ПРОЛОГ

Тихий шум разговора мгновенно стих, когда дверь в кабинет только-только стала открываться. Четырнадцать мужчин расположились за очень длинным столом, укрытым зелёным сукном. Большая часть из них красовалась в обычных гражданских костюмах. И только двое носили военную форму с петлицами лётчиков. Один из четырнадцати и вовсе был в зелёном френче устаревшего покроя. Все они устроились вдоль одной стороны стола рядом с глухой стеной, почти прижимаясь к ней спинками стульев. По другую сторону в метре от стола протянулась широкая красная ковровая дорожка начинающаяся у порога высоченной и широкой двери. Спустя несколько секунд на неё шагнул Сталин.

— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался он с присутствующими.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — немного вразнобой откликнулись те.

Сталин принялся прохаживаться по дорожке взад-вперёд. Сидевшие за столом внимательно слушали его.

— Я собрал вас здесь не просто так, товарищи. Забегая немного вперёд скажу, что в ближайшие дни будут подписаны документы по созданию нового НИИ реактивной авиации…

За столом прошёлся ветерок шепотков. Здесь все присутствующие до войны занимались этой темой. Но из-за нападения Германии их перекинули на другие направления. Например, Архип Люлька успел построить первый реактивный двигатель РД-1 процентов на восемьдесят. Но после июня сорок первого его срочно перекинули на танковые дизели. Но теперь что-то изменилось. Люлька, когда увидел кто вместе с ним собрался для беседы со Сталиным, внутренне преисполнился надежд. Ведь все эти люди перед войной так или иначе относились к теме реактивной авиации. С парой человек он успел плотно поработать. И только что его надежды оправдались.

Немного выждав, чтобы эмоциональный порыв у слушателей стих, Иосиф Виссарионович продолжил.

— … начальником назначен Болховитинов. Поздравляю, Виктор Фёдорович, — он посмотрел на одного из мужчин.

Тот быстро встал:

— Благодарю, товарищ Сталин. Клянусь, что оправдаю все возложенные на меня надежды.

— Это очень хорошо, похвальные желания, — кивнул ему Сталин. — Через неделю у вас должен быть набран штат сотрудников кроме здесь присутствующих. После чего вам даётся пятьдесят пять дней для создания опытного образца.

— Двигателя, товарищ Сталин? — с осторожностью спросил Болховитинов.

— Самолёта, Виктор Фёдорович.

Тот слегка побледнел. Затем сказал:

— Это будет сложно. Очень многое потеряно из-за войны. Люди, опять же…

Сталин жестом его прервал, а через секунду улыбнулся.

— Что, подумали, что товарищ Сталин с ума сошёл, раз поставил такую сложную задачу, можно даже сказать, что невыполнимую?

— Нет, — свеженазначенный начальник нового НИИ отрицательно мотнул головой, — и мысли такой не было. Я, мы все понимаем, что сложные времена требуют суровых решений. Пусть даже они и кажутся с первого взгляда невозможными.

— Ничего с нуля придумывать не нужно. Уже есть полноценные разработки. Часть иностранные, часть наши. Сейчас Александр Николаевич выдаст каждому из вас папочку с документами, которые вы не имеете права показывать больше никому. Там есть почти всё, чтобы через два месяца показать мне первый образец будущего советской реактивной авиации, — произнёс Иосиф Виссарионович. Он посмотрел на одного из лётчиков с майорскими петлицами, который сидел у края стола и был ближе всех к входной двери. — Яков Николаевич, попросите моего помощника занести документы.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Уже через пару минут все сидевшие за столом шелестели фотографиями, чертежами и листами бумаги с машинописным текстом.

Смотря на это, Сталин невольно подумал о тех неудобствах, которые накладывает на него необходимость держать в секрете сюрприз из будущего. По хорошему, этой встречей должен был заниматься кто-то другой. Например, Берия или соратник аналогичного уровня. Но человека с подобным уровнем доверия и что самое важное столь же надёжного у Сталина не было. Верный ему Власик из-за своей любви покутить с красивыми женщинами и алкоголем был не слишком надёжен. Берия уже пару раз ставил ему на вид проступки, когда раздухарившийся глава охраны вываливал секретные сведения не там и не тому, кому можно. Да, самого непримечательного уровня, по сути то, что многим и так известно, просто в силу приближённости к верхам имевшее гриф секретно. Но кто будет утверждать, что Власику не подольют лишнего и он не расскажет то, что сейчас в стране знают меньше двух десятков человек? И все кроме трёх-четырёх человек безвылазно сидят на секретной базе. К тому же Власик всего лишь охранник. Отличный, способный, находчивый, но охранник.

Привлекать кого-то из старых и верных соратников по партии, с кем Сталин шёл с самого низа на вершину, и кто остался рядом до сих пор, ему тоже не хотелось. Несмотря на всё, что их связывало, они были рядом не столько из-за верности, а сколько из-за власти и разделения общих взглядов. Иосиф Виссарионович не брался предположить, как они себя поведут, когда получат информацию из прошлого.

Почти про всех них есть записи в книгах на устройстве из будущего. Про кого-то побольше. Про других поменьше. Но каждый там отмечался, как партаппаратчик до мозга костей, который за лишнюю каплю власти пойдёт против кого угодно. Как это произошло в будущем, когда Сталин решил провести реорганизацию власти, сняв с себя часть обязанностей — но не возможность править и контролировать — и переложив на членов ЦК, одновременно забрав себе у каждого и них кусочек свободы и власти. За это его и убили. Пусть этого ещё не случилось и уже не случится, но Сталин сделал для себя пометку.

Уже сейчас те люди понемногу отходят от важных дел. А кто-то и уходит. Как это случилось с Хрущёвым. Сталин ни единым словом и жестом ничего не сказал Берии, когда получил от того толстую пачку распечатанных листов бумаги о деяниях члена совета. Вернее, его двойника из будущего, которое уже не случится в полном объёме. Просто промолчал. Наркому же хватило и этого, чтобы начать действовать. Уж очень ему не понравилось, как его в будущем обесчестили, сделав ещё большим чудовищем, чем его соотечественника. Причём позорным чудовищем. Тогда Сталину пришлось защитить только одного человека — Жукова. За его слова «встал на колени, умолял пощадить, а затем обмарался. Гадко жил и гадко помер» нарком был готов наведаться в гости и к Георгию Константиновичу. К тому уже, и без того эти два человека относились друг к другу с холодком. Правда, не показывая того своему окружению. Сколько в записях правды не знал никто из обоих грузин. Но эти строчки встретились не в одной книге. И не только в развлекательном фантастическом чтиве, но и в нескольких документальных исторических трудах.

Что же до наркома НКВД, то привлечь его к данной встрече также не было ни малейшей возможности. Он ещё плотнее был занят, чем сам верховный командующий. Новые знания, тайны, которые сейчас ещё таковыми не являются, открытия и многое другое завалили того с головой. Берия разрывался на части, занимаясь сотнями дел как в стране, так и за её пределами. Одна операция по тайному захвату индийских сокровищ и вывозу их в СССР прибавила седых волос и сожгла миллионы нервных клеток.

— Товарищ Сталин, здесь часть строчек замазаны тушью, — указал Люлька на ряд моментов в документах, отвлекая Иосифа Виссарионовича от тяжёлых размышлений. — Это не, эм-м, как-то не помешает в работе?

— Это маловажные моменты или то, что вам не нужно знать, — спокойно ответил ему Сталин.

На одной из фотографий глазам инженеров и конструкторов предстал самолёт с необычным обликом. Кокпит имел непривычный облик, казался кургузым, обрубленным. Как и фюзеляж в нижней части. Словно и там срезали кусок.

— Немного похож на наш ЯК, если не обращать внимания на отсутствие винта и немного другой фюзеляж, — заметил майор.

— Товарищи, этот самолёт первая тестовая модель, — привлёк к себе внимание Сталин. — И да, он сконструирован на основе истребителя Яковлева. Вам предстоит повторить его, но с рядом изменений. В первую очередь это касается крыльев. На восьмой странице есть всё по ним…

«Идут, заразы», — подумал я про себя, наблюдая за двумя группами гитлеровских вояк, прижимающихся к стенам домов по обе стороны улицы. Пять человек слева и шесть справа. Чуть позади за ними ползли три танка, окружённые двумя взводами пехоты. Две «тройки» и одна пулемётная «двойка». На соседних улицах происходило то же самое: толпы немецких солдат, «ганомаги» и танки. В небе над городом медленно кружили два авиаразведчика. Их бы по-хорошему сбить. Но даже заговоренные боеприпасы не достанут гадов на такой высоте.

За пехотой и танками я наблюдал с помощью амулета из вороньего черепа. Увы, но в отличии от оберегов, которыми мог пользоваться кто угодно, птичьи черепушки работали только в моих руках. Остаётся надеяться, что когда стану ещё сильнее, то Книга Волхвов приоткроет мне новые знания. И те дадут возможность делиться с окружением не только оберегами, но и амулетами. А то и вовсе накладывать заговоры на людей, как на самого себя.

В этой истории Киев был оставлен частями Красной Армии второго ноября. Я предполагал, что Ставка сделает ставку — каламбурчик — на уличные бои. Тем более, в городе велись все приготовления к этому: баррикады, минирование, разрушение части домов для перекрытия направлений наступления танков и так далее. Да и сил с техникой вполне хватало, чтобы устроить очередное стояние немчуры, как это было в течении последних почти трёх месяцев под Киевом.

Все добытые документы и офицеры-«языки» сообщали, что Гитлер просто в ярости и требует во чтобы то ни стало занять столицу советской Украины. Так что, Киев мог превратиться в аналог Сталинграда. Но отчего-то неделю назад поступил приказ уйти на другой берег Днепра и встать намертво в свежесозданных укреплениях. Противотанковые рвы, ряды траншей, блиндажи, ДЗОТы и ДОТы созданы были руками десятков тысяч гражданского населения и немногочисленными трудармиями, как сейчас назывались стройбаты. Часть ДОТов была оснащена орудиями и пулемётами ещё до того, как их заняли отходящие войска.

Льда на реке ещё не было. Да и особых морозов тоже. Только-только закончилась распутица, которая позволила красноармейцам передохнуть, а затем засесть и обжиться на новых позициях. По словам местных жителей, до первого льда в районе Киева ещё не менее двух недель. А чтобы он мог выдержать группу солдат с оружием нужно ждать до середины декабря и даже позже. При этом его толщина не будет превышать двадцати сантиметров. То есть, для техники Днепр оставался непроходимым.

Гитлеровцы пытались помешать созданию новых рубежей и управляемому отступлению с помощью авиации. Но пара «командировок» моей группы — и у оккупантов стало на сотню бомбардировщиков меньше. А это очень внушительные цифры для авиации. Сто танков, пущенных на металлолом, не такой болезненный укол, как аналогичное число сожжённых бомберов. Налёты настолько резко снизились, что это заметили все. А мне с парнями «прилетело» по Красному Знамени. Плюс денежная премия. Вот только куда мне тратить её ума не приложу. Но и отказываться от денег не собираюсь. Заслужил.

Сейчас я, Сашка и вернувшийся в строй Серёга сидели на позициях в полуразрушенных домах недалеко от крупных перекрёстков, которые немцам никак не пройти. Мне и вовсе досталась площадь и широкая улица, состоящая из проезжей части и трамвайных путей. Между ними чернели стволы лип и каштанов. По времени года на деревьях не было ни малейшего листочка. А некоторые стояли с куцыми кронами, иссечённые осколками бомб и снарядов. За нами расположилось по два взвода пехоты с парой «сорокопяток». Наша задача задержать фрицев, пока последние части в полном порядке и без паники не перейдут Днепр. По сути заградотряды были смертниками. Но у нашей троицы шансы на выживание равнялись процентам девяноста благодаря моим способностям.

Я, Сашка и Серёга получили противотанковые ружья из чуть ли первого ленд-лиза. Причём английского. ПТР Бойса, так называлось оружие. Калибр почти четырнадцать миллиметров. Сашка обмолвился, что с этими ружьями ему довелось столкнуться уже не в первый раз. Только раньше он находился по другую сторону мушки. «Бойсами» были вооружены финны во время Зимней кампании благодаря стараниям англичан. Прошло всего несколько лет, и судьба решила посмеяться над островными джентльменами, заставив их вооружать тех, против кого они вооружали «фиников».

Ружьё мне в целом понравилось. Пусть не самозарядное, требовалось дёргать кривую ручку затвора, но на фоне ружей подобного калибра оно было лёгкое и коротким. Имело пять патронов в коробчатом магазине, который торчал над стволом. Из-за этого прицельные приспособления были смещены влево. Для удобства стрельбы у ружья имелись аж две рукоятки удержания. Одна стандартная пистолетная за спусковой скобой. Вторая под пяткой приклада. Изначально мне показалось подобное дичью. Но после первых же тренировочных стрельб я положительно оценил всё удобство подобного расположения. Двумя ручками и упирая приклад в плечо я контролировал оружие от и до. Отдача заметно била в плечо, как немецкое ПТР или отечественное за авторством Рукавишникова. В плане капризности «бойс» был выше их из-за сложности механизма. Да и бронепробитие у него тоже было ниже среднего на дистанциях выше полутора сотнях метров. В общем, ПТР оказалось так себе. Но мне было фиолетово на эти нюансы. Вес и размер имели первостепенную важность. Плюсом ещё была неплохая точность. Для стрельбы по врагу у меня и парней имелись по шесть магазинов с заговоренными патронами. На тренировках я всадил все пять патронов из магазина в грудную мишень с полукилометра, используя стандартный диоптрический прицел ружья. Чем не показатель? Из СВД в будущем и то не получалось демонстрировать подобные результаты.

К слову сказать, Серёга с Сашкой сидели в засаде, скрытые от посторонних глаз моими оберегами. На данный момент я мог создать три штуки с длительностью работы до недели. Нет, не так. Длительность активной работы равнялась пяти-шести часам. А вот храниться до активации они могли неделю. Для них использовал янтарь. Который потом рассыпался в пыль, когда заканчивался срок работы оберега-амулета. У Сашки дополнительно имелся защитный оберег, так как он получил вторую после меня по опасности позицию, где немцы полезут толпой с кучей «брони».

«Всё, пора», — вновь подумал я, когда разведка немцев выползла на площадь. Пехотинцы пару минут осматривались. После чего, сильно пригнувшись и взяв карабины в правую руку для удобства, со всех ног рванули через площадь к ближайшим зданиям. Оттуда они просигналили камрадам, мол, тихо, можете топать за нами.

Я дождался, когда на площадь выкатят все три танка, после чего навёл «мушку» на одну из «троек» и выстрелил в смотровую щель механика. После чего передёрнул ручку затвора, вгоняя в патронник новый патрон, прицелился и засадил пулю в гусеницу. Трак не разорвало, как я рассчитывал. Но или разбило каток, или его заклинило. В итоге вышло всё так, как хотел: немецкий танк развернуло ко мне боком. Я успел засадить третью пулю в моторный отсек до того, как «тройка» закончила разворот и вновь встала мордой в сторону моего дома.

Следующей целью стал трёхместный нож блицкрига. Такое сравнение для Pz.Kpfw.II я прочитал в одном дневнике убитого немецкого танкиста-офицера. Английская четырнадцатимиллиметровая пуля прошила боевую машину с лёгкостью и насквозь! Я смог увидеть, как полетели осколки из борта на противоположной стороне относительно моего попадания. При этом я бил в башню! Учитывая то, как там сидят члены экипажа один из них точно мёртв, а второй тяжело ранен. Или тоже вот-вот уйдёт в Вальхаллу.

Что-то поняла только пехота, до которой донеслись звуки моего ПТР. Но из-за наложенного заговора невнимания гитлеровцы не могли точно определить мою позицию. Пехотинцы разбежались по сторонам. Малая их часть попыталась укрыться за танками. Наверное, это были те, кто сильнее всего растерялся. Прочие тараканами порскнули к разным ямам, воронкам и обратно в укрытие под стены зданий, из-под защиты которых они вышли только что. А вот экипаж последнего танка до поры оставался в неведении. «Тройка» продолжала шустро катить вперёд в сторону разведчиков, скорчившихся под стенами дома рядом с трамвайной линией.

Выстрел!

Первая пуля влетела в гусеницу. И в этот раз трак лопнул. Стальная лента быстро поползла по брусчатке с катков, а сама бронированная машина повернулась ко мне левым боком.

Выстрел!

Вторая пуля влетела в двигатель. В этот раз я попал точно туда, куда хотел. Результат в виде язычков пламени и дыма увидел уже через секунду. Сначала едва видимые. Но за полминуты пожар увеличился на порядок, охватив всю корму танка. К этому моменту первая подбитая «тройка» тоже стала дымить. Но слабо. Ко всему прочему сохранила какой-никакой ход. И сейчас медленно пятилась назад на улицу, с которой недавно выехала. Видимо, командир машины сменил убитого механа.

«Куда собрался, гад?», — мысленно адресовал я посыл фрицу.

Выстрел!

В бронещитке, закрывавшем смотровую щель, появилась вторая дырочка. Всё, немецкий танк встал намертво.

Я потратил ещё два патрона, заставив «двойку» густо задымить. А потом взялся за СВТ, чтобы подчистить ряды немецких пехотинцев.

Выстрел! Выстрел! Выстрел!..

Магазин винтовки опустел, а у гитлеровцев на семерых камрадов стало меньше. Со второго этажа полуразрушенного дома вся площадь и проезжая часть у меня были, как на ладони. При этом фрицы не понимали откуда по ним ведётся стрельба. И для собственного успокоения палили по всем подозрительным окнам и щелям. Этим они только сами себе мешали, заглушая мои и так не самые громкие и рассеянные в пространстве магией выстрелы.

За пять минут я выбил около взвода гитлеровцев. Остались только самые осторожные, которые успели удрать с площади обратно на улицы, с которых на неё вышли. Да пара танкистов уцелела, сумев под шумок и в клубах дыма от горящих танков избежать справедливого наказания. Зато всех остальных обладателей чёрной формы, кто выжил в стальных коробках, я положил на брусчатку. Такие враги поценнее пехтуры будут. Их валить самыми первыми нужно.

Несколько солдат в отчаянной попытке бросились вперёд и залегли за стволами деревьев, посчитав, что так будут в безопасности.

— Ну щас, ага, — вслух хмыкнул я. Такие стремления нужно наказывать в самом начале. Сначала эти трое сядут в сотне метров от меня. Потом к ним приползут ещё пяток. А там и весь взвод устроится за деревьями. В итоге мне придётся воевать только с ними. А потом техника подтянется и начнёт поливать из пушек и пулемётов каждую щель и окно. И тогда придётся уходить с такой удобной позиции, чтобы не нарваться на шальную пулю или снаряд.

В руках у меня вновь оказался «бойс». Прицелившись в ствол липы, за которой прятался немец, я плавно нажал на спусковой крючок. На чёрной поверхности коры появилось светлое пятно попадания. А торчащие ноги врага резко дёрнулись и тут же затихли. Точно также я покончил с остальными солдатами. Липы и каштаны со стволами в обхват не смогли защитить их от заговорённых крупнокалиберных пуль. Больше настолько отмороженных не нашлось.

Недалеко раздались пулемётные выстрелы. Дважды хлопнули выстрелы из пушки, а затем послышался мощный взрыв. Происходило всё в зоне действия Серёги. Там или на фугас какой-то танк наехал, или товарищ угодил заговорённой пулей в боекомплект, который сдетонировал. Правда, боекомплект с «бойсами» нам достался простейший. Только стальные высокопрочные сердечники, никаких зажигательных начинок. Такой пулей подорвать БК — это огромная удача! Так что, я ставлю на фугас.

В течении получаса тишина на киевских улицах сменилась звуками жарких боёв. Заслоны, не жалея себя, останавливали немецкие передовые части, разменивая свои жизни на жизни сотен врагов и десятки единиц бронетехники.

Немцы до наступления полной темноты ещё четырежды врывались на площадь. И каждый раз откатывались обратно. К ночи брусчатка была завалена минимум сотней неподвижных тел в фельграу. Среди них дымили пять танков и два «ганомага».

Я ушёл с позиции только после того, как понял, что немцы прорвали заслон справа и вышли мне с товарищами в спину. К этому моменту запас патронов к ПТР подошёл к концу.

К утру я был на наших позициях. А примерно в десять часов я стал свидетелем, как небо расчертили сотни дымных полос, начавших своё разбег на нашем берегу. Это знаменитые «катюши» обрушили свои снаряды на скопившиеся части гитлеровцев на киевских улицах. До самого вечера над немалой частью города висело чернющее облако гари от пожаров, пожирающих дома и вражескую технику. Оккупанты в очередной раз получили зубодробительный апперкот.

ГЛАВА 1

Я валялся с газетой на скрипучей панцирной кровати с высокими железными спинками, когда дверь в комнату распахнулась и впустила Панкратова с незнакомым мне командиром. На госте была новенькая форма, словно только со склада и из-под утюга. В глаза немедленно бросился щегольский — иначе и не сказать — китель лилового цвета, с так сказать, полноценными знаками различия сотрудника ГБ. А не как у нас, гонявших по расположению и своим тылам с петлицами политруков. Чуть позже узнал, что подобные кителя среди высшего и старшего начсостава ГБ — это высший шик. Как смятые в гармошку кирзачи, расстёгнутая нижняя пуговица камуфляжа и ослабленный ремень до состояния пряжкой по бубенчикам у дембелей моего времени.

«А вот и доблестное начальство пожаловало. Ставлю все свои премии против старых кирзачей, что это приснопамятный Ковалёв и он тут ради меня, — молнией сверкнула в голове догадка при виде двух ромбов на краповых петлицах. А потом мысленно прицокнул. — Ц-ц, и главное, чтобы не за мной на „черном воронке“ прикатил».

Я и остальные парни торопливо вскочили на ноги. Машинально поправил гимнастёрку. Лежал без ремня и босой. Сапоги с накинутыми поверх портянками стояли в ногах кровати. Обуваться долго, поэтому быстренько сунул ноги в войлочные тапочки. И затем вытянулся по стойке «смирно».

— Вольно, товарищи, не нужно тянуться, я тут не за этим, — произнёс старший майор и добавил совсем уж добродушным тоном и с располагающей улыбкой. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищ старший майор, — первым сказал Серёга. А за ним и мы.

— Ну, как вы тут поживаете? Жалобы с предложениями есть? Чего-то не хватает? Или наоборот, может лишнее имеется? Так я заберу, обращайтесь, — тихо хохотнул он.

— Да откуда у нас лишнее-то, товарищ Ковалёв, — за всех ответил Панкратов. — Да и, как говориться, запас карман не тянет. А вот кое-чего не хватает.

Я был прав, когда предположил, что начальник нашего особого отряда ГБ прилетел ради меня. Во-первых, пожелал лично взглянуть. Во-вторых, у него ко мне оказалось важное дело. Примерно через час мы с ним остались одни в избе. Все мои товарищи незаметно после гримас Сашки утекли наружу.

— Андрей Михайлович, наслышан о ваших способностях даже побольше, чем о подвигах, — начал он беседу и тем самым сразу дал мне понять, о чём пойдёт речь. А я-то всё думал, когда же меня потащат к учёным на вивисекцию. Пусть даже лёгкую. Также я отметил обращение на «вы». Это могло быть и хорошо, и плохо. Жаль, что я так и не смог узнать от товарищей особых подробностей про командира спецотряда. Как было бы сейчас понятнее, чего от него ждать, знай я хоть чуть-чуть психотип, его привычки, нюансы общения. Увы, но наша группа была из «боевиков» и редко имела честь личного общения с командиром. Даже Панкратов виделся со старшим майором раз в месяц. Основное его внимание уделялось группам охраны из латышей и следственным пятёркам. Они и находились чаще всего под рукой Ковалёва в отличии от таких головорезов, как мы, придаваемые штабам армий.

— Если прикажете научить кого-то другого или выдать весь расклад научникам, то сразу расстрою. Ничего не выйдет, — спокойно сказал я ему. — Я полностью не в курсе, как это у меня происходит. Просто знаю, что хочу сделать и делаю. Для концентрации читаю про себя старинные славянские заговоры. Если пожелаете, то запишу их. Но ни у кого кроме меня повторить результат не выйдет.

— А вы пробовали? Если да, то с кем? — мигом спросил собеседник.

Да уж, хотел наговорить для важности момента, выдать на-гора кучу словесной шелухи, чтобы не выглядеть эгоистом, который желает сохранить свой секрет только для себя и говорит — нет, не могу ничем помочь. И чуть не был пойман. К счастью, в это время есть масса способов и примеров, чтобы не быть пойманным на лжи.

— С несколькими окруженцами. С деревенскими, которые ушли в партизаны. Всего было человек десять, кто пытался повторять за мной заговоры. Ни у кого не вышло, — на честном глазу выдал я гэбэшнику. — Все они остались за линией фронта. Имена и фамилии некоторых всё ещё помню. Мне самому было очень интересно узнать, что из наших уроков выйдет. Но — увы, — я развел руками.

— Ясно. Если не возражаете, то чуть позже напишите имена этих людей и места, где с ними встречались, — попросил — но в форме приказа, что отчётливо читалось в его тоне — старший майор. — И тексты заговоров.

— Всё сделаю, — кивнул я.

— Сейчас же я к вам по другому поводу, Андрей Михайлович. Мне требуется ваша особая помощь, — сменил он тему.

— Что именно, товарищ старший майор? — незаметно напрягся я. Под особой помощью может подразумеваться что угодно. От комплекта оберегов для какой-нибудь секретной группе разведчиков. До устранения важной шишки, чья смерть будет расследоваться со всем старанием.

— Товарищ Ковалёв, этого будет достаточно во внеслужебной обстановке, Андрей Михайлович.

— Я понял, товарищ Ковалёв, — кивнул я ему и повторил. — Так что от меня требуется? Сделаю всё, что в моих силах, но сначала бы узнать суть темы.

— Какого размера и массы груз вы способны усилить своим заговором? В частности, речь идёт про авиабомбу, — открыл все козыри гэбэшник.

— Хм, — на несколько секунд призадумался я и дал ответ. — Около сотни килограмм заговаривал, может, немного меньше.

— За один раз? — уточнил он.

— Эм-м, нет. Каждую тротиловую шашку отдельно. Максимальная была весом в пять килограмм.

По лицу старшего майора проскочила едва заметная тень неудовольствия. Не будь я приучен ловить вот такие невидимые для обычных обывателей эмоции, то ничего не заметил бы.

— Андрей Михайлович, а как вы сейчас себя чувствуете? Ваши силы восстановились после боёв в заслоне в Киеве?

— Полностью восстановился, товарищ Ковалёв, — заверил я его.

— В таком случае, вы поедете со мной, — гэбэшник встал с табурета, демонстрируя, что наш разговор подошёл к концу. — Жду вас у штаба через пятнадцать минут.

Только в «эмке», которую сопровождал броневик БА-6 и полуторка с отделением бойцов НКВД, вооружённых СВТ и ППД, я узнал о цели маршрута.

— Через час прибудем в расположение шестого бомбардировочного полка, Андрей Михайлович. Вам предстоит показать свои возможности на авиабомбах. Постарайтесь выложиться максимально полно, — сказал мне старший майор, чуть повернув голову в мою сторону.

— Я всё сделаю, товарищ Ковалёв.

Полк состоял из СБ, которые были растащены по капонирам и накрыты масксетями. По периметру в небо таращились зенитки. В основном тридцатисемимиллиметровые установки. Ковалёв взял только меня и привёл к оружейному ровику, накрытому брезентовым пологом, поверх которого дополнительно натянули маскировочную зимнюю сетку. Рядом стояли двое бойцов НКВД с ППД. При нашем приближении, опознав моего сопровождающего, они вытянулись в струнку. Гэбэшник лениво махнул рукой, мол, вольно. Один из автоматчиков быстро взялся за брезентовый полог и отвёл его в сторону, открывая проход в ровик.

Внутри было темно. В меру крутой и короткий земляной утоптанный склон. Ковалёв достал из кармана шинели фонарик и щёлкнул кнопкой. В тусклом жёлтом луче я увидел пузатые бока дюжины авиабомб. От небольшой, размером с гаубичный снаряд 122-миллиметра. До двухметрового «поросёнка» толщиной сантиметров сорок-пятьдесят.

— Андрей Михайлович, желательно сразу начать вот с неё, — он сначала указал на самый крупный авиационный боеприпас, а затем на бомбу габаритами в полтора-два раза меньше. — Либо вот с неё.

Эти две бомбы я узнал с первого же взгляда. От тех, которые будут применяться против нацистов двадцать первого века, они отличались не очень сильно. ФАБ-500 из будущего была более тупоносой. По крайней мере, парочка тех, что мне повезло увидеть за время войны. Эта же имела более плавные обводы без поясков и приливов. ФАБ-250 был ещё более близок внешне к своему собрату из будущего, отличаясь больше оперением, чем корпусом.

— Начну с маленькой. Так буду точно знать свои силы, товарищ Ковалёв, — произнёс я.

— Хорошо, — кивнул тот в ответ.

Заговор лёг на бомбу идеально. Сил ушло много, но опустошённым я себя не ощущал. Думаю, что сказалось моё общее усиление, как мага или волхва. Не знаю, что будет правильнее.

Когда я сообщил гэбэшнику, что бомба заговорена и стала минимум в три раза мощнее. если не во все пять, его взгляд заблестел, как у большой белой акулы, которая только что вкусно перекусила неосторожным пловцом и увидела неподалеку ещё парочку беззаботных дайверов.

— Попробуете ещё? — не столько попросил, сколько приказал он.

— Да.

Я перешёл к «пятисотке» и коснулся её ладонями. Тут дело пошло с огромным трудом. Уже на середине заговора моё тело стала сотрясать мелкая дрожь. Заканчивал я зачарование на морально-волевых. А когда отнял руки от «оформленной» бомбы и попытался встать с корточек, то едва не упал. От этого меня спас Ковалёв. Он ухватил меня за плечо, наклонился, перехватил под руки и посадил на чугунного «поросёночка».

— Как вы, Андрей Михайлович? — участливо спросил он мне, светя фонариком под ноги. Так свет не слепил, но более-менее позволял видеть лица в окружающем мраке.

— Всё в порядке. Устал. На сегодня я — всё, — отрывисто ответил я ему.

— А бомба?

— Готова.

— Отлично! — обрадовался он. — Хм, теперь бы как-то пометить ваши.

— У меня есть идея. Только нужна краска.

— Прохоров! — неожиданно крикнул гэбэшник, заставив меня от неожиданности вздрогнуть. Брезент вновь был отдёрнут. По глазам больно ударил свет пасмурного ноябрьского дня. Потом его почти полностью закрыл автоматчик. — Найди какую-нибудь краску и кисть. Мухой!

— Слушаюсь!

Минут через пять он принёс стеклянную банку с замотанной тряпкой горловиной и не раз использованную круглую кисть. В банке оказалась разведённая водой известка. Для моих планов, впрочем, это не имело никакой роли. К этому моменту я достаточно пришёл в себя, чтобы крепко стоять на ногах.

Обмакнув кисть в густую серовато-белую жижу, я вывел на пузатых боках двух бомб: ПЕруН-1М.

За три дня я сделал четыре «перунки»-пятисотки и семь двухсотпятидесяток. По одной из них лётчики сбросили в нашем тылу в чистом поле на импровизированные мишени: выкопали блиндаж, сотню метров траншей с огневыми точками, поставили несколько неремонтопригодных грузовиков и немецкий лёгкий танк Pz.Kpfw.II с вывороченным моторным отсеком и вынесенным одним бортом. Там в броне зияло неровное отверстие размером со спинку кресла. Полигон устроили рядом с небольшой рощей, в паре десятках метров от опушки.

Взрыв полутонной бомбы оставил в земле воронку глубиной четыре метра и диаметром двадцать. Ещё в радиусе пятидесяти метров от воронки всё было уничтожено, завалено и переломано. Ближайшие к месту падения авиабомбы деревья в роще оказались сбиты взрывом примерно порядка пятнадцати метров в глубину и на пятьдесят вдоль опушки. От грузовиков остались перекрученные остовы. Немецкий танк взрыв перевернул вверх гусеницами. Бомбу сбрасывали с высоты около двух с половиной километров для точности и безопасности пилотов, но в итоге самолёт всё же попал под взрывную волну. К счастью СБ только сильно тряхнуло без серьёзных повреждений и потери управления. По эффекту моя бомба значительно превосходила имеющиеся у воздушного флота ФАБ-1500. Выходит, бомба стала минимум в четыре раза мощнее себя старой. Всё это мне рассказал Ковалёв, словно лучшему приятелю или равнозначному коллеге. Знаем, знаем мы такой ход! Сами его частенько применяли для расположения к себе нужных людей. Тут главное не фальшивить. Но с этим старший майор прекрасно справлялся.

Остальные заговоренные авиабомбы полетели на головы немцев на противоположном берегу Днепра в месте, где разведка обнаружила вражеские приготовления для форсирования реки. Результат был такой, что потом шесть немецких разведгрупп было поймано в нашем тылу, которые искали аэродром с бомбардировщиками, которые привезли к ним столь горячие подарочки. А это о чём-то говорит. Эффект налётов закрепили ещё двумя заговоренными «пятисотками», разнеся ими понтонный мост. СБ бомбили с большой высоты, но не промахнулись. Или мощность самих бомб нивелировали промах в сотню-две метров.

— Андрей Михайлович, — обратился ко мне Ковалёв спустя пару дней после повторного налёта, — я вас откомандирую под Ленинград. Полетите с Панкратовым. Он в курсе…

Полетели мы только до Москвы. Дальше катили в вагоне, в железнодорожном эшелоне. А уже до конечной точки дислокации ехали на машине. Местом оказался очередной бомбардировочный аэродром. Проинструктированный старшим майором Панкратов уже был в курсе всех тех дел, что нас тут ждали. Вернее, меня. В глубоком и отлично обустроенном орудийном рве на самом краю аэродрома лежали десять самых тяжёлых бомб, используемых краснознамённой авиацией против гитлеровцев. В первую минуту я решил, было, что это полуторатонные. Но оказались калибром пожиже — ФАБ-1000.

У меня сил хватало только на две таких в сутки. После каждого заговора я падал пластом почти теряя сознание. Десять часов уходило на то, чтобы вернулись силы. После чего следовал очередной сеанс зачарования.

Когда все десять штук «чугуния» превратились в волшебные экспонаты, которых этот мир ещё не видел, их забрали энкаведешники с аэродромными техниками. А дальше смертоносные стальные тушки оказались под брюхом СБ.

Я полагал, что эти бомбы пойдут крушить немецкие или финские войска, которые всё теснее смыкали удавку вокруг Ленинграда. Несмотря на ноябрь, город всё ещё держался. От окраин города Революции до линии фронта с западной и юго-западной стороны было от пятидесяти до шестидесяти километров. Новгород также держался и сдаваться не собирался.

Мало того, нескольких катастроф вроде уничтоженных огнём продовольственных складов, в этой истории не случилось. Отбивать захваченные оккупантами позиции Красная Армия не собиралась. Вместо этого строились эшелонированные укрепления, насыщаемые орудиями и пулемётами. Тут бы просто устоять на месте. Атаки вермахта и их союзников следовали постоянно. Иногда за сутки доходило до десяти. После каждого отбитого приступа следовали авианалёты и артобстрелы.

Но это я отвлёкся. Полагал, что мои «перунки» нужны именно для сбивания спеси с оккупантов. Но вместо удара по передовой бомбардировщики в сопровождении истребителей углубились в финские земли и ударили по Хельсинки. Всего за ночь союзники Гитлера лишились двух военных заводов, вокзала, нескольких десятков высокопоставленных офицеров вместе со штабом и ряда не менее важных военных объектов. Мои бомбы оставляли на земле колоссальные разрушения. Сравнивать со сбросом десятков мелких бомб или артналётом даже не стоило пытаться. Разница на порядок выше.

Жаль, что Маннергейма не распылило на атомы с прочими генералами и полковниками в столице. После налёта наши лётчики завалили листовками с воздуха позиции финской армии. До каждого рядового дошли новости про Хельсинки. Листовки призывали задуматься над тем, что такие налёты будут проводиться регулярно, и тогда солдатам будет некуда возвращаться. Вместо победы они получат руины домов, холод, голод и смерти родных.

Последствия не заставили себя долго ждать. Вместо того, чтобы разозлиться и ударить по нашим позициям со всех сил, финики… остановились. А местами отошли назад, выравнивая линию обороны и возвращаясь на оставленные за спиной холмы и сопки. Ушли недалеко, но даже нескольких километров хватило, чтобы улучшить положение Ленинграда. Ставка идеально просчитала наших соседей. Те при виде минимальных — для себя — успехов в войне, огромных потерь Германии и собственных, да после оплеухи в виде разгромного налёта на свою столицу потеряли всё желание лезть вперёд. Неизвестно насколько надолго, но сейчас каждый день был на вес золота.

— Саш, а давай закрепим урок и сходим в гости к финнам? — предложил я командиру.

— Вдвоём? — уточнил он. — Или всей группой?

— Вдвоём, — кивнул я. — Нас с тобой вполне хватит. Поднимем в воздух несколько складов, рванем чугунку, пустим несколько эшелонов под откос и вырежем какой-нибудь штаб. Финны — это не немцы. Они без офицеров не особо инициативны.

Тот ненадолго задумался, затем сказал:

— Без приказа я ничего сделать не смогу. Свяжусь с командованием и предложу твою идею.

— И заодно намекни, что я в тылу схожу с ума. Мне нужны действия, а не сливание всех сил в бомбы с последующим коматозным лежанием на койке. Ещё неделя вот такой работы, и я сбегу на передовую.

— Хорошо, — с кислой миной ответил тот.

Я легко догадался о тех инструкциях, которые получил командир от Ковалёва и не предназначенных для моих ушей. Не сложись настолько катастрофическая ситуация на фронтах, я бы ни за что не стал показывать свои способности на бомбах. Сказал бы, что у меня лимит — сто кэгэ в сутки и баста. И тогда командованию было бы выгоднее отправлять меня во вражьи тылы. Но с моими способностями превращать стандартную авиабомбу в уникальный сверхмощный заряд оно предпочло меня держать подальше от пуль с осколками, вражеских солдат и минных полей. Дружба дружбой, а служба службой. Тем более что я был готов поспорить, что Сашка считает, что так будет правильнее и полезнее для всех. В том числе и для меня. Да что там, положа руку на сердце скажу, что поменяйся мы местами, и я думал бы точно также. Увы, но я был там, где был. И ни за какие коврижки не хотел бы, чтобы меня вытащили из окопов и заперли в шарашкиной конторе, клепать ядрёный чугуний.

Добро Панкратову дали. Правда, хотели навязать ему несколько бойцов из разведки. Тот кое-как отбрехался от такого счастья. Мол, и так идём не всем подразделением, так на фига нам ещё люди? Надавил на секретность, что не стоит раскрывать мой секрет ещё большему числу людей. Кто его знает, как всё может пойти в будущем, и перед кем этим разведчикам придётся держать ответ.

В рейд подготовились соответствующе. Здесь в отличие от окрестностей Киева уже вовсю царила настоящая зима, стояли морозцы и лежал снег. Первые «белые мухи» в этом году здесь полетели больше месяца назад, седьмого октября.

Мне и Сашке выдали по ватнику и ватным штанам, белые маскировочные костюмы, ушанки из сукна цвета хаки и рыжеватого натурального меха, рукавицы и валенки. С валенками пришлось повозиться, чтобы подобрать точно по ноге и самые удобные. Для валенок я приготовил шерстяные носки и тонкие летние портянки. Так ноге было не просто тепло — жарко. Носок не сползал, и ступня при этом не казалась загипсованной до нечувствительности. Дополнительно из числа уже завоёванных у финнов Красной Армией трофеев «по блату» нам перепали чехлы на вещмешки и шапки. Брать рукавицы-крабы не стали, так как у нас имелись хорошие тёплые перчатки из мягкой кожи. Их толщина не мешала просовывать палец в спусковую скобу.

В вещмешках кроме боеприпасов и сухпайков с аптечкой у каждого лежало по волчьему черепу и несколькими кусками янтаря. Черепа были уже заговорены мной на отторжение, осталось только их активировать. А вот янтарь был чистым. С ним я ещё не работал. Но придётся ускориться, когда окажемся у финнов в тылу, так как оберегов потребуется много.

Оружие подобрали из расчёта винтовка-автомат. Винтовку СВТ взял себе я. С заговоренными патронами в моих руках она будет опаснее иного ПТР без чар. Панкратов вооружился ППД. К автомату он прихватил шесть коробчатых магазинов моей конструкции, плюс несколько пачек патронов в запас. Кроме этого у каждого из нас было по «нагану» с глушителем и четыре гранаты Ф-1. Все детали оружия мы плотно и тщательно обмотали бинтами. А ещё по моей подсказке изготовили специальные маски для лиц. Они и блеск лица скроют, и не дадут пару от дыхания демаскировать позиции.

От радиостанции решили отказаться. С набравшимся грузом, особенно с волчьими черепами, тащить ещё и здоровенный деревянный ящик с достаточно хрупкой начинкой, а к ним ещё и нелёгкие запасные батареи, будет ну совсем не с руки.

Вечером перед выходом в ночь мы получили все имеющиеся разведданные в штабе. С направлением движения определились ещё днём. Главной целью была станция, на которой постоянно находились эшелоны для разгрузки. Территория тщательно охранялась. Небо контролировали зенитки, в том числе немецкие «ахт-ахт». Ни один из налётов краснозвёздной авиации не увенчался успехом. Диверсанты не могли прорваться сквозь посты или гибли во время таких попыток. Почему станцию не стали бомбить «перунками» — это пусть останется на совести высшего командования и политиков. Для них был важнее политический ход с бомбардировкой Хельсинки мощными зарядами. Точно так же, как бомбили бомбардировщики ДБ в августе этого же года Берлин. Эффективность почти нулевая, зато в плане пропаганды результат на сто и один процент. Жаль, что с потерей Таллина больше нельзя было нашим бомбардировщикам нанести визит в столицу нацистов. Уж я бы очень постарался, готовя особые гостинцы.

Тут, если говорить начистоту, и в мой огород можно кинуть камень. Ведь я мог остаться и за три дня приготовить пять-шесть ФАБ-1000, или хотя бы «пятисотки», превратить в «перунки». А уже их наши бомбардировщики скинули бы на станцию с высоты нескольких километров, находясь в зоне недоступности основного количества финских средств ПВО. Для однотонных бомб это нормальная высота бомбардировки.

Кстати, возвращаясь к теме «перунок». А ведь можно заговорить не тысячники, а какие-нибудь трёхтонки, если они уже имеются в этом времени. Про ФАБ-5000 я точно помню, что их стали планово создавать лишь к концу войны. Что же до бомб меньшего тоннажа, то тут в памяти пустота. То ли были ФАБ-3000, то ли только проектировались и в итоге отложили на дальнюю полку, дав свет пятитонкам, которыми в сорок четвёртом поставили на колени фиников. К слову сказать, в сорок четвёртом СССР тоже как следует отбомбился по Хельсинки. В ход пошли несколько ФАБ-5000, которые только-только увидели свет. Потом этими бомбами рушили самые мощные укрепления немцев, на которые можно было навести авиацию.

«Хм, — вдруг пришла мне в голову мысль, — а если наши построят ядрен-батон раньше пиндосов? И если меня попросят нашего русского „малыша“ заговорить? А если его сбросят на Берлин? Интересно, сколько сейчас там народу живёт? Миллион есть или больше? — меня непроизвольно пробила нервная дрожь от этих „если“, когда представил, что сделает такая атомная бомба. Американский „малыш“ имел мощность что-то около тринадцати килотонн. И он снёс до основания крупный город, хоть тот и был построен из картона и деревянных реек. А если я усилю магией эти килотонны, то уже от каменного города останутся рожки да ножки со всем населением. Миллион трупов! — На хрен, я на такое не подпишусь. Думаю, что и кремлёвские руководители тоже не пожелают войти в историю такими палачами. Тем более они должны прочитать мои книжки, где описывались послевоенные отношения к Союзу. Хотя если жахнуть такую дуру где-нибудь в океане с намёком и на зависть злейшим друзьям, то сплошная польза может выйти, ха-ха-ха».

Нашим главным врагом оказались не финны, а снег. На тонком слое отпечатывался каждый мой и Сашкин шаг. Невидимость не спасёт от обнаружения в подобной ситуации. Какой толк от неё, если враги будут тащиться позади в полусотне метрах по натоптанной нами стёжке?

— Пойдём через всю толпу, — предложил я Сашке. — До переднего края дотопаем как есть. Пусть даже и найдут наши отпечатки там, но затем они смешаются с финскими. И пускай они потом ищут ветра в поле. Может вообще удастся найти попутный транспорт до станции.

Тот секунд пять размышлял и кивнул:

— Добро, Андрей. Так и поступим.

И я, и командир воспользовались моими оберегами для скрыта и повышения возможностей организма. Друг друга мы видели без проблем, как обычно, Сашке без них было никуда. Я же просто решил сэкономить волховскую энергию. Активировали их ещё на нашей стороне и незамеченными прошли мимо красноармейских «секретов» и постов в траншеях на передовой. Без проблем миновали минные поля и проволочные заграждения, благо, что расположение наших мы знали. А к финнам вышли по местности, которая была совсем недавно обстреляна из орудий и миномётов. Если там и стояли мины, но большая их часть благополучно сдетонировала.

— Следы, Саш, — я даже при равных возможностях из-за использования оберегов был чуть-чуть лучше напарника. Быстрее, зорче, выносливее. И потому первым увидел свежие отпечатки ног на снегу, петлявшие среди воронок.

— Вижу. Разведчики, полагаю.

Чужие следы вели в сторону наших позиций. Возьми мы метров на двести правее, когда вышли из своих окопов, могли бы наткнуться на тех, кто оставил вот эти отпечатки. Всего их было трое человек. Один в сапогах и двое в валенках

— Догоним? — предложил я.

— Только время потеряем и нашуметь можем. У нас другое задание. Лучше оставим им сюрприз, — отказался тот от предложения. — Пойдут они здесь, по уже проверенной тропе. в этом уверен.

Сюрпризом стали две заговоренные «эфки». В них заменили запалы на те, у которых были спилены замедлители в капсюле. После чего сообразили растяжки. Снегом присыпали гранаты и максимально возможно вытянули проволочки колец из отверстия в запале. Сделали так, чтобы чека легче выскочила. А то вдруг замёрзнет из-за снега сверху? Хотя соглашусь, что сильно рисковали вызвать преждевременный подрыв гранаты. Именно поэтому финальную работу с кольцом проводил я, а Сашка лежал в двадцати шагах.

Чужие следы привели нас к вражеским передовым окопам точно к пулемётному гнезду. Рядом с выкрашенным в белый цвет «максимом» зябко съёжились два рядовых финика. У одного на плече висела финская «мосинка», а у пулемётчика на боку на шинели болталась клинообразная крупная пистолетная кобура.

На секунду мне захотелось отправить обоих на небеса, но сдержался. Вот если бы мы возвращались с задания, то судьба обоих финнов была незавидной. А так — пусть живут. Может, ещё доведётся нам с ними встретиться на узкой тропинке. И тогда этой парочке точно не повезёт.

С финнами я встречался на СВО и любви с гуманизмом к ним не испытываю. Как и ко всей остальной европейской швали, пришедшей на Украину ради того, чтобы «поохотиться на русских». Хуже всего представители этой нации вели, когда рядом с ними находились наёмники из США или Англии. Творили такое, после которого финнов перестали брать в плен. Страшнее их были только поляки и латиносы. У последних жестокость была частью менталитета. В их родных крах иначе было никак, если хотелось хоть немного приподняться наверх. Хотя бы чуть выше чернорабочего, чья жизнь стоила меньше доллара. Пшеки же просто изливали свою ненависть за надуманные обиды, накопившиеся за последние четыре века. За свою ими же просранную польским гонором империю, которая в шестнадцатом веке едва не сравнялась с немецкой и русской, которые прогремели в истории.

На миг желание свернуть шеи пулемётчикам опять скакнуло вверх. И в этот момент оба вражеских солдата зашевелились и нервно оглянулись по сторонам, перекинувшись парой коротких фраз. Почувствовали мой взгляд и желание убивать? Думаю, да. Это мистическое явление многие на своей шкуре испытали. Я сам не раз на украинской войне ловил на себе посреди жаркого дня холодный ветерок, словно провалился в свежую яму… могилу. И это не раз мне спасло жизнь.

Если бы не задание, то эти двое обзавелись бы проклятьем. Следов заговор на смерть не оставляет, все подумали бы на болезнь. На какую-нибудь заразу или вообще на мороз, который убил солдат. Но он требует очень много энергии. А её я не готов тратить с первых шагов. Недаром использую сейчас обереги, а не чары. Мне ещё чуть позже делать новые побрякушки для Сашки, когда выдохнутся используемые нами.

Оставив парочку врагов радоваться второму рождению, мы с Панкратовым двинулись по ходу сообщения. Потом потопали по тропинке, ведущий в глубь позиций. По ней дошагали до двух землянок. Рядом с ними прохаживался в потрёпанном тулупе часовой. Если сверху он утеплился хорошо, то вот снизу… В кожаных сапогах пусть, скорее всего, и на пару портянок финну было очень холодно. Он постоянно притоптывал и постукивал сапогами друг о друга. Мы эти звуки услышали ещё в траншее.

— Какие-то они здесь непуганные, — заметил я.

— Бои замерли. Наши их сейчас особо не беспокоят, сами переводят дух, — ответил Сашка. — Вот и финны расслабляются.

Через несколько километров мы наткнулись на замаскированную стоянку танков. На белёных стальных боках чернела свастика. Мне так и захотелось сначала плюнуть на неё, а потом взорвать ко всем чертям технику. Между танков неторопливо прохаживались двое солдат. Один был в ушанке и шинели. Второй в кепи с меховой оторочкой и в толстой куртке или бушлате. Оба в сапогах. У каждого на груди висел «суоми».

Кстати, танки оказалась сплошь нашими. БТ, Т-26, Т-28 и один КВ-1. Всего их здесь мы насчитали двадцать штук.

— Трофейные. Финны ещё в Зимнюю войну наши захваченные танки ставили в строй, когда мы все их собственные повыбивали, которые им британцы поставляли, — сообщил мне товарищ. — Правда, танкисты из них те ещё. Из сопли пуля и та лучше. Зато как солдаты неплохи, в смысле, в индивидуальном плане. Но только в лесах и сопках. Прямого столкновения не выдерживали. Без численного превосходства почти никогда не атаковали.

— А кукушки? Снайпера на деревьях? — вспомнил я кое-что про ту войну. Историй про советско-финскую войну в будущем ходило столько, что даже не все историки могли с ходу выцепить из них правду. — Слышал про них, что самыми опасными стрелками были. Народу перебили очень много. Наступление даже вроде бы останавливали.

— Бабкины сказки, — отмахнулся от моих снов Панкратов. — Снайпер на дереве — это смертник. Раз-два выстрелит и всё — увидели голубчика. А дальше уже по нему взвод так засадит, что вниз уже труп падает.

— То есть, их не было?

— Почему же, были. Но мало и стреляли редко, только когда были твёрдо уверены, что им за это ничего не будет. Они же не фанатики менять свою жизнь за жизнь одного-двух наших бойцов. Поэтому поджидали небольшие группы, которые точно не станут их преследовать. Чаще снайперы действовали с земли, вместе с основным подразделением или со специально подготовленной лёжкой-берлогой, которую в упор не увидишь. А так в основном на деревьях сидели наблюдатели. Вот их было почти не заметить. Ну и ещё по радио и в газетах финны очень нахваливали своих снайперов-кукушек. Нагнетали обстановку и поддерживали дух у своих граждан, — а потом резко сменил тему. — Слушай, Андрей, не хочу этим гадам оставлять кавэ. Давай что-то с ним сделаем?

— Мы так до станции все заговоренные гранаты потратим, — хмыкнул я.

— Так ведь на дело же.

В танк полез сам Сашка. Несколько минут возился внутри. Вскоре вернулся ко мне.

— Положил эфку рядом со снарядами. Пошевелят — и взрыв. Если повезёт, то боеукладка рванёт тоже, — сказал он. А затем показал небольшую брезентовую сумку. — А это трофеи. Тут у них гранаты.

— Потом посмотрим, — ответил я. — Уходим. А то вон уже часовой в нашу сторону топает.

То, что мы тут наследили, было малозначительной ерундой. Вокруг танков и без нас финны натоптали так, что сам Дерсу Узала предпочёл бы пустить себе в лоб пулю, чем попытаться расшифровать отпечатки ног. К тому же мы с Панкратовым ходили в валенках, чьи невнятные отметины на снегу не имели столь выраженных отпечатков подошвы сапог.

До рассвета мы вышли к железной дороге. Действие оберегов к этому времени уже закончилось. Во время привала Сашка наблюдал за «чугункой», а я творил. Так как время и ресурсы были ограничены, то соорудил всего две волшебных побрякушки. Обе на отвод внимания.

В отличие от дорог на оккупированных немцами территориях СССР у финнов график движения был куда менее насыщенным. Гитлеровцы гнали в час по эшелону к фронту. И не менее трёх в сутки с передовой в тыл — с ранеными, техникой и прочим. Финны же за три часа только один состав переправили в сторону своих войск на линии соприкосновения, и один за пять часов с передовой. Последний состав состоял из двадцати восьми вагонов и платформ. Он вёз всё в кучу: раненых, повреждённую технику, орудия, даже крупную тару от боеприпасов и мешки с каким-то тряпьём. В один из таких вагонов с тряпками мы забрались с Панкратовым прямо на ходу. Поезд следовал в нужную нам сторону — на станцию, выбранную в качестве цели рейда. Так мы не только ускорили дорогу, но и отдохнули после ночного марш-броска.

В вагоне я внимательно осмотрел свои первые финские трофеи. В брезентовой сумке, взятой Панкратовым из КВ, лежали шесть гранат. Каждая весом была примерно полкилограмма и имела вытянутую веретенообразную форму. С одной её стороны был вставлен тёрочный запал, с другого конца стояла пробка из светло-жёлтого металла, скорее всего, бронзы.

Когда состав добрался до станции, мы без проблем выбрались из вагона и оказались в густом скоплении эшелонов. Паровозов на виду почти не было, раз-два и обчёлся. В основном торчали только вагоны с платформами. Эшелоны загоняли на пути, отцепляли паровоз и дальше вагоны ждали своей участи. Это касалось всех без исключений. Только санитарные освобождали от раненых, которых на грузовиках и редко на телегах отправляли в госпиталь, расположившийся в нескольких километрах от станции в лесу. Но чаще всего санитарные перецепляли к другому составу, следующему вглубь страны.

Станция была, если так можно сказать, именно станцией, а не посёлком. Несколько маневровых паровозов, десятки путей, многокилометровый «отстойник», несколько горок для сцепки, пути для разворотов, огромные цистерны с водой для паровозов. И около дюжины небольших зданий, где раньше жили только служащие станции. Ни одного постороннего человека здесь не было. Только станционные работники, путейцы и солдаты. Очень много солдат. На данный момент из-за войны местные работники отправили все свои семьи подальше от границы. Им в помощь финны выделили солдат из мобилизованных граждан.

— Есть где развернуться, — с удовольствием в голосе произнёс Сашка спустя час. Столько у нас ушло на рекогносцировку. Мы даже себе место для временной стоянки отыскали. Это было вросшее в землю одноэтажное здание из мелкоформатного красного кирпича с четырёхскатной крышей, крытой прямоугольной стальной черепицей. Каждый лист был величиной чуть-чуть меньше бумаги формата А4. Восемь окон здания размерами не блистали. Габаритами примерно с телевизор с тридцать второй диагональю. Зато из двух отлично просматривалась немалая часть станции. Дополнительно каждое защищалось решеткой. Та была под стать возрасту постройки: кованные прутья толщиной с палец имели сильный волнообразный изгиб по всей длине и соединялись — явно в раскалённом состоянии — в вершинах волн полосками металла миллиметров семь-восемь в толщину. Входных дверей было две. Обе обиты листовым ржавым железом и запирались на навесной замок, продетый в дужку и одновременно фиксируя толстую и широкую полосу из металла, вбитую в кирпичный косяк в районе петель. Один из них я открыл с помощью заговора. Снег от двери смели в сторону самодельной метёлкой из веток, наломанных из кустов неподалёку. Я невольно вспомнил школьный стишок из старых учебников про дежурного Ваню и деревцо, который сам же посадил и потом обломал для веника. Авторство, кажется Агнии Барто. Даже несколько строчек про себя произнёс, когда ломал ветки:

— Он одну ломает ветку,

А потом другие две.

Говорит он: 'Чудный веник!

И платить не нужно денег!'

Зачем такая ерунда? Всё просто. Снятый замок и натоптанные следы перед дверью, которая всегда закрыта в мыслях наблюдателя обязательно станут ассоциироваться с нарушителем, взломом. А вот аккуратно расчищенная площадка — это следы хозяина. Как будущее показало, всё мы сделали правильно. В здание не сунулся ни один финн. А прошло их мимо не меньше пяти десятков человек.

Внутри всё здание было забито хламом. Самым натуральным. Половина постройки заняли штабеля проржавевших панцирных кроватей. Отдельно спинки, отдельно лежаки. Также местные рачительные хозяева здесь сложили стопками железную черепицу. Ещё мы нашли очень много ржавых гвоздей, больших скоб и железнодорожных «костылей» в деревянных бочках и бочонках. Почти везде этот металлический скарб слипся в плотные комки ржавчины. Их теперь вряд ли даже на пункте приема металлолома примут. Разве что только бесплатно.

Мы с Панкратовым с трудом отыскали себе свободный уголок подальше от входа, от которого тянуло сквозняком.

Здесь при свете керосинки, которую я стащил у финских железнодорожников, мы занялись планом будущей диверсии. На блокнотных листках чертили схему с расположением эшелонов, паровозов и водокачек. Вагоны с боеприпасами и топливом метили по-особому.

— Хм, — вдруг выдал Сашка, — а мы не поспешили взвалить на себя уничтожение такого объекта?

— То есть?

— Я тут прикинул и вот что вижу. Проще грохнуть местное ПВО и вызвать нашу авиацию. Но для этого нам нужна рация.

— Нужна. А её у нас нет, — хмыкнул я и следом успокаивающе и уверенно произнёс. — Да справимся мы, Саш. Там вагоны со взрывчаткой в отдельном тупике стоит. Возьмём оттуда столько, сколько надо. Сегодня поздним вечером этим займёмся. За ночь я наложу несколько заговоров на заряды, а с утра пойдём их разносить. Вспомни, как у нас прекрасно всё вышло со взрывом станции в Житомире. Тоже ведь заряды сделали из того, что, хех, на месте нашли.

— У немецких сапёров так-то, — хмыкнув, поправил меня командир.

— Но на месте же, а не тащили с собой ящики с тротиловыми шашками, — не стал отступать я.

Взрывчатка оказалась нашей советской. Явные трофеи, которые крохобористые финны захапали во время отступления частей РККА. Использовать в текущей ситуации толовые шашки они не могли: взрывать нечего. Вот и стояли три вагона подальше от основных путей под охраной одного солдатика с винтарём, в тонкой шинельке и свитере под кителем да в кожаных сапогах, которыми часовой стучал, словно чечетку отбивал. Подождав, когда его сменят, я зачаровал неудачника, приказав не обращать на нас с Панкратовым внимания и потом обо всём забыть. Была мысль «посоветовать» финику после смены с поста направить себе в лоб винтовку и посмотреть, как оттуда вылетает пуля, чтобы потом, хе-хе, всем рассказать. Но решил, что самоубийство солдата может поднять ненужный нам шум. Тем более его и так, как и прочих финнов, должен снести огненный вихрь после подрыва эшелонов.

В вагонах нашим глазам предстали деревянные и жестяные укупорки с тротиловыми шашками. От восьми до тридцати двух килограмм каждая. В каждой такой располагались шашки в розовой бумаге с надписями, сообщающими про заряды в четыреста и двести грамм.

Укупорки мы таскали на санках, экспроприированных у железнодорожников. Под заговором отвода внимания мы курсировали от вагонов к нашему зданию и обратно прямо под носом у часовых и патрульных. Привезли килограмм триста. А дальше… дальше мне пришлось, скрипя зубами, заняться усиливающими чарами. Энергии на четыреста грамм требовалось значительно меньше, чем на бомбу в тысячу килограмм. Но бомба была одна, а шашек этих… Эх-х… Каждая моя попытка наложить заговор на укупорку с тротиловыми шашками проваливалась. Скорее всего проблема крылась в том, что все шашки в ящике были отдельным предметом. А вот в бомбах и снарядах заряд отлит в один, если так можно сказать, флакон. Либо мне мешает некий тормоз в подсознании. Перед рассветом я был вымотан так, что уже хотел бросить всё и завалиться спать. Но решил попытаться ещё раз сделать невозможное.

«Я же когда патрон заговариваю, то всё получается идеально. А там и порох в виде крупинок, каждая отдельно, и пуля ещё. Но всё получается», — так я сам себя мысленно подбодрил, взявшись за металлический ящичек с семью четырехсотграммовыми шашками внутри.

Раз за разом я шептал заговор. И постоянно чары срывались, утекая в никуда. И вдруг — получилось! На какой-то из попыток, когда я шептал обращение к славянским богам скорее на автомате, чем с чувством, толком и расстановкой, энергия ушла из меня в укупорку.

— Твою ж маман, получилось, — выдохнул я с облегчением.

— Что? — встрепенулся Сашка.

— Получилось сразу весь ящик заговорить, — рассказал я ему о своей удачи. — Теперь дальше должно получиться проще. Но это уже потом. Сейчас я спать.

Поспать мне удалось от силы пару часов, после чего меня растолкал Панкратов.

— Андрей, вставай уже. Там что-то происходит, — услышал я спросонья напряжённый голос напарника.

— Что? Где? — встрепенулся я.

— На станции. Финны что-то забегали, как муравьи.

— Ау-у-э-э-э! — зевнул я, едва не вывихнув челюсть и одним быстром движением сел.

Вслед за мной зевнул Сашка, заразившись от меня. — Наверное, новый эшелон прибыл с чем-то важным. Или кто-то очень важный приехал. Сейчас сами всё узнаем.

В самом деле, станция напоминала муравейник, в который пацаны сунули палку и слегка той поворошили. Число солдат и офицеров выросло раза в два. Особенно офицеров. Вчера ещё тут в основном крутились лейтенанты и пара капитанов, сегодня же я увидел трёх подполковников, двух полковников и майора. Звания у них не особенно сильно отличались от тех, к которым я привык в своём времени. На петлицах у офицеров вместо звездочек расположились… цветочки, что ли. Один, два, три и так далее. Только старлей отсутствовал. Вместо него три «бутона» носил капитан. От майора до полковника — аналогично, только вместо цветка с лепестками там красовалась какая-то круглая крупная загогулина. Но всё было точно также: одна майор, две подпол, три полкан. Вникать слишком глубоко во все нюансы с цветами нашивок я не собирался. Подвёл к аналогии к привычными мне званиями и всё. Рядовые и сержанты, к слову, тоже знакомо определялись по числу лычек.

Рядом со станцией на площадках перед зданиями и на подъездной дороге образовался целый автопарк. Куча легковушек, несколько броневиков и семь грузовиков, среди которых четыре оказались советскими полуторками с брезентовыми тентами.

Пока мы наблюдали за гостями и осматривали изменившуюся станцию, на путях появился небольшой эшелон. Восемь платформ с грузом и десять вагонов. Дополнительно две платформы с зенитками и один броневагон с пушками и пулемётами. Грузовые платформы, вернее груз на них был накрыт брезентом. По контурам с трудом можно было определить, что там скрываются немаленькие пушки.

Эшелон подогнали на самый удобный крайний к зданиям и площадке путь. Отсюда и раненых снимали из санитарных вагонов, и всяческую тару грузили-разгружали.

— Интересно, что там такое притащили, — вслух произнёс я, внимательно следя за финнами и поездом. — Вдруг один этот состав стоит всего, что находится на станции.

— Станцию всё равно будем взрывать, — сказал Сашка.

— Конечно-конечно, — покивал я. — Но если сюда привезли нечто важное, то пару укупорок с шашками обязательно нужно подарить вот этому эшелону.

Прошло ещё минут пять с момента, когда состав остановился на путях, как мы увидели чёрную легковушку, направлявшуюся к поезду. Стоявшие толпой финские офицеры мгновенно выстроились в шеренгу как по линейке. Машина остановилась в десятке метров от них. С переднего пассажирского места выскочил капитан и шустро открыл заднюю дверь. Оттуда вальяжно вышел пожилой высокий мужчина с выправкой военного, проносившего погоны чуть ли не с юношества. На голове у него была зимняя пилотка с мехом. Тело прикрывала офицерская шинель с меховым воротником. На ногах блестели чёрные сапоги. А вот его погоны я «прочитать» не смог. Но явно дядька не в низких чинах и званиях, если перед ним целый полковник тянется, как курсант перед начальником училища.

Сашка при виде этого финна напрягся как кот перед броском к мыши. Тоже оценил важность неизвестного финика. Или даже опознал его.

Из шеренги финских офицеров вышел тот самый вышеупомянутый полкан, дошагал до гостя, вскинул руку и что-то тому сказал. Выслушав, новоприбывший дал короткий ответ. Спустя минуту он направился к составу, поднявшему такой переполох на станции.

Несколько солдат после громкого окрика офицера, делавшего доклад приехавшему старику, забрались на платформы и принялись шустро развязывать брезент. Вскоре финны — и с ними за компанию и я с Панкратовым — увидели то, что приехало с эшелоном. На четырёх платформах расположилось по одному внушительному орудию, не сильно похожему на привычные мне что по будущему, что по этому времени. Толстый и при этом кажущейся коротким ствол без дульного тормоза покоился на тележке-лафете. И рядом стояла ещё одна похожая тележка, но без ствола. На прочих платформах под брезентом обнаружились знакомые немецкие лёгкие гаубицы калибром сто пять миллиметров. Мне показалось, что незнакомые и чудные пушки я уже где-то видел. И именно вот в таком положении — ствол на лафете, смахивающим на причудливую тележку, а по соседству ещё одна схожая.

«Бли-ин, Сапун-гора! — воспоминание сверкнуло в голове яркой вспышкой. — Точно! Там стоит такая же дура».

Я даже вспомнил название: мортира калибром двадцать один сантиметр. Оружие сильно выделялось на фоне прочих, потому и врезалось в память. Вот только интересно одно: откуда у фиников взялась подобная установка? Они же и по Ленинграду не били из-за отсутствия мощных и дальнобойных артсистем. Из-за чего в будущем либералы (те самые, которые в моём времени воспринимаются исключительно как пятая колонна, предатели своей страны) били себя пяткой в грудь и кричали, что финны жалели ленинградцев, потому с их стороны не было обстрелов города. Их оппоненты из нормальных историков и людей приводили в ответ железобетонные доказательства. Среди них факт, который только что я привёл — отсутствие мощных орудий. Вместе с ним то, что финны плотно держали блокаду со своей стороны, не пуская ни помощь в Ленинград, ни беженцев из него. Да и Дорогу Жизни они обстреливали регулярно, убивая десятками тех, кто стремился облегчить жизнь осаждённых и тех, кого пытались вывезти из города. Сам Маннергейм в каких-то личных письмах или мемуарах указал, что с радостью помог бы своим союзникам в разрушении значимого для большевиков города, но не имел для этого возможностей. Об этом мне поведал сослуживец из Питера. Он же рассказал про короткую жизнь мемориальной доски, посвящённой финскому фельдмаршалу, открытой в Санкт-Петербурге. И быстро закрытой из-за возмущений горожан. А потом и вовсе демонтированную, так как даже завязанную в чёрную плёнку доска регулярно обливалась красной краской.

— Нет, ты представляешь до чего докатились эти, иху их, либералы, а? — в памяти прозвучал голос подвыпившего сослуживца. — В городе, где от голода умер миллион человек увековечить память одного из убийц этих людей? А знаешь, что они говорили, а? Что скульптор слегка ошибся с изображением наград на бюсте! Ага, точно ошибся, фашистские кресты не показал, которыми Маннергейм был усыпан по воле бесноватого фюрера! Хорошо, что её быстро закрыли и забыли…

Зато сейчас Маннергейм получил возможность бить по Ленинграду. В этой истории немцы решили помочь союзникам, чтобы те помогли с блокадой, которую всё никак не получается устроить ленинградцам.

«Но хрен он ей воспользуется», — со злостью подумал я.

— Андрей, ты о чём задумался?

— Что? — встряхнулся я и посмотрел на Сашку.

— О чём думаешь? Я тебя три раза звал.

— О том, как хорошо будет, когда этот новый эшелон взлетит на воздух. И взлетит вместе вот с этой толпой.

— Хорошие мысли, — покивал товарищ.

— А это кто? — поинтересовался я у напарника, который продолжал сверлить пристальным взглядом бодрого дедка, неторопливо идущего вдоль состава и перекидывающегося словами со своим окружением.

— Маннергейм. Командующий всей финской армией.

— О как! — крякнул я. Только что в мыслях вспоминал этого финна, и на тебе! И тут же немедленно предложил. — Убьём?

— Хорошо бы, — кивнул Панкратов, но сделал это как-то не очень уверенно.

— Что не так?

— Его бы в плен взять, — вдруг огорошил он меня. И добавил возбуждённо. — Представляешь, мы захватим в плен самого Маннергейма.

— Пристрелить проще. Или голову ему проломить в толпе. Подойти под заговором, толкнуть правильно и всё. Все подумают, что он просто поскользнулся и упал, — сказал и тут же добавил. — Но можно и захватить.

— Значит, пошли?

— Саш, ты лучше тут останься. Побереги обереги, они нам ещё пригодятся, — возразил ему. — Я сам справлюсь.

Первым делом я направился к машине, на которой приехал финский командующий. Рядом с ней ходил водитель, притоптывая на морозце, который только крепчал. Попав в зону воздействия отвода внимания, он поплыл сознанием, превратившись в сомнамбулу, только не ходячую с вытянутыми руками, а замершую на месте. Схватив его за шею, надавил на сонную артерию. Когда финн выключился, я открыл дверь машины и затолкал его на заднее сиденье. После чего открыл капот и произвёл пару манипуляций с внутренностями легковушки. Всё, теперь Маннергейм на этом пепелаце никуда не уедет в ближайшее время.

Потом добежал до импровизированной стоянки и там всадил в шины всем легковушкам по несколько гвоздей, выколупанных из ржавых слитков в бочонках в нашем укрытии. Чуть подумал, и дополнительно попортил скаты у пары грузовиков. А остатки гвоздей, насыпанные в карман ватника, раскидал на дороге. И пусть финны думают что угодно — диверсия, случайность, халатность, кара божья и так далее. Если у них вообще будет время о чём-то думать. Тут скоро разверзнется настоящий АД!

Уже под самый конец своих чёрных работ их результат заметили двое солдат. С финскими матюками они подбежали к подсвистывающему колесу полуторки и уставились на него, не зная, что им делать дальше.

Вроде со всем справился быстро, но всё равно, когда вернулся к составу, то увидел, что Маннергейм со своей свитой уже стоят подле легковушки. Водитель шатался рядом, пучил усердно глаза и что-то коротко отвечал. Левая половина лица у него была покрасневшая, как после оплеухи или тумака. Заслужил за «сон» на посту.

Уехать фельдмаршалу — или он ещё не получил это звание? — в ближайшее время не удалось. Время до возвращения в строй автомобиля он решил провести в ожидании в одном из зданий. Там-то я его и подловил, когда он оказался в комнате один на пару минут. Я схватил его за ладонь и торопливо зашептал:

— На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу. На ясны очи его, на острый слух его, на крепкие кости его, на мышцы его и кровь его. Сила мне одному видна и единому мне верна. И говорю я той силе…

Отдав приказ Маннергейму вести себя как обычно и сообщить окружающим, что хочет побыть один, чтобы чем-нибудь полезным заняться, я рванул обратно к Сашке.

— Маннергейм почти наш. Я сейчас к нему побегу обратно, а ты начинай минировать. Состав с мазутом и водокачки не трогай. Отложенную для них взрывчатку установи на новые пушки, — сказал я ему.

— А где встречаемся? — деловито уточнил он.

— В местной главной конторе железнодорожников, которую финны сделали своим штабом. Маннергейм там сейчас сидит.

Заговор за время моего отсутствия не успел спасть с будущего фельдмаршала, поэтому следующий час я сидел за спиной финского командующего, держа ладонь на его загривке, чтобы растянуть срок действия чар. Он же листал большой блокнот с исписанными листами в разное время и разного цвета чернилами. Иногда там попадались какие-то схемы с армейскими тактическими знаками. Знай я финский, смог бы разобраться в записях. Но да ладно, когда этот тип окажется на нашей стороне фронта, этим блокнотиком там найдётся кому заняться. Несколько раз в комнату к нему заглядывали офицеры и что-то спрашивали. И каждый раз мой пленник сердито отсылал их прочь, следуя ранее заложенным установкам.

А потом раздался первый взрыв!

Жалобно зазвенели оконные стёкла, влетев внутрь, не выдержав удара взрывной волны. Буквально через пятнадцать секунд дверь распахнулась и внутрь одновременно попытались заскочить сразу трое финских офицеров. Из-за чего чуть не застряли.

— А вот теперь пошли отсюда, — шепнул я зачарованному. — Скажи, чтобы шагали впереди тебя. Сам держись за ними.

Второй и ещё более мощный взрыв застал нас всех на скрипучей деревянной лестнице, уже почти на последних ступеньках перед первым этажом. Кирпичный дом затрясся как больной в припадке. С потолка посыпалась штукатурка с побелкой, где-то над головой что-то затрещало и протяжно заскрипело как выдираемый из доски толстый и длинный гвоздь.

Лестница заходила ходуном. Никто не смог удержаться на ногах, все попадали. Самое ужасное заключалось в том, что от всего случившегося с меня слетел заговор отвода внимания. Или закончился его срок работы, а я просто в нервной беготне не уследил за этим.

Я самым первым вскочил на ноги, опередив всю финско-офицерскую братию. И поймал на себе взгляд рядового, стоявшего на посту у входной двери. В отличие от всех нас на лестнице он не упал, а устоял, прислонившись к стене во время мощного сотрясения дома после взрыва.

Он смотрел только на меня, пуча серые глаза. Наверное, пытался найти для себя аргументированное объяснение, как в толпе высших офицеров вдруг появился неизвестный в маскхалате и с русской винтовкой за спиной, потому как СВТ у финнов не было. За то время, что мы находились с Панкратовым во вражеском тылу, мне на глаза попадались лишь финские «мосинки», суоми и совсем крошечное количество английских и немецких винтовок. Ну, и пулемёты. «Максимы» и опять же английские модели, сохранившиеся, полагаю, со времён Зимней Кампании.

В тот момент, когда я собрался выхватить из-под маскировочной одежды наган и пристрелить излишне внимательного финна, на улице прозвучала череда мощнейших взрывов. На голову полетели остатки белёной штукатурки, где-то что-то тяжёлое упало, остатки стекол покинули оконные рамы, а где-то из оконных проёмов даже вылетели решётки, судя по металлическому грохоту. На стене слева от меня с треском лопнули кирпичи, и появилась трещина в несколько сантиметров шириной, сквозь которую я увидел кусочек заснеженной улицы. Я машинально съёжился и прикрыл голову левой рукой, а правой полез под маскировочную накидку за револьвером. Солдат, как и я, на несколько секунд забыл обо всём, а потом… его снесло дверью, возле которой он стоял. В первый миг я решил было, что это прилетел снаряд из подорванного эшелона. Но потом рассмотрел колесную пару от вагона. Чудовищная мощь взрыва разорвала вагон или паровоз в клочья и разбросала на многие сотни метров вокруг многотонные стальные детали.

«Чёрт, Сашка!», — мысленно охнул я, представив всё то, что сейчас творится снаружи. Разлетающимся осколкам и деталям эшелонам плевать на невидимость, а защитного оберега у напарника не было. Создавая волшебные побрякушки, я решил сэкономить и сделать упор на скрытности, которая, как полагал, будет эффективнее и полезнее. Кто же знал, что перед началом нашей диверсии сюда припрётся Маннергейм с инспекцией!

Но тут над головой затрещал потолок, на который обвалилась крыша и перекрытия второго этажа. Решив на время отодвинуть беспокойство о Панкратове в дальний угол, я подхватил с пола Маннергейма и рванул с ним на улицу сквозь зияющую дыру, образовавшуюся на месте входной двери.

Фельдмаршал что-то пытался сказать мне на своём родном языке и вяло трепыхался. Кажется, подчиняющий заговор слетел с него одновременно с заговором невидимости, но до конца пожилой мужчина ещё в себя не пришёл и потому особых проблем не доставлял. Перед тем как покинуть полуразваленное здание, я вытащил из подсумка заговорённую финскую гранату, скрутил колпачок и дёрнул за пуговицу на короткой матерчатой ленте, активируя запал. После чего снаряд полетел внутрь в сторону лестницы, где возились оглушённые взрывами финские офицеры. Они всё ещё не пришли в себя до конца и не заметили, что их ряды поредели. Взрыв растворился в серии мощных подрывов на станции. И сразу после этого тишина и покой надолго покинули станцию. С этой секунды взрывалось всё и везде. Стальные пары, двутавры, швеллера, трубы и бог знает что ещё в виде бесформенных и перекрученных конструкций летало по воздуху, словно пакеты из «пятёрочки» с ближайшей мусорки во время урагана.

Я с пленником укрывался за зданиями, постепенно удаляясь от станции. Сразу после того как оказался на улице я активировал очередной заговор отвода внимания. Финн, находясь в поле действия чар, был похож на зомби и шёл туда, куда я его тянул, не пытаясь сопротивляться и возмущаться.

Ждать Панкратова у здания, где коротал время Маннергейм, ожидания завершения ремонта, я не стал. И опасно, и народу в том месте появилось слишком много и слишком быстро. У нас имелись ещё две точки встречи в окружающем лесу на подобный случай, если вдруг по каким-то обстоятельствам разделимся. Вот на одну из них, на самую ближайшую, я сейчас и торопился.

В какой-то момент местность вдруг резко изменилась. Лес раздался в стороны, открыв моим глазам огромную и идеально круглую поляну, которую накрывал купол кроны дуба. И какой это был дуб! Настоящий патриарх. Увидь его Лев Толстой, испытал бы оргазм, не иначе! Только одному этому дереву уделил бы не меньше полноценного тома. Однозначно!

— Это ещё что за шутки? — пробормотал я себе под нос и машинально перехватил оружие, готовясь открыть огонь в любой миг, если почувствую угрозу.

Мой спутник стоял столбом, никак не реагируя на окружающий мир. Последний, к слову сказать, словно замер. Ни единой веточки не колебалось от ветра. Не мелькали птахи в голых кронах. Не падали серебристые крупинки инея или щепотки снега с сучьев.

Недалеко от дуба горел широкий костёр. Костровище окружали крупные камни со сглаженными водой боками. Бездымное пламя горело ровно, красиво, будто нарисованное опытнейшим мастером по компьютерным эффектам для фильма с бюджетом с Эверест.

Я хотел шагнуть назад и не смог. Казалось, что тело мгновенно застывало, стоило из мозга в мышцы уйти команде на отступление. Оставалось идти вперёд. А вот тут никаких проблем не возникло.

Стоило пройти пяток метров, как разум подкинул новую загадку в виде отсутствия малейших следов на поляне. А ведь кто-то должен следить за костром. Дрова — это вам не газовая конфорка, подключённая к магистрали. Два-три часа жара, а затем всё — нужно кидать новую охапку топлива.

— Ну, и где все? Что за шутки? — повторил я, повысив голос, постаравшись, чтобы фраза прозвучала грозно.

В ответ тишина. Только в костре стрельнули головешки, и вылетели несколько искр. Я дошагал до него и остановился в метре от ограждающих пламя булыжников. Здесь я ощущал исходящее от него очень приятное тепло, в котором хотелось раствориться. Одновременно ощущал прилив энергии, толкающий на действия, и негу, которой хотелось поддаться, опуститься сначала на колени перед костром, а затем лечь, сомкнуть глаза и отдаться вечности. Вот только последний путь был не мой. Интуитивно я тянулся к той части тепла, что толкала на поступки, шептала «дерзай, ты можешь всё, поверни мир вспять!». Наверное, нечто подобное почувствовал Илья Муромец после второго ковшика воды, выпитого из рук калик перехожих. Нега пропала. Осталось только желание действия и… азарт, что ли. Причём наплевательского типа. В виде: «я сейчас такого натворю и плевать на всё и всех!». Едва я только это осознал, как почувствовал ледяные мурашки под одеждой. В памяти вспылили все истории, былины, фантастические и фэнтезийные романы, где герой превращался в чистое зло, получая огромную мощь, эгоизм и отсутствие границ у морали. После чего сделал шаг назад, ещё один и ещё, пока не отошёл от костра на расстояние, с которого тепло костра не ощущалось.

— Достойный выбор! — раздался за спиной чужой мужской голос.

Резво обернувшись, я направил ствол оружия на откуда-то взявшегося высокого старика с царственной выправкой. С ног до головы он был закутан в медвежью шкуру. Её передние лапы свисали с плеч старика и опускались ниже пояса, поблёскивая желтовато-чёрными когтями, как будто покрытые глянцевым лаком. На ногах у неизвестного красовались унты или похожая на них обувь из чёрного с проседью густого и длинного меха. Голова была непокрытая, а длинные седые волосы опускались почти до плеч. Его лицо заросло густой бородой, белой как свежевыпавший снег. В правой руке старик сжимал посох из узловатой толстой жерди, покрытой по всей длине крошечными нашлёпками от срезанных сучков. Вверху посох расходился, превращаясь в рогатку. Там промеж коротких отростков устроился череп рыси. Белый-белый, какой-то нереальный и со сверкающими посильнее жемчуга клыками.

— Он выбрал свой путь! — сказал второй старик, вышедший из-за спины первого. Этот был укрыт огромной волчьей шкурой, а в развилке посоха расположилась голова филина.

— Достоин идти по нему и далее! — вынес свой вердикт третий седовласый бородач, выше ростом и крепче сложением первых двух. На плечи он накинул чёрную шкуру с короткой шерстью. Откуда-то пришло знание, что это шкура тура. У него посох венчал череп волка.

— Достоин! — кратко высказался четвёртый старик. Он выглядел самым старым из четвёрки волхвов, соизволивших явиться передо мной. Он единственный из компании не носил мехов и шкур и появился передо мной в обычной одежде. Вместо сапог или чуней — лапти. Холщовые просторные штаны, просторная рубаха навыпуск, подпоясанная тонкой веревкой, и бурый плащ длиной до середины икр. Посох был гладкий и белый, будто вышедший из-под резца станка. Между концов «рогатки» сидел небольшой сокол. И я не мог с уверенностью сказать живой он или это искусно выделанное чучело. — Запомни наши имена, ратник. Волх!

— Боян! — вслед за ним представился обладатель посоха с головой филина.

— Всеслав! — назвался тот, кто носил шкуру тура.

— Богомил, — произнёс последним тот, кто явился мне первым.

В этот самый момент за спиной в очередной раз громко стрельнуло в костре. Невольно я повернул голову в его сторону. А когда вновь развернулся к гостям через секунду, тех уже и след простыл. А вместе с ними и поляна с дубом и костром пропала.

Резко пришло осознание, что я стою вновь в финском лесу.

Когда добрался до места, назначенного для встречи, напарника там не наблюдалось. Бросив взгляд на часы, засекая время, я принялся ждать. Спустя полтора часа увидел среди деревьев движение. Напрягая глаза, сумев рассмотреть в полукилометре от укрытия чёрно-белое пятно, размерами совпадающее с габаритами человеческого тела в толстой зимней одежде. Некто шёл по прямой в мою сторону. При этом совсем не скрываясь и будто бы не торопясь.

Пару секунд я размышлял, а потом быстро привязал Маннергейма к дереву и трусцой побежал в сторону неизвестного. Уже через несколько минут в нём я узнал Панкратова. Но в каком же ужасном виде он предстал передо мной! Маскировочный костюм зиял прорехами, оставленными от огня. Левая рука свисала плетью, и с ладони капала яркая красная кровь, оставляя чёткий след на снегу. Правая половина лица бугрилась волдырями ожогов. Глаз заплыл и был совсем не виден. Может, его там вообще уже не было. Из бедра на ладонь выше колена торчала не то обгорелая чёрная щепка, не то крупный стальной осколок. Из-за этого товарищ едва шагал.

— Сашка, как ты? — я подскочил к товарищу и подставил ему плечо. Спросил для того, чтобы определить степень его состояния. Может, он уже ничего не соображает и передвигает ноги на автомате.

— Паршиво, — простонал он. — Не уберегся… попал под один из взрывов.

— Ложись, не стой. Сейчас я тебя подлатаю, — ответил я товарищу и бережно уложил его на снег. У того силы полностью закончились, как только осознал, что появилась поддержка и он больше не один. Командир упал бы как подрубленный, не придержи его я. Когда выдернул у него из ноги щепку, он даже не дёрнулся. Сразу после этого я наложил на него лечащий заговор.

Энергия ухнула в Панкратова как ведро воды в пустую бочку. Помнится, когда лечил Серёгу на хуторе у Прохора, так после первого заговора едва стоял на ногах. Правда, тогда во мне и волховской силы было значительно меньше. Сейчас же эффект от магического лечения был сильнее, но и откат тоже. Впрочем, подсознательно я знал, что сейчас истратил маны раза в три больше, чем при лечении Серёги на прохоровском хуторе. Блин, насколько же сильно Панкратову досталось⁈ У него явно и сильнейшая контузия, и внутренние повреждения. Удивительно, что он вообще смог пройти несколько километров с такими ранами и сохранить трезвость рассудка.

К счастью лечащий заговор помог. Буквально на глазах Панкратов пришёл в себя. Часть водяных пузырей высохла, от них осталась только тонкая корочка коросты. Открылся и глаз, за который я боялся больше всего. С виду он был цел, только весь белок оказался тёмно-красного цвета из-за лопнувших сосудов. Второй глаз, к слову, выглядел почти также. Может только кровавое пятно там было чуть-чуть меньше размером. Рана на ноге уменьшилась в размере и частью зарубцевалась, частью покрылась толстой коркой.

— Спасибо, — произнёс Панкратов где-то через несколько минут после лечения. — Как заново родился, — затем он попытался подняться на ноги и застонал. На ноги он смог подняться только с моей помощью, а идти ему пришлось, опираясь на кривой сук с рогулькой, заменившей ему костыль с плечевым упором. — Что с Маннергеймом?

— Все нормально с ним. Отдыхает совсем недалеко отсюда, — дал я ему ответ. — Сам как? Что болит?

— Да везде болит, — криво улыбнулся он. — До этого ничего не чувствовал, а сейчас хоть прям ложись и помирай. Тошнит, кишки крутит, дышать больно, в спине стреляет. И в ноге словно кусок стекла застрял.

— А с глазами как?

— Правый глаз видит плохо, — признался он. — Будто вода в него попала или ещё что-то. Всё размыто и зудит.

— Это ерунда, — как можно увереннее произнёс я. — Главное, что хоть что-то видит. Если глаз на месте и функционирует, то вылечить его не составит труда.

Когда мы добрались до моего укрытия, то обнаружили отсутствие третьего члена нашей группу, в которую тот вошёл не по своей воле.

— Вот же гад, — вырвалось у меня. — Из него же чуть ли не песок сыплется, откуда такая прыть?

Я пожалел своего пленника из-за его возраста, когда прикручивал к дереву. Плюс опасался, что провожусь дольше получаса с разведкой или уводом финнов — я же не знал, кто это там бредет в нашу сторону — от укрытия. И крепко связанный фельдмаршал мог замёрзнуть или лишиться рук на холоде. В итоге из-за такой жалости у врага появился шанс освободиться и удрать.

Оставив Панкратова в укрытии приходить в себя, я бросился по следам фельдмаршала. Уйти далеко он не успел, хоть и очень старался. По следам было видно, что первые сотни метров он сначала бежал, потом пытался бежать. Дальше уже просто шагал, часто хватаясь за стволы деревьев, оставляя на тех смазанные следы от ладоней в перчатках.

Уже спустя пять минут я увидел его шинель среди деревьев и лесных сугробов. Он часто оглядывался по сторонам и бросал взгляды назад. Финн тоже заметил меня, так как я не пользовался невидимостью. Поняв, что уйти не удалось или просто уже окончательно выбившись из силы, ушедшие на первый рывок, он остановился и повернулся в мою сторону. Когда я к нему приблизился, увидел в его правой руке небольшой пистолет.

«Выговор мне с занесением, что плохо обыскал», — подумал я и тут же нашёл оправдание. — «Да только такая кроха у него могла быть спрятана где угодно, даже в трусах».

Первый выстрел он сделал, когда между нами оставалось метров двадцать. Пуля прошелестела где-то в метре от меня. Возраст и торопливый шаг по зимнему лесу негативно сказались на меткости фельдмаршала.

Не став играть в гимнаста-трюкача и пытаться укорачиваться от пуль, я укрылся за деревом, достал из подсумка гранату и изо всех сил швырнул её в финна, метя в лицо. Такого хода враг от меня не ожидал. И хотя я не попал своим снарядом в его голову, но смог угодить в грудь. Удар оказался чувствительным. Финн охнул, отшатнулся назад и запнулся за отвалившийся сук, скрытый в снегу. Нелепо взмахнув руками, он полетел на землю. При этом вновь нажал на спусковой крючок.

«Надеюсь, на фоне канонады на станции эти выстрелы никто не слышал», — подумал я, подбегая к фельдмаршалу. Ногой ударил по запястью вооружённой руки, выбивая пистолет. Видимо, вложил слишком много сил в удар, так как лежащий громко вскрикнул от боли. На секунду стало жалко старика. Но через миг я вспомнил то, что происходило в Ленинграде в моей истории. Вспомнил дневник девочки, которая рассказывала в скупых строчках, как умирала от голода её семья и соседи. А потом в памяти всплыли рассказы мирных жителей с освобождённых территорий, захваченных украинскими нацистами и их наёмниками, среди которых были и финны, которые творили то же самое, чем занимаются их предки сейчас. И вместо жалости в груди вспыхнуло чувство ненависти. Даже появилось желание проломить пяткой череп пленному, лежащему у моих ног. Честно признаюсь, что справился я с этим приступом с трудом. Вся будущая ненависть к русской нации, к русской крови создаётся именно сейчас вот такими людьми как этот немолодой фельдмаршал. И на протяжении десятилетий, в течение нескольких поколений будет воспитываться в тех, кого СССР победит и мало того — освободит от нацизма и фашизма, ведь это касается не только финнов. Так что чем меньше останется тех, кого позже англосаксы превратят в лидеров и знамёна будущего русофобского движения, тем лучше. Но именно сейчас от Маннергейма всё-таки может быть польза. Пусть не в виде перехода финского главнокомандующего на сторону Советского Союза, но хотя бы секретную и важную информации этот старпёр с царскими кровями выдаст. Обязательно. Не просто же так в моей истории Маннергейма по настоянию СССР исключили из списка военных преступников Второй Мировой. Есть на что надавить у наших на фиников. Точно есть. А с пленным фельдмаршалом таких точек давления станет значительно больше.

— Вставай, пока не добавил, — обратился я к нему.

Тот медленно поднялся, не проронив ни слова.

— А теперь снимай шинель, — приказал я ему, и тут же добавил. — Буду обыскивать, чтобы найти все сюрпризы вроде этого, — и кивнул на отлетевший на два метра от нас пистолет.

— У меня больше ничего нет, — на русском ответил он мне. — Даю слово офицера. Хотя, откуда таким как вы знать о чести.

Я вновь испытал приступ злости. Шагнув к нему, я сграбастал в кулак меховой воротник фельдмаршальской шинели и дёрнул тушку в ней на себя:

— Я знаю о чести побольше всяких мразей, которые готовы обречь на смерть от голода в блокаде детей со стариками и женщинами, которые в любой войне считаются неприкосновенными, — прошипел я ему в лицо. — И не говори, что ты не догадывался о таком исходе, когда выполнял приказы своих господ, холуй немецкий.

В моём мире Гитлер осенью издал приказ о том, чтобы Ленинград был окружён, заморен голодом и уничтожен обстрелами с бомбардировками. Этот же приказ получили и финны. Как с этим обстоит здесь я не знаю, но полагаю, что реальность не сильно отличается от моей.

Тот побледнел, на скулах заиграли желваки. Попытался вырваться и чуть не упал, когда я неожиданно отпустил его.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — поздоровался Берия от порога, прикрыв дверь.

— Здравствуй, Лаврентий, — кивнул ему Сталин. Он стоял возле окна, закрытого плотной шторой и наблюдал за сумерками на улице через окно сквозь небольшую щель между тканью и стеной. — Присаживайся.

Через минуту он занял своё место. За это время нарком вытащил из своей папки несколько листов, покрытых машинописным текстом, и полдюжины фотографий.

— Что тут у нас? — негромко произнёс Иосиф Виссарионович и придвинул к себе первый бумажный лист.

— Это результаты первых экспериментов по ядерной программе с подсказками Дианова, — чётко ответил Берия. — Всё указывает на то, что он не ошибся и не пытался ввести в заблуждение. Результаты все самые положительные.

— Расчёты уже можно строить, когда у Советского Союза появится первая собственная атомная бомба?

— Середина или конец сорок третьего года, по всем прогнозам, — уверенно произнёс Лаврентий Павлович.

— Очень хорошо, — кивнул хозяин кабинета. — А что с этой темой у наших друзей? И врагов?

— Все специалисты, которые отметились в ядерной программе Англии и США, взяты нами под контроль. К немцам подобраться не удалось. Следим за их учёными очень издалека, если так можно сказать.

— Даже так очень хорошо, — повторил Сталин. — Рассматривали ликвидацию этих специалистов?

— Да, Коба, рассматриваем, — перешёл на другой тон общения Берия. — Но на данный момент, это не целесообразно. Если уничтожить ведущих атомщиков на текущем уровне развития проекта, то в программу легко включится кто-то другой из их коллег. Ждём, когда всё будет находиться в нескольких руках. Тогда ликвидация или похищение этих лиц нанесет урон на порядок больше, что в свою очередь откатит развитие программы на несколько месяцев назад по самым скромным подсчётам, — он сделал короткую паузу, перевёл дух, дал несколько секунд слушателю для осмысления сказанного и продолжил. — Часть английских и американских физиков сейчас сотрудничают с нами вполне охотно. Считают, что так они вносят свой вклад в победу над фашизмом. Мы этим максимально пользуемся, пока их правительствами не введены запрещающие указы.

— Хорошо, Лаврентий. Но смотри! Не упусти момент, — Сталин внимательно посмотрел в глаза своему собеседнику. — Советскому Союзу не нужны такие друзья, как английские и американские капиталисты с ядерной дубинкой в руках.

— Не упущу, Коба, — уверенно заявил тот. — Мы благодаря знаниям из будущего минимум на шаг опережаем всех в мире. Уже завербованы несколько десятков человек из силовых подразделений и гражданских служб, которые будут плотно связаны с манхэттенским проектом. В Чикагском, Калифорнийском и Колумбийском университетах тоже уже есть наши агенты. Особенно сильно нам симпатизируют представители простого трудового народа — машинистки, уборщики, ремонтники, водители, их близкие и мелкие чиновники. И все они имеют доступ к секретам, которые нам очень нужны.

— Месторождения залежей урана подтвердились? — задал новый вопрос Сталин, перейдя к новой теме.

— Да, — резко кивнул нарком.

Небольшое количество урана СССР сумел купить у Англии, которая всё ещё не придавала важного значения данному направлению науки и охотно делилась некоторыми знаниями и материалом. Украинские месторождения, про которые стало известно из книг с устройства из будущего, стране сейчас были недоступны. Остались только залежи урановой руды в Таджикистане и в Читинской области.

Сталин просмотрел два листа, на которых в сжатом виде находилась информация по советским достижениям в изучении атома. Затем взялся читать следующие документы.

— Очень интересно, — хмыкнул он и оторвал взгляд от бумаги, взглянув на наркома. — Американцы согласились на передачу нам английских истребителей? Неожиданно.

— Удалось наладить отличные отношения с комиссией, отвечающей за ленд-лиз и некоторыми высшими военными США. Помогли секреты из будущего об этих людях. И золото, в том числе индийские древние артефакты из драгоценных металлов, которые коллекционировал один из них. Англия отказалась от крупной партии «лайтнингов», потребовав доработку под себя. Американцам же это оказалось не очень выгодно. И услышав наше предложение мигом согласились на него. К началу декабря в Петропавловск-Камчатский должна прибыть партия из пятидесяти разобранных истребителей с обслуживающим персоналом и тридцатью инструктора́ми. Эта модель очень хорошо подходит для сопровождения бомбардировщиков для дальних рейдов благодаря своей исключительной дальности. В той истории американцы не поставляли данные самолёты по ленд-лизу. В этой удалось выторговать партию, перехватив английскую.

— А в остальном? — уточнил Сталин.

— В остальном тоже всё достаточно хорошо, но топливо придётся закупать у американцев. Наши заводы не смогут выдать авиационный керосин нужного качества. Как и запчасти. Вместе с уже пришедшими английскими «томагавками» и первой партией «аэрокобр» мы получим внушительное количество современных истребителей, которые на текущий год мало в чём уступают массовым немецким истребителям, — ответил Берия. — Поставки закроют часть наших нужд в авиации, благодаря чему мы сможем выделить больше времени и средств для разработки новых аппаратов.

— Почему англичане отказались от этой партии? — продолжал задавать вопросы Сталин.

— Американцы предложили им самолёты без турбонаддува для высотных полётов. Этим самым превратив высотный перехватчик в средневысотный истребитель. Англичане потребовали вернуть узел в самолёт. Они даже у себя успели выпустить документ и присвоить название истребителю — «лайтнинг», которое фигурирует и у нас. На нашем фронте девяносто процентов всех воздушных боёв будут проходить на малых и средних высотах, поэтому наличие данного узла для нас некритично. Сейчас у американцев готово около четырёх сотен истребителей в таком исполнении, и они готовы передать их нам. Точнее, продать. И хотят за них золото.

— Ясно, — кивнул Сталин и вновь углубился в чтение документа. Затем взял фотографии, на которых были запечатлены истребители. На других чернели огромные воронки и руины промышленных построек. — Это результаты от бомб, над которыми поработал Дианов?

— Да, Коба, они, — кивнул его собеседник.

— Удалось его переманить в тыл с передовой этим предлогом?

— Нет. Он сказал своему командиру, что сбежит на фронт, если его начнут и дальше загружать созданием заговоренных бомб. Пришлось отдать приказ, чтобы ему пошли навстречу.

— Что ж, это его выбор, — спокойно сказал Сталин. Он до сих пор прекрасно помнил свои ощущения от пророческого сна, который ясно дал понять, что давить и использовать пришельца против его воли крайне чревато для всех, кто решит этим заняться и для страны в том числе. Проверять границы давления он не хотел. В конце концов, принесённые гостем из будущего вещи и знания на порядки превзошли всю ту пользу, которую принёс Дианов.

— Как будем награждать его за Маннергейма? — поинтересовался нарком. — Он и командир группы, с которым они действовали в паре в тылу финнов, уничтожили станцию со всеми эшелонами. Включая состав от немцев с тяжёлыми мортирами и дальнобойными гаубицами для обстрела Ленинграда.

— Обоим по ордену Ленина. Провести это награждение в том числе и как за уничтожение немецких аэродромов. А вот с денежными премиями не скупись. И в качестве части её выдай Дианову квартиру в Москве. Так, глядишь, и привяжем его к нам понемногу. Он с кем-то кроме бойцов группы завязал тесные отношения?

— Нет, Коба, — отрицательно мотнул головой нарком.

— А нужно чтобы были, Лаврентий. Вдруг решит вернуться в будущее или прыгнуть ещё дальше в прошлое. А мы не знаем, как его исчезновение повлияет на наше время. С материальной и духовной привязкой, возможно, он откажется от таких мыслей, если они у него есть, — произнёс Сталин, затем нахмурился и добавил. — Мне всё не даёт покоя странный набор информации про девятисотый год царской России в его устройстве. Что если он хотел не приблизить революцию, а не дать ей случиться? Он воспитанник эпохи, в которой наша история опорочена и покрыта грязью.

— Дианов ничем не показал, что ему не нравится СССР и наш строй. По редким обмолвкам, которые у него вырываются незаметно для него самого, будущее у него ассоциируется с чем-то гадким и неприятным. А СССР с правильностью и порядком, если так можно сказать, — встал на защиту пришельца из будущего нарком. — Про царя он тоже, как говорят в его время, не в восторге. Об этом он куда чаще высказывался. Как-никак, а царское время для нас всех общее прошлое. А однажды он даже высказался очень интересно, скорее всего, сам не обратив внимание на свою фразу, в которой явно подразумевал своё время.

— Что за фраза?

— Он сказал, мол, как же нужно довести свой народ, чтобы в настоящем он мечтал жить в будущем, как в прошлом.

— М-да… однако. С другой стороны, в тех книгах, которые твои люди регулярно копируют с аппарата Дианова очень много таких, в которых советское прошлое России для народа предпочтительнее её капиталистического настоящего. Уже по этому можно судить, что мы идём правильным путем, — хмыкнул Сталин. — Но всё-таки всё может быть, — и следом едва заметно поморщился. После чего уставился на наркома холодным взглядом. Ему стало на миг стыдно за собственные мысли. И страшно, чего там скрывать. Страх, намертво укоренившийся с той ночи, когда приснился вещий сон, в подкорке, был вызван мыслями о неизвестной силе, которая привела в это время Дианова и дала шанс его, Сталина, стране выиграть войну с меньшими потерями и большим прибытком. А люди опасаются всего, чего не понимают. — Товарищ Берия, эти мои слова — просто слова, прошу это уяснить. Не нужно из-за них менять отношение к Дианову и как-то мешать ему. Полагаю, мы поняли друг друга.

— Да, товарищ Сталин.

— А что за НИИ и КБ серии А и Б родились в твоём наркомате, Лаврентий? — вновь сменил тему Сталин. Заодно давая понять своему собеседнику, что получает информацию из нескольких независимых источников. — Мне доложили, что появились документы о создании трёх учреждений данного типа под аббревиатурами А-один и А-два, а также Б-один.

— Проект только на начальной стадии, товарищ Сталин. Поэтому я про него не стал докладывать. Он создан для отвлечения и, наоборот, привлечения внимания…

Берия принялся объяснить суть будущего проекта. Он был необходим, чтобы залегендировать появление новейших схем, чертежей и прорывных идей, получаемых небольшой группой исследователей, занимающихся работой с устройством из будущего. План предусматривал создание нескольких лабораторий и контор секретного типа под мощной охраной НКВД. Конторы не «голые». Там реально предполагается работа. Вот только посаженные за столы сотрудники получат многотомные архивы, вплоть до царских. А к ним приказ, что за распространение деталей службы сам сотрудник и вся семья получат высшую меру социальной защиты с арестом ближайших родственников и последующей отправкой всех в лагеря.

На крайний случай и в качестве дозированной дезинформации разрешено обмолвиться о том, что в «конторе» ведутся секретные научные разработки. И даже если до кого-то дойдут слухи про архивы, то на фоне полной неразберихи и непонимания этот некто сам в подобную ерунду не поверит. Зато с появлением данных НИИ и КБ все пакеты с чертежами и фото, взятые с мобильного телефона двадцать первого века, получат легенду в виде происхождения в их недрах. Не озвученные вопросы многих конструкторов и инженеров с высшими партработниками получат, наконец-то, ответы. Да, не прямые и смешанные с кучей догадок и предположений. Но всё-таки ответы. Ко всему прочему такие КБ станут наживкой по ловле шпионов и предателей. При этом раскрыть секреты никто из них не сможет. Только выдать себя.

Мы с Сашкой без проблем доставили Маннергейма в расположение своих войск. Погони как ни странно не было. Может, финны посчитали, что их фельдмаршала завалило в здании или развеяло в пепел взрывом?

После двух исцеляющих заговоров и создания лекарского оберега из остатков янтаря товарищ полностью выздоровел. Не осталось даже шрамов на лице от ожогов. При этом я заметил, что в заговоры могу вложить больше энергии, и она восстанавливается быстрее. Возможно, так сказалось на мне тепло костра под дубом.

Не успели мы с ним перевести дух, сдав пленника и отчёты по рейду, как Панкратова вновь вызвали в штаб. А когда он вернулся, то огорошил меня:

— Андрей, пришёл приказ, чтобы ты создал не менее пяти сверхтяжёлых перунок, а после тебя отправляют в отпуск в Москву. Там получишь новую награду за нашу операцию

— Надо — сделаю, — кивнул я и следом слегка возмутился. — Но отпуск мне зачем? Я не устал, чтобы расслабляться в тылу.

— Так приказали… — ответил он таким тоном, который мне сказал: командир и сам теряется в догадках.

— Ясно, — вздохнул я.

Снаряды, предназначенные для зачарования, оказались нетипичными. Это были трофеи. Немецкие 1800-килограммовые авиабомбы. Даже не могу предположить откуда они у наших.

И вновь начались у меня десятичасовые циклы. К счастью, я поднаторел ранее на более слабых боеприпасах. И медитация у костра — теперь я в этом уверен — тоже сказала своё веское слово. Сейчас мне давалось заметно легче магическое усиление столь огромных чушек «чугуния». На пять бомб у меня ушло немногим более двух суток. Едва только Панкратов передал наверх, что гостинцы готовы, как уже спустя час за ФАБами пришли. В эту же ночь где-то в финской стороне прозвучали особо мощные взрывы, от которых сотрясалась земля в нашей палатке.

Уже на следующее утро я стоял с чемоданчиком на ленинградском вокзале, ожидая своего поезда, который домчит меня до Москвы. В столице меня встретили как дорогого и важного гостя. Молодой мужчина чуть-чуть моложе меня встретил у вагона и довёл до чёрной «эмки». За рулём сидел ещё один неуловимо похожий на первого. Оба были в гражданской одежде, но было видно, что пальто им не так уместно, чем служебный реглан или шинель. Мы очень быстро доехали до знаменитого здания, которым владел пугающий и своих и чужих наркомат. Там меня сдали с рук на руки целому капитану ГБ. Здесь мои коллеги не считали должным маскироваться, поэтому носили на форме все полагающиеся по должности и званию знаки с петлицами. В сопровождении капитана я был проведён в огромный кабинет, где сидел всего один человек. Но какой!

— Здравствуйте, товарищ Дианов, — скупо улыбнулся мне Берия, блеснув стёклами знаменитого пенсне в свете люстры.

— Здравствуйте, товарищ Берия! — чётко произнёс я, вытянувшись в струнку перед своим самым главным начальником и командиром. А про себя принялся гадать за каким чёртом я ему понадобился.

— Ну, не нужно так серьёзно и официально, Андрей Михайлович, прошу ко мне тоже обращаться по имени отчеству…

Разговор у нас был… ни о чём. О войне, о врагах, о личных взглядах, о мыслях, как служится, как командиры и так далее. Чуть-чуть напрягся, когда он коснулся темы моих способностей. Но и тут, как мне показалось, разговор был поверхностный, без копания в глубину. Уверен, он всё это и так знает из докладов моих сослуживцев. В конце я предположил, что нарком просто хотел кое-что прояснить для себя обо мне. Часть вопросов, скрытых в ворохе других и принятых мной за неважные для меня, были важны лично Лаврентию Павловичу.

Общались с ним полтора часа, а это, скажу я вам, немало в текущих условиях, когда враг стоит под стенами, образно говоря. Дважды нам приносила чай молчаливая женщина средних лет. Итогом нашей встречи стало награждение меня очередным орденом Ленина.

— Простите, Андрей Михайлович, что вот так просто без церемоний, — вроде как искренне попросил прощения нарком. — В качестве извинений примите ещё вот эти документы.

Взяв тонкую картонную папочку из его рук, я не утерпел и спросил:

— А там что?

— Документы на квартиру в Москве.

В коридоре меня уже ждал знакомый капитан, который вывел меня на улицу и сдал обратно на руки парочке штатских энкавэдэшников с «эмкой», «принявших» меня на вокзале. Папку я открыл уже в машине. Внутри лежали всего несколько листков бумаги. А среди них ордер на заселение в пятикомнатную квартиру. Всё-таки встреча с грозным наркомом и личная с ним беседа, в которой я искал все полтора часа подводные камни, выбили меня из колеи, потому как адрес мне ничего не сказал — улица Серафимовича, 2. А должен был.

Зато, когда машина подъехала к моему новому жилищу, всё стало ясно.

«Да это же Дом на Набережной!», — пронеслась в голове мысль. Этот дом достаточно известен в столице даже в моё время. Про него я уже слышал в этом времени. И уж точно про него знал я, как опер. В это время его называют — Дом предварительного заключения. Всё из-за того, что в совокупности за время правления Сталина каждый третий жилец был репрессирован, расстрелян или пропал с концами. А любые расспросы о таких потеряшках вели в кабинеты, куда никто из здравомыслящих людей не захочет попасть.

В подъезде нас встретил консьерж и комендант. Внимательно проверив документы в папке, комендант лично проводил меня до квартиры. На мой этаж поднялись на лифте с личным вахтёром.

— Если будут какие-то вопросы, то наберите две двойки на телефоне, и я вам сразу же на всё отвечу, — перед прощанием сообщил мне комендант дома.

Мне досталась не «блатная» квартира на шестом этаже. Часть окон и балкон выходили во внутренний двор, остальные на улицу. Но не на Кремль, что даже в моё время считалось эдаким важным понтом. А про сейчас и вовсе можно не говорить. Правда, в будущем в этом доме жили абсолютно разные люди. От парикмахерши, способной оплатить съём или покупку квартиры, до иностранца, пожелавшего окружить себя кусочком истории России.

Первое, что я оценил — это потолки. Здесь они оказались под четыре метра. Даже не три с половиной, а скорее три семьдесят или три восемьдесят. Под стать им были окна.

«Тут стандартными занавесками из леруашки не обойдёшься», — мысленно похмыкал я, оценивая свалившееся на меня богатство.

Впрочем, покупать что-либо не понадобилось. И шторы, и мебель, и даже цветочные горшки в квартире присутствовали. И каждая вещь с инвентарным номерком. Вплоть до фарфоровой кофейной чашечки в комоде.

Вся квартира поражала простором и светом. Не могу представить, что буду делать с пятью комнатами. Вот будь сейчас уже развиты высокие технологии, одну обязательно отвёл бы под компьютерную и кинозал. Игровой комп максимальной комплектации у одной стены. И телевизионную панель дюймов на восемьдесят пять на другую со всеми приставками и ресиверами. Но, увы, до подобных помещений у простого люда ещё примерно шесть десятилетий.

— В принципе, в одной можно соорудить спортзал. Сейчас все гири, гантели со штангами и даже велотренажёры уже есть, — пробормотал я, продолжая шествие по квартире.

Кухня меня удивила и разочаровала. На фоне комнат и общего метража кухня была маленькой. Прям не кухня, а кухонька. Странно видеть такую планировку. Или тут какая-то своя внутренняя подоплёка? Комендант говорил про то, что внизу есть столовая, в которой постоянно готовят, и можно заказать по телефону что душе угодно. Возможно, архитектор, состряпавший планировку, делал расчёт на питание в ней, а не готовку на кухне.

Упав на диван, я вдруг вспомнил жителей деревень и мелких городков, где успел побывать. Множество людей жило в бараках и даже землянках. Брали воду из колодцев, а кто-то и вовсе ходил за сотни метров с вёдрами к роднику. Вещи стирали на мостках на речке. А тут из крана течёт горячая чистая вода, из соседнего холодная. Есть отопление, которое нагрело квартиру так, что мне в галифе и гимнастёрке жарко до испарины на лбу. В целом в СССР жизнь была нормальная и люди были довольны, ещё помня царские времена. Но вот такие мои открытия били неприятным контрастом.

«Нужно будет намекнуть, что ли, Берии в нашу следующую встречу… Или вообще прямо в лоб сказать, что такое неравноправие совсем не похоже на озвученные догмы про всеобщее неравенство и братство, — подумал я, смотря на белёный потолок и лепнину. Хотя он сам, я уверен, в курсе подобного».

Успокоился я примерно через час после вселения в квартиру. Стал уже проще смотреть на обстановку и перестал то и дело подходить к окнам, глядя на улицу и внутренний двор. И уже не шатался бесцельно из комнаты в комнату.

На всю местную обстановку, отдающую казёнщиной несмотря на общий шик и блеск, так насмотрелся, что захотел внести сюда что-то своё. Разнообразить! Сделать более душевной и домашней! А то у нашей группы под Киевом в избе и то обстановка теплее была, несмотря на все сапоги-портянки, чем здесь.

Кстати, по поводу портянок и сапог. А не сменить ли мне свой прикид? Хватит, находился уже в форме. Хочется уже в нормальных брюках пофасонить, а не в этих галифе. Да и каждому месту своя обёртка. Окопам галифе с гимнастёркой, городу брюки и пиджак.

Сказано — сделано.

Я полез в чемодан. Там среди немногочисленных вещей лежал газетный свёрток внушительных размеров. Газета скрывала несколько толстых пачек банкнот. В основном там были премии за мои геройства, и совсем крошечная часть приходилась на зарплату. Деньги мне чуть ли не в приказном порядке выдали в финчасти перед поездкой в Москву. Сумма в чемодане лежала такая, что если бы сейчас в стране жильё было не государственное, а частное, то я бы мог прикупить себе квартиру в этом же доме. Не на шестом этаже, конечно, а где-нибудь на первом-втором, где живут некоторые вахтёры, лифтёры, консьержи, повара и дворники, но всё же.

К моему счастью мне не пришлось таскаться по военной Москве в поисках одёжных магазинов. Один из таких, причём очень хороший с готовой одеждой располагался на первом этаже в одном из корпусов моего нового места жительства. И рядом ателье, чтобы сшить себе что-то по собственному вкусу или подшить уже купленный наряд. Вообще, Дом на Набережной состоял из нескольких корпусов и был по факту самодостаточным жилым комплексом. Здесь не хватало только личной электростанции и котельной, но они находились совсем рядом. Из ряда квартирных окон оба объекта отлично просматривались.

Все продавцы были женщинами. Среди них половина молодых девушек, которые принялись стрелять в меня глазками.

Но вместо того, чтобы думать о них в фривольном и даже пошлом контексте, в голове поселились совсем иные мысли:

«Интересно, сколько среди них стукачей моих коллег? Или вообще, кто из них энкавэдэшник под прикрытием?».

Я купил себе два костюма, четыре рубашки, тонкий джемпер и вязаный толстый свитер. Из обуви выбрал две пары зимних ботинок. Шапок тоже взял две. Гражданскую ушанку и так называемый гоголь или пирожок из чёрного каракуля. Тёплые кальсоны, запас носков, шарф-кашне и ещё одни зимние перчатки. И пальто с каракулевым воротником. Вернее, полупальто. Ничего серьёзно подшивать не требовалось, даже брюки. Но без небольшой подгонки всё равно не обошлось. Мне хотелось выглядеть настоящим франтом, если так можно сказать. Впечатлять и притягивать взгляды. К тому же, ну куда мне столько денег? А раз они есть, то можно — и даже нужно — тратить их на себя. Со всеми работами ателье обещало закончить завтра до десяти утра.

Что ещё сказать? Я впервые оказался в современном магазине. Впечатление было двоякое. Вроде всё необходимое есть. Но выбор только в яркости между очень чёрным и серым. Светлее только рубашки и ряд женских платьев. В остальном будто робы на производстве — серые, чёрные, синие, коричневые, белые. И это ещё достаточно элитный магазин. Что же продают в обычных, ширпотребовских? Стоило войти в магазин, как сразу же почувствовал контраст между своим и этим миром.

Быть может с моим появлением в этой эпохе что-то изменится в лучшую сторону? Ведь благодаря мне — надеюсь, что так — уже столько глобальных перемен произошло. Меньшие потери у СССР и значительно более крупные у Германии, чем в моей истории. Территориально тоже все намного лучше. Сохранены сотни тысяч жизней, которые должны были погибнуть в боях на неподготовленных рубежах, в котлах и затем в плену в концлагерях. И сейчас они крепко стоят, удерживая новую линию фронта. А ленд-лиз? Не знаю, как Сталин смог договориться с Черчиллем, но Англия уже этой осенью прислала в разы большую помощь, чем у меня. Об этом все газеты раструбили и по радио вещали. Чуть ли не точные цифры приводились. Хоть это и неправильно в плане секретности, но очень эффективно для поднятия духа у граждан, которых сильно подломили немецкие победы. С другой стороны, про СВО в интернете порой писали такие сведения, что контрразведчики за голову хватались. И этим страдали не только блогеры, соперничающие между собой за лишнюю минуту, на которую опередят друг друга, но и политики.

Американцы от своих дальних родичей не отставали. Со стороны Аляски шёл конвой за конвоем, доставляя для нас танки, артиллерию, боеприпасы, продукты, снаряжение и многое другое. Мне кажется, только за август и два осенних месяца ленд-лиз значительно переплюнул в качестве и размере мой.

Что же до общей точки, через которую мы и они нашли общее понимание — это деньги, если так подумать. Золото, драгоценные камни, редкие полезные ископаемые, и быть может — чем чёрт не шутит — уникальные технологии и патенты. Жадность бриттов к богатству воспета в веках. Знаменитее её только британские коварство и подлость. Всё вышеперечисленное руководство Страны Советов взяло из моего смартфона. Там у меня специальная папочка с точными координатами месторождений прямо на экране установлена. И ещё несколько папок со всевозможными патентами, научными открытиями и прочим, и прочим… В основном там были те, которые можно без проблем быстро внедрить в промышленность, медицину и так далее на заре этого века, но и других, годных для середины двадцатого века и ещё не открытых в сороковых, тоже хватало.

Как-никак я собирался прожить долгую и плодотворную жизнь. С возможностями Книги Волхвов, текущим возрастом и знаниями я имел все шансы пережить Сталина. В смысле, дожить до знакомой мне даты его смерти. А там кто знает, когда он в этой истории умрёт. Всяческие теории заговора утверждали, что его отравил ЦК, когда Джугашвили озвучил какой-то свой новый план по изменению вертикали власти внутри правительства. И он так не понравился всем окружающим на советском олимпе, что генсек скоропостижно скончался.

«Интересно, а Сталин уже об этом знает? В каких-то книжках про попаданцев на моём телефоне этот момент даже подробно разжёвывался с озвучиванием всех фамилий, причин, последствий и способов избежать данного исхода», — проскочила в моей голове мысль.

Кстати, возвращаясь к изменениям, спровоцированных моей переброской во времени. Хрущёв — всё! Нет больше ненавидимого всеми русскими людьми «кукурузника». И кукурузы тоже не будет. Как и, скорее всего, эпопеи с целиной. Так как эта авантюра была связана с бездумным стяжательством. Вместо того чтобы развивать уже имеющиеся земли, Хрущёву в голову моча ударила в виде грандиозной идеи «вспахать и засадить!». И действовал он как в присказке: а после нас хоть потоп. Он себе за неё даже Звезду Героя на грудь повесил.

И ведь пользы от этого правителя стране не было. Сплошной вред. Даже пресловутые «хрущёвки», позволившие в считанные годы переселить чуть ли не половину населения страны из бараков в квартиры со всеми удобствами, ему не добавляют плюсов. По некоторым слухам он даже к ним никакого отношения не имел. Всю работу сделали другие люди, а от «кукурузника» потребовалось лишь поставить подпись. Зато все его минусы доказаны и разобраны. Как он почти разрушил артиллерию в СССР, отчего страна стала заметно уступать западным странам по этому направлению. И даже до моего времени так и не сумела догнать. Как оттолкнул от себя Китай, который, наверное, был единственным и самым надёжным, самым удобным союзником в мире. А ведь при нём в стране впервые против митингующих стали применять армейские части. Даже при Сталине такого не было. Даже на облавы против настоящего криминала вроде операций в Марьиной Рощи с Тишинским рынком слали части НКВД, а не армейцев. И чтобы стрелять из пулемётов по толпе крестьян, рабочих, грузчиков, шоферо́в — такого тоже не было. Зато при «кукурузнике» только я знаю про семь расстрелов митингующих. А сколько скрыто или малоизвестно?

А передача территорий республикам? Крым Украине — это лишь самый известный факт. Кроме него были и другие. Если верить однажды прочитанному мной в интернете, в том числе Хрущёв отдал кусочек территорий Ставропольского края Чечне, несколько станиц, которые были населены славянами. Уже при мне в ходе СВО эти станицы были лишены русских исторических названий и получили чеченские.

Дагестану тоже перепал существенный кус земель, которые были почти полностью заселены русским населением. То же самое было и с другими кавказскими республиками. Хрущ будто специально закладывал в далекое будущее мины. Потом эти территориальные вопросы регулярно поднимались и тихо не проходили.

«Хм, интересно, а Сталин уже нашёл описание про депортации чеченцев своим двойником из будущего и те последствия, к которым это привело? — пришла в голову мысль. — И если да, то что он предпримет? Ещё сильнее закрутит гайки или как-то смягчит своё решение?».

Всем известная депортация чеченцев привела к тому, что в Чечне Сталин был ненавидим. Стал персоной наравне с Ермоловым, укротителем Кавказа в 19 веке. Возвращение Никитой Сергеевичем всех депортированных предшественником домой привело ого-го к какой буче! В «секретках», в архивах МВД можно без проблем найти тысячи дел о преступлениях, чей взрывной рост произошёл после данного события. Одни приехали туда, где выросли, в место, которое считали своей Родиной. Другие успели пустить корни, родить детей и построить дом и тоже приняли эту землю как малую родину.

Так что помер Максим и чёрт с ним! Я только рад, что Никитку убрали. В газетах в траурном некрологе писали, что у члена партии не выдержало сердце при получении известия о гибели на фронте сына. Вроде как его обнаружили мёртвым с «похоронкой» в руке. Но я не верил в такой исход. То, что Хрущёва устранили — это сто процентов. Только не могу вычислить заказчика. Сталин? Берия? Или Берия по приказу Сталина? А ещё интересно насколько полную информацию получает генсек от наркома, в чьём владении находится мой смартфон. Всё ли тот доносит до своего соратника? Или Сталин регулярно просматривает, сверяет все данные лично с телефона, которые ему кладут на стол? С другой стороны, мне было на это всё равно. Повлиять я не мог никак, и потому страдать от душевных терзаний на эту тему не собирался.

Ночью я спал плохо. Раз пять просыпался. Дважды из-за звуков сирен воздушной тревоги, и ещё три раза от… тишины. Да-да! Сон в более-менее мирном городе далеко от линии фронта отличался от него же на передовой. И в последнем случае я спал намного крепче, хотя риск не проснуться из-за прилетевшего в избу шального снаряда или сброшенной немецким самолётом бомбы в разы выше.

Вчера я так и не купил продуктов, и сейчас всё, что мне было доступно — это вода из крана. К слову сказать, очень даже неплохая на вкус. Например, в Туле, когда доводилось жить в командировках, водопроводная вода мне не нравилась. Порой там не то что вкус заставлял всё выплюнуть обратно, даже сам цвет отвращал от того, чтобы налить её в стакан. Пил или бутилированную из магазина, или ходил с пустой «пятишкой» в автоматы с артезианской водой. В ДНР с водой тоже были проблемы. И с её количеством, и с её качеством. Очень много воды в бутылках и бутылях поставлялось волонтёрами. Эти мужчины и женщины всех возрастов для победы сделали столько же, сколько и мы — бойцы. Доставляемые ими лекарства, бинты и жгуты спасли тысячи жизней. И сохранили тысячам парней руки с ногами, дав им возможность вернуться домой здоровыми, а не инвалидами. Впрочем, это так, отвлечённые мысли, навеянные ассоциациями. Сейчас меня ждала первая настоящая советская столовая для номенклатуры.

Идти пришлось в форме, так как костюмы мои всё ещё оставались в ателье. Идти и узнавать степень их готовности? Нет уж, есть сильнее хочется. К тому же, ну, кого я тут удивлю или привлеку чьё внимание своей гэбэшной униформой? Смотреть будут только те, кому по роду деятельности подобное положено. Это как пытаться удивить москвичей кортежами чёрных и тонированных элитных авто с мигалками в сопровождении гаишных джипов. На такие автоколонны уже никто внимания не обращает.

Столовая не впечатлила. Наверное, я просто сильно хотел увидеть нечто такое-эдакое. Что-то, что сразу же на всех уровнях сказало: это место непростое! Увидел же просторное помещение с десятками больших и не очень столов, стульями, раздачей с поварихами в белых халатах, косынках или шапочках. Пахло очень вкусно. Народу оказалось на удивление мало. Один стол занимали трое мужчин, среди которых был лётчик с майорскими петлицами. За тремя сидели одиночки, две женщины и мужчина. Ещё один облюбовала немолодая женщина с молоденькой девушкой, даже девочкой лет четырнадцати-пятнадцати. И всё.

Выбор был огромен, хоть и очень простой, без всяких вычурностей. Классические щи, рассольник, харчо, рыбный суп и овощной, омлет со свининой, шницель из свинины, картошка, макароны, кулебяка, селёдка с луком, жареная и тушёная рыба, пироги с несколькими начинками и так далее. С напитками дело было куда проще. Чай чёрный, компот, кисель, молоко и сок яблочный. Сначала пришлось оплатить на кассе. Потом с талончиком идти на раздачу. Среди трёх женщин возрастом за сорок одна была совсем молодая. Примерно двадцать пять лет. Чуть выше среднего роста, с милым личиком, стройная, а на фоне пухлых коллег-поварих и вовсе казавшаяся худышкой. В меня она так и постреливала голубыми глазками. Тут дело, думаю, не только в моей внешности и форме, особо таким не удивить в Москве. А вот мой иконостас мог впечатлить даже человека, не сильно разбиравшегося в наградах. На данный момент по улицам ходит не так много Героев Советского Союза, и мало кто носит открыто эту награду. Мне же пришлось прикручивать все ордена перед посещением Берии, а позже стало лень всё снимать. Поэтому так и ходил, позвякивая честно заслуженными наградами.

Перекинувшись несколькими ничего не значащими фразами, я узнал, что приглянувшуюся девушку зовут Настей. Она живёт в нескольких кварталах от моего дома, заканчивает работу поздно вечером и не прочь, чтобы её провели по тёмным улицам после смены.

Наелся так, что чуть не собрался расстегнуть ремень, впившийся в раздувшийся живот. А ещё мне всё показалось очень-очень вкусным. То ли это был психологический нюанс из-за спокойного мирного завтрака. То ли местные поварихи обладали золотыми руками с мастерством, до которого будущим шеф-поварам, как ползком до Пекина.

Вернувшись в свою квартиру, я почти час валялся на диване, листая газеты, которые на время взял у вахтёра, давая немного перевариться сытной трапезе. В каждой была статья о победах над финнами и жёсткому отпору гитлеровским воякам. Про то, как доблестно сражается Ленинград. И что город никогда не достанется врагу. Также упоминались зверства немцев и обязательный призыв бить врага везде и всем. А если не получается лично сражаться, то помогать фронту всеми силами как-то иначе. Были и упоминания о том, кто и сколько оказал помощи. Из газеты я узнал, что даже сейчас во время войны работают лотереи. И что они около половины дохода отдают на нужды Красной Армии.

«Да уж, — мысленно вздохнул я, — а наши лотерейщики, небось, только цены на свою крашенную бумагу во время СВО подняли. Да ещё и все бабки гнали за рубеж. Реально помогали простые люди, в том числе пенсионеры».

Подробно описывалась помощь со стороны Монголии, которая уже прислала несколько сотен тысяч лошадей, сотни тысяч полушубков и валенок с унтами, сотни тонн продуктов, в основном мясо. Тут же вновь мозг подкинул сравнение этой помощи с ленд-лизом. О том, что одни помогают потому что могут и хотят помочь, а вторые только за золото. А в будущем за кровь наших солдат. Надеюсь, что в этой истории Сталин не станет отвечать на призывы союзников, которых будут лупить немцы только в путь, и посылать в наступление армии, чтобы отвлечь внимание гитлеровцев от второго, мать иху, фронта.

«А ещё как было бы хорошо, если бы к году сорок третьему наши построили ядрён-батон и жахнули им в качестве примера по какому-нибудь военному центру, укрепрайону, где только одни солдаты, — вновь проскочила в голове мысль. — Не по мирняку, как америкосы сделали, мстя за свой Перл-Харбор, а по самым отъявленным гитлеровцам. По какому-нибудь „Волчьему логову“, где одной охраны под пару тысяч эсэсовцев».

Во время СВО, когда НАТО уже официально заявило о вводе на Украину своих войск, а поляки даже ввели одну свою аэромобильную бригаду с усилением в виде двух танковых полков, наше командование ударило по самой западной части страны 400 «Искандером» с ядерной частью. Удар пришёлся на новенький и тайный военный городок рядом с польской границей и совсем недалеко от Жешува, этого хаба, который был всю украинскую войну местом для транзита американского и европейского оружия, техники и наёмников. Взрыв испарил несколько сотен украинцев из самых отъявленных нациков, а также поляков, англичан, французов и немцев, которые являлись инструкторами. Кроме этих тушек, оставивших только тени на камнях, ещё пара тысяч врагов перестали представлять опасность из-за тяжелых ранений, увечий и, якобы, лучевой болезни. По другим слухам мы били не «Искандером» с особой начинкой, а «орешником» с экспериментальной взрывчаткой, превосходящей по мощности тротил в десятки раз. ВВ было особо мощным, особо дорогим и слишком маложивучим, распадаясь за несколько недель.

Намёк европейцы поняли мгновенно. Уже через сутки поляками и не пахло на Украине. В сети прозвенели короткие визги на тему использования злыми русскими ядерного оружия и… быстро стихли. Им на смену пришли сообщения про тот самый пресловутый «орешник» с уникальной взрывчаткой из серии «аналогов нет». Что там было на самом деле до простого люда так и не дошло, но зато после этого удара НАТО сдало назад. А потом и вовсе бросило Украину с её «нелегитимным», который совсем уже тронулся умом от приёма наркотиков. Мало того, крупные воинские части НАТО в большинстве своём ушли из Румынии и Молдавии.

Ах да, наверное, самое главное я упустил. Предваряла удар «псевдо-орешника» кардинальная смена верхушки нашего МИДа. Своих постов лишились не то десять, не то двадцать человек. Включая самого Лаврова! Глава министерства ушёл на покой, о чём сообщил в официальном обращении, которому выделили кусочек прямого эфира по федеральным каналам. Кто-то потом возмущался, мол, в такой момент и на пенсию? Другие доказывали, что причиной отставки главы и дюжины его помощников стали грандиозные провалы в политике за последние десять лет, которые и привели к необходимости СВО. Спустя месяц после этого события был сожжён украинский западный военный городок с интуристами и местными нацистами. Были ли это связано с ракетным ударом или просто всё совпало — знают лишь наверху и архивариусы в погонах.

Лично я и многие мои хорошие знакомые были уверены, что по бендеровцам и импортным инструкторам с наёмниками прилетел-таки «Искандер». Уж слишком проняло европейцев. До самых печенок. И быстро затёртые крики про применение Россией ЯО тоже в тему. Никому из высоких персон не нужны укоренившиеся в обществе слухи, что русские не просто готовы применять свою самую мощную дубинку, но и уже применили её. Эдак все натовские вояки из тех, кто действует непосредственно на поле боя разбегутся по домам. Всё-таки недаром по всему миру ходит слух про нас, что, мол, если русских разозлить до предела, то они без раздумий этот самый предел перейдут. И тогда весь мир в труху. В атомную. Либо новые «мидовцы» прекрасно поработали, найдя нужные слова для стран Запада, чтобы те прижали хвосты и уже совсем иначе, куда более здраво взглянули на Россию.

Пролистав газеты от корки до корки и покопавшись в памяти, я поднялся с дивана и стал собираться в ателье. По пути вернул чтиво вахтёру, не забыв поблагодарить его ещё раз.

Швеи из ателье постарались на славу. Купленные костюмы сели на меня как влитые. Вернувшись в квартиру, я переоделся во всё новенькое, покрутился перед зеркалом и отправился на прогулку. Не забыл положить в один карман документы, а в другой оружие. Выбор пал на трофейный пистолет Mauser HSc. Этот взятый трофеем у фрицевских лётчиков пистолетик весил чуть больше полукилограмма, был достаточно плоским и почти не имел сильно выступающих деталей, которые могли бы зацепиться за одежду. На дистанции до двадцати метров я навскидку попадал из него в немецкую каску. Правда, пуля её не пробивала, но то броневая сталь. Человеческое тело же куда как мягче. Даже череп. Под пиджак повесил самостоятельно сшитую портупею с небольшой финкой, расположившуюся под мышкой. И ещё один узкий и короткий нож спрятал в рукаве, зафиксировав его резинкой на предплечье.

— Да уж, Андрюха, ты прям не на променад по бульвару идёшь, а на спецзадание, — подмигнул я своему отражению в зеркале. Но что поделать, если без оружия в последнее время я ощущаю себя всё равно, что голым.

Первые два часа я просто гулял. Прокатился на трамвае, потом на метро. Сейчас в Москве было уже три ветки с двумя десятками станций. На всех станциях, через которые я проехал, стояли железные кровати, а на них лежали рулоны с матрасами и одеялами. Свертков раз в пять больше. То есть их владельцы лежали прямо на каменном полу. Кровати же, думаю, отдавались старикам, больным и детям. Всё это для людей, укрывавшихся под землёй во время бомбёжек. А также ночью. Здесь же в метро я узнал, что в тёмное время суток под землю спускается около полумиллиона человек из-за ночных бомбардировок нашей столицы.

Нужная станция, через которую я попал в катакомбы и добрался до схрона с Книгой Волхвов, уже существовала. Вот только выглядела чуть-чуть не так. Мне придётся как следует постараться, чтобы найти необходимый проход. Впрочем, с удостоверением капитана ГБ мне многие дороги открыты. Да и без него тоже, если вспомнить про подчиняющий заговор или чары невидимости. С заклинанием даже лучше вариант. Никто не станет потом слать весточки «куда надо» про странного гэбэшника, решившего побродить по подмосковным катакомбам.

Правда, оставалась проблема с «наружкой», которую я не видел, но ощущал оперским чутьём. За мной плотно следили с момента, как я вышел из подъезда дома. За два часа я примерно вычислил двоих топтунов. Молодой парень лет двадцати в овчинном полушубке и заячьем треухе, и женщина лет тридцати пяти в шерстяном платке, чёрном ватнике, юбке из толстой ткани и войлочных сапожках. Людей в такой одежде в Москве на моём пути встретилось великое множество. Эти двое могли и затеряться, не обладай я специфическими навыками. Сам не раз следил за разрабатываемыми объектами. А учили меня те, кто учился по методичкам, которые создаются прямо сейчас, в это время. А потом десятилетия шлифовались.

В какой-то момент меня взяла лёгкая злость на тайный эскорт, и я решил освободиться от опеки. И сделать это без использования своих особых способностей, полагаясь только на свои профессиональные качества и знания опера. Две станции проехал стоя, расположившись спиной к дверям, делая вид что углублён в мысли. А на третьей, когда двери дрогнули и уже стали закрываться, рванулся на выход, ужом винтившись в щель между створок. Самый простейший, заштампованный и от этого не менее эффективный способ оторваться от чужого навязчивого присутствия. Парнишка бросился следом и тут же замер, увидев, что проход закрылся, а поезд тронулся с места. Поймав его взгляд, я широко улыбнулся и подмигнул. Если меня в метро вели только эти двое, то я стопроцентно оторвался. Сейчас нет мобильных телефонов и раций скрытого ношения. Топтунам придётся вылезти на следующей станции и бежать к стационарному телефону. Я за это время смогу окончательно затеряться в Нерезиновой и вздохнуть полной грудью, без давящего чувства незримого чужого внимательного взгляда. Заодно пусть будет уроком для тех, кто решил устроить слежку. В следующий раз зачарую топтунов и заставлю их играть в ладушки на потеху толпе. Может быть прямо на Красной Площади.

Теперь можно было вернуться на нужную станцию и разведать путь под землю. Но подумав и всё взвесив, я решил отложить вылазку на более удобное время. Мешали две причины. Первая — желание погулять по старой Москве, пусть и перепуганной, изуродованной бомбёжками, позициями ПВО, патрулями и так далее. Вторая — было очень жалко портить свой новый наряд. Швеи в ателье чуть ли не душу в него вложили, подгоняя по моей фигуре.

— Ничего, в следующий раз схожу. У меня времени вагон, — пробормотал я.

Проходящий мимо в этот момент мужчина лет пятидесяти в сером пальто и пыжиковой шапке с толстым кожаным портфелем взглянул на меня:

— Простите, вы что-то мне сказали?

— Нет-нет, — я чуть улыбнулся одними губами и отрицательно мотнул головой, — просто мысли вслух, наверное. Случайно вырвалось.

Я просто шёл, вертя головой по сторонам, впитывая в себя вид домов, улиц, окон с бумажными полосками, наклеенными крест-накрест, на кучки снега, счищенного дворниками с тротуаров и на людей, что шли мимо меня или были заняты своими делами. Только когда краем глаз заметил двух патрульных из истребительного батальона с карабинами Мосина, целенаправленно идущих ко мне, сообразил, как выгляжу со стороны. Это в моём времени подобное поведение выдаёт туриста или иногороднего провинциала, впервые приехавшего в столицу. Сейчас же во время войны первая мысль у всех такая: шпион, диверсант, высматривает советские секреты!

Я остановился повернулся лицом к патрулю и принялся ждать их подхода. Через полминуты мне прям в лоб без лишних предисловий заявили:

— Гражданин, прошу предъявить ваши документы.

— Здравствуйте. Вот, — я аккуратно, чтобы не волновать мужиков, расстегнул две пуговицы на пальто. Сунул руку за отворот, забрался в карман пиджака и выудил на свет божий тонкую стопочку документов. Мои действия не напрягли «истребителей». Это я отметил с внутренним неудовольствием. А ведь идёт уже не первый день войны со всеми исходящими. Они и встали точно напротив меня, держа своё оружие на плече. Будь у меня под одеждой пистолет или револьвер, то мне и нужно было только быстро развернуться боком, выдернуть руку с пистолетом и дважды выстрелить. А то и вовсе можно было выстрелить через одежду, рискнув тем, что затвор может зажевать ткань. Бойцы только моргнуть бы успели перед смертью. — «Наверное, я окончательно сражен профдеформацией, Иначе бы не думал о том, чтобы провести с мужиками занятие по правильной проверке документов у подозрительных лиц», — подумал я про себя, протягивая удостоверение и отпускные справки патрулю. Скорее всего, «истребители» пришли в патруль из каких-нибудь заводских или фабричных рабочих, крайне далёких от всего того, чем им сейчас приходится заниматься. А милиционеров, которые могли бы провести ликбез, не осталось или у них нет времени. Ещё как вариант — мне попались лентяи, наплевательски относящиеся к инструктажу.

Отношение патрульных мгновенно изменилось, когда они внимательно ознакомились с документами. Капитан ГБ, фронтовик, отпускник в связи награждением за подвиг и т. д. и т. п. Как выяснилось в ходе короткого разговора, мужики мечтают о фронте. Хотя прекрасно представляют себе, что это такое. Один из них успел полгода провести в составе Красной Армии во время Польской кампании. Служил в артиллерии. После контузии один глаз стал совсем плохо видеть и испортился слух. На фронт его не взяли. Но записали в московский истребительный батальон, в подразделение, которое занималось патрулированием улиц, поддержкой милиции, охраной важных объектов. То есть, совсем не то, чего желала душа покалеченного, но не сломленного бойца. Невольно я вспомнил тысячные толпы из видеорепортажей на пограничных пунктах вроде Верхнего Ларса. Молодые, здоровые, получившие всё, что нужно в жизни стремительно бросились прочь из страны в тот момент, когда она нуждалась в их помощи. Из той страны, которая дала им всё, чем они владеют. Честно признаюсь, но, когда в новостях проскакивали истории проблем, которые обрушились на головы этих трусов «за бугром», я испытывал удовлетворение. По дело́м!

Кстати, выходит, я ошибся, приняв «истребителей» за полностью гражданских штрафирок. Один и повоевать вон успел. Правда, времени уже прошло немало. Да и род войск, возможно, сказался.

— Товарищ капитан, — в самом конце нашей беседы один из патрульных предупредил, — если вы дальше так пойдёте, то будьте осторожны. Там Тишинка будет. Ну, в смысле, Тишинский рынок. Там столько всякой мрази крутиться! — он сплюнул под ноги, демонстрируя своё отношение к тамошнему контингенту. — На половине клеймо ставить негде. А каждого пятого хоть сразу без суда к стенке ставь.

— Да хватит тебе, Ефим, — одёрнулся «истребителя» напарник. — Люди там нормальные торгуют. Не от хорошей жизни понесли на прилавки своё добро. Им самим от бандитов достаётся ого-го как.

— Спекулянты они все, — сказал, как отрезал первый патрульный. И вновь выдал предупреждение. — Так что будьте там осторожны. Вы одеты хорошо. Из-за этого к вам могут прицепиться бандиты. Хитростей у них с короб и пару пригоршней припасено, чтобы людей обмануть и ограбить. Любых людей.

— На мне они зубы обломают, Ефим, — хмыкнул я. — Сам до войны подобную мразь гонял по «малинам» и отправлял в лагеря. Только не в Москве, конечно, — пришлось немного слукавить, чтобы не получить расспросы стиле «а с кем служили, а кого поймали, расскажите, а то страсть как интересно». — Но бандиты они везде бандиты. Знаю, что от них ждать и как следует встречать.

— Пуля по ним всем плачет, — уверенно произнёс мужчина.

— Полностью согласен, — кивнул я в ответ, ничуть не кривя душой.

Услышав про Тишинский рынок и описание, данное «истребителями», у меня и мысли не закралось, что свернуть. Это же Тишинка! В своей истории мне так и не довелось побывать на этом рынке. А потом его снесли и поставили обычный торговый центр. Тот самый, которых в Москве два вагона с тележкой. Считай, что убили место, которое делало Москву Москвой. По слухам из интернета, именно там снимали одну из сцен замечательной комедии «Операция Ы». Сколько в них правды не знаю. Зато сейчас у меня есть возможность вживую оценить данное легендарное место. Что же до криминала, который в это время на рынке расплодился, как блохи на бродячей псине, то — бандитов бояться, значит, в милиции не служить!

Несмотря на время далеко за полдень, народу на рынке оказалось полно! Деревянные дощатые павильоны были полны всякой всячиной. Общее количество продуктов равнялось примерному количеству всему остальному. Здесь можно было купить от бумажного кулька с ржаными сухарями, черными, будто намазанными гуталином, до огромной фисгармонии с поцарапанными стенками. Превалировали в качестве торговцев немолодые мужчины и женщины всех возрастов. С тётками лет тридцати-сорока рядом переминались и журились от холода девчонки лет семи-восьми и старше.

Несколько раз в толпе я ощущал, как по пальто торопливо проходят чьи-то ловкие и наглые руки, ощупывая карманы и решая насколько реально у меня что-то стащить. После второй такой попытки я чуть не поддался порыву двинуть локтем в ответ. Но тут же подумал, что в ответ мне может чуть попозже прилететь заточка в бок.

Раны, собственно, не боялся. Я наложил на себя защитный заговор едва только подошёл к воротам рынка. Как говорится, береженого Бог бережет. Но вот пальто и костюм под ним было жалко. Может потом и заштопают в ателье так, что будет и не найти дырку. Но я всё равно буду уже знать, что вещь не просто не новая, а вовсе дранная. Вот так забота об одежде кому-то сохранила целыми рёбра.

Путешествие по рынку привело меня к нескольким дощатым ларькам самого захудалого вида, на прилавках которых лежали всевозможные клинки. От складного перочинного ножа до сапёрного бебута времён первой мировой войны. Один из этих изогнутых кинжалов привлёк моё внимание. Было видно, что оружие повидало жизнь. Но при этом сохранило полностью всю свою функциональность. Я не знал насколько законно приобретение клинков в это время. Но удержаться от покупки не смог. В крайнем случае, буду надеяться на свою особость и приближённость к вершинам власти. К бебуту приобрёл кавказский кинжал кама в серебряных слегка царапанных ножнах со специальным крепление для маленького прямого ножа, который продавец обозвал подкинжальником. И кинжал, и его «подмастерье» были откованы из булата или дамасской стали. На это я и купился.

Но это было только начало. На прилавке самого последнего павильона лежали ножи и кинжалы, которые я видел только в играх, в которые гонял в старших классах. Это были так называемые траншейные ножи и несколько японских образчиков. Чёрт их знает, как последние оказались в Москве. Может, какой-нибудь ветеран Русско-японской решил в тугую годину скинуть свои трофеи, тщательно укрываемые ранее под половицей в бараке.

Здесь продавец поимел с меня весьма круглую сумму. Но я ничуть не жалел. Деньги — это деньги. У меня их чуть ли не полчемодана. Зато какую коллекция в одно мгновение удалось собрать! Ножи танто с круглой гардой и без неё.

Также приобрёл траншейный нож с деревянной рукоятью с вырезами под пальцы с закрытой гардой из стальной широкой и толстой пластины на которой со стороны пальцев были приклёпаны пять пирамидальных выступов и двадцатисантиметровым трёхгранным клинком. Словно кто-то взял из мастерской трёхгранный напильник, обточил его, заострил и посадил на рукоять от сабли, на которую наплавил выступы, а потом обточил до тупых шипов.

И ещё взял один траншейный нож чуть меньше размером, чем предыдущий. Он имел четырнадцатисантиметровый клинок в виде сплющенного ромба с заметной центральной гранью. Рукоять была латунная, отлитая заодно с кастетом с круглыми отверстиями под пальцы. На обухе торчала двухсантиметровая четырёхгранная шишечка с резко сведённой в конус вершинкой. На боковой стороне рукоятки имелась глубоко выбитая надпись: U. S. 1918. И тут даже нет ни единой мысли о том, как этот клинок оказался на данном прилавке. При этом это точно не сувенирная ерунда и не новодел, которые встречаются в невероятных количествах в моём времени. Сейчас вряд ли о таком местные дельцы вообще думают. Отлично видно, что всё оружие побывало в схватках и явно как следует попробовало горячую человеческую кровь. Возможно, нож был взят в качестве трофея с одного из американских интервентов. Это только в громко говорящей истории говорится, что, мол, русские и американцы никогда не сталкивались в, скажем так, официальном бою. На самом деле всё обстоит несколько иначе. Во время своей интервенции США на законных, как они считали, основаниях решили оккупировать часть земель РИ/СССР. Тогда-то и пришлось повоевать. Причем звездно-полосатые «матрасы» получили по зубам как следует. Хотя им сытым и отлично вооружённым противостояли полуголодные рабочие с сибирскими крестьянами, вооружённые подчас устаревшими винтовками чуть ли не времен Русско-японской войны. Так что, траншейный нож с американского завода мог принадлежать одному из таких интервентов.

Кроме ножей и кинжалов я выбрал ещё два кортика. Один вполне себе современный, советский со звездой. Второй очень старый, потёртый, но выглядящий намного внушительнее, чем эсэсэсровский новодел.

Оружие мне завернули в холщовые свёртки, по которым было невозможно понять, что внутри. Чтобы было удобнее нести покупки я приобрёл вытянутый и невысокий кожаный саквояж с застёжками. Не знаю, под какие специфичные вещи его создали. И никакого интереса узнавать нет. Главное, что внутрь без проблем влезли все мои свёртки. Даже немаленькие бебут и кама.

— Гражданочка, а отсыпьте-ка мне стаканчик семечек, — улыбнулся я немолодой женщине предпенсионного возраста, устроившейся на двух деревянных ящиках и на третьем поставившая холщовый мешочек с семенами подсолнечника. Рядом с ним расположился стеклянный стакан, использующийся в качестве мерки. Я передал ей несколько монет, затем оттопырил карман на пальто, в который продавщица ловко насыпала стакан семечек. — А не подскажите, как до трамвайной остановки отсюда проще добраться, чтобы вон в ту сторону уехать?

— А через дворы…

Только я выбрался через запасной проход, ведущий к жилым домам, как столкнулся с девочкой подростком лет четырнадцати или пятнадцати. Рост метр с кепкой, худющая настолько, что зимнее пальто ей совсем не добавляло объёма. В валенках с кожаными задниками, в черной длинной юбке, в серых шерстяных варежках и в сером пуховом платке на голове, чьи концы были обёрнуты вокруг шеи на манер шарфа. На плече у неё висела тряпочная сумка на длинной прошитой лямке. В руках она держала тонкую пачку мелких и разноцветных бумажных прямоугольников. Мы встретились неожиданно. Девчонка куда-то жутко торопилась и летела, не глядя по сторонам. А я на каких-то несколько секунд расслабился, переваривая полученные впечатления и щёлкая семки. В общем, и на старуху бывает проруха. Вот если бы это была угроза, то подсознание сработало бы быстрее разума. А так…

Вроде столкнулись несильно, но девчонка не удержалась на ногах и плюхнулась на зад. Бумажки выпали у неё из руки и рассыпались на утоптанном снегу тропинки. Брошенный беглый взгляд мигом опознал в них продуктовые карточки. Там были все или почти все: на хлеб, мясо, сахар, рыбу, рыбные продукты, крупу, молоко и даже детское питание. А ещё их было очень много. Слишком много, чтобы оказаться в одних руках.

Машинально я протянул руку девчонке.

— Извини, не увидел. Ты так неожиданно из-за угла вывалилась.

Та от помощи отказалась. Быстро с рассиживания на пятой точке переместилась на корточки и стала собирать упавшее. Я помог ей, подобрав семь штук из тех, что упали у моих ног. Но, когда протянул их девчонке, и она взялась за них, не стал отпускать документы, крепко сжав пальцами.

— Отдай, — хриплым шёпотом сказала та. — Это моё. Мамка больная совсем, не может ходить. А нас у неё одиннадцать. Я самая старшая.

— Одиннадцать? — переспросил я, сверля её взглядом. — Да тут на целый детдом карточек.

— Отдай, — повторила она.

Я выпустил карточки и тут же перехватил собеседницу за тонкое запястье.

— Тебе сколько лет, старшая в семье?

— Отпусти. Я сейчас закричу.

— Кричи. Вдруг знакомые твои придут или родные.

— Слушай, отпусти, а? Тебе же не нужны карточки, — неожиданно сменила та тон. — Ты же фартовый. По другим делам.

— По каким же? — уточнил я, быстро качая информацию в голове. Вблизи удалось очень подробно рассмотреть якобы подростка. Почему якобы? Так этой, не знаю как её назвать, особе было не меньше двадцати лет. Просто маленький рост, тщедушное сложение и зимняя одежда сыграли дурную шутку. Или незнакомка специально себя выдает за ребенка ради каких-то своих целей. — «И я даже знаю ради каких. Не просто так она так спешит с кучей продуктовых карточек в место с такой криминальной историей».

Вместо ответа та попыталась вырваться. Да только куда там. В ней веса даже сорока килограмм вместе с зимней одеждой не набиралось. А бить меня она боялась. Не дай бог спровоцирует на ответ.

Самое криминальное место в Москве. Рядящаяся под подростка взрослая девушка. Куча продуктовых карточек у неё в руке, которые она торопится кому-то на рынке отдать. Я, принятый ей за одного из представителей местного контингента судя по контексту её речи. Что ещё нужно, чтобы заставить оперское чутьё сделать охотничью стойку. Я даже ощутил особое внутреннее возбуждение, которое не раз приходило ко мне в прежней жизни. Война — это война. Эта та работа, которую я умею делать хорошо. Но борьба с криминалом — это моё призвание, часть меня. Я шестым чувством понял, что вот эта мелочь — всех смыслах — меня выведет на крупную добычу.

— Со мной пойдёшь, — приказным тоном сказал я пойманной. — А дёрнешься, то по закону военного времени получишь пулю в спину.

— Да кто ты такой, мать твою? — испуганно-зло произнесла та, не оставляя попыток вырвать свою руку.

Я молча сунул руку за пазуху и достал удостоверение. Девушка замерла уже в тот момент, когда увидела бардовую корочку с надписью на ней. Мне даже не пришлось её раскрывать. Может быть она особо не понимает во всех аббревиатурах и спецнадписях. Впрочем, ей уже достаточно его облика, так как «ксивы» простых милиционеров, энкавэдэшников (которые комсостав) и гэбэшников (что начсостав) отличались. И те, кто хоть как-то прикасался к моей структуре в них должны хоть немного разбираться. ГУГБ — это вам не милиция, хоть вроде и к одному наркому принадлежат. Там на мелочь внимания не обращают. А если обратят, то мелочи этой ой как не позавидуешь.

— Я… я… я… — стала повторять одно и тоже девушка. В одно мгновение она превратилась в квашню, аморфную и безвольную, из которой можно лепить что угодно: хлеб, пироги, лепешки, клецки и прочее.

— Кто тебе дал эти карточки? Отвечай! Живо! — прикрикнул я на неё. — Что ты с ними должна сделать? Кому передать?

— Франт, это он их дал…

Как хорошо колоть преступников по горячим следам. И особенно прекрасно потрошить испуганного новичка. С незнакомкой мне даже не пришлось задействовать подчиняющий заговор, после которого я чувствую себя промороженным куском мяса, прошедшего перед этим процедуру отбивания.

Девушка, оказавшаяся Машей Лисичкиной, в банде была сравнительно недавно. С середины лета. В Москве оказалась в числе беженцев с территорий, которые сейчас были уже под немцем. Большинство отправилось дальше вглубь страны. А вот Маша осталась в столице. Она и ещё несколько девушек, которых, коротко говоря, умыкнули урки. Не прямо вот так похитили, вовсе нет. Просто подошли на вокзале, оттёрли в сторону и достали ножи, обрисовав их будущее: или девушки делают то, что им говорят, или им перережут горло прямо здесь. Как выбирать слабовольных людей бандиты умеют отлично. Матёрые уркаганы, что в будущем, что сейчас являются отличными психологами.

Две её товарки в итоге стали проститутками. Хоть и не своей воли, а из-за страха расправы. Того страха, который напрочь отключает рассудок. А Маше в чём-то повезло. Из-за специфической внешности она получила должность в каком-то роде полноценного члена группы. А та специализировалась на очень многом. От торговли наркотиками, в основном кокаином и медицинским морфием, до проституции. Практически тем же самым банда занималась и до войны. После нападения Германии, когда большая часть милиции ушла на фронт, урки распоясались и расширили сферу деятельности. Маша то стояла на стрёме, то лазала по форточкам и тесным окошкам на складах, квартирах и конторах, то заманивала мужчин и женщин в подъезды и подворотни под видом девочке, матери или бабушки которой стало плохо и ей нужно вот прям сейчас оказать помощь. С её слов никого не убили. Только избили тех, кто отказывался отдавать свои вещи. Кстати, продуктовые карточки были отлично сделанными фальшивками. Их печатал кто-то из госслужащих, работающий с бандой. После чего те сбывал некий Жора Утюг, который работал на Тишинском рынке. Именно к нему она и спешила.

Лисичкина была перепугана едва ли не до смерти. Будь постарше или страдай серьёзным заболеванием, то запросто свалилась бы сейчас от приступа. Сердечного или эпилепсии. Она торопливо и часто сбиваясь, глотая слова, вываливала на меня всё, что знала. от имён бандитов до их адресов, совершённых преступлений и планируемых дел.

— Стоп, что ты сказала? — резко перебил я её.

— Франт сегодня будет с Жилой, Сафроновым и Казанцем у Адельки Бумаги, — повторила Маша.

Перечисленная четвёрка была вожаками банды. Жила — главарь. Сафронов и Каза́нец его левой и правой руками. А Франт вроде как и в банде считался на первых ролях. Но играл скрипку соло, имея особое положение среди преступников. В их головах имена всех скурвившихся чиновников, милиционеров, военных. Тех, с кем бандиты так или иначе сотрудничают.

— Во сколько? И как далеко отсюда?

Услышав ответ, я чуть не выругался — время поджимало.

— Веди, — приказал я ей.

— К-куда? — та стала заикаться.

— На малину к Адельке.

— Я не хочу… не могу… меня же убьют… я боюсь…

— Кого? — добавил я стали в голос. — Меня или банду, которой скоро не станет?

Жалеть Лисичкину только потому, что она женщина у меня и мыслей не было. Этим пусть занимается наш самый гуманный суд в мире. Уверен, у неё была не одна возможность сбежать от банды. Но девушка предпочла сытое и тёплое место, пусть и опасное.

Та, которая в среде преступников получила имя Аделька Бумага, жила в частном секторе, которого в этой Москве ещё оставалось порядком. До начала массовой застройки районов многоэтажками ещё лет двадцать. Дом расположился, к слову, не в Марьиной Роще, которая являлась сосредоточием «малин» уркаганов. От Тишинки до неё было рукой подать. Почти.

Мы успели.

— Ты чего это здесь, сопля? — недобро посмотрела на мою проводницу Аделина, потом перевела взгляд на меня. Женщина выглядела обычно. Среднего роста и сложения, простое круглое лицо с курносым носом, из-под платка выбивался кончик тёмной пряди. К нам она вышла в телогрейке, в юбке, в махровом клетчатом чёрно-сером платке и с ещё одним большим пуховым платком, повязанном на поясе. На ноги надела короткие белые валенки в галошах. Я похожих на неё женщин в Москве уже увидел сотни. Кто-то менее наблюдательный и не с натренированным взглядом на лица и вовсе легко спутает Адельку с кем-то на неё похожую дамочку в толпе.

— Она со мной, — как можно мило улыбнулся я ей. — Дело есть, которое можно решить только с Жилой.

— Не знаю таких, — отрезала женщина.

— Хватит ваньку валять, Аделька. Про то, что скоро здесь будет Жила со своими подручными, вся Москва знает кроме легавых. Но если станешь всё также здесь орать «не знаю, не ведаю», то и до них слушок мигом дойдёт. Или ты так в своих соседушках уверена, а?

Та с полминуты сверлила меня недобрым взглядом, о чём-то размышляя про себя. Наконец, кивнула.

— Ладно, заходи. А ты здесь постой, — сказала она меня, а затем перевела взгляд на Лисичкину.

— Ну уж нет, — отрицательно покачал я головой. — Пусть с нами идёт. Нечего ей мёрзнуть за калиткой. Не май месяц. Да и мало ли куда удерёт и кому-нибудь сболтнёт о том, что я здесь.

— Кто ж ты такой красивый, что боишься известности? — прищурилась женщина. В отличии от девчонки она меня не боялась. Скорее терялась в догадках, не способная просчитать меня. Я был слишком не похож поведением ни на современных милиционеров, ни на урок. И от тех что-то было, и от этих. И от «бывших», потому как два с лишним десятка лет жизни под определённым социальным и государственным строем накладывает серьёзные границы менталитета. У меня этого менталитета не было ни капли.

— Моё имя слишком известно, чтобы его называть, — слегка оскалился я, демонстрируя слабоуловимую угрозу. — Кому надо тот в курсе. А про них в курсе Жила. И быть может Франт.

— Поняла я. И не скаль мне тут зубки. Видала и побольше да поострее, — сдала назад женщина, все-таки решив оставить последнее слово за собой, чтобы совсем уж не принимать моё превосходство над собой. — Проходи. С ней.

Я пропустил Машу впереди себя. Пройдя через сени, мы оказались в просторной горнице с четырьмя небольшими окошками в двух стенах и с небольшой печкой в углу. Потолок оказался низковат. Чуть-чуть больше двух метров. После улицы внутри показалось очень жарко.

— Есть у тебя тут кто? — произнёс я в спину хозяйке дома, переступив порог.

— Одна я, — откликнулась та, не оборачиваясь.

— А там что? — кивнул я на цветастую шторку, которая загораживала проход в соседнюю комнату.

— Сплю я там. Хочешь обыскать? — она с вызовом посмотрела на меня. Всё ещё продолжала проверять меня, ловить на словах, на действиях, прокачивая и ища подвох. А тот она чуяла всем своим немалым опытом уркаганской марухи. Я это прекрасно видел.

— Обыскивают сама знаешь кто, — ответил ей жёстким взглядом. — А я просто интерес имею. Ты, — я посмотрел на Лисичкину, — глянь.

Девушка вся сжалась и, не смотря на Адельку, просеменила до шторки. Взявшись за неё, она на пару секунд замерла, а потом отдёрнула в сторону ткань.

— Здесь никого нет. Тут кровати только, — дрожащим голоском сообщила она мне.

Хозяйка дома посмотрела на девушку таким взглядом, что мне мгновенно стала известна та участь, которую уже выписала она Маше. Даже будь я одним из представителей воровской среды бывшей подручной бандитов не простят того, что она переметнулась на мою сторону. Даже вот в такой малости.

— Садись, — Аделина указала на стол, застеленный белой скатертью с едва заметными застиранными пятнами. — Сейчас чего-нибудь соображу. Самогон будешь? Или наливку яблочную?

— Подожду честную компанию и со всеми разговеюсь. А то невежливо гостю усаживаться за стол раньше хозяев, — отказался я.

— Как хочешь. А вот я себя побалую рюмашкой.

Я внимательно следил за женщиной, краем глаза наблюдал за девушкой и старался контролировать комнату и выход. Хозяйке дома было проще. Она тут всё знала и ей нужно было глядеть только за мной. На всякий случай я решил продемонстрировать ей оружие. Расстегнув пальто и пиджак, я достал из кармана «маузер» и сунул его за ремень брюк.

— А что это ты со шпаллером в гости заявился? — немедленно встала в позу Аделька.

— А я с ним даже в уборную хожу и сплю с ним под подушкой. Такая вот у меня любовь к этой забавной вещицы, — парировал. — Без неё, как без рук.

Женщина не стала ничего отвечать. Она отвернулась к печи и загромыхала там крышками на двух чугунках, торчащих наполовину из «гнёзд» в чугунной варочной плите. Потом присела на корточки, открыла печную дверцу, сунула руку в тёмную щель у самого пола, из которой выглядывали поленья. А через секунду резко развернулась в мою сторону, встав на одно колено и вскинув руку, где уже блестел воронённый ТТ. Пистолет Аделька выдернула из той самой щели под печью, где хранились дрова. А ещё она оказалась невероятно ловкой и меткой.

Бах! Бах!

Но я уже в это время падал с табурета на пол, в попытке уйти от пуль. Заговор заговором, но до его срабатывания лучше не доводить. Он забирает годы жизни, вернуть которые не просто. И чем рана тяжелее, тем больше будущей жизни я потеряю.

Оказавшись на полу, я зацепил правой стопой табурет и швырнул его в коварную хозяйку дома. После чего кувыркнулся в её сторону. Предмет мебели вышиб «токарев» из женской руки. Та от боли вскрикнула и на какие-то секунды потеряла концентрацию на мне. А потом стало поздно. Я добрался до неё и ударом вышиб дух, оставаясь всё ещё на полу. С глухим стуком голова Адельки соприкоснулась с печной стенкой, едва избежав встречи с полуоткрытой чугунной дверцей. Приложись она о её уголок, то дому пришлось бы искать нового хозяина.

Мне её было нисколько не жаль. Но со смертью женщины пришлось бы пересмотреть свои планы. И их результативность оказалась бы под вопросом.

— Гадина, — сквозь зубы выругался я, быстро поднимаясь на ноги. Бросил беглый взгляд в сторону Лисичкиной. Та съёжилась на лавке в углу, обхватив голову руками. Аделька валялась без чувств. И только после этого я взялся осматривать себя. Обнаружив дырку от пули в пальто, я вновь выругался. — Вот же сука!

Найдя верёвку, я связал женщине руки за спиной, оттащил от печи и прислонил спиной к стене под одним из окон. После этого зачерпнул тёмно-зелёной кружкой воды из большого эмалированного ведра с крышкой и плеснул ей в лицо.

— М-м-м, — глухо промычала она и разлепила веки. Через пару секунд расплывчатый взгляд женщины стал осмысленным.

— Ты мне пальто испортила, — я откинул полу в сторону и просунул палец в пулевое отверстие.

— Жаль, что не тебя, — ощерилась та.

— Я заговорённый, Аделька, — подмигнул я женщине. — Не в твоей руке моя смерть.

— Сколько раз я такое слышала — не сосчитать. А потом этих говорунов собаки весной в сугробах глодали, — высказала она мне.

— Я не они, Аделька. Скоро ты в этом убедишься, а пока кое-что мне скажи…

Прервав меня на середине фразы, бандитка плюнула мне в лицо. Точнее метилась в лицо, но я отклонил голову и плевок пролетел мимо. Только пара крошечных капелек слюны попали на шею. В ответ я ударил её в грудь. Женщин бить нельзя. Но передо мной была тварь, потерявшая человеческий облик. На таких у меня и рука не дрогнет, если понадобиться пустить пулю в лоб. Я растерял весь гуманизм и вбитые правила «на женщину руку не поднимать» на СВО, когда с украинскими «ведьмами» не раз встречался и видел результат их «работы». По слухам, в Чечне приснопамятные «Белые колготки» меньше жестокостей натворили, чем нацистки-украинки и наёмницы из других стран. В плен таких, если попадались на нашем участке, брали только ради красивого репортажа. Что с ними потом было я не знал.

А ещё я соглашусь с тем, что моя профдеформация зашла слишком далеко. Что вижу для себя цель в том чтобы карать преступников, кем бы те не являлись, причем не взирая на меры. Но иначе просто не могу.

— Кха-кха, — задохнулась и потом закашлялась Аделька. — Слабовато бьёшь, мазурик. Или легавый? Что-то не пойму я какой масти ты будешь.

Собственно, можно было и не бить в ответ за её выходку. Но этот спектакль был не для неё. За нами со страхом наблюдала Лисичкина, съёжившаяся в углу. Девушка попала в банду под действием страха. Сейчас она была мне нужна. И чтобы не подвела, Маша должна бояться меня больше, чем своих подельников.

— Той самой, которая не твоя, — ответил ей и быстро положил ей ладонь на лоб. Скорее даже ударил основанием со звучным шлепком. — На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу. На ясны очи его, на острый слух его, на крепкие кости его, на мышцы его и кровь его. Сила мне одному видна и единому мне верна. И говорю я той силе, пусть мышцы его служат мне, пусть глаза его видят нужное мне, а уши слышат потребное мне…

Несмотря на то, что в заговоре фигурирует «муж» подчиняющие чары прекрасно сработали на женщине. Аделька уже с первых слов замерла, превратившись в куклу с остекленевшим немигающим взглядом. Закончив бормотать заговор, я, не снимая ладонь с головы очарованной, стал быстро задавать вопросы. Уже через десять минут знал если не всё о делах банды, то очень многое.

— Так, теперь ты, — я перевёл взгляд на Лисичкину. Та была белая-белая от страха. Вроде бы, даже губы посинели. Или мне так показалось в тусклом свете в комнате, — идёшь на улицу и смотришь своих сообщников. Как увидишь — пулей обратно и докладываешь мне. Ясно?

— Д-да-а, — заикаясь, кивнула та.

— Тогда чего сидишь?

Та вскочила с табурета и опрометью выскочила из комнаты. В сенях что-то металлическое зазвенело, сбитое ей в спешке.

Я же перехватил Адельку за запястье и пристроился рядом с ней на полу. Нужно было продлить действие чар, чтобы сэкономить волховскую энергию. И для этого был необходим телесный контакт.

Долго ждать вряд ли придётся. Из рассказанного бандиткой, чьи руки замараны кровью нескольких людей, я понял, что Франт со своим кагалом придёт уже в ближайшие десять-двадцать минут.

Так оно и случилось. И десяти минут не прошло после ухода Лисичкиной, как в сенях вновь что-то загремело, дверь распахнулась, и я вновь увидел девушку.

— Они… идут… уже рядом, — тяжело дыша, произнесла она. — Только их там пятеро. С ними кто-то ещё… я его не знаю, не видела раньше.

— Иди туда, — я мотнул головой в сторону закутка с кроватями, скрытого занавеской. — И сиди там тихо, как мышь.

Девушка молча скрылась, будто её и не бывало.

— Вставай, — я отпустил руку Адельки, поднялся на ноги и отдал приказ зачарованной. — Иди встречай Франта, веди себя как обычно. Меня тут нет и ничего не случилось.

Аделька вздрогнула словно от мороза, потёрла ладонью ушибленную голову, что-то невнятно пробормотала и направилась к входной двери. Там сняла с гвоздя ватник, сунула ноги в валенки и вышла из комнаты.

Через пару минут я услышал её голос и незнакомый мужской, а вскоре и увидел всех её гостей. Главаря я узнал сразу по описанию. Своё прозвище он получил не просто так. высокий, жилистый, с костистым вытянутым лицом. По поведению спутников Адельки я легко определил его подручных. Также выделил неизвестного, полноценно не входящего в банду. Франт и был франтом. Дорогое пальто, шапка-пирожок, белое кашне, тонкие кожаные перчатки, начищенные ботинки, в который на морозе не могло быть не холодно, но видимо бандит держал марку. Двое других выглядели вполне обыденно. Мужики и мужики, только волчьи взгляды выдавали. Последний пятый смотрелся конторским клерком. Шапка из серой овчины, чёрное пальто, тёмно-серые штаны, ботинки с тупыми широкими носами. В левой руке он держал большой портфель из рыжей кожи с двумя металлическими блестящими пряжками на широком клапане. Я обратил внимание, что бандиты вели себя с ним уважительно. Та парочка, что была рангом пожиже Жилы с Франтом и вовсе чуть заискивающе.

Меня под заговором невидимости никто из них не видел. Перед тем как начать действовать, я хотел минут пять-десять понаблюдать за бандитами, послушать о чём они станут разговаривать в привычной среде. Может, выясню что из себя представляет неизвестный. Интуиция шептала, что он тут самый важный.

Сходу выдав гору поручений хозяйке, Франт устроился со своими спутниками за столом, на котором очень быстро появилась немудрённая, но обильная закуска. Покинув гостей на минуту, Аделька принесла с улицы две бутылки водки. Внесённые с мороза ёмкости тут же покрылись конденсатом. Капельки влаги, стекающие с бутылочного стекла, очень быстро образовали на столе вокруг бутылок крошечные водяные колечки.

— Вот теперь стол как стол, — широко улыбнулся Жила. — Казанец, разливай.

Бандит налил в стаканы водку на четверть в каждый. После чего мужчины взяли в руки посудины. В том числе и пятый член группы.

— За вас, господин Зенгель, — подобострастно улыбнулся ему Жила.

«Кто? — мысленно удивился я. — Неужели немец? Вот так поворот».

— Карл Иванович, — резко ответил ему Зенгель. — Меня зовут Карл Иванович Зарецкий. Такая оплошность в любом другом месте может стоить головы и вам, и мне.

— Да тут же все свои. Никто не сдаст, — принялся оправдываться Жила.

— А она?

— Аделька-то? Да она в наших делах по шею замарана. Ей сболтнуть лишнее — это себе смертный приговор подписать. Не мы так краснопёрые к стенке поставят. Она не дура, разумеет.

— И всё же, Жила, забудь, кто такой Зенгель. Сейчас я Зарецкий Карл Иванович, — отчеканил пятый член банды.

«Так вы раньше были знакомы. Может, дружочек, ты даже бывший свой, какой-нибудь фриц из поволжских», — предположил я.

— Больше не повторится, Карл Иванович, — ощерился бандит. — И чтобы память закрепить может расчётик проведём?

Тот секунд десять смотрел на бандита. Потом сказал:

— Хорошо.

Он поднял с пола портфель, который ранее приставил к левой ноге, щёлкнул пряжками, откинул клапан. Сунул внутрь руку и достал газетный свёрток. У меня с первого взгляда в голове сверкнула мысль: деньги! У меня в чемодане лежал такой же. Только с другими размерами. Наверное, в этом времени газета является универсальным упаковочным материалом, хе-хе.

Так оно и оказалось. Завёрнутая в газету, там пряталась внушительная пачка разноцветных банкнот — червонцев — с изображением Ленина. Он отсчитал тридцать серых купюр столько же зеленоватых и три десятка кирпично-красных. Общая сумма вышла порядка пяти тысяч рублей. Не скажу, чтобы прям так много. Рабочий сейчас получает от четырехсот до шестисот рублей. Но чтобы шикануть от души на протяжении нескольких дней четверым гулякам хватит с запасом. А ещё из-за тяжелого времени у простых горожан можно по дешевке прикупить драгоценности, которые те вынесли на продажу, чтобы потом купить продукты. Либо напрямую выменять на них.

— Мало, — недовольно сказал Франт. Этому кадру, я уверен, пять тысяч рублей точно мало. Видно, что привык жить на широкую ногу. Одеваться в ателье да есть в ресторанах, не забывая платить за любовь женщинам с пониженной социальной ответственностью.

— Добавит мама, — холодно ответил Зенгель-Зарецкий. — Выполните свою часть договора и тогда получите в десять раз больше.

В этот момент в закутке громко чихнула Лисичкина.

Картина маслом!

Все замерли истуканами на пару мгновений. Потом схватились за оружие. У бандитов — кроме Франта — в руках оказались «наганы». Франт же вооружился «вальтером номер 7». Дамским пистолетиком калибром шесть и тридцать пять миллиметров общим весом чуть больше, чем пустой граненый стакан. Немец, которого я всё ещё не мог просчитать до конца, выудил из внутреннего кармана ТК — Тульский Коровина, но с удлинённым стволом. Кстати, редкая вещь именно в таком исполнении. Лет пять-шесть назад с таким рассекали милиция и чекисты. Но потом ему на смену пришёл другой «туляк» — ТТ. За свою мощь он приглянулся куда больше и быстро сменил «коровина». С началом войны из-за нехватки личного короткоствольного оружия ТК вновь достали со складов хранения и передали в армию. Я такие неоднократно видел у штабных. И даже у одного комдива, который чуть не сгинул в окружении в июле, когда командование бросало в бой части буквально с марша, не давая накопиться резервам и отдохнуть вымотавшимся бойцам. Причем очень часто приказы исходили от комиссаров, которые прекрасно разбирались во всех партийных уставах, но были не в зуб ногой в воинских. Двоевластие в армии — это зло.

«Вот же зараза», — выругался я про себя.

— Это кто там у тебя? — недобро посмотрел на Адельку Жила.

— Я сама не знаю. Жизнью клянусь, Жила, — клятвенно заверила женщина бандита. На кратчайший миг я восхитился её актёрской игрой. А потом вспомнил, что сам же ей отдал приказ забыть обо всём, что происходило в доме перед появлением главаря шайки. В её памяти не осталось ни меня, ни удара головой о печку, ни Лисичкиной. — Кто-то мог тайком заскочить, когда меня дома не было. Когда за водой отходила.

Планы поменялись в мгновение ока.

Я сделал несколько шагов вперёд, оказался рядом с Аделькой и тихо сказал ей:

— Оглуши одного из бандитов. Бей не жалея сил, потом бросайся на второго и не давай ему убежать.

Всё ещё находящаяся под внушением женщина меня прекрасно услышала. Не дожидаясь, когда она начнёт действовать, я переместился к бандитам. Они невероятно удачно для меня сели плотной кучкой за небольшим столом. Стоило мне оказаться рядом, как их всех слегка оглушило воздействием чар отвода внимания. Этим моментом я воспользовался на все сто. Ударом кулака в затылок — чуть-чуть силу сдержал, чтобы не убить сволочь — я свалил Франта. Тот с размахну ткнулся лицом в стол, расколотив тарелку, полную квашенной капусты, издающей ядрёный аромат, и тут же следом рубанул в челюсть Зенгеля-Зарецкого. Тот с грохотом упал на пол, уронив пистолет, и… грянул выстрел.

В тот момент, когда я разбирался с немцем, на Казанца налетела Аделька. Схватив со стола наполовину пустую бутылку водки, она с размаха опустила её на макушку бандиту. Ударила плохо — ребром донышка. Сквозь звон стекла расколовшейся посудины я отчётливо разобрал хруст кости.

«Хана бандерлогу», — проскочила в голове мысль. Проломленная голова и в моём-то времени очень часто вела к смерти или тяжёлому увечью, а сейчас и подавно.

— А-а-а! — разобравшись с первым противником, хозяйка дома следуя моим указаниям с истошным криком набросилась на Жилу, вцепившись ему в горло скрюченными пальцами.

Вот же дурная баба, ей-богу! Так она меня без полезных «языков» оставит. Следуя примеру Адельки, схватил со стола вторую непочатую бутылку огненной воды и расколотил её о голову последнего невредимого бандита, отправляя того в нирвану. Бил аккуратно и сильно, всё по заветам незабвенного Лёлика. После чего поспешил на помощь главарю.

— Оставь его! Живо! — крикнул я женщине и схватил Жилу за запястье и локоть, чтобы через секунду провести болевой. Навалившись на бандита и немилосердно выкручивая тому верхнюю конечность, я освободил левую руку и надавил на чужую шею в нужной точке. Очень скоро бандит вырубился. Повернув голову в сторону Адельки, я приказал. — Тащи все верёвки и ремни. Да поскорее.

— Да, я сейчас, — ровным тоном ответила та, сделала несколько шагов в сторону дверей в сторону сеней и вдруг рухнула навзничь.

— Эй⁈

Оценив ситуацию, я решил, что на пару секунд бандитов можно оставить без своего внимания и подскочил к женщине. Быстрый осмотр показал причину столько странного состояния той. Владелица притона стала жертвой случайного выстрела из упавшего пистолета. Пуля попала ей в грудь. Возможно, даже зацепила сердце. Из-за контролирующей женщину магии та протянула с минуту-две. А потом всё.

— Вот же гадство, — пробормотал я и громко крикнул. — Эй, Лисичкина! Лисичкина, не зли меня! Живо сюда!

Через несколько секунд шторка дёрнулась, выпустив в комнату девушку. При виде неподвижно лежащих тел она едва не бросилась обратно.

— Стоять! — остановил я ей громким окриком. — Быстро найди мне верёвки. И покрепче чтобы были.

Пока она копошилась в поисках нужного, я взялся связывать руки бандитам их собственными ремнями. Никто из них так и не очухался. Эффект беспамятства после ударов всё ещё сохранялся.

Наконец, мне на помощь пришла Лисичкина. Она нашла в доме несколько мотков разнокалиберных верёвок и бечёвок. С их помощью уже куда надёжнее связал пленников. Или задержанных. Впрочем, сейчас их статус меня волновал меньше всего. Кстати, как и тот факт, что я влез не в свою кухню.

«Не вынесла, блин, душа поэта», — хмыкнул я про себя, оценив сделанное. Только от мысли о том, что смогу заняться своим любимым делом — поимкой преступников, забыл обо всём на свете и рванул по горячему следу, как ягдтерьер в лисью нору при виде мелькнувшего в ней пушистого рыжего хвоста.

Только-только присел на стул перевести дух и переварить всё произошедшее, как ко мне подступила девушка.

— Товарищ командир, — пролепетала она, не поднимая на меня глаз, — что со мной теперь будет?

— Что будет? — переспросил я. — Получишь срок за пособничество. И поделом.

— А можно… — она запнулась, перевела дух и выпалила. — А можно мне на фронт? Я искуплю. Умру, если будет нужно. Только не хочу обратно к этим. Лучше смерть, я уже это поняла.

— Поздновато, — ответил ей и задумался над её словами. А ведь, в самом деле, девушку можно использовать по ту сторону фронта. За те несколько месяцев, что ей пришлось покрутиться среди криминала, она прошла суровую школу, сравнимую с агентурной. С частью её. Из Лисичкиной получится неплохой разведчик, информатор, курьер и так далее. Маскироваться под подростка она умеет прекрасно, а дети всегда привлекают меньше внимания, чем взрослые. Недаром партизаны часто используют пацанов в своих делах. Не от хорошей жизни, но тогда… сейчас вся страна воюет. От мала до велика. И Маша способна спасти чью-то жизнь. Какого-нибудь пионера с горячим сердцем, который в будущем даст стране намного больше, когда отучится и вырастет.

Если Лисичкина провалится и угодит в руки гестапо, а точнее в ГФП, которое называют именно гестапо даже сами немецкие солдаты, то она сдаст всё и вся. Риск? Честно говоря, он самый обычный. В руках костоломов из ГФП даже немые говорят. Хоть преступник с пошатнувшейся моралью и не испытывающий патриотичных чувств к своей Родине, хоть стойкий коммунист. Единицы способны выдержать пытки. Так что, что Лисичкина, что какая-нибудь бывшая вчерашняя школьница, сумевшая попасть в партизанский отряд или группу парашютистов — разницы никакой. Только Маша уже имеет кой-какую подготовку в умении сливаться с толпой и казаться не той, кем является. Чуть-чуть подшлифовать ей навыки и — вперёд.

Да и в каком-то роде это правильно будет. Виновата — искупай провинность кровью. Вон на СВО «штормовцы» через одного прямо из СИЗО или колонии в подразделение пришли. В «Вагнере» было аналогично. Сейчас пока дело не дошло до отправки зека́на фронт, но скоро всё будет. А может и нет. По крайней мере, не в масштабах моей истории. Тогда СССР понёс невероятно огромные потери в сорок первом. Чтобы заново создать дивизии людей гребли отовсюду. Снимали с других рубежей, как, например, с Дальнего Востока. Брали в московское ополчение прямо в окопы мужиков за шестьдесят. И так далее.

— Знаешь, я попробую что-то сделать. Но если ты подведёшь, то лучше тебе самой застрелиться. Потому что найду тебя где-угодно и приду за тобой, — наконец, дал я ответ девушке.

Мои шашни со сбросом «хвоста» и выходка с бандой словно и не были замечены высоким начальством. Я чин по чину дождался милиции, за которой отправил Лисичкину, а потом уже со своими бывшими коллегами (или нет?) доставил Жилу и Зенгеля (рядовые преступники достались милиции) к своим нынешним коллегам. Грубо говоря — на Лубянку. Мне пожали руку, поблагодарили и на этом всё закончилось. Про три написанных рапорта умолчу, как о чем-то само собой разумеющемся. Я бы удивился ещё больше, не возьми они их у меня. Про девушку я замолвил слово, как и обещал. В ответ мне уклончиво ответили, что «будем смотреть». На этом с Лисичкиной было всё окончено. Своё обещание я выполнил, дальше дело за её ангелом хранителем.

История с бандитами что-то во мне зажгла. На следующий день я уже целенаправленно направился на Тишинский рынок. Увы, к собственному огорчению сегодня вчерашнего события не повторилось. Стояла тишь, гладь и божья благодать. Лезть же напропалую и ворошить банку с пауками… ну, такое себе. Я всё-таки опер, а не герой голливудских боевиков. Любая провокация зацепит только мелочь, которую местные воры вербуют десятками. Уж такое сейчас время. А создавать собственную агентурную сеть — такое себе занятие. На это нет ни времени, ни знаний.

Вечером зазвонил телефон. Трубка голосом Ковалёва сообщила, что мой отпуск закончился и меня заждались на фронте, куда мне следует отправиться уже утром на первом поезде. Наверное, моему прямому начальнику сильно не по вкусу пришлись выкрутасы, устроенные мной в столице. Или в самом деле так всё совпало.

Поезд вновь привёз меня в Ленинград. А на вокзале меня уже ждали.

— Андрюха-а! — заорал Иван, едва только меня увидев. Рядом с ним топтался Хари. Я слегка удивился, увидев их здесь. Выходит, и вся наша команда тоже в Ленинграде либо его окрестностях? Оба товарища были наряжены в полушубки. А потом, когда мы подошли друг к другу они меня облапали и охлопали по плечам. — Ну всё, капут всем фрицам!

Парни прикатили на трофейном немецком грузовике «боргвард» с металлической кабиной и дизельным двигателем. Последний фактор Хари, устроившийся за рулём, озвучил с особым пиететом. Мол, горючку для машины можно теперь в любом леске найти. Главное, чтобы там какая-нибудь танковая часть стояла или артиллеристы с тягачами. Лично я с сомнением отнёсся к данной новости. Наша и немецкая солярка отличаются. Не хочется встать в чистом зимнем поле с заглохшим двигателем, но сегодня удача была на нашей стороне. До места мы добрались без проблем. Ни техника не подвела, которую заставили трудиться на советском соляре, ни немецкая авиация не попортила нервы. Кстати, я заметил, что в сильные морозы её, вражеской авиации, как-то совсем мало в небе на глаза показывается. Может, генерал Мороз не только носы оккупантам в сосульки превращает, но и сложные моторы крылатых аппаратов?

Наша группа расположилась в большой деревне чуть менее чем в десяти километрах от переднего края. Все жители отсюда были выселены в полном составе уже давно. Как и под Киевом нам досталась отличная изба. Причём в этом доме крыша оказалась не соломенная, а крытая кровельным железом. И пол не земляной, а из толстых досок, выкрашенных тёмно-коричневой краской. Прямо барские хоромы, да и только! Навес, где до войны хозяева хранили сено, использовался в качестве укрытия грузовика. Крышу и открытые стены парни завесили зимней маскировочной сетью. А вот забора вокруг подворья и в помине не было. Его либо вообще не имелось, во что с трудом верится. Или он пошёл на дрова из-за тяжёлых времён. В последнее я куда больше верю. Кстати, с заборами и сараями в поселении в других хозяйствах всё обстояло примерно также. Сохранились они только там, где в них сильно нуждались. Например, скрыть от посторонних глаз что-то важное и полезное. Ещё некоторые командиры с политруками не особо любят красоваться перед глазами простых бойцов. предпочитают отгораживаться глухим забором, если выпадает такая возможность.

Мне ещё в дороге Иван поведал, что всю нашу команду перевели из-под Киева под Ленинград несколько дней назад. Я ещё отходил от встречи с Берией, а парни уже ехали на аэродром, где их ждал самолёт в северную столицу. А значит, что? Грядут крайне важные события в здешних краях.

— Я уже наслышан о твоих подвигах в Москве, — заявил мне Панкратов, широко улыбаясь после взаимных приветствий. — Что, не выдержала душа, потянулась к старому? А, гроза московских банд?

— Так там немецкий агент был, а не просто банда. Подкупал бандитов, чтобы они устроили диверсии на котельных и продуктовых складах, — ответил я ему. — Вполне моя прямая обязанность — ликвидация фрица.

— Мне товарищ старший майор приказал с тебя глаз не спускать. Просил очень доходчиво до тебя донести, что ты в госбезопасности служишь, а не в милиции, — продолжил Сашка.

— Понял. Осознал. Больше не повторится, — показательно вздохнул я и следом после короткой паузы добавил. — Да и где тут бандиты найдутся для меня? Только немцы одни. Придётся их кошмарить.

Панкратов и другие парни оглушительно заржали, а Сашка ещё и от души похлопал меня по плечу. Когда с приветствиями было закончено и все отдохнули после дороги, командир предложил выйти прогуляться.

— Андрей, вечером ты поедешь на аэродром. Ты и я, — сообщил он мне.

— Перунки нужны? — догадался я.

— Они самые. А потом будем немцев щучить…

Новости, услышанные от Панкратова, были сильно нерадостные. Примерно три дня назад немцы прорвали оборону в районе Луга-Порхов и стремительным маршем по заснеженным полям и промороженным дорогам вышли к Новгороду. Гудериан в очередной раз смог показать себя с блеском. Это именно его свежие части вошли в прорыв, прошли десятки километров и оказались на новгородских окраинах. За ним пёрли резервы, которые просмотрела наша разведка.

Не заходя в сам город, немцы взяли его в клещи и рванули дальше. Их пыл был с большим трудом и огромными потерями сбит на станции Чудово севернее города. Южнее же противником были захвачены Старая Русса и Демянск. Под Демянском со слов Сашки враг использовал несколько десятков планеров и крупный воздушный десант. Две важные магистрали — железная дорога и шоссе — связывающие Ленинград с Москвой оказались перерезаны. В стране пока об этом знают только те, кому это положено и те, кто сейчас кладет жизни в попытках остановить нацистов. Основная же масса населения ни нюхом, ни духом о прорыве фронта.

Вообще, в отличие от юга на севере у СССР складывалась плачевная ситуация. «Внизу» на карте гитлеровские вояки тысячами дохли под Одессой, которая стояла неприступной крепостью. Киев был хоть и захвачен, но через Днепр немцы так и не перешли в большинстве своём. Лишь захватили несколько небольших плацдармов на нашем берегу. А вот чем ближе к Москве, тем ситуация становилась хуже, а уж под Ленинградом и подавно. Но тут особую роль сыграло мгновенное падение прибалтийских стран и удар в спину со стороны Финляндии.

В ближайшие несколько дней наше командование планирует контрудар в сторону станции с дальнейшим оттеснением гитлеровцев обратно до Луги с ударом из Новгорода. Резать вражеский плацдарм с севера сейчас никто не может, так как части на линии соприкосновения изнемогают от постоянных вражеских атак. Всё что мы можем — это слать туда резервы и спешно строить позиции, чтобы не дать немцам прорваться ещё дальше, за Чудово. Именно для этого сдерживания и нужны зачарованные бомбы.

На аэродроме меня ждали нетипичные ФАБы. Раньше я имел дело с отечественными «полутонками» и «тонками» да трофейными авиабомбами весом в тысячу восемьсот килограмм. Сейчас же передо мной лежала дюжина бомб весом по восемьсот килограмм, если верить надписям. Очень нетипичный боеприпас. Интересно, а их не ради меня сконструировали, чтобы проверить возможности и найти золотую середину? Чтобы в самолёт влезло побольше, я не рвал жилы до полусмерти и времени много не уходило на заговоры и восстановление.

Не знаю, откуда у меня взялись силы, но двенадцать бомб я зачаровал за неполных четыре дня. Или внутренняя мотивация так помогла, или сам не заметил, как магически вырос.

«Вот что костерок волшебный под дубом непростым делает», — пошутил я про себя. Но, как говорится, в каждой шутке доля правды.

Отдыхал по пять часов, выбирая все резервы организма до донышка и ещё немного больше. Чувствовал себя в эти дни — словами не описать. Но внутри грела мысль, что это не просто так. Что каждая бомба становится сильнее в четыре-пять раз. Такой боеприпас зачистит фрицев на площади радиусом в сотни метров и сметёт любое укрепление, сколько бы железобетона в него не вбухали. А психологический момент? Выжившие фрицы будут драпать, теряя тапки от мысли, что страшная смерть найдёт их на любой глубине окопа, за любой толщиной бруствера. Эх, будь я посильнее, чтобы не на двенадцать бомб наложить заговор, а на двадцать пять, то одним налётом наши бомберы расчистили бы внушительный коридор красноармейцам чуть ли не до самой Луги. А хренов быстрый Гейнц летел бы обратно ещё быстрее, чем сюда. И вместе с ним ошмётки его хвалёных дивизий-скороходов.

По причине измотанности я пропустил начало контрудара Красной Армии. Два дня мне понадобилось, чтобы прийти в себя. За это время немцев остановили и немедленно погнали прочь. В итоге отогнали назад на пару десятков километров. Но и только. Чудово было освобождено, по итогу превратившись в руины. Моими «перунками» были сметены крупные танковые резервы гитлеровцев, что помогло нашим атакующим частям, но противник всё ещё стоял под Новгородом.

— Нам завтра атаковать в восемь утра вот по этому направлению. Здесь два поля, промеж них балка стоит клином, а за полями роща. А там уже село и колхоз. Немцы поля заминировали. Мины прямо в снег побросали, а позёмка всё скрыла. Но это ерунда, у нас танков хватает с тралами. Они первыми и пойдут. Да вот беда — фашисты в роще позиции для своих пушек понаставили. Пока мы с ними разберёмся, кровью умоемся. А то и вовсе хана придёт наступлению. А мы ведь поддерживаем фланг общего наступления. Прорвёмся здесь, значит, нашим станет легче южнее. А нет, то и там беда будет, — эту речь произносил немолодой полковник с искусственными стальными передними зубами на верхней и нижней челюсти и седой как лунь. Тупой стороной химического карандаша он водил по карте на столе. Та была вся исписана разноцветными тактическими метками, стре́лками, кружками и овалами. — Разведчики вскрыть немецкие позиции не смогли. Авиации у нас не будет, она на других направлениях работает. Из артиллерийской поддержки только две батареи миномётов, которые нам пригодятся при штурме села. Рощу разнести им не по силам, а палить из танков… ну, такое себе дело. Ещё и вслепую. Да и снарядов на ствол не так чтобы много. Нам они ещё позже понадобятся, когда будем село брать и дальше идти. У меня больше половины машин второфронтовских, но они пришли всего с двумя бэка.

— Какие-какие? — переспросил Сашка.

— Второй фронт. Американские и английские танки, — пояснил полковник.

— А-а, — закивал Панкратов, — видел, видел.

— В общем, нам нужно вскрыть позиции фашистских противотанковых расчётов. Там у них сплошь пятидесятимиллиметровки спрятаны, так они даже наши тэ тридцать четыре пробивают в лоб. Английские танки так и вовсе… — он не договорил, только в сердцах ударил кулаком с зажатым карандашом по столу.

— Вскроем и поможем, — заверил его Сашка.

Там, где не прошли обычные полковые разведчики пройдёт… нет, не наша группа. Рано нам ещё идти в гости к фрицам. Тут на помощь приходят амулеты. У меня в запасе лежали несколько свежих магических побрякушек, созданных из черепов лесного ворона, ястреба и филина. Какая-нибудь из этих птиц обязана найтись в окрестностях.

Мне, как и нам всем, крупно повезло. На зов черепа-амулета «откликнулся» филин. Просто идеальный разведчик по причине тёмного времени. Отличное зрение, бесшумный полёт, превосходная манёвренность среди ветвей деревьев.

Немцы очень хорошо поработали над своими позициями. Я насчитал четырнадцать замаскированных пушек. Тех самых Pak. 38, про которых нас предупреждал пару часов назад полковник Ханыгов, на помощь которому направили нашу команду. Другой поддержки, других резервов просто не оказалось, а на его удар в штабе армии возлагали очень высокие надежды.

Кроме пушек в окопах среди деревьев я увидел расчёты противотанковых ружей, а в центре рощи в густых зарослях березового молодняка неожиданно нашлись пять самоходок «штуг». Немцы въехали в заросли со стороны села, скрыв все следы от гусениц. С помощью масксетей и срубленных веток закрыли бронемашины от посторонних взглядов. Только особо острый взгляд ночной птицы помог обнаружить засаду.

Немцы никакого внимания не обращали на порхающую среди ветвей птицу, но всё равно я старался долго не маячить перед ними. Мало ли кто решит показать удаль молодецкую перед камрадами, да ещё и окажется метким стрелком. Прекрасно помню, как летом кто-то из оккупантов одним выстрелом из винтовки свалил ворона.

Ещё до полуночи я нанес на карту все обнаруженные позиции немцев. Сумел подсчитать их примерное количество, сколько техники, тяжёлого оружия от пушки до пулемёта, где расположился штаб и так далее.

Когда Ханыгов услышал про «штуги», то выдал такую забористую тираду, которой любой боцман позавидовал бы.

— Они ж нам прямо в борт били бы, суки, — сквозь зубы сказал он. — Да они ж пожгли бы мне все машины ко всем хренам мамкиным. Спасибо, парни, вы очень помогли с этой разведкой. Теперь они хрен выкусят у меня! — он потряс кулаком в воздухе.

— С самоходками мы справимся. И в селе устроим такой шухер, что чертям тошно станет, — сообщил ему Панкратов.

— А с пушками поможете? — живо поинтересовался у него полковник. Не знаю, что он про нашу команду слышал, но точно кое-что знает. Потому как я вот так просто двум командирам с автоматами с ходу ни за что не поверил, что им по силам немецкие танки уничтожить. Хотя… хотя, после того, как за несколько часов мы вскрыли от и до всю немецкую оборону переднего края, весь укреплённый узел, хоть и не самый большой, зато на наиболее удобном танковом направлении, то фундамент для такой веры у него уже есть.

— Поможем, — кивнул Панкратов и хмыкнул.

— Только не попадите под наши снаряды. В половину восьмого мы-таки проведём короткий артналет. Бахнем вот по этим позициям, раз теперь знаем, где и что стоит, — он черканул ногтем указательного пальца по моим меткам, которые он перенёс на свою карту. — Они самые опасные. А вы займитесь другой стороной, лады?

— Лады, Максим Владимирович, — вновь кивнул Сашка.

В рейд пошли втроём. Я, Панкратов и Хари. У парней было по два оберега. На невидимость и усиление физических возможностей. А также по пять заговоренных гранат и пять заговоренных магазинов для автоматов. С некоторых пор я научился накладывать заговор на несколько предметов сразу, если они в одной таре расположены. Сил тратилось много, но зато это на порядок ускоряло работу.

Для себя я выбрал СВТ. Мощная и точная винтовка с зачарованными патронами будет прекрасным подспорьем в будущем бою. Вблизи же я планировал работать пистолетом. И ещё был «наган» с глушителем для очень тихих и аккуратных дел.

Минное поле прошли без проблем. Немцы ставили заряды второпях, просто укладывая их под снег. Позёмка худо-бедно занесла лунки. Но обострившееся из-за магии зрение и щуп в виде шеста с тонкой сталлистой проволокой отлично помогали в обнаружении сюрпризов. В помощь нам была вражеская спешка. Из-за неё те использовали самые простые устройства. Ни растяжек, ни прочих хитрых механизмов, усложнявших жизнь сапёрам. А чтобы полностью избежать всех рисков самым первым шёл я, защищённый охранным заговором. Если подорвусь, то чары нивелируют урон. А там немчика какого-нибудь в окопе оприходую, чтобы восстановить энергию. А утерянные годы… однажды их верну я, точно верну. Уже не первый раз так делаю. Раньше меня такой исход пугал. А сейчас стал относиться к этому куда проще и легче.

Немецкие расчёты куковали здесь же у своих орудий в преддверии нашего наступления. Все съёжились, натянули пилотки по самые носы, подшлемники, руки попрятали в рукава шинелек. Не позаботилось о них командование, забыло. Рассчитывали в Берлине на скорую победу, когда планировали летнюю войну. Что солдаты будут зимовать не в окопах и блиндажах, а в городах и в военных городках, обеспеченные теплом и сытой едой. Ан-нет, не вышло. Кстати, так вышло только у вермахта. Люфтваффе своих солдат и офицеров обеспечило тёплыми вещами от и до.

Хлоп, хлоп, хлоп!

Три выстрела из «нагана» с глушителем поставили точки на трёх жизнях оккупантах. Мёрзнувшие у пушки немцы навсегда застыли съёжившимися тушками. Их остальные камрады, вероятно, грелись в блиндаже.

Выбив три пустые гильзы в барабане, я вставил на их место три заговорённых патрона. После чего выстрелил ими по цилиндрам тормоза отката и накатнику. Из них тут же под напором плеснули струйки тёмной жидкости. Всё — теперь пушка просто куча высокотехнологического металла. Без ремонта она уже не выстрелит.

Точно также поступил со следующим орудием. Случайно подвернулась небольшая группа фрицев во главе с капитаном, состоящая из него, лейтенанта и трёх унтеров. Может, это были командиры орудий и батареи, решившие проверить позиции с постами. Что ж, проявили ненужное рвение на свою голову, а могли ещё пожить. Хоть и недолго. Я зашёл им за спину в узком ходе сообщения и за пять секунд перестрелял всех в затылок. Никто из них ничего не понял, мгновенно умерев на месте. Ещё одной жертвой стал часовой, который что-то услышал и направился в нашу сторону. Едва слышимый мне и полностью незаметный для всех остальных в округе хлопок выстрела — и ещё один Гельмут или Ганс никогда не вернётся в родные стены.

Спустя полчаса я встретился с товарищами в оговоренном месте.

— У меня две, — сообщил Панкратов.

— И у меня, — откликнулся я.

— А я три пушки сломал и одиннадцать человек рядом с ними, — довольно улыбаясь, сказал Хари.

— Двигаем к самоходкам, пока тревогу тут не подняли, — скомандовал Сашка.

Мы проскочили рощу, на ходу примечая траншеи, блиндажи и огневые точки, которыми немцы изрыли тут всё. Уже перед самой березовой молодой порослью, в которой устроились «штуги» за спиной раздались несколько выстрелов из ракетниц. В небо полетели световые ракеты, заставляя деревья отбрасывать быстро ползущие в разные стороны тени на снег и свежие насыпи чёрной земли.

— Очухались, твари, — на ходу зло сказал Сашка. — Нашли своих покойничков.

С ходу вламываться в частую поросль тонких березовых стволиков мы не стали. Чёрт знает этих немцев. Они могли и мины тут установить в целях перестраховки. Обошли заросли по лугу позади рощи и отыскали несколько тропинок, которые натоптали сами немцы к своим машинам. Те вели от них в сторону села, чья околица начиналась уже в трёхстах метрах от опушки. Село фрицы превратили во вторую линию обороны. Окна в избах стали амбразурами. В сараях стояли «дверные колотушки» и парочка «пятидесятимиллиметровок». Между домами и под стенами чернели плохо замаскированные окопы.

Оккупанты сюда отошли два дня назад под ударами наших наступающих частей. Сегодня третьи сутки пошли. И ещё толком не успели закрепиться. Хотя всё равно стоит отметить, что за эти полные двое суток у них удалось создать неплохую линию обороны. Танкисты Ханыгина с пехотой здесь умылись бы кровью, отдав три-четыре своих жизни за одну нацистскую. К счастью, здесь вовремя оказались мы. Тем самым полностью изменив расклад сражения. Не поджимай так время, то с этим укреп-районом справилась бы только одна наша команда. Ещё бы и пушки целехонькие остались, чтобы они потом пополнили либо склады с трофеями, или влились в боевые части в качестве уже советского вооружения. По мощности, кстати, немецкая противотанковая пушка Раk-38 серьёзно превосходила нашу «сорокопятку». Для неё не составляло проблемы с четырехсот-пятисот метров поразить Т-34 в лоб.

Экипажи самоходок построили себе несколько шалашей из тонких березовых стволиков, настелив внутрь сено с соломой и их же использовав для крыши. К моменту, когда мы оказались рядом, они уже торчали в машинах. Правда, люки оставили открытыми для наблюдения. Механики пытались запустить двигатели. Пока заработали только два. У оставшихся трёх моторы не пожелали быстро на морозе заводиться.

— Проводки́проверьте. Может, их наши русские мыши сгрызли, — пробормотал я, вспомнив не то реальную историю, не то фронтовую байку про то, как немецкие танки резко превратились в бесполезные груды металлолома по вине полевых мелких грызунов. А ещё я слышал, что синтетическое топливо, которое гитлеровцы использовали весь сорок первый год, было очень чувствительным к морозам. Чуть что и — кисель.

— Чего? — обернулся в мою сторону Хари, находившийся ближе, чем Сашка.

— Да так, своё, нервное, — отмахнулся я. — Потом расскажу, может быть.

Мы с парнями проявили наглость, решив забраться в ещё тёплые шалаши, которые построили для себя немецкие танкисты. Нам предстояло дождаться начала наступления ханыговцев и только тогда действовать. Ну, или в том случае, если гитлеровские самоходчики решат поменять свои позиции. Хотя в последнее я не особо верю. Место тут они себе нашли — залюбуешься. Очень низкие, немногим выше меня машины было не видать среди частокола берёзовых стволиков. В молодель они закатили со стороны села, не оставив на открытой местности ни единого следа. Серая броня уже была выкрашена белой краской, отчего техника сливалась со снегом. Когда наши танки прорвутся через первую немецкую линию обороны и проскочат рощу, то подставят свои бока и корму «штугам». Тут и захлебнётся атака. Точнее, захлебнулась бы.

Немцы так и не смогли завести одну из своих машин. Чертыхаясь, её экипаж забрался внутрь насквозь промороженного стального гроба. При этом половина люков осталась открытой у всех самоходок, что нам было на руку.

Я уже стал подмерзать, когда, наконец-то, прогремели первые выстрелы с нашей стороны. Сравнительно недалеко от нас с другой стороны рощи раздались первые взрывы.

— Саш, пошли? Послушаем, что там фрицы сейчас говорить станут, — посмотрел я на командира.

— Идём, — кивнул он. — Только не зевайте, мужики, не угодите под гусеницы по-глупому.

— Не дождутся немцы такого, — откликнулся Хари.

Я выбрал для себя машину с командирскими тактическими знаками. Её командир торчал в люке и пристально смотрел в сторону завязывающегося боя, будто мог что-то рассмотреть в утреннем сумраке и за стеной чёрных стволом. Иногда общался с членами экипажа и другими самоходками.

— Шайзе! — нервно крикнул он. — Иваны покатили! Наши все пушки уничтожены. Парни, придётся нам их встречать. Готовьтесь.

— Готовы, как пионеры, — со злой радостью усмехнулся я и выпустил пулю из «нагана» ему в голову. Затем ухватился за выступающую деталь брони и рывком заскочил наверх. Там достал из подсумка простую гранату, выдернул кольцо и бросил её внутрь. После чего сиганул обратно на утоптанный снег. — Земля вам стекловатой, суки.

Кажется, никто из фрицев так ничего и не понял, и не узнал, кто их убил. Несколько выстрелов из «наганов» с глушителями, пять гранат — минус пять самоходок со всеми своими экипажами.

— Здесь всё! — громко крикнул Панкратов. — Чисто!

Я и Хари следом отозвались, проконтролировав всех фрицев.

— Чисто!

— Чисто!

Сашка махнул рукой с зажатым ППД:

— Тогда в село.

У меня мелькнула в голове мысль, чтобы воспользоваться трофейными машинами и обстрелять поселение. Гранаты особо ничего не повредили внутри, только посекли экипажи осколками, а кого и оглушили. После чего мы пустили каждому по пуле в голову, не разбираясь, кто жив, а кто не очень.

Но идея как пришла, так и ушла. Даже разберись мы быстро в управлении «штугами», то вряд ли бы смогли эффективно их использовать. Здесь не кино и тем более не игра. Так что, сначала вперёд ножками, ножками, а потом ручками, ручками.

Ещё во время разведки при помощи филина я присмотрел для себя несколько удобных лёжек, откуда часть немецкой обороны в селе для меня будет, как на ладони. Из винтовки я смогу простреливать почти весь передний край. Об этом мы ещё у себя, на позициях ханыгинцев поговорили с Панкратовым.

— Саш, я на вторую точку пойду! — крикнул я командиру. — Уничтожу пушки в домах. Потом займу место на первой.

— Давай. А мы на колокольню. Нужно пулемётчика прищучить, — отозвался он. — Потом в штаб наведаемся.

Пока мы разбирались с самоходчиками, пока бежали по лугу, то бой дошёл до активной фазы. Артналёт с нашей стороны завершился. Вместо взрывов вдалеке раздалось урчание мощных моторов и лязг траков «тридцатьчетвёрок». Звук их гусеницы слышен за километры. Такая вот конструкция. Более тяжёлый КВ и то потише будет.

Я быстро и ловко поднялся на макушку невысокой копны не то сена, не то соломы, чудом уцелевшей на краю луга рядом с небольшим овражком, заросшим ракитами. Наверное, фрицам было лень топать сюда через весь луг по снегу. Потому копна и сохранилась. Да и в селе сена должно быть вдосталь на сеновалах. Если бы не заговор скрыта, то сейчас меня бы видел каждый гитлеровец. Как бельмо на глазу. И утренний лёгкий полумрак, и белый маскировочный костюм особо не помогли бы.

Дав себе минуту, чтобы тело успокоилось после активного движения, попутно сняв чехол с оптического прицела СВТ, я выбрал первую цель. Ей стала «колотушка», притаившаяся на углу огорода на околице, замаскированная клочками белой маскировочной сети на жердях забора.

Бах!

После очень тихих выстрелов револьвера СВТ буквально оглушила. Пуля пробила шит и свалила наводчика.

Бах!

Вторая разнесла череп его камраду.

Бах!

Третьей я прострелил ствол орудия. Отложив винтовку, я взялся за бинокль, чтобы получше рассмотреть следы своей работы, так как прицел не давал достаточного приближения.

«Ага, есть!», — с удовольствием подумал я, увидев пробоину в пушечном стволе. Пуля не просто проковыряла дырочку, а отколола кусок почти в середине ствола, ближе к дульному срезу. Стрелять из «колотушки» теперь решится лишь самоубийца.

Если немцы и слышали мои выстрелы, то не поняли, откуда они раздаются. Чары сильно рассеивали и приглушали звук. Удар пули о бронещит и ствол пушки и то громче.

Следующими пал расчёт очередной Pak 35/36 в количестве четырёх солдат. Пятый успел спрятаться в небольшом окопчике рядом с позицией орудия. Караулить, пока он высунет голову и попадёт на мушку, я не стал. Вместо этого прострелил пушечный ствол и взялся за пулемёты в окнах домов.

Зачарованные пули СВТ пробивали толстые бревенчатые стены не хуже, чем из крупнокалиберного пулемёта. Возможно, что попавшие под обстрел гитлеровцы именно так и думали. Что по ним лупит крупняк или ПТР.

Когда до немцев дошло, что по ним летят не случайные пули и осколки, прилетающие из рощи, где кипел жаркий бой, то у них случилась паника. Явно подумали, что до них добрались русские бойцы, прорвавшиеся сквозь первую линию. Многие из них открыли суматошную пальбу во все стороны. В том числе и в направление деревьев на другой стороне луга, не думая, что их пули могут попасть в камрадов, коих сейчас наматывают на гусеницы танкисты Ханыгина.

Возможно из-за этого немцы передней линии не побежали через луг в село, когда красноармейцы ворвались в окопы. В то, что бойцы перебили всех фрицев я не поверю. Скорее всего, поняв, что не выдерживают, оккупанты стали отступать. Но встречная пальба из домов заставила их уходить через фланги.

Кстати, что-то наши танки долго возятся. Пушек в роще ведь не осталось. А расчёты ПТР не способны задержать атаку наших танков. Как я понял, у полковника много лендлизовской бронетехники и «тридцатьчетвёрок», против которых даже немецкая «тридцатисемимиллиметровка» в основном пасует. Минное поле тоже полковник особо в расчёт не брал, рассказав про тралы на головных Т-34.

Стоило подумать о танках, как вдалеке показался первый из них. При виде его я сначала подумал, что вижу английский или американский. Потом мелькнула мысль, что это кентавр, который сварили наши мазутные кулибины из разбитых бронемашин. Корпус был точно от Т-34. Но вот башня не была похожа ни на что мной виденное. Во-первых, она оказалась крупнее и имела иную форму. Больше всего походила на то, как если бы инженеры скрестили башню-гайку «трицатьчетвёрки» с башней от КВ. От последнего досталась сильно развитая кормовая ниша. Но без пулемёта. Над ней крупной бородавкой торчала командирская башенка с внешним видом один-в-один, как на немецкой «тройке». Может быть, даже с неё и снятая. Во-вторых — это орудие танка. Пушка была заметно длиннее старой. Не меньше пятидесяти калибров, а то и больше вот так на вскидку. А самое главное заключалось в том, что имела дульной тормоз, идентичный тому, который устанавливают на дивизионную ЗИС-3. Что сразу выдавало в пушке грабинскую работу. Только он на свои орудия ставил ДТ подобной формы. Хотя, кажется, руке Грабина принадлежит почти каждое орудие в РККА. От дивизионки, поставленной в войска минувшим летом. До будущей зверской БС-3, для которой не нашлось достойной цели под конец войны.

«Это что же такое большое и злое сдохло, раз в верхах решили и башенку внедрить сразу в начале войны, и дульник навинтить на танки? — мысленно поразился я увиденному. — Усатый насыпал перца под хвост всем главноверховодящим танкистам и артиллеристам, что ли?».

Я очень неплохо знал историю развития пушечной темы в СССР. Даже сам поучаствовал во время студенческой молодости в горячих спорах на различных форумах, где буквально обсасывали и разбирали на молекулы все ЗА и ПРОТИВ установки на пушки дульных тормозов. Одни ратовали за мощь выстрела, за уменьшение отката и соответственно увеличения свободного пространства в башне, в которую можно будет поставить что-то калибром покрупнее. Другие поддерживали мамонтов из советской военприёмки, твёрдо стоящих на нескольких китах. Как то — демаскировка после выстрела, закрытие дымно-пылевым облаком прицела, повреждение наружных прицельных приборов бронемашин реактивной волной, невозможность катания десанта на броне и так далее. При этом меня поначалу удивляло отсутствие ДТ на танках, но его присутствие на ЗИС-3 и «голожопых фердинандах», на которых стояла та же пушка. А ведь их выпущено раза в два больше, чем орудий на «тридцатьчетвёрки». А ещё были ИСы. А у немцев те же «штуги» нового образца, на которые они ставили удлинённые орудия с дульным тормозом. При этом самоходки оставались невидимыми даже после первых выстрелов, которые, якобы, жутко демаскируют. Да и тема с десантом была сродни отказу царских генералов от магазинных винтовок и нормально перезаряжаемого «нагана» по причине того, что солдаты быстро расстреляют весь свой боезапас и останутся с голым задом и штыком против вооружённого до зубов врага. «Наган» так и остался старым. А вот «магазинки» носители пышных бакенбард, всё-таки, внедрили, сменив на них однозарядные «крынки», которыми ратовали вооружить всю русскую армию перед началом Первой Мировой войны. Ах да, ещё же и пулемёты они прокляли. И ни в какую не желали их принимать, пока несколько «максимов» в русско-японскую не показали, что поле боя отныне именно за этим видом оружия.

Но это я слегка отвлёкся, задумался от необычного вида советского танка, который конструкторы смогли создать за несколько месяцев. Вряд ли это новый тип, который надолго застрянет в танковых войсках. Уверен, что сделали эдакий эрзац, чтобы обкатать возможности, по сути, башни и нового орудия. Далее очередь за полноценной модернизацией до модели Т-34–85. А если всем нам очень повезёт, и страна сможет отыскать резервы — материальные и людские, то армия получит Т-44. В моей истории танк так и не повоевал. Возможно, в этом мире всё будет иначе.

«Интересно, раз созрели до дульника, то может вскоре и нормальный бэтээр сделают для пехоты? А то вон она едва плетётся в снегу, еле поспевает за танками», — промелькнула в голове мысль.

Вслед за первой «тридцатьчетвёркой» показались ещё две таких же. А за ними, ломая стволы берез и лип, вылезли на луг натуральные сараи. Это были внешне корявые трёхбашенные танки. Если их хотя бы однажды кто-то увидел пусть даже на рисунке, то уже не забудет никогда. М3 «Ли». Танки-генералы.

Бронированные машины с ходу открыли стрельбу по домам, не разбирая что и где. Кажется, наводчики лепили снаряд в каждую подозрительную дыру или пятно на снегу. И вот так не скажешь, что у них нехватка боеприпасов, про которую говорил Ханыгин. Либо благодаря нашим стараниям у них случилась экономия боеприпасов при прорыве первой линии немецкой обороны на опушке рощи.

«Чёрт, так вы нас к апостолу Петру на встречу отправите», — с лёгкой опаской подумал я и от греха подальше соскользнул со скирды. После чего бегом скрылся в ложбинке, рядом с которой стояло сено. И сделал это вовремя, так как буквально пару минут спустя рядом с копной рванул снаряд, разметавший её во все стороны.

Я, где пригибаясь до земли, где чуть ли не ползком добрался до околицы села. И едва не наступил на небольшую группу гитлеровцев. Пятеро солдат закопались в снег, как мышки-норушки. Рядом с ними лежали связки из М24 и три бутылки с советской КС. Несмотря на почти полностью выбитую артиллерию фрицы не собирались отступать и тем более сдаваться. Не созрели ещё до чувства подсознательной паники, которое станет косить боевой дух с конца сорок третьего. Так было в моей истории. В этом же мире сильно надеюсь, что подобное произойдёт намного раньше. Лично прикладываю все усилия для этого.

Я проскочил мимо группы врагов на десять метров дальше, оказавшись за их спинами. После чего потратил несколько секунд, чтобы достать из подсумка зачарованную гранату, выдернуть из неё кольцо, сделать двухсекундную выдержку и метнуть её в немцев. А затем рухнул в снег, укрывшись за какой-то заснеженной колодой, изобилующей следами от топора. На ней или дрова рубят. Или домашнюю птицу. Или и то, и другое.

Рвануло как всегда оглушительно, мощно. Под стать снарядам танков. Осколки раскололи бутылки со смесью КС. Будь там обычная жидкость, которую нужно поджигать, то немцам слегка повезло бы. Но самовоспламеняющаяся смесь полыхнула на воздухе, как бензин от брошенной горящей спички. Двоих щедро окатило жидким пламенем. Один из них был убит взрывом гранат. А вот другой худо-бедно уцелел. У него даже нашлись силы вскочить на ноги и побежать… куда-то. При этом он зашёлся в диком истошном и нечеловеческом крике, от которого у меня бешено застучало сердце, и кожа покрылась мурашками. Не желая слушать эти крики, я выстрелил солдату в спину из винтовки, прекращая страдания. Заговоренная пуля швырнула немаленького мужика вперёд, как это показывают в голливудских фильмах при выстреле из дробовика. Вопль мгновенно стих. А у меня непроизвольно вырвалось короткое обращение в сторону покойника:

— А стоило бы дать тебе прочувствовать, как это — гореть заживо. Чтобы и другие на тебя посмотрели да представили. Как вы нас жгли в крепости. Тьфу!

Плюнув в сторону горящих тел, я выбросил из головы уничтоженную группу гитлеровцев, занявшись теми, кто ещё был жив и активно сопротивлялся.

На лугу остались дымить три наших танка и один был стреножен. Прочие ворвались в село. Кстати, сожжённые бронемашины — М3. А гусеницу порвали и разбили каток у нашей «тридцатьчетвёрки». На большее немецкая «колотушка» оказалась неспособна. Хотя, если память меня не подводит, лобовая броня у советского и американского танка почти одинаковая, но не повезло конкретно иностранцам. Тут или качество стали играет роль. Или наклон листов. А ведь этот танк из новейших в Америке. Если память меня не подводит, то его запустили в производство только в этом году. И сразу же отправили часть в СССР в качестве ленд-лиза. То ли скинули откровенно сырую машину, заплатку на бронетанковых войсках, по сути. То ли решили проверить машину в реальных боевых условиях. И в обоих случаях как следует на этом навариться. Американцы, что тут ещё сказать.

Бой в селе был страшный. Посёлок оказался центром немецкой обороны. Позже от пленных мы узнали, что ночью перед утренней атакой сюда подошли подкрепления. Позади и с флангов немцы также успели нарыть траншей с ДЗОТами. Но основные их силы укрепились в избах и сараях. Только вмешательство нашей группы — разведка и уничтожение большей части ПТО на передней линии, сделало возможным столь быструю и разгромную лобовую атаку.

Оборонявшиеся гитлеровцы совершили несколько серьёзных промахов, которые предрешили этот бой. Они возлагали крупные надежды на переднюю линию обороны на опушке рощи, насыщенную пушками и расчётами ПТР. Уверились в непроходимости минных полей. Они понадеялись на замаскированные самоходки. И они — не все, правда, но изрядное количество — полагали, что пулемёты на колокольне их джокер и огненная плеть против красноармейцев. По всем пунктам они ошиблись. А последний ещё сработал и против них. Хари с Сашкой ударили из «эмгачей» в спину гитлеровским воякам в самый подходящий момент. За пару минут мои товарищи покрошили несколько десятков врагов.

Этот удар с тыла стал настолько сильной неожиданностью, что немцы запаниковали. Часть их принялась бросать позиции и отступать из села. Красноармейцы на их плечах ворвались в траншеи последнего рубежа обороны. Это был даже не бой, а кровавая свалка в духе Ледового побоища или рукопашных Первой Мировой. Люди резали друг друга ножами и штыками, били прикладами, шлемами, немецкими гранатами М24, используя те сродни лёгких дубинок, когда больше ничего под рукой не нашлось. Некоторые подрывали себя с врагом, дойдя в кровавом неистовстве до безумия, когда в голове осталась всего одна мысль, одно желание: убить того, кто напротив, кто в другой шинели, кто матерится не на твоём языке. Нечто подобное я сам испытал летом, когда устроил засаду на крупную немецкую танковую колонну.

Из всех наступавших танков в конце боя осталось всего семь. Три «тридцатьчетвёрки», две «матильды», чудом уцелевшая «бэтэшка» и один «генерал», который Ли. Наши всё ещё учились войне, набирались опыта, щедро платя за него кровью. Отсюда и десятки убитых пехотинцев на лугу, и сгоревшие на сельской улице танки, превратившиеся в близкие и удобные мишени для гранатомётчиков.

Бой за рощу и село закончился нашей безоговорочной победой. Да, немалой ценой, но ведь всё могло быть и хуже. Например, Ханыгин просто сточил бы свои подразделения о немецкую оборону ещё на поле перед рощей и не достиг поставленной цели. Сколько подобных сражений забирали жизней в моей истории? Тысячи погибших за вот такое село, за холм, за кусок берега, который был самым высоким или располагался у брода?

— Свои! — крикнул я, выходя из-за дома, дёрнувшихся в мою сторону трём красноармейцам, возящихся у подбитого Т-34. Не спеша подошёл к ним, держа СВТ на плече. — Мужики, выдохните. Свои, говорю ж. Осназ. Мы вам дорожку тропили перед атакой, чтобы сразу на поле фашисты не перещёлкали вас из пушек и пулемётов. И колокольню потом зачистили.

Я специально вывалил бойцам кучу информации, чтобы те расслабились. А то зыркают так, что мороз по коже. Ещё не остыли после сражения. Пальцы так и тянутся к спусковому крючку «мосинки».

— Ты один?

— Пока да. Товарищи где-то потерялись в этой бойне.

— Живые?

— Живые, — уверенно кивнул я. — Не нашёлся пока тот фриц, который кого-то из них даже просто ранить сумеет. Не то чтобы убить, — и тут же сменил тему. — А вы тут что?

— Да вот услышали стон в танке, а открыть люки не получается, — ответил один из них.

— Стон? — переспросил я и подошёл вплотную к машине. У танка были разбиты гусеницы и катки в хлам. Слабо дымился моторный отсек. С него наполовину свисало брезентовое полотнище, которым по всей видимости погасили пламя. Броню густо побили пули и осколки. На люке механика-водителя бросалась в глаза светлая вмятина размером с куриное яйцо, глубиной сантиметра полтора-два и змеящимися во все стороны не то трещинами в металле, не то полосками лопнувшей краски. Ещё одна похожая расположилась между ним и «блоком» пулемётного шарнира. — Хм, тихо. Ничего не слышу.

— Да вот уже как пять минуток тоже не слышим, — вздохнул собеседник.

— Верхние люки тоже заперты, — сообщил мне другой красноармеец, обратив внимание, как я стал смотреть на башню.

— Ясненько. Тогда вот что, — я взглянул на первого собеседника, — пулей мчи к другим танкистам. У них попроси танковый ключ. Они знают, что это.

Тот с сомнением посмотрел на меня, потом на одного из товарищей.

— Ступай, ступай, — подтвердил он.

Пока он отсутствовал, мы втроём облазали танк и предприняли не одну попытку вскрыть люки. Но те ни в какую не поддавались. Из разговора с бойцами узнал, что брезент на моторный отсек накинули они, чтобы не дать разойтись огню. В процессе я как следует изучил «тридцатьчетвёрку». Как и предполагал, башня у танка была полностью новая. Значительно больше старой, иной формы, с двум круглыми люками в передней части. На каждом из них торчало гнездо под ключ. Командирская башенка тоже «оправдала» мои ожидания. Это была точная копия немецкой. Судя по количеству люков, башня была трёхместной. Вот только странно, что погон на мой взгляд остался прежним. Интересно, как конструкторы решили проблему с объёмом башенного пространства, размещением экипажа в ней, снарядов и прочее?

Наконец, примчался запыхавшийся боец, отправленный за ключом. Не было его минут двадцать.

— Вот, — он протянул мне Г-образного мутанта из гвоздя и болта. От одного было острие, от другого шляпка.

— Молодец, — похвалил я молодого парня, принимая у него ключ. С этой непримечательной гнутой железкой дело мгновенно пошло на лад. Быстро вскрыл оба круглых люка, потом двустворчатый в башенке. К огромному нашему сожалению командир, наводчик и заряжающий были мертвы. Видимых ран у них не было. Скорее всего, задохнулись в дыму, когда их машину подожгли. Отбивались до последнего, ведя стрельбу из автомата и пистолетов через пистолетные порты.

Только когда вытащили три тела, то получилось добраться до остальных членов экипажа. И тут нам повезло. И радист-пулемётчик, и механик-водитель были живы. Угорели, как и их товарищи. Но отчего-то не до смерти. Может потому, что весь дым потёк вверх в башню. Механик ещё и ранен был в лицо, шею и плечо. Ему досталось осколками, отлетевшими изнутри от брони. Снаряды её не пробили, но сила удара была слишком велика, чтобы обойтись без последствий. Увы, но противоосколочного подбоя на наших танках пока не было. Остаётся надеяться, что его обязательно введут. И сделают это в самое ближайшее время.

Раненных танкистов красноармейцы спешно понесли в санбат. А я пошёл искать товарищей, которые всё никак не подавали о себе вестей. Только бы с ними ничего не случилось.

Удар немцев под Ленинградом и Новгородом оказался не одним из череды атак, которыми они прощупывали нашу оборону по всей линии фронта с севера на юг. Это было полномасштабное наступление, которое наш штаб проворонил. Пока что гитлеровцы существенно превосходят наших полководцев в планировании и расчётах. Но уже через год-полтора всё должно кардинально измениться. И уже мы, то есть СССР станет вести в планировании крупномасштабных операций, в скрытности подготовительного периода и решительности при их осуществлении.

Мне бы об этом моменте сразу догадаться, когда услышал, что возглавил прорыв Быстрый Гейц. Этот генерал в простой разведке боем не участвует, даже если та имеет дивизионные масштабы.

Напор гитлеровцев был таким, что фронт превратился в качели. Населённые пункты то освобождались красноармейцами, то вновь оказывались в оккупации. Наши резервы таяли, что едва не привело к катастрофе. Враг дошёл до Ленинграда. Несколько декабрьских дней бои шли на крайних западных улицах северной столицы. Петергоф, как и в моей истории, попал под пяту германцев. Огромным напряжением сил, ценой тысяч жизней, врага удалось отбросить от города.

Гитлеровцы отступали до деревни Устье у самой Копорской Губы, цепляясь буквально зубами за каждый холм, хутор и рощу, где можно было построить крепкую оборону. В деревне же они встали намертво, отражая все атаки красноармейцев и постоянно переходя в контрнаступление. Поля и луга в том месте были покрыты тысячами воронок и… тысячами застывших тел. Среди них торчали закопчёнными сугробами сожжённые танки. Вытащить их не могла ни одна, ни другая сторона. Особенно усердствовали наши бойцы, ведь за возвращённый в строй наш танк платилась внушительная премия и давалась крупная денежная награда. Могли даже отпуском домой премировать.

А тут ещё и вроде как усмирённые финны зашевелились, понукаемые своими хозяевами. Но финики — не немцы. Вояки сильно пожиже, как бы они сами себя ни хвалили и не бравировали якобы победой в Зимней Кампании. Они не смогли отвоевать свои старые позиции, которые не так давно оставили Красной Армии после бомбардировки Хельсинки и захвата Маннергейма. Но всё равно отвлекали так нужные резервы на главном направлении.

Меня в приказном порядке вернули с передовой в тыл, где я взялся клепать «перунки». Возмущаться и качать права не стал. Понимал сложившуюся ситуацию и знал, когда стоит показать норов, а когда нет.

ФАБ-500 и ФАБ-1000 заговоренные на усиление стали палочкой выручалочкой в самых экстренных ситуациях. Несколько таких боеприпасов останавливали наступление дивизии, разрушая переправы, укрепления, громя резервы и склады с боеприпасами и топливом, опускали боевой дух фрицев ниже плинтуса. Мало того, некоторые подразделения в панике бежали, если в небе над их головами появлялась группа наших модернизированных СБ. В основном так поступали немецкие союзники с менталитетом и уровнем сил мультяшного Табаки. То есть, поорать на раненого противника из-за спины сильного союзника — это со всей душой. Но лезть под чужие крепкие кулаки — это без них.

Очень к месту пришлись ленд-лизовские поставки. Особенно пришедшие в них самолёты. По некоторым слухам в небе над Ленинградской областью за штурвалами истребителей воевали десятки англичан и американцев. Изначально они были обычными инструкторами, которые обучали наших пилотов незнакомой технике. Но кто-то так сильно просился в бой, что наше руководство страны решило пойти им навстречу.

Вот только знать бы уведомил ли Кремль английских шишек или нет? А то ведь англичане могут сделать вредную мину и отказать нам в помощи под тем предлогом, что по нашей вине погибли жутко ценные специалисты и многодетные отцы, самый-пресамый цвет нации. С этих станется.

Тот же Черчилль ярый враг русского народа и особенно большевиков. Не стану врать правда или нет, но читал в интернете статью, что в середине тридцатых Черчилль восхищался фашизмом, конкретно итальянским и конкретно Муссолини. А где один фашист там и другой… нацист рядом трётся. Ведь Гитлера, по сути, вскормил Запад. Только там не рассчитали и вместо верного сторожевого пса вырастили не поддающегося дрессировке волка. Не просто же так потом англичане растили такого пса из поляков. И вот тут у них всё получилось, учли все свои ошибки, допущенные с Германией. Да и выбрали изначально того, у кого уже был неплохой такой зуб на русских. С другой стороны, с немцами у нас тоже частенько заварушки случались, но сделать из них вечных врагов России толком не вышло. А вот Польша превратилась в фанатичного врага России-СССР.

«Вернее уже сейчас растят», — пронеслась в голове мысль.

Польская партизанская армия подчиняется лондонскому польскому правительству, которое со всех сторон считается марионеткой Лондона. А позже сама Польша целиком, буквально с потрохами превратится в вассала англосаксов, хоть и станет с пеной у рта доказывать обратное. Мол, мы настоящие европейцы, в обычном европейском союзе с Англией, а не чьи-то там слуги.

Обо всём этом я параллельно размышлял, корпя над заговором очередной бомбы. Передо мной лежали уже три зачарованных ФАБ-500. Эта была четвёртая. Закончив читать заговор, я облегчённо выдохнул и взялся за кисточку, чтобы уже привычно-стандартно нарисовать «название» бомбы. И в этот самый миг вдруг вспомнил встречу в лесу под дубом-патриархом.

«А что если?..», — не додумав мысль я вывел первое им, которое тогда услышал.

Волх.

А затем подрисовал и на оставшихся «фабах»: Богомил, Всеслав, Боян. Те имена, которые мне назвали волхв или волхвы в зимнем лесу на сказочной поляне.

И как-то на душе неожиданно стало спокойно, хорошо, словно только что справился с важной и непростой задачей.

— Это что-то новенькое, — заметил Панкратов, который скрупулёзно — как обычно — осмотрел готовые бомбы, когда я доложился о проделанной работе и вместе с ним отправился обратно в оружейный ровик, ставший уже давно моим основным рабочим местом. — Твои знакомые? Имена прям староверческие какие-то. Доводилось мне сталкиваться с теми, кто их носил. Сложные и упрямые люди, как по мне. Упёртее их в вере только некоторые попы. Только попы привыкли с властью работать, они в чём-то гибче, а староверы наоборот привыкли от власти держаться на расстоянии. Чуть что и бегут куда подальше всей семьёй. Чаще в тайгу. На Урале до сих пор встречаются хутора, где староверы про Революцию ни слухом, ни духом. Полагают, что живут при царском времени. И вот там каждый третий или Боян, или Богомил.

— Нет, — я отрицательно мотнул головой, — не помню я таких знакомых, Саш. А имена из древнеславянского фольклора. Когда был в Москве, то на книжном развале на Тишинке книжки старинные полистал. Там и про Вещего Олега сказание было, и о других старинных персонажах, про которые я до этого не слышал. Про волхвов в том числе. Запомнил несколько имён. И как-то, знаешь, в память они хорошенько так запали. Я ведь для концентрации на своем особом даре читаю волхвовские заговоры. И сегодня захотелось к первому названию добавить ещё и имя, — на честном глазу и крайне достоверно на ходу состряпал я легенду. Мог бы просто сказать, мол, захотел, но показалось, что озвученная история будет полезнее молчания. А то вдруг по-тихому приказу Панкратова или Ковалёва, до которого обязательно дойдут мои слова, имена волхвов замажут или затрут на аэродроме?

— К Перуну имена его жрецов, так что ли? — похмыкал тот. — Н-да, крепко же досталось твоей голове… Андрей, вот что тебе скажу. Ты больше никому про такое не говори. Даже парням в группе. Бережёного и, хм, Перун бережет. Дойдут до какого-нибудь твердолобого особиста твои слова про бога и жрецов, и мигом поднимется ненужная шумиха. Вреда она тебе лично не принесёт с твоим-то прикрытием там, — он ткнул указательным пальцем в брезент над нашими головами. — Но вот если слухи дойдут до врагов, то проблемы мигом нарисуются.

— А Ковалёву?

— Товарищу старшему майору можно. Нужно, я бы даже сказал, — с серьёзным лицом ответил мне он.

— Ясно, — кивнул я и добавил. — Насчёт жрецов не в курсе. В книжках про Перуна ничего не было. Или я пролистал мимо.

И тут же подумал, а вдруг командир прав? Вдруг явившиеся мне волхвы как-то связаны с Перуном, чьё имя я рисую на магических бомбах. Прознали о том, сколько живых душ гибнет от бомбёжек, оценили количество жизненной энергии, уходящей мимо и решили присосаться к этому ручейку.

— И всё же помни мои слова, — произнёс Панкратов.

Молотов с почти двумя десятками сопровождающих стоял на холодном промозглом мурманском ветру и смотрел, как возле пирса швартуется английский тяжёлый крейсер «Кент». На нём в СССР прибыл английский министр Энтони Иден с советским послом в Великобритании Иваном Михайловичем Майским. Конец декабря сорок первого года выдался крайне холодным со стороны природы и очень жарким в геополитической плоскости.

За ноябрь случилась масса событий, которые серьёзно пошатнули многие страны по отдельности и весь мир в целом. В СССР гитлеровцы едва не захватили Ленинград и смогли продвинуться на многих направлениях на фронте. Были потеряны несколько крупных городов. В Новгороде велись уличные бои. Этот участок фронта глубоко вдавился в советскую оборону, создавая угрозу коммуникациям, соединяющим Москву и Ленинград. Точно также обстояло с Одессой, где гитлеровские вояки подошли вплотную к городу и вот-вот могли ворваться на его улицы. На Киевском направлении оккупанты раз за разом пытались создать плацдармы на левом берегу, не считаясь с потерями.

В остальном мире ситуация была немногим лучше. За декабрь мировое положение капитально изменилось. Япония нанесла сдвоенный удар по США и Англии, уничтожив у тех и других часть флота. Без шансов на восстановление японскими торпедами уничтожены два британских судна, гордость флота — линкор «Принц Уэльский», тяжёлый крейсер «Рипалс» и новейший авианосец «Викториес». Последний был переброшен в Тихий океан в начале осени сорок первого. Вместе с троицей этих мощнейших кораблей Англия потеряла несколько десятков судов классом и качеством пожиже. Погибли тысячи и тысячи британских моряков. Многие из них являлись цветом нации и опытнейшими флотскими специалистами. Они и пущенные на дно корабли стали огромной потерей для страны. А ведь кроме морского поражения было и сухопутное на Малайском полуострове. Погибли и попали в плен несколько тысяч английских солдат. Были уничтожены или захвачены сотни танков и бронемашин, тысячи винтовок с пулемётами, сотни орудий. Потом был удар по Гонконгу, где только чудом британцам удалось избежать очередного страшного разгрома. Чтобы спасти людей и часть техники Англия отступила, вывезя на кораблях солдат с баз. Всё остальное было брошено на радость победителям.

США понесли ещё больший урон. Всё та же Япония объявила войну потомкам английских поселенцев и ударила в течение нескольких дней по двум американским базам. На одной из них, Перл-Харбор, американцы потеряли весь свой немаленький флот, стоящий там. Словно по злому року буквально за несколько дней до атаки они привели на базу несколько своих авианосцев и линкоров с тяжёлыми крейсерами. Практически две трети всего военного флота, действующего в данной зоне, оказалось собранно в одной точке. На суше и на море американцы потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести свыше двадцати тысяч человек! Две военно-морских базы США были сожжены дотла. Рузвельт немедленно выступил перед страной с экстренным обращением, призвал ответить максимально жёстко и быстро на японское коварство, стоившее стольких жизней американских граждан.

Это самые громкие события в мире. Но были и потише, хотя и по важности не хуже. Япония, Германия, Болгария, Италия, Венгрия и ещё несколько стран официально объявили этой паре государств войну. Мир понемногу втягивался в бойню, которая обещала в разы затмить Империалистическую, как в Советском Союзе сейчас называют Первою Мировую.

Черчилль, собиравшийся с личным визитом в СССР к Сталину, резко изменил данное решение, отправившись в Вирджинию на срочную встречу с американцами, назначенную по японскому вопросу. А вместо себя направил Энтони Идена, являющимся министром иностранных дел. Замена почти соответствующего ранга. Да ещё с учётом опасности морского путешествия ход достойный. Но именно что почти.

— Рад видеть вас в нашей стране, господин Иден, — приветствовал Молотов гостя, когда обе делегации встретились

— Аналогично, господин Молотов, — с широкой улыбкой ответил ему англичанин, известный ещё как первый граф Эйвон.

Из Мурманска английская делегация на самолёте попала в Москву, где очень скоро состоялась встреча со Сталиным. Перед тем как перейти к важным вопросам, ради которых граф приплыл в СССР, для гостей накрыли стол в одном из кремлёвских залов. Иден получил место рядом с главой советского государства. Его взгляд приковал графин с золотистым содержимым. Внутри была налита перцовая водка.

— Что это за напиток? Я до сих пор не увидел такого, — спросил он.

Майский, сидевший рядом с ним и Сталиным, перевёл его слова.

Иосиф Виссарионович едва заметно улыбнулся и добродушно ответил:

— А это наш советский виски.

— Позволите попробовать?

— Разумеется, — кивнул ему генсек и лично налил напиток в бокал.

Посол сделал привычный глоток, так, как привык пить виски у себя дома. Через несколько мгновений его лицо покраснело, а на глазах заблестели едва видимые слезинки. Наконец, отдышавшись, он пришёл в себя.

— Советский виски схож с жидким огнём, — выдавил из себя граф.

— Такой напиток способны пить только очень сильные люди из крепкого народа. И Гитлер уже это почувствовал, — уже куда шире улыбнулся Иосиф Виссарионович.

На следующий день состоялся первый раунд переговоров. Он прошёл в прощупывании позиций сторон. Англичане осторожно делились своим разгромом в азиатском и тихоокеанском секторе и намёком прошлись о том, что ленд-лиз может заметно уменьшиться из-за крупных потерь.

В промежутке между первым и вторым заседанием Сталин лично подошёл к графу Эйвону, достал из кармана лист бумаги, исписанным перьевой ручкой аккуратным твёрдым почерком.

— Прошу прочитать это перед началом заседания, — сказал он, протянув лист англичанину. — Надеюсь, вы не будете против, если наша сторона внесёт небольшой протокол.

Иден быстро и внимательно пробежался взглядом по строчкам. На бумаге кратко описывались некоторые требования со стороны СССР. Основных было два. По первому пункту требовалось признать СССР в границах сорок первого года. Во втором значилось в виде завуалированной под настойчивую просьбу требование отдать Германию под контроль Советского Союза после окончания войны. Под полный контроль. Без кардинального вмешательства иных стран. Также там упоминалась идея раздела Германии и Австрии. Часть их территории — конкретно не оговаривались — должны будут стать землями СССР, Польши, Чехии, но без радикального разделения страны на несколько республик. Говорилось и о Финляндии. Ещё было упоминание Японии. Её предлагалось поделить на три зоны контроля: американскую, советскую и английскую. А часть её земель должны отойти Советскому Союзу и Китаю.

— Хм, боюсь, это будет невозможно…

Ещё до второго заседания Энтони Иден кратко и очень чётко объяснил почему планы СССР не смогут увидеть свет. Во-первых, против признания границ СССР в том виде, в котором они существовали на июнь сорок первого года, были против США. Конкретно Рузвельт, что было странно, так как американский президент был очень лоялен к советскому народу. Намного лояльнее, чем большинство окружающих его влиятельных лиц в США. При нём американская коммунистическая партия получила некоторое расширение. Во-вторых, Германию вот так сходу никто не отдаст под влияние СССР. То же самое относилось и к Японии.

— Пока что только мы сражаемся с японцами. Мы и американцы. Боюсь, что тему с этой страной слишком рано поднимать, — сказал англичанин. Чуть помедлил и добавил. — Да и о Германии что-то говорить пока не стоит. Она сейчас сильна. А вы, хм, вы, простите, понесли серьёзные потери. К концу войны Советский Союз может оказаться настолько обескровлен и истощён, как это произошло с Российской империей более двадцати лет назад, что вам станет не до контроля за немцами.

«Как у нас говорится, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Мы ещё увидим, кто будет обескровлен и кому достанется Германия и Япония», — без капли досады подумал Сталин и следом произнёс вслух. — Вы так уверены в непобедимости немцев, что я хочу предложить вам завтра проехаться до Ленинграда и лично увидеть то, что представляют из себя солдаты Гитлера.

В его словах промелькнул почти полностью скрытый упрёк в трусости. Опытный дипломат не мог его не заметить. А как аристократ с длинной вереницей предков, прославившихся на множестве войн, не мог отказаться.

Уже на следующий день члены английской делегации отправились в Ленинград. А потом их повезли по местам недавних боёв. Мимо сожжённых отступающими немцами деревень, от который сохранились лишь ряды закопчённых печей, торчащих из снега. Просто равнина с печами. Ни домов, ни сараев, ни иных построек.

Машины проезжали мимо сотен трупов. Все они принадлежали немцам. Ни одного красноармейца англичане не увидели. При этом застывшие трупы немецких солдат представали в неприглядных позах. Кто замер на карачках, кто на коленях, выпятив вверх зад и опустив к земле голову. Другие едва угадывались в снегу по торчащей вверх руке или ноге.

Также рядом с дорогами, по которым проезжала колонна, валялось великое множество разбитых грузовиков, легковых машин, бронетранспортёров, танков и танкеток, подвод с замороженными тушами лошадей. Иногда сквозь снег проглядывало оружие: винтовки, автоматы и пулемёты. И тоже в основном всё принадлежащее захватчикам. Иногда попадались советские танки, но будто специально оставленные в окружении десятков вражеских тел, рядом с превосходящим количеством немецких танков, недалеко от искорёженных и раздавленных орудий. Всё это выглядело так: да, мы погибли, но погибли героями, забрав многократно больше врагов.

Конечной точкой поездки стал Петергоф. Там англичан привезли в Английский Сад, от которого остались лишь развалины. При виде их посол не сдержался, крепко высказавшись в адрес оккупантов.

— Боже мой, то же самое немецкие солдаты сделали бы с моей землей, если бы захватили её! Они самые настоящие варвары. Настоящие подонки человечества!

Всё-таки, я не ошибся, когда предположил, что тепло мистического костра под кроной дуба-патриарха сделало меня сильнее, как мага. Точнее, как волхва. Спустя совсем небольшой срок я осознал, что заметно быстрее накладываю заговоры на бомбы, на патроны и гранаты. Быстрее создаю обереги. А когда попробовал создать шестой, то всё получилось. И седьмой. И восьмой. Всего мне стало доступно для создания одиннадцать волшебных побрякушек из янтаря.

Что же до той четверки волхвов, то, думаю, это мои, если так можно сказать, кураторы. Возможно, те, кто, как и я, пошёл по боевой стезе. Остальные отсеялись во время моего стажёрства (?). И тогда, по логике — моей, разумеется — я стал полноценным волхвом. молодым да ранним, но волхвом. Потому и был допущен до костра и дуба.

«Классная эволюция, — похмыкал я про себя в такт своим мыслям. — Опер, путешественник во времени или мирам, начинающий вербальный маг и, наконец-то, полноценный славянский волхв. Или не эволюция, а профессиональный путь?».

— Парни, у нас новая задача, — вечером объявил нашей группе Панкратов. Он шагнул к столу, на ходу доставая карту из командирской сумки. Хари и Иван быстро сдвинули к краю кружки и чайник с глубокой миской, в которой только крошки остались от сушек, которые мы с большим аппетитом стрескали полчаса назад. Разложив карту, он ткнул на квадрат, занимаемый врагом. Кстати, карта была трофейная немецкая, так как даже нашей группе не получалось на новом месте быстро получить аналогичного качества отечественную. Её мои товарищи, защищённые оберегами, прихватили с кучей документов в немецком штабе полка вместе с его начальником штаба и двумя писарями. — Вот здесь или здесь, — командирский палец сместился в соседний квадрат, — у фрицев скрыт крупный аэродром тяжёлых истребителей.

— Это которые? — уточнил Серёга.

— Би-эф сто десятые по примерным данным нашей разведки.

— Пфф, примерным, — фыркнул Серёга.

— А-а, мессеры, — кивнул Иван.

— Нам поставили задачу найти его и сообщить по рации нашим. После чего в ночь вылетит полк У-2, которые там всё смешают с землёй. На нас обнаружение аэродрома, уничтожение ПВО и указание целей с земли с помощью ракет, — произнёс Сашка.

— Мы и сами со всем разберёмся. Не в первый раз, — слегка удивился я. — Зачем нам кукурузники?

— Приказ из штаба фронта оказать максимальное содействие нашей ночной авиации, Андрей.

— А почему сейчас? Почему эти самолёты? — поинтересовался Хари.

— Из-за морозов. Наши учёные как-то выяснили, что у немцев авиационное топливо очень капризное в плане холодов. При высоких морозах оно замерзает и у гансов самолёты не могут взлететь. Пока они не решили эту проблему нужно пользоваться моментом и бить мразей на земле. А почему именно эти самолёты тут всё куда проще, — Сашка взял короткую паузу, чтобы налить себе в кружку остывшего чая. — Немцы используют их в качестве штурмовиков и ночных лёгких истребителей для бомбёжек Ленинграда.

По поводу причины, отчего в штабе решили использовать У-2 у меня имелись кое-какие догадки. Например, кто-то захотел примазаться к славе и получить награды, новое звание и место получше старого, умело состряпав документы о том, как им была разработана и претворена в жизнь блистательная операция с использованием лёгких бомбардировщиков, ударивших ночью по вскрытому разведкой аэродрому. Возможно, несколько групп вроде нашей уже пытались найти аэродром или оказать содействие нашим лётчикам, но не смогли и потому бросают в бой нас. Если я в чём-то и ошибаюсь, то не в основной концепции догадки. В противном случае наша группа получила бы приказ самостоятельно разобраться с аэродромом, как это было уже не раз. А тут, фактически, кто-то хитромудрый решил примазаться к нашим достижениям. По сути ничего удивительного, такие реверансы встречаются сплошь и рядом.

— Потом назад или?.. — уточнил Серёга.

— Или, — чуть усмехнулся Панкратов. — Пойдём на охоту. Будем жечь и взрывать всё, что найдём вот в этих квадратах, — он провёл пальцем по дальним тылам за немецкой передовой, где чаще всего враг создаёт крупные склады с боеприпасами и топливом.

Подготовка была стандартной. Всё необходимое у нас было. В основном работа легла на мои плечи. Требовалось подготовить запас оберегов для группы и зачаровать некоторое количество боеприпасов с амулетами. В этот раз мы взяли три волчьих черепа. В нашу с Панкратовым ходку в тыл к финнам я их так и не использовал Станция была разрушена полностью, на поводке за нами плёлся сам Маннергейм, а ещё я находился в раздрае после встречи с волхвами и было не до обустройства ловушки. И две зубастые костяные головы в итоге банально «стухли».

Через линию фронта перешли без проблем. Скрывающие обереги — а я заговор невидимости — активировали ещё на нашей стороне. Проходы в минных полях были хорошо известны, так что эта часть операции прошла без сучка и задоринки. Уже за передовой линией мы несколько раз сталкивались с немецкими патрулями. Один такой зачистили под ноль. Слишком отличалась эта четвёрка от простой пехоты внешностью, повадками, оружием со снаряжением. После осмотра тел выяснилось, что интуиция нас не подвела. Убитые оказались из роты егерей — специальных подразделений, которые гитлеровцы используют на важных направлениях в качестве поимки наших разведчиков, разведывании баз партизанских отрядов и так далее. Чаще всего егеря оказываются там, где начинают скапливаться резервы для наступления. Эти спецы как волкодавы охраняют своё стадо от таких как мы.

— Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд, — похмыкал Сашка, убрав после просмотра документы четвёрки патрульных. — Такие профи и вдруг здесь.

— Аэродром охраняют? — предположил Хари.

— Вряд ли. До него ещё далеко, — вместо командира ответил Серёга. — Здесь что-то другое, — и тут же взглянул на Сашку. — Узнать бы, а?

— У нас другой приказ. Наши лётчики ждут координаты немецкого аэродрома, — отрезал тот.

Я был с ним полностью согласен. Быстрее выполним то, что нам поставил штаб, значит, быстрее займёмся «свободной охотой». К слову сказать, с некоторых пор я стал относиться к смертельным заданиям как к обычной тяжёлой работе. Магия полностью перекроила моё сознание, мой взгляд на войну, на чужие смерти и окружающие меня угрозы.

Мы легко проскочили на лыжах по ночи километров сорок, уйдя глубоко в тыл к гитлеровцам. Старались двигаться по опушкам лесов и рощ, чтобы не терять скорость, петляя между стволов и кустов, и чтобы сверху вражеская воздушная разведка не заметила лыжную трассу в чистом поле и не навела тех же егерей. Сами немцы так далеко от своей передовой бродить в глуши на лыжах не станут. Или такие как мы — армейские разведчики, или партизаны.

Перед рассветом остановились, немного перевели дух, дав себе пару часов отдыха, после чего вновь двинулись в путь. Окончательно остановились в небольшом леске, окружённого со всех сторон болотами и торфянниками, которые даже сейчас не везде замёрзли. После того как встало солнце над ними заклубились столбы испарений. выглядело это странно и необычно. И честно признаться слегка давила на нервы мысль, что под ногами бездонная пропасть, от которой не спасёт никакой заговор. Почти никакой.

— За мной след в след, — сказал я боевым товарищам. — Что бы ни показалось, что бы ни подумали, но не сходить даже на десять сантиметров с тропы.

— Да знаем мы, Андрей, знаем. Не маленькие, — за всех высказался Иван. — Веди уже.

— Может, слеги взять? — предложил Хари, опасливо взглянув на курящиеся облачка над болотом впереди.

— Только время терять. Андрей ни разу не ошибался ещё, и сейчас не подведёт, — отрицательно мотнул головой Панкратов.

— Сила Даждьбога путь мой от преград освобождает, дороги предо мной открывает, возможности дарит. Встану на те дороги нехоженые да пойду, Велеса призову. Велес, дорогами ты знающ, тропы-переходы знаешь, перекрестками ведаешь, к тебе, Велес, обращаюсь, силы да помощи прошу. В пути к желаемому верной дорогой меня направь, кривое да тернистое силой своей исправь, ямы закрой и капканы скрой, путь укажи, слово свое мне скажи, да по слову твоему пойти, не сбиться в пути, сила сильная меня ведет, ведет направляет, от ошибок оберегает, неправильный шаг не даст сделать, — зашептал я новый заговор, который буквально пару дней назад явился мне во сне. Стоило мне закончить его, как передо мной появилась извилистая и вихляющая, как след пьяной змеи тропа. Выглядела она так, будто по ней регулярно ходили с момента, как выпал первый снег. Ещё раз посмотрев на товарищей, по виду которых было ясно, что стёжку вижу только я один, повторил. — Шаг в шаг.

Пока шёл по видимой только мне дорожке, в голову пришла мысль воспользоваться заговором для поиска пути сквозь минные поля. А что? Опасность на них не меньшая, чем в болотах. Думаю, что составители заговора не подбирали чары конкретно к болоту или защитной полосе вокруг города, кишащую «волчьими» ямами, капканами и «чесноком», а исходили из степени угрозы, когда шаг влево или вправо вёл к ранению или смерти.

Лесок был небольшим, метров двести пятьдесят на триста. Зато расположился на пригорке, а не на кочках среди болотных проплешин. Самое главное и полезное для нас — он оказался смешанным. Мы укрылись под несколькими ёлками, растущими тесной компанией. Для лучшего комфорта, чтобы ходить под деревьями в полный рост, срезали несколько нижних лап, а потом их воткнули в снег вокруг лагеря, как частокол. Теперь нас невозможно было заметить ни с неба, ни с земли.

— Порубаем и за работу, — весело сказал Иван и первым достал из своего ранца большую консервную банку, внешне выглядящую, как две спаянных вместе.

— Работать будет только Андрей, проглот, — хмыкнул Хари.

— А дежурства? А наблюдение за подходами? — веско возразил ему тот, одновременно с этим резко проворачивая одну из половинок банки. Тут же раздалось негромкое шипение. Сразу после чего Иван поставил консерву на еловую лапу. В банке находилась каша с мясом, причём мяса немецкие повара положили больше, чем крупы. Да-да, немецкие повара, я не оговорился. У нас в ранцах лежало по две таких банки с саморазогревающимися консервами, которые достались в качестве трофеев Красной Армии при немецком паническом отступлении от Ленинграда. Кое-что перепала и нам, как спецгруппе с особыми полномочиями и связями.

Стоит сказать, что такая хитрая банка — это не немецкое ноу-хау, а наше русское. Правда, в СССР об этом сейчас особо не вспоминают, так как банку с крутящимся дном и двумя герметичными отсеками с водой и негашёной известью придумал царский учёный. А спустя не то десять, не то пятнадцать лет такими консервами кормили некоторые русские части в окопах Первой Мировой. Правда, выпускали такие банки совсем в небольшом количестве из-за каких-то сложностей при производстве и заполнения тары. Об этом кусочке истории мне поведал старичок божий одуванчик в одном из краеведческих музеев, в котором мне случайно довелось побывать во время Ленинградской битвы. Мы, вот прямо как сейчас сели перекусить и достали из немецких ранцев несколько похожих банок. Заодно пошутили в духе, мол, пусть фрицевская придумка послужит русскому желудку. Тут-то старичок и нарисовался, устроив нам небольшую головомойку на тему истории. Ему по возрасту уже, видимо, было наплевать на возможность загреметь по доносу в места не столь отдалённые. Правда, и среди нас не было фанатиков и глупцов с одной извилиной и той от обложки трудов Карла и Маркса с ленинской энциклопедией, которые могли бы сдать дедка, оказавшегося музейщиком, а ранее учителем истории, который ещё в какой-то Питерской гимназии успевал поработать, пока страна не рухнула в тартарары.

Сытый и немного отдохнувший после длительного похода и использования магии в болоте, я достал амулет, созданный из вороньего черепа, и активировал его.

Чёрных птиц в округе хватало. Им было плевать на людскую возню, как и их потенциальной добыче. Это кабаны с косулями да прочее крупное зверьё старалось держаться подальше от фронта с его грохотом и огромным количеством людей с техникой. Птицы же вели свою прежнюю жизнь.

Увы, но воздушная разведка, на которую я возлагал очень многое, не помогла. Я водил ворона кругами, подбираясь к самой границе предела, за которым произойдёт разрыв ментальной связи. Стоит отметить, что благодаря возросшим магическим способностям возрос и радиус действия с птицей.

Ничего. Пусто.

Нет, с воздуха я видел не раз отряды немцев, разрушенные деревни и сёла с сотнями квартирующих в них оккупантов и без единого местного жителя. Видел стоянки с техникой, в в том числе танки с бронетранспортёрами, но не мог найти то, ради чего мы забрались в такую даль.

— Ну, что? Нашёл? — Панкратов не выдержал и сразу же набросился на меня с вопросами, стоило мне «вернуться», разорвав связь с птицей.

— Аэродрома не нашёл. Но совсем уж бесполезной разведка не была. Бери карту, Саш, и пиши. Колодёзное — около батальона пехоты. Барсуки или Малые Липки — танковая рота и, кажется, егеря либо особый отряд эсэсманов, так как ходят там типы в камуфляжных куртках, которые носят только эти войска. На танках тактические знаки в виде…

Ночью я повторил трюк с птичьим черепом-амулетом. В этот раз выбрал совиный. Этих лупоглазых любительниц мышей и подруг Винни-Пуха в окрестных лесах была целая прорва. Покрутившись по округе с одной из них около сорока минут, я сделал десятиминутный перерыв. После словил ментальным поводком новую и продолжил воздушное патрулирование.

Повезло мне только с третьей и далеко за полночь. Острый птичий взгляд заметил вдалеке едва заметную полоску света. Я в этих краях уже заглянул во все овраги и заросли кустарника. И сразу понял, что свет идёт с неплохо накатанной дороги за небольшим леском в виде обгрызенного с одной стороны овала. Будто у батона корочку отъели пацаны, отправленные в булочную родителями.

За пару минут я оказался на месте. Сверху моим глазам предстала небольшая колонна грузовиков, возглавляемая «ганомагом». Содержимое кузовов рассмотреть не удалось из-за брезента, натянутого на дуги. Пришлось заставлять птицу спуститься до крайнего «блитца». Первое, что пришло от совы — резкий химический запах. Не знаю, как дело обстоит с обонянием у птиц, но конкретно мой воздушный разведчик передал аромат бензина и керосина. И это были не запахи, присущие грузовику.

По моему мысленному приказу сова спланировала на крайнюю дугу, вцепившись когтями в брезент. Совсем рядом оказалась щель между задним пологом тента и боковой стенкой. Изогнув голову так, как могут только пернатые, питомец заглянул внутрь кузова.

«Эврика!», — мысленно заорал я, когда моим глазам предстали пять больших бочек, уложенный на бок и торцами к бортам машины. Бочки не пустые. Вон как нагружены рессоры. Именно такую тару — а ещё канистры — использовало люфтваффе для перевозки топлива для самолётов. Зуб даю, что грузовики везут бочки на тот самый аэродром, который мы ищем.

Несмотря на первую крупную удачу без ложки дёгтя не обошлось. Машины очень быстро вышли из зоны действия амулета. Связь с совой прервалась.

— Есть зацепка, — сообщил я командиру. И далее коротко пересказал историю встречи совы с колонной грузовиков и бэтээром. — Нужно сниматься и уходить дальше. Поближе к месту, куда ведёт та дорога.

— Ага, — кивнул Панкратов и вновь полез в командирскую сумку за картой. Иван и Хари в это время быстро соорудили из плащ-палаток навес, чтобы свет фонарика не выдал нас случайному наблюдателю. Его появление в болотах около нулевое, конечно, но привычка страховаться есть привычка.

Выходило так, что немецкий аэродром нужно было искать совсем не в тех квадратах, на которые командиру указали в штабе.

Маны на использование амулета с совой ушло совсем немного. Для создания «вездеходной» тропы энергии осталось с избытком. Ночью тропку было видно ничуть не хуже, чем днём. Каждый в отряде взялся за ремешок на ранце впередиидущего, чтобы никто не отстал в темноте. Панкратов встал вторым, после меня, Хари замыкал нашу цепочку.

Сквозь болото прошли без проблем, хоть и попетляли изрядно. А парни, полагаю, ещё и сожгли миллион нервных клеток. Легко представить, что они чувствовали, бредя в темноте по сугробам, зная, что вокруг находятся бездонные топи, которые даже в сильные морозы почти не замерзают. Как только оказались на твёрдой безопасной земле, тут же встали на лыжи и рванули вперёд. Только нас и видели.

Место для нового лагеря я уже успел присмотреть заранее, когда «управлял» совой. Такой засечной полосы как болото здесь не было, но глубокий овраг в виде рыболовного крючка тоже неплохо прикрывал подступы с двух сторон. С оставшихся направлений стоянку закрывали буреломы и частый молодой лесок из осинок и берез. В темноте тут никто бы не прошёл без риска оставить глаз на ветке. При этом шума было бы как от стада слонов. Такое было под силу лишь мне под заговором путеводной тропы, и быть может, единицам спецов — егерям, осназовцам, каким-нибудь профессиональным охотникам в энном поколении из Сибири.

Очередную сову поймать с помощью амулета не составило особого труда, а вот отыскать аэродром вышло не сразу. Немцы смогли неприятно удивить. Маскировка оказалась выше всяческих похвал. Неудивительно, что найти его с воздуха у наших разведчиков не вышло.

— Они здесь, — я обвёл пальцем край лесного массива на карте. — Среди деревьев вырубили просеки. Потом натянули между оставшимися тросы на большой высоте и подвесили на них макушки от срубленных деревьев. А под ними ещё и масксети. Под этим всем добром у них стоят самолёты. Вокруг полно постов и минных полей. Шансов подобраться нет ни у кого, кроме нас. Сверху аэродром не найти, а для самых зорких и желающих спуститься пониже немцы приготовили пару десятков зениток.

— Хех, деревья на тросах? — хмыкнул Серёга, выслушав меня. — Командир, а помнишь, как точно также финны свои дороги прятали? С любой горки впереди сплошной ковёр из сосен и елок открывался, а не дорога, которая там должна была быть. А уж с воздуха и подавно никто ничего не мог увидеть. Командование пеной исходило, когда им от летунов шли доклады, что внизу сплошной лес и ни единой тропинки, а разведчики из пехтуры рассказывали совсем другое. Из-за этого аж нас из Монголии туда погнали.

— Помню, помню, — кивнул Панкратов и показал кулак приятелю. — И про подписки тоже помню. А кто-то забыл, как посмотрю.

В ответ Серёга вздохнул и пожал плечами. То ли, мол, тут же все свои, то ли, мол, и на старуху бывает поруха.

Я до самого рассвета крутил птицу над обнаруженным немецким аэродромом, раскрывая каждый «секрет», каждую минную растяжку между деревьев, подбирая самую безопасную тропу для группы.

Сашка сразу же выдал Ивану шифровку, которую требовалось срочно передать в наш штаб, когда я «вернулся» и рассказал всё, что сумел разузнать. До полудня мы отдыхали. Дежурства разделили между собой товарищи, дав мне восстановить силы после ночи полной волшебства, иху его.

К аэродрому двинулись в час дня, использовав обереги скрытности и повышения физических возможностей. Как и днём ранее мы двигались вдоль опушек или насквозь сквозь рощи и лесопосадки, если те были достаточно чистые, без буреломов, чтоб не оставлять следы на открытых участках.

Третий тайный лагерь за неполные сутки мы разбили буквально под носом у гитлеровцев. Примерно в полукилометре от крайних постов, закрывавших аэродром со стороны лесного массива.

Стоит отметить, что гитлеровцы вели себя очень тихо. Все передвижения свели к минимуму. Вся техника была спрятана под деревьями и маскировочными сетями. Дымы от полевых кухонь и блиндажей прятались в еловых и сосновых лапах. Где и рассеивались почти полностью.

Около четырёх часов дня, когда только-только стало смеркаться, в небе раздался сначала тихий, но очень быстро усиливающийся звук мотора. Вскоре мы увидели чёрную точку, которая в считанные минуты превратилась в самолёт. В наш истребитель. Он стремительно пронёсся над лесом. Через пару километров заложил вираж и вернулся обратно.

Немцы молчали.

Истребитель сделал три пролёта над лесом и полем перед ним. На четвёртом он решил снизиться на свою беду. То ли он так ничего не сумел рассмотреть, проносясь на высоте, то ли решил точнее убедиться в увиденном. Подобного фрицы не смогли спустить ему. Сразу три двуствольных «флака» ударили по нашему самолёту очередями. Тот от первых выстрелов ушёл — резко, почти вертикально взмыл вверх, и тут ему прямо в брюхо ударила короткая ниточка трассирующих снарядов. Через секунду истребитель исчез в огненной вспышке.

— Гады! — вырвалось у Хари.

Обломки истребителя упали где-то в глубине лесного массива. Парашюта мы не увидели. Да и откуда? Самолёт в считанные мгновения вспыхнул от хвоста до винта. Скорее всего, лётчик сразу погиб от взрыва или от снарядов зенитки.

Примерно час спустя я обратился с предложением к Панкратову.

— Саш, хочу пройтись по аэродрому. Взглянуть что и где. Один. Обереги лучше поберечь.

Командир только задумчиво посмотрел на меня несколько секунд. После чего кивнул:

— Хорошо. Только недолго.

«Недолго» оказалось почти на два часа. Зато вернулся я с прекрасным уловом.

— Командир, пляши! — заявил я Сашке.

— Чего⁈ — опешил он и посмотрел на меня так будто увидел сумасшедшего.

— На аэродроме застрял транспортный ю-восемьдесят шесть с группой штабных из тридцать девятого моторизированного корпуса. Юнкерс у них на соляре летает, оказывается. На наших морозах он в кисель чуть ли не прямо в воздухе превратился, когда они летали по штабам с приказами. А точнее, прилететь-то они сюда прилетели, а взлететь уже не смогли. Вот и торчат эти хрены садовые на аэродроме в ожидании попутного такси. Вроде как завтра вечером за ними должна прикатить колонна с охраной, а пока тут кукуют и шнапс хлещут. У них одних карт на два саквояжа. И десять портфелей с прочими документами, где на каждом листике стоит печать: перед прочтением облить бензином и сжечь…

— Чего-чего? — перебил меня Иван.

— Андрей так шутит, — хмыкнул Панкратов.

— Ага, вроде того. Но только в вопросе с бензином и огнём. А вот хрены корпусны́е — это чистая правда. У них два отдельных блиндажа в стороне от поля и про́сек с истребителями. Можем легко подойти, прибрать добро к рукам и уйти, когда самое веселье начнётся.

— Портфели с саквояжами? — усмехнулся Серёга.

— И немчиков тоже, ага? Какого-нибудь жирного полковника с парой майоров, — в тон ему произнёс Хари.

— Успеем ли? — покачал головой Панкратов с сомнением. — Документы мы точно возьмём. А вот языков можем и не успеть. Нам ещё наводить наших бомбардировщиков на аэродром.

— Вот дали бы нам задание лично здесь всё зачистить. Как же было бы проще, — в сердцах ударил кулаком по колену Иван. — А то самолетами всё, самолётами!

— Помолчи уже, Вань, — нахмурился Панкратов. — Нам приказали, мы сделали. Точнее сделаем.

Возмущение товарища как таковым возмущением не было. Просто обычный мандраж перед тяжёлым боем. Где-то шутим, где-то нервничаем. А уж пройтись по умственному развитию командования — это для простого солдата святое.

В итоге решили, что я и Хари отправимся в гости к корпусным штабистам, остальные станут нас прикрывать. После займёмся позициями зенитчиков. Подгадаем время так, чтобы вся шумиха началась к моменту подлёта краснозвёздных самолётов.

«Подсветим нашим цели», — подумал я.

Вокруг блиндажей с важными гостями ходили три парных патруля. На удивление все выглядели пристойно. Одна половина часовых носила нечто вроде куртки-парки с ватной подкладкой. Другая длиннополую куртку с капюшоном с рыжим мехом внутри, подпоясанную поверх ремнём с шлеями и подсумками. На головах у каждого было кепи и вязанный подшлемник. А вот свои ноги они защищали стандартными сапогами с кучей стальных гвоздей в подошве, которые прекрасно проводили холод от земли к стопам. Из-за этого патрульные постоянно стучали ногами друг о друга или притоптывали на месте. Только у одного на плече болтался «шмайсер», пятеро оставшихся были вооружены «маузерами». Кстати, люфтваффе позаботилось о своих солдатах куда лучше, чем командование вермахта. Те были обеспечены зимним обмундированием как подобается.

«Только насчёт топлива лопухнулись. Забыли или не знали, что у нас морозы покруче, чем в их вшивой Германии или Франции», — пронеслась в голове мысль при виде отбивающих чечетку фрицев.

Мы с Хари незамеченными проскочили мимо них к первому блиндажу. Здесь жили те самые шишки из немецкого штаба. Три офицера, подобравшиеся как специально по ранжиру: оберст, то есть, полковник, оберст-лейтенант и майор. Им прислуживали двое рядовых из военнослужащих аэродрома. Видать, своих ординарцев гитлеровское офицерьё не захватило в полёт.

То ли от скуки, то ли от холода троица штабных и ещё двое старших офицеров люфтваффе решили распить бутылку коньяка. В процессе оного ударились в воспоминания о предыдущих кампаниях. Как брали Францию, как там им прекрасно жилось. Как даже в Польше в тридцать девятом было лучше, чем сейчас под Ленинградом. Кроме них в блиндаже находились оба ординарца. Один подливал в рюмки алкоголь, второй дремал, сидя на табуретке в самом тёмном углу, привалившись плечом к оструганным сосновым брёвнам стены блиндажа.

Хлоп! Хлоп! Хлоп!..

«Наганы» с глушителями выплюнули несколько пуль, которые разнесли черепа аэродромным служакам. В живых остались только трое высокопоставленных гостей. Правильно среагировал только оберст-лейтенант. Остальные штабисты восседали за столом как деревянные болванчики, глупо лупая глазами. Едва осознав, что собутыльник напротив раскинул мозгами по столу, он дёрнулся к кровати из досок, на вертикальной стойке которой висел ремень с кобурой. Как только он схватился за него, я в очередной раз спустил курок.

Хлоп!

Пуля ударила в запястье, прошла насквозь и выбила щепу из доски.

— А-а!.. — громко и коротко вскрикнул немец, а следом мешком с тряпьём повалился на пол без сознания.

— Шайзе, — медленно произнёс полковник, переведя взгляд с убитых лётчиков на своего бесчувственного коллегу, а после на меня и Хари.

— Стоять! — приказал я ему и майору. — Кто дёрнется без приказа, тот получит пулю в живот. Руки вверх!

Парочка оставшихся в живых немцев или была слишком пьяна, или никогда не бывала в стрессовых ситуациях. Таких, как случившаяся. Отсюда и такой ступор.

— Руки выше, свиньи! Вверх я сказал! — повысил я голос и выстрелил ещё раз прямо в стол между ними. Брызнули в разные стороны мелкие желтоватые щепки.

Только после такой демонстрации и дополнительного окрика фрицы задрали к потолку верхние конечности. Они так и сидели под прицелом «нагана» Хари, пока я быстро обыскивал блиндаж в поисках секретных документов. Слухи про два саквояжа и десять портфелей с секретными документами явно привирали. Намного. Здесь мы нашли внушительный портфель. У него были два широких ремня на клапане с металлическими язычками, входящими в увесистые замочки, запирающиеся на ключ. А также два толстостенных брезентовых и прорезиненных мешка с металлической застёжкой во всю горловину с навесным маленьким замочком и печатью на суровой серой нитке. На их боках чернели крупные печати в виде германских орлов. Похожие красуются почти на любой официальной армейской таре у немцев.

Перед обыском проверил бессознательного оберст-лейтенанта. Первый же взгляд дал понять с чего он так резко вырубился. Из лохмотьев запястья торчали обломки размозженной кости и хрящей. Боль, наверное, была адская. Потому и отключился в момент.

— Одевайтесь, — скомандовал я и покачал перед лицом оберста толстым набалдашником глушителя на револьвере. — Будете сопротивляться, и вас станет ждать такая же участь, — с этими словами я направил оружие на раненого, продолжающего пребывать без сознания, и выпустил в него все оставшиеся в барабане патроны. С каждой ударившей в тело пулей оба немца, продолжавшие сидеть с задранными вверх руками, вздрагивали, словно кусочки стали влетали в них.

Страшной демонстрации оказалось достаточно, чтобы весь хмель мигом ушёл из оккупантов. Дрожащими руками и путаясь в рукавах и сапогах немецкие офицеры принялись торопливо одеваться.

Ещё в свою первую разведку, то есть днём, я запомнил, где у немцев хранятся лыжи и прочий инвентарь для перемещений по снегу. Снегоступы, волокуши и санки с лямками. Мне не составило большого труда наведаться на этот склад и забрать две пары лыж с санками. Последние предназначались для перевозки документов. Лыжи получили пленные.

Уже перед самый нашим уходом, из разгромленного блиндажа, превратившегося в могилу, я уже привычно написан на немецком на стене куском угля из печи:

Здесь был Карацупа!

Дождавшись, когда бойцы одного из патрулей отойдут от блиндажа, мы с Хари погнали в темноту пленников. На аэродроме фрицы соблюдали светомаскировку, благодаря чему мы без проблем ускользнули от чужих глаз. Сдав пленников на руки товарищам, мы с латышом рванули обратно. Ко второму блиндажу. Здесь мы миндальничать не стали. Каждый из находящихся там получил свою честно заслуженную пулю, после чего мы забрали все документы и растворились в ночи.

С зенитчиками я предложил поступить по своему.

— Саш, я расставлю черепа на западной и северо-западной части леса. Там три позиции зениток и блиндажи с палатками пилотов и техников. Накроем сразу больше половины местной немчуры.

— Они же взбесятся! Или нет? — произнёс Серёга.

— Ещё как взбесятся. И пусть, — кивнул я.

— Шум поднимется раньше времени.

— Сейчас уже будет всё равно. Скоро наши бомберы подлетят и устроят большой бадабум, — со злой радостью ответил я приятелю.

— Андрей, ты сможешь поставить так, чтобы сразу гадов не накрыло? Пусть выбегают в зону воздействия, когда посыплются первые бомбы? — спросил Панкратов.

— Легко, — кивнул я.

Отпугивающие амулеты из волчих черепов уже надоело с собой таскать, а тут такой повод. С их помощью мы сильно облегчим себе работу. На всё про всё у меня ушло четверть часа. При активации я уменьшил радиус действия. Почти все палатки и два больших блиндажа с личным составом оказались в небольшом кармане, до поры безопасном. А вот расчётам трёх тридцатимиллиметровых «флаков» сильно не повезло. Так как они сразу попадали под амулеты, то бойцов мы сначала перебили. Такая же участь постигла пятерых патрульных и солдат в двух «секретах». С оберегами и бесшумным оружием мы были лисами в курятнике. Причём в спящем курятнике. Прошло уже около часа с момента, как мы с Хари зачистили блиндажи, а фрицы до сих пор не обнаружили своих убитых.

Но я не жалуюсь. Нам эта тишина только на руку.

Пленные и документы остались под присмотром Ивана, оставшегося с радиостанцией и нашими рюкзаками. А мы вчетвером заняли позиции напротив замаскированных просек, на которых немцы спрятали свои истребители.

Я весь превратился в слух, пытаясь услышать звук моторов наших бомбардировщиков. Но в итоге сначала увидел. По договорённости при подлёте головной самолёт выпустит двойную ракету белого цвета. Вот такая только что заблестела в нескольких километрах с направления, откуда должны нагрянуть наши небесные воины.

Ракеты заметили не только мы. Несмотря на позднее время и сильнейший мороз фрицы несли службу как надо. Едва только вдалеке заблестели ракеты, как сразу несколько наблюдателей среди расчётов ПВО обеспокоенно закричали.

«Ну, понеслось», — мысленно дал сам себе напутствие и начал действовать. Автомат через миг оказался у плеча. Ещё спустя пару секунд он выплюнул первую очередь в направлении зенитчиков и орудия. Удары пуль о металлические детали «флака» в ночной тишине показались оглушительными. Половины магазина хватило, чтобы выбить весь дежурный расчёт. После чего я торопливо достал из подсумка ручную ракетницу, направил её на ближайшую просеку и выстрелил навесом. С громким хлопком — после пальбы из автомата выстрелом его было не назвать — ракета вылетела из ствола. Через секунду-две она зависла на парашютике точно над замаскированными истребителями. Примерно в это же время три таких же осветили соседние просеки.

Ещё спустя полминуты гулко рвануло в глубине леса. Там вспух огненный шар, который быстро превратился в пожар, охвативший несколько деревьев. Это сработала растяжка с зачарованной гранатой в блиндаже с бензиновым генератором, который питал электросеть аэродрома. В первую очередь несколько крупных прожекторов на колесном лафете, накрытых белыми маскировочными сетями. Запасной генератор мы вывели из строя ещё раньше и тихо. Всё, у фрицев теперь света нет.

— Alarm! Alarm!

Со всех концов тайного немецкого аэродрома стали доноситься встревоженные, а где-то и панические крики немчуры. Зазвучали первые выстрелы в никуда. Гитлеровцы не видели врагов. Но паника вещь такая, что каждая тень может показаться врагом и стать причиной, почему палец дрогнул на спусковом крючке.

Я перезарядил ракетницу, прицелился и выстрелил ещё раз. Спустя пару минут над тайным немецким аэродромом висела целая гроздь ярких ракет, заливающих местность мертвенно бледным светом. Этим ракетам гореть теперь не меньше пяти минут. Надеюсь, что этого времени хватит нашим лётчикам, чтобы сбросить бомбы по подсвеченным целям.

«Интересно, а кто на этих У-2 сейчас летит? Может знаменитые ночные ведьмы?», — отстранённо подумал я, бегом направляясь в сторону оставшихся целыми зенитных расчётов. В моей истории эти безбашенные девушки и женщины собрались в полноценный женский полк чуть позже. Вроде бы только в будущем году. До этого момента на У-2 летали в основном мужские экипажи. Из них же в основном состояли и авиаполки. Лишь слегка те разбавляли представительницы слабого пола. Но с теми изменениями истории, которые случились с моим появлением здесь все события запросто могут быть ускорены.

Я ничего так и не услышал даже своим тонким слухом под усиливающим заговором до момента падения первых бомб. Кажется, к середине войны лётчики на У-2 научились (или скорее сообразили, как правильно подобным способом пользоваться) выключать двигатель или уменьшать до предела обороты перед заходом на цель, чтобы себя не выдавать шумом и огненными всполохами из патрубков. И заходили для бомбардировки в бесшумном планировании. Благо, что биплан это позволял. Скоро этот трюк стал собственной фишкой экипажей данного самолёта. Это то, что я помнил про свою Великую Отечественную. В чём-то могу и ошибаться, в мелочах, в нюансах, но не в цельности картины.

Ночные бомбардировщики удивительно точно клали бомбы. Часть «чугуния» рванула среди деревьев совсем рядом с гитлеровскими самолётами, а часть накрыла их ну очень ювелирно. Я своими глазами увидел, как тёмная крупная капля рухнула рядом с хвостом немецкого истребителя и через секунду рванула, разнеся его и соседний, поставленный слишком близко для экономии места под фальшивыми кронами деревьев. И таких попаданий хватало.

Совсем недавно такой тихий и тёмный лес сейчас превратился в вокзальную площадь при пожаре. Гитлеровцев только в моём поле зрения бегало под сотню рыл. Горели мощными кострами самолёты и топливо в канистрах, которое несмотря на свою густоту не потеряло способность воспламеняться. Горели свечами деревья. В первую очередь вспыхнули сосны с елями. Пламя легко взмывало вверх по смолистой хвое. Взлетала ввысь фонтанами земля со снегом от падающих бомб. Воздушные волны от взрывов разносили снег по округе, местами создавая видимость кратковременной метели. Несколько раз во время ничтожно коротких эпизодов условной тишины я слышал истошные нечеловеческие вопли. Скорее всего, они вырывались из глоток тех немцев, которые попали под воздействие отпугивающих амулетов или угодивших под волну горящего топлива, разлитого взрывом.

Товарищей в этой адской круговерти из смерти, огня и страха я не видел, но часто замечал их следы работы. То пара фрицев вдруг рухнут вроде как на ровном месте. То уцелевший самолёт загорится или взорвётся, хотя бомбы рядом не взрывались.

Я от парней не отставал. Бил короткими очередями из трофейного автомата по прекрасно подсвечиваемым пожаром человеческим фигуркам. Какая-то часть оккупантов пыталась бороться с огнём. Другие бестолково носились среди деревьев, держась подальше от самолётов. Третьи пытались увидеть в темноте наши бомбардировщики и взять те на мушку. А кто-то просто палил в ночное небо, как в… небо, посылая пулю за пулей «в молоко».

Во время этой чехарды обратил внимание на пару пулемётных установок ПВО вроде советских. Только здесь вместо четырёх «максимов» сумрачный тевтонский гений поставил два МГ или похожих на них пулемёта. Возможно, какая-то специальная версия. Удивила система питания. По бокам каждого пулемёта расположилась… ну пусть будет катушка. На неё-то немцы и намотали пулемётную ленту, конец которой уходил в приёмник оружия. Работали эти машинки на диво хорошо. Из стволов вырывались такие огненные факелы, что их свет подсвечивал расчёт из пары солдат лучше, чем пламя окружающего пожара. Фрицы из них лупили, не щадя оружейную сталь. Буквально на расплав ствола.

И не промахнулись.

Внезапно я увидел тусклую вспышку над головой. Через секунду последовала ещё одна и ещё. Языки пламени вырывались из подбитого самолёта с короткими паузами. Что хуже всего — аппарат оказался на небольшой высоте. Потому-то его немцы увидели и подбили. Мне показалось, что У-2 чуть ли не касался брюхом вершин сосен. Конечно, это был обман зрения. Но всё равно низко. Опасно низко!

«Кто же там такой наглый или безбашенный? — с лёгкой злостью в адрес наших авиаторов подумал я, следя за тем, как пятно пульсирующего огня быстро удаляется в глубь лесного массива. — Вот на хрена так низко было спускаться⁈ И так хорошо же бомбили».

Чем-то помочь сбитым в данный момент я не мог. Расчёт пэвэошных пулемётчиков расстрелял, наверное, в тот же момент, когда они сумели подбить наш самолёт, а дальше добивал всех, кого видел. Не обходил вниманием и уцелевшие истребители.

И вдруг в какой-то момент враги закончились. Кто не убежал прочь в темноту, те остались лежать на закопчённом снегу, отбрасывая кривые тени от пожарищ. Некоторые из них ещё шевелились, издавая стоны той или иной громкости. На таких я не жалел лишней пули, награждая лёгкой и быстрой смертью.

— Андрей? — раздался громкий оклик слева. Голос принадлежал Серёге.

— Я! — быстро ответил я приятелю.

Через секунду он вышел из-за деревьев. Спустя пять минут наша группа собралась в полном составе. Потерь не было. Даже раненых не оказалось. За это стоило благодарить мои обереги. А про то, что без них парням пришлось бы тяжко, говорили многочисленные следы на их белых маскхалатах. Подпалины и прорехи от пуль с осколками щедро украшали одежду. Такие же были и на мне. И вот хоть убей бог, но я не могу вспомнить, когда мне досталось.

— Я видел, что одного нашего бомбера подбили, — первым вспомнил о потерях наших лётчиков Хари. — Он низко летел. Вряд ли до своих дотянет отсюда. Помочь бы.

— Я тоже видал, — кивнул Иван и махнул рукой. — Вон туда полетел.

И все посмотрели на меня.

— Сначала отойдём отсюда подальше, а потом я попробую зацепить какую-нибудь сову или филина. А то в окрестностях их теперь шиш отыщешь после такого-то шума, — ответил я им.

Опасения оправдались. В радиусе пяти километров вокруг уничтоженного немецкого аэродрома не осталось ни единой птахи, которую я мог бы попытаться подчинить с помощью какого-нибудь из своих амулетов. Ни совы, ни филина, ни ворона, ни ястреба или сокола. Лишь отойдя настолько, что горящий аэродром превратился в багровое зарево на горизонте, у меня получилось найти сову.

Заставив птицу подняться повыше, я пустил её зигзагами и кругами, накручивая постепенно увеличивающиеся восьмёрки в воздухе.

Подбитый У-2 оказался совсем не там, где я ожидал его найти. Пилот заложил заметный крюк в сторону. Возможно, чтобы ввести в заблуждение поисковую группу фрицев, если те отправят таковую за подбитым советским самолётом. Вот только в темноте и явно потеряв ориентацию, либо совсем не зная местности наши лётчики оказались недалеко от крохотного посёлка, где квартировали оккупанты.

Те падение «кукурузника» заметили и отправили к месту небольшой отряд солдат. На счастье лётчиков шли немцы не торопясь и вышли к самолёту не сразу, наверное, заплутав в темноте. Всего врагов оказалось шесть человек, но к моему появлению двое из них уже неподвижно валялись на снегу среди стволов деревьев. Ещё один сверкал свежими бинтами на левой кисти руки. Плюс шинель была застегнута вкривь и вкось. Полагаю, что под ней тоже имеются повязки. Убитые и раненый оказались делом рук наших лётчиков. Почему-то они не ушли от места жёсткого приземления, которым стала просторная лесная поляна. Заставив подлететь птицу поближе, я быстро понял отчего так произошло. Один из пилотов неподвижно лежал за обгорелым пеньком в десяти метрах от У-2. В паре метрах от него пристроился с пистолетом второй. Рядом валялся ещё один ТТ. Полагаю, принадлежавший раненому лётчику, который не мог сражаться.

Получив крутую встречу и потеряв половину личного состава, фрицы засели за деревьями, иногда постреливая из винтовок в сторону лётчиков и выкрикивая призывы в стиле «рус, сдавайся!», «иван, шнель-шнель в плен» и тому подобное.

Тут мне в голову пришла мысль, что немцев могло быть и больше. Просто одного-двух они отправили к своим за подмогой после понесенных потерь.

Бамц!

Рядом с лицом высунувшегося излишне далеко фрица в ствол липы ударила пуля из ТТ. Щепками сильно поранило ему щёку.

— А-а, шайзе! — заревел тот и отшатнулся назад, уронив винтовку, из которой целился в сторону самолета. Но вышло так, что при этом из-за дерева выступила половина его тела.

Мгновенно раздался новый хлёсткий выстрел, прозвучавший, как удар пастушьего бича!

— А-а-а! — дико завопил раненый, навзничь падая в снег. Там он завозился, пытаясь перевернуться и встать на ноги. Но каждое движение вызывало у него новый крик боли и заставляло замирать. Между тем снег вокруг него стремительно окрашивался в тёмный цвет. Судя по его поведению и льющейся ручьём крови пуля лётчика разнесла ему плечевой сустав и повредила или крупную вену, или артерию.

Его сослуживцы принялись окликать его, но раненый только стонал, не отвечая на чужие вопросы. Бежать к нему на помощь никто из выживших не торопился. Явно боялись попасть на мушку столь меткому русскому стрелку.

Я даже чуть-чуть позавидовал мастерству пилота. Сам бы я без заговора или оберега в темноте и с расстояния почти в тридцать метров ни в жизнь не попал в столь небольшую цель. И тут же подумал:

«Летун из тебя, парень, тот ещё. Надо же так подставиться под пулемет кромешной ночью. А вот разведчик или снайпер вышел бы просто загляденье».

Дальше я решил помочь нашим лётчикам. Целью выбрал самого осторожного и самого опытного врага. Это был второй из оставшейся нетронутой парочки. Он за время моего наблюдения уже дважды сменил позицию и всего один раз выстрелил. Причём его пуля пронеслась совсем рядом с лётчиком. Так как тот очень характерно дёрнулся и съёжился на снегу. Похоже поступают люди, у виска которых миг назад просвистела пуля.

Сова облетела вокруг дерева, за которым укрывался фриц, а затем, расправив крылья, бесшумно полого спикировала.

— У-у-уых! — за несколько метров до врага птица подала голос.

Немец машинально вскинул голову вверх и через миг ему в открытое лицо влетел мой пет. Огромные когти-крючья сомкнулись на щеке и носу, а короткий и острый клюв ударил в левый глаз.

Над лесом прокатился истошный полный боли и страха человеческий крик.

— А-а-а-а!

Удар! Удар!

Сова молниеносно нанесла двойной удар клювом в глаза до того, как ладони немца схватили её лёгкую тушку. Инстинктивно он попытался содрать её со своего лица позабыв или вовсе не зная про особенность совиных когтей, которые напоминают огромные рыболовные крючки. И когда те стали рвать нежное мясо заверещал ещё громче и истошнее.

Следуя моему ментальному указанию, птица разжала лапы, выпуская жертву. Секундой спустя гитлеровец отшвырнул её в сторону, а затем схватился ладонями за разодранное лицо. Забыв обо всём на свете, он упал на колени, наклонился, на ощупь набрал в пригоршни снега и приложил его к ранам.

— Фриц, что с тобой? Иван тебя ранил? — услышал я испуганный возглас от последнего целехонького оккупанта.

— Птица… о-о-х, мне птица выклевала глаз… проклятые русские леса… о-о-о, боже, как же больно! — ответил ему тот. — Я ничего не вижу! Я ослеп! Гюнтер, помоги мне, не бросай меня в этом ледяном аду.

Не получив серьёзных повреждений, упавшая в сугроб сова легко вспорхнула вверх. Наша с ней связь оставалась по прежнему прочной. Заставив её сделать несколько кругов среди деревьев над позициями немцев, я решил повторить удачный трюк с последним противником. Но тот, явно находясь под впечатлением от слов безглазого камрада, крутил головой по сторонам столь рьяно, что успел заметить моего пета до атаки.

— А-а-а! — заорал он, не целясь выстрелил из винтовки в сторону птицы и рванул со всех ног в сторону, проваливаясь по колено в сугробах.

Бах!

Среди деревьев вновь звонко хлестнул пистолетный выстрел. И тут же Гюнтер, словно переломившись в пояснице, криво упал в снег и неподвижно замер. Лётчик, ненадолго позабытый всеми, вновь сказал своё веское слово, вмешавшись в сражение.

— Лётчики остались рядом с самолётом. Дойдём до них меньше чем за час даже вот с этими, — произнёс я и кивнул на пленников. — Один из парней ранен, второй остался с ним. Недалеко стоит не то хутор, не то какой-то мелкий посёлок с немцами. Как падал самолёт там увидели и выслали команду…

— И чего ждём? Нужно спешить же! — выкрикнул Хари, перебив меня.

— Тихо ты, — одёрнул латыша Панкратов. — Андрей, продолжай.

— Немцев было шесть. И они — всё. Почти всех прикончил один из летунов. Я так, чуть-чуть помог. Осталась пара подранков, которые едва шевелятся, но фрицы могли отправить посыльного за подмогой, когда понесли первые потери. Там с виду совсем не вояки подобрались. Какие-то обозники или солдаты второй, а то и третьей линии. Для них привычнее толпой из-за угла палить, а не лезть в лоб под пули. Поэтому у нас есть все шансы вытащить лётчиков живыми, даже если до них немцы опять доберутся раньше, чем мы.

— Ясно. Тогда вперёд, — сказал Сашка, когда я закончил доклад. Почти сразу же поинтересовался. — Ты сам как? Вымотался?

— Нормально, но чаровать пока воздержусь. Вот этих сил у меня немного осталось.

Двигаться решили быстро и напрямки, чтобы поскорее добраться до места падения бомбардировщика, пока нас не опередили гитлеровцы. И это нас погубило. В какой-то момент, когда мы проходили по удобной и ровной вершинке распадка, сбоку от Хари, тропящего лыжню, раздался взрыв. Обычно возглавлял отряд я, готовый собрать все шишки на свою заговорённую тушку. Но в этот раз Панкратов пожалел меня, как следует выложившегося во время боя и потом при зачаровании оберегов для повышения выносливости. Да и кто мог подумать, что в такой чаще в глухой ночи что-то могло случиться? Мы не брали в расчёт даже разбежавшихся немцев. Они сейчас без остановки драпают далеко в стороне.

И в итоге напоролись по полной. Здоровяка снесло вниз как тряпичную куклу, следом повалился на снег Иван. Один из немцев зашатался и упал на колени, затем на правый бок и скорчился в позе эмбриона, принявшись тихо подвывать. Меня самого что-то сильно толкнуло в правый бок.

Первой мыслью была такая: засада! Я и действовать стал исходя из него. Рухнул в снег, прикрылся стволом ближайшей кривой берёзки и принялся водить винтовкой по сторонам. Одновременно уже привычно, на инстинктах стал зачитывать заговор невидимости. Но секунды шли, а нападения не было. Ни новых взрывов, ни выстрелов.

Что это был за взрыв никто из нас так и не смог определить. Склонились к предположению, что нашей группе критически не повезло наткнуться на старую мину-ловушку, поставленную с осени или по первому снегу. Тут и место очень удобное было. Буквально ровная тропинка по вершинке, с которой снег сдувается, а вода от дождей быстро высыхает. Может, это были партизаны, уходящие от немецких преследователей, может, кто-то вроде нас, разведчиков. Или наоборот мину поставили гитлеровские егеря, рассчитывая зацепить партизан или советскую разведку. Теперь уже это и не узнать. Лично я склоняюсь к версии, что поработали наши коллеги из разведки — соотечественники либо оккупанты. Уж очень качественная закладка вышла, и вон сколько простояла не стухнув, дожидаясь своей цели. Взрыв был направлен идеально вдоль тропы. Половина нашего отряда, словно под косу попала.

Хуже всего пришлось Хари. Латышу разворотило низ живота и бёдра. Ивану осколки пробили живот и левое лёгкое. Немцу тоже разворотило живот, порвав там всё, включая печень. Моя печёнка тоже пострадала бы не лежи на мне защитный заговор, который я активировал ещё перед атакой на аэродром. Благодаря ему на мне не было ни царапины, только одежда и экипировка пострадали. Ну, и сколько-то там лет жизни ушло. Но это дело наживное. Неприятно, но терпимо.

Несмотря на тяжелейшее ранение латыш всё ещё был жив и даже в сознании.

— Ничего не болит, парни. Только печёт, — с трудом улыбнулся он посиневшими губами. — Сейчас полежу… вы меня забинтуете… Андрей пошепчет… отдохну и пойду.

— Пойдешь, пойдешь, — ответил я ему и не теряя ни секунды положил ладони ему на края самой крупной раны. — Троян, Троян, к тебе обращаюсь! Пусть от глаза твоего под руками мя чужая хвороба уйдёт, глубоко под камень боль упадёт, ломота да сухота сгинет…

Как обычно, заговор подействовал быстро. Практически теряющий сознание Хари встрепенулся. К побелевшему аж с восковым оттенком лицу вернулась кровь. Следующим получил магическое лечение Иван. А вот немцу не повезло. Осколок от мины пробил ему печень и почку. И пока я возился с товарищами, пленный испустил дух.

— Да и чёрт с ним, такую тварь особо и не жалко, — резюмировал Панкратов, когда услышал мой вердикт: помочь не в моих силах, просто некому. И плюнул на снег рядом с остывающим телом немецкого офицера. Но как мне показалось командир слегка слукавил. Совсем уж плевать на смерть ценного «языка» ему не было. Иначе наши усилия по его захвату ничего не стоят. Ещё хорошо, что уцелел глава немецкой комиссии, который знал всё, в том числе и то, что не доверили его спутникам и помощникам. — Сам как? — посмотрел он на меня.

— Более-менее, Саш.

— Что это было? Почему вы не помогаете Францу? Это жестоко! — неожиданно подал голос пленный гитлеровец. Пока я оказывал помощь раненым, он более-менее пришёл в себя.

Бамц!

Серёга вместо ответа ударил его в скулу, роняя в снег.

— Ещё ему что-то объяснять, — свозь зубы произнёс он. А затем уже на немецком сказал. — Ещё вопросы будут? Требования? Пожелания? А то я готов продолжить давать ответы.

Тот благоразумно промолчал, мгновенно сообразив, что все мы сейчас на взводе и он рискует в самом крайнем случае отправиться вслед за своим Францем.

Порой хорошая зуботычина отлично помогает. Это только в кино и в статьях с миролюбивой пропагандой с «языков» пылинки сдувают, если они у «наших», у хороших парней. В реальной жизни всё куда приземлённее и жёстче.

Дальше впереди шёл я, восстановив защитный заговор. Товарищи с последним пленником топали в двадцати метрах позади. Если вновь наткнёмся на сюрприз неведомых саперов, то я приму весь удар на себя.

Но всё обошлось.

Недалеко от места падения У-2, мы остановились, чтобы я мог провести воздушную разведку. К тому же раненым требовался отдых, несмотря на магическое лечение, раны до конца не зарубцевались. Ещё и большая потеря крови сказывалась.

Без проблем удалось поймать птицу. Может быть, даже ту самую сову, которую перед тем как разорвать ментальный поводок я отправил в сплетение ветвей, приказав ждать здесь.

С последнего момента ситуация изменилась. Лётчиков возле самолёта не оказалось, а все немцы были мертвы. У парочки отсутствовали шинели, но среди деревьев чётко выделялся след волочения. Проследовав по нему, я уже очень скоро нашёл потеряшек. За время моего отсутствия меткий стрелок успел многое. Добив врагов, он снял с них шинели и соорудил волокушу из одной, а второй накрыл раненого товарища. Также он вооружился трофейным карабином. Он висел у него на спине наискось. Кстати, возьми мы левее всего на полкилометра, то наткнулись бы на следы лётчиков.

И вновь действовать пришлось мне.

Под заговором невидимости я догнал авиаторов. Не вступая в диалог, сильно толкнул в спину стрелка. Когда он плашмя рухнул в снег лицом вниз, навалился на него сверху с ножом в руке. Несколькими движениями перепилил ремень на карабине и отбросил оружие в сторону, потом забрался в кобуру на поясе, откуда извлёк тяжёлый ТТ. И только после этого поднялся на ноги. Затем отошёл на несколько метров, дав возможность лётчику прийти в себя после давления от чар. Заодно и заговор деактивировал.

— Свои! Свои! — дважды повторил я, когда сбитый с ног пилот зашевелился. — Армейская разведка. Мы вам подсвечивали немецкий аэродром. Видели, как сбили ваш самолёт и поспешили на помощь.

Лётчик к концу моей фразы уже стоял на ногах и лицом ко мне.

— Всё в порядке, — ещё раз успокаивающе сказал я. — Говорю же — свои. Извини, друг, что пришлось так с тобой поступить. Но ты же мог устроить ненужную стрельбу.

В ответ услышал то, что меньше всего ожидал.

— Кто у полковника Смирнова в штабе армии ординарец?

— Э-э? — на секунду опешил я. Нет, вовсе не от вопроса. Просто голос оказался молодой и звонкий, а ещё женский.

— Если ты из армейской разведки, то должен знать.

— Я-то, может, и знаю. Но откуда тебе знать штабных такого уровня? — хмыкнул я. — Ко всему прочему, Смирновых там нет. Ни полковников, ни генералов, ни даже бойцов из обоза, — и тут же сменил тему. — Меня Андреем зовут. А тебя как, красавица?

Незнакомка, принятая мной в темноте и из-за толстого лётного зимнего комбинезона за мужчину, молчала около минуты. Наконец, с неохотой ответила:

— Олеся.

— Приятно познакомиться. Что с твоим напарником? Или напарницей? Куда её ранили?

И вновь ответ прозвучал не сразу.

— Она при падении повредила спину. Очень сильно. Ноги отказали сразу. И каждое движение вызывает боль в спине и груди. Пока я её вытаскивала из кабины, она потеряла сознание. Приходила в себя всего два раза.

— Понятно. Я могу её осмотреть? Возможно, сумею помочь

— Ты разбираешься в таком? — с едва заметной надеждой произнесла Олеся.

— Немного, — уклончиво сказал я. И следом повторил. — Но помочь смогу, скорее всего.

— Хорошо.

— Только ты мне в затылок не пальни, Олесь. Я в курсе, что у тебя второй пистолет есть и ты очень метко стреляешь.

— Откуда⁈.

Только-только сломавшийся лёд взаимопонимания вновь окреп. В голосе лётчицы отчётливо зазвучала злость с подозрением и страхом.

— Был у вашего самолёта. Там нашёл несколько дохлых гитлеровцев. В каждом всего по пуле. В темноте среди деревьев попасть в человека, который прячется — это крайне непросто. Пистолетов же у вас два в экипаже. Твой и твоей напарницы, — быстро произнёс я. — От него пошёл по твоим следам.

— А сколько вас в отряде? — задала она вопрос, который я ждал от неё куда раньше. Тон её вновь потеплел. Мои объяснения девушку полностью устроили.

— Пятеро. И один пленный. Взяли на аэродроме.

— И где они?

— Скоро будут. Нам ведь тоже досталось.

— И вы всё равно пошли к нам? — слегка недоверчиво спросила Олеся.

— Пошли. Потому что своих не бросаем.

От подробных объяснений решил отказаться. Она и так каждое моё слово подозревает. Чем больше наговорю, тем больше паранойи вызову. Это не в тёплой квартире с книжкой в руках сидеть, анализировать, просчитывать и представлять. В нашей с ней ситуации на первое место выходит страх, усталость, злость и боль. Всё то, что заставляет действовать против разума, на рефлексах.

— Так что, я осмотрю её? — напомнил я ей о напарнице.

— Да. Только ты будь… аккуратнее, в общем.

— Раздевать не собираюсь, — хмыкнул я, уловив подоплёку тона её фразы.

Откинув край немецкой шинели, которой была укрыта вторая лётчица, я взял её за руку и осторожно стянул с той толстую перчатку. После этого обхватил пальцами тоненькое запястье и принялся мысленно зачитывать заговор. Со стороны это должно выглядеть так, как если бы искал пульс и считал удары сердца.

— Так что? — нетерпеливо поинтересовалась Олеся примерно через полминуты.

Дочитав заговор, я отпустил женскую руку, вернул на неё перчатку, а после и шинель на прежнее место. Только после этого встал на ноги.

— Живая. Скоро придёт в себя, — сказал я и кивнул на пистолет, который собеседница извлекла откуда-то из одежды и сейчас держала в правой руке. Хорошо, что стволом вниз. — Это-то зачем? — с укором сказал я, посмотрев в глаза лётчицы.

— Прости, — почему-то извинилась та и суетливо стала запихивать оружие в пустую кобуру, из которой несколькими минутами ранее я забрал другой ТТ. Когда справилась с этой задачей, спросила. — А твои товарищи скоро здесь будут? Или мы к ним пойдём?

— Наверное, давай лучше к ним. Они где-то там сейчас, — я махнул рукой вправо. Туда, где сейчас предположительно ковыляла на лыжах моя полуинвалидная команда.

— А у вас хватит лекарств на всех? Ты сказал, что у вас тоже раненые есть.

— Хватит, — уверенно произнёс я. Секунду подумал и добавил. — Думаю, что у твоей подруги просто ушиб спины и защемление нерва от удара. Это легко исправить буквально лёгким массажем. Раз — и все позвонки встанут на место. Даже никакие лекарства не понадобятся. Я посчитал её пульс — он у неё в пределах нормы. У тяжелых раненых и больных он совсем другой. Поверь моему опыту.

— И ты сумеешь это сделать? — с надеждой спросила та. Кажется, она сейчас была готова поверить всё, что угодно.

— Легко. Хоть сейчас. Как раз она и очнётся.

— Её Наташей зовут. Она мой пилот, а я в экипаже штурман, — сказала собеседница. Потом помялась и добавила. — А через одежду сможешь сделать массаж?

— Только не через такой толстый комбинезон. Хотя бы его нужно снять.

— Я сделаю, — торопливо ответила Олеся и шагнула к напарнице.

Во время её манипуляций с одеждой пилота, та очнулась.

— Олеська, ты? — неожиданно для нас подала она голос.

— Ой, ты очнулась! — обрадовалась штурман. — Как себя чувствуешь? Спина болит? Грудь? А что с ногами?

— Спина? Ноги? — переспросила та и приподнялась на правой руке. Тут же охнула и упала обратно на волокушу из шинели. — Нас же подбили… а у меня… мы… мы где?

— Всё хорошо. Нас наши разведчики нашли. Это Андрей.

Я сделал два шага в сторону, появляясь в поле зрения раненой:

— Ноги чувствуешь?

— Кажется… да… — не очень уверенно ответила она мне и пошевелила ногами в неуклюжих толстых унтах. — Только в спине колет и в ногах тоже, когда ими двигаю.

— Это нормально, — успокоил я её и принялся с уверенностью заговаривать зубы. — Ты просто сильно ушиблась при падении. Ударилась копчиком, а там куча нервных окончаний. В первое время могло показаться, что всё себе сломала, а как прошло немного времени, то всё стало приходить в порядок. Это как в боксе, когда пропустишь удар: сначала искры из глаз, а потом только синяк небольшой остаётся и всё. Вот и у тебя только синяк будет на мягком месте… хм, прошу прощения.

— Андрей, а вы как рядом с нами оказались?

— Ой, Наташа, это же они нам немецкий аэродром ракетами подсвечивали. Помнишь, нас предупреждали, что на земле у нас будет поддержка? — вместо меня ответила женщине её штурман.

— А немцы? Я ещё помню, что были немцы возле нас. Мы же у них в тылу упали, ведь так? Вы нас спасли от них?

— Были, — грустно вздохнула Олеся.

— Ваша подруга успела с ними справиться до нашего прихода. Стреляет она как бог, — похвалил я девушку.

— Лучший стрелок в полку, — кивнула мне раненая. — Но с этими гадами всё просто было. Они же пьяными ко мне пришли. Когда забирала шинели и оружие, то чуть не задохнулась от запаха от них. Наверное, пили чтобы согреться.

— Или от страха, так как пришлось идти ночью в лес, где могут быть партизаны или тот, кто устроил нападение в лесу. Зарево-тио видно более-менее. Ладно, потом поговорим, а сейчас нужно идти навстречу парням. Я как самый молодой и быстрый вперёд ушёл по вашему следу, — решил я сменить тему. — Наташа, ты лежи. Вставать тебе ещё рано. Олеся, ты становись позади. Волокушу потащу я.

Очень быстро стало ясно, что на лыжах тащить подобный груз не очень удобно. Пришлось останавливаться, срезать ножом новые жерди, более длинные, ладить к ним трофейную шинель и перекладывать на неё лётчицу. Отдавать же лыжи штурману и тащить волокушу по снегу… такое себе занятие. Это Олеська на адреналине пёрла по лесу, что твой лось. А я ещё до нашей с ней встречи вымотался так, что хоть падай под елку и отключайся на пару часов. А ещё лучше найти берлогу, выгнать медведя и вместо него отсыпаться до весны.

Даже уставший и с неудобной ношей я не ослаблял внимания, поэтому первым в нашей паре заметил вдалеке среди деревьев несколько тусклых красноватых вспышек.

— Стоп! — скомандовал я и опустил концы жердей на снег.

— Что случилось? — чуть ли не в один голос обеспокоенно воскликнули лётчицы. Олеся ко всему ещё и перехватила «маузер», готовясь вскинуть приклад к плечу и открыть огонь.

— Кажется, мы пришли, — ответил им я.

Достав маленький фонарик со сменными стёклами, я направил его в том направлении, где ранее сверкали вспышки. Быстро нажал три раза на кнопку, выждал секунду и сверканул ещё трижды. Спустя несколько мгновений с того же направления вновь засверкали световые сигналы: три-три.

— Свои, — сообщил я спутницам после опознания световых сигналов. — Подождём их здесь.

Уже совсем скоро в поле нашего зрения появились тёмные фигуры, бредущие среди деревьев в нашу сторону. Когда они приблизились достаточно близко, то я увидел, что Хари — благодаря своему богатырскому росту и сложению латыш угадывался легче легкого — едва передвигал лыжи. А его вещи и оружие распределили между собой парни. Видимо, ему совсем уж худо. И это неудивительно с учётом тяжести ран. Магия мгновенно не исцеляет, увы. Уже то хорошо, что Хари и Иван смогли на своих двоих передвигаться. Пленный тащил санки, на которых лежали наши трофеи. Тащил молча и усердно. Возможно, сообразил, что в комплекте к документам он полезен, но не так прям необходим. И случись какой-то форс-мажор, то его тут же отправят в родимую вальхаллу. Даже не задумаются.

— Совсем плохо? — тихо спросил я у Панкратова, выйдя им навстречу.

— Ага, — шепнул он. — Хари чуть живой. Иван получше, но больше бодрится.

— Ясно.

— А у тебя тут что? — уже громче поинтересовался он у меня.

— Тут всё хорошо. Оба лётчика живы. Один раненый, но терпимо. И, это, Саш, это девушки.

— Ух ты, — слабо удивился он.

Знакомство состоялось быстро. Мало того, Панкратов и Наташа быстро нашли общих знакомых. Это окончательно сломало лёд недоверия.

— Парням, да и девчонке, нужен отдых хотя бы сутки. Только не в лесу в сугробах под сосной, а в тепле, — сообщил я командиру. — Мне он тоже не помешает.

— В тепле? — переспросил он, на пару секунд умолк и потом добавил. — Уж не намекаешь ты на тот посёлок, откуда немцы к самолёту выдвинулись?

— Да я тебе прямо говорю, что нам нужно туда. Построек там раз-два и обчёлся, немцев тоже явно не рота квартирует. А уж что там за вояки я имею прекрасное представление. Обозники какие-то или из охранных частей, которые в бою никогда не были. Мы с тобой или с Серёгой за полчаса там всех зачистим.

— Разведку проведёшь? — спросил он, намекая на мои амулеты из птичьих черепов.

— Нет, — я отрицательно мотнул головой. — Силы поберегу. Их у меня осталось не особо много. не дай бог вновь понадобиться срочное лечение, а я пуст. И так пришлось потратиться на лётчицу, так как у неё была спина сломана.

— Я понял, — кивнул в ответ тот. — Что ж, идём к посёлку.

Решили так. Я с Серёгой прямо сейчас, не теряя времени, идём к посёлку. Остальные полчаса переводят дух и выдвигаются следом с вещами, раненными и пленным. К тому моменту, когда основная группа будет у поселения там, то всё будет завершено. Либо мы их перехватим на полпути и завернём. Последний случай — если врагов окажется много, они будут сильные и пересидеть на точке не выйдет, так как её часто посещают враги.

Достаточно быстро наша пара оказалась на месте. Четверть часа у нас ушло на осмотр местности. Тратить волховскую энергию на ловлю птиц я не стал, решив поберечь её для боя.

Очень быстро выяснилось, что это была крупная смолокурня с бараком для рабочих и несколькими подсобными зданиями. Маленькой конторкой, складами, конюшней, амбаром, сеновалом, свинарником и птичником. Сейчас в бараке жило восемнадцать человек. Четырнадцать немцев и четверо пособников из предателей. В конторке устроились лейтенант и фельдфебель. В конюшне стояли две лошади. Рядом с постройкой, накрытые большим брезентом на случай снегопада, мы увидели сани.

Часовой на смолокурне имелся. Немецкая педантичность и военный порядок в действии. Или привычка к оным. Но что он был, что нет — пользы ноль. Фриц забился в свеженькую дощатую будку у такого же новенького шлагбаума на въезде на территорию смолокурни, съёжился в потрёпанном тулупе, подняв воротник, сунул руки за отвороты тулупа. Винтовка стояла рядом у него под боком, прислоненная к стенке будки.

Разумеется, никакого освещения здесь не имелось. В безлунную ночь тут чёрта лысого разве что увидишь. Скорее всего, у часового есть фонарик. Но для такого вояки он скорее обуза, подсветка себя самого. Зато для неопытного луч света в темноте прекрасное самоуспокоение. Это как в фильмах главный герой или героиня светит слабеньким фонариком куда-то в густую стену кустов и кричит: кто здесь? Глупо? Ещё как!

«С другой стороны, то мы, зрители, знаем, что там монстр крадётся или маньяк. А героиня вполне может посчитать, что сосед заблудился или кто-то вроде того», — подумал я, направляя на караульного револьвер.

Достаточно громко в предрассветной морозной тишине хлопнул выстрел из «нагана» с глушителем. Долю секунды спустя раздался куда более тихий звук удара пули о доску. Кусочек сплава из свинца и сурьмы в мельхиоровой оболочке пробил череп насквозь. Караульный поленился надеть каску, или посчитал, что кусок стали на морозе сильно не полезен для головы. Хотя, штальхейм вряд ли спас бы голову своего владельца. Просто шума вышло бы больше при пробитии пулей стали и доски будки остались бы чистыми.

Больше снаружи часовых не было, но не спали ещё два солдата. Истопники. Один следил за печью в бараке, второй в конторке. Их фигуры мы с трудом рассмотрели сквозь заледеневшие и грязные окошки.

Кстати, несмотря на темноту время уже было после подъёма. Но здесь фрицы продолжали дрыхнуть без задних ног. Сказывался тыл и сам род войск — тыловики. Чуть позже выяснилось, что на нашем пути попался взвод, состоящий из солдат ограничено годных к службе. Кто-то в силу возраста, кто-то в силу болезни, кто-то из-за ран или травм, полученных в армии. Причём здесь не было никого, кто пострадал бы во время боевых действий.

— Командиров оставим для допроса, — сказал я напарнику. — Остальных в расход.

В ответ Серёга молча кивнул.

Дверь в контору была не заперта. Уверенно, по-свойски я распахнул её, прошел крошечный коридорчик, потянул на себя следующую и оказался в просторной комнате. Здесь стояла круглая чугунная печь, сверкающая алыми бликами огня сквозь щели. На её дверце и боках виднелись крупные русские буквы с ятями. Рядом с ней на табуретке клевал головой шутце лет сорока с перевязанной грязным бинтом левой ладонью.

На моё с Серёгой появление он среагировал с критичным опозданием. Вскинув голову, заморгал, потом поднял ладони к лицу, собираясь протереть глаза… и это было всё, что он успел. Через секунду я был рядом с ним и всадил кинжал в левый бок, который фриц так удачно открыл, подняв руки.

— Х-ы-ы, — едва слышно выдохнул он, часто-часто заморгал глазами, схватился было обеими ладонями за мою руку с клинком. А потом обмяк и едва не свалился с табурета. Я его придержал и аккуратно опустить на пол.

Как бы тихо мы себя ни вели, но один из немецких командиров проснулся. Он завозился на кровати, подтянул одеяло и хриплым со сна голосом проворчал:

— Адольф? Что так холодно? И который ча…

Договорить он не успел. Серёга в несколько быстрых шагов оказался рядом и от души приложил лежащего рукояткой револьвера, не дав ему договорить свою фразу. А вот лейтенант даже не проснулся и отправился в беспамятство прямо из сна с помощью всё той же рукоятки «нагана». После оба немца были крепко связаны ремнями. Дополнительно мы намотали им на головы наволочки с подушек. На всё про всё с момента, как я взялся за ручку входной двери у нас ушло меньше пяти минут.

Перед тем как войти в барак, ставший казармой для немецких солдат, я выбил пустую гильзу в барабане «нагана» и вставил новый патрон.

— Заходим? — почему-то шепотом спросил меня Серёга.

— Ага.

Бывший рабочий барак не был предназначен для проживания почти взвода. Раньше тут спали на железных кроватях человек десять-двенадцать. Чтобы вместиться всем новым владельцам потребовалось сколотить двухэтажные нары. Атмосфера внутри стояла та ещё. Запах от носков или портянок, сапог, человеческих, пардон, газов, пропотевшей одежды и перегара. Особенно последний сильно бил в нос. Немцы явно время не теряли, засев в далеком посёлке. Кстати, Олеся там что-то упоминала про вдупель пьяных фрицев, которые пришли её брать в плен.

Свободного места в бараке осталось немного, и немалую часть его занимала очередная чугунная печь, произведённая ещё в царские времена. Истопник возле неё не спал. Мало того, пока мы разбирались с гитлеровцами в конторке к нему присоединился солдат в нательном белье и сапогах. На полу перед печкой стояла керосиновая лампа, внутри которой за закопчённым стеклом трепетал огонёк. Оба немца курили папиросы и чём-то тихо переговаривались. При нашем появлении они одновременно повернули головы в нашу сторону. Никакой тревоги они выказали. Видимо, посчитали, что зашёл кто-то из своих.

Нас в темноте они, сидя рядом с источниками света, не смогли рассмотреть, но даже не подумали встревожиться. А ведь несколько часов назад шесть их камрадов ушли в лес на поиски упавшего самолёта и до сих пор не вернулись. Может, посчитали, что это они вернулись?

«Тыловики, одним словом», — подумал я, спустив курок почти одновременно с товарищем. Раздались два тихих выстрела, и два тела повалились на пол с пробитыми черепами. При этом истопник свалил и табуретку. А та громко ударилась о пол.

— Дьявол, да что вы там творите? — раздался чей-то злой голос с нижнего яруса нар. — Сами не спите, так дайте другим.

Хлоп! Хлоп! Хлоп!..

Мы с Серёгой открыли частую пальбу по едва угадываемым в темноте барака лежащим под одеялами телам. Спустя несколько секунд помещение наполнилось криками боли и удивлёнными, испуганными возгласами.

— Давай гранатами и назад! — крикнул я напарнику.

— Давай.

Я переложил «наган» в левую ладонь, правой сдёрнул клапан с гранатного подсумка, достал трофейную М39 с уже снятой пробкой, левой дёрнул за шнурок и кинул снаряд в сторону нар. На секунду позже туда же отправилось такое же яичко из руки Серёги. Обе М39, разумеется, были заговорёнными.

Взрывы нагнали нас уже на улице. Стёкла двух небольших окошек вылетели наружу с кусками рам. Несколько гранатных осколков насквозь пробили входную дверь, сколоченную из толстых досок не то четырёх, не то пяти сантиметров толщиной. Показалось, что зашатались даже сами грубо отёсанные брусовые стены. После тишины слившиеся в один гранатные взрывы показались оглушительными.

Вернув на место револьверы, мы перекинули из-за спины автоматы и вновь вошли внутрь барака.

Внутри висела плотная завеса из пыли и дыма. Под ногами валялся всяческий мусор. щепки, металлическая посуда. Буржуйка лежала на полу. Вокруг неё дымились головешки и раскалённые угли, угрожая в скором времени превратить постройку в жаркий костер. Пришлось сначала затоптать самые жаркие угли, наплевав на опасность получить пулю в спину. Впрочем, совсем уж забывать про врагов никто не стал. Пока я отплясывал на головешках, напарник крутил головой по сторонам, пытаясь уловить в сумраке помещения, заполненного дымно-пылевой завесой, угрозу. Как только первая угроза пожара миновала, мы занялись уцелевшими врагами. Таких в живых осталось двое. Один немец, и один перебежчик. Оба получили лёгкие ранения от осколков и щепок с контузией.

Обоих вытащили на улицу. На морозе в снегу они мигом пришли в себя. Когда до них дошло в какой глубокой и чёрной дыре они оказались, то у них случилась истерика. Два здоровых и крепких мужика с рыданиями валялись на земле перед нами и умоляли сохранить им жизнь. Один убеждал, что он вообще не солдат, не стрелял и был против воли мобилизован и отправлен фюрером в Россию. А сам он просто рабочий. Второй пытался убедить, что его силой заставили прислуживать оккупантам, угрожая казнить его семью, стариков родителей, всех шестерых детей и глухонемую жену.

В таком состоянии информация из них лилась рекой. Быстро выяснилось, что отряд немцев в самом деле состоял из обозников-снабженцев. Только данная группа занималась не продуктами, одеждой и так далее, а менее популярными, но не всё равно очень важными вещами. От сбора телег и саней по деревням до заготовки дров и строевого леса. В это место они попали буквально неделю назад, когда от местных предателей, решивших выслужится, поступила информация о большом количестве заготовленного скипидара, дёгтя и смолы на смолокурне. Из-за войны и быстрого продвижения немцев, а ещё из-за острой нехватки мужчин, ушедших на фронт, полученные материалы так и остались на складе. В бардаке и панике ещё не такое происходило.

Увидев всё это богатство, немцы запросили помощь в транспортировке, так как взяли с собой всего несколько подвод и саней, которых оказалось слишком мало для имеющихся объёмов трофеев. Часть транспорта уже ушло, но назад ещё не вернулось. Из-за сильных морозов немецкие снабженцы не торопились покидать тёплое местечко, расположенное далеко от фронта и начальства. Пожалуй, что главная причина именно в последних пунктах, а не в погоде.

Про отправленный отряд в лес несколько часов назад они были в курсе. Шесть человек по приказу лейтенанта ушли на поиски упавшего самолёта. Рухнул тот всего в нескольких километрах от смолокурни по их мнению. А та стояла на небольшой возвышенности, что улучшало обзор. По мнению офицера, почти отделение солдат должно было справиться с лётчиками, которые априори пехотой не воспринимались как хорошие вояки.

Ещё один моментик в копилку негатива в адрес гитлеровских обозников. Они были пьяны! Причём очень сильно. То-то меня смущало их спокойствие. Даже обозники не станут дрыхнуть, когда в паре десятках километров от них грохочут взрывы и сияет зарево пожарищ. А тут прямо образчики стального спокойствия. Всё-таки, синька реальное зло. В своём времени я постоянно видел примеры подобному определению.

Сколько бытовых преступлений совершается в пьяном угаре — не сосчитать. В окопах аналогично. Правда, стоит уточнить, что девяносто процентов всех происшествий из-за пьянки происходит далеко от передовой: после ротации, в частях второй и третьей линии, в увольнении и даже в госпиталях. Увы, но алкоголь является одним из самых доступных рабочих антидепрессантов, кто бы что там ни говорил.

Я сам не святой и тоже пью, но всегда знаю свою норму, как говорится. Собственно, и профессия тоже свой отпечаток накладывает. Несмотря на ходящие анекдоты про вечно бухих оперов, в реальности такого нет. Это не только позорит тебя, лишает так необходимого уважения, без которого на службе ну просто никак, но и запросто создаст прецедент, когда пьяным языком выболтаешь то, что никому знать нельзя.

— Серёг, ты ступай навстречу нашим, а я тут останусь, — сказал я товарищу.

Тот молча кивнул в ответ. Без лишних слов вдел ноги в петли на лыжах и шустро покатил в тёмную стену леса, уже отлично проглядывающегося в рассветных сумерках.

Чуть выждав, чтобы он удалился подальше, я схватил за шиворот предателя, вздёрнул его немного вверх и одним движением всадил в него клинок кинжала. Тот захрипел, задёргался, суча связанными за спиной руками и ногами, попытался что-то сказать, но вместо слов изо рта полилась кровь. Не вытаскивая клинок из раны, я зашептал жертвенный заговор. Практически сразу почувствовал от него эффект. Энергия полилась в иссушенные энергоканалы полноводной рекой. Усталость стала уходить. А ещё, хотя я этого видеть не мог, сейчас в тело возвращались те годы жизни, которые забрал взрыв мины в лесу.

Дополнительно хочу сказать, что с тех самых пор как меня приняли в свой круг волхвы, явившись у костра под дубом, заговоры у меня стали работать намного эффективнее. Раньше энергия от жертвоприношений просто наполняла меня как воздух шарик. Пьянила, заставляла терять голову и при этом становилась моей лишь в ничтожно малых количествах. Сейчас же она полноценно впитывалась в мой организм, делая его сильнее, отзывчивее к магии. И именно сейчас я могу стать энергетическим вампиром, забирая чужие жизни и в стремительно вырастая в мощи. То есть стать тем, в кого боялся превратиться во время боев в Крепости, когда впервые применил жертвоприношение. Но полагаю, что таким мне уже не стать. Во-первых, такого исхода для себя я сам не захочу, когда узнал ещё больше про магию и даруемые ей возможностях. Во-вторых, скорее всего, мне не дадут этого сделать мои кураторы из круга волхвов. Я уже понял, что нахожусь под их плотным контролем. Мне позволено немного отступать от канонов, к слову сказать, мне неведомых, но не чрезмерно. Это я откуда-то знал. Чувствовал на глубинном уровне разума.

Вокруг небольшого истребителя с крайне необычным фюзеляжем и расположением крыльев с хвостовым оперением собралась внушительная группа мужчин. Больше двадцати человек. В двух сотнях метрах кольцом вокруг них стояла рота НКВД, получившая приказ не пропускать никого.

Главным в группе был Сталин.

Болховитинов Виктор Фёдорович чётко, по-военному рассказывал ему про особенности первого советского реактивного истребителя.

— Для разбега хватает чуть больше пятисот метров взлетной полосы. Качество покрытия играет роль, но не критичную. Было произведено уже два испытательных полёта. Этот третий. Лётчик — капитан Бахчиванджи.

Сталин перевёл взгляд на крепкого молодого мужчину в лётном зимнем комбинезоне, вытянувшегося перед тупым носом истребителя.

— Георгий Яковлевич, расслабьтесь, — улыбнулся ему Сталин. — Лучше расскажите нам о своих ощущения при пилотировании. Насколько сложно будет овладеть управлением данного истребителя нашим лётчикам.

— Кхм, — кашлянул капитан, прочищая горло, — очень прекрасный аппарат, товарищ Сталин. Управление лёгкое. Обучиться сможет любой. Скорость набирает прекрасно, маневрирование на высоком уровне. Мы с такими истребителями фашистских гадов пачками будет валить на землю. Ему бы продолжительность полёта увеличить ещё б.

— А сколько сейчас? — поинтересовался глава государства.

— Сорок минут, — вместо лётчика ответил Болховитинов. — Пока столько. Но мы уже работаем над увеличением времени. Первый этап предусматривает повышение до пятидесяти минут. Второй до полного часа.

— Вижу две пушки установили. Это будет основа для данного истребителя или в дальнейшем планируется усиление огневой мощи? — перевел Сталин взгляд на него.

— Пока только две пушки, товарищ Сталин, — быстро ответил авиаконструктор. — Усиления огневооружённости в ближайший планах не предусмотрено, — и зачастил, опасаясь негативной реакции главы страны, из которой могло выйти всё, что угодно. От снятия с должности и вообще удаления из проекта. До сворачивания проекта. — Но оно такому истребителю не требуется. Скорость и манёвренность позволяют легко догнать любую воздушную цель и зайти с самого удобного направления для атаки. Лётчик может вести стрельбу из каждой пушки как отдельно, так и одновременно. Общий боезапас равен семидесяти восьми снарядам.

После осмотра истребителя комиссия ушла со взлётной полосы. Вскоре после этого капитан Бахчиванджи получил команду на взлет. Двигатель нового самолёта заработал для всех посторонних необычно громко и резко. Истребитель ускорился намного быстрее, чем привычные поршневые самолёты. Пролетев, как пуля по взлётной полосе, он быстро взмыл в небо и с поразительной скоростью стал набирать высоту. Все без исключения и даже многие бойцы в охранении задрали головы, уставившись в небо.

Первый этап тренировочного показательного полёта продлился пятнадцать минут. После приземления и внимательного осмотра самолёта и его узлов, был второй. В этот раз сравнивали реактивный истребитель с отечественными и ленд-лизовскими поршневыми истребителями. А также проводили учебные схватки с бомбардировщиками. Уже вечером комиссии были представлены результаты с фотопулемётов, установленных на новом самолёте. Но даже и без них все прекрасно видели превосходство реактивного истребителя над поршневым.

— Виктор Фёдорович, как скоро можно будет запустить в серию самолёт? — спросил Сталин, когда остался наедине с руководителем проекта.

— Основные сложности в двигателе, товарищ Сталин. Данный образец мы почти что вручную собирали, если слегка утрировать. Нужен полноценный завод с соответствующим штатом рабочих и инженеров. На это уйдёт несколько месяцев. Только на постройку и запуск цехов. Про обучение я даже приблизительно не смогу ничего сказать. Но если всё будет идеально, то лишь будущим летом удастся приступить к изготовлению новых истребителей. Осенью в лучшем случае получится получить первые десять-пятнадцать самолётов. Если всё ускорить, то, боюсь, это позже приведет к катастрофам. А переделывать… будет дольше и дороже, товарищ Сталин. А главное, будут жертвы среди сотрудников и лётчиков.

— Я вас понял, Виктор Фёдорович, — кивнул ему Сталин. — Делайте всё возможное, чтобы запустить в серию данный истребитель. И я буду ждать от вас через год десять первых вот таких истребителей, — он едва заметно кивнул в сторону ангара, куда был поставлен первый прототип реактивного истребителя после дневных испытаний.

Не успели мы перевести дух после удачного, сравнительно, рейда в немецкий тыл для наведения ночных бомбардировщиков, как нам была поставлена новая задача.

— Гитлеровцы вот на этой станции собрали то, что награбили у нас, — Панкратов, которому поставили задачу где-то в верхах — даже не в штабе армии, к которому наша группа была приписана — постучал пальцем по карте. — Партизаны и авиация нарушили движение по железной дороги, а наши наступающие части отвлекают внимание от станции. Не дают фашистам времени и сил ей заняться. Ну, и партизаны продолжают колоть тут и там. Станция находится в стороне от основного направления, сами видите. Потому и стоит движение в том месте.

— А что за вещи там? — задал я вопрос. В голове само собой всплыло воспоминание про Янтарную комнату, которая с концами исчезла в моей истории после немецкой оккупации. И ведь как по-глупому тогда наши поступили! Даже при приближении гитлеровцев все эти музейщики и прочие хранители древностей не стали эвакуировать Комнату. Хотя успели снять все панели, складировать их, защитить ватой и тряпками от повреждений. Потом этим стараниям фрицы спасибо сказали, так как данные действия сильно облегчили им работу по вывозу Янтарной комнаты из СССР.

Её так и не нашли. Пришлось восстанавливать с нуля по чертежам и фотографиям с описанием тех, кто с ней работал до войны. Это заняло немыслимо много времени. Кажется, работы закончились уже в новой России, начавшись в СССР, ещё не думающем ничего про Перестройку, если меня память не подводит. А затянулись не то на десять лет, не то на двадцать.

— Старинные картины, книги, журналы и энциклопедии, которым десятки лет, а некоторые ещё Бородинскую битву помнят. Всё это не имеет цены, и является нашим достоянием, — произнёс Панкратов и обвёл нас взглядом. — Фашисты не должны ничего украсть и увезти к себе. И уничтожить тоже.

— Нам придётся одним действовать? — вновь поинтересовался я и тут же добавил. — Можем не справиться. Защищать — это не ломать.

— Когда окажемся на месте, то к нам присоединятся партизаны и несколько групп полковых разведчиков. А потом нам обещают десант на место. После придётся держать станцию, пока наши части не прорвут фронт и не выйдут к нам.

— Ясно, — коротко ответил я.

Раньше нам ещё не доставались задачи подобной сложности. Надеюсь, что справимся.

— А почему фашисты так далеко увезли награбленное? — спросил Иван.

— Сам не сообразил? — вместо командира ему ответил Серёга. — Все главные дороги, узлы, станции и так далее забиты военными эшелонами и санитарными поездами из-за нашего наступления. Вот и отвели вагоны с награбленным на мелкую станцию с одноколейкой.

— Так и есть, — подтвердил его слова Панкратов и вновь ткнул пальцем в карту. — По тем данным, которые нам передали партизаны, немцы планировали отправить эшелон с трофеями вот сюда по одноколейной железной дороги. Здесь подержали бы в отстойнике, а потом в подходящий момент погнали бы дальше в Германию.

Кстати, насчёт наступления. Сильнейшие морозы не просто дали СССР паузу, остановив немецкую технику: танки, самолёты и грузовики. Но и позволили уже Красной Армии рвануть вперёд. Благо, что подошли крупные резервы с востока. Те самые сибирские дивизии, которые и в моей истории помогли сначала сдержать гитлеровцев, рвущихся к Москве, а потом погнать их прочь. В этом мире для СССР ситуация сложилась ещё лучше. Предположу, что после остановленного немецкого наступления под Ленинградом и впоследствии быстро закрытого прорыва в ходе него, Ставка специально готовила резервы и планы контрудара, зная о скорых морозах и проблемах, которые ударят по вермахту. Не стану утверждать, что уверен в этом на сто процентов. Но вероятность подобного хода крайне высока.

К слову сказать, в моей немаленькой электронной библиотеке на смартфоне среди книг по ВОВ есть несколько, где авторами подробно описывался подобный план действий РККА. Правда, там исходили из того хода истории, который не состоялся в этом: падение Киева, гигантские «котлы», приближение немцев к Москве вплотную и так далее. Но авторы литературного фронта — одно. Военачальники с полководцами высшего уровня — другое. Последние, имея определённые данные с заглядыванием в будущее имеют почти стопроцентные шансы нарисовать идеальный план победы.

Но это я вновь что-то окунулся слишком глубоко в размышления.

После постановки задачи нам Панкратовым всё завертелось. Началась спешная и одновременно вдумчивая подготовка к рейду. Одежда, снаряжение, медикаменты, экзотические вещи вроде янтаря и черепов хищников. А ещё боеприпасы, боеприпасы и боеприпасы. По плану нас должны скинуть совсем рядом со станцией с самолётов. Это позволит сократить время и взять с собой гору всяких полезных ништяков. Правда, не только для нас, но и партизанам, которые будут нас встречать на месте.

— Здорово, мужики. Вы нас повезёте? — первым поздоровался с летунами Хари, когда мы оказались на аэродроме.

— Мы, мы, — ответил один из трёх молодых мужчин, одетых в лётные зимние комбинезоны. И следом спросил. — Вы все пришли? Больше никого не будет?

— Все, — подтвердил Сашка.

— Тогда пошли, — лётчик махнул рукой, развернулся и потопал на взлётное поле, скрытое в ночной темноте.

Изначально я полагал, что мы полетим на чём-то вроде того, с чего уже десантировались. Однажды довелось прыгать из фанерных капсул, установленных на крыльях бомбардировщика и открывающиеся автоматически по решению экипажа. То есть, там, условно говоря, в кабине дёрнули за верёвочку и дверка нашей капсулы открылась. И как вскоре оказалось почти во всём ошибся. Угадал только с «салоном». Десантироваться предстояло с уже знакомых У-2. У тех на крыльях имелись сравнительно небольшие фанерные капсулы на одного-двух человек или груз до полутора сотен килограмм.

— Полетим с перегрузом, — тихо сказал штурман пилоту самолёту, на котором предстояло лететь мне с Панкратовым.

— Ничего, взлетим, — негромко ответил ему тот. — Не в первый раз.

Эти слова не предназначались посторонним. Но мне повезло их услышать. Принял их в качестве дополнительной, но бесполезно информации. Как-то повлиять на это или использовать новые знания не мог.

В капсулу, слегка похожую на увеличенную и полностью закрытую люльку от «урала» нужно было залезать вперёд головой. После того, как я устроился внутри с большим брезентовым мешком, то штурман «кукурузника» поставил на место заднюю часть капсулы, погрузив меня в полную темноту. Раздались щелчки замков.

Вскоре прозвучали похожие звуки от другого крыла. Там устроился Сашка с аналогичным тюком, забитым оружием и боеприпасами. Всего в небо должны подняться четыре У-2. Три самолёта повезут нашу группу. Четвёртый только груз.

Полёт запомнился жутким холодом, который особенно сильно доставал из-за неподвижного состояния. В какой-то момент я прошептал усиливающий заговор, который повышал стойкость организма. Сразу стало легче. Не то чтобы теплее, но мороз отошёл на второй план. Наш полёт продлился около двух с половиной часов. После небольшой тряски во время приземления, бомбардировщик встал. Ещё спустя пару минут я услышал несколько ударов по стенке «люльки» и голос штурмана:

— Разведчик, ты как там? Не окочурился?

— Не дождётесь. Давай, выпускай меня поскорее из этого гроба! — крикнул я в ответ.

В ногах началась возня. Кто-то пытался расстегнуть замки на крышке фанерной капсулы, помогая себе тихим поминанием чьей-то матери. Наконец, это у него получилось.

— Ух! — ухнул я, оказавшись на свободе и с кряхтением принялся разминаться. — Что б я ещё… да ещё так… нафиг, нафиг! Ох, мама, роди меня обратно.

Заодно огляделся по сторонам. «Кукурузники» приземлились на заснеженном поле, которое со всех четырёх сторон окружал лес или лесопосадки. На нём в линию расположились костры от одной нитки деревьев к противоположной. Сейчас возле них суетились люди, торопливо забрасывая снегом огонь.

Вскоре ко мне присоединились мои товарищи. Выглядели они — мёртвые краше.

— Я себе чуть всё хозяйство не отморозил, — пожаловался Иван. — В следующий раз только пешком. К чёрту все эти перелёты. Особенно такие.

— Хватит болтать. Соберитесь, — одёрнул нас Панкратов. — К нам идут.

— Здравствуйте, товарищи, — издалека окликнул нас мужчина из приближающейся к нам группы из четырёх человек. Через десять минут они оказались рядом с нами. — Кто из вас товарищ Иванов?

Я чуть не хмыкнул с сарказмом, услышав этот псевдоним, которым на задание наградили Сашку. Помниться, с одного Иванова началась моя череда неприятных историй, наполненная болью. Правда, тот вроде как был настоящим Ивановым, а не, так сказать, псевдонимным.

— Это я. А вы товарищ Кожухов? — шагнул к нему Панкратов.

— Да, я. Командир партизанского отряда Слава Партии.

Оба командира отошли в сторонку и принялись что-то обсуждать. Мы же с сопровождающими командира встречающей стороны взялись за мешки с грузом. Там кроме нашего добра были и гостинцы партизанам. В основном боеприпасы и оружие: патроны, гранаты, ППШ и ручные пулемёты ДП.

Партизаны помогли развернуться У-2 на поле. После чего самолёты быстро заскользили по снежному полю на лыжах. Вскоре оторвались от него и исчезли в тёмном ночном небе. После них осталась моя команда и несколько тяжеленых брезентовых мешков. Костры к этому времени уже не горели. Только едва заметные струйки дыма или пара тянулись вверх из ближайшего ко мне.

Партизаны к нашей встрече подготовились хорошо. Нет, в самом деле, встреча была организована прекрасно. И костры в качестве ориентиров. И просторное поле, окружённое деревьями со всех сторон, которые хоть как-то прикрывали свет от огней. И несколько лошадей с санями, на которые погрузили доставленный авиацией груз. Часть партизан уто́пала на лыжах в совсем ином направлении, чем мы.

Наша же команда с командирами «Славы Большевикам» — вот ведь придумали же названьице — с санями направилась на юго-запад. Сразу к станции, где стояли в ожидании отправки в Германию вагоны с советским достоянием. Терять время на дорогу туда и обратно в партизанский лагерь на знакомство и так далее никто не собирался. У народных борцов имелся собственный радист, через которого командование передало главную суть операции. Все нюансы, которые не доверили радиосвязи, сейчас выкладывал Сашка, устроившись в санях вместе с Кожуховым, комиссаром отряда и командиром сводного отряда из групп полковых разведчиков. Я же, как и парни, от предложения прокатиться на охапке сена отказался, предпочтя уже ставшие привычными лыжи. Мы и так належались в фанерной капсуле за время полёта. Теперь размяться будет лишь в радость.

Остановились в пяти километрах от станции в небольшом леске, который местные называли Белым. То ли из-за того, что по большей части состоял из берез. То ли потому что был очень светлым даже в летнее время из-за отсутствия подлеска и того, что березы росли на приличном удалении друг от друга. А может из-за регулярного обильного грибного урожая белых грибов.

— Ближайшая помощь к фашистам может прийти вот из этих двух гарнизонов. Семеновский колхоз и торфяной посёлок Бобринская засека. Здесь стоит рота с двумя броневиками. А здесь почти целый батальон и полсотни полицаев. У этих имеется даже танк. Махонький, правда, но с пушкой. И броневики наполовину гусеничные которые. Этих четыре штуки. В батальоне взвод конников есть. Те даже не немцы, а бог знает, что за твари, — рассказывающий нам диспозицию Кожухов скривился и плюнул в снег. — Настоящие твари. Не жалеют ни стара, ни млада. Когда себе выбирали дома, то выгнали всех жильцов из них на улицу прямо на мороз. Чудом никто не померз. Нашлись те, кто их приютил. Повезло, — вздохнул мужчина.

— Как долго им добираться до станции? — спросил его Сашка.

— На технике и верхами что одни, что другие управятся минут за двадцать пять-полчаса.

— Как поедут? По каким дорогам?

— Да сейчас дорог тут раз-два и обчёлся, — заскорузлый толстый палец главного партизана медленно двинулся по старой обтрёпанной карте, рисуя пологую дугу. — Эти вот туточки двинут. А рота пойдёт отсель, — его палец нарисовал новую неровную линию. — Хотя, вряд ли вся рота. Кому-то и в колхозе нужно остаться. Отправят, полагаю, десятков шесть или семь вояк.

— А если они свернут с дороги, то смогут пройти как-то ещё? — уточнил у главного партизана Панкратов.

— Техника точно завязнет. Конники может и протиснутся через лес да заливной луг у старой мельницы. Пешим ходом тоже только там из посёлка, а роте из Семеновского колхоза только по дороге. Там леса с болотинами с двух сторон, чащоба, где ногу запросто сломаешь или пропорешь. Зато летом и осенью такие ягодники — красота, — мужчина аж почмокал губами, словно прямо сейчас ел те самые летние ягоды.

— Перекрыть колхозную дорогу своими силами сможете? — поинтересовался Сашка. — Если там всё так, как говоришь, то десятка бедовых бойцов с парой пулемётов хватит.

— Найдём таких и перекроем. Костьми лягут, но не пропустят, — уверено кивнул Кожухов.

— Я своих пару человек дам. Пулеметчик у меня лютый, — впервые с начала разговора подал голос командир армейцев, которые штаб отправил через фронт несколькими мелкими отрядами, которые потом собрались в один и примкнули к партизанам за день до нашего прилёта. — Из дегтяра с сотни метров одним диском слово «слава» пишет.

— Костьми не нужно. По сигналу пусть отходят к станции, — ответил партизану Панкратов.

— А что за сигнал, товарищ Иванов? — влез в разговор комиссар отряда, который до этого предпочитал молча слушать. — Позиции у них будут далеко. Ночью и то не всякую ракету на той дороге увидеть можно. А днём и подавно.

— Обговорим позже. Либо вестового направим из тех, кого заслон лично знает.

— А что с крупными силами фашистов и их прихвостнями из Бобринской Засеки станем делать? — вновь подал голос Кожухов.

— Заминируем дорогу и лес с лугом, через который они могут пройти и тоже оставим небольшой заслон с пулемётами, который будет следить за ситуацией и отстреливать тех, кто сумеет прорваться через мины.

— Много пулемётов вы, товарищ Иванов, раздёргиваете на второстепенные направления, — заметил замполит, недовольно покачав головой. — А они нам будут нужнее на станции.

— У меня на двадцать семь человек пять дегтярей, — сообщил разведчик. — Три обычных пехотных и два танковых.

— На станции у ваших бойцов будет вдосталь трофейных пулемётов, мой отряд об этом позаботится. Поэтому заранее говорю, чтобы вы подобрали тех, кто умеет с ними управляться. Заодно не будет проблемы с боеприпасами. В заслоны же поставим пулемётчиков с «дегтярёвыми».

Панкратов быстро расставил, пользуясь своей и партизанской картой, посты и заслоны, попутно делая у себя нужные метки. Не забыл и про посты на направлении откуда скинут десант. Честно сказать, я не представляю его. Нам пообещали роту-две поддержки сразу после захвата станции, но дело будет происходить белым днём, когда и самолёты, и десантники будут видны всем. А если ещё и ветер поднимется сильный, то парашютистов раскидает по всей округе. Лучше бы командование пешим маршем отправило эти две роты через какую-нибудь дыру в немецкой обороне одновременно с нами на самолётах. Тогда бы днём бойцы уже оказались бы неподалёку от цели.

«Хотя, мы же аэродром с истребителями на днях прищучили. И у немцев теперь некому нашу авиацию шпынять, — вдруг подумал я. — Возможно, от этого отталкивается штаб, хм».

Уже отмечал, что самолёты — это не танки. Сотня тяжёлых истребителей как угроза намного внушительнее сотни Т-3 и даже Т-4. Скорее всего, именно потому меня и переключили на новую задачу, а не вернули в артиллеристский ровик к производству перунок, что больше разведанных аэродромов не нашлось в доступном радиусе. Либо собранное немцами советское имущество реально представляет куда большую ценность для страны, чем ещё один вражеский аэродром, помноженный на ноль. Или уничтоженный укрепрайон вроде того, который моя группа штурмовала вместе с бойцами Ханыгина. Гадать я даже не собирался. Меня с парнями могли сюда направить даже в силу каких-либо подковёрных игр. Ведь мало кто знает про мои возможности. Я просто один из осназовцев гебистов из группы старшего майора Ковалёва, являющегося личным порученцем Берии. А группа наша самая удачливая и подготовленная, судя по эффективности. Кому-то понадобилась именно такая для данной миссии. Кто-то захотел показать, что наша армия не только громит врага, но и возвращает своё. Потом в газетах проскочит заметка без имён. Политика и пропаганда. Такое было всегда: в Великой Отечественной моего времени, в Сирии, на СВО и распускалось махровым цветом здесь, в этом альтернативном мире.

Невольно вспомнились истории с украинской войны, когда пошла мода на красивые фотографии и видео с дронов из, якобы, освобождённых и зачищенных от бендеровцев посёлков. Мало кто в курсе, что чуть ли не каждая пятая такая история была показушной. И очень много было случаев, когда комбат в приказном порядке отправлял пару троек солдат с флагом в деревню, где ещё по домам и подвалам сидели вэсэушники или регулярно заходили вражеские ДРГ. Чаще всего парням везло. Ведь шли не желторотики из только вчера заключивших контракт с министерством обороны. А те, кто успел от души повоевать и набраться правильного опыта. Но порой и они несли потери во время таких акций. И виновных никто не наказывал. Даже после окончания войны тихо прозвучали несколько приговоров офицерам. В основным тем, кто стал козлом отпущения или чересчур зарвался.

Именно вот этот весь сумбур из предположений и версий крутился у меня в голове, пока я с Серёгой и четвёркой партизан шустро трусили на лыжах к дороге, ведущей в посёлок. Оказавшись на месте, я не меньше пяти минут осматривал местность как невооружённым взглядом, так и с помощью бинокля. Благодаря обострённому усиливающим заговором зрению темнота не была мне помехой. Попутно уточнял все интересующие меня детали у провожатых.

— Ждите здесь, — наконец, сказал я, поднял со снега вещмешок с заговоренными волчьими черепами и шустро заскользил вперёд на лыжах. Четыре волшебных вещи должны были перекрыть около километра периметра в форме глубоко вдавленной дуги. Центр находился на накатанной колёсами машин и полозьями саней дороге. Концы уходили вперёд примерно на полторы сотни метров. Уцелевшие враги, те кто сообразит, глядя на камрадов, что впереди дело нечисто, и не решившие отступать по своим следам, бросятся в стороны, где обязательно угодят под сводящие с ума смертным ужасом чары.

На установку и активацию амулетов у меня и получаса не ушло. Хочу ещё добавить, что сейчас, то есть зимой скорость и удобство установки волшебных побрякушек выше, чем летом. Благодаря лыжам я двигаюсь быстрее, чем шагом. А ещё за ноги не цепляется трава и кусты.

Вернувшись к спутникам, я подробно указал куда не стоит заходить. На всякий случай накинул по полсотни метров к крайним точкам границы действия заговорённых черепов. Трое партизан и один из армейских разведчиков остались здесь. Вскоре к ним должно подойти подкрепление с двумя пулемётами и двумя ПТРами. Я же с Серёгой в сопровождении одного проводника двинулись в обратном направлении, к основным партизанским силам.

Небо только-только стало окрашиваться зарёй, когда наша группа начала действовать. Мы заходили с наиболее удобного направления, где к станции примыкал лес. Изначально он располагался на небольшом удалении от неё. Но немцы дополнительно провели массированную вырубку деревьев, отодвинув их почти на километр от крайних построек.

Станцию защищал охранный батальон немцев. Всего около четырёх сотен солдат с «ганомагами», миномётами, двумя лёгкими пулемётными танками и почти десятком зениток. Среди последних не было ни одной «ахт-ахт» то ли в силу второстепенного расположения станции, то ли из-за нехватки мощных орудий. Также в качестве усиления основных сил немцы держали на станции отряд полицаев общем числом пятьдесят семь человек. Предатели были вооружены только одними винтовками. Причём «мосинками». Немцам им достаточно досталось в качестве трофеев во время летнего наступления, чтобы вручать своим прихвостням. И не только им. Кажется, трофейное оружие фрицы частично раздавали союзникам.

Через станцию раз в два-три часа проходил состав. В основном все они двигались от линии фронта. Большая их часть ненадолго останавливалась для пополнения воды с углём и катила дальше. По словам наблюдавших за объектом партизан, львиная доля гитлеровских составов везла в свой тыл повреждённую технику: танки, грузовики, орудия и даже один раз самолёты со снятыми крыльями. Дважды пронеслись санитарные поезда, тащившие вагоны с медицинскими крестами. Один из таких сейчас торчал на путях, ожидая, когда ему зальют воду и заполнят углём тендер. Группа из нескольких партизан и армейских головорезов уже отправились вдоль «чугунки» с вещмешками за спиной, полными взрывчатки. Километрах в семи-восьми от станции они подорвут путь, чтобы остановить составы.

Выбранное направление было самым удобным для подходов, но и наиболее кишащим патрулями и часовыми на вышках. Наша группа разделилась, и мы пошли по одиночке. Нужно было быстро и почти одновременно уничтожить около семи-восьми врагов. Два патруля, часовых на двух вышках и одного караульного под «грибком» с телефонным аппаратом.

Скрытые чарами невидимости мы пулей пронеслись по открытой местности. Немцы ещё с осени заминировали часть округи, но оставили для себя несколько проходов, которые благодаря снегу, точнее натоптанными оккупантами тропинкам, прекрасно были видны. Впрочем, я бы и без них провёл товарищей по безопасной стёжке с помощью заговора. Как выяснилось в ходе проверки, он помогает найти не только тропинку в болоте, но и дорожку среди мин.

С вышек за проходами следили часовые, а мимо регулярно проходил один из патрулей. Пара прожекторов постоянно светила туда. Любому другому кроме нашей пятёрки незамеченным даже подойти к проходам было невозможно.

«Эх, сюда бы „вал“, — помечтал я, ловя толстой банкой глушителя „нагана“ голову фрица на вышке. Между нами было около двадцати метров. Ближе подойти не представлялось возможным. Тогда дощатое ограждение вышки полностью скрывало бы врага. — Ну, с богом».

На морозе очень тихий выстрел револьвера показался слишком громким. К счастью, даже так он для незнакомых с подобными звуками людей был незнаком. Вот такой каламбурчик, хе-хе. Странным, подозрительным, но не тревожащим, не заставляющим всё тело активироваться и кричать «аларм».

Пуля вошла немцу под левый глаз и вышла из макушки, ударив в боковую стойку вышки под самыми перекладинами навеса. Убитый резко дёрнул головой вверх словно хотел что-то рассмотреть в зените, но мгновением позже на подогнувшихся ногах мягко повалился на пол вышки. Громко ударился о доски упавший карабин. Контроля после такого попадания не требовалось.

Дальше меня ждали патрульные. Маршрут парочки фрицев проходил всего в сотне метрах от обезлюдившей вышки.

— Как же мне эти морозы надоели, Адольф, — донёсся до меня сиплый простуженный голос. — Нам обещали тёплые квартиры в Москве и горячих фройляйн на эту зиму. А вместо этого я в любой момент могу обморозить себе пальцы на ногах.

— Лучше уж пальцы, чем совсем лишиться головы, — ответил ему значительно более молодой голос с чётким баварским акцентом. — Или в штрафную роту попасть. Вот где собачья участь. У большевиков, по крайней мере, штрафники до первого ранения воюют, а потом их прощают. А у нас чёрт с два!

— Тебе-то откуда знать, как у этих проклятых ива́нов на самом деле всё обстоит, а, Адольф? — просипел первый.

— Слышал. Тут, там… — заметно неохотно по тону ответил Адольф.

— Наслушаешься так, что сам и отправишься в штрафники. Молодой ты ещё, Адольф, горячий. Не понимаешь, когда нужно остановиться и промолчать. Я-то никому не скажу ничего, а вот другие донесут за лишнюю пайку или сигареты. Скажут, что ты большевикам симпатизируешь — и всё. Не просто на передовую отправят, а точно в штрафную роту.

— Да понял я уже, понял, — огрызнулся молодой, чуть повысив голос. — Просто ты мне своими пальцами напомнил про Ролана.

— А-а, этого неудачника, — похмыкал сипатый. — Вот ведь дурак, скажи, а? Взял и себе пальцы на ноге отстрелил. За это его в штрафники и отправили. Теперь, наверное, жалеет, если вообще жив ещё.

— Если жив, — со вздохом согласился с ним Адольф и после секундной паузы добавил. — Мы с ним друзьями были.

— Ну, были и были. Война, Адольф. Сейчас у многих камрады погибнут. Помяни мои слова…

Что он хотел сказать напарнику никто уже никогда не узнает, так как оба они оказались в поле видимости, подойдя к моему укрытию.

Хлоп! Хлоп!

Два быстрых выстрела из револьвера поставили точки в жизнях оккупантов, жаловавшихся на несправедливость и трудности в них. Бил в грудь. В сердце. В себе я был уверен — не промахнусь. При этом такая рана оставляет мало крови. То, что вытечет из неё, большей частью впитается в одежду, которой на фрицах из-за зимы несколько слоёв. А вот выстрел в голову мало того, что даст кучу кровавых брызг, так ещё и создаст шум, если пуля пробьёт череп навылет и ударит изнутри в стальные шлемы, которыми патрульные не стали пренебрегать в отличие от часового на вышке.

Выждав несколько секунд, чтобы убедиться, что никто на шум не примчится, я поднялся из снежного сугроба рядом с натоптанной тропинкой вдоль колючей проволоки, и трусцой подбежал к лежащим. Контроль не требовался. У обоих в распахнутых и уже остекленевших глазах не было ни капли жизни.

«Мастерство не пропьёшь», — пронеслась в моей голове циничная мысль.

Пару минут у меня ушло на то, чтобы стащить трупы с тропинки и закинуть за гребень высокого сугроба. Немцы регулярно с присущей им педантичностью чистили дорожку, сбрасывая снег на одну сторону, оставляя открытым самое опасное направление. В итоге получилась крутая горка мне до середины груди. На обратной её стороне тела́хрен кто увидит. Только с вышки. Но там свой покойник лежит, который уже ничего никому не сообщит.

Потом пошаркал ногами по снегу, затирая кровавые капли. Брать с убитых ничего не стал. Стандартные «маузеры» и патроны к ним в подсумках на ремнях не интересовали от слова совсем. А пистолетов и гранат у патруля не имелось.

«Как же без раций плохо», — мысленно посетовал я, торопливо двигаясь к следующей точке. Было бы намного спокойнее знать, что у парней тоже дело делается как у меня.

К счастью, опасения были излишними. Когда я оказался на оговоренной точке, то нашёл там Серёгу. А впереди маячил пустой «грибок» с телефонным аппаратом.

— Как? — шепнул я товарищу.

— Без сучка и задоринки, — откликнулся он. — Сашка тоже со всем справился. Про остальных не знаю, но с их стороны всё тихо. А значит и у них всё в порядке.

— Ясно. Я тогда за партизанами.

Под прикрытием невидимости я отмахал обратно по полю полкилометра на лыжах. Оказавшись рядом с местом, где за деревьями, а кто-то и лёжа в снегу, притаились партизаны с армейскими разведчиками, встал за толстой и старой осиной, которая даст фору иному дубу. Здесь скинул заговор и стянул с лица белую маску лыжника.

— Товарищи, — окликнул я бойцов.

Несколько ближайших испуганно дёрнулись. Но быстро признали меня.

— Готовы? — поинтересовался я у них. — Подходы расчищены. Но всё равно нужно идти быстро и очень тихо.

— Дойдём. И быстро, и тихо, — сказал мне заместитель командира партизанского отряда, который командовал первой группой бойцов, которая отправится со мной. Вместе с ним ровно двадцать девять человек. У троих за плечами висят пулемёты. Два ДП и один «эмгач». Половина оставшихся вооружилась пистолетами-пулемётами. У партизан в основном трофейные «шмайсеры». Солдаты был с ППД. Прочие носили винтовки, и в основе своей немецкие «маузеры».

Встав в цепочку, партизаны шустро двинулись за мной, двигаясь строго по лыжне, оставленной мной. Я слышал только сопение и тяжёлое дыхание позади себя. Ни бряка оружия, ни возгласов, ни переговоров.

До забора из колючей проволоки, ограждающего станцию с этого направления, отряд добрался быстро. Правда, как бы не половина мужиков дышала так, словно стометровку пробежала на время. Что ж, тут и возраст у многих сказывается, и отсутствие регулярных физических тренировок на выносливость и — уверен на все сто — проблема с курением. Они тут такой самосад порой курят — просто караул! Его бы в моём времени приравняли бы к химическому оружию. И вместо административного протокола по 6.24 впаяли бы что-то из УК.

За считанные минуты отряд рассосался по зачищенной территории, занимая позиции и перекрывая сектора. Двое бойцов скинули с себя ватники с ушанками. После чего, нацепив немецкие шинели с шлемами на подшлемниках и пилотках, забрались на вышки.

Кто-то, кто не привычен к нашим операциям, был бы поражён происходящим. Станция уже просыпалась, на улице появлялось все больше немцев, вокруг стояла обычная бытовая атмосфера. И одновременно в снегу остывала неполная дюжина тел. А ещё две дюжины враждебных нынешним обитателям станции гостей деловито брали на прицел зевающих и лениво ругающихся на погоду и командиров пробудившихся солдат в шинелях и кителях мышиного цвета.

Когда партизаны устроились на новых позициях, я отправился за следующей группой. И так в течение примерно часа на станции оказалось полторы сотни наших бойцов. Шестеро получили немецкие МГ, которые были обещаны мной партизанам. Экспроприировать пулемёты у немцев оказалось на удивление просто. Два пулемёта «подарили» посты. Остальные я вытащил из арсенала. Заодно оставил там несколько заговоренных «лимонок». Вот будет «счастье» фрицам, когда они ломанутся туда за своим оружием.

Уничтожение нами постовых не прошло незамеченным. За час к первым «обязательным» восьми или девяти фрицам прибавились ещё одиннадцать. Кто-то отошёл отлить не в туалет, до которого идти дальше, а в нашу сторону. Кто-то пришёл сменить камрадов на посту. Кто-то оказался проверяющим. И это всё дало свои плоды.

Я увидел, как из кирпичной постройки, являющейся одной из казарм на станции, торопливо выбежали восемь солдат. За ними показался немолодой унтер с красным мордастым лицом и очень крупным телосложением. Наш Валуев был бы ненамного выше и крупнее него, встань с ним рядом. Что-то коротко приказав рядовым, унтер несколько раз махнул левой рукой в чёрной варежке в нашу сторону.

— Ну, началось, — тихо сказал находящийся рядом со мной Серёга.

— Ага, — согласился я с ним, одновременно беря на прицел немца-здоровяка. Через мгновение морозную тишину утренних сумерек разорвал первый громкий выстрел.

Противник дёрнулся всем телом и неловко повалился на утоптанный снег точно в круг света от фонаря на столбе, освещавшим проходы между построек.

Казалось, что в этот миг замер весь мир. Будто Главный Администратор поставил Систему «Земля» на короткую паузу. А потом он был разорван грохотом выстрелов из десятков стволов. В считанные секунды все немцы, находящиеся на открытом месте, погибли. Половина стекол в зданиях и даже в некоторых вагонах разлетелась брызгами от случайных попаданий и рикошетов.

Только спустя минуту где-то на станции заревела тревожная сирена. К этому моменту половина всех фрицев, которые до этого мозолили наши взгляды, уже лежала в виде раненых и трупов, а вторая пряталась за сугробами и любыми укрытиями, мысленно молясь всем, кого знали из небожителей, чтобы помогли сохранить жизнь под звуки свистящих над головой пуль.

Начало боя стало сигналом для небольшого отряда партизан, которые должны сейчас открыть огонь по немцам с противоположной стороны станции.

Я активировал заговор невидимости и бросился в сторону путей с вагонами. Сейчас туда же должны бежать Хари и Серёга. Командир с Иваном остались с партизанами, чтобы оказывать тем поддержку и корректировать захват станции.

Я не прошёл и пятидесяти метров, как наткнулся на группу из четырёх немецких солдат, которые крались между штабелей шпал, рель и колесных пар, собираясь зайти партизанам в спину. Прицелившись, я срезал всех четверых одной длинной очередью из ППД. Двоих свалил наповал, третий повалился на снег, пуская кровь изо рта и царапая грудь ладонями в варежках, которую пробили пули, а вот четвёртый отделался легче всех. Одна из пуль ударила ему рядом с ключицей, а вторая пробила шею. Но ни первая, ни вторая рана смертельными не были. Даже кровь из шеи текла не настолько сильно, чтобы немец умер от кровотечения в ближайшие минуты. Так, пуля буквально под кожей сквозь слой жирка прошла. Бросив винтовку, раненый стянул рукавицу и стал засовывать её под шинель, чтобы прижать рану на теле. Второй рукой в рукавице он зажимал себе шею.

«Тампонировать нужно. Так быстрее и надёжнее, а повязку уже потом», — проскочила у меня в голове мысль. Невольно вспомнились боевые действия на Украине. Как там не раз приходилось буквально вставлять кусочки бинтов и ткани прямо в раны. Слава богу на себе такое испытал лишь раз, когда ноги посекло сбросом гранаты с дрона. Тогда сначала перетянул самую пострадавшую ногу жгутом, а потом заткнул дырки.

А ещё припомнился случай, как один из наших штурмовиков был ранен в бедро к концу боя. К тому моменту у него не осталось ни жгута, ни бинтов. Отдал раненым товарищам. И тогда он просто запихал в рану голыш. Обычный небольшой камень. Позже до меня дошли слухи, что он чуть не умер уже в госпитале от столбняка. Или едва не подхватил эту гадскую болячку, от которой человека так крутит и ломает, что трещат кости и лопаются мышцы. Но выжил. Камень спас парня.

Оказать себе помощь немец не успел. Проходя рядом с ним, я одиночным в голову добил оккупанта.

У одного из покойной четвёрки при себе оказалась гранатная сумка с торчащими из неё тремя гранатными ручками «толкушек». Её я прихватил с собой, хотя собственные Ф-1 ещё не все потратил. Гранаты такая вещь, которой вечно не хватает в бою.

Следующая заминка произошла уже рядом с путями, заставленными вагонами. Там стояла какая-то низенькая кирпичная будка с четырёхскатной невысокой крышей из рыже-ржавого листового железа. К слову сказать, железо было очищено от снега. Да и рядом не виднелось ни единого сугроба. Всё чисто и ровно. Никак поработала немецкая педантичность и стремление к порядку.

Эта постройка размерами три на три метра была превращена немцами в пулемётное гнездо, простреливающее всё пространство вдоль путей и подходы к ним с одной из сторон. Ради этого немцы пробили в стенах ещё две узких и длинных бойницы. А имевшееся окошко частично заложили кирпичами, оставив узкую горизонтальную щель. Рядом с дверью стояла стена из мешков с землёй высотой в человеческий рост. Сделано это было для того, чтобы через вход нападающие не расстреляли гарнизон ДОТа. Дверь, даже если её обить стальными листами — это не кирпичная стена. Сейчас из двух бойниц торчали концы кожухов пулемётных стволов. А у входа за мешками, прижавшись к стене постройки, застыл на одном колене солдат с винтовкой в руках.

«А вот и ещё пулемёты для партизан, — подумал я. — Да и позиция отличная, чтобы прикрывать вагоны, когда захватим станцию и будем ждать главного подкрепления».

— На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу. На ясны очи его, на острый слух его, на крепкие кости его, на мышцы его и кровь его. Сила мне одному видна и единому мне верна. И говорю я той силе, пусть мышцы его служат мне, пусть глаза его видят нужное мне, а уши слышат потребное мне… — быстрым шёпотом произнёс я, коснувшись рукой плеча фрица. — Солдат, сколько внутри человек?

— Четверо, — безразличным голосом ответил зачарованный наблюдатель. В одно мгновение, с первых слов заговора, он превратился в восковую фигуру, в куклу, потеряв интерес ко всему вокруг.

— Дверь закрыта? Как?

— Да. На засов изнутри.

— Ясно, — сказал я и приказал. — Попроси, чтобы тебе её открыли. И веди себя естественно, как всегда.

Тот встряхнулся, развернулся к двери, сделал два шага к ней и дважды ударил кулаком по полотну, обитому двумя кусками толстой фанеры, выкрашенных тёмно-коричневой краской. Последняя уже вся потрескалась, а местами отваливалась мелкими чешуйками.

— Макс, Макс, открой! — торопливо и будто бы канюча произнес он. — Курить хочу, а сигареты забыл за ящиками с патронами. Щас быстро заберу пачку и уйду назад.

— Ты с ума сошёл, дьявол тебя побери⁈ Ты слышишь, что творится на станции⁈ — раздалось из-за двери.

— Макс, да у меня руки трясёт так, что винтовку не могу держать. Мне бы несколько затяжек сделать, чтобы успокоиться. Ну, пока же нет рядом никого…

— Дьявол!

Внутри заскрежетал засов. Затем дверь приоткрылась.

— Я унтеру…

Договорить он не успел, угодив под действие моего заговора отвода внимания и замерев, как заяц в свете фар автомобиля.

Я с силой дёрнул дверь от себя. Стоящий в проёме гитлеровец чуть не упал на меня. Животом налетел на ствол «нагана» из которого через миг вылетели две пули.

— О-ох, — как-то по-бабьи простонал он и сначала привалился к косяку, а затем стал медленно по нему сползать под ноги. Не став дожидаться, пока он упадёт, я левой рукой с силой толкнул его от себя, бросая под ноги трём находящихся внутри фрицам. Двое застыли у пулемётов, прижав приклады оружия к плечу и неотрывно глядя сквозь бойницы. Третий стоял возле одного из пулемётчиков и тоже поглядывал наружу через щель в стене.

Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Три выстрела из револьвера заставили гитлеровцев раскинуть мозгами… в буквальном смысле слова. На таком близком расстоянии стрелял быстро и точно. Никто из пулемётчиков не успел ничего понять, как распрощались со своими душами.

Хлоп!

Предпоследняя пуля пробила череп моей марионетки.

Хлоп!

Последняя добила раненого, который скорчился в позе эмбриона на полу и едва слышно скулил.

Бой очень быстро захватил всю станцию. Стрельба и взрывы гранат звучали везде: в каждом закоулке, среди вагонов и внутри построек. Немцы привычно и с опытом обустраивали себе позиции, но удержать их не могли. Туда, где партизаны и разведчики не справлялись, очень быстро подтягивался кто-то из нашей группы.

Час спустя все уцелевшие гитлеровцы были зажаты в длинном кирпичном здании на окраине станции.

Везде на снегу валялись мёртвые и раненые. Во многих местах чистый снег пятнали яркие алые кляксы крови. Местами что-то дымилось. Пылали три вагона, чьё содержимое оказалось легковоспламенимым и в ходе боя угодило под взрывы гранат или зажигательные пули. К счастью, стояли они в стороне и угрозы станции не было. Пока. Надеюсь, внутри не было ничего из того, ради спасения которого мы сюда и прилетели.

— Кожухов, отправь несколько человек потушить огонь. А то ещё разойдётся и тогда по козьей трещине пойдёт весь наш план с захватом станции, — приказал Панкратов командиру партизанского отряда. К этому моменту станция за исключением одной постройки находилась под нашим контролем. Гитлеровцев в нём мы блокировали со всех сторон. Сразу несколько пулемётчиков держали под прицелом входы и несколько окон. Внутри набилось несколько десятков врагов. Может, под сотню. Сейчас, находясь под впечатлением от мощного разгрома после неожиданного нападения партизан они и думать не думали о контратаке. Переводили дух, подсчитывали патроны и личный состав, составляли план и — готов поклясться — ждали, когда к ним на помощь придут камрады из соседних гарнизонов.

Хех, ну, пущай ждут!

Немцы из гарнизонов так и не дошли до станции. Регулярные донесения с вестовыми от заслонов и обратно сообщали, что и первая группа гитлеровцев, и вторая не прошли дальше рассчитанного. Одни свихнулись к искреннему удивлению партизан, приготовившихся к смертельному и последнему бою, когда увидели орду оккупантов, шустро двигающуюся по дороге. То, что там творилось после попадания врагов в зону действия амулетов до печенок поразило наших бойцов. Второй же отряд фрицев раздербанили из пулемётов буквально в винегрет. Зимняя дорога, зажатая сугробами, стала для них смертельной ловушкой.

Вместе с трофеями и вагонами нам достались ещё почти три десятка пленников. Легкораненые или вообще без царапины немцы и предатели. Последних было всего восемь человек. Их сразу же отделили от основного числа, связали и закрыли в подвале одного из станционных зданий. С немцами поступили также, но использовали для этого вагон, снятый с колёс и стоявший в стороне от путей, так как подходящего для такой толпы подвала не нашлось. Вагон был крепким и без единой дырки, двери работали отлично. Благодаря этому он прекрасно годился для тюрьмы. А в случае необдуманных действий фрицев стенки легко прошьются пулями хоть из пулемётов, хоть из автоматов. О чём всех пленников предупредили перед тем как закрыть за ними двери и замотать скобы на них длинным куском цепи.

— Как бы не помёрзли они там, — заметил немолодой партизан с морщинистым лицом и редкими желтыми зубами. С его левого плеча свисала «мосинка». На ремне висели четыре подсумка с обоймами. А за него заткнута наша граната РГД в осколочной рубашке.

— Так и пускай, — зло ему ответил другой, лет тридцати, вооружённый трофейным МП. — Как они наших баб с ребятнёй морозили, так пускай на собственной шкуре сами прочувствуют.

И ни один из окружающих ни слова не возразил против. Большинство покивало одобрительно. За полгода с начала войны гитлеровцы успели создать вокруг себя жуткую славу, из-за которой многих из них даже в плен не берут. Кончают на месте.

Парочку фрицев мы выдернули из толпы пленных для допроса. От них узнали, что в том здании, где засели выжившие гитлеровцы, хранится очень много награбленного советского имущества. То, что в вагонах могло повредиться в ожидании отправки. Или их моги украсть сами солдаты либо полицаи.

— Напрямую штурмовать опасно. Если что-то пойдёт не так, то мы получим битый и сгоревший хлам, — тяжело вздохнул Панкратов. И добавил, сопроводив свои слова очередным вздохом. — А нас посылали за прямо противоположным.

— Эти гады могут от злости всё сами уничтожить, — добавил Кожухов.

— Я пройду внутрь и проведу разведку, — предложил я.

Командиры посмотрели сначала на меня. Потом главный партизан, командир разведчиков и комиссар отряда одновременно с немым вопросом взглянули на Сашку. Тот кивнул:

— Дерзай.

Для своего плана я выдернул из вагона с гитлеровцами одного штабс-фельдфебеля, кстати, единственного вообще среди всех мной замеченных живых и мёртвых немцев. Других обладателей этого звания здесь не было. Сравнивая с современной мне армией это был аналог кого-то вроде старшего прапорщика, где-то так.

Среди непострадавших во время боя вещей немцев я выбрал себе комплект формы со знаками различия простого фельдфебеля. Немного его подпалил, измазал в крови и разрезал, придавая одежде вид, словно её хозяин едва ли не из ада только что выбрался. Вооружился «вальтером» и МП-40, за голенище сапога сунул нож НА (нож армейский, тот самый НР-40, как его обозвали по незнанию всяческие продаваны-маркетологи в моём времени) с деревянной рукояткой, выкрашенной тёмно-коричневым лаком, и S-образной гардой из травленой до черноты купоросом полоски железа. Само лезвие имело точно такой же цвет после обработки тем же составом. Это было единственное средство в это время, которое можно было быстро найти и применить для темнения светлой стали и худо-бедной защиты её от ржавчины. Под шинель слева на ремень ближе к спине подвесил ножны с трофейным эсэсовским кинжалом, который верой и правдой служит мне ещё с лета. На виду его держать не очень разумно, так как подобное оружие сейчас имеет определённый статус и будет выглядеть неуместно в руках солдата из вермахта. К тому же я с него вывел всю бросающуюся в глаза вражескую символику.

Когда проходил с «штабсом» к зданию с врагами, стал свидетелем расстрела полицаев. Партизаны поставили всю кодлу предателей у кирпичной стены. Трое из бывших советских граждан стояли на коленях и что-то сипели со слезами на глазах, которые оставляли на грязных закопчённых лицах светлые неровные дорожки. Наверное, умоляли их простить и рассказывали про глухонемую жену и шестерых детишек, как тот предатель на смолокурне.

Но партизаны были неумолимы. Я не успел отойти далеко от места казни, когда раздались короткие очереди. За миг до первых выстрелов до моих ушей донеслись несколько отчаянных нечеловеческих криков полицаев, до которых дошло, что это — всё. Пришёл конец их никчемной жизни, которую они так страстно хотели продлить и улучшить, решив пойти на службу к врагу. Что ж, они сами себе злые буратины. Каждый обязан защищать свою землю от оккупанта. Защищать от любого, кто пришёл в твой дом с враждебными целями. И если ты отказался исполнять этот долг, то участь твоя рано или поздно придёт к печальному и позорному финалу.

— На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу…

Немца я подчинил буквально под стенами здания, внутри которого засели его соотечественники. Быстро дав ему несколько наставлений, я погнал его к двери.

— Открывайте! Открывайте, дьявол вас побери! — забарабанил в дверь пленный. Чтобы не нарваться на случайную пулю, выпущенную изнутри — все на нервах же — мы с ним стояли сбоку от дверного проёма, защищённые кирпичными стенами. К счастью, обошлось. Правда, штабсу пришлось долбить в дверь не меньше двух минут, пока с той стороны не раздался голос:

— Кто там?

Вопрос на мой взгляд прозвучал неуместно. Будто фраза из мирной жизни в какой-нибудь деревеньке, в один из домов которой постучался уставший путник. С другой стороны, а что ещё можно спросить.

— Вольфганг? Ты? — мой пленник мгновенно опознал неизвестного по голосу.

— Ты кто?

— Штабс-фельдфебель Рохт, свино́й ты отпрыск, — мгновенно взбеленился мой сопровождающий. — Живо открывай, пока я не разозлился окончательно.

— Простите, господин штабсфельдфебель. Здесь баррикада, вам придётся подождать пока её разберем. А ещё мне нужно доложиться офицеру. Вы один? — торопливо протараторил невидимый собеседник.

— Нет. Со мной унтер из гарнизона из большевистского колхоза. И ему есть о чём доложить офицерам. Кстати, сколько их с тобой? И кто? Наш ротный жив?

— Нет, господина лейтенанта здесь нет. С нами гауптман из охраны грузов, два лейтенанта из командированных, которые по ранению домой следовали через нашу станцию. И эти типы из айнзацкоманды и абвера. Они-то тут всем и руководят, господин штабсфельдфебель.

— Ясно, — коротко ответил «штабс».

— Что за типы? — прошептал я почти в ухо пленному. Ни про первых, ни про вторых я ничего не знал. Допрошенные на скорую руку пленники, сейчас мёрзнувшие в вагоне, и словом не обмолвились про таких важных персон.

— Часть груза принадлежала айнзацотряду Кюнсберг. Всякий большевистский хлам вроде книг с картинами и иконами. Их здесь было пять человек. Две женщины и трое мужчин.

— А офицер абвера?

— Это не точно… неизвестно точно, что он из разведки. Насколько я слышал, он к нам приехал из Берлина из самой Рейсхканцелярии. Но точно не знаю, где служит. По слухам, в абвере. Но я сам думаю, что вряд ли. Это про него здесь уже придумали те, кто с ним пару раз пересёкся.

— Почему ты уверен, что он не абверовец? — вновь прошептал я вопрос.

— Он прибыл конкретно к айнзацкоманде. А где эти барыги и где военная разведка? — закончил он ответ на вопросительной ноте и с пожиманием плеч.

Пока мы перешёптывались с той стороны двери вновь послышалась возня.

— Штабсфельдфебель, вы ещё там? — раздался незнакомый голос с нотками властности и одновременно истерии на почве страха.

— Так точно. С кем разговариваю?

— Гауптман Клюге.

— Рад слышать вас, господин капитан, — немедленно отозвался мой «штабс».

— Кто ещё с тобой?

— Фельдфебель Рокх, господин капитан, — немедленно отозвался я. — Сто шестая охранная рота. Мы стоим гарнизоном в посёлке, где у большевиков колхоз был… стояли.

— Что? Почему стояли?

— Господин капитан, пропустите нас внутрь, — влез в нашу беседу пленный. — Мы тут лежим на отрытом месте. В любой момент нас заметят иваны. И так только благодаря заступничеству Девы Марии смогли пройти через их посты. Всё расскажем, когда окажемся в безопасном месте.

«И в тёплом», — добавил я про себя. В немецкой форме я уже постепенно окоченевал на крепком морозце лёжа на снегу, отыгрывая роль оккупанта, скрывающегося от зорких партизанских глаз. Усиливающий заговор более-менее помогал. Без него бы я уже в ледышку превратился.

— Ждите, — уже гораздо резче и нетерпимее отозвался немецкий офицер из здания. не понравилось ему, что младший по званию перебил.

— Да, господин капитан, — немедленно отозвался «штабс».

Прошло ещё не меньше пяти минут, когда дверь стала открываться. Сквозь узкую щель в полутьме здания я увидел нескольких немецких солдат, направлявших винтовки в нашу с пленным сторону. И вновь прошла долгая минута до того момента, пока засевшие внутри не удовлетворились увиденным.

— Заходите! — дверь открылась ровно наполовину, и из полумрака послышалась команда гауптмана.

Дважды просить нас было не нужно. Я чуть отодвинулся от «штабса», разрывая тесный контакт для усиления и продления подчиняющего заговора. И тот на карачках рванул вперёд. Я немедленно последовал за ним.

И почти сразу же дверь захлопнулась, вскользь задев меня по пятке правого сапога. С пола я и «штабс» встали одновременно… и оказались под прицелами винтовок и автоматов.

— Как вы смогли пройти незамеченными? Вы продались большевикам? — крикнул какой-то молодой лейтенант с вытянутым и худым, каким-то нездорового вида лицом.

— Мы проползли у них под носом, когда русский пулемётчик отвлёкся, чтобы поссать. Они там в шубах все. А в ней просто так это дело не сделать. Пока мы дождались этого момента, то чуть насмерть не замерзли, господин лейтенант, — ответил ему мой спутник. Причём в его тоне не было особого уважения. Да оно и понятно. Штабсфельдфебель совсем чуть-чуть не дотягивает до звания лейтенанта. При этом своё звание он заслужил долгой и упорной службой без косяков. Скорее всего, прошёл пару войн. Может быть вовсе успел застать Первую Мировую, если судить по возрасту. А тут перед ним мало того, что офицер не из его подразделения, так ещё и желторотик какой-то, щегол, пороха понюхавший возможно только сегодня.

— А ты кто такой? Я тебя раньше никогда не видел, — взял слово гауптман, переведя взгляд со штабсфельдфебеля на меня.

— Фельдфебель Рокх, господин капитан. Сто шестая охранная рота, — практически слово в слово повторил я свои недавние слова. — Следовали к вам на помощь сразу после получения сигнала тревоги, но угодили в засаду и были уничтожены. Наверное, весь наш отряд был перебит.

По толпе окруживших нас немцев прошла волна тревожных шепотков.

— Как это случилось? — требовательно произнес капитан.

— Русские установили на дороге множество мин и очень хорошо их замаскировали. Подрыв, смею предположить, осуществили по электрическому проводу, так как рвануло одновременно везде. Накрыло почти всю нашу колонну. Я следовал в головном дозоре на «ганомаге». Нас пропустили, вероятно, чтобы дать втянуться в ловушку всей колонне. Когда прозвучали взрывы, я приказал механику не останавливаться, а ехать сразу на позиции пулемётчика впереди. Мы успели его уничтожить и нескольких иванов, но машину потеряли. Также погибли несколько моих солдат. Вчетвером мы стали прорываться к станции. На окраине попали в новую засаду русских. Удалось перебить их всех, но погибли и мои солдаты. Чуть позже я нашёл господина штабсфельдфебеля, которого иваны зажали среди вагонов. Ударив с тыла по русским, я уничтожил двоих из них, а господин штабсфельдфебель ещё одного. После этого мы спрятались, так как ни у кого из нас не осталось патронов. А потом и бой закончился. Мы видели, что сюда отступили все, кто выжил и решили присоединиться к вам, так как вдвоём мы ничего не можем сделать. Пока ползли, прикончили ещё нескольких иванов, у которых разжились оружием и боеприпасами. А ещё вот этим, господин капитан, — я достал из сапога НР и уже тише добавил. — Это не простой нож. Таким вооружают регулярные части автоматчиков. У лесных бандитов его не может быть.

— Тебя послушать, так ты один перебил половину большевиков. Почему не стал сражаться дальше, а спрятался и трусливо уполз к нам? — вновь влез в разговор всё тот же лейтенант. На мои слова про нож и автоматчиков он не обратил никакого внимания.

Ох, и бесит он меня. Так бы и вскрыл ему горло от уха до уха, а потом смотрел бы, как из его глаз уходит жизнь.

— А почему вы не стали сражаться, а отступили сюда и спрятались за стенами, господин лейтенант? — рявкнул я, решив сыграть контуженного и переполненного адреналином старого опытного вояку. По возрасту я лет на семь-десять старше этого сопляка. — Почему вы бросили груз, который должны защищать согласно присяге и клятве фюреру? Я убил десять врагов. Один! Если бы каждый из здешних трусов уничтожил хотя бы трёх, то станция была бы свободна от противника.

— Да как ты смеешь?.. — опешил тот. Остальные молчали, внимательно слушая резко возникшую перепалку.

— Смею, господин лейтенант! — перебил я его. — Я воевал во Франции и Польше. Этой весной сражался в горах с бандитами в Югославии. Я три раза был ранен и награждён крестом за свою верную и честную службу на благо Германии!

Крича во всё горло и наезжая на офицера я особо ничем не рисковал. Максимум что со мной могут сделать — это разоружить и посадить в угол под охрану местного трусливого солдатика. Немедленно ставить к стенке не рискнут. Слишком уж атмосфера внутри здания гремучая. Кому-то мои слова покажутся злыми и несправедливыми, такие возжаждут моей крови. Но есть и те, кто хочет сражаться до последнего и ждёт от офицеров соответствующих приказов. И если увидят, как на героя в моём лице наводят ствол, то последствия для всех окружающих будут самыми непредсказуемыми.

Также особо не рисковал приписывая себе несуществующие награды и подвиги. Даже абверовец, если местный странный хрен реально он, вот так сходу не раскусит меня. Я на честном глазу назову ему все названия частей и командиров, где «тянул» солдатскую лямку. Пускай попробует проверить, сидя в этом блокгаузе, хех. Даже про Югославию знаю достаточно, чтобы не опростоволоситься в ходе беглого допроса. Интернета сейчас нет и появится он не скоро, чтобы быстро проверить мои слова. А знать настолько узконаправленные вещи не способен ни один человек. Главное, чтобы это точно был абверовец, а не сотрудник ГФП — военного гестапо или если правильно, то тайного полевого гестапо. Те про вермахт знают значительно больше, чем спецы из разведки.

— Хватит, господин фельдфебель, — оборвал мой спич гауптман. — Мы все уже поняли, что вы настоящий герой. Но помните про субординацию к старшим по званию. За повторное нарушение я лично напишу приказ об отправке вас в штрафную роту.

— Простите, господин капитан, — я вытянулся в стойке смирно на немецкий манер. Благо, что летом успел насмотреться и перенять все её нюансы, когда бродил по вражьим тылам и переодевался в чужую форму. — Не знаю, что на меня нашло. Готов возглавить отряд прорыва и первым пойти в атаку.

— Успеется, — скривился тот. — Сначала мне нужно услышать всё, что ты видел. Идём.

— Так точно, господин капитан.

Он повёл меня тесными проходами между ящиками и бочками, мимо десятков нервных и напуганных фрицев куда-то в центр здания. В какой-то момент я ощутил… нечто.

От штабеля из дюжины ящиков, сколоченных из реек и фанеры, поверх которой чернели гитлеровские орлы и длинные трафаретные надписи, тянуло чем-то очень знакомым и своим. Прошло несколько мгновений, прежде чем я сообразил, что почти такие же ощущения испытывал под дубом-патриархом возле костра волхвов.

«Твою ж… что это? — в голове молнией пронеслись мысли-вопросы. — Меня глючит? Или нет? Как такое может быть?».

— Фельдфебель! — чужой окрик привел меня в чувство. — Почему встали? Что с вами?

— Простите, господин капитан. Кажется, я отключился на ходу от усталости. Сам не пойму, как это могло со мной произойти, — добавив вины в голос быстро ответил я.

— А вы не ранены? Могли просто не заметить пули в теле.

— Никак нет, господин капитан. Я цел. Вероятно, в самом деле, слишком устал, когда добирался через лес к станции, а потом вёл бой с врагами.

Тот посмотрел на меня подозрительным взглядом, но ничего не сказал, махнул рукой и вновь пошагал вперед. Я двинулся следом, держа дистанцию в два шага. Долго идти не пришлось. Да и где тут отыскаться большим расстояниям? Тут от угла до угла постройки с уличной стороны метров шестьдесят-семьдесят максимум. Не петляй промеж ящиков и не теряй время в ожидании, когда перед нами разойдётся толпа, мы бы дошли до места в три раза быстрее.

«Эх, если бы не груз, то всю эту толпу можно было бы задушить дымом, — помечтал я, мысленно прикинув план действий. — Как крыс. Но, зараза, внутри здания запросто пожар можно вызвать. А дымовых шашек у партизан нет».

Вспомнилось, как однажды мы загнали польских наёмников в блиндаж во время наступления осенью двадцать пятого. По разведанным у пшеков должна быть особая аппаратура и новенькие дроны, только-только созданные американцами для войны против нас. Поэтому обычный способ с закидыванием блиндажа гранатами не подходил. Дымовых шашек тоже как назло не осталось. В том числе и газовых, с которыми нами порой делились росгвардейцы. Все истратили во время прорыва. И тут на помощь пришли ватные бушлаты и спальные мешки хохлов на захваченном нами укрепе. Мы их подожгли, чуть притоптали берцами, чтобы открытого пламени не было, а шёл лишь дым. И закинули внутрь.

Не прошло и четверти часа, как дверь распахнулась и наружу полезли, как тараканы, поляки и парочка самых упёртых хохлов, которые не стали задирать руки в небо, как их выжившие в бою побратимы. И кто с гордыми панами водил большую дружбу, чем с соотечественниками.

Как говорится, голь на выдумки хитра. И пусть только скажет кто-то о негуманном обращении с врагами. Не после того, как эти твари, последователи бендеры и вся европейская визгливая псарня травили наших парней сбросами химических гранат с минами и отравленными листовками с фальшивыми деньгами. Минимум несколько сотен человек страшно умерли от этого подлого хода. А тысячи превратились в инвалидов. Кто ослеп, кто обзавелся эпилепсией из-за повреждения нервной системы. Другие теперь до конца жизни будут связаны с гемодиализом. По-простому — очистка крови с помощью «искусственной почки».

К сожалению, то, что сгодится для тесного блиндажа никак не подходит для просторного помещения с кучей хоть и мелких, но всё-таки окон.

Капитан привёл меня в достаточно просторный закуток, созданный высокими стеллажами из ящиков. Здесь за двумя столами на ящиках. табуретах и стульях сидели шесть человек. Три молодых и женщины. Среди них только одна в военной форме с петлицами СС. Две другие в обычной гражданской одежде. Лейтенант лет двадцати пяти с перевязанной головой. Сквозь бинт на затылке выступили кровавые пятна. Мужчина возрастом лет тридцати пяти, может, чуть ближе к сорока, в кожаном пальто с меховым отложным воротником. На голове у него красовалась чёрная шляпа, из-под воротника выглядывал светло-серый шарф. Прям карикатурный шпион с плаката. Вот только сейчас так и ходят. Последним оказался самый возрастной мужчина. На вид я бы дал ему лет пятьдесят пять. Крупное одутловатое лицо с нездоровой краснотой. Заметный лишний вес, средний рост, из-за чего сидя он почти казался шариком на ножках. Одет был в униформу военного кроя тёмно-синего цвета с погонами, петлицами и шевронами. Голову прикрыл высоким кепи-«таблетка» с чёрным блестящим «виниловым» козырьком. Чуть позже узнал, что это служащий Рейсхбана — службы железных дорог Германии.

— Госпожа, это фельдфебель из одного из тех гарнизонов, которые должны прийти к нам на помощь. По его словам, этого не будет. Его рота полностью разбита бандитами из засады, когда она спешила к нам на станцию, — негромко произнёс гауптман, приведя меня в эту своеобразную комнату.

— Что случилось, фельдфебель? — спросил у меня лейтенант.

Я пересказал ему тоже самое, что ранее сообщил его коллеге и капитану.

— Напомните звание и имя ваших командиров, — потребовал он, выслушав мой доклад.

Я только хмыкнул про себя. Готовясь пробраться внутрь немецкого логова, я узнал у партизан всё то, что априори будут узнавать и выпрашивать у меня фрицы в «блокгаузе». Советские мужики были в курсе всего и всех. Они мигом вывалили мне подробности, в которых нуждался. И дополнили полезными мелочами: внешним видом и привычками офицеров гарнизона, маркой легкового автомобиля его командира и так далее.

— Ваши документы, — потребовал лейтенант.

— Потерял в бою, — отчеканил я. На меня с нескрываемым подозрением посмотрели даже немки. После чего быстро, но уверенно добавил. — Готов поклясться, что у многих в этом месте есть такая же проблема.

— В отличии от тебя, фельдфебель, этих многих мы знаем лично, — желчно сказал лейтенант. Отчего-то капитан передал бразды допроса младшему по званию, молча смотря со стороны за данным процессом.

Настаивать на дополнительных доказательствах моей личности, между тем, ни лейтенант, ни кто-то другой в этом закутке не стал. И вместо угроз, продолжения проверок и прочего меня засыпали новыми вопросами.

— Фельдфебель, мы уже поняли, что ты настоящий солдат и готов защищать фатерлянд до последней капли крови. Но скажи нам сейчас прямо, без ненужного геройства и демонстрации храбрости, как ситуация снаружи? Сколько нам придётся ждать подмоги? Когда она будет? — наконец, подал голос впервые за всю беседу гауптман.

— Кх, кх, — кашлянул я, обвёл взглядом немцев, впившихся в меня цепкими взглядами. — Я не думаю, что мы её дождёмся. Если вообще это случится. Русские раньше нас возьмут штурмом.

— Объяснитесь… — вскинулся шляпоносец и посмотрел на меня таким взглядом, словно насылал самое страшное из имеющихся в арсенале проклятий.

— Нас в этом здании блокируют лесные бандиты. Которые себя называют партизанами и собраны из местных крестьян. Солдаты из них так себе, — я решил немного польстить немцам. пусть меня за это простят товарищи. для дела нужно. — Вот только мой отряд уничтожили регулярные русские солдаты. И на окраине станции я со своими парнями столкнулся тоже с ними. У одного из них забрал этот нож, — я наклонился, сунул ладонь в сапог и достал из него НА. Нож передал капитану. — Такой был у большей части вражеских солдат. У всех автоматчиков. Я полагаю, что коммунисты сбросили где-то рядом крупный десант. Или их быстроходные части где-то прорвали линию фронта. Нам просто не повезло оказаться на их пути. Либо они специально сюда шли. как-никак, а здесь станция.

После моих слов рядом со мной все смолкли.

Как вишенка на торте тишину нарушил громкий выстрел из пистолета где-то внутри здания.

— Какого дьявола происходит? — дёрнулся капитан. — Атака? Кто стрелял?

Через пару минут ситуация прояснилась. Выяснилось, что это мой «напарник» штабсфельдфебель пустил себе пулю в рот, забрызгав мозгами несколько ящиков награбленным в СССР добром. Выполнил мой приказ, который я ему отдал ещё снаружи. Так я убил несколько зайцев. Лишил немцев опытного солдата — раз. Я получил уверенность, что он ничего не расскажет, если вдруг внушение «забудь всё» не сработает полностью — два. И такая смерть сильно ударит по моральному духу фрицев, запертых здесь — три.

— Русские в нас особо не заинтересованы. С той стороны, откуда мы со штабсфельдфебелем пришли, стоят всего несколько солдат и один пулемётчик. Дальше тоже нет сильных постов. Если нанести отвлекающий удар с противоположного направления, то это даст неплохие шансы всем прочим уйти со станции в лес. А там нас могут оставить в покое. Ну, или как минимум появится больше шансов выжить и вырваться к нашим частям, которые должны закрывать прорыв или блокировать десант, — предложил я местному командованию пользуясь моментом, пока меня не отослали к рядовому и унтерскому составу. — А здесь за нас скоро обязательно возьмутся. Готов войти в отвлекающую группу! — на последних словах я вытянулся, выпятив грудь колесом и добавив в голос немного пафоса. Чуть-чуть, чтобы не переиграть.

Мне доброжелательно покивали, капитан похлопал по плечу, после чего отправил прочь.

Не успел я отойти на дюжину шагов от «штабной комнаты», как меня окружили шутце, пара ефрейторов и унтеров. Их, как и офицеров, интересовала обстановка снаружи. Кто-то попытался выяснить что-то про товарищей, оставшихся за кирпичными стенами. Но его мигом оттёрли за спины сослуживцы.

Нагнетать обстановку, крича в духе приснопамятного Каца «всё пропало, предлагаю сдаться» не стал, чтобы не разрушить хрупкий лед доверия. Но и успокаивать гитлеровцев, даря им надежду и внушая уверенность не собирался.

Принял у одного из рядовым сигарету, покрутил её и убрал в карман кителя под шинель.

— Потом выкурю, когда рядом русских не будет, — пояснил я. Обвёл взглядом толпу и сказал. — Там не просто бандиты, а регулярные солдаты большевиков. Думаю, они высадили десант. И думаю, что их цель наша станция. К ночи они обязательно с нами покончат. Сейчас, наверное, зализывают раны и отдыхают, может ждут подмогу. Поэтому нам нужно прорываться отсюда. Уйдём в лес и там дождёмся наши войска, направленные сюда на ликвидацию русского десанта. Там у нас есть шансы выжить. Здесь нет. Нас или штурмом скоро возьмут и вообще сожгут. Я видел, как они закидали бутылками с бензином другую постройку рядом с путями, откуда отстреливались несколько наших камрадов. Тот дым, который в окна затягивает, он оттуда.

Мои слова в основном упали на благодатную почву. Хорошо видел, что значительная часть гитлеровцев настроена на прорыв. Тех, кто считает, что за толстыми стенами им безопаснее, намного меньше. Растерянные, не определившиеся окончательно с решением больше склонялись на сторону первых. Немалую роль в этом сыграли мои слова про бутылки с зажигательной смесью, которыми якобы спалили их товарищей. Может быть даже тех самых, про чью судьбу меня пытался кто-то расспросить. Горящие вагоны оказались удивительно в тему. Отсюда-то не видно, что полыхает на станции.

Изначально я не хотел надолго оставаться в этом кубле. Лишь чтобы разузнать примерное число врагов, их вооружение, количество боеприпасов. Прояснить тему с абверовцем и айнзацкомандой. После чего воспользоваться заговором и покинуть здание. Но теперь решил остаться до конца.

Что же до вражеского актива, то внутри собралось пятьдесят восемь человек включая командную верхушку, которая меня допрашивала. Оружие было у каждого, кроме женщин. Правда, стопроцентную гарантию того, что у них где-нибудь не спрятан какой-нибудь карманный «бульдог» не дам. А вот с патронами и гранатами дела обстояли крайне плохо. Или хорошо. Это с какой стороны смотреть.

Не будь серьёзного сдерживающего фактора в виде кучи ящиков с крайне ценным барахлом, то нас пятерых хватило бы, чтобы вырезать всю эту банду оккупантов.

— Фельдфебель, вы, кажется, хотели послужить стране, — с ходу огорошил меня лейтенант с перевязанной рукой. Он нашёл меня внутри здания, подошёл, приказал ближайшим солдатам отойти на несколько шагов и озвучил свою фразу.

Хотя, неправильно будет сказать, что удивил или тем паче поразил. Нечто подобное я и предполагал. Ну, не станут фрицы сидеть в ловушке с пустыми магазинами в автоматах и винтовках и ждать, когда из подожгут или возьмут штурмом. Штурм — это инициатива врага. А гитлеровцы всё ещё считаются умелыми вояками и предпочитают не отдавать инициативу кому-то другому. Поэтому, прорыв — это то, что бабушка прописала.

«Вовремя ты», — хмыкнул я про себя, стоя перед ним навытяжку. Всего какую-то минуту назад я раздумывал над идеей перестрелять местную верхушку власти, после чего предложить немецким солдатам сдастся. Только не лично, а подчинив, например, лейтенантика, которому мечтал перерезать глотку, едва только оказался внутри здания. Если что, то пусть он и собирает на себя шишки. — Так точно, гер лейтенант.

— Вы возглавите группу прорыва. С вами пойдёт десять человек. Вы получите половину всех гранат, что у нас есть. И ещё, — лейтенант посмотрел в сторону. Там из-за штабеля ящиков из сумрака вышел «абверовец». — Господин Вольтке хочет вас попросить об одной услуге.

Я молча смотрел за приближением шляпоносца. Оказавшись рядом, он сказал, пристально, как-то прям по-змеиному уставившись мне в глаза немигающим взглядом.

— Господин фельдфебель, вам нужно… нет, строго необходимо пробиться к составам и уничтожить два вагона. На каждом белой краской нарисован вот такой знак, — немец показал мне небольшой блокнот, уже открытый на странице с нарисованным карандашом узором, состоящим из двух треугольников в квадрате.

— А что там?

— Вас это не касается, — отрезал он.

— Простите, господин Вольтке. Я спросил с тем, чтобы знать о содержимом — насколько оно горюче и взрывоопасно или нет.

— Оно само не взорвётся. И быстро не загорится. Но хороший взрыв поможет там всё разнести и не дать вещам попасть в руки большевикам, — немного смягчил тон немец.

— Я всё сделаю, господин Вольтке, — уверено произнёс я. И следом подумал. — «Хрен тебе на воротник, морда нацистская».

Доставшиеся мне под командование десять солдат, скажем так, внушали. Уверенные в себя, готовые идти до конца, в том числе и на смерть. Но не по-глупому, а чтобы забрать с собой побольше врагов. Каждый из них понимал, что шансов выжить очень мало. При этом того страха, который делает человека размазнёй, в их взглядах я не увидел. Двое были пулемётным расчётом. На пулемёт им выделили три «улитки» с лентой по пятьдесят патронов. У второго номера имелся МП-38. Все прочие также были вооружены автоматами. У одного вообще нашёлся самый настоящий «шмайсер». Это пистолет-пулемёт с деревянным прикладом и магазином, установленным горизонтально с левой стороны. Ствол закрывал кожух с множеством круглых отверстий примерно по четыре-пять миллиметров. Я сразу же сделал стойку на данный образчик оружия, уже видя тот в своей коллекции стреляющего железа.

Наш выход из здания несколько автоматчиков изнутри будут прикрывать мощным огнём из окошек и из двери. В это время все остальные гитлеровцы собирались у двери на противоположной стороне здания.

Улучив подходящий момент, я наложил подчиняющий заговор на двух новых подчинённых. А потом почти беззвучно шепнул каждому:

— Идёте последними. Ударите в спину остальным из команды, когда они окажутся снаружи.

И вот тот миг настал.

Три человека высунули стволы МП в окна и принялись лупить частными короткими очередями по только им видимым целям. Головной солдат в моей группе одновременно с началом стрельбы ударом ноги распахнул дверь и пригнувшись бросился на улицу. Прямо на ходу не прицельно он несколько раз выстрелил. За ним последовали остальные.

«Вояки неплохие и не трусы. Но воевать не умеют. Не линейщики с передовой», — проскочила в голове мысль-мимоход при виде действий своих «сослуживцев». Действовали те слишком прямолинейно. Словно настоящего боевого опыта у каждого было с гулькин нос. Эти пёрли вперёд чуть ли не в лоб с развёрнутым знаменем и поливая вага свинцом из автомата от пуза, прямо, как показывают в некотором дешевом кино в моём времени.

Я выходил третьим. Едва оказавшись снаружи, сразу же бросился в сторону и на ходу протараторил заговор на невидимость. Затем упал на снег рядом под самой стеной. автомат бросил рядом с собой. Из него лёжа стрелять крайне неудобно. Вот где бы пригодился примеченный мной МП-28 с его боковым магазином. Но, как говорится, за неимением гербовой пишем на простой. Вместо «шмайсера» вооружился вальтером.

Мой первый выстрел из пистолета совпал с первой очередью заворожённых фрицев. Действовали они чётко. Один упал на колено в дверном проходе. Второй встал над ним в полный рост. Молча разобрали цели и в первую же секунду срезали двоих своих камрадов. А потом ещё парочку не ожидавших такой подлости от своих боевых товарищей. Я тоже внёс свою лепту в уничтожение группы отвлечения внимания от главной прорывающейся группы. За четыре секунды уничтожил пулемётный расчёт. После чего проорал марионеткам:

— Живо внутрь! Прикончите тех, кто у окон стоит!

Кричал на русском. Но немцы меня прекрасно поняли.

Сам тоже не остался в стороне. Достав «яйцо» немецкой гранаты, я вытащил заранее полувывинченую пробку, вытряхнул шнурок с диском, дёрнул его, выждал секунду и аккуратно закинул его через окно, из которого вел частую беспокоящую пальбу один из тех, кто прикрывал прорыв моей команды. Кажется, тот даже не заметил моего гостинца, упавшего под ноги. Едва только прозвучал взрыв, как я подорвался со снега и бросился в сторону двери, молясь про себя, чтобы не попасть под шальную пулю. А их тут летало, как ос на чердаке, где хозяева разворошили их крупное гнездо.

Быстро пришедшие в себя партизаны вовсю обстреливали здание. Тяжёлые винтовочные пули крошили тёмно-красный кирпич мелкого так называемого царского формата и то и дело с мерзким визгом уходили в рикошет. Просто чудо, что ни одна из них не зацепила меня. Зато кирпичное крошево и снежная пыль только так обсыпали меня. Совсем уж как-то по-киношному вышло, честное слово.

«А кожуховцам неуд, — с раздражением подумал я уже внутри постройки. — Видно же, что палят только изнутри сквозь окна и дверь распахнута настежь. Рядом никого кроме трупов. На кой хрен собачий лупить по ней?».

Я невидимой молнией пронёсся через всё здание, укорачиваясь от штабелей, которые здесь стояли абы как. часто были собраны из разнокалиберных ящиков. Некоторые сильно выдавались вперёд, делая проход совсем уж узким. Парочку таких я перепрыгнул, благо, что под усиливающим заговором я мог демонстрировать просто чудеса акробатики. Прям как в каком-нибудь блокбастере с ярко выраженной темой паркура. Во время бега сменил магазин в «шмайсере» на полный.

На моём пути не встретился ни один гитлеровец. Ни один! Все ушли ко второму выходу, чтобы броситься в прорыв, когда я со своей командой нацистов отвлеку внимание партизан. Вот только я не верил, что у оккупантов хоть что-то получится толкового. Может, крепкие по духу вояки среди них и имелись. Но вот опытных точно нет. Все такие закончились во время боя. Охранники, одним словом.

С момента моего выхода с группой отвлечения внимания прошло не больше двух минут. Но половина фрицев уже покинула склад и, ведя суматошную стрельбу, пробивалась прочь со станции.

В проходе застыли два немца с автоматами, стреляя по невидимым мне целям. За их спинами, тесно сгрудившись. стояли все прочие. Примерно два десятка рядовых и пара унтеров. А также офицеры с женщинами из айнзацотряда Кюнсберг и непонятный тип в шляпе.

«Н-да, — хмыкнул я про себя, — как и ожидалось».

Мои ожидания полностью оправдались. Гитлеровцы совершили все возможные ошибки во время прорыва, которые только можно было сделать. Единственное правильно, что сумели совершить местные командиры — это создать отвлекающую огневую группу. Но дальше сплошь ошибки. Впрочем, мне это было только на руку.

Прижав покрепче приклад автомата к плечу и сильно сжав пальцами горловину магазина, я выдал первую длинную очередь по толпе врагов. Спалил за раз патронов десять. В ином случае вряд ли хотя бы половина из них попала в цель или рядом. Но не в текущей ситуации. Я стрелял метров с восьми-десяти в плотную человеческую массу. На такой дистанции даже тупоносая «парабеллумская» пуля пробивала насквозь тело и входила в следующее.

Вторая и третья очередь по три-четыре патрона досталась офицерам. Ни гаупман, ни лейтенанты меня совершенно не интересовали в виде живых тушек. А вот «не-абверовец» и служащий Рейхсбана выглядят крайне интересно на роль «языков». Да и дамочки из айнзацкоманды тоже пригодятся. Как я понял, данное подразделение являлось не карательным спецотрядом, а единственной группой, вообще не относящейся к данной теме и занимающейся строго сбором культурных ценностей. В общем, эдакие официальные грабители музеев на государственной службе. Думаю, они знают про всё, что Германия уже успела украсть у моей страны с конца июня сорок первого года.

За несколько секунд я расстрелял весь магазин в автомате. После чего выхватил правой из подсумка уже подготовленное яйцо М39, зацепил шнурок с шариком большим пальцем левой, дёрнул и сразу же метнул снаряд в проход. Граната упала идеально. Точно на порог под ноги гитлеровцам, которые только успели понять, что их убивают, но не сообразили кто и откуда. Запал в гранате стоял опасный, «короткий». Он подрывал основной заряд через три-четыре секунды. Не имея должной сноровки в обращении с такими можно запросто подорваться самому или ранить товарищей рядом. За эти секунды я успел сменить магазин в МП, передёрнуть затвор и шагнуть вперёд. Попасть под осколки я не боялся. При такой плотности толпы они все уйдут в тела врагов. Взрыв!

М39 убила двоих или троих и ещё стольким же покалечила ноги. Идеальный результат для не заговоренной гранаты.

Даже те, кто остался целехоньким, на секунду-две застыли в шоке. Этими мгновениями я воспользовался сполна. Практически одним движение я ударил в голову сначала «не-абверовца», а потом железнодорожника, перекинул оружие через плечо на ремень и успел подхватить оседающих немцев. Их я быстро оттащил в угол здания и кинул за штабель мощных ящиков, сколоченных только из одних досок, без сантиметра фанеры.

Внезапно внутрь залетели две немецкие гранаты на длинных ручках. Обострённое зрение увидело, как из них вырывается почти незаметный дымок от горящих запалов.

— Да вы совсем уже!.. — выругался я, подразумевая партизан. Ради чего я наряжался фрицем и вешал лапшу на уши немцам? Чтобы все мои трубы пошли прахом?

На пределе сил я рванулся вперёд и успел отфутболить обе гранаты поближе к двери. Одна из них взорвалась буквально через секунду. К счастью, почти все осколки ушли в два тела на полу. А оставшиеся покоцали потолок.

— Андрей! Мы здесь! — совсем неожиданно за спиной раздался знакомый голос.

Рефлекторно я обернулся с оружием в руках, готовый бить насмерть. К счастью, тревога оказалась ложной. Рядом с ближайшим штабелем стоял Сашка и Серёга. Оба скрытые от чужих взглядов оберегами отвода внимания

— Рад вас тут видеть, — крикнул я командиру. — Все гады в этой стороне. Только аккуратнее, здесь полно ящиков с ценностями.

Прошло около минуты, даже меньше, с того момента, как я выпустил первую автоматную очередь в толпу удирающих гитлеровцев. Уцелевшие нацисты уже что-то сообразили, поняли, что им ударили в спину. Кто-то уже успел укрыться за ящиками. А несколько самых напуганных открыли пальбу во все стороны. В их глазах был только страх и ни капли рассудка. Но теперь я был не один.

Втроём и с магией мы легко справились с остатками оккупантов в здании. Жаль, но без потерь не обошлось. Но это касалось лишь предметов в деревянной таре. Три ящика в ходе короткого боя оказались изрешечены пулями. А ещё два серьёзно пострадали от взорвавшейся гранаты.

Парочка ценных пленников уцелела. А вот фрау из айнзацкоманды, увы, не совсем. Одна трясла головой и пучила глаза из-за сильной контузии. Кажется, она не могла понять, что происходит вокруг неё и где она. А вторая… она лежала на полу в позе эмбриона и глухо протяжно стонала с искривлённым мукой лицом и зажимая обеими ладонями живот. На тёмной ткани пальто четко выделялось ещё более тёмное пятно крови.

— Жалко? — неправильно истолковал мой взгляд Панкратов, увидев, что я смотрю на раненую.

— Ничуть, — я отрицательно мотнул головой. — Она враг. Пришла на нашу землю с оружием в руках. Таких я буду уничтожать без жалости и везде, где увижу.

— Понятно, — коротко ответил он.

Станция была полностью в наших руках. Но предстояли атаки нацистов, которые обязательно пожелают отбить её. И где обещанный десант? На часах уже полдень.

Кстати, я из любопытства заглянул в вагоны, которые хотел уничтожить Вольтке. И нашёл то, чего совсем не ожидал увидеть. В трёх вагонах хранилась часть знаменитой Янтарной комнаты. Всё-таки, не просто так меня посещали мысли о ней перед данной операцией.

«Однако, — вздохнул я и мысленно покачал головой. — Как опять-то, а? Это же нужно иметь особый талант по нескольку раз наступать на одни и те же грабли. Ведь знали про участь Янтарной комнаты из моей истории. И всё равно позволили совершить ту же ошибку».

И ведь не так уж и долго гитлеровцы держали Царское село в своих руках. Но всё равно успели утащить народное достояние.

— Летят! Наши летят! — внезапно раздался чей-то крик.

Я выглянул из вагона, в котором находился в тот момент. Почти сразу же услышал тихий рокот авиационных двигателей.

Уже скоро над макушками деревьев показался первый самолёт.

— Почему так низко? — удивился Серёга. — Это же наш десант или?..

А потом случилось то, что я запомню до конца жизни. Советский бомбардировщик ДБ-3 переделанный в транспортник опустился настолько низко к земле, что. казалось, чиркал брюхом наст. От винтов во все стороны вверх взлетела снежная пыль. почти скрыв всё происходящее. Но кое-что всё-таки рассмотреть удалось. Из самолётного нутра посыпались десятки человеческих фигурок.

— Твою ж… — вырвалось у меня. — А я думал, что это была выдумка.

— Что? — переспросил товарищ, не разобрав мои слова.

— Ничего. Мысли вслух… в шоке, в общем.

— Ага, я тоже.

Вслед за первым транспортником показался второй, а потом и третий…

К нам на помощь прибыло целых два батальона. Ко всеобщему удивлению потери при столь жутком десантировании оказались минимальными. Опасно низкая высота полёта и минимально возможная скорость самолётов вместе с высоким слоем снега спасли бойцов.

Вместе с людьми были сброшены десантные мешки с оружием и боеприпасами. Жаль, что там оказались только ручные пулемёты и противотанковые ружья с гранатами. Орудия, даже самые лёгкие и крупнокалиберные пулеметы отсутствовали.

С прибытием подкрепления на станции началась жуткая суета, в котором я удачно потерялся. Внимание всех без исключения было смещено на других. Про меня позабыли.

Этим я воспользовался, чтобы изучить содержимое ящика, в которой ощутил что-то очень знакомое и нереальное.

Закрывшись заговором невидимости, я вернулся в здание, где ещё час назад укрывались несколько десятков гитлеровцев в надежде сохранить свою жизнь.

Когда я сорвал крышку, то увидел плотно умятые стружки. Из их недр через секунду вытащил… посох.

Примерно метр тридцать в длину из почерневшей от времени древесины, отполированной и местами сохранившей следы острого лезвия, срезавшего мелкие сучки и неровности. В верхней части на посохе была горизонтальная короткая поперечина с чуть-чуть опускавшимися концами. По всей длине посоха шли золотые кольца с вырезанными на них крестами. Кажется, не католическими. Те почти всегда имеют длинную вертикальную ножку и короткую горизонтальную в самой верхней части. Здесь кресты напоминали те, которыми украшают наши православные церковные кадила.

Стоило мне взять посох обеими руками, как мир вокруг погас, чтобы через миг вновь засиять светом знакомого костра. Напротив меня по другую сторону огня стоял знакомый старик в обычной одежде, не в шкурах, как остальные его коллеги. Как там его? Волх, кажется.

— Ты нашел ценный дар, юный волхв, — произнёс он, пристально смотря мне в глаза. — Этот посох сделал из ветви Прадуба, вокруг которого собрался первый наш Круг. Когда старый славянский князь в погоне за силой, славой и поддержкой чужаков обратился к чужим богам, Круг прислал ему эту ветвь, как напоминание о своих корнях. Увы, но власть оказалась для него важнее. Или обида на волхвов, не склонившихся пред ним и не поделившихся своими тайнами. Но о том тебе не след сейчас знать. Князь всё равно пошёл на поклон к чужакам. А наш дар передарил чужаками, служителям заморского бога. Те сделали из ветви посох — символ своей веры. Он вернулся на наши земли спустя несколько столетий, когда от наших богов остались лишь былины, а Круг был почти полностью разобщён… да что там — уничтожен, — старик сделал паузу и продолжил. — Принеси его в то место, где ты нашёл Книгу. И помоги отыскать нам ещё одну реликвию Круга. И ты получишь в качестве награды то, о чём мечтаешь.

— А что за вторая реликвия? И что конкретно под моей мечтой вы подра… тьфу, — ещё на середине моей фразы мир вновь мигнул. Заснеженый лес, дуб-патриарх и костёр исчезли. Я вновь оказался внутри тёмного и холодного кирпичного склада, пропахшего порохом и кровью.

КОНЕЦ 3-го ТОМА

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Не тот год III