем племяннике, что приходилось считать признаком ее тотального превосходства в классе.
Так или иначе, но все мы получили, чего хотели – ведь хотели мы одного и того же: Джо позволили остаться на два дня для прохождения его бредового квеста; Лидия завлекла меня в свое пресвитерианское логово для не совсем пока ясной цели; я же просто выполнял предписание поверенного, ожидая, когда «парень заснет», и мой учитель соизволит прийти мне на помощь. Однако я все же обратил внимание на один любопытный момент:
– Думай, что хочешь. Но имей в виду: я никогда не прощу тебе, как ты с
Прозвучавшая в них угроза, совершенно не вытекавшая из истории взаимоотношений их персонажей, и особенно взгляд, сопровождавший эти слова, явно предназначались мне и были ничем иным, как объявлением смертельной войны!
Джо направился к дому, что-то бормоча себе под нос – прямиком в когти зверю. Когда-то давно я из чистого баловства наделил его паническим страхом перед собаками любых пород и размеров, и сейчас ему следовало вспомнить хотя бы об этом страхе – но даже собаки перестали его беспокоить.
Я сделал вялую попытку остановить его, напомнив, что выданное напрокат тело рано или поздно придется вернуть в целости и сохранности, но вновь не добившись реакции, отпустил бесполезные вожжи. В основном потому, что, как и любой другой обитатель каменных джунглей в глубине сердца лелеял кичливую убежденность: мне, скорее, суждено быть съеденным скромницей-соседкой, нежели каким-нибудь диким животным.
Пройдя через застекленную галерею и никого так и не встретив, мы оказались в огромном зале. Сил дивиться тому, что я там увидел, у меня почти не осталось. Этот дом не просто выглядел снаружи, как церковь – он и внутри был церковью – с мраморной купелью, алтарем, кафедрой, хорами – и даже небольшим органом! Не хватало только распятия, пыльный след от которого запечатлелся на каменной стене. Оставить его на прежнем месте они, естественно, никак не могли – а не то б ведьма, ясное дело, сразу покрылась бы волдырями, задымилась, и ухлопала бы три четверти постановочного бюджета на одну только пиротехнику!
Но и без распятия прохладные дубовые скамьи с прямыми резными спинками так и манили расположиться на них безо всяких удобств, и обратив глубокомысленный взор к сводчатому потолку, задать местной Службе поддержки парочку заковыристых вопросов. Сделать этого мне не дал один не в меру суетный инок, одержимый жаждою мирских услад. Сквозь окна галереи было хорошо видно, что Лидия все еще сидела в беседке, и Джо резво поскакал по широкой деревянной лестнице на второй этаж, где вдоль всей противоположной галерее стены была пристроена площадка с тремя дверями. Я нехотя согласился, что определенный смысл в его действиях все-таки присутствовал. Если там находилась комната «ведьмы», обыскать ее в любом случае не помешало бы.
За первой же дверью меня поджидал сюрприз. В полумраке я сразу увидел снятый со шпиля десятифутовый крест. Войдя, Джо нащупал выключатель – и я удивился еще больше. Кто-то собрал здесь обширную коллекцию разнообразнейших распятий – нательных, алтарных, прецессионных – даже кладбищенских! – от самых маленьких, из обычного олова – до огромных, деревянных, каменных, бронзовых, серебряных, покрытых сусальным золотом – а может, даже и отлитых из чистого золота!
Кроме крестов, тут хранились залежи икон, многие из которых показались мне действительно старыми. Некоторые были заключены в оклады немалой ценности; другие обходились без них. Еще я заметил там полным-полно разной храмовой утвари, причем не только протестантской – патены, алтарные чаши, кадильницы, лампады, ковчеги, купели, рипиды, кустодии, ампулы, корпоралы; а на крепкой двуспальной кровати навалом лежали всевозможные покровы и облачения – ризы, сутаны, клобуки, митры, фашьи, альбы, манипулы.
Словом, я увидел слишком, слишком много всего, чтобы умудриться прочесть в этом короткое и устрашающе послание, обращенное лично ко мне
Настолько слишком, что едва сделав такое допущение, я не на шутку встревожился – а не повредила ли и в самом деле вся эта дьявольщина мой мозг? Кем бы ни была собрана эта коллекция, собиралась она уж точно не один год и даже не одно десятилетие – а стоить она могла и сотни тысяч, и миллионы! Все это делало подобный способ передачи сообщений от потусторонних сил чересчур накладным и утомительным.
Версию о том, что с моим мозгом было далеко не все в порядке, косвенно подтвердил и Джо, на которого этот цейхгауз ловца человеков произвел настолько сильное впечатление, что он схватил трехфутовый деревянный крест, после тяжелое серебряное распятие, а затем длинный епископский посох, и без спроса пользуясь моими фехтовальными навыками, принялся производить быстрые рубящие и колющие движения. Любой родитель гордился бы своим чадом, нечаянно обнаружив в нем наследника своих талантов, но думается мне, в католическую школу его посылали совсем не для того, чтобы он пошел по моим стопам, и уж тем более – использовал предметы религиозного культа в качестве орудий для отделения души от тела.
Если эта комната походила на спальню, переделанную под ризницу, то следующая, куда Джо зашел, предварительно сбегав вниз и убедившись, что Лидия сидела на прежнем месте, была похожа на келью послушницы. Аккуратно заправленная небольшая кровать, стол, стул, два неудобных кресла и дубовый комод составляли всю ее скудную обстановку. Там не было даже ни одного зеркала. Я бы подумал, что здесь тоже давно никто не жил, но комната производила впечатление недавно прибранной, а одинокую орхидею на окне поливали не раньше сегодняшнего утра.
Тем временем малыш, отдавая дань своей привычке фанатичного книгочея, каковым он сам себя считал, подошел к столу и открыл книгу в кожаной обложке, лежавшую на нем. Это оказалось одно из первых изданий «Иствикских ведьм», зачитанное до ветхости. «Когда я тебя поймаю, то заставлю подавиться твоей книжечкой, чертов умник», – мысленно обратился я к тому пошляку, который все это сочинил.
В ванной комнате, куда Джо направился потом, не нашлось ничего, кроме новой зубной щетки, старинной коробочки с зубным порошком, куска мыла и чистого полотенца для рук. Смысла продолжать здесь обыск я больше не видел. Если бы это была комната Лидии, явно очень хорошо знавшей мою Фло, все выглядело бы совершенно по-другому. Ванные любых гостиниц, в которой той случалось остановиться хотя бы на одну ночь, мгновенно заполонялись батареями из сотен баночек, тюбиков, бутылочек, флакончиков, кувшинчиков с чудесно пахнущими кремами, мазями, гелями, пастами и лосьонами, которые она втирала в свою нежнейшую кожу.
А вот в комоде, который малец приберег напоследок, я обнаружил кое-что знакомое. На вешалке одиноко висело темно-синее шелковое платье – точно такое же, в какое была одета моя жена, когда я отвозил ее тело к берегу залива. Я узнал бы его даже среди сотни других платьев, юбок и блуз, которыми быстро заполнялись все ее шкафы, но не считая этой полупрозрачной туники, выстиранной и отутюженной, там было пусто.
Таким образом, предательство Джо я счел доказанным. В противном случае начал бы он как раз с комода – единственного в этой комнате места, где можно было попытаться хоть что-нибудь отыскать. Он же делал ровно то, чему меня когда-то учил поверенный: используя все подручные средства он постепенно повышал градус тревоги и готовил жертву к катарсису, чтобы во время развязки лишить ее воли сопротивляться.
Конечно, эти ребята прекрасно понимали, что одного только платья мне было мало. Явно готовилось что-то еще. Постояв немного возле комода, подлый предатель закрыл скрипучую дверцу и отошел к противоположной стене, якобы для того, чтобы повнимательнее рассмотреть несколько рисунков углем, висевших на ней.
На одном из них, совсем свежем, была изображена обнаженная девушка, сидящая со скрещенными ногами. Из ее оскаленного рта торчал длинный язык, который затем несколькими тугими кольцами обвивал ее прекрасное, объятое жарким пламенем тело. Язык оканчивался трещоткой гремучей змеи. Художнику удалось не только удивительно точно отразить черты Фло, но и ее непередаваемо-демоническую суть.
Это был отменный ход, и я почти попался. Но еще раньше я заметил, что входя, Джо как бы ненароком оставил дверь приоткрытой. Не особенно веря в случайности, я старался не упускать ничего, что происходило за моей спиной.
Послышавшийся сзади шорох был настолько тихим, что я мог бы его и не услышать. Но мне хватило одного этого шороха, чтобы воображение дорисовало остальное. Получившаяся картина оказалась настолько неприятной, что мои силы внезапно удесятерились. Попытка обернуться привела к тому, что я действительно обернулся – да так резко, что упал лицом вниз, не удержав равновесия. А когда поднял голову, то на расстоянии не больше трех шагов от себя увидел громадного – гораздо крупнее, чем мог представить – пригнувшегося к полу льва!
Каждый знает, что львов почти невозможно встретить вдали от естественной для них среды обитания – виртуальной Серенгети, спрятанной где-то в глубине всемирной паутины. Сам я не принадлежал к числу сорвиголов, готовых поставить на карту жизнь ради нескончаемого сетевого сафари, и предпочитал куда более безопасные места, где все, чего мне стоило бояться – что однажды меня зажмет в укромном местечке и вылижет с головы до пят какая-нибудь сладострастная тигрица. В результате, зная практически все о повадках двуногих представительниц кошачьей породы, я почти ничего не соображал в том, чем живут кошки четвероногие.
Но одно мне было известно доподлинно: даже если вокруг будет пастись миллион газелей, они ни за что не сведут глаз с той, которую наметили себе на обед. Лежа на полу, я мог рассмотреть каждый волосок, топорщившийся на сморщенном львином носу, но его взгляд был направлен не на меня, а фута на три выше моей головы. Вытянув руки по бокам, я осторожно перекатился налево, под кровать, и уже оттуда, находясь в относительной безопасности, увидел то, что и ожидал увидеть – мои собственные ноги, все еще повернутые носками дорогущих кроссовок Сосунка к стене.
Я перевел взгляд на льва. Его уши были прижаты к голове, кисточка хвоста напряженно подрагивала, а желтые горящие глаза следили за каждым движением Джо, предательство которого уже не казалось таким очевидным!
Да, мне стоило хотя бы попытаться предупредить его – но, как гласят старинные летописи, нередко в аналогичных ситуациях чувство товарищества у былинных героев нередко уступало место обыкновенной человеческой благодарности богам, которые так своевременно обеспечили их запасным комплектом съедобной плоти. Я устроился поудобнее и, стараясь не радоваться раньше времени тому, что моя проблема вот-вот разрешится сама собой, стал ждать.
Ждал я недолго. Зверь пригнулся еще ниже и рыкнул, дав понять Джо о своем присутствии. Сделал ли он это явно специально, как бы говоря: «Если ты даже не поймешь, отчего умер, то будет ли в этом толк?» Малыш обернулся почти так же быстро, как и я до этого. Мне даже почудилось, что лицом к стене остался стоять наш третий, совсем уже нежеланный братец – но обошлось. Лев тряхнул гривой перед прыжком; я сосредоточился, чтобы одновременно с этим успеть выскочить за дверь; но тут Джо вдруг спутал все карты нам с моим рыжим союзником. Грохнувшись на колени, он проскулил:
– О, не убивай меня, прекраснейшая из собак! Умоляю, пощади!
Это было так неожиданно, что я не поверил собственным ушам. Откуда парню могло быть известно о технике, к которой я приберегал лишь на самый крайний случай? Суть ее была вот в чем: если другого выхода не остается, то иногда сознательное преуменьшение угрозы придает заряд уверенности, которая одна только и способна помочь победить!
Техника сработала замечательно. Лев был обескуражен ничуть не меньше моего. Оскалив клыки, он рыкнул еще раз, но уже с вопросительной интонацией. Было заметно, что зверь удивлен такой фамильярностью со стороны своего нахального ланча. По всем канонам Джо следовало немедленно развить успех – и он не сплоховал: радостно повизгивая и быстро перебирая ногами и руками, он с высунутым языком бросился прямо навстречу чудищу!
Мало того. Я все еще не мог поверить в происходящее, но готов был поклясться здоровьем всех своих матерей – реальных и тех, которых я долго вынашивал прежде, чем родить: Джо не только не остановился, когда подбежал к кровожадной зверюге вплотную, но даже попытался лизнуть ее в нос! Номер был исполнен настолько вдохновенно, что льву просто ничего другого не оставалось, как испуганно попятиться назад!
«Чтоб меня…», – решил я, изумленный.
На время внеся сумятицу в строевые порядки противника своей резкой контратакой, Джо больше не стал испытывать судьбу. Вскочив на ноги, он бросился к двери. Льву понадобилось всего мгновенье, чтобы прийти в себя, но когда он ринулся вдогонку, было уже поздно. Малыш выбежал за порог и захлопнул дверь. Весь дом вздрогнул от удара огромного тела о тяжелое деревянное полотно и последовавшего за ним раскатистого рева оболваненного царя зоопарков.
Пока зверь вымещал свое разочарование на двери, я пытался сообразить, как же быть мне. Окно, мой единственный путь к спасению, находилось слишком высоко от земли. К тому же я все еще не знал, как работает этот фокус с дублем.
«А вдруг он меня просто не заметит?» – подумал я.
Как оказалось, слишком громко. Лев обернулся, и наши взгляды встретились.
«Смешно даже упоминать о таких пустяках, как эти несчастные тридцать футов!» – безо всяких пауз продолжил я цепь своих рассуждений, вскакивая на ноги. Кровать опрокинулась, загородив хищнику обзор. Это дало мне лишнюю секунду на то, чтобы в три прыжка преодолеть расстояние до окна. Оттолкнувшись на последнем шаге от пола, я взлетел, и повторив увековеченный маркетологами пируэт ушедшего на покой баскетбольного гения, врезался в оконную раму.
«Умели же наши липовые предки делать настоящие, хрупкие стекла», – с благодарностью думал я, приближаясь к земле, ярко освещенной только что взошедшей луной. Мне повезло, и я чудом избежал падения в терновый куст, высаженный прямо под окном скотиной-садовником. Осталось только сделать быстрый кувырок через голову, чтобы не попасть под дождь из осколков и кусков деревянной рамы.
– Браво! – услышал я за спиной восхищенный возглас поверенного. Сопровождался он издевательскими аплодисментами.
«Погоди, будет тебе «браво», – подумал я, но сперва посмотрел вверх, где в разбитом оконном проеме уже торчала озадаченная львиная морда. Мы снова обменялись взглядами – в моем сквозила победная снисходительность, в его – восхищение моей способностью парить по воздуху вместе с грифами и аистами. Только после этого я повернул голову туда, откуда доносились хлопки. Поверенный, успевший сменить свой костюм на что-то темное и облегающее, сидел на капоте моей машины и резвился вовсю. Рядом стоял отец О'Брайен. Его полные губы были недовольно поджаты.
«А теперь ваша очередь, голубчики», – подумал я, молча обошел их и, пошарив под задним диваном, извлек папку и нож, которые сунул во внутренний карман куртки, где лежали письмо и завещание. Затем я достал пистолет и передернул затвор. Пусть этот фокус и рассчитан на самую невзыскательную публику, но громкий звук, с каким патрон досылается в патронник, а курок занимает боевое положение, способен создать нужный настрой даже у профи экстракласса.
– Браво! – повторил поверенный и обратился к своему спутнику: – Что я тебе всегда говорил, Луциус? Моя школа!
– Вижу. Твой парень отлично выучился все крушить. А зачем ему оружие? Уж не собирается ли он…
– Именно так, святой отец, – ответил я. – Я собираюсь немного по вам, господа, пострелять; и намерен продолжать этим заниматься до тех пор, пока не дождусь внятных объяснений. Выбирайте, кто из нас троих начнет первым.
Услышав это, священник скуксился еще больше, а поверенный согнулся от хохота.
– Советую тебе взять пример с твоего суеверного дружка, – процедил я, держа «Беретту» у бедра, – или ты вправду думаешь, что это смешно?
– Он ведь и в самом деле не шутит, Кэл, – заметил священник.
Его голос был исполнен такой неподдельной грусти о муках Спасителя, утративших из-за моего отвратительного поведения всякий смысл, что я чуть было не отбросил пистолет подальше, аки язвящую гадину. Но удержался. Возможно потому, что куда более занимательным мне показалось это его «Кэл». Я помнил не меньше двух десятков имен, которыми поверенный непринужденно пользовался в повседневном обиходе, но «Кэл» прозвучало так, будто он не расставался с ним с самого рождения.
– Видимо, деревенский воздух слишком тормозит ваш мыслительный процесс, отче. Если вы задумали потратить оставшиеся вам секунды на то, чтобы оплакать мою загубленную карму, то будем считать, что мы не договорились, – сказал я и поднял «Беретту».
– Хорошо, хорошо, – торопливо проговорил поверенный, которому не нужно было напоминать о его же собственных словах: «Старайся не блефовать, если не готов подкрепить свой блеф действием». – Пойдем в дом, там я все тебе объясню.
– И как тебе только в голову могло прийти, что я снова полезу в этот ваш методистский бестиарий?
– Ди, поверь: тебе ничего не грозит, пока ты с нами.
– Что ж… В таком случае после вас, джентльмены, – ответил я и галантно отвел ствол в сторону.
Первым на крыльцо поднялся поверенный и, потянув за львиную голову, открыл тяжелую дверь, которую кто-то успел отпереть изнутри (замочной скважины я там не заметил). Пройдя сквозь пустой холл, где не было ничего, кроме деревянной лестницы, ведущей наверх, к колоколу, старого захламленного шкафа и маленькой двери, вдруг показавшейся мне странно, даже пугающе знакомой, мы оказались в гостиной. Ее можно было бы назвать изысканно обставленной, если бы не эти запыленные витражи, изображающие библейские живодерства. Старики расположились на белых замшевых креслах, а я сел на диван напротив, положив пистолет на колени.
– Так и что ты там хотел узнать? – покровительственно спросил поверенный.
– Для начала смени тон. И перестань юлить – ты отлично знаешь, что меня интересует. Правда, все это было до этой истории со львом, так что рекомендую быть осторожнее вдвойне.
– Каким львом? – поверенный выглядел искренне удивленным.
Моя рука дернулась к «Беретте».
– Предупреждаю в последний…
– Ладно, ладно, – поспешил исправиться поверенный. – Лев так лев. – Он обменялся взглядом со священником, и тот в ответ едва заметно пожал плечами. – Насколько я понимаю, у тебя возникли проблема с твоим персонажем? И еще что-то насчет Лидии?
– Если словом «проблема» ты описываешь ситуацию, когда мой персонаж, как взбесившаяся лошадь – причем совершенно самостоятельно – мечется по этому дому, спасаясь от дикого льва, а вашу Лидию не отличить от моей жены по имени Флоренс, с которой я два года назад развелся, утопив ее мертвое тело под мостом Трайнборо – тогда да, у меня с этим проблема! Гигантская, мать ее, проблема!
Поверенный и священник снова переглянулись. На их лицах было написано то же самое выражение, что характерно для старожилов Бриджпорта, когда им случается объяснять парню, вооруженному самурайским мечом, как незаметно пройти в покои сёгуна, минуя дворцовую стражу.
– Так, Ди, давай по порядку. Начнем с главного: еще в моем офисе я обратил внимание, что твой герой ведет себя так, будто на самом деле думает, что он племянник моей клиентки. Можешь ты это нам как-то объяснить?
– Ты же сам просил добиться полной достоверности, разве нет? Да, он был неплох, но и только.
– Прошу заметить, он у тебя был не просто «неплох». Он был совершенно великолепен!
– К черту и мои, и его таланты. Лучше сразу выкладывай – почему мы с ним разделились?
– Да пойми же ты: в этой достоверности и есть вся загвоздка! Мне за всю мою жизнь еще ни разу не доводилось видеть, чтобы было сыграно настолько правдоподобно! А ведь мальчик-то, между нами, умом явно не…
– От меня-то ты теперь чего хочешь?
– Я хочу, чтобы ты вспомнил: какие конкретно ты давал ему инструкции? Когда ты их ему давал? Где проходили тренировки? Как он вел себя в процессе? Проверки ему устраивал? Прошел он их? Мне нужен максимально подробный ответ.
– Я ведь тебе говорил – времени у меня на него нет, и не предвидится. Поэтому…
– Погоди-ка. Я с ума схожу, или ты пытаешься мне сказать, что совсем не тренировал его?
– Не просто пытаюсь – я так и…
– Нет, лучше молчи! Ни звука больше!
Поверенный взъерошил свою седую гриву, наклонился вперед и, растопырив свои узловатые старческие пальцы, медленно проговорил:
– Хорошенько подумай еще раз, прежде чем ответить: когда ты впервые доверил мальчонке орудовать твоими, извиняюсь, членами?
– Тут и думать нечего. Сегодня утром.
Поверенный застыл, в ужасе ловя ртом воздух.
– Сегодня… ут… Боже мой, боже мой… как…
Я ждал. Что бы старик не делал, он всегда преследовал какую-то определенную цель. Его беспомощно разинутый слюнявый рот бесил меня сейчас только потому, что так оно и было предусмотрено его сценарием.
– Последний вопрос. Заклинаю тебя всем, что нас с тобою когда-то связывало, – просипел он наконец, – прошу, убеди меня, что я не выжил из ума, и ты хотя бы не работал с ним в те часы, когда я просил – да не просто просил! – умолял его не трогать?
– Ну а когда бы еще мне…
– Господи, ну за что ты проклял меня?! – возопил он. – А я ведь подозревал… Еще когда ты сегодня заявился ко мне, весь разодетый, как цирковая мартышка, вот так сразу же и подумал… Напомни-ка мне, Лу – что я сказал тебе в кабинете?
– Кэл, а нельзя ли как-нибудь без меня? – пробурчал священник недовольно.
– Нет, Лу. Боюсь, что без тебя никак.
– Ну хорошо… Когда парень ушел, ты сказал мне: «Вот что получается, Луциус, если по ночам щекотать под одеяльцем своего крошечного аватарчика!»
Услыхав это, поверенный моментально сбросил маску старого склеротика и зашелся громовым хохотом. Лицо священника, наоборот, перекосилось так, будто все это доставляло ему невыносимые страдания.
Пока паскудный старикашка веселился, я молча терпел. На его месте всякий, кто хорошо знал меня, трижды бы подумал над своей следующей фразой. Но поверенному, знавшему меня лучше всех, вдруг начисто отказало чувство самосохранения. Отсмеявшись, он обратился ко мне каким-то совсем уж развязным тоном:
– Милый мой, ну неужели ты и вправду так туп? Я ведь, если помнишь, не меньше тысячи раз просил тебя…
– Да, – как можно спокойнее ответил я, – просил. Но каждый раз отказывался говорить, почему. А где, скажи, мне было взять на него столько времени?
– Сколько времени? Чем, интересно, ты был таким важным занят?
– Занят я был тем, чему ты сам же меня и научил. А еще позволь напомнить, что уже тогда в Нью-Йорке чуть ли не любой, кто знал, где у пера острый конец, мечтал вспороть мне брюхо.
– А я тебе хочу напомнить – хотя сейчас и поздно уже – что я никогда не понимал, какого вообще черта тебе…
– Не понимал? Ну так я освежу твою память, – и я швырнул ему на колени смятую папку, где лежало собственноручно заверенное им признание в предумышленном убийстве Тициано Дзамбони по прозвищу «Дистрофик».
В стародавние времена, когда поверенный еще не был поверенным, а был просто юным и безрассудным хулиганом, изящные завитушки его подписи на девственно чистом листе бумаги, который под самым незначительным предлогом подсунул ему близкий друг Сильвио Блази, выглядели невинно и трогательно. Друг этот сам же потом все и испортил, добавив выше машинописный текст с малоаппетитными подробностями сожжения мертвой туши весом в два центнера. Поверенный надел очки, раскрыл папку и, пробежав глазами текст, недоуменно спросил:
– И зачем я на это смотрю?
Раздался выстрел. Пуля, срезав клок седых волос, попала в спинку кресла, подняв облачко пыли. Мой старый учитель изумленно заморгал. Священник, который был поражен еще больше, с трудом прочистил горло и спросил:
– Боже мой, сынок, да что же ты такое творишь?
Не обращая на него внимания и не спуская прямого взгляда с поверенного, я проговорил:
– Ты можешь обзывать меня тупицей при посторонних; можешь натравливать на меня диких животных и развлекаться моими прыжками из окон; я даже готов простить тебя за то, что все мое детство ты каждый день заставлял меня выделывать такое, от чего поседел бы сам гребанный Джо Роган[49] – но только не делай вид, что позабыл свое собственное имя. Во мне может нарушиться тот самый баланс энергий, о котором ты так обожал трепать, и тогда в этой комнате нарушится баланс патронов и пустых гильз.
Поверенный уже и сам понял, что перегнул. Подняв обе ладони вверх, он заговорил, очень осторожно подбирая каждое слово:
– Ладно. Прости, что так долго морочил тебе голову. Ты совершенно прав. Я действительно отказывался называть тебе причины, по которым ты не должен был делать того, что-таки сделал.
Смиренно потупившись, он продолжал:
– Напротив, я всегда старался делать так, чтобы опыт, который ты получал, не мог быть интерпретирован тобою каким-то сугубо конкретным образом…
Он снял очки и, близоруко щурясь, покачал головой.
– Я сейчас скажу тебе одну вещь, которая покажется тебе невероятной – по крайней мере, мне она такой кажется! Уж не знаю как, но со временем ты сам облек свое понимание – увы, чаще всего ошибочное! – в слова, которые почему-то приписал мне. Фактически же все твое обучение сводилось к тому, что я подводил тебя к определенному выбору, предоставляя тебе затем полную свободу действий. Эта свобода подразумевала и твое право делать все выводы самостоятельно… Надеюсь, ты следишь за мыслью?
Он притих и уставился на меня, не мигая. В ответ я повел дулом «Беретты», давая знать, что он может надеяться на все что угодно. Хмыкнув, поверенный продолжил:
– Однако в особых случаях мне приходилось прибегать к прямому запрету. Спрашиваешь, что это были за случаи? (Я ничего не спрашивал). Отвечу: я останавливал тебя, когда последствия твоих опрометчивых действий могли стать непоправимыми для всех нас. И вот ведь какая штука – именно с последствиями такого рода нам и приходится сейчас иметь дело. Я доступно излагаю?
Пока я раздумывал, стоит ли спросить его, кого именно он подразумевает под «всеми нами», он сканировал мое непроницаемое лицо в поисках признаков понимания. Не обнаружив их, поверенный тяжело вздохнул.
– А теперь, если ты не против, я все-таки объясню тебе, как твои постельные эксперименты со своим персонажем могли привести к таким, скажем прямо, дерьмовым результатам. Хорошо?
Я сделал знак, что, мол, да, времени у меня вагон, и отчего бы еще немного не послушать его досужее кудахтанье?
– Так вот: не важно, правоверный ли ты христианин или искушаемый Сатаною грешник, да вот только ночью ты привык спать. А что обычно происходит, когда ты спишь? Правильно – тебе снятся сны. И когда они тебе снятся, то ты, как правило, уверен, что все это происходит на самом деле, не так ли? Но почему-то лишь немногие из своих снов ты запоминаешь. Почему? Несложно догадаться, что наш ум способен запомнить только те сны, у которых имеется не просто связный –
– Менсплейнить[50] будешь герлскаутам. Ты пытаешься сказать, что поскольку до сегодняшнего утра малыш ни разу самостоятельно не покидал моей спальни, то впервые оказавшись в реальном мире и в реальном теле он мгновенно забыл о четырех годах нашего с ним ночного общения, как забывают самый обычный сон?
– Да, это, и еще…
– …и что из двух якобы приснившихся ему сюжетных линий он запомнил самую «очевидную» – ту, где он на самом деле племянник старой карги – но забыл и меня, и мои инструкции о том, что все это только роль, которую он должен будет сыграть; что только для этого он и был выдуман мною, и…
– …и теперь он шляется по сцене, думая, что это такая очень маленькая Дания, тычет массовке в глаза своей бутафорской шпагой и доводит всех до белого каления своими вычурными готическими парадоксами! – провизжал поверенный и зашелся упоительным хохотом.
Пока продолжался этот диалог, я иногда поглядывал на священника, чья физиономия с каждым произнесенным нами словом кривилась все сильнее и под конец стала напоминать ту несчастную половинку лимона, что оставили гнить на солнце, забыв покрыть брендированным солнцезащитным кремом. Чувствовалось, что шлюзы долго не выдержат, и на нас хлынут свежие струи долгожданной правды. Предчувствия мои оказались обоснованы:
– Довольно, Кэл! Довольно! Я так больше не могу, – простонал он. – Если ты прямо сейчас не расскажешь ему все, как было, клянусь тебе, я сделаю это…
Смех поверенного резко оборвался.
– Не лезь, куда тебя не просят, Лу, – попытался он грубо вразумить своего товарища.
– Нет уж, Кэл! Я и так слишком долго терпел все это! Вспомни, сколько раз ты уверял нас, что справишься? Но Джул умерла, так и не дождавшись, когда… Короче: или ты сам…
Признаться, меня всегда восхищала скорость, с которой поверенный умел принимать самые трудные решения. Поэтому мне совсем не показалось подозрительным, когда он вытянул ноги, откинулся назад и с безразличием проговорил:
– Вперед, Лу. Он весь твой.
Священник подался ко мне всем телом, растопырив толстые пальцы – точно так же, как и поверенный до него:
– Скажи мне, мальчик: мое лицо кажется тебе знакомым? – спросил он с неожиданным южным акцентом.
– Вот этот, – ответил я и ткнул стволом в сторону моего наставника, – в курсе, что я мало помню из детства. Точнее, почти ничего, что со мной было лет до десяти – одиннадцати. Каюсь, с тех пор я еще не причащался ни разу; но если судить по тому, насколько мне несимпатична ваша смуглая образина, святой отец, то, наверное, когда-то это происходило чуть не каждый божий…
– Ну, так может быть, ты помнишь дом?
– Не уверен, дорогой кюре, что правильно понял ваши намеки. Может быть, вот этот, – я снова ткнул стволом в поверенного, – и возил меня сюда раньше, но давайте честно: для детей все церкви одинаковы, а вся ваша братия и подавно на одно лицо… Хотя, я вот подумал: а может, память мне отшибло не случайно? Может, если вы немного приподымите вашу сутану, я сразу же вас…
– Я говорил тебе, Лу, что это бесполезно, – вмешался поверенный. – Там все так глухо, что мы только зря время потеряем.
– И что ты предлагаешь?
– Да просто расскажи ему, как есть. Чего тянуть-то?
– Но ведь
– Ладно. Сейчас я хочу, чтобы ты собрался и ответил мне: как, по-твоему, тебя зовут?
– Вопрос с подвохом, да? Если бы вы заранее поинтересовались у этого… – начал было я, но глаза священника вдруг налились кровью, и он заорал во всю силу своих легких:
– Я больше слышать ничего не хочу про «этого»! А ну отвечай: как, черт подери, тебя зовут?! Твое имя, быстро!!!
Тут надо бы сделать небольшую ремарку. Не скажу, что на меня вообще никак не повлияла ни его стремительная атака, ни мои сегодняшние приключения, ни то, что весь последний месяц я пользовался каждой свободной минутой, чтобы снова и снова повторять историю нынешнего моего персонажа, да еще и стараясь, чтобы эта история не перемешивалась с историей персонажа предыдущего. Не скажу, потому что был просто обязан откусить себе язык прежде, чем с него слетели следующие чудовищные слова:
– Меня зовут Джозеф Стоун!
Услыхав мою оговорку, поверенный захохотал так громко, что я невольно посмотрел наверх, где висела громадная кованная люстра. Священник же облегченно откинулся на диване и весь сочился елеем и ладаном.
– Послушайте… – с досадой начал я, но священник перебил меня:
– Нет уж. Теперь ты меня послушай. Ты не оговорился. Тебя на самом деле зовут Джо, и фамилия твоя – действительно Стоун!
Не дав мне вставить ни слова, он принялся тратить мое время так беспардонно, что все, о чем я мог думать, пока он не заткнулся – это какую часть его тела мне следовало продырявить в первою очередь? Приведу здесь краткий конспект его выдумки как образец того, на какие бесчинства способны эти осатаневшие продавцы таблетированной иисусовой плоти, если дать им как следует разгуляться:
По его словам, первоначальная история, которую я несколько лет назад слышал от поверенного о настоящем Джо (то есть, как уверял священник, обо мне же самом), соответствовала действительности до определенного момента. Он (я) был сиротою, которого приютила моя ближайшая родственница тетя Джулия, весьма состоятельная и крайне эксцентричная особа. Смерть родителей, произошедшая в раннем детстве на моих глазах, отразилась на моей психике весьма прискорбным образом, и к десяти годам я стал настолько неуправляем, что тетя начала подыскивать для меня самую строгую католическую школу с пансионом, какую только могла найти.
Активное участие в этом принимал и сам отец О'Брайен, об истинных мотивах которого из его насквозь лживого рассказа судить было довольно трудно. Не исключено, что ему просто не терпелось избавиться от главного конкурента в соперничестве за наследство. Но тут случилось нечто такое, что сильно облегчило его планы (если таковые имелись). Однажды ночью я исчез, и нашли меня на следующее утро, голого и мокрого, лежащего на берегу реки среди камышей, как святого Моисея. Объяснять произошедшее я отказывался.
Мое состояние быстро ухудшалось, поэтому из Калифорнии выписали одного доктора, знаменитого тем, что он с переменным успехом работал со всеми последними исполнителями роли Джокера. Тот быстро поставил диагноз: «диссоциативное расстройство множественной идентичности» – примерно то же самое, что «идиоту постоянно мерещится, что он кто угодно, только не он сам».
Начиная с этого места «моя» история была уже вчистую сплагиачена с довольно неплохого фильма «Остров проклятых», за что ее рассказчику к развязке была уготована лишняя пуля. Доктор увез меня в дорогую клинику где-то в глубине Голливудских холмов и приступил к лечению по своей, уникальной, специально для меня придуманной методике (у всех этих историй есть одна общая черта – количество уникальных методик в них сопоставимо с количеством недолеченных с их помощью психопатов). Число моих личностей к тому времени перевалило за полсотни, и главной целью Доктора Голливуда было убедить меня, что выдумывал я их не просто так, а для решения строго определенных задач.
Священник не скрывал, что задачи эти в основном сводились к тому, чтобы научиться облапошивать наивных простачков. По замыслу смекалистого эскулапа это, как ничто другое, позволило бы мне начать потихоньку контролировать множество моих обличий, и в конечном итоге вернуло бы мне контроль и над всей моей жизнью.
В эксперименте принимал участие не только персонал клиники, но и большинство ее звездных пациентов, для которых бесплатно играть роли моих первых жертв было все же предпочтительнее, чем день за днем любоваться, как я без присущего мне впоследствии блеска попеременно изображал всех участников пенной вечеринки в доме у Паффа Дедди.
Все бы ничего, но меня вдруг стали одолевать размышления о посмертных карах, которые мне до этого наперебой сулили тетушка и отец О'Брайен. Вскоре я почувствовал такое отвращение к плутовству, что едва дождавшись, когда мне стукнет четырнадцать, сбежал из клиники и обосновался в Нью-Йорке, где принялся с устрашающей систематичностью опустошать кубышки, кладовые, клети и…
Ага, еще чего! Поп уверял меня, что в реальности ничего подобного я не делал – по крайней мере поначалу. В дурдоме на занятиях по художественной терапии я выучился неплохо рисовать, поэтому в Нью-Йорке стал зарабатывать себе на жизнь, рисуя портреты в Центральном Парке. А вот на карьере доктора, уверовавшего в свой метод настолько, что ради него он был готов поставить на кон остатки профессиональной репутации, побег его подопытного лягушонка сказался самым неблагоприятным образом. Ему и так пеняли за его слабость к сильнодействующими транквилизаторам, взамен которых его подопечные все чаще довольствовались куда более дешевыми сахаросодержащими аналогами, а после и вовсе он был вынужден посвятить моему случаю все свободное время, коего у него стало, хоть отбавляй.
Спустя пять лет непрерывных поисков этот наркоша все-таки нашел меня, и тут выяснилось, что успел он как раз вовремя. Еще одна моя личность по имени Чеп со дня на день была готова покинуть тесную скорлупу специально мною выдуманного для него мира, во многом схожего с ди-сишным Аркхемом. На мою беду, остаться со мною в Нью-Йорке доктор не мог из-за предвзятого к нему отношения со стороны местной мафии, осуществляющей надзор за соблюдением врачебной этики. Он уехал, поручив сосредоточиться на моей изначальной личности – том самом Джо, который когда-то всю эту кашу и заварил.
Что со мною происходило дальше, они не знали. По их мнению, моя жизнь теоретически могла поделиться на две параллельные: дневную, где я был не особенно успешным художником, и ночную, где я… о нет, святой отец отказывался даже представить, что я вытворял по ночам! (При этом наглости начинить свой сюжет еще и нафталинной джекилохайдовской галиматьей ему хватило).
Так все и продолжалось, пока один неузнанный мною диван не раскрыл мне навстречу свои плюшевые объятия, а кресло напротив – как уж тут было обойтись без шокирующего финального поворота! – не приютило на время дряхлый скелет незадачливого доктора.
– Хочу кое-что уточнить, – желчно проговорил я, – перед тем, как я доверю моему маленькому железному другу высказаться обо всем этом. Вы, кажется, намерены убедить меня, что я потратил двадцать пять штук на пластику только, чтобы стать похожим на себя же самого?
Никогда еще древние стены этого памятника церковного зодчества не подвергались такой серьезной опасности обрушения. Причиною был громоподобный хохот разжалованного в рядовые полковника психиатрических войск. Священнику, на живот которого сейчас смотрел пистолет, было не так весело, но я заметил, что прежде чем ответить, ему пришлось несколько раз крепко прикусить губу.
– Сынок, я понимаю, что это звучит немного глупо – но да, дела обстоят именно таким образом.
– …и я не узнаю ни этого места, ни вас, отец, потому что…
– Пусть тебе и кажется, что твоя нынешняя личность обязана помнить обо всем произошедшем с тобою, но после той истории на реке ты такой способностью, скажем так, не блистал… Собственно, поэтому нам и пришлось…
– Ну, ясно, ясно… Подготовились-то вы неплохо. А эта ряса, эта праведная дрожь в голосе! Серьезно, просто высший класс! Осталась лишь пара пустяков. Например, объяснить, почему имя на бумаге в той папке совпадает с тем, что я пятнадцать лет назад своими глазами видел на найденном мною настоящем водительском удостоверении этого «доктора»?
Услышав это, поверенный смеяться прекратил и сразу стал похож на того, кто совсем не рад первым умереть от заразы, для которой еще не успели придумать названия.
– Ди, ты только не злись, ладно? Если честно, я не совсем понял, что ты имеешь в виду. Мы ведь сами отдали тебе эти бумаги час назад.
Сказав это, он осторожно, двумя пальцами, взял папку и бросил на диван рядом со мной. Открыв ее, я слегка опешил. Признание поверенного исчезло, зато я нашел там помещенные Джо во внутренний карман куртки копию завещания и письмо тети Джулии. Они были смяты и согнуты вчетверо, а потом расправлены. Моя рука взметнулась за пазуху. Все правильно – ни письма, ни завещания. Не нашел я там и ножа, который на всякий случай приберег в качестве дополнительного козыря!
А вот это уже было совсем скверно. Я, конечно, и на секунду не поверил в историю, рассказанную священником, хотя любой графоман за одну из таких зарезал бы родную мать – ведь она досконально, и в общем не без изящества объясняла большинство далеко не самых ординарных сегодняшних событий самыми что ни на есть ординарными причинами. Не поверил потому, что не только отлично умел считать карты, но и легко мог восстановить в памяти почти все, что делал, начиная с десяти лет – за исключением коротких, чаще всего двух-трехчасовых промежутков на сон, в которые никак бы не уместилась еще одна моя тайная жизнь. Да и само объяснение меня удовлетворить не могло – мол, а чего вы хотели, парнишка-то не в себе!
Чуть хуже было то, что я не только не понимал правил их игры, но даже не сумел пока придумать сколько-нибудь внятного объяснения происходящему. Например, я не верил, что лежащие сейчас в папке бумаги тоже раздвоились вместе с моей одеждой, и эти они позаимствовали у Джо (видимо, здесь пролегал мой бумажный Рубикон веры в мистическое).
Но даже будь оно правдой, это никак не отменяло необходимости стащить из внутреннего кармана куртки мои экземпляры – когда я рылся в машине, они там все еще были. И куда делся нож? Обворовать вора куда сложнее, чем многим кажется. Не говоря уже о том, что они должны были сначала украсть, а потом вернуть взятую мною из машины папку на место, в карман, подменив ее содержимое.
Потом: почему они не разрядили пушку? Это могло означать только одно – они оставили ее заряженной специально. Но зачем им нужно было так рисковать? Они рассчитывали на льва? Но для чего выбирать такой причудливый и ненадежный способ убийства? Можно было задать еще много подобных вопросов, да только пользы в этом было ровно ноль. Тот же поверенный не уставал твердить, что «если игра кажется слишком сложной – значит это уже не игра, а чья-то паранойя!»
– Ладно, пока оставим это. Что со львом?
Они опять переглянулись. Я прямо всем телом ощущал их недоумение, и от этого мне невыносимо захотелось проораться и все здесь разнести. Казалось, они просто не знают, кому из них лучше ответить, чтобы не нарваться на пулю. Наконец, священник решился:
– Сынок, мне очень жаль, но мы правда не понимаем, о каком льве идет речь. В доме живет пара довольно крупных собак, но…
Не выстрелил я только потому, что точно знал: он не притворяется!
– Я говорю о льве, что чуть не загрыз меня до того, как я на ваших глазах выпрыгнул из окна. Или вы и этого не видели?
– Извини, но мы не видели, как ты выпр…
– Не видели? А как у вас со слухом? – рявкнул я и взвел курок.
Но тут не выдержал уже и поверенный:
– Ди, да послушай же ты его! Он правду говорит! Мы встретили тебя у дома, и ты вел себя немного… Ну хочешь, пойдем, посмотрим, из какого, по-твоему, окна…
Он говорил что-то еще, но я больше не слушал его, потому что решал, как мне поступить. Я мог начать исступленно бесноваться и палить во что и в кого угодно – такая тактика, как ни странно, порой приносила нужный результат; а еще можно было выгнать их на улицу и ткнуть носом в разбитое окно и высовывающегося из него льва.
Но, во-первых, они хоть и делали вид, но на самом деле почему-то совершенно меня не боялись, а во-вторых, поверенный явно не блефовал. Они уже наверняка успели позаботиться о том, чтобы поменять раму со стеклом, убрать осколки и спрятать своего зверя. Про моего двойника можно было даже и не заикаться.
То, что делали эти двое, называлось «лишить жертву пространства и подтолкнуть ее к выбору, которого у нее не было с самого начала». Я сам пользовался таким трюком много раз и точно знал, как он работает. Но еще я знал, что она, жертва, сможет самостоятельно выпутаться из этой паутины только, если будет твердо стоять на своем.
– Хорошо, – перебил я поверенного. – Давай сделаем вид, что я глупый деревянный мальчик, а ты моя синеволосая фея. И раз уж речь зашла о феях, почему бы тебе не рассказать мне про Лидию, или Флоренс, или как вы ее здесь зовете?
– Мы не знаем никого с такими именами, сынок, – с легкой усмешкой ответил поверенный, безо всякого страха глядя мне в глаза.
Священник со скорбным видом кивнул в знак согласия. Я ждал очередной сказки о маленькой бесприданнице, которую приютила моя сердобольная тетушка, и к такому не был готов совершенно.
– Ну как же? Я говорю о той малютке, что как две капли воды похожа на мою жену, и которая сегодня получила все вот по этому…
И тут я замолчал. До меня дошло, что я в очередной раз подставился! Эти ребята играли по-крупному, и конечно же, ни о какой Лидии ни в письме, ни в завещании больше не упоминалось!
– Мальчик мой, – мягко проговорил священник, – я хочу еще раз повторить то, что там написано: твоя тетя оставила этот дом мистеру Келли, а все деньги – моей церкви. Тебе, увы, досталась только ее шкатулка. Мы с доктором вообще ничего не знаем о твоей жене по имени Лидия, или Флоренс – той, которая, как ты сам же и утверждаешь, погибла несколько лет назад. И прими, пожалуйста, наши глубочайшие соболезнования!
– А вы примите экспансивную пилюлю. Хромать будете долго, зато память сразу восстановится, – мирно ответил я и поднял пистолет на уровень глаз, чтобы от моих выстрелов больше не страдала церковная мебель.
Я, естественно, ожидал, что где-то на ближайшем ко мне отрезке прямой между моим рабочим левым зрачком и правой голенью пастыря, охочего до добра нечестивых мирян, мне без труда удастся поймать взглядом целик и ярко-зеленую мушку моей «Беретты» – и когда не поймал их, сначала немного удивился.
Даже в самые страшные минуты, когда моя жизнь напоминала очередь в Старбаксе из полусотни мясистых любительниц латте на кокосовом молоке или, наоборот, несущийся к обрыву автобус, наполненный визжащими, хватающими друг друга за икры чирлидершами – я и тогда оставался тих и безмятежен, как старик-отшельник, что наблюдает за орлами, свившими гнездо на уступе скалы под окном его горной кельи.
А спокоен тот святой старец потому, что знает: весна сменится зимой, птенцы оперятся и улетят клевать трупы чирлидерш, и лишь одно пребудет вечно – стоит ему сунуть руку под подушку, и вот она, тут как тут, его драгоценная, засмотренная до дыр бетамакс-кассета с записью самой первой «Рестлмании» с молодым Халком Хоганом за хедлайнера.
Для меня такой «Рестлманией» долгие годы оставалась моя любимая вороненая полуавтоматическая «Беретта 84FS». Та самая «Беретта», которой в моей руке больше не было!
Чтобы стало еще понятнее, выражусь немного иначе: мои отношения с реальностью складывались довольно терпимо до тех пор, пока та не решала нахлобучить меня за какую-нибудь шалость и не выворачивала передо мной свою самую неприглядную изнанку. А когда такая здоровенная штуковина, как реальность, вдруг начинает выкидывать подобные коленца, все, что вы можете – это покрепче ухватиться за что-то осязаемо родное и держать, пока все само собою не устаканится.
Именно этим я сейчас и был занят – но без тени успеха! Я видел свои пальцы, обхватившие пустое место, где только что удобно лежала короткая рукоять с выточенными на заказ буковыми накладочками; видел свою побелевшую от оттока крови кожу там, где они должны была соприкасаться; мне даже казалось, что я по-прежнему ощущаю приятную тяжесть идеально пригнанных друг к другу рамы и затвора – но «Беретты» ut talis[51] и след простыл!
Мир, только что угодливо заглядывавший в дуло моей дорогой девочки, вдруг поднялся передо мною на дыбы во весь свой гигантский рост, и мне сразу стало тошно и одиноко. Я почувствовал неотвратимую близость момента, которого всегда так ждал, обычно, правда, находясь, по другую сторону аквариумного стекла: меня неодолимо тянуло прилечь на диван и рассказать доброму доктору обо всех вехах моего долгого пути к окончательному и непоправимому безумию – включая, разумеется, и пароли от всех биткоин-кошельков со всеми моими воображаемыми деньгами.
Как знать? Может я бы так и сделал, но мой изменник-ум захотел отколоть свою самую последнюю шутку. Я услышал, как наверху кто-то завозился, заскрежетал по камню мощными когтями – и старый дом содрогнулся от протяжного воя, доносившегося из глотки зверя, наверное, раза в три крупнее «довольно крупной собаки»!
Ушлый доктор, разумеется, и ухом не повел, а вот в лице священника произошла какая-то неуловимая перемена, подтверждавшая, что малыш Симба подрос, и ему стало тесновато в моей голове. Я тоже постарался не показать виду, но многоопытный врачеватель душ понял, что разоблачен. Наши скучающие взгляды как бы случайно скользнули в направлении камина, что находился шагах в десяти от нас. Там на подставке стояла небольшая кованая кочерга.
Еще секунду, и его неповоротливое с виду тело распрямилось, точно катапультой выброшенное из глубокого кресла. Неожиданная прыть пожилого и весьма упитанного священнослужителя не лезла уже ни в какие ворота, но долго любоваться крупом заведомого аутсайдера в гонке, где ставки на меня принимались из расчёта двадцать к одному, я не собирался. Мы пришли к финишу почти одновременно, однако я оказался чуть проворнее и успел завладеть кочергой первым.
Мой противник не сдался, обнаружив выучку и самообладание бывшего морпеха. Не пригнись я, и дурацкий пиетет, который я невольно продолжал испытывать к его сутане, стоил бы мне жизни. Тяжелый кулак священника просвистел всего в полудюйме над моей макушкой. Подавшись влево, я ударил его в колено подъемом стопы и, когда его ноги подкосились, запрыгнул к нему на спину, завел кочергу за горло и уперся коленом между лопатками.
– А теперь я жду настоящей правды, – еле преодолевая клокотавшую во мне злобу, выдавил я, обращаясь к оставшемуся сидеть поверенному. – И поторопись – на счет «три» я сломаю твоему фиктивному митрополиту шею. Раз…
Неслышно открылась дверь, и в комнату вошла Лидия. Внимательно посмотрев на нас своими миндалевидными темными глазами, в которых скакали маленькие юркие чертенята, она сложила губы дудочкой и произнесла нараспев:
– У-у-у, так вот, оказывается, чем вы тут заняты, милые мои, пока у меня все остывает? А может, мы не будем никому ничего ломать, и пойдемте поужинаем?
Удивительно, как быстро наш ум может принять то, с чем ни за что бы не смирился еще утром! Мы сидели за длинным обеденным столом, уставленным превосходно приготовленной едой, а за моей спиной пылал разожженный камин. Обстановка столовой – или библиотеки, которую использовали как столовую, где среди многого прочего особо выделялись высоченные книжные шкафы, набитые старинными инкунабулами, гобелены на стенах с изображением рыцарских побоищ и массивная старинная мебель, пережившая, наверное, войну Алых и Белых Роз, говорила о том, что хозяевам пришлось как следует попотеть, чтобы выскрести все это из скудных гумен пост-колумбовой Америки.
И тем не менее я, точно зная, что здесь совсем еще недавно не было ровным счетом ничего, кроме десятка церковных скамей да алтаря с органом, уже считал все это самим собою разумеющимся! Не изменились только две детали – застекленная галерея с видом на внутренний двор и деревянная лестница, ведущая наверх, в комнаты.
«Ну подумаешь, за какой-то час превратили церковь в средневековый замок, – думал я. – Даже парням из Гамбино было проще руку мне отпилить, чем отобрать у меня мою пушку, а эти ребята сделали все так, что я ничего и не заметил!
Стоило мне их похвалить, как они допустили первый серьезный промах. Каждому из нас Лидия указала место с одной из четырех сторон стола – меня она усадила с торца, у камина – и положила в наши тарелки понемногу из каждого блюда. Если бы Фло забылась настолько, что как-нибудь случайно открыла бы мне пачку чипсов, я, не задумываясь, запер бы дверь изнутри и поджег бы квартиру, решив, что телом моей жены завладели коварные инопланетные паразиты, которые собираются захватить Америку и назначить ее президентом дряхлого коррупционера-маразматика.
Зато их версия Фло в своей заботливости была просто бесподобна. Налив каждому красного вина из высокого декантера, она села напротив меня за другой конец стола и подняла бокал из розового хрусталя:
– А теперь я хочу, чтобы все выпили за нового владельца этого дома!
Это прозвучало как приказ. Сначала я подумал, что она имела в виду моего старого опекуна, который сидел и лоснился от удовольствия. Как бы не так – Лидия посмотрела прямо на меня! Поверенный и отец О'Брайен сразу же повернули ко мне головы и синхронно отсалютовали бокалами.
Они смотрели на меня, ожидая моей реакции на очередной свой выверт, пока я размышлял о том, не расколотить ли мне какую-нибудь их дорогую соусницу с вензелями? Наверное, делать этого все же не стоило, потому что такой поступок отдавал бы душком театральщины. Запустить подносом с запеченной бараньей ногой в ухмыляющуюся поповью морду было бы, пожалуй, чересчур секуляристски. Тем более и речи не могло идти о том, чтобы распивать с ними вино – это попахивало пораженчеством. И уж совсем было бы глупо начать жадно поглощать то, что стояло передо мной, (мне вдруг ужасно захотелось есть), – ведь никому еще не удавалось сохранять угрожающий вид, сидя с набитым ртом!
– У меня есть предложение получше, сестренка, – ответил я наконец, избегая, однако, смотреть Лидии в глаза, готовые с концами увлечь меня в свои антрацитовые глубины, – давайте-ка вы все возьмете свои стаканы и затолкаете их глубоко-преглубоко себе в…
– По-моему, – властно перебила она меня, обращаясь к поверенному, – кто-то здесь недостаточно внятно объяснил Диего, чего от него ждут. Или я не права?
– Недостаточно? – тоненьким голоском ответил ей поверенный.
Всю его самоуверенность как рукой сняло.
– Боже правый! Да я больше двадцати лет убил только на то, чтобы…
Лидия еле слышно стукнула по бокалу ногтем, и мой наставник замолчал. Выглядело это так, словно в руке у нее был не бокал, а пульт от его рта. Собравшись с мыслями, поверенный повернулся ко мне:
– Ди, сынок. Хотя я и считаю, что это неправильно, – он осторожно скосил глаза в сторону Лидии, – но, похоже, мне придётся рассказать тебе все в точности так, как было дело. Но сделаю я это после того, как ты из уважения к хозяйке…
– …которая только что назвала хозяином меня… – прервал я его, но старик тут же скорчил умоляющую гримасу, отрезал и быстро-быстро прожевал кусок мяса, с изумительной достоверностью показывая будто бы в ускоренной перемотке, насколько же, мол, это вкусно. Только затем он закончил свою мысль:
– Ответы на все вопросы, связанные с правами на наследство – разумеется, если эти вопросы все еще будут тебя беспокоить – ты получишь в ходе моего объяснения. Но сперва я прошу тебя почтить
«Яд? Снотворное? Сыворотка правды?» – подумал я.
Но решил, что вряд ли.
Пока я ел, все трое смотрели на меня внимательно и серьезно, не отрываясь. Это ничуть не помешало мне по достоинству оценить ростбиф, трюфельную пасту и жаркое из ягненка. Допив вино, напомнившее мне о нашем с парнями набеге на погреб Джилли Пупо по кличке «Шесть пальцев», я все-таки обернулся и грохнул бокал в камин, добавив, что им придется обойтись без моего генетического материала, «потому что и так, куда ни плюнь, обязательно попадешь в моего клона».
Услыхав это, поверенный одобрительно загоготал, забыв, что совсем недавно был позорно унижен девчушкой втрое младше его. Лидия продолжала бесстрастно наблюдать, а священник – тот и вовсе пригорюнился.
«На контрастах работают, – с завистью подумал я. – Высший пилотаж!»
– Итак… – снова посерьезнев, начал поверенный, и по его тону я сразу определил, что меня ждет очередное онтологическое пустозвонство, которым он часто предварял любую важную с его точки зрения информацию.
– А может, оставим в покое гребанные инь и янь и сосредоточимся на насущном?
– Ты еще не забыл, что я говорил тебе про абстрактное?
– Да уж, забудешь такое! Эта твоя максима проела в моем мозге дыру почище всякой кислоты. Ты почти каждый день чесал насчет того, что конкретное соотносится с абстрактным так же, как брошенный в океан окурок соотносится с самим океаном. И прочую подобную тарабарщину.
– И что здесь тебя не устраивает?
– Не считая того, что я опять буду вынужден слушать твою болтовню про силы, о которых никому ничего не известно, кроме пары мумифицированных китайцев и бородатого подростка из вэйп-шопа в Гринвич-Виллидж?
– Никто также точно не знает, что именно тянет нас к земле, и все равно стратосфера почему-то до сих пор не кишит телами прыгунов с Золотого моста. И еще: когда упомянутые тобой китайцы говорили об ине и яне, они имели в виду не конкретный тип энергии, а скорее некий разумный принцип, который…
– Сразу тебя перебью. Для меня словосочетание «разумный принцип» не значит вообще ничего. Когда я слышу подобное, мне на ум приходит что-то типа… не знаю… блюющего гнозиса… имманентности, торгующей паленым коксом…
И тут я понял, что влип. Поверенный уже оседлал любимого конька и останавливаться не собирался:
– Это потому, что хоть сам ты это и отрицаешь, разум для тебя по-прежнему продукт сугубо физиологический.
– Не совсем. Я бы сказал, что разум для меня скорее продукт сугубо индивидуальный. А вот для тебя он всегда был эдакой кучей, откуда каждый гребет, сколько сможет утащить. Когда ты мне рассказывал про какого-то, цитата, «крученого русского шнифера, с которым вы бомбили фраерские лабазы», я и подумать не мог, что имелось в…
– Потрясающе! Хотя я определенно никогда и ничего из этого не говорил, все же рад, что твое общение со всякой швалью нисколько не повлияло на твои синтаксические навыки. «Бомбили фраерские лабазы»! Даже сэр Уинстон Черчилль не смог бы выразиться изящнее!
– Пусть Уинстон Черчилль подавится своим синтаксисом. Я за себя не ручаюсь, если еще хоть раз услышу сегодня про что-нибудь абстрактнее жареной картошки со шкварками!
– Слушай, Ди. Мы можем и дальше препираться, но попомни мои слова: не пройдет и часа, и ты начнешь жалеть о каждой зря потраченной тобою минуте. Я отлично понимаю, почему все это кажется тебе тарабарщиной, но можешь не сомневаться: к твоему конкретному случаю все это имеет самое непосредственное отношение. Мне продолжать?
– Валяй, – уныло ответил я, заодно вспомнив, что не далее, как сегодня днем мне так же трудно было вдалбливать одному хвастливому треплу простейшие истины.
– Благодарю… Так вот: под инем и янем бородатые китайцы имели в виду нечто большее, чем две разнонаправленные энергии – а именно разумный, вернее, самосознающий принцип, лежащий в основе всего – принцип равновесия двух противоположных фундаментальных начал…
Я почувствовал, что если прямо сейчас не сделаю чего-нибудь, фундаментальные начала объединятся и размажут меня как улитку по склону Фудзи. Схватив со стола нож для мяса, я обернулся и с силой метнул его в висящий над камином гербовый щит. Нож вонзился точно посредине между двумя изображенными на нем вздыбленными львами. Это принесло мне небольшое облегчение. Примечательно, что никто из присутствующих вообще никак не отреагировал на мою выходку. Поверенный продолжал зудеть:
– Если мы опустимся чуть ниже – ну хотя бы на уровень, который принято называть «глобальным» – то эти различия принимают совершенно конкретный характер. Здесь уже уместно говорить об определенных энергиях, точнее, об энергиях более или менее двух типов: «горячих» и «холодных», «мужских» и «женских», и прочее, и прочее. Лично я, как ты, возможно, помнишь, эти энергии всегда предпочитал называть
Тут уже я издал тяжелый вздох. Рано или поздно треклятые праны должны были вернуться из своей долгой экспедиции по пустыням Внутренней Монголии, куда они были посланы мною еще в дни моей развеселой юности, но не ожидал, что это произойдет столь скоро!
– Ну зачем вы так со мной, док? Я ведь только начинаю жить…
– Да, пранами, – безжалостно отрезал поверенный. – Мне придется еще раз напомнить: в целом, праны делятся на восходящие и нисходящие. Нисходящая прана – холодная, текучая и плотная, а женской ее называют потому, что до некоторых, так скажем, пор этот тип энергии преобладал у женщин. Эта же прана наделяла женщин главными их качествами – гибкостью, мягкостью, сентиментальностью, нежностью, заботливостью, мудростью, добротой. Но есть у нее и обратная, темная сторона: те, у кого этой праны в избытке, рискуют стать изменчивыми, хитрыми, лж…
Тут он осекся и трусливо скосил глаза в сторону Лидии. Та не реагировала, и он, переведя дух, продолжил:
– Восходящая прана – горячая, скоротечная, подобная скорее вспышке, импульсу, – он громко щелкнул пальцами, изображая скоротечность импульса, – всегда доминировала в телах мужчин – опять же, если смотреть на вопрос с ретроспективной точки зрения – и она-то и наделяла их всем тем, что мы когда-то в них так ценили – активностью, веселостью, смелостью, предприимчивостью, скоростью, верностью. Ее переизбыток, соответственно, делал их яростными, жестокими, черствыми…
Если, говоря все это, поверенный хотел подлизаться к Лидии, то старался он напрасно. Она была точной копией Фло, а уж у той-то абсолютно все перечисленные поверенным качества присутствовали в такой степени, что она смело могла открыть магазин!
Безошибочно прочитав мою мысль, поверенный сразу же взбеленился:
– Да, дурачина! Именно об этом я и говорю! Различия исчезают с неимоверной скоростью; скоро тела и мужчин, и женщин будут почти в равной степени содержать и восходящую, и нисходящую энергии – а следовательно, пора бы уже согласиться, что эти качества одинаково присущи и тем, и другим! Но вот, что печально: пусть для определения, по сути, сиюминутного баланса разнонаправленных пран мы теперь и пользуемся вместо двух давно знакомых нам гендерных амплуа шестью-семью новыми, но, как и раньше, стремимся выбрать себе одно единственное и как ярмо таскать потом на шее до самой своей смерти! А почему бы нам не попробовать выйти за пределы каких бы то ни было…
– Хочу тебя обрадовать: пока ты тут в своем питомнике непуганых натуралов скрещивал редиску с чертополохом и повышал индюшачьи удои, в остальном мире эти отвратительные бредни давно уже стали, как ты любишь выражаться, «доминантной парадигмой». Я все еще не получил ответ на…
– Дай мне закончить! – крайне жестко оборвал меня поверенный.
Я вдруг вспомнил, как в детстве, когда он проделывал со мной этот трюк, я часто представлял, что однажды соберусь с духом и врежу в ответ по его острому кадыку, а затем буду с наслаждением наблюдать, как он, захлебываясь кровью, умоляюще протягивает ко мне трясущиеся старческие ручки и… Тем временем поверенный продолжал:
– В идеальных условиях эти так называемые «мужские» и «женские» качества должны образовать гармоничную полноту, поскольку энергии, благодаря которым они возникли, естественным образом и усиливают, и смягчают друг друга, не давая чрезмерно развиться отрицательным личностным аспектам. Увы, мир, в котором все решалось исключительно одной грубой силой, долгое время был далек от идеала. И в подобном мире у мужчин имелось определенное преимущество.
Справедливости ради следует заметить: с присущим им великодушием мужчины ни разу этим преимуществом не воспользовались! На это у них элементарно не было времени. Днем им приходилось обеспечивать свои семьи всем необходимым грабежами и убийствами, а по возвращении домой у них хватало сил разве что на одно-два изнасилование, не больше. Зато в тучные годы перемирий женщинам приходилось несладко. Вряд ли стоит напоминать, что с правовой точки зрения их положение мало чем отличалось от положения домашнего скота или раба.
Слава богу, все это не касалось высших сословий. Благородный дух аристократизма был все еще силен в ту пору, и тем женщинам, кому не оказали честь стать главным призом на рыцарских ристалищах, дозволялось совершенно свободно отправляться в монастыри и вымаливать там прощение за свой загадочный первородный грех.
Так продолжалось сотни лет, пока под влиянием прогресса и просвещения мужчины наконец не начали задумываться: «Господи, да что же мы творим? Не пора ли перестать потакать нашим пещерным инстинктам и придать этим действиям хотя бы видимость заботы об общественном благе?» Сказано-сделано: женщин начали арестовывать, судить и сжигать на кострах!
С этими словами поверенный изящно кивнул отцу О'Брайену. В ответ тот развел руки ладонями наружу, показывая, что они давно умыты. Затем оба посмотрели на Лидию. Она промолчала.
– Не буду утомлять тебя подробностями, – продолжил поверенный, повернувшись ко мне. – Тем более, что нам здесь интересен только общий вывод. Что ж, сформулировать его не составит сложности: любые попытки отрицать безусловную ответственность мужчин за тысячелетия измывательств над женщинами будут обречены до тех пор, пока мы не признаем, что делали они это, беспрекословно подчиняясь… женской силе!
Он скорчил умильную гримасу, молитвенно сложил руки и повернулся к Лидии, как бы отдавая всего себя на ее справедливый суд. Веселый мелодичный смех, прозвучавший в ответ, совсем сбил меня с толку. Фло никогда не спускала мне плоских шуток. Как-то совсем уже буднично я отметил, что опять перестаю отделять их друг от друга. И тут вдруг мне показалось, что разгадка где-то совсем близко!
– И каким боком во всем этом замешан я?
– Ага, ты почти вспомнил! – подтвердил он мою мысль.
– Вспомнил что?
Он в отчаянии всплеснул руками:
– Господи, ну что за кретин!
И сразу, словно извиняясь за свою вспышку, продолжал примирительным тоном:
– Я это к тому, что обо всем этом ты когда-то знал, но потом почему-то забыл. Речь идет о так называемом «Клермонтском инциденте».
Сказав это, поверенный с надеждой посмотрел на меня. Я продолжал тупить. Поскучнев, он перевел взгляд на священника:
– Давай лучше ты, Лу. Я пас.
Отец О'Брайен вопросительно посмотрел на Лидию, и та ответила ему легким кивком. Повернувшись ко мне всем своим грузным телом, он с тоской в голосе пробасил:
– Сынок, твой… доктор имел в виду, что именно здесь, в Клермонте, ровно триста лет назад произошло одно событие, которое изменило всё. Случившееся затем можно и нужно считать ответом вселенной не только и не столько на само событие, но прежде всего на парадоксальную, абсолютно недопустимую в мире энергии вещь, о которой говорилось выше: воспользовавшись женской силой, мужчины пытались эту же силу и угнетать!
Скажу так: не стоит думать, что та драматическая трансформация, которую в последнее время претерпевает наш мир носит случайный, или же внезапный характер. Безусловно, когда-нибудь женская сторона вселенной должна была восстановить некогда поколебленное равновесие. То, что эта трансформация стала особенно заметна в последние лет пять-десять показывает, насколько быстро мы приближается к точке этого равновесия.
– И когда маятник минует середину…
– Да, тут ты прав. Силы инерции пока еще никто не отменял. Когда маятник качнется в другую сторону, небесное налоговое ведомство пришлет тебе счет, и ты узнаешь, что у каждой твоей инстаграммной ухмылки была своя цена.
– Значит, близятся темные кальпы, когда за демонстрацию обнаженного бицепса фем-синедрион будет карать побитием камнями?
– Да, верно, на несколько ближайших тысяч лет нам придется распрощаться с уморительной привычкой тыкать в пятна от кетчупа на наших дырявых семейниках с воплями «Эй, Сисечки, гуляем – рожать не скоро!»
– Но разве это правильно? Не приведет ли подобный подход к новому витку межполовой напряженности? Что об этом пишут в вашем даосском талмуде?
– Только личность с менталитетом головастика способна свести краеугольный принцип мирообразования к дилемме «правильно – неправильно». Гением тебя, конечно, не назовешь, но вряд ли ты недалек настолько. Видишь ли, прямо сейчас нам с тобою повезло – или не повезло, в зависимости от того, как ты намерен действовать дальше – оказаться ближе остальных к самому источнику происходящих изменений.
Священник сделал неопределенный жест ладонью. Эта неопределенность, однако, не оставляла особого простора для его истолкования: источник изменений находился непосредственно за его спиной!
– Ты спросишь: если равновесие было утрачено так давно, то почему реакция на это не последовала незамедлительно? А все дело тут в том, что одну из главных сторон женской природы можно обозначить словом «терпение». Мать, растящая свое чадо – терпелива; терпелива жена, ожидающая возвращения своего суженного. Но обрати внимание: терпение по своей природе не имеет ничего общего с покорностью! Легче всего это можно понять, вспомнив о свойствах воды: вода кажется мягкой и податливой, но сжать ее невозможно…
– К черту воду – в детстве наслушался. Клермонт, триста лет? – напомнил я ему.
– Да, – спохватился священник, – «Клермонтский инцидент». Хочу напомнить, что событие, о котором я расскажу, случилось всего лишь спустя сорок лет после процесса над ведьмами Салема. К чему я это вспомнил? А вот к чему: чаша уже была переполнена, и требовалась одна последняя капля, чтобы вода полилась через край…
С этими словами он взял декантер, наполнил свой бокал, осушил его одним глотком, вытер губы и продолжил:
– Теперь о конкретных фактах. Когда-то здешний порт считался одним из самых важных на всем северо-западе. Для табачных фермеров путь по суше до океана был слишком сложным, а низовья реки Джеймс считались опасными из-за того, что в районе Хопуэлла орудовали банды ополченцев, не желавших возвращаться к тяжелому труду в полях после войны королевы Анны[52]. Короче, именно здесь табак перегружали с речных судов на корабли, способные отбиться от атак пиратов и доплыть до Европы.
Однако после череды засушливых лет река обмелела, и порт, а вместе с ним и Клермонт, быстро пришли в упадок. Люди стали покидать некогда процветающий поселок, и только один плантатор из местных по имени Джеремайя Стоун решил стоять до конца. Для начала он по дешевке скупил участки земли по обе стороны реки. Как ты думаешь, что он сделал потом?
– То же самое, что сделал бы любой из присутствующих на его месте – организовал бутылочное горлышко?
– О, если бы только это! Как бы все было просто! Да, действительно, начал он с того, что перегородил реку плотиной и на образовавшейся запруде построил новый порт. Таким образом, фермеры с верховий снова получили возможность добираться сюда по воде.
Затем он расчистил дорогу до Норфолка, купил сотни подвод и нанял кодлу самых отчаянных разбойников для их охраны. Смирились все, кроме прихожан местной пресвитерианской общины – ведь большая часть ее владений оказалось под водой. Недолго думая, он натравил на них своих бандитов и в конце концов отобрал то немногое, что осталось от их земель – в том числе здание церкви, которое он затем переделал в то, что ты видишь сейчас.
Его богатство и влияние достигли к тому времени такого уровня, что ему простили даже это святотатство. Но алчного негодяя было уже не остановить, и он решил украсть – что бы ты думал? – всю реку! Да, представь себе! Его замысел был таков: раз уж ему так легко удалось перекрыть единственный водный путь до побережья, то почему бы заодно не заставить платить за воду для полива плантаций табака, культуры очень влаголюбивой, всех, чьи земли находились ниже по течению? Сделать это можно было только одним способом – спрятать то, что осталось от реки Джеймс под землю и проложить систему водопроводов до каждого конкретного участка.
– И что же ему помешало?
– Кто сказал, что ему что-то помешало?
– Мои собственные глаза. Сегодня я раз двести проезжал мимо старого порта и не видел там никакой плотины. А еще, если я ничего не путаю, весь наш военный Атлантический флот базируется в дельте того, «что осталось от реки Джеймс». Вы что, меня совсем за идиота держите?
– Никто тебя не держит за идиота. Все, что задумал старый Джеремайя, не только осуществилось, но и отлично работало еще лет пятнадцать, пока и саму плотину, и водопроводы не разрушило паводками. А устроил он это так: сильно обмелевшая река чуть ниже запруды была разделена надвое каменной насыпью, остатки которой, между прочим, иногда можно увидеть и до сих пор. Оба образовавшихся рукава были заключены в две большие глиняные трубы, постепенно удалявшиеся прочь от старого пересохшего русла… Ты что-то хотел спросить?
Спрашивать я ничего не собирался, потому что был захвачен нахлынувшим на меня чувством дежавю такой невероятной мощи, словно я вот-вот и одним разом был готов вспомнить сразу все еще с тех времен, когда не существовало даже самого времени! И я вспомнил – а вспомнив, тотчас забыл, как забывают имя человека, только что прочтенное на его бейдже – потому что ясно осознал, что больше не имело значения, как я здесь оказался – ведь прямо сейчас происходило нечто несравненно более важное!
Комната сразу ожила. Книжные шкафы и гобелены поблекли, и пространство наполнилось смутными, переменчивыми, угрожающе-одушевленными призраками. Длинный стол, испятнанный крадущимися крысиными абрисами казался мне теперь бесконечно долгим и бесконечно трудным путем к его противоположному концу – туда, где в самой глубине двух бездонных огненных жерл был надежно спрятан прохладный источник, одного глотка из которого мне бы хватило, чтобы навсегда утолить мою неизбывную жажду, растянуть, увековечить эти внезапные – и такие короткие! – вспышки мгновенного чистого постижения, что преследовали меня еще с детства – или же сгинуть окончательно!
Но я также знал, что по обеим сторонам тернистой тропы меня поджидают два чудовища-цербера. В обычной жизни они представлялись двумя старыми чудаками только затем, чтобы скрыть свою подлинную свирепость и мощь. Обмануть их было невозможно, и тем более не могло идти речи о том, чтобы победить их силой.
У меня возникло очень острое чувство, что существовало какое-то иное, безумно простое решение. Оно обязательно должно было открыться мне сразу после того, как я воспользуюсь советом поверенного и признаю свое поражение – смиренно и с достоинством. Вот с этим-то как раз и была загвоздка!
«Поддаться, чтобы победить, значит? И написать хайку про сакуру в снегу и прочее дерьмо?» – подумал я, и мое видение немедленно растворилось, не оставив следа. Помешать мне остаться самим собою не помогло даже невыносимо горькое осознание, что это и есть мой самый главный проигрыш!
– Что вы сказали? – спросил я, очнувшись.
– А что я сказал? – спросил в ответ священник.
– Вы сказали… Ладно, проехали. Так что там с руслом?
– Никакого русла больше не было. Оно высохло, – терпеливо повторил священник. – Но вот, что тебе необходимо знать про реку Джеймс: индейские шаманы, называвшие ее именем Поухатан в честь…
И тут я не удержался и захохотал.
Люди в моем бизнесе стараются не хохотать без самой крайней в том нужды, потому что всегда есть опасность не удержаться и выхохотать что-то такое, о чем знать не нужно никому, вроде каких-нибудь смачных подробностей про озорства стремного маминого братца Гумбольдта, или бог знает что еще.
Испытание хохотом способны выдержать только те, кто достиг Особой Плутовской Нирваны Двенадцатого Уровня. Из всех моих знакомых к их числу можно было отнести разве что самого поверенного, который запросто мог перехохотать стаю гиен, но даже Эдгар Кейси[53] не заметил бы ничего странного. Священник замолчал и озабоченно уставился на меня.
– Что такое? – спросил он, когда я начал выдыхаться.
– Простите. Мне послышалось, что вы употребили термин «индейские шаманы». Один мой знакомый – а кстати, вон и он, сидит напротив вас с надутой рожей – однажды сказал мне, цитирую: «Услышишь, как старый вождь чиркает огнивом, чтобы раскурить трубку с пейотом и рассказать про маленькую проказницу Покахонтас, резню бледнолицых при Литтл-Бигхорн или проделки Птичьего Духа Квакиутля – можешь смело выкинуть ключи от твоей лачуги – кто-то уже наверняка успел поменять там замки».
– А я ведь тебе говорил, что он тупица, – заметил поверенный.
– Почему опять «тупица»? Разве это не прямая цитата?
– Именно поэтому! Ты как безголовая курица продолжаешь носиться со словами – в том числе с теми, которых я никогда в жизни не произносил! – а ведь только минуту назад нам всем тут показалось, что ты уже был готов выйти за пределы любых слов и покончить со всем этим. Продолжай, Лу. Разжуй ему все до конца – нам ведь так с тобой этого не хватало когда-то!
– Да, продолжайте, отец, а то дедушка переживает, что недостаточно основательно в свое время присел мне на уши.
– Ну так я и говорю, – священник ничуть не был сбит с толку нашей перебранкой, – что некоторые индейские шаманы, называвшие эту реку в честь великого вождя Поухатана – того, что в начале семнадцатого века объединил вирджинские племена в конфедерацию, и, как ни забавно, настоящего, исторического отца той самой малышки Покахонтас – так вот, шаманы верили, что по этой реке их умершие сородичи отправляются к океану, Большой воде. Эта Большая вода, сливавшаяся с небом, символизировала для них желанный путь наверх, в Небесное царство духов. То, что река, подобно змеиному языку, раздвоилась и спряталась под землей в двух глиняных норах, казалось им страшным предзнаменованием, говорившим, что души умерших теперь отравятся в темное Змеиное царство, где их будут ждать вечные муки.
Ты можешь подумать, что где-то уже слышал о чем-то таком. Да, возможно, на воззрениях коренных народов Америки уже тогда отчасти начали сказываться миссионерские потуги моих собратьев по церкви. Но на самом деле индейцы в те годы определенно обладали трансцендентным знанием, недоступным европейцам. Не будь колонизаторы так высокомерны и уверены в непререкаемости своих постулатов, они, возможно, поняли бы, насколько велико было возмущение индейцев оттого, как захватчики надругались над обожествляемой ими женской природой мира, которую олицетворяла для них эта река.
– Почему же тогда они назвали ее в честь мужчины?
– Потому что абстрактное и реальное были для них тогда неразделимы, благодаря чему они точно знали, где их великий вождь черпал свою невероятную силу!
– Выкручиваться вы мастак. А вот деретесь не очень. Дальше?
– Никогда еще со времен конкистадоров ни один белый не пробуждал у индейцев такую ненависть, с какой они возненавидели Джеремайю Стоуна. Племена, долго враждовавшие после смерти Поухатана, объединились, чтобы наказать злодея. Но силы были слишком неравны. Их многолетние попытки отомстить раз за разом терпели неудачу. Тогда шаманы собрались вместе и удалились на много месяцев в леса для того, чтобы применить самые разрушительные ритуалы, известные им. Проводили они их до тех пор, пока начавшиеся вскоре после этого ливни не смыли плотину. Но и тогда они не стали останавливаться – продолжали, чтобы подобное больше не повторилось.
Однако могущество Джеремайи не было поколеблено – ведь у него во владении остался быстро перестроенный им порт, где океанские суда снова могли загружаться табаком, и никуда не делась содержавшаяся на его деньги банда, что наводила ужас на всю Вирджинию. Зато пострадала его семья – все его жены умирали одна за другой, та же участь постигла и его многочисленных детей. В живых остался только его старший сын по имени Рауль от его любимой первой жены, испанки по национальности.
Когда Раулю исполнилось двенадцать, он был отдан служкой в пресвитерианскую церковь в Ричмонде, ведь его отец, сам будучи католиком, считал, что лавина смертей их близких стала божьей карой за то, как он поступил с пресвитерианцами. Еще через три года Джеремайя решил, что грех искуплен, и призвал сына обратно, надеясь, что тот вскоре возьмет на себя управление его предприятием. Ох, напрасно!
Священник снова налил себе полный бокал, выпил его единым махом и вытер рот рукавом. Если бы я верил хоть одному его слову, то подумал бы, что слишком уж близко к сердцу он принимал беды, свалившиеся на какого-то древнего водопроводчика.
– А спустя еще пять лет впервые случилось то, что вплоть до наших дней происходило потом со всеми поколениями этой семьи. Слушай очень внимательно, все это касается и тебя…
Он помолчал еще немного, талантливо изображая мучительную внутреннюю борьбу.
– Сначала старый Джеремайя приютил в своем поместье красивую и загадочную девушку по имени Талисса, ровесницу его сына. Все решили, что она внебрачная дочь старика от какой-то неизвестной индианки, потому что примесь индейской крови хоть и не бросалась в глаза, но все же была заметна. Это привело к тому, что перед семьей Джеремайи, несмотря на все его влияние и богатство, стали закрываться двери его друзей из высшего общества – в ту пору никто не мог позволить себе открыто преступать неписанный закон: не якшаться с грязными индейцами.
– Знаю, мы все читали Марка Твена. Дальше?
– И тем не менее Джеремайя, ненавидевший метисов даже больше, чем индейцев, не только оставил Талиссу у себя в доме, но вскоре удочерил ее. Те, кто знал его близко, заметили, что она имела над стариком необъяснимую власть. Также было замечено, что одновременно с ее появлением Рауль сильно изменился. Прежде статный, открытый и жизнерадостный, он как будто уменьшился ростом, осунулся, стал мрачным, озлобленным. Часто заговаривался, почему-то называя себя почему-то Эдди Протяни Ноги. Талиссу он сначала избегал, а потом и вовсе прятался при ее появлении, где только возможно.
Что дальше происходило в доме Стоунов, никто не знал. Джеремайя неожиданно распустил всех слуг, оставив лишь старого португальца, воспитателя его сына, и совсем перестал общаться с теми немногими, кто к тому времени еще не отвернулся от него. Так продолжалось еще некоторое время, пока однажды Рауль не исчез. Считалось, что он не выдержал изменившегося к нему отношения со стороны отца и покончил с собой. Говорили, что однажды ночью он взял лодку и, отплыв на середину реки, прыгнул в воду. Тела не нашли.
– Засосало в трубу?
Священник проигнорировал мое замечание и продолжил:
– Джеремайя же был настолько очарован своей приемной дочерью, что не заметил потери первенца. Да вот только через несколько недель исчезла и она. Безутешный старик слег и больше не вставал с постели. Незадолго до смерти он призвал нотариуса и отписал все свое состояние некоему Эдуардо Шафферу из Ричмонда, якобы последнему своему оставшемуся в живых отпрыску, родившемуся на стороне. Уладив дело с завещанием, Джеремайя отошел, как принято говорить, в тяжелейшей агонии. Никто не знал, так ли это было на самом деле.
Новый наследник – молодой человек весьма буйного нрава и выдающейся физической силы – был вскоре найден и привезен в поместье. О себе Эдуардо сообщил лишь, что мать он потерял, когда ему не исполнилось и восьми, а про отца он до сих пор не знал вообще ничего. Слуга-португалец, сразу же им уволенный, осторожно намекал на его преступное прошлое. Бизнесом своего отца Эдуардо управлял железной рукой, многократно преумножив свое и без того значительное состояние, а ходившие о нем толки он то ли пресек, то ли, наоборот, подтвердил, жестоко расправившись с клеветниками.
Однако вскоре опять поползли слухи. Источником их был все тот же старый слуга, на смертном одре решивший, что терять ему больше нечего. На этот раз он уже нес такую нелепицу, что даже Эдуардо посчитал ниже своего достоинства как-то реагировать на нее. Так, слуга утверждал, что Талисса вовсе не имела с его хозяином никаких кровных уз. Едва появившись в доме, она назвала себя дочерью Священной Реки, над которой надругался Джеремайя, и распорядилась – именно распорядилась – называть себя Багровой Лисой. Она также заявила, что в отместку сделает с сыном насильника то же самое, что Джеремайя когда-то сделал с ее матерью, и она же потом и вылечит его – если сочтет необходимым.
На вопрос, почему его хозяин сразу же не выгнал эту сумасшедшую, слуга начинал безудержно рыдать и нес что-то уже совершенно невозможное, например, что «его христианский язык не поворачивается описать те ужасы, на которые была способна проклятая ведьма» и что «гнусный злодей Эдуардо – это дьявольская сторона его дорогого мальчика Рауля, которого она своей адовой силой расщепила надвое».
Про бредни слуги быстро забыли. Вспомнили о них лишь когда на пороге дома Эдуардо, успевшего к тому времени жениться, обзавестись единственным сыном по имени Оскар и овдоветь, появилась поразительно красивая девушка с заметной примесью индейской крови и заявила, что ее зовут Палевая Лиса. Также она утверждала, что пришла исполнить проклятье, наложенное на семью Стоунов.
После этого история, произошедшая с семьей Джеремайи, повторилась в деталях. Оскар вскоре лишился рассудка, иногда выдавая себя за кого-то по имени Генри Левинсон, и вскоре исчез; затем исчезла и Палевая Лиса; наследником был назначен сирота из Бостона, внебрачный сын Эдуардо, который, рассказывая о себе, слово в слово воспроизвел все то, что твердил в бреду Оскар перед своим исчезновением – включая и то, что его звали Генри Левинсон, конечно же.
– А как Стоуны поняли, где именно нужно было искать этого и предыдущего двойников? – спросил я, не без труда придав своему голосу иронические нотки.
Последние несколько минут мой ум будто играл со мной в чет и нечет. Теперь я уже наоборот, был совершенно уверен, что он говорил чистую правду, но все равно упрямо искал возможности хоть как-то ему возразить.
– Ну, во-первых, не двойников, а скорее альтер-эго – хоть мы сами и привыкли для простоты называть их двойниками. И в первые два, и в последующие шесть раз, когда исчезал единственный наследник семьи Стоунов и его место занимал преемник, они не просто не были похожи – они были полными противоположностями практически во всем! Более того: иногда они принадлежали к разным этническим группам – что, естественно, сильно осложняло и без того трудную задачу их последующей легитимизации. Неизменным оставалось лишь то, что все они были исключительно мужского пола и примерно одного возраста с наследниками.
А вот насчет розыска ты задал очень правильный вопрос. Дело в том, что каждый раз глава семьи, подолгу общаясь с очередной Лисой, сам спустя некоторое время достигал совершенно исключительной степени ясновидения и поэтому точно знал, кого и где нужно искать.
Несмотря на то, что это заявление показалось мне вполне логичным, виду я не подал:
– И как это я сам не догадался? Ясновидение! Им обычно пользуются сказочники, чтобы отвлечь внимание глупых детишек от сюжетных дыр глубиной с космос. Кстати, а что остальные дети? Я бы на их месте…
– Ты плохо слушаешь. После Джеремайи никто так и не смог произвести на свет больше одного наследника.
– И эта история повторилась восемь раз?
– Девять. Но как я уже сказал, в последний, девятый, все уже происходило несколько иначе. А предпосылкой послужил предпоследний, восьмой, когда сначала все шло, как всегда, а потом произошло нечто неожиданное.
– Сложно-то как! Ловите на любопытство? Но вот, что тут не клеится: как минимум восемь раз подряд, как вы выразились, «на пороге дома» появлялись смазливые сумасшедшие, называвшие себя разноцветными Лисами…
– …да, совершенно верно, цвета в именах Лис менялись…
– …и сообщали, что намерены исполнить какое-то проклятие, верно? Однако рассерженные домочадцы, очевидно, уже ожидавшие их появления, не только не пытались повесить ненормальных на первом же…
– Ну конечно же они пытались это сделать! Но ты ведь уже сам убедился, что это не так-то просто?
Священник красноречиво повращал глазами, как бы стараясь не поворачивая головы заглянуть себе за спину, и я решил промолчать.
– Не стану утомлять тебя подробностями обо всех Стоунах – эта тема для отдельного разговора, на который у нас с тобой не осталось времени; только еще раз коротко опишу общие закономерности, связанные с восемью предыдущими поколениями этого семейства:
Все девушки были разными, но у всех присутствовали индейские черты. О себе они не сообщали ничего; просто повторяли, что они дочери Священной Реки и посланы исполнить месть за надругательство над их матерью. Всего Лис было девять. Первая назвала себя Багровой, вторая – Палевой, третья Оливковой, четвертая – Лазоревой, пятая – Аметистовой, шестая – Киноварной, седьмая – Бурой, восьмая – Опаловой, и последняя, девятая – Черной.
Убитые Лисы сразу возвращались, пытки им были нипочем, на телах вернувшихся Лис следов истязаний не оставалось, из любого заточения они легко сбегали, однако большинство из них благодаря своей невероятной личностной силе просто оставались в семье до тех пор, пока единственные наследники мужского пола, с момента их появления страдающие сильнейшим раздвоением личности, однажды не исчезали, будто их не существовало вовсе.
Альтернативные личности исчезнувших юношей быстро обнаруживались согласно видению их отцов. Некоторые не помнили почти ничего, другие могли достаточно подробно описать свои жизни – и только свои – с самого раннего возраста. Богатство семьи Стоунов позволяло им легко примиряться со своими обязанностями новых наследников семьи. Все они почти сразу находили себе пару; у всех рождался единственный сын; все быстро теряли жен, когда…
– В свете выраженного анти-патерналистского характера проклятия незавидная судьба этих самых жен вызывает особенное удивление, не так ли?
– В отличие от своих мужей, зачарованных Лисами, эти женщины ни в коем случае не приняли бы участь, что ждала их единственных чад. И разве говоря об их незавидной судьбе ты не имеешь в виду, что самая жалкая жизнь лучше, чем самая достойная смерть? Крайне распространенное заблуждение.
– Глядя на ваш костюм, святой отец, как-то даже неловко рассуждать о заблуждениях.
– Глядя на мой костюм ты можешь подумать, что мы с тобою совершенно не ровня, и раз в кои-то веки вдруг окажешься прав! – ответил он и посмотрел мне в глаза с такой яростной, пронизывающей силой, что я открыл рот, да так и остался сидеть, пытаясь вспомнить, что собирался ему сказать.
Подождав моего ответа и не дождавшись, он заговорил вновь:
– Ты исходишь из предпосылки, производящей обманчивое впечатление бесспорной, что раз мы не можем заглянуть за грань смерти, значит, там ничего и нет. Это глупость как минимум по двум причинам: во-первых, весьма многим это удается, просто мало кто готов поверить им на слово. Во-вторых, сама неотвратимость смерти делает подобную позицию нелепой. Если что-то должно случиться обязательно, не лучше ли разобраться с этим загодя? Впрочем, сей диспут стар, как мир, а отпущенные тебе часы быстро уходят. Вернемся к Стоунам.
Он не спеша налил себе, выпил, грустно улыбаясь, и продолжил:
– Надо заметить, что люди тех лет сильно отличались от нынешних. Стратегия, обусловленная необходимостью выживания в том жестоком мире любой ценой, давала им серьезные преимущества. Обнаружив, что насилие больше не помогает, Стоуны – а я настаиваю, что все найденные молодые люди имели непосредственное отношение к семье Стоунов – так вот Стоуны не ринулись в объятия церкви, как, например, сделали бы мы, заменив религию психоанализом или убогими попытками излить душу перед кучкой липовых сетевых друзей, а постарались трезво разобраться в том, что с ними происходило.
Перво-наперво они выяснили, что с появлением Лис двойники не сразу покидали сознание наследника, а как бы вынашивались там некоторое время. Это занимало от полугода до пяти лет. Но вот, что необычно: оказалось, что наследник всякий раз исчезал ровно через сорок восемь часов после того, как двойник обретал физическое воплощение в этом…
– То есть… – начал было я, но священник быстро оборвал меня:
– Да. У тебя осталось не больше сорока трех часов. И я бы тебе посоветовал…
Если чему и научил меня мой наставник, так это не тратить дефицитные секунды на недоверие, когда не на что иное, кроме веры, времени больше не оставалось!
– Советы оставьте для плечистых дочек агронома. Скажите прямо: что конкретно я должен сделать? – очень спокойно, даже чуть спокойнее, чем это было необходимо, спросил я.
Сводчатый зал заходил ходуном от хохота. На этот раз хохотал не только поверенный, но и сам священник. Улыбнулась даже Лидия, до этого слушавшая нас внимательно и серьезно.
– Что смешного? – спросил я.
– Значит, теперь ты нам веришь? – голос поверенного, с трудом пробивавший себе дорогу сквозь его же конский гогот, походил на предсмертный хрип. – Когда совсем припекло? – И он снова загоготал.
– И что же тут смешного? – повторил я.
– Но ведь это действительно смешно! – с трудом восстановив контроль над своим дыханием, проговорил священник. – Особенно если вспомнить твои слова насчет «нашей неспособности преодолеть этот страх, ведущей к безвременному забвению, которое мы зовем смертью» – помнишь?
«А это они, интересно, как провернули?» – подумал я.
– И вправду интересно! Ведь для того, чтобы знать, о чем ты думаешь, нам позарез надо смотреть на твое грустное лицо! – с невинным видом ответил на мою мысль священник, и поверенный, неосторожно решивший отпить вина, поперхнулся и закашлялся с такой силой, что я начал опасаться за его жизнь.
Наверное, мое лицо и впрямь было грустным, потому что священник осекся:
– Ладно, прости. Отвечая на вопрос о том, что конкретно тебе необходимо делать, мне придется тебя огорчить – ничего уже не поделаешь! Тебе остается только меня выслушать – не торопя и до самого конца – и тогда, возможно, твое понимание оставит тебе незначительный шанс на то, чтобы выжить. Просто кивни, если все ясно.
Я сглотнул внезапно образовавшийся в моем горле ком и дал ему знак продолжать.
– Возвращаясь к Стоунам: их самым большим достижением я лично считаю то, что они все-таки смогли оставить в стороне трагическую подоплеку происходящего с их семьей. Благодаря поразительной ясности, которую они обрели, общаясь с Лисами, до них быстро дошло, что великое проклятие в силу парадоксальной близости полярностей является в то же время великой возможностью. Эдуардо первым сформулировал эту возможность в виде конкретной задачи для своего сына – воссоединение оригинала и его двойника. Он же открыл, что Лисы могут не только разделять наследников и двойников, но и помочь им соединиться.
– И что в этом великого? Я понимаю, что оно само по себе не так уж и просто, однако…
– Ты, конечно, имеешь в виду свой блестящий опыт с твоими «персонажами»? – осведомился он и бросил иронический взгляд на поверенного.
– Да. Признаю, что мой опыт с некоторыми оговорками был не самым успешным, но это ведь не моя вина. Если бы кое-кто заранее предупредил меня о том, насколько эта игра была важна…
– Уверяю тебя, стало бы только хуже, – заступился священник за товарища. – Все двойники, как ты правильно догадался, изначально были всего лишь персонажами, которые живут в воображении любого ребенка, взрослого или старика в виде куда более удачливых копий их самих. Единственная разница заключалась в том, что, оказываясь в так называемом «реальном мире», эти двойники получали то, чего заслуживали на самом деле.
Скажем, Рауль, первый исчезнувший из-за проклятия наследник, которого с самого детства непонятно с какой стати заставили молить у бога прощения за грехи его отца, мечтал стать отважным – и разумеется, справедливым и честным разбойником. Надо ли уточнять, что к настоящей жизни все это не имело ровным счетом никакого отношения? Уж тебе ли не ведомо, что в бандита можно превратиться только ценою множества ужасающих нравственных компромиссов? В итоге его двойник Эдуардо оказался мелким, алчным и жестоким подонком, и только общение с Багровой Лисой ближе к концу его жизни позволило ему достичь подлинных высот духа.
Еще раз повторяю: когда ребенка готовили, заранее ставя его в известность о том, что его ждет, это все равно заканчивалось плохо! Точнее, такой метод был применен только однажды. Это привело к тому, что мальчик испугался до полусмерти и запрятал двойника очень глубоко в бессознательном. На свет потом появился такой монстр – тут священник выразительно
– И все-таки? Что такого выдающегося в объединении двух парней, которые совсем недавно и так были одним? Ради чего это все?
– Что ж, это очень уместный вопрос. Даже превосходный. Ответить на него было бы проще, если бы мы точно знали, кто такие Лисы. Увы, постичь это совершенно невозможно из-за того, насколько глубоко абстрактно практически все, что связано с их миром. Однако Стоуны пришли к выводу, что кое-какие вещи все же следовало понимать сугубо буквально – и это еще одно важнейшее их открытие! Прежде всего: а почему вообще эти девушки называли себя Лисами? Что делают лисы – я имею в виду лис – животных?
– Таскают кур? Роют норы?
– Именно! Лисы роют норы! Как раз это они и проделывали с сознанием наследников. Познакомившись с ними, Лисы овладевали их вниманием, по сути, превращая ум этих юношей в свое логово – я, конечно, очень утрирую, но для понимания общего принципа этого достаточно – а затем принимались рыть метафорическую нору из той части, где содержалось альтер-эго их жертв, соединяясь с безбрежным океаном абстрактного. Как ты думаешь, к чему это приводило?
– Двойники получали достаточно внутреннего пространства, чтобы выдумывать собственные миры?
– Вот те раз! – озадаченно крякнул священник, – и почему твой учитель считал тебя… ладно, не важно… Я хотел сказать – ты попал в самое яблочко! С одной только оговоркой – не просто «достаточно», а несоразмерно больше, чем было необходимо! Попадая в это пространство, они очень быстро создавали миры настолько огромные и детальные, что в определенный момент мир, в котором жил их предшественник, просто поглощался новым. И это всегда…
– Так, минутку. Вы что же, утверждаете, что воображаемый мирок какого-то прыщавого шкета, созданный им – давайте уж будем говорить, как есть – исключительно для онанизма, в конце концов поглощал
– Я бы сказал – весь
Дело в том, что с каждым поколением кратно возрастала и сила Лис. Самый первый двойник в семье Стоунов, Эдуардо, лишь совсем немного изменил Ричмонд, в котором его и нашли. Следующий, Генри, уже основательно перелопатил Бостон и большинство северо-восточных штатов. Считается, например, что именно он ввел в обиход традицию целовать во время венчания друг друга, а не священника, что прежде символизировало необходимость поиска равновесия, середины в браке. Что сделали остальные, нам неизвестно, потому как изменения, которые производил предыдущий наследник семьи Стоунов полностью растворялись в том, что создавал каждый следующий…
– Стоп… – Я еле успевал соображать. – Вы намекаете, что прямо сейчас мы находимся в мире, выдуманном вон тем старым сатиром? Я ведь правильно вас понял – он и есть предыдущий…
– Почти так! Ты забыл, что как раз сегодня твой двойник впервые появился в своем собственном теле – а стало быть, сейчас мы находимся на границе старого и нового мира и не знаем, где какой!
– Так, притормозите-ка… Ишь, разогнался… Я ведь просто пытаюсь во всем этом разобраться… Вы всерьез утверждаете, что либо вон тот резвый старец – который, если я ничего не упустил из этого вашего пасквиля, ко всему прочему еще и приходится мне родным отцом! – либо тот отвратительный тип, которого всего четыре года назад я состряпал самолично – короче, кто-то из этих двоих создал… все?..
– Ровно об этом я и говорю!
Священник умолк и, закатив глаза, повернулся к поверенному. Тот скорчил гримасу – мол, сам сколько лет терпел безвинно, теперь твоя очередь! Священник высунул толстый язык – мол, еще припомню – и продолжал:
– Конечно, поначалу мир, создаваемый очередным Стоуном, все еще немного напоминал тот, который был создан его предшественником, но уж потом-то они начинали отрываться так, что будь здоров! Мы даже не можем исключить, что вся наша вселенная была создана кем-то из этих двоих.
– Вселенная… боже…
Такое количество абсурда мой ум переваривать отказывался! Чуть ли не впервые в жизни я начал мямлить:
– Какого черта вы тут несете… Сегодня утром я уезжал из самого обычного Нью-Йорка… С помойками, бомжами и крысами…
– Ты вообще меня слушал? Когда ты уезжал, твой двойник все еще был частью тебя. Потом, не рассчитывай, что твой ум способен зафиксировать изменения. Это примерно, как со сном – ты вдруг попадаешь в реальность, полностью отличную от той, к которой ты привык, но с первой же секунды принимаешь тот призрачный мир таким, каков он есть – и пока не проснешься, ничего странного не заметишь!
– А почему бы напрямую не спросить у вашего дружка, кто там и чего создал? Он что, вообще ни черта не помнит?
– В том-то все и дело – Стоуны за разом сталкивались с классической проблемой демиурга, как мы ее себе представляем: тот, кто создает новые миры, становится настолько поглощен их невероятной сложностью и разнообразием, что начинает считать эти миры чем-то отдельным от себя, всецело утрачивая понимание того, что, кем, когда и для чего это было создано!
– Погодите… – Мои мысли разбегались в разные стороны, как клопы от света фонаря. – А что же люди – вместе со всеми их воспоминаниями? А Сократ, Галилей, Микеланджело, Ньютон, Моцарт, Достоевский? Гребанный, мать его, Стивен Кинг?! А как насчет всех знаний о мире, подтвержденных какими угодно способами, включая геологические артефакты, датируемые миллиардами лет? А Млечный Путь?! Господи, о чем вы вообще думали, когда сочиняли всю эту бредятину?!
Священник разочарованно посмотрел на поверенного. Тот ответил ему, пожав плечами – мол, сам вызвался, так будь любезен!
– Да, сынок, боюсь, я все-таки тебя немного перехвалил. Ну естественно, наш мир был придуман вместе со всей геологией, генеалогией и всеми прочими сопутствующими логиями… И да, ты прав – у большинства его обитателей присутствуют весьма достоверные воспоминания о своей жизни
Он посмотрел на меня, и у меня возникло неприятное чувство, что он сканирует мои мысли и своим острым глазом отделяет то немногое, чем можно поживиться – точно нищий, роющийся в мусорном баке.
– На самом деле ты сомневаешься, потому что капля мудрости и красоты, которая скрашивает твое бессмысленное существование, кажется тебе слишком непостижимой, чтобы это могло быть выдумано кем-то вроде твоего придурковатого клона, или даже твоего отца, не так ли? Но обрати внимание: ты сам признаешь, что ребята вроде Шекспира и ему подобных сумели выдумать превеликое множество самых удивительных сюжетов. Почему бы в таком случае хотя бы на мгновенье не допустить, что у всех этих сюжетов был только один автор?
Рекомендую взглянуть на это вот с такой стороны: если уж все эти воображаемые парни смогли добиться всего того, что ты им приписываешь, то представь, что может выдумать кто-нибудь вроде нас с тобой, воспользовавшись поразительной ясностью и непередаваемо огромным внутренним пространством, которые становятся им доступны благодаря присутствию Лис?
Я открыл было рот, но вдруг вспомнил, как поверенный, описывая свой метод, однажды сказал мне, что приемлемая биография главного героя обязана включать в себя хотя бы тысячу настолько хорошо проработанных второстепенных персонажей, чтобы собравшись вместе, они сообща и без помощи автора смогли отследить своих предков до одного общего источника – «например, того прохвоста, что подбил евреев на их первые эксперименты с идолопоклонством, предвосхитив наступление эпохи мультикультурализма».
Тогда это показалось мне просто каким-то раздражающим шумом вроде того, что издает ёж, застрявший между струнами пианино, но немного разобравшись с тем, как функционирует протагонист, проблем с созданием массовки я уже не испытывал. Я просто брал за основу какой-нибудь трафаретный внутренний конфликт, не гнушаясь и комплексом Эдипа (почему бы и нет?), добавлял чуток амбиций – чаще всего в виде мечты создать собственный канал, или бложик, на худой конец – и со спокойной душой отпускал этих назгул на все четыре стороны, предоставляя им право самостоятельно вступать между собой в эмоциональные, юридические, финансовые и любые другие отношения.
Когда возникала необходимость, я просто выталкивал нужных мне типажей на авансцену и только диву давался, какие складные истории могли сочинять эти пройдохи, чтобы подтвердить мою легенду, с которой были едва знакомы! Уж не знаю, смогли бы эти ребята помочь мне заставить исчезнуть наш мир, но даже относительно легко вооруженные, они наверняка бы сумели изрядно потрепать ряды прихвостней объективной перцепции!
– Пусть так, – не сдавался я. – Давайте предположим, что я верю во все это. Но вот, чего я не понял в вашей истории: если по вашим же словам еще до Стоунов существовал завалящий Клермонт, не говоря уже о торговле табаком, «трубках мира» и прочей этнографии, то что же они тогда «создали»? Может быть, вранье?
– Я ведь, как могу, стараюсь добраться до сути этой истории – а у каждой истории должна быть завязка, основанная на чем-то конкретном – пусть и не обязательно доподлинном. На мой скромный взгляд – и в этом мы с твоим отцом принципиально расходимся – абстрактное не может быть отправной точкой объяснения, потому что именно оно и есть наш конечный пункт. Настоящая правда такова: мы даже не знаем, что было до сегодняшнего утра. Нам лишь известно, что были Стоуны, создающие новые миры…
– …со слов самих же Стоунов…
– …точнее, со слов представителей каждого предыдущего поколения Стоунов, которые неизменно подтверждались непосредственным опытом каждого последующего…
– То есть слова одних Стоунов подтверждались словами других Стоунов? А еще каких-нибудь доказательств у вас нет? Сгодилось бы все, что угодно – надпись мелом на заборе, или чтобы бесхвостая кошка мяукнула ровно четыре раза…
– Есть одно. Зато неопровержимое.
– Какое?
– Уже через сорок два с четвертью часа ты исчезнешь. Придется подождать, но лично я никуда не тороплюсь.
– О, полагаете, я уже весь ваш, и настало время для шантажа? Тогда у меня еще один вопрос: что мешает нам предположить, что последний двойник выдумал и всю историю с проклятиями, и самих Стоунов?
– Ничего не мешает. Более того, это вероятно. Но меняет ли это что-то лично для тебя? Не кажется ли тебе, что парадокс курицы и яйца, в который ты неизбежно упрешься, продолжая следовать по этой логической тропе, никак не поможет тебе разобраться с тем, что делать дальше?
Я задумался. Ответить на этот вопрос было посложнее, чем, играя в пятикарточную Омаху, просчитать все возможные комбинации на столе.
– Проехали. Что еще нам «известно»?
– …А еще мы точно знаем, что были Лисы, которые помогали Стоунам эти миры создавать – и разрушать, если строго придерживаться фактов. Все, что существовало раньше, включая сами эти понятия – «существовало» и «раньше» – слишком абстрактно, чтобы быть понятым. Я считаю, что пока туда лучше не лезть совсем.
– М-дааа… Умеете же вы воду мутить… Ну, тогда попробуйте объяснить мне вот что: куда «каждый раз» девается эта самая «поразительная ясность», когда очередной Стоун напрочь забывает о том, как он все это только что выдумал? Если же и это вам удастся – а я в вас верю! – то все-таки: почему задача объединения двойников так важна? В чем же наконец заключается та самая загадочная миссия Стоунов – не считая скучной обязанности создания нашего мира? Я так понимаю, что жадным упырям даже
– Нет. Просто довольно быстро выяснилось, что мало создать новый мир – надо еще постараться сохранить позицию стороннего наблюдателя.
– Зачем?
– Затем, что Стоуны быстро убедились: демиург ты, или не демиург, но ты точно так же остаешься в неведении относительно двух самых важных вопросов, ради ответа на которые мы и рождаемся: что такое жизнь? И что с нами случится после смерти? Но зато они сумели понять, что только позиция стороннего наблюдателя позволила бы им осознать все явленное как созданную их собственным умом иллюзорную реальность и таким образом постичь суть реальности подлинной.
Однако, как я уже говорил, раз за разом Стоуны попадали в одну и ту же ловушку: новый мир сразу завладевал воображением своего создателя и вынуждал его затеряться в им же созданных образах. Они продолжали существовать в своем личном мире как совершенно обычные люди, даже не догадываясь о своей истинной роли!
Вспомнить о ней помогло бы только полное слияние раздвоенной личности – это и есть ответ на твой второй вопрос – поскольку предполагалось и предполагается, что благодаря своей подготовке оригинал привнесет в их общее с двойником сознание недостающую демиургу трезвость.
А произойти это слияние может не раньше, чем двойник проявится физически – и, разумеется, не позднее, чем оригинал исчезнет как самостоятельная личность, растворившись вместе со всей вселенной. Другими словами, на все отпускается ровно сорок восемь часов. Задача слияния возлагается на вас…
– …создателей демиургов…
– Если это льстит твоему самолюбию, то пусть будет так. Я же выражусь проще: эта задача возлагается именно на вас, рожденных в семье Стоунов, потому что только вас можно заранее подготовить для ее выполнения. В теории это позволит новому симбиотическому существу достичь полного, и что особенно важно – полностью осознанного воссоединения создателя и созданного им мира в единое целое. Соответственно, обязанность подготовить тебя с самого начала лежала на твоем отце. Я лично думаю, что сделал он для этого даже больше, чем требовалось!
Я пристально посмотрел на поверенного. Его ответный взгляд был холоден и невозмутим.
– Полагаю, есть какой-то особый смысл в том, чтобы отец выдавал себя за постороннего? – спросил я, тщетно пытаясь найти в лице старика хотя бы тень раскаяния – или сочувствия, на худой конец!
– Безусловно. Взять хотя бы, как ты смотришь на него прямо сейчас – а ведь он тебе ничего не должен, и никогда не был должен! Думай что хочешь, но развеять это заблуждение он и был обязан в первую очередь. Иллюзия сопричастности никак не поможет тебе выполнить ту невероятную сложную задачу, которая стоит перед тобою.
– Объясните по-человечески, без пижонства: почему вы считаете эту задачу настолько сложной? Я ведь уже сделал это с предыдущим двойником, Рикки – хотя он и не был, как вы говорите, деми…
– Ты так до сих пор и не понял главного принципа этого объединения. А он, по сути, заключается в необходимости согласовать ваши личные описания нового мира.
– Не понял?
– До того, как ты объединишься со своим двойником, вам необходимо найти хотя бы приблизительно похожий способ описывать то, что вам обоим представляется «внешним миром». Мне что, правда нужно объяснять, почему это нелегко?
– Да.
– Уфф… Господи, дай мне сил… Ладно.
Ни разу в жизни я не видел человека, до такой степени ненавидевшего звук своего собственного голоса.
– Возможно, тебе показалось, что Стоуны чем-то уникальны. Так вот: дудки! Они совершенно ничем не отличаются от любого существа на этой, или любой другой планете,
– Что? Ну это уже как-то слишком даже для вас, ребята…
– Отнюдь. Если бы ты треть своей жизни не угробил на игру в прятки с нью-йоркской гопотой, а остановился и внимательно осмотрелся, ты бы пришел к точно такому же… Помолчи, это важно! – оборвал он меня совсем как поверенный, едва я открыл рот, чтобы возразить.
– Все мы, – продолжил он после паузы, – все мы с самого рождения живем в нашем собственном мире, образованном совокупностью интерпретаций тех противоречивых данных, которые поступают от наших органов чувств. Несмотря на то, что интерпретации эти столь же индивидуальны и уникальны, как и сами эти данные, мы ошибочно полагаем, что наши глаза, уши, нос и кожа взаимодействуют с каким-то объективно существующим, «внешним» миром.
– Почему же тогда все эти «уникальные» интерпретации практически идентичны? Хотя меня когда-то и убеждали в обратном, но вдруг у них имеется единый – причем на самом деле внешний источник?
– Это одновременно и так, и не так. Действительно единым можно считать лишь бесконечное самосознающее пространство, наполненное бесконечными же проявлениями энергии. Когда мы рождаемся – или, строго говоря, когда в силу стечения обстоятельств, обусловленных сюжетной необходимостью, уже вполне себе индивидуальный, хотя и пока еще безличностный поток нашего осознания активирует сценарий рождения новой личности – в этот момент наша способность воспринимать энергию непосредственно, не отождествляя ее с несуществующими «внешними» источниками, пока еще позволяет создать свою собственную картину мира практически с нуля, стать демиургами своей собственной вселенной.
Вполне вероятно, что в такой вселенной у нас за ненадобностью отсутствовали бы глаза или уши, но зато в нашем полном распоряжении было бы единое безграничное пространство, наполненное чистейшей ясностью, блаженством и лучезарностью. Пространством, в котором мы теоретически могли бы просто расслабленно пребывать, оставаясь свободными от любых оков, и воплощаться не только во что угодно, но и где угодно, и когда угодно – на выбор. И так же легко развоплощаться. А теоретически – потому что в первые же часы после рождения наш громадный личный мир вступает во взаимодействие с крайне ограниченными мирками наших родителей, видение которых было им когда-то навязано их родителями, навязанное их родителями, и так далее.
Что значит «навязанное»? Любой физик тебе скажет: нет никаких невидимых глазу твердых частиц, из которых состоят вещи; есть лишь кажущиеся чрезвычайно убедительными предпосылки считать, что нечто подобное этим шустрым козявкам просто обязано находиться в определенной точке и в определенный миг.
Простая экстраполяция приводит нас к заключению: все, что действительно есть – это наша тенденция ожидать, что мы обязательно обнаружим нечто ожидаемое в ожидаемое время и в ожидаемом месте – и один только этот спрессованный до состояния твердого камня комплекс ожиданий вступивших в негласный сговор миллиардов существ, проецируемый на безбрежный океан абсолютно бесплотной и бесформенной энергии, и придает нашему миру видимость существования.
– А что насчет…
– Погоди. Никак ты тут собрался предъявить нам окаменевшее дерьмо археоптерикса? Если да, то мы, возможно, очень сильно в тебе ошиблись.
– Рыдаю от горя. Но все-таки: разве мы не узнали про этих ребят лишь после того, как совершенно случайно выкопали из мезозойской грязи их зубастые скелеты? Где же тут «ожидание», а тем более «сговор»?
– Никто, никогда, никаких динозавров «случайно» не откапывал! Ты прямо как те затянутые в спандекс марвеловские гаеры, что носятся по космосу в поисках Камней Бесконечности, но не заметят бесконечности, даже если та от них забеременеет! Ответь-ка: насколько велика вероятность, что среди бесконечного – повторяю –
Я знал точный математический ответ на его вопрос, но продолжал упираться:
– Нулевая. Точнее, была бы нулевой, если бы и юрский, и четвертичный периоды не датировались с точностью до…
– Вот именно! – взвизгнул он. – Вот именно! Пойми же наконец: в этом, прости, трагифарсе, сюжет которого ты бог знает зачем вдруг решил нам пересказать, есть лишь один главный герой – и это само время! Идея которого, в свою очередь, целиком заключена в следующем утверждении: «рано» или «поздно» нам обязательно должно перепасть куда больше того, что мы имеем прямо сейчас!
Собственно, доктрина о материальном прогрессе, всецело основанная на нашем стремлении заполучить все, чего мы, по нашему мнению, достойны, и заставляет нас отбирать для своей истории только те сюжеты, чей лейтмотив всегда стопроцентно одинаков: раз уж все мы «когда-то» имели облик тупой желеобразной твари, и не найдя кого-то еще тупее и медлительнее себя, были вынуждены переваривать собственные ноги, а «затем» вдруг у нас на заднице выросли перья и мы научились высиживать себе на завтрак птенцов, так неужели совсем уже скоро мы не достигнем такой гармонии тела и духа, при которой еда сама будет заползать нам в рот, самостоятельно достигнув нужной степени самопрожарки?
– Хм… неплохо, падре. Будь я раза в четыре помоложе, то уже, наверное, бросился бы в ваши…
– Так постепенно формируется канон, и состоит он лишь из тех сюжетных линий, что вроде бы не противоречат друг другу напрямую. Знание канона позволяет нашим родителям жестко навязывать нам тот мизерный набор крайне ограниченных ракурсов и перспектив, пользуясь которым мы быстро теряем даже тень шанса оценить подлинный масштаб игры бесформенной вселенской энергии, по самой своей природе лишенной каких бы то ни было ограничений. А главным следствием подобного «воспитания» приходится считать нашу привычку дифференцировать вещи на «внешние» и «внутренние» и затем произвольно распределять их по трем временам.
Проходит всего пара лет с момента нашего рождения, и вот уже мы, находясь под постоянным и невыносимым давлением, отрекаемся от нашего собственного видения, а с ним – и от нашего права на свободу. Пока еще остающиеся различия окружающие стремятся выявить и безжалостно подавить, методически переводя их в разряд «странностей». Сколько раз за свое детство нам приходится слышать фразу «тебе это показалось, дорогой»? Вскоре мы сдаемся окончательно и забываем все, что с нами тогда происходило. Таким вот образом и образуется картина «единого», или «внешнего» мира.
– Короче говоря, наш мир – это всего-навсего описание того, каким он якобы должен быть, с самого дня нерождения навязываемое нам объективистским лобби, сплошь состоящим из алчных фашиствующих говнюков?
– Лучше просто не скажешь! И тут вдруг появляется Лиса, которая по каким-то причинам считает себя жертвой человеческого восприятия реальности, и пытается это видение разрушить. А что бы ты сделал на ее месте?
Меня вдруг постигло озарение такой невероятной интенсивности, что я просто не мог смолчать:
– Нашел бы существо, не связанное вообще никакими социальными отношениями, и подарил бы ему карт-бланш на создание собственного мира?
– Да, рorca miseria[54], сто тысяч раз да! Она выбрала семью самого отвратительного социопата из всех – и это притом, что выбор тогда был просто огромен! – затем извлекла из сознания ее наследника его альтер-эго, тем более избавленное от каких-либо ограничивающих его социальных связей, а затем позволила этому существу без помех создать собственный сюжет реальности…
– …без помех, но под полным ее контролем… и не просто позволила, но снабдила его достаточной силой, чтобы…
– …чтобы быстро убедить всех остальных участников игры принять этот его новый сюжет, отказавшись от своего. Лести за свою проницательность от меня больше не жди. Как я уже отмечал, сила эта кратно увеличивалась из поколения в поколение, а значит и задача…
– Подведем черту: реальность – никакая не реальность, а лишь ее волюнтаристски ограниченное описание, или, как вы выражаетесь, «сюжет», который выдумал очередной лисий фаворит в ее же интересах; сложность заключается в необходимости взаимного принятия этого описания двумя личностями – демиургом, который, скорее, не демиург, а сценарист, и во всем ему противоположным альтер-эго, только что впервые в этом новом мире очутившимся?
– Ты наконец-то начал соображать. Действительно, так называемый «демиург» на деле не создает ничего, кроме собственной версии сюжета реальности. Что же до сложности приятия этого сюжета его альтер-эго, то вот тебе самый простой пример: я отлично понимаю принцип взаимодействия разнонаправленных энергий, на котором основаны гендерные теории моего товарища; я всецело согласен с этим принципом; вот только я никогда и ни за что не соглашусь с его выводом о существовании свободы гендерного выбора!
– Вопрос дисциплины. Если вы тот, кем я вас считаю, значит вас должны были готовить так же, как и меня. А я вот очень хорошо умею делать так, чтобы мои убеждения вообще никак не влияли на мои действия.
– Надеюсь, ты не о тех действиях, что заставили нас корчиться от хохота при просмотре новой «Матрицы»? Просто представь себе бесконечный шлейф причин и следствий, которые в итоге привели к тому, что всем нам, за редчайшими исключениями, достались строго определенные, как он выражается, «гендерные амплуа»! Разве не очевидно, что наше сиюминутное решение никак не в состоянии все эти причины изменить?
Впрочем, довольно болтовни. Еще раз насчет сложности: поверь, если я начну перечислять все препятствия, с которыми сталкивались твои предшественники, ты точно ничего не успеешь сделать. Я лично считаю, что именно тебе эта задача по плечу. Ты и твой двойник оказались первой действительно похожей парой – как это может быть простой случайностью?
– Скажите лучше вот что: удалось ли это хоть кому-нибудь до меня осуществить?
– Ну… почти. Скорее, нет, чем да, – ответил он и с грустью взглянул на поверенного.
– Тогда зачем мне тут с вами…
– Например, чтобы я предостерег тебя от того, что ты собираешься сделать.
– А что я собираюсь сделать?
– Не валяй дурака. В твоем положении идиотская мысль укокошить своего двойника, – он опять посмотрел на поверенного, но уже без грусти, – появлялась у всех настоящих наследников семьи. Не трать времени даром – это опасно, бессмысленно, да и попросту невозможно!
– Так что мне тогда делать?
– Дослушать меня – не торопя и до самого конца. Повторяю последний раз: только понимание оставит тебе небольшой шанс на успех.
И я заткнулся.
Он снова налил себе из декантера, но на этот раз пил вино медленно, смакуя каждый глоток. Я ждал. Это был урок, и у меня не оставалось никаких других вариантов, кроме как отсидеть за партой от звонка до звонка. Допив, он неторопливо вытер губы салфеткой и снова заговорил:
– Я, между прочим, нахожу немного странным то, что тебя совсем не взволновала судьба восьми миллиардов остальных участников светопреставления – и это если не считать жизни бесчисленного числа животных и растений, которые также стоят сейчас на кону.
– А с этими-то клоунами что за проблема?
– Я же говорил: из поколения…
– …в поколение сила Лис и так далее. Проблема, спрашиваю, в чем?
– Это, кстати, еще один вопрос, в отношении которого мы с твоим отцом никак не можем прийти к общему знаменателю. Он полагает всех этих созданий фантомами, безликим стадом, которое иногда хором мычит что-то типа: «Завтрак – самая важная часть дневного рациона!» или «Распни нам Иисуса!» — и исчезает в гнилостных испарениях собственной тривиальности; мне же видится, что они так же индивидуальны, самостоятельны и важны, как и мы с тобой.
Твоя тетя, мнение которой мы всегда так ценили, предложила нам третий вариант: каждый из них важнее не только нас, но и всех остальных, вместе взятых! Она добавила, что эти точки зрения одинаково истины – и это несмотря на то, что все три одинаково ошибочны.
– Как так?
– Не знаю. Джул обладала многими удивительными качествами, но многословие к их числу не относилось. Хотя однажды, когда мы, как обычно спорили, что такое так называемый «духовный путь», она сказала нам: «Каждый может поместить себя в самый центр всего; не просто почувствовать, но на самом деле
– Той вселенной? Или этой?
– Той, этой, любой – не важно! Стирай границы, они существуют только в твоей голове… Потом она сказала, что несмотря на схожесть, или даже, как ты весьма проницательно заметил, на идентичность результата, сценарии «создания» у каждого будут совершенно разными, и что создание Вселенной – это лишь один небольшой шаг к осознанию того, что нет ни вселенных, ни их создателей.
– Я гляжу, самую мякотку вы решили оставить на десерт. Не могу также не отметить, что эта последняя версия сильно отличается от всего, что вы говорили раньше.
– Правда? Хм… Нет, не думаю, что отличается.
– Ладно, не важно. А духовный путь-то тут причем?
– Она также сказала нам тогда, что подлинной задачей – но не целью – абсолютно всех духовных путей является полная деконструкция абсолютно любых сюжетов…
– …в том числе сакральных, – вставил поверенный.
–
– А что же тогда цель?
– Цель – обнаружить то единственное общее, что присутствует во всех этих сюжетах без исключения. Очень советую тебе продвигаться к этой цели, упростив задачу.
– Каким образом?
– Начни с того, чтобы соединить все сюжеты в один. В таком случае остальные станут, как выразился бессмертный классик, его бесконечными вариациями.
– И что это за сюжет?
– Сюжет о причине, ставшей следствием самой себя.
– Я должен понять, что это значит?
– Видимо, пока нет. К сожалению для всех.
Священник внимательно посмотрел на меня, как бы опровергая сказанное только что. Я, естественно, принял вызов, собираясь опровергнуть его опровержение, и…
И вдруг в его зрачках мне привиделось кое-что, из-за чего я сразу же забыл о том, что собирался опровергать. А увидел я там очень, очень высокую гору красновато-бурого цвета правильной конической формы. Я сразу догадался, что это была за гора, и быстро опустил глаза, чтобы догадка не успела принять форму отчетливого образа, который наверняка бы потом преследовал меня до конца жизни.
Поздно. Как и всегда, мое нежелание быстро обернулось его противоположностью – твердым намерением во всем разобраться. Я принялся настойчиво ввинчивать свой взгляд в его зрачки.
Гора постепенно приближалась и, как бы глупо это ни звучало, именно моя гордость вынудила меня смириться и признать, что на самом деле я сморю на гигантскую груду человеческих тел, большинство из которых находилось в начальной стадии разложения. В этот момент у самого ее подножья я увидел то, ради чего здесь и оказался – конечную точку моего пути. Очнулся я в сильном замешательстве от того, что увиденное не вызвало во мне ни отвращения, ни ужаса.
Священник, очевидно знавший, что со мною сейчас произошло, дал мне небольшую передышку, чтобы я мог прийти в себя. После короткой паузы он продолжил:
– Джул призывала нас отказаться от привычного нам порядка постижения, при котором тезис признается верным, если его антитеза производит впечатление ложной, и наоборот. Однако, если вернуться немного назад и предположить, что прав я, а не твой отец, то из-за невероятной силы нынешней Лисы больше нельзя сказать с достаточной уверенностью, смогут ли эти существа пережить ваше воссоединение. Одна ваша неосторожная мысль может стать для всех них роковой. Но я верю, что соединившись вновь, вы сможете достичь определенного уровня вашей общей стабильности, при котором и существование этого мира, и существование всех, кто его населяет, перестанет быть скоротечным до такой степени.
– Мы что, уже договорились до всеобщего бессмертия? Земного рая? – рассеяно спросил я.
Он усмехнулся:
– Почти. Речь хоть и не идет о бессмертии тела, но да, мы определенно говорим о бессмертии – точнее, о
– Вон вас куда понесло…
Способность рассуждать рационально вдруг вернулась ко мне.
– Знаете, я-то совсем не против жить вечно – и заодно взять на себя ответственность за эти несчастные восемь миллиардов – но для начала мне все-таки хотелось бы убедиться, что где-то за дверью не прячется парочка санитаров со шприцами и смирительными рубашками. Я называю это «политикой детских шажков». Ответьте мне лучше вот на что: полчаса назад вы говорили, что история этого и предыдущего поколения Стоунов отличается от остальных. У меня три вопроса: чем именно? Кто, наконец, такая «тетя Джулия»? И где сейчас мой двойник?
– Не считая третьего, ответ на два остальных вопроса содержится в истории предпоследнего, восьмого поколения семьи Стоунов – истории, главными героями которой, как ты верно угадал, были я, Джул и твой отец. Только ее мне и осталось очень коротко тебе рассказать. Ты готов меня выслушать?
– Я могу выбирать?
– Нет, – вздохнул он.
И сразу постарел лет на двадцать.
– Так вот, ты был прав: меня – как и тебя, и двух юношей до нас – готовили по сходной методике, заставляя с самого раннего детства выдумывать предельно достоверных персонажей и затем объединяться с ними.
Конечно, методы обучения немного отличались из-за разницы характеров и темпераментов. Я, например, был полностью лишен авантюрных черт. Это позволило моему отцу с самых юных лет изолировать меня от внешних источников информации, а заодно и от общения со сверстниками – якобы из-за того, что в мире тогда свирепствовал вирус полиомиелита. При этом мне говорили, что воспитываюсь я так же, как и остальные дети. Поначалу меня даже уверяли, что в соответствии с последними веяниями современной педагогической науки двойники необходимы всего лишь для домашнего обучения разным школьным предметам.
– Изумительное скотство. Мне нравится.
– Знал, что ты оценишь. Благодаря влиянию Лис все дети до нас с тобой обладали уникальными способностями, и я не стал исключением. Особенно хорош я был в толковании Священного Писания.
Я уже собирался прокомментировать и эту информацию, но священник нетерпеливо отмахнулся.
– Мой отец был уверен, что именно его сыну удастся достичь того, чего не смогли остальные – ведь помимо богословия я преуспел еще и в том, как воссоединяться со своими двойниками вне независимости от их… как бы выразиться… нравственного бэкграунда. Более того, я достиг в этом таких успехов, что стал первым в роду Стоунов, кому рассказали и о заклятии, и обо всем, что с ним было связано. Принимая во внимание мою одержимость добродетелью и всем вот этим, мой отец начал целенаправленно готовить меня к тому, что мое альтер-эго окажется совсем не ангелом. Мы и предположить тогда не могли, как оно выйдет на самом деле!
Священник сокрушенно покачал головой.
– Когда мне исполнилось восемнадцать, в двери нашего дома постучалась Опаловая Лиса. Мы ждали ее и приняли, как члена семьи. А дальше, как я и говорил, произошло нечто неожиданное. До нее никто из Лис не обращал на юношей никакого внимания, хотя еще Эдуардо выдвинул гипотезу, что Лису можно убедить помочь воссоединению, обольстив ее. Он считал, что Лиса не сможет устоять, если осознание наследника будет достаточно ярким. Эдуардо называл эту яркость «огнем знания».
Трудно сказать, горел ли во мне этот огонь в столь раннем возрасте, но каким-то образом я сумел растопить лед. Вскоре между нами вспыхнули… м-м…
– Я понял. Вы, наверно, уже и забыли, как оно было, но замените мысленно эту парочку на взрослого мужчину в женском платье и семилетнего мальчика…
– Дело в том, что для описания того типа отношений, которые у нас тогда сложились, вообще невозможно применить… знакомые нам определения… Однако, учитывая, что нечто подобное произошло и в твоей жизни… необходимости в этом… нет…
Последние слова священник произносил так, будто из него выкачали воздух. Даже сейчас я не решился посмотреть в сторону… Фло, но всем телом чувствовал, что она сверлит меня своими убийственно ледяными глазами.
– Спустя примерно год мы с ней сбежали… как это было и с тобой, мой отец очень давил на меня… а затем по Нью-Йорку прокатилась целая волна кошмарных преступлений… которую совершала юная пара… да, юная… пара… девушка подходила… под описание Опаловой Лисы… а вот с парнем все было куда сложнее… То он выглядел в точности, как я, то становился вообще на меня непохожим… такого малю-ю-юсенького росточка… короче ты был прав, один в один доктор Джекилл и этот… не помню уже… страшненький такой…
– Эй, прекратите умирать! Что было дальше?
– А потом… прошло не помню сколько… прилично… и родился ты… у этой твоей… тети Джулии, – священник вдруг захохотал, как безумный, – и того, второго… – Он еле выговаривал слова, давясь от смеха. – Вот в кого ты такой коротышка…
– Подытожим, – резко перебил я его. – «Тетя Джулия» – моя мать, она же Опаловая Лиса; вон тот неказистый маломерок –ваше злое альтер-эго, он же Отставной Отец Всего Сущего, он же и мой отец; вы – предпоследний, непонятно почему выживший наследник. А теперь живо выкладывайте: как вам удалось уцелеть?
– Господи, парень, неужели ты так ничего и не понял? Да не знаю я… как мне удалось уцелеть… Я даже не знаю, удалось ли! Может быть, ты видишь и слышишь меня только потому, что
Я вдруг понял, что священника в самом прямом смысле больше нет за столом, как нет и поверенного, самого стола или комнаты, а слова эти просто звучат в моем уме, – в том уме, который я, как ни пытался, больше не мог отличить от этих самых слов – ведь, кроме них, ничего другого больше и не существовало…
Самым краешком своего стремительно тускнеющего сознания я успел подумать, что этой парочке снова – и теперь уже точно в самый последний раз – удалось облапошить меня, и стремились они вовсе не помешать мне приблизиться к Лидии-Фло, а совсем наоборот – усыпить мою бдительность и позволить ей свершить свою месть, которую я, несомненно, заслужил! Наверное, я все-таки не удержался и посмотрел ей в глаза, и всё, что когда-то было мною, безвозвратно кануло в этот неоглядный омут, где…
…вдруг резко зазвонил телефон.
– Да?
– Нил?
– Да.
– Нил, это ты?
– Я. Кто говорит?
– Нил, а это точно ты?
– Эй, дамочка, я вам в десятый раз повторяю, что Нил – это я. Вы сами-то кто будете?
– Фу, надо же… дозвонилась… В смысле – кто? У тебя на трубке-то что написано?
– Написано – «Для экстренной связи».
– Ясен пень, что для экстренной. Разве в тех холодных космических далях бывает другая связь? Ты ниже прочти. Или выше.
– Написано «Земля».
– Ну?
– Что – «ну»?
– Слетай на Луну!
– Уже.
– Я в курсе, что «уже». Поэтому и звоню.
– Послушайте, леди, я не хочу грубить – поэтому в последний раз спрашиваю…
– Зачем?
– Что – «зачем»?
– Зачем, говорю, спрашиваешь, если там у тебя прямо-таки буквами написано, кто звонит?
– Хочешь сказать, детка, что ты и есть Земля?
– Ага. Она самая. Что своих провожает… питомцев… фу, и кто только выдумал это словечко – «питомцы»… фу еще раз… И никакая я тебе не «детка». Провожаешь их, провожаешь, а они тебе хлоп – и «детка»!
– Послушайте, леди, мне не до…
– А до чего тебе?
– В смысле?
– У тебя там что, дел навалом? Лежишь себе, на педальки давишь. Кстати, не особо напрягайся. Они все равно ни к чему не присоединены. Ну зачем тебе там педали? Ты лучше расскажи: как слетал? Как парни?
– Какие парни?
– Вот именно. Поэтому-то я и звоню тебе, Нилу Армстронгу, а не тем двоим. Или троим?
– Двоим. Вроде.
– О чем и речь. Слушай, а давай обойдемся без этой гомосятины про маленький…
– Уоу! У-о-о-о-о-оу! Язык, леди!
– У кого что болит, называется… Не переживай! Вообще-то, я имела в виду этот твой дурацкий маленький шаг, который для всего остального человечества чего-то там…
– А я про то слово, которое начинается на «г». Мы так больше не выражаемся!
– Вот как? Дивно. Выражались, выражались – и на тебе… Так что, перейдем к делу? А то ты даже представить не можешь, сколько стоит одна секунда этого звонка, Нил. Или можешь? Ну так и помалкивай… Скажи мне вот что: ты пока летал, не заметил во мне никаких перемен? Ну мол, была круглая, а стала…
– Да вроде нет. Как была круглая, так круглая…
– А цвета какого?
– Синяя. И немного коричневого с прозеленью – ну, типа, когда живешь с веганшей, которую ты вообще-то брал на работу помощницей, и вот уже и сам потихоньку втягиваешься, но потом тебе становится совсем тошно, и ты тайком смываешься в «Шенениганс»; но туалет-то у вас с ней общий, и…
– Знаешь, что я обожаю в таких молчунах, как ты?
– Что?
– А то, что никакой лишней болтовни, одни только голые факты! Ладно. Я, собственно, зачем звоню-то… Даже не знаю… В общем: пока ты там целовался взасос со своей Луной, выяснилось… как бы сказать-то… короче, выяснилось, что нас с тобой взял, да и… – ни за что не поверишь! – встань, если лежишь… то есть… не важно, я просто предупредила! – нас с тобой взял и выдумал один парень! Бааааам!!! Нет, ты прикинь, а?!
– Ну да, слыхал.
– Врешь! Где слыхал-то? Да я сама только что…
– Где, где… После первого полета каждая вторая сволочь спрашивала меня, видел ли я там
– Что? А-а, ясно… Да я вообще не о том парне… Ха! Если бы! Тот, о ком я говорю – это то ли один мелкий заморыш, то ли какой-то старый хрен с полным, между прочим, отсутствием моральных принципов – и поэтому ты и я можем исчезнуть уже через полтора моего оборота вокруг себя же самой… Ну? Как тебе такое? Хотя, если судить по твоему описанию, то похоже, что ничего особо-то и не поменялось. А раз не поменялось, может, и тебе с парнями все еще будет, куда вернуться?
– П… почему?
– А знаешь, что я ненавижу в молчунах вроде тебя?
– Что?
– Они тебя такие слушают, ни «бе» ни «ме», и ты уже думаешь: «Ну точно доперло до него, раз молчит»! Ан нет – там до понимания, как до Луны! Тебе же по-английски объяснили: либо тот старый мужик когда-то нас выдумал…
– Ага, либо другой, молодой… А потом он объединится со своим двойником – и все будет тип-топчик? Верно?
– Да… Но откуда ты…
– Да потому что я Нил-мать-его-за-ногу-Армстронг! Потому что нас, астронавтов, специально учат разгадывать всякое! А еще – не пасовать перед трудностями, сохранять эту… концентрацию… и… и…
– Гадить в пакеты?
– Послушайте, леди, я не пойму, вы пьяны, или…
– Пьяна? Да я сегодня с самого утра, можно сказать… Хотя причин у меня хоть отбавляй, будь уверен! Только что вернулась с этой… как ее… конференции по климату!
– Что еще за штука? Куча шлюховатых дамочек с декольте до пупка обсуждали, как им посексуальнее дуть на нарисованные облака?
– Размечтался! Куча шлюховатых политиканов обсуждали, как им не допустить изменения климата! Заметь,
– Хочешь сказать, что пока я летал, идея коллективного апеллирования к высшему разуму вновь обуяла умы власть предержащих?
– Ты что, с Луны свалился? Ха-ха-ха! Давно хотела такое сказать, да все случая… Вообще-то нет, Нил. В основном они там обсуждали… э-э-э… пердеж.
– Чего они обсуждали?
– Коровы, Нил!
– Что – коровы?
– Их много Нил. Их много, и все они пердят!
– Это истина, которая сама по себе не нужда…
– Но они не просто пердят, Нил.
– Не просто?
– Не просто! Из-за пердежа как раз и образуется этот… парниковый эффект.
– Ни черта не понимаю. Изволь выражаться яснее!
– Ну еще бы ты понимал! Это наука, Нил, гипотенузы и дифференциалы, а ты у нас человек служивый. Шмакодявка с шевронами.
– Ты давай-ка полегче! Объясни, что там еще за кляуза с парниковым эффектом?
– А чего тут объяснять-то? Сначала кругом были одни сплошные болота, правильно?
– Ну, допустим. В карбоновом периоде, если мне не изменяет…
– Не допустим, а болота! Потом все они пересохли – и расплодились веганы!
– Веганы?
– Веганы! А кого не едят веганы?
– Никого?
– Коров, Нил! Они не едят коров!
– Ну… да… в противном случае это выглядело бы довольно спорным компромиссом…
– А знаешь, сколько по статистике один веган
– Хм… Звучит не особенно…
– И вот они там теперь сидят и думают – как бы им так изничтожить всех веганов, чтобы коровьего пердежа стало поменьше? А ведь, кажется, и месяца не прошло, как они были заняты ровно противоположным – но под тем же самым предлогом!
– В смысле, дезодоранты запрещали из-за озонового слоя?
– Прикинь?!
– То есть пердеж их тогда совсем не волновал, и они…
– Я, конечно, отлично умею приспосабливаться к разной гнуси, но не каждый же божий день! Я ведь не железная! Тупость меня бесит, Нил, просто с ума сводит! Ну, и я, конечно, реагирую. Угадай, сколько из-за одних только дезодорантов мне пришлось народу утопить в Индонезии? А сколько еще из-за питомцев придется – в Бангладеше? Я устала, Нил! А самое главное, я ведь с самого начала знала, к чему все катится… Смотрел «Прослушку»?
– Слыхал, хвалили. Вот как раз собирались с Кэрол посмотреть, так что не надо…
– Там такой суперкрутой коп из Балтимора, а его начальник – тварь тварью. Так вот, мне одной серии хватило, чтобы понять, чем все…
– Знаешь, буду благодарен, если…
– …закончится. А закончилось все после целых шестидесяти часовых эпизодов тем…
– Очень тебя прошу, не…
– …что в конце самой последней серии крутого копа вышвыривают из полиции пинком под зад, а тварь-начальник становится главным легавым всего гребанного Мэриленда! Понял, к чему я это?
– К тому, что теперь эти шестьдесят часов мне придется таскать Кэрол по свечным лавкам, чтобы бы она пореже разевала свою широченную пасть?
– Да плевать я хотела на твою Кэрол! Ты должен сказать им, Нил! Тебя-то они послушают! А если не послушают, пусть потом не жалуются!
– Да чего сказать-то? Кому?
– Скажи им, что никакие их решения ни на что повлиять не могут и никогда не могли, потому что «свобода выбора» – это все вздорные марксистские утопии! Что, тепло стало? Купи мороженку, в тенечке посиди! Все, что от вас требуется – это просто расслабиться и перестать искать «решение», которого нет! А сказать, почему?
– Почему нет, или почему не надо ис…
– Это одно и то же!
– Ну и почему?
– Да потому, что сложнейший синтез мириад причин и обстоятельств, находящихся вне зоны вашего контроля, давно уже предопределил все ваши индивидуальные решения до единого – что уж говорить о коллективных?
– И когда это существование опять перестало предшествовать сущности?[55] Да что там у вас творится-то?
– Не предшествовало, не предшествует и не будет предшествовать… Ха-ха-ха! Дошло? Круг непредшествования сомкнут!
– Но разве конъюнктурная вариабельность применения аэрозолей с целью аннигиляции нозально-перцепторных аномалий не подразумевает обязательного наличия свободы выбора?
– Опять умничаешь, недо-Гагарин хренов? И как это до тебя никто не расчухал? Может, тогда тебе стоит первому воспользоваться этой самой «свободой», чтобы не стать кормом для моих червей? Разорвать эволюционную цепь превращения компоста в алмазы?
– Алмазы? Так все дело в них?
– А ты думал, все дело в экзистенциальном пердеже? Ну, то, есть, отчасти в нем, конечно, но… Ладно, уломал… это ж надо, какой настырный… Так и быть, открою тебе эту… тайну бытия. Готов?
– Ну, я ни о чем таком не просил, но…
– Тогда следи за мыслью: вот вы, особенно в последнее время, повадились эти самые алмазы из меня выкапывать. Было дело?
– Ну, допустим…
– То-то же… Я лично расцениваю это как бессознательную попытку припудрить медузу, чтобы она сошла за Мадлен Олбрайт…
– Непонятно.
– Из грязи – в князи, со свиным рылом – в калашный…
– Понятно.
– А на место их кто потом положит? Не задумывался об этом? Короче, вот мне и пришлось сперва поддать вам холодку. Понял, зачем?
– Чтобы вместо алмазов мы выкапывали уголь и сжигали его, чтобы углерод поступал в твою атмосферу, а потом выпадал обратно вместе с осадками и превращался обратно в уголь, а тот уже в алмазы?
– Не в бровь-морковь, а в глаз-алмаз!
– А не логичнее ли было – раз уж у нас нет никакой свободы выбора – сразу поднять градус, чтобы мы не трогали уголь? Исключить из игры все лишние ходы?
– Нет, Нил. Не логичнее. Потому что дело тут совсем и не в алмазах тоже.
– Не в алмазах?
– Я же вроде так и сказала. Не в алмазах. Дело в этом, как его… круглый такой…
– Круговорот?
– Во! Круговорот! Только о нем и речь, Нил! Ты думаешь, зачем я тут как каторжная годами ношусь по одному и тому же маршруту вокруг вон той раскаленной штуковины, а о «спасибо» даже и не мечтаю? Уже молчу о том, что еще и вокруг себя самой приходится наяривать, и угол наклона менять к этой… как ее… вечно на языке вертится… эклиптике! Мне что, больше всех надо? Когда вы уже сообразите, что ничто не случайно? Что все дело в… как их… циклах? И скажи им, чтобы больше не путали мои зашибенские циклы со своими… выборными! – тьфу на них! И я это делаю не для того, чтобы остался доволен этот их тупой… как же… слово еще такое противное…
– Электорат?
– Да! Зачем, думаешь, мне нужны собственные циклы? А? А?!
– Затем же, зачем НФЛ придумала свои собственные правила для игры в регби? Грязный кэш и девки с пипидастрами?
– Дурак! Циклы нужны только для того, чтобы иногда напоминать вам, глупым маленьким вошкам, что все преходяще и обязательно рано или поздно повторится, и все это уже когда-то происходило, причем до хрена уже как много раз; вполне достаточно, чтобы перестать уже видеть разницу между тем что было, и что будет, и наконец сообразить, что времени – его попросту нет; нет никакого движения из прошлого в будущее, потому что и то, и другое – это всего лишь неверно истолкованное настоящее; что все накопленные вами знания как были, так и остались ворохом мертвых и умирающих слов, ибо, во-первых, смыслы, ими обозначаемые, преходящи и сиюминутны, а во-вторых, уже сама неисчерпаемость этих смыслов эти самые смыслы и исчерпывает; что отказываясь мириться с фактом конечности разума и продолжая плодить знания по экспоненте, вы точно так же экспоненциально увеличиваете и ваше разочарование – меж тем как все непознанное, равно как и все когда-либо якобы уже познанное вами, как было, так и останется
– Окстись, пончик! Я правильно расслышал насчет «истории о будущем, рассказанной наоборот», или это моя еда из тюбиков так действует? Хотя стой… что-то я такое припоминаю… Вроде бы фильм еще такой был, «Довод» назывался…
– Тот, который ты уже не посмотришь, потому что его еще не сняли?
– Ах, вот оно что! Я понял, что ты делаешь. Ну хорошо, предположим, я соглашусь с твоей чуднóй апорией…
– Ап…чего?
– Апорией – вроде бы логичным утверждением, но способным существовать только в сознании того, кто злоупотребил поганками. Даже если задвинуть подальше элементарную логику и признать, что прошлое и будущее являются всего лишь двумя чисто умозрительными концепциями, я лично все равно хотел бы помнить о том, что со мною было…
– Но зачем?
– Чтобы понять, что будет! Неопределенность – это худшее…
– Прости, что прерываю этот поток житейской мудрости. Позволь спросить: ты правда считаешь свою жизнь определенной?
– Безусловно. Она линейна, она опирается на мои ясные воспоминания о прошлом, а следовательно, отлично поддается планированию.
– Поздравляю! Еще никому до тебя не удавалось лучше определить определенность. И какие у тебя планы, Нил?
– Ну, не вижу смысла делать вид, что здесь я уникален. Если не случится ничего неожиданного, я надеюсь прожить лет хотя бы до восьмидесяти и оставить моим детям порядочное состояние и доброе имя. А разве может быть что-то важнее этого?
– Да нет, все правильно. Просто идеальная программа, Нил! Но все же кое-что у тебя не вяжется.
– Например?
– А ты подумай вот о чем: пока мы с тобой говорили, не обратил ли ты внимание на присутствие в твоей псевдо-линейной жизни некоего странного анахронизма?
– Анахронизма?
– Анахронизма, Нил. Конечно, твоей «апории» мне уже не переплюнуть… да и вообще, с этими вашими словами у меня – ну ты сам понимаешь…
– Да, да… И где ты видишь анахронизм?
– Да вот взять хоть твою Кэрол…
– То есть?
– А
– Моя жена.
– А ты с Джанет-то когда успел развестись?
– С какой Джанет?
– Той, что в штопаном ситцевом платьишке махала вслед твоей могучей ракете?
– А, с этой Джанет… Что за бред? С какой стати мне разводится с Джанет?
– И тебе не кажется это странным?
– Что именно мне должно показаться странным?
– Например, что у тебя две жены – а ведь ты, насколько мне известно, даже проездом не бывал в Солт Лейк Сити!
– Нет, не кажется! То есть… нет, это нормально… в смысле… ну да… пожалуй… оно и в правду самую малость выглядит странновато… Но как, интересно, они разрешили мне лететь, когда такая неразбериха с женами?! И все же, режь меня – не могу понять, что тут странного…
– Ну еще бы ты мог… Потерпи немного, и скоро все прояснится.
– Хотя, если подумать… Нет, ерунда…
– Что это с тобой, Нил?
– Да я просто вдруг подумал: а зачем вообще ты мне звонишь?
– О, так до тебя дошло, наконец?
– Дошло что?
– Дошло, что я ну никак не смогла бы тебе позвонить, Нил!
– Как это?
– Ты спрашиваешь, почему не смогла бы?
– Да, черт тебя…
– Да потому, что ни к каком ты не в космосе, понял, дубина? Ты даже не на мне, ясно, Нил? Если уж хочешь знать правду, то ты скорее
– Погоди-ка. Ты так мне намекаешь, что я… умер?
– А тебе разве не показалось, что все к этому и идет, когда тебя раз по сто в день просили резать ленточки огромными ножницами да памятники открывать себе же самому? Или ты всерьез поверил, что твоя голова из папье-маше в какой-нибудь школе для дебилов – эквивалент бессмертия?
– Но ведь я же должен был запомнить, когда…
– Никто не помнит. Думаешь, все эти сказки про яркий свет в конце…
– Свет! Я помню его! Очень яркий, бьет мне прямо в глаза! И он все ближе, и ближе, и ближе… А потом раздваивается…
– Раздваивается?
– Да, да, теперь их два! И еще я слышу какой-то звук.
– А на что похож этот звук?
– Он как сигнал… сигнал тревоги… Он до сих пор стоит у меня в ушах. Все громче и громче… уже невыносимо громко! …и два этих света… и еще такое ощущение, будто это происходит со мной прямо сейчас…
Я быстро открыл глаза, но ослепительно яркий свет и громкий вой не только никуда не исчезли – они стали еще ослепительнее и громче. Вовремя повернуть руль на пол-оборота вправо и в последнюю секунду уйти от столкновения с несущимся прямо на меня автобусом мне удалось только потому, что в самый последний момент я все-таки сумел сообразить: мои ладони сжимают не рукоять станкового пулемета, перекрестье прицела которого направлено на приближающиеся к кромке Омахи Бич быстроходные катера, не рога гигантского жука-оленя из галактики Циркуля и не сжавшееся до размеров шляпы Большое Магелланово Облако, а именно автомобильный руль!
Машину запрокинуло набок, и заднее левое колесо «Мустанга», вздыбленное от асфальта фута на четыре, проскользнуло в каком-нибудь дюйме от автобусного бампера. Я сразу же выкрутил руль влево, и «Мустанг» чудом выровнял курс, продолжая мчаться вперед на одних только правых колесах. Мимо меня промелькнула вереница перекошенных лиц, выражавших все что угодно, кроме единственно уместной сейчас признательности за свое спасение. Когда автобус пролетел мимо, я привстал и, крепко держась за руль, навалился всем телом на левый борт. Затормозил я только после того, как машина нащупала дорожное полотно.
– Не сегодня! – крикнул я. – Слышите?! Не сегодня!!!
Кем бы ни были те, к кому я обращался, объявляться они не спешили. У меня вдруг возникло новое, пугающе-двойственное чувство. Несмотря на то, что я с какой-то почти небывалой ясностью помнил все произошедшее со мной в том доме, одновременно с этим я был уверен: Джо так и не удалось найти к нему дорогу из порта!
Меня учили избегать выводов, основанных на каких бы то ни было домыслах, но когда из ниши под задним сидением я извлек свою «Беретту», нож поверенного и папку, а из бардачка – письмо тети, то запутался окончательно. Обойма была полной, в папке лежала бумага с признанием поверенного, письмо прежде не было свернуто вчетверо. Понюхав ствол, я убедился, что в последние часы из него совершенно точно никто не стрелял.
Резюме обнадеживало, но не утешало: черт бы с ним, вшивым Магеллановым облаком – на руках у меня не имелось вообще ни одного доказательства, что произошедшее в Клермонте произошло на самом деле! Но значило ли это, что к завтрашнему утру я все еще буду жив?
Хотя этот каверзный вопросик был лишь незначительной частью куда более обширной головоломки, я все же решил не изводить себя ночными размышлениями на обочине этой богом забытой дороги. Мне лишь нужно было понять, откуда и куда я направлялся. Пошарив под сидениями, я быстро нашел то, что искал – телефон со включенным навигатором. Пунктом назначения был отмечен какой-то пустырь в пригороде Ричмонда, а отправной точкой – мой отчий дом – недоцерковь. Сейчас я находился на полпути, успев отмахать целых двадцать две мили.
Никакого утешения новая информация мне не принесла, но обнадежила – чуть ли не с перебором: ну да, конец мира снова стал чуть ближе, на несколько миллиардов лет; зато теперь у меня снова имелось в запасе больше суток на то, чтобы его спасти, а главное – я знал точные координаты места, где, скорее всего, это спасение и должно было состояться. Человеку дела этого хватало за глаза, особенно после того, как он избавился от человека слова, на время пристроив его в глухих тропиках «Джуманджи». Я завел двигатель и тронулся в путь.
Но проехав три мили, все-таки сдался и позволил моим мыслям вернуться ко всему тому, что случилось (или не случилось) этим вечером. Вернее, сделал так, как советовал мне поверенный – окинул свои мысли одним быстрым скользящим взглядом как бы сверху, стараясь не вовлекаться в них, без эмоций и рассуждений. Мне хватило минуты, чтобы собраться с духом и честно признать: из разговора в том доме неизбежно следовало, что мой мир больше во мне не нуждался! Придумав Джо, я стал второстепенной фигурой, которой теперь можно было легко пожертвовать. Король умер; да здравствует королевский шут!
Это открытие настолько меня потрясло, что следующее важнейшее признание я сделал почти механически, через еще одну точку с запятой: два года непрерывных, муторных усилий, чтобы вытравить ее образ из своего онемевшего от неистовой боли нутра были потрачены впустую! Не успел я так подумать, и воспоминания нахлынули на меня – как река Джеймс на плотину моего злосчастного предка…
Тогда, два с половиной года назад, спустя всего шесть часов после того, как я впервые увидел ее, мы стояли под душем, смывая с наших утружденных тел остатки терпких любовных эссенций и нашей с Майки крови. Я с трудом оторвался от ее истерзанных, опухших губ и спросил:
– Скажи мне, детка… а когда мы…
– Поженимся?
– …да…
– Я думаю, это надо сделать прямо сейчас. Вегас?
– Дай мне десять минут.
Я быстро оделся, позвонил Ренцо Моллинари по кличке «Золотце», за которым имелся небольшой должок, и договорился воспользоваться его самолетом. Через полчаса мы уже мчались на аэродром, не тратя лишней минуты на то, чтобы постоять и полюбоваться языками пламени, вырывавшимися из окон нашего любовного гнездышка.
Не слишком ли я поспешил? Мог ли я найти в себе достаточно сил, чтобы открыть дверь, в которой застряли две крохотные пульки Червяка, и уйти, не оборачиваясь? Раньше мне всегда хватало выдержки и ума держаться на безопасном расстоянии от черты, за которой потребность превратилась бы в повинность. Так как же могло случиться, что все концы вдруг оказались обрублены навсегда?
Тогда вообще многое произошло впервые. Я впервые застрелил человека; впервые допустил, что могу совершить такое ради женщины; но самое поразительное – я впервые испытал эту странную зависимость, представления о которой когда-то черпал из толстых русских или французских романов, и которую прежде считал не более чем слишком утрированной реакцией организма на непривычное сочетание гладкости и упругости чужого эпидермиса – реакции, связанной исключительно с отсутствием обязательного в таких делах хладнокровия.
Мы не договаривались больше не вспоминать о той ночи – и я строго соблюдал эту недоговоренность, вспоминая о ней по нескольку раз на дню. Мне стало казаться – и сначала эта мысль посещала меня лишь изредка, но прошло два месяца, и я больше не мог думать ни о чем другом – что за ту легкость, с которой я сумел добиться ее, мне когда-нибудь обязательно придется расплатиться сполна. Еще через месяц я уверился, что люди женятся только для того, чтобы будничным, монотонным ожиданием внезапного нападения своры брачных адвокатов хоть немного скрасить дни, наполненные ужасным предчувствием неизбежной гибели своей единственной любви!
Ибо влюбился я исступленно, до беспамятства! Еще недавно истории про тех, кто готов лизать чьи-то там следы и прочие нелепости в том же духе не вызывали у меня ничего, кроме отвращения. Теперь же я, наблюдая за тем, с каким азартом она лупила молотком выскакивающих из дырок в столе гномов (была такая игрушка в одном баре Ист-Виллиджа), скорее согласился бы стать одним из этих гномов и лишиться головы, чем расстаться с ней хотя бы на одну ночь!
Будь здесь малыш, он наверняка бы язвительно поинтересовался: «Но разве уплаченный тобою полтинник за гербовую вегасскую бумажонку не должен был избавить тебя от лишних тревог? Не в том ли и состоял весь смысл этого божественного таинства, освященного самой Фортуной, скрывающейся под бесцветной наружностью невадского свадебного клерка, чтобы вырвать твою любимую из удушливых латексных объятий униформы провинциальной шалавы и облачить ее в удобный домашний халат и тапочки, а вместо потертого шеста снабдить ее блестящим агрегатом для взбивания яиц?»
И я бы ему что-то ответил – да только есть ли в том прок? Существуют ли еще не испробованные мною способы объяснить, что халат она не напялила бы даже под угрозой пыток? Страницы этой воображаемой книги и без того пестрят тысячами бесспорнейших свидетельств, что до сегодняшнего вечера никому еще не удавалось заставить Фло притронуться к неприготовленному кем-то другим яйцу!
Да ладно бы яйцо. За те полгода с небольшим, что мы были вместе, я не вспомню ни одного случая, чтобы она хотя бы голову повернула в сторону удобнейшего кожаного дивана, что стоял в моей гостиной. Во всей квартире она признавала только кровать, на которой мы занимались любовью, ванную, где она хранила тонны своей косметики, и шкаф, в котором самые модные бренды держали экстренные запасы коротких платьев на случай повального мора тутовых шелкопрядов.
Начал накрапывать теплый дождь. Крышу я поднимать не стал, потому что дождевые иглы, коловшие мое лицо, принесли мне немного облегчения. Больше всего я боялся снова пережить то, что случилось потом!
– Почему?
Голос был прав. Если я собирался разгадать тайну, в которой барахтался, как пчела в патоке, мне все-таки пришлось бы ответить на тот самый вопрос, все эти годы остававшийся без ответа.
– Вопрос такой: а что, если бы я ей тогда уступил?
Ответить на что? Как я мог заставить себя сдаться, если до этого каждую чертову минуту грезил одними только победами? Победи или умри! Пришел, увидел, победил — ведь победителей не судят, потому что чем сильней отпор, тем славней победа, а пока за победой вспять не ходи, она всегда впереди, и никаких авось да небось – с победой врозь, одна лишь победа, по-беда, побе-да! – любой ценой! Не могло и речи идти ни о какой капитуляции, разве
Конечно, и мне время от времени приходилось делать шаг назад, но лишь для того, чтобы усыпить бдительность супостата и напасть тогда, когда он меньше всего был к этому готов. Любые, даже самые незначительные уступки без последующей, заранее спланированной победной контратаки казалась мне тогда проявлением трусости!
И вот тут-то я и встретил Фло. Первые дни мы с ней провели в каком-то блаженном мареве, наполненном влажным туманом, словно канули на дно дальнего лесного озера, полного отрешенных, задумчивых электрических угрей, или заблудились в самых глубоких закоулках горной пещеры, где каждый звук рождает дробное эхо, подобное забытой ночной грозе. Насколько я помню, мы тогда почти и не разговаривали, час за часом, день за днем предаваясь исступленному, безоглядному наслаждению – словно оба знали, что наше время на исходе, и мы пытались сполна утолить нашу жажду, обернувшись и этой жаждой, и самим утолением…
Кажется, впервые мы с нею вместе выбрались из моей пропитавшейся волглым запахом прелой листвы и болотной тины квартиры лишь неделю спустя – и тогда я впервые увидел, что моя жена была совсем не той, кем я ее тогда считал. Ее демонический образ развеялся, как только ее огненно-рыжего чела коснулись первые солнечные лучи. Удивительно, но Фло оказалось просто невозможной хохотушкой и егозой!
Иначе говоря, она обладала именно тем типом личности, общение с которым для меня было чем-то вроде глотка свежего морского воздуха – а как еще ребятам, начисто лишенных гена, ответственного за пессимизм и стеснительность, выживать среди сумрачных стад сирых страдальцев, сентиментально-слащавых слизней и сюсюкающих слезливых соплежуев?
Первый же наш совместный набег на Таймс-сквер закончился для той плачевно. Угроза ее помпезной, несгибаемой претенциозности, исходившая от нас, вынудила эту Валаамову блудницу (или Вавилонову ослицу?) бросить нам навстречу свои лучшие силы еще до того, как наши каблуки коснулись мостовой Сто двадцать пятой улицы – но мы неумолимо приближались.
Жалобно поскуливая, разбитные вертопрахи со скульптурными животиками под тысячедолларовыми сорочками брызнули врассыпную, едва мы повернули на Мэдисон авеню; тонконогие ботексные куколки, размазывая тушь и теряя бумажные пакеты прет-а-порте неслись аллюром по Сорок второй – подальше от нас; и уже на подступах к Бродвею рухнул последний рубеж обороны – бойцы элитного спецназа воинствующих неучей и склочных правдорубов вдруг как-то потускнели, насупились и, стараясь не смотреть друг другу в глаза, принялись судорожно рыться в телефонах в поисках забытых номеров их же стараниями расформированных правоохранительных ведомств!
Хотя пленных мы старались не брать, все же вначале до настоящего насилия доходило лишь в самых крайних случаях. Самым действенным нашим оружием тогда был смех, кулаки я пускал в ход только если шутка оставалась непонятой, а мой скромный рост внушал ее адресату пагубную убежденность, что прошлогодний автопортрет из спортзала с грушей в обнимку подобно чудотворной иконе сможет уберечь его физиономию от жестоких побоев.
Никогда до этого, и ни разу после я не был так счастлив – пусть и через чужую боль, пусть и ценой сломанных носов и свернутых скул! Возможно, все дело было в том, с каким упоительным восхищением она смотрела на меня, когда мне в очередной раз случалось выходить победителем из заведомо проигрышных стычек!
Рядом с ней я постоянно ощущал какое-то необычайное всесилие. Иногда я видел сон про то, как в утро ее дня рождения (она отказывалась сообщать мне дату, настаивая, что придет время, и я должен буду догадаться сам) я тихонько вхожу в нашу комнату, и пока она спит, осторожно кладу на кровать большую круглую коробку с красным бантом. Осторожно, чтобы не повредить спрятанный в коробке Нью-Йорк со всем, что в нем есть – в натуральную величину!
Конец наступил внезапно. Я тогда был настолько ослеплен своей любовью, что совсем перестал задумывался о том, к чему могла привести безграничная вера Фло в мою способность легко разобраться с любой проблемой. Последствия нескольких намеренно спровоцированных ею конфликтов оказались настолько серьезными, что лишь благодаря моему невероятному везению нам удалось избежать беды.
Только после этого я впервые попробовал хоть немного утихомирить ее, стараясь чуть реже показываться с нею вместе на людях. Однако довольно скоро выяснилось, что уговорить ее хоть иногда поскучать дома, не влезая в новые неприятности, было ничуть не проще, чем заставить рой диких шершней сыграть в скрэббл! Еще менее вероятным представлялось, что ей придутся по сердцу развлечения, которые были в чести у остальных любовниц наших парней – вроде спа, фитнеса или десятка умиротворяющих бокалов мартини с дурами-подружками. Мне оставалось одно – предложить ей поучаствовать в моих делах.
На первых порах я думал, что она будто специально создана для этого. Ее восторженное любопытство в сочетании с пронзительно ясным умом сразу же принесли результат. Мы вместе провернули несколько изумительных комбинаций, столь же успешных, сколь и рискованных. А стоило ей только появиться в комнате, где шла игра, как я начинал видеть все карты чуть ли не на десять раздач вперед.
Одним словом, все пошло так, что лучше и пожелать нельзя. Но к тому времени я уже успел совершить всего одну – зато, как потом оказалось, фатальную ошибку. Мне чудом удалось провести утлый чёлн наших отношений мимо превеликого множества мелких подводных камней – и все ради того, чтобы с разгона наскочить на самый настоящий айсберг!
Не представляю, что за бес подначил меня познакомить Фло с моими друзьями – меня, прекрасно понимавшего, что не стоит хвастать такой красоткой в нашем маленьком замкнутом кружке, где вся мелкая рыбешка была давно съедена, и стаи голодных акул плавали кругами, чтобы отыскать и разорвать в клочья какую-нибудь беспечную мурену.
И я тут же поплатился за это. Фло, наслушавшаяся моих ироничных рассказов об этих парнях и заочно успевшая их возненавидеть, неожиданно принялась отчаянно с ними флиртовать. Это выбило меня из седла. Несмотря на всю ее порочность, до сих пор мою жену отличало какое-то особенное благородство – благородство того сорта, что, например, никогда не позволило бы ей завести себе левретку или аккаунт в «Тик-Токе».
Сначала я подумал, что флирт был местью за то, что я возвышал себя за ее счет, и это скоро пройдет, но вскоре стал замечать, как мои друзья старательно прятали под безразличными гримасами кривые ухмылочки. Они слишком опасались меня, чтобы выложить мне прямо причины своего поведения, но все и так было ясно. Я оказался в очень незавидном положении. Для того, чтобы не выглядеть слабаком, я должен был что-то предпринять – но даже тот, кто не отличит мафию от бамии, все равно посоветовал бы мне для начала разобраться со своей собственной женщиной!
Однако надо было знать Фло так, как узнал ее к тому времени я, чтобы даже не надеяться получить от нее ответ на вопрос: «И какого черта ты творишь, милая?» Она бы просто проигнорировала его. Взамен этого я, как и подобает каждому безнадежно влюбленному, занялся поиском конспирологических мотивов у предмета своей страсти. В конце концов, я остановился на двух версиях.
Версия первая: она все еще любит меня, (ну, а как иначе?), и собирается родить от меня ребенка – но прежде хочет испытать, чтобы убедиться: если я не брошу ее сейчас, значит, я не брошу ее даже тогда, когда она начнет метать детей, словно икру, и растолстеет фунтов эдак на восемьсот!
Несмотря на то, что этот сюжет имел несколько довольно крепких козырей вроде несчетного множества устных и письменных свидетельств очевидцев, имевших схожий опыт, я все-таки склонялся ко второй версии – той, где Фло принадлежала к очень древнему гиперборейскому роду женщин-воительниц – нечто вроде амазонок, но обычного, человеческого роста – и собиралась сперва завлечь, а затем уничтожить всех встреченных ею мужчин, оставив только одного избранного (им, естественно, был я) для оплодотворения икры… в смысле, просто для оплодотворения.
На резонный вопрос о том, как такое вообще могло прийти мне в голову, сейчас мне было бы проще ответить от обратного. Поскольку в итоге выяснилось, что я почти угадал, следовательно, косвенно подтверждались слова поверенного о том, что в присутствии Лис у Стоунов обострялась интуиция (я даже заметить не успел, когда мысль о принадлежности к этому славному роду перестала меня удивлять).
Но тогда мне от этого было не легче. Я должен был срочно что-то предпринять – несмотря на то, что меня сковывала странная, несвойственная мне нерешительность – или страх, если начистоту. В тех редких случаях, когда нечто подобное происходило со мной, я, как уже было говорено, просто ожидал, когда ситуация сама сделает за меня свой выбор.
Ждать пришлось совсем недолго. Однажды, после одной из шумных вечеринок мы возвращались домой в моей машине. Я, как обычно, размышлял о том, а не пора ли мне уже полностью отказаться от действия, как такового, и провести остаток жизни в относительно уединенном созерцании (денег на двадцатикомнатную келью с личным поваром и дворецким мне уже хватало). И вдруг Фло очень спокойно произнесла:
– Я хочу, чтобы ты застрелил Луку.
Когда огромный черный «Эскалейд» в час ночи резко и без видимой причины вдруг тормозит посредине Лексингтон-авеню, его хозяин может узнать о своей мамочке-убийце такие подробности, которые даже она сама была бы не слишком рада увидеть в своем полицейском досье. Но я тогда официально числился сиротою, и мне было по боку.
–
– Я хочу, чтобы ты застрелил Луку, – повторила она, но медленнее и четче.
«Дождался», – устало подумал я.
Нажав на газ, я свернул на тихую Пятьдесят вторую и пристроился у обочины.
– Так, крошка. Я даже не буду спрашивать тебя о том, чем он это заслужил. А не буду потому, что мы с тобой прекрасно знаем: когда ты начинаешь строить кому-то глазки…
– Ответь сразу: ты собираешься это сделать?
Помолчав, я осторожно поинтересовался:
– Ты понимаешь, кто он? Чей он сын?
– Мне все равно.
– Тогда спрошу по-другому: учитывая, кто его отец, отдаешь ли ты себе отчет, что прикончив Луку, мне, возможно, придется перебить их всех? Ну то есть натурально – всех до последнего?
– Да, отдаю.
– Отда… То есть ты – да отсохнут и отвалятся мои уши – готова допустить мысль о поголовном истреблении гребанных итальяшек как вида только потому, что один из них не удержался и разок ущипнул тебя за задницу? Ты совсем рехнулась, дорогая?!
Вместо ответа Фло просто посмотрела на меня долгим, задумчивым взглядом, которым обычно заканчивался любой наш с ней разговор, если разговор этот отступал от скрипта, о существовании которого было ведомо ей одной. Меня так и подмывало сказать: «Дай мне десять минут!» – но мы, Чепино, с давних пор славились своей железной выдержкой.
– Хорошо. Дай мне сутки, чтобы все обдумать, ладно?
Фло не ответила. Пока мы возвращались, я опасался смотреть в ее сторону. Мне не хотелось, чтобы она подумала, будто я колеблюсь. У меня не хватило смелости даже на то, чтобы проклинать себя за малодушие – ведь она умела мгновенно улавливать любые перемены моего настроения. В жирных скобках отмечу, что причина моего триумфа на этом фестивале трусости виделась мне тогда вовсе не в согласии обдумать ее чудовищное требование, а в моем отказе прямо сию же секунду начать смертельную битву с одной из самых грозных преступных группировок на Земле!
Не помню, как мы провели следующий день, но ровно в полночь я отключил телефон, попросил ее отключить свой, и посвятил ее в свой свеженький, с пылу с жару, план, в финале которого Сосунок, прикованный розовыми наручниками к Энди и Сэмми умоляет Фло простить ее, но все равно гибнет, изрешеченный моими пулями, а мы с нею оправляемся в Рио тратить деньги, которые я час спустя извлеку из потайного сейфа его отца. Я очень гордился своим планом и только немного опасался, что Фло придет в такой дикий восторг, что ненароком задушит меня в своих объятиях!
Она молча выслушала меня до конца, а потом заговорила. Всех ее слов я не расслышал, потому что их заглушил очень громкий стук моего сердца. Лишь одну фразу я запомнил навсегда:
– Я понимаю. Ты придумал это, исходя из своих представлений о возможном. Но если ты по-настоящему хочешь, чтобы мы оставались вместе, пора бы тебе уже совершить то, что совершить невозможно!
Услыхав эти слова, я пришел в неописуемую ярость. Да как у нее хватило наглости обозвать недостаточно невозможным мой потрясающий план? План,
Мое решение не возвращаться до утра было тверже пули из титанового сплава, но вдруг мне почудилось, как чья-то тяжелая и холодная рука сжала мое горло так, что я едва мог дышать. Я бросился назад – и увидел, что опоздал. Шкаф, ванная, спальня – везде было пусто. Она ушла, не оставив мне даже клочка бумаги со словами, дарующими пусть не тень, но зыбкий оттенок надежды; она забрала с собой все, включая свой чудесный ванильно-фиалковый аромат, воспоминание о котором особенно упорно преследовало меня два следующих года. Она ушла, и не осталось больше ни-че-го…
Конечно, я пробовал ее искать, но искать было просто негде – мне было известно о ней даже еще меньше того, что было известно год назад. Тогда я мог, по крайней мере, выследить Майки. Я пытался составить список всех мест, которые она любила – но вдруг понял, что просто не знаю – а любила ли она что-либо вообще? Я сутками колесил по городу в поисках знаков – тщетно, ибо я вдруг попал в настоящее царство закостенелого детерминизма, в котором вообще не происходило ничего странного или случайного. Одного за другим я нанял целых семь частных ищеек, но не смог показать им ни одного ее приличного фото – в тот единственный раз, когда я попробовал снять ее, она выхватила у меня телефон и раздавила его своим острым каблуком.
И когда год спустя, проезжая ночью по Фостер Авеню, я вдруг разглядел в толпе знакомое темно-синее платье, мое несчастное сердце едва не выскочило из груди! Чтобы не потерять Фло из виду, я рванул в ее сторону через три ряда, задевая по пути машины, велосипеды и оборванных блюстителей чистоты и без того чистых лобовых стекол. (До сих пор не знаю, что стало с тем моим «Кадди», надеюсь, пострадавшим удалось по-братски поделить его между собой).
Выскочив из машины, я успел заметить, как что-то синее мелькнуло в сотне шагов впереди у поворота на Тридцать восьмую. Когда я добежал до пересечения с Гленвуд-роуд, ее там уже не было. Зато ко мне вновь вернулась моя ясность, которая покинула меня, когда Фло не стало рядом. Теперь я точно знал, что она села в большой темный внедорожник и движется на север, в Гарлем. Поймав такси, я бросился в погоню.
Мне был хорошо знаком темно-синий «Линкольн», что выруливал на безлюдный пустырь между Сто двадцать шестой и Сто двадцать седьмой. Как только я вышел из машины, проницательный таксист надавил на газ и умчался в ночь, обдав меня облаком пыли.
Водительская дверь «Линкольна» открылась, и сначала я увидел хромированное дуло сорок пятого. Затем, с ленцой расправляя свои мускулистые конечности, из машины вылез мой старый приятель Дюбуа Мозес по кличке «Пинки Мо». Узнав меня, и ничуть не удивившись, Пинки прогнусавил:
– Скользкий? Какими судьбами? Приехал обрюхатить черную сестренку – да заблудился?
– Здорово, Пинки. Ты стволом-то зря не тряси, я не вооружен. Кто это у тебя там в машине?
– Она теперь со мной, Скользкий. Греби-ка отсюда, пока цел.
– Ага, Пинки. Считай, что меня тут уже нет. Только сначала поговорю с ней.
– Поговоришь, когда я разрешу. А я никогда не разрешу. Усек?
Похоже, Пинки был настроен воинственно. Я, впрочем, и подавно. Не став вникать в его невнятные идеи про какие-то там разрешения, я сделал быстрый шаг вправо, сместившись с линии его прицела. Теперь между мной и пушкой Пинки находилась трехтонная махина, но для парня, который в одиночку держал углы вдоль всего Монингсайд-парка, это была не преграда. Как только я появился из-за машины с другой стороны, направляясь к пассажирской двери, он уже держал меня на мушке.
– Еще шаг, Скользкий, и твои внутренности попросятся на выход.
Пусть с момента моего первого убийства и прошло всего полтора года, но у меня уже имелась своя собственная стена с охотничьими трофеями. Благодаря манере Пинки обращаться со своим сорока-пяти калиберным «Сигом» я мысленно расчистил на ней место для еще одного скальпа.
Есть два типа стрелков. Одни годами не вылезают из тира, оттачивая свое мастерство стрельбой по мишеням с изображением кого-то очень похожего на Кевина Спейси в том видео, где он сначала шокировал всех своей честностью, а уже потом испытал и заставил задуматься. Узнать этих ребят несложно – они всегда держат свою пушку обеими руками, потому что и без всяких ньютонов знают, что любой ствол при выстреле обладает отдачей и инерцией, превращающими убийство паршивца, которому бог подарил пару крепких ног и голову на плечах, в ту еще нервотрепку.
Пинки же явно принадлежал ко второму типу – тем, кто тренируется, только когда видит перед собой зеркало, в котором крупные блестящие пушки смотрятся более выигрышно, если держать их в одной руке, причем непременно вывернув кисть так, словно они вдруг оказались в Мюнхене тридцать третьего и только что увидели самого фюрера, но так и не нашли в себе духу выпустить из руки кусок тепленькой баварской колбаски.
Ко всему прочему, он явно собирался тянуть с выстрелом до последнего – ведь благодаря Руди Джулиани современный Гарлем совсем уже не то веселенькое местечко, каким он был когда-то. Чтобы немного разрядить обстановку, я сделал быстрый шаг ему навстречу.
На самом деле этот шаг служил иной цели. Он, скорее, обязывал моего противника перестать мешкать и разрядить в меня обойму. Раздался выстрел, и пока его подслеповатая пуля искала себе более легкую добычу, а ствол «Сига» описывал сложные кульбиты в плоскости, параллельной горизонту, все мое тело резко подалось влево и вниз, а правый кулак – вперед и вверх. Пинки выстрелил еще раз, но этот выстрел был скорее результатом острого болевого спазма в паху и уже не мог мне навредить, потому что я находился позади его широченной спины.
Крепко держась левой рукой за нижнюю челюсть, а правой – за копну курчавых волос, я делал с шеей Пинки то, что Фло, сидевшая в трех футах от нас, должна была, просто обязана была и увидеть, и услышать – ведь делал я это только ради нее; вернее, это делали мои руки, пока взгляд мой словно в каком-то мутном кошмаре скакал между аккуратной дыркой в двери на уровне груди пассажира, копной медно-рыжих волос, в неправдоподобном беспорядке разметавшихся с той стороны стекла, и коченеющих горчично-карих глаз, глядящих прямо на меня, но одновременно и куда-то много дальше меня; а сухой хруст ломающихся позвонков Пинки исправить ничего уже не мог.
Фло была мертва.
Я почти не удивился, обнаружив, что пустырь, на который привел меня навигатор, будто перекочевал сюда из моего тоскливого воспоминания. Полная луна даже сквозь тучи и сплошную стену дождя светила сейчас почти так же ярко, как и тогда. Я вышел из машины и осмотрелся, стараясь не обращать внимания на навязчивое ощущение, будто нахожусь на освещенной арене, и за мною внимательно наблюдают десятки тысяч невидимых зрителей.
Мне незачем было гадать, что делать дальше. Этот пустырь был пуст со всех сторон кроме той, что примыкала к заброшенному трехэтажному зданию – по всей видимости, бывшему мотелю. Присмотревшись, я заметил, что из приоткрытой двери едва пробивается полоска тусклого света. Осталось только стряхнуть с себя липкую хмарь воспоминания о смерти Фло…
– Да, похоже, так оно и есть, – подтвердил я без особого восторга.
– Да как-то совсем не до радости. Просто меня почему-то не покидает чувство, что моя любимая пытается меня подставить. Не говоря уже обо всем… остальном.
– Я говорил, что вижу свет вон из той приоткрытой…
– …но все это настолько смахивает на ловушку, что…
– А почему бы мне сразу не выстрелить себе в ухо, чтобы сэкономить на…
В этот самый момент небо пронзила первая грозовая вспышка, и я замолчал.
Со второй вспышкой я достал из-за пояса мою красавицу «Беретту», выдернул затвор и отбросил его подальше, даже не утруждая себя тем, чтобы стереть с него отпечатки. Поцеловав на прощанье точеную буковую рукоять, я зашвырнул мою несчастную девочку так далеко, как только смог, и, не оглядываясь, зашагал к освещенной двери, за которой меня ждало нечто такое, что моя до предела обострившаяся интуиция отказывалась считать чем-то иным кроме очередной – и уж на этот-то раз определенно смертельной…
«Тачдаун!.. в смысле, оверта… то есть… таймаут!!! – опомнятся наконец читатели, которые, смешавшись со зрителями, начнут утрачивать когда-то присущие им навыки внятной речи. – Повтори-ка ещё раз, но теперь уже так, чтобы дошло даже вон до этого парня, у которого к голове приторочен целый холодильник с пивасом и трубками, идущими прямо ему в рот – ты сделал… что?!»
Спокойствие! Может, я и расскажу, почему малышке «Берри», второй моей большой любви, удалось прожить ненамного дольше первой. Но расскажу не раньше, чем вы перестанете бросаться в игроков зажигалками, горланить расистские биты и угрожать расправой членам семей судейской бригады. А помалкивал я об этом потому, что вы, тупоумные спортивные фанатики, яро ненавидите любые флешбэки, если только они не касаются какой-нибудь наигнуснейшей школьной подлости Ноа Синдегаарда[56], годы спустя заставившей его бросить слайдер вместо фастбола в матче-открытии две тысячи шестнадцатого.
Между тем, дело было так: как только яркая молния разделила небо на две равные половины, у меня в памяти вдруг всплыло ясное как день воспоминание о еще одной такой же теплой полнолунной ночи, которую я и Фло провели на лесной поляне недалеко от Брукхэйвена.
Мы приехали туда, собираясь опробовать маленького братика моей милой «Би», мой новехонький, еще не пристрелянный двадцать второй «Кехлер», купленный мною, чтобы той не было так одиноко. А дальше случилось вот что: моя красотка-жена, по ее уверениям ни разу не державшая в руках ничего смертоноснее пилки для ногтей, с сорока шагов принялась укладывать пулю за пулей точнехонько в прибитую к дереву пивную банку!
Я потребовал объяснений, но был осыпан градом едких насмешек. Тогда, повалив ее на траву, я приступил к допросу с пристрастием. Наконец, Фло сдалась и с печалью призналась, что все дело тут в одной очень, очень редкой болезни, которую ее покойная матушка подцепила в юности во время экспедиции с «Красным крестом» по Тибетскому плато. Болезнь эта называется «Драконий глаз» и обрекает на долгую, мучительно-меткую стрельбу всякого… Не дав ей закончить, я поцеловал ее и, оторвавшись, заявил, что теперь тоже болен, а значит, смогу выделить штамм и за огромные деньги делать прививки всем желающим в Техасе и Северной Дакоте.
Мы смеялись, болтали, занимались любовью и молча любовались на звезды, которых этой ночью было необычайно много; потом опять занимались любовью, болтали и смеялись. Когда начало светать, небо вдруг удивительно быстро заволокло тучами и полил дождь.
Я подумал, что нам пора перебираться в машину, но тут голая Фло вскочила, подняла руки, подставила лицо теплым дождевым потокам и так стояла некоторое время, пока я, сидя на мокрой траве, с восхищением любовался ею. Когда небо осветилось первой вспышкой молнии, Фло опустила на меня исполненный грозной силы и безумного веселья взгляд и крикнула:
– Эй, Чеп!
– Что, любовь моя? – проорал я в ответ, пытаясь перекрыть раскаты громового удара.
– Пообещай мне кое-что!
– Что?
– Когда ты забудешь эту ночь…
– Обещаю, что никогда в жизни ее не забуду!
– Не спорь. Ты
И я вспомнил. Каждая клеточка моего тела немедленно наполнилась предчувствием близости какого-то неслыханного откровения, заветной благодати, которую я держал прямо в своих руках, да так бездарно упустил; и если моя жизнь и была той ценой, которую я должен заплатить за шанс вновь приобщиться к этой благодати, значит, так тому и быть!
– Есть многое на свете, друг Засранцио, что и не снилось вашим дуракам, – рассеяно ответил я, подходя к двери.
Стало слышно, как где-то в недрах этого, как я только сейчас понял, вполне себе работающего мотеля кто-то разговаривал на повышенных тонах. Голоса принадлежали двоим – мужчине и женщине. В былые времена я, прежде чем что-то предпринять, обязательно бы остановится и послушал, но данное той ночью обещание это полностью исключало. Не замедляя шага, я толкнул створку и направился по темному и грязному коридору к освещенному гостиничному холлу.
– …раз повторяю: это важная полицейская спецоперация, мэм. Все, что от вас требуется – это вести себя, как обычно, – раздраженно бубнил вроде бы знакомый мужской баритон.
Меньше всего мне сейчас хотелось встречаться с легавыми, да к тому же еще и проводящими спецоперацию по моей поимке (я давно взял себе за правило всегда предполагать худшее, чтобы надежда на благополучный исход не мешала делать дело). Но именно потому, что мне этого не хотелось, я продолжал двигаться туда прямым курсом!
Мои глаза еще не привыкли к яркому свету ламп, и поэтому я не сразу сумел узнать широкоплечего детину, всем телом навалившегося на стойку ресепшна и заливающего миловидной девушке-портье про суровые полицейские будни. А когда узнал, мне пришлось пересмотреть список типов, свидание с которыми не доставило бы мне никакой радости – ведь это был не кто иной, как сам Бобби Ланца!
– Скользкий! – раздался восторженный голос его братца Эрни с лестницы за моей спиной, – неужто ты?! А ну-ка, подними свои лапки кверху!
Я молча повиновался. Бобби деланно неторопливо достал свой револьвер и тоже направил его на меня.
– Вот и умница! – Энди даже немного повизгивал от удовольствия. – Просто представить не можешь…
– …как ты вовремя! – подхватил Бобби. – Мы тут устали трясти перед носом у этой злоязычной селянки нашими удостоверениями; между прочим…
– …такими же подлинными, как те хрусты, которыми Никки Пульезе расплатился с Фредди Антонуччи…
– …чтобы выкупить из залога свою печень! Эрни, а ты не хочешь рассказать нашему мыльному другу о том, кто его подставил?
– О, с удовольствием, Бобби! Подставила, тебя, наш масляный друг, твоя…
– …ожившая подружка-стриптизерша? – вставил я, сняв эти слова с языка Эрни, и лишь сменив интонацию на вопросительную.
– Да, – разочарованно буркнул тот. Они терпеть не могли, когда кто-нибудь вмешивался в их игру. – А еще она нам сказала, что ты…
– …точно буду не при стволе? – прервал я его брата, который было открыл рот.
– Да, – насупился и Бобби. – Но вот, чего ты точно не знаешь: еще она сказала…
– …что вам даже не придется особо прятаться, потому как я влечу сюда, высунув язык до колен и хлопая глазами, словно щенок корги, которому послышалось, будто кто-то открыл банку с ветчиной?
Тут уж бедный Бобби совсем скис. Я ведь повторил сказанное им Фло даже не слово в слово – букву в букву! Эрни озадаченно хмыкнул. За минувшие сутки они узнали обо мне слишком много всякого и допускали, что у всего происходящего имеется совершенно иной подтекст, витиеватый и мне одному известный.
Они не ошибались – даже несмотря на то, что впервые за последние лет десять никакого плана у меня не было и близко! Да и зачем мне нужен был какой-то план? Меня пронизывала потрясающая эйфория от свершающегося на моих глазах чуда, неотвратимое приближение которого я почувствовал еще там, на пустыре. Во мне как будто распрямилась какая-то тайная внутренняя пружина, прежде забиравшая все мои силы на то, чтобы удерживать ее в сжатом состоянии. Настоящий я, словно гигантский удав, методично расправляющий кольца своего тела, постепенно расширял свое существование до размеров всего мною видимого и осязаемого!
Это началось, как только я услышал голос Эрни за своей спиной и понял, что все кончено. Их присутствие здесь можно было объяснить лишь одним – близнецы помирились, договорившись владеть монетой сообща. Но вот только откуда я мог знать, что Франческу они так и не нашли, потому что ее след оборвался где-то в Чарльстоне, и что украденные бриллианты и деньги уже найдены, выкопаны и возвращены их хозяину?
Еще полчаса назад я не поверил бы, что так легко с этим смирюсь. Последнюю операцию я готовил много усерднее, чем какую-либо другую. Помимо денег она была важна для меня еще и потому, что впервые осуществив настолько головоломную задумку, я почти убедил себя в том, что больше ничего ей не должен; что сделав невозможное – даже если бы она и не согласилась с этим, – я наконец смогу освободиться от нее и от чувства вины, глодавшего меня эти два года.
А причина, по которой мне удалось так легко принять мою потерю была проста: одновременно с пониманием, что меня лишили всех плодов моей победы, я также осознал, что подсказали мне об этом вовсе не интонации Эрни, а слова, что звучали непосредственно в его уме! Еще несколько секунд – и я буквально увидел сознание всех, кто находился сейчас в этой комнате!
Мысли братьев потекли сквозь меня, как два мутноватых ручейка. Парни размышляли обо всех плюсах и минусах того, чтобы застрелить девушку прямо сейчас. Меня же они собирались отвезти в какое-то заранее подготовленное место и запытать там до смерти.
Я слышал это так же ясно, как если бы они говорили вслух, но в том-то и дело – высказаться вслух они не могли, и вовсе не потому, что не хотели. Для Эрни и Бобби мы оба были уже мертвы, и ничто бы не помешало им обсудить сложившуюся ситуацию, если бы я вдруг не обнаружил в себе еще одну новую способность. Я не только знал обо всем, что они думают, но теперь еще и мог управлять их волей на расстоянии!
Одно из главных правил жульничества гласит: никогда не искушай удачу. Я сильно сомневался, что одновременно с этими новыми навыками заодно приобрел и неуязвимость от пуль, поэтому первым же делом запретил им шевелиться и разговаривать.
Как же меня забавляло, что братьям, ребятам крайне практичного склада, пока даже и в голову не приходило, что они были в моей власти со всеми своими итальянскими потрошками! Так, Бобби до сих пор полагал, что в девушку он не стреляет только потому, что не хочет обидеть своего напарника, сделав это раньше, чем Эрни. Обычно в таких случаях они подавали друг-другу тайный сигнал бровями, но какая-то пока непонятая им тайная мысль мешала ему отвести от меня глаза. Он мучительно пытался сообразить, что же это за мысль. Может быть, они с Эрни чего-то не учли? Связано ли это с легавыми, или все-таки дело было в том, как легко я позволил им застать себя врасплох?
Со вторым происходило то же самое, с той лишь разницей, что несмотря на весь богатый опыт стрельбы в спины безоружных жертв, ему впервые никак не удавалось представить себе выражение моего лица – и это ужасно его бесило!
Что касается девушки, то она уже догадалась: братья не имеют никакого отношения к полиции. Ее мысли были обрывисты и лихорадочны: «Неужели убьют? Хотя глаза у большого парня вроде… да и этого маленького они, кажется, не хотят… Тогда, может, отпустят? Пожалуйста, ну пожалуйста… а вот у второго такие злющие и колючие. Все-таки убьют? А как же мамочка? Я же так и не позвонила мамочке!»
– Милая, – словно издалека услышал я свой голос, доносившийся изо рта моей земной оболочки. – Ты права. Они не собираются оставлять тебя в живых. Но прямо сейчас тебе ничего не угрожает. Беги отсюда – но только через заднюю дверь. Беги и спрячься. Что? Позвонить в настоящую полицию? Нет, не стоит. Там у них свой человек.
Девушка недоверчиво покосилась на револьвер Бобби, нацеленный на меня.
– О, пусть это тебя не беспокоит. Правильно, парни?
И тут Бобби и Эрни, безропотно подчиняясь приказу куда более весомому, чем дурацкие прихоти их жирного босса, синхронно направили пушки друг на друга! В их глазах – а глаза Энди я мог теперь видеть, даже не оборачиваясь – застыло изумление.
– Ты свободна, солнце. Беги!
Долго уговаривать девушку не пришлось. Как только мы остались одни, я обратился к братьям:
– Ну, а с вами мне что делать?
Бобби и Эрни молчали, яростно вперившись друг в друга поверх прицелов.
– Чего молчим? Говорить-то уже можно. Делать мне с вами что, спрашиваю?
И тут парней прорвало:
– Энди, а ну опусти ствол!
– Это ты опусти свой, Бобби!
– Я кому сказал? Перестань в меня целиться!
– Сам перестань! Ты на кого руку поднял?!
– Э, нет! – вмешался я, быстро восстановив тишину. – Вы что творите, парни? Вы, кажется, забыли, что без друга и на сердце вьюга? Что сам пропадай, а товарища выручай? Ну, так послушайте одну историю.
Я подошел к Бобби, который продолжал стоять неподвижно, дико таращась на Эрни налитыми кровью глазами.
– В одной семье жили-не тужили пять братьев. Старшего звали Джузеппе, – я не без труда отогнул большой палец левой руки Бобби, которой он с бешеной силой сжимал рукоять своего «Ругера», – он считал себя главным, потому что выучился подделывать подписи на купчих, а так-то толку от него был ноль. – Я вернул палец на место. — Самый длинный, Тито, – сразу перешел я к среднему, – считался дурной овцой и любил повыпендриваться, а отдуваться приходилось всем остальным. Бегония, – настал черед безымянного, – никаким братом не был, хотя мы и зовем его так, чтобы не перегружать повествование разными щекотливыми деталями; и мечтал он лишь о том, чтобы на него поскорее надели кольцо со стеклянным бриллиантом и отвезли на Кони-Айленд покататься на карусели. Самый маленький, Альберобелло, лазал везде, куда не могли забраться остальные, и тоже ни на что другое больше не годился.
Словом, по-отдельности каждый из братьев был самым настоящим мусором; и если бы не их мать – ладонь – которая с детства твердила им об этом каждый день, все они давно бы уже шоркались по тюрьмам и надрачивали там каким-нибудь нацикам за имбирный леденец. А так они, наоборот, постоянно держались вместе, мутили мутки с заменой свинцовых труб по левым подрядам в Джерси, и дела у них шли просто зашибись!
Я достал у Бобби из нагрудного кармана шелковый платок и бережно протер физиономии четырех братьев.
– Но вот пятый брат, Владимир, – указательный я трогать не стал, чтобы уберечь голову Энди от разрывной пули из тридцать восьмого, – считал себя самым умным, вечно всем тыкал под нос своей туфтовой ксивой легаша и воображал, что случись чего, и он сам все разрулит. Как-то раз он полез резать понты перед ямайцами – а те, ясное дело, за волыны; началась мясорубка, и будьте покорны – костыли скособочить все равно пришлось всем пятерым! Отсюда мораль: вам не нужно брать пример с этих идиотов! Садитесь на автобус и валите отсюда подобру-поздорову – ты в Вайоминг, лепить куличи из бизоньего дерьма, а ты в Кабо-Верде, нырять с аквалангом – и там женитесь, но только – упаси боже! – не на Бегонии, в этой истории она ваш брат, помните?!
Мотель я покидал чуть поспешнее, чем стоило бы, учитывая мое новое, мне самому пока не вполне понятное общественное положение. Зато вряд ли кто-нибудь посмел бы сказать, что я не потрудился на славу ради того, чтобы усмирить их ожесточение и гордыню!
Народу снаружи собралась тьма тьмущая; куда больше, чем виделось мне, пока я находился внутри. Это было немного неожиданно, но одновременно и так лестно, так трогательно! Все сразу же повыскакивали из тачек и мокли под дождем, простодушно выставляя напоказ внутреннее устройство своей карманной артиллерии. Среди толпы разного лихого люда я увидел и моих добрых друзей – Луку, Энди и Сэмми. Там же был и свежеиспеченный жених на выданье Фрэнки Калло!
Два выстрела за моей спиной слились в один. Ну и пусть; ведь по большому счету это ничего уже изменить не могло! Да, все мои старания с братьями потерпели фиаско, но мне следовало как можно скорее сосредоточиться на том, что сейчас на меня глазела целая куча других парней, которым была необходима моя помощь. Смерть Бобби и Эрни была не напрасна, нет! Она показала, что для того, чтобы проторить тропинку любви к зачерствелым сердцам этих животных, я был обязан подобрать совсем другие слова, совсем другие образы:
– Внемлите, о злодеи! – провозгласил я, как и Фло тогда, вознеся руки навстречу хлеставшим мое лицо косым струям. – Я обращаюсь к вам – домушники, шантажисты, мародеры, кровосмесители, насильники, растлители, садисты, палачи! К вам, вероломные шакалы, алчно пожирающие изрыгнутую калабрийскими псами мертвечину; к вам, грязные выродки, в чьих венах течет кровь чахоточных палермских блудниц; к вам, гнусные исчадья, выблеванные немощными чреслами прокаженных бруклинских бродяг; к вам, ползучие гниды, копошащиеся в чумных нечистотах подпольных стейтен-айлендских живодерен!
Внемлите, ибо настал ваш час! Внемлите, потому что лучшие среди лучших из вас, братья Ланца, уже мертвы! Внемлите – и возрадуетесь, а возрадовавшись – падите ниц, ибо пока в Ледяной цитадели Рлим Шайкортх Великий белый червь откладывает личинки в их пустые глазницы, прóклятые старцы Каркозы шьют из их кожи похоронный саван для своего Желтого короля, а из их костей безумный правитель всех демонов Азатот точит свою флейту для приманивания юных, еще не познавших глубин подлинного ужаса ктулху – я, ваш Мессия, предсказанный пророками ста девяноста шести триллионов безвозвратно сгинувших миров, уже высосал досуха их гнилые души и тем открыл пред ними врата в жизнь вечную, блаженную; и то же самое я сделаю со всеми вами – ибо азъ есмь Тот, Кто…
И на этом месте я замолчал. Сделать мне это пришлось по целому ряду соображений. Особенно я бы выделил три из них.
Прежде всего, парни – все до последнего – уже и так давно валялись, уткнувшись носами в асфальт, и боялись шевельнуться. Они побросали пушки и хлопнулись наземь, когда я произнес «падите ниц» – однако, честно говоря, сделали они это не то, чтобы по доброй воле!
Это заставило меня крепко задуматься об одной из важнейших теологических проблем, именуемой в просторечье «вопросом о liberum arbitrium»[57]: «Если бы я действительно был „Тем, Кто И Так Далее“, – думал я, – парни охотно бы сделали то, что сделали и просто так, безо всякого принуждения. А следовательно, получалось вот что: либо я – это все-таки не Он, (пусть и неохотно – ведь к хорошему привыкаешь очень быстро – но я все же допускал это), либо я – это Он, но просто пока еще до конца освоился со своей новой ролью».
Второе соображение было чуть более эмпирическим, и следовало из первого (ну, а что не следовало, если уж на то пошло?) Я, он же Он, на самом пике своей речи внезапно начал терять контакт с умами моей — Его? — покорной аудитории (что, опять, убедительно доказывало, что Он таки не я). Меня вдруг невыносимо начало клонить в сон, причем с такой скоростью, что через несколько минут ребята должны были очухаться и перейти непосредственно к стадии практической стрельбы по неподвижной мишени – замечу, мишени, так до конца и не обретшей состояния чистого духа, иными словами, мишени, все еще состоявшей из плоти и крови! Еще проще говоря, пора было по-быстрому валить. Но куда?
Этот вопрос привел меня к третьему, и вовсе сугубо прикладному соображению: выспаться я мог только там, куда парни, очевидно знавшие о моих
– Кто тут за старшего? – грозно обратился я к ним.
– Я, о Всеотец! – послышался сдавленный голос.
И рядов распростертых людей на карачках выполз солидный пожилой мужчина. Мне не без труда удалось опознать в нем самого Ромео Корси по кличке «Ромео-Четвертак», служившего консильери в семье Гамбино. «Четвертаком» его звали не только из-за его легендарной скупости, но еще и потому, что он однажды приказал четвертовать Сэнди Папполардо и разослать четвертинки главам остальных четырех семей, которые все никак не могли поделить ресторан Сэнди, где подавали тогда самую вкусную риболлиту.
– Скажи-ка мне вот что: есть у тебя на примете какой-нибудь подвал?
– Подвал, Ваше Святейшество?
– Подвал.
Он приподнял голову, но не посмел взглянуть на меня.
– Не будет ли слишком большой дерзостью с моей стороны осведомиться, какой именно подвал угоден Вашему Величеству?
– Потемнее и посырее. И чтобы там было как можно больше крыс.
Я уже сам не понимал, что горожу, поэтому рассчитывал лишь на мою интуицию, которая редко меня подводила.
– Крыс, Ваше Высокопреосвященство?
– Еще раз что-нибудь за мной повторишь, сынок, пеняй на себя!
– Нижайше прошу простить меня, Ваше высочество! Позвольте только узнать, для каких целей он вам нужен, чтобы я мог подобрать именно то, что вам необходимо!
– Я собираюсь как следует там выспаться, и чтобы мне никто не мешал. Так отыщешь ты мне такой подвал?
– Отыщу, сиятельнейший милорд, конечно, отыщу! Но… могу ли я подняться на ноги, ваше превосходительство?
– Можешь.
– Подвал мы обязательно найдем, ваша светлость, не сомневаетесь. Но вот будут ли там крысы…
Я был непреклонен:
– Значит, придется наловить.
– Будет исполнено, достопочтенный! Ди Бьяджо, ко мне! Езжай в город и найди для его милости самый темный и сырой подвал, какой только сможешь там найти. Кавальоре, Сальви – возьмите парней и быстро дуйте в трущобы, поймаете там для господина десяток крыс! Одна нога здесь – другая там! Что-нибудь еще, босс?
– И притащи-ка мне сюда вашего Генерала вместе с его жирдяем-братцем.
– Сделаем, сэр!
– Да, вот еще что. Найди мальца пошустрее, пусть отвезет мои колеса в начальную точку этого маршрута, – приказал я и отдал ему свой телефон.
Это было еще одно чисто интуитивное действие, обдумать которое я уже не успевал.
– Попрошу младшего Блази с его БДСМ-парнями. Машину помыть?
– А я просил ее мыть?
– Ну, как знаешь, мужик… Эй, Блази! Захвати с собой этих двоих, отвезите тачку этого чухонца туда, откуда он только что приехал, чтобы его там не хватились. И не балуйтесь по дороге вашими секс-игрушками; а главное – держитесь как можно дальше от деревьев, бога ради! Бевилаква, ты со своими ребятами доставишь недоноска в тот подвал, что найдет Ди Бьяджо. Путь посидит там, пока боссы не приедут и не решат, что нам делать с этой поганью!
Тем временем все остальные постепенно пришли в себя, повставали, и вспомнить уже не могли, зачем минуту назад им понадобилось униженно ползать передо мной. Когда меня вели к машине, они почувствовали себя настолько раскованно, что не побоялись отвесить мне несколько крепких тумаков. Но мне уже было все равно, потому что я глубоко погрузился в сон.
«Любовь моя! К тебе я безгласно взываю, подняв полные тоскливого ужаса глаза в это беспросветно-хмурое небо, словно надеюсь увидеть там все то, что могло сбыться, да так и не сбылось… Любимая, молю, прости меня! Прости, что мне не хватило мужества стать достойным твоей любви; прости, что я не сумел переступить через свой страх; прости, что я только притворялся тем, кого ты хотела видеть во мне, а может быть и видела, и тогда мое притворство позорно втройне – ведь я тогда все еще мог просто поцеловать тебя, и твои вечно надменные губы, которые становились вдруг такими беззащитными и такими доверчивыми, когда я прикасался к ним своими губами, сразу напомнили бы мне о том, как сильно ты верила в меня!
И мне уже не осталось бы ничего другого, как разделить с тобою эту веру, и напитавшись ею, сделать тот самый, последний шаг, более уже не размышляя, не составляя планов и распорядков, не запоминая дороги, по которой я мог вернуться в свой относительно безопасный мирок; ведь все это – планы, распорядки, пути спасения – не более чем еще одна отсрочка, еще одна заминка; одна из множества отсрочек и заминок, придуманных, чтобы избежать встречи с тем, другим мною – тем, что ожидает по
И я все думаю: может ли так случиться, что встретившись с ним глазами и глубоко заглянув в его робкую, трясущуюся душонку, я смогу наконец простить
– Ну, хорошо, пусть будет так… как сказал одному из нас священник, уже не помню кому из: «великое проклятие в силу парадоксальной близости противоположностей является великой возможностью», а значит, где-то там, где-то высоко-высоко она наверняка бы нас уже ждала; и встретив ее, мы произнесли бы совсем негромко, произнесли бы шепотом, чтобы тайфун в наших легких не превратился в космический вихрь и не разметал в разные стороны планеты, созвездия и галактики: «Любимая, заклинаем тебя, не оставляй нас в этот час смертельных…» –
Но то, что могло быть сказано, сказано опять не было, и еще одна отсрочка привела меня сюда, где я лежу один в холодной гнилой жиже, прикованный к склизлой деревянной стене, о которую снаружи яростно бьются волны, и пытаюсь криком отогнать крыс, рвущих на части мою плоть. Сверху открывается люк, и я вижу спускающегося по веревочной лестнице человека в грязной шляпе с соколиным пером, черном, шитом золотой нитью, камзоле явно с чужого плеча и ржавым топором, заткнутым за широкий кожаный пояс с оловянной пряжкой, рядом с которой я вижу связку ключей.
Я точно знаю, что один из них – от моих кандалов, а еще – что этот человек собирается разрубить меня на куски, и спастись я смогу только если притворюсь мертвым. Сквозь полуприкрытые веки я вижу, как он вытаскивает топор и, подходя ко мне, скалит кривые, почерневшие от табака и тухлой солонины зубы. Ближе… ближе. Тут главное не поспешить и выбрать правильный момент, иначе я лишусь не только жизни, но и шанса прильнуть к прохладному источнику, одного глотка из которого мне бы хватило, чтобы навсегда утолить мою неизбывную жажду, растянуть, увековечить эти внезапные – и такие короткие! – вспышки мгновенного чистого постижения, что преследовали меня еще с детства – или же сгинуть окончательно!
Но вдруг что-то меняется, и вот уже я, одетый в необычную, но такую мягкую и удобную одежду, стою возле двери и слушаю голоса, доносящиеся снизу. Мужской голос произносит:
– Это крысы, мисс Флоренс. По какой-то причине они могли перемещаться, только когда им снились крысы. Либо когда им снилось, что они тонут. Мы называем все это сновидческими триггерами…
Я не успеваю услышать ответ девушки, потому что снова лежу голый, прикованный к стене, и через полузакрытые веки внимательно наблюдаю за тем, как тот жуткий человек замахивается – сейчас, или никогда! – я что есть силы бью его ногой в промежность; он роняет топор и, охнув, падает прямо на меня; подтянувшись на цепи, я обхватываю его шею грязными окровавленными ногами, в которые вцепились крысы, не желающие упускать свой единственный за последние недели ужин, и душу его – душу, пока не слышу хруст, похожий на скрип половиц в том доме, что снаружи выглядит то ли как замок, то ли как церковь; и пока я спускаюсь по лестнице, держа в руках легкий арбалет, взведенные плечи которого сделаны из гладкого вороненого металла, мои враги успели спрятаться.
Я подхожу к спешно оставленному ими накрытому столу, засовываю топор за пояс с оловянной пряжкой, жадно хватаю еще теплый кусок пирога с мясом, кладу на опустевшее серебряное блюдо отрубленную голову, впиваюсь зубами в сочную начинку и запиваю еду прекрасным португальским «Доуро», с безразличием прислушиваясь к топоту десятков ног; ржавый засов не выдерживает мощных ударов и позади меня распахивается узкая, обитая железом дверь; но я, не оборачиваясь, продолжаю есть, потому что голова моего врага, лежащая сейчас на блюде, без всяких слов поведает им о том, что теперь на эту дверь им придется повесить новый замок, покрепче и понадежнее, —
Но говорю я это почти машинально, потому что чувствую, что с этой дверью точно что-то не так, ведь когда я проходил мимо нее со взведенным арбалетом, меня охватила саднящая тоска, а еще роковая уверенность, что приближается нечто такое, что я давно похоронил где-то очень глубоко в своей памяти; но ничего уже не попишешь, потому что ни вина, ни мяса больше не осталось, а это значит, что мне пора выйти на палубу и приказать своей новой команде держать курс на Норфолк, где мы перехватим подводы с табаком старого скряги Джеремайи Стоуна, и пополнив трюмы провиантом и водой, двинемся через океан, грабя и сжигая по пути беззащитные торговые шхуны, —
– Я думаю, тут нужен ветер. Давайте подуем!
Я, естественно, начинаю дуть изо всех сил, но ничего не получается. Мама хитро так улыбается, и продолжает:
– Ну, раз ветер нам не помог, тогда кому-то из вас придется добраться туда вплавь и освободить нашу каравеллу!
Но мне совсем не хочется лезть в холодную воду, да и плаваю я пока так себе, поэтому отвечаю ей:
– Во-первых, мама, это не каравелла, а шхуна! А потом – ну как же ты не понимаешь? Там, на борту, находится великий пират, Капитан Диего, смельчак и балагур! Он обязательно с этим разберется, никакого кораблекрушения он не допустит, потому что ему надо спешить в Норфолк, чтобы перехватить табачные подводы старого скряги Джеремайи Стоуна!
Мама хочет мне что-то ответить, но тут вдруг моя Пэнни – которой, если честно, там и быть-то не могло, да и откуда я вообще взял эту Пэнни, если у меня никогда не было собаки? Я ведь совсем не люблю собак, потому что однажды, еще когда мне было четыре года, меня покусала одна… –
– Да, вот теперь-то я наконец вспомнил, как было дело! Корабль этот был не твой и не мой, а наш с тобой, и он, этот наш корабль, зацепился за водоросли, и наша с тобой Пэнни, не долго думая, вдруг вскочила и бросилась в воду за нашей шхуной – ведь нам тогда очень нужно, прямо позарез нужно было узнать, справа или слева от каменной насыпи она поплывет, ведь мама почему-то нам сказала, что от этого будет зависеть все – так и сказала: все-превсе! – и наша Пэнни бросается в воду, и плывет; она уже довольно далеко от берега, но там же водоворот! –
– Эй, кто там?
– Что-то потерял? – звучит прямо у меня за спиной глубокий, холодный голос.
Я быстро оборачиваюсь, теряю равновесие и падаю с лодки в воду – в ту самую воду, где она должна ждать меня – да, мама, я точно знаю, она меня там ждет; а знаю я потому, что она иногда в новолунную полночь тихо зовет меня оттуда, со дна; и когда нам с капитаном Диего удастся разобраться с происками разных корсаров и флибустьеров, собрать новую команду из каналий и сорвиголов и на нашей с ним шхуне доплыть до самой середины Саргассова моря, то, там, в самой его глубине, мы обязательно увидим ее; и уже теряя равновесие и падая с борта в воду, я успеваю заметить очертания хрупкой женской фигуры, неподвижно стоящей в трех шагах позади меня; и еще до того, как мой парадный китель с блестящими пуговками, пропитавшись холодной маслянистой водой Саргассова моря, утянет меня вниз и все погрузится во тьму, я успеваю подумать, что хорошо помню этот голос, и хотя прошло столько лет, этот голос не изменился, — и это ее голос, ее,
Но тяжелые ботинки и мундир с блестящими пуговками продолжают тянуть меня на дно, мой новенький мундир лейтенанта, висящий в шкафу, мундир, который только сегодня утром, так гордясь мной, выгладила Дженни, и теперь мне придется вернуть должок и оставить этого несчастного нью-йоркского паренька наедине с нечистым на руку Томом Хиксом – а ведь я с самого начала видел, что в этом деле с двумя застреленными копами что-то явно нечисто, и уцелевшая девушка как-то испуганно косилась на Томми, но я все равно вынужден подыгрывать ему на этом допросе, выступая в роли злого полицейского; я сижу в своем выкрашенном свежей краской кабинете, стараясь не встречаться глазами с Дженни и детьми, с укоризной смотрящими на меня с фотографии на моем столе.
Вдруг раздается звонок, и глубокий, холодный голос, назвав мой личный код, говорит мне, что настоящий убийца задержан в баре в Уилмингтоне, а из факса тем временем уже вылезает лист с фотографией избитого, взлохмаченного громилы; и я, надеясь, что еще не поздно, бегу в комнату для допросов и барабаню в дверь, одновременно продолжая лить воду; и когда дело почти сделано, парень вот-вот захлебнется, мне останется только получить свою пятерку с правом на досрочное за непредумышленное, —
«Но что значит это «навсегда»? И это «потом»? И когда случится это «потом», если все, что должно было случиться, или давным-давно уже случилось, или происходит прямо сейчас, и прямо сейчас она тонет, снова и снова, и вот она уже снова мертва, и снова жива; и делала, и делает, и наверное, будет продолжать это делать она только для того, чтобы доказать нам, что нет ни до, ни после, что не было и нет никакого проклятия, а значит, не было и нет никакого благословения, и нет никаких поверенных, священников, генералов и свиноподобных жирдяев, а все что нам осталось сделать, чтобы не кануть в этой непрерывной и, судя по всему, замкнутой круговерти ее смертей и наших воскрешений, которые ведут к новым нашим смертям и новым ее воскрешениям – это признать, что мы с тобой – и ты, и я – так и остались все тем же насмерть перепуганным десятилетним ребенком, которого для его же безопасности заперли в набитой всяким бесполезным хламом комнате – и я допускаю, что нам оставили полсотни самых безобидных книжек, да еще коробку угля, чтобы мы рисовали голых женщин в змеях – но вот чего нам точно не оставили, так это даже самого маленького, самого безобидного ножичка, не говоря о мечах и боевых топорах, и уж подавно ни одного креста – кто бы нам позволил их хранить после того, что произошло на том берегу, ведь кресты в сочетании с острыми лезвиями нельзя считать ничем иным кроме настойчивого приглашения раз и навсегда покончить с терзающим нас чувством вины за то, в чем ни ты, ни я не виноваты, за то, чего мы даже не совершали – хотя ты, если подумать, мог это предотвратить, пока она плыла к нашей шхуне… –
– Живой?! – услышал я в ответ радостный рев Генерала. – Мальчик мой, когда ты там затих, я уже грешным делом подумал, что тебе все-таки удалось изгадить мой великий вечер!
Я потряс головой, чтобы стряхнуть воду, льющуюся мне в глаза с мокрых волос, посмотрел наверх и увидел свои руки, примотанные скотчем к крюку балочного крана – одного из тех приспособлений, с помощью которых на наших корпоративных вечеринках частенько подвергались испытаниям либо наши кости, либо наши желудки – в зависимости от ролей, что были назначены нам устроителями.
Кран этот, в свою очередь, был приторочен к очень высокому и очень грязному стеклянному своду помещения настолько вместительного, что даже все наши парни выглядели там сиротливо и потеряно. В авангарде толпы на раскладных стульях сидели Генерал и Пельмень. Я был почти растроган тем, что последнему принесли целых два стула, чтобы он смог уместить на них свой огромный зад.
– Фу-ух, ребята… Как же хорошо снова стать нормальным! А это что такое? Неужели старый заброшенный завод? И где вы их только находите? Могу представить, как все изгалялись над тем итальяшкой, который когда-то накупил себе этих заводов! Его собственная жена плюнула ему в лингвини, забрала детей и ушла к перуанцу, что стриг их газон. А потом Вильсон вводит сухой закон, и дело пошло! Начал попутно приторговывать цементом, чтобы закатывать дотошных журналисток в фундамент какой-нибудь дурацкой эспланады; лебедками, чтобы было на чем вешать стукачей и вороватых букмекеров; аккумуляторами с удобными яичными зажимами – короче, уймой всякого!
– Закончил? – крикнул мне Генерал, приложив ладонь ко рту.
– Только разогреваюсь, Блази! Но потом из Афгана повозвращались женихи тех журналисток – все до одного бывшие спецназовцы и попадают белке в глаз с тысячи шагов… У меня три вопроса: что этим тварям сделали белки? Что такое «эспланада»? А самое главное: кто наливал эту водичку в чан подо мной? Часом не ты, Лео Гатто?! Парни, парни, как же я вас обожаю…
– Все? – в нетерпении рявкнул Генерал.
– А что? Собираешься толкнуть злодейскую речь, да я мешаю? – орал я в ответ, чувствуя приближение того эйфорического состояния, что предшествовало моей встрече с братьями Ланца в мотеле. – Эй, ребята, помяните мое слово: этот надутый индюк сейчас от вашего имени опять начнет распинаться про уважение, обманутое доверие и дерьмо – но видели бы вы, что он хранит в своем сейфе…
– Опускай! – скомандовал Генерал.
– Есть, сэр! – злорадно гаркнул в ответ Лука, стоявший рядом с чаном, и нажал на кнопку пульта, висящего на проводе.
Я начал медленно опускаться в чан. Меня буквально трясло от экстаза.
– Слышите, парни? – продолжал я разливаться. – Это ведь не мой хер он держит в том сейфе! Томми Бонифацио! Да, да, я к тебе обращаюсь! Волосяной гель в уши затек? Угадай, где сейчас та клюшка для гольфа, которую ты забыл вытащить из задницы Часовщика Лу? Эй, Дэнни Мотта! Кто, по-твоему, сдал легавым твою сестру Кьяру, когда ее муж Викки Барбетта вдруг полюбил коктейли из стрихнина и страховок? Винни Мариаччи! Это ведь тебе он пообещал повесить на подтяжках того ямайца, что подрезал кило твоего крэка в девяносто втором? И примерно тогда же пропали твои желтые подтяжки со слониками? Совпаденьице, а?!
Но когда под водой скрылись мои колени, я начал беспокоится. Моя эйфория почему-то все никак не помогала мне заставить Сосунка отпустить злосчастный маленький красный джойстик, управляющий лебедкой. Его мыслей я тоже прочесть не мог, а вода, между тем, дошла мне уже до пояса!
«Брось! Отпусти!» – в нарастающей тревоге кричал я Луке, пока из моего рта продолжали вырываться слова:
– …Джуниор Коррарди! Небось не чаял, что твоя перхоть когда-нибудь переместится с туловища мертвого Филли Бароне в один сейф на Лонг-Айленде?.. Энжи Пиччини! Ты когда в последний раз проверял, как там поживает труп твоего дружка Луи Сасси, которого ты зарыл в своем…
А в воду уже начала погружаться моя грудь!
«Стоять! Стоять!! Стоять!!! Сто…»
– …ять!!!! – вдруг яростно проорал Генерал, с невиданной для такого окладистого господина прытью сорвался с места и вихрем взлетел на приставную лестницу рядом с чаном.
Сосунок в испуге выронил пульт. Лебедка замерла. На поверхности оставалась только моя голова и руки, привязанные к крюку.
«Начинается?!» – с надеждой подумал я.
– Слушай меня! И пусть заодно все они послушают! – Он ткнул пальцем в сторону толпы. – Ты думаешь, что эти ублюдки не знают, кто я такой, и что у меня на них на всех есть? Да пойми же: я стою выше их всех хотя бы уже потому, что никогда от них этого и не скрывал!
Парни согласно закивали.
– Ты думаешь, у них нет своего сейфа со скелетами друзей?! У
– Я, босс! – отозвался Тедди Батталья, мордоворот такого устрашающего вида, что даже я хорошенько взвесил бы все «за» и «против», прежде чем попробовать стряхнуть пыль с его курчавой шевелюры.
– Скажи-ка, Батталья: ты в курсе, что я с тобой сделаю, если попрешь против меня?
– Да, босс. Присяду. От тридцатки до пожизненного.
– А известно тебе, почему присядешь?
– Думаю, босс, потому как не надо было мне тогда своим кривым рылом на камеру светиться.
– А ты знаешь, Батталья, где сейчас эта запись?
– Я так понимаю, что она у вас, босс. Да, так я думаю. Ага.
– Тогда скажи мне, Батталья: хочешь, я тебе ее подарю? Ты только попроси, и она твоя!
– Нет, босс, пусть уж лучше она у вас побудет. Так мне спокойнее.
– Видишь? – спросил Генерал, снова повернувшись ко мне. – До сих пор кажется, что все дело в каких-то сейфах? Ты проник к нам, как ехидна, и заставил впустить тебя в наши сердца – но так и не постиг, с кем на самом деле имеешь дело! Я каждый день слышал сначала от этого вот, а потом еще и от дочери: «Рикки Чепино то, Рикки Чепино сё!» Как же меня это достало, если бы ты знал! Сколько раз я им твердил, что ты просто самовлюбленный пачкун, в котором нет, и никогда уже не появится того, что есть в каждом из этих парней –
Да, я говорю о той самой вере! Мы веровали, еще когда все остальные сидели на деревьях и были готовы отгрызть хвост у родной матери, посули им за это кто-нибудь пару долбаных земляных орехов! И совершенно не важно, во что именно эти парни верят. Некоторые убеждены, что я готов взойти на Голгофу ради любого из них; другие – что я всегда сумею вернуть наш корабль в тихие воды, чтобы они могли спокойно делать свой бизнес. Сам я верю и в первое, и во второе, а еще в то, что всегда сумею запрятать их вонючие трупы так глубоко, что их не откопает даже сам сраный Вельзевул! Только эта вера и делает всех нас теми, кто мы есть; а таких как ты – липкой грязью под нашими пятами! Что, тебе все еще смешно? Ну так я покажу тебе, что такое
Он резко повернулся к сыну.
– А ну, пошел к остальным!
– Сэр…
– Я сказал – вон пошел отсюда!!!
Лука, как оплеванный, поплелся к остальным ребятам. Генерал подождал, когда он встанет в строй, потом наклонился над чаном и зашипел, с бешеной ненавистью глядя мне в глаза:
– Думаешь, я не знаю,
А твой гениальный план? Да в тот же самый день, как ты выдумал его, я уже все о нем знал от нее! Той же ночью! Про то, как ты задумал уничтожить меня! Что, хотел наложить кучу в ту руку, которая тебя кормила, сученыш? И посмотри, куда это тебя привело? Два года ты был уверен, что дергаешь за ниточки, и даже не подозревал, что сам был всего лишь марионеткой! А вот тебе самое сладкое: ты был не просто марионеткой, а
Хоть Генерал не сказал мне ничего такого, о чем бы я не знал, но после его слов я скривился от жгучей боли.
– Ну что, тебе уже не так весело? Ох, как же долго я мечтал, чтобы этот день наступил! Когда я годами сносил все издевательства, все унижения от отца и его любимчика, моего братца, я не испытывал к ним ненависти – как бы не так! Я думал только о том, что обязательно придет день, когда я поквитаюсь с
Теперь понял, что тебя ждет? И для чего я собрал здесь всех этих подонков? Ну так слушай же: сегодня я наконец свершу свою месть, и я хочу, чтобы все они, все до одного увидели, что я сотворю с тобой! Придет день, и они узнают, что ты был их богом, но вспоминать они будут лишь о твоем убожестве! И что им тогда останется, как не вознести меня, твоего судью и палача, и выше Голгофы, и выше всех тех мерзких капищ, которые ты воздвиг с свою честь?!
От ненависти бледно-голубые глаза Генерала стали совсем белыми, и на его багровой физиономии выглядели чужеродно.
– Ну, дошло до тебя наконец, что я называю подлинной верой? Я принял все это сразу, как только она пришла ко мне, принял, потому что
И узрев, сказал я ей тогда: «О Нерожденная Дщерь, о Великая Мать, что лобзаньями своими и благоволением своим возвела меня на трон в твоих чертогах небесных – будь благословенна, и благослови меня, чтобы стал я отныне помазанником твоим, помазанником, что вознесется выше и горделивых правителей, и кротких мудрецов; и во славу твою повергну я во прах и пепел города твои и нивы твои, и склонятся предо мною чела отважных мужей, и растворятся предо мною чресла их стыдливых жен, и возропщут скучные праведники, и возликуют радостные грешники…
Генерал все говорил, наклоняясь ко мне ближе и ближе. Уже не слушая его и безропотно согласившись с тем, что на этот раз отвертеться мне уже точно не светит, я безразлично смотрел на его совершенно безумное, внезапно состарившееся лицо – и постепенно сквозь эту беспорядочную мешанину из желваков, морщин, пульсирующих темно-синих вен, трясущихся губ, дряблых серовато-пунцовых щек и черных мешков под слезящимися глазами начали проступать черты, показавшиеся мне знакомыми.
«Хм… а старикашка-то – вылитый я, только лет через сорок. Неужели все будет
Это «будет» вроде бы все еще намекало на возможность продолжения, но продолжения настолько безрадостного, что мне захотелось покончить со всем этим как можно скорее. Генерал вдруг опомнился, снова помолодел, и на его лице вновь появилось осмысленное выражение.
– Сэмми, Энди, сюда! И захватите полотенце! – крикнул он через плечо, и мои бывшие друзья поспешно направились к нам.
Уступив им место на лестнице, Генерал приказал:
– Быстро снимите с него всю одежду. И не лапайте слишком – народ же смотрит!
Сэмми достал нож и со злобой принялся срезать с меня мокрую рубашку, джинсы и трусы, а Энди, взяв пульт у Генерала, поднял меня и снял кроссовки и носки. Затем Сэмми, встав на край чана, стал грубо обтирать меня полотенцем.
– Еще выше подними, чтобы он к воде не прикасался, – продолжал давать указания Генерал.
Смысл этого приказа был мне ясен, потому что теперь я и не поднимая головы видел, что крюк, к которому они меня привязали, был соединен с электрическим проводом.
– Думаю, тебе будет приятно узнать, что кое-кто из наших с тобой общих знакомых настаивал именно на этой части! – возбужденно прокричал Генерал снизу. – Сейчас мы с тобой немного потанцуем. Арти, музыку!
Пока Арти Вольпини, когда-то давно гревший руки на продаже краденных автомобильных стерео и поэтому считавшийся крупным спецом по всякой электронике, безуспешно возился с бумбоксом, я все с тем же безразличием заметил, что мой ум наконец-то начал наполняться потоками мыслей парней.
«Топили-то вы беспомощного щенка, а на поверхность выбрался сам Джейсон Момоа, – апатично подумал я, – да только что с того? Можно было бы заставить их завернуть меня в чистое сухое полотенце и на руках отнести прямиком в финскую парную. С девочками и коксом. Лет через сорок, глядишь… Понял? Потому-то она и настаивала именно на этой части… Арти, да вот же эта кнопка, устрица ты криворукая!»
Арти находит наконец нужную кнопку, и звучит музыка. Разумеется, это «Мамбо итальяно». Генерал завладевает пультом и в неистовой ажитации давит на тумблер под джойстиком. Невыносимая боль пронзает меня. Я пытаюсь ей сопротивляться, но боль настолько сильна, что о сопротивлении не может идти речи. Я поддаюсь ей – это не помогает; я уступаю ей еще – безрезультатно; отдаю ей на откуп свое тело, но боль только усиливается; я окончательно сдаюсь, рублю себя на мелкие куски и подношу их моей победительнице – но она с презрением отвергает мое кровавое подношение.
Тогда я выдавливаю из кусков чистую кровь, наливаю ее в золотую чашу и с низким поклоном подношу ее тебе, моя свирепая госпожа. Сменив гнев на милость, ты принимаешь мой дар, пьешь долго, с наслаждением; затем в безумном порыве отшвыриваешь чашу и заходишься в грозном экстатическом танце – дикая, нагая, страшная! Кажется, что больше я тебе не нужен; кажется, что мною уже все и так отдано без остатка; кажется, что на этот раз мне точно конец; но я откуда-то знаю, что тебе не обойтись без чего-то, что я все же сумел спрятать, уберечь от тебя.
Ты подхватываешь меня и кружишь, кружишь, постепенно продвигаясь от дальнего края необозримой, ослепительно лучезарной сферы к самому ее центру; и только я один знаю, где этот центр находится, но только ты одна знаешь, как до него добраться; мы проносимся мимо оцепенелых фантомов, безучастно наблюдающих за нами, и в каждом из них я узнаю себя, ведь все они – мои пустые оболочки из разных времен, сброшенные мною потому, что я точно знаю –
Мы кружимся все медленнее и медленнее, и в какой-то момент понимаем, что кружимся не мы, а нечто внутри нас; и больше всего на свете мы боимся дать неосторожное определение этому кружащемуся нечто и особенно тому, вокруг чего оно кружится; боимся, потому уверены: обозначив, мы сразу это потеряем, потеряем навсегда; нам достаточно знания, что прямо сейчас и прямо здесь рождается тишина и едва слышно бьется угасающий пульс мира.
И когда медленное кружение окончательно растворяется в неподвижности, как снег без остатка растворяется на поверхности безмолвных, сумрачных вод, я осознаю, что наконец нашел то, чего так долго жаждал, искал – но искал без тебя, любовь моя; искал с той поры, как появился из ниоткуда на том корабле, и оставался один, пока не придумал
Я чувствую, как ты сопротивляешься, бьешься во мне, пытаешься удержать, остановить; мы недолго боремся, я вырываюсь на свободу, увеличиваюсь, расширяюсь со скоростью вихря, взрыва; на мгновенье перед глазами появляются грязные стекла крыши, и я одними губами шепчу: «Бегите парни!»; но бежать-то особенно некуда, их захватывает, перемалывает бешено вращающееся, грохочущее торнадо из обломков уже не одного, но многих зданий, кварталов; а я все продолжаю и продолжаю расти, от меня шарахаются перепуганные птицы, на полном ходу я сшибаю некстати подвернувшиеся спутники, астероиды, луны, планеты; и только почувствовав на лице жар чужих солнц и вдохнув пыль чужих галактик понимаю, что все это совсем не то, не то…
К дому я приближался, никуда не торопясь, хотя и мог оказаться там намного быстрее, чем это позволяла сделать световая скорость. Не торопился я потому, что знал – меня там уже ждали.
Мне было любопытно, что придумают священник и поверенный, чтобы я не смог снова подобраться к ней. В том, что они попытаются это сделать, я не сомневался. С другой стороны, было бы честно дать им побольше времени, чтобы они могли подготовиться.
– Назовем это благодарностью, пусть и непонятно за что. А раз непонятно, то давайте-ка лучше теперь вместе подумаем о вашей участи, – негромко произнес я, зная, что они меня слышат.
И само собой, слово «участь» не могло не натолкнуть меня на мысли о геноциде. Я тут же принялся вспоминать, что на этот счет было сказано в толстых пыльных книгах, которые постепенно перемещались на самые дальние, самые запыленные полки моей памяти.
«Что-то там… парам-пурум… „…и был град, и огонь между градом…“ Нет уж, дружище, между огнем и градом придется выбирать; либо уже давай совсем отменим законы физики, и тогда… – Я представил, что означает это «и тогда», и решил пока с этим не спешить. — Уж точно ничего хорошего», – заключил я, предпочтя обойти молчанием вопрос о том, есть ли что-нибудь хорошее в самом геноциде!
Дом казался неприступной крепостью. «Так вот зачем вы сделали его похожим и на церковь, и на замок», – подумал я. Мне было приятно, что разрозненные кусочки постепенно складывались в цельную картину.
«Облака изливали воды, тучи издавали гром, и стрелы мои летали», – воплотил я в мысль только один из миллионов образов, что роились у меня на уме, потому что решил до конца отработать тему смертоносных осадков. — Чтобы добру зря не пропадать, – вслух сказал я.
Небо мгновенно заполнилось тяжелыми свинцовыми тучами. Где-то вдали громыхнуло.
– А молнии – они вот здесь, родимые! – с теплотой растолковал я дому, глядя на него сквозь узкий просвет между большим и указательным пальцами, между которыми проскакивали миниатюрные электрические разряды.
Дом не ответил. Я ничуть не сомневался, что он тоже состоит в их шайке.
– Приму твое молчание за приглашение войти! – весело крикнул я ему, приземлился рядом с беседкой и начал неторопливо подниматься по склону холма.
Несмотря на то, что даже вдыхать и выдыхать мне приходилось с осторожностью – настолько окрепла моя убежденность в том, что сделав это слишком резко, я могу изменить порядок, нарушать который пока не стоило – я чувствовал, что дом был намерен сопротивляться до конца.
Миновав галерею, я прошел в столовую, снова ставшую молельным залом. Он был живым и полным тех особых трепетных вибраций, которые отличают намоленные места. Распятия и иконы, что я вчера нашел в комнате Джо, были аккуратно развешаны на стенах. Вся прочая утварь лежала на покрытых парчой столах перед хорами. А еще я почувствовал, что здесь обитает сила, пока что мне не подвластная; сила, которая обязательно попытается меня уничтожить, если я не буду осмотрителен!
Отец О’Брайен ожидал меня, стоя посредине притвора. Я попытался прочесть его мысли, но он легко спрятал их от меня.
– Ты все-таки вернулся, – спокойно проговорил священник. – Хочешь исповедаться?
– Не исповедоваться я сюда пришел – но исповедать, – ответил я, – не каяться, но воздавать. По заслугам, или без. Если придется.
– Похоже, тебе кажется, что со своей новой ролью ты освоился. Вот только с какой именно?
– Скажем так: я буду решать, что ты должен делать и какие слова произносить; а то, о чем тебе надлежит при этом думать, тоже можешь оставить на мое усмотрение. Где она?
– Ты ее больше не увидишь.
– Разве я спрашивал о разрешении? Уйди с дороги, пономарь. Я знаю, что она здесь. Клянусь самим собой: я все вверх дном переверну, но найду ее!
– Я вижу, как ты изменился, Диего. Но неужели не чувствуешь, что в этом доме твои трюки бесполезны?
– Тебе потому так мнится, что ты и понятия не имеешь, что припрятано в моем рукаве, – ответил я и легонько пошевелил пальцами.
Скамьи, стоявшие безупречно ровными рядами, задрожали, медленно поползли в стороны – и вдруг, сорвавшись с места, с оглушительным грохотом врезались в стены, превратившись в груду щеп. Запахло старым деревом.
Священник вовсе не выглядел испуганным.
– Если помнишь, я недавно уже говорил твоему отцу о том, что ты умеешь только крушить. А ведь этим скамьям было больше трехсот лет!
– Жалкая попытка впечатлить того, кто выдумал и эти, и любые другие скамьи. Ах да, забыл упомянуть про стулья, отцовство и летоисчисление!
– Лучше уходи, пока цел. Не ты один здесь умеешь выдумывать…
Я развел сжатые кулаки в стороны, и все распятия и кресты спрыгнули со стен и повисли, угрожающе направив на священника свои смертоносные, остро отточенные основания.
– Вот как? – иронично улыбнулся тот. – «Я сотворил кузнеца, который раздувает угли в огне и производит орудие для своего дела – и я же творю губителя для истребления»?
Я не успел придумать достойный ответ, потому что священник поднял свои руки ладонями вверх и развернул все кресты остриями ко мне. Затем он резко свел пальцы, и те понеслись в одну точку – туда, где меня давно уже не было. К тому времени я сидел на бронзовом табернакле, возвышавшемся над алтарем, и беззаботно болтал ногами.
– Благодарю! – обратился я к спине потерявшего меня противника. – Любому автору приятно, когда цитируют его самые ранние работы. Но да будет тебе известно, чародей: когда я это написал, то и предположить не мог, что вы, ребята, начнете склонять мои слова как вам заблагорассудится, вне гребанного контекста! Сейчас эту фразу следует толковать исключительно в смысле «что позволено Юпитеру, за то быка запросто могут пустить на котлеты»! – и молельный зал снова обернулся покоями средневекового замка, а кресты подобно рою разъяренных пчел устремились к моему врагу, по пути превратившись в сотни старинных мечей, сабель, топоров и стрел.
Пока черная сутана распадалась на отдельные нити, ее хозяин, голый и невредимый, завис в воздухе десятью футами выше, повернувшись ко мне лицом. Надо сказать, что все это время под сутаной скрывалось тело выдающегося атлета.
– Довольно любопытный аргумент, – беззаботно хохотнул священник, – но видите ли, дражайший господин Юпитер: даже если выяснится, что мы что-то упустили, и все это придумал ты, а не малыш Джо, тогда тебе придется ответить за то, что придумано было так откровенно паршиво!
Пока он это говорил, один из двух комплектов сверкающих рыцарских лат, стоявших рядом с камином, сам разобрался на части и вновь собрался вокруг его мощной фигуры. Затем от кучи оружия в середине зала отделился огромный двуручный меч и поплыл к нему. Вооружившись, мой противник медленно опустился на пол, и забрало его шлема с плюмажем из страусиных перьев с громким лязгом захлопнулось.
– Вынужден усомниться в вашей способности верно оценить качество мною созданного, наипрекраснейший сэр Галахад, – парировал я, тоже поднявшись в воздух и разведя руки и ноги в стороны, чтобы не мешать второму комплекту самонадевающихся лат делать свое дело. – Каков наглец: обвиняет меня в том, что я все свожу к «плохо – хорошо», а сам на проповедях только и делает, что пытается запихнуть реальность в прокрустово ложе двусмысленных этических догм вроде «не возжелай ни вола, ни осла…»
– Хрпшв ржсрч…
– Что? Говоришь, в прямом запрете на сношения с соседским ишаком нет ничего двусмысленного? Ты что же, теперь заделался моим адвокатом?
– Пжрфцггг…
– Ах, ты о том, что если я сам же это и придумал, то кому тогда адресованы мои претензии? Ну, милый мой, открою тебе маленький секрет – подобную коннотацию эта конкретная фраза приобрела исключительно в результате дорефлекторных отклонений от господствующих социокультурных моделей девиантного самоудовлетворения испытуемых особей, аддиктированных мифологизацией объектов их вожделения…
– Жвщбдх рфцхмм…
– Говоришь, тебя всегда раздражала моя манера щегольнуть умным словцом? В которых ты ни бельмеса? Ну еще бы! Речь же не идет ни о великанах, ни о соляных столбах… Самыми простыми словами: запрети я вожделеть японских школьниц за несколько тысяч лет до того, как открыли первую школу – или Японию! – меня подняли бы на смех и понаставили бы целые джунгли из идолов бог пойми кому. Вот и пришлось пригнать к Синаю отару секси-овечек…
– Рдффх…
– Мол, почему бы мне тогда сразу не выразиться по-человечески? Но если бы я не сочинял всякую заумную белиберду, то кто бы потом трудоустроил всех этих мозгляков, что баскетбольного мяча боятся почище атомной бомбы?
Между тем мои доспехи были надеты, и мне осталось только не прогадать с оружием. Я выбрал из кучи пятифутовое железное копье и, присовокупив к нему гербовый щит со стены, опустился на пол.
– И не смей мне больше голову морочить своими коровами! – продолжал я, сделав несколько пробных выпадов, которые мой противник без труда отбил. – Я к тому, что в дураках остались и рационалисты, и идеалисты! Да, все вот это – я описал копьем полный круг – сюжет, история; и что бы ты там ни говорил, но история эта, на мой личный взгляд, вполне себе неплохо рассказана!
Едва я это произнес, как чуть не поплатился за свое самодовольство. Мой противник издал глухой рык и ринулся вперед, попытавшись уколоть меня двуручным мечом, словно это была легкая рапира.
– Эй! – крикнул я, едва успев отскочить назад. – Так не честно! Ты рубишь, я колю, что непонятного? Правила фехтования я для кого сочинял?
Вместо ответа священник рубанул так, что рассек мой щит пополам, едва не лишив меня руки.
– Кто мне вчера плешь проедал насчет восьми миллиардов? А сам теперь скачет козликом и бряцает металлом, как какой-нибудь богомерзкий аммонитянин! Стыдоба! Хорошо, хоть у одного из нас осталось капля рассудительности. Ты дерешься с очередным моим двойником, а я тут, наверху! И на потолок смотреть не надо! Здесь тебе не Ватикан, а я не накачанный дедуля с шаловливыми пальчиками! Выше глянь!
Священник задрал голову, насколько позволяли ему его латы, и увидел меня, сидящего на облаке в трех тысячах футов над местом сражения.
– Поднимайся ко мне, падре! Сedant arma togae![58] Я расскажу тебе такое, о чем в книжках не напишут! Что, не можешь? Это только в доме ты весь такой из себя добрый молодец? – и я мановением руки очистил священника от его доспехов, выбрал из кучи церковных облачений и надел на него кардинальскую мантию и красную шапочку, а затем вознес его мощное тело наверх. На поле брани осталась его точная копия.
– Располагайся, дорогой прелат! – радушно приветствовал я священника, когда он неуверенно ступил на зыбкое облако. – Нравится, как я тут все устроил? Особых удобств не жди, но что бы тебе сказали ваши клермонтские варвары, если бы, воротясь назад, ты начал затирать им про то, что на небесах все в точности также, как в заведении у Мони Рахлиса в Даунтауне? А так, вообрази заголовки в ваших деревенских таблоидах: «Клирик из захолустья вернулся ОТТУДА и готов выложить ВСЮ ПРАДУ!»; «Облака, лютни – но НИ ОДНОГО АРХАНГЕЛА!»; «Священника проверили на полиграфе – он НЕ ВРЕТ!!!»
– Так что ты собирался мне рассказать? – рассеяно спросил отец, отыскав облачный выступ поплотнее и осторожно на нем устраиваясь.
– Вот так, сразу быка за рога? Даже не поинтересуешься, как там дела у твоего клона? А ведь я старался! Ты только полюбуйся на этого разбойника: он-то, в отличие от тебя, «во время болезни во вретище не одевался, постом душу не изнурял, молитва в недро его не возвращалась» – и у парня все под контролем! Обрати внимание – он собирается кинуть горсть песку моему парню прямо в глаза, а меч у него, готов спорить, намагничен! Воистину: на бога надейся, а сам…
– И все-таки, – перебил меня священник, – зачем я здесь?
Его благородное лицо теперь не выражало ничего, кроме неподдельной горечи и разочарования.
– Вот те раз! А кто позавчера разливался на проповеди насчет «взыщите Господа и силы его, ищите непрестанно лица его…»
– Да, позавчера я говорил такое, помню. И был, между прочим, вполне искренен – потому что тогда я действительно жаждал нашей встречи. Да и сейчас во мне еще не угасла надежда, что у тебя хватит мужества пусть не исправить – но хотя бы устыдится того, что ты натворил! Повторюсь – если это был ты… Однако сомнений в этом у меня остается все меньше и меньше, и…
– Я вот все никак не возьму в толк – а ты-то чем недоволен? Ты, кому я подарил самую непыльную работенку из всех возможных, назначив тебя своим жрецом?
– Чем я недоволен? Так, давай-ка прикинем… – он почесал подбородок. – Хм, знаешь, всегда думал, что когда я тебя встречу, то вопросов у меня будет так много, что уйдет вечность, прежде чем я хотя бы пойму, какой из них станет первым. А оказалось, что вопрос, по большому счету, всего один. И это не вопрос даже, а скорее… не знаю…
– О, не торопись, дорогой мой пресвитер. У нас с тобой есть крупное преимущество – о будущем нам больше волноваться не придется! Если я что-нибудь и могу тебе твердо пообещать, так это как раз ту самую вечность; а вечность, как ты понимаешь – она вне времени!
Священник что-то пробурчал, собираясь с мыслями. Я решил ему помочь:
– И раз уж с будущим и прошлым мы разобрались, значит, ваш вопрос касается того настоящего, что я вам даровал?
– Да. И нет… – Я впервые заметил, что он умеет волноваться.
– Что ты там блеешь, милейший? «Безгласен, как агнец перед стригущим его»! Отверзай-ка свои уста, а не то…
– …то есть нет – больше уже нет! Я вдруг понял, что ни будущее, ни тем более прошлое меня тоже не интересует! Ха-ха-ха! – засмеялся он истерически. – Очень просто: раз уж все это история, сюжет, то, стало быть, прошлое – это всего лишь
– Верно, верно, – попытался я его хоть немного угомонить. – Кстати, почему это вдруг оказалось для тебя прямо такой уж новостью? Разве та ваша небылица с проклятием не приводит нас ровно к такому же выводу? Небылица, в которую я, кстати сказать, до сих пор…
– А раз это завязка, – снова перебил он меня, – то она, по твоему замыслу, должна объяснить то, что творится там, внизу, прямо сейчас? Правильно?
– Да, примерно так.
– Вот это-то у меня в голове никак и не укладывается!
– Ну, что там еще у тебя в голове не укладывается? – Даже на расстоянии дом все еще каким-то образом мешал мне прочесть его мысли.
– Мальчик мой! Я сейчас скажу тебе, что меня смущает… на самом деле…
Тут я понял, что услышу сейчас нечто не совсем приятное.
– Да, верно, – продолжал он, – я священник, жрец – как тебе угодно… И снова вынужден признать твою правоту: учитывая, какое омерзение я испытываю к тому, чем мне приходится заниматься каждый день, в твои жрецы я подвизался отнюдь не по своей доброй воле. Если – подчеркиваю – если ты и есть тот, кто дал мне эту работу, то спасибо, что не позволил мне самостоятельно ступить на эту ужасную стезю! Уверен, что в той жизни – той, что я жил до начала этого отвратительного цирка, который ты словно бы в злую насмешку над здравым смыслом и собою же самим отважился обозвать словом «мир», – так вот в той жизни я наверняка занимался чем-то куда более полезным!
Его голос дрожал от дикого возбуждения.
– Возможно, я пас волов; не исключаю, что пасли меня, и я трясся мелкой дрожью, слушая, как пастух точит свой ржавый топор; допускаю, что был всего лишь мышью и убегал, спасаясь от тяжелых воловьих копыт; а может вообще статься, что я был червем, ползал на брюхе и прятался в воловьем помете, чтобы уберечься от той мыши – но зато бог меня миловал объяснять этим тыквоголовым болванам логику и мотивы, в соответствии с которыми ты – если, повторюсь в четвертый и последний раз, это был ты – фонтанировал потоками необъяснимых – да что там, попросту кошмарных решений!
Он сорвал со своей головы кардинальскую шапку и, отшвырнув ее подальше, вскочил, исступленно тыча в меня пальцем:
– Вряд ли даже тебе под силу вообразить, каких трудов мне стоило скармливать моей пастве самые твои безумные головоломки! Взять хоть ту же историю с ковчегом – историю, в которую каждый деревенский полуумок при каждом удобном случае норовит ткнуть меня носом, как обгадившегося котенка! Мне приходилось лгать, передергивать факты, выдумывать изречения, приписывая их несуществующим авторитетам. Ежедневно я пополнял список твоих заповедей десятками, сотнями, тысячами новых! И я молил… да, молился, чтобы ни у кого из них не достало смекалки проверить, что же на самом деле было написано в тех никем и никогда не написанных книгах, которые я постоянно цитировал, ни на час, ни на мгновенье не переставая размышлять вот о чем: чего ради кому-то может понадобиться вникать в какие-то там завязки? Тем более кому-то вроде меня – тому, кто пока еще каким-то невероятным чудом сохранил мизерную толику здравого ума и незапятнанной совести, хотя знает, всегда знал и, разрази меня гром, ни за что уже не сможет вытравить из своей несчастной памяти, – он со всей силы ударил себя в грудь, – что весь этот так называемый «мир» является ничем иным, как разнузданными бреднями паталогического сознания одного… впрочем, лучше оставим это… – проговорил он упавшим голосом и обессилено опустился на свое ненадежное сидение.
– Советую все же выговориться, падре, – участливо посоветовал я, когда священник умолк. – Глядишь, и полегчало бы.
– О, не сомневайся. Придет время, и я…
– Погоди. Давай проверим, дорогой мой, уследил ли я за направлением твоей путанной мысли. Итак, мне показалось, или речь и вправду шла о том, что в моем мире ты заметил один или два укрывшихся от всех остальных изъяна и теперь с присущей тебе деликатностью осведомляешься, почему же я
Зрачки священника расширились то ли от негодования, то ли от удивления.
– Вот что, аббат: советую как можно скорее вернуть глазные яблоки в их исходное положение. Если уж ты так напыжился из-за того, что я уже сказал, то даю гарантию: ты и минуты не протянешь, когда услышишь то, что я только собираюсь тебе выложить. Готов?
Готовности не наблюдалось, но выбора у меня уже не было.
– Тебе первому, чернец, – вздохнув, начал я, – возвещу эту скорбную весть. Когда наш разговор будет закончен, и ты, и всё, что ты видишь, перестанет существовать. Молчи! – резко прервал я священника, открывшего было рот. – Мною было услышано достаточно.
Издалека, со стороны Вашингтона, что-то громыхнуло. Затем все стихло, и установилась ужасная, давящая на уши тишина. Я посмотрел на своего собеседника. Он был явно напуган.
– Не правда ли, иронично, что единственный, кто еще мог бы отговорить меня от этого, ненавидит мое создание больше всех остальных? – спросил я его.
Он промолчал, словно позабыв все слова. Его бил сильный озноб. Снова раздался грохот. Теперь его источник находился гораздо ближе, на Атлантическом побережье. Отсюда, с облаков, десятки тысяч крошечных человечков, в ужасе разбегавшихся в разные стороны, походили на тех, кому не мешало бы перенять у муравьев манеру разбегаться организованно и никуда не торопясь, а главное – перестать питать иллюзии насчет своего безоблачного будущего! Священник проворно бухнулся на колени и молитвенно протянул ко мне руки:
– Умоляю, не губи этих несчастных!
– Видишь? Вот она, цена твоей преданности! Что-то упало, и ты меня зауважал. Прямо как в фильме с Лесли Нельсоном, только наоборот. И это определенно не то же самое, что я имел в виду, говоря о смирении!
– Прошу тебя! Я буду почтителен… я…
– Да пойми, игумен: дело уже совсем не в том, будешь ли ты почтителен! Твоя ненависть так и не дала тебе понять главного: пускай почти все, что ты сказал – чистая правда, но мой мир даже близко не таков, каким он тебе представлялся!
Он поднял глаза и посмотрел на меня с отчаянием – но и с надеждой.
– Наверное, ты ждешь от меня уверений, что даже несмотря на все его несовершенство, он все же был достаточно хорош для вас, людишек? Напрасно. Заруби на носу, и пусть это осознание скрасит последние твои минуты: мне удалось сотворить нечто гораздо лучшее чего-то просто достаточно хорошего. Этот мир бесконечно, невообразимо совершенен!
Священник отшатнулся, словно от удара током, и уставился на меня, словно пытаясь понять, действительно ли эти слова слетели с моего языка?
– Что, не ожидал? Повторяю: мой мир не просто лишен каких-либо существенных изъянов, нет. Он совершенен
Я устало замолчал.
– Но довольно. Ты
– Смею предположить, что да, – удовлетворенно ответил священник, не спеша поднялся, сел на прежнее место и вальяжно откинулся на облачную спинку. – Вот теперь-то мне определенно это известно!
– Видишь ли, – неторопливо продолжил он, сразу же развеяв мои последние сомнения в том, что и его истерика, и его смирение, и даже его забота о тех, кому там, внизу, приходилось сейчас жарковато, были всего лишь очередным подлым притворством, – видишь ли, я, в отличие от твоего отца, с самого начала подозревал, что никакой он тебе не отец, а появление в доме последней Лисы мы каким-то необычайным образом проморгали.
Но требовалось проделать еще массу кропотливой работы, чтобы окончательно соединить разрозненные кусочки головоломки. Предстояло ответить на несколько очень непростых вопросов. Первый, и как не странно, самый легкий, касался самого проклятия, или, как мы привыкли называть его в нашей семье,
Так вот: когда я впервые услышал о Правиле, то сначала, так же, как и тебе, мне оно показалось абсурдным. «Если каждый двойник выдумывает новый мир заново, – рассуждал я, – что мешало любому их них выдумать и семью Стоунов, и историю про реку, заключенную под землю, и самих Лис вместе с их правилами? Не значит ли это, что Правило само же себя и опровергает?
– Курица и яйцо?
– Курица и яйцо. Наши сомнения быстро развеяла Опаловая Лиса, ваша с Джо «тетя»: «Хотя суть Правила предельно абстрактна, – говорила она, – и выходит далеко за грань ваших ничтожных представлений о причинности, все же попробуйте уяснить, что на этом уровне выстраивания сюжета привычная вам последовательность причин и следствий легко может быть нарушена без какого бы то ни было ущерба для результата.
Диего, выдуманный рожденным в семье Стоунов Джо, придумает затем всё и всех, включая семью Стоунов и самого Джо – и в этом нет никакого противоречия. Вам также придется смириться и с тем, что Правило существовало задолго до возникновения любых историй, с ним связанных. Оно просто есть, и заново формулирует само себя устами очередного двойника, используя для этого тот сюжет, который будут способны понять существа, населяющие выдуманный им мир».
На мой личный взгляд уже одно то, что мы с твоим наставником сразу сумели понять это объяснение и без колебаний согласились с ним, свидетельствует о его истинности. Однако именно эта легкость в итоге и сыграла против нас, когда вас вдруг стало двое!
Начать с того, что произошло сразу два серьезных нарушения Правила, вне зависимости от того, кого следовало считать его непосредственным автором: во-первых, все должно было начаться с появления в доме новой Лисы, а ее никто из нас тогда в глаза не видел; во-вторых, однажды пятнадцать лет назад ты просто возник прямо в той же комнате, где жил Джо – причем одет ты был в точности также, как он. Придерживаясь твоего инсектопоклоннического тренда, я бы сказал, что вы были неотличимы, как две хорошенькие сероглазые гусенички!
Мы сразу же кинулись к Опаловой Лисе несмотря на то, что прежде она никогда и ни в чем нам особенно не помогала. «Вы должны разобраться сами, иначе зачем все это?» – ответила она и на этот раз, хотя обстоятельства представлялись нам исключительными – мы уже никак не успевали подготовить Джо.
Нам осталось только дожидаться, когда истекут последние отпущенные нам и нашему миру сорок восемь часов. Помнится, в тот день я заперся в своей церкви и впервые по-настоящему распробовал красное вино для причастия, многолетние запасы которого очень быстро… Впрочем, это к делу также не относится.
Когда время вышло, но ни я, ни поверенный, ни наследник не исчезли, мы согласились, что твое внезапное появление могло быть связано с присутствием в доме Опаловой Лисы. Также мы не знали наверняка, изменился ли мир, поэтому стали думать о подготовке наследника к объединению с двойником, приняв за рабочий вариант, что Правило сработало лишь частично из-за того, что новая Лиса так и не объявилась. В тех обстоятельствах это было лучшее, что мы могли и что мы должны были сделать.
Но тут возникла еще одна сложность. Нам так и не удалось выяснить, кто из вас есть кто! И ты, и он каким -то образом знали о Правиле, но упорно требовали называть себя Диего, именем придуманного Джо персонажа — капитана пиратской шхуны, которую он получил от нас в подарок в глубоком детстве. Никто из вас не хотел признаваться, что Джо – это он. «Потому что Джо – имя труса!» – твердили вы в один голос, и переубедить вас было невозможно.
Тогда-то мы и решили сначала вас окончательно разделить, а уже потом заняться выяснениями. Поверенный, который когда-то много путешествовал, спасаясь от своих друзей из прежней жизни, уехал, прихватив тебя с собой, а я остался здесь и взял на себя заботу о втором мальчике.
Спустя полгода молчания от моего товарища наконец начали приходить письма. Хотя он и признавал, что твоя амнезия, очевидно, не была притворной, он все же был твердо уверен, что именно ты и есть Джо, его сын. Поверенный считал, что для создания нового мира требуется недюжинное воображение, которое, по его словам, у тебя напрочь отсутствовало. В это же самое время я, внимательно наблюдая за оставшимся на мое попечение мальчишкой, точно так же уверился, что настоящий Джо – это он. Ну да, в отличие от тебя второй кандидат на роль Создателя был в избытке наделен замечательно богатой фантазией, зато он-то как раз многое помнил из своей прежней жизни, а главное – почти сразу после вашего отъезда он сам вдруг легко согласился с тем, чтобы мы называли его именем Джо!
Моя вина, что я не сумел переубедить моего товарища. Родителям вообще свойственно пренебрегать способностями своих отпрысков, однако я считал, что он с этим сильно перегибает. Возможно, сказывалась ревность предыдущего демиурга к своему приемнику, но какая теперь разница? В итоге мы ошибочно признали тебя Джо, хоть и решили оставить тебе имя Диего, чтобы не травмировать лишний раз. Твою подготовку было решено продолжить.
Настоящего же Джо, которого мы тогда сочли Диего, но которого во-избежание путаницы нам пришлось называть Джо, я передал на попечение моих питтсбургских собратьев во Христе. Правило, которого мы продолжали придерживаться неукоснительно, требовало держать малыша-демиурга как можно дальше от всех нас, пока наследник не будет готов к объединению. Осторожность эта показалась нам тогда более, чем уместной. Создателю в минуту раздражения достаточно было легкого щелчка пальцев, чтобы кого-нибудь из нас не стало, а после этого жизни всех остальных людей на этой планете уж точно не стоили бы и ломанного гроша!
Поэтому вообрази, что мы пережили, когда Джо бесследно исчез из школы, и даже после многих лет упорного поиска мы так и не смогли его найти! А исчез он через несколько часов после того, как в двери нашего дома постучалась поразительно красивая девочка лет десяти-двенадцати и, назвав себя Черной Лисой, заявила, что она здесь для того, чтобы исполнилось старинное проклятие.
Так Лис стало две, а часы судного дня вновь оказались запущены. Зато теперь у нас, как мы думали, имелось огромное преимущество – мы точно знали, какого именно персонажа тебе надо будет придумать. Им должен был стать маленький художник, лоботряс и разгильдяй по имени Джо, которого в детстве отдали в католическую школу…
Сказав это, священник устало замолчал. Я выждал еще немного, но ничего больше так не услышал.
– И это все, что ты собирался сказать? – спросил я его, дрожа от гнева.
– Неужели этого недостаточно? Моего смиренного признания, что отныне вся Вселенная принадлежит тебе одному? Что, придумав того, кто до этого придумал тебя, ты навсегда обессмыслил все эти «до» и «после» и стал первым действительно самопорожденным существом? И, весьма вероятно, стал первым, кто на самом деле достиг бессмертия во плоти?
Эти слова заставили меня задуматься, и я совсем забыл про астероид размером с пол-Делавера, промчавшийся мимо нас в сторону юга. Отдалённый грохот заставил меня встрепенуться.
– Майами? – рассеянно спросил священник.
– Ага, – так же рассеяно ответил я.
– Невелика потеря. Крокодилов-то их жрать никто не заставлял, верно? – И он сообщнически мне подмигнул.
– Верно. Сами допрыгались, – ответил я, обескураженный его новым подходом. – Ладно, оставим пока бессмертие в покое. Напоминаю, что ты собирался ответить на два вопроса: «как» и «зачем». И не вздумай мне опять рассказывать, кому этот мир принадлежит. Учитывая, что я сам создал реальность – от Альфы до Омеги – мне ли не знать, чей он?
– Он твой. Это больше не обсуждается. Ты все же должен простить меня. Так бывает, когда много лет бьешься над неразрешимой загадкой, а находя ответ, вдруг понимаешь, что он всегда был под самым твоим носом! Произошло это несколько минут назад, в тот самый момент, когда, описывая сотворенный тобою мир, ты назвал его «совершенным».
Конечно, сам по себе тезис о совершенстве мира далеко не нов. Приметишь зимой парня в стоптанных сандалиях, ступающего по глубокому снегу, яко посуху – прячься, беги, пока он не замучил тебя до смерти своей напыщенной болтовней про подобные штуки! Но ведь ты-то точно не один их этих. Ты, как и твой наставник, никогда не делал и не говорил чего-то просто так, без цели явной или тайной. Следовательно, в твоих словах непременно должна была скрываться некая уловка. И скажу безо всякой бравады: я сразу понял, что это она и есть, когда ты как бы невзначай упомянул о своем притворном разочаровании тем, как ведут себя люди.
Почему притворном? Да потому, что, будучи неотъемлемой частью твоего совершенного мира, они никак не могут вести себя иначе, как в соответствии с твоим же собственным совершенным замыслом, правильно?
Он горделиво приосанился, будто высказал нечто несусветно умное.
– Ты и сам прекрасно знаешь: мы, богословы, лишь тем и заняты, что ищем ответа на эту загадку. И уж тем более не вижу никакого смысла объяснять, почему никто из нас никогда особо и не пытается выгораживать тебя одними только россказнями о неисповедимости твоих путей. Зачем еще бы нам приплетать сюда Сатану, о котором в «Бытии» не сказано ни слова?
– Холокост…
– …холокост, судебное преследование за фэтшейминг… Что-то ужасное, причем ужасное настолько, что уже никак не оправдаешь «испытаниями, данными свыше». Мне уже стало казаться, что мы исчерпали все возможные объяснения всему этому, но так я думал лишь до сегодняшнего дня, пока ты сам не обмолвился, что это совершенство —
В итоге, собрав все факты воедино, я эти ответы нашел. Твой тезис об абсолютном совершенстве мира объяснил мне, как именно он был создан, а якобы случайное несоответствие мне глаза на то, зачем ты так долго и так изобретательно скрывал свою роль в его создании! Как раз те самые «как» и «зачем».
Священник замолчал и прислушался. Судя по тронувшей его полные губы ухмылке, ему показалось, что установившаяся внизу непроницаемая тишина возникла благодаря его краснобайству. Поймав наконец мой взгляд, он обернулся – да так и застыл, не в силах отвести глаз от картины, за которой я, слушая вполуха его разглагольствования, уже некоторое время украдкой наблюдал.
Это была лестница, постепенно уплотнявшаяся в пространстве из некоего подобия очень подвижной, искрящейся разноцветной пыли. Присмотревшись, я понял, что пыль эта состояла из мириад бабочек, которые как будто повиновались какой-то особой команде, прозвучавшей задолго до их рождения. Каждая их них перемещалась по строго заданной траектории, и каждая преломляла свой собственный крохотный лучик солнца, которое только что оказалось в идеально просчитанной для этой цели точке. Я также подметил кое-что еще более удивительное: изображение лестницы ни в коем случае не сформировалось бы без второго важного источника света – света от пожаров, которые, как выяснилось, были зажжены специально для этого!
Однако, несмотря на мое неявное участие в создании этой лестницы, мне все никак не удавалось оценить ни ее истинных размеров, ни крутизны ее ступеней. Зато, когда я наконец смог поднять голову, не опасаясь привлечь внимание моего собеседника – а мне вдруг стало ясно, что с самого начала нашего разговора его главной и единственной задачей было любыми средствами помешать мне подняться по ней – то увидел, что вела она на крутую гору из мраморно-белоснежных, чуть подсвеченных лазурью облаков, служивших опорой для золотого трона, отсюда уже почти…
– Надо же. А я все надеялся, что престол – просто фигура речи, – снова услышал я раскатистый бас священника.
Я опустил глаза и невольно сделал шаг назад. Эти слова были произнесены уже не священником, а одним из двух гигантских изваяний львов, сидевших по обеим сторонам у подножья лестницы.
– Сколько раз можно повторять, Луциус. Он буквален во всем! – со знакомыми до боли интонациями прорычал второй лев.
Когда-то давно, еще в прежней моей жизни меня учили тому, как соблюдая определенный порядок действий, «но и не усердствуя настолько, чтобы вырвало судмедэксперта», разубедить любого маловера в нехватке у меня силы убеждения. Поэтому, когда оба льва окончательно ожили, тяжко спрыгнули со своих пьедесталов и угрожающе скалясь нависли надо мной, я был к этому готов. Несмотря даже на то, что каждый зуб их разверзнутых пастей был величиной с пирамиду Хеопса, а от жара, вырывавшегося из их утроб, мгновенно истлела вся моя одежда и расплавилась пряжка на ремне.
– Что?! – взревел я, и уже через секунду крепко держал обоих зверей за гривы, каждый волос которых был толще, чем два моих тела, сложенных вместе. Любопытно, что мне для этого даже не пришлось увеличиваться в размерах, или уменьшать своих врагов.
«Потому что „малое“ и „большое“ – просто идея. Причем одна и та же», – подумал я, легко уворачиваясь от остро отточенных алмазных когтей, которыми они пытались ранить меня, и тут же вспомнил придуманную мною как раз на этот случай притчу об одном тибетском аскете, схожим образом укрывшемся от непогоды в роге яка.
Существует довольно распространенное заблуждение, что тем, кто родился с серебряной ложкой во рту, все нипочем. За пять штук в час их адвокат разберется с чем угодно вплоть до революции средней паршивости, а на случай прорыва дамбы на семейном формальдегидном озерце где-нибудь в Малайзии поблизости всегда отирается персональный духовник с зажженным кадилом в одной руке и святой водой в другой. А если эти ребята окажутся заодно? Кто-то станет уверять, что готов и к такому, но глядя на то, как этот счастливчик валяется в грязи и отгоняет насекомых куском картона с призывом не хохотать над ним слишком громко, невольно понимаешь, что ни о какой готовности говорить тут не приходится!
Так и я – не успел еще толком насладиться вкусом победы, а оба мерзавца уже радостно скакали вокруг меня, оставив меня стоять голым с двумя львиными шкурами в руках.
– Большое! – вопил поверенный, указывая на то, чем бессовестно размахивал его двойник, высоко задрав свою кардинальскую сутану. – Малое! – орал священник, подскакивая ко мне и тыча пальцем в кусок поникшей плоти, который, как ему казалось, соответствовал этому определению.
Поскольку по непонятной причине холод на этой высоте действовал на меня одного, им также не пришлось ничего преувеличивать или преуменьшать – ну разве самую малость. Надо было что-то срочно на себя накинуть, и во избежание новых неожиданностей я выбрал плотно обтягивающий костюм из огнеупорного криптонита. Это вызвало новый приступ восторга:
– А помнишь Кэл, как в шестидесятых мы потешались над дурехой Лоис, которую сбили с панталыку очками и лузерским пробором? Понял теперь, зачем космический жулик держал на рабочем столе в редакции свои карибские фотки? Бедная девочка и подумать не могла, что у Супера все может быть настолько не «супер»!
Я прекрасно понимал, что они пытались сделать. Уничижая, они хотели лишить меня моей силы – и это у них почти получилось. Почти. Несмотря на расстояние, звук лопающихся от огня стен мраморных дворцов, густо усеявших некую холмистую местность на юго-западном побережье, был так громок, что на какое-то время даже заглушил его речь.
– Вот оно, соломоново решение проблемы этнокультурного разнообразия оскаровских номинаций… – заметил священник.
– …и отличный антидот против агентов Смитов, – эхом отозвался поверенный.
– Попробуй, увернись! – заключил священник. – Так, о чем бишь я?
– Ты говорил о том, зачем он скрывал подлинные масштабы совершенства его мира. Почему-то забыв упомянуть, что никакой он не Господь Бог. Как не был им и я. Нельзя создать реальность – можно лишь придумать ее очередное описание!
– А что еще мне оставалось, Кэл? Он опять принялся все ломать, и я подумал…
– …не заставить ли старину Аквинского[60] заново перехолостить всю его схоластику? Черт тебя дернул посоветовать мальчику объединить все сюжеты в один, Лу! Что еще, по-твоему, он после этого мог выдумать? С его-то… А тут ведь и зацепиться не за что! Наш пострел определенно был создан кем-то другим, а раз он не первопричина… Эх, да что теперь! Потратим все оставшееся время на то, чтобы вышибить из него эти предрассудки… невзирая на последствия.
– И так пришлось бы, Кэл. А от последствий все равно никуда не деться. Сам знаешь, в этой семье все через одного имели отвратительную манеру чуть что – сразу седлать облака и пуляться молниями. Как бы говоря: «Раз я могу это закончить, то кто, по-вашему, это начал? Хренов Стивен Хокинг? Альфа и Омега, сучки, Альфа и Омега!»
– Да, Лу, мы тоже с тобой через это прошли, – смущенно признал поверенный.
– Мог бы и не обобщать, Кэл… Короче, вот я и подумал: а не сделать ли нам на этот раз наоборот?
– Думал, если убедить его в том, что он Всевышний, тогда ему и ломать перехочется? Иди теперь, расскажи это тем старым кошелкам из Майами!
– Те кошелки были сами не агнцы… Они солдаты, Кэл! Они золотые колеса привинтили к классическому Роллс-Ройсу пятьдесят девятого! Идет война, Кэл, и пока что мы эту войну проигрываем! Хочешь отсидеться в окопах, а, Кэл?! Или мы, или они – третьего…
– Хорошо, Лу. Допустим, с кошелками малыш взял верную сторону. Допустим также, что я прикинусь простачком и приму на веру эту твою дичайшую архиересь – мол, раз он создал создавшего его самого, то он стал причиной самого себя – первопричиной, иными словами. Но ведь этого мало! Ему еще надо было создать все и всех, – включая нас! Объясни мне, как?
– А проще простого, Кэл. Как ты помнишь, многие поколения нашей семьи следовали одному железобетонному правилу: с самого раннего возраста мы требовали от наследников подробнейшим образом прорабатывать обстоятельства рождения и воспитания их персонажей, пытаясь таким образом купировать риск возникновения миров, полностью отличных от предшествующих. Помнишь?
– Помню.
– Но в последнем случае все правила сразу покатились к черту в тартары. Джо по малолетству даже не потрудился придумать хоть какой-то предыстории его появления на свет. Вот и получается, что примерно двадцать один год тому назад Диего просто возник из ниоткуда. Появился на несуществующей пиратской шхуне посреди несуществующего Саргассова моря. Это значило, что разобраться с тем, что же он есть такое, ему предстояло самостоятельно…
– …А с этим у него сразу же возникли сложности, – подхватил поверенный, всегда считавший собственное молчание оскорблением для ушей аудитории. – Он оказался лишен самого главного – сердечной заботы матери и отца, благодаря которой обычным детям легко удается определить свои границы. Заглотив полкоробки какого-нибудь ноунейм-конструктора, они удостаиваются поощрительного похлопывания по кругленькому животику; но пусть только попробуют лизнуть шлем Кайло Рена из юбилейного леговского набора, и на их нежную шелковистую головку обрушивается весь ужас родительского отмщения!
Но маленькому Диего было куда сложнее. Пришлось начинать с самых азов, и наш мальчик не стал размениваться на пустяки, с ходу сотворив… небо и землю? Так, что ли?
– Кэл, а помнишь тот свой метод, который ты кокетливо называл «обратной сакрализацией»?
– Помню.
– Помнишь, как ты однажды воспользовался моим кризисом веры…
– …очередным…
– …моим очередным кризисом веры и познакомил меня с одним конченным отморозком – хотя до этого типа ему было далековато, Кэл! – а потом долго убеждал меня, что на самом деле он чуть ли не ангел, спустившийся с небес? А когда я наконец поверил тебе – тогда ты мог убедить меня в чем угодно, Кэл! – и во всех его закидонах начал видеть непостижимую мудрость божию, что ты мне тогда сказал, помнишь?
– Что парню приходится вышибать башли Дона Витторио из должников Дона Витторио, чтобы они не перестали быть башлями Дона Витторио, став башлями должников Дона Витторио? Я помню, Лу.
– А что еще ты мне сказал, Кэл?
– Что мудрость божья кажется нам непостижимой только потому, что она до неправдоподобия рациональна.
– А потом?
– Что сам я этой книги не понимаю, но уверен: в ней изложено подлинное знание, причем изложено самыми простыми словами. Ты к чему клонишь?
– Давай предположим, что мальчишка действительно создал небо и землю. Но не находишь ли ты странным, что уже на следующий день «творения» он сам потом описал вторичное создание неба, слегка переборщив, на мой вкус, с нарочитыми архаизмами?
– Нахожу, Лу. Как и все.
– И напрасно. Только представь нашего крошку лежащим, как и подобает всем новорожденным, на спине, одинокого, беззащитного и слепого…
– Боже, Лу, ну как же это я сам… Под первым «небом» и первой «землей» он всего-навсего имел в виду верх и низ?
– Да.
– Выходит, что уже тогда он отлично осознавал топологическую сущность этих «земли» и «неба»? «Земля была безвидна и пуста»! Собственно, это и означает, что наверху к тому времени не было ничего, кроме безвидной тьмы, а внизу ничего, кроме пустой бездны!
– Так и есть, Кэл, география тогда была чисто условной. Затем наш малыш предпринял первую попытку как-то локализовать в этом темном, и судя по всему, лишенном краев пространстве то, что он воспринимал как свое «я». «И дух божий носился над водою». Что это значит? А вот что: где-то посредине между тьмой и бездной он первым делом соорудил некую поверхность, которую назвал «водою». Предположу, что водой эта поверхность стала, когда Ди впервые ощутил разницу между мокрым и сухим, за что нам придется сказать отдельное спасибо Джо…
– …не озаботившегося снабдить кроху хотя бы подгузниками? О, Лу…
– А теперь зададимся вопросом: что конкретно он подразумевал, говоря об этой «воде», над которой, по его уверениям, «носился» его «дух»? Может быть, это как раз и была та самая Лета, река забвения из подземного царства Аида? Возможно, поверхность этой «воды» в его представлении была чем-то таким, что отделяло памятование от беспамятства, или, в более широком смысле, существование от несуществования?
– В таком случае получается, что «над водою» следует считать его самым первым напоминанием о необходимости пребывать в бодрствовании где-то посередине между «небом» и «землей» – то есть между прямыми противоположностями. И кому, спрашивается, предназначалось это послание, как ни ему же самому – учитывая, что никого другого тогда попросту не существовало?
– Все верно, Кэл. Только затем он занялся отделением света от тьмы.
– Что, как не раз отмечали критики, ему было бы весьма затруднительно осуществить, поскольку источники этого света он создал только на четвертый день творения.
Священник с упреком посмотрел на поверенного.
– Ай-яй-яй, Кэл… И ты туда же?
– Был бы очень тебе благодарен, Лу, если бы ты разрешил этот световой казус. Когда-то, кстати, также весьма сильно поколебавший мою веру в него.
– Ну разумеется, никакого света зажечься в тот день не могло…
– И все же…
– И все же свет был, Кэл! Но пока что исключительно в качестве метафоры ясного, безопорного, внеконцептуального осознавания.
– Ах, вон оно как… Соответственно, тьма стала метафорой забытья?
– Да. Уже засыпая, он еще раз напомнил себе о том, как важно продолжать пребывать в бодрствовании даже во сне, походя заметив, что «свет хорош» – и конечно же, обладая безграничным всеведением, он сразу понял, к чему это очень скоро приведет! «Хороший» свет автоматически сделал «плохой» тьму, а ведь этими понятиями в силу их универсальности впоследствии ему обязательно пришлось бы обозначать куда более конкретные явления. Явления, что сами по себе вовсе не плохи и не хороши!
Так, совершенно спонтанно и вовсе не намереваясь это сделать, он уже тогда заложил первый камень в основание своего собственного мира. Мира, основанного на различении, мире выбора, мире предпочтений и приоритетов, мире интерпретаций и категоризаций, мире гетерогенности, статуса, преференций, релевантности…
Как раз в этот самый момент не стало одной нерелевантной местности к северу от озера Эри.
– Это было то, о чем я подумал, Кэл?
– Да, – ответил поверенный и с деланной грустью просвистел первые ноты канадского гимна.
– Что ж, скучать по ней мы не будем. Тем более, что Портленд, похоже…
– …не задет, будь он неладен. Целехонек. Ты заметил, что он ведет себя так, будто за что-то нас наказывает?
– Хотя даже тот, второй, который с придурью, уже давно смекнул, что на деле он просто поменял один сюжет на другой…
– Ага, жизнеутверждающий на фаталистический. Напомнило мне о временах, когда каждый поцелуй заканчивался свадьбой…
– …и волшебство превращалось в ад кромешный…
– …сущая правда. Мы с тобою выросли в атмосфере беспросветного мрака, Кэл, а он хочет запугать нас парочкой оттопыривших коньки хоккеистов!
Спелось это старичье так, что братьям и не снилось!
– Но я вот о чем подумал, Лу: а что же насчет той «тверди посреди воды», которая «да отделит воду от воды», и которую он вдруг нарек еще одним «небом»?
– Печально, но даже мы, его преданные служители, привыкшие кичиться своей верой в него, подумали, что, говоря о втором «твердом небе», он сам не вполне понимает, что несет. А ведь объяснение так и напрашивалось! Осознав, что этим своим «свет хорош» он открыл дверь в бесконечный лабиринт, один бог знает куда ведущий, на следующий день наш малыш впервые явил свое главное качество, за которое позднее ты прозвал его…
– …Ди Улучшайзером?
– …или еще, помнится, «Ди Второй Серией». Созданная на следующий день «небесная твердь» – вовсе не твердь, и уж подавно она не небо. Точнее, не совсем твердь и не совсем небо. «Небесная твердь» – то самое Небесное Царство, Земля Обетованная, Аркадия, Элизиум, Валгалла, Шамбала, Джаннат, Аваллон, Нирвана, Ирий, Драхт – место, у которого тысяча имен, но никто не знает, где оно; место, до которого вроде и рукой подать, но не добраться и за вечность; место невидимое и неосязаемое, и поэтому недостижимое для простого смертного, но открывающееся во всем своем несказанном великолепии тому, кто достаточно тверд и непредвзят, чтобы всегда и во всем твердо держаться середины!
– Но почему оно «посреди воды»?
– «Посреди воды» – в самом центре середины, или посередине центра. Как угодно.
– Да, пожалуй, в этом есть смысл… И ты утверждаешь, что и под «Землей обетованной» он также подразумевал эту твердь, а не ту жутко разогретую песочницу на берегу моря, которое не зря называют Мертвым?
– Конечно.
– Получается, евреи сорок лет слонялись по пустыне только из-за его нелюбви к четким инструкциям? Хотя бы намекнул им, что пешком туда ну никак не добраться!
– Да он не просто намекнул. Им на чистом иврите было сказано: «Расслабьтесь, живым туда все равно никто не дойдет!» Прямой дорогой были посланы на небо.
– Все равно, как-то не очень похоже на инструкции. Режь меня, но одного я понять не могу: почему все же вместо сколь угодно точных метафор ему было просто не назвать вещи своими именами?
– Да потому что любые имена – по сути те же метафоры, Кэл! Ты сам-то пробовал назвать что-нибудь безымянное, совсем ими не пользуясь?
– Но почему же тогда он не сделал их понятными настолько, чтобы исключить любые иные толкования?
– Потому что
Священник замолчал и прислушался:
– Ладно. Допустим, Канада. Грубо, но по делу. А что насчет…
– Ты все пропустил, пока разглагольствовал. Посмотри на тех акул. Куда, думаешь, они так спешат? – и поверенный указал на миллионы плавников, рассекающих океанскую гладь в юго-восточном направлении.
– Хм… Комбинация из серфинга, сумчатых и Рассела Кроу всем нам поначалу казалась беспроигрышной, и гляди ж ты… А вот это что сейчас было?
– Это? А это было как раз то, чего я так боялся! Мне ведь, Лу, так и не довелось подняться на…
– Ой, да брось, Кэл! Признай, старую перечницу сильно перехваливали. Уж сколько было разговоров, а не стало ее, и ты вспомнил только о ржавом тысячефутовом гвозде, поставленном стоймя… Э-эмм… да: вот так плодотворно закончился его второй день…
– Плодотворно?
– Ну еще бы не плодотворно, Кэл! За первые два дня он не только успел заложить основы своего мира, но и прямо указал на тайную дверь, за которой скрывалась, так сказать, сценическая изнанка. Посмел бы после такого кто-нибудь из потомков пока еще несотворенного им Адама предъявить ему претензии, если бы на этом он решил поставить точку? Кажется, вопрос сам же на себя и ответил, так? И все было бы прекрасно и замечательно, если бы не одно «но». Так называемое «создание» затевалось лишь для того, чтобы он смог определить самого себя – но эта задача выполнена все еще не была!
– Погоди, Лу. А как же все-таки быть с этим: «Я есмь Альфа и Омега, Начало и Конец, Первый и Последний»? Разве это не то же самое, что «Я есмь Всё»? А если ты всё, то как ты можешь чего-то не знать?
– Ты забываешь, Кэл, что никакого «всего» тогда еще не было и в помине. Чтобы сопоставить себя с этим «всем», это «все» ему еще надо было… О нет! Только не она! И куда же мне теперь денег засылать, когда меня обуяет очередной спонтанный приступ избирательного великодушия?
– Не отвлекайся. Это «все» ему еще надо было…
– …сочинить. Чем он и занялся на следующее утро. Фактически, на тот момент мир существовал только в форме абстрактных идей, и идеи эти требовали конкретики. Первым напросилось «мокрое», по известной причине казавшееся Ди тогда чем-то не слишком приятным, и он решил объединить его с идеей «воды», придумав «моря». Эти противные моря он собрал «в одно место», и появилась приемлемая «суша». «Совсем другое дело», – подумало наше дитятко, и собралось уже было лечь спать, как вдруг заметило, что за это время оно прилично подросло…
– …и перейдя на гендерно-нейтральные окончания, ты пытаешься…
– …немного облегчить жизнь бедняге Ронни, которого какая-нибудь синебровая Саманта потом со свету сживет за все, что в этой книжке понаписано…
– О, Ронни! Мы перед ним в неоплатном долгу! Так что он там заметил?
– Что такая важная тема, как «рост», совершенно им не раскрыта. Тогда на скорую руку он придумал траву и деревья, которые «да произрастит земля».
И все же получилась какая-то бессмыслица. Чего-то явно не хватало. Подумав, Ди понял в чем дело. Рост, по его ощущениям, происходил не сразу, а «постепенно». «Постепенно-шмурастепенно… Что это вообще значит?» – размышлял малыш. К счастью, или, наоборот, к несчастью, уже существовало понятие направлений – ведь летал же он куда-то и откуда-то над водою, так?
«Только там, скажем, „мили“, а здесь „секунды“, о’кей? Там „расстояние“, а здесь „время“. Считай, одно и то же», – решил он. Уже предчувствуя, но еще не желая признаваться себе в том, к чему все катится, Ди сделал так, чтобы зелень стала «сеять семя», а деревья приносить плод, «в котором семя по роду его… роду… роду?!»
Поясню, что значило это «…роду?!» У «рождения», как и у «произрастания» должны были, просто обязаны были существовать антиподы, иначе рушился остов пока еще не построенного здания, основанный на единственно важной, утвержденной им в предыдущие два дня формуле равновесия. Что, в свою очередь, не позволило бы ему оставаться в самом центре всего сущего.
«Хм… ну да, тут, как ни крути, „увядание“… А
Чего, увы, не произошло. Наоборот, утром четвертого дня создания нашего мира он с ужасом понял, что неназванное нечто стало чуть ближе! Тогда он решил немного отвлечься и придумал светила, еще раз подтвердив, что в его мире идея всегда предшествует феномену – не наоборот! Созданное им солнце, луна и звезды разделили свет и тьму уже, так сказать, физически, и одновременно, будучи «поставленными на тверди небесной», служили «для знамений».
Тем самым наш парень окончательно постулировал двоякую сущность света: его сугубо утилитарную функцию и метафорическую природу, выражавшуюся в способности освещать путь из темного небытия в яркое сверхбытие. А на вопрос циников: «Неужто такое „большое“ солнце и звезды были созданы только для того, чтобы освещать „маленькую“ Землю?», мы повторим еще раз: «большое» и «малое» – это просто идеи, точно такие же, как свет или время. Меньшее, на что они годны – это светить на Землю и своим обманчивым мерцанием отвлекать от райских кущ примитивные формы жизни вроде составителей бизнес-гороскопов – а большего мы от них и не ждем!
Тем временем, благодаря созданию солнца то, чего Ди так опасался, неожиданно предстало несколько в ином свете. Растения стали быстрее сохнуть, «…и, скажем, выходить из круговорота бытия… превращаясь в почву… Все в дело! Определенно полезная штука».
Тогда он решил продолжить эксперименты с этим пока неназванным явлением и сотворил пресмыкающихся, рыб и птиц, возложив на последних задачу напоминания ему о вечном: «и птицы да полетят над землею, по тверди небесной». Сделанное так ему понравилось, что на утро шестого дня он создал «скотов, гадов и зверей земных по роду их», пустив в ход все запасы своей, мягко скажем, недооцененной тобою, Кэл, фантазии…
– Насчет фантазии, Лу. Помнишь, раньше – лежали, бывало, ворочались – а сон все не шел, все думу думали: «А что новенького он припас на завтра для азиатов?»
– Как забыть те бессонные ночи, Кэл? Прям покою они ему не давали, эти азиаты – то потоп, то наводнение, то снова потоп, то…
– Вот… А сейчас он будто бы и забыл про них… Ой! Не забыл!
– Так что, выходит, остались только мы, да русские? Как в старые добрые? А скажи-ка, Кэл, радиация – она ведь вся внизу останется? Наверх же не должно пойти? А, Кэл? Кэл?!
– Скоро выясним, Лу, скоро выясним… Но ты, кажется, подобрался к самому интересному?
– Да! За животными настал черед человека, которого он сотворил «по своему образу и подобию», приукрасив то, что уже имелось в наличии, и таким образом оптом списав грехи прорве будущих инстаграммных див, которые до этого подвизались исключительно на постановочных фрик-шоу с соплями и мордобоем.
Продолжая следовать своему главному и единственному принципу, он назвал первоначальный образец «мужчиной»1, а затем из ребра этого мужчины создал его полную противоположность – женщину; женщина еще не успела толком распробовать «плод познания добра и зла» – принятого, между прочим, от существа, очень напоминавшего ту самую загадочную штучку, что все это время доставляла ему особенное беспокойство – и «устыдится своей наготы», как разрешилась опять же двойней; тот из двоих, что стал «земледельцем», из зависти тяпнул мотыгой «пастыря овец», вот так вот обыденно, без лишней помпы узаконив ту самую
– …и переделал свой барк… – поверенный обернулся ко мне и склонился в поклоне, – о, нижайше прошу простить меня! – переделав свою шхуну в тот самый приснопамятный ковчег? Решил, наконец, приступить к своим прямым обязанностям и разобраться-таки со злом?
– Ты невнимательно прочел мануал, Кэл. В его мире избавиться от зла можно лишь одним способом.
– Каким, Лу?
– Полностью искоренив добро.
– Хочешь сказать, что если он вовремя шлепнул мисс Джоли по ее тугой попе, когда она только собиралась утереть слезки кхмерскому ангелочку на передержке, то и Пол Пот не устроил бы свою пляску смерти на костях выпускников субтропического Итона?
– Иного пути нет, Кэл.
– Хорошо, допустим. Но почему «ковчег»?
– Если помнишь, так я в шутку называл ту деревянную коробку, в которой лежала его шхуна.
– То есть он принял одно за другое?
– Да. Дети часто так делают.
– А ты сам-то этот «ковчег» откуда взял, Лу?
– Что это с тобой, Кэл? Из его книги, конечно.
– Причина и следствие, Лу?
– Следствие и причина, Кэл. Весьма примечателен выбор пассажиров для первого и последнего рейса этого «ковчега»: старый мелочный тиран-алкаш; два сына, взявших в пожизненное рабство своего третьего брата; их жены-замарашки, с восхищением глядевшие на все это свинство; куча животных, часть которых служила кормом остальным… Не правда ли, больше похоже на описание самого обычного дня из жизни какой-нибудь фермы в Южной Каролине, но не корабля, набитого праведниками?
А все потому, что никакого наказания для нарушителей заповедей, которых тогда и придумано-то не было, и тем более никакого «спасения» и не предполагалось! Кого и от чего нужно было спасать, если сам он и был тогда всем миром, а все «создание» происходило исключительно в его воображении?
Загадка кажется тем еще твердым орешком, но если мы вспомним о выводе, к которому он пришел за день до того, как придумал людей – выводе о том, к каким страшным последствиям привела его одержимость идеей во что бы то ни стало оставаться в самом центре всего им созданного, то все становится довольно очевидным: ковчег был задуман не для спасения, а для побега – его побега! Он предпочел уйти в тень, по крайней мере до тех пор, пока принцип смерти не станет ему полностью ясен. И побег этот стал способом, которым этот хитрец убрал себя из всех уравнений, где лишь ему одному отводилась роль константы…
– Получается, он сбежал от самого себя? Нечто вроде эскапизма наоборот? То, для чего даже он сам не нашел названия?
– Нет, Кэл. Скорее, мы тут имеем дело с сильно прокачанной версией эскапизма. Ведь куда бы он не бежал, как бы он смог оказаться снаружи себя же самого? На берегу вместе с ним остались лишь самые прекрасные, мудрые и благородные из созданных им существ – феи, единороги и драконы, а на тот корабль он посадил самых невзрачных, тупых и назойливых – вроде чихуахуа или Джеймса Кордена…
1. Сошлись на первоисточник, Рон, может и пронесет! (Прим. авт.)
– «Не трогай это» — простите, но не то же ли это самое, что «не создавай»; «не разрушай»; «не улучшай»; «не изменяй»; наконец, просто «оставь, как есть»? – проговорил Великий инквизитор и умолк.
Будучи великолепным манипулятором, он очень хорошо выучился использовать паузы так, чтобы у присяжных пропали последние сомнения в виновности подсудимого. Закончив отсчет, он заговорил вновь, слегка подвывая для пущего эффекта:
– «Не трогай это!» Впервые прозвучали три слова, которые можно было бы принять за что-то хотя бы отдаленно напоминающее план. Давайте же зададимся вопросом: а что случилось бы, если бы этот господин все-таки решил своему плану последовать?
Великий инквизитор сделал еще одну паузу и, обернувшись к присяжным вполоборота – при этом полы его красной сутаны театрально взметнулись, – указал пухлым пальцем на меня. Удовлетворенный достигнутым эффектом, он повернулся обратно к своим слушателям; неторопливо выпростал руки из длинных рукавов; приподнял кардинальскую шапку и задумчиво пригладил растрепавшееся длинные волосы. Затем он нахлобучил шапку обратно и вдруг пронзительно возопил:
– Ничего! Ничего – вот мой ответ! Ни-че-го!!! Не было бы этого процесса, потому что не было бы преступления! И подсудимого не было бы, потому что не было бы жертв! И вины бы не было, потому не было бы стыда; и страха не было бы, потому что не было бы боли; не было бы отчаяния, потому что не было бы надежды; не было бы смерти, потому что не было бы рождения; не было бы зла, потому что не было бы добра; не было бы ада, потому что не было бы рая; не было бы абсолютно ничего из всего этого – если бы,
Великий инквизитор снова замолчал и застыл у скамьи с присяжными, упершись обеими руками в деревянное ограждение.
С самого начала процесса и вплоть до этого момента я не особо на него рассчитывал. Если уж мне, несмотря на все мои старания, не удалось поколебать веру этих людей в предикат безотносительной ценности земного существования, то куда там этому ряженному фигляру?
Но достаточно было взглянуть на моего адвоката, и надежда вспыхнула с новой силой! И без того маленький, теперь он казался еще меньше, сидел съежившись, как морская звезда под солнцем, и не сводил глаз с присяжных, от которых сейчас зависела его репутация – и моя несносная жизнь.
– Боже мой… только не… – прошептал он.
Я тоже посмотрел на них и побелел: скамьи за ограждением вдруг раздались вперед, назад, в стороны, ввысь, и предо мною предстали уже не двенадцать человек, а двенадцать колен израилевых, выстроенные нескончаемыми, идеально прямыми колоннами. Колонны эти уходили далеко за пределы видимого, постепенно растворяясь в мягком лучезарно-лазоревом свете. Ужасным же было то, что эта самая лучезарность никоим образом не отражалась на лицах этих людей. Темны они были, эти лица, темны и мертвенно неподвижны. Только их глаза, направленные на меня, горели лютой, обжигающей ненавистью!
Не в силах выдержать этот взгляд я отвернулся, но позади увидел нечто такое, от чего меня чуть не вывернуло наизнанку. Там были уже не колонны, но безбрежный океан ненавидящих глаз. Вдалеке, как крохотный островок надежды, возвышалась та самая гора, и на ее вершине… нет, это был не трон, не престол; это
– Предикат, говоришь? – снова слышится шепот адвоката.
Но мне не до него. Волны ненависти с ревом накатывают на стены спешно воздвигнутой мною цитадели из ответного гнева, сопоставимого с мощью этого бушующего океана. Однако ненависти так много, что вскоре я почти перестаю сопротивляться. Удивительно, но этого «почти» все еще хватает, чтобы не уступить. Я вдруг чувствую необычайный покой, который одновременно и похож, и не похож на то спокойствие, которое я привык…
– Помнишь, я говорил тебе, что спокойствие – тоже эмоция? – продолжает шептать адвокат.
Странно, но что-то во мне все еще помнит. Это «что-то» можно назвать голым вниманием, чистейшим дистиллятом внимания, очищенным и от желания вспомнить, и от намеренного усилия, приводящего к вспоминанию. «Но, если это суд… – медленно всплывает в моем уме мысль – …значит где-то должен быть и судья…» – мысль уходит. Я не делаю ничего, чтобы удержать ее.
«Наверное, это внимание без тени усилия и есть цель. Только оно то единственно общее, что присутствует во всех сюжетах»…
– Очень хорошо. А теперь узри своего судью! Узри Великую Мать! – шепот адвоката становится до невозможности отчетливым.
«Узри ее! Узри ее! Узри Великую Мать!» – истошно ревут, вторят ему толпы.
Я открываю глаза и вижу залитый ярким солнечным светом луг, полный влажных орхидей и упругих, ароматных трав, а на нем златокудрую деву; деву юную, сияющую, лукавую, пленительную – ту, что мне дороже всех на свете! Терпкой миррой сочны ее чудные перси, шелково и округло трепетное лоно, талым маслом лоснятся нежные бедра, а стопы припорошены благовонной пыльцой; и не знает эта дева стыда в своей сверкающей чистоте, искусительна она в стыдливой непорочности, безгрешна в многомудром коварстве, и ликует в осознании безмерного могущества своей юности!
Но вдруг в лике ее, неизменном лишь одной своей изменчивостью, что-то действительно начинает меняться. Тревожные образы мелькают, чередуются, постепенно ускоряясь. Я вижу брошенную отцом дочь, вместе с ним навсегда ушла и ее радость; тайно влюбленную, над которой измывается ни о чем не подозревающий предмет ее обожания; студентку, растленную и опороченную ее кумиром-наставником; сестру, отданную ее старшим братом на поругание своим пьяным друзьям.
Образы мелькают все быстрее и становятся все более зловещими: вот предо мною невеста, лишь в день свадьбы узнавшая, что отдала свое сердце жестокому убийце; вот безропотная жена, истязаемая за то, что не сберегла верности своему палачу; а вот мать, вырывающая у хладнокровного садиста-сожителя тело зарезанного им младенца.
Вскоре мелькание этих видений ускоряется настолько, что уже нельзя различить деталей; но я продолжаю напряженно вглядываться, потому что откуда-то знаю, что это мелькание скоро прекратится; каждое из этих видений займет свое место в постепенно складывающейся передо мной мозаике и в итоге окажется лишь одним неразличимым пикселем на необъятном трехмерном полотне, а тот ужас, что я испытываю, глядя на каждое из них по отдельности, будет лишь крохотной частицей приближающегося кошмара, которому нет определения!
Я понимаю, что увидеть целое я смогу только если расслаблю зрачки до состояния полной аморфности – и почти сразу же вместо чудесного луга вижу изуродованную, развороченную взрывами землю и груды миллионов обожженных тел, в которых немногие выжившие роют себе глубокие норы, чтобы спрятаться от исполинских стальных птиц, зависших над полями смерти и методично поливающих напалмом и потоками раскаленного металла всех, кто пока еще способен шевелиться, строя закопченных гусеничных колоссов, перемалывающих трупы своими могучими жерновами в однородную чавкающую жижу из мяса и измельченных костей, и стай диких кровожадных псов, охотящихся за свежей плотью.
Но сейчас я уже не сторонний наблюдатель – наоборот, в этом действе мне отведена главная роль, и все происходящее меня совсем не ужасает только потому, что я точно знаю: это я создал эти машины, это я натаскал этих собак брать живое, и я же управляю этим всем, паря высоко в дымном небе, пропитанном смрадом горелой плоти и гниения, одетый в блестящие латы, в ослепительном ореоле из всесокрушающе-праведной ярости, в самом сердце которой наконец обрел покой!
Внезапно наступает кульминация: машины одновременно глохнут, дроны бесшумно растворяются в небе, псы ложатся, прижав уши, и невидимые толпы, которые давали знать о своем присутствии, изрыгая в мой адрес сливающиеся в зудящий монотонный гул проклятия, умолкают. На меня буквально обрушивается шквал тишины – и я снова вижу ее, изломанную, истерзанную, не сводящую коченеющих глаз со своего вывернутого наизнанку чрева, где корчится в невыразимых предсмертных муках наполовину обугленный, наполовину обглоданный червями и личинками плод.
Трудно сказать, сколько он длится, этот миг, но под конец всё вокруг растворяется в тишине и остаемся только я и ее глаза. Они влекут, вбирают в себя, и я не сопротивляюсь; наоборот, я медленно бреду навстречу – медленно, потому что меня засасывает в эту вязкую тишину; но я продолжаю идти, пока дверь, за которой меня ждет сладкая погибель и которую я теперь вижу в ее кроваво-карих зрачках, не закрылась передо мной навсегда; бреду, вязну, выбираюсь и снова вязну; и конечно, не успеваю я совсем чуть-чуть и больше уже не вижу никакой двери – передо мною лишь стылое зеркало ее громадных зрачков, и в этом зеркале и мои великолепные латы, и мое перепачканное кровью бесстрастное лицо выглядят так жалко, что впервые за всю мою жизнь мне хочется хотя бы немного ослабить путы ненависти к себе, которые я так долго прятал под броней из гнева и спокойствия, и зарыдать, чтобы излить, извергнуть из себя и эту ненависть, и этот гнев, и этот покой; но я знаю, что ничего подобного мне не позволит сделать моя гордость, да и уже слишком поздно, потому что кроме своего отражения я вижу стоящий за моей спиной на горе… – нет, не крест, ведь даже крест не исключал продолжения в виде непреходящей муки за свершенное над нею, над ними всеми; это виселица, венчающая гору из слипшейся протухшей плоти – гору, которую я сотворил только для того, чтобы найти это заветное место у ее подножия; и сейчас мне хорошо видно, что лестница, ведущая к виселице, состоит вовсе не из бабочек, а из огромных трупных…
– Кому суждено быть повешенным, тот не утонет? – шепчет поверенный, и его шепот звучит так громко, что хочется заткнуть уши.
– Не надо всего этого. Зачем? Я виновен. Просто казните меня!
– И ты надеешься искупить
«Признай – и отпусти!» – стройно вторит ему людской океан.
«Не хочу ничего признавать, – в полном отупении думаю я. – Что еще мне нужно сотворить, чтобы заслужить казни? Хорошо. Просто закрою глаза и подожду».
И так и сделал.
– Ты вечность собрался переждать? Господи, да что же за напасть такая! – стонет адвокат.
А Великий инквизитор между тем продолжает свою обвинительную речь, будто и не прерывался:
– …да, многоуважаемые дамы и господа присяжные! Все, что требовалось, чтобы избавить всех нас от этой пытки, которую сидящий перед вами тип назвал «жизнью», это последовать своему же совету: «Не трогай это!»
Если помните, в начале процесса я обещал ответить на вопрос – «как»? Как именно четырехлетний отрок создал нашу с вами Вселенную? Ведь вместе с бытием ему пришлось бы создать и законы этого бытия – а один из самых главных, самых бесспорных его законов таков: если взять бесконечное количество четырехлеток и снабдить их соответствующим количеством печатных машинок, то через бесконечное количество времени вместо «Гамлета» мы в лучшем случае получим рассказ про храброго пингвина, который с помощью волшебства и карате превращает плохого робота в пудинг!
Но только вот разумно ли мерить его свершения, основываясь на ваших критериях успешности? Что там? «Построить дом, посадить дерево, родить сына»? И на все про все лет семьдесят – и то, если очень повезет? Почему же тогда в ваших пантеонах не нашлось места, к примеру, сусликам или бобрам? А вам не приходило на ум, что и критерии эти были вам навязаны сознательно с определенным умыслом: весь ваш скепсис по поводу «как» должен был заслонить от вас тот самый, единственный, по-настоящему важный вопрос: «зачем»?
Я обязательно отвечу на него, но перед этим еще раз напомню вам о двух фактах, неопровержимо доказанных мною в ходе этого процесса. Факт первый: даже сам подсудимый не отрицает, что так называемая «смерть» – это всего лишь одно из его измышлений, которым несть числа! Факт второй: этот субъект проговорился – мы все это слышали! – что до такой степени, хм… неприятной эта инсинуация стала только после того, как не сумев найти верного способа исправить свершенное, он сам же и отказался ее признать! И что же дают нам эти два факта вместе? Они, дамы и господа присяжные, дают искомый нами мотив; причину, по которой все мы тогда оказались насильно помещены в эти кошмарные застенки!
А теперь я настоятельно рекомендую приставам быть настороже, потому от услышанного многие из присутствующих могут вторично потерять голову. Взгляните еще раз на те развалины внизу, и скажите: что, как вам кажется, вы видите? Нет, сперва я скажу вам, чего вы
Там внизу, дамы и господа, даже не остатки тюрьмы, как полагали те немногие провидцы, которых не смогла ввести в заблуждение сферическая, так сказать, конфигурация этого каземата. Перед вами, достопочтеннейшие, полузатопленные и догорающие руины гигантской лаборатории!
Да, ваш слух не обманывает вас – лаборатории! Лаборатории, в которой изобретались такие методы истязаний, что узрев их сам доктор Мендель выколол бы себе от зависти глаза! Лаборатории, где этот кровожадный маньяк, одновременно и панически боявшийся смерти, и малодушно вожделевший о ней, двадцать долгих лет измывался над вами, его подопытными морскими свинками, преследуя при этом двойную цель: он не только стремился во что бы то ни стало задумать, подготовить и осуществить самый безумный и изощренный сценарий вашего убийства, какой мог быть исторгнут из угрюмых пучин дефективного сознания этой, с позволения сказать, человекоподобной особи, но ему еще и требовалось убедиться, чтобы в его… — о, я отказываюсь брать грех на свою душу, назвав «душой» то пренаимерзейшее нечто, что все еще теплиться внутри скрюченного от страха тулова ярмарочного уродца! – чтобы в полусгнившем мозге этой гадостной твари при этом не была бы затронута ни одна, самая что ни на есть распоследняя струна!
И лишь когда он наконец понял, что не осталось уже ничего такого, и ему в его горячечном бреду померещилось, что раз уж даже смерть больше не страшит его, значит он наконец постиг и тайну самой жизни – тогда-то он и решил избавиться от вас за ненадобностью, как избавляются от…
Договорить ему не дали. Хотя силы натренированных легких Великого инквизитора до поры хватало, чтобы перекрывать вой, нараставший с каждым произнесенным им словом, запас этой силы все-таки был не бесконечен. Громкость этого воя вскоре достигла такого уровня, что казалось – ну вот же, вот, еще совсем немного, еще совсем чуть-чуть, и не только мои барабанные перепонки, но все мое тело разорвется на атомы!
«Ох… Может быть, хотя бы сейчас?!» – с надеждой подумал я.
Но вышло опять по-другому! Вой, достигнув крайней точки постепенно стал сходить на нет, и скоро стали слышны отдельные выкрики, сулящие мне… нет, не смерти…
«Бессмертия! Бессмертия!! Бессмертия!!!» – в исступленном изнеможении хрипели мои несостоявшиеся палачи. Великий инквизитор сел на свое место и насмешливо посмотрел на меня. Я уронил голову на руки. Все было кончено. Теперь уже точно навсегда.
– Не знаю, – сухо бросил мне адвокат, поднимаясь для последнего слова. – Я попробую, но сам же видишь…
Он вышел вперед и застыл, дожидаясь наступления полной тишины. С большими пальцами, засунутыми в подмышечные вырезы жилета, и растопыренными локтями он напоминал нахохлившегося воробья. Постояв так с полминуты, он открыл рот – и вдруг сардонически захохотал:
– Ой, не могу, не могу… – вопил он, давясь от смеха.
Не знаю, этого ли он собирался достичь, но по рядам зрителей пробежали волны негодующего ропота.
– Дамы и господа, прошу вас! – заговорил он наконец, вернув себе способность издавать членораздельной звуки. – Я смеюсь вовсе не над вами! Я смеюсь над человеком, который пришел сегодня на этот суд, даже не удосужившись как следует подготовиться. И вы совершенно напрасно думаете, что речь идет о прокуроре – ибо тот, над кем я смеюсь, стоит сейчас прямо перед вами!
Адвокат понурил голову, как бы отдавая себя на справедливый народный суд.
– Вы спросите: «А как же вышло, что ты заявился сюда без речи?». Вся штука в том, что, когда я шел сюда, речь у меня была! Я ведь тоже, представьте себе, собирался рассказать вам об одной лаборатории, – он раздвинул полы воображаемой сутаны и сделал книксен. – Лаборатории, в которой мы, служители Фемиды, посвященные в таинства оккультной юриспруденции, двадцать с гаком лет изо дня в день варим один и тот же состав, одну и ту же весьма и весьма пахучую эссенцию, называемую «суррогатом истины»!
А варим мы ее затем, что знаем: если в точности соблюсти рецепт, даже чайной ложки этого пойла хватит, чтобы заморочить головы армии присяжных – живых или мертвых! Рецепт этот вовсе не так сложен, как может показаться: берем семь частей банальнейших констатаций, смешиваем их с тремя частями бесстыднейших натяжек, в получившуюся смесь добавляем унцию зловоннейшего ханжества, затем все это для отдушки приправляем щепотью сатиры, и вуаля! – вот вы уже и говорите себе: «Эге, а ведь устами этого одетого в сутану парня глаголет сам Господь!»
Комично высунув язык, адвокат воззрился на слушателей. Те недоуменно забурчали.
– Сдается мне, что ваше «быр-быр-быр» переводится примерно так: «Ёлки-палки, если прокурор и обвиняемый заодно, то кто же тогда и кого судит?!» Не спорю – в свете всего того, что вы здесь услышали, этот вопрос теперь уже не кажется таким уж абсурдным – но не напрягайтесь! Я всего лишь продемонстрировал вам один из примеров подмены подобного рода. Подмены, на которую вы готовы вестись снова и снова, лишь бы не замечать очевидного.
И уверяю вас, что я бы мог продолжать так сколь угодно долго, если бы и в мои намерения входило отвлечь ваше внимание вон от того… ануса… – и нет, вы не ослышались! Не надейтесь, что я стану беречь ваши уши после всего, что наговорил здесь прокурор! – того глубочайшего слоновьего ануса, зияющего посреди развесистых зарослей недомолвок и словоблудия, в которых обвинение попыталось этого самого слона упрятать!
Хотите знать «зачем», господин обвинитель? Тогда сперва поведайте нам: зачем моему подзащитному, тогда еще толком не выучившемуся ходить, понадобилось устраивать этот так называемый «побег»?
Адвокат неуклюже просеменил вдоль скамьи присяжных, потрясающе правдоподобно изображая бегущего младенца.
– На самом деле ответить на все эти «зачем» мы сможем только если отгадаем еще одну загадку: а захотел бы прокурор, тем более прокурор-иезуит – и я полагаю, что не открою большой тайны, если сообщу, что наш прокурор – иезуит; иезуит по убеждению, и как мы с вами уже успели убедится, иезуит по призванию – захотел бы этот иезуит-фарисей – а вряд ли здесь найдется хоть один такой, который найдет разницу между этим иезуитом и теми бессовестными злодеями, что некогда оклеветали самого Сына господня! – захотел бы этот фарисей-богоубийца рассказать нам о фактах, которые полностью оправдали бы подсудимого, будь эти факты ему известны?
И даже не думайте мне тут сызнова разводить эти ваши «быр-быр» – вы всё уже поняли верно: я утверждаю и категорически настаиваю, что мой подзащитный невинен, как первый мартовский подснежник!
Несмотря на предупреждение, публика еще долго и шумно переваривала услышанное.
– Давайте же наконец перейдем к ответу на вопрос «как», и вам станет ясно, почему в итоге обвинение предпочло уклониться от него, отвлекая вас цветистыми живописаниями различных ужасов!
Да, верно, по окончании… давайте назовем это отпуском… по окончании своего короткого отпуска этот симпатичнейший молодой человек услышал некий голос, который прошептал ему: «Не трогай это!» Открыв глаза он обнаружил, что его мир
Разумеется, моему смышленому подзащитному не пришлось долго ломать голову, чтобы понять, откуда взялась эта мнимая сложность: совсем еще недавно сочиненный им принцип равновесия всего и вся оказался настолько универсальным и самодостаточным, что даже своему собственному создателю теперь показался разумным – ибо целиком заполнив всеми представимыми оттенками спектра пространство, образуемое несколькими изначальными дихотомиями, этот принцип уже сам по себе и без какого то ни было его вмешательства продолжал плодить новые антагонистические пары и заполнять промежутки между ними новыми полутонами; те, в свою очередь, плодили следующие, а те следующие; и если вы, ослы, ничего не поняли, то уверяю вас – проще уже не объяснить!
«Ослы» снова начали было свое быркание, но адвокат не обратил на это внимания.
– Вряд ли я сильно ошибусь, если предположу, что молодого человека удивила тогда даже не шокирующая плодовитость этих сущностей, а то, что из-за отсутствия какой-либо видимой связи с его волевыми усилиями, они теперь казались ему «существующими независимо от его сознания феноменами»!
Таким вот образом, дамы и господа, этот юноша, являясь бесспорным создателем нашего мира, тем не менее имеет лишь весьма незначительное отношение к ноуменальной стороне своего создания, и почти никакого – к феноменальной!
Что? Впервые услыхали о ноумене? Тогда вот вам еще раз то же самое, но упрощенное донельзя: предположим, ваши экскременты случайно попали на быстро вращающиеся лопасти некоего допотопного охладительного прибора, вам же и принадлежащего; попали со всеми очевидными, легко предсказуемыми и малоприятными последствиями. И что же, по мнению прокурора, вы будете делать вместо того, чтобы, вооружившись тряпками и хлорсодержащими препаратами, свести к приемлемому минимуму урон для ваших и без того отнюдь не благоухающих халуп? Обвинение пытается нас убедить, что вы тут же захотите повесить вину на того парня, который однажды по доброте подсказал вам, куда надо класть еду, чтобы не окочурится от…
Взрыв возмущения, последовавший за этими словами, угрожал переместить зал заседаний куда-нибудь в район Нептуна. Адвокат сумел устоять на ногах только потому, что произнося последние слова, крепко держался за барьер; прокурор тоже был готов и сидел, вцепившись в свою лавку; я же был раздавлен чувством вины такой мощи, что даже не шелохнулся.
– Дамы и господа, дамы и господа! – пронзительно закричал мой защитник, так и не дождавшись, когда рев стихнет и превратится хотя бы в гул. – Я убедительно прошу вас хоть немного уважать интеллект участников этого процесса! Не следует считать, что доказать невиновность моего подзащитного было так уж легко – тем более что защита такой задачи перед собой ни в коем случае и не ставила!
Тут уж даже я удивился, что говорить об остальных. Восстановив таким необычным способом тишину, адвокат продолжал:
– Напротив! Я лишь собираюсь обосновать следующую мысль: хотя подсудимый ни в коей мере и не заслуживает мук бессмертия, на которые его пытается обречь обвинение, но уж на смертную-то казнь, о которой этот молодой человек так грезит, делишек понавертеть он определенно успел!
Он завел руку за спину и пальцами показал, что у него все под контролем и волноваться мне совершенно не о чем.
– Итак, мы остановились на том, что по возвращении моего подзащитного мир уже оказался снизу доверху набит всякой всячиной. Стало ли это проблемой? Уж точно не для него! В том, что вам когда-то казалось огромной кучей разной бесполезной дряни, ему, только вчера находившемуся в самом центре всего этого якобы хаоса, ясно виделась безукоризненно выстроенная структура. Именно ее-то он и имел в виду, говоря об абсолютном совершенстве!
Наступил тот самый момент, когда он и безо всяких щелчков пальцами имел возможность легко развеять этот мираж. Все, что ему для этого надо было cделать – не делать вообще ничего! «Не трогай это!» Предоставленное самому себе, все взаимовозникшее точно так же легко взаимоустранилось бы, и шхуна нашего «демиурга» вернулась бы в свою родную гавань, к началу начал. А теперь скажите мне: что же помешало ему ровно так и поступить?
Адвокат замер, нагнетая:
– Вы-с!!! – вдруг завопил он так громко, что передние ряды в испуге повалились навзничь друг на друга. – Вы и помешали-с! Что, так сложно было ничего не трогать какую-нибудь пару несчастных космических минут до его возвращения?! Так нет же – взамен вы сразу запустили свои вонючие ножищи в его белоснежные тапки… Чего вы там опять квохчете? Стою тут, распинаюсь без толку… потратил на каких-то дегенератов свою коронную классическую отсылку… Я гляжу, из ваших цыплячьих мозгов до сих пор не выветрилась мысль, что все это «как-то не так управлялось»? И что вы, паразиты, справились бы куда лучше?
А на деле? Стоило ненадолго оставить вас без присмотра, и на свет божий повылезали сонмы гадко стриженных, поразительно унылых, помимо десятка азбучных правил приличий ничем и никем более иным не угнетаемых молокососов, и при молчаливом попустительстве взрослых, запуганных перспективой публикации архивов о совершенно справедливо казавшихся им когда-то неосуществимыми без костюма папуаса студенческих шалостях, принялись спасать мир никто уже теперь и не вспомнит от чего именно, понаблюдав за ним от силы секунд двадцать на бесами проклятом «Нетфликсе»!
И что сделал мой подзащитный, когда по возвращении застукал вас в самый разгар всего этого непотребства? Ну то есть учитывая, что его чувство прекрасного настоятельно требовало немедля взять в руки крепкую мухобойку, загнать вас за Полярный круг и оставить там без капли столь ненавистного вам ископаемого топлива, а здравый смысл наоборот, предписывал ему ничего не трогать и спокойно дождаться, когда пробьет его последний час, предоставив вам право также издохнуть в полном непонимании происходящего, но как обычно, до самого конца одержимых беспочвенными чаяниями бог знает на какие новые оказии?
Рыдайте, олухи, ибо вместо этого он решил окончательно забросить свои детские забавы и подготовить вас к наступлению грядущего апокалипсиса. Как? Он делал то, что умел и умеет лучше всего – рассказывал вам, несмышленышам, занимательные истории. И первой такой историей стала сага о веселом бородаче-мореплавателе и его глупых потомках. Но едва поставив точку в рассказе о Хаме, которому, понимаешь, не понравилась отцовская нагота – и это после того, как только что на его глазах насмерть захлебнулось все остальное человечество! – наш юный автор с грустью понял, что сочинять подобное для тех, кто неспособен принять саму концепцию гротеска, есть пустая трата ценнейшего в условиях острой нехватки ресурсов бисера!
Опустил ли он руки? Наоборот, этот неутомимый бутуз понял, что одной книжкой тут не обойдешься, засучил рукава и всерьез принялся за дело. Цистерны воображаемых чернил, миллионы несуществующих томов невышедшей из-под его пера поэзии, прозы, драматургии, публицистики – сколько бессонных ночей, сколько слез, боли, восторга и вдохновения было потрачено лишь на то, чтобы прийти к единственному горькому выводу: той горстке провонявших подмышками буквоедов, что удосужились мельком пробежаться по мизерной доле ненаписанных им строк, суть была просто ни к чему, а чудом извлеченные ее крупицы они немедленно присваивали себе, в дальнейшем используя их исключительно для самовозвеличивания!
Но если этот удивительный мальчуган тогда и захандрил, то совсем ненадолго: «Ну конечно! Эти ребята просто не хотят слишком глубоко копать в историях, которые, по их мнению, написаны другими точно такими же ребятами! – подумал он, и за год сочинил еще одну историю – да не просто историю, а настоящую королеву всех историй! Не мудрствуя, он так ее и назвал: «История». В ней излагалась другая, более «объективная», более «научная» версия происхождения мира от его начала до наших дней.
И почему же мы все считаем ее таковой? Я скажу вам: мало того, что мой подзащитный не поленился инвентаризировать, рассортировать и разложить все вещи в их «историческом» порядке, от «Бьюиков» до самых первых крупиц космической пыли, так он еще и снабдил ее целой кучей перекрестных литературных отсылок!
Ну, и что еще за рожи вы мне там корчите? Или думайте, что я ослеп? Думаете, мне отсюда не видно, как сквозь эту хорею Вита, этот похабный манифест инфантильных капризов, которую вы ласково именуете «мимикой», наружу рвется все тот же самый набивший оскомину вопрос – «зачем?» Зачем, мол, столько стараний, если целью было «всего-то» вдолбить в наши головы пяток элементарных истин?
Боги мои, сколько же самомнения! А если я скажу вам, что все это было сделано и вовсе ради одного: он лишь пытался навсегда отучить вас – тех, кто по самому праву рождения уже был лишен права на выбор! – от вашей пошлейшей манеры бросаться из крайности в крайность? Вас, привыкших из бесконечного множества вариантов всегда выбирать строго один из двух полярных?
И если вам кажется, что задачи легче не придумаешь, ответьте-ка мне: сумел ли хоть кто-то из вас распознать ту, самую явную, самую откровенную из всех когда-либо придуманных им аллюзий: с одной стороны – Джульетта, как символ вечной юности и красоты; с другой – якобы полная ее противоположность Ева Браун, старое, уродливое страшилище; но при этом обе невенчанные невесты, обе не знающие меры идеалистки, обе выбравшие не того парня и в результате, уж извините за мой итало-английский, обе – прижмурившиеся от отравы дуры; а ровно посредине между ними – просто Ева, женщина вообще без возраста и внешности, с загадочной улыбкой Моны Лизы принимающая плод познания добра и зла от ядовитой твари?
«Ах так?! – вскричал он. – Что ж, получайте!» – и начал расстреливать вас очередями убойных анекдотов про парней в плащах и масках, которые, пытаясь утихомирить одного съехавшего с глузду ханурика, выкашивали под корень целые города! Стоит ли удивляться, что, когда эти троглодиты стали для вас чуть ли не главными ролевыми моделями, осатанел уже сам образчик кротости и терпения?
« Verdammt noch mal! Basta, ragazzini![61]Метафоры – язык нечистого, а тут надобны прямые указания!» – и на землю хлынули потоки бродячих дервишей, магов, пифий, гуру, ясновидцев, мессий, жрецов, патриархов, шраваков, блаженных, прорицателей, назареев, пилигримов, вещунов, салафитов, знахарей, первоучителей, медиумов, бхикшу, пророков, аскетов, вуду, спиритуалов, кликуш, огнепоклонников, отшельников, брахманов, чернокнижников, ворожей, тантриков, старцев, шаманов, аватар, магистров, пандитов, проповедников, оракулов, суфиев, нагвалей, каббалистов, звездочетов, ведуний, факиров, хранителей, волхвов – уффф, кажется, никого не упустил!
И о чем были те слова, что на разные лады твердили все эти юродивые? Ну, вспоминайте, вспоминайте! Уж не о балансе ли?! А вы что им отвечали, срамники? Раз за разом одно и тоже, пугая этих чудаков до обморока: «Простите, сэр, в настоящий момент в кармане шаром покати, но на обратной дороге, если вы все еще будете здесь стоять…» – и улепетывали со всех ног!
И тогда он предпринял свою самую последнюю, самую отчаянную попытку. Помните, как однажды, лет пятнадцать лет назад каждый из вас услышал голос, который признавался вам в любви? А помните слова, что он тогда произнес? «Возлюби Господа всем сердцем твоим и всею душою твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя!»
Ах, вы спрашиваете, где же тут признание? Да неужели лишь я один сумел разглядеть в этом двойное равенство? Равенство между Создателем, всеми вами и
Адвокат замолчал и прислушался. В наступившей тишине было слышно, как потрескивает моя виселица, нагретая горячим дыханием людских толп.
– О, я понимаю! Теперь вы ждете, что я произнесу для вас эти великие слова полностью? Не дождетесь. Они были написаны во всех книгах, над которыми вы привыкли потешаться, ни разу даже не открыв их – Библии, Коране, Упанишадах, Трипитаке, Дао-де-цзыне. Свой шанс вы упустили. Упустили, когда выболтали их первому же встречному выпивохе, или когда решили приберечь, но только для того, чтобы той же ночью нашептывать их своему постельному гомункулу с гипертрофированной анатомией и лицом музыкальной знаменитости. Упустили, потому что вы как самих себя возлюбили лишь то, до чего успели дотянуться своими погаными ручонками, и люто возненавидели вся и всех!
Вот эта неудача и надломила его. Он был разочарован; он был раздавлен горем; он не желал больше жить, оплакивая потерю своей единственной любви. Тогда-то он и сочинил свою последнюю историю – грустную историю о мальчике, чья собака утонула в реке, и вместе с ней утонули и все его воспоминания.
Была ли это та самая «Лета»? Этого мы с вами не знаем и не узнаем уже никогда. Зато мы точно знаем, что, поступив так, он оставил вам еще одну лазейку, подарил вам еще один шанс. Сюжет его истории предполагал, что он
Мало того – он нарочно создал и вас, и своего героя таким, чтобы заблуждаясь едва ли не сильнее любого из вас, будучи едва ли не самым алчным, любострастным, ожесточенным из вас, его персонаж вместе с вами сумел преодолеть мучительный путь постижения от начала до конца – точнее будет сказать, от конца к началу, надеясь пересечь стартовую линию чуть позднее самого последнего из его дорогих детей и проследить, что на беговой дорожке не осталось никого, ни одного сирого или убогого!
Теперь вам ясно, что имел в виду тот парень, который как-то обмолвился: «Кто хочет быть первым, тот станет последним»? Тот, которого за это живьем приколотили к кресту? Простите, но как долго еще вы собирались чинить подобное? Мог ли он поступить с вами как-то иначе, когда, очнувшись спустя целых пятнадцать лет увидел, что вы топчитесь там же, где он вас и оставил?
Так за что же вы теперь его судите? За то, что, что пусть и не бессмертие, но уж вечную-то жизнь он вам определенно пообещал – и обманул? Только вот так ли это? «В начале было Слово» – а что это за слово? Не самое ли первое слово самой его первой его книги – ее название? Книги, в которой смерти отведено ровно столько же места, сколько и жизни?
И может хотя бы теперь, когда вы убедились, что смерть – это всего лишь способ перестать жить, но не перестать
Голос адвоката уже некоторое время доносится до меня откуда-то совсем издалека, словно я пытаюсь расслышать произнесенное кем-то, кого давно уже нет рядом:
– …гностической притчей об ангелах и демонах, подростковым нуаром про Зазеркалье, экзистенциальной любовной трагедией, готемским спагетти-триллером, божественной комедией положений, онтологическим судебным байопиком – но так и осталась историей, сюжетом о чередующихся сюжетах, которые сами по себе ничего не объясняют, даже когда кажется, что они объясняют все, но будучи лишь прозрачными частичками калейдоскопа обретают свой подлинный смысл лишь в единении, да и то если лучи уходящего за горизонт солнца — навсегда? до следующего утра? — лягут под правильным углом и многократно отразятся в пересекающихся гранях внепространственной зеркальной призмы; историей, что была, и будет всего лишь цепочкой хлебных крошек из образов, из мыслей, из слов, из букв, ведущих его в то место на берегу, где я войду в воду и поплыву в сторону Саргассова моря, чтобы спасти моего любимого, великого пирата Капитана Диего, но вместо этого зачем-то разглядываю миллиардами широко раскрытых невидящих глаз какого-то несчастного голого парня, лежащего на влажной траве у самой кромки воды и умоляющего меня назвать себя; того, кто все еще надеется на что-то, хотя точно знает, что все уже давно свершилось, и все только начинается, и прямо сейчас я погружаюсь на дно реки Джеймс, и прямо сейчас выныриваю из холодных вод Гудзона на поверхность озера Мичиган, и выйдя на берег, отряхиваюсь всем телом, и свет, отрезанный от источника сплошной пеленой разлетающихся во все стороны стеклянных капель, а может и наоборот, возвращающийся к своему источнику и по пути преломленный мириадами поднимающихся над всеми горизонтами ослепительных солнц, вдруг сам станет зеркалом, станет невидимой плоскостью, где на мгновенье отразятся и исчезнут последние границы, и больше не будет ни меня, ни его, ни сейчас, ни потом, не будет куриц, яиц, прокуроров, адвокатов, священников, поверенных, двойников, Стоунов, Клермонта, реки, Земли, звезд, света, тьмы, времени, безвременья, пространства, бесконечности, начала, конца, ничего, всего – останется только
– Стоп! Вот оно! – завопил я что было силы, одним махом сгреб ненужные мне больше карты в колоду и подбросил ее так высоко, как только мог.
Затем я подпрыгнул и последним нечеловеческим рывком протянул руку туда, где на невообразимо малую долю секунды мелькнул черный с белой кисточкой лисий хвост. Почувствовав, как мои пальцы намертво вцепились во что-то невероятно шелковистое, мягкое и податливое, но одновременно бешено неуступчивое, отчаянно рвущееся на волю, раздирающее мое тело на части убийственными грозовыми разрядами, я закричал:
– Ну, и где она? – спросил Джо и нагло затянулся моей последней сигарой. – Когда ты там начал драть глотку, я уже было подумал, что здесь ты объявишься с лисой под мышкой. Что это у тебя? Карта? У меня такая же. Показать, как видишь, не могу, – и он развязно похлопал себя по моей голой ляжке.
– Это я тебя хотел спросить, где она, – ответил я, потянул носом воздух и со злостью швырнул на траву свою жалкую добычу – червонного валета.
Пахло фиалками. И сексом.
– Чем это ты тут таким занимался, пока меня не было?
– А сам-то как думаешь? Работал над тем, чтобы нашу книжку…
– …твою книжку…
– …мою книжку держали как можно дальше от полок для педофилов… Ну да, чувак, а от кого думаешь еще они там в Хогвартсе прятались за трехсотфутовыми стенами? Если ты вызубрил правила квиддича, а в каждом кулаке у тебя спрятано по шоколадке, тогда тебе одна дорога – в тюрьму строгого…
– Знаешь, почему твоя голова до сих пор не колет вон те камни?
– Потому что голова у нас одна на двоих, а на новую пластику денег у тебя больше нет?
– Да. Только поэтому. Где она?
– Я не знаю, где… Мы лежали здесь, но когда ты завопил… Слушай, раз уж у нас снова чертов кворум, давай сличим, какие инструкции дал тебе поверенный…
– А тебе священник? В нашу последнюю с ними встречу?
– Да.
– Только зря время потратим, – раздраженно ответил я. – Мне поверенный сказал, что раз мы сами не знаем, кто из нас есть кто, то каждому из нас придется пройти свое испытание…
– Ага, типа я должен буду сам придумать и воплотить сюжет своей будущей жизни…
– …в котором я, уже взрослый, получаю письмо с завещанием мамы…
– …а ведь мама тогда была живее всех живых… Неплохо, а? Умели подонки подбодрить десятилетних мальцов…
– …и которую я почему-то считаю своей тетей…
– …а еще про ведьму и наследство…
– …поверенный объяснил это тем, что Лисы очень осторожны, но невероятно любопытны…
– …а священник сказал, что она наверняка захочет помочь…
– …и я должен буду схватить ее, и не отпускать…
– …как бы она не сопротивлялась…
– …но сделать это я смогу только после того…
– …как она назовет себя своим настоящим именем…
– Все правильно. И как видишь, это не сработало. Пятнадцать лет псу под хвост.
– …и провел ты их в вящих трудах! Солдат Джейн, Майки Корлеоне, Тайлер Дёрден, Дон Хуан, и на закуску – сам Иегова!
– А ты решил ограничиться моей викторианской сказочкой про въедливую детку, провалившуюся в нору?
– Ну да. Я подумал, что проще всего поймать лису как раз когда она в норе… А сказать тебе, что странно? Сказать? А?! А??!
– Все равно же ска…
– Я только сейчас понял – главным героем у тебя там был вовсе не Валет, который скрысил чужие пирожки, а потом послал зайца в шляпе, чтобы он привел ему ту крошку-адвокатессу.
– Нестареющая классика авантюрного романа.
– Я еще все никак понять не мог, почему ты ее тогда так и не назвал – «Валет в стране дураков». А потом, когда ты приволок меня в катакомбы…
– Завод.
– …когда ты приволок меня на завод, а я из жалости решил тебе подыграть – тут только до меня и дошло: заяц в шляпе – это я! Я – дурак! В своей собственной истории! Истории, которую, как оказалось, придумал не я, а ты!
– Помниться, поверенный называл эту тактику «Ловлей на живца в чужом пруду»…
– Но потом, как она так быстро тебе уступила, а ты так легко отказался от ее, я подумал – не-а, не сходится! На самом деле то фабричное па-де-де вы только для меня и разыграли! Вдвоем! Хотели мне показать, что без меня у вас с ней ничего не выйдет, да?
– …а эту – «ловлей живца на добычу»…
– И все эти близнецы – не близнецы, pro и contra братской любви, все эти миллионы часов нудятины про кислотные реки – пейотные берега были только для одного меня?
– Она часто говорила мне, что я «неполный»…
– Зато дотошный – до тошноты… Не понимаю только, как ты сумел уговорить ее тебе помочь.
– Никак. Ее невозможно «уговорить». Ну то есть я не знаю, когда и почему она вдруг решила мне помочь.
– М-да… Ну, что тут скажешь… Неплохо, братишка, совсем неплохо…
– Ага. Так и есть, – ответил я и, повернувшись в пол-оборота, внимательно посмотрел ему в глаза.
Пропорции уязвленного самолюбия и братской гордости за то, как ловко мне удалось обвести его вокруг пальца, были отмеряны им с такой аптекарской точностью, что на этот раз наша старая игра в гляделки продолжилась намного дольше обычного.
– И что меня выдало? – спросил наконец он и быстро отвел взгляд, чтобы я не успел заметить там появления кое-чего нового – очень и очень недоброго.
– Ты слишком настойчиво уверял, что вакантное место Большого Сердитого Босса тебя совсем не интересует.
– Да, наверное, это я зря…
– А вот в терпении тебе не откажешь. Прятаться целых пятнадцать лет, пока тебя заново не выдумает твое выдуманное «я», чтобы единолично претендовать на титул «Творца дня»…
– А-а, типа только для этого ты, добрая душа, и вывел себя злыднем, а в конце устроил это нелепое судилище? Чтобы я сам понял, чем дело кончится?
– Словами опыта не заменишь. Хочешь залезть повыше – сначала узнай, как глубоко затем придется упасть.
– И теперь ты будешь делать вид, что все знал заранее…
– Конечно знал. Помнишь, как ты вдруг согласился стать Джо? Тогда-то ты и выдумал свой дикий план?
– И ты знал…
– …что это ты за кадром познакомил Фло сначала с Генералом, а потом и с Пинки? Когда решил, что пришло время от меня избавиться?
– Ну все, куда без нотаций…
– А тебе не пришло в голову, что Генерал был бесполезен, потому что находился тогда у самого подножья своей арки? Или что я специально обучил Пинки дерьмово стрелять? Короче, твой план…
– План?! – вдруг взорвался он.
Я слишком поздно понял, что именно имел в виду поверенный, когда говорил, что к моей последней битве даже он не сможет меня подготовить.
– План?! Обернись и посмотри! По-твоему, это тоже было частью моего плана?!
Я обернулся – и сразу зажмурился. Во внезапно сгустившейся над домом дымной тьме красно-синий неон мигалок машин скорой помощи и полиции больно резали глаза.
– Нет, не закрывай их. Ты должен, должен это увидеть… – свистящий шепот, будто сотканный из тысяч обертонов тишины и направленный изнутри на мой ничем не защищенный слуховой нерв, оглушил меня.
Я послушно открыл глаза и увидел, как из дверей сожженного дома выносят изрезанные, опаленные трупы отца, мамы, сестры и отца О’Брайена, нашего семейного духовника.
– Видишь, что ты сотворил? С твоим крошечным мирком?
– Кстати, неплохая попытка, – как можно безразличнее ответил я, – вот только делаешь ты это не впервые. Тут нужен был элемент неожиданности.
– А что… я делаю… не впервые?
Его слова отдавались невыносимым ревом в моих евстахиевых трубах. У меня появилась паническая мысль, что если уж шепот почти погубил меня, то крика я точно не вынесу. Как всегда, паника сразу же успокоила меня.
– Разрушаешь очередной мой мир – в надежде, что я снова возьму вину на себя. Больше не прокатит.
– А помнишь, сколько их было? Твоих миров, которые я разрушил?
Я уже знал, что он собирается мне показать, поэтому спросил тоном, который он терпеть не мог:
– Э-э… штуки три?
– Три?!
Я почувствовал, как нечто вроде раскаленного крюка впилось в позвоночник и стремительно поволокло куда-то вниз, во тьму.
– Это не тьма. Это страх обнаружить хаос, который даже ты не сумеешь упорядочить…
И в самом деле, мои глаза быстро привыкли к темноте (потому что я не боялся). Мимо проносились какие-то гигантские застывшие формы – что-то вроде насекомых, вплавленных в почерневший от времени янтарь. Во всех я узнал нечто знакомое.
– Потому что они – отпечатки твоих сгинувших миров. Видишь, сколько их?
– Да, – согласился я, – много.
– Все это – твои мертворожденные, никому не нужные дети.
– Квадриллионы населявших их существ, которых ты убил, с тобою бы не согласились.
– Нельзя убить тех, кого нет. Они выдуманы.
– Да, выдумал их я, а значит для тебя они были…
– О, наш старый спор! Разговор слепого с глухим. Где ты – и тот и другой. Тебе кажется, что ты создал поверенного и священника по своему подобию, а оба генерала срисованы с меня, но в одном все они не отличались друг от друга – были педантичными пустышками, картонными апологетами различных форм порядка…
Крюк отпустил меня, и я оказался в запыленной, заваленной ветхим скарбом комнате. Здесь когда-то давно жил одинокий, всеми забытый старик. Об этом мне сказал запах обиды и тоскливого отчаяния, который пытались развеять строгим распорядком – «встать ровно в 6:20, каша на завтрак – только на воде! – успеть к открытию магазина – к семи, потом сразу на рынок – успеть купить диоды у жадного барыги, чтобы перепаять плату – приемник-то почти новый, чего добру пропадать…»
Я подошел к запыленному письменному столу, чувствуя, что ловушка спрятана где-то здесь, и мне надо ее найти, чтобы поскорее покончить со всем этим. Спичка с осыпавшейся серой, сломанный карандаш, истлевший носовой платок, телеграмма от тестя, старая неоплаченная квитанция и заросшая свежей плесенью банка сардин в томате, которая сразу привлекла мое внимание – она появилась здесь явно позже всего остального.
Взяв со стола мутный осколок линзы от очков, я соскреб плесень. Под ней обнаружилась единственная одноглазая сардина. Очевидно, так начинающий сценарист намекал на суд. Глаз был влажный и медленно вращался. Скучая, я стал всматриваться в это вращение. Масштаб изменился с сокрушительной быстротой, и я завис над планетой, которая мне все еще казалась щемяще родной.
«Все правильно. Земля. Крутится, как ни в чем ни бывало».
Едва я это сказал, как появились два гигантских зубчатых вала и принялись вгрызаться в то место, где недавно находилась Полинезия.
– Знакомый прием. Знакомый, потому что он мой. От обыденности к эпичности, от эпичности к ностальгии, от ностальгии к ужасу. А смысл-то где?
– Тебе все еще кажется, что мне нужны были планы и сценарии? Хаос – вот истинный создатель, потому что всегда возвращает нас к началу…
Крюк снова впился в мою спину и стремительно потащил меня вниз, туда, где между зубцами с оглушительным грохотом исчезали догорающие мегаполисы. По пути я успел заметить, что остатки планеты, измолотые в мелкий щебень, падали на конвейерную ленту, которая уходила в бесконечность, постепенно закручиваясь в спираль.
– А ведь мы с тобою были идеальной парой… Один творил, другой разрушал, один раздавал, другой перемешивал… Пока ты вдруг не решил, что должен спасать от меня своих несчастных големов, и изобрел это свое гадкое равновесие! С тех пор даже Я, Кала, Губитель Миров, Вне Времени Пребывающий, Зиждитель Животворной Пустоты, Начало Всех Концов и Конец Всех Качал, Погибели Нещадный Сеятель и Жнец Заблудших Душ, Высочайший и Всеблагой Владыка Шабаша, Анархии и Разгрома – даже я был неспособен ничего уничтожить, потому что освободившееся место сразу занимала либо ближайшая градация исчезнувшего, либо его полная противоположность, а мне ты отвел презренную роль обезличенного, выхолощенного принципа беспорядка в его наимизернейшей форме – и все это только для того, чтобы ты мог преспокойно сидеть в сторонке и ковыряться со своей треклятой деконструкцией?!
Но скажи-ка: неужели ты думаешь, что я позволю выдуманному мною парню с нелепым именем пиренейского альфонса украсть у меня
А валы между тем были все ближе, и пропасть, в которой только что исчез мой Нью-Йорк, обдавала спину ледяным суховеем.
«Встань, Арджуна, встань и стяжай свою славу», – зевнув, подумал я.
– Речь – бомба… Так что – мы идем ее искать?
И мгновенно оказался на берегу.
– Вот и хорошо. Катаклизм, полагаю, был чем-то вроде начала ленты Мебиуса?
– Угу… Как тебе?
– Немного… натянуто… Но парадоксы – не твоя fortis parte[62].
– А речь правда понравилась? – спросил он заискивающе.
– Неплохо, — солгал я, — наверное, даже у «зиждителя» есть свои плюсы, хоть мне о них и не известно. А вот над хаосом в целом тебе нужно еще поработать.
– Ладно, меня ты поймал… Но она-то где? Вокруг сплошной тлен и руины…
– А я уже все вернул, как было. Когда запоминаешь последовательность ходов, во второй раз это уже происходит вот так, — и я щелкнул пальцами перед его носом. – Никто ничего даже не заметил.
Малыш с подозрением окинул взглядом окрестности. Ему осталось лишь признать, что работа была сделана – высший сорт! И как обычно, чтобы скрыть зависть, он попытался отшутиться:
– А что насчет того гада, что «ржал целый час» над минутным роликом с кошками? Его ты тоже вернул?! Стоп… так ты контролировал обе истории, но позволил мне с ней…
– …и то, что ты почувствовал – только слабый отголосок, поверь. Это как лизнуть батарейку, чтобы понять, каково это, когда молнией шарахнет.
– Убедил, чертов сводник. Где она?
– Понятия не имею.
– Что?!
Он вскочил, чуть не подвернув нашу ногу.
– Она приходит, только когда сама пожелает, сколько раз можно повторять? Скорее всего, мы упустили ее навсегда.
– Навсегда?! – Джо начал дико озираться.
Будто думал, что Фло прячется за ближайшим кустом.
Я искоса смотрел на него с какой-то… симпатией, что ли. Тогда, два года назад, войдя в опустевшую квартиру, я уже пережил нечто подобное. Но мне все равно пришлось дать ему еще немного времени. Он должен был нащупать самое дно безнадежности. Иначе ничего бы не вышло.
– Ладно, – сжалился я наконец. – Пошли.
– Погоди… давай хоть штаны наденем… – В его голосе ясно слышалось огромное облегчение. – Да постой ты… Как же быстро ты… ненавижу бегать… сразу слышу ту твою музыку из «Рокки»… а ее я еще больше ненавижу… Вдвоем мы с тобой в ту дверь все равно не пролезем.
– Да какая к черту дверь, болван? Таинственная дверь – это вторая по степени убожества сюжетная заплатка после начальных титров в «Звездных войнах»…
– …которая позволила тебе сэкономить миллионы на твоего «Человека-муравья». «Пока вы ползаете с „Рэйдом“ под кроватью, он ползает в вашей ноздре». Так где она?
– Я же только за сегодня раз пятьдесят повторил: поверенный никогда не чесал языком просто так! Помнишь, что он сказал на суде про «самое первое слово»? А какое слово было самым первым – на самом деле?
– Э-э… название твоей книжки?
– Название
– «Это»? По-моему, оно вообще ни черта не значит. Разве что когда-нибудь в глобальной войне местоимений сделает нас царями горы – без вопросов…
– А следующее какое?
– Так, дай-ка… «Пэнни»?
– А вместе что получается?
– «Это – Пэнни»?
– Да.
– То есть мы с тобой всего лишь две половинки… одной собаки?
– Да.
– Вернее, мы с тобой отражения друг друга, а она что-то вроде зеркала между нами?
– Да.
– И эта зеркальная лисособака пытается разглядеть себя в отражениях?
– Да.
– И ей без нас не обойтись?
– Да.
– Как и нам без нее?
– Да.
– Потому что на самом деле мы – одно целое?
– Да.
– Включая клоунов?
– Включая клоунов.
– Еще одно исчерпывающее, но ничего не объясняющее объяснение?
– Заткнись!
– Хорошо!!! И так называемый «голос» был ее голосом? А зачем тогда она уговаривала меня ей сопротивляться?
– Думаю, об этом нам придется спросить у нее.
– Ты намекаешь, что у книги будет продолжение?
– Хм… Ты действительно не понял. У книги не будет конца.
– П… почему?
– П… потому, – передразнил я его, – что у нее не было начала. Потому, что ничего никогда не начинается и не заканчивается, дубина. Все и всегда только продолжается. Пришли.
– Собачья будка? Ты собираешься… сломается либо она, либо наша нога… кажись, ничья… о, да это похоже на нору!.. и ты хочешь туда… но там же…
Именно по этой причине я никогда не разделял мнение большинства поклонников одной литературной саги, новость об окончании которой недавно вызвала такое воодушевление, о том, что дурацкие круглые очки ее главного героя, с которым якобы случились схожие неприятности, должны быть раздроблены на тысячу мелких острых осколков и помещены в его застенчивую, неуверенную в себе задницу. (Прим. авт.)
Американский журнал, посвященный предметам роскоши и жизни миллионеров.
Роберт Джеймс Гронковски (по прозв. Гронк) – профессиональный игрок в американский футбол.
Сильнодействующее снотворное, которое в Америке часто называют «другом изнасилований».
Неизбежное зло (лат.)
Внебрачное соитие (лат.)
Роберт Бернс, «Босая девушка».
Паршивой овцы (фр.)
Академия «Вест-Поинт» – старейшая в США военная академия.
Маленькую «Маргариту», девочка, и побыстрее. (лом. исп.)
Известный американский серийный убийца.
Солист группы «Моторхэд»
Американский велогонщик, уличенный в применении допинга.
Джо имеет в виду фильм 1982 г. «48 часов».
Возможно, Рональду следовало ограничиться предостережением о том, что если вам больше шести и вы хотя бы раз дотронетесь до (…), то навсегда утратите способность разбираться в хитросплетении генеалогических древ героев «Песни льда и пламени». Тогда это слово магическим образом стало бы невидимым для большинства моих читателей независимо от их возраста, и проблема решилась бы ко всеобщему удовлетворению. (Прим. авт.)
Незадолго до того, как эта книга отправилась в печать, мы были вынуждены вставить в это предложение фразу
Но симпатичной.
Предупреждение: не пытайтесь испробовать данный рецепт на себе! Разумеется, это не касается тех, кто спит и видит, чем бы эдаким впечатлить коронеров и патологоанатомов, а их родители, зная об этом, все равно оставляют на самом видном месте деньги на наркоту и ключи от тачки с полным баком горючего. В таком случае автор настоятельно рекомендует воспользоваться этой терапией в качестве наиболее деликатного и безболезненного способа профилактики развития недугов, передаваемых генетическим путем. (Прим. авт.)
Льюис Кэррол, «Охота на Снарка»
Известный нудистский пляж в Калифорнии
Речь идет, разумеется, об извращенце из первой главы по имени Густав Х. Крюгер из Клайнстофзидлунга, Нижняя Саксония – единственном читателе, оставшимся со мною в эту тяжелую минуту. Я называю здесь его настоящим именем только потому, что солгав на сей счет, я бы преждевременно развенчал миф о непогрешимости автора, отчасти лишив интриги и все это повествование. (Прим. авт.)
Барабанщик американской группы «Металлика».
Роберт Бернс, «Свадьба Мэгги», перевод С. Маршака.
Вторая поправка в Конституцию США гарантирует гражданам США право на хранение и ношение оружия. Тэд Круз – республиканский сенатор, известный оружейный лоббист.
Мой предводитель! (исп.)
Крыса! (исп.)
Во имя революции! (исп.)
Святой член! (ит.)
Папа (ит.)
Непереводимые слова из детской считалки «Ини, мини, майни мо…»
Мамы (ит.)
Закон RICO (англ. The Racketeer Influenced and Corrupt Organizations Act) — принятый в США в семидесятые годы закон, направленный на борьбу с мафиозными структурами.
На Арлингтонском кладбище в пригороде Вашингтона похоронены многие президенты и герои войн.
Паршивый ублюдок (ит.)
В мою задницу (ит.)
Сестренкой (ит.)
Урод сраный! (ит.)
Антон Шантор Ла-Вей (1930–1997), основатель церкви Сатаны.
Речь о главном герое фильма «Форест Гамп» 1994 г.
Бель-Эйр – район в Лос-Анджелесе, где живет много деятелей киноиндустрии.
Пол Гетти, американский миллиардер, отказавшийся выплатить похитителям своего внука выкуп.
Американская писательница и телеведущая, известная советами по домоводству.
Разумеется (ит.)
Мы понимаем и говорим по-английски, верно, хрюшка? (исп.)
И давайте уже все наконец согласимся с тем, что отрезанные головы, как и большинство остальных видов расчленения, обладают просто колоссальным комическим потенциалом! (Прим. авт.)
1 октября 2017 года во время выступления Джейсона Олдина на фестивале кантри в Лас-Вегасе произошло массовое убийство, в котором погибло 58 человек.
Крылатое существо с четырьмя лицами из видения пророка Иезекиля.
Джон Уэйн Гэйси – знаменитый американский маньяк-убийца.
Джо Роган – американский стендапер и подкастер, многолетний ведущий программы «Фактор страха».
Менспле́йнинг (англ.
Как таковой (лат.)
Война королевы Анны (1702—1713) – война между английскими и французскими колонистами на западе США.
Эдгар Кейси (1877–1945) – знаменитый американский ясновидящий.
Черт побери (ит.)
«Существование предшествует сущности» – утверждение Ж.П. Сартра из его эссе 1946 года «Экзистенциализм – это гуманизм».
Питчер американской бейсбольной команды «Нью-Йорк Метц».
Свободе воли (лат.)
Пусть оружие уступит тоге (лат.)
В наивысшем воплощении (лат.)
Фома Аквинский (1225–1274) сформулировал пять доказательств существования Бога.
Да черт побери! Баста, малявки! (нем.-ит.)
Сильная сторона (лат.)