К сожалению, мы мало знаем о дохристианской мифологии на Руси, поскольку отечественных литературных записей тех времен не существует. Ученым приходится по крупицам собирать крохи мифов, сохранившиеся в загадках и поговорках, старинных плачах, апокрифической литературе и в трудах иностранных историков.

Неизвестный автор. Обложка детской книги с изображением жилища Бабы-яги. Тип. изд-ва И. Д. Сытина. 1915 г.

В отличие от других древних народов – греков, римлян, египтян, индийцев, – успевших создать государства и за сотни лет привести свои мифы в более-менее стройную систему, языческая Киевская Русь в форме единого государства просуществовала чуть больше ста лет. До того на этих землях жили отдельные славянские племена и союзы племен, и пантеоны их богов могли различаться. Даже если у двух племен в целом почитались сходные божества, «акценты» могли быть разными в зависимости от основных занятий, климата и уклада жизни: например, в одном племени больше почитали богов – покровителей скотоводства, в другом – божеств, олицетворявших земледелие. В результате такой «нестыковки» один и тот же персонаж в разных местах мог исполнять различные функции. Яркий тому пример – известная всем Баба-яга. То она детишек в печь отправляет и черепа на тын насаживает, то доброму молодцу клубочек путеводный дает и помогает на тот свет по делам сбегать, то мечом размахивает. Она, правда, не богиня, но менее противоречивой от этого не становится. Есть и еще одна версия: в дохристианской мифологии Баба-яга была пограничным персонажем, связывавшим мир живых и мир мертвых, этим и обусловлена ее противоречивость. И кстати, костяная нога – тоже примета частичной принадлежности к загробному миру.

Да и жившие на одной территории персонажи не оставались статичными, а меняли свои характеры по мере развития цивилизации, становясь более гуманными к людям. Или изначально обладали на редкость противоречивыми чертами – причин у этого было много. Например, древние боги у всех народов ассоциировались с силами природы, а стихия не может быть положительной или отрицательной, она по большому счету непредсказуема. Скажем, Аполлон у древних греков предстает в мифах и как светозарный красавец с кифарой, покровитель муз и отец бога медицины Асклепия, и кровожадным божеством, безо всяких душевных терзаний содравшим кожу с Марсия и перебившим ни в чем не повинных детей хвастливой Ниобы. Правда, с течением времени и с развитием мифа такая двойственность часто сглаживалась.

Неизвестный автор. Портрет Александра Николаевича Афанасьева из сборника «Народные русские сказки». XIX в.

Со становлением Киевской Руси как государства потребность в «божественной унификации» становилась все сильнее. Наконец, князь Владимир попытался привести религиозную жизнь своих подданных в более-менее стройную систему и поставил неподалеку от своего жилища идолов шести богов – Перуна, Хорса, Даждьбога, Стрибога, Мокоши и Семаргла (Симаргла) с главенствовавшей ролью Перуна, бога-громовержца[1]. Уточним: основной источник, благодаря которому нам известно об этом событии, – летопись «Повесть временных лет», созданная в начале XII столетия. Предположительный автор летописи, монах Нестор, мало того что не был непосредственным свидетелем этих событий, так еще и судил о них со своей христианской точки зрения. Поэтому и в перечне имен «божественной шестерки», и в описании самого события возможны неточности: «И стал Владимир княжить в Киеве один, и поставил кумиры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, и Хорса, Дажьбога, и Стрибога, и Симаргла, и Мокошь. И приносили им жертвы, называя их богами»[2]. Из-за уже упоминавшейся нехватки информации о дохристианских богах славян мы не можем с уверенностью судить о том, каковы были функции каждого из шести богов Владимирова пантеона. Практически не вызывает сомнения тот факт, что Перун почитался

Неизвестный автор. Радзивиловская летопись. Княжение Владимира Святославича в Киеве; воздвижение по его повелению на холме деревянных фигур бога Перуна и других языческих божеств. XV в. [3]

как громовержец и был, по сути, аналогом греческого Зевса, скандинавского Тора и многих других подобных богов. Более или менее «установлена личность» Мокоши – покровительницы женщин, домашнего очага и рукоделия. А вот прочие… Даждьбог, возможно, почитался как бог солнца, плодородия и света. Более того, есть предположения, что изначально именно он, а не Перун, был верховным божеством. Сомнения вызывает Хорс – то ли бог Солнца (еще один!), то ли одно из обличий Даждьбога. Стрибога часто определяют как покровителя ветра и воздуха. Загадочнее всех в этой компании, пожалуй, Семаргл: ряд исследователей считают его олицетворением огня, богом растительности либо вестником богов (чем-то наподобие греческого Гермеса). Высказываются также версии, что Семаргл – заимствованное божество: его имя производят от ассирийских слов «поклоняться» и «огненная стихия» или от иранского «Симург» – имени царя всех птиц. Возможно, часто встречающееся в древних орнаментах изображение существа, похожего на крылатого пса или леопарда, – это одна из ипостасей Семаргла (ниже мы еще раз обратимся к возможным обличьям и обязанностям древних славянских богов).

Насколько дисциплинированно подданные начали исполнять распоряжения князя, повелевшего особо почитать шесть отобранных им божеств, нам неизвестно. Но можно предположить, что часть киевлян не очень-то поняла суть реформы. Как уже говорилось выше, у разных племен, которые относительно недавно объединились в одно государство – Киевская Русь, «комплекты» почитаемых богов могли быть разными, несмотря на то что все эти племена были славянскими. Так, например, значимость Перуна, которого многие исследователи традиционно считают верховным богом славян и покровителем князя и дружины, за пределами Киева могла быть значительно ниже.

Владимир еще раз подумал и, решив, что сломать старый дом и на его месте построить новый проще, чем пытаться приспособить имеющийся к новым реалиям, через восемь лет сверг идолов и крестил Русь.

Новая вера не всегда и не везде внедрялась легко и безболезненно. Отчасти именно этим объясняется такое большое количество языческих пережитков в русской культуре: часто они просто маскировались под новые реалии. Так что процесс не формальной, а фактической христианизации Руси, породив двоеверие, растянулся на несколько столетий. Отголоски язычества дошли до нас сквозь тысячу лет непростой истории Руси-России, а автор «Повести временных лет» уже в XII веке жаловался, что русские люди только на словах называются христианами, а на деле живут как язычники.

Но откуда же взялись мифы о богах и героях и зачем они были нужны?

Древние люди, постигая мир, сравнивали все непознанное с тем, что им хорошо знакомо. У соседа телега грохочет так, что перекрывает любой шум, значит, гром – это грохот повозки Перуна, на которой бог мчится, чтобы сразиться с укравшим солнце Змеем. Идет грибной дождик при сияющем солнце – значит, небесные девы умывают светило.

Возникнув, выражаясь высоким штилем, как художественный способ объяснения явлений природы, взаимоотношений между земными и космическими началами, мифы понемногу трансформировались. Олицетворявшие явления природы боги все более очеловечивались. Языческие божества, на смену которым пришли образы христианских святых, превратились в сказочных персонажей; светлым небожителям противопоставлялся мир низшей мифологии – обитателей болот, лесных чащ и перекрестков. Все человеческие страхи получили свои имена, расселившись в лесах, полях, домах и других «нехороших» местах, стуча по ночам, путая пряжу и совершая гораздо более страшные вещи. Так появились низшие божества – духи. Домовые, русалки, овинники, кикиморы – это наследие древних верований, обожествлявших силы природы. Впоследствии эти персонажи стали героями народного фольклора и переселились в сказки.

Идолы до сих пор играют большую роль во многих культурах. На фото – ритуальные изображения на Гавайях

Со временем мифы пошли в народ, разбившись на полные магии сказки и былины, герои которых становились все более историческими. Битва небесная превращалась в побоище с земными врагами. Слушали княжеские дружинники песни сказителей и узнавали в них свою жизнь – и имена великих воинов им знакомы, и стольный Киев-град за слюдяным окном все также шумит, и враги какими отвратительными были, такими и остались. И грезит каждый из добрых молодцев, звеня кольчугой, что сможет прославиться и его имя тоже останется в памяти потомков.

Но даже в изрядно очеловеченных нашими предками богатырях нет-нет да и проснутся стихийные силы природы. То их меч-кладенец за один взмах убивает сотни врагов, то выпивают герои за раз чару зелена вина в полтора ведра, то Илья Муромец, поссорившись с князем Владимиром, маковки церквей в Киеве стрелами посшибает… Узнаете в мече молнию, в зелене вине – дождь, а в слетающих с церквей маковках работу урагана?

Мифы проникли и в так называемые волшебные сказки. Их герои тоже борются с хтоническими[4] существами, всячески вредящими роду человеческому. Только в сказках, в отличие от мифов, рассказывается камерная история. Здесь не происходят битвы стихий, но сказки учат нас жизни, честности, любви и справедливости, борьба за которые может потребовать напряжения всех сил.

Так как же связаны древние славянские мифы, о которых нам мало что известно, с былинами и сказками? Как складывался образ героя в народном творчестве? Вопрос о славянских верованиях (как, собственно, и об истории самих славян) и их последующей трансформации – один из самых дискуссионных в отечественной историографии. В нашем распоряжении – сотни монографий, статей, сборников на эту тему; причем очень часто их авторы защищают диаметрально противоположные точки зрения. Так, на страницах этой книги мы апеллируем к исследованиям таких известных специалистов, как, например, Б. А. Рыбаков, В. Н. Топоров и многие другие; но их версии не единственные, и по мере необходимости мы будем обращаться также к трудам других исследователей и представлять читателю иные, не менее интересные гипотезы. Славянский миф и его отражение в более поздних литературных памятниках – явление удивительно интересное и многогранное, и ставить точку в его исследовании пока рано. Да и будет ли она поставлена когда-нибудь?

Наука почти не располагает литературными свидетельствами о пантеоне восточных славян, если не считать скудных упоминаний византийских, арабских и некоторых других историков, поэтому малейшее упоминание о нем – на вес золота. Чтобы найти крупицы информации о славянском пантеоне, ученым приходится изучать множество хроник, летописей, апокрифов и других источников, нередко весьма странных, если не сказать сомнительных. Иногда сокровища обнаруживаются в трудах, казалось бы, не имеющих отношения к Древней Руси. Что-то приходится экстраполировать на Русь, изучая труды, посвященные нашим соседям, поклонявшимся схожим с нашими богам, – прибалтам и южным славянам.

Лист из Лаврентьевской летописи. 1377 г. Российская национальная библиотека. F.IV.2. Л. 25.

Большой вред изучению восточнославянского наследства нанесла так называемая кабинетная мифология, процветавшая в XVIII–XIX веках, когда энтузиасты-фольклористы додумывали мифы, создавая новых богов, прекрасно ложившихся, как им казалось, на картину мира наших предков.

Советский и российский фольклорист и филолог Людмила Виноградова возмущалась: «Движимые стремлением описать славянскую мифологию по аналогии с детально разработанной античной, авторы первых трудов по славянскому язычеству создавали длинные списки так называемых божеств, названия которых добывались порой весьма сомнительными способами… Так возникли… многочисленные лели, леды, любмелы, дзевои, паляндры, зимцерлы и прочие искусственно созданные персонажи, включенность которых в архаические верования славян не подтверждается ни надежными письменными источниками, ни данными устной народной культуры»[5].

С двумя примерами того, с чем приходится работать мифологам, мы сейчас познакомимся. Начнем с так называемой «Велесовой книги», якобы дошедшей до нас из глубокой старины.

Этот артефакт часто называют «Дощьки Изенбека», или «Дощечки Изенбека». Свое название – «Велесова книга» – он приобрел впоследствии по одной из страниц, начинавшейся с упоминания имени этого бога.

Лидия Петровна Жуковская. Иллюстрация из книги «Поддельная докириллическая рукопись». «Велесова книга». 1960 г.

История нахождения книги может служить основой для авантюрного романа. «Дощьки» были найдены в 1919 году белым офицером Федором Изенбеком в разоренной усадьбе села Великий Бурлук и представляли собой покрытые письменами деревяшки, пропитанные маслом.

После поражения белогвардейцев Изенбек перебрался в Европу из России, охваченной огнем Гражданской войны, и в 1925 году познакомился в Брюсселе с инженером-химиком и писателем Юрием Миролюбовым, увлекавшимся фольклором. Дальше следует почти детективная история. Изенбек якобы показал дощечки Миролюбову, но, по словам последнего, не давал сделать с них качественные фотографии вплоть до своей смерти в 1941 году. «Дощьки» канули в Лету вместе с ним.

Правда, Миролюбову удалось переписать часть книги и даже сделать фото одной странички, текст на которой начинается с упоминания Велеса. После публикации выдержек из книги в журнале «Жар-птица» (Сан-Франциско) в конце 50-х годов вокруг находки возник ажиотаж. Но затем специалисты выявили ряд огрехов, не позволявших считать ее достоверным источником. На сегодняшний день большинство ученых, среди которых А. А. Зализняк, Б. А. Рыбаков, О. В. Творогов и многие другие, признали «Велесову книгу» фальшивкой, сделанной либо самим Миролюбовым, желавшим создать себе имя, либо неким А. Сулакадзевым, которому принадлежит огромное количество подделок исторических документов типа «Гимна Бояна».

Федор Артурович Изенбек. Автопортрет. 1934 г.

Жорж Рошгросс. Римская вилла в Галлии, разграбленная ордами Аттилы. Около 1938 г.

Начинается «Велесова книга» с гимна богам, в котором они перечисляются в порядке убывания важности. Главными среди них почитаются старший сын демиурга Рода и владыка Прави Сварог, громовержец Перун и бог Белого света, защитник Яви от Нави Свентовит. Причем в этом достаточно длинном перечне западнославянские боги, культ которых процветал на побережье Балтийского моря (Свентовит), соседствуют с восточнославянскими, например Стрибогом. Тут же пристроились возможные восточные «подселенцы» Хорс с Семарглом (слившиеся с Даждьбогом и Переплутом), а в дальнейшем еще и индуистский Индра выскакивает как чертик из табакерки.

Закончив с богами, рассказчик переходит к истории славян, которая, по его словам, начинается с некоего Богумира, у которого было три дочери и два сына, ставших родоначальниками славянских племен. Жили они в Семиречье, где-то между озерами Балхаш, Сасыколь, Алаколь и Джунгарским Алатау. Спасаясь от гуннов, эти люди однажды пустились в многолетнее странствие, закончившееся появлением их потомков в Киеве.

Рассказ о мытарствах наших пращуров воистину удивителен. Невозможно не улыбнуться, читая такие образчики «божественных откровений», как рассказ о пророчестве Сварога Орею о будущем его потомков. Там он предрекает им великие победы над разными родами, умеющими извлекать силу из камня и делать «повозки без коней». Если «извлечение силы из камня» еще можно отождествить с добычей угля или получением атомной энергии, то интересно, какие производящие автомобили роды Сварог имел в виду: «Мерседес», «Фиат», «Астон Мартин» или «Дженерал Моторс»?

Если «Велесова книга» среди специалистов считается подделкой, то в подлинности многотомного труда «Деяния данов» (Gesta Danorum) Саксона Грамматика никто не сомневается.

Как следует из названия, он посвящен истории и мифологии Дании. До наших дней дошел не полностью, но все же дает возможность создать цельное впечатление. Казалось бы, какое нам дело до скандинавских мифов? Но не будем торопиться! В четырнадцатом томе Грамматик, повествуя о военных походах датских королей Фродо[6] (Frotho) I и Фродо III на восток, рассказывает о славянских богах средневековой Прибалтики.

Разумеется, боги полабских славян не тождественны их восточнославянским собратьям, но, чтобы природа русских мифов стала понятней, есть смысл задержаться на «Деянии данов».

Саксон Грамматик. Деяния данов. XII в. Королевская библиотека. Копенгаген, Дания

Саксон Грамматик. Титульный лист «Деяний данов» в издании Кристиана Петерсона. 1514 г. Королевская библиотека. Копенгаген, Дания

Упоминание о русах впервые появляется у Грамматика в рассказе о походе Фродо I на земли современной Прибалтики, где он напал сначала на землю кушей, а затем на рутенов, потопив флот противника весьма затейливым способом: забил в днища их кораблей множество гвоздей, которые затем вытащили в нужный момент. Вода хлынула внутрь, и флот рутенов затонул. Чем занимались бравые рутенские мореходы, что не слышали стук молотков по корпусам их плавсредств, и откуда у Фродо оказалось в армии множество ныряльщиков, Грамматик не поясняет.

Вернувшись с победой домой, Фродо послал своих людей на Русь за сбором дани. Русам это не понравилось, и они перебили послов. Горя праведным гневом, конунг с войском явился на Русь и осадил город Роталу, защитой которого была бурная река. Тогда Фродо снова выказал свою изобретательность и прокопал множество отводных каналов, раздробив быструю и глубокую реку на небольшие ручейки, которые можно было перейти вброд. Оказавшись беззащитным, город пал под натиском врага и был разорен викингами.

Периодические контакты данов с рутенами происходили и позже, но нам в данном тексте интересны не взаимоотношения датчан с прибалтийскими славянами, а упоминание об острове Рюген и его столице Арконе. Захватив остров, датчане попытались насадить там свою веру, но язычники, как только датчане покинули остров, тут же вернулись к своим идолам. Викинги же оказались настолько легковерными, что, поверив в искренность арконцев, не стали уничтожать огромную статую идола, которой они поклонялись.

Городской храм, окруженный деревянными скульптурами, находился на центральной площади и представлял собой деревянную постройку, разрисованную снаружи. От непогоды ее защищала красная крыша, в храм вела единственная дверь. Внутри него стояли четыре столба, перекрытые балками, на которых висели занавеси. В центре помещения возвышалась огромная статуя идола Свентовита (Свантовита)[7] с четырьмя мужскими бородатыми головами, смотревшими в разные стороны. В правой руке идол держал украшенный металлом рог, а в левой, отведенной в сторону, – лук. Ежегодно жрец наливал в рог медовый напиток, а через год по уровню оставшейся медовухи делал предсказание. Идол был одет в сборную деревянную тунику, доходившую до колен статуи. Тут же находились изображения уздечки и седла, а также висел огромный меч в ножнах с прекрасной серебряной гравировкой.

Раз в год после сбора урожая перед входом в храм устраивался торжественный пир. Перед этим жрец делал в храме «генеральную уборку», стараясь не дышать, чтобы не оскорбить божество духом простых людей. Когда надо было вздохнуть, он спешил к двери и, выдохнув, набирал в легкие новую порцию воздуха.

Перед началом пира жрец выносил рог, и собравшаяся толпа в нетерпении ждала его отчет: много ли осталось медовухи? Если да, то год обещал быть урожайным и еду можно было не экономить. Если мало, то следовало затянуть пояса и расходовать собранное продовольствие экономно. Затем старая медовуха в качестве подношения выливалась к подножию статуи. Жрец, тщательно вымыв рог, желал согражданам мира и богатства, после чего пил из рога медовуху и, налив в него снова медовый напиток, возвращал божественный атрибут на место. Предсказанию грядущего благосостояния посвящалось и гадание на огромном пироге. Затем жрец напоминал о необходимости тщательного соблюдения ритуалов, обещая за это народу благосостояние и победу в битвах, после чего начинался роскошный пир, сопровождавшийся подношениями богу.

Неизвестный автор. Иллюстрация Световида из книги Андрея Сергеевича Кайсарова «Мифология славянская и российская». 1804 г. Баварская государственная библиотека. Мюнхен, Германия

Идолы в Сибири в наше время

Якутия. Столбы сэргэ – «божественная коновязь», символ присутствия высших сил и связи разных частей вселенной

Неотъемлемой частью храма был священный белый конь, на котором имел право ездить только жрец. Любая попытка достать волос из его гривы или хвоста расценивалась как святотатство. Считалось, что на этом коне Свентовит ездит по ночам на битвы с врагами. В зависимости от поведения благородного животного начинались или откладывались войны. После выполнения определенных ритуалов на земле раскладывались три копья, и все затаив дыхание следили, как через них трижды перешагивает божественный конь: если сначала правыми ногами – благоприятное предзнаменование, если левыми (или переступил только одной правой) – лучше отсидеться дома. Для принятия решения о набеге все три прохода коня должны были быть правильными. Культ арконского Свентовита был так значителен, что ему делали подношения не только рюгенцы, но и правители соседних королевств, даже исповедовавшие другую веру.

Но боги не спасли Рюген. Он был захвачен врагами под предводительством короля Вольдемана, который первым делом приказал свергнуть статую и отобрать принадлежавшие жречеству земли. Собравшиеся вокруг храма жители затаив дыхание следили за кощунством, ожидая, что Свентовит покарает чужаков за святотатство. Чтобы вытащить статую из города, попытались привлечь местных жителей, но те категорически отказались, и идола пришлось волочить чужакам. В конце концов статуя и храм были сожжены, и на их месте построили христианскую базилику.

Так могло выглядеть типичное языческое капище

Конек – завершение балки-охлупня, соединяющей скаты крыши, ранее имел ритуальное, обережное значение

Грамматик описывает не только ликвидацию храма в Арконе, но и разорение трех храмов, находившихся в Карентии (возможно, современном Гарце), окруженной озерами и болотами. В одном из них стояла дубовая статуя самого могущественного из тамошних богов – бородатого Рюгевита (Ругевита), на голове которого, увенчанной короной, было изображено семь лиц. Семь мечей в ножнах висели у него на боку, а восьмой он сжимал в правой руке. Подобно римскому Марсу, его почитали как бога войны – могучего, сурового, беспощадного. В соседнем храме стояла пятиголовая статуя Поревита: четыре головы на обычном для них месте, а пятая – на груди. Левой рукой идол касался лба, а правой – подбородка.

Альфонс Муха. Праздник Свантовита. 1912 г. Музей Альфонса Мухи в Праге, Чехия

Конечно, Свентовит, Рюгевит, Поревит (а также Поренут и другие боги), чьи культы были распространены среди полабских славян, хоть и славянские боги, но все же отличаются от тех, которым поклонялись на территории Руси. Тем не менее описание их функций, вида идолов и храмов представляет интерес, поскольку можно предположить, что на Руси поклонение богам со сходными «обязанностями» могло происходить по тем же правилам и ритуалам. Сами же полабские славяне жили на территории от Эльбы до Одера и от Рудных гор до Балтийского моря и были христианизированы захватившими их саксонцами и датчанами. В 1168 году Аркона пала под натиском войска датского короля Вольдемара I Великого. Говорят, что он по матери был потомком Владимира Мономаха. История – большая шутница.

Лауриц Туксен. Взятие Арконы в 1169 году. Около 1890 г.

Ругевит, Поревит, Гром и Свентовит. Иллюстрация из издания «Sammes, Aylett. Britannia Antiqua Illustrata». 1676 г. Лондон

Описания богов полабских славян, данные Саксоном Грамматиком, практически совпадают с таковыми у немецкого священника и миссионера Гельмольда из Босау, жившего в XII веке, в его сочинении «Славянская хроника» (Chronica Slavorum).

Хроника охватывает период с 800 по 1170 год – время немецкого продвижения за Эльбу. Начав с описания славянского мира, Гельмольд указывает, что на самом его востоке живут русы, которые уже давно приняли христианскую веру по греческому канону. Даны называют их земли Острогардом и Хунигардом от слова «гунны». Почему-то на Западе некоторые ученые мужи были в то время уверены, что эти кочевники раньше жили на русских землях. Далее Гельмольд рассказывает о крещении уже известных нам жителей Рюгена и об их возврате к язычеству. Мол, оказались они неблагодарными: выгнали монахов вместе с христианами со своего острова и вернулись к вере предков, поклоняясь идолу Свентовита, жреца которого почитают не меньше, чем короля.

Помимо Свентовита, Гельмольд в главе «Обычаи славян» перечисляет еще несколько богов разных племен: бога альденбургской земли Прове, богиню полабов Живу и бога земли бодричей Радегаста.

Гельмольд из Босау. Славянская хроника. XV в. Любекская городская библиотека. Любек, Германия

В особые, указанные жрецом, дни у храмов собиралось множество людей, приводивших жертвенных животных – волов и овец, а также людей-христиан, кровь которых, по словам хрониста, была особенно приятна богам. Свентовит человечиной тоже не брезговал. Правда ли это – сказать трудно. С одной стороны, известно, что человеческие жертвоприношения практиковались у славян, с другой – Гельмольд был христианским священником и миссионером, и искушение очернить языческую религию могло пересилить стремление к правдивому изложению фактов.

Неизвестный автор. Иллюстрация Радегаста из книги Андрея Сергеевича Кайсарова «Мифология славянская и российская». 1804 г. Баварская государственная библиотека. Мюнхен, Германия

Приведенные источники показывают, насколько сложен путь мифологов, в задачу которых входит умение «отделить зерна от плевел»: определить достоверность полученного документа, суметь правильно трактовать полученную информацию и, обуздав желание поделиться со всеми своим открытием, не позволить себе дофантазировать недостающие фрагменты.

Неизвестный автор. Иллюстрация Живы (Сивы, Зивы) из книги Андрея Сергеевича Кайсарова «Мифология славянская и российская». 1804 г. Баварская государственная библиотека. Мюнхен, Германия

Проникнувшись сложностью поставленных перед мифологами задач, давайте познакомимся поближе с героями славянских мифов и поделим их на героев и их врагов.

Начнем, так сказать, с официальной версии, утвержденной самим князем Владимиром Красно Солнышко всего за восемь лет до принятия христианства; выше она уже упоминалась. Заняв престол, Владимир попытался упорядочить пестрый сонм божеств, которому поклонялись его подданные. Какие-то из них (то есть богов) дублировали функции друг друга, какие-то отвечали за совершенно разные вещи, хотя и носили одно имя. Отдельной головной болью был Новгород. У северян сложилась своя культура, во многом отличная от киевской, и следовало их как-то примирить, а сделать это было чрезвычайно сложно: вся жизнь Новгорода была связана с водой и лесами, а сами новгородцы, благодаря оживленной торговле через Балтику, были тесно связаны с Европой. Для Киева же, находившегося в лесостепной зоне, были ближе и понятнее скифы и сарматы, чем более северные соседи. Отсюда явно вытекали различия в культах – несмотря на более или менее общий «коллектив» славянских богов.

Кроме того, нельзя было сбрасывать со счетов Византию, всеми силами пытавшуюся христианизировать северных соседей и взять их под свое покровительство. Идти под власть пусть и богатого, но чужака никому не хотелось: ни жрецам, понимающим, что их власти наступит конец, ни единоличному правителю князю Владимиру, которого со временем назовут и Святым, и Красным Солнышком, – наглядная иллюстрация того, что на Руси надолго установится двоеверие, отголоски которого благополучно пережили тысячу лет и в виде суеверий, песен, сказок, былин, загадок и народного календаря еще и нас переживут.

Обдумав все «про» и «контра», потомок «вещего» князя Олега, объединившего Киевское и Новгородское княжества в единое государство Русь, воздвиг, по утверждению «Повести временных лет», на холме неподалеку от княжеских палат за теремным двором идолы шести богов – Перуна, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Семаргла и Мокоши. Набор, на первый взгляд, весьма спорный в свете изложенных выше причин.

Миниатюра из Радзивилловской летописи. Конец XV в. Библиотека Академии наук в Санкт-Петербурге, Россия

Накладка произошла с Велесом. В составе Владимирова пантеона (идолов, установленных князем рядом со своим теремом) он почему-то не упоминается. Правда, в житии Владимира есть информация о том, что, приняв христианство, князь повелел скинуть идол Велеса в реку Почайну. Возможно, этот идол стоял где-то на берегу Почайны, что логично: одна из обязанностей Велеса – покровительство торговым операциям, а на берегу Почайны могло быть место для торговли. И все равно это странно: идол почитавшегося многими божества стоит где-то в стороне, а в официальном пантеоне занимают почетное место боги, которые, возможно, вообще были заимствованными, – Семаргл и Хорс.

Цветок ирис у многих славянских народов до сих пор называется перуница или перуника – возможно, благодаря своим стрелообразным листьям

Но странным пантеон Владимира был только на первый взгляд. Византии князь показал, что на Руси есть своя – пусть и специфическая – религиозная традиция и русичи не очень-то нуждаются в греческом боге. Киевлянам продемонстрировал, что киевскому князю покровительствует сам верховный бог Перун, защитник русского воинства. Правда, через восемь лет, летом 988 года, князь Владимир крестил-таки Русь, где-то относительно добровольно, как в Киеве, а где-то огнем и мечом, как в сопротивлявшемся до последнего Новгороде.

Исходя из «Владимирова пантеона», исследователи условно делят славянских богов на старших и младших. К первым принадлежат Сварог, Стрибог, Макошь, Даждьбог, Перун, Велес, Огонь-Сварожич – впрочем, существуют и другие варианты списков. Ко вторым – в основном разные духи природы, впоследствии превратившиеся в героев сказок, и божества, редко упоминаемые в источниках.

Рассмотрим некоторых старших богов подробнее.

Сварог – предположительно бог-кузнец и создатель магических артефактов, выковавший и закинувший на небо солнечный диск, а также создавший молнии для Перуна и плуг, который подарил людям и которым научил их пользоваться.

По роду работы Сварог связан с огнем, оттого в его имени есть корень «вар» («жар»), однокоренной современному слову «сварка». Некоторые историки считают, что миф о Свароге родился из легенды о греческом боге-кузнеце Гефесте, отсюда – клещи и кузнечная тема. Но это сомнительно. В хронике византийца Иоанна Малалы Сварог отождествляется с неким Феостом, правившим в Египте, в годы царствования которого «с неба упали клещи».

Этот самый Феост приказал каждой женщине иметь одного мужчину (и наоборот), а ежели кто нарушит закон и станет прелюбодействовать, тех кидать в печь. Это единственная ассоциация со Сварогом. Отсылка к хронике Иоанна Малалы встречается, в частности, в некоторых поздних списках «Повести временных лет».

Иоанн Малала. Хронография (начало 18-й книги). XI в. Бодлианская библиотека. Оксфорд, Великобритания

Сварог считался богом неба и небесного огня. Удивительно только, что при такой важности ему почему-то не нашлось места в киевском капище. Может быть, он вообще не почитался как персонифицированное божество, может быть, его воспринимали только как безликую стихию, своего рода дух огня? Высказывались также предположения, что он является лишь одним из обличий Перуна. Тоже возможно, ведь молния и огонь могли быть в глазах древних славян близкими родственниками.

Именно к Перуну, главе Владимирова пантеона, мы сейчас и обратимся. Перун – бог грозы, молнии, дождевых облаков и покровитель воинов. Мчась на коне или в повозке, он мечет молнии в противников, сражаясь не на жизнь, а на смерть. При помощи молний он может также наказать людей и богов за неверное поведение. Громовники во многих религиях были главными богами, и Перун не исключение. Среди его «коллег» греческий Зевс, римский Юпитер, литовский Перкунас и многие другие божества от индийского Индры до скандинавского Тора. Есть предположение, что он попал на Русь благодаря варягам – как покровитель Рюрика. В киевском святилище его кумир был сделан из огромного дуба с золотыми усами и серебряными волосами. Первые упоминания о боге – творце молний «склавинов и антов» встречаются еще у византийца Прокопия Кессарийского (VI век) в его «Истории войн». А на Руси о нем впервые упоминается в «Повести временных лет». Именно оттуда мы узнаем, что русские князья клялись именами Перуна и Велеса. Причем идол Громовержца, по мнению некоторых исследователей, стоял на киевском холме еще при князе Игоре, задолго до установления там пантеона князя Владимира.

Василий Верещагин. Князь Игорь и его дружина клянутся перед идолом Перуна. Иллюстрация из альбома «История государства Российского в изображениях державных его правителей с кратким пояснительным текстом». 1896 г.

Когда происходило крещение киевлян, Владимир повелел уничтожить им же самим созданное капище за теремным двором. Что было с кумирами остальных богов – неизвестно, но идол Перуна как верховного языческого бога подвергся особому поруганию. По приказу князя его били палками, привязали к хвосту лошади, сволокли вниз с холма и скинули в реку. Народ бежал по берегу, призывая Перуна выплыть на сушу, а слуги Владимира следили, чтобы он этого не делал. Перун презрел и тех и других и уплыл к порогам. С тех далеких времен на Руси осталось множество топонимов, связанных с именем Перуна, что, несомненно, говорит о его популярности. Его деревом считался дуб, тотемным зверем – тур, также с ним связывали орла и сокола. С принятием христианства мифологические функции Перуна частично взяли на себя Илья-пророк и Георгий Победоносец.

Антиподом Перуна был бог богатства и покровитель скота Велес, или Волос. Это один из старейших богов, возможно, даже более старый, чем Перун, с которым у него были сложные отношения. Склонный к оборотничеству, бродил Велес по земле, одетый в лохматую шубу. Он отвечал за плодородие, скотоводство, торговые операции, покровительствовал лесным зверям… Причину противостояния Перуна и Велеса некоторые исследователи видят в возможном похищении Велесом какого-то имущества Громовержца – сюжет, довольно распространенный в мировых мифах. В преданиях Велес ассоциируется со Змеем, обвившимся вокруг корней мирового древа[8], или просто со змеем – этот образ потом прочно войдет в былины и сказки.

Во время крещения Киева идол скотьего бога, так же как и идол Перуна, сбросили в реку, так что «кончина» враждебных друг другу кумиров была одинаковой. Капища Велеса были во многих городах, в основном на севере Руси (Ярославль, Новгород). С его именем связывалось созвездие Плеяд, называвшееся в старину Волосынями. Тотемным зверем Велеса был медведь, единственный, кто мог противостоять в борьбе быку или туру. Примечательно, что Велес со временем также стал ассоциироваться с хозяином леса Лешим – духом из потустороннего мира. С принятием христианства Велес, вслед за Мокошью и Перуном, совершил головокружительный кульбит. Часть его функций перешла к официальным христианским святым – покровителю скота святому Власию и к Николаю Чудотворцу. Некоторые исследователи (например, Л. Нидерле, А. Л. Погодин) полагали, что Велес и Волос на самом деле разные божества и соединились только из-за похожести имен. Волос – скотий бог, а Велес – покровитель сказителей и поэтов. Ведь не зря же, например, в «Слове о полку Игореве» сказитель Боян именуется Велесовым внуком.

Велес, Перун и Мокошь, возможно, самые древние и могучие боги, отвечавшие за три основополагающие стороны жизни человека – богатство, защиту и продолжение рода соответственно. Поговорим подробнее о женском божестве.

В былинах Мокошь (Макошь) ассоциировали с матерью сырой землей, то есть она являлась матерью всех живых существ, богиней земли, вод и, следовательно, плодородия. Круг обязанностей Мокоши был чрезвычайно широк. На ней, можно сказать, держался крестьянский дом, потому что в ее ведении находились любовь, рождение и судьба, а также женское домашнее хозяйство (особенно прядение и ткачество). Кроме того, она отвечала за овцеводство: это был один из источников сырья для прядения. Мокошь была тесно связана с луной, и ее временем считалась ночь. О значении этой богини для восточных славян говорит тот факт, что она – единственное женское божество в пантеоне Владимира. А ее изображения, на которых она часто представлена с раскинутыми руками, как бы обнимающей всех, кто находится рядом, стали популярным мотивом вышивки на полотенцах, рушниках, одежде.

С принятием христианства культ Мокоши слился с образом Параскевы Пятницы, и ее днем стал, соответственно, этот день недели. В некоторых районах Севера образ Мокоши, возможно, понемногу трансформировался в кикимору [9].

Современный герб деревни Мокошин в Чехии, название которой может происходить от имени Мокоши

Еще одним богом, вошедшим во владимирский пантеон, был загадочный Хорс, возможно, заимствованный на востоке. Считается, что он олицетворял солнечный диск или (что тоже возможно) был просто одним из обличий Даждьбога. Как вариант: Даждьбог – бог живительного тепла и света, а Хорс – олицетворение солнечного диска как дневного светила. По третьей версии, Хорс числился восточнославянским богом луны[10]. В «Слове о полку Игореве» говорится о том, что князь-оборотень Всеслав за одну ночь добежал от Киева до Тьмутаракани, пересекши путь Хорса, то есть он домчался до конечного пункта, пока солнце еще не взошло или не успела скрыться луна, что вероятнее. Эта версия, конечно, логичнее, ведь, казалось бы, зачем Владимиру включать в пантеон сразу несколько солярных богов? В общем, ясности пока нет, но понятно, что Хорс был важным божеством, поскольку очень часто упоминался в разных древних источниках.

Бог солнца, солнечного света и плодородия Даждьбог, или Дажьбог, был не менее любим язычниками, чем Николай-угодник – христианами. Даже его имя переводится на современный русский как «дающий благосостояние» или «бог, одаривающий людей земными благами». В «Хронике» Иоанна Малалы говорится, что он сын Сварога и могучий муж со стрелами – солнечными лучами.

Стрибог, возможный брат Даждьбога и Перуна, традиционно считается богом воздуха и ветров. Во всяком случае автор «Слова о полку Игореве» называет ветры Стрибожьими внуками и жалуется, что они «веют с моря стрелами на храбрые полки Игоревы». Историк Н. Кареев даже считал, что в Стрибоге олицетворяется враждебная сила грозы, и отождествлял его с Соловьем-разбойником, который символизирует демона бурной грозовой тучи. Недаром мы до сих пор просим окружающих не свистеть, чтобы не накликать неприятностей на свою голову. Однако в русских сказках герои часто обращались к ветрам, прося о помощи. Ветры помогают Громовнику в его битве с демонами грозы. Ученые до сих пор не определились, кто такой Стрибог, близок он к Даждьбогу или является его антагонистом.

В перечне богов, поставленных на киевском холме, числится Симаргл/Семаргл – еще один, помимо Хорса, «пришелец», доставшийся жителям Руси, скорее всего, в наследство от сарматов. Семаргл плохо прижился на русских землях, редко упоминался в мифах, и уже в XIV веке о нем никто не помнил. Возможно, в этом виноват его звероподобный вид, поскольку остальные высшие боги имели на Руси вполне человеческий образ. Да и вообще непонятно, за какие заслуги третьестепенный божок оказался в числе избранных.

Но есть и другие мнения. В «Слове некоего христолюбца и ревнителя по правой вере»[11] это имя разбито на две части («двоеверно живущие» веруют «в Перуна, и Хорса, и въ Мокошь, и в Сима, и въ Рьгла…»). То есть, возможно, Семаргл – это вообще не одно божество, а два. А может быть, Семаргл не имя, а общее обозначение каких-то сверхъестественных существ? Версий много, и идентификация этого бога – прекрасный образчик того, каким трудным и извилистым бывает поиск истины[12]. Спросить-то уже не у кого…

Еще один интересный персонаж – Сварожич, предположительно сын Сварога. Автор «Слова некоего христолюбца» в своей работе жаловался, что жители Древней Руси молятся под овином огню, называя его Сварожичем. Есть версия, что это имя – уменьшительно-ласкательная форма от Сварога, и если тот – небесный огонь, то Сварожич – огонек, то есть костер, находящийся под человеческим контролем и не несущий угрозы. Тогда получается, что Сварог и Сварожич – это одно и то же лицо, как Василий и Вася, а мы тут головы ломаем и, нарушая принцип бритвы Оккама, плодим сущности сверх необходимого!

В литературе можно встретить имя красавицы Лады, которая в славянском пантеоне якобы являлась богиней весны, любви, брака и весенних земледельческих работ. Но с ней, как и с Семарглом, мы вступаем на зыбкую почву предположений. Есть версия, что авторы некоторых исследований слегка увлеклись и приписали божественные функции ничего не значащим восклицаниям из песен типа «люли-люли, лада-лада». В Густынской летописи (конец XVI – нач. XVII века) Ладон – вообще бес мужского пола, а в «Синопсисе» Иннокентия Гизеля (XVII век) Лада, вернее Ладо, упоминается то как мать богов Леля и Полеля, то как бог веселья и благополучия. Еще по одной версии, Лада и ее дочь Леля – те самые Рожаницы, которые сопровождали старика Рода и отвечали за благополучное появление детей на свет, а затем, вместе с Долей и Недолей, за их дальнейшие судьбы. Причем мать покровительствовала замужним женщинам, а ее дочь – юным девушкам. Не исключено, что Леля, как и ее мать, – симпатичный продукт «кабинетной мифологии», но почему-то хочется верить, что она действительно существовала, знаменуя зарю жизни, нежность и трепетную любовь. Недаром детей до сих пор ласково зовут лялечками.

Доля и Недоля – тоже сомнительные персонажи, которых, как и Ладу, часто считают плодом фантазии «реконструкторов славянского мифа». Об этих божествах нам известно в основном благодаря достаточно позднему славянскому фольклору. Тем не менее в некоторых изданиях утверждается, что изначально это могли быть помощницы Мокоши, божественные пряхи, ткущие нити людских судеб[13]. У первой из них нить получалась тонкой, ровной, и жизнь человека шла удачно и спокойно. У второй – нить неровная, узловатая, и тот несчастный, кому угораздило родиться под несчастливой звездой, был обречен мучиться всю жизнь, невзирая на все попытки как-то ее наладить. Такие персонажи есть во многих религиях – от древних греков с их мойрами до скандинавских норн.

Часто в литературе о мифологии восточных славян встречаются имена Белобога, Чернобога, Мары, Живы и других богов, но это всё в основном заимствования у западных славян, балтов и южных славян. В источниках, рассказывающих о богах восточных славян, они не упоминаются.

На одну воображаемую ступеньку ниже, чем основные боги, стоят ритуальные персонажи, отвечавшие в основном за бытовые и сельскохозяйственные вопросы, – Масленица, Ярило, Коляда и другие, символизировавшие все вместе цикл рождения и умирания природы.

С пробуждением весны совпадало время Масленицы. Ученые предполагают, что изначально ее праздник приходился на день весеннего равноденствия и знаменовал собой границу между зимой и весной, но с приходом христианства на это время наложился Великий пост, за которым следовал великий праздник – Пасха. А какой же праздник без застолья? Из-за этого Масленица превратилась в веселое действо с блинами, катаниями на лошадях, хождением по гостям и сжиганием чучела уходящей зимы.

Весной в свои права вступал Ярила (Ярило), олицетворение весеннего плодородия, энергии и любви, этакий молодой да удалой синеглазый парень с венком из весенних цветов на голове, разъезжавший на белом коне со снопом ржаных колосьев в левой руке. Его имя имеет тот же корень, что и слова «ярость» и «яркость». Также древний корень «яр» связывается с весной и годовым циклом. До сих пор идут споры, бог ли он или просто ритуальный персонаж, как и все символы времен года. На празднике в его честь Ярилу могли изображать одетые в белое парень или девушка. В Воронежской губернии парня, изображавшего Ярилу, украшали цветами, бубенчиками и колокольчиками, и под грохот барабана шествие, обходившее окрестные поля, трогалось в путь. Шуму и грому, а также весьма нецеломудренных песен и плясок было предостаточно. С окончанием «правления» Ярилы его куклу торжественно хоронили, закапывая в землю, и все затихало…. До следующего года[14].

Статуя Ярило. Национальный парк «Сколевские Бескиды», Украина

За Ярилой наступал черед Купалы, отвечавшего за плодородие и богатый урожай. В венке из водяных цветов – купальниц шел он по земле, неся в руках земные плоды. Как звали изначально персонажа, в честь которого устраивали праздники в день летнего солнцестояния, достоверно неизвестно. Имя «Купала» условное, оно появилось в летописях достаточно поздно и относилось не к ритуальному персонажу, а к празднику, неразрывно связанному с водой. К этому времени на древние обряды, связанные с плодородием, календарно уже наложились церковные празднества в честь Иоанна Крестителя.

Купала отмечался народом с размахом: с прыганием через костер, купанием на рассвете в реке и исполнением множества других обрядов, многие из которых носят явный магический оттенок. Чего стоит только вера в то, что в купальскую ночь зацветает любимый ведьмами папоротник!

Наступившая осень знаменовалась праздником урожая, называвшимся Осенины (Праздник Рожаниц, Луков день и другие). Считалось, что в этот день заканчивается лето и начинается осень. Ранним утром женщины шли к ближайшему водоему встречать Осенину овсяным хлебом и киселем. Одним из обязательных условий было обновление огня: старый гасился, а новый добывался с помощью трения дерева или выбивания искр с помощью кремня. С принятием христианства Осенины слились с Рождеством Пресвятой Богородицы. Изначально же в этот день люди благодарили мать сырую землю за проявленную к ним щедрость, посещали усопших и новобрачных, а затем устраивали пир на весь мир.

Забавным обрядом в этот день были похороны мух или тараканов. Из репы или моркови вырезался гробик, куда укладывался трупик насекомого и с соблюдением всех обрядов захоранивался на ближайшем пустыре под причитания девушек. Этот обряд, видимо, преследовал несколько целей: связь мира живых с миром мертвых (насекомые, согласно некоторым поверьям, считались связными между этими двумя мирами), своеобразная жертва земле и избавление от вредителей[16].

Иван Горюшкин-Сорокопудов. Кель-Коляда. Канун Рождества у языческой мордвы. Журнал «Нива», № 52. 1909 г.

Мать сыра земля, как и у многих других народов, считалась супругой Неба, матерью всего живого на земле. Из нее, то есть из глины и праха, были созданы люди, которые снова возвращаются в нее после смерти. С первым комом земли, брошенным на гроб, душа человеческая устремляется в небо, а ее человеческую оболочку мать сыра земля забирает себе.

Но вот на землю ложился снег, наступал день зимнего солнцестояния, и в свои права до прихода весны вступал Карачун, несший мрак, холод и смерть. Совсем печальное время, если бы не Коляда, символизировавший новогодний цикл, в честь которого распевались особые песни-колядки. Трудно сказать, это был мифологический персонаж или просто персонифицированное воплощение новогоднего цикла. Молодежь, надев вывернутые мехом наружу шубы и закрыв лица масками-личинами, ходила по деревне от дома к дому, распевая обрядовые песни, в которых парни и девушки желали односельчанам добра и процветания в наступившем году. Те уже ждали посетителей с хлебом, пирогами и другими незамысловатыми лакомствами, которые кидали в заранее приготовленные колядовщиками мешки. Если же хозяева оказывались жадными и ничего не давали за колядки, то таких людей в ближайшее время ждали недород и прочие бедствия. Веселье било через край. Закончив обход, замерзшая и проголодавшаяся молодежь отправлялась к кому-нибудь в гости и устраивала пирушку или честно делила добычу. Обычай колядования сохранялся еще много столетий после принятия христианства.

Чествование Коляды продолжалось все Святки, с Рождества до Крещения. Считалось, что это действо обеспечивает людям процветание в грядущем году, а также изгоняет нечисть и болезни из села. Церковь боролась с этими обрядами, как и с другими проявлениями язычества. Церковнослужители, а на юге и дети, тоже ходили по селу, неся Вифлеемскую звезду, и, заходя в дома, исполняли тропарь и другие церковные песни. Это называлось «христославить». Часто в этом принимали участие и миряне, которых называли славильщиками.

Если христианские апокрифы, поучения против язычества и летописи – основные источники сведений о богах, то о духах мы узнаем из сказок, поверий, обрядов и примет. Если «до Бога высоко, до царя далеко», то духи окружали человека в его повседневной жизни, полной забот и опасностей. Наши предки очеловечивали природу, которая таила в себе множество опасностей. И чем дальше уходил человек от родного порога, тем больше опасностей поджидало его на пути: от разбойников до русалок, грозящих защекотать беспечного путника до смерти.

Чтобы защитить от злых сил семью и себя самого, хозяин при строительстве дома оснащал его всяческими оберегами от подпола до крыши. Защитную функцию исполняли узоры на одежде и на утвари, изображения оберегов на всех хозяйственных постройках и конской упряжи и так далее.

Всех духов перечислять слишком долго, но на наиболее заметных стоит остановиться. Начнем, как это было принято в старину, «от печки», то есть от самого уютного и основополагающего места в доме. Порядок в нем помогал поддерживать Домовой, одно из самых благожелательных к людям низших существ… Конечно, если он был в хорошем настроении и если его никто не раздражал.

Рачительным и чистоплотным хозяевам он помогал, но к нерадивым был строг и мог, осерчав, изрядно попортить им жизнь: ломал и прятал вещи, пугал страшными звуками и делал много других проказ, на которые был большой мастер. Но если наладить с «дедушкой» хорошие отношения – следить за домом и оставлять Домовому немного еды и молока, – то он встанет на страже хозяйских интересов и прогонит пробравшихся в избу незваных гостей.

На улице среди хозяйских построек жили Дворовой (Дворовый), Овинник и Банник. Самым «приличным» из них был Дворовой, который обычно не причинял хозяевам неприятностей, но мог выместить свое недовольство на домашних животных. Как и Домовой, он умел менять облик, принимая иногда довольно странный вид, например змеи с петушиной головой.

Василий Владимиров. Домовой. Открытка из серии почтовых открыток «Сказочные типы». Начало XX в.

Хозяйские запасы зерна и муки от пожаров и грызунов охранял Овинник, пользовавшийся особой любовью незамужних девиц. По поверьям, он умел предсказывать будущее, и на Васильев день красавицы на выданье отправлялись к овину, чтобы узнать свою судьбу. Считалось, что та, до кого Овинник дотронется мохнатой лапой, обязательно выйдет замуж за состоятельного жениха. Чтобы задобрить Овинника, ему приносили пироги, а кровью черного петуха обрызгивали углы овина.

Что касается Банника, то характер у него был еще тот! Мог и напугать, и заставить поскользнуться, и камень бросить, и ошпарить, и отравить человека угарным газом. Хозяева делали все возможное, чтобы задобрить его, и после третьего пара уходили из бани, оставив мыло и воду в банной шайке, чтобы дать ему помыться. Если же баня сгорала, то на ее месте старались ничего не строить, поскольку место считалось нехорошим.

Современный амулет Велеса, символически изображающий медвежью лапу

Иван Билибин. Банник. Иллюстрация из книги «Всеобщая мифология. Мифология славян». 1934 г.

Хоровод

Более зловредным, чем Банник, существом, с которым можно было столкнуться, не выходя из деревни, была Чума, которую западные славяне прозвали Моровой девой, – высокая изможденная женщина в белом саване с растрепанными волосами, умеющая превращаться в разных животных – кошку, лошадь, корову – или даже клубок пряжи. Брела она по стране и еще на подходе к деревне или городу начинала поражать людей своими стрелами, от которых не было спасения. Именно поэтому первыми заболевшими были чужаки. О ее появлении людей предупреждали петухи и собаки. Первые поднимали крик, но быстро теряли голос. Вторые выли и кидались на нее, разучившись лаять.

Еще хуже обстояло дело, если люди выходили за деревенскую околицу из-под защиты оберегов. Там их ждали новые напасти.

Поселения, как правило, возникали вблизи водоемов, где хозяйничал Водяной, представавший перед людьми то в образе человека со звериными лапами, то в виде старика с зелеными усами, увешанного тиной, с левой полы одежды которого текла вода. Характер у него был скверный: зимой хозяин вод спал у себя в подводном дворце, зато, проснувшись весной, устраивал паводки, заливая деревни и топя скот. Потом понемногу успокаивался и брался за обычные дела – пас рыб и следил за порядком. Конечно, было бы разумнее обходить его стороной, но без воды жизнь человеческая невозможна: надо и водички попить, и белье постирать, и семье помыться, да и путешествовали в основном по рекам и озерам. Приходилось искать с Водяным общий язык: приносить в жертву черных животных и лить на воду масло, иначе рассердится и устроит наводнение, а то и под воду утащит.

Дубы, особенно отмеченные молнией, считались «деревьями Перуна»

В подчинении у Водяного были прекрасные девы-русалки, которые тоже не отличались особой добротой к людям. Да и с чего им быть чуткими да заботливыми? Ведь в них превращались утопленницы, умершие дети и те, кто отправился купаться без креста. Роковые красавицы могли защекотать неосторожного путника до смерти или утащить за собой под воду. Особенно опасными становились они во время русальных недель (зеленых cвяток). В эти дни красавицы в белых одеждах выходили из воды, водили хороводы, качались на ветвях деревьев (помните, у А. С. Пушкина: «Русалка на ветвях сидит»?), бегали по полям или, сидя на берегу, расчесывали костяными гребнями свои длинные русые волосы.

Ближайшими русалкам по духу были мавки/навки, в которых превращались души умерших некрещенными или проклятых младенцев. С мавкой можно справиться, если ее перекрестить. Вид у них был не для слабонервных: спереди человек, а сзади – спины нет и видны все внутренности.

Сергей Соломко. Русалка. Акварель. До 1928 г.

Константин Маковский. Русалка. Частная коллекция, год создания неизвестен

Иван Билибин. Водяной. Иллюстрация из книги «Всеобщая мифология. Мифология славян». 1934 г.

Славянские русалки были полностью «человекообразны». Рыбьи хвосты они приобрели, когда их образ смешался с европейскими сиренами. (Э. де Морган, «Морские девы». 1886 г.)

В поле людей поджидала Полудница – воплощение полудня и возможного солнечного удара. Одетая во все белое, она оберегала хлебные поля, и горе тем, кто не боялся работать на них в самую жару: могла шею человеку свернуть, а улегшуюся поспать на солнцепеке девицу позвать плясать и загонять до полусмерти. Говорят, что она утаскивала оставленных без присмотра малышей, а детей постарше заводила в высокие хлеба, так что их потом искали всей деревней.

Но если Полудница, хоть и причиняя много беспокойства, все-таки не стремилась нанести большой вред людям, то про Лихо этого не скажешь. Наши предки представляли этот символ рока и злой судьбы в виде высокой худой одноглазой женщины, лежащей на ложе из человеческих костей. Встреча с ней была чревата потерей руки, а то и смертью неосторожного путника. Из-за своей подслеповатости она кидалась на людей, не разбирая, кто перед ней, садилась на шею и мучала несчастных до смерти. До наших дней образ Лиха дошел в основном благодаря фольклору (например, русской народной сказке «Лихо одноглазое»), но исследователи этого самого фольклора предполагают, что у сказочного персонажа мог быть мифологический прототип[17].

Н. Н. Брут. Обложка журнала «Леший». 1906 г.

Немало недобрых существ поджидало людей и в лесу. Бойся не бойся, а надо было заготавливать дрова, собирать грибы-ягоды или мед, а то и просто идти на охоту. Тогда, не в пример нынешним временам, леса кишели зверьем, в том числе и довольно опасным, – волками, медведями, рысями, лосями, кабанами, турами, встреча с которыми могла оказаться смертельной. Но не меньше, чем их, люди боялись встречи с Бабой-ягой и хозяином леса Лешим.

Как и его «коллега» Водяной, Леший на зиму ложился в спячку, а с приходом весны снова начинал следить за порядком. Для пущего эффекта то мужичком-боровичком прикидывался, то вырастал выше самых высоких деревьев. Опознать его можно было по излишней волосатости, горящим зеленым глазам и по тому, что все у него было связано с «нечистой» левой стороной: левая сторона одежды запахнута на правую, обувь поменяна местами – на правой ноге левый лапоть и наоборот. Не то чтобы он ненавидел людей (иногда даже делал кому-то что-то хорошее), но четко стоял на страже интересов лесных жителей. Дерево живое срубишь, белочку ненароком обидишь, траву зазря потопчешь – и вот она, кара: испугает диким хохотом, заманит в чащобу, натравит зверье или будет кружить, не выпуская из своих владений. Чтобы спастись от его шалостей, надо вывернуть свою одежду наизнанку и обругать старика-лесовика самыми последними словами: он такое не любит.

О Бабе-яге и Кощее Бессмертном мы поговорим в «сказочной» главе, а пока чуть задержимся еще на двух компаниях, чья иностранная родня – зомби и вампиры – стала очень популярна в последние десятилетия благодаря кино и литературе.

Итак, знакомьтесь: ночной ужас – навьи и упыри (вурдалаки). Чтобы с ними не столкнуться, лучше избегать ночных прогулок по кладбищу или пребывания в бане с полуночи и до первых петухов.

Навьями издревле на Руси называли ходячих мертвецов. Люди, ставшие после смерти навьями, якшались с нечистой силой, с помощью магии искусственно продлевали свою жизнь или, наоборот, сами сводили с ней счеты, занимались черной магией, оставили важное незаконченное дело или были похоронены в неподобающем месте с нарушением ритуалов. И хотя у навьев довольно много общего с зомби, они гораздо приятнее, если можно так сказать. Навьи помнят свое человеческое прошлое, самостоятельны (в отличие от мертвецов из «Игры престолов»), неплохо соображают и иногда даже оказываются вполне приличными ходячими покойниками. Для защиты от них хорошо действуют фраза «Чур меня!», металл (например, воткнутая в дверной косяк иголка) и обереги. Они скорее не исчадия ада, а души, заблудившиеся между мирами, хотя, конечно, среди них нередко встречаются и законченные изверги[18].

Упыри и упырицы – ближайшая родня вампиров, которые тоже любят испить крови. Считалось, что ими становились покойники, в которых через сорок дней после смерти вселялись злой дух или так называемые заложные покойники, то есть люди, умершие неестественной смертью, похороненные с несоблюдением ритуалов и так далее. По ночам они восставали из могил, чтобы испить крови спящих людей. Для борьбы с этими порождениями преисподней гроб выкапывали из земли, и если покойника не коснулось тление, то ему в сердце всаживали осиновый кол, после чего тело предавали огню.

Таким образом, подытоживая разговор о низших духах, можно сказать, что они олицетворяли страхи наших предков и были выразителями их житейского опыта. Правильно поступаешь – духи тебя не тронут, пошел по кривой дорожке, а то и просто начал творить глупости (работаешь на самом солнцепеке, ушел в лес, не умея в нем ориентироваться, и так далее) – будешь наказан. Доходчиво и хорошо запоминается.

Практически у любого народа есть мифы о сотворении мира. Причем эти мифы всегда очень тесно связаны с природными условиями, в которых жил создавший их народ: так, у скандинавов сотворение вселенной во многом основано на столкновении огня и льда. А появлению на свет первых великанов способствовала гигантская корова Аудумла, которая вылизала их из покрытых инеем камней (по некоторым версиям, из ледяных глыб).

Увы, нам почти ничего не известно о том, какими были мифы о сотворении мира у славян. Но в качестве утешительного приза мы можем познакомиться с версиями некоторых народов, населяющих Россию по сей день, – вполне возможно, что славяне рассказывали что-то подобное.

Например, у народов финно-угорской группы, к которым относятся финны, карелы, коми, ханты, манси, марийцы, распространены мифы о том, что земля была создана из поднятых со дна Великого моря песка и глины. Причем часто в сотворении мира принимают участие птицы: скажем, утка ныряет на дно и добывает песок для создания суши или даже сносит яйцо, которое дает начало светилам и вселенной в целом. А иногда в качестве демиургов (создателей) выступают два божества, олицетворяющих противоположности: скажем, у марийцев это верховный бог Кугу-Юмо и его злой брат Керемет. В более поздних пересказах этих мифов доброго бога обычно именуют просто Богом, а злого – чертом [19].

Если суммировать большинство легенд, то ситуация выглядит следующим образом: земную твердь создал Бог из пригоршни песка, поднятого чертом со дна моря. Трижды нырял тот на дно, но первые два раза не смог донести песок до поверхности воды, потому что либо нарушал божественный приказ и утаивал немного земли от Божьего ока, либо пытался при произнесении заклятия к имени Творца присоединить собственное. В конце концов черт все-таки принес Богу землю, спрятав часть ее за щекой. Получив желаемое, Бог создал сушу, начавшую расти в разные стороны. Но земная поверхность недолго оставалась таковой, потому что «заначка» во рту черта тоже начала увеличиваться в размерах. Боясь божественной кары, вор бросился бежать, отплевываясь на ходу. В результате на земле появились горы, овраги и прочие «погрешности» рельефа.

Спустя немного времени черт успокоился и, поняв, что наказания не последует, решил убить Бога, чтобы забрать землю себе. Дождавшись, когда Творец заснет, он попытался спихнуть его с края земли в морскую пучину, но стоило ему чуть подвинуть Господа, как земля в этом направлении многократно расширилась. Попытался подвинуть Господа в другую сторону – та же история.

Все кончилось тем, что завистливый черт то ли сам создал множество чертей, то ли подговорил восстать половину ангелов, но Господу надоела излишняя активность его помощника, и он послал архангела Михаила (или Илью-громовника) прогнать черта вместе с его последователями с небес на землю. Битва продолжалась сорок дней и сорок ночей, и падали пособники черта с неба светлыми огоньками, а оказавшись на земле, превращались в леших, водяных и прочую нечисть.

Потом на земле появились люди. У одних народов есть поверья, что они были сделаны из глины, камней и праха земного, у других – что из древесных чурок: мужчина из дубовой, женщина из ясеневой.

Мифы – это не только рассказ о законах природы. Это философия, гораздо более глубокая, чем мы можем представить, говоря о людях далекого прошлого. Речь идет о бинарности, то есть двоичности, – одном из основополагающих принципов мифологии, который заключается в единстве двух противоположных начал. Такими друзьями-врагами могли быть, например, Стрибог и Даждьбог: бог ветра (некоторые специалисты находят много общего между ним и Соловьем-разбойником, в котором видны черты демона бурной грозовой тучи) и бог тихого солнца, несущего тепло и свет.

В целом между божествами были поделены сферы влияния: светлые создания не пытались вторгнуться в загробный мир, а темные – отправиться на небеса. К сожалению, эта благостность не распространялась на подлунный мир, мир людей, ставший своеобразным фронтиром, где между небожителями и их антагонистами нередко случались стычки.

Сюжет одной из таких битв – между Громовержцем и Змеем – лег в основу теории основного мифа, предложенной в 60–70-х годах ХХ века советскими лингвистами В. Н. Топоровым и В. В. Ивановым. Изучив огромный массив информации, они пришли к выводу, что сюжет змееборства свойственен всей индоевропейской мифологии. У индийцев в ведах сражались повелитель небесного царства Индра и змееобразный демон хаоса Вритра, у греков – Зевс и Тифон, у скандинавов – Тор и Ёрмунганд, а первые мифы о битвах богов со змеями восходят вообще ко II–I тыс. до н. э. Это противостояние – символ двоичности мира: светлое – темное, день – ночь, огонь – вода, мужское – женское, правый – левый, земля – небо, порядок – хаос и так далее. Причем оно не статично: светлое может стать темным и наоборот. К этим двум началам нельзя подходить с этическими мерками добра и зла. Их двойственность – топливо, двигающее вперед мир, не дающее ему замереть в неподвижности или сорваться в хаос.

Неизвестный автор. Изображение антропоморфного греческого змея Тифона. Европейская гравюра. XVII в.

С Громовержцем в русской мифологии вопросов нет – это, конечно, Перун, с которым мы уже познакомились. Но что мы знаем о Змее?

Известный собиратель и исследователь русского фольклора А. Н. Афанасьев считал, что миф о борьбе Перуна и Змея зародился в процессе наблюдения первобытных людей за грозами. В их представлении дождевые облака – это небесные коровы, проливающие на землю свое живительное молоко. Змей пытается их похитить, и Перуну приходится вступить с ним в битву.

С точки зрения явлений природы все ясно: если гром и сверкавшие молнии были атрибутами Перуна, то клубящаяся черная грозовая туча, закрывавшая солнце, ассоциировалась у древних славян с огромным Змеем, который был настолько могуч, что однажды проглотил солнце, в результате чего на земле наступила тьма. Чтобы вызволить светило, Перуну пришлось сразиться с небесным гадом и в страшном поединке одолеть противника. В этом мифе, по мнению Афанасьева и его единомышленников, наши предки поэтично рассказали о солнечном затмении. Впоследствии образы бога и Змея трансформировались в былинные и сказочные образы богатыря и Змея Горыныча, а с развитием и распространением христианства Змею придали черты искусителя и приписали, например, способность посещать по ночам одиноких женщин.

…В другой раз Змей перегородил своим телом течение небесных вод, и Громовержцу снова пришлось вступить с ним в схватку. Таким образом, Змей каждый раз похищал что-то связанное с плодородием (Солнце, небесных коров – дождь – и даже жену Перуна, богиню Мокошь), ставя людей на грань выживания, а Громовержец возвращал украденное, не давая свершиться непоправимому[20]. Считается, что миф о битве Громовержца со Змеем, укравшим небесных коров, появился с развитием скотоводства.

Кроме невероятной мощи Змей мог извергать огонь, знал магию, разбирался в траволечении, был богат как Крез (в его сокровищнице хранилась даже живая вода) и лжив до мозга костей. Раскинув огромные крылья, он летал по небу «выше леса стоячего, ниже облака ходячего», рассыпая искры и выдыхая черный дым и пламя. Но особый страх вызывало его похожее на копье пылающее жало или, в другой версии, огненный язык.

Со временем отдельные стороны характера Змея стали настолько выпуклыми и самодостаточными, что зажили своей жизнью. Так, помимо примитивного хтонического чудовища, сражавшегося с богатырями, у лужичан (сербов) появился денежный змей, дарящий своим любимцам золото. Его «коллегу» белорусы прозвали домовым цмоком. Он тоже был готов одаривать хозяев дома деньгами в обмен на еду.

Змей не был бы таковым, если бы не обладал изрядной толикой коварства. Так, Огненный змей в разных вариантах легенд умел превращаться в прекрасного юношу, перед очарованием которого не могла устоять ни одна женщина или девица. Если это не срабатывало, то он принимал обличие мужа или жениха своей жертвы, часто умершего, и несчастная была уверена, что любит и голубит своего возлюбленного. При этом жертвы Змея быстро худели – то ли от тоски, то ли от переутомления – и либо понемногу сходили с ума, либо кончали жизнь самоубийством.

Змей – герой мифов почти всех народов, олицетворяющий собой мудрость и магию. В Мезоамерике он превратился в Пернатого змея Кетцалькоатля, в Китае – в мудрых разноцветных драконов. В Европе чаще всего выступал в виде гигантской крылатой рептилии, умеющей изрыгать огонь, основной функцией которой было отравлять жизнь представителям рода человеческого.

Чтобы задобрить Змея, который был к тому же повелителем вод, ему приносили в жертву коней, а до того – людей, которых топили в озерах и реках. Позже, когда нравы смягчились, стали топить соломенное чучело.

Ну а в русской традиции роль Змея – антагониста Перуна – играл Велес; о его возможном змеином облике уже говорилось выше.

Может быть, именно из-за неприязни Перуна и Велеса их идолы в Киеве были разведены по разным местам? В отличие от небесного Перуна, Велес тяготел к воде, и на холме у княжеских хором ему было бы некомфортно. Да и как тогда делить лидерство? Ведь по силе они почти равны. Сделаешь идола «княжеского» Перуна вровень с идолом «народного» Велеса – Громовержцу не понравится, сделаешь фигуру скотьего бога меньше, чем Громовержца, – как бы скот не передох. Пусть уж лучше стоят поближе к своим стихиям: один к небу, другой к воде. Всем будет спокойнее.

Теперь давайте посмотрим, насколько основной миф оказался живучим. Для этого пройдемся по сказкам и былинам, взглянем на развитие образа героя и его противника – или противников.

Если в мифах, разъяснявших древнему человеку явления природы, были закодированы явления космического масштаба – создание Неба и Земли, появление Океана и человечества, – то сказки в первую очередь содержат нравоучения, помогающие людям в обыденной жизни. Хотя, конечно, элементы мифа проникали и в сказку – и примеров этого впереди у нас будет предостаточно.

Иван Билибин. Иллюстрация к «Сказке о царе Салтане». 1905 г.

С приходом христианства надо было подстраиваться под новые реалии, и герои, решавшие задачи «прометеевского» масштаба, теперь прикинулись Иванушками-дурачками, спрятались в волшебных сказках, понятных крестьянам, редко выбиравшимся даже на ярмарку в соседний город. Миф стал отцом сказки, которая унаследовала от него веру в сверхъестественные силы, разумность природы, говорящих животных, оборотней и многое другое… В ней оживают обрызганные живой водой покойники, навевая мысли о живительной силе проливаемых на землю струй весеннего дождя. Странствия шаманов в мир духов и призраков превращаются в хождение в тридевятое царство и так далее. Кстати, что такое тотем? Это довольно многогранное понятие, но обычно под тотемом понимают какое-либо животное (а иногда даже растение, явление природы или предмет), которое считается родоначальником некоего народа, рода или племени. Проявления тотемизма до сих пор очень сильны, например, у некоторых представителей коренного населения Америки, где названия «племя Волка», «племя Ворона» или «племя Черепахи» вполне обыденны. Отношение к тотемам у разных народов различалось. Где-то считалось недопустимым наносить вред животному, которое является тотемом племени или рода; где-то, напротив, употребление тотема в пищу могло принести дивиденды в виде дополнительных сил или способностей. Популярность медведя как персонажа русских народных сказок заставляет предполагать, что это животное в древности было одним из славянских тотемов. Правда, судить о степени развития тотемизма у славян крайне сложно из-за нехватки источников. Иногда животное, с которым чаще всего изображается то или иное божество (или в которого оно умеет превращаться), тоже называют тотемным.

Герои сказок часто обращаются за помощью к силам природы – Солнцу, Месяцу и Ветру, – и те помогают советом, подсказывают, куда надо идти, чтобы найти разыскиваемого человека или предмет. Многочисленные сказочные истории о том, как тот или иной персонаж оборачивается то волком, то комариком, скорее всего, тоже наследие мифа.

Сказка говорит о важных вещах простым языком, рассказывая о том, «что такое хорошо и что такое плохо», на уровне, понятном даже детям. С некоторой натяжкой можно сказать, что сказка – это мифологический научпоп.

Миф – это иносказательное разъяснение непонятных человеку, но при этом вполне реальных природных процессов, представленных в виде могущественных богов. Позднее к ним добавились герои-полубоги и их приключения. Волшебная сказка – повествование, пропитанное магией, хотя у главного героя магические способности обычно отсутствуют. Если в мифах фигурируют могущественные боги и герои, то в волшебных сказках – в первую очередь люди, будь то Иван-царевич, Иван – крестьянский сын или ремесленник Никита Кожемяка, ухитрившийся появиться не только в сказках, но и в былинах.

Если миф рассказывает в первую очередь про законы мироздания, то сказка учит нас обращать внимание на важные вещи через жизненный опыт героев. Будут ваша семья, ваш род дружными – вытащите репку, сбежите из-под защиты родного дома – попадете, как Колобок, лисе на зубок. Доверитесь волку, как Красная Шапочка, – обретете массу проблем не только для себя, но и для ни в чем не повинной бабушки.

Сказки – и народные, и авторские – имеют много жанров: о животных, волшебные, бытовые… Оставим на время проделки Лисы Патрикеевны и попа с его работником Балдой. Наша цель – волшебная сказка, повествующая о чудесных приключениях героя, идет ли он охотиться на жар-птицу, стучится ли в избушку Бабы-яги или сражается с Чудом-юдом на Калиновом мосту. Ее действие происходит в чудесном волшебном мире, который живет по своим правилам, идущим поперек реальных законов мироздания. Животные разговаривают, герои умирают и возрождаются, персонажи летают по воздуху, а дети растут не по дням, а по часам.

Мир волшебной сказки четко поделен на свой, условно реальный мир, «некоторое царство, некоторое государство», с которого начинается путь героя, и чужой, «потусторонний», «тридевятое царство, тридесятое государство». Туда герой отправляется волею обстоятельств. Обычно под этим определением понимается потусторонний мир или иное опасное место, в котором, например, проживает и свирепствует некое чудовище. Попав туда, герой приобретает новые знания и умения, чтобы после возвращения в мир живых справиться с делом, на которое до этого у него не было сил.

Самый распространенный сюжет волшебной сказки – путешествие героя либо в поисках пропавшей возлюбленной, либо по приказу самодура-царя за каким-нибудь артефактом. В пути он сталкивается с представителями враждебного мира, будь то Кощей Бессмертный, Змей Горыныч или кто-то еще.

Для того чтобы узнать, где искать возлюбленную, герою приходится обратиться к Бабе-яге. Поупрямившись немного (иногда надо исполнить для нее какое-либо поручение), старуха указывает ему нужное направление. Трижды герой пытается похитить возлюбленную, но Кощей каждый раз настигает беглецов и отбирает ее. Иван отправляется ее разыскивать, по дороге спасая различных животных – впоследствии они станут его помощниками или даже спасут ему жизнь. Смерть Кощея находится в тайном месте, и только с помощью волшебных помощников (например, говорящих волка, сокола и щуки) Ивану удается добыть заветную иглу, в которой заключена смерть Кощея, убить супостата и спасти свою любимую.

Часто в сказках звучит мотив тройного повторения: герой совершает три путешествия по царскому приказу, трижды дерется с врагом и трижды использует волшебные артефакты, чтобы уйти от врага.

За редким исключением сказки счастливо заканчиваются свадьбой, о которой рассказчик вспоминает с удовольствием: «И я там был, мед-пиво пил, по усам текло, да в рот не попало».

Однако не все так ладно да складно в волшебном мире. Сказки, которые мы слышали в детстве, очень сильно смягчены. Изначально они были гораздо суровее. Неадаптированные версии сказок более жестоки и часто имеют эротический подтекст, не предназначенный для детских ушей. Кроме того, у многих народов – и у славянских в том числе – существовали ограничения на рассказывание сказок, связанные с временем года и суток. Например, в Японии всячески порицалось рассказывание сказок днем, когда все приличные люди работают в поле или по дому: время на сказки в этот час есть только у бездельников. В России самым подходящим для сказок временем были зимние Святки – период буйства нечистой силы. А все потому, что одной из главных тем, вокруг которых вращалось повествование, были представления о смерти. Вернее, о жизни и смерти – и о переходах между этими двумя мирами[24].

К числу самых популярных трудов по теории сказки относится работа известного русского фольклориста Владимира Яковлевича Проппа «Исторические корни волшебной сказки»[25].

В ней высказывается интересная теория: путь многих героев волшебных сказок имеет в своей основе древнюю тему инициации, то есть обряда посвящения юношества во взрослую жизнь, когда вчерашние мальчики должны были доказать, что стали настоящими охотниками и воинами и смогут принести пользу племени. Подобные обряды имели место в древности практически у всех народов мира. Для этого подростки проходили очень тяжелые испытания. Не сдавшие «экзамен» подчас умирали. Нравы в те времена были гораздо суровее нынешних: люди с примитивными орудиями труда должны были в поте лица обрабатывать скудные клочки земли, сражаться с соседями за собранный урожай, защищаться от хищников… Поэтому испытаниям, которые должны были выявить сильные и слабые места вчерашних детей, придавалось большое значение.

Что представляли собой обряды инициации? Везде были свои тонкости. Например, на разных континентах у племен, промышлявших охотой, мальчики, чтобы доказать, что они достойны называться мужчинами, должны были самостоятельно добыть опасного зверя. Где-то мальчиков просто заводили в чащу и оставляли на произвол судьбы в расчете, что те, кто готов ко взрослой жизни, смогут найти себе пропитание и построить временное жилище, чтобы через определенный срок вернуться в племя уже полноценным его членом и получить взрослое имя и разрешение взять жену. Для людей, привыкших делать все «всем миром» и полагаться на помощь рода, это было очень тяжелое задание. Но помимо такой, чисто практической, стороны в обрядах часто была еще одна – сакральная. За нее отвечали жрецы и прочие «связные» между людьми и сверхъестественными силами. Именно они произносили все необходимые словесные формулы и совершали действия, которые должны были окончательно завершить переход ребенка (вернее, уже не ребенка) из одного состояния в другое. Человек как бы умирал в одном состоянии и воскресал в другом – в данном случае в обличье взрослого воина. Например, у некоторых племен Африки, Азии и коренных народов Америки это отмечалось нанесением «художественных» шрамов или татуировок. Подобные процедуры часто совершались в специальных хижинах, куда в обычное время просто так было не войти: ведь в них происходило таинство перехода. Судя по всему, подобные обряды практиковались и у славян, но об их деталях мы можем только догадываться.

А теперь давайте подумаем: какое обличье приняли эти «хижины для инициации» в народных сказках? Вспомните, чья избушка стоит на опушке леса (вариант – в самой его середине), причем обязательно повернутая к пришельцу задней стенкой? Правильно, Бабы-яги! И обойти ее никак нельзя. Можно только потребовать: «Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом!» Возникает вопрос: что же мешает Ивану-царевичу обойти относительно небольшую постройку и войти в нее с другой стороны? А дело в том, что Баба-яга – не простая старушка, а страж потустороннего мира, и ее избушка – это контрольно-пропускной пункт на его границе.

То есть герой, заходя в жилище старухи, отправляется в царство мертвых. Не зря же он на все ее расспросы требует, чтобы она его в баньку сводила, накормила-напоила и спать уложила, то есть совершила действия, которые выполняются во время похорон, начиная с обмывания покойника и заканчивая едой-выпивкой на его поминках. В сказках, где фигурируют дети, Баба-яга часто пытается попавших в ее домик ребят посадить на лопату и засунуть в печь – то есть опять дело идет к смерти.

Вид у избушки соответствующий: она окружена тыном из человеческих костей с насаженными на них человеческими же или конскими черепами, из глаз которых по ночам бьет яркий свет. Вместо засовов на воротах человеческие руки, вместо замка – челюсти.

Про курьи ножки тоже не зря поминают сказочники: когда-то людей хоронили в так называемых домовинах – похожих на небольшие домики сооружениях, стоящих на столбах или высоких пеньках[26]. Вот вам и курьи ножки, которые отнюдь не куриные, а закопченные (окуренные), чтобы внутрь не лезли грызуны и насекомые! Что там Хеллоуин с его тыквами! И вот в такое жуткое место приводили вчерашних мальчишек, чтобы они, пройдя инициацию, вернулись в деревню полноправными членами племени.

После прохождения инициации новый член племени мог или вернуться в деревню к родителям, или на какое-то время уйти в так называемый мужской дом и вступить в братство – у разных народов бытовали разные правила. Такое решение поощрялось, поскольку сплачивало юных воинов, что было дополнительным преимуществом во время войны с соседями. И хотя все, что происходило в этом доме, было окружено тайной, девушки туда допускались и могли даже стать временными женами кого-то из «братьев». Было только одно условие: при уходе из «мужского» дома девушка тоже должна была пройти инициацию, чтобы стать «сестрой» его обитателям и сохранить в секрете все, что она там видела. Отзвуки подобной традиции сохранились, например, в «Сказке о мертвой царевне и семи богатырях» А. С. Пушкина, который был знатоком русского фольклора. О правилах инициации и обо всем, что с ними связано, в частности, пишет В. Я. Пропп в книге «Исторические корни волшебной сказки».

Девочки у многих народов тоже проходили инициацию, но, разумеется, не такую страшную – им было достаточно продемонстрировать свое умение вести домашнее хозяйство. Судя по всему, у славян дела обстояли именно так. Убедившись в готовности девиц к самостоятельной – вернее, замужней – жизни, матери дарили им веретена, прялки и кокошники. Затем начинался поиск подходящего мужа.

Отголоски обрядов инициации сохранились и в наше время, но они уже носят по большей части праздничный характер: последний звонок, принятие присяги, посвящение в студенты – вот самый очевидный их перечень в XXI веке. Особенно много ритуалов сохранилось в армии и в существующих доныне тайных обществах. А у некоторых народов – например, в коренных племенах Африки и Австралии – обряды инициации остались почти такими же, какими были тысячи лет назад…

Иван Билибин. Иллюстрация из книги «Сказки о трех чудесах царя и об Ивашке, сыне священника». 1911 г.

Евгений Соколов. Открытка из серии «Сказочные типы». Леший. 1917 г.

Раз сказка – наследница мифа, то и Перуну со Змеем в ней нашлось место. Теперь Громовержца кличут, например, Иваном-царевичем (в былинах его черты приобретали некоторые русские богатыри), а у Змея прибавилось прозвище Горыныч, говорящее в первую очередь о его умении извергать огонь, то есть гореть. Характерной особенностью Змея Горыныча служит наличие трех, шести, девяти или двенадцати голов, которые к тому же могут отрастать, если герой срубил какую-нибудь из них в бою.

Михаил Нестеров. Иллюстрация из книги «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях». 1889 г.

Витольд Пручковский. Канун Дня Святого Иоанна. 1875 г. Варшавский национальный музей

Живет Змей в пещере, расположенной за Калиновым мостом, перекинутым через зловонную реку Смородину, отделяющую мир живых от мира мертвых. Да, ее название произошло не от вкусных сладких ягод, а от слова «смердеть». А у Калинова моста не растет калина – он раскален добела, и пройти по нему могут только герои.

Когда Змей не сражается с героем, то летает по Руси в окружении грозовых туч и похищает юных дев, унося их в свои владения. Он неплохо себя чувствует и в небе, и на земле, и под землей, то есть в пещере, где у него хранятся несметные богатства, включая живую воду, молодильные яблочки и плененную царевну. Там же живет и его многочисленное отродье. Таким образом, он одновременно связан с огнем и с водой.

Дом Бабы Яги в парке Скансен, Швеция

Вечным противником Змея выступает Иван-царевич – идеал мужчины, рыцарь без страха и упрека: красивый, умный, смелый, сильный… В функциональном смысле он брат-близнец Ланселота или Арагорна. В некоторых сказках он умирает и воскресает – например, будучи убит злыми и жадными родственниками, а потом воскрешен живой водой. Эти сюжеты тоже могли перекочевать в сказки из древних мифов – вспомним Ярилу и Осириса.

В поисках возлюбленной или ценного артефакта, ради которого совершается путешествие, Ивану-царевичу приходится отправиться в потусторонний мир, то есть умереть, а затем, добившись своих целей, вырваться из лап смерти.

Но наш герой тоже не безгрешен: иногда в нем берет верх темная сторона, и Иван-царевич делает поступки, несовместимые с репутацией героя: то хвастается без меры, то совершает глупости, не слушая добрых советов. Так, в сказке «Иван-царевич и Серый Волк» он не может удержаться, чтобы не утащить вместе с жар-птицей и златогривым конем золотую клетку и уздечку, хотя Волк настоятельно просил этого не делать.

Приспособления для прядения и ткачества – своего рода атрибуты инициации девушки

Существует несколько сюжетов, связанных с противостоянием Змея Горыныча и его противника Ивана-царевича. Иногда Горыныч успешно использует свои способности к оборотничеству и обольщению красавиц, перешедшие к нему от мифического Змея вместе с остальными талантами: выше уже упоминался основной миф с развитием образа Змея. Чтобы разделаться с Иваном-царевичем, он, например, превращается в красивого юношу и влюбляет в себя сестру героя, которая по его наущению пытается извести брата.

В сказке «Иван-царевич, его сестра и Змей Горыныч» главный герой конфликтует аж с двумя змеями. Сказка, скорее всего, собрана из двух частей. Более того, в ней Иван-царевич встречается с двумя Бабами-ягами, что странно: обычно бывает одна, редко – три, но тем интереснее…

Иван Билибин. Змей Горыныч. Открытка издания «Общины св. Евгении». 1912 г.

Итак, жил-был царь, и были у него сын Иван да дочь. Прознали они, что в соседнем царстве вымер город, и Иван решил в нем поселиться. Не хотел царь отпускать сына, но тот все-таки ушел, а за ним и сестра увязалась.

Долго ли, коротко они шли, пока не набрели в чистом поле на избушку Бабы-яги. Приветила их старуха, пустила переночевать, а на следующий день перед уходом Ивана-царевича подарила ему синий путеводный клубочек, собаку и предупредила, что будут у него из-за сестры неприятности.

Пошли Иван-царевич с сестрой дальше и набрели еще на одну избушку Бабы-яги. Та тоже накормила их, напоила, спать уложила, а наутро подарила Ивану еще одну собаку да волшебное полотенце, которое – заверни угол – превращается в мост, и тоже предупредила гостя насчет его сестры. Но разве кто слушает наставников?

Дошли брат с сестрой до реки. Пригодилось тут Ивану-царевичу подаренное полотенце, перекинулось мостом через водный поток, и они перешли на другую сторону. А тут и до города рукой подать. Только Иван пошел на охоту с собаками, как прилетел Змей Горыныч. Ударился о землю и превратился в писаного красавца. Влюбилась в него сестра Ивана, и стали они думать, как Ивана-царевича извести. Прикинулась сестра больной и потребовала, чтобы брат принес ей волчьего молока, в надежде, что волчица его загрызет. Делать нечего – пошел Иван-царевич в лес, хотел волчицу убить, да пожалел. За это она не только молока ему дала, но и волчонка подарила. На следующий день сестрица уже медвежьего молока попросила, но и тут Иван-царевич вернулся с молоком и медвежонком. То же повторилось и на третий день, и принес Иван-царевич домой львенка.

Приуныла тут сестра, а Змей ее подначивает: отправь брата за мучной пылью на мельницу в тридевятое царство. Заперта она на двенадцать железных дверей, которые открываются только раз в год, да и то на очень короткий срок. Авось не успеет брат выскочить. Делать нечего: отправился Иван за мучной пылью со своей сворой. Все успел собрать и даже на улицу выскочить, а звери чуть задержались и оказались запертыми. Пришел Иван-царевич домой один, а Змею Горынычу только этого и надо – съесть его собирается. Но юноша схитрил: сказал, что перед смертью хочет помыться, и тянул время, пока его свора не прогрызла все двенадцать дверей и не примчалась спасать хозяина. Разорвали звери Змея Горыныча, а брат наказал сестру, посадив в каменный столб у дороги. Кинул ей охапку сена и поставил два чана: один с водой, другой порожний. Мол, когда съешь все сено, выпьешь всю воду, а другой чан заполнишь слезами, тогда, возможно, тебя прощу. Сказал – и пошел дальше.

Приходит он в город и узнает, что повадился двенадцатиглавый змей в тех краях людей пожирать: то с одной стороны города ему человека подай, то с другой. А нынче придется царю единственной дочерью пожертвовать. Иван-царевич такого стерпеть не смог и отправился спасать царевну. Начался меж ним и Змеем бой. Звери его поддержали: разорвали врага на мелкие клочки.

Вырезал Иван-царевич у змеиных голов языки, отпустил свору погулять, а сам положил голову на колени царевне да и заснул. А тут, как на грех, мимо водовоз проезжал. Узнал о случившемся и захотел воспользоваться плодами чужой победы: убил спящего Ивана-царевича, а царевну запугал, чтобы она подтвердила, будто это он победил двенадцатиглавого змея.

Прибежали звери с прогулки, глядь, а хозяин мертвый лежит и воронье над ним кружит. Поймал тогда лев вороненка и потребовал за его жизнь, чтобы ворон принес ему живой и мертвой воды. Тот вскоре вернулся с двумя полными склянками. Оживили звери Ивана-царевича и пошли вместе в город, а там народ гуляет: празднует свадьбу царевны с водовозом. Тут Иван-царевич рассказал, как было дело, и показал отрезанные змеиные языки. Царевна подтвердила его слова. Водовоза казнили, а Иван-царевич женился на царевне, простил раскаявшуюся сестру, и стали они вместе жить-поживать, добра наживать, лиха избегать…

Как видите, здесь явственно звучит тема основного мифа – битва Ивана-царевича со Змеем, причем Змей совмещает сразу два своих обличья: хтоническое чудовище и искуситель.

Неизвестный автор. Иллюстрация из книги «Сказка о Иване Царевиче и сером волке». 1902 г.

Ипостасью Ивана-царевича является Иван-дурак, который, на первый взгляд, не имеет с царским сыном ничего общего. Чаще всего это младший из трех братьев, имеющий к тому же низкий социальный статус: он сын простых старика и старухи, крестьянский сын или сын вдовы. Родня над ним потешается, бьет и даже пытается убить, но на поверку герой оказывается самым умным, сильным и порядочным. Искренность и доброта Ивана-дурака привлекают к нему преданных помощников, помогающих ему справиться со всеми бедами. Да и сам герой не промах, просто мыслит не в привычной нам парадигме: берет, например, вместо денег щенка или котенка, которые впоследствии спасают ему жизнь. В конце концов Иван-дурак обретает главный приз: становится писаным красавцем, женится на царевне и получает полцарства в придачу. В общем, доказывает, что он достоин звания Ивана-царевича. Глупость – это его маска, так же как маска дурака у скомороха, который под личиной глупости мог изрекать истину.

Могучий богатырь – еще один персонаж, близкий к Ивану-царевичу. Да, о богатырях обычно рассказывают не сказки, а былины, но и в сказочном антураже они тоже встречаются. Пример – Кирила (Никита) Кожемяка. В «Повести временных лет» упоминается юноша-кожемяка, поборовший печенежского богатыря. Он был так силен, что мог у пробегавшего мимо быка голой рукой вырвать из бока кусок кожи вместе с мясом.

Существует сказочный сюжет, рассказывающий о дочери киевского князя, украденной Змеем. Девушка была так хороша, что похититель в нее влюбился и признался, что никого на свете не боится, кроме некоего Кожемяки, который вымачивает в Днепре одновременно двенадцать бычьих кож. Княжна тут же послала отцу голубя с запиской, в которой просила найти богатыря. Посланцы от князя явились к Кожемяке в тот момент, когда тот мял двенадцать кож. От неожиданности он вздрогнул и все их разорвал. Рассердился Кожемяка на незваных гостей и отказался спасать княжну. Но князь пошел на хитрость: послал умолять его малых деток, и богатырь не смог им отказать. Долго дрались Кожемяка со Змеем. В конце концов Кирила убил Змея и освободил княжну. С той поры урочище, где жил богатырь, стало называться Кожемяками. Есть и другой вариант конца этой истории, по которому Кожемяка, победив супостата, впряг гада в соху и пропахал борозду от стольного Киев-града до Черного моря, где Змей издох – то ли утонув, то ли упившись воды. Так в народном творчестве обыгрались Змиевы валы – древние оборонительные сооружения по берегам притоков Днепра.

О невероятной силе богатыря из народа рассказывается в сказке «Иван – крестьянский сын и Чудо-юдо». История такова: в некотором царстве прошел слух, что появилось страшное Чудо-юдо, которое несет людям разорение и смерть. Сразиться с ним вызвались трое братьев-крестьян. По пути к речке Смородине заехали они в разоренную деревню, где в живых осталась одна старушка, которая рассказала им о бесчинствах, творимых Чудом-юдом, и указала путь, куда им направиться.

Добравшись до места, братья решили дежурить у Калинова моста через реку Смородину, чтобы не допустить Чудо-юдо на Русскую землю. Вот только старший и средний из них, уйдя в дозор, благополучно все проспали, и младшему, Ивану, пришлось вместо них убивать шестиглавого и девятиглавого змеев. На третью ночь собрался он на дежурство и попросил братьев не спать, а как только услышат свист, выпустить его коня и самим спешить на помощь.

Встретились Иван и двенадцатиглавый змей, стали биться. Не может Иван с чудовищем справиться; а его братья спят в избе и ничего не слышат. Пришлось Ивану бросить в избу сначала одну свою рукавицу, потом другую; в доме стекла повылетали, крыша развалилась, а братьям все нипочем. Только когда от удара богатырской шапки, брошенной Иваном, стены закачались, проснулись они и бросились на помощь. Убил Иван с помощью верного коня двенадцатиглавое чудовище, а его останки выбросил в Смородину.

Братья отправились сны досматривать, а Иван прокрался к терему Чудо-юда и стал подслушивать, о чем его домочадцы говорят. А змеихи месть замышляют: одна хочет на пути братьев напустить на них жару, а сама в колодец превратиться. Вторая – в яблоню, третья в мягкий ковер с подушками, мол, захотят братья ими воспользоваться – тут их смерть и настигнет. А мать чудовищ без затей грозится братьев догнать и сожрать. Но ничего у змеих не вышло, потому что подслушавший их разговор Иван порубил мечом колодец, яблоню и ковер, а старой змеихе братья в раскрытую пасть соли накидали, а потом в кузнице спрятались за двенадцатью железными дверями. Пока змеиха их языком пролизывала – устала, тут Иван – крестьянский сын выскочил из кузни, схватил ее да так ударил о землю, что она рассыпалась в прах. А Иван с братьями вернулись домой, стали жить-поживать да поле пахать.

В приведенном пересказе слышатся одновременно мотивы и волшебной сказки, и былинного эпоса. С одной стороны, здесь присутствуют волшебный помощник – конь, старушка, в которой угадывается Баба-яга, Чудо-юдо – брат Змея Горыныча и магия змеих, с другой – невероятной силы богатырь, отправившийся защищать Русскую землю от супостатов. Но о богатырях речь еще впереди…

Сказочный сюжет, как мы установили, – это, чаще всего странствие героя, в процессе которого тот превращается, метафорически выражаясь, из гусеницы в бабочку. Получив приказ, стараясь исправить совершенную им ошибку или потеряв любимого человека, он отправляется в путешествие, чтобы вернуться после множества приключений преображенным. В процессе прохождения препятствий герой учится различать добро и зло, приобретает новые качества. Как правило, вокруг него в волшебных сказках действуют несколько персонажей со своим набором положительных и отрицательных характеристик, которых ученые называют архетипами. Не углубляясь в дебри коллективного бессознательного (кому интересно – читайте Карла Юнга и Владимира Проппа), давайте познакомимся с действующими лицами сказок по их функциям.

Уже не раз упоминавшийся Владимир Пропп в своей работе «Морфология волшебной сказки» выделил семь встречающихся в ней архетипов.

Герой – главное действующее лицо, приключения которого двигают сюжет. Это Иван-царевич, Иван-дурак и так далее. В начале сказки он тихо живет-поживает в «некоем царстве», но происходит какое-то событие, спровоцированное Отправителем или Вредителем, и Герой вынужден покинуть привычный мирок. В начале пути он часто бывает доверчив, поддаваясь на хитрые уловки врага, но за время испытаний обзаводится верными спутниками и помощниками, благодаря которым побеждает Антагониста и получает заветный приз.

Герою противостоит Антагонист (Вредитель) типа Кощея Бессмертного или Змея Горыныча, который всеми силами пытается помешать ему достичь цели. Он умен, силен, лжив, изобретателен, хитер и часто не чужд магии. Создается ощущение, что у Героя в противоборстве с ним нет ни единого шанса на победу.

Обычно в сказке присутствует Отправитель, то есть человек, посылающий Героя в путешествие. Отправитель патриархален, сакрален, может быть достаточно суров, как Морской царь в сказке-былине «Садко», или заниматься семейными проблемами, женя сыновей («Царевна-лягушка»). Если же Царь ленится и теряет бразды правления, то это запускает цепь негативных событий, которую Герой исправляет на протяжении всей сказки. В одном из вышеприведенных примеров царь не смог удержать дома сына, Ивана-царевича, в другом – защитить родную дочь от происков мачехи. Чем закончилось такое недомыслие, вы видели сами.

Разумеется, Герой в конце пути должен получить приз. В волшебной сказке это обычно Царевна – пассивный персонаж, ради которого Герой совершает все подвиги. Причем Царевна часто попадает в неприятности по вине Героя, будь то Василиса, у которой Иван сжег лягушачью шкурку, или Марья Моревна, чей излишне любопытный супруг выпустил Кощея.

Умная и прекрасная Василиса Премудрая (Василиса Прекрасная, Марья Моревна и пр.) – идеальный образ самоотверженной русской красавицы, умной, доброй, верной мужу, на все руки мастерицы. Она и каравай испечет, и рубашку сошьет, и на пиру спляшет. Она – дар судьбы герою, но вначале он этого не понимает и, только потеряв, осознает всю тяжесть утраты.

Герою в его странствиях помогает Даритель. В других классификациях он может называться Наставником. В обязанности Дарителя входит поделиться с Иваном-царевичем жизненной мудростью, защитить и предостеречь от ошибок. Причем этот персонаж может быть как мужским, так и женским. Часто его функции исполняет Баба-яга, испытывающая героя и дающая ему путеводную нить в виде ценного артефакта (волшебный клубочек, богатырский конь и так далее). Баба-яга – это вообще очень интересный персонаж, единственный, кто может в разных сказках (обязательно в разных!) исполнять различные функции. Она может быть то наставником, то обманщиком, а то и главной злодейкой.

Иван Билибин. Иллюстрация из книги «Василиса Прекрасная». 1899 г.

Шестой участник сказки – Герой-помощник. В волшебных сказках им могут быть волшебные (зачарованные) существа, которые помогают герою. В эту категорию попадают все говорящие животные и другие персонажи, которые так или иначе испытывают героя или помогают ему: жар-птица, богатырский конь, Серый Волк, Сивка-Бурка и так далее. Часто они компенсируют Ивану отсутствие магических способностей: помогают справиться со Змеем, оживляют убитого героя с помощью живой воды, добывают иглу, в которой спрятана смерть Кощеева, и пр. Иногда они без особого успеха, как Волк в сказке «Иван-царевич и Серый Волк», выступают в качестве Наставника, давая предельно ясные указания:

– Слушай меня, Иван-царевич, запоминай: полезай через стену, не бойся – час удачный, все сторожа спят. Увидишь в тереме окошко, на окошке стоит золотая клетка, а в клетке сидит жар-птица. Ты птицу возьми, за пазуху положи, да смотри: клетки не трогай!

Как вы думаете, послушал Иван-царевич Волка или нет?

И наконец, последний участник – Ложный герой. Он отчасти повторяет судьбу Героя, очень ему завидует и пытается присвоить себе результаты его подвига, как водовоз в вышеприведенной сказке «Иван-царевич, его сестра и Змей Горыныч».

Иван Билибин. Иван-царевич и Жар-птица. 1899 г.

Это не единственная классификация персонажей, которые носят универсальный характер. Свой вариант предлагали Карл Юнг и многие другие ученые. Например, А. В. Чернышев, проанализировав 145 русских сказок, выделил следующие архетипы: Мать (Мачеха), Левша, Царь, Богатырь, Кощей, Золотая Рыбка, Солдат, Василиса Прекрасная, Черт, Дурак, Иван-царевич и Баба-яга.

Помимо злобного Змея Горыныча у Ивана-царевича есть и другие враги, причем достаточно серьезные, – ведь их свирепость и мощь должны подчеркнуть силу и отвагу бросившего им вызов героя. В разных сказках противниками героя выступают Баба-яга, Кощей Бессмертный и Чудо-юдо. Живут злодеи обычно в лесу или в горах. Эти места еще в языческие времена считались славянами местами обитания нечистой силы: лешего, водяного, русалок и других.

Образ Бабы-яги – привратницы потустороннего мира, ведьмы-волшебницы – прекрасно накладывается на архетип Мудрой Старухи (описан, в частности, К. Юнгом), передающей опыт следующим поколениям. В сказках она описывается старой и страшной, с костяной ногой и вросшим в потолок носом. Как и Змей Горыныч, она может летать: для этого у старухи есть волшебная ступа и помело, которым она заметает следы.

Живет Баба-яга в избушке на курьих ножках в компании черного кота. Чтобы попасть в ее дом, повернутый к пришельцу глухой стеной, надо произнести заклинание: «Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом!»

В помощниках Бабы-яги числятся гуси-лебеди и три всадника – белый, красный и черный: заря, день и ночь. Проезжая каждый день через ее дом, они символизируют смену времен суток и цикличность природы в целом. Гуси-лебеди появились у Яги тоже не просто так: у многих народов в языческий период считалось, что различные летающие существа – например, птицы или бабочки – переносят души в загробный мир. А то, что они украли Иванушку, вполне логично, если вспомнить, какой страшной в те времена была детская смертность.

Иван Билибин. Кощей Бессмертный. Иллюстрация к сказке «Марья Моревна». 1901 г.

Как уже было сказано, Баба-яга в разных сказках выполняет разные функции. В волшебных она чаще всего выступает в роли дарительницы и наставницы, хотя может и ремень из спины героя вырезать. В других, обычно бытовых, она – похитительница детей, которых пытается зажарить в печи («Гуси-лебеди»). В-третьих – воительница («Иван-царевич и Белый Полянин»). Специалисты, например Владимир Пропп, возводят образ Бабы-яги к духам – покровителям племени, к персонажам, отвечавшим за инициацию или за переход мертвых в загробный мир.

Яга – это не имя персонажа, как многие ошибочно думают. Это скорее прозвище или характеристика, происхождение которой истолковывают по-разному – и однозначно подтвержденной версии до сих пор нет. Исследователи иногда возводят это слово к древним корням, означающим «ужас» и «злость». Предполагается также, что термин «яга» как-то связан со змеями. В некоторых диалектах слова, схожие с «яга» или «ягая», до сих пор означают «хромая» – прослеживается прямая связь с «костяной ногой»[27].

Кощея Бессмертного в сказках обычно изображают тощим злобным стариком, но при этом великим воином и колдуном. Существует две версии о происхождении его имени. Одни специалисты считают, что оно произошло от слова «кость», то есть Кощей, по сути, – скелет. Другие полагают, будто оно ведет начало от слова «раб» («пленник»). Древнерусское слово «кощей», возможно, было заимствовано из тюркского «кощи» – «невольник», но в сказках, скорее всего, фигурирует первый вариант: Кощей явно связан со смертью и потусторонним миром.

Как и Баба-яга, Кощей связан со смертью: обрядовые песни – кощуны – в древности пелись на поминках по умершему. С Ягой у Кощея сложные отношения: она так и норовит дать герою какой-нибудь волшебный артефакт, с помощью которого тот сможет найти и одолеть ее «коллегу».

Живет Кощей на севере, в царстве, где царят мрак и холод. Его богато изукрашенный стеклянный дворец полон сокровищ, которые старый скряга оберегает как зеницу ока («над златом чахнет»). Возможно, на это представление об обители колдуна древних людей натолкнули северное сияние, которое они приняли за отсветы его дворца, или ледяные глыбы отступавшего ледника?

Кощей очень сильный чародей. Он ездит на говорящем коне и может превратить человека в кого-нибудь неприятного типа змеи. Как и Змей Горыныч, он умеет летать и падок до девичьей красоты. Но если Змей очаровывает красавиц, то Кощей просто тащит их к себе во дворец, превращая в случае сопротивления непокорных девиц в лягушек.

Иван Билибин. Заставка к сказке «Марья Моревна». 1900 г.

Невзирая на видимую старость, Кощей – сильный и к тому же бессмертный воин. У него множество слуг и большое войско. Но даже такая неуязвимость не спасла его от поражения, в результате которого он оказался висящим на двенадцати цепях в кладовке девы-богатырши Марьи Моревны (сказка «Марья Моревна»). Там бы он и коротал свой век, если бы воительница не вышла замуж за Ивана-царевича и спустя небольшое время не отправилась на войну, оставив мужа на хозяйстве: мол, делай что хочешь, только в чулан не заглядывай. Естественно, не успела осесть пыль, поднятая копытами ее коня, как Иван-царевич оказался в запретном месте, где обнаружил Кощея. Чародей испросил воды и, выпив три ведра, сбежал на волю, украв по дороге Марью Моревну. В отчаянии от содеянного Иван-царевич отправился на ее поиски, заглянув по дороге в гости к сестрам, вышедшим замуж за Сокола, Орла и Ворона.

Трижды пытался Иван-царевич увезти Марью Моревну, и трижды догонял их Кощей. Два раза он простил Ивана, а на третий изрубил на мелкие кусочки, сложил их в бочку и выбросил в море. Почувствовали зятья Ивана-царевича, что случилась беда. Прилетели, вытащили бочку на берег, сложили тело погибшего героя кусочек к кусочку и обрызгали сначала мертвой, а потом живой водой. Ожил Иван-царевич и снова собрался идти за женой, но зятья уговорили его не повторять ошибку и сперва найти приличного коня.

Разузнала у Кощея Марья Моревна, где тот добыл своего скакуна, и посоветовала мужу идти на поклон к Бабе-яге. Есть у нее табун лошадей, и если подрядиться пасти его три дня, не потеряв ни одной кобылы, то колдунья даст жеребенка. Во всяком случае, Кощей именно так и поступил. А чтобы перебраться через огненную реку, за которой живет Баба-яга, дала Марья Ивану платок Кощея, превращавшийся в мост, стоит им махнуть три раза. Побрел Иван-царевич к Бабе-яге. По дороге проголодался и захотел сначала съесть цыпленка заморской птицы, потом разорить улей с пчелами и, наконец, закусить львенком, но птица, пчелы и львица уговорили его этого не делать, потому что они ему еще пригодятся. И действительно, если бы не их помощь, не сумел бы Иван-царевич уследить за кобылицами. А чтобы получить обещанного коня, спрятался он на конюшне и, по совету пчелы, увел у Бабы-яги, пока та спала, паршивого жеребенка. Узнала про то старуха, погналась за вором, но не смогла перебраться через огненную реку и в ней сгорела. А Иван-царевич, откормив свое приобретение, явился за Марьей Моревной и повез ее домой. Снова настиг их Кощей, но богатырский конь размозжил ему копытом голову, а Иван-царевич добил супостата палицей, что удивительно, поскольку Кощей вроде как бессмертный.

Иван Билибин. Иллюстрация из книги «Марья Моревна». 1901 г.

Помимо этой сказки существует еще один вариант смерти Кощея – уже от собственной стрелы – в былине «Иван Годинович», посвященной сватовству племянника князя Владимира к дочери черниговского купца Настасье Дмитриевне. Героиня уже была просватана за Кощея Бессмертного, но, несмотря на это, Иван похищает девушку, а ее жених преследует беглецов. Кощей побеждает похитителя, но в последний момент погибает от собственной стрелы, отскочившей от дерева.

В остальных случаях Кощей действительно оказывается бессмертным, вернее, его смерть хорошо спрятана на волшебном острове Буяне. Там растет дуб, на котором висит сундук. В том сундуке – заяц, в зайце – утка, в утке – яйцо, в яйце – игла со смертью Кощеевой. Дуб тот не простой, а мировое древо, крона которого уходит в небо, ствол пребывает в нашем подлунном мире, а корни скрываются под землей. Откуда такие выводы? В иностранных источниках – арабских, византийских – есть упоминания о том, что славяне с особым почтением относились к дубу, считая его, видимо, деревом, посвященным Перуну. Часто эти деревья представляли собой нечто вроде капища (под ними свершались обряды и возносились просьбы к обитателям высшего мира). Подобные сведения заставляют некоторых исследователей предполагать, что и общая картина мира у славян могла быть завязана на гигантском древе, подобно скандинавскому ясеню Иггдрасилю. А разнообразные сказочные «дубы на острове Буяне» – прямое наследие этих мифов[28].

У Кощея много общего с Аидом (Плутоном) – повелителем царства мертвых, который похитил Персефону, и с тех пор дочь богини плодородия Деметры вынуждена проводить часть года с мужем в подземных чертогах, а часть (от посева до сбора урожая) – с матерью на земле. В русской сказке Марья Моревна тоже какое-то время находится с мужем на свободе, а затем Кощей возвращает ее в свое царство. Как и в мифе о Персефоне, здесь тоже звучит тема плодородия, поскольку конь Кощея утверждает, что, для того чтобы настигнуть беглецов, у них есть столько времени, что можно посеять зерно, собрать урожай и испечь хлеб или наварить пива.

С противниками Ивана-царевича все более-менее ясно, и нам осталось упомянуть о еще двух категориях врагов. Первая – уже упомянутые нами ложные герои, с которыми герой либо отправляется в путешествие, либо знакомится по дороге. Часто их роль исполняют старшие братья или предательница-сестра. Ситуация обычно складывается следующим образом: отец поручает трем братьям какое-то дело. Те отправляются его выполнять, разъезжаясь в разные стороны. Удача улыбается младшему из них, который получает приз. По дороге домой он встречается со старшими братьями-неудачниками, и те убивают его, чтобы забрать добычу (ценный предмет или красавицу-девицу). Но тут на помощь герою приходят герои-помощники и оживляют его с помощью мертвой и живой воды. Герой возвращается домой в тот момент, когда братья собираются воспользоваться призом (жениться на царевне и тому подобное), и восстанавливает справедливость.

Иногда в волшебных сказках фигурирует Обманщик – персонаж, готовый обдурить всех и каждого для достижения своих целей. В сказках о животных это Лиса, в бытовых – черт. В волшебных сказках им может оказаться Баба-яга, обещающая герою помощь в обмен на выполнение заведомо невыполнимых заданий в надежде на то, что тот не сможет с ними справиться и она его съест. Ярким примером Обманщика в современной волшебной сказке служит «великий и ужасный» Гудвин в книге «Волшебник Изумрудного города».

Поговорим о сказках про животных и о бытовых сказках. В них тоже есть свои герои и антагонисты, пусть и не такие могущественные, как Змей Горыныч. Но если в волшебной сказке многое решает сила, то в бытовых сказках и сказках о животных – ум, хитрость и предприимчивость.

Сказки о животных – часто первое, с чего начинается знакомство детей с народным фольклором. Малыши уже в детском саду узнают, куда катится Колобок и кто живет в теремке. Персонажи в произведениях этого жанра постоянно пытаются перехитрить друг друга. Этим они больше походят не на зверей, а на ряженых людей с определенным типом характера и поведения. Страсти между героями кипят нешуточные. Сказочные звери угрожают друг другу, прикидываются мертвыми, дают неверные советы, льстят и обманом выманивают жертву из безопасного убежища.

Главными персонажами сказок о животных стали лиса, волк, медведь, заяц и петух, причем, в отличие от волшебной сказки, здесь нельзя четко сказать, кто герой, а кто его противник, поскольку от сказки к сказке характеры персонажей могут резко меняться. Так, в сказке «Петух и жерновки» кочеток – герой, требующий от барина вернуть старику со старухой волшебные артефакты, а в сказке «Петушок» он же – доверчивый глупец, раз за разом попадающийся на одну и ту же лисью песенку. Так что в этом типе сказок нет раз и навсегда определившихся героев и врагов, тем не менее мы ненадолго задержимся на этой «великолепной пятерке».

В рейтинге сказочных хитрецов с большим отрывом лидирует Лиса Патрикеевна, отчество которой связано отнюдь не с римскими или византийскими патрициями. Человеком, подарившим лисе такой патроним, предположительно стал литовский князь Патрикей Наримунтович из рода Гедиминовичей, правивший в Новгороде в XIV веке. Новгородцы своего князя терпеть не могли, но у них никак не получалось от него избавиться. Для начала он перессорил всех новгородцев, да так, что в городе чуть не вспыхнула гражданская война. Во внешней политике Патрикей тоже творил что хотел, разругавшись с московскими князьями. В пику последним он покровительствовал речным разбойникам – ушкуйникам, и те нагло грабили торговые суда. В конце концов Патрикея удалось-таки выставить из города, после чего разжалованный интриган оказался… на службе у московских князей. Вот за эту изворотливость их с лисой и стали сравнивать друг с другом.

Часто жертвой лисы оказывается серый волк. По славянским поверьям, он был связан с нечистью, поскольку волчий образ принимали оборотни, а злые колдуны могли превратить в волков целые свадебные поезда – процессии из саней и повозок, везущих участников свадеб. Тем не менее в некоторых регионах считалось, что волки, наоборот, не жалуют чертей и целенаправленно на них охотятся (например, эту версию представлял в своих исследованиях А. Н. Афанасьев). В сказке волк часто предстает сильным, но доверчивым и глуповатым персонажем. Он постоянно хочет съесть лису, от которой натерпелся, но каждый раз попадается на ее хитрости.

Эрнест Лисснер. Иллюстрация к сказке о лисичке-сестричке и волке. 1900 г.

Привычное нам величание медведя Михайло Потапычем или Михайло Ивановичем Топтыгиным нигде в старинных сказках не встречается. В языческие времена его звали лесным воеводой и хозяином леса[29]. Наиболее известные сказки про этого персонажа – «Теремок», «Маша и медведь» и «Три медведя». Лесные жители относились к нему уважительно, но с опаской. В волшебных сказках Косолапый, как правило, настроен доброжелательно к главному герою. В сказках про животных он может быть добрым, хозяйственным и добродушным, но иногда в нем просыпается злость, и тогда спасайся кто может! В сказке «Яблоко» Косолапый – сама рассудительность, а в «Вершках и корешках» куда что девается – глупый и агрессивный. В этой сказке медведь требует под страхом смерти, чтобы посеявший репу мужик поделился с ним своим урожаем, и соглашается на вершки, о чем потом жалеет. На следующий год он снова является на ту же делянку, где мужик посеял рожь, и, наученный горьким опытом, требует себе корешки. В результате мужик собрал хороший урожай, а медведь остался ни с чем.

Во времена язычества медведь был очень популярным зверем, что неудивительно – ведь лесной воевода был тотемным животным самого Велеса! Медвежья лапа и орнаменты «медвежьи ушки» и «след медведя» считались одними из самых сильных мужских оберегов. За границей же бурый медведь и по сей день остается одним из наиболее популярных русских символов.

Сергей Ягужинский. Первая страница сказки «Мужик и медведь». 1912 г.

Сергей Соломко. Нежности. До 1928 г.

Заяц, он же Косой, часто выступает в роли зайчишки-трусишки, как в сказке «Заяц и лиса», где рыжая плутовка выгоняет его из дома, но в более молодых авторских сказках он может стать смелым («Заяц-хваста») и встать на защиту вороны, хотя ему до этого от нее досталась трепка.

Наконец, очередь дошла и до петуха с его вспыльчивой натурой, который мог быть непослушным шалопаем («Петушок – золотой гребешок»), смелым воином («Заюшкина избушка») или добрым помощником («Петушок – золотой гребешок и чудо-меленка»). У славян петух считался борцом с нечистой силой, поскольку его крик знаменовал наступление дня, но он же, ассоциируясь с огнем, мог принести и горе. По сей день существует выражение «пустить красного петуха», то есть что-то поджечь.

В отличие от сказок про животных, бытовые, как правило, лишены волшебной составляющей; они достаточно короткие, без повторов, то есть по форме приближаются к тому, что мы сейчас называем байками, – полными юмора короткими жизненными рассказами, напоминающими анекдот. Они с улыбкой описывают обычную жизнь простых людей. Но даже если в них появляется сверхъестественный элемент, он все равно является как бы частью будничной жизни. Это главное отличие бытовой сказки от волшебной.

Иллюстрация Фрэнка К. Пейса. The Russian story book, containing tales from the song-cycles of Kiev and Novgorod and other early sources. London: Macmillan. 1916 г.

Главные герои в бытовых сказках, как правило, добрые, честные, смелые, умелые, но бедные: солдат, старик, старуха, работник, муж, жена. Их антагонисты – богачи: барин, купец и поп, злые, жадные и глупые.

Бытовые сказки очень условно делятся на:

• социально-бытовые («Шемякин суд», «Солдат и царь в лесу»);

• сатирико-бытовые («Мужик и поп», «Как поп работницу нанимал»);

• волшебно-бытовые («Морозко», «Мужик и черт»).

Одним из самых колоритных персонажей в бытовых сказках (правда, уже относительно недавних), бесспорно, является отставной солдат, который и на все руки мастер, и за словом в карман не полезет. В сказке «Солдат и царь в лесу» он самого царя от разбойников спасает, в «Каше из топора» понемногу уговаривает жадную старуху дать ему продукты, из которых варит кашу, да еще и ее топор с собой забирает. Ну и, наконец, в сказке «Солдатская шинель» солдат продает ее барину за колоссальные по тем временам деньги – 25 рублей. Мол, в походе сладко спится на шинели, которую можно и под себя подстелить, и под голову подложить, да еще ей и накрыться. Приходит барин довольный домой, ложится на шинель, а накрыться нечем, да и жестко без перин и матрасов. С утра побежал он жаловаться командиру. Тот потребовал от солдата объяснений. Служивый показал, как завертывается в походе в шинель и тут же крепко засыпает. Полковой командир только посмеялся и заметил: «Кто поработает да устанет, тот и на камне спит, а кто ничего не делает, тот и на перине не уснет!»

Преподобный Нестор Летописец Российский. Ксилография из издания «Патерик или Отечник Печерский». Сцены жития преподобного Нестора Летописца. 1661 г. Типография Киево-Печерской лавры

Отдельный пласт русских бытовых сказок посвящен вредным женам. В одной из них, «Жена-доказчица», в дураках оказывается не только жена, но и глупый барин. Эту сказку трудно пересказывать – большую ее часть составляет разговор (так же как монолог в сказке «Как поп работницу нанимал»), полный живой речи. Можно представить, как смеялись в старину люди над этими байками, ставшими предками современных анекдотов!

Суть же истории такова: у одного мужика была болтливая жена. Что бы ни произошло – узнает что интересное или с мужем поссорится, – тут же, приукрасив, разболтает всей деревне, да еще и на господский двор сбегает. Мужика за ее кляузы не раз порол барин.

Раз пошел мужик в лес по дрова и нашел полный золота котел. Что делать? Вся округа знать будет, и барин тут же находку отберет. Думал-думал и надумал: снова зарыл котел и поспешил в город, чтобы купить щуку и зайца. Рыбу повесил на дерево, зверька посадил в «морду» – рыболовную ловушку, а сам пошел домой и рассказал жене о нежданно обретенном богатстве. Жена поклялась, что никому не скажет о находке, и они отправились в лес. По дороге, как и было задумано, мужик «обнаружил» щуку и зайца, к радости жены, которая пообещала их приготовить. А когда они возвращались, то, услышав блеяние овец, коровье мычание и волчий вой, мужик пояснил жене, что это барина черти дерут.

Иван Блинов. Иллюстрация к «Слову о полку Игореве, Игоря, сына Святославля, внука Ольгова». Москва: книгоиздательство И. Д. Сытина, 1912.

Иван Билибин. «Сказки Пушкина» (обложка). 1904 г.

Все получилось так, как и предполагал мужик: жена его разболтала всем об их богатстве, и к ним явился барин, чтобы забрать золото. Мужик только руками развел: первый раз слышу об этаком чуде. Жена разозлилась и начала пересказывать барину, как ходила с мужем за котлом. Щуку на дереве и зайца в ловушке для рыбы барин еще пережил, но, когда дошло до того, что его черти драли, осерчал и так толкнул жену мужика, что она упала и вскоре померла. А мужик женился на молоденькой, накупил товаров и начал торговать в городе…

Со времен появления первых сказок прошли сотни лет. Понемногу они «добрели», все больше обращаясь к детской аудитории. Но интерес к ним не проходит и у людей взрослых.

Великолепные сказки писал Александр Сергеевич Пушкин, их экранизировали известные режиссеры, среди которых первое место по праву занимает Александр Лукич Птушко, сделавший удивительные по красоте фильмы, на которых выросло не одно поколение зрителей. Вершиной творчества Птушко стала его последняя работа – экранизация пушкинской сказки «Руслан и Людмила» с масштабными батальными сценами, каскадерскими трюками и изумительными декорациями. Сказки, они ведь такие… бессмертные!

Еще один вид устного народного фольклора – былина, имеющая с волшебной сказкой много общего. В них обеих герои сражаются со злом, причем герои богатырских сказок и былин иногда бывают одни и те же, как Илья Муромец или Никита Кожемяка.

Неизвестный автор. Лубок «Сильный и храбрый богатырь Илья Муромец». 1868 г.

Тем не менее разница между волшебной сказкой и былиной есть – и довольно большая. Если девиз первой «Сказка – ложь, да в ней намек, добру молодцу урок», то второй – «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». В отличие от мира волшебной сказки, имеющего мало общего с реальностью, мир былин похож на настоящий, хотя и гиперболизированный.

Существует несколько версий происхождения былин: заимствование из других культур, художественное осмысление исторических событий, мимикрия мифа после принятия христианства на Руси. Исследователи (О. Ф. Миллер, А. Н. Афанасьев) чаще всего представляли такой путь рождения былины: она берет начало прежде всего в героическом мифе. О том, кто такие герои, – было сказано чуть выше. К сожалению, нам мало что известно о ранней мифологии славян, но можно предположить, что основные этапы развития мифа – в том числе и героического – были примерно такими же, как и в других культурах. Постепенно из мифов, посвященных героям, рождается героический эпос[30]: истории о героях выстраиваются в отдельную серию повествований-поэм. Причем отследить момент перерождения мифа в эпос достаточно сложно. Эпические поэмы в большинстве своем дошли до нас в виде компиляций древних преданий, не имеющих (за редким исключением) конкретного автора. Классический случай – германский эпос «Песнь о Нибелунгах»: в первую очередь это история героев, но в ткани повествования явно присутствуют отголоски гораздо более древних мифов. Более того, многие мифы древнего мира – не обязательно героические – удалось восстановить именно благодаря более поздним героическим эпосам!

Фрагмент эпоса «Песнь о Нибелунгах». Лист из рукописи «Das Nibelungenlied und die Klage». XIV в. Баварская государственная библиотека. Мюнхен, Германия

Чем героический эпос принципиально отличается от мифа? Миф в широком смысле и в его ранней форме, прежде всего, поэтически и наглядно разъясняет явления природы – от сотворения вселенной до появления человека, от процессов жизни и умирания до зарождения любовного чувства. Позднее добавляются новые, более разнообразные сюжеты. Эпос создается прежде всего как дань подвигам героев прошлого. Более того, в эпических произведениях часто перемешиваются мотивы древнего героического мифа и вполне реальные исторические события – как, например, в средневековом французском эпосе «Песнь о Роланде», повествующем о реальной битве VIII столетия. Роланд – один из полководцев при Карле Великом.

Примерно такими же, возможно, были пути создания русского эпоса, представленного в первую очередь былинами. Кстати, слово «былина» – относительно недавнее, до XIX столетия эти произведения обычно называли старинами. Русская былина содержит в себе и наследие древнего мифа (например, матерью богатыря Святогора называется мать сыра земля), и реальные исторические события (одним из прототипов былинного Владимира Красно Солнышко был Владимир Святой), и черты христианской культуры (богатыри защищают православную Русь и веру от супостатов). Нередкими были и заимствования из европейской литературной традиции – ведь большинство русских былин наиболее активно складывались и дополнялись уже в XIV–XV столетии, хотя основа их, конечно, гораздо более древняя и сложилась до принятия христианства. На протяжении столетий былины представляли собой устное творчество, записывать их начали довольно поздно.

Конечно, такая богатая культурная основа не могла не породить удивительных персонажей!

Былина, в отличие от волшебной сказки, наделила своих героев невероятной силой, какая и не снилась Ивану-царевичу, которому, чтобы справиться с врагом, нужны волшебные помощники. Богатыри обычно дерутся в одиночку, даже если им приходится иметь дело с целой армией. То есть если в сказке при личном мужестве героя «короля делает свита» и основную работу часто берут на себя волшебные помощники, то богатыри не нуждаются в чьей-либо поддержке. Стрелами они сшибают маковки церквей (если не в духе), их богатырская чарка вмещает полтора ведра, а уж если в поле выедут удаль молодецкую показать, то ничто их не удержит:

Колдовство былинным богатырям просто ни к чему, они и без него прекрасно справляются с врагами. А вот супостаты сплошь и рядом либо прибегают к колдовству, либо сами обладают какими-то магическими способностями. Так, ведьма Маринка превращает Добрыню в тура, а сама оборачивается сорокой, Тугарин Змеевич летает по воздуху на бумажных крыльях, а Соловей-разбойник свистит так, что люди замертво падают.

Страшно подумать, но мы едва не лишились этого пласта народного творчества, которое понемногу уходило в небытие и там бы, наверноe, и затерялось, если бы с подачи Кирши Данилова, мастера демидовских заводов, сказителя и собирателя народного творчества, русская интеллигенция не обнаружила вдруг, что существует множество потрясающих по красоте древних песен. Причем Данилов записал собранные им произведения в середине XVIII столетия, а известность они получили только после того, как были изданы, уже в XIX веке.

Ознакомившись сo сборником «Древние российские стихотворения», почитатели старины и русского фольклора бросились по деревням, забираясь в самые глухие места России, чтобы собрать и сохранить хотя бы скудные осколки того, что столетиями передавалось от одного рассказчика другому. Результатом их трудов стали сборник «Песни, собранные П. В. Киреевским» и десятки былин, услышанных П. Н. Рыбниковым в Карелии. За красоту и эпичность русских былин современники сравнивали их со скандинавскими Эддами.

Как и у сказок, у былин есть свои поджанры – социально-бытовые и героические (богатырские). Существует от сорока до пятидесяти трех сюжетов былин, большинство из которых рассказывают о поединке героя с чудовищем, битве с внешними врагами (татарами и литовцами) и сватовстве или борьбе за жену. Всего же былинных записей около полутора тысяч, то есть на каждый сюжет приходится много вариантов. Такой разброс объясняется тем, что былины запоминались на слух, и каждый рассказчик подгонял их под себя, сохраняя сюжет, темп, размерность и, по возможности, историко-бытовые и мифические элементы.

Для большей красоты былины исполнялись напевным речитативом и сопровождались игрой на гуслях. А чтобы повествование звучало плавно, исполнители заполняли размерные лакуны словечками и междометиями типа «ой, люли-ладо», «гой еси» и так далее, повторяли слова и целые фрагменты былины и ставили ударения в нетипичных для современного слушателя местах: «шатры белыʹ», «под восточной стóроной»[32].

Специалисты делят героев былин на старших и младших. Старшие – «промежуточное звено» между мифом и былиной. Эти богатыри обладают сверхъестественной силой и обычно владеют оборотничеством – ниже будут рассмотрены примеры. Младшие – обычные люди, обладающие огромной, но не стихийной силой. Как правило, они живут во времена былинного князя Владимира или около того времени. Большая часть их приключений описана в киевском и новгородском циклах былин. Надо сказать, что время в былине – штука довольно условная: в одном и том же сюжете могут присутствовать и князь Владимир Красно Солнышко (самый очевидный прототип которого жил в Х столетии), и захватчики-татары, первые серьезные столкновения с которыми состоялись в XIII веке. Что же касается циклов, то к киевскому принято относить былины, события которых происходят в Киеве или вокруг него. Это большая часть былин об Илье Муромце, Добрыне Никитиче, Алеше Поповиче. Собственно, былины могли складываться в других регионах – поэтому вполне обыденна ситуация, когда, например, былины киевского цикла издаются в сборнике с названием наподобие «Былины Севера». Былины новгородского цикла, соответственно, повествуют в первую очередь о героях-новгородцах.

Трудно сказать, когда появились былины и которая из них была первой. Можно лишь условно поделить их на несколько категорий – более ранние, более поздние и так далее. Так же как и самих богатырей делят на старших и младших, но в этом случае много спорных моментов. Как уже было сказано, к богатырям «старой школы» принадлежат персонажи, облик, поведение и «профессия» которых связаны со стихиями и природными явлениями. А вот кого конкретно отнести в ту или иную категорию – мнения разнятся. Практически все согласны, что к старшим богатырям следует отнести Святогора, сына сырой земли, гиганта, который смотрит сверху вниз даже на самые высокие деревья и скалы. Вероятнее всего, в образе Святогора преломился образ кого-то из дохристианских богов. И не только в его образе – часть исследователей полагает, что едва ли не весь былинный цикл представляет собой измененные и христианизированные древние мифы. К числу старших богатырей также обычно относят Микулу Селяниновича: в этом случае он выступает не просто как пахарь, а как олицетворение самой земли и ее плодородной силы. Старшим называют и Вольгу (Волхва) – на древность его образа намекает способность принимать звериный облик. Часть исследователей видит древние прототипы и в образе Дуная… Но единой «утвержденной классификации» богатырей не существует, да и вряд ли она вообще возможна.

Святогор – великан, которого едва выдерживает земля русская.

Живет он в Святых горах, где преимущественно спит, поскольку не знает, что со своей силой поделать. Он так велик, что упирается головой в «облако ходячее», а когда едет на богатырском коне по матери сырой земле, то та, бедная, содрогается, леса шумят-колышутся, а вода выходит из берегов. В былинах содержатся упоминания о том, что Святогор был рожден от «слепого отца», что тоже намекает на его происхождение от природных, мифологических сил: слепота отца может говорить о том, что он был кем-то из подземных божеств. На хтоническую природу богатыря указывает и тот факт, что живет он в горах, соседствуя со Змеем Горынычем. О его деяниях существует несколько былин. Две из них – о находке Святогором сумы Миколы Селяниновича и его смерти – наиболее древние, остальные созданы в позднейшее время.

Андрей Рябушкин. Святогор. Иллюстрация к книге «Русские былинные богатыри». 1895 г.

В первой Святогор, повстречав Микулу Селяниновича («Святогор и тяга земная»), несущего «сумочку» с земной тягой, пытается ее безуспешно поднять, но в первый раз у него не хватает сил, и богатырь только по колено уходит в землю.

В другой раз Святогор по пути от Русской земли к Араратским горам притомился и заснул, сидя в седле. Тут ему повстречался Илья Муромец («Илья Муромец и Святогор»). Попытался Илья разбудить Святогора, но ничего не вышло. А когда ему это наконец удалось, то Святогор, решив, что ему докучает муха, сунул Муромца вместе с конем себе в карман. Правда, через три дня он Илью из кармана все-таки достал и даже предложил померяться силой, но сообразительный Илья Муромец вежливо эту идею отклонил и предложил побрататься. Святогор на это согласился, и поехали богатыри дальше уже вместе. Добрались они до горы Елеонской и увидели дубовый гроб. Захотелось им тут узнать, кого же он ждет. Для Ильи он оказался велик, а вот для Святогора – в самый раз. Стоило великану в него лечь, как крышка гроба захлопнулась. Попытался Илья вострой сабелькой ее разбить, но на месте ударов стали появляться дополнительные железные обручи, которые еще сильнее прижимали крышку гроба. Понял Святогор, что смерть его пришла. Предложил он тогда Илье забрать себе его коня богатырского, а перед тем как предать гроб земле, наклониться над ним, чтобы Святогор смог передать ему свою силу. Но Илья отказался от обоих подарков под предлогом того, что ему уже служит верный конь Бурушка косматенький, да и сил ему лишних не надо – своих достаточно. Похоронил он Святогора и отправился в стольный Киев к ласковому князю Владимиру.

В отличие от горы – Святогора, у Микулы Селяниновича отношения с матерью сырой землей складываются прекрасно. Да и как земле не любить крестьянина-пахаря, всю жизнь на ней проработавшего? Поэтому и сумочку с тягой земной он носит шутя, да и поле пашет так, что никто за ним не угонится. Это тот редкий случай среди богатырей, когда мы знаем о семье Микулы Селяниновича, у которого есть две дочери, богатырки-поленицы (поляницы) – Василиса Микулишна, жена Ставра Годиновича, и Настасья Микулишна, жена Добрыни Никитича.

Помимо былины о Святогоре, богатырь – «воплощение крестьянства» является еще героем былины «Вольга и Микула Селянинович», а также ассоциируется с Николаем Чудотворцем.

Перед тем как познакомить вас с этой былиной, следует рассказать и о втором участнике сказания – Вольге Святославиче (он же Волхв Всеславич, или Волх Всеславьевич), племяннике князя Владимира, предводителе княжеской дружины. В родителях у него числился змей, на которого его матушка, княжна Марфа, наступила, гуляя по саду. Появление Вольги (Волхва) на свет ознаменовалось страшным раскатом грома и землетрясением, докатившимся из Киева аж до Индии. Как и его «коллеги», олицетворяющие горы и землю, Вольга тоже непрост и обладает магическими способностями: понимает язык зверей и птиц, умеет сам оборачиваться в разных животных (ясна сокола, серого волка и гнедого тура) и превращает свою дружину на время штурма городской стены в муравьев. В пятнадцать лет Вольга совершает свой первый подвиг, отправившись во главе дружины в поход на «Индейское» царство, решившее напасть на его родной город. Захватив столицу царства, киевлянин убивает тамошнего царя, женится на его вдове и сам садится на трон.

Возможно, некоторые черты Микулы перешли к Николаю Чудотворцу. (Икона св. Николая из монастыря св. Екатерины, Синай. XIII в.)

Таким образом, через гремящий гром Вольга-Волхв оказался связанным с Перуном, а через отца-змея и оборотничество – с Велесом. Так вечные противники примирились в его образе. Но только в его, потому что, как мы увидим далее, всякие змееподобные твари на Русь являлись не раз и битва героев основного мифа продолжалась с неменьшим ожесточением.

О Вольге ходили невероятные легенды. Якобы он умел превращаться «в лютого зверя крокодила». Вот что о нем поведало «Сказание о Словене и Русе и городе Словенске» (XVII век): «Болший сын оного князя Словена – Волхов бесоугодный и чародей, лют в людех тогда бысть и бесовскими ухищрениями и мечты (ритуальные действия) творя и преобразуяся во образ лютого зверя коркодела и залегаша в той реце Волхове водный путь». Конец Вольги-Волхва, согласно этому произведению, был печален: его удавили в реке, после чего труп князя магическим образом поплыл вверх по течению и был выброшен на берег у перынского священного городка, где находилось капище Перуна. Народ новгородский был опечален его смертью и устроил по нему «великую тризну поганскую», насыпав над погибшим князем высокий холм. Здесь, конечно, уже нашли свое воплощение христианские моральные установки, согласно которым разнообразное языческое наследие в былинах (даже если их герои не были отрицательными персонажами) всячески порицалось. Есть предположение, что прообразом Вольги-Волхва были либо князь Всеслав Брячиславич Полоцкий, либо вещий Олег, но специалисты относятся к этим версиям скептически. Разумеется, служителям церкви такой персонаж, как Волхв, не мог нравиться ни при каком раскладе.

В былине «Вольга и Микула», отправившись собирать дань во главе дружины, Вольга заметил в чистом поле человека, который, насвистывая, пахал землю. Поехала к нему дружина, да вот незадача – догнать никак не может. Только на третий день смогла она поравняться с красавцем-землепашцем:

Завязался у Вольги с пахарем разговор. Поведал княжич, что едет за данью в подаренные ему дядей, князем Владимиром, три городка. Микула Селянинович (а это был он) предостерег путешественника. Мол, люди там живут лихие (то есть разбойники), самому с ними недавно пришлось столкнуться. Потопят они тебя, князюшка, в реке Смородине.

Вольга уговорил пахаря поехать с ним в товарищах. Микула согласился, выпряг лошадку, но на полдороге вспомнил, что не закинул сошку за ракитов куст, чтобы не украли в его отсутствие. Послал Вольга пятерых могучих молодцов разобраться с сошкой, потом еще десятерых, а затем и всю дружину:

Однако сошка только вертелась на одном месте, но из земли не выдергивалась, пока к ней не вернулся сам пахарь. Играючи вытащил он ее из земли одной рукой, отряхнул от камешков и закинул за тот самый куст. Поскакали они дальше, только вот лошадку крестьянскую княжеская дружина, посаженная на «темно-кариих жеребчиков нелегченных», догнать не может. Захотел князь купить себе кобылу крестьянскую, но отказался Микула Селянинович продать ее даже за большие деньги…

У нас со школьной скамьи сложилось впечатление, что богатыри все время сражаются, но нет, они живут обычной жизнью: ссорятся, мирятся, влюбляются, женятся, изменяют женам…

Одной из самых трагичных историй, связанных с богатырями (кроме, конечно, убийства Ильей Муромцем собственного сына), служит рассказ о Дунае Ивановиче. Из 53 былинных сюжетов три посвящены Дунаю. В них рассказывается о поединке Дуная с Добрыней («Бой Добрыни с Дунаем»), их совместной поездке к литовскому королю для сватовства его дочери за князя Владимира и, наконец, трагической гибели героя и его жены Настасьи Королевишны.

Андрей Рябушкин. Микула Селянинович. Иллюстрация к книге «Русские былинные богатыри». 1895 г.

А началось все с того, что Добрыне стало скучно и он решил поискать себе противника. Выехал в поле и обнаружил там пустой шатер, крытый рытым бархатом, в котором стояли бочка зелена вина с позолоченной чарочкой на полтора ведра и тесовая кровать с пуховой периной. А на шатре висело предупреждение:

Разве ж такое мог стерпеть богатырь? Слез он с коня, зашел в шатер, выпил три чарки вина, после чего устроил погром:

Так что когда вернулся к своему шатру Дунай, то застал на месте бивуака полный разор и храпящего на его кровати незваного гостя. В общем, нашел себе Добрыня равного по силе противника. Сошлись они сначала с дубинками, потом с саблями, потом за копья взялись и, наконец, встретились в рукопашной. Что бы там дальше было бы – неизвестно, поскольку появился Илья Муромец и повез обоих в Киев на княжеский суд. Владимир выслушал обе стороны, после чего вынес решение: Дунай сам виноват, потому как разместил на шатре угрожающие надписи.

Так что, мало того что Дунай лишился имущества, его еще и в яму посадили. Но долго сидеть ему в темноте и холоде на голодном пайке не пришлось, потому что князь Владимир надумал жениться. Свободных невест поблизости не оказалось, и на пиру Добрыня предложил князю спросить совета у Дуная, поскольку тот много поездил по свету и, может быть, знает подходящую красавицу. Дуная вытащили из ямы, отряхнули и привели к Владимиру. В ответ на княжеские жалобы об одиночестве он ответил, что у литовского короля Данилы Манойловича есть две дочери. Старшая – поленица Настасья – князю не подходит (богатырши были дамами крутого нрава), а вот младшая, Апракса, – идеальный вариант, и он готов поехать сватом, если ему в товарищи дадут Добрыню Никитича и Илью Муромца.

Отправились богатыри в Литовское королевство и, согласно приказу забрать Апраксу добром или как получится, увели девушку, невзирая на то, что король своего одобрения не дал. По дороге в Киев пересеклись они с поленицей-богатыршей. Дунай передал Апраксу своим спутникам с наказом довести ее до Киева, а сам отправился в погоню за девушкой. Схлестнулись они в бою, из которого Дунай вышел победителем и собрался уже зарезать супротивницу кинжалом, как выяснилось, что это его бывшая возлюбленная Настасья Королевишна. Из-за этой любви ее отец чуть не казнил Дуная, но Настасья выкупила его у палачей, и богатырю пришлось бежать из страны. Увидел парень девушку, и снова вспыхнули былые чувства. Позвал Дунай Настасью с собой в Киев.

Состоялись в стольном граде сразу две свадьбы: князя Владимира с Апраксой и Дуная с Настасьей. Да только закончились они печально. На пиру поспорили Настасья с Дунаем, кто из них лучше стреляет из лука, и пошли соревноваться. Настасья три раза попала стрелой в кольцо, что было на голове Дуная, а тот промахнулся и убил молодую жену. Да на беду выяснилось, что была она беременна сыном – писаным красавцем. Не смог Дунай перенести такой удар и бросился то ли на саблю, то ли на копье. Из его крови образовалась река, которую в одной из версий называют Дунаем, в другой почему-то Доном, а из крови Настасьи – Непра-река, то есть Днепр.

Помимо давно ставших нам родными Ильи Муромца, Добрыни Никитича, Алеши Поповича (чьей популярности немало способствовала хрестоматийная картина Васнецова «Богатыри») и некоторых менее известных былинных воинов, в отечественном фольклоре немало других, столь же интересных образов.

Помимо воспетой Васнецовым знаменитой тройки, существует еще одна – возможно, непосредственно с ней связанная. Это богатыри Горыня, Дубыня и Усыня. Правда, действуют они не в былинах, а прежде всего в сказках, и отношение к ним у исследователей неоднозначное: кто-то утверждает, что эти образы родились поздно и не имеют никакого отношения к былинному эпосу, кто-то, напротив, считает, что они едва ли не древнее Ильи, Добрыни и Алеши и послужили их непосредственными прототипами. История этих образов подробно рассматривается, например, в упоминавшемся выше «Мифологическом словаре».

Горыня, которого в сказках называют также Вернигора, Горокат и даже Горыныч, описывается как великан, который может одним мизинцем свернуть гору. Дубыня – он же Вертодуб, Дубник, Дубынеч – заведует деревьями: молодые дубы он «подтягивает», помогая им расти, а старые «в землю пихает». Усыня (Усынеч, Усыныч) способен повелевать стихией воды. А роста он такого, что может лечь в воды реки, а по его усам с одного берега на другой будут переправляться всадники. Эти образы встречаются не только в русских, но и в польских, чешских, словацких сказках.

В северно-русских былинах есть любопытный образ богатыря Михайлы Потока (Потыка). Подобно многим своим «коллегам», он выступает как змееборец, что позволяет предположить в нем наследие какого-то древнего мифологического персонажа. А его возлюбленная – Авдотья Лебедь Белая или Авдотья Лиховидовна – обладает способностью превращаться в птицу и обращать в камень неугодных. Интересно, что в этом случае лебедь, который во многих культурах является олицетворением любви и красоты, выступает в качестве одного из обличий явной злодейки: Авдотья опаивает Потока зельем и превращает его в камень, а сама сбегает с Кощеем: и это при том, что незадолго до того Поток добровольно сошел со своей женой в могилу и воскресил ее при помощи змеевой крови. Такой закрученный сюжет не снился, пожалуй, ни одному создателю современного фантастического блокбастера. Кстати, мотив о схождении героя в могилу (загробное царство, подземелье и так далее) и последующем возвращении – тоже отголосок древнейших мифологических представлений, которые имели место не только у славян. Достаточно вспомнить египетского Осириса, греческий миф об Орфее и Эвридике и тому подобное.

В старинных русских сказках можно встретить богатыря Еруслана Лазаревича. Сюжеты о нем были записаны в XVII–XVIII столетиях и изданы для широкой публики чуть позднее. К тому же образы Еруслана были популярны в русском лубке. А вот происхождение этого персонажа заслуживает особого внимания: скорее всего, одним из его прототипов стал герой персидского эпоса «Шахнаме» – Рустам. Благодаря тюркским пересказам герой стал Арсланом, или Русланом, а затем трансформировался в Еруслана. Конечно, к славянской мифологии и к классической былине, складывавшейся с древних времен, он имеет отдаленное отношение, но это удачная иллюстрация того, как иноземные источники преломлялись в отечественной фольклорной фантазии. Еруслан Лазаревич борется с чудовищами, братается с русскими воинами, женится на царевне – одним словом, ведет насыщенную героическую жизнь. На некоторые истории о Еруслане оказали явное влияние былины об Илье Муромце и других известных героях.

Неизвестный автор. Лубок «Богатырь Усыня». 1880-е гг.

Иван Билибин. Михайло Потык и Авдотья Лебедь Белая. 1902 г.

Если британцы гордятся своим циклом легенд о подвигах рыцарей, собиравшихся за круглым столом короля Артура, то у нас есть свой цикл былин о богатырях князя Владимира, собиравшихся за его пиршественным столом. По насыщенности приключениями он ни в чем не уступает британскому. Если в ранних легендах Владимир почти идеальный правитель, то со временем он все больше начинает досаждать своим бравым дружинникам: то подвергнет опале Илью Муромца, то ни за что посадит в глубокую яму Дуная, то бросит в погреб Сухмана Одихмантьевича за то, что тот не привез ему лебедь белую. А то, что богатырь вернулся в Киев весь израненный, поскольку вместо охоты сражался с полчищем врагов, – так это он лжет, окаянный. И только после того, как Добрыня съездил проверить, правду ли говорит Сухман Одихмантьевич, князь изволил сменить гнев на милость и даже решил наградить героя. Но тот сорвал листочки, которыми наскоро залепил свои раны, – перевязать раненого в княжеском тереме не догадались – и истек кровью.

Но это потом, а пока собирается дружина за княжеским столом, пьет, гуляет, хвастается своими подвигами и за компанию решает насущные задачи. Стол, правда, у князя не круглый, и богатыри внимательно следят, чтобы их не посадили от князя дальше, чем положено, а то оскорбятся и начнут буянить. Илью Муромца один раз обидели, так он стрелами калеными маковки всех церквей в городе посшибал и разрешил голи кабацкой ободрать с них золото на опохмелку…

Раз мы вспомнили про Илью Муромца, то с него и начнем рассказ о княжеской дружине. Попал он на службу к князю далеко не в юном возрасте – ему тогда было около тридцати пяти лет, но был он крепок и силен. Недаром его в былинах величают (да он и сам себя так называет) старым казаком, хотя в данном контексте слово «старый» надо понимать как «заслуженный». Казак же, скорее всего, потому, что он часто ездил дозором во фронтир – Дикое поле, с которым граничило Киевское княжество и откуда постоянно нападали на славян то хазары, то татары. Налетят, пожгут селения, поубивают мужчин и стариков, а женщин и детей угонят в полон. Чтобы справиться с этим несчастьем, со временем вдоль границ стали возводиться засеки с крепостицами, из которых постоянно отправлялись нести дозор разведчики.

Виктор Васнецов. Фреска «Крещение князя Владимира». Конец 1880-х гг. Владимирский собор, Киев, Украина

Образ крестьянского сына Ильи Муромца (Ильи Муровича) наиболее полно проработан сказителями былин. Он богатырский идеал, хотя бывает резок и обидчив. Про его жизнь известно очень многое. Родился Илья в селе Карачарове вблизи Мурома, где тридцать лет и три года пролежал на печи, не владея ногами, пока загадочные «калики перехожие» не напоили его квасом / ключевой водой / питьицом медвяным, за которым он сам же и сходил. После этого Илья выздоровел, стал богатырем и, получив благословение родителей, отправился совершать подвиги.

Андрей Рябушкин. Владимир Красное Солнышко и его жена Апраксия Королевична. Иллюстрация к книге «Русские былинные богатыри». 1895 г.

Тут возникает вопрос, который любители былин обходят стороной. С чего это родители так легко отпустили единственного сына? Они уже в возрасте. Пахать-сеять скоро не будет сил, а тут сынок появился силушки немереной. По-хорошему, они должны были обрадоваться, вручить ему соху и отбыть домой пить тот самый квас, а они: поезжай, Илюша, на все четыре стороны, авось добрые люди нам помереть не дадут. Читаем былину:

И. С. Панова. «Морозко». Русские народные сказки в изложении П. Полевого. Издание 1874 г.

С чего бы родители «испужалися»? Возможно, строительство незапланированной плотины произвело на них сильное впечатление. Видимо, им стало понятно, что такая сила требует какого-то более значимого применения, нежели крестьянская работа. Так что дали они Илье благословление. Тут и богатырский конь случайно подвернулся, и отправился Илья в столицу.

Первым подвигом Муромца стало освобождение им Чернигова от осаждавших город татарских полчищ, но он ушел в тень на фоне битвы богатыря с Соловьем-разбойником, хотя этот бой был эпичным.

Зато про последовавший за этим бой с Соловьем-разбойником, сидевшим у дороги на двенадцати дубах, рассказывается в деталях.

Иван Билибин. Царь Салтан и Бабариха. 1929 г. Частная коллекция

Иван Билибин. Соловей-разбойник и Илья Муромец. 1-я пол. ХХ в.

Хотел Соловей посвистом молодецким остановить богатыря, но тот ранил его в глаз каленой стрелой, пристегнул к стремечку булатному и, невзирая на попытки соловьиной родни выкупить супостата, повез разбойника в Киев.

Не поверил князь, что неизвестный ему богатырь справился с Соловьем-разбойником, пожелал доказательств. Соловей потребовал себе чарочку зелена вина в полтора ведра, а потом свистнул так, что Владимир едва выжил, закутав голову в кунью шубу. Отвез Илья пленника за город и отрубил ему голову, а затем вернулся в Киев, чтобы примкнуть к княжеской дружине.

Вскоре Илья научился контролировать свою силушку и даже маскировать ее, если надо: наряжался убогим странником так, что противник до поры до времени не догадывался, с кем имеет дело. Об этом рассказывается в былине «Илья Мурович и чудище».

Захватило Царьград огромное страшное чудище семи аршин росту (без малого пять метров), заковало-связало тамошнего царя Костянтина Атаульевича, а жену его Опраксею взяло в плен. Отправился Илья наводить у соседей порядок:

Перемахнул Илья Муромец через забор и помчался в Царьград без отдыха. Встретил по дороге «калику безымянную». Решил Илья пойти на хитрость: обменялся с каликой платьем, чтобы не признали в нем богатыря, и в таком виде, опираясь на клюку, явился в Царьград. Зашел Илья во дворец, нашел Чудище. Тот начал расспрашивать калику о том, что тот видел. Тут Илья ударил его своей шапкой, и слетела голова захватчика с плеч. Набросились на Илью слуги Чудища и сковали ему железом ноги. Но когда Илью такие мелочи останавливали? Железо со всякими путами шелковыми он разорвал, слуг супостата перебил, царя с царицей освободил и отправился домой, обменявшись снова с каликой одеждой.

Далее следует череда подвигов, совершаемых Ильей Муромцем, ради процветания страны. Он убивает Идолище поганое и сражается с другими врагами – Калином-царем, Батыем Батыевичем и прочими захватчиками. Основной костяк песен об Илье Муромце складывался в XI–XIV веках, когда люди уже не понаслышке были знакомы с набегами Орды. Сложенные о его подвигах былины давали надежду и звали людей на борьбу; а в образах Соловья-разбойника, Идолища и прочих супостатов отразились черты захватчиков.

В общем, жизнь у Ильи была нескучная. То он двенадцать лет плавает на корабле «Сокол» по Хвалынскому морю (причем Добрыня у него в слугах числится), то сражается с войском Калина-царя. Между всеми своими подвигами он даже успел жениться на богатырше Златыгорке (она же предстает в некоторых пересказах как Златогорка или Латыгорка), но о том в былинах очень смутные сведения. Эта история имела печальное продолжение, о чем рассказано в былине «Илья Муромец и Сокольник».

Появился как-то в Киеве молодой богатырь Сокольник и стал вести себя вызывающе: Добрыню Никитича с коня ссадил, всем дерзил, включая самого князя Владимира. Такое поведение пришельца возмутило Илью: вскочил он на коня и отправился учить наглеца уму-разуму. Начали они сражаться: сначала на копьях, потом врукопашную. Едва не одолел Сокольник Илью Муромца. Если бы не Богородица, конец бы пришел старому казаку. Придала она ему сил. Одолел Илья противника и собрался его заколоть, но тут Сокольник признался, что он родной сын Ильи, рожденный Златыгоркой. Не поднялась у Ильи Муромца рука убить родную кровинушку, отпустил противника с миром. Но тот задумал зарезать спящего в шатре отца. Однако Илья вовремя проснулся и убил сына.

Со временем у Ильи Муромца начали портиться отношения с князем – тот оскорбил его, то ли не позвав на пир, то ли посадив в конец стола. В сердцах Илья Муромец показал ему свой богатырский норов: посшибал с церквей золоченые маковки и кресты поломал («Илья Муромец и голи кабацкие»), после чего позвал богатырским голосом голи кабацкие обдирать с маковок золото и нести его в кабак. Донесли об этом князю. Тот почесал в затылке: надо как-то мириться, но как? Завтра, положим, он устроит новый пир, но кого отрядить к рассвирепевшему Илье? Самому идти боязно, послать жену тоже как-то нехорошо. Тут ему подвернулся Добрыня, которому и было велено упросить-уговорить Илью всеми способами. Однако уговаривать бунтаря долго не пришлось: видимо, он понял, что был не совсем прав. Стоило Добрыне изложить свою миссию, как Илья отправился с ним во дворец. На этот раз все обошлось.

В другой раз князь Владимир отправил Илью Муромца под арест, и тот выжил только благодаря княгине Апраксии, которая втайне от мужа носила ему еду и питье. Так он просидел сорок дней, и только нападение Калина-царя вызволило богатыря из узилища.

В третий раз обидел князь заслуженного богатыря, когда ему нашептали недоброжелатели («Илья Муромец и Идолище в Киеве»), что, мол, хочет старый казак свергнуть князя и сам править. Выгнал князь Илью из города, и тот перед отъездом на родину пообещал, что не придет на помощь князю Владимиру, если что случится. Прознало Идолище поганое, что богатыря уж три года нет в столице, и пошло на Киев войной. Захватило город, заняло княжеские палаты, самого князя Владимира отправило работать на кухню, а княгинюшке дало два дня, после чего она должна была стать его женой. Так бы все и случилось, если бы не почувствовал Илья тревогу и не поехал проверить, что творится в городе. Переоделся каликой, подкрался к окну княжеского терема и стал громко просить у князя милостыню. Не сразу, но признал Владимир Илью, повалился к нему в ноги, прося прощения. Дальше все было «как по писаному»: вышиб Илья Муромец Идолище из княжеских хором, а раскаявшийся князь приказал отслужить молебен во здравие Ильи:

Однажды, будучи уже весьма немолодым, ехал Илья Муромец по дороге и увидел камень, на котором было написано: «По первой дороге ехать – убиту быть, по второй ехать – женату быть, по третьей ехать – богату быть».

Думает Илья: «Жена мне не нужна, богатство тоже некому оставить. Поеду-ка я туда, где убитому быть!» Вскоре встретил он сорок тысяч разбойников, которые захотели с ним расправиться, но Илья быстро объяснил им, что не с тем связались. Вернулся к камню и написал, что эта дорога свободна. Поехал по той, где женатому быть. Встречает его красна девица, ведет в спаленку. Да только Илья не промах: кинул девицу на постель, а та и перевернулась, сбросив коварную красотку в глубокие погреба. Илья смотрит – а там двенадцать добрых молодцев сидят. Выпустил богатырь их на свободу, а предательницу в погребе оставил. Снова вернулся к камню и подписал, что и эта дорога свободна. После этого свернул туда, где обещано богатство. Наехал на три глубоких погреба, полных злата-серебра. Забрал богатство то Илья и раздал всем сирым и убогим. И снова на камне сделал надпись, что и на этом пути больше искать нечего.

Андрей Рябушкин. Илья Муромец. Иллюстрация из книги «Русские былинные богатыри». 1895 г.

Так Илья вошел в историю, став самым популярным и любимым богатырем, крестьянским сыном, связанным, как и Микула Селянинович, с матерью сырой землей.

Где умер Илья Муромец, былины не говорят. Есть легенда, согласно которой они втроем с Добрыней Никитичем и Алешей Поповичем как-то на распутье обнаружили гроб и стали забираться в него по очереди, чтобы выяснить, для кого он приготовлен. Когда в него лег Илья, то крышка закрылась, и великий русский богатырь повторил судьбу Святогора. Но, возможно, судьба была к нему милостива, и он умер в своей постели.

У Ильи Муромца есть реальные прообразы. Это, например, силач по прозванию Чоботок родом из села Карачарова близ Мурома, постригшийся в монахи в Киево-Печерской лавре под именем Ильи. В XVII веке он был причислен к лику святых как преподобный Илия Муромец (Илия Печерский).

Второй по значимости герой – Добрыня Никитич.

В отличие от могучего, но излишне прямолинейного старшего товарища, рязанец Добрыня получил хорошее образование. Он поет, играет на гуслях, обыгрывает противников в шахматы и умеет договариваться даже с врагами. Князь Владимир ценит эту его способность и призывает его в качестве переговорщика для исполнения деликатных дел типа своего сватовства к литовской королевишне Апраксе или для переговоров со Змеем, с которым у Добрыни есть договор о ненападении. Другие богатыри тоже признавали дипломатический талант Добрыни. Когда возникла необходимость отвезти хану дань за двенадцать с половиной лет, Василий Казимирович (в былине «Добрыня и Василий Казимирович») попросил у князя себе в товарищи именно Добрыню. И не пожалел: тот обыграл хана Ботияна Ботияновича в шахматы, выдержал все испытания, и друзья вернулись в Киев – мало того что с золотой казной, так еще проигравший противник был вынужден пообещать, что «будет тут платить он дани-выходы».

Оказался юный Добрыня в Киеве благодаря Илье Муромцу, который, прослышав о том, что появился на Руси удалой богатырь, отправился на него посмотреть и силушкой помериться («Поединок Ильи Муромца и Добрыни Никитича»). Доехал до Рязани и явился к дому Добрыни, где в это время была его мать Амельфа Тимофеевна. Сказала она Илье, где сына искать, но, зная характер своего отпрыска, слезно попросила Илью Муромца не убивать кровинушку. Нашел Илья Добрыню в чистом поле, и начали они сражаться сначала на булавах, затем на саблях, на копьях и, наконец, сошлись врукопашную. Дрались три часа кряду, и победил-таки Добрыня Илью. Уселся ему на груди белые, достал кинжал, чтобы зарезать противника, но перед этим потребовал, чтобы тот представился. Такое благородство потрясло старого казака, который признался, что не столь вежлив:

Но, как мы помним, Добрыня предпочитал заводить друзей, а не вести счет жертвам. Узнав, кого он одолел, юный победитель помог богатырю подняться. Назвались бывшие противники крестовыми братьями. Позвал Илья юного богатыря с собой в Киев. Тот с радостью согласился и перебрался на новое место службы вместе с матерью.

Отправился как-то раз Добрыня на гору Сорочинскую «потоптать змеенышей» да выручить русский полон. Сделал все, как задумывал, а по дороге домой решил искупаться в текшей по соседству Пучай-реке, которая была непроста:

Это Добрыню не остановило, и он, раздевшись донага, полез в реку. Тут-то его и застала змея о двенадцати хоботах. Солоно оказалось Добрыне – оружия-то никакого нет! Пришлось нырять от бережка до бережка. Когда уж совсем невмоготу стало, увидел он:

Отпустил Добрыня змею и пошел в Киев к князю, а тот сидит в печали: только что пролетавшая змеиха, несмотря на все свои обещания, украла его племянницу Забаву Путятичну. Тут-то правителю и подсказали, что, мол, есть у Добрыни со змеей договоренности. Князь приободрился и послал богатыря спасать племянницу, иначе голову отрубить велит.

Делать нечего, добрался Добрыня до Сорочинской горы, потоптал змеенышей, освободил русский полон. Тут выползла змея и начала богатырю выговаривать, что, мол, нарушил он их уговор. Тот, в свою очередь, потребовал вернуть Забаву. Начался поединок, и дрались они три дня. Добрыня стал изнемогать и собрался уже покинуть поле боя, но тут глас с небес повелел ему стоять еще три часа. Убил-таки Добрыня змею, и потекла из нее кровь потоком, залив ноги богатыря по колено. Затем пошел богатырь в змеевы пещеры искать Забаву Путятичну, а вместе с ней вывел оттуда множество королевичей, князей да красных девиц. Повез княжескую родственницу в Киев, а та была, видимо, так потрясена его подвигом, что предложила на ней жениться. Но Добрыня отказался, объяснив, что она из рода княжеского, а он – из крестьян. Соврал, конечно.

Это одна из древнейших былин о Добрыне, созданная в Х веке, когда Русь приняла христианство. Пучай-река созвучна киевской Почайне, где происходило крещение киевлян, и в битве Добрыни и змеи можно усмотреть параллель с борьбой христианства и язычества.

Об удачном былинном сватовстве князя Владимира к литовской Апраксе мы уже знаем. Интересно, что при умении находить общий язык даже с врагами у Добрыни не складывались отношения с женщинами: от Забавы Путятишны он сам отказался, а связавшись с красавицей-ведьмой Маринкой, попал в такой переплет, что на какое-то время превратился в тура.

Юлиан Барановский. Гравюра «Добрыня освобождает Забаву Путятичну». Журнал «Нива». 1900 г.

Маринка была далеко не проста: в ее полюбовниках ходил Змей Тугарин.

Знакомство Маринки и Добрыни произошло, когда богатырь, гуляя по Киеву, бил без промаха из лука голубей и вдруг тут промазал. Разбил окно в Маринкином тереме и дорогое стеклянное зеркало. Разозлилась Маринка: выскочила во двор, взяла пласт земли со следом богатыря и бросила, произнося приворотный заговор, в огонь.

Потерял Добрыня покой и сон. Явился на следующий день к Маринке во двор, а у той идет пирушка, на которой, помимо девиц, Змей Горыныч (в некоторых вариантах – Горынчищ) присутствует. Возревновал Добрыня, схватил бревно и вышиб дверь в Маринкин терем. Хозяйка дома начала на него ругаться: скоро весь дом разнесет! Змей бегом из дома. Маринка от злости превратила Добрыню в гнедого тура с золотыми рогами. Так бы никто не узнал об этом, но сама Маринка похвасталась своим поступком спустя полгода на княжеском пиру. Похвальбу эту услышала мать Добрыни и пожаловалась своей куме Анне Ивановне. Та дала Маринке пощечину и пригрозила превратить в собаку. Обернулась ведьма ласточкой, полетела к Добрыне, села ему на рог и предложила на ней жениться. Добрыня согласился. Вернула Маринка ему и себе человеческий облик, и обвенчались они вокруг ракитова куста. Потом вернулись домой, в Маринкин терем, – тут-то ей за все и досталось! Стал Добрыня жену свою учить.

Если это добрый молодец, то кто же тогда злой?

Но, наконец, нашел себе Добрыня жену. Сначала, правда, чуть не зашиб ее палицей, приняв за чужестранного богатыря, но потом разобрался, выяснил, что перед ним Настасья Никулична (Микулишна). Привез красавицу-богатырку в Киев и устроил свадебный пир, на который пригласил, естественно, и князя.

Собрался Добрыня как-то по богатырским делам и велел Настасье: если он пропадет без вести, ждать его шесть лет, а потом выходить замуж за кого хочет, кроме его названого брата Алеши Поповича. Прошло оговоренное время, Добрыни нет и в помине, зато к Настасье приехал Алеша с рассказом о том, что Добрыня погиб и лежит в чистом поле с проломленной головой. Киевский князь обратился к Настасье Никуличне с предложением найти себе нового мужа, да вот хотя бы Алешу Поповича.

Но Настасья не поддалась на уговоры, заявив, что будет ждать мужа еще шесть лет. Князь только руками развел. Но вот прошло еще шесть лет, а Добрыни нет как нет. Князь опять на пороге с уговорами. Дала Настасья свое согласие на брак с Алешей Поповичем. Начался у них свадебный пир. А в это время, проезжая мимо Царьграда, Добрыня узнал о том, что его Настасья без пяти минут супруга названого братца. Примчался он в свои палаты. Мать рассказала ему о том, как ждала его вместе с Настасьей. Переоделся тогда Добрыня в скоморошьи одежды и неузнанным явился на свадьбу, а при первой возможности поднес жене кубок с зеленым вином, на дно которого бросил кольцо. Признала то кольцо Настасья, бросилась мужу в ноги, моля о прощении. Ее он простил, как простил и князя с княгиней, только упрекнул их в том, что они были сватами в неправом деле. А вот названому брату досталось сполна: Добрыня схватил шалыгу подорожную и отходил ею Алешу за ложь о своей смерти.

Благодаря таким былинам наши герои становятся более объемными, пусть и не всегда безупречными, как и все живые люди. В одной былине они могут быть закадычными друзьями, а то и назваными братьями, а в другой – рассориться из-за реального или мнимого предательства.

Одним из прообразов Добрыни Никитича мог послужить Добрыня – дядя князя Владимира по матери, принявший активное участие в Крещении Руси. Особенно отличился он в Новгороде, не желавшем расставаться со старой верой, так что Добрыне пришлось обращать людей в новую веру огнем и мечом.

Третий участник знаменитой троицы богатырей – Алеша Попович, «бабий прелестник» из Ростова. Он не так могуч, как его побратимы, зато хитер и отважен. Ему можно было доверить дело по охране русских рубежей, но было бы неразумно оставлять наедине с чьей-нибудь дочерью или молодой женой. «Алеша соврет – недорого возьмет», – вздыхали богатыри и иногда его поколачивали, но прощали за веселый и жизнерадостный нрав.

Андрей Рябушкин. Алеша Попович. Иллюстрация к книге «Русские былинные богатыри». 1895 г.

Рос Алеша в семье священника, причем высокопоставленного, раз, собравшись в Киев, попросил отца дать ему с собой дружину. Добрались они до Киева, а город оказался осажденным ордой Василия Прекрасного. Предложил тогда Алеша дружине атаковать вражеское войско, мол, слава нам будет вечная, киевский князь устроит для нас пир, а старый казак Илья Муромец нам поклонится. Сказано-сделано: побила дружина орду Василия, только князь едва спасибо за это сказал, а про пир и говорить нечего. Узнал про это Илья Муромец, явился в Киев и засовестил князя, что негоже ему так себя вести. Пришлось Владимиру быстро организовывать пир и послать к Алеше гонцом своего «штатного переговорщика». Еле-еле уговорил Добрыня Алешу прибыть с дружиной на почестен пир. Там его наградили по-царски, а Илья, Добрыня и Алеша назвались друг другу братьями.

Есть и другая версия появления Алеши Поповича с его другом-слугой в Киеве, более, так сказать, богатырская. В ней Алеше, как и остальным богатырям, пришлось столкнуться со Змеем («Алеша Попович и Тугарин Змеевич»). Встретил князь Алешу ласково, предложил самому выбрать себе место, и Алеша уселся у печи. Тут влезло в терем чудо поганое, «собака» Тугарин Змеевич. Уселся между князем с княгинею и начал пожирать все блюда, что ставили на стол. Не по нраву пришлось Алеше такое поведение Тугарина, начал он ворчать, пока Тугарин нож в него не бросил; благо слуга Яким успел его перехватить. Вызвал Тугарин Алешу на бой. Встретились они в чистом поле, и тут выяснилось, что Тугарин может летать благодаря бумажным крыльям. Но Алеша был не промах – помолился Богу, и пошел дождь, намочивший крылья. Ударил супостата Алеша шалыгой подорожною, и слетела с плеч вражеская голова. Поймал Алеша Тугаринова коня, надел на копье его голову и назад в Киев поехал.

Есть версия, что полное имя Алеши Поповича – Александр. И что изначально «Алеша» – это уменьшительно-ласкательная форма от Александра. Высказываются предположения, что прообразом Алеши Поповича был сын ростовского священника Александр-храбр. Известно о нем немного: он был замешан в междоусобице ростовских князей и затем погиб в битве при Калке в 1223 году.

Разумеется, тремя богатырями дружина князя Владимира не ограничивалась, и всех былин о его витязях не пересказать. Поэтому остановимся на истории только еще одного богатыря, Ставра (Ставера) Годиновича, родом из Ляховицких земель, причем речь в ней пойдет не столько о нем, сколько о его умной жене.

Шумит честной пир, хвастаются наперебой богатыри кто землями, кто подвигами, кто молодыми женами, только Ставр Годинович сидит молча. Заметил это князь Владимир и спрашивает: тебе, что, мол, похвастаться нечем? Обидным показался такой вопрос Ставру, и он не выдержал:

Тишина воцарилась за столом. Зацепили гостей слова Ставра. Зашумели они, закричали, что Ставра за хвастовство надо посадить в погреб, а его жена пусть попробует мужа выручить, раз такая умная.

Так Ставр Годинович оказался в застенке, а его преданный слуга помчался в Ляховицкие земли к жене хвастуна Василисе Микуличне с печальным известием. Та бы рада выкупить мужа или отбить его силой, но нет у нее столько сил и средств. Решила Василиса выручить мужа хитростью: обрезала волосы, переоделась в мужской костюм и во главе дружины отправилась в Киев. Подъехав к городу, поставила белый шатер и, оставив около него дружину, отправилась к князю. Там назвалась Василиса Василием Микуличем, сыном короля Ляховецкого, и сообщила, что приехала свататься к княжне. Правитель принял все за чистую монету.

Владимир пошел к дочери рассказать о сватовстве, а та смеется: с коих-то пор девушку за женщину замуж выдают? Задумался князь и решил устроить «послу» проверку, но Василиса оказалась хитрее и играючи обошла все ловушки. Позвал князь «посла» в баньке попариться, да пока собирался, Василиса уже успела в ней помыться. Предложил подремать в спаленке – так она легла ногами на подушку, головой – в ноги. Посмотрел князь – под одеялом у «посла» плечи проступают мужские, широкие. А дочь все ему твердит, что он хочет ее за женщину замуж выдать. Тогда князь зашел с другой стороны и предложил Василию Микуличу посоревноваться в стрельбе из лука и борьбе с его дружинниками. Тот не возражал: лучше всех стрелял, а когда дело дошло до борьбы, то

Всех поборол, а потом потребовал у князя, чтобы тот наконец дал ответ на его просьбу о сватовстве, а то сам силой девицу возьмет. Владимиру ничего не оставалось, как дать согласие.

Вот уже третий день пир свадебный идет, днем в церковь молодым идти. Только загрустил жених и попросил князя, чтобы пригласил тот гусельщиков поднять настроение, а лучший из них Ставр Годинович. Не хотелось князю выпускать пленника – а вдруг убежит? Но и жениха сердить не стоило. Привели Ставра, а тот жену не узнает и на все намеки «посла» отвечает, что первый раз его видит. Пришлось Василию Микуличу выпросить у князя разрешение отвезти Ставра к себе в белый шатер. Только когда Василиса переоделась в шатре в приличествующее ей платье, узнал незадачливый хвастун свою жену и предложил ей бежать, но та отказалась: мол, не хочет убегать, как побитая собака. Вернулись они в княжеский терем, и Василиса открылась, что она – тот самый жених.

Спасла Василиса Микулишна мужа. И она не одна такая воительница. Как вы помните, жены Дуная и Добрыни тоже были богатырками. Специалисты полагают, что поляницы (поленицы) в русском эпосе – напоминание о временах, когда славяне соседствовали с сарматами, у которых еще сохранялся матриархат (впрочем, последнее утверждение – о матриархате у сарматов – многими исследователями оспаривается). И все же сильные, смелые сарматки должны были производить впечатление на славянских воинов, которым приходилось с ними сталкиваться. Недаром Дунай и Добрыня сначала настороженно воспринимают встреченных поляниц, основное занятие которых – ездить по чистому полю и сражаться с богатырями. И только победив девушек в тяжелой борьбе, киевские дружинники хотят взять их в жены.

Забавная деталь: сарматских всадниц мы называем славянским словом «поленицы» («поляницы»), а русских витязей – тюркским словом «богатырь».

Андрей Рябушкин. Василий Буслаев. Иллюстрация к книге «Русские былинные богатыри». 1895 г.

В Новгороде был совсем другой жизненный уклад, нежели в Киеве, и былины, связанные с ним, носят иной оттенок. Если в Киеве ценилась воинственность даже среди женщин, то на Севере – предприимчивость и удаль, а сюжеты былин отражали кипучую городскую жизнь. Сюда далеким эхом долетали рассказы про нашествия кочевников, все важные вопросы решало новгородское вече, а жизнь его жителей была тесно связана с водой и путешествиями. Основными героями, которых мы знаем по новгородским былинам, были гусляр-купец Садко и разбойник Васька Буслаев.

Все знают Садко – самого известного новгородского героя. Был он простым гусляром, игравшим на свадьбах. Но однажды услышал его игру Морской царь, живший в Ильмень-озере, и в качестве платы за доставленное игрой удовольствие помог Садко разбогатеть, вернее обрести первоначальный капитал. Садко оказался не промах и вскоре намного его увеличил, но потом зазнался и поспорил с новгородскими купцами, что сможет скупить все их товары. Спор он проиграл. Чтобы разделаться с долгами, снарядил Садко тридцать кораблей и отправился морем в Золотую Орду. Так он расторговался с хорошей прибылью и довольный поплыл домой.

Внезапно разыгрался страшный шторм, и новгородские корабли вдруг встали на одном месте, сколько бы корабельщики ни поднимали парусa. Сообразил Садко, что это Морской царь дань требует. Бросили мореходы в морские волны сначала бочку красного золота, потом – чистого серебра и, наконец, бочку скатного жемчуга, но корабли продолжали стоять. Понял тут Садко, что царь требует человеческой жертвы. Трижды тянули мореходы жребий, и каждый раз выпадал он Садко. Спустили ему на волны досочку, взял он с собой гусли и спрыгнул на нее. Тут корабли сорвались с места и помчались домой в Новгород, а наш герой остался посреди бушующего моря. «Со страха великого» заснул Садко на досочке, а проснулся уже на морском дне во дворце Морского царя. Поприветствовал тот гостя и попросил сыграть ему на гуслях. Заиграл Садко, а Морской царь пустился в пляс, да так, что на море разыгралась страшная буря и стали тонуть корабли. Взмолились гибнувшие моряки Николе Можайскому (Николаю Чудотворцу), чтобы спас он их от смерти. Пришлось тому Садко урезонить:

Андрей Рябушкин. Садко, богатый новгородский гость. Иллюстрация к книге «Русские былинные богатыри». 1895 г.

Посоветовал старец гусляру оборвать струны, а когда Морской царь захочет его женить на одной из своих дочерей, выбрать последнюю и пальцем ее не трогать, чтобы не остаться навечно на морском дне.

Так Садко и поступил, к большому неудовольствию своего хозяина: оборвал струны, чтобы тот остановился, а затем выбрал из предложенных красавиц (а было их больше трех сотен) Чернаву.

Сделал Садко все так, как Никола Можайский сказал, и после свадебного пира улегся спать, а проснулся в Новгороде на крутом кряже реки Чернавы и увидел, как по Волхову приближаются к городу его корабли. Снова стал Садко богатым купцом. Построил он церкви Николы Можайского и Пресвятой Богородицы, но в море больше не выходил.

Судьба второго знаменитого героя новгородских былин не менее интересная. Если в остальных «преданиях старины глубокой» герои сражаются с врагами, то у Василия Буслаева враг – он сам. И ведь был парень из приличной (боярской) семьи. Получил по тем временам хорошее образование, но вырос боярский сын настоящим разбойником-ушкуйником, гулякой и драчуном.

Сергей Соломко. Настасья Королевична. 1917 г.

Сергей Соломко. Василиса Микулична. 1917 г.

И дружину себе по совету матери набрал из крепких молодцов. Совсем житья от него не стало: явился со своими дружинниками незваным на княжеский пир и разогнал всех гостей, затем устроил побоище в Новгороде, убив в том числе собственного крестного отца. Да так разошелся, что понадобилось явление Матери Пресвятой Богородицы, чтобы угомонить буяна.

Только к старости вдруг проснулась у Буслаева совесть: ужаснулся Василий содеянному и отправился в Иерусалим со своей дружиной замаливать грехи. Но впрок ему это не пошло: он нарушал все существующие моральные правила и запреты, и Василию было предсказано, что ждет его за это смерть. Но буян в это не поверил. А когда доплыл его корабль до Сорочинской горы, то поднялся он вместе с дружиной на самый верх, где лежал огромный камень с надписью, предупреждавшей: кто вдоль него прыгнет, тот погибнет. Вся дружина стала его перепрыгивать поперек, а Буслаев прыгнул вдоль, но не допрыгнул и разбился.

Николай Богданов-Бельский. Новая сказка. 1891 г. Национальный художественный музей Республики Беларусь

Разумеется, русский эпос не ограничивается только былинами об упомянутых здесь героях, но лицом отечественного былинного эпоса являются именно они.

Наверное, так думали богатыри, выезжая в дозор. И действительно, кого только не встретишь в былинах. Тут вам и Соловей-разбойник, и Идолище поганое, и Калин-царь… Только нет-нет да и проглянут в их образах змеиные черты. Так что битва Перуна со Змеем, немного видоизменившись, продолжилась и в рассказах о могучих богатырях. Давайте пройдемся по уже упомянутым былинам и начнем с Соловья, встретившегося Илье Муромцу на пути в стольный Киев-град. В одном варианте былины Соловей сидит на семи дубах, в другом – на двенадцати. Не будем спорить о количестве, поскольку сказитель хотел только подчеркнуть размеры противника Ильи Муромца. Вряд ли даже очень большой птице понадобилось бы гнездо на двенадцати дубах. Да и дубы упомянуты здесь не зря, поскольку, как вы помните, с ними теснейшим образом связан Перун. Скорее, речь здесь идет о нашем знакомом Змее, тем более что Соловей шипит по-змеиному. Во всяком случае, специалисты находят родственные связи между Соловьем-разбойником и Змеем – Рогатым Соколом (Соловьем), образ которого встречается чаще в белорусских сказках и легендах.

Змеиное происхождение (помимо того, что это образ врага-кочевника) прослеживается и в портрете Идолища поганого. Например, это его обжорство, которым тот хвастается, сравнивая себя с Ильей Муромцем. Никто другой из представителей потустороннего мира не съел бы за раз быка:

Под стать Идолищу Чудище, с которым Илье Муромцу пришлось иметь дело в Царьграде:

Есть змеиный противник и у Добрыни Никитича – та самая Змея, чьих детенышей он потаптывает на горе Сорочинской. Да не простая то змеюка, а огромное чудовище. Добрыне вообще везет на встречи со змеями. Решил заняться личной жизнью – и там столкнулся со Змеем Горынычем, полюбовником ведьмы Маринки.

Эстафету змееборства принимает у старших богатырей Алеша Попович, схватившийся с Тугарином Змеевичем, сущность которого видна уже из отчества. Мало того что он огромен, так еще и умеет летать! Правда, крылья у него бумажные. И если бы не помощь высших сил, проливших на крылья чудища дождь, то Алеше бы несдобровать.

Даже у Морского (Водяного) царя есть нечто общее со Змеем. Об этом нам рассказали… гусли, найденные во время раскопок археологами. На их корпусах была изображена голова змеи с детенышами, а также головы коней. Да и князь Волх, сын основателя Новгорода Словена, по легенде, умел превращаться в лютого змея.

Таким образом, тема змееборчества сохраняется в русской былине. Мы можем нарисовать словесный портрет врага киевских богатырей. Он огромный, страшный, не ахти какой умный, но очень прожорливый и сильный; и, если даже внешне он перестал быть похож на Змея, он сохранил многие его качества. Тем более что этот образ, сложившийся в древнем мифе, позднее вполне органично начал ассоциироваться с образом внешнего врага. Ведь время создания былин совпадает с периодом борьбы молодого Русского государства с кочевниками, накатывавшими на него волнами из бескрайних степей. Отвечая на запросы времени, эпос все больше начинает тяготеть к реалиям, пусть даже в гиперболизированной форме. Так Илье Муромцу, сидевшему до этого три года в княжеской тюрьме, приходится столкнуться с Калином-царем, который осадил Киев с трехмиллионным войском и даже сделал подкопы в чистом поле, в один из которых и угодил Илья. Сухман Одихмантьевич на охоте за белой лебедью дерется с силой татарскою в сорок тысяч человек. Богатыри ездят в дозор, который может длиться годами. А Идолище поганое, которое Богу не молится, даже ненадолго захватило Киев и отправило князя Владимира работать на кухню. Если бы не Илья, конец бы князю скорый пришел, а княгиня Апракса оказалась среди наложниц врага.

Новым шагом в устном народном творчестве стал жанр исторической песни. Зародившись в XIII–XIV веках, она рассказывала о реальных событиях и людях. Ее отличительной чертой стала относительная современность, то есть песни часто писались не постфактум, с опорой на народную память, а либо во время конкретного события, либо сразу после его окончания. Также характерно было создание циклов песен о событии или историческом лице.

Разумеется, исторические песни нельзя рассматривать как стопроцентно достоверный источник. Тем не менее этот жанр очень важен для понимания истории страны, так как в каждую эпоху народ вычленял наиболее значительные для него события. Наблюдая за развитием сюжетов исторических песен, можно составить довольно ясную картину о пути, по которому двигалось государство. На сегодняшний день известно около шестисот лирических и лирико-эпических сюжетов исторических песен. В них рассказывалось о Стеньке Разине и Ермаке, о войнах Петра I и походах Суворова…

Непосредственными предшественниками исторических песен стали былины, но между этими жанрами есть четкое различие. В исторической песне легко угадываются реальные личности. В былинах они тоже присутствуют, но значительно реже – как правило, это собирательные образы. В песне меньше гиперболизации, свойственной былине, и, наконец, в исторической песне может быть больше мелких, бытовых подробностей, в то время как былина выглядит более отстраненной, она более иносказательна и образна.

В зависимости от региона и его традиций стиль их исполнения существенно различался. На Русском Севере исторические песни, как и былины, часто называли стари´нами и исполняли в стиле былин, аккомпанируя себе на гуслях. В центральной и южной областях превалировали лирические и сатирические песни, часто исполняемые хором. А среди казачьих станиц и в армии преобладали походные песни, удобные для исполнения на марше. Также существовал отдельный пласт «беседных» песен, присущий женским посиделкам.

Хотя некоторые исторические песни были написаны много веков назад, они продолжают жить, что говорит о том, что старины – это не просто память о каком-то событии, что рассказываемая в них история находит отклик и в наше время.

Самые ранние исторические песни, известные с XIII века, – «Авдотья Рязаночка» («Авдотья женка Рязаночка»), «Татарский полон» и «Щелкан Дудентьевич» – рассказывают о борьбе с монголо-татарами. Положение отягчалось тем, что к притеснениям местных властей добавлялся гнет чуждого мира. Человеческая жизнь ничего не стоила. Людей могли убить, угнать на чужбину или отобрать все имущество. Мало того, русские князья периодически призывали чужаков, чтобы, например, воевать с несговорчивыми родственниками. Особенно страдали женщины: вдовы, матери, потерявшие детей, угоняемые в полон девушки – их будущее было туманным и мрачным. Печаль и надежда звучат в созданных в то время песнях.

Неизвестно, существовала ли такая героическая женщина, как Авдотья Рязаночка, – возможно, это собирательный образ. Таких, как она, были тысячи. В песне рассказывается о смелой женщине, пережившей взятие Рязани войсками Батыя, когда было вырезано практически все население, а выжившие взяты в полон. У нее тоже угнали брата, мужа и свекра. И тогда, погоревав, она отправляется вызволять их из плена, хотя путь в ставку царя Бехмета долог и страшен, потому что супостат, уходя:

Однако Авдотья преодолела все преграды и, представ перед Бехметом, попросила его вернуть ей родных. Тот, пораженный мудрыми речами женщины, не только разрешил ей забрать родню, но и сказал:

Забрала тогда Авдотья весь полон и снова расселила людей в Рязани, заново ее отстроив.

Следующая песня – «Щелкан Дюдентевич» (Дудентьевич) – тоже посвящена вражеским набегам, только дело происходит в Твери, жители которой славились строптивым нравом. Песня основана на реальном восстании тверичей в 1327 году против Щелкана, сына Дюдени, двоюродного брата хана Узбека. Во время этого восстания Щелкан (Чолхан) был сожжен во дворце князя вместе со своей свитой. Бунт был жестоко подавлен монголо-татарами при участии московского и суздальского княжеств. С расправой над тверичами закончилась многолетняя борьба между Москвой и Тверью за лидерство в регионе.

В Золотой Орде царь Азвяк Таврулович жалует своих шуринов Борисовичей городами Плесом, Вологдой и Костромой. А четвертому, любимому шурину Щелкану, ничего не дал, поскольку тот был в отъезде – собирал дань:

Неизвестный автор. Щелкановщина. Народное восстание против татар в Твери. 1327 г. Миниатюра из Лицевого летописного свода XVI в.

Вернулся Щелкан домой и попросил себе Тверь. Азвяк не стал возражать, но поставил условие: город дам, если ты убьешь собственного сына и напьешься его крови. Щелкан выполнил условие и сел судьей в Твери. Житья тверичам не стало; пошли уважаемые горожане просить двух братьев Борисовичей о помощи. Те отнесли подарки Щелкану и заступились за людей. Чужеземец дары принял, но ничего не обещал. Тогда Борисовичи взяли Щелкана один за волосы, другой за ноги – и разорвали напополам.

В отличие от реальных событий, братья остаются безнаказанными, что должно было вдохновить слушателей песни на борьбу с захватчиками, даже в Золотой Орде жившими по страшным законам.

Если старин, созданных в XIII веке, до нас дошло очень мало, то XVI век с его циклами песен о Ермаке Тимофеевиче и Иване Грозном дал гораздо более широкое поле для знакомства с обстановкой, в которой тогда жили люди. Продолжается борьба с остатками ига – Казанским и Астраханскими ханствами. Москва все больше укрепляет свои позиции, и уже не вчерашние супостаты нападают на Русь, а это она добивает последние оплоты Золотой Орды.

Цикл песен о царе Иване Грозном посвящен его борьбе с внешними и внутренними врагами. В них он предстает мудрым правителем, но тяжелым человеком, гневливым, жестоким, нетерпеливым параноиком, которому кругом видится измена и который готов казнить всех и каждого. Каждый раз ему был нужен рядом разумный и спокойный человек, который объяснил бы царю суть вопроса. Об этом говорит песня «При начале каменной Москвы». В ней рассказывается о том, как Иван Грозный на пиру хвастается, что вывел измену из Москвы. Но ему намекают на то, что измена совсем рядом, а изменщик – его собственный сын[56].

Царь тут же приказывает перепугавшимся боярам пойти к царевичу, снять с него драгоценную одежду, вывезти в поле и там убить. Бояре в панике: никто не хочет брать грех на душу. Только «верный пес царя» Малюта Скуратов вызывается на черное дело.

Узнал боярин Никита Романович, что происходило у царя, быстро поехал в поле, отобрал царевича у палачей и привез к себе в терем. Тут из дворца поступает приказ: одеться завтра в черное и быть на церковной службе по случаю гибели царевича. Все надевают черное, только Никита Романович – цветное. Разгневался царь, что его боярин одет не так, как приказано, и не оплакивает смерть царевича. А Никита Романович ему возражает: мол, жив царевич. Правитель обрадовался, спрашивает, чем, мол, сможет оплатить за спасение мальчика. Никита Романович же от всего отказывается и только просит выдать ему Малюту Скуратова.

Одной из самых популярных песен об Иване Грозном была «Взятие Казанского царства (ханства)». В ней описывается момент подготовки подрыва Казанского кремля. Русские сделали подкоп под стену и заложили туда бочки с порохом. Стоят, ждут взрыва. Показалось нетерпеливому Ивану, что медлят пушкари:

Пока молодой канонер объяснял ситуацию, растягивая время, раздался взрыв, и в стене появился пролом. Добрался великий князь до царского дворца, забрал у тамошнего царя Симеона корону и царский костыль. А потом вернулся в Москву и провозгласил себя царем.

В этой версии песни молодой канонер выглядит более рассудительным, чем царь, который в другом варианте предлагает ему награду за хорошую работу, но парень отказывается и только просит, чтобы его отпустили домой.

Идею об укреплении и расширении Московского царства подхватывает второй цикл песен, созданных в это время, который посвящен народному герою – донскому казаку Ермаку Тимофеевичу.

Много скитался Ермак Тимофеевич по чисту полю да по синему морю, много пограбил кораблей разных, но приблизилась зима, и задумался разбойник, где он со своей командой зимовать будет («Ермак с повинною у Ивана Грозного»). Предложил он своим соратникам покаяться перед царем Иваном Грозным. Спросил царь у приближенных, что с Ермаком делать: повесить или простить? Один из бояр сказал, что даже повесить его – и то будет мало. В ответ на это срубил Ермак ему голову, отчего остальная царская свита разбежалась.

Понял Ермак, что нет ему места в обжитых краях, слишком много он набедокурил, и решил пойти на Урал – в Усолье к Строгановым. Взяли его дружинники много хлеба и свинца-пороха и ушли зимовать в пещеры. А всего их было двести человек (песня «Ермак взял Сибирь»). Весной, когда реки вскрылись, пустились они по Серебряной реке до Тоболь-реки и дальше до Мяденских юрт, где полонили князька, чтобы он путь показывал. Поплыл Ермак дальше, пока не столкнулся с ханом Кучумом, не взял его в плен и не сообщил всем о победе.

Приехал Ермак с товарищами в Москву и подкупил боярина Никиту Романовича, чтобы тот доложил о нем царю. Услышав о подвиге Ермака, царь обрадовался и устроил пир по случаю пленения Кучума. А затем призвал Ермака и начал расспрашивать о его прошлых делах. Разбойник покаялся, и Иван Грозный простил ему все грехи, а потом отправил назад в Сибирь собирать дани-выходы. Все было хорошо, но через пару лет взбунтовались татары, а у Ермака, как назло, все казаки разосланы.

Так погиб в далекой Сибири донской казак Ермак Тимофеевич.

Неизвестный автор. Лубок XIX в. Ермак Тимофеевич, покоритель Сибири

Понемногу русский народ опомнился от последствий ига, но проблем хватало. Решить их пытались многие правители – и подчас подходили к делу весьма радикально. Большой пласт песен появился о правлении Петра I, который, по словам А. C. Пушкина, «уздой железной Россию поднял на дыбы». Стрелецкие восстания вошли в историю – в том числе восстание стрельцов, которых после первого бунта, произошедшего в Москве, сослали охранять границы (песня «Стрелецкий бунт»).

Александр Сафонов. Гибель Ермака. Иллюстрация в журнале «Живописное обозрение». 1889 г.

Вот и решили стрельцы, собравшись в круг, двинуться в Москву, чтобы рассказать о своей беде, но император не захотел их слушать, хотя стрелецкий атаман молил о прощении:

Тем не менее, когда дело касается интересов государства и России грозят шведы, солдаты готовы поддержать царя, который, как выясняется, не готов к войне («Русские готовятся встретить шведского короля»):

И вот победа над шведским королем одержана – ликуй, держава! Но в песне об этом событии рассказывается коротко и без славословий («Победа под Полтавой»):

Понятно, что народ не всегда знал, что происходит за стенами царских дворцов, и не слишком разбирался в политике, поэтому часто додумывал объяснения происходящему. Так получилось со смертью Петра I, который не оставил завещания, и благодаря интригам Меншикова корона была передана супруге императора Екатерине I («Смерть Петра I»):

Исторические песни сопровождали народ и дальше во всех его бедах и радостях. В минуты печали они давали надежду; в них герои и их враги становились осязаемыми, вовлекая слушателей в их борьбу. Если в былинные времена людям оставалось только восхищаться силой и мужеством богатырей, пусть и родных, но действовавших в неопределенное время в не всегда понятном месте, то историческая песня звала выглянуть в окно: вот они – герои и враги. Только выйди за порог, и ты можешь помочь одним и покарать других.

Своеобразным продолжением народной исторической песни можно считать авторские песни, которые распевали во времена Гражданской войны по обе стороны фронтов, меняя слова. Например, в годы Первой мировой войны была написана песня «Слышали, деды, война началася…», в которой были такие слова:

В Гражданскую войну эту песню исполняли белогвардейцы, практически не изменив ее слова. А вот большевики написали свой собственный вариант:

Великое дело – хорошая песня…

Много чего повидала наша страна за сотни лет своего существования. Бывали и светлые, и темные времена, но что бы ни происходило, вера в светлое будущее не давала опустить руки.

Со временем боги уступили место людям, и сказители стали петь о других героях. Мифы сменились рассказами о том, что происходит на земле. Но в нарративе ничего не изменилось, и могучие витязи продолжали стоять на защите мира и справедливости, сохраняя поколенческую и культурную преемственность. Слушая былины и сказки, дети с младых ногтей запоминали, что добро всегда побеждает зло. Никакие угнетатели, свои или чужие, в какие бы одежды они ни рядились и какие бы слова ни говорили, не могли ступить на нашу землю, а если вдруг такое случалось, то их рано или поздно изгоняли с позором.

Очень жаль, что до наших времен не сохранился огромный пласт языческой культуры, и, чтобы узнать о жизни языческой Руси, нам приходится читать, например, Саксона Грамматика, с большей или меньшей степенью достоверности перенося на нашу почву сведения пусть о близких, но все же других народах. Ведь память о совместном прошлом – это главное, что нас сближает, даря чувство общности, единой семьи.

По-настоящему сильные редко бывают злыми. И пусть былинные богатыри подчас совершали ошибки, сближающие их с простыми людьми, народ, рассказывая об их подвигах, заслуженно награждал их красотой, мощью и статью. Да они и были такими в глазах людей, потому что народ любил их и наделял всеми этими качествами.

Наш мир не совершенен, и в нем всегда будут враги, а значит, будут и герои.