«Мы принадлежим к числу наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок».

Николай Бердяев.

«Самый ценный капитал — это люди… Кадры решают всё.»

И. В. Сталин

Когда я спустился в подземелья Зимнего, холодное, серое утро уже цеплялось своими когтями за шпили Петербурга. Воздух в этом месте всегда пах сыростью, тленом и отчаянием. Ступени скользили под ногами.

Бдительная стража стояла у тяжелой, окованной железом двери. Это были не арканисты в своих глупых красных мантиях, а суровые ветераны Тайного Отдела Рябоволова Завидев меня, они молча отдали честь. Их глаза, привыкшие видеть лишь тени и предательство, скользнули по моему лицу, задержались на янтарном отсвете в моих зрачках. Я почувствовал их страх, щедро смешанный с чем-то вроде… благоговения.

Ключ с лязгом повернулся в скрипучих замках. Дверь с тяжелым стоном распахнулась, впуская меня в каменное чрево.

Внутри было темно и душно. Единственный тусклый магический фонарь бросал дрожащие тени на стены, покрытые плесенью и копотью.

Посреди камеры, прикованный цепями к стене, сидел Арсений Луначарский. Без двух кистей рук. Культи были грубо перевязаны грязной тряпкой, сквозь которую проступали бурые пятна запекшейся крови. Лицо его, всегда такое аскетичное и интеллигентное, было изможденным до неузнаваемости — землистым. Глаза, запавшие глубоко в орбиты, все еще горели тем же ледяным, пронзительным огнем. Огонь идеи, огонь поражения, огонь обреченности — не разобрать. Он поднял голову, услышав шаги. Его взгляд уперся в меня, будто скальпель, которым он недавно препарировал империю.

— Пришли напоследок поглумиться над поверженным врагом, Ваше Величество? — Хрипло пробурчал узник. Он даже попытался усмехнуться, но это вышло лишь болезненной гримасой. Потом покачал головой, цепь звякнула. — Хотя нет… Это не в твоем стиле. Ты не мелкий палач. Ты стратег. Палачи глумятся. Стратеги… приходят по делу. Или из любопытства… Ты выше всего этого.

Я остановился в шаге от него. Сырость стен, запах крови и немытого тела, холодная аура его ненависти — все это давило. Но давила сильнее тяжесть момента. Передо мной был умнейший враг, идеалист, который ошибся масштабом и ценой. Но не трус.

— Пришел выразить свое уважение, Арсений, — сказал я тихо, но четко. Звук моего голоса гулко отразился от камней. — Я думаю, перед концом твоего пути это важно. Для нас обоих.

Его глаза расширились на мгновение. Потом в них мелькнуло что-то теплое, почти человеческое. Горькая благодарность. Он кивнул, цепь снова звякнула.

— Спасибо, — прошептал он. — Не ожидал. От тебя. От… кого угодно в этих стенах. Уважение… Это дороже пощады, которую я не просил и не приму.

Он помолчал, изучая мое лицо. Его взгляд скользнул по черному императорскому мундиру, по моим плечам, по глазам, в которых, я знал, горел нечеловеческий свет.

— Ты ведь не настоящий царь, — заявил он вдруг, не как обвинение, а как констатацию факта. — Николай Соболев был слабым, изнеженным, глуповатым юношей с комплексом неполноценности перед тенью великого отца. Его психологический портрет я изучил вдоль и поперек, прежде чем поднять знамя ЛИР. Тот, кто стоит передо мной… — Он качнул головой. — Другая сущность. Древняя. Чуждая. Кто ты такой? Откуда?

Вопрос повис в воздухе. Я мог солгать. Уйти. Но перед этим человеком, перед его умом и его концом, лукавство казалось недостойным. Да и какая разница теперь?

— Я древний дух, — сказал я прямо, глядя ему в глаза. — Дух иного государя, скитавшийся между мирами. Вселенная вложила меня в эту оболочку, чтобы спасти вашу… нашу Империю от Темной Энтропии. От хаоса, который вы, сами того не желая, приближали своими действиями.

Мужчина напротив не удивился. Лишь глубже вжался спиной в холодный камень.

— Древний дух… — повторил он задумчиво. — Это объясняет многое. Силу. Знания. Холодный расчет. Тогда… почему? — Его голос внезапно зазвенел старой и непогасшей страстью. — Почему ты сделал ставку на самодержавие? Почему ставка на Империю? Почему не на демократию? Не на республику, где власть принадлежит народу, а не одному человеку, пусть даже древнему и мудрому? Разве ты не видишь, что Империя — это гниль, застывшая в позолоте? Что самодержавие — анахронизм, ведущий в тупик⁈

В его словах не было злобы. Была искренняя, почти отчаянная жажда понять. Идеалист до конца. Это заслуживало честного ответа.

— Потому что монархический строй, Арсений, — сказал я, делая шаг ближе, — это самый устойчивый каркас для огромных, разнородных территорий. Это честный строй. Без красивых, но лживых либеральных лозунгов о всеобщем равенстве и братстве, которые всегда разбиваются о скалы человеческой алчности, глупости и страха. В монархии власть видна. Она персонифицирована. Ее не спрячешь за спины комитетов и партий. Ее грехи и победы — на виду. Народ знает, кого благодарить или ненавидеть. Империя же… — Я развел руками, очерчивая незримые границы. — Это не тюрьма народов, как вам внушали. Это огромный котел, лучший из возможных, где разные племена, веры, культуры могут вариться вместе, не теряя себя, но создавая нечто большее. В Империи — при сильной, справедливой руке! — меньше насильственного уравнительства, а значит, больше подлинной свободы внутри традиционных укладов. Больше, чем кажется тем, кто видит лишь цепи. Она побеждает в марафоне истории, Арсений, потому что основана на глубоких архетипах власти, вере, иерархии, которые живут в душах людей веками. Демократия блестяща в спринте — в моменты кризисов, революций. Но государство — это всегда игра в долгую. Империя выдерживает этот бег. Проверено. Веками. Ваша республика… она разорвала бы страну в клочья в борьбе за власть еще до того, как вы успели бы построить хоть что-то монолитное. Вы предлагали спринт там, где нужен выносливый марафонец. Вот и всё.

Он слушал, не отрывая взгляда. Его лицо было маской, но в глазах бушевала буря — неприятия, сомнений, попыток оспорить… и горечи осознания, что мои слова находят отклик в какой-то глубокой, рациональной части его ума. Наконец, он опустил голову.

— Значит, — прошептал он так тихо, что я едва расслышал, — все это время… я заблуждался? Весь мой путь… вся борьба… была выстроена на ложных посылах?

— Получается, так, — ответил я без злорадства, с тяжелой прямотой. — Но ты сражался честно, Арсений. По своим убеждениям. И мастерски. Это заслуживает уважения, даже в поражении.

Он резко вскинул голову. Глаза его горели.

— Я не могу этого принять! — вырвалось у него, голос сорвался на крик. — Даже перед смертью! Это будет значить… что я прожил жизнь зря! Что все смерти, все жертвы ЛИР… напрасны! Что я вел людей в пропасть с красивыми словами на устах! Я не могу!

В его голосе тлела агония духа. Крушение всего, во что он верил.

— Принятие своих ошибок — не слабость, — сказал я твердо. — Это высший признак гражданской отваги. Немногие на нее способны. Особенно в пылу войны, когда легче умереть с криком «Да здравствует!» на устах, чем признать: «Я ошибался». Я тебя понимаю. И не виню за твою веру. Она была искренней. Но твоя жизнь… — Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза. — Она не будет вычеркнута. Она будет вписана в историю России. С негативной точки зрения, как предупреждение о пути, ведущем в бездну. Но и с поучительной — тоже. Как пример страстной, но трагически ошибочной преданности идее. Я… я тебя буду помнить, Арсений Луначарский.

Я видел, как дрогнули его губы. Как слеза — одна-единственная — скатилась по грязной щеке. Он больше ничего не сказал. Просто закрыл глаза, откинувшись на холодный камень, всем видом показывая, что разговор окончен. Я постоял еще мгновение, впитывая мрачную атмосферу камеры, тяжесть этого прощания. Потом развернулся и вышел. Дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной, отрезая мир света и власти от мира тлена и конца. Последнее, что я услышал перед звоном засовов, был его сдавленный, надломленный шепот, обращенный в пустоту:

— Помнить… Какая ирония.

Я не сразу пошел во дворец. Решил прогуляться. Мне нужно было… прочувствовать. Увидеть финал этой истории не глазами императора, а глазами человека, вернее — того древнего духа, который когда-то тоже вершил суд и расправу. Я растворился в утренней толпе, закутавшись в темный, неброский плащ, плотно натянув капюшон на лицо. Невидимый. Неощутимый. Тень среди теней.

Сытный рынок тонул в шуме. Он пах рыбой, квашеной капустой и свежим хлебом. Воздух вибрировал от возбуждения, зловещего любопытства и страха. В центре площади, наскоро сколоченный из грубых досок, чернел эшафот. На нем, неподвижный, как истукан, стоял палач. Широкоплечий, в кожаном фартуке, с тяжелым топором, лезвие которого тускло поблескивало в скупом утреннем свете. Рядом с ним кучковалась группа знатных особ: Рябоволов, бледный и замкнутый в себе, с новым деревянно-механическим протезом вместо руки, несколько мрачных генералов, придворные с каменными лицами. И, конечно же, мое альтер эго. Николай.

Он стоял чуть впереди, в императорском мундире, прямой, подтянутый. Но даже с расстояния я видел мертвенную бледность его лица под легким слоем грима, неестественную скованность в позе. Его глаза, широко открытые, были устремлены на народ. Он играл свою роль — роль государя, вершащего правосудие. И играл хорошо, через силу, через ужас. Я мысленно послал ему одобрение.

— Держись, Николай. Эта часть короны… самая тяжелая.

Толпа гудела, как разворошенный улей. Крики сливались в гулкий гомон:

— Палач! Где твое милосердие⁈ — орал какой-то молодой человек с лихорадочным блеском в глазах.

— Тиран! — визжала женщина, размахивая кулаком.

— Что за дикость? Что за варварство? Головы рубить вздумал⁈ — вторил ей грузный мужик.

Но были и другие голоса, тихие, пробивающиеся сквозь шум:

— Это справедливо… — шептал старик, крестясь. — Бунтовщик… народу горя принес…

— Бог ему судья… — вздыхала старуха.

— Да замолчите вы! Скоро начнется! — перебил их кто-то с нетерпением.

А кто-то просто глухо рассмеялся, предвкушая зрелище.

И оно не заставило себя ждать… Стража Тайного Отдела — суровые, безликие люди в сером — вывели Луначарского на помост. Он шел медленно, но твердо. Его голова была высоко поднята. Лицо, несмотря на ужасную бледность и следы пыток, выражало ледяное спокойствие. Оковы звякали на его щиколотках. На нем была чистая, но простая рубаха с длинными рукавами, удачно скрывающими культи.

Народ завопил еще громче, оскорбления стали яростнее. Кто-то швырнул тухлое яблоко. Оно угодило ему в плечо. Он даже не вздрогнул, лишь повернул голову в сторону бросившего, и на мгновение в его глазах мелькнуло то самое, знакомое презрение. Бросивший съежился и потерялся в толпе.

Николай сделал шаг вперед. Наступила почти полная тишина. Она прерывалась лишь сдержанным шепотом и шарканьем ног. Он развернул свиток. Его голос, усиленный простым акустическим заклинанием, прозвучал над площадью, чисто, молодо, но крепко:

— Арсений Викторович Луначарский! Вы предстали перед судом Российской Империи и перед лицом ее народа! Вам вменяется в вину государственная измена, организация вооруженного мятежа под знаменем так называемой «Либеральной Истинной России», повлекшего гибель тысяч верных подданных Империи, разорение земель, поджог Москвы и попытку насильственного свержения законной власти! Вы сеяли смуту, ложь и ненависть! Вы ввергли страну в пучину братоубийственной войны! Суд постановил: признать Арсения Викторовича Луначарского виновным по всем пунктам обвинения и приговорить к высшей мере наказания — смертной казни через обезглавливание! Приговор окончателен и обжалованию не подлежит! Да свершится правосудие!

Он свернул свиток. Его рука чуть дрогнула. Но он выдержал. Выдержал взгляд Луначарского, устремленный на него с эшафота. Взгляд, полный той самой древней, ледяной ясности, которую я видел в камере. Николай не отвел глаз.

Палач шагнул вперед:

— Последнее слово, осужденный. Говори.

Луначарский обвел взглядом площадь. Толпа замерла, затаив дыхание. Шепот стих. Даже ветер, казалось, перестал свистеть. Арсений вдохнул полной грудью.

— Граждане! Люди России! — Выкрикнул он и сделал паузу, собираясь с силами. — Я… прошу у вас прощения. Не за идею свободы, равенства и братства — в нее я верю до последнего вздоха. Я прошу прощения… за кровь. За ту кровь, что пролилась по моей вине и по вине моих соратников в этой безумной борьбе. За смерть невинных. За страдания, причиненные Империи. Мы хотели света… но несли огонь. Мы хотели свободы… но сеяли хаос. Простите меня… если можете.

Он замолчал. Я не услышал ни криков, ни свиста. Тяжелое, гнетущее молчание повисло над площадью. Даже его ярые ненавистники на мгновение онемели. Потом палач, не дав толпе опомниться, резким, отработанным движением ударил его под колени. Луначарский рухнул перед плахой. Палач поднял топор. Солнце, выглянувшее на миг из-за туч, блеснуло на лезвии. Мелькнула короткая, страшная дуга…

Топор опустился с глухим, влажным «чвяк».

Голова покатилась по доскам эшафота. Тело безвольно рухнуло. Фонтан алой крови хлынул на темные доски, закапал вниз. Толпа ахнула — единым, сдавленным, ужасным стоном. Кто-то завыл. Кто-то рухнул в обморок. Кто-то истово начал креститься, бормоча молитвы. Многие просто стояли, остолбенев, не в силах оторвать глаз от страшного зрелища. Смех стих навсегда. Наступила тишина. Тишина шока, оцепенения, внезапно нахлынувшего ужаса перед необратимостью смерти и тяжестью казни. Даже воздух казался густым от крови и страха. Я видел, как Николай на эшафоте сжал кулаки так, что костяшки побелели, как мел. Как Рябоволов опустил голову. Как палач бесстрастно вытер лезвие о рукав. Казнь свершилась. Но заплатил кровавую цену только Луначарский. Остальные его пособники останутся гнить в тюрьмах — смерть была слишком легкой карой для них, и слишком мощным символом для народа. Этой казни хватило. Для устрашения. Для памяти. Для отчета самой Истории.

Я развернулся и пошел прочь, растворяясь в толпе, которая медленно, как опьяненная, начинала расходиться. Запах крови преследовал меня повсюду.

Обратный путь в Зимний дворец был как переход через мираж. Яркий, шумный, смердящий жизнью город казался нереальным после мрака камеры и кровавой прямоты эшафота. Каждый шаг отзывался тупой болью в висках, слабостью в ногах. Тело Николая, и без того изношенное до предела, отчаянно сигнализировало: хватит! Источник, тот самый резервуар магической силы, что позволял мне творить чудеса, был пуст. Боль была фоновым гулом, настойчивым и изматывающим. Каждая трещина в камне мостовой, каждый крик торговца, каждый скрип колеса телеги — все било по нервам, усиленное Абсолютным Слухом до нестерпимости.

Я добрался до своих покоев, едва не рухнув на пороге. Просторная, роскошная комната с высокими окнами, гобеленами и камином вдруг показалась душной и враждебной. Золото и бархат давили. Я сбросил плащ, с трудом расстегнул мундир, почувствовав, как пальцы дрожат. Боль накатывала волнами. Нужно было… восполнить силы. Хотя бы на время.

Закрыв глаза, я сосредоточился. Мысленно нырнул сквозь слои реальности, в знакомый, теплый, наполненный энергией поток. Пространство Кольца встретило меня знакомым гулом мощи и… возмущенным писком.

— Господин! Опять⁈ — Мак материализовалась прямо перед моим мысленным взором, уперев костлявые ручонки в бока. Ее перламутровые косички растрепались, фиалковые глаза сверкали негодованием. Она ткнула лейкой в сторону гигантского Древа Скверны, чей черный, ослабевший ствол по-прежнему был опутан золотыми цепями, ведущими к кристаллу-фильтру.

— Ты же видишь, огурчик требует ухода! Ты и так его подъел. И ты опять пришел за добавкой! Это же уже третья склянка за месяц! — Она подбоченилась, изображая грозную няньку. — Привыкание будет! Организм привыкнет к искусственной подпитке — и все, хана! Он расслабится и скажет: «А зачем мне самому работать?» Потом — бац! — и Источник атрофируется совсем! Или взорвется! Не проще ли найти новое тело и вселиться? Здоровое, крепкое? Я присмотрю какое-нибудь богатырское! — Она с энтузиазмом замахала лопаткой. — И никаких мучений!

Я мысленно усмехнулся. Ее забота трогала, даже сквозь нытье и вечную жажду «мочить демонов».

— Нет, Мак, — ответил я твердо. — Не проще. С этим телом… есть связь. Связь от перехода, от души Николая, от самого астрала. Только через эту оболочку, через ее боль и пределы, я смогу восстановить ВСЮ свою силу. Настоящую. Ту, что была до падения. Другие тела… — Я мысленно покачал головой. — Они просто сосуды. В них не будет этой связи. Они не выдержат моей истинной мощи. Рассыплются в прах, не дойдя и до половины пути. Это только кажется легким выходом. На деле — тупик.

Мак надула губки, явно недовольная.

— Как знаешь! — фыркнула она. — Не ищешь ты легких путей, Господин! Тянешь лямку, как каторжный! — Но ворча, она махнула рукой. В воздухе передо мной материализовалась небольшая склянка из темного стекла. Внутри переливалась густая, золотисто-янтарная жидкость, словно расплавленный солнечный свет, смешанный с каплями звездной пыли. — На! Глоточек Солнца! Но помни — это последняя в этом месяце! Пока не восстановишься хоть немного сам! Иначе я тебе такое устрою! Тако-о-о-е!

— Спасибо, Мак, — искренне поблагодарил я. — Ты лучший садовник и аптекарь в Девяти Мирах! И самое главное — добрая!

Она смущенно хихикнула и отвернулась, делая вид, что проверяет цепи на Дереве. Я взял склянку. Мысленно опрокинул содержимое в себя.

Эффект оказался мгновенным и блаженным. Как если бы в выжженную пустыню моего существа хлынул ледяной, чистейший горный поток. Боль отступила, сдавленная мощной волной целительной энергии. Источник перестал выть сиреной тревоги, перейдя на ровный, глубокий гул. Силы вернулись. Это был достаточный заряд, чтобы двигаться, думать, действовать без этой изматывающей слабости. На неделю этого должно было хватить.

Мак была права — дальше так продолжаться не могло. Сибирь с ее порталами и Князьями Бездны уже, наверное, заждались меня.

Я открыл глаза в реальности покоев. Дыхание стало ровнее, дрожь в руках утихла. Я почувствовал себя… свежим. Отдохнувшим. Приободренным. Мак в Кольце мысленно ворчала что-то насчет «упрямых государей» и «огурцов, которые поливать надо, а не отвлекаться на всяких там хлюпиков».

В этот момент дверь в покои открылась без стука. Вошел Николай. Он вернулся с «прогулки» и был мрачнее тучи, что нависла над Петербургом. Его лицо, обычно оживленное иронией или тревогой, сейчас было каменной маской. Но в глазах зияла пропасть. Пропасть усталости, отвращения к себе и миру, и того самого тяжелого груза короны, который он сегодня впервые ощутил по-настоящему.

— Я все видел, — сказал я первым, отрываясь от мыслей о Сибири. — Ты держался молодцом, Николай. Твердо. Как настоящий государь. Это было… необходимо.

Он даже не взглянул на меня. Мрачно проследовал к столику с винами, схватил кувшин и налил себе полный кубок темно-красного, почти черного, вина. Руки его не дрожали, но движения казались резкими, механическими.

— И ты слишком часто налегаешь на спиртное… — заметил я.

— У всех свои слабости, Соломон, — отрезал он, поднося кубок к губам и залпом выпивая добрую половину. Он не запивал горечь казни. Он топил ее. — Быть государем… не так-то просто, как оказалось. Особенно когда приходится смотреть в глаза человеку, которого посылаешь на плаху. Даже если он враг. Даже если он заслужил. — Он поставил кубок с глухим стуком. — Сейчас прибудут твои новые министры. О которых ты меня просил. Их досье я еще раз просмотрел. Все перепроверил. Вроде толковые. Не пустозвоны. — Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — А я пойду пока… развеюсь. Поиграю в карты с приятелями. Поддержу беседу в высших кругах. Получу очередную порцию лизоблюдства и заискивания. Постараюсь… не думать. О головах. О топорах. О Луначарском.

В его голосе звучала горькая ирония и глубокая усталость. Он искал забвения в той самой пустоте светской жизни, которую теперь так презирал. Я не стал его останавливать. Каждый справлялся со своими демонами кто как мог.

— Хороший план, — просто сказал я. — Развейся. Ты заслужил передышку.

Он кивнул, не глядя, и вышел из комнаты, оставив за собой шлейф винного запаха и тяжелой, невысказанной тоски.

Но не успел я перевести дух, как в дверь вежливо, но настойчиво постучали.

— Ваше Величество? — донесся голос старшего камердинера. Он был посвящен в тайну «двойник императора» и служил нам с Николаем верой и правдой. — Новые господа министры прибыли. Ждут вашего дозволения войти.

— Впустите, — отозвался я, отходя к окну, вставая спиной к двери, принимая позу властителя, созерцающего свои владения.

Дверь распахнулась, и в покои ввалилась группа мужчин. Их было больше десятка — человек пятнадцать. Разных возрастов, комплекций, сословий (судя по одежде и манерам). Объединяло их одно: крайняя степень взволнованности. Кто-то нервно поправлял галстук, кто-то теребил пуговицу сюртука, кто-то не мог найти место рукам. Их ауры, видимые мне Истинным Зрением, колыхались, как разноцветные, испуганные огоньки: тревога, надежда, жадность, неуверенность, робость. Они толпились у порога, как стадо овец перед невидимой оградой, не решаясь войти глубже.

— Смелее, господа, — сказал я, не оборачиваясь. — И закройте дверь. Нам нужен конфиденциальный разговор.

Дверь с глухим стуком закрылась, отрезав их от привычного мира. Тишина в роскошных покоях стала гулкой, давящей. Я медленно повернулся. Их взгляды — десятки пар глаз — устремились на меня, полные немого вопроса и страха перед неизвестностью. Я окинул их всех оценивающим взглядом, давая почувствовать тяжесть моего внимания.

— Вы здесь, — начал я спокойным, но металлическим голосом, звучавшим громко в тишине, — потому что прошли через сито компетентности и лояльности. Потому что Рябоволов и прочие важные люди, — я слегка кивнул в сторону двери, — увидели в вас потенциал. Потенциал служить не кланам, не кошелькам, а России. Вы — новая кровь в старых, заскорузлых венах Империи. — Я сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. — Каждый из вас получит ответственный пост. Финансы. Промышленность. Торговля. Пути сообщения. Земледелие. Народное просвещение. Военное снабжение. Дипломатия. И так далее. — Я перечислял, глядя в глаза то одному, то другому. — Понимаете ли вы, что это значит?

Никто не решился ответить. Они были похожи на восковые статуи.

— Это значит, — продолжил я, переключаясь на менторский и властный тон, — что в течение этой недели каждый из вас должен будет погрузиться с головой в пучину дел своего ведомства. Вы должны будете изучить все. Абсолютно все! От состояния казны до последнего гвоздя на последней казенной барже. От урожая пшеницы в Черноземье до настроений в университетах. От запасов пороха в арсеналах до секретных донесений наших послов в Лондоне и Стамбуле! Это будет титанический труд. Работа днями и ночами. Работа, от которой сгорят мозги и опустеют чернильницы. Работа, которая потребует от вас всего.

Я увидел, как некоторые побледнели, как другие напряглись: в их глазах загорелся азарт и страх перед масштабами работы.

— Но! — Я поднял палец. — Вы не останетесь один на один с этой лавиной. Каждому из вас будет назначено щедрое жалование — достойное вашего нового статуса и ответственности. Каждый получит полный кард-бланш на количество помощников, секретарей, чиновников — берите столько, сколько нужно для эффективной работы! Про деньги можете даже не спрашивать. Это не вопрос! Что до людей… Берите лучших! Я дам вам все необходимые ресурсы. Мне главное — результат. Эффективность! И скорость! — Я ударил кулаком по ладони, звук гулко отдался в тишине. — Вы — не полководцы, ведущие армии в бой. Вы — герои другого фронта. Герои, которые прячутся за перьевыми ручками, кипами бумаг и горой отчетности. Но именно вы… именно ваша работа, ваша четкость, ваша преданность делу будут менять страну к лучшему! Кирпичик за кирпичиком! Мне нужна полная картина. Четкая, ясная, как на ладони. Экономика. Демография. Промышленность — что работает, что простаивает, что нужно строить? Дипломатические отношения — кто друг, кто враг, кто выжидает? Армия — реальное состояние, снабжение, моральный дух? Религия — настроения в церкви, влияние инквизиции? Все! Каждая мелочь! Я должен знать Империю, как свою ладонь!

Я видел, как в некоторых глазах загорается огонек амбиций. Но были и те, кто поежился, осознав груз ответственности.

— И чтобы вы, господа, — я позволил себе хищную, ледяную ухмылку, — и не думали расслабляться, откладывать дела в долгий ящик или… — я сделал театральную паузу, — или поддаваться искушению казнокрадства или банальной лени…

Я развел руки в стороны, ладонями вверх. Внутри меня, в только что подпитанном Источнике, заработала сложная, но отлаженная годами практики матрица заклинания. Оно не требовало огромной силы, но нуждалось в филигранной точности. Над моими ладонями, в воздухе между мной и группой министров, начали формироваться маленькие, яркие шарики чистого, сконцентрированного солнечного света. Один… два… пять… десять… Семнадцать! По числу присутствующих. Они зависли в воздухе, как крошечные, ослепительно-яркие солнца, испуская тихое, угрожающее жужжание. «Гирлянда» из семнадцати смертоносных огней.

Министры ахнули. Глаза их округлились от ужаса. Кто-то инстинктивно отпрянул. Кто-то замер, как кролик перед удавом. Среди них не было ни одного магистра. А если бы и был… То все равно — ничего бы он не понял. И они не понимали, но чуяли нутром — это смерть.

— Я позабочусь о дополнительной… мотивации, — закончил я, и взмахнул руками.

Семнадцать солнечных шариков рванули вперед, как выпущенные из арбалета болты. Они не издали ни звука, лишь оставили за собой тонкие, дрожащие от нагрева линии воздуха. Мужчины даже не успели вскрикнуть. Шары влетели им прямо в головы, в область третьего глаза — не причиняя физической боли, не оставляя следов. Просто… растворились внутри, обволакивая их разум тончайшей, невидимой, но неразрывной сетью солнечной энергии.

— Теперь, — мой голос стал тише и вкрадчивее, — я буду в курсе всего. Абсолютно всего, что происходит в ваших ведомствах. Я буду видеть цифры в ваших отчетах еще до того, как вы их напишете. Слышать ваши мысли во время совещаний. Знать о каждой взятке, о каждом промедлении, о каждой попытке спрятаться за спиной подчиненного. — Я видел, как кровь отливает от их лиц. Как зрачки расширяются от чистого, животного страха. — Если я заподозрю малейший намек на казнокрадство… — я медленно поднял указательный палец вверх, — … или на откровенную лень…

Я не закончил. Мгновенный импульс воли по только что созданным каналам связи — и семнадцать мужчин одновременно вскрикнули от всепоглощающего ужаса и внезапной, дикой слабости. Их скрутила невидимая судорога. Они рухнули на колени, кто-то вперед, кто-то навзничь, хватая ртом воздух, закатывая глаза. Это длилось мгновение — лишь демонстрация. Я опустил палец, и все прошло. Они остались сидеть на коленях, дрожа, обливаясь холодным потом, смотря на меня выпученными глазами. Никто не усомнился в моей способности исполнить угрозу. Инсульт. Паралич. Смерть. В любой момент. По моей воле.

— Вас поразит удар, — закончил я ледяным тоном. — В самый неподходящий момент. Или в самый подходящий. Для меня. — Я выдержал паузу, давая им подняться, отдышаться, осознать всю глубину своей новой, подконтрольной реальности. — А теперь… принимайтесь за работу. У вас неделя. Ровно семь дней. Мне нужны ваши первые, всеобъемлющие отчеты. Детальные. Честные. Полные. По делам вверенных вам ведомств. Не опоздайте. И не разочаруйте. Все свободны!

Мужчины бросились к двери, толкаясь и спотыкаясь, не глядя друг на друга, не оглядываясь. Испуганные, сломленные, поставленные перед выбором: служить честно и эффективно или умереть. Дверь захлопнулась за последним из них.

Я остался один в роскошной тишине покоев. Удовлетворенная улыбка тронула мои губы. Наконец-то. Наконец-то механизм управления Империей, пусть и на жесточайших, тоталитарных началах, был запущен. Теперь можно было по-настоящему приступать к делу. К истинной работе. Я подошел к большому окну, глядя на серые крыши Петербурга, на Неву, на далекие шпили.

Я закрыл глаза, а затем, глубоко вдохнув, активировал древнее, редко используемое заклинание. Заклинание «Система Властителя». Полезный инструмент древних царей-магов, связывающий монарха с костяком его управления. Заклинание дорогое по силе, но сейчас, после подпитки и «гирлянды», я мог себе это позволить.

Пространство перед моим внутренним взором потемнело, затем заискрилось тысячами мерцающих точек. Они стягивались, формируя очертания. Огромная, детализированная карта Российской Империи раскинулась в моем сознании. От заснеженных шхер Финляндии до знойных степей Туркестана. От мятежной Польши до суровых берегов Камчатки. Контуры были четкими, реки — синими лентами, горы — коричневыми складками. Но это была лишь основа.

Над картой, как интерфейс неведомой машины, зажглись блоки, разделенные по сферам:

— ВОЕННОЕ ДЕЛО: [?]

— ЭКОНОМИКА/ФИНАНСЫ: [?]

— ДЕМОГРАФИЯ: [?]

— ПРОМЫШЛЕННОСТЬ/ТОРГОВЛЯ: [?]

— СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО: [?]

— ПУТИ СООБЩЕНИЯ: [?]

— ДИПЛОМАТИЯ: [?]

— НАРОДНОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ: [?]

— РЕЛИГИЯ/ЦЕРКОВЬ: [?]

— ВНУТРЕННИЕ ДЕЛА/БЕЗОПАСНОСТЬ: [?]

— ИДЕОЛОГИЯ: [?]

Над каждым блоком висел огромный, мерцающий красным вопросительный знак. Пустота. Незнание. Внутренний голос заклинания, безличный и механический, прозвучал в сознании:

— ДЛЯ АНАЛИЗА НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ! ТРЕБУЕТСЯ ВВОД ИНФОРМАЦИИ ОТ УПОЛНОМОЧЕННЫХ ИСТОЧНИКОВ (МИНИСТРОВ). ПРИОРИТЕТ: МАКСИМАЛЬНАЯ СКОРОСТЬ ЗАПОЛНЕНИЯ БАЗЫ!

Я мысленно усмехнулся. Все как в жизни. Чтобы управлять — нужно знать. А чтобы знать — нужны рабы информации. Мои новые, «мотивированные» министры.

Но мой взгляд скользнул по карте, ища… нехорошие всполохи. И нашел…

На юге, в районе Кавказа, недалеко от мятежной границы с Османской Империей, светил небольшой, но яростный огонек. Огонек тревоги. Конфликта. Нестабильности. Там тлел костер, готовый разгореться в пламя нового кризиса.

Я открыл глаза в реальном мире. Удовлетворенная улыбка стала шире, почти хищной. Скоро. Совсем скоро, когда отчеты лягут на стол, когда вопросительные знаки начнут сменяться цифрами, диаграммами и донесениями, я начну менять эту страну. Начну выжигать скверну не только демоническую, но и человеческую: коррупцию, невежество, неэффективность. Я буду строить новую Россию. Сильную. Устойчивую. Готовую к войнам, которые, я не сомневался, уже стучались в дверь. И первый шаг был сделан. Жестокий. Непопулярный. Но необходимый. Мой Путь только начинался. И магическая карта Империи теперь послужит мне яркой путеводной звездой…

«Счастье женщины — это знать, что она любима, желанна и ценна просто так, какая она есть.»

Дейра Хамид

Жара стояла невыносимая — плотная, как расплавленный свинец. Воздух над древним Эрзурумом дрожал, искажая очертания крепостных стен, помнящих легионы Рима и янычар Османов.

На террасе одной из богатейших вилл, втиснувшейся в склон Армянского нагорья, царила иллюзия прохлады. Тень от резного каменного навеса, увитого пурпурными бугенвиллиями, падала на мраморный столик. Отсюда открывался захватывающий вид: терракотовое море черепичных крыш, минареты, вонзающиеся в безжалостно синее небо, и дальше — суровые, пыльные склоны, уходящие к заснеженным вершинам, за которыми уже лежал неспокойный Кавказ.

Чарльз Морроу, агент Великобритании, с видимым наслаждением сделал глоток крепкого кофе. Аромат кардамона и тончайшей обжарки витал в воздухе.

Сам Чарльз был воплощением британского шика в экзотической обстановке: безупречный белый льняной костюм, слегка потертая панама, прикрывающая коротко стриженные пепельные волосы, и спокойные, проницательные глаза цвета морской волны, которые мало что упускали. На вид ему можно было дать сорок с небольшим, но опыт, затаившийся в складках у глаз, выдавал в нем человека, видавшего виды далеко за пределами комфортных клубов Лондона.

Напротив него, откинувшись на мягких подушках низкого дивана, восседал хозяин — эфенди Реджеп. Человек солидный, в дорогом, но не кричащем шелковом халате поверх белоснежной рубахи. Его смуглое лицо с аккуратной седой бородкой и умными, чуть прищуренными карими глазами излучало спокойствие и уверенность человека, знающего цену вещам и людям. Его пальцы с массивным перстнем лениво перебирали янтарные четки.

— Ваш кофе, мистер Морроу, — произнес Реджеп на безупречном английском. Его голос был низким и бархатистым, как сам напиток. — Как всегда, восхитителен. Надеюсь, вид на наши скромные горы не слишком вас удручает после лондонских туманов?

Чарльз улыбнулся, ставя крошечную фарфоровую чашечку на блюдце.

— Вид, эфенди, великолепен. Истинная колыбель империй. А кофе… — он сделал паузу, наслаждаясь послевкусием, — ваш кофе способен затмить даже лучшие сорта с Явы. Это искусство.

Реджеп кивнул, принимая комплимент как должное. Его взгляд скользнул за пределы террасы, к дымке, висевшей где-то далеко на востоке. Не дымка от пожаров ли? Намек был прозрачен.

— Искусство, мистер Морроу, требует терпения и точного расчета. Как и политика. — Он повернул голову, и его взгляд стал чуть острее. — Вы, как верноподданный английской короны и просто умный джентльмен, наверняка, в курсе, почему во время того… оживленного бунта господина Луначарского и того впечатляющего прорыва под Питером, западные державы не решились начать интервенцию? Почему так? Мой господин… — Реджеп слегка наклонил голову, обозначая высочайшее одобрение, — очень ждал этого момента. А в итоге? Российская Империя теперь пылает только на Кавказе. И след одинокой Турции, увы, слишком четко виден в этом пожаре. Как кровь на чистом снегу.

Чарльз не изменился в лице. Он ожидал этого вопроса. Он приехал именно для этого разговора. Спокойно достав из кармана куртки портсигар из черненого серебра, он предложил Реджепу папиросу. Тот вежливо отказался. Чарльз не спеша выбрал сигарету, прикурил от изящной зажигалки и выпустил струйку дыма, наблюдая, как она растворяется в горячем воздухе.

— К сожалению, эфенди, — начал он, его голос звучал ровно, без тени сожаления или оправдания, — в наш изящный замысел вмешалась… непредсказуемая переменная. Весьма энергичная. — Он сделал еще одну затяжку. — Мы, разумеется, внимательно изучали личность нового самодержца, Николая Третьего, еще до начала операции с господином Луначарским. Последнего, кстати, мы подготовили весьма основательно. Инвестиции были значительны. У него не было недостатков в ресурсах…

Реджеп внимательно слушал, его пальцы замерли на четках.

— Наши отчеты, — продолжал Чарльз, — рисовали портрет человека слабого, легко управляемого, погрязшего в пороках и дворцовых интригах, с магическим потенциалом… достаточно скромным, скажем так. Идеальная мишень. Идеальные условия для хаоса. Но этот… пустоголовый император, — в голосе Чарльза впервые прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, досада, — каким-то неведомым образом круто сменил свой нрав. Поумнел до неузнаваемости. И продемонстрировал недюжинные, скажем прямо, пугающие магические способности. Провел стремительную и кровавую чистку в рядах армии и среди элиты. И с лихорадочной, почти демонической эффективностью ликвидировал угрозы — и мятеж Луначарского, и того Архидемона в Питере. Риски интервенции, — Чарльз нервно щелкнул зажигалкой, его взгляд стал жестким, как сталь, — в одночасье перевесили все возможные выгоды. Играть с таким противником в открытую… показалось нам неразумным делом.

Реджеп медленно покачал головой, тяжелый перстень скользнул по янтарю четок.

— Непредсказуемая переменная… — пробормотал он. — Да, это меняет расклад. Сильный, умный и решительный враг на троне России… Это кошмар для всех ее соседей. И для планов… более отдаленных держав.

— Именно, эфенди, — подхватил Чарльз, ловя момент. — Но это не значит, что мы сложили руки. Ни в коем случае. Английская корона готова и дальше прилагать усилия для ослабления России. Системно, настойчиво, без лишнего шума. — Он наклонился чуть вперед, его голос стал тише, но весомее. — И в этом контексте… мы готовы проспонсировать вашу текущую кампанию на Кавказе. Очень щедро проспонсировать. Золотом, оружием, даже… определенными магическими артефактами из королевских арсеналов. Для борьбы с русскими магами, разумеется.

Глаза Реджепа блеснули. Это был тот язык, который он понимал лучше всего.

— И в случае, если ситуация… эскалируется, — продолжал Чарльз, — если русские перейдут от обороны к наступлению, если угроза для Великой Порты станет реальной, — он сделал паузу для усиления эффекта, — Англия готова вмешаться в войну открыто. Флотом. Экспедиционными силами. Всей мощью империи, над которой никогда не заходит солнце. — Он откинулся на спинку кресла. — Более того, мы уже усиленно работаем с нашими… шведскими и польскими коллегами. Создаем для России новые фронты. Новые очаги нестабильности. Чтобы связать ей руки и ноги. — Чарльз позволил себе едва уловимую улыбку. — Вы ведь хотите Крым обратно, эфенди? Ту жемчужину, которую у вас так коварно вырвали? Мы тоже в этом заинтересованы. Очень. Ослабленная Россия без Крыма — это… перспектива. Для всех нас.

Реджеп усмехнулся. Сухая, беззвучная усмешка раздвинула уголки его губ. Он отпил глоток кофе, его глаза были прикованы к дымке на горизонте, но теперь в них горел огонек предвкушения.

— Пожар Эриванского и Нахичеванского ханств, мистер Морроу, — произнес он тихо, но отчетливо, — это лишь тлеющие угольки. Скоро он разгорится с новой силой. И перекинется. На весь Кавказ. Пламя возмездия и освобождения. — Он повернулся к англичанину. — Но главное… чтобы Персы не решили поживиться в суматохе. У них свои виды на эти земли.

Чарльз Морроу махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи.

— Об этом не беспокойтесь, эфенди. Персидский лев спит, и мы позаботимся, чтобы его сон был… долгим и крепким. Наши дипломаты и агенты уже в Тегеране. — Он выпрямился. — Главное для вас — чтобы у Порты появился неоспоримый казус белли. Повод для объявления войны. Желательно… такой, чтобы вызвать возмущение даже у нейтральных держав. Русская агрессия. Зверства против мирного мусульманского населения. Нарушение суверенитета. Вы понимаете. — Взгляд Чарльза был ледяным. — Создайте этот повод. Эффектно. Английская корона обеспечит вам прикрытие на море, поддержку в международных кругах и все необходимые ресурсы здесь, на земле. Флот, артиллерию, деньги для подкупа местных ханов… Абсолютное все.

Реджеп на несколько секунд задержал взгляд на своем собеседнике. Затем медленно, с достоинством, кивнул. Благодарность читалась в его карих глазах, смешанная с холодным расчетом.

— Ваши слова… вселяют уверенность, мистер Морроу. И открывают пространство для новых маневров. — Он слегка наклонил голову. — Полагаю, у вас есть… конкретные предложения? Планы? Бумаги, которые стоит изучить?

— Разумеется, эфенди, — Чарльз улыбнулся своей самой обаятельной, самой фальшивой улыбкой. Он наклонился к изящному кожаному портфелю, стоявшему у его ног. Щелкнули замки. Изнутри он извлек толстую папку с гербом британского МИДа, перевязанную темно-красной лентой. — Здесь все детали. Финансирование. Схемы поставок. Рекомендации по… провоцированию инцидентов. И гарантии нашей поддержки на случай эскалации. — Он протянул папку через стол.

Рука Реджепа, сильная, с коротко подстриженными ногтями, взяла папку. Он не стал сразу ее открывать, лишь положил рядом с собой на диван, прикрыв ладонью, как драгоценность.

— Благодарю. Это будет изучено с величайшим вниманием. — Он снова взял свою чашечку. — А теперь, мистер Морроу, позвольте отвлечься от столь… напряженных тем. Как вам наше скромное искусство? Виды Эрзурума вдохновляли многих путешественников. Или, может, поговорим о новостях из Лондона? О театре? О скачках?

Чарльз Морроу легко подхватил смену тона. Дипломатический танец продолжался. Они говорили о древних руинах Армении, о последней выставке в Королевской Академии, о перспективах железнодорожного строительства в Анатолии. Легкая, почти дружеская беседа лилась под жарким турецким солнцем, но под ней, как под гладью воды, клубились тени грядущей войны. Папка с планами лежала на шелковой подушке, тяжелая, как свинец. А на востоке, за горами, дымка над Кавказом теперь казалась чуть гуще.

Петербургский вечер, наполненный влажным дыханием Невы и запахом цветущих лип, был прохладен после дневного зноя. В роскошных покоях особняка Орловских, выходивших окнами в старинный тенистый сад, царил уютный полумрак. Лишь одна лампа, скрытая под абажуром, бросала теплый круг света на туалетный столик и фигуру сидящей перед ним женщины.

Валерия смотрела в зеркало, но видела свое отражение. Она видела другое… Иллюминатор боевого дирижабля, за которым неслись разорванные облака и темная, как бездна, земля. Она видела каюту. Тесную, качающуюся. И его. Николая. Но не того, каким его знал свет — не пьяного дебошира, не кукольного императора. А настоящего. Соломона. Его глаза — два куска горящего янтаря в бледном, изможденном лице — смотрели на нее тогда с такой силой, с такой… ненасытной потребностью, что у нее до сих пор перехватывало дыхание при воспоминании.

Он был истощен после битвы за Москву, после дуэли с Луначарским, после нечеловеческого подвига. Но в нем горела ярость жизни. И страсть. Нежная и хищная одновременно.

Она пришла в его каюту тогда, выполняя приказ Рябоволова «охранять», а вышла… другой. Они не говорили много. Слова были лишними. Были прикосновения, срывающие пуговицы мундира и разрывающие шелк ее блузы. Были поцелуи, жгучие, как пламя Солнца. Было его тело — крепкое, покрытое новыми шрамами, но невероятно сильное, реагирующее на каждое ее движение. Были его руки — жесткие ладони воина, способные сломать хребет демону, но касавшиеся ее кожи с невероятной нежностью. Была их общая ярость и нежность, сплетенные в один неистовый вихрь, в котором растворялись страх, боль и усталость.

Она, Валерия Орловская, которую боялись демоны и уважали самые крутые охотники, потеряла контроль. Полностью. И не жалела об этом ни секунды.

«Никогда бы не подумала… — пронеслось у нее в голове, и пальцы бессознательно сжали серебряную пулю, висящую на груди, — Никогда бы не подумала, что найду мужчину, в которого смогу влюбиться…»

Эта мысль казалась ей почти крамольной. Она была солдатом. Воином. Ее стихией были лед, сталь, порох и ярость боя. Не будуары, не интриги, не томные взгляды. Она презирала слабость, а любовь… любовь казалась самой страшной слабостью. Уязвимостью. А он… он был силой. Абсолютной. Непредсказуемой. Пугающей. Императором. И тем непостижимым Соломоном, чья тень стояла за троном. И она любила его. Безумно. Безоглядно. Как сумасшедшая.

После той ночи, после уничтожения портала и Архидемона, их встречи стали редкими, как солнечные дни в питерской осени.

Государственные дела, чистка армии и Тайного Отдела, казнь Луначарского, назначение министров, тлеющий Кавказ — все это пожирало его время и силы.

Но каждая их встреча… Каждая была как глоток чистой воды после долгого перехода. Взрыв романтики посреди политического ада. Он умел быть галантным, как истинный придворный прошлых веков. Умел рассмешить ее неожиданной шуткой или ироничным замечанием о чопорности какого-нибудь министра.

Присылал диковинные цветы, пахнущие грозой и дальними странами, будто они были сорваны на краю Запределья.

Дарил книги по военной истории, которые они потом страстно обсуждали.

Прикасался к ее руке, когда ходил с ней по балюстраде Зимнего сада, и этот легкий жест заставлял сердце биться чаще, чем перед атакой Князя Бездны. В его глазах, когда он смотрел на нее, была та самая сила, та самая нежность и… уважение. Он видел в ней соратницу. Воина. Валерию Орловскую. И это было дороже всех драгоценностей мира.

Она понимала. Конечно, понимала. Страна лежала в руинах после мятежа и демонического нашествия. Москва недавно была наполовину разрушена. Казна истощена. Враги у границ теснили. А он тянул неподъемную ношу, пытаясь спасти Империю от коллапса. Его погруженность в дела была не пренебрежением, а необходимостью. Долгом. И она, как солдат, понимала долг лучше многих. Но… иногда, в тишине своих покоев, ей так хотелось, чтобы он просто был рядом. Не Император. Не Соломон. А просто мужчина. Ее мужчина. Чтобы положить голову ему на плечо и забыть о войнах, порталах и предателях. Хотя бы на час.

Она отказалась жить в Зимнем до помолвки. Сочла это неправильным. Слишком вызывающим. Слишком… поспешным. Хотя желание быть ближе к нему, дышать одним воздухом, видеться чаще, грызло ее изнутри. Но честь, ее собственная, не позволяла. Она не была придворной интриганкой, ловящей выгодную партию. Она была Орловской. И войдет во дворец только как законная невеста. Или не войдет никогда.

Валерия вздохнула, ее пальцы отпустили холодную серебряную пулю. В зеркале на нее смотрела красивая, но усталая женщина с платиновыми волосами, собранными в строгий пучок, и глазами, в которых смешались сталь и тень грусти. Императрица? Неужели это ее ждет? Она покачала головой, пытаясь отогнать сомнения. Она сражалась с демонами. Управляла кланом охотников. Выдержит и это. Ради него.

Но от этих мыслей ее отвлекли самым беспардонным образом. Дверь в будуар громко распахнулась, впуская поток света и… неугомонную энергию.

— Вот ты где, сокровище мое! Весь вечер сидишь в потемках, как сова на суку, и грустишь! — Родной голос зазвенел, как хрустальный колокольчик, полный тепла и легкого негодования.

Валерия обернулась. На пороге, залитая светом, стояла ее мать — Елизавета Орловская. Женщина, казалось, застывшая в элегантном расцвете сорока пяти лет. Стройная, ухоженная до кончиков ногтей, одетая в изысканное платье нежно-сиреневого цвета, которое идеально подчеркивало ее прекрасную фигуру и гладкость кожи. Лишь аккуратные морщинки у больших, выразительных карих глаз выдавали возраст. Она была разительной противоположностью своей дочери-«валькирии»: женственной, мягкой, излучающей спокойствие и уют, там где Валерия излучала сталь и лед.

— Мама, я не грущу, — попыталась отмахнуться Валерия, но ее слова звучали не очень убедительно.

Елизавета стремительно впорхнула в комнату, словно яркая бабочка. От нее пахло дорогими духами — фиалкой и сандалом.

— Не грустишь? А по мне, так прямо-таки увядаешь! — она подошла к дочери, взяла ее за подбородок и внимательно посмотрела в глаза. — А радоваться нужно, прелесть моя! Ты слышишь? Ра-до-вать-ся! Наконец-таки, слава всем святым, ты выходишь замуж! — Глаза Елизаветы блестели от искреннего восторга. — И не за абы кого, заметь! А за самого Императора Всероссийского! Ну, пусть даже за этого… — она слегка поморщила изящный носик, — алкоголика и дебошира!

— Мама! — Валерия вскочила, глаза ее вспыхнули. — Это ведь в прошлом! Я же тебе сто раз говорила, какой он на самом деле! Ты что, газет не читаешь⁈ — Она ткнула пальцем в сторону окна, за которым виднелись крыши Петербурга. — Он — герой! Настоящий! Он погасил восстание Луначарского! Он лично победил Архидемона в Питере! Он вытащил страну из пропасти!

Елизавета отмахнулась изящным жестом, будто смахивая невидимую пылинку.

— И что? Геройство геройством, славно, не спорю. Но это не отменяет его прежней любви к выпивке и сомнительным компаниям! — Она посмотрела на дочь с материнской строгостью. — Ты мне про его славные дела — брось! Главное, Валерия, — какой он мужчина? И как он будет к тебе относиться? Вот что важно! А прошлые слухи… — она покачала головой, и в ее глазах мелькнула тревога, — они не красят его, будь хоть три короны на его голове! Весь город знал о его попойках, о выходках! О том, как он чуть не зарезал какого-то графа во дворце! О том, как он на каком-то балу облился вином! Это же позор!

Валерия почувствовала, как жар разливается по щекам. Воспоминание об их первой встрече в Ордене, о той унизительной дуэли, когда он победил ее, пронзило сознание острой иглой.

«А ведь он меня однажды крепко поколотил… — пронеслось в ее голове. — Если бы мама знала о том случае… она бы тут же потребовала отменить помолвку и, возможно, попыталась застрелить его сама». Эта мысль казалась ей одновременно ужасной и смешной.

— Мама, он изменился! Кардинально! — настаивала Валерия, пытаясь заглушить внутренний голос. — Тот… шалопай умер. Родился новый человек. Сильный. Ответственный. И он ко мне… — она запнулась, подбирая слова, — он ко мне относится с уважением. С нежностью даже.

— С нежностью? — Елизавета подняла бровь. — Охотно верю, дорогая. Пока ты ему нужна. Пока ты юна и хороша собой. А что потом? Когда появятся фаворитки? Когда он вспомнит свои старые привычки? — Она вздохнула, и в ее глазах появилась неподдельная грусть.

— Ты за меня не рада⁈ — спросила Валерия, и в ее голосе впервые зазвучала обида. — Хочешь, чтобы я отменила помолвку⁈

Елизавета Орловская посмотрела на дочь долгим, пронзительным взглядом. Потом ее лицо смягчилось. Она подошла и обняла Валерию, прижав к себе. Девушка, привыкшая к твердости и сдержанности, на мгновение растерялась, потом нерешительно обняла мать в ответ. Шелк платья Елизаветы был мягким, а запах духов — успокаивающим.

— Конечно, рада, моя девочка! Конечно! — прошептала Елизавета, и Валерия почувствовала, как по ее щеке скатывается слеза. — Я счастлива! Безумно счастлива, что ты, наконец-таки, бросишь эти свои… опасные игры в охотницу и станешь женщиной! Настоящей женщиной! Женой! — Она отстранилась, держа дочь за плечи, и посмотрела ей в глаза. — Я все боялась… Боялась, что не дождусь этого дня. Что ты навсегда останешься в своих кожаных доспехах, с револьверами, среди этих… демонов и трущоб. — Ее голос дрогнул. — Поэтому, хоть он и пьяница, и дебошир в прошлом… хоть его репутация хуже грязи… — она махнула рукой, — Пусть! Пусть станет твоим мужем. Я не буду препятствовать. Вот настолько я отчаялась дождаться твоего замужества! — Она показала расстояние между большим и указательным пальцем, совсем маленькое.

Валерия рассмеялась сквозь навернувшиеся слезы. Смех получился нервным, но облегчающим.

— Мама! Он же Император, как бы! — попыталась она вставить логику в материнский порыв. — Ты говоришь, как будто он последний пьяница с Сенной площади!

Елизавета фыркнула, вытирая платочком слезу.

— Да хоть Папа Римский! Мне плевать на титулы, доченька! — заявила она с внезапной страстью. — Мне главное, чтобы мое сокровище никто не смел обижать! Чтобы он ценил тебя! Берег! Любил! Чтобы ты была счастлива! Вот что важно! А корона… корона — это тяжесть. И я молю Бога, чтобы ты выдержала ее. И чтобы он… — она кивнула в сторону Зимнего, — оправдал твое доверие. И мою… вынужденную снисходительность к его прошлым грехам.

«Это исключено, что он меня обидит!» — мысленно парировала Валерия, вспоминая его руки, его поцелуи, его взгляд.

— Я стану Императрицей, и он будет меня любить! — сказала она вслух, с силой, почти с вызовом.

Елизавета посмотрела на нее, и в ее глазах снова заблестели слезы, но теперь — чистого, материнского счастья.

— Отец бы тобой гордился, моя девочка! — прошептала она. — Мой бесстрашный генерал… Я думаю, он в гробу уже кадриль станцевал от радости! Его дочурка… и Императрица! Представь!

— Мам… — начала Валерия, тронутая до глубины души.

Но Елизавета уже переключилась. Слезы исчезли, уступив место практической энергии. Она схватила Валерию за руки.

— Но все это лирика! Пустое! — объявила она, сверкая глазами. — Нам нужно действовать! Немедленно начинать подготовку к помолвочному балу! Это же событие века! Ты должна быть неотразима, Валерия! Ослепительна! Затмить всех этих… пигалиц при дворе, которые только и умеют, что сплетничать да строить козни! Их красота должна померкнуть перед твоей! Как звезды перед солнцем! — Она уже мысленно прикидывала наряды. — И я это организую! Все! От платья до последней шпильки в твоих волосах! Пойдем в город! Немедленно! Бросим все эти думы! Устроим себе день настоящих женских радостей! Покупки, примерки, возможно, даже визит к моей парикмахерше-волшебнице… И ни слова о политике, демонах или императорах! Только ты, я, зеркала и шелка! Идем!

И, не дожидаясь возражений, Елизавета Орловская решительно потащила свою дочь прочь из будуара. Навстречу шелкам, зеркалам и редкому миру чисто женских забот. Войны, порталы и государственные дела могли подождать пару часов.

«В любви есть некоторая романтика, в помолвке — никакой, ведь помолвка большей частью кончается свадьбой»

Оскар Уальд

Эта боль раздражала… Она стала моей постоянной спутницей, фоном к каждому движению, к каждому вздоху в этом изношенном теле. Сегодня, накануне помолвки, она грызла кости с особым, ироничным усердием. Каждое усилие стоило крови — в переносном, пока еще, смысле.

Меня окружала адская машина из ножниц, бритв, парфюмов и тканей. Главная Швея Империи колдовала над моим парадным мундиром. Ее помощницы, юные и румяные, но с глазами загнанных мышей, метались с утюгами, щетками и коробочками, полными золотого шитья. Воздух гудел от их взволнованного шепота.

— Ваше Величество, пожалуйста, не двигайтесь! — ворчала Швея, в очередной раз пытаясь подогнать под мой тощий стан бархат и золотую парчу, из которых явно шили для здорового мужчины. Ее пальцы тыкали в меня, как иглы. — Еще чуть-чуть… Здесь подтянуть… Ах, эти плечи! Совсем не как у покойного Государя-батюшки! — Она вздохнула так, словно лично винила меня в смерти Юрия Соболева.

Я стоял, как истукан, на низком постаменте перед трюмо в три человеческих роста. Отражение казалось чужим: бледное лицо с резкими скулами, тени под глазами глубже, чем пропасти Запределья, и эти проклятые янтарные зрачки, светившиеся из глубины, словно угли в пепле. Какой-то дерзкий парикмахер пытался уложить мои рыжие волосы в «изящные локоны». Я чувствовал себя обряженной обезьяной на цепи. Внутри Кольца Мак тихо хихикала, наблюдая за этим фарсом через нашу связь.

«Господин, вам очень идет этот золотой шнурок на пузе! Прямо как праздничная лента на бочке с порохом!» — донесся ее мысленный голосок.

«Мак, — мысленно огрызнулся я, — если не замолчишь, заставлю поливать Скверну вонючим навозом. Вручную.»

Хихиканье стихло, сменившись возмущенным фырканьем.

В этот момент раздался сдержанный, но настойчивый стук в дверь моих личных покоев. Все замерли. Даже Швея оторвала взгляд от моих «неидеальных» плеч.

— Войдите! — бросил я, пользуясь моментом, чтобы сбросить оцепенение.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулось бледное, озабоченное лицо старшего камердинера.

— Ваше Величество, — он проглотил комок, — вас беспокоит… госпожа Анна Меньшикова. Просит аудиенции. Говорит, дело не терпит отлагательств.

Анна? Здесь? Сейчас? Удивление, холодное и острое, кольнуло сильнее боли в Источнике. Что могло привести ее сюда, в самое логово «чудовища», накануне помолвки с другой? Любопытство пересилило раздражение от парикмахерских мук.

— Впустите, — приказал я. — И… все вон. Немедленно. — Я с удовольствием махнул рукой в сторону швеи и ее свиты.

Возражений не последовало. Швея лишь язвительно скривила губы, но собрала свои иглы и булавки с быстротой, достойной лучшего применения. Парикмахер замер с расческой в воздухе, потом тоже ретировался. Через минуту покои опустели, оставив лишь запах дорогих тканей, помады и моего собственного напряжения. Камердинер исчез, чтобы впустить гостью.

Анна переступила порог. И я едва узнал ее.

Это была не та изломанная, яростная девушка в черном трауре, не та «жертва», выплеснувшая мне вино в лицо в опере. Передо мной стояла… Воительница. Прямая, как клинок. Холодная, как горный ледник в безлунную ночь. Ее огненно-рыжие волосы были туго заплетены в строгую косу и спрятаны под капюшоном грубого балахона. На груди тускло поблескивал простой серебряный символ — перекрещенные меч и ключ. Официальные знаки инквизиции.

Но больше всего поражали глаза. Те самые огромные, ясные, голубые глаза. Раньше в них бушевали бури — ненависти, отчаяния, боли. Теперь… в них застыла глубокая, мертвенная тишина. Тишина принятого решения, обретенной твердыни. В них горел холодный, ровный свет уверенности, какой бывает у фанатиков или у тех, кто нашел свое истинное место в мире, пусть и мрачное.

Сила от нее исходила иная — не кричащая, как у Валерии, а сконцентрированная, закаленная в молитвах и дисциплине. Она действительно что-то пробудила в себе. И нашла предназначение в стенах инквизиторской цитадели.

— Ваше Величество, — ее голос звучал ровно, вежливо, без тени прежних эмоций. — Простите за беспокойство в столь… хлопотный для вас час. Я не задержусь надолго.

Она сделала несколько шагов вперед и остановилась на почтительном расстоянии. Ее руки, скрытые широкими рукавами балахона, сомкнулись перед собой.

— Я пришла вернуть вам это. — Анна раскрыла ладони. На ее бледной коже лежало кольцо. То самое кольцо. Лоза белого золота, сплетенная с виртуозной нежностью, удерживающая капли рубеллита — «рубины Цезаря». То, что я тайно выковал для нее в мастерской. Символ… чего-то особенного, что так и не случилось.

Оно сверкало в ее руке, жестокий и прекрасный артефакт нашего общего прошлого.

— Все, что было между нами… все, что связывало наши судьбы… осталось в прошлом, — продолжила она, глядя мне прямо в глаза. — У меня теперь новая жизнь. Новый путь. Я считаю, что этот ваш дар… он больше не принадлежит мне. И будет правильнее, если он обретет новую хозяйку. Ваша невеста… — Анна чуть запнулась, подбирая слова, — Госпожа Орловская достойна таких даров. Пусть он служит ей напоминанием не о прошлом, а… о милости Императора.

Тишина в покоях стала густой и тягучей, как кисель. Я взглянул на кольцо, на ее спокойное, преображенное лицо. Внутри поднялась странная волна… Досады… Горечи… И уважения к ее решению. Она отрезала последнюю нить. Осознанно. Холодно. И эффектно.

Я сошел с постамента… Без усилия, лишь легким толчком воли подавив дрожь в ногах. Подошел к ней. Близко. Настолько близко, что увидел мельчайшие веснушки на ее носу, едва заметную сеточку морщинок у глаз. Уловил легкий запах ладана и воска, въевшийся в грубую ткань балахона, перебивающий былые дорогие духи.

Моя рука накрыла ее ладонь вместе с кольцом. Ее пальцы под моими были холодными, без прежней дрожи. Она не отдернула руку, но и не ответила на сжатие. Просто смотрела в мои янтарные глаза, ожидая моей реакции.

— Я подарки обратно не принимаю, Анна Александровна, — сказал я тихо. — Это правило. Старое, как мир… Что даровано — то принадлежит одаренному. Навеки.

Она попыталась мягко высвободить руку, но я не отпускал. Ее брови чуть дрогнули.

— Ваше Величество, это неуместно… Я больше не та девушка…

— Для Валерии Орловской, — перебил я ее, подчеркивая имя, — моей будущей Императрицы и спутницы в грядущих бурях, я выковал другое кольцо. — Я позволил себе тень улыбки. — Оно… мощнее. Суровее. Лучше подходит ей. Как кольчуга подходит воину. А это… — я слегка сжал ее руку с кольцом, заставляя металл врезаться ей в кожу, — твое, Анна. Твое по праву дарения и по праву пережитого. Его я ковал для хрупкой, женственной красоты. Для горячей юности. Для моей первой любви. Делай с ним, что хочешь. Но обратно не приму.

Я отпустил ее руку. Она медленно опустила ее, сжимая кольцо в кулаке так, что костяшки побелели. Обескураженность сменилась на ее лице странной смесью упрямства и… облегчения… Она словно проходила испытание и сдала его.

— Хорошо, — Анна резко кивнула. — Я сохраню его. Как… напоминание об ошибках, уроках и пути, который я не выбрала.

Она сунула кольцо в складки балахона, туда, где, вероятно, был потайной карман.

— Твоя жизнь теперь — борьба с демонами и молитвы в кельях? — спросил я, отступая на шаг, освобождая ей пространство. Мой голос был нейтральным, но вопрос сам повис в воздухе.

— Да, — ответила она без колебаний. — И я наконец-таки почувствовала себя свободной, Ваше Величество. По-настоящему. Не надо меня жалеть. Я довольна своим выбором. Я нашла покой. И силу.

«Покой». Это слово прозвучало как приговор. Как замурованная дверь.

— Более того, — Анна сделала шаг вперед, ее голос приобрел оттенок почти проповеднической настойчивости, — я прошу вас подумать… глубоко подумать над ролью Церкви в нашем государстве. Это не просто вера, Государь. Это опора. Могущественная сила. Сила духа, способная объединить народ перед лицом любых угроз, внешних и… внутренних. Инквизиция — ее меч и щит. Не игнорируйте этот ресурс.

Я усмехнулся про себя. Вот оно. Истинная цель визита. Не кольцо. Не прощание. А послание. Или даже предупреждение… Я отчетливо представил уютный кабинет Патриарха, его холеные руки, сложенные на животе, и его настойчивые уговоры: «Уговори его, дитя мое. Напомни о нашей силе. О нашей необходимости. Он слушает тебя… или слушал. Используй прошлое». Анна была орудием. Точным и красивым. Знала ли она это? Скорее всего, да. И использовала шанс донести послание той силы, которой теперь служила.

Я вежливо склонил голову, без тени насмешки.

— Твое замечание… учтено, Анна Александровна. Я обдумаю роль Церкви. Как и все в этом хрупком мире, она требует взвешенного подхода. — Я выдержал паузу, глядя в ее холодные, спокойные глаза. — И позволь задать встречный вопрос. Смогу ли я, Император Всероссийский, в час величайшей нужды, рассчитывать на твою помощь? На помощь твоего Ордена? Не как бывшей невесты, а как Воительницы Света, стоящей на страже Империи от Скверны? Смогу ли я найти тебя за стенами инквизиторской крепости, если демоны постучатся в ворота Петербурга громче, чем сегодняшние гости в эти покои?

Анна замерла. Ее ледяное спокойствие дрогнуло. В глазах мелькнула тень растерянности. Она смотрела сквозь меня, в какую-то свою внутреннюю бездну, взвешивая клятвы, данные новому Ордену, и долг перед страной, которую она любила.

Минута тянулась вечно. Потом она медленно, очень медленно покачала головой.

— Нет, Ваше Величество, — прозвучало тихо, но невероятно четко. Без колебаний. Окончательно. — Моя клятва — служить Богу и Церкви. Их воле. Не воле Короны. Если Церковь сочтет нужным встать на вашу сторону… тогда да. Но не по вашему личному зову. Я… я больше не ваша Анна.

Жестко, но зато честно. Я кивнул, принимая ее ответ. В нем была своя горькая правда и своя страшная сила.

— Благодарю за честность, Анна Александровна. Пусть путь твой… да будет светел. Или, по крайней мере, победоносен над Тьмой.

Она ответила легким, едва заметным кивком, потом развернулась и пошла к двери, ее балахон не шелохнулся ни единой складкой. Дверь бесшумно закрылась за ней.

Она ушла. Навсегда. Оставив в покоях запах ладана, холодок отречения и маленькое, жгучее пятно боли где-то глубоко в моей душе.

Камердинер, словно проклятая тень, возник в дверях вместе с вернувшейся ордой швей и парикмахеров. Цирк возобновился.

И конец подготовки был подобен освобождению из изощренной пытки. Меня облачили в императорский мундир — тяжелый, расшитый золотом и драгоценными камнями, смердящий нафталином и грузом вековых традиций. На груди блестели ордена, которых я не заслуживал. На боку покоилась церемониальная шпага, бесполезный блик золота. Волосы, наконец, уложили в нечто приемлемое. Я был готов играть роль Жениха-Императора.

Николай, согласно нашему уговору, уже отбыл в свои покои — с томами Бердяева, Соловьева и Чаадаева под мышкой и обещанным бочонком старого крымского вина. Его ироничная физиономия, мелькнувшая в дверях перед уходом, выражала блаженное предвкушение покоя и винно-философского затворничества. Ему не нужно было это шоу. В отличие от меня.

Я вышел из покоев. Гвардейцы по стойке «смирно» вдоль галереи к Парадному Залу походили на позолоченные статуи трепета. Их ауры колыхались волнами почтительного страха и любопытства. Вести о моей «вспышке» в Царском Лесу и последовавших конфликтах обрели мифические черты. Для них я был не человеком, а олицетворением силы, близкой к божественной, и одновременно — источником смертельной опасности. Идеальный Император, по сути.

Двери в Главную Парадную Залу распахнулись передо мной с торжественным скрипом. Гул десятков голосов, смешанный с нежной музыкой камерного оркестра, ударил в лицо волной теплого, густого воздуха, пропитанного духами, дорогими винами и запахом человеческих амбиций. Люстры, в тысячи свечей, заливали все морем сияния, отражаясь в паркете, как в темной воде.

Почти все гости были в сборе. Море шелков, бархата, бриллиантов, мундиров, фраков, декольте и напудренных париков. Знать. Генералитет. Высшее духовенство. Дипломаты в экзотических нарядах. Аромат праздника и власти был почти осязаем.

— Его Императорское Величество Государь Император Николай III! — протрубил герольд.

Гул стих, как по мановению волшебной палочки. Сотни пар глаз устремились ко мне. Затем — волна поклонов, реверансов, почтительных кивков. Как колосья под ветром.

— Ваше Величество! — раздались радостные и фальшивые возгласы. — Здравствуйте, Государь! Поздравляем! Какая радость!

Я вошел в зал, заставив лицо сложиться в улыбку, достаточно теплую, чтобы быть приветливой, и достаточно холодную, чтобы оставаться недосягаемой. Я продемонстрировал обаяние хищника, который знает, что он — самый опасный зверь в этом лесу.

— Благодарю, благодарю, — кивал я направо и налево, позволяя рукам касаться протянутых в почтительном жесте перстов знатных дам, пожимать руки генералам и влиятельным князьям. — Рад видеть всех в добром здравии. Граф, ваша супруга просто сияет! Генерал, слышал о ваших успехах на Кавказе — впечатляет. Архиепископ, ваши молитвы, несомненно, даровали нам сегодняшний ясный день…

Я двигался сквозь толпу, как опытный фехтовальщик сквозь строй, — легко, избегая застревания, оставляя за собой шлейф лести, мимолетных комплиментов и ощущение причастности к особой милости Государя. Даже Рябоволов, стоявший в стороне у колонны удостоился моего внимания. Я подошел и протянул руку.

— Юрий Викторович. Рад видеть. Надеюсь, здоровье позволяет разделить нашу радость? — Мой взгляд скользнул по его протезу.

Рябоволов уловил игру. Его острые, синие глаза блеснули едва уловимым холодным огоньком. Он пожал мою руку крепко, по-мужски.

— Позволяет, Ваше Величество. Благодарю за участие. Здоровье — как у человека, которому есть ради чего жить и… наблюдать. — Его тонкая усмешка была понятна только нам двоим. Он наблюдал. Всегда. — Поздравляю с грядущим знаменательным событием. Госпожа Орловская — сильный… выбор.

— Сила притягивает силу, Юрий Викторович, — парировал я, удерживая его руку чуть дольше необходимого. — Как и преданность. Надеюсь, Тайный Отдел готов порадовать меня на следующей неделе столь же сильными отчетами, как и министры?

— Будет сделано, Государь, — кивнул он, освобождая руку. — Мы бдим.

Я отпустил его, кивнув, и продолжил путь. Поздравления лились рекой:

— Счастья Вашему Величеству! Какая прекрасная пара получится!

— Империя обретает достойную Императрицу!

Я улыбался, благодарил, мысленно отмечая, кто сказал искренне, кто — сквозь зубы, а кто — с плохо скрываемой завистью или страхом.

Карман жгло. Там лежал небольшой бархатный футляр. А в нем — новое кольцо. Не лоза с рубеллитом. Нечто иное. Суровое. Практичное. И прекрасное. Как сама Валерия. Я нервно теребил футляр сквозь ткань. Где она? Почему опаздывает? Мысли о возможных интригах лезли в голову, как надоедливые осы.

Мой взгляд, скользивший по залу, наткнулся на угол. Там, за столом, уставленным закусками и шампанским, сидела подозрительно мрачная троица.

Тяжелый, как скала, Патриарх презрительно кривил губы, наблюдая за праздником жизни. Его окладистая седая борода, богато расшитые золотом и самоцветами ризы, посох из черного дерева с огромным аметистом — все дышало властью и неприступностью. Но его обычно радушное лицо выражало крайнюю степень недовольства. Глаза старика блестели остро и недобро.

Рядом с ним восседал человек в строгом черном одеянии. Это был глава Ордена Святой Инквизиции. Родион Старицкий. Он обладал невзрачным обликом. Идеальный шпион, не иначе. Бескровные губы. Мертвый взгляд. Простые черты лица. Худой, как трость, но крепкий и жилистый. Он что-то быстро и горячо шептал Патриарху.

Но третий незнакомец заставил меня на мгновение замереть. Он был охотником. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по залу и на мгновение встретился с моим. В его глазах не было ни страха, ни почтения. Он что-то тихо сказал Родиону, и тот кивнул, не прерывая беседу с Патриархом.

Заговор? Переговоры? Инквизиция вербует охотников в свои ряды? Или нечто большее? Что они замышляют под шумок моего бала? Мысли путались, цепляясь за усталость и боль. Я не успел проникнуть глубже…

Парадная дверь в конце зала распахнулась с новой силой. Герольд, стоявший рядом, набрал воздуха, чтобы возвестить еще кого-то, но замер, вперившись в порог. Музыка оркестра споткнулась на такте и смолкла. Гул толпы стих, сменившись вздохом восхищения и сотнями устремленных взглядов.

На пороге стояли две женщины. Мать Валерии, — вся в пышном розовом шелке и кружевах. Она сияла гордостью и легкой нервозностью, как ракета перед запуском. И… собственно ее дочь…

Весь мой внутренний монолог, все мысли о боли, об интригах, о Патриархе — все испарилось. Осталось только это видение. Она была… ослепительна. Не просто красива. Она была воплощением той самой силы и чистоты, о которой я не говорил даже самому себе.

Ее платиновые волосы, обычно собранные в тугой боевой узел, были уложены в сложную, но удивительно изящную прическу, где-то между диадемой и водопадом, с несколькими тонкими косами, вплетенными, как серебряные нити. Они сияли холодным светом под люстрами. Ее лицо, обычно такое жесткое и сосредоточенное, было слегка напудрено, подчеркивая высокие скулы и изящную линию подбородка. Но главное — глаза. Огромные, ясные, серые, как предгрозовое небо. В них читался испуг перед этим морем людей, перед своей новой ролью. Но под этим испугом проглядывала стальная воля. Она смотрела прямо перед собой, высоко держа голову. Воин на параде.

А платье… Оно не было похоже на привычные пышные кринолины. Оно было из тяжелого белого атласа и серебристого кружева, струящегося по ее статной фигуре, подчеркивая плечи и тонкую талию, но не стесняя движений. Лиф был скромным, но элегантным, с высоким воротником-стойкой, отделанным мельчайшим жемчугом. Рукава — длинные, чуть расширяющиеся к запястьям, тоже в кружеве. От платья веяло не только роскошью, но и… достоинством. Сдержанной мощью. Как доспехи из жемчуга и лунного света. Никаких кричащих украшений. Только небольшие жемчужные серьги и тонкая серебряная цепочка на шее. Она была подлинным венцом красоты. Не изнеженной, а сияющей внутренней силой.

В моем Кольце началось настоящее землетрясение.

«Соломон! Соломон! — мысленно завизжала Мак, запрыгав от возбуждения. — Твоя Валькирия! Она как богиня из старого астрального мифа про Ледяные Пики! У тебя сердце никогда так не билось при виде женщины! Никогда! Оно стучит, как кузнечный молот по раскаленному адаманту! Тук-ТУК! Тук-ТУК!»

Я едва не фыркнул вслух, с трудом подавив смех и невероятное тепло, разлившееся по груди.

«Мак! — мысленно рявкнул я, стараясь сохранить императорское спокойствие лица. — Заткнись! Немедленно! И займись своими проклятыми огурцами! Или я заставлю тебя исполнять желания озабоченных подростков!»

Хихиканье и возмущенный писк стихли, сменившись обиженным фырканьем. Но ее восторг я разделял полностью. Валерия была потрясающей.

Елизавета Орловская что-то шепнула дочери, слегка подтолкнув ее вперед. Валерия сделала глубокий вдох, выпрямилась еще больше и шагнула в зал. Ее шаг был твердым, но в глазах еще читалась неуверенность человека, вышедшего на минное поле в балетных туфлях. Весь зал следил за ней. Шепот восхищения катился волной.

Отбросив церемонии, я пошел к ней навстречу. Море гостей расступилось, образуя живой коридор. Все взгляды устремились на нас. На Императора и его избранницу.

Я подошел, остановился перед ней. Улыбнулся. Не императорской улыбкой. А своей. Соломоновой. Теплой и немного хищной.

— Капитан Орловская, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Вы затмили само солнце. И заставили меня ждать. Но для такого сияния… можно простить любое опоздание.

Ее серые глаза встретились с моими янтарными. Испуг сменился облегчением, потом — вспышкой чего-то теплого и смущенного. На ее обычно бледных щеках выступил легкий румянец. Она попыталась сделать реверанс, но я поймал ее руку, не дав опуститься слишком низко.

— Ваше Величество… я… — она запнулась, смущенная вниманием и моей близостью.

— Сегодня просто «Николай», Валерия, — тихо сказал я, так, чтобы слышала только она. — Хотя бы до конца бала.

Потом, подняв ее руку, я громко объявил на весь зал:

— Господа! Дамы! Встречайте мою невесту и будущую Императрицу — Валерию Орловскую! Пусть музыка играет, а бокалы наполняются! Сегодня мы празднуем не только помолвку, но и свет надежды в нашем неспокойном мире!

Оркестр грянул торжественный полонез. Зал взорвался аплодисментами и криками «Ура!». А я, не отпуская руки Валерии, повел ее в первый танец, чувствуя под пальцами бархат футляра с кольцом и бешеный, счастливый стук собственного сердца, который слышала только одна маленькая, вредная садовница в Кольце. Бал начался. Но в углу зала Патриарх смотрел на нас с лицом, похожим на грозовую тучу. Это слегка нервировало.

«Не понимаю, почему вы не любите ураганы? Да, после них ничто не остаётся прежним, но ведь именно для этого их кто-то придумал.»

Мария Фариса

Казалось, будто само время загустело и застыло. В каюте было зябко. Все-таки сентябрь брал свое. И в этом году осень приходила резко и беспощадно. А «Соколик» не мог похвастаться качественными системами подогрева.

За иллюминатором проплывала бесконечная, однообразная пелена сибирской тайги — хмурое полотно, прошитое зелено-желтыми стежками высоких лиственниц и елей. Ровный, навязчивый гул винтов дирижабля вдалбливался в виски, становясь фоном для внутренней усталости и тревоги.

Я сидел за грубым деревянным столом, заваленным картами, испещренными пометками и предполагаемыми маршрутами. Рядом, склонившись над другой картой, сидела Валерия. На ней была простая походная форма из плотной шерсти и кожи, но даже она не могла скрыть ее собранной, кошачьей грации. От нее пахло морским ветром, ледяным цитрусом и едва уловимыми нотами дорогого мыла — странная, но до боли приятная смесь.

— Перевал Черного Ворона впереди, — ее голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас был приглушен монотонностью полета. Длинный палец в тонкой кожаной перчатке ткнул в точку на карте. — Если верить рапортам Тайного Отдела за прошлый год, здесь была замечена повышенная активность низших тварей. Возможно, логово или малый, нестабильный портал.

— Класс B, не выше, — пробурчал я, отпивая глоток обжигающего, черного как деготь кофе из жестяной кружки. Он был одновременно отвратительным, горьким и бодрящим. Эта бурда хоть как-то растапливала ледяную усталость внутри. — С ним справятся и каменные пули. Наша цель впереди. Тут уже близко, судя по картам.

Тело, это ненадежное вместилище из плоти и боли, напоминало о себе ноющим эхом в каждой мышце. Подпитка от Мак держала меня на плаву и не давала Источнику заглохнуть окончательно, но я чувствовал себя как старый, изношенный аккумулятор — заряда хватало ровно на то, чтобы не умереть, но не на то, чтобы жить полноценно. Каждый вздох давался с усилием, каждое движение требовало расчета.

Валерия посмотрела на меня, и в ее глазах — таких ясных, таких холодных и таких невероятно живых — мелькнула тень тревоги. Конечно, она все видела. Скрыть от нее что-либо было все равно что попытаться спрятать солнце за решеткой.

— Кофе еще есть? — спросила она, и в ее голосе не было ни жалости, ни паники. Была лишь простая, деловая констатация факта: ты истощен, но мы в пути, и я с тобой.

Я молча протянул ей свою кружку. Наши пальцы ненадолго встретились. Ее прикосновение было теплым и обжигающе реальным в этом мире унылых галлюцинаций и внутренней борьбы. Никаких слов. Никаких сантиментов. Просто кофе. Просто карты. Просто двое людей, затерянных в небе над бескрайним седеющим простором, который кто-то когда-то назвал Сибирью.

В этот момент тончайшая, невидимая нить сознания дернулась. Зазвонил колокольчик в глубине моего «Я». Мак трезвонила через Кольцо. Сигнал был тревожным, настойчивым. — Господин! Столичный птенец пищит! Срочно!

Я закрыл глаза, сделав вид, что откидываюсь на спинку скрипящего кресла, чтобы отдохнуть. И нырнул внутрь.

Ментальное пространство Кольца встретило меня не уютным гулким садом, а чем-то вроде капитанского мостика в шторм. Образ Николая, сотканный из света и страха, — метался между парящими в воздухе свитками с отчетами и огромной, мерцающей картой Империи, которую Мак любезно для него материализовала.

— Соломон! — взволнованно начал он. — Черт возьми, тут столько всего навалилось! Рябоволов тут чуть ли не каждый час шлет шифровки! Министры… эти твои сумасшедшие марионетки… они уже собрали столько информации по своим делам, что можно несколько библиотек построить, и все равно — не поместится! Я глаза ломаю, пытаясь в этих цифрах разобраться! Налоги, урожаи, голод в Поволжье, бунты на уральских заводах из-за недобросовестных промышленников…

— Говори по делу, Николай, — мысленно оборвал я его, чувствуя, как и без того скудный запас сил тает от этой суеты. — Что с Кавказом?

— Ах да! Кавказ! — он всплеснул прозрачными руками. — Рябоволов пишет, что турки совсем обнаглели! Наши пограничные посты атакуют уже не «неизвестные радикалы», а регулярные части малоизвестных османских кланов! Снабжение оружием горских племен выросло втрое! Он намекает, что это пахнет большой войной, Соломон! Большой! А я здесь один… я… Чем мне им ответить⁈ Что сделать⁈ Не думал, что так все быстро закрутится!

Его паника была заразительной, липкой, как смола. Я чувствовал, как она пытается просочиться в меня, отравить и без того шаткое равновесие.

— Успокойся, — мысленно произнес я, вкладывая в посыл все остатки своей воли. — Ты — Император. Рябоволов — твой инструмент. Прикажи ему усилить пограничные гарнизоны, перебросьте две дополнительные дивизии с Финляндского корпуса. Ответь туркам той же монетой — точечными рейдами на их территорию. Пусть знают цену своим решениям. Направь дипломатов в Европу, отсыпь золота заграничной прессе — пусть гнут нашу линию. И скажи Рябоволову, чтобы следил за англичанами. За их кораблями в Черном море. Это их почерк — натравливать других и прятаться за чужими спинами.

— Но… но это же полноценная война! — воскликнул Николай.

— Это — политика, — отрезал я. — Делай, как я сказал. И перестань ныть. Ты уже не ребенок. Столько всего уже пережил! Пора начинать верить в себя. Ты — лик власти. Если начнется паника в столице — заткни ее железной рукой. Подключи Патриарха. Пусть тоже помогает. Я вернусь в течение одного-двух месяцев.

Я разорвал связь, не дав ему возразить. Возвращение в кабину дирижабля было похоже на удар — обжигающий кофе, скрип дерева, пронизывающий холод и встревоженный взгляд Валерии.

— Проблемы? — коротко спросила она.

— Ожидаемые, — так же коротко ответил я, заставляя себя сделать еще один глоток горечи. — Ничего, с чем бы Рябоволов и… Мой двойник не могли бы справиться.

Но тяжесть этих проблем легла на плечи дополнительным грузом. Враг перешел к решительным действиям, Кавказ готов был взорваться, а я летел на край света, надеясь найти в сибирской Тайге силу, чтобы успеть все это решить одним махом. Или хотя бы просто выжить.

Именно в этот миг я всем своим нутром почувствовал что-то неладное…

Не было ни грома, ни вспышки. Просто ровный серый цвет осеннего неба вдруг заколебался, задрожал и стал закручиваться в немыслимый, гигантский водоворот. Воздух снаружи завизжал, запузырился. Дирижабль качнуло вбок, как щепку, затем бросило вверх, потом вниз. Металл корпуса застонал, запротестовал диким, мучительным скрипом.

Мрачно переглянувшись с Валерией, я тут же поспешил на палубу.

— Что за черт⁈ — кричал Васька Кулак, вцепившись в штурвал. Его могучие мышцы вздулись от напряжения. Стрелки на всех приборах отплясывали дикий танец.

Я ринулся к ближайшему борту. Вгляделся в небо, и увиденное мне не понравилось. На нас шла Стихия.

Какой-то безумный хоровод света.

Это была какая-то масштабная аномалия… Сама материя реальности взбесилась и рвалась в клочья, а затем сама же сшивалась, будто великан-портной усиленно работал иглой. Гигантский, от горизонта до горизонта, смерч из сияющих, ослепительно-белых частиц льда и чистого, нестабильного эфира. Он слепил глаза, выедая сетчатку самой своей сутью — хаосом, противоречащим всем законам мироздания. Он просто был. А мы имели неосторожность оказаться на его пути.

— Щиты на максимум! Все маги — к усилению оболочки! — проревел Игорь Железный Ветер. Его лицо исказилось гримасой страха. Охотники, матерясь во всю глотку, бросились выполнять приказ, их ауры вспыхнули, сливаясь в дрожащее, многослойное полотно защитных чар. Грянули пушки — стрелки метили в центр аномалии.

Но это не помогло. Вернее, помогло ровно настолько, чтобы мы не испарились в первую же секунду.

«Соколика» схватила невидимая рука и потащила в самую гущу этой сияющей бури. Давление сжало корпус так, что переборки затрещали. По металлу поползли причудливые узоры инея — да не простого, а магического, пронизанного смертоносной энергией взбесившихся небес! Температура в кабине мгновенно упала. Дыхание стало вырываться клубами пара.

— Пушки бесполезны! — крикнул кто-то. — Стреляем впустую!

Валерия, вцепившись в мою руку, выбросила ладонь вперед. От ее пальцев потянулись ледяные прожилки, пытаясь создать вокруг корабля дополнительный панцирь. Но ее чары, столкнувшись с искаженной природной стихией, отреагировали непредсказуемо. Ледяные щиты не укрепились, а, наоборот, взорвались миллиардом осколков, которые тут же были втянуты в воронку, усиливая и без того чудовищную бурю.

— Прекрати, дорогая. — спокойно сказал я ей. — Ты только подливаешь масла в огонь.

Она отшатнулась, пораженная. В ее глазах читался ужас и беспомощность. Она была воином, привыкшим биться с плотью и кровью, а не с безумием мироздания.

Дирижабль бросало из стороны в сторону. Снаружи ревело, скрежетало и пело ледяной песней смерти. На палубе люди цеплялись за все, что можно было зацепиться, пытаясь не разбиться о переборки. Песец, прижатый к штурвальной колонке, хрипел что-то невнятное, его лицо было багровым от усилия. Мухтарыч читал какую-то гортанную, древнюю молитву, но его голос тонул в общем хаосе.

Я закрыл глаза, отключив все лишнее. Боль. Страх. Вопли команды. Ледяной холод, пробирающий до костей. Я активировал Абсолютное Зрение, вглядываясь в самую суть аномалии. Это было все равно что смотреть на солнце через увеличительное стекло. Боль обрушилась на мозг мгновенно, острой, раскаленной спицей. Но я не отводил взгляд. Я искал. Ритм. Закономерность. Смысл в безумии.

И я нашел его. В самом сердце этого сияющего хаоса пульсировало ядро — сгусток чистейшей, нестабильной энергии, который то сжимался, то расширялся с чудовищной силой, как сердце бога, сошедшего с ума. Оно и было двигателем этого апокалипсиса.

— Все маги! — мой голос прорвался сквозь рев и скрежет, негромкий, но не допускающий возражений. — Ко мне! Сейчас!

Охотники повиновались инстинктивно. Их взгляды, полные вопроса, уставились на меня.

— Слушайте мой отсчет! — я чувствовал, как кровь из носа струится по губе, горячая и соленая. Абсолютное Зрение пожирало остатки моих сил с чудовищной скоростью. — Ядро аномалии пульсирует! На счет «три» оно сделает выброс! И этот момент — все, что у нас есть! Бьем не в ядро! А в саму энергию! Толкнем! По касательной! Мы должны использовать его же силу, чтобы вылететь из этой воронки! Как из катапульты!

— Это безумие! — крикнул Игорь. — Мы взорвемся!

— Иначе мы умрем наверняка! — парировал я. — Валерия, Игорь — вам главный импульс! Остальные — усильте их! Готовы⁈

Я видел, как они переглядываются. Видел животный страх в их глазах. Видел секунду сомнения. Но они были ветеранами. Они привыкли доверять тому, кто сильнее и спокойнее в момент кризиса.

— Готовы! — пронеслось по кабине.

— Раз! — Я почувствовал, как ядро сжимается, готовясь к чудовищному выдоху. — Два!.. — Эфир вокруг сгустился до состояния желе. — ТРИ!!!

Я не просто отдал приказ. Я сам стал проводником. Я рванул на себя все, что осталось у Мак в резерве, всю энергию, что копилась в Кольце за последние дни. Это было похоже на то, как если бы ты вывернул себя наизнанку и выжег все нутро паяльной лампой. Мир почернел перед глазами. Я услышал, как Валерия вскрикнула.

Но это сработало.

Десять, двадцать, тридцать магических импульсов — от мощных, серебряных, до слабых, деревянных пуль, — слились в один сфокусированный луч и врезались в вырывающийся из ядра поток энергии для коррекции нашего полета.

Раздался оглушительный хлопок, словно лопнул сам воздух. «Соколика» швырнуло в сторону с такой силой, что я услышал, как трескаются ребра у нескольких охотников, не успевших ухватиться. Мы вылетели из Хоровода, как пробка из бутылки шампанского, кувыркаясь, стремительно теряя высоту.

В уши ударил скрежет, визг тормозящих винтов и отчаянные крики Васьки у штурвала… И наконец — глухой, кошмарный удар о что-то очень твердое.

А затем тишина. Сразу после гневного рева стихий она показалась оглушительной. Спустя минуту я услышал прерывистое дыхание соратников. Их стоны. Треск остывающего металла.

Я лежал на полу, чувствуя вкус крови во рту и абсолютную, тотальную пустоту внутри. Я был выжат, как лимон. Но мы были живы.

— Все… все на месте? — прохрипел Вадим, приходя в себя.

Началась суматоха. Кто-то стонал, кто-то ругался, кто-то пытался оценить ущерб. Корпус «Соколика» был изуродован, обшивка в нескольких местах сорвана, из панелей сыпались искры. Но он держался на плаву. Вернее, лежал на чем-то твердом, слегка накренившись.

Я заставил себя подняться, опираясь на какой-то ящик. Валерия уже была на ногах, ее лицо было бледным, но руки уже держали револьверы… Хороший инстинкт. Правильный.

— Песец, что там у вас⁈ — командным тоном спросила она.

— Ходовые… вроде живы, — пробурчал тот, проверяя приборы. — Рулевые повреждены, но до ума довести можно. Энергокристаллы почти сели. Отлетели мы, черт знает куда. Но вроде все целы.

Холодный воздух смешался с лесной прелостью и ударил в ноздри, заставив всех вздрогнуть. Мы стояли на каменном плато, окруженном со всех сторон стеной молчаливых, темных елей. Прямо перед нами вздымалась гигантская, почти отвесная скала, черная, как уголь. Она вся была испещрена какими-то древними зарубками и полустертыми рунами.

И на самом ее краю, на выступе, поросшем колким бурьяном, стоял неизвестный.

Его мрачная, мощная фигура скрывалась за потертой, волчьей телогрейкой. Он был подпоясан простым ремнем. На ногах сидели унты из медвежьей шкуры. Лица я не разглядел — его скрывал капюшон. В руке он держал тяжелый, увесистый топор из черненой стали. Он просто стоял там. Не двигался. Не шевелился. Казалось, он простоял так всю вечность и просто стал частью этого пейзажа — скалы, серости и вечного холода.

Но его аура… Боги. Его аура.

Она была… древней. Грубой. Недружелюбной. Как сама эта земля. Она давила на сознание странной звероватой агрессией и своей неумолимой реальностью. Он был здесь точкой отсчета. Мерилом всего. Первый человек в этом мире, который смог меня по-настоящему удивить. Я увидел в нем равного — такого же беспощадного воина света, который был близок к преодолению духовных границ. Почти героическая душа…

Команда замерла, ощутив его присутствие на животном уровне. Даже Игорь, обычно такой самоуверенный, сглотнул и не сводил с фигуры напряженного взгляда.

Незнакомец не поздоровался. Он не спросил, кто мы и что нам нужно. Его голос донесся до нас — низкий, хриплый, лишенный всяких эмоций, как скрежет булыжника о дуб:

— Кто из вас сунул палку в Хоровод?

Вопрос повис в воздухе, абсурдный и пугающий своей леденящей простотой. Мы только что чудом выжили, а он спрашивал о какой-то палке.

— Он здесь двести лет кружил и никому не мешал, — продолжил он, и в его голосе послышалась тень странного раздражения.

Я сделал шаг вперед, выходя из тени дирижабля на открытое пространство. Ноги подкашивались от слабости, но я выпрямился во весь рост и хищно улыбнулся.

— Я, — мой охрипший голос прозвучал на удивление четко. — Сохранение корабля и экипажа было приоритетом.

Он медленно, очень медленно повернул голову в мою сторону. Из-под капюшона блеснули два глаза. Старые. Усталые. Глубокие, как сибирские ущелья. И всевидящие. Он смотрел на меня несколько секунд, не мигая. Казалось, он видит всю мою историю — битву с Повелителем, тело Николая, Печати, Рябоволова, Петербург, Химеру… Все.

Затем он произнес свои слова. Спокойно. Размеренно. И каждое из них падало, как гиря на лед, с глухим и окончательным стуком.

— Значит, ты и есть тот самый столичный шут, что решил поиграть в охотника.

Он сделал маленькую паузу, давая этим словам впитаться, унизить и обнулить все наши прошлые победы.

— Рябоволов предупреждал меня…

И заключительный аккорд.

— Твоя возня привлекла внимание Того, Кто Спит по ту сторону Скалы. Ты обрек нас всех на бой, к которому мы не готовы.

Он повернулся к нам спиной, как к чему-то совершенно незначительному.

— Тащите свой скарб. Вы теперь моя проблема.

И он пошел прочь, не оборачиваясь, растворяясь в сумерках между скал. А мы остались стоять на остервенелом ветру, как вкопанные — растерянные, с разбитым дирижаблем у черной скалы.

— Чего встали? — рявкнул я всем. — Мы прибыли на место! Разве не понятно? Это и есть Олег Коловрат! Собираемся, и в путь!

И все засуетились…

В кабинете Тайного Отдела пахло старыми книгами, пылью и крепким чаем. Князь Юрий Викторович сидел за своим массивным столом, механическая рука с тихим щелканьем перебирала папки с грифом «Совершенно Секретно».

В дверь постучали странным ритмичным стуком. Рябоволов отвлекся, махнул рукой и снял запирающее заклинание:

— Войдите.

Доверенный агент открыл дверь и молча положил перед магистром новую депешу. Шифрованную. С меткой «Сибирь. Коловрат».

Рябоволов взял ее, обычным ножом вскрыл конверт, извлек узкую полоску бумаги. Его глаза, холодные и всепонимающие, пробежали по строчкам. Сообщение было кратким: «Хоровод нарушен. Прибыли. Все живы. Но я в бешенстве. И ты меня бесишь. Встретимся — вторую руку оторву. Они разбудили Спящего. Спасибо, удружил, хрен моржовый…»

Ни одна мышца на лице Юрия Викторовича не дрогнула. Он медленно, с едва слышным шелестом, поднес депешу к пламени свечи на столе. Бумага вспыхнула, почернела и рассыпалась пеплом.

Он отодвинул пепел, взял следующую папку. На ней красовался другой гриф: «Кавказ. Турецкая угроза. Ждем приказаний».

Рябоволов открыл ее, пробежал глазами сводки о стычках, карты с отметками о передвижении турецких батальонов, доклады агентов о кораблях Ее Величества у берегов Батуми.

Он поднял взгляд на портрет Николая I. Сурового и непреклонного. Его собственное отражение в стекле портрета показалось ему призрачным, опустошенным до самого дна.

— Час от часу не легче… — тихо, почти беззвучно прошептал магистр в тишину кабинета.

И его механические пальцы снова заскользили по бумагам, составляя ответ на южную угрозу.

«Был радушным хозяином, но жажда одиночества была в нём сильнее гостеприимства»

Владислав Ходасевич

«Лучшее государственное устройство для любого народа — это то, которое сохранило его как целое»

Мишель де Монтень

«Тёща — это адвокат жены, в судебном заседании, где пострадавший зять всегда подсудимый.»

Любовь Истомина

«Какая разница между демоном и человеком? Мефистофель у Гёте говорит: „Я часть той части целого, которая хочет зла, а творит добро“. Увы! Но человек мог бы сказать о себе совершенно обратное.»

Фёдор Михайлович Достоевский

Ветер на высокой башне ярился, как древний колдун. Стихия рвала полы плаща, пытаясь стащить меня вниз, в каменные объятия двора, где метались наши охотники. Воздух гудел от напряжения, словно вся тайга затаила дыхание перед прыжком к черту на рога.

Коловрат стоял на самом краю парапета, недвижимый, как идол, оброненный жестокими богами. Он поднес к своим потрескавшимся, обветренным губам неказистую дудку.

Она была грубо сработана — на скорую руку. Выглядела мрачно: кусок темного дерева, обтянутый какой-то высушенной кожей. Но аура от нее исходила такая, что по спине пробегали мурашки уважения.

Олег напрягся. Жилы на его шее вздулись буграми. Но звука не последовало. Ни свиста, ни воя. Лишь воздух вокруг нас затрещал, загустел, наполнился свинцовой тяжестью. Это был чистый, концентрированный вызов, выкрикнутый в бездну на языке самой ненависти.

— Настройка резонанса? — с ленцой в голосе спросил я, и ветер тут же вырвал мои слова и унес в темноту. — Не звуковая, а ментальная частота?

Коловрат опустил дудку. Он обернулся ко мне, и его лицо было серым от немого напряжения. Он просипел, будто только что кричал несколько часов к ряду:

— Смотрю, ты всё на свете знаешь, «император». Да. Это «Зов Пустоты». И он не для ушей тварей. А для их… сущности. И он кричит им: «Здесь сила. Здесь пир. Идите и возьмите».

Я почувствовал, как пространство сгущается. Магический ветер, доселе хаотичный, резко изменил направление, устремившись к нашей цитадели единым, невидимым смерчем. Он втягивал в себя всё: запахи страха, крови, магии, жизни. Превращал крепость в единственную свечу в кромешной тьме. На которую полетят все мотыльки.

— Ты превращаешь крепость в приманку. Я понимаю… Но если волна будет слишком мощной…

Коловрат плюнул с края башни. Плевок унесло ветром.

— Альтернатива — ждать, пока они расползутся по тайге, как тараканы. Будут жрать деревни, мутить зверей, плодить секты. Здесь я знаю каждую щель. Здесь я смогу их перемолоть. Лучше один большой кошмар здесь, чем тысяча маленьких по всей Сибири. Так ведь?

Я молча кивнул. Логика была железной. Беспощадной. Но правильной. Такую я понимал лучше всего.

В ответ на его беззвучный вызов из чащи, прямо из-за зубчатой стены леса, донесся один-единственный, но чудовищный рев. Он был таким низким, что застучали зубы. Таким яростным, что кровь свернулась в жилах.

От этого звука с карниза башни сорвалась и разбилась в пыль каменная горгулья, простоявшая там, наверное, сто лет.

Коловрат повернулся ко мне спиной, глядя в сторону леса. Его плащ трепетал на ветру, как знамя.

— Ну что, позвали гостей. Теперь встретим как положено, — хрипло бросил он

и пошел к лестнице. Мне оставалось лишь последовать за ним. Я был весь в предвкушении.

Когда мы спустились, двор цитадели кипел, как растревоженный улей. Но это был слаженный и управляемый хаос. Никто не кричал и не сеял панику. Разве что слегка матерились…

Эти парни уже не раз сталкивались с тварями из Запределья, поэтому все было чинно, благородно: лязгало железо, щелкали затворы, звучали сдержанные шутки и подколы. Естественный аромат страха забивался под более сильные и простые запахи: пороха, пота и холодного металла.

Я шагнул через порог башни, и все охотники разом обернулись ко мне. Я видел по их глазам, как им не терпелось поскорее со всем этим покончить. Они боялись промедления и неизвестности. Жаждали боя и мести. У каждого из них была сотня причин сражаться с демонами.

И я не стал их разочаровывать.

— Коловрат вызвал на себя весь гнев Бездны. Честь и хвала ему за это! — с удалью в голосе рявкнул я. — Наша задача — порубить всех бесов и отправить их в лимб на перевоспитание. Сегодня мы — стена, что отделяет обычных людей от кромешного ужаса. Мы — механизм. И каждый в нем — шестеренка. Сломается одна — заклинит весь узел. Я не допущу этого. И вы не допустите!

Я обвел взглядом эту доблестную ораву, давая ей время прочувствовать важность момента.

— Игорь!

— Я здесь, — блондин вышел вперед.

— Возьми самых талантливых и крепких парней и отправляйся на башни. Вашей задачей будет сдерживание самых мощных гадов. Кромсайте заклинателей, командиров и всех тех, кто пытается сломать наши щиты. Увидели — убили. Дело привычное. Простая работа!

— Не первый год замужем… Будет сделано, — Игорь резко кивнул, развернулся и бросился расставлять своих людей. Спустя мгновение его голос уже доносился сверху: «Первая тройка — на северную башню! Видите тот валун? Туда бы ловушку поставить!»

— Песец! Васька!

Мужчины шагнули ко мне. Песец молчал, его единственный глаз горел мрачным огнем. Васька нервно потирал металлическую руку о кожаную штанину.

— Ворота — главная точка давления. — сказал я. — Ваша задача — держать строй. Не подпускать никого к створкам. Не геройствовать, не бросаться в контратаки. Стоять насмерть. Вы — наш каменный щит.

Песец хрипло крякнул, похлопал ладонью по рукояти кольта, заткнутого за пояс.

— Не дрейфь, Соло… То есть Ваше Величество! Ни одна тварь не пройдет, пока я жив.

Васька лишь молча кивнул, сжав металлический кулак. Сталь громко заскрипела.

— Валерия! — скомандовал я, но получилось не очень. Нежность так и сквозила в моем голосе.

Охотница мгновенно оказалась рядом, будто загодя прочитала мои мысли. Ее платиновые волосы серебрились в свете луны. Сапфировые глаза девушки игриво сверкали и манили меня своими чарами. Я почти утонул в этих омутах.

— Ты… — собрался я с мыслями. — Наш мобильный резерв. Твоя задача — тушить пожары, подносить патроны и латать бреши там, где эти твари прорвутся. Ты свяжешь весь наш механизм воедино. Я доверяю тебе наши тылы!

Она коротко, по-военному, кивнула. Взгляд ее скользнул по двору, уже оценивая слабые места.

— Считай, что все уже под контролем! Никто не останется без поддержки. — с этими словами она тут же отвернулась и поправила воротничок молодому охотнику, который трясущимися руками пытался зарядить винтовку. — Спокойно, парень. Дыши. Помни — ты не один.

Я обвел взглядом всех оставшихся и продолжил:

— Я буду держать магические щиты и бить по самым крупным скоплениям врага. Но когда я буду атаковать, в моей защите будет образовываться брешь. Ваша задача — не дать мордам из Запределья добраться до меня. Работаем слаженно. Доверяем друг другу. И мы выживем. Все!

Мужики приободрились после моих слов и продолжили заниматься подготовкой к бою. Я наблюдал, как из хаоса этой суеты рождалась цельная картина оборонительных линий.

Коловрат же снова отжал у Песца несколько бутылок пива и одним прыжком оказался на стене цитадели. Он развалился на импровизированном шезлонге, со зловещей ухмылкой посмотрел вдаль и за пару глотков приговорил первую тару. Закусывал он вяленым демоническим мясом.

Я хмыкнул и отправился на склад продовольствия — там у этого здоровяка хранились запасы ценных ингредиентов. Разом проглотив демоническое сердце, я погрузился в медитацию. Перед боем мне хотелось раскочегарить свой источник до предела.

И у меня получилось. Переработанная энергия заструилась по жилам, словно жидкий огонь.

Я напряг слух и активировал Абсолютное зрение. Вся область вокруг замка предстала передо мной в ментальном плане.

Не прошло и часа… Как из темноты леса, из-за стволов вековых елей, бесшумно вытекла серая, бесформенная масса. Бесплотные Тени, плывущие над землей, и Одержимые — кабаны, волки, медведи с пустыми, светящимися ядовитым зеленым глазами и неестественно вывернутыми конечностями.

Тишину разорвал спокойный, металлический голос Игоря, усиленный магией:

— Мои люди на позициях. Вижу цель. Одержимый медведь, на девять часов в трехстах метрах от нас. Стреляю.

Четкий, одинокий хлопок выстрела ударил по ушным перепонкам.

Медведь, не успев даже зарычать, рухнул на бок, разбивая мелкий кустарник в щепу. Между глаз у него алела аккуратная дырочка.

Тени натыкались на невидимые мины Коловрата, расставленные на подступах к замку. По глазам били вспышки сиреневого света, доносились тихие визги, — и от тварей не оставалось и следа. Но несколько сущностей все же проскользнули, просочились сквозь магическую защиту, превратившись на нашем дворе в липкие, полупрозрачные сгустки, тянущиеся щупальцами к ногам бойцов.

Васька и Песец не растерялись.

Они палили из всех стволов, рубили серебряными клинками, сбивали монстров с ног и оттесняли самых вертких тварей.

Тем временем Валерия порхала по всему замку, оказываясь там, где была нужнее всего. Валькирия замораживала демонов, оттаскивала раненых, возводила ледяные стены на месте проломов.

Один из медведей, уже смертельно раненый, успел сделать последний рывок к воротам. Он с ревом ударил по массивным дубовым створкам, обитой сталью. Дерево треснуло.

Песец, не сходя с места, через узкую бойницу отвесил ему ответный удар топором по морде. Раздался отвратительный хруст. Клык, отсеченный у самого корня, отлетел в сторону.

— Сука! — проревел Песец, с яростью вытирая брызнувшую на лицо черную кровь. — Царапаешь мои ворота, тварь поганая!

Именно в этот миг я и решил выйти во двор. Одним прыжком я оказался на стене рядом с Коловратом. Олег по-прежнему лежал на своем шезлонге и хлестал пиво. Казалось, он просто развлекался, наблюдая за доблестными стараниями моих людей. Но повесить щит на себя он не поленился. Аура вокруг него бугрилась звериной мощью и запредельной энергией.

— Не поможешь остальным? — с ленцой в голосе спросил я его, активируя силовой купол над замком.

— Зачем? Они и так неплохо справляются.

— И то верно… — хмыкнул я, бросив взгляд на охотников, что со всех ног мчались ко мне по стенам.

— Гляди! — Коловрат указал горлышком бутылки в сторону леса. — Вот сейчас, может, и поучаствую в этом представлении. Там серьезные ребята на подходе. Боюсь, молодняк наш не справится…

Я посмотрел туда, куда он указывал, и увидел, как из леса выползли Рыцари Бездны — нежить в ржавых, искореженных доспехах, с щитами из сгущенной тьмы, которые поглощали свет и звук. А с неба, с противным шелестом кожистых крыльев, на нас пикировали твари с длинными шеями и раздутыми глотками, полными жидкого пламени. Но мой барьер в небе с легкостью гасил их атаки.

Стрелы и пули отскакивали от щитов рыцарей, не причиняя им никакого вреда.

— Жгите их огнем! — скомандовал Игорь и махнул своим пламенным мечом в сторону самой плотной группы демонических воинов. С острия клинка соскользнула яркая вспышка. Бахнуло! И часть монстров обратилась в пепел.

Вот, что значит золотая пуля…

Со стены полетели небольшие, но плотные заклинания из стихии огня. Серия взрывов опрокинула демонов, сломала их строй. Но к ним на смену уже шагали новые орды…

Сверху, с противным визгом, спикировала гигантская виверна и проломила своим телом мой купол. Эта тварь была под завязку накачана энергией скверны. Вслед за ней к пролому устремились огнедышащие гарпии. Струя жидкого огня вырвалась из их пастей, угрожая опалить стрелков на одной из башен.

Я мгновенно заштопал разрыв в барьере и метнул в их сторону сгусток солнечной энергии. Заклинание из чистого света пронзило кожистые перепонки множества крыльев. Твари с оглушительным визгом синхронно кувыркнулись в воздухе и камнем рухнули вниз, разбившись о скалы у подножия цитадели.

В кабинете Зимнего дворца, за тысячи верст от Сибири, перьевая ручка выпала из пальцев Николая. Он ахнул, схватившись за виски. В голову, в самое нутро, ударила волна странной пустоты. А потом — обрывки чужих ощущений. Лязг стали о кость. Холодная, безразличная ярость. Пронзительный ветер. Проклятый, знакомый вкус скверны и пепла на губах.

Он отшатнулся от стола, заваленного бумагами, едва не опрокинув тяжелое кресло.

— Что… что это? Мать честная…

В его сознании, будто из-под толщи воды, прорвался знакомый, раздраженный голос:

— Эхо канала, глупыш! Не пугайся! Хозяин щит держит, и, видимо, так активно развлекается в своей Сибири, что через него всё течёт, как по трубе! Дыши! Не пытайся блокировать — пропускай через себя! Думай, что ты — просто проводник!

Голос Мак был резким, но без злобы. Скорее, с оттенком профессионального интереса.

Николай, обливаясь холодным потом, попытался сделать вдох. Это было невыносимо. Сквозь него проходили отголоски чужой битвы, чужой боли, чужой воли. Он чувствовал, как его собственное, здоровое тело напрягается в такт невидимым усилиям Соломона. Такое было впервые…

Соболев ощутил жгучую и невыносимую ответственность, ненависть и злобу, все страхи и чаяния, которые в данный момент испытывал Соломон.

Николай никогда бы не подумал, что такой сильный маг и воин может испытывать нечто подобное! Он всегда казался ему воплощением хладнокровия и стальной воли… Неужели он всегда все это держит в себе?

Тихая и бумажная работа здесь, в тепле и уюте, показалась вдруг такой незначительной… Такой мелочной!

НО! Это тоже было важно!

Николай сгреб со стола очередной указ, сжал перо так, что ручка треснула, и начал писать, снова и снова отгоняя накатывающие видения стали и крови.

У каждого — свой фронт…

Третья волна оказалась тоньше и коварнее. Воздух в цитадели затрепетал, заструился. Из выдыхаемого пара, из самой влаги, витавшей в воздухе, материализовались Чумные духи — полупрозрачные, зыбкие фигуры, от которых шел запах открытых могил и гниющей плоти.

И им было глубоко наплевать на мой барьер…

Один из молодых охотников из группы Валерии, паренек лет двадцати, закашлялся. Сначала просто кашель. Потом — хриплый, лающий звук. Он упал на колени, и изо рта у него хлынула черная, густая кровь. На его шее, на лице, проступили синие, а затем черные пятна плесени, расползающиеся с невероятной скоростью.

Валерия тут же оказалась. Ее серебряный стилет со свистом вспорол призрачную плоть духа, успевшего уже приблизиться к следующему бойцу. Сущность исчезла с тихим, обиженным визгом. Но ядовитый, невидимый туман уже висел в воздухе, отравляя все вокруг.

Рядом, у основания стены, зашевелился камень. Он поплыл и изменил форму. Два Хаосита стояли на взгорке, недалеко от ворот, и творили свою мерзкую волшбу. Они чем-то напоминали гигантских гуманоидных созданий со второй парой рук. Их окружали гончие тьмы. Они явно были готовы пожертвовать собой, чтобы защитить хозяев.

Хаоситы попытались заставить саму крепость ожить и поглотить бойцов. Каменная глыба сомкнулась вокруг ноги одного из моих людей: послышался хруст, а воздух резанул крик невыносимой боли.

— Вадим! — крикнул я, чувствуя, как трещит под давлением мой основной щит. — Жахни стазисом в ту сторону! Прямо сейчас! Гаси их!

Опытный охотник, не проронив ни слова, швырнул в эпицентр хаоса небольшой синий кристалл. Тот взорвался вспышкой ослепительного инея. На миг все вокруг застыло, покрылось хрустящим ледяным панцирем. Этого мгновения хватило, чтобы товарищи выдернули раненого из каменных тисков.

С самой высокой башни, откуда доносились лишь выстрелы, в самую гущу хаоситов устремился неказистый топор Коловрата. Он вонзился в землю по самую рукоять. Затем вспыхнул синим пламенем и издал низкий, гудящий звук, от которого завибрировали кости и сжалось сердце. Эта вибрация подавляла саму магию на физическом уровне, заставляя демонов корчиться в бессильной ярости.

Этого момента было достаточно. Я отпустил щит, вскинул обе руки. Вокруг меня сгустился свет, собранный со всего двора, вся ярость, вся боль, вся воля к жизни. И выплеснул ее вперед, в центр скопления тварей, в виде слепящего солнечного столпа. Заклинание «Солнечное Копье» усиленного формата.

Когда свет рассеялся, на камнях дымилось темное, липкое пятно. От хаоситов не осталось и следа, как и от «птичек» в небе — их просто разорвало моей накопленной аурой.

Тишина рухнула на головы, как обкатанный рекой валун. Ее нарушали лишь стоны раненых, отдаленные команды Валерии, шипение затухающих пожаров и навязчивый, непрекращающийся треск — это остывали камни, по которым било моей энергией.

Ко мне подошел Игорь. Его лицо было черным от копоти.

— Двое наших, — его голос был глух, без эмоций. — Чумные духи. Прошли до включения частотного фильтра. Сенька и Лёха. Не успели.

Я кивнул, сжимая кулаки. Упустил… Недоглядел.

Сенька был вечно недовольным стариком с нюхом на скверну. А Лёха по словам остальных только недавно примкнул к клану. Оба — свои.

Песец, молча, как призрак, подошел к одному из тел, уже накрытых брезентом. Он наклонился, поднял с земли серебряную монету на шнурке, что выпала из руки Лёхи. Сжал ее в своем здоровом кулаке так, что костяшки побелели. Подержал так с минуту, глядя в пустоту.

— Он вчера у меня табачку одолжил… — хрипло бросил он в тишину. — Говорил, мол, дядя Стёпа, не травись своей дрянью — поделись.

Затем он развернулся и с животной яростью начал рубить своим топором то самое место, где прошел дух. Рубил камень, землю, воздух — выжигая саму память о скверне, о боли, о потере.

Я подошел, положил руку ему на могучее, вздрагивающее от ярости плечо.

— Мы заберём за него вдесятеро. Клянусь тебе. Каждой каплей их мерзкой крови.

В это время со стены спустился Коловрат. Он прошел по двору, не глядя ни на кого, остановился у тела одного из Рыцарей Бездны, что смог прорваться внутрь. Перевернул его тяжелым сапогом. Сорвал нагрудник. И своим кривым ножом ловко вырезал оттуда черное, пульсирующее, похожее на обугленное дерево сердце.

— Сувенир, — хрипло бросил он и побрел к парадным дверям своего замка, предварительно зашвырнув двумя пальцами огромную тушу за стену.

Я отдал последние распоряжения по смене караулов, укреплению ворот, помощи раненым. Потом медленно подошел к тому месту, где утром разбилась горгулья. Там стояла Валерия. Я крепко, на глазах у всех, обнял девушку и вдохнул причудливый аромат ее волос: цитрус, можжевельник, ЖИЗНЬ. Мне сразу стало легче…

«Соперничество может длиться всю жизнь и связывать людей не менее тесно, чем дружба».

Говард Джейкобсон

Тишина в саду стелилась бархатным полотном. Она была соткана из шепота листьев карликовой сосны, из мерного плеска воды в каменном бассейне, из отдаленного крика одинокой птицы… Воздух был прохладным, как любовница с мороза… В нем прятался аромат влажной земли, к нему примешивались едва уловимые нотки цветущих османтусов.

Чарльз Морроу сидел на татами в позе лотоса и сохранял вид абсолютного спокойствия. Перед ним на низком столике из темного дерева лежала доска для Го. Черные и белые камни, гладкие и прохладные на ощупь, уже выстроились в причудливый узор, напоминающий карту грядущей войны.

Его визави, господин Кадзивара Ёсинори, был воплощением японской невозмутимости. Его седые волосы были убраны в строгий пучок, а руки в широких рукавах темно-синего кимоно лежали неподвижно на коленях. Его лицо, испещренное дорогами долгой жизни, не выражало ничего, кроме вежливого внимания.

— Ваш ход, Морроу-сан, — голос Кадзивары был тихим и ровным, как поверхность пруда в безветренный день.

Чарльз сделал вид, что размышляет, хотя его ум уже был далеко отсюда. Он взял черный камень, зажал его между указательным и средним пальцами и с тихим щелчком поставил на пересечение линий. Агрессивный ход. Атака на слабо укрепленный фланг белых.

— Порой кажется, что мир стал слишком тесен, уважаемый Кадзивара-сан, — начал Чарльз, его безупречный оксфордский выговор мягко ложился на японскую тишину. — Старые хищники, веками делившие леса, вдруг обнаруживают, что их владения стремительно сокращаются. И виной тому — не молодая поросль, а новый зверь, выросший на севере. Мохнатый, голодный, с глазами, горящими неестественным янтарным огнем.

Кадзивара не поднял взгляда от доски. Его тонкие и изящные пальцы взяли белый камень.

— Медведь всегда был хозяином тайги, Морроу-сан. Это его законная вотчина. Разве не так?

— Вотчина — да. Но аппетиты… аппетиты у него стали имперскими. Он уже не довольствуется тайгой. Он смотрит на южные степи, где пасется уставший Серый Волк. И если медведь сожрет волка… — Чарльз сделал многозначительную паузу, пока Кадзивара ставил свой камень, блокируя его атаку. — Кто будет следующим? Птица Феникс на островах? Или, быть может, он вспомнит о восточных землях, которые давно считает исконно своими, но за которыми не может уследить?

Кадзивара налил в обе глиняные чашки свежего зеленого чая. Аромат взвился в воздух терпким облаком.

— Мудрый самурай не бросается в бой, не оценив силы противника и не убедившись в надежности своего меча. Наши острова далеки от владений медведя. И холодные камни севера мало прельщают тех, кто привык к цветению сакуры.

— О, это не вопрос привлекательности земель, — мягко парировал Чарльз, делая следующий ход. — Это вопрос принципа. Того самого порядка, при котором каждый зверь знает свои границы. Новый медведь… он несет иной закон. Закон силы, не обремененный старыми договорами и условностями. Он бросает вызов не просто соседям. Он бросает вызов самому мирозданию, с его вековыми иерархиями. И если сейчас не подрезать ему когти, завтра уже может быть поздно. Морская держава, которую я имею честь представлять, готова предоставить своим союзникам самый острый клинок и самую прочную кольчугу. Чтобы удар был стремительным и точным. Как удар катаны.

Морроу посмотрел прямо на Кадзивару. Взгляд англичанина был холодным и твердым.

Японец медленно поднял глаза.

— Император Восходящего Солнца выслушает доводы старого и уважаемого друга. Мудрость требует взвесить все. И чаша войны, и чаша мира — обе тяжелы. Но чаша, наполненная до краев одним лишь чаем, может принести лишь краткое утешение, но не насыщение на долгую дорогу.

Он взял последний белый камень. Его движение было обманчиво плавным и неспешным. Камень коснулся доски с едва слышным стуком. И весь баланс сил на гобане мгновенно переменился. Агрессивная экспансия черных оказалась окружена, отрезана, обескровлена. Исход партии был решен.

— Кажется, я проиграл, — констатировал Чарльз с легкой, почти незаметной улыбкой. Поражение в Го его не огорчило. Оно было лишь частью более крупной игры.

— Не проиграли, Морроу-сан, — поправил его Кадзивара, его губы тронуло подобие улыбки. — Вы получили ценный урок. Иногда чтобы победить, нужно позволить противнику поверить в свою победу. И терпеливо ждать, когда он совершит ошибку. Как ждут первого снега, чтобы увидеть истинный рисунок ветвей на деревьях. Ваше предложение будет озвучено трону. А теперь… позвольте предложить вам еще чаю. Пока он не остыл.

Поезд весело отстукивал медитативную трель по рельсам. Чугунный ритм, мерное покачивание, запыленное стекло, за которым мелькали бесконечные версты сибирской тайги. Серая, унылая бесконечность.

Анна Меньшикова сидела в своем купе, укутавшись в простой, но теплый плащ из темной шерсти. Привилегии статуса дворянки и нынешнего ранга в инквизиции обеспечили ей уединение, но не смогли даровать покой.

Она смотрела в окно, но не замечала ни вековые ели, ни осенние ржавые просторы, ни проносящиеся мимо поезда. Вместо этого на стекле призрачным инеем вырисовывались лица тех, кто навсегда покинул ее. Мама мирно улыбалась. Отец курил трубку и нежным взглядом гладил ее щеки. Глеб застенчиво прятал глаза под пушистыми ресницами. Но эту идиллию в финале постоянно разрушал навязчивый образ Николая… Или того, кто скрывался за его маской, с янтарными глазами, полными холодной решимости.

После столичного кошмара, после прорыва демонов и кровавой бани, инквизиция сбросила перчатки благородства. Теперь это был карающий меч Церкви, заточенный против любой скверны.

И заслуги Анны в том хаосе лично оценил Родион Старицкий. Её повысили в ранге. И дали особое задание.

Сейчас весь поезд был полон ее братьями и сестрами. Это была экспансия и желание оттеснить демоническую угрозу вглубь Сибири. Очистить земли, сделать их пригодными для жизни и веры. Благородная цель. Та, ради которой она, преодолев отчаяние, и надела суровые одежды инквизитора.

Но был один нюанс. Особое поручение…

«Необходимо проверить очаг ереси в лице отшельника Олега Коловрата. — девушка вспомнила слова Старицкого. — Если слухи подтвердятся — ликвидировать. Он питается плотью тварей. Он не оттесняет врага, а лишь сдерживает его. Возможно, он нашел способ… симбиоза. Или проводит богопротивные опыты. Такой герой нам не нужен».

«Ликвидировать». Холодное, казенное слово. Оно преследовало ее всю дорогу. Она не убийца. Ее учили сражаться с демонами, защищать людей, а не вершить тайные казни над теми, кого еще вчера называли героями.

Она тяжело вздохнула, и ее пальцы сами нашли в кармане плаща маленький, твердый предмет. Она вынула его.

Кольцо сверкнуло в полумраке огнем цезаря. Рубеллиты переливались кровью звезд.

Он выковал его для нее. Тот, кого она считала своим проклятием. Он сказал, что это кольцо — отражение ее души… Неужели она была настолько прекрасна?

Так или нет, но украшение странным образом успокаивало ее. Твердая, холодная поверхность была напоминанием о стальной человеческой воле. О том, что даже в самом хаосе можно найти точку опоры.

Поезд с грохотом проходил через небольшой мост. Стекло задрожало. Анна сжала кольцо в ладони.

Что она увидит в Коловрате? Безумного отшельника, поправшего законы Бога и людей? Или последний бастион, держащий оборону ценой своей души? Готова ли она стать судьей и палачом?

Поезд начал сбавлять ход. Торможение было плавным, но верным. За дверью купе послышались шаги. Дверь отодвинулась, и в проеме показался суровый проводник в форме инквизитора.

— Госпожа Меньшикова. Томск. Мы прибыли.

Утро после битвы всегда смердит пеплом и ложным спокойствием…

Воздух еще позвякивал от недавнего ада, но солнце, равнодушное к нашим потерям, неумолимо поднималось над зубчатыми стенами, окрашивая камни в бледно-золотистый цвет.

Мы похоронили Сеньку и Лёху на том самом проклятом клочке земли за стенами, что Коловрат с мрачным юмором называл «некрополем для нежеланных гостей». Ни крестов, ни памятников. Просто два свежих холмика земли в компании таких же безымянных могил. Быстро, без лишних слов. В тайге не церемонятся с мертвыми.

Пока могилы закидывали землей, я мысленно оформил указ:

«Мак, передай Николаю. Что семьям Сеньки и Лёхи полагается единовременная выплата и тройной размер пенсии от короны. Помимо того, что им положено по линии Ордена. Пусть оформят все тихо и без лишнего шума. Чтобы дети знали, что их отцы погибли за Империю, а не за жалкие гроши».

Джинниха тут же щелкнула каблучками где-то в уголке моего сознания:

«Принято, хозяин! Передаю мальчику-императору. Он, кстати, слегка в шоке от вчерашнего эха через канал. Думаю, этот указ заставит его почувствовать себя чуть более полезным».

После похорон все разбрелись, поглощенные рутиной выживания. Стрелки заняли свои посты на башнях, зорко вглядываясь в серую дымку тайги. Началась ревизия боеприпасов и артефактов — считали патроны, проверяли порох, чистили оружие. Привычная, спасительная суета.

Песец заявил всем, что хочет глянуть наш дирижабль. Его начинание, в свою очередь, поддержал Васька Кулак. Сказал мол «давно пора». Ну, а за ним уже увязались Мухтарыч и Вадим Петрович. После коротких сборов наши «главные технари и механики», отправились к месту падения «Соколика». Они хотели оценить, можно ли было починить судно или хотя бы снять с него все ценное. Узнав, куда идут ребята, Железный Ветер тоже решил присоединиться.

— Я хоть и из благородных, но руки знают, как держать инструмент, — коротко объяснил он, на ходу натягивая перчатки. — Сидеть в крепости в ожидании следующей атаки — не мое. Да и ребят подстрахую. Все-таки не зря золотую пулю ношу.

Валерия, видя, что общее смятение немного улеглось, решила навести порядок в нашей каморке. Сказала, что не может дышать воздухом, в котором витает пыль вчерашнего сражения. А после собралась в баню — смыть с себя липкую память о крови, поте и порохе. Я видел в ее глазах ту же усталость, что грызла и меня, но и стальную решимость не поддаваться.

Что ж. У каждого свой путь к очищению. И мой лежал прямиком к Коловрату.

Я застал его в главном зале, где он с помощью большого топора разделывал тушу какого-то демонического кабана, притащенного кем-то из охотников с ночного «дежурства». Воздух был густым и сладковатым от крови.

— Олег. Пришло время делиться трофеями, — заявил я без предисловий, останавливаясь в паре шагов от него. — Мне нужны сердца. Те, что пожирнее. И плоть князей, что посерьезнее. Не вся, конечно. Но достаточный паек.

Коловрат на мгновение замер, занеся топор для следующего удара.

— Торопишься, царь, — прорычал он, опуская топор. Кость хрустнула с влажным звуком. — Проглотить такую концентрацию скверны за раз — все равно что прыгнуть в жерло вулкана в надежде закалиться. Сгоришь. Или взорвешься. Или того хуже — твою раковину займет кто-то другой.

Я усмехнулся.

— У меня, друг мой, зверский аппетит. И нет ни малейшего желания торчать в этой ледяной крепости вечность, отбиваясь от волн мусора, пока Тот, Кто Спит за Скалой, собирается с силами для решительного рывка. Нам нужно решить вопрос с Иксом. Закрыть его. А для этого мне нужно восстановиться. Полностью. Время — роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Олег вытер окровавленные руки о свою волчью шкуру и наконец повернулся ко мне. Его глаза, похожие на угли, изучали мое лицо.

— Решил поиграть в русскую рулетку с демоном в стволе? Ну что ж… — Он тяжело вздохнул. — Ладно. Сердца твои. Плоть твоя. Но с одним условием. Буду присутствовать. Лично. Если рванет… если твои глаза побегут в разные стороны и ты начнешь цитировать демонические мантры… прикончу. Быстро. Без мучений. Договорились?

— Договорились, — кивнул я, не раздумывая. В его словах не было угрозы, лишь холодная, практичная логика выживания. — Буду рад компании.

Мы закрылись на кухне. Это было просторное помещение с громадной дровяной печью. Закопченные стены мрачно чернели, бледный свет осени стучался в большое окно.

На стол я выложил свой «улов»: три черных, пульсирующих слабым багровым светом сердца Князей Бездны и несколько увесистых кусков плоти, снятых с самых могущественных тварей. От них исходила тошнотворная вонь, смешанная с запахом серы и озона.

«Мак, готовься. Будет жарко», — мысленно предупредил я.

«О, хозяин! Ты решил устроить праздник живота для целого легиона скверны⁈ — джинниха закричала в моей голове. — Это безумие! Даже для тебя! Я же говорила, пора призывать подкрепление! Одной мне с твоими гастрономическими экспериментами не справиться!»

Но протесты протестами, а работу она начала немедленно. В пространстве Кольца, рядом с ее любимым диванчиком, из земли проросло и за секунду вымахало до небес сияющее золотом и серебром Древо Очистки. Его корни уходили в самую суть магических потоков, а ветви простирались, готовясь отфильтровывать яд.

— Ныряю, — сказал я вслух и откусил первый кусок самой страшной твари, которую удалось вчера прикончить.

Это было похоже на то, как если бы в тебя влили расплавленный свинец, смешанный с чистейшим адреналином и безумием. Демоническая энергия, дикая, хаотичная, яростная, ударила в меня волной. Мой Источник, до этого тлевший ровно, взревел, как затопленная печь. По жилам ударил огонь. В висках застучало.

Я продолжал есть. Методично и без остановки. Поглощал плоть и сердца, чувствовал, как скверна пытается разорвать мою плоть изнутри. Вены на моих руках вздулись и почернели, как обугленные ветви. В глазах запрыгали кровавые черточки, зрачки вытянулись в вертикальные щели. Из горла вырвался хриплый рык, и я почувствовал, как удлиняются клыки, впиваясь в губы.

Безумие шептало на ушко сладкие обещания. Оно предлагало власть. Простоту. Освобождение от всех этих мучительных договоров, интриг, долга. Стань монстром. Будь сильным. Возьми то, что принадлежит тебе по праву.

Но моя воля была крепче обсидиана. Я сжимал ее, как клинок, и рубил эти шепоты на корню. Я — Царь Соломон. Я повелевал духами, а не они мной.

«Держись, хозяин! — кричала Мак, и я чувствовал, как через Кольцо хлещет поток чистейшей, отфильтрованной энергии. — Почти… почти… О, черт, какой же вонючий этот князь! Противно даже фильтровать!»

Древо в Кольце пылало ослепительным светом, превращая адскую скверну в мощь, в чистую силу. Я чувствовал, как мои магические каналы, до того узкие и поврежденные, расширяются, удлиняются, становятся прочнее стальных труб. Источник внутри меня больше не стонал под непосильной ношей — он пел, гудел, излучал такую мощь, что воздух вокруг меня начал светиться золотистой дымкой.

Я проглотил последний кусок. И с громким, оглушительным ВЗДОХОМ выпрямился.

Тьма отступила. Вены посветлели, вернув свой обычный цвет. Глаза перестали полыхать, зрачки приняли круглую форму. Я провел языком по зубам — клыки были на месте, но уже нормального размера.

Я сидел за столом, обливаясь потом, но чувствовал себя… обновленным. Целым. Сильным. Такого прилива мощи я не ощущал с момента битвы на Грани Миров. Те жалкие крохи, что мне удавалось проглотить до этого момента, теперь казались обычным перекусом по сравнению с этим пиром.

Коловрат сидел напротив, прислонившись спиной к стене. Он не сводил с меня своего каменного взгляда. В руке он небрежно держал свой топор, лезвие которого лежало на колене. Готовое к мгновенному удару.

— Ну, что? — я хрустнул шеей, с удовлетворением ощущая, как позвонки становятся на место. — Я выжил. Более чем. Может, теперь выйдем и подышим воздухом? Думаю, пришло время для реванша. На этот раз без твоих поддавков.

Уголки губ Коловрата поползли вверх, обнажая желтые крепкие зубы. Это был оскал старого волка, почуявшего достойного соперника.

— А чего тянуть? — хрипло бросил он.

И, не меняя позы, с нечеловеческой скоростью нанес удар ногой мне прямо в грудь.

Хлопок был чудовищной силы. Я не успел даже среагировать. Что-то внутри громко хрустнуло. Я полетел назад, проломил насквозь внутреннюю стенку кухни и, круша все на своем пути, вылетел на главный двор цитадели. Я тяжело рухнул на камни под изумленные возгласы и выстреливающие взгляды охотников.

Я откашлялся и медленно поднялся на ноги. Грудь ныла, но ребра были целы. Спина… со спиной было хуже. Но регенерация штопала меня со скоростью величайшего портного.

Коловрат уже стоял в проломе стены, его исполинская фигура заслонила свет из кухни.

— Реванш, говоришь? — проревел он на всю округу. — Ну что ж, давай, царь! Покажи, на что ты теперь способен!

Я не сдержался и широко улыбнулся…

Свобода — это когда забываешь отчество у тирана…

Бродский Иосиф Александрович

Холодное осеннее солнце висело над выжженной землей. Воздух пах гарью и сибирской хвоей.

Я стоял на холме за стенами цитадели. Вокруг бушевал апокалипсис, рожденный нашим поединком. Гигантские кедры, вековые стражи тайги, лежали, вывороченные с корнем, их стволы были разбиты в щепки. Земля была исполосована глубокими бороздами и усеяна кратерами, будто по ней прошелся отряд разъяренных титанов. Некоторые воронки дымились, на их дне поблескивала спекшаяся от жара магии порода.

В центре этого хаоса, прислонившись спиной к расколотому пню, сидел Коловрат. Его исполинская грудь тяжело вздымалась, из разбитой губы текла струйка крови, смешиваясь с потом и грязью. Его волчья телогрейка была изодрана в клочья, а в глазах, помимо боли, плясали искры дикого, неукротимого уважения.

Я был не намного лучше. Каждая мышца горела огнем, кости ныли от нечеловеческого напряжения. Но я стоял на ногах. Победа была моей.

Вот он, реванш. Сладкий, как спелая ягода, и горький, как полынь. Победа над тем, кто стал почти что другом. Разве не в этом парадокс силы? Мы стремимся сокрушить равного, чтобы доказать что-то себе, а потом осознаем, что лишились достойного противника, обретя лишь тяжесть новой ответственности.

Я не зря перенес наш бой за стены. От цитадели сейчас остались бы одни головешки. Моя мощь, высвобожденная без остатка, была подобна урагану.

На стенах, у бойниц, столпились охотники. Они смотрели на меня с тем смешанным чувством страха, благоговения и дикого восторга, которое простые смертные испытывают перед стихией.

— Видал? Это ж… почти что бог, — донесся восхищенный шепот.

— Монстр… Настоящий монстр силы, — вторил ему другой голос, полный суеверного ужаса.

— И это наш Император… Мать честная…

Среди них стояла и Валерия. Ее платиновые волосы развевались на ветру, а в сапфировых глазах читалось не облегчение, а тревога и сдержанный гнев. Ее взгляд говорил яснее слов: «Опять. Опять ты рисковал всем. Ради чего? Ради своего упрямого эго?»

Я встретился с ее взглядом и чуть заметно покачал головой. Позже все объясню.

Коловрат хрипло закашлялся, выплевывая на землю сгусток крови.

— Ладно… — просипел он, его голос был похож на скрежет камней. — Ты сильнее. Признаю. Сильнее, чем я думал. Но… — он поднял на меня свой пронзительный взгляд, — хватит ли этой силы на то, что сидит под Скалой? Тамошнее… не сломаешь кулаками.

Я подошел к нему, протянул руку. Как соратник — соратнику.

— Проверим, — просто сказал я.

Олег на мгновение задумался, затем его могучая, исцарапанная ладонь сжала мою. Я почувствовал, как по нашей связи побежала искра. Я влил в него поток чистой, целительной энергии, запечатывая раны, возвращая силы.

Он с облегчением вздохнул, его плечи расправились.

— Чтобы победить Спящего, — медленно проговорил Коловрат, поднимаясь на ноги, — одной грубой силы будет мало. Нужна воля. Стальная, как клинок, и гибкая, как лоза. Воля, которая не сломается, когда безумие будет шептать тебе сладкие обещания. Такая, как у тебя, Император.

Между нами родилось новое понимание. Мы были разными — древний дух в теле принца и последний страж сибирской глуши. Но мы горели одним огнем. Огнем воинов, готовых отдать все за свой долг.

— Так ты проведешь меня к Скале? — спросил я.

Коловрат мрачно кивнул, глядя в сторону мрачного силуэта на горизонте.

— Проведу. А там и решим, чего стоит твое императорское кредо.

«Совершенствоваться — значит меняться, быть совершенным — значит меняться часто»

Уинстон Черчилль

Холодный осенний рассвет ударил в окна. Первые лучи солнца безучастно заскользили по позолоте карнизов и мрамору полов. Было зябко. Николай проснулся раньше слуг. Резким движением он сбросил с себя шелковое одеяло и встал с постели. Искусственное тело отозвалось приятной мышечной усталостью — эхом ежедневных тренировок.

Привычка вставать с первым лучом и сразу приступать к делу въелась в его новую сущность, как щелочь в сталь. Раньше, в своей прежней жизни, он бы сейчас сладко посапывал, уткнувшись носом в подушку, а через пару часов его ждала бы веселая попойка с «друзьями». Теперь же всё это кануло в Лету…

Зал для тренировок располагался в бывшем бальном флигеле. Высокие потолки, зеркала в позолоченных рамах и бархатные драпировки странно сочетались с массивными свинцовыми гирями, шведскими стенками и манекенами для фехтования. Пахло здесь всегда потом и магией.

«Начнем», — мысленно бросил он сам себе.

Сначала — база. Отжимания. Резкие, с хлопком в верхней точке. Каждое движение — выверено, каждое мышечное волокно было под контролем. Потом — турник. Подтягивания широким хватом, за голову. Спина горела огнем, но он лишь стискивал зубы и делал еще один подход. Процесс растяжки был самым ненавистным. Но необходимым…

Затем, по традиции, в строго оговоренное время появлялись гвардейцы. Двое, отобранные Рябоволовым лично. Безмолвные, как статуи, в синей парадной форме.

Спарринг был безжалостным. Они не делали скидку на его статус. Удары сыпались со всех сторон — быстрые, точные, поставленные. Николай парировал, уворачивался, отвечал. Его собственный стиль, когда-то кривой и неуверенный, теперь представлял собой причудливую смесь изворотливости Соломона и грубой силы, наработанной в теле доппельгангера. Он пропустил удар в корпус, воздух вырвался из легких.

«Слабо!» — пронеслось в голове.

Он ответил низкой подсечкой, отправив одного из гвардейцев на пол.

— Следующий этап! — скомандовал он, отряхивая руки.

На смену гвардейцам пришли маги — два суровых старика из Императорской Академии. Они подняли руки, и пространство зала сжалось, заключенное в искрящийся магический купол. Воздух загустел.

— Покажите, что усвоили, Ваше Величество, — прохрипел один из них.

Атака последовала незамедлительно. Сгусток сжатого воздуха, невидимый, но ощутимый, как удар кувалды. Николай едва успел выставить ментальный щит. Удар отбросил его на несколько шагов назад. Пол под ногами затрещал.

«Занятия с Мак в пространстве Кольца — это хорошо, — думал он, парируя очередную атаку, на этот раз ледяную. — Она — идеальный тренер. Но она не может передать этого… Веса. Веса реальности. Запаха пота и страха. Ощущения, что следующий промах будет последним».

Он контратаковал первобытным выбросом чистой кинетической энергии. Купол дрогнул. Старики-маги переглянулись — в их глазах мелькнуло уважение.

После тренировки, обливаясь потом, он, в сопровождении все тех же безмолвных гвардейцев, прошел в свои покои. Императорский кабинет давно превратился в его личную крепость. Здесь он спал, здесь он ел, здесь он правил.

Он вошел в душевую, включил воду — ледяную, без всяких поблажек. Стоя под ледяными струями, он изучал свое отражение в матовом стекле. Высокий, широкоплечий, с рельефными мышцами. Тело доппельгангера было идеальной машиной, созданной Мак и Соломоном. Но оно было чужим.

— Как все меняется… — он усмехнулся. — Раньше я мечтал о такой внешности, чтобы производить впечатление на фрейлин. А теперь… теперь я просто хочу быть сильным. Достаточно сильным, чтобы не подвести страну.

В этом стремлении он видел не просто зависть к мощи Соломона. Он видел свой долг. Единственный способ вернуть себе свою жизнь, свое тело — это доказать, что он чего-то стоит. Что он не просто марионетка.

Он вышел из душа, накинул халат и устремился в кабинет. Пахло старыми книгами и воском. Он щелкнул пальцами, и почти мгновенно появился слуга.

— Завтрак, — отрывисто бросил Николай. — Плотный. По-нашему!

Вскоре на его столе, заваленном картами и донесениями, стояли душистые блины с красной икрой и густой сметаной, золотистые расстегаи с рыбой, дымящаяся тарелка сибирских пельменей и глиняный горшок с гурьевской кашей. Сытная и вкусная еда. Еда, которая дает силы на долгое время…

Он ел с аппетитом, которого раньше за собой не замечал. Перемалывал зубами сочное мясо пельменей, заедал икорными блинами, запивал все это крепким черным чаем.

Левой рукой он листал книгу. Тонкий фолиант в потертом кожаном переплете. Сунь Цзы. «Искусство войны».

«Война — это путь обмана», — гласила строчка, на которой он остановился. «Поэтому, если ты и способен что-либо, показывай противнику свою неспособность. Когда ты должен воспользоваться чем-либо, притворись, что ты этим не пользуешься…»

Он размышлял над этими словами, когда дверь в кабинет с грохотом распахнулась. Ворвался запыхавшийся секретарь, лицо его было белым, как мел.

— Плохие новости, государь! Война! — молодой человек едва не плакал. — Османская Империя объявила нам войну! Их войска уже пересекли границу. Они заняли Эриванское и Нахичеванское ханства! И, по донесениям разведки, они не собираются на этом останавливаться!

Николай медленно, почти церемониально, захлопнул книгу. Помяни чёрта!

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Мир сузился до точки. Война. Настоящая война. Не демоны, не интриги при дворе — армия, пушки, тысячи смертей.

Его первая мысль была детской и эгоистичной: «Я не справлюсь».

Вторая — уже от имени Императора: «Соломон».

Он нырнул внутрь себя, в ту тихую заводь сознания, где пульсировала его связь с Кольцом.

— Мак! — мысленно позвал он. — Мак, срочно! Свяжи меня с ним!

Пространство Кольца встретило его безмолвным сиянием. Джинниха предстала перед ним не в своем обычном игривом облике, а строгой, почти суровой. Ее фиалковые глаза горели тревогой.

— Не могу, мальчик-император, — ее голос прозвучал резко, отрезая все надежды. — Он сейчас там. В самой гуще. Сражается с тем, что древнее и страшнее любых турецких армий. Исход битвы… под вопросом. Может, он победит. А может, и нет.

— Но это война! — мысленно закричал Николай. — Ему нужно знать!

— Ему нужно выжить! — парировала Мак. — А тебе — повзрослеть! Ты не маленький мальчик, чтобы бежать за советом к старшему брату при первой же опасности! Ты — Император Всероссийский, черт возьми! Включай голову! Действуй!

— Но что мне делать⁈

— Что делают императоры, когда на их империю нападают? — ее голос стал ледяным. — Собирают совет! Отдают приказы! Воюют! А я… я сейчас ухожу. Он иссякает. Его силы на исходе. Возможно, мы оба не вернемся. Так что найди, наконец, свои яйца и решай все с Рябоволовым!

Она резко выбросила руку вперед. Сама реальность, сжатая в кулак, ударила в Николая. Его вышвырнуло из пространства Кольца, как щепку из шлюза.

Он очнулся, тяжело дыша, все в том же кресле. Секретарь все так же стоял перед ним, глаза вылезали из орбит от страха и недоумения.

Николай поднял на него взгляд. В его глазах не осталось ни растерянности, ни страха. Только холодная, отточенная решимость.

— Чего встал? — его голос прозвучал тихо, но с такой сталью, что секретарь вздрогнул. — Зови Рябоволова. Созывай Малый Совет. Будем воевать.

Ночь в Сибири давила на плечи, заглядывала за воротник, шептала на ухо древние, несуразные страхи. Валерия Орловская шла по периметру цитадели Коловрата, и каждый ее шаг отдавался глухим стуком об утрамбованную землю. Рядом, не отставая ни на шаг, шел Игорь Железный Ветер. Его золотая пуля тускло поблескивала в свете факелов.

Обход был ее идеей. Не из-за тактической необходимости — оборона была выстроена безупречно. Это было лекарство. Лекарство от томительного ожидания, от грызущей изнутри тревоги. От необходимости находиться в одних стенах с Анной Меньшиковой.

— Скажи мне, как ты смог это сделать? — внезапно нарушила молчание Валерия. Ее голос прозвучал громко в ночной тишине.

Игорь взглянул на нее сбоку.

— Смог что?

— Оставить ее. Свою Людмилу. Я видела, как ты на нее смотрел на балу. Это был взгляд… Полный любви и обожания.

Игорь усмехнулся, коротко и сухо.

— У каждого свой кодекс, Валерия. Мой долг перед Императором — вопрос чести. Я не могу строить свое счастье, зная, что обязан ему жизнью. Сперва — расквитаюсь. Потом — все остальное. А за Люду не беспокойся. Она в Петербурге наводит сейчас порядок в своем клане «Стальных Когтей». Уверен, у нее все хорошо. Она сильная. Такая же, как и ты.

— Но я убеждена, что она беспокоится за тебя, — мягко настаивала Орловская. — Женское сердце… оно не знает о долгах и кодексах. Оно просто любит и боится потерять.

— Вся наша жизнь — сплошные тревоги, — Игорь махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мошки. — Охотник, солдат, император… неважно. Мы все живем в ожидании следующего боя. Ничего не поделать. К этому привыкаешь.

Они дошли до дальнего угла стены, откуда открывался вид чудесный вид на ночную тайгу. Черная, бездонная пустота, в которой таилось нечто огромное и древнее.

Валерия остановилась, вглядываясь в эту тьму.

— Я беспокоюсь за них, Игорь. За Николая и Коловрата. То, за чем они ушли… это не просто архидемон. Это нечто… более могущественное. Они могут не вернуться.

Игорь положил руку на эфес своего меча.

— Уж кто-кто, а твой будущий супруг точно справится. Если не он, то никто в этом мире не справится. Он… он ломает реальность под себя, Валерия. Как молот — хрупкое стекло. Не переживай. У них все получится…

Орловская вздохнула. Его слова были бальзамом, но тревога точила ее изнутри, как червь. Она резко сменила тему.

— Что думаешь об инквизиции?

Лицо Игоря исказила гримаса отвращения.

— Думаю, что они сейчас не на своем месте. Как сапожник, взявшийся за хирургический скальпель. Только грязь и кровь будут.

— Я тоже так думаю. Но что будем делать, когда Коловрат вернется? Они ведь попробуют его повязать…

— Тут уж как Император скажет, — пожал плечами Игорь. — Но я не думаю, что он так просто отдаст им старого медведя. Коловрат ему нужен. И не только как союзник.

Валерия повернулась к нему, и в уголках ее губ дрогнула улыбка.

— Верно! Думаю, они подавятся.

Завершив обход, они вернулись в цитадель. Двор, несмотря на поздний час, был полон жизни. У одних костров сидели охотники, чистя оружие и тихо переговариваясь. У других, на почтительном расстоянии, столпились инквизиторы в своих черных плащах. Воздух между двумя группами был густым и колючим, как взведенная пружина.

Едва Валерия переступила порог, как к ней немедленно подошла Анна Меньшикова.

— Капитан Орловская. Мне нужно поговорить с вами. Наедине.

Валерия, с трудом скрыв раздражение, кивнула.

— Тогда пройдемте в замок…

Они молча направились в ее покои — в ту самую комнату, где когда-то Коловрат прервал их с Соломоном. Комната не стала уютнее. Камин потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Две женщины сели в кресла друг напротив друга — два полководца перед решающей битвой.

— Мне не дает покоя одна мысль, — начала Анна, сложив руки на коленях. Ее поза была идеально выверенной, но пальцы судорожно сжимали ткань инквизиторской робы. — Почему вы здесь? Вы — невеста Императора. Будущая императрица. Что вы забыли в этой богом забытой глуши, на краю света?

— Просто исполняю свой долг, — ответила Валерия. Ее голос был сухим и ровным, как пустынный ветер. — Вот и все. Я еще не императрица, а потому имею право находиться там, где считаю нужным. И где мне приказано.

Анна усмехнулась. Звук показался фальшивым, как треснувший колокольчик.

— С трудом в это верится. Женщина на войне… это одно. Но женщина, обрученная с монархом, в логове еретика… это уже пахнет дурным тоном. Или отчаянием.

— Ваше воображение слишком пылко, сестра.

— А что за человек ушел вместе с Коловратом? — резко сменила тактику Анна. Ее глаза впились в Валерию, как шипы. — Я видела, он был не один, когда покидал цитадель. Я видела две фигуры.

Валерия сохраняла ледяное спокойствие. Она даже позволила себе улыбнуться.

— Один талантливый маг. Из наших.

— Мне нужно его имя, — настаивала Анна, наклоняясь вперед. — Он может быть замешан в делах Коловрата. В его… практиках.

— Безусловно, может, — парировала Валерия. — Но, повторюсь, вы, инквизиция, занимаетесь ерундой. Здесь, в Сибири, висит портал класса «Икс», угрожающий поглотить пол-империи, а вы преследуете людей, которые десятилетиями, в одиночку, ведут борьбу со скверной. Это похоже на охоту на мух в горящем доме.

— В этом месте пропало очень много талантливых магов, — голос Анны стал тише, но опаснее. — Именно в этой цитадели. Я видела могилы во дворе. Вы — тоже их видели. Интересно, кто убил всех этих людей? Может, сам хозяин сего гостеприимного места?

— Коловрат? Исключено, — фыркнула Валерия. — Он многих не выдерживал, это да. Но убивать своих учеников… в этом нет логики.

— Мы нашли на его складах вяленое мясо тварей из Запределья, — выдохнула Анна, и в ее глазах вспыхнул огонь триумфа. — Это уже не просто ересь. Это — преступление против человеческой природы! И вы, капитан, можете пройти по этому делу как соучастница. И все ваши охотники!

Тишина в комнате стала звенящей. Валерия медленно подняла руку. Щелчок ее пальцев прозвучал громче любого выстрела. В воздухе, с шипением замерзающей влаги, материализовались десятки ледяных игл. Они висели в сантиметре от лица Анны, сверкая в огне камина.

— И что вы мне сделаете, сестра? — голос Орловской стал шепотом, полным смертельной угрозы. — Запрете меня в камере? Будете пытать? Будущую супругу Императора?

Анна и глазом не повела. Ее собственная рука дрогнула, и в ее ладони вспыхнул и заплясал яростный огненный шар.

— Не так уж вы ему и нужны, Валерия, раз он вас отпустил в такую глушь! — прошипела она. — Ему никто не нужен! Он использует всех! Смиритесь с этим!

Улыбка охотницы стала шире, почти издевательской.

— Сильно в этом сомневаюсь.

— КТО? — голос Анны сорвался на крик. — КТО ПОШЕЛ С КОЛОВРАТОМ?

Валерия откинулась на спинку кресла. Ледяные иглы и огненный шар растворились одновременно.

— Сам Император, — сказала она с притворной легкостью. — У нас, понимаешь ли, своеобразный медовый месяц. А после свадьбы, обещал, будет еще один. Более традиционный.

Анна застыла с широко раскрытыми глазами. Ее рука, все еще сжатая в кулак, дернулась, будто для нового заклинания, но она вовремя остановила себя. Дыхание ее сбилось.

— Невозможно… Как? Он… он здесь?

— Когда он вернется, — Валерия поднялась с кресла, давая понять, что разговор окончен, — я с огромным удовольствием посмотрю, как ты, сестра, предъявишь ему обвинения в ереси и симбиозе со скверной. Зрелище, я уверена, будет незабываемым. А теперь прошу, прочь из моей комнаты. Я устала.

Анна, не в силах вымолвить ни слова, побледневшая и совершенно раздавленная, молча вышла. Дверь захлопнулась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Я мгновенно очнулся в цитадели своего духа.

Это место было моей крепостью, моим святилищем. Оно всегда принимало форму, успокаивающую мой разум. Сейчас это были гигантские заснеженные пики, уходящие в сияющую высь. Между ними, с оглушительным ревом, низвергался водопад чистой, первозданной магии. Я стоял на одном уступе. ОН — на противоположном.

Мой разум, пытаясь осмыслить немыслимое, придал ему форму: Рыцарь в латах из спрессованной ночи и космического холода. В его руках сверкал гигантский меч, похожий на обломок погасшей звезды.

— Ты доигрался, Соломон, — его голос заскрипел, как трущиеся грани мироздания. — Хваленная героическая душа… Подумать только! И в этой дыре! Мне доложили о твоём… повышении. Твоя смерть вознесёт меня на вершину Бездны!

С этими словами он выставил свой клинок вперед, и тьма пошла в атаку.

Это было что-то из антиматерии… Чистый ноль. Волна небытия накатила на мою скалу и сбрила её верхушку, как нож масло. Я полетел вниз, камнями сыпались обломки моей же души, но я сумел перегруппироваться в падении и приземлился на воду. Поверхность держала меня, как упругий, но податливый лед.

Рыцарь спрыгнул рядом. Его приземление было подобно падению астероида. Вода под ним вскипела и испарилась с оглушительным шипением, обнажив дно.

— Ну что, начнём? — я выдохнул, и в моей правой руке, шипя и потрескивая, вспыхнул клинок из солнечной плазмы.

Спящий рванул ко мне со скоростью болида, и мы сошлись в хаосе и ярости.

Я парировал его первый удар, и от столкновения у меня в ушах зазвенело, а по руке побежали мурашки. Он тут же нанёс второй, я едва увернулся, и лезвие его меча рассекло скалу за моей спиной. Он швырнул в меня с десяток чёрных, острых как бритва глыб льда. Я ответил залпом «Солнечных Игл» — яркие стрелы пронзили лёд, он треснул с громким хрустом, но брызги жидкой тьмы обожгли мне лицо и плечи.

Мы носились по воде, как два смерча, оставляя за собой рваные шрамы в реальности. Горы вокруг осыпались, водопад то замирал, зависая в воздухе, то с яростью бил в обратную сторону. Я нанёс удар в плечо, он блокировал, я перешёл в низкую подсечку, он отпрыгнул, и тут же его меч прочертил в воздухе передо мной линию, из которой хлынули тени-призраки.

А потом я ошибся. Всего на миг, на одно неверное движение. Его меч, парируя мой выпад, скользнул по моему клинку, сорвался… и пошёл по касательной. Прямо в мою левую руку.

Послышался противный хруст. Рука от локтя и ниже просто отделилась и бесшумно упала в воду, исчезнув в пучине. Из культи хлынуло что-то тёплое, светящееся и невыразимо болезненное. Боль ударила в мозг, белая вспышка резанула глаза. Я рухнул на колено, едва не теряя сознание, мир поплыл.

«Всё. Это конец.» — мысль была простой, ясной и неоспоримой.

— Хозяин! — в висках застучал знакомый яростный голос. — Выпусти меня! Дай помочь! Дай врезать этому уроду!

Мак! Я просто кивнул, распахнув для неё последний щит.

Воздух рядом со мной порвался со звуком рвущегося полотна. И она появилась. Шаловливая джинниха приняла боевую форму. Её белые волосы встали дыбом, фиолетовые глаза полыхали нечеловеческой яростью, из висков торчали острые рога. За спиной трепетали огромные крылья из живой подвижной тени.

— Руки прочь от моего Соломончика! — просипела она и, не раздумывая, врезалась в Рыцаря, как пушечное ядро.

Бой вспыхнул с новой силой. Теперь мы дрались втроем.

Я, истекая светящейся сущностью, швырнул в гада пульсар — сгусток собранной в комок ярости размером с дом. Он с ревом отбил его, но в этот момент Мак, изворотливая как змея, облепила его щит чёрной, разъедающей слизью. Броня на его руке задымилась и начала пузыриться. Он взревел от гнева и боли, и тогда начал всасывать в себя всё вокруг — свет, воду, воздух, сам пространство, превращаясь в растущую чёрную дыру.

— Удержи его, Мак! Хоть на секунду! — крикнул я, поднимаясь на ноги.

Она, не колеблясь, ринулась вперед и вонзилась прямо в его пульсирующее ядро, обвивая его своим телом, сковывая его чудовищную силу ценной своей собственной.

У меня же не осталось ничего. Ни сил, ни громких слов. Только я и оголённые нервы… Я поднял уцелевшую руку, сжал её в кулак и выжал из себя всё, что только мог.

— Свет…

В центре чёрной дыры, прямо в сердцевине, вспыхнула крошечная, но невыносимо яркая белая точка. Тьма вокруг неё затрещала, пошла трещинами и начала осыпаться, как чёрное стекло.

Мы победили…

Обессилившая Мак подошла ко мне и прошептала на ухо:

— Готово… В следующий раз не геройствуй! И призови уже, наконец, других джинов! Ее тело замерцало и она исчезла в Кольце.

Я стоял на коленях, тяжело дыша, и смотрел на то, что осталось от моей руки. Это было очень плохо… Мне срезали часть души…

«В одном колесе тридцать спиц, но пользуются колесницей из-за пустоты между ними. Вазы делают из глины, но пользуются пустотой в вазе. В доме пробивают окна и двери, но пользуются пустотой в доме. Вот это польза бытия и небытия.»

Лао Цзы

Тайга куталась в молчание, будто старушка — в шаль. Но не в том смысле, что в ней не было звуков — ветер шелестел хвоей, где-то далеко потрескивал первый лед, — а в том, что все эти звуки были лишены смысла. Как шум в ушах. Я шагал по тропе за Коловратом, и внутри у меня было то же самое — настойчивый, белый шум бесчувствия.

Победа над Спящим не принесла вожделенного триумфа. Она оставила после себя вакуум. Я пытался насильно вдохнуть в него жизнь, как кузнечные мехи пытаются раздуть остывший горн.

Я вызвал в памяти момент, когда клинок из тьмы отсек часть моей души. Боль была записана в нервных окончаниях памятью тела, но сама ярость, пьянящий адреналин возмездия — исчезли. Словно кто-то вырезал эти иллюстрации из книги, оставив только послесловие: «Нанесен ответный удар».

Я думал о Валерии. О том, как ее волосы пахнут цитрусом и можжевельником. Логика подсказывала: это приятно, это ценно, это надо защищать. Но самого чувства — той теплой волны, что сжимала горло и разливалась жаром в груди — не было. Ее образ был тактической единицей в уравнении под названием «Моя Империя».

Петербург, трон, миллионы подданных. Четкий, выверенный алгоритм: «Если я паду, система рухнет. Следовательно, я должен стоять». Без трепета, без бремени — лишь холодная констатация факта.

Я ничего не чувствовал… Я ничего не хотел… Я даже не мог сердиться на поверженного врага, который отсек мне часть души. В другое время меня бы это ужаснуло. А сейчас… Сейчас было плевать…

Я смотрел на спину Коловрата, на его плащ из шкур, пропитанный потом и дымом. Мой разум анализировал: «Верный пес. Сильный. Полезный для нейтрализации угроз высшего порядка. Требует минимального контроля». И тут же, следом, холодный ужас этого осознания: я думаю о соратнике, с которым только что разделил тяготы битвы, как об инструменте.

«Что я там оставил, под Скалой? — зазвучал внутри чужой голос. — Я отдал плату за вход. Чувства. Эмоции. Ту самую нервную ткань души, что отличает живого от существующего. Получил ли я силу ценою того, что делало меня… мной?»

Коловрат, не оборачиваясь, хрипло бросил, словно поймал мои мысли на лету:

— Хватит копаться в пепле. То, что было — то прошло. Прими это. Или свихнешься, пытаясь натянуть на новую кожу старую, уже ссохшуюся. Скверна не терпит слабости. Она выедает ее, как кислота — плоть.

Его слова не несли утешения. Они были констатацией закона этого нового, вымершего ландшафта, в котором я отныне существовал.

Цитадель выросла из предрассветного тумана, словно гигантская гробница, в которую нам предстояло вернуться. У ее врат, темным пятном под серебром солнца, замер строй инквизиторов. Их траурные плащи саваном колыхались на ветру.

И во главе этой дружелюбной процессии стояла Анна. Ее поза была вычурной, будто она пыталась походить на святую с иконы.

Она сделала шаг вперед, в ее голосе звякнула хрупкая сталь:

— Коловрат! Именем Святой Инквизиции и власти, данной нам…

Ей не дали договорить. Коловрат, которого все считали грубой и кощунственной силой, взорвался угрожающей аурой, подтверждая свою репутацию. Он просто шагнул вперед, заслонив меня собой, как утес заслоняет бухту от шторма. Его фигура сейчас казалась вдвое больше.

— Что ты там городишь, милочка? Это моя земля! — его голос грохнул, как обвал. — Ты стоишь на моей территории и пытаешься что-то предъявлять? Я и мой тесак — вот какой здесь закон! Больше никакого суда тут не было и не будет! — Он провел большим пальцем по лезвию, и сталь зловеще звякнула. — Убирайтесь, щенки в черных плащах! Пока ваши ноги еще могут уносить вас отсюда.

Он был готов. Прямо сейчас. Без оглядки на мой титул, без надежды на защиту Императора. Это была суть зверя, защищающего свою берлогу. Конфликт из схоластического спора мгновенно перерос в территориальный и смертельный.

Я медленно поднял руку. Это был простой и механический жест, как движение автоматона. Крючки моей новой силы вонзились в ауру Олега. Это остановило моего друга на полпути, словно невидимая стена.

— Довольно, — сказал я тихим голосом.

Я сбросил капюшон. Холодный ветер ободряюще коснулся кожи. Я видел, как вздрогнули не только инквизиторы, но и мои охотники на стенах. Они ждали ярости, огня Солнца. Но видели лишь янтарный лед озер, замерзших до самого дна.

— Вы забываетесь, сестра Анна, — произнес я, и каждое слово падало, как молот на наковальню. — Вы забываете, кому присягали до своих новых обетов. Ваша власть проистекает из короны. Моя — определяет ее. Вы стоите на моей земле, дышите моим воздухом и угрожаете моему вассалу, который десятилетия сдерживал угрозу, перед которой ваша инквизиция все это время была бессильна.

Шок, который я вызвал, был сильнее из-за предварительного рыка Коловрата. Они готовились к драке с диким зверем, а вместо этого получили холодный и непререкаемый ответ от императора. Меня подташнивало от внутренней пустоты…

Мой взгляд упал на Анну. И здесь случилось самое странное. Утратив львиную долю собственных эмоций, я вдруг с пугающей, микроскопической ясностью начал считывать чужие. Коловрат бурлил, как котел. А лицо Меньшиковой казалось застывшей маской праведного гнева, но в ее глазах все равно бушевала настоящая буря, которую я видел с предельной четкостью:

Она видела знакомые черты Николая, но перед ней стоял кто-то другой, с его лицом, но с осанкой завоевателя и глазами древнего духа. Ее мозг отказывался складывать эту картинку в целое.

Также я уловил в ней короткую и беспомощную боль от моего абсолютно безразличного взгляда. Она все еще где-то глубоко внутри, в запечатанном склепе памяти, хранила того загадочного и несчастного принца, к которому испытывала двойственные чувства. Этот принц был жесток, но притягателен…

Я ощутил жгучую неоправданную ревность. Ее взгляд на секунду метнулся к стене, где, стояла Валерия. Горечь от того, что охотница заняла ее место, была невыносимой…

К ней примешивалась глубокая инквизиторская подозрительность. Та часть ее натуры, что была недавно выдрессирована кодексом и молитвами, с ужасом фиксировала мою новую, гибридную ауру, пульсирующую темными, как смоль, прожилками усмиренного, но не побежденного хаоса.

Вся эта гремучая смесь, не находя выхода, сжалась в комок чистой ярости. В этот миг она ненавидела тот хаос, который я в ней вызывал, тот водоворот чувств, что угрожал сорвать с петель ее стройное, догматичное мироздание.

В этот момент воздух над нами загудел, задрожал, наполнился скрежетом и лязгом. Из-за рваных облаков, словно раненый, но не сломленный дракон, вынырнул «Соколик». Его обшивка была исцарапана, один из винтов дымился, но он летел — упрямо и гордо, как и его команда.

Веревочная лестница с тихим шелестом упала вниз, не дожидаясь полной остановки. И первым спустился Песец. Его орлиный взгляд сразу нашел черные плащи инквизиторов. Он остановился, упер руки в бока, и по его лицу расползлась язвительная ухмылка.

— О, гляньте-ка! — его голос прокатился по двору, громкий и насмешливый. — Соло… Император вернулся! Слава Богу! — затем Степан покосился на мрачных клириков. — Снова тут расселись, как сычи на руинах. Что, отцы-командиры? Опять ведьм ищете да чертей выискиваете по сучкам, пока настоящая нечисть у ворот хозяйничает?

Его грубая, но честная реплика ударила по инквизиторам больнее, чем магический разряд. Они зашептались, заерзали, их стройный ряд покосился. Слова Песца были грязным сапогом, втоптавшим их стерильную волю в землю.

Я использовал этот момент и снова обратился к Анне.

— Вот видишь, сестра? Одни чинят, воюют и закрывают порталы, рискуя своими жизнями. Другие — в это же время ищут поводы для казней в глубоком тылу, рискуя лишь чернилами на своих перьях. Выбор за тобой. На чьей ты стороне в грядущей битве? На стороне тех, кто защищает Империю от реальной угрозы. Или на стороне тех, кто охраняет догмы, пока мир пылает?

— Я… Мы… — Анна от неожиданности потеряла дар речи и никак не могла взять себя в руки.

Не дожидаясь ответа, мы с Коловратом молча прошли сквозь ряды инквизиции. Наша совокупная мощь подавляла. У многих клириков подкосились колени от невыносимого давления. У кого-то даже пошла кровь из носа.

Во дворе началось оживление. Охотники, механики, — все хлопотали вокруг «Соколика». Я увидел Валерию. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к груде ящиков, скрестив руки на груди. Ее взгляд, сапфировый и острый, был полон немого вопроса, тревоги и ожидания.

Я подошел к ней. Это был правильный, необходимый с точки зрения государственной стратегии жест. Он демонстрировал единство власти и армии, давал ей публичную поддержку, укреплял мой образ заботливого супруга перед всеми.

— Валерия, — сказал я. Звук был правильным, но лишенным жизни.

Я обнял ее. Мое тело действовало по отработанному алгоритму. Правая рука легла ей на спину, левая же… Там, где должна была быть отсеченная рука души, ощущалась лишь фантомная, леденящая пустота. Это было единственное живое ощущение во всей этой мимикрии нежности.

Я с рациональным холодом наблюдал за этим действием: «Вот я обнимаю женщину, которую должен любить. Ее тело теплое. Ее волосы пахнут жизнью. Мой логический процессор выдает команду: „Проявить привязанность“. Но исполнительный механизм дает сбой. Ощущений ноль».

Валерия, чуткая, как ловец ветра, ощутила фальшь мгновенно. Она не просто напряглась. Она прижалась ко мне всем телом, будто пыталась своим теплом растопить ледяной кокон, опутавший мою сущность. Она приподнялась на носках и прошептала мне на ухо так, чтобы не услышал никто, даже ветер:

— Николай?.. Милый… Где ты? Что с тобой?

Ее шепот был полом мольбы и отчаяния. Я мягко, но неумолимо отстранился. Наши взгляды встретились. И в ее сапфировых, всегда таких ясных и твердых глазах я увидел панику. Ужас. Она смотрела на незнакомца, на двойника, на пустой сосуд, на котором было нарисовано лицо человека, которого она любила.

Анна, наблюдая за этой короткой, но красноречивой сценой с другого конца двора, с горьким, ядовитым удовлетворением сжала губы. Я чувствовал ее мысли… Ее боль, ее унижение нашли наконец свое отражение. Я был потерян не только для нее. Я был потерян для всех.

Анна, больше не в силах сдерживать бурю внутри, резко шагнула вперед, нарушив хрупкое, только что установившееся перемирие. Ее палец был направлен на Коловрата, словно копье.

— Государь! — ее голос зазвенел, срываясь на высокой, почти истеричной ноте. — Церковь стоит отдельно от империи! Вы можете командовать армиями, но не душами! Коловрат — еретик, и он под нашей юрисдикцией! У меня четкие инструкции. Ваша светская власть не отменяет законов веры и не закрывает ему дорогу в очистительное пламя!

Конфликт окончательно сорвал все маски…

Я повернулся к ней. Моя холодность теперь заледенела окончательно, обретя стальную, неумолимую твердость горного хребта.

— Ты права, сестра Анна, — сказал я, и от моих слов повеяло могильным холодом вечной мерзлоты. — Церковь стоит отдельно. Но я — Император. И сейчас я говорю с тобой не как богослов, а как главнокомандующий на линии фронта. Через два дня мы идем к порталу X-класса, чтобы раз и навсегда покончить с угрозой, которую ваш «еретик» в одиночку сдерживал все эти годы. Ваша инквизиция может выбрать. Помочь нам. Наблюдать. Либо… — я сделал микроскопическую, но тяжелую, как свинец, паузу, — стать помехой. В последнем случае, перед лицом общей угрозы, я буду вынужден считать вас мятежниками и поступить с вами так, как предписывают военные уставы в зоне боевых действий.

Я видел, как кровь отливает от ее лица, оставляя на нем маску мертвенной белизны. Я не просто отмахнулся от ее обвинений. Я публично, на глазах у ее подчиненных и моих солдат, превратил ее и весь ее отряд из обвинителей в потенциальных предателей, в расходный материал или безмолвных статистов в моей операции. По своей воле.

— Вы… не можете… так… — попыталась она выдохнуть, но голос ее был беззвучным шепотом.

— Могу, — отрезал я, и взгляд моих янтарных глаз был тяжелым, как гиря, привязанная к ее шее. — Не сомневайся в этом ни на мгновение.

Комната погрузилась в сумерки. Последний луч солнца, робкий и холодный, умирал на каменном полу, не в силах прогнать мрак. Валерия заперла дверь на засов, повернувшись к нему спиной. В груди клокотала тревога, сжимая горло тугим узлом. Он стоял у окна, неподвижный, словно изваяние, вглядываясь в наступающую ночь. Его профиль был резок и прекрасен, но от него веяло такой ледяной отстраненностью, что ей захотелось закричать.

Она подошла к нему сзади, обняла, прижалась щекой к его спине. Мускулы под тонкой тканью рубахи были напряжены, как струны.

— Коля, — прошептала она.

Охотница почувствовала, как он вздрогнул, но не ответил на объятие. Тогда она обошла его, встала перед ним и заглянула ему в глаза. В глубине янтарных озер не было ни огня, ни узнавания. Лишь плоское, зеркальное отражение ее собственного испуганного лица.

— Николай, — повторила она, уже почти умоляя. Она прикоснулась к его щеке. Кожа была прохладной. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его.

Его губы были мягкими, но пассивными. Это был поцелуй-призрак, отклик без ответа. Механика без души. Он не оттолкнул ее, но его руки не обняли ее, а остались висеть по швам. Через мгновение он мягко, но твердо взял ее за запястья и отстранил.

— Прости, Валерия, — сказал он, будто зачитывал доклад. — Я… смертельно устал.

Он развернулся, дошел до кровати и рухнул на нее лицом вниз, не раздеваясь и не снимая сапог. Мгновение — и его дыхание стало ровным и глубоким. Слишком ровным. Слишком глубоким…

Она стояла над ним, обиженная и сбитая с толку, униженная. Слезы подступили к глазам, она сжала кулаки. Это была не просто усталость. Это было что-то другое. Она присела на край кровати и осторожно коснулась его затылка.

Кожа пылала, будто раскаленный металл. Лихорадка!

Николай перевернулся и заговорил с закрытыми глазами. Нечленораздельно, с хрипом и всхлипами. Обрывки заклинаний на забытых, гортанных языках. Проклятия, от которых застывала кровь. Имена давно умерших царей и демонов. Потом его шепот стал чуть яснее, прорываясь сквозь бред:

— … не могу… пустота… как включить жизнь?.. Мак, где фильтр?.. Я должен контролировать… все расползется… Империя… не могу чувствовать… Валерия… прости… я не могу… Мои дети… Все мои дети мертвы… Все мои друзья и жены мертвы… Валерия… Где ты?

Орловская с ужасом заметила, что клыки Николая заметно удлинились и заострились — они хищно поблескивали в полумраке. А его аура… она всегда чувствовала ее как ровное теплое золотое сияние. Теперь же его тело окутывало пульсирующее, неровное марево. Золотые всполохи прорывались сквозь клубящуюся, багровую тьму, словно молнии в ядовитом тумане. Ядро хаоса внутри него просыпалось, борясь с усмирившей его волей.

Она отшатнулась, прижав руку ко рту. Это был не ее Николай. Это было нечто иное, чудовищное, бьющееся в лихорадке в оболочке человека, которого она любила.

Анна осталась одна в своей каморке — тесной, каменной клетке, смердящей сыростью и ладаном. Дверь была заперта. Фасад инквизитора, стоивший ей титанических усилий, рухнул, и наружу хлынуло все, что она так тщательно подавляла все эти месяцы. Она не просто «осознавала чувства». Она устроила себе дознание, резанув свою душу острым лезвием правды.

Ее ненависть к императору… Да, она была. Глубокая, как шрам. Но это была обратная сторона неразделенной, растоптанной, осмеянной страсти. Он взял ее будущее, ее любовь, ее место подле трона — и выбросил, как отработанный материал. А теперь вернулся. Не человеком, а богом, демоном, императором — тем, перед кем она, Анна Меньшикова, вынуждена была преклонить колени и молчать.

Ревность… Она отравляла ее долг, как медленный яд. Эта охотница, эта солдатка заняла ее законное место. И вид того, как та тщетно пыталась достучаться до него, принес Анне странное, темное, сладкое удовлетворение.

Но самым ужасным и греховным был вид его страданий, его явной борьбы с чем-то внутри. Он будил в ней не жалость, не сострадание сестры во Христе, а злорадное, языческое: «Пусть страдает. Пусть узнает, каково это — быть разорванным изнутри, быть брошенным и не понимать, что происходит. Как страдала я».

Это темное нечестивое чувство, эта черная радость от чужой боли стала последней каплей. Окончательно и бесповоротно он подтолкнула ее к решению. С дрожащими руками она достала из потайного кармана робы маленький черный амулет — гладкий, холодный обсидиановый диск. Канал экстренной связи. Только для самых крайних случаев. Для ереси, угрожающей самим основам веры.

Она активировала его. Голос в ответ прозвучал через несколько секунд — сухой, безжизненный, как скрип пера по пергаменту.

— Докладывайте, сестра Анна.

— Глава… — начала она, тщательно подбирая каждое слово, вкладывая в них больше, чем решалась сказать прямо. — Император здесь. В Сибири. Но он… он не в себе. Произошло нечто за гранью нашего понимания. Он прошел через древний ритуал с этим отшельником, Коловратом. Теперь его аура… она нечиста. Она пропитана скверной такой концентрации, какой я не видела никогда. Он холоден, отчужден, говорит не как человек, а как… чуждый нам разум. Я убеждена, что Коловрат или подчинил его волю, или вступил с ним в демонический симбиоз. Он… он больше не наш государь. Он — сосуд для чего-то иного.

Она делала паузы, давая ему прочитать между строк весь ее ужас, всю ее личную обиду, выданные за профессиональные формулировки.

Родион Старицкий какое-то время молчал, обдумывая услышанное. Но, когда он заговорил, в его голосе прозвучала неумолимая убежденность:

— Если государь впал в ересь, если его разумом и телом завладела скверна… то миссия Святой Инквизиции стоит выше клятвы любому монарху, пусть даже помазаннику Божьему. Мы давали обет защищать веру и человечество от тьмы, откуда бы она ни исходила. Ты поступила правильно, сестра. Держись. Мы уже в пути. Не делай глупостей и готовься. Мы скоро придем и вместе испепелим эту скверну.

Связь прервалась. Амулет в ее руке остыл, став просто куском камня. Анна бросила его на кровать. Тошнота подкатила к горлу. Её затрясло… Она только что, своими словами, подписала смертный приговор человеку, который был ей не безразличен.

Война за душу Императора была объявлена. И в этой войне она выбрала свою сторону. Она очень надеялась, что сделала правильный выбор…

«Победа… поражение… эти высокие слова лишены всякого смысла. Жизнь не парит в таких высотах; она… рождает новые образы. Победа ослабляет народ; поражение пробуждает в нем новые силы… Лишь одно следует принимать в расчет: ход событий.»

Антуан де Сент-Экзюпери.

Мраморная беседка утопала в багряном золоте осеннего сада. Глава Святой Инквизиции держал в тонких пальцах фарфоровую чашечку. Пар от горячего чая смешивался с морозной дымкой вокруг его дыхания. Родион наблюдал, как ветер, словно уставший танцор, кружил в вальсе алые и лимонные листья…

Его мысли кружили вместе с листвой, но были тяжелы и неуклюжи, как свинцовые слитки. В голове складывалась мозаика из донесений Анны… Образ императора, вдруг появившегося из Сибири, не складывался в целое. Слишком много противоречий в нем было. Слишком много… чуждости. При этом один из «императоров» был здесь… В Петербурге…

Но от мыслей его отвлекла неестественная тишина. Ветер замолчал. Осенний хоровод сбавил темп. Перед ним, как по волшебству, возникли пять фигур в белоснежных робах. Его личная «Звезда». Пять Великих Магистров, чей совокупный опыт исчислялся веками. Они были живым оружием против тьмы, мозгом и кулаком Инквизиции.

Самый старший из них, Магистр Павел, сделал едва заметный наклон головы.

— Вызывали, Святейший?

Родион медленно поставил чашку на стол. Звук показался ему оглушительно громким.

— Да, друзья мои… Вызывал. — Он помедлил, подбирая слова… — Мне не хочется в это верить. Сердце мое отчаянно сопротивляется. Но, возможно… наш Император не тот, за кого себя выдает.

В воздухе повисло напряженное молчание.

— Либо, — продолжил Старицкий, и его голос стал тверже, — в Сибири объявился его темный двойник. Ловкая, могущественная мимикрия. Это нужно выяснить. И если… если этот «двойник» окажется демонической сущностью, его придется уничтожить. Ради спасения души настоящего Государя и самой Империи.

Один из магистров, тот, что был помоложе, резко вдохнул.

— Святейший, насколько мне известно, наш Император сейчас в Зимнем и активно готовится к войне с османами. Я сам видел его… Верить в то, что это может быть двойник…

— Верно, брат Иоаким, — кивнул Родион. — И за ним вы тоже приглядите. Выберите самых лучших и самых незаметных людей для этой миссии. Нам нужна абсолютная ясность. В общем, — его взгляд скользнул по каждому лицу, — нельзя допустить, чтобы нами правил демон… Вы понимаете весь ужас и кощунство этой фразы?

Пять голов, как на параде, решительно кивнули. Лишь Павел слегка нахмурился.

— Есть только Бог, — провозгласил Старицкий. — Он дает власть, он ее и забирает. Все, от последнего крестьянина до помазанника на троне, должны об этом помнить. Вся операция должна пройти в строгой секретности. Ни слова за стенами нашей цитадели.

— С трудом в это все верится, — хрипло произнес Павел, ломая формальности. Его глаза, выцветшие от времени, смотрели на Родиона с мудрой усталостью. — Вы же помните, Святейший, как он архидемона уложил одной рукой! Сила, исходившая от него, была… божественной. Чистой. Я чувствовал это даже здесь…

— А теперь он вернулся с глазами из янтарного льда и душой, пропахшей скверной, — жестко парировал брат Иоаким. — Я внимательно прочел ваше письмо, глава. Доклад сестры Анны… В общем, я думаю, она не склонна к преувеличениям. Если она пишет, что от него веет хаосом, значит, так оно и есть!

— Анна Меньшикова? — вступил в разговор третий магистр, брат Андрей, низенький и коренастый. — А не может ли ее личная обида, ее… уязвленное женское самолюбие, влиять на ее оценки? Она была обручена с ним, а он ее отверг.

— Личная обида не заставляет течь кровь из носа от чужой ауры, — холодно заметил Родион. — Я доверяю ее опыту и ее чутью. Она одна из лучших новеньких.

— И я помню ту силу, когда здесь был прорыв, брат Павел… — Родион сжал руку в кулак. — Но лучше все перепроверить, чем допустить ошибку, цена которой — вечная гибель миллионов душ. — Он отпил глоток чая, но горечь во рту не исчезла. — Сами знаете, никто не застрахован от промаха. Особенно, когда работа идет во имя благой цели…

— А если мы ошибаемся? — не унимался Павел. Его упрямство было известно всем. — Если это он, настоящий, но израненный, изменившийся в борьбе? И мы поднимем руку на помазанника? На того, кто спас Империю от гражданской войны и демонического прорыва? Это будет величайшим грехом.

— А если это не он, и мы промолчим? — голос Родиона стал опасным шепотом. — Если мы позволим древнему злу воссесть на русский трон под личиной нашего царя? Какой грех будет страшнее? Ошибка или бездействие?

Старый маг потупил взгляд. Спор был исчерпан.

— Давайте обсудим детали, — Родион развернул на столе карту Сибири, утыканную зловещими метками. — У нас мало времени. Ваша «звезда» должна сработать безупречно.

И пять белых фигур сомкнулись вокруг него, погрузившись в мрачное планирование крестового похода против своего же Императора.

Николай с раздражением отшвырнул перьевую ручку. Она отскочила от стола и закатилась под ногу какому-то генералу.

Ничего.

Ни единого сигнала.

Соломон и Мак провалились сквозь землю. Кольцо на его пальце было лишь холодным куском металла, глухим и немым. Эта тишина злила его больше, чем прямые угрозы с Юга. Он чувствовал себя брошенным актером на сцене перед разъяренным залом… Без суфлера.

Он сидел во главе длинного стола в Зале Совета. Дубовый монолит был завален картами, донесениями и чертежами новых дирижаблей. Воздух был густ от запаха дорогого табака, пота и неосязаемого волнения. Рядом восседал невозмутимый Рябоволов. Напротив — министры, маршалы, генералы. Лица, отполированные властью, сейчас были покрыты испариной тревоги.

— Господа, — начал Николай твердо. — Османы перешли границу. Время для раскачки истекло. Предлагайте. Жду ваших мудрых советов.

Первым, с апломбом, поднялся генерал Сидоров, грузный мужчина с самодовольными глазами и грудью, увешанной орденами.

— Ваше Величество! Чего тут думать? Нужно собрать все войска в кучу и жахнуть по супостатам из всех орудий! Наша доблесть, наша отвага…

Рябоволов, не меняя выражения лица, мягко перебил воителя:

— Господин Сидоров, напомните, пожалуйста, за что вы получили свой последний орден? «Святого Владимира» второй степени, кажется?

Сидоров сглотнул, его щеки покраснели.

— За… за парад, ваше превосходительство! Войска прошли безупречно! Строевой шаг, выправка…

— Вот именно… — Рябоволов сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — За парад. И, если мне не изменяет память, у вас под Псковом очень большое имение. Гораздо большее, чем вы могли бы себе позволить на генеральское жалование. И содержите вы, если верить слухам, очень дорогую балерину из Мариинки. Очень талантливую, кстати.

Генерал побледнел, как полотно.

— Я-я… это клевета… Наветы недоброжелателей…

— Вас оставили на службе, — продолжил князь ледяным тоном, — только потому, что вы прекрасно следите за своими частями. У вас все солдаты обуты, одеты, накормлены и при оружии. Хоть сейчас на парад выводи. Но на парад, генерал! На войну нужны другие мозги. Мозги, которые думают о тактике, а не о парадном строе. Следующий!

Сидоров, униженно бормоча себе что-то под нос, рухнул в кресло, стараясь стать как можно меньше.

Слово взял генерал Долохов. Тот самый, что когда-то, еще капитаном, шел в атаку под Москвой рядом с Соломоном, подавляя мятеж Луначарского. Любой бы здешний старожил сказал бы, что это парень был слишком молод для такого звания. Но жесткое лицо и спокойные умные глаза, не раз видевшие смерть вблизи, выгодно отличали его от «парадных» генералов.

— Господа, Государь. Позволю себе не согласиться с коллегой. Слепая атака — самоубийство. Нужно учесть донесения разведки. Местные власти Нахичеванского и Эриванского ханств были лояльны Стамбулу. Волнений там нет. У османов надежные тылы. Основная угроза — это боевики-радикалы, прокси Османов и британцев. Их сдерживают лишь наши пограничники и верные нам чеченские горцы. Оголять другие округа — преступление. Не стоит сбрасывать со счетов Польшу и Швецию. Логистика хромает. Пока наши эшелоны дойдут до фронта, мы потеряем Кавказ. Предлагаю: срочно мобилизовать лучших боевых магов, включая гражданских, и бросить их на поддержку наших частей. Пусть держат фронт, пока не подойдут основные силы. У меня всё.

— Хм… Это мудро и взвешенно, — кивнул Николай. — Реалистичный взгляд на вещи.

— Не зря покойный император после победы над Луначарским пожаловал вам звание генерала, юноша! — с легкой, почти отеческой улыбкой заметил Рябоволов. — Умеете мыслить здраво, не поддаваясь ура-патриотическому угару.

Робко поднялся следующий. Лысый, худощавый, с пышными, лихо закрученными усами — сам генерал Брусилов.

— Позвольте и мне… высказаться.

— А вот и герой недавней гражданской! — Рябоволов холодно улыбнулся и жестом пригласил его говорить. — Кто ж вам откажет, Алексей Алексеевич! Ваше мнение для нас в авторитете.

— Я прошу разрешения отправиться на фронт немедля! — выпалил Брусилов, его глаза горели решимостью, а усы подрагивали от волнения. — Мой корпус готов. Мы отработали все маневры. Мы знаем театр военных действий. Прошу позволить мне и моим людям выдвигаться тотчас же! Позвольте мне доказать, что я… В общем, каждый день промедления стоит нам крови!

Николай посмотрел на него, но все равно чувствовал раздражение.

— Вы уверены в своих силах? В силах и духе своих солдат?

— Абсолютно, Ваше Величество! Мы готовы умереть за Империю!

— Хорошо! — Николай ударил кулаком по столу. Зазвенели стаканы. — Будь по-вашему! Ваш корпус получает приоритет в снабжении. Действуйте. Но меня также интересует мнение моих министров, — он перевел взгляд на другую сторону стола. — Что скажете, господа? Война — это не только фронт.

Министр культуры, экзальтированный мужчина в пенсне, всплеснул руками.

— Государь! Одних пушек мало! Нужна мощнейшая пропагандистская кампания! Во всех отраслях! В живописи — батальные полотна! В опере — героические арии! В литературе — патриотические романы! Это Отечественная война! Народ должен сплотиться перед лицом внешней угрозы, должен видеть в солдате героя, а в султане — исчадие ада!

— У вас развязаны руки, Аркадий Филиппович, — отрезал Николай. — Работайте. Выделите все необходимые средства. Я хочу видеть плакаты на каждой улице, статьи в каждой газете.

Бледный и осунувшийся министр экономики тяжело вздохнул, поправляя свой жилет.

— Война… это очень плохо, Император. И, увы, очень дорого. Очень. Казна, и так истощена после гражданской войны и восстановления Питера…

— Насколько у нас хватит средств? — спросил Николай.

— Только… только на маленькую победоносную войну, Государь. — Министр сглотнул. — Очень маленькую и очень победоносную. Месяц, от силы два. Иначе — экономический коллапс. Дефолт. Возможен голод.

Николай усмехнулся. Сухо, по-соломоновски. Этот жест заставил всех присутствующих встрепенуться.

— Что ж… Значит, придется слепить из этого фарса как раз такую войну. — Он поднялся. Весь зал замер. Все взоры были прикованы к нему. — Я сам отправлюсь на фронт. Хочу увидеть все своими глазами. Оценить обстановку без прикрас.

Рябоволов резко повернулся к нему, его маска невозмутимости дала трещину.

— Но Государь… Позвольте заметить, что это слегка безрассудно. Как-никак, вы — символ государства. Ваша жизнь…

— Я уже не мальчик, Юрий Викторович, — холодно парировал Николай. В его голосе прозвучали стальные нотки, которых раньше не было. — И символ должен быть не только на монетах и портретах. Уверен, мое появление воодушевит солдат больше, чем десяток указов. Вы останетесь здесь за главного. Регентствуете. Рулите тылами. Вам я доверяю.

— Но Ваше Величество, протокол, безопасность… — в последний раз попытался возразить Рябоволов.

— Я ВСЕ СКАЗАЛ! — голос Николая прогремел, не терпя возражений. Он сам был шокирован этой властной, рвущейся из груди интонацией. — Приказ обсуждению не подлежит! Сегодня же все наши дипломаты должны ратовать за нашу правду на международной арене. Пусть весь мир знает, кто здесь агрессор. Платите зарубежным газетам, гните нашу линию в информационном поле. И объявите указ о мобилизации сильнейших магов! Я его подпишу! Через неделю выступаем!

Он сел, чувствуя, как дрожат колени под столом. Но при этом он ощущал странный, пьянящий прилив сил. Он сделал это. Он принял решение, как настоящий правитель. И в ухе, словно легкий ветерок, прозвучал едва уловимый знакомый шепот: «Так держать, Николашка! Молодец. Уже почти на него похож». Это был голос Мак.

Я проснулся еще до рассвета. Резко, без промежуточных стадий, будто кто-то щелкнул выключателем. Сознание было ясным, холодным и абсолютно пустым. Как вычищенная до скрипа казарма. Постель была мокрой от пота, хотя я не помнил, чтобы мне было жарко или снились кошмары.

Рядом спала Валерия. Ее обнаженное плечо мерно вздымалось под тонкой простыней. Прядь платиновых волос упала на щеку. Я смотрел на нее. Я знал, что это моя невеста, женщина, которую я должен любить. Я помнил ее запах — цитрус и можжевельник, ее сдержанный смех, тепло ее кожи, ее преданность. Но я ничего не чувствовал. Ни всплеска нежности, ни желания, ни той теплой тяжести в груди, что зовется заботой. Была лишь сухая констатация факта: «Рядом Валерия. Спит. Состояние: стабильное».

Я вообще ничего не чувствовал. Я потерял что-то важное в той битве со Спящим. Отдал как плату за эту новую чудовищную силу, что спала во мне, свернувшись клубком. У меня такое однажды уже было… очень, очень давно. В другой жизни, на другой Грани Миров. И ничем хорошим это не кончилось. Тогда рухнула целая цивилизация, оставив после себя лишь пепел и память о моей ошибке.

В этот миг в моем сознании, словно назойливый комар, возник знакомый голосок.

«Соломонушка, милый мой… Я чувствую, что от тебя отрезали кусочек души. Надо бы заштопать, а то светится и ветром задувает. Неэстетично как-то, да и для морального состояния вредно».

Мак. Ее присутствие ни капли не приободрило меня.

«Как это заштопать?» — бесстрастно спросил я.

«Как? Забыл? — ее голос звучал сердито. — У тебя же уже такое было! После битвы у Врат Вечности! Помнишь? Тогда это не очень хорошо кончилось. Ты стал машиной убийства, ты победил, но погубил очень много невинных людей. В том числе — и близких. Не допусти ошибки снова! Светлое можно заштопать только светлыми нитями…»

«И где их взять, эти нити?» — последовал очередной вопрос.

«Ищи их в тех, кто рядом! — она почти кричала в моем сознании. — В их привязанности, в их вере в тебя, в их… любви. Это единственный клей для такой раны. Самый ненадежный, самый иррациональный и единственный!»

Я перевел внутренний взгляд на спящую Валерию. Ее вера в меня была железной. Ее привязанность — настоящей, проверенной в бою. Но я не мог до них дотянуться. Они были за толстым, непроницаемым бронестеклом моей апатии. Я видел их, но не мог ощутить.

«Мне кажется, ничего не получится, Мак. Канал поврежден. Приемник сломан».

«Слабак, — фыркнула джинниха, но в ее голосе звенели слезы. — Было бы у тебя под рукой больше джиннов, а не я одна, ты бы обязательно накостылял тому Спящему, не отрываясь от утреннего кофе! А теперь пожинаешь плоды за свою неподготовленность. Один против древнего божества хаоса — это не геройство, Соломон, это идиотизм высшей пробы!»

Ее брань была как щелчок по лбу. Болезненно, но безрезультатно. Я подмечал оскорбление, но не реагировал на него.

«У тебя есть конкретное лекарство от этой пустоты? Эликсир? Ритуал? Магический артефакт?».

«Ни у кого нет такого лекарства, о великий и могущественный Царь! — в ее голосе послышалась усталая, почти отчаянная грусть. — Его не выковать в кузнице и не сварить в алхимической реторте! Но оно обязательно найдется… Зная твою адскую, противоестественную харизму и умение влюблять в себя всех и вся… Может, стоит просто поговорить с теми, кто тебе был дорог? По-настоящему?»

Я решил сменить тему. Бесполезный, иррациональный разговор.

«Как дела у Николая?»

«У него? — Мак тяжело вздохнула, осознав, что я ухожу от темы. — Все в порядке. Взрослеет на глазах. Прямо геройством занялся. На войну, между прочим, собирается. Самолично».

«На войну?» — это было уже проще. Война — это переменные, уравнения, тактика, ресурсы. Нечто понятное, логичное, поддающееся расчету.

«Да. На войну. Османы, подстрекаемые британцами, резко подняли ставки. Перешли границу. Кавказ в огне».

«Понятно… — мой разум тут же начал просчитывать логистику, раскладывать по полочкам силы сторон, строить прогнозы. — Значит, нужно торопиться. Пора окончательно очистить Сибирь от скверны».

«Эй, слушай сюда! — голос Мак стал жестким, повелительным. — Не налегай сейчас на демоническую плоть для ускорения восстановления! Слышишь? Не смей! Сам быстро станешь тем еще чертом с рогами и копытами, и никакая Валерия тебя не воскресит! Ты и так на самой грани. Я чувствую, как эта тьма внутри тебя пульсирует!»

Она читала мои мысли. Я действительно рассматривал вариант ускорить восстановление, поглотив сердца тех тварей, что копошились у портала. Самый быстрый и эффективный способ стать сильнее.

«Хорошо. Учту».

«Я СЕРЬЕЗНО! — воскликнула джинниха. — Иначе проиграешь. Не врагу, а самому себе. И это поражение будет окончательным. Ты станешь тем, с кем всю жизнь боролся».

«Понял», — отрезал я и одним усилием воли, холодным и безжалостным, оборвал связь. Ее присутствие исчезло, оставив после себя еще более гнетущую, оглушающую тишину. Идеальную пустоту.

Я встал, оделся — движения были точными и выверенными. Ничего лишнего. Я вышел из комнаты, не оглянувшись на спящую Валерию, и поднялся на крепостную стену цитадели Коловрата. Камень под ногами был обледеневшим и шершавым.

И в этот миг из-за зубчатого горизонта, разрывая сизую пелену ночи, выкатился огненный диск солнца. Первые лучи, острые как скальпели, ударили в снежные вершины, окрасили их в нежно-розовый, почти стыдливый цвет, зажгли багрянцем и золотом рваные облака. Небо превратилось в гигантское полотно, на котором неведомый гений смешал все краски мира. Зарождался невероятно, потрясающе прекрасный сибирский рассвет. Картина, ради которой поэты слагали бы оды, а художники сходили с ума, пытаясь ее запечатлеть.

Я смотрел на это буйство красок и света, на эту торжествующую симфонию жизни.

И ничего не чувствовал.

Ни благоговения. Ни восторга. Ни покоя. Ни надежды.

Была лишь цель. «Ликвидация темной энтропии и демонической угрозы».

И ничего больше…

«В середине восьмидесятых одна американская компания пыталась заказать мне книгу комиксов о самых темных местах в истории ЦРУ — с конца второй мировой до сегодняшнего дня. Там должны были быть такие вещи, как контрабанда героина во время Вьетнамской войны, контрабанда кокаина во время волнений в Латинской Америке, убийство Кеннеди и прочие эпизоды. Исследуя все это, я вынес для себя одно: последователи разных теорий заговора верят в них только потому, что так более комфортно. Правда же заключается в том, что мир — это абсолютный неконтролируемый хаос. Нет ни иллюминатов, ни еврейского банковского сговора, ни серых пришельцев — правда куда страшнее. Миром не управляет никто, и он валится куда-то, лишенный контроля.»

Алан Мур

Я стоял на капитанском мостике Соколика, вцепившись пальцами в холодную латунь поручней. Ветер свистел в волосах, завывая поминальную песню.

И мне она нравилась. Идеально подходила моему состоянию.

Внизу, под килем, плыл сибирский пейзаж — сначала живой, полный мощи и дикой красоты. Золотистая тайга, синие ленты рек, скалы, увенчанные шапками снегов — все это буйство природных красок могло вдохновить даже посредственного поэта…

А потом все начало умирать.

Краски поблекли, будто их выжег гигантский утюг. Зелень сменилась грязно-бурым болотным оттенком, затем — серым пеплом. Деревья стояли скрюченными, почерневшими когтями, впившимися в ядовитое небо. Воздух загустел, наполнился запахом озона, серы и разложения.

Мелькали аномалии — вихри из перламутровой пыли, пятна искаженного пространства, где дирижабль ненадолго заносило, будто на корабль в океане накатывала встречная волна.

Я видел стадо оленей-мутантов с тремя парами рогов и светящимися в темноте глазами, которые в панике разбегались от тени нашего корабля. Я также заметил одну магическую тварь, похожую на помесь орла и ящерицы, которая, усевшись на обгорелый ствол, провожала нас умным плотоядным взглядом.

Мы прибыли в Пограничье.

Я чувствовал лишь холодное удовлетворение. Логистическая задача была решена: — Соколик, несмотря на повреждения, выдержал путь и вместил всех — мой клан, инквизиторов Анны, Коловрата. Груз почти был доставлен к точке выгрузки.

Рядом, прислонившись спиной к фальшборту, стоял Коловрат. Он курил трубку и лениво отпускал колечки дыма в полет.

— Красиво, да? — хрипло бросил он, пытаясь завести разговор. — Как на картинке. Только художник, видать, с приветом был и краски черпал из отхожего места.

Я промолчал. Мой взгляд был прикован к горизонту, где начинали вырисовываться гигантские, неестественные очертания.

Олег вздохнул, смахнул с плеча несуществующую пылинку.

— Слушай, царь… Я, конечно, не психолог, но ты… того. Слишком вжился в роль. Со Спящим ты переборщил. Я ж предупреждал — нельзя глотать океан, не разорвав желудок. Ты сейчас как тот паровоз, что несется на всех парах с треснувшим котлом. Вроде летишь, а бабахнуть можешь в любой миг.

— Я контролирую ситуацию, — отрезал я. Голос прозвучал ровно, без интонаций, как заученная мантра. Я и сам понимал, что он прав. Я отдал за силу кусок души, и теперь внутри была зияющая пустота, которую не могла заполнить даже эта новообретенная мощь. Но признаться в этом — значило показать слабость. А слабость сейчас была непозволительной роскошью.

— Контролируешь, — фыркнул Коловрат. — А Валерия третий день в каюте не появляется. Дверь на замке. Девчонка изводится. И ведь не поймешь — то ли она на тебя обижена, то ли за тебя боится.

Имя Валерии отозвалось во мне смутным эхом. Я видел ее лицо перед отлетом — бледное, с подтеками слез. Я делал ее несчастной. Логика подсказывала: нужно подойти, извиниться, обнять. Но мотор, отвечавший за эмоции, не заводился. Была лишь констатация факта: — Валерия страдает. Это снижает ее боевую эффективность. Это проблема.

— А Меньшикова, — продолжал Олег, словно читая мои мрачные мысли, — та вообще с инквизиторами в своей конуре шепчется. Рожи у них серьезные. Чую, какое-то дерьмо затевают. Наверняка, против тебя.

— Пусть пытаются, — пожал я плечами. И это была не бравада. Мне было действительно все равно. Их интриги казались мне возней букашек у ног слона.

В этот момент на горизонте, сквозь марево аномалий, проступила Стена. Гигантское, циклопическое сооружение из черного камня, уходящее ввысь и в стороны, насколько хватало глаз. По ее гребню стояли форты — угрюмые, похожие на каменных горгулий, испещренные огневыми точками и зияющими жерлами орудий.

— Вот она… — прохрипел Коловрат. — Граница. Грань, где наша реальность истекает кровью, пытаясь не дать Бездне хлынуть внутрь.

Я кивнул, ощущая, как внутри зашевелилось нечто холодное и хищное. Чистый инстинкт охотника, учуявшего добычу.

— Прибавить ходу, — скомандовал я невидимому рулевому. — Идем к главному форту.

«Мудрость уличной драки гласит: если конфликта не избежать — бей первым! Если ты не мастер единоборств — бей первым! Если нападающих больше одного — бей первым! Если оппонент вошёл в твоё личное пространство — снова бей! Пусть лучше трое судят, чем четверо несут».

Дмитрий Рус

Николай вжался в шершавый камень, словно хотел слиться с ним, словно желал стать частью этой холодной, безмолвной скалы. Осень дышала в спину ледяным дыханием, и ветер, продираясь сквозь ущелья, выл тихой голодной волчицей.

Наверху, в сизой мгле, висела одинокая луна-обманщица. Она отбрасывала длинные, искаженные тени, в которых с легкостью можно было спрятать как смерть, так и обыденный страх.

За спиной Николая, прижавшись к холодному камню, замер его отряд. Горстка призраков. Бывалые диверсанты и маги, чьи наэлектризованные магией пальцы непроизвольно сжимались в ожидании приказа.

От Нальчика до турецкого стана протянулся адский путь, вымощенный бесшумными убийствами. Они скользили тенями, и каждый снятый дозорный звучал горловым хрустом, коротким стоном, предсмертным хрипом. Все это оставляло на душе липкий привкус страха. «Всех ли положили? Не упустили ли кого?» — эта мысль глодала Николая изнутри, не давая покоя. Один выживший разведчик, — и на их операции можно было ставить крест.

Он заставил себя дышать глубже и снова посмотрел вниз. Лагерь османов раскинулся в долине, как гигантский, дремлющий монстр. Костры мигали, словно сотни желтых глаз. Доносились обрывки далеких песен, грубый смех и ржание коней. В самом центре, на идеально ровном плацу, стояли в безупречном строю паровые големы. Десятки стальных исполинов, их полированная броня холодно отсвечивала лунным светом. Рядом ютились аккуратные штабеля ящиков, бочки, палатки интендантов. Картина идиотского порядка…

«Собрать всю дорогую технику в одном месте — все равно что подписать ей смертный приговор. Величайшая глупость!» — мысленно резюмировал Николай, и на его губах дрогнула сухая улыбка. Эта глупость была ему только на руку.

Он обернулся. Взгляд скользнул по лицам магов. Они ждали, затаив дыхание. В их глазах читалась не просто готовность, а жажда действия, желание выпустить накопленную смертоносную энергию.

Соболев медленно поднял руку. Ладонь его была обращена к небу. И в ней, послушная его воле, родилась маленькая звезда. Она росла, пожирая воздух, со свистом и треском вбирая в себя магию пространства — раскаленный добела шар чистого огня, заклинание уровня грандмастера. Сила, к которой он так долго шел, теперь клокотала в его жилах. Послушная и страшная.

Его холодные глаза провели линию к складам боеприпасов, к выстроенным в ряд големам, к самому сердцу вражеской самонадеянности. Затем он встретился взглядом со старшим магом, седым ветераном с орденом на груди. Тот коротко, как сапер перед подрывом, кивнул: «Мы готовы.»

Голос Николая негромко разрезал ночь:

— Пли!

Он швырнул огненный шар. Пульсара понесся вниз, оставляя за собой шлейф искр. Падающая звезда, несущая смертоносное возмездие. Не иначе!

И следом, как стая голодных коршунов, ринулись десятки других заклинаний — бирюзовые сгустки ледяной ярости, невидимые молоты телекинеза, багровые молнии, рвущие ткань мира.

На мгновение время замерло. Лагерь продолжал жить своей беспечной жизнью. А потом…

Грохот первого взрыва подбросил в воздух штабель ящиков. Второй рванул с такой силой, что ослепительная вспышка на миг обратила ночь в день. Огненный смерч, алый и яростный, взмыл к небу, пожирая склады, бочки, палатки. Паровые големы, эти гордые символы мощи, замигали алым заревом и начали рушиться, как карточные домики, разбрасывая раскаленные обломки, похожие на внутренности механических титанов. В лагере воцарился неописуемый хаос. Крики ужаса, сигналы боевых рожков, беспорядочная, истеричная стрельба в темноту, в невидимого врага.

Николай не стал ждать ответного удара. Он уже был на ногах, его сердце колотилось от лихорадочного, дикого восторга.

— По коням! — его крик перекрыл грохот. Он вскочил в седло, чувствуя, как напряглась под ним горячая грива лошади. — И ходу! Ходу!!!

Они рванули прочь со скалистой площадки, как стая призраков. Первая пуля просвистела мимо уха, потом вторая. Сзади, из охваченного пламенем и паникой ада, уже поднималась погоня — яростная, слепая месть османов. Но первый удар был нанесен. И Николай, пригнувшись к шее лошади, мчался в ночь, чувствуя на губах соленый привкус победы и кавказского ветра.

Анна шла по каменному чреву форта, и каждый ее шаг отдавался в душе оглушительным эхом. Гул предстоящей войны с демонами смешивался с воем внутренней бури. Она, конечно, ждала встречи с магистрами… Но все это казалось ей такими далекими перспективами…

— Сестра Анна!

Твердый голос заставил ее вздрогнуть, как от удара. Она обернулась. Помяни черта! Перед ней возникла целая звезда самых могущественных магов инквизиции. Они были облачены в белоснежные робы, будто только что сошли с церковного подиума, а не проделали долгий путь. Впереди стоял магистр Павел. Его глаза, выцветшие от времени, смотрели на нее с тяжелой, усталой проницательностью.

— Рады видеть вас в добром здравии! — продолжил он, но в его голосе не было ни капли искренней радости. — Не проводите нас к Императору? Будет замечательно, если вы засвидетельствуете наш разговор.

Внутри нее всё сжалось в тугой, болезненный узел. Одна часть, темная и ликующая, кричала: «Да! Наконец-то! Старицкий прислал не просто помощь, а меч правосудия! Этот монстр, этот убийца Глеба, узурпатор, отнявший трон у матери, получит по заслугам!». От этой мысли по телу разливалось ядовитое, сладкое тепло…

Но тут же, из самых потаенных, затоптанных глубин, поднимался другой голос, тихий и надрывный, полный стыда: «А вдруг? Вдруг он погибнет?». И следом — леденящий душу ужас. Она становилась предательницей. Той, что ведет палачей к тому, кто… кто носил корону. Пусть и самонадеянно. Пусть он и был чудовищем. Но он по-прежнему был ЕЁ Императором.

«Хотя какого чёрта⁈ — раздраженно подумала девушка. — Он убил Глеба! Хладнокровно, на моих глазах! Он отнял у меня всё. Абсолютно всё!»

Этот внутренний крик, полный ненависти и боли, придал ей сил. Она заставила мышцы лица растянуться. Холодная, безупречная, придворная улыбка, которой когда-то учила её мать, легла на её губы как влитая.

— С удовольствием вас провожу, господа! — голос Анны прозвучал почти мелодично, без единой ноты тревоги.

Она развернулась и пошла впереди них, чувствуя на своей спине их тяжелые, сканирующие взгляды. Каждый шаг по холодному камню отдавался в сердце уколом. Она вела их по лабиринту коридоров, и ей казалось, что она ведет себя на эшафот, на собственную казнь. Но улыбка не сходила с её лица. Иудина улыбка, оплаченная памятью о мертвом возлюбленном и яростью к узурпатору, что так легко отказался от нее.

Орловская захлопнула дверь своих покоев, повернула ключ и прислонилась к дереву спиной, как будто пытаясь удержать натиск всего мира. В руке у неё болтался бокал. Вино было дешёвым, кислым, но она почти не чувствовала вкуса. Она пила его, чтобы стать храбрее. Смешная, жалкая храбрость на дне стеклянного сосуда.

Она подошла к окну. За свинцовым стеклом лежала земля Пограничья — унылая, серая, отравленная до самых недр. Выжженная пустошь, усеянная костями мёртвых деревьев. Пейзаж идеально соответствовал её рассудку — выцветшему, безнадёжному, не способному родить ни одной живой мысли, кроме тоски.

Горечь топорщилась в горле морским ежом.

Он охладел. Так быстро. Так беспощадно. Будто кто-то выключил внутри него печь, в которой горела их страсть. Она ненавидела эту жизнь, эту вечную войну, эту проклятую землю. Но больше всего она ненавидела собственное бессилие.

Она понимала разумом. Он сразился с чем-то ужасным. Он что-то потерял в той битве. Но как это вернуть? Что сделать? Умолять, как последняя дура? Угрожать? Приказать по праву будущей супруги?

«Всё равно буду выглядеть полной дурой», — прошептала Валерия в гнетущую тишину комнаты. Но оставаться здесь, в четырёх стенах, наедине с этой грызущей тоской, было невыносимее любого унижения.

Она решилась. Рывком поставила бокал на подоконник, распахнула дверь и вышла в коридор. Благо его покои были рядом. Не церемонясь, она с ноги распахнула тяжелую дубовую дверь.

Николай стоял за столом, склонившись над развернутой картой аномальных земель. Линии и условные знаки покрывали её пестрой паутиной. Его профиль в свете масляной лампы был резок и безмятежно спокоен. Он поднял голову. Его янтарные, медовые глаза, когда-то полные такого огня, что она готова была сгореть в нём, теперь излучали пустынный, безжизненный холод. Он не улыбнулся. Не нахмурился. Его лицо было маской абсолютного, леденящего безразличия.

— Валерия… — он произнёс её имя, и оно прозвучало как констатация факта, как «стол» или «окно». — Любовь моя.

— Разве ещё любовь? — её голос сорвался, сдерживаемые эмоции прорвались наружу, как лава. — Разве ты не остыл ко мне окончательно и бесповоротно⁈

Он медленно отложил циркуль в сторону и подошёл к ней. На его лице появилась вымученная, отвратительно-искусственная улыбка, кривая маска чувственного человека, натянутая на пустоту. Он обнял её. Его руки обвили её талию, но они были холодны, как сталь клинка. В его объятиях не было ни тепла, ни страсти, ни того трепета, от которого у неё перехватывало дыхание. Лишь пустота. Ледяное, бездушное объятие космоса.

— Мои чувства к тебе не остыли. — сказал Николай. — Но моё положение сейчас не позволяет мне думать ни о чём другом, кроме дела. Ты как охотница должна понимать это.

Она с силой оттолкнула его, отшатнулась на шаг, пристально вглядываясь в его глаза, пытаясь найти там хоть искру, хоть тень того Николая, который сжигал её одним взглядом.

— Нет… — её голос дрогнул. — Я не вижу того, что между нами когда-то было. Да и тяжёлые обстоятельства тебе не мешали в прошлом проявлять страсть и интерес к женщинам. Помнишь, после битвы за Москву, на дирижабле? Ты был измотан, но в тебе горело пламя! А сейчас… ты как выключенный пульсар.

Он развёл руками. Жест раздражённого ментора, уставшего от капризного, неразумного ребёнка.

— Чего ты от меня хочешь? Что я должен сказать, чтобы утешить тебя? Конкретные слова?

— Скажи, что я не стану для тебя второй Анной! — выкрикнула она, и тут же почувствовала жгучий стыд. Ревность, глупая, унизительная, неподконтрольная ревность, вырвалась на свободу, обнажив её уязвимость.

Он посмотрел на неё, и в глубине его янтарных озер на секунду мелькнуло что-то… знакомое. Что-то старое, человеческое. Но тут же погасло, поглощенное вселенским равнодушием.

— Я всегда буду любить тебя. — это прозвучало как заученная мантра. — Да и воспоминания о бывших ни к чему хорошему не приводят…

Это была ложь. Она почувствовала это каждой клеткой своего тела. Фальшь резанула слух, вызвала физическое отвращение, подступивший к горлу ком. Она вздохнула, собираясь с силами для последнего, отчаянного аргумента.

— Хорошо… — тихо произнесла она. — Я поверю тебе на слово и уйду, если ты ответишь мне честно… — она сделала паузу, ловя его взгляд, пытаясь пробиться сквозь ледяную броню. — Что произошло в той битве, когда ты ушел с Коловратом? Что ты там потерял?

— Ты хочешь узнать детали боя? — он слегка склонил голову набок.

— Я говорю не про бой! — её голос снова сорвался. — А про нечто такое, про что ты не хочешь говорить… про что ты не можешь говорить… — девушка неопределенно махнула рукой. — К тому же я видела, как ты бредил во сне. Ты вспоминал женщин и детей, которых когда-то любил… на других Гранях, в других мирах… — она заглянула в самую глубь его пустых глаз, пытаясь найти там того, кого любила. — Ты точно мой Николай? Тот самый Николай, который клялся мне в вечной любви?

Император даже не изменился в лице. Ни один мускул не выдал его внутренней бури.

— Это была просто лихорадка, Валерия. Просто бред. Усталость.

Боль, разочарование, ярость, отчаяние — всё это слилось в единый, сокрушительный импульс. Тело среагировало само, защищая её разум от этой невыносимой лжи. Её кулак прямым и жестким джебом, отработанным до автоматизма, со всей силой, на которую она была способна, врезался ему в челюсть.

Голова императора дёрнулась назад. Он сделал шаг, сохраняя равновесие с кошачьей грацией. Ни тени гнева, ни удивления, ни даже боли — ничего не отразилось на его лице. Он просто смотрел на неё, как смотрят на внезапно начавшийся дождь.

А её затошнило. От всей этой ситуации, от его мертвенного спокойствия, от своей потери контроля, от лжи, которая висела в воздухе, как трупный смрад. Комок подкатил к горлу. Она приложила ладонь ко рту, её глаза расширились от паники и стыда. Она не могла здесь оставаться ни секунды. Ни секунды!

Она повернулась и бросилась к двери. Распахнула её. И застыла на пороге, как вкопанная. В коридоре, в нескольких шагах, стояли Анна и пятеро мрачных инквизиторов в белых робах. Все смотрели на неё. На её искажённое от спазма лицо, на прижатую ко рту руку, на её унижение.

Она не сказала ни слова. Рвотный позыв оказался сильнее гордости и любопытства. Она оттолкнула Анну плечом и, пригнувшись, побежала по коридору, обратно в свою каменную клетку, оставляя за собой шлейф тягостного, унизительного молчания.

Я медленно провёл пальцами по ушибленной челюсти. Валерия била от души, вложив в удар всю свою боль и разочарование. Я понимал, что заслужил это. Логически. Но не испытывал ни гнева, ни обиды, ни даже досады.

Ко мне на порог, в проём, где только что исчезла Валерия, вошла Анна. А за ней — пятерка церковнослужителей. Их ауры, сдержанные и могущественные, упёрлись в меня, как щупы высокоточных приборов, готовых вскрыть обшивку и добраться до ядра. Один из них, самый старший, сделал шаг вперёд. Он не поклонился и не проявил ни тени уважения, положенного монарху.

— Здравствуйте, Ваше Высочество! — его голос показался мне отполированным, как речной голыш. — Я магистр Павел — из инквизиции. У нас с братьями есть к вам несколько вопросов.

Я прекрасно понимал, что сейчас будет. Обыск души. Диагностика ереси. Они, как гончие, учуяли запах скверны во мне, не понимая, что она уже укрощена, переплавлена, что она — мой новый, страшный инструмент, а не хозяин.

Я изобразил на лице тёплую, открытую, почти простодушную улыбку. Маска гостеприимного, немного уставшего от забот монарха.

— Конечно! Я всегда рад встрече со служителями церкви! — я широко улыбнулся, делая вид, что не замечаю их нарочитой грубости. — Анна не даст соврать! — я кивнул в её сторону. Девушка покраснела, как маков цвет, и опустила глаза, не в силах выдержать мой взгляд. — К тому же мы сейчас на пороге большой войны с нечистью! Ваша помощь будет как нельзя кстати. Буду рад, если вы присоединитесь к нам!

Павел хмыкнул. Но его выцветшие глаза были непроницаемы.

— Это возможно, государь, но сперва я предлагаю обсудить важные вопросы на улице, за пределами замка. — он сделал лёгкий, почти извиняющийся жест рукой. — Мало ли кто услышит нас? В последнее время совсем нет никакого спасения от западных шпионов! А дело и вправду очень важное. Касается безопасности самой Империи.

«На улицу. Подальше от свидетелей. Где камень не будет иметь ушей, а стены — глаз. Где проще будет применить силу, если диагноз окажется неутешительным», — мгновенно проанализировал я. Они боялись скандала, боялись открытого противостояния внутри форта, где авторитет Императора, даже такого, как я, мог перевесить их собственный.

Я холодно кивнул, сбрасывая маску радушия.

— Как пожелаете. Свежий воздух прочистит нам головы.

И вышел. Пятерка магистров тут же бесшумно окружила меня, взяв в живое, дышащее кольцо. Я почувствовал, как тончайшие, почти невидимые щупальца их аур протянулись ко мне, начали сканировать, ощупывать мою собственную ауру, впивались в её слои, пытаясь найти гниль. Это было грубейшее нарушение магического этикета! Неслыханная наглость для любого мага! Но я позволил им это. Фанатики, ослеплённые догмой, они чувствовали угрозу, не осознавая, что я — единственное их спасение от той тьмы, что ждёт за Пограничьем. Они искали демона, а нашли нечто, что лежало за гранью их понимания.

Мы вышли во внутренний двор форта, залитый бледным светом луны. Воздух был холодным и колким, пахло осенним тленом, дымом и озоном от работающих генераторов. Магистры не останавливались. Они мягко, но настойчиво направляли меня дальше, к главным воротам, предлагая «прогуляться» за стены, в «нормальную», ещё не тронутую скверной зону Сибири. Я спокойно согласился.

Моё сердце билось ровно, как отлаженный метроном. Я уже просчитал все варианты, все развилки этого диалога. Убить их я не мог. Слишком шумно, слишком много свидетелей. Слишком сильно ударит по репутации, по предстоящей операции, по моральному духу гарнизона. Придётся выдержать этот экзамен. Пройти эту проверку на прочность. В своей победе, в своей правоте, я не сомневался ни на йоту.

Краем глаза я заметил движение у ворот. Из тени, как вырастающий из земли исполин, вышел Коловрат. Он стоял, скрестив свои могучие руки на груди, и его медвежий взгляд был пристален, тяжёл и безжалостен. Он всё понял без слов. Увидев, как меня в кольце ведут пятеро магистров, он мгновенно оценил ситуацию и заподозрил неладное.

К нему, робко переминаясь с ноги на ногу, присоединилась Анна, её лицо было бледным полотном.

А следом, вытирая губы тыльной стороной ладони, вышла и Валерия. Она была бледна, но слез больше не было. Её сухие и горячие глаза были прикованы ко мне. В ней что-то происходило, клокотало, но я не мог понять — что именно. Возможно, её тошнило от нервного перенапряжения. Возможно, от осознания всей глубины моего падения.

Мы шли молча. Только хруст промёрзшей земли под нашими ногами нарушал гнетущую тишину. Отойдя на приличное расстояние от цитадели, мы остановились на небольшом плато, окруженном частоколом чёрных, безмолвных сосен. Они стояли, как немые свидетели грядущего суда.

Коловрат, не говоря ни слова, демонстративно растолкал плечами магистров и прошел ко мне за спину. Его молчаливая, грубая поддержка была весомее любых клятв и речей. Я поднял руку, жестом останавливая друга. Всё в порядке. Всё под контролем. Мне не нужен был заступник. Мне нужен был свидетель.

Магистр Павел вышел вперёд. Его белая роба казалась призрачным пятном в ночи.

— Скажите, государь… — начал он. — Как так вышло, что вы сейчас одновременно находитесь на Кавказе, командуя войсками в войне с османами, и тут, в Сибири?

Я улыбнулся. Лёгкая, уверенная улыбка политика, привыкшего к каверзным вопросам.

— У меня свои, проверенные способы управления страной, магистр. Мобильность и оперативность — залог успеха для любой власти в наше неспокойное время.

— Почему от вас так сильно фонит скверной? — его следующий вопрос прозвучал резко и без предупреждения. — Ваша аура… она пропитана ею. Как болото, которое вот-вот поглотит всё живое.

Я решил на секунду опустить маску. Сказать им часть правды. Горькую, неприкрытую правду воина.

— Потому что я часто сражаюсь с ней. Потому что я хожу туда, где вы боитесь ступить ногой. — я посмотрел ему прямо в глаза. — А чтобы победить чуму, иногда нужно вдохнуть её яд, пройти через болезнь и выработать иммунитет. Я не ношу перчаток, магистр. Я работаю голыми руками. И часто пачкаюсь…

— А мне кажется, что вы — демон, — холодно, без тени сомнения, парировал Павел. — Или, в лучшем случае, его сосуд.

За моей спиной Коловрат фыркнул. Громко, вызывающе, с откровенным презрением. Его смех, хриплый и дикий, прозвучал кощунственно в этой напряженной тишине.

Павел перевёл на него свой тяжёлый, обвинительный взгляд.

— А вы… вы — демонопоклонник. Питаетесь демонической плотью. — его голос набрал силу и праведный гнев. — Увиденного и прочувствованного мной вполне хватило, чтобы считать вас виновными. Вы оба нарушили все устои веры и света и стали такими же монстрами, с какими призваны бороться! А теперь пытаетесь повести весь Сибирский гарнизон на верную смерть в своей безумной авантюре! — Он снова посмотрел на меня, и в его выцветших глазах вспыхнул огонь фанатичной, непоколебимой веры в свою правоту. — Вы мне не император! Вы — ересь, которую нужно очистить!

Вот она. Точка невозврата. Они пришли не за правдой. Они пришли с готовым приговором. Их вердикт был вынесен ещё до начала этого разговора.

Я перестал улыбаться. Вся наигранная теплота, всё светское подобострастие исчезли без следа. Я посмотрел на них — на этих пятерых служителей мёртвой догмы, на бледную, испуганную Анну, на напряжённую, затаившую дыхание Валерию, на хмурого, готового ко всему Коловрата. Я видел их страх, их ненависть, их сомнения.

— Порою… — сказал я тихо. — Чтобы сразиться со зверем, нужно самому заглянуть в его глаза. А чтобы победить его… нужно самому стать зверем. Хотя бы на время.

И я щёлкнул пальцами.

Моя аура, до этого сжатая, скованная и тщательно контролируемая, ВЗОРВАЛАСЬ. Это было рождение новой звезды. Волна чудовищной, нечеловеческой мощи, слепящей смеси сияющей солнечной ярости и древнего, леденящего душу до самого основания хаоса Спящего, ударила от меня во все стороны. Гнилая осенняя листва, окутанная инеем, мгновенно испарилась вокруг. Земля под ногами потрескалась, и из трещин брызнул свет. Сосны вокруг согнулись до земли, как былинки, с них посыпалась хвоя, превращаясь в пепел. Воздух засверкал и заплакал, не выдерживая давления двух фундаментальных сил, слившихся в одном существе.

Магистры отшатнулись, инстинктивно возводя самые мощные защитные щиты. Их лица, прежде непроницаемые, исказились гримасой первобытного ужаса и абсолютного неверия. Они почувствовали это. Не просто силу. Не просто скверну. Они почувствовали нечто, что лежало за гранью их догм, за гранью их веры. Не демона. Не бога. Нечто Третье. Нечто Древнее. И Нечто Пустое.

Я стоял в эпицентре этого магического шторма, мой плащ трепетал на невидимом ветру, сотканном из мощи и безумия, а в глазах горел холодный, безразличный огонь вселенской пустоты. Я смотрел на них, и в этой тишине, оглушённой рёвом моей высвобожденной сути, висел один-единственный, невысказанный вопрос, обращенный и к ним: «Ну что, святые отцы? Готовы ли вы теперь сразиться со своим императором?»

«Иисусу показали золотой и сказали ему: Те, кто принадлежит Цезарю, требуют от нас подати. Он сказал им: Дайте Цезарю то, что принадлежит Цезарю, дайте Богу то, что принадлежит Богу, и то, что моё, дайте это мне!»

Апокрифическое От Фомы…

«Судьба страны зависит от ее армии.»

Антон Иванович Деникин

Я стоял на капитанском мостике «Соколика» и задумчиво смотрел в пламенеющую даль. Воздух царапал ноздри запахом предстоящей резни. Я вдыхал его, как некогда вдыхал аромат ладана в Иерусалимском Храме — с тем же благоговением.

Внизу, за последним рубежом огромной Стены, простиралась земля, от взгляда на которую слезились глаза и сжималось сердце. Если бы оно у меня еще было…

Пейзаж был выжжен до основания, бурая каменистая почва была усыпана костями и осколками черного базальта. Всюду мелькали воронки от древних взрывов и ржавые остовы боевых машин…

И на этом безрадостном поле выстроилась моя армия. Армия, о которой я не мог и мечтать в первые дни своего царствования в этом теле.

Величественные, дымящиеся паровые големы, отлитые из стали и зачарованной бронзы, грохотали своими гигантскими стопами. Они были готовы проломить любую преграду своими гигантскими ручищами… Пар с шипением вырывался из их суставов, смазывая воздух запахом машинного масла и раскаленного металла.

Рядом с ними ревели моторы бронированных паровых джипов. Их вращающиеся многоствольные орудия блестели в багровом свете. И стрелкам, видимо, не терпелось применить их в бою. Уж больно кровожадные морды у них были.

Здесь также присутствовала кавалерия — последний оплот старой школы. Всадники умело держали коней в единой шеренге. За спиной у каждого из них висела добротная винтовка.

Пехота выглядела более разношерстной. Охотники щеголяли в потертых кожаных плащах. То тут, то там сверкали медные и серебряные пули. Среди них ясно угадывались белые робы инквизиторов, чье присутствие здесь было моей величайшей победой. Их посохи горели священным пламенем, готовым испепелить любую нечисть на своем пути.

После того как я выжег их души огнем своей вечности, они тут же преклонили колени, и ни у кого не осталось сомнений в моей власти. Легитимность, дарованная самой церковью, — дорогого стоила. Более того, они изъявили желание идти в самое пекло. Но я не стал их зазывать на борт «Соколика» — эта честь была для избранных. На земле их фанатичная вера и мощь могли спасти сотни жизней…

Слева, в багровом небе, зависла наша воздушная флотилия. Потрепанные, в царапинах и дырах, в подтеках смолы, но все еще грозные боевые дирижабли. Они должны были отвлечь противника и принять на себя самый первый удар. Я видел, как на их палубах суетятся крошечные фигурки артиллеристов, как готовятся орудия и возводятся щиты.

А на горизонте, заливая все багровым заревом, пульсировала сама Скверна. На ее фоне высились гигантские Костяные Стены, сращенные между собой живой плотью. За ними угадывались чудовищные очертания Черной Цитадели — зубчатого нагромождения черного камня, из которого струилась сама тьма.

Я шагнул к краю мостика и наполнил голос магией, сделав его громоподобным, слышимым на километр, вложив в него ту силу, что заставила бы трепетать даже демонов.

— Воины Российской Империи! — начал я, и мой голос прокатился над полем, заглушая гул моторов и ржание коней. — Солдаты, охотники, инквизиторы! Все, кто сегодня держит в руках оружие не ради наживы или славы, а ради одного — чтобы завтрашний день наступил!

Тысячи взглядов уставились на мой дирижабль.

— Они считают, что людям здесь не место! — я резким жестом указал на багровый горизонт. — Что всё здесь принадлежит им! Что будущее — за ними! Но они врут! Это — НАША земля! Каждая ее пядь, пропитанная кровью наших отцов и дедов! Это — НАШЕ небо, под которым наши дети должны видеть солнце, а не багровую хмарь! И будущее — оно будет НАШИМ, или его не будет вовсе!

Я сделал паузу, дав словам просочиться в каждое сердце, в каждую душу. Я видел, как сжимаются кулаки на рукоятках мечей, как выпрямляются спины у магов.

— Сегодня мы не просто сражаемся с демонами. Сегодня мы проводим черту. Мы говорим Бездне: «Нет! Ни шагу дальше!». Мы — тот щит, о который разобьется ее ярость! Мы — тот меч, что отсечет все ее щупальца! И пусть они сильны. Пусть их много. Пусть сама преисподняя выплеснула на нас свою грязь! Но у них нет того, что есть у нас! У них нет веры в правое дело! У них нет любви к родной земле! У них нет памяти о павших, которую мы несем в своих сердцах!

Я выдержал еще одну паузу, мой взгляд скользнул по построениям, встречаясь с десятками глаз, полных решимости умереть.

— А еще… — я понизил голос. — Сегодня мы станем первыми людьми в мире, что закроют портал X-класса!

Я поднял руку. Вся моя воля сконцентрировалась в этом жесте. Вся мощь, вся ярость, вся пустота оказались в этом поднятом кулаке.

— За Империю! За грядущий день! В БОЙ!

И я опустил руку.

Армия пришла в движение. Големы сделали свои первые исполинские шаги, от которых задрожала земля. Джипы рванули вперед, поднимая тучи пепла, их орудия начали строчить, прошивая багровый туман трассирующими очередями — пристреливались. Кавалерия пошла в галоп с обнаженными клинками, и их боевой клич «Ура!» на секунду перекрыл все остальные звуки. С багрового горизонта им навстречу, отвечая немым рыком, хлынула черно-алая, бесформенная река Скверны.

Битва за Сибирь началась!

А на мостике «Соколика» тем временем воцарилась тишина. Моя команда бросала в мою сторону разнообразные взгляды. Валерия смотрела с трепетом и грустью. Ее рука бессознательно сжимала рукоять клинка. Коловрат — с диким, неукротимым уважением зверя к более сильному хищнику. Его маленькие глазки горели, он облизывал пересохшие губы, чуя близкую добычу. Остальные — Игорь, Песец, Васька, Мухтарыч, Вадим — глядели с благоговейным ужасом. Они видели мое могущество и раньше, но масштаб происходящего сегодня подавлял. То ли еще будет!

— Пусть никто мне не мешает, — сказал я и отступил на середину мостика, оттесняя друзей к перилам.

Я провел пальцем по воздуху, и на прочном дереве палубы вспыхнула и обуглилась идеальная окружность, испещренная рунами, которые были старше этого мира. Рунами моей первой жизни. Знаки Шумера, Аккада, Египта — все они сплелись в единый узор, говорящий на языке самой реальности.

— Хозяин? — тихо, почти испуганно позвала Мак у меня в голове. — Уровень энергии не резиновый! Я уже догадалась, что ты хочешь сделать! Потянешь? Ты ведь и так на пределе после инквизиторов. А этот ритуал…

— Молчи, джинн, — мысленно отрезал я, чувствуя, как пустота внутри меня начинает вихриться, желая наполнения. — Делай свое дело. Поддерживай связь с Николаем. Держи «Систему Властителя» наготове. Если я рухну… ты знаешь, что делать…

Я закрыл глаза, отсекая внешний мир. Внутри была только пустота. Бездонный колодец, из которого я теперь черпал силу. Я протянул руку, и в моей ладони материализовался кинжал из сгущенного солнечного света. Без колебаний я провел им по ладони. Капля моей крови упала в центр круга.

Затем она впиталась в дерево, и по сложной паутине рун пробежала дрожь. Воздух на мостике загустел, как желе, зарядился озоном и моей волей. Повеяло запахом раскаленных песков, ладана и серы.

Я прочитал заклинание на древнем наречии — оно впечаталось в реальность и изменило ее структуру.

— Приди! Король Красных Песков! Владыка Мертвого Войска! Я, Царь Соломон, сын Давида, призываю тебя! Явись по договору и клятве!

Магия Крови в моих жилах вспыхнула адским пламенем. Это было больно. Это было опьяняюще. Я чувствовал, как энергия вытекает из меня рекой, питая круг. Пространство внутри него затрепетало и разорвалось, как шелк, обнажив на мгновение видение бескрайней пустыни под багровым солнцем.

Сначала я почувствовал испепеляющий жар и увидел форму из живого пламени, от которой все на мостике благоразумно отпрянули. Затем очертания стали четче. Передо мной вырос гигантский крылатый рыцарь. Его доспехи были выкованы из солнечного света и застывшей лавы. Крылья, сложенные за спиной, были подобны расплавленному рубину. В глазах, горящих, как угли в горне, плескалась бездна тысячелетий. Он был ростом с нашего голема, и его появление заставило «Соколик» слегка накрениться.

Аль-Ахмар, Король Джиннов, вонзил свой строгий взгляд в мою переносицу.

— Соломон… — его голос был подобен грохоту обрушивающейся горы. Он звучал прямо в умах у всех присутствующих, заставлял их содрогаться. — Признаюсь, я удивлен, что ты все еще жив… Опять ввязался в драку, которую не можешь выиграть в одиночку?

Я выдержал его взгляд и даже не моргнул. Внутри все было пусто и холодно. Я чувствовал лишь легкую дымку усталости на краю сознания.

— Зря удивляешься… — констатировал я. — И, как видишь, я тут не один.

— Тебе опять понадобилась моя армия? — в его тоне сквозила привычная усталость и легкое презрение, как к назойливому ребенку, который вечно влипает в истории.

— Нет, что ты… — я иронично усмехнулся, почувствовав, как кровь из носа закапала на мой мундир. — Просто соскучился и решил чайку с тобой попить. Обсудить старые времена.

— Не могу сказать, что скучал по твоему сарказму, — парировал джинн. Его взгляд, словно раскаленный штык, скользнул по моим спутникам, заставив их невольно отпрянуть. Валерия сделала шаг вперед, как бы пытаясь встать между мной и угрозой, но я едва заметным жестом остановил ее. — Чую, ты уже призвал Мак… Где садовница бездн? Я бы с удовольствием пообщался с ней. Её засоленные огурчики просто шикарны! Да и наши последние дебаты о природе ада остались незавершенными.

— Она занята, — холодно отрезал я. Мысленно поблагодарив Мак за то, что она осталась в Кольце и не пошла на контакт. Их старые счеты мне сейчас были не нужны. — А теперь лучше глянь-ка во-о-он туда.

Я указал рукой на горизонт, на гигантские костяные стены и угадывающуюся за ними Черную Цитадель.

— Мне нужно, чтобы ты и твои воины помогли моим людям взять эту крепость.

Аль-Ахмар медленно повернул голову, его взгляд оценил масштаб угрозы. Пламя его доспехов на мгновение померкло.

— Не самый огромный бастион, что мне приходилось брать… — произнес он с придыханием, в котором слышалась легкая ностальгия. — Помнишь стены Иерихона? Вот это была работа…

— Вот и отлично. Значит, проблем не возникнет, — парировал я, пресекая его воспоминания.

— Если там не будет сильных тварей… — он принюхался, и пламя его доспехов вспыхнуло тревожнее, отливая синевой. — А я чую мощную ауру скверны. Очень мощную. Пахнет старым, очень старым злом. Не тем ли дураком, с которым ты связался в прошлый раз?

— Вряд ли… Они для меня все на одну морду… Да и когда это нас останавливало? — спросил я с прежней усмешкой, вытирая тыльной стороной ладони струйку крови, выступившую на губе. Вкус железа был знакомым и почти приятным.

Король джиннов задумался на мгновение, затем медленно кивнул. В его глазах-углях мелькнула искра боевого азарта.

— Верно… Никогда. Ладно, Соломон. Послужу тебе еще разок…

С этими словами Аль-Ахмар взмыл в воздух. Его огненные крылья распахнулись, ослепляя своим сиянием, бросая багровые отсветы на дымное небо. Он завис рядом с «Соколиком», величественный и грозный, затмевая собой все. Затем он достал из-за своего огненного пояса большой витой рог.

Он поднес его к губам и затрубил.

Ударная волна чистой силы обрушилась на нас. Дерево на мостике затрещало, по нему поползла паутина трещин. «Соколик» качнуло, как щепку, заставив всех схватиться за поручни. У меня из носа хлынула новая, более обильная струйка крови — джинн черпал силу напрямую из меня, а он был чертовски энергозатратным слугой. Не поглоти я Спящего, он бы сожрал меня как надоедливую букашку…

В ответ на беззвучный зов, воздух вокруг «Соколика» начал мерцать. Сначала появились единичные всполохи: они были подобны алому жару над раскаленным песком. Затем их стало больше. Сперва десятки, потом — сотни, и затем уже — тысячи. Из дрожащего марева начали материализовываться воины.

Они были похожи на белых дымчатых призраков. Их формы были расплывчаты, но в каждой угадывалась идеальная воинская выправка. В их руках были сгустки того же белого тумана, принявшие форму мечей, копий, луков и щитов. Они не издавали ни звука. Они не дышали. Они просто возникали рядами, строями, целыми фалангами, затмевая собой багровое небо. Их были тысячи. Десять тысяч. Может, больше. Бесшумная, парящая армия призраков, послушная воле своего Короля.

— Они ждут твоего приказа, Соломон, — прогремел голос Аль-Ахмара.

Я глубоко вздохнул, заставляя тело перераспределить остатки сил. Сердце колотилось как сумасшедшее, выкачивая кровь, чтобы компенсировать потерю.

— Отлично! Пусть ждут! — крикнул я в ответ и снова вытер кровь с лица, оставляя на рукаве малиновый размазанный след.

— И что это за чертовщина тут происходит⁈ — прорычал Коловрат, глядя на это представление… Он ткнул корявым пальцем в сторону парящего воинства, его лицо, обветренное таежными бурями, было искажено смесью ярости и первобытного любопытства. — Что это такое⁈ Это ж… призраки! Ты армию призраков вызвал, царь-батюшка⁈

Остальные смотрели на меня, застыв в немом шоке. Игорь перекрестился, его губы беззвучно прошептали молитву. Песец просто молчал, не в силах вымолвить ни слова. Его глаза были круглыми от изумления. Даже Валерия, видевшая многое, смотрела на парящие легионы с широко открытыми глазами.

Я обернулся к ним и хищно усмехнулся, обнажив зубы. В глазах вспыхнули те самые янтарные угли, что пугали придворных.

— А это, господа и дамы… — я обвел взглядом их потрясенные лица, наслаждаясь моментом. — моя личная гвардия. Разве не впечатляет? — Я повернулся к Аль-Ахмару. — Отправляй их на стены. В самое пекло!

Король джиннов взмахнул рукой в огненной перчатке.

И бесшумная армада пришла в движение.

Анна Меньшикова полностью отдалась горячке боя. Она творила смертельные заклинания, пронзала клинком демонические сердца, кружила в пляске битвы, как полноправная воительница. Это был единственный способ не сойти с ума.

Каждый взмах ее меча, каждый выстрел из элегантного револьвера, каждое ледяное заклинание, вырывающееся из ее уст, — все это было попыткой отрезать себя от мыслей. От воспоминаний о ледяных глазах Николая. От стыда за свое предательство. От горечи неразделенной… ненависти, страсти, любви. Она уже и сама не понимала — чего именно… Внутри была лишь выжженная пустошь, очень похожая на ту, что царила в его взгляде.

Она втайне надеялась на смерть. Чистую, простую, героическую смерть в бою. Чтобы все это наконец закончилось. Чтобы больше не чувствовать эту раздирающую боль и эмоциональную путаницу!

Но демоны, черт бы их побрал, не желали ей такого легкого выхода! Они хотели, чтобы она страдала. Чтобы она видела, как гибнут другие.

Когда они с основными силами подошли к демоническим стенам, ее охватил настоящий ужас. Вблизи они были еще чудовищнее. Это был сплавленный воедино конгломерат из конечностей, черепов, позвоночников, ребер, все это шевелилось, щёлкало щелями-ртами, из которых сочилась черная слизь. Всё это звучало низким похоронным стоном, исходящим из тысяч глоток одновременно. И с этих живых стен на них обрушился настоящий ад.

Тучи стрел, выточенных из засохшей крови и заостренных костей. Сгустки концентрированной скверны, которые, падая, разбрызгивались и разъедали доспехи и плоть за секунды, оставляя после себя дымящиеся скелеты. Гули, похожие на раздувшихся, лысых пауков с длинными когтями, скатывались по стенам и вгрызались в строй, отрывая куски мяса, их визг резал слух. Импы, мелкие и юркие летуны с кожистыми крыльями, осыпали магов проклятиями, сводя их с ума, заставляя обращать заклинания против своих. А за ними, на самых верхах, стояли массивные, закованные в черный, отливающий синевой металл Рыцари Бездны. Их двуручные мечи, размером с человека, испускали волны парализующего страха, от которого у молодых бойцов подкашивались ноги.

— Вперед! Не останавливаться! К пролому! — кричал голос какого-то офицера, но его тут же поглотил вой гуля и грохот взрывов.

Паровые големы утюжили первые ряды защитников. Их мощные кулаки и молоты крушили костяные выступы, разбрасывали обломки и брызги слизи. Но из проломов и амбразур тут же выливались новые волны тварей, более мерзких и агрессивных. Маги, укрывшиеся за щитами пехоты, творили свою разрушительную работу. Огненные вихри выжигали целые сектора обороны, обращая демонов в угли. Ледяные штормы сковывали и дробили гулей, превращая их в ледяные статуи, которые затем разбивались очередями из джипов. Молнии рассекали воздух, находя свои цели среди летающих импов, осыпая землю дымящимися обугленными трупиками.

Но и Скверна не оставалась в долгу. С костяных башен, венчавших стены, били концентрированные ленты багровой энергии. Один из таких лучей, толщиной в бревно, прошелся по строю инквизиторов. От них не осталось ничего, кроме пятна спекшегося пепла на земле и легкого запаха озона. Другой луч попал прямо в грудь парового голема. Исполинская машина взорвалась, как маленькое солнце, разбросав куски раскаленного металла по окрестностям и уничтожив с дюжину своих же солдат, которые перед смертью долго кричали, объятые пламенем.

Анна отбивалась на автомате, ее тело помнило движения лучше, чем разум. Ее клинок впивался в слизистые тела гулей, лед крошил летающих тварей, заставлял их падать и разбиваться о землю или головы своих же союзников. Она чувствовала, как истощается ее источник. Рука немела от постоянной отдачи револьвера. Кровь заливала лицо, плащ, делая все липким и скользким. В ушах стоял непрерывный звон.

Это был кромешный ад. И никакого геройства, никакой романтики… Лишь грязь, вонь, невыносимая боль, животный страх и механическое уничтожение, пока тебя самого не убьют. Она видела, как молодой охотник, не старше двадцати, упал на колени, пытаясь затолкать обратно в живот свои кишки. Видела, как инквизитор, объятый демоническим пламенем, с криком пробежал несколько шагов и упал, превртившись в уголек.

Их просто давили числом. Строй трещал по швам. Големы один за другим превращались в груды дымящегося металлолома. Кавалерия была почти вся выкошена, кони и всадники растоптаны, изуродованы, разорваны на части. Охотники, полагающиеся на скорость и точность, гибли в давке, не имея пространства для маневра, захлебываясь в волнах мелкой нечисти.

Анна отбила атаку Рыцаря Бездны, едва увернувшись от его гигантского меча, который вонзился в землю рядом, вырыв котлован. Ее клинок скользнул по его латам, не оставив и царапины — лишь попусту высекла сноп искр. Рыцарь беззвучно занес меч для нового смертельного удара. И Анна поняла, что не успеет отпрыгнуть. В ее голове мелькнула спокойная, почти радостная мысль: «Ну вот и все… Сейчас всё и закончится…»

И в этот самый момент, когда тень смертоносного лезвия уже накрыла ее, со стороны императорского дирижабля она заметила странное гигантское движение.

Все небо, что было за «Соколиком», заполнила белая дымчатая масса. Она неслась на стены с невероятной и неестественной скоростью, не издавая ни звука. Это было воинство призраков. Тысячи, десятки тысяч бесшумных воинов врезались в демонические порядки. Началась самая странная, нелепая и жуткая резня, которую Анна когда-либо видела.

Дымчатые мечи и копья призраков проходили сквозь доспехи и плоть демонов, не оставляя физических ран, но твари замирали, конвульсивно дергались и рассыпались в черный прах, будто их внутренняя, демоническая суть была мгновенно уничтожена, аннигилирована. Призраки не умирали. По ним били, их рассекали надвое, но они просто теряли форму на секунду, чтобы затем снова собраться из тумана и продолжить свою безмолвную бойню. Они были идеальными солдатами — не знающими страха, боли и пощады.

А потом она увидела гигантского крылатого воина в огненных доспехах, парившего в небе, подобно древнему божеству войны. Он взмахнул своим мечом, который был соткан из молний и чистого солнечного пламени. И от этого взмаха в сторону самой мощной, центральной секции стены ринулся сгусток чистой, невероятной, почти божественной мощи.

Это была воля, облеченная в энергию! Приговор, вынесенный самой материи!

Стена, которая выдерживала сосредоточенные удары големов и самые мощные магические обстрелы, не устояла. Она сложилась, как карточный домик. Гигантские костяные блоки весом в несколько тонн взлетели на воздух, куски живой, шевелящейся плоти испарились с шипением. Один из блоков рухнул на ее противника, подарив ей шанс на спасение.

Образовался гигантский, дымящийся пролом, шириной в сотни метров. Через него открылся вид на зловещие башни Черной Цитадели. Путь был открыт.

Анна застыла, не веря своим глазам, едва увернувшись от летящих обломков размером с дом.

— Какого черта тут происходит⁈ — вырвался у нее крик, в котором смешались отчаяние, изумление и какая-то истерическая надежда. — Откуда у Императора такая мощь⁈ Это… это выше любых известных нам гримуаров!

Ее подхватила сильная рука, не дав упасть от потрясения. Это был магистр Павел. Его лицо, состаренное и испещренное новыми морщинами после пережитого откровения, было спокойным, почти умиротворенным. В глазах, однако, горел тот самый фанатичный огонь, но теперь он был направлен в нужное и единственно верное русло.

— Не все ли равно, дитя мое? — сказал он, и на его изможденных губах играла удивительно светлая, почти мальчишеская улыбка. — Ведь он на нашей стороне! И я рад служить ему до последнего вздоха! Разве это не чудо? Чудо, явленное нам, недостойным!

Он взметнул свой посох, и ослепительный столб священного огня испепелил целую группу гулей, рванувших к ним через свежий пролом.

— А теперь к бою! — крикнул Павел. — Война еще не окончена! Вперед, к Цитадели! За Империю и Императора!

И они вместе устремились сквозь гигантскую завесу пыли, в зияющую пасть пролома, навстречу сердцу вражеской твердыни…

«Когда Добро бессильно, оно — Зло.»

О. Уайльд

Я стоял на капитанском мостике и впитывал картину апокалипсиса всеми фибрами израненной души. Не было другого слова, чтобы описать это.

Куда ни глянь — бой. Не сражение, не битва, а именно ад, сошедший на землю. Силы Мрака волна за волной разбивались о хрупкую стену человеческого мужества. Небо было исполосовано багровыми и фиолетовыми всполохами магии, выжигающей воздух, оставляющей после себя вкус крови и пепла.

Земля под ногами сражающихся плавилась и превращалась в стекловидную, дымящуюся корку, в которой застревали сапоги и копыта. Реки крови — алой человеческой и черной, маслянистой демонической — сливались в единые, зловонные потоки, образуя небольшие болотца смерти. Крики, стоны, предсмертные хрипы, лязг стали о кость, рев моторов паровых джипов и оглушительные залпы орудий создавали оглушительную, безумную симфонию. Горы трупов — людей, коней, тварей — устилали подступы к главной цели, как жуткое подношение.

К Чёрной Цитадели…

Монструозное сооружение, казалось, было выросшим из самой преисподней. Стены из спрессованных костей и живой, пульсирующей плоти дышали, истекали слизью и кровью. Из ее центра в небо била спираль чистого бездонного мрака. Портал класса «Икс». Тот самый, что считался незыблемым. Тот самый, что пожирал свет и надежду всего человечества в этом мире…

Воздушный флот Империи, наша гордость и надежда, посланный как отвлекающий маневр, уже лежал на земле грудами обугленных, искореженных обломков. Я видел, как дирижабли, объятые зеленоватым пламенем, камнем рухнули на свои же войска. Корабли расстреляли лучами сконцентрированной скверны, едва они приблизились к стенам. Они горели, как падающие факелы, и падали.

По «Соколику» палили из всех чудовищных орудий цитадели. Лучи мрака, сгустки плазмы, костяные ядра, взрывающиеся ливнем осколков. Каждый удар отзывался в моих костях. Я приказал Аль-Ахмару выжать из нашего контракта все до капли. Огненный джинн, парящий рядом с бортом, подобный древнему божеству войны, возвел вокруг моего корабля мощный, многослойный защитный купол, сотканный из древней магии Ифриттов и его собственной титанической воли. Он трещал, звенел, покрывался паутиной трещин под ударами, но держался. Мы, как осажденная, раненная крепость, стремительно неслись сквозь адский огонь к единственной точке — к точке над внутренним двором Цитадели. К эпицентру этого безумия.

В какой-то момент, оторвав взгляд от картины всеобщего уничтожения, я перевел его на Валерию. Она стояла у поручней, вцепившись в них так, что костяшки ее пальцев побелели. В другой руке она сжимала свой клинок, но хватка была какой-то безжизненной. Ее взгляд был пустым и уставшим. Она смотрела вниз, на это месиво из крови, огня и кишок, но не видела ничего. Ее лицо, обычно такое живое и выразительное, мгновенно посерело. Губы были плотно сжаты в тонкую белую ниточку. Потом ее плечи свела судорога, она резко наклонилась над поручнем, и ее вырвало. Спазм был таким сильным, что ее всю затрясло.

Мое отрешенное и холодное «я» тут же выдало безжалостный диагноз. Шок. Психическая перегрузка. Слабость. Ей нельзя было сражаться в таком состоянии. Она была ненадежным элементом в системе. Слабым звеном. Попусту погибнет и создаст проблему для других.

Без единой мысли и чувства, я подошел к ней и тихо обнял за плечи. Жест должен был выглядеть ободряющим, поддерживающим. Она не сопротивлялась, не отшатнулась. Просто обмякла еще сильнее, уткнувшись лбом в мое плечо. Я ничего не чувствовал. Ни жалости, ни тревоги, ни тепла. Лишь холодную констатацию факта: «объект требует стабилизации для повышения эффективности миссии».

Я решил влить в нее толику целительной энергии. Просто чтобы привести в боевое расположение духа. Я положил ладонь ей на спину, между лопаток, туда, где проходил энергетический канал, и отпустил тормоза. Тонкий сконцентрированный ручеек солнечной силы должен был хлынуть в ее истощенное тело, как глоток крепкого кофе.

Но вместо ожидаемого русла я наткнулся на что-то невероятное.

На какой-то странный и ослепительный свет! На маленький, но невероятно плотный, яркий и стабильный сгусток чистой, незамутненной жизни, пульсирующий где-то глубоко внутри нее, в самом нутре. Он был похож на крошечную, только что загоревшуюся звезду, затерявшуюся в тумане ее изможденного духа. Он был жив. Он был нов. И он был полон безграничного потенциала!

Любопытство взяло верх. Я потянулся к этому свету, желая изучить его, сканировать, понять его структуру и происхождение. Это было похоже на то, как хирург проводит зондом по незнакомой ткани.

И меня отбросило.

Словно кувалдой ударили! Причем, не по телу, а по самой сути. Волна чистой, животворящей энергии, теплой и ошеломляющей, ударила в мое ледяное сознание. Я отлетел к противоположному поручню, с трудом удержавшись на ногах. Из носа хлынула струйка крови. Теплая и соленая…

Валерия в шоке обернулась, ее глаза расширились от страха и полного непонимания происходящего.

— Николай⁈

А я… Я просто обомлел. Дикая и невозможная мысль молнией пронзила мой пустой череп…

Она была беременна.

Она вынашивала моего ребенка.

И этот ребенок… эта крошечная, только формирующаяся душа… она ощутила мое ледяное, бездушное и аналитическое прикосновение. И ответила… Простым чистым и мощным импульсом жизни. Прикосновением. Ты не чужой. Ты свой. Папа…

И в этот момент что-то щелкнуло у меня… Прямо за грудиной, в том самом месте, где все это время зияла пустота, оставленная Спящим. Мозг обожгло раскаленной лавой. Целой вселенной чувств, хлынувших обратно в мою окаменевшую душу, смывая слои льда и праха!

Сопряжение двух душ — моей, древней, искалеченной, повидавшей крушение империй и смерть богов, и этой, новой, сияющей, непорочной — не прошло бесследно… Оно стало катарсисом.

Я уже знал… Я видел ее всем своим существом, каждой вновь ожившей клеткой. Девочка. Платиновые волосы, доставшиеся от матери. Янтарные глазки — мои, но более теплые, живые. Хитрый, умный, озорной взгляд, в котором читалась беззвучная, но отчетливая улыбка. Она словно материализовалась передо мной на мгновение, щелкнула меня по носу и рассмеялась. Мол, папаша! Что за дела? Почему ты такой бесчувственный, а? На! Держи обратно часть моих душевных сил! Хватит ходить в сосульках, пора оттаивать!

И я оттаял… По-другому и быть не могло!

Я снова стал чувствовать.

Горячие, долгожданные слезы хлынули из моих глаз, потекли по щекам, смешиваясь с кровью из носа. Дыхание сперло. Горло сжал спазм, и я подавился рыданием. Мир вокруг поплыл, заискрился, наполнился красками и звуками, которые я не слышал и не видел неделями. Я почувствовал тревогу своих людей и оглушительный, всепоглощающий стыд.

— Николай? Что случилось⁈ — взволнованно крикнула Валерия, делая шаг ко мне.

Я поднял на нее взгляд. И впервые за долгие недели действительно УВИДЕЛ ее. Не как союзника, не как тактическую единицу, а как женщину. Напряженное, осунувшееся, прекрасное лицо. Глубокие тени под глазами от бессонных ночей и постоянной тревоги. И тот самый, скрытый под маской усталости и страха, еле заметный свет. Свет материнства. Свет нашей дочери.

— Лера… — я сглотнул огромный, колючий ком в горле. — Прости меня… Прости меня, дурака, за бесчувственность… за черствость… Это все… этот гребаный Спящий… он отрезал часть моей души, Лера… выжег все внутри… А сейчас… я вернул ее… Боже… Боже правый… каким же кретином, каким куском льда я был все это время… Как же тебе тяжело пришлось…

— Что⁈ Как? Что ты говоришь? — она опешила, ее глаза округлились до предела, в них плескалась целая буря — страх, надежда, смятение, неверие.

Все на мостике уставились на нас, забыв на секунду об аде за барьером, о трещащем куполе, о войне. Воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь гулом магии и далекими взрывами.

— Ты беременна, — выдохнул я, с трудом поднимаясь на ноги. — Вот почему тебя мутило все это время… Ты носишь под сердцем нашу дочь… У нас будет дочь, Лера! Прекрасная, сильная дочь!

Тишина на мостике стала абсолютной. Все смотрели на нас с шоком и полным, абсолютным недоумением. Валерия не отставала от них. Она смотрела на свой еще плоский живот, потом на меня, снова на живот.

— Я… я не… — она растерянно покачала головой. — Я думала, это просто стресс, усталость… Николай, ты уверен?

— Я сейчас пытался… «исцелить» тебя, — объяснил я, подходя к ней. Каждый шаг давался мне через силу, но это была сила преодоления. — И я увидел… нет, я почувствовал ее. Нашу девочку. Наши души соприкоснулись через нее, и что-то… щелкнуло. Я стал… прежним. Я вернулся, Лера!

Я подошел к ней вплотную. Она смотрела на меня, все еще не веря. В ее глазах плескалась целая буря, а в самой глубине — та самая, задавленная мною любовь.

— Всё будет хорошо, — тихо сказал я ей и поцеловал ее…

Нежно, но страстно, с той самой яростью, с которой недавно рубил Спящего. В этот поцелуй я вложил все, что вернулось ко мне. Всю свою боль, все раскаяние, всю ярость за потерянное время, всю любовь, которую не мог выразить словами. Я чувствовал, как ее губы сперва замерли в немом удивлении, потом дрогнули, отозвались. И в этот самый миг, одновременно с поцелуем, я провел по ее энергетическому контуру тончайшей, бережной нитью магии. Мощное, но щадящее заклинание сна. Она не должна была видеть того, что произойдет дальше. Она заслужила покой.

Ее губы ответили мне на мгновение, потом тело обмякло, окончательно сдавшись на милость магии и истощения. Я поймал ее на руки, почувствовав ту самую, непривычную легкость, которую не замечал раньше. Я отнес ее в нашу каюту, уложил на койку, накрыл своим плащом. Поцеловал в лоб и положил руку на ее еще плоский живот.

— Спи, моя валькирия. Ты свой ад уже прошла. Теперь мой черед!

Я вышел обратно на мостик. Воздух был густ, как смола, от невысказанных вопросов и всеобщего напряжения. Все смотрели на меня. Шок от моего недавнего срыва постепенно сменялся тревогой и вопросом: «Что дальше?».

— Коловрат! — мой голос прозвучал твердо и без колебаний.

Старый медведь выступил вперед из тени и слегка наклонил голову в бок…

— План изменился! — объявил я, обводя взглядом всех. — Ты принимаешь командование дирижаблем на себя!

Олег хмыкнул, скосив глаз в сторону каюты, куда я унес Валерию.

— Кхм… Чего уж тут не понятного? Волчара почуял, что его волчица со щенком в утробе, и решил спасать выводок… Логично.

— Я тебе сейчас в морду дам за такие метафоры, — отрезал я беззлобно. В его грубоватой прямолинейности была своя правда.

— Да понял я, понял! — буркнул он, но в его глазах мелькнула искра глубочайшего понимания и одобрения. — Но позволь остаться с тобой! Одному тебе там, в этой мясорубке… ну, ты сам знаешь. Двум нам сподручнее будет!

— Нет. — отрезал я жестко. — Я должен быть уверен, что на борту «Соколика» будет сильный, верный и чертовски упрямый негодяй, который не даст в обиду команду и мою невесту. Ни при каких обстоятельствах. Твоя задача — вывести этот корабль из-под огня и свалить отсюда, как можно дальше! Понял⁈

— Но всё же… — он попытался возразить еще раз, но я его прервал, и в моем голосе зазвенела императорская сталь.

— Я — твой император! И это приказ!

Игорь шагнул вперед, его молодое, обостренное чувство долга не позволяло ему молчать.

— Ваше величество! Это безумие! Возьмите хотя бы меня с собой! Одному вам не прорваться! Мы ваша гвардия! Наша обязанность — прикрывать вас!

Остальные — Песец, Васька, Вадим — загалдели, поддакивая. Готовы были рваться в бой. Готовы были умирать рядом со мной. Преданные, любящие, бесшабашные дураки. Моя новая семья.

— Я справлюсь, — припечатал я. — Выполняйте приказ! Это последнее, что я прошу у вас как ваш друг. Обеспечьте отход. Сохраните ее. Сохраните себя.

С этими словами я подошел к самому краю мостика. Внизу, за стенами цитадели, кипела жестокая и отчаянная битва. Вокруг искрила магия, взрывы сотрясали воздух, «Соколик» содрогался под очередным ударом по куполу. Я встал на самый борт, посмотрел вниз, на ближайшую крепостную стену, утыканную жерлами костяных орудий, из которых плевались сгустки энергии.

Я глубоко вдохнул, в последний раз почувствовав вкус воздуха на своем корабле. И с силой оттолкнулся.

Свободный полет вышел недолгим. Я сгруппировался, превратив падение в управляемое пике, в удар копья. Мое тело, усиленное магией и переполняющей меня яростью, врезалось в каменные плиты внутреннего двора Цитадели с силой падающего метеорита.

Земля вздрогнула. Взметнулся фонтан пыли, осколков и обломков. Образовалась воронка диаметром метров в десять. Я медленно поднялся на ногу из центра этого мини-кратера, отряхнулся. Пыль осела и мне открылась картина маслом…

Меня уже ждали. И ждали не просто так.

Целая армия, собранная специально для встречи особого «гостя». Ряды Рыцарей Бездны щеголяли в полированных до зеркального блеска обсидиановых доспехах. В руках они держали дымящиеся, испещренные рунами мечи. Стаи чертей шипели и щелкали клешнями, перебирали хитиновыми лапками твердый грунт. Более мелкие, но не менее мерзкие твари, рожденные из самого кошмара, без имени, просто гнусаво рычали… И среди них, возвышались, как башни, — несколько Архидемонов. Эти были элитой, личной гвардией Повелителя. Махины из живой плоти, металла и скверны, каждый размером с небольшой дом. Их тяжелые и ядовитые ауры сплетались в единое поле, пытались сломить мою волю еще до начала боя.

Я поднял голову. Высоко в небе «Соколик» резко разворачивался и на всех парах несся прочь, к нашему форту… Я проводил его взглядом.

Затем хрустнул шейными позвонками. Звук вышел громким, грубым и удовлетворительным в этой зловещей суете. Я отвёл правую руку в сторону, ладонью вверх.

— Приди, — прошептал я, обращаясь к силе, что клокотала во мне. К Солнцу. К Скверне. Ко всему, что я в себе подавил и теперь выпускал на волю.

Пространство вокруг моей руки затрепетало. Сначала как марево от жары. Потом вспыхнуло. Слепящий свет сконденсировался в моей ладони, вытянулся, принял форму. Длинный, идеально сбалансированный клинок из сконцентрированного солнечного пламени. Он был легким и невесомым в руке, но я чувствовал его невероятную, разрушительную мощь. Он гудел низкой, зловещей нотой, желая отведать демонической плоти.

Армия моих противников замерла на мгновение, оценивая угрозу. Этого мгновения хватило.

Я рванул с места: исчез и появился прямо перед первым рыцарем Бездны. Его забрало отразило мое искаженное яростью лицо. Мой солнечный клинок прошел сквозь его обсидиановый нагрудник, как через воздух. Не было ни лязга, ни сопротивления. Просто тихий шипящий звук и фонтан черной, маслянистой крови. Рыцарь не успел издать ни звука, его тело рухнуло и за одно мгновение превратилось в прах.

Понятное дело, они тут же набросились всем скопом. Мечи, когти, зубы, плевки кислоты, сгустки темной магии, психические атаки — всё обрушилось на меня смертоносной волной. Но я стал центром бури. Вихрем света, стали и крови.

Каждое мое движение было атакой, каждое перемещение — убийством. Солнечный клинок оставлял за собой шлейф ослепительного света и испаряющейся плоти. Я отсек голову гулю, пытавшемуся вцепиться мне в спину, тут же развернулся на пятке и рассек надвое прыгающую на меня тварь с тремя пастями, изрыгающую желтую слизь. Удар тяжелого меча другого рыцаря я принял на «окаменевшее» предплечье; стихия земли выдержала с оглушительным лязгом, осыпав меня искрами, и я ответил коротким, мощным ударом ноги в его забрало, отшвырнув на пару метров назад, в его же свору.

Один из Архидемонов, похожий на помесь скорпиона и человека, с гигантским жалом вместо хвоста, выстрелил в меня этим жалом, размером с катапультный снаряд. Я поймал его на лету, и, используя его же инерцию, раскрутился и швырнул его обратно, в группу рыцарей.

Я больше не сдерживался. Я отпустил и Солнце, и холодную, всепоглощающую пустоту Спящего. Я был их гибридом, их порождением, их господином. Волны солнечного пламени выжигали целые шеренги демонов, обращая их в пепел. Ледяные шипы, черные как самая глубокая ночь, пронзали броню Архидемонов, заставляя их замирать в агонии. Я призвал молнии, которые били из моих ладоней, сшивая в единую, смертоносную сеть десятки тварей. Я разрывал пространство, создавал небольшие разломы, куда проваливались когорты врагов.

Это была бойня. Я прорубал себе путь к главной башне, к тому самому зеву, из которого бил столп мрака. Каждый шаг давался ценой крови. Чужой и своей. Коготь Архидемона распорол мне бок, оставив глубокую, жгучую рану. Плевок кислоты какого-то слизня прожег каменную броню на плече, и я почувствовал, как плоть под ней горит. Но я почти не чувствовал боли. Ее заглушала ярость. Решимость. И то странное, щемящее, новое чувство надежды, которое грела во мне мысль о Валерии и моей дочери. Я должен был выжить. Ради них.

Я ворвался в главный зал, даже не замедлив шаг. Массивные двери я вышиб ударом солнечного копья, сформированного на лету. Они взорвались внутрь, осыпав помещение обломками и пылью.

Зал был огромным, пустым и погруженным в полумрак. Если не считать того, что по его периметру стояли двадцать молчаливых неподвижных фигур.

Архидемоны.

Не те ублюдки, что были внизу. Эти были другими. Старше. Мудрее. Сильнее. Их ауры, сплетаясь, создавали в зале гнетущую, почти осязаемую атмосферу смертельной угрозы. Могучая сила, собранная в одном месте, замершая в ожидании приказа.

В центре, на троне, высеченном из гигантского кристалла, сидел Повелитель. Тот, кто силой своей воли питал этот чудовищный портал.

Его внешность была выверенной, продуманной инкарнацией кошмара. Громадный, под три с половиной метра ростом. Кожа — кроваво-красная, испещренная шрамами и ритуальными насечками, которые светились изнутри нездоровым багровым светом. Огромные, закрученные в тугую спираль рога, похожие на рога исполинского барана. Они росли из его лба, образуя своеобразную корону. Глаза горели холодным, бездушным, лунным блеском, с вертикальными, как у змеи, зрачками. Нижняя часть тела была звериной, с мощными, раздвоенными копытами. По полу бил массивный чешуйчатый хвост с шипастым наконечником. На его голове красовался венец из живой пульсирующей плоти, усеянный десятками маленьких, желтых глаз, которые с ненавистью и любопытством смотрели на меня. Воплощение ужаса. И по его ауре… он был сопоставим с малым, но настоящим божеством Хаоса.

Прямо за его троном, в конце зала, зияла сама спираль мрака. Портал гудел низким отчаянным звуком, за которым угадывался шепот, крики и стоны миллионов проклятых душ.

Повелитель медленно, с невероятным достоинством, повернул ко мне свою ужасную голову. Его пасть, усеянная иглоподобными зубами, искривилась в подобии улыбки, полной презрения.

— Соломон… — его голос был похож на скрип ржавых ворот ада. — Оказывается, ты спрятался здесь… На этой жалкой, заброшенной Земле… Как падальщик, пригретый ничтожными червяками…

Он поднялся с трона. Его тень накрыла меня, поползла по стенам.

— Что ж… — он протянул лапу с длинными, острыми, как бритвы, когтями. — Твое появление сэкономило мне кучу времени… Я уже послал сигнал своим братьям и сестрам по ту сторону… Теперь весь Ад, все его круги, будут знать, где ты находишься, призыватель… Твоя участь предрешена.

Он щелкнул пальцами.

И двадцать Архидемонов по периметру зала синхронно, как по команде, шагнули из своих ниш. Их глаза загорелись единым, багровым огнем. Их ауры слились в единый кулак.

Я мысленно рванул за нить своего контракта, за ту самую связь, что тянулась к огненному владыке.

Аль-Ахмар! Иди-ка сюда!

Воздух в зале загудел, заколебался и вспыхнул адским пламенем. Рядом со мной, с грохотом разрывая реальность, материализовался Аль-Ахмар в своей самой могущественной форме — в видн гигантского крылатого воина в доспехах из раскаленного добела металла. Сотня его самых крепких и безжалостных воинов-призраков возникли между мной и двадцатью Архидемонами, встали живой, мерцающей стеной. Их белые, дымчатые клинки замерли в боевой стойке.

— Наконец-то, — прошипел Аль-Ахмар, его пылающий, как угли, взгляд скользнул по приближающимся тварям, оценивая их. В его голосе сквозил знакомый мне смесь раздражения и боевого азарта. — Настоящая работа. А то уже надоело торчать щитом для этой жестяной банки.

— Держи их, — скомандовал я коротко, экономя дыхание и силы. — Не дай им подойти. Не дай им помешать мне.

— Не учи ученного, — огненный джинн взмахнул своим гигантским клинком, сотканным из молний и чистейшего пламени. — В атаку!

Зал взорвался хаосом, по сравнению с которым бой во дворе показался детской возней. Призраки Аль-Ахмара, безмолвные и дисциплинированные, сошлись с Архидемонами в яростной, беспощадной схватке. Звон призрачной стали о демоническую плоть, взрывы магии, рев ярости, шипение испаряющейся скверны — все смешалось в оглушительной какофонии, которая, казалось, вот-вот обрушит своды. Это была еще более жестокая, более эпичная и более безнадежная битва. Магия выжигала стены, оставляя расплавленные пятна; сталь рассекала плоть, призраки сражались в абсолютной тишине, а демоны — с дикими, раздирающими душу воплями.

Я же, не теряя ни секунды, рванул вперед. С невероятной скоростью я врезался в Повелителя демонов.

Мой солнечный клинок встретился с его когтистой, покрытой чешуей лапой. Всплеск энергии, светлой и темной, столкнувшихся в противоборстве, отбросил нас обоих, как щепки. Его трон из черного кристалла не выдержал удара волны и разлетелся вдребезги с оглушительным хрустальным звоном.

Этот гад был чудовищно силен. Каждый его удар был сокрушительным, каждое движение — выверенным и смертоносным. Его когти, длинные и острые, как бритвы, оставляли глубокие борозды в каменном полу, рассекая камень, как масло. Его хвост, словно шипастая, разумная плеть, метался вокруг меня, пытаясь поймать, оплести, сломать хребет, ударить сбоку. Он использовал тьму как оружие — сгустки абсолютного мрака, гасившие свет моего клинка; иллюзии, в которых я тонул; психические атаки, пытавшиеся разорвать мое только что вернувшееся сознание.

Я тоже использовал весь свой арсенал… Всю свою тысячелетнюю опытность. Скорость. Маневренность. Хитрость. Магию. Я парировал его удары солнечным клинком, отскакивал, уворачивался, использовал моменты его размаха для контратак. Я метал в него сгустки солнечного пламени, выжигающие душу — он рассеивал их взмахом руки, окутываясь плащом из живой тьмы. Я пытался пронзить его ледяными копьями Скверны, черными и безмолвными — его красная кожа была словно огненная броня: лед таял, не причиняя ему никакого вреда.

Один удар его кулаком, собранным в комок чистой силы, пришелся мне по ребрам. Я услышал отвратительный хруст, откашлялся кровью и отлетел к стене, оставив в ней вмятину. Он не давал мне опомниться, наступал, испуская из пасти луч концентрированной, древней скверны, того самого первозданного хаоса, что был старше всех богов. Я едва успел возвести силовой щит, вложив в него все, что осталось от магии Солнца. Луч ударил в него, заставив трещать, искрить, плавиться. Я чувствовал, как мои резервы иссякают, как пустеет внутренний источник.

— Ты слаб, Соломон! — рычал он, приближаясь ко мне. Его лунные глаза пылали торжеством. — Слаб от своих вновь обретенных, жалких, человеческих чувств! Ты вернул себе душу? Прекрасно! Теперь я вырву ее из твоей груди и съем на твоих же глазах! Я буду пить твои слезы! Наслаждаться твоим страхом за ту самку и ее еще не рожденного щенка! Я всё вижу!

Он сделал рывок. Слишком быстрый, слишком мощный для его исполинских размеров. Его коготь, длинный и острый, как бритва, метнулся прямо к моему лицу. Удар был рассчитан на обезглавливание.

Я уклонился. Инстинкт, вышколенный тысячами боев, сработал. Но не до конца. Я не учел его хвост.

Справа резанула острая, обжигающая боль. Мир на мгновение погрузился во тьму, потом вспыхнул алым невыносимым светом. Что-то горячее и липкое залило половину моего лица.

Я отпрыгнул назад, пошатываясь, натыкаясь на обломки. Рука сама потянулась к лицу. На месте правого глаза была кровавая, пульсирующая боль и мокрое месиво. Я нащупал там обломок его шипа, вонзившийся мне в глазницу, с хрустом вырвал его и швырнул на пол. Боль была всепоглощающей, огненной, безумной. Но вместе с ней пришла и странная, холодная, абсолютная ясность. Ясность воина, загнанного в угол, раненного зверя, отца, защищающего свое будущее. Эта боль стала моим топливом.

— Глаз… — хрипло, с усилием прошипел я, выплевывая сгусток крови. — Ты только что задолжал мне глаз… А это очень дорогой… подарок… Я запомню.

Демон противно рассмеялся.

— Это только начало, Соломон! Начало твоего долгого падения!

Он снова пошел в атаку, еще более яростный, уверенный в своей победе. Но что-то изменилось. Боль… она не сломила меня. Она заставила сосредоточиться до предела. Обострила все остальные чувства до сверхъестественного уровня. Я видел его движения одним глазом четче, чем раньше двумя. Я слышал малейший скрип его чешуи. Я чувствовал колебания воздуха перед его ударами, улавливал малейшие изменения в его ауре.

Когда он занес свою огромную лапу для следующего сокрушительного удара, я сделал шаг навстречу. Вложил в свой клинок всю оставшуюся силу Солнца, всю мощь Скверны, всю свою ярость, всю свою боль, всю свою любовь к Валерии и нерожденной дочери, все свое отчаяние и всю свою надежду. В этот клинок я вложил свою вернувшуюся душу.

Мой меч вспыхнул так, что затмил мрак портала, свет битвы призраков и демонов, свет самого Аль-Ахмара. Он стал маленьким, рукотворным солнцем в моей руке. Он прошел сквозь его лапу, отсек ее по локоть с тихим шипением, и не остановившись, не встретив никакого сопротивления, вонзился ему в грудь. Точнехонько в то место, где, как я почувствовал, билось его демоническое сердце.

Повелитель замер. Его лунные глаза, полные торжества, расширились, наполнились невероятным ужасом и тотальным непониманием. Он посмотрел на культю своей руки, из которой хлестала черная субстанция, смешанная с искрами угасающей мощи. Потом его взгляд медленно опустился на рукоять моего меча, торчащую из его груди. Из раны уже лился не фонтан, а река — поток чистой, черной энергии, его сущности, его извращенной жизни.

— Н-не-воз-мож-но… — прохрипел он, и его голос потерял всю свою могущественность, став просто скрипом умирающего механизма. — Я… божество…

— Возможно, — просто сказал я, и моё слово прозвучало громче любого раската грома. И я выдернул клинок.

Я отрицал его право на существование.

Из раны хлынул неистовый поток чистой, черной энергии. Он закричал. Его тело начало неестественно разбухать, светиться изнутри адским багровым светом, трескаться. Кожа лопалась, обнажая бушующую энергию хаоса. Его корона из плоти зашипела и начала рассыпаться, глаза на ней лопались один за другим. Я сполна вернул долг…

Я не стал дожидаться, пока процесс завершится полностью. Я метнулся к порталу. Его спираль начала терять форму и биться в конвульсиях. Без своего повелителя он ничего не стоил.

Я встал перед ним и раскинул руки в стороны. Я открыл себя навстречу двум потокам: умирающей энергии Повелителя и нестабильной, вышедшей из-под контроля мощи портала. Это был безумный, самоубийственный риск. Моя плоть горела, разум помутнел от боли и лавины чужой, враждебной мощи. Во мне боролись свет и тьма, порядок и хаос, моя воля и инстинкты поглощаемых сущностей. Я видел лица демонов, слышал их проклятия, чувствовал их голод. Я видел воспоминания Повелителя — рождение в хаосе, войны с другими божествами, бесконечную жажду власти.

Но я держался. Я держался за образ Валерии. За свет моей дочери. За холодную сталь долга. Я был якорем в этом шторме. Я был алхимическим тиглем, переплавляющим ад в собственную силу.

Портал сжался и затрепетал, его гудящий звук стал выше, тоньше, болезненнее. И в какой-то момент он медленно схлопнулся.

Грохот схватки между призраками и Архидемонами мгновенно стих. Все они замерли, глядя на меня, на место, где секунду назад был портал. Архидемоны, лишившиеся источника силы и воли повелителя, начали медленно рассыпаться в прах, словно пепельные статуи. Призраки Аль-Ахмара стояли молча, их белые клинки медленно опускались.

А потом цитадель начала рушиться. По-настоящему. Стены затрещали, своды стали обрушиваться целыми глыбами пульсирующей плоти и кости. Без энергии портала и его повелителя, это чудовищное сооружение не могло больше существовать. Пол подо мной затрясся, пошел трещинами.

Аль-Ахмар подошел ко мне.

— Здесь мы закончили. — иронично подметил он. — Что дальше?

— Дуйте обратно к дирижаблю! Люди на нем должны остаться в живых, что бы не случилось…

Он кивнул, и его воинство растворились в воздухе, словно их и не было.

Я стоял на коленях и истекал кровью. Но я был жив. И я был невероятно силен. Сильнее, чем когда-либо прежде. Сила Повелителя и часть энергии портала теперь бушевала во мне усмиренным могуществом. Это была опасная мощь…

Я медленно поднялся, превозмогая боль. Магический купол над моей головой сдерживал удары падающих блоков. Нужно было выбираться. Я посмотрел на то место, где был трон. От Повелителя осталась лишь лужица темной слизи и оплавленный обсидиановый осколок.

Я сделал шаг, потом другой, направляясь к гигантской бреши в стене, которую я сам и создал своим солнечным копьем. Крепость рушилась, погребая под собой остатки демонической армии. Впереди был ясный день. И путь домой. Во всяком случае, я очень наделся на это…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Бремя власти IV