Впервые за долгие месяцы я почувствовал соль на губах, не смешанную с кровью или потом.Это был едкий привкус моря, влажного песка, ила и чего-то еще, неуловимого, что несет в себе океан. Я стоял по щиколотку в теплой воде, волны медленно накатывались на мои сапоги, скользя по блестящей коже, и уходили обратно, оставляя за собой пену и мириады крошечных ракушек. Небо над головой было бескрайним, с легкими, почти прозрачными облаками, которые медленно плыли к горизонту, туда, где синева неба сливалась с синевой океана. Солнце, уже склонившееся к западу, окрашивало воду в золотистые и багровые тона.

Вдали, там, где волны уже сливались в мелкую рябь, покачивался большой шлюп. Его паруса, надутые легким бризом, медленно несли судно все дальше и дальше, в открытый океан. На его борту был тот, за кем мы гнались несколько дней: сэр Ричард Уэлсли. Тот, кто считал, что русские никогда не доберутся до самого сердца английских колоний, до Калькутты. А мы добрались. И взяли штурмом Форт-Уильям, неприступную цитадель!

Глядя на белеющие вдали паруса, я чувствовал странную смесь эмоций. Обида, что упустил главного врага, смешанная с глубоким удовлетворением. Ощущение, что мы, казаки, сделали нечто невероятное. Что я, Петр, исполнил мечту многих поколений русских патриотов. Я, начавший всего лишь хорунжим в бескрайней казахской степи, помыл свои сапоги в Индийском океане. Это было что-то большее, чем просто военная победа. Это было символическое действие, которое должно было откликнуться эхом по всей империи, от Дона до самых окраин. Да что там империя — весь мир вздрогнет. И он отныне пойдет совсем не туда и не так, как было написано в учебниках моего прошлого-будущего. Об этом будут писать новые книги, слагать песни, и мой поступок, наше дело, навсегда войдет в историю. Мы пришли, увидели и победили. Александр Великий не смог дойти дойти до Дели. А казаки дошли до Калькутты!

Я так и стоял, созерцая уходящий шлюп, как вдруг услышал шаги за спиной. Я даже не обернулся, чтобы узнать, кто это. В этом не было нужды — ко мне приближалась никто иная, как принцесса Лакшми, которая с момента нашей странной встречи в разгар боя в Форте-Уильям не отходила от меня ни на шаг. Спала, ела, сражалась рядом со мной, не кланяясь пулям, не ойкала, когда грохала пушка или паруса нашего корабля превращались в косматые лохмы после знакомства с английской картечью.

Она прижалась к моей спине теплой грудью и с горечью прошептала:

— Попранная справедливость!

Я понимал, о чем она говорит, хоть и перебарщивая с пафосом в своей манере. Столько усилий, столько потерь, чтобы в итоге увидеть, как главный враг просто уплывают. Лакшми двигала, как я понял, месть — англичан она ненавидела люто, а Уэлсли — в особенности. Мне же было горько от того, что, пройдя тысячи верст, выдержав нечеловеческие испытания, потеряв верных товарищей, сейчас видел, что Уэлсли ускользает. Подобно призраку, он исчезал в синей дымке, унося с собой все мои надежды на то, что все закончится. Не в моих правилах оставлять дела на полпути, а его побег означал именно это. Не было триумфального пленения, не было казни за те злодеяния, что главные англичане творили в Индии. И не было и той самой, такой желанной, моральной победы.

Подобное ветрам плато Усть-Юрт, жаркое дыхание Лакшми опалило мое ухо.

— Еще остался братец Артур! Его голову я хочу еще больше, чем Уэлсли-старшего! Ты же подаришь ее мне?

От ее голоса у меня непрестанно дыбом вставали волосики на теле, загадка ее личности будоражила воображение, а экзотическая красота притягивала взгляд в самых неподходящих обстоятельствах. Сопротивляясь ее колдовству, я хрипло выдавил из себя:

— Так или иначе, но братья Уэлсли, считай, покойники. Или мы, или они — иного нам не суждено.

Я не лукавил, не пытался на нее произвести впечатление громкой фразой. Генерал Артур Уэлсли сидел в Серингапатаме, в бывшей столице покойного Типу Султана, и в его распоряжении было немало войск. Он мог с легкостью увеличить свою армию, призвав на помощь полки Бомбейского и Мадрасского президентств — майсурское княжество и находившийся неподалеку Хайдарабад в этом плане являлись выдающейся стратегической точкой. Нам не избежать встречи, если атаман Платов примет мой план №3.

Лакшми отстранилась от моей спины и громко засмеялась:

— Я верю тебе, Питер-атаман! Ты уже подарил мне чудное видение: мой враг, как поджавший хвост шакал, удирает от тебя! Пошли!

«Пошли!» — ведь так она сказала, когда мы только познакомился лично, посмотрев наконец друг другу в глаза. Или это я тогда сказал?

Три дня назад англичане перехитрили сами себя. Отчего-то они решили, что наш огромный брандер, неторопливо плывущий по реке вслед за удирающими военными кораблями и «купцами» — это всего лишь маневр, призванный отвлечь внимание гарнизона от настоящего места штурма. А мы помогли им впасть в это заблуждение, обозначив концентрацию войск у Правительственного дома и с противоположной стороны, на так называемом Кули Базаре, главном торге индийскими тканями в Калькутте. В итоге, на стену, смотревшую на реку, сэр Ричард поставил наименее боеспособную часть — тот самый ополовиненный полк сипаев, который Отряд Черного Флага столь мощно прорядил во время вылазки.

Каков же был их ужас, когда они увидели пристающие к берегу одна за другой шикары, набитые их давними обидчиками-гуркхами! Мои «зеленые человечки», установив длинные бамбуковые лестницы, полезли наверх, как стая разгневанных бабуинов, вопя во весь голос свое традиционное «Джайа Махакали, айо горхкали!» и зажав в зубах кукри. Казаки от них не отставали. «Ура!» — рев сотен луженых донских глоток понесся над Хугли.

Двигаясь в первых рядах, я взлетел на стену, разрядил пистолет в первого бросившегося на меня сипая, спрыгнул с бойницы между двумя зубцами, протиснулся мимо холодного ствола мощной пушки, так и ни разу не выстрелившей. Английский офицерик невысокого чина, с перекошенным напряженным лицом под черной шляпой-цилиндром, попытался снести мне голову тяжелым палашом. Увернулся — клинок со звоном врезался в казенник орудия. Места было маловато, чтобы шашкой махать. Кама в руку — удар в пах! Глаза у «оцилиндрованного» вылезли из орбит, изо рта вырвался дикий вой. Оттолкнув бедолагу, насильно превращенного в евнуха, я нацелился на сержанта, сбившего с ног ударом рукояти алебарды казака с опаленной бородой. «В ротах командуют сержанты, а офицеры являются их украшением», — кажется, так утверждают «вареные раки»? Ну что ж, одним командиром у сипаев стало меньше — унтер-офицер не пережил встречи с моей бухаркой.

Немного пространства на широком боевом ходу мы уже завоевали. Сипаи дрогнули, подались назад. Гуркхи лезли им под ноги и вспарывали животы своими кукри. Казаки шашками и саблями крутили мельницы, от их смертельных взмахов кровь разлеталась алыми брызгами, как косой дождь. Пистолеты бухали один за другим. Лязг стали и вопли сражающихся, редкие выстрелы, бессмысленные в такой сутолоке команды, растерзанные тела под ногами…

Я, уже прикрытый и справа, и слева, шагнул к краю боевого хода, посмотрел на внутренности Форта-Уильям, на его каменную утробу. План, полученный от Лакшми, не давал ясного понимания, с чем мы столкнемся, захватив стены — только названия строений: «арсенал», «казармы», «тюрьма», дом Уэлсли. Открывшаяся картина, заставила меня присвистнуть. Внутри прятался как бы еще один узел обороны. Окруженный заполненным водой рвом, он состоял из крепких одноэтажных казарм и складов, напоминающих блокгаузы, и добраться до них можно было только по узким шатким деревянным мостикам. Над этим искусственным островом возвышались лишь четыре здания — арсенал с высокой двускатной крышей, готическая церковь Святого Петра, тюрьма, больше похожая на зернохранилище, и дом генерал-губернатора с высокой башней, с которой сейчас кто-то вел наблюдение.

«Да уж, — подумал я. — Еще одного штурма нам не избежать. Но все сильно облегчит захват артиллерии на стенах».

Переведя взгляд на крепостные бастионы, убедился, что и с этим не все будет обстоять гладко. У ворот Казначейства пушки стояли не на открытой площадке, а в узких изолированных полуоткрытых нишах, разделенных между собой кирпичными стенками. Нечто подобное видел в Кронштадте: «казематированная батарея» — так обозвал экскурсовод этот необычный способ размещения и защиты крепостной артиллерии. Хрен в них быстро развернешь орудия.

Вероятно, чтобы я не позабыл о пушках на открытых остроугольных бастионах, с ближайших к нам грохнули выстрелы. Английские артиллеристы не могли обрушить на нас ни ядра, ни картечь — угол обстрела и широкие зубцы, идущие по верху укреплений, не позволяли вдарить по боевому ходу. Но они смогли повернуть по одному орудию на каждом бастионе так, чтобы стегануть чугунным горохом вдоль стены, на которой стояли наши штурмовые лестницы. Люди посыпались с них, как созревшие плоды на яблоне, если ее потрясти. Лестницы зашатались, затрещали, некоторые переломились после нескольких залпов. Широкая волна атакующих, затопившая стену и рвущаяся наверх, превратилась в жалкий ручеек. Прибывающим непрерывным потоком ротам пришлось столпиться на узком пространстве пандуса и под самыми стенами. На них вот-вот мог обрушиться фланкирующий огонь.

— Как любит говорить наш атаман, — окликнул меня Греков, успевший забраться в боевой ход, — мы с тобой, Петька, — как рыба с водой: рыба на дно — а мы с тобой в говно!

— Хорош ныть, дядька Нил! — задорно рявкнул я. — Ты направо, я налево. Отберем пушки у супостата! Было ваше — станет наше!

— А давай! — тряхнул седым кудрявым чубом полковник, в ухе сверкнула золотая серьга. — А ну, казаче, вспомянем, как турку в Измаиле со стен поскидали!

Донцы, всю жизнь воевавшие, не вылезавшие из походов и редко-редко выпускавшие оружие из рук, с яростными криками кинулись на штурм южного бастиона.

— Махакали! — заорал я, увлекая за собой гуркхов.

Две расходящиеся маленькие, но смертельно опасные волны помчались в противоположные стороны. Нашу атаку поддержал неполный десяток казаков из мой сотни, которые открыли огонь стеклянными пулями. При попадании в зубцы крепостной стены, они разлетались на острые осколки, и столкнувшиеся с незнакомым оружием пушкари и сипаи-пехотинцы растерялись, занервничали, упустили момент, чтобы сбить строй…

После недолгой схватки орудия, мешавшие подъему штурмовых отрядов на западную стену Форта-Уильяма, замолчали. Вскоре пали ворота Казначейства — внутрь цитадели проникли Карпов со своими артиллеристами и единорогами. Добрались почти целые, хотя и попали под обстрел с еще не захваченных северо-восточных лучей цитадели. Потеряли упряжных лошадей у двух пушек, у них же разрывами сорвало с осей лафетов колеса — пришлось менять под огнем на запасные. Справились. Как только проскользнули за ворота, развернули батарею на прямую наводку. Начался обстрел внутренних укреплений, но больше всего наши пушкари пригодились в другом месте.

— Корабли возвращаются! — закричал в тревоге кто-то из людей Грекова.

Маленькая флотилия Ост-Индской компании дождалась, пока прогорел брандер, и решила, что не дело отсиживаться в сторонке. Фрегат и два шлюпа стали подниматься по реке, чтобы поучаствовать в вечеринке.

Полковник Греков не растерялся и отправил посыльного за Акимом Акакиевичем. Примчавшиеся с ним артиллеристы тут же распределились по самым крупным калибрам батарей на западной стороне Форта-Уильям. «Лаймиз» с идущего первым фрегата ожидал крайне неприятный сюрприз в виде 24-фунтовых орудий, которые немедленно открыли огонь. Спасибо, гарнизону и его фейерверкерам, подтащившим ядра и пороховые картузы на батареи, когда пытались справится с нашим брандером.

Не ожидавший такой подлости — а как еще назвать обстрел английского кораблями английскими же ядрами? — капитан фрегата попытался было подняться еще выше по течению, но натолкнулся на наши уцелевшие канонерки. Не сумев отогнать их огнем из погонных орудий, предпочел, обрасопив реи, дрейфовать кормой, огрызаясь бортовым залпом по Форту-Уильяму, как по неродному. Не маневрировать же на траверзе крепостных бастионов, стреляющих пусть и худо, но иногда попадавших! Теряя пушки, куски обшивки, рангоут и скатки из моряцких постелей, выбиваемые 150-миллиметровыми ядрами (я так оценил на глаз их диаметр), фрегат мужественно сражался до конца — пока не сел на мель у поворота реки уже вне досягаемости крепостных орудий.

Идущим за ним двум шлюпам повезло больше. Один вовремя сообразил, что дело пахнет керосином и успел ретироваться. Другой прилично нахватал вместе с фрегатом попаданий, но остался на плаву. Когда с более крупным кораблем приключилась беда, он бросился защищать его от канонерок, вцепившихся в англичан как оголодавшие слепни. Весла давали им неоспоримое преимущество в маневре — добивание противника могло затянуться, но так или иначе фрегату и шлюпу светил кирдык, если последний не кинется наутек!

Тогда я не знал, но злополучная вылазка кораблей поддержки цитадели возымела неожиданное последствие. Сэр Ричард Уэлсли, лично наблюдая с вершины башни в подзорную трубу за трагедией Ост-Индской флотилии, сообразил, что потренировавшись на кораблях, казаки теперь запросто могут выбрать целью и генерал-губернаторский дом с приметной колоннадой. Или арсенал. Или бараки. Целей много, и их участь предрешена. Как и всего Форта-Уильям. И генерал-губернатор принял трудное, но единственное решение, хорошо понимая, что оно может стоить ему карьеры. Он решил сбежать, не ставя никого в известность. Через тайный подземный ход, который вел из крепости к небольшой, заросшей мангровыми деревьями бухте на берегу Хугли.

Им маркиз и воспользовался, когда я со своими людьми уже наводил плавучий мост через ров, рассчитывая первым делом добраться до дома, где меня угощали коньяком. Ну очень понравился мне напиток богов из Шаранта! И его хозяин, и мистер Брэддок! Я же по вам так скучал! Нам есть столько всего обсудить!

Под непрерывным огнем «печных труб» из 13-го королевского полка толпа индусов Радиши по моей команде подтащила тяжеленные створки ворот, выходивших на реку, и сбросила их в водяной ров. По ним устремился плотный поток шамшебразов, но замер, будто застрял, откатился — встречная штыковая атака не позволила даже выбраться на противоположную сторону, состоящий из двух террас, укрепленных камнем. Перегруппировались, бросились снова вперед, безжалостно топча павших, расплескивая багровые от крови воды. В Отряде Черного Флага они изменились до неузнаваемости, — робость, колебания исчезли, ныне, после испытания штурмом старого Форта-Уильям, они вдохновлялись одной лишь яростью битвы, отключавшей инстинкты самосохранения.

Пребиндранах был первым, кто живым пробился на другой. Кровь текла с него ручьями, две свинцовые пули засели в его когда-то пухлом, а теперь поджаром теле.

— За Индию! Свобода! — прорычал он, сшибая наискось тальваром ненавистный черный кивер, выкрикивая лозунг, подаренный и сто раз повторенный мной, ломающий племенное сознание. Скорее всего, он не понимали, что орал, но капля камень точит — придет время, поймет, как и его люди.

Взметнулось белое облачко из муки, которой пехотинцы посыпали себе голову, брызнула кровь — красномундирник мучительно вскрикнул.

— За Ганешу! За Отряд! Атаман! — взревели сотни глоток бегущих за генералом шамшербазов и пехотинцев с примкнутыми штыками, которых мы наспех собрали из жителей Бенареса, получив богатые трофеи от генерала Лейка.

Они, забитые в тесные колодки кастовой системы, не понимающие большей общности, чем племя или, даже скорее, деревня, бывшие наемники, разбойники, отбросы, ломились и ломились беспорядочной массой, обо всем позабыв, не обращая внимания на непрерывный свинцовый град с террас. Гибли десятками, но не отступали. За что жертвовали своей жизнью? За свободу или за раджей? За богов и их жрецов? Из ненависти к англичанам, ломавшим тысячелетний уклад? Они черпали силы из понятных им лозунгов, хотя в них не особо нуждались. Просто хотели добраться до глоток понятного врага, которого олицетворял красный мундир и европейское платье.

Строй «вареных раков» прогнулся, задрожал, лопнул, как перетянутый лук, и в то же мгновение сражение распалось на десятки одиночных и групповых схваток. Английские пехотинцы отступали в просвет между казармами, надеясь укрыться в одной из них. По полузатонувшему подобию мостика внутрь Форта-Уильям рвались батальон за батальоном, палтан за палтаном, не обращая внимания на вонявший нечистотами ров.

— Стой, заполошный! — ухватил я за край кольчуги своего первого генерала из индийцев. — Дай пулю вытащу.

Пребиндранах, человек с добрыми глазами и бесстрашным сердцем, без малейших угрызений совести срубающий башку кому угодно по моему приказу, тяжело дыша, протянул мне трясущуюся руку. Я выковырял свинцовый шарик подкинжальным ножиком, перемотал рану полоской ткани из своей сумочки первой помощи.

— Вторая в боку, — вздохнул Радиша. — Так просто ее не достать.

— Тогда присядь и не мельтеши. Командуй отсюда, генерал! Зачетов, Козин! За мной!

После того как большую часть моих казаков на время отрезали от авангарда разбитые орудийным огнем штурмовые лестницы, они, в конце концов взобравшись наверх, не отходили от меня ни на шаг. И сейчас их присутствие оказалось очень кстати.

— Бежим к дому с колоннами и высокой башней, — приказал я.

Моя неполная сотня, пригибаясь, пропуская над головой жужжащие пули, бросилась к дому генерал-губернатора. Показалась знакомая дверь, ее снесли не заметив. Бросившихся на нас офицеров резали беспощадно — куда им со своими ковырялками супротив настоящих мастеров сабельной рубки. Начиная с Хивы, мои бойцы не только огневой бой совершенствовали, но и с урус-сардарами тренировались ежедневно. А Ступин со товарищи — это, я вам доложу, еще те тамбовские волки. Чемпионы-сабельщики каких поискать!

В сигарной комнате обнаружился Брэддок, дрожащий всей своей немалых размеров тушей. Этот нехороший человек направил на меня пистолет, но тут же выронил его — верный Муса, моя тень, метнул в него свой любимый пычак, трофейный ножик, взятый с боя с туркменом.

— Не убивать! — выкрикнул я, переводя дух. — Где Уэлсли⁈

Брэддок догадался, о чем я спрашивал.

— Run away!

— Сбежал что ль? — огорчился я. — Муса! Вяжи его, глаз с него не спускать! Очень ценный толстячок нам попался.

Меня отвлек знакомый женский голосок. Разъяренный! Выскочил во двор, уже захламленный разбросанными бумагами, брошенной амуницией и какими-то тряпками. Представшая перед глазами сцена была одновременно пикантной и отвратительной. Трое неизвестных мне индусов, однозначно участники штурма, решили наградить себя «живым мясцом» — они с увлечением, не замечая ничего вокруг, пытались завалить сладенькую девчушку. Почти сорвали с нее сари, но красотка оказалась той еще штучкой. Треся голыми грудями, билась как тигрица, вертелась ужом — расцарапанные рожи солдат искажала не только похоть, но и нарастающая злость.

— Стоять! — рявкнул я.

Девушка продолжала гневно вопить и тянулась к шеям солдат, а они замерли, как кролики перед удавом, моментально меня узнав. Взбледнули с лица и попятились, сдавленно мыча оправдания.

— Пошли вон!

Я сделал движение кистью. Несостоявшиеся насильники под гневную ругань красотки поспешили ретироваться.

Ее вовсе не пугала нагота. Не сделав ни малейшей попытки прикрыться, она с вызовом уставилась на меня.

Мужчина на время победил во мне воина: трудно удержаться, когда перед тобой стоит такая роскошная женщина и предлагает, как говорится, товар лицом.

Откровенно пялясь, сделал шаг в ее сторону. Ее немалой стоимости сари, еще державшееся на бедрах, шлейфом стелилось за ней, словно королевская мантия. Кожа цвета темного дикого меда, гладкая и сияющая, создавала потрясающий эффект — невероятно яркие, цвета ледника, глаза казались еще пронзительнее. Они горели яростным сапфировым огнем, обрамленные густыми ресницами, черными как смоль. Эти глаза не принадлежали ни одной женщине, которую я видел в этой стране, в своих двух жизнях — они были наследием давно забытых предков, прибывших в Индию как завоеватели, или даром богов.

Но меня поразили не только непривычные насыщенно-голубые глаза смуглой индуски. По ее щекам, от висков к упрямому острию подбородка, шли едва заметные, изящные узоры — следы недавно смытой охры. Почти татуировка, но какая искусная! Ее волосы, чернее самой темной ночи, были не просто растрепаны в борьбе — они рассыпались по плечам и спине густой, волнистой рекой, и в них, словно россыпь звезд на ночном небе, были вплетены крошечные, бриллиантовые капли росы, сорвавшиеся с разорванного ожерелья. Полные губы девушки, алели, как спелый гранат, резко контрастируя с медным оттенком кожи.

Я сглотнул, утопая в этих небесных очах, не в силах отвести взгляд от золотистой ажурной веточки, прикрепленной к ее левой ноздре, хотя все, что было ниже, было не менее прекрасно. Я натурально поплыл.

Она не прикрывалась, и в этой вызывающей наготе была не вульгарность, а дикая, первобытная мощь. Стройное, но сильное тело дышало яростью, каждый мускул был напряжен, как у пантеры, готовой к прыжку. Тяжелая грудь с крупными темными сосками приковывала к себе взгляды. Девушка была осквернена и унижена — так она считала, — но в ее позе читалась непокоренная царственность.

Мои откровенные взгляды взбесили красотку, еще не отошедшую от схватки. Она обрушила на меня поток ругательств на разных языках, включая английский и французский.

— Ты Лакшми? — озарила меня догадка.

Девушка остановила поток брани, всмотрелась в меня изучающим взглядом.

— Питер-атаман? — неуверенно произнесла она.

Я кивнул, продолжая пожирать ее глазами, но красотка ничуть не смутилась. Наоборот, вызывающе выставила свою потрясающую грудь грушевидной формы.

— Питер? — повторила она свой вопрос.

— Петр, Петр, — усмехнулся я и перешел на арабский, который послужил нам языком коммуникации в туалете. — Рад, что тебя встретил.

— Дай! — она ткнула пальцем в мой кинжал, не прося, а приказывая.

— Может, для начала прикроешься? — сглотнул я.

Если думал смутить, то не угадал. Девушка требовательно протянула руку, не делая ни малейшей попытки вернуть свое сари на место.

Я потянул каму из ножен и, ловко крутанув в руке, подал рукояткой вперед этой валькирии. Лакшми с легким поклоном приняла из моих рук кинжал и, демонстрируя навыки человека, знакомого с холодным оружием, проверила баланс, остроту лезвия…

— Сойдет! — заявила эта нахалка. — Пошли!

Я оторопел.

— Да прикройся же ты, наконец!

Девушка задорно стрельнула глазами и схватила себя свободной рукой за грудь. Сдавила пальцами сосок.

— Нравится?

Плюнул с досады и отвернулся. Не самый умный поступок, если честно — вручить девушке собственный кинжал и подставить ей спину.

— Кто ты, Лакшми? И откуда у тебя был план форта?

— Украла. Инглиси часто напивались и оставляли важные документы валяться на столах.

Бойкая девушка. Чем-то напоминает Марьяну. Может она меня этим и привлекла?

— Ты не ответила на первый вопрос.

— Я принцесса! Меня держали в заложниках в форте.

Меня начал разбирать смех. Встретить целую княжну в крепостном клозете… Вот это удача.

— Врешь!

— Не хочешь, не верь, — обиделась Лакшми. — Готово! Можешь повернуться.

Развернулся.

Девушка уже успела накрутит на себя пару метров ткани, расшитой золотыми нитями.

«Неужели и правда принцесса?»

Не успел я об этом подумать, как Лакшми взмахнула кинжалом.

— Идем туда!

В ее голосе читался вызов, а не кокетство. В горящую избу войдет, коня на скаку остановит — это про нее. Не дева, а огонек!

— Решила, что буду плясать под твою дудку? — с насмешкой спросил я, пытаясь справиться с накалом.

Она сблизилась, прижалась ко мне теплой грудью.

— Это же я, Питер-атаман! Та, кто указала тебе путь.

Я моргнул, не зная, что ответить.

— Поверил тогда, поверь и сейчас, — жарко прошептала она мне в ухо.

Почувствовал мурашки по всему телу. Этот шепот — я его слышал! «Я жду тебя!» — шептала мне шестирукая богиня во дворе Куня-Арк, когда я словил ведение, возбужденный смертельной схваткой. У Лакшми было всего две руки, как положено приличным индусским девушкам, но этот голос… он прямо переворачивал у меня все внутри.

— Пошли! — хрипло выдавил из себя.

Она повела меня в тюрьму — освобождать из железной клетки 5-го наваба Ауда.

(более позднее изображение Форт-Уильям. Обратите внимание на казематированную батарею слева от ворот. Вдали виднеется уже построенный Правительственный дворец)

— Пошли! — требовательно повторила Лакши, возвращая меня из воспоминаний о нашей первой встрече, и указала на кораблик, на котором мы гнались за шлюпом Уэсли.

Баджара, средних размеров весельно-парусное судно с одной мачтой и каютой по центру, лениво покачивалась неподалеку, похожая на гончую-ветерана, разлегшуюся в тени после долгой, но безрезультатной погони за зайцем. Ее парус, издырявленный английской картечью, был разложен на палубе, и матросы-речники пытались придать ему подобие целостности, необходимой для подъема вверх по течению от устья Хугли до Калькутты. Я со своими людьми на этом кораблике — и на еще четырех аналогичных суденышках — преследовал шлюп, увозивший Ричарда Уэлсли. Бестолковая гонка — разница в классе, ретирадные орудия свели на нет все наши потуги. Капитан шлюпа оказался тертым калачом — ни разу не позволил нам приблизиться на расстояние не то что абордажа, но даже ружейного выстрела. Значительно выигрывая в скорости, мы безнадежно уступали в вооружении — тому свидетель не только тяжелораненый парус, но и избитая вдрызг, как подгулявший в порту морячок, носовая часть баджары.

— Ступай за мной, — снова приказала Лакшми, поднявшись на борт и уверенно направляясь в каюту, возвышающуюся по центру судна. Обернулась, заметила мое сурово сдвинутые брови и тут же добавила, молитвенно сложив руки. — Пожалуйста!

Каюта? Мы ее по возможности избегали по причине изнуряющей липкой речной жары. Только на палубе ближе к ночи появлялось подобие ветерка и свежести. Там я и спал, а девушка, прилипшая ко мне как банный лист, спала всегда рядом на тощей циновке — мне казалось, что после перенесенных потрясений она лишь в моем обществе чувствовала себя в безопасности. Иногда она скрывалась в душных недрах каюты — привести себя в порядок, обмыться, укрывшись от пожирающих глаз. Ее вызывающая красота манила, обтягивающее сари открывало больше, чем скрывало — я был твердо настроен держать ее подальше от Отряда по возвращении в Калькутту. Что греха таить, она и меня возбуждала так, что мысли о Марьяне отступили на задний план с момента нашей встречи. Растекался как масло, стоило скосить на нее глаза, а встретившись с ней взглядом, как в омут погружался. Не я один — Муса прыгал перед ней на цырлах, старик Козин ей улыбался как любимой племяннице, и лишь Зачетов, болея за Марьяну, еле сдерживал недовольное выражение на лице. Еле! Сам видел, как он смотрел вслед Лакшми, думая, что его никто не видит. Слюни подбирал, похотливец!

В каюте оказалось неожиданно чисто. Ее, захламленную и загаженную, как обычно у индусов, буквально выскребли, отмыли, даже окурили чем-то ароматным. То-то я смотрю, Муса в ней долго возился. Сквозь дырки от картечных пуль пробивались слабые лучи заходящего солнца, открывая расстеленную на полу большую белую скатерть, которую, как я знал, мой денщик всегда держал при себе.

— Сними сапоги, Питер-атаман, — не позволив мне спуститься с маленького трапа, приказала Лакшми.

— Слушаюсь, моя богиня, — усмехнулся я, усаживаясь на нижнюю ступеньку лестницы.

Мокрые ичиги с трудом слезали с ног. Лакшми опустилась на колени и помогла мне освободится от сапог. Это выглядело…по-библейски? Или эротично? Ждать не ужина, а ночи любви?

Она продолжала снимать с меня оружие и одежду. Как капусту, лист за листом, освобождала от шашки, кинжала, пояса, пропотевшего бешмета, тюрбана. Нательная рубаха, подштанники…

Голый, посмеиваясь от смущения, сразу покрывшись бисеринками пота из-за влажной духоты каюты, я вгляделся в ее лицо. Его озарила слабая улыбка.

— Ляг сюда, Питер-атаман. На живот, — не самым уверенным голосом попросила она, указав на большое белое пятно посередине комнаты.

На драгоценную скатерть Мусы⁈

Лакшми каким-то ловким движением освободилась от сари и предстала передо мной в костюме Евы. Не сказать, что я увидел что-то новое — по меньшей мере, верхнюю часть ее торса уже мог лицезреть в подробностях. Только замерший перед глазами темный треугольник кудрявых волос…

Я нырнул на скатерть, спасаясь от афронта — слишком откровенной вышла моя реакция.

Лакшми тихо, но победно засмеялась, как умеют смеяться женщины, чувствуя свою власть над мужчинами.

Я почувствовал, как ее тело соприкоснулось с моим. Ее жаркое дыхание охлаждало основание моей шеи. Абсурд? Нет! В удушливой атмосфере каюты, в ее застывшем кисельном воздухе любой дуновение — даже похожее на порыв иссушающего самума — казалось благом.

Разгоряченную спину слегка коснулись соски. Воображение моментально дорисовало ласкающее меня невидимое тело, и лопатки, выйдя из-под контроля, сами собой шевельнулись, вопрошая ласки.

Тщетно! Теперь пришел черед страдать, просить о пощаде бедрам. Их сжали жесткие колени тренированной наездницы, и тут же хватка ослабла — налитые груди Лакшми (я знал, чувствовал, верил, что это они) скользнули вдоль позвоночника снизу вверх, до напряженных плеч… И тут же устремились вниз — по закаменевшим мышцам спины, по вздыбленным ягодицам, по распластанным бедрам, по напряженным икрам… До беззащитных, торчащих вверх пяток…

Я застонал, не в силах сдержаться. Казалось немыслимым, что сейчас разорвется контакт, что это сложение двух тел, столь пленительное и чувственное, вдруг прервется…

Теплые, слегка прохладные ладони, упавшие на мой затылок, крепкие ноготки, вдруг вцепившиеся в кожу черепа, подсказали мне, что не все потеряно. Меня словно ударило молнией, электрический разряд прошелся по всему телу, заставив дергаться мизинцы стопы, тело выгнуло дугой. И тут же меня оседлали, горячее лоно вдавилось в поясницу, эта неистовая амазонка заставила меня снова вжаться в белое покрывало.

Она играла со мной, с моим телом, с моими любовными миражами, как опытный наездник укрощает не слишком строптивого жеребца. Да, я чаще сдавался, чем бузил, пораженный той мыслью, что писавшим великую книгу любви «Камасутру» эта девочка, наверное, читала лекции…

Я не помнил, как в нее вошел. В какой-то момент, доведенный до экстаза, был перевернут, утонул в ее синих глазах…

Упругое тело, накаченные ноги всадницы, ладони, сжимающие груди, как на древних сирийских статуях, негромкий вскрик, колыхнувший сгустившийся воздух, который уже невозможно протолкнуть в легкие… Медленно, тантрически — мы слились в одно целое… Вскрик…

Мой? Ее?..

Темп возрос.

Взрыв!

Я лопнул? Рассыпался на множество кусочков?

Поясницу сотрясал множественный спазм. Болезненный, неестественный, незнакомый. Чуть позже даже приятный, уже не животный, а отчасти контролируемый. Вызывающий позабытое чувство удовлетворенного самца.

Я лениво и сонно посмотрел на Лакшми, не желая ни шевелиться, ни произносить слова благодарности.

— Муса! — громко крикнула она, усевшаяся в моих ногах в позе пирамидки.

Я чуть не подскочил.

— Укройся, бесстыдница!

Лакшми задорно расхохоталась и ухватилась за край белоснежной скатерти, послужившей нам подстилкой. Пришлось приподняться на локтях и пятках. Красотка, выдернув ткань из-под меня, обернулась в нее как в чадру, оставив открытыми только глаза. От моего взгляда не укрылось красное пятно. Она была девушкой, девственицей, когда заманила меня на ложе! Не видел бы пятна — никогда не поверил…

Да кто ж ты такая⁈

В каюту вбежал Муса, и, видит Бог, я впервые увидел в его глазах желание услужить, но не мне!

— Скажи этому достойному оруженосцу, — распорядилась Лакшми, — что мне нужно ведро чистой воды, чтобы обмыть господина после любовных игр!

Я засмеялся и кое-как объяснил Тахтарову, что от него нужно моей «богине». Муса посмотрел на меня с укоризной!!!

И исчез выполнять приказание.

— Лакшми, ты бы чуть сбавила…

Девушка, лукаво улыбнувшись, скинула с себя скатерть и… ткнула пальцем в пятно крови на ней.

— Возьми меня в жены, Питер-атаман, — объявила она в приказном порядке.

От абсурдности происходящего меня пробило на смех. Захлебываясь, я попытался, как мог, объяснить Лакшми смысл фразы «секс — не повод для знакомства».

Она выслушала меня с доброй материнской улыбкой на устах, лишь укоризненно качая порой головой.

— Пьер! — обозвала меня Лакшми на французский манер. — Ты великолепный воин, но в гражданских делах понимаешь плохо

Я зарычал. Только дай ей волю, и она начнет меня еще и Пьеро называть, когда недовольна.

— Еще раз так ко мне обратишься, богиня, буду в ответ звать тебя Мальвиной!

Лакшми засмеялась серебряным смехом. Наклонилась ко мне и любовно провела рукой по мокрому от пота плечу.

— Мой неукротимый атаман… — она смаковала каждую букву моего титула. — Я вовсе не Мальвина из итальянских сказок. И я не дурочка, предлагающая себя удачливому военному вождю из наемников. И уж точно не бесприданница…

Девушка замолчала, опалив меня взглядом своих умопомрачительных глаз, как у Ходоков из «Игры престолов» — не просто ярко-синих, но пробирающих до печенок. Я сжался, чувствуя, что сейчас последует взрыв, который перевернет мой мир.

— И, конечно, Питер-атаман, я не Лакшми. Не богиня, но и не простолюдинка. Я принцесса!. И ты напрасно тогда смеялся. Мое имя Нур Инайят Хан, я любимая дочь падишаха Майсура, Типу Султана, внучка хункара Хайдара Али, победителя инглиси (1). И я не просто так говорю тебе «возьми меня в жены» — вместе мы восстановим империю моего отца! Имя Майсур вновь воспылает яркими красками на небосклоне Индии, когда Питер-атаман и его покорная жена, принцесса Нур, обрушат свою карающую десницу на предателей и врагов!

Повороты судьбы принцессы Нур, были не менее потрясающие, как и она сама. Я слушал и не мог поверить ушам. Девушка побывала даже в Париже! При дворе покойного гражданина Капета, когда он еще был богоданным возлюбленным Людовиком XVI (2)!

— Нас, восемнадцать детей владыки Майсура, воспитывали в духе преклонения перед Францией, — рассказывала Лакшми-Нур, выписывая на моей влажной груди нечто замысловатое, словно нанося на мое тело сложные, одной ей понятные узоры. — Я знаю наизусть комедии Мольера и похабные песенки, которые распевают моряки в портовых кабачках Марселя. Много разных учителей — из всех сословий… Слишком поздно мне стало понятно, что большинство французов, прибившихся ко двору моего отца — пустышки, неудачники, ловцы удачи. Безграмотная чернь, без стыда и совести, отчего-то решившая, что имя «француз» откроет им все двери. Отец это видел, но ему было сложно отделить зерна от плевел, он был целиком погружен в борьбу с инглиси.

Она боготворила своего отца и деда, но несколько наводящих вопросов открыли мне истину — майсурские владетели были точно такими же безродными парнями, как покойный муж Богум Самру, мрачный Рейнхардт. Какая разница, что они исповедовали ислам и имели оттенок кожи, чуть темнее, чем европейцы? Дедуля был просто удачливым полководцем, в один прекрасный момент сообразившим, что правящая династия Майсура — всего лишь дохлые вырожденцы. Он отстранил их от власти и начал крушить всех подряд — в первую очередь, маратхов, сидевших на золотой жиле в виде алмазных копей Голконды. Старший сын, Типу Султан, продолжил его дело, но в отличие от отца ему не повезло в войне, в которую активно вмешались англичане. Сперва он разбил их в хвост и гриву с помощью технологии — тех самых ракет, что раздраконили донское Войско. Но потом…

— Инглиси купили всех, Питер, — со слезами на глазах призналась мне Нур. — Нас предали. Продались за золото. Инглиси уничтожили мечту моего отца и его самого…

— И вернули власть законным правителям Майсура, — подколол я принцессу. — Узурпаторам на троне всегда нелегко. Постоянно будут находится те, кто обижен, невинно или за дело пострадал, кто мечтает занять нагретое место…

— Ты не понимаешь! Отец, он проводил реформы, он менял страну к лучшему…

— О! Тогда недоброжелателей у него наверняка было еще больше. И полагаю, он не был белой овечкой.

Нур повесила голову, но честно мне рассказала про шалости еёного папаши. Он любил скармливать своих врагов тиграм. Сия забава была настолько популярна, что ему кто-то сделал механическую куклу в натуральную величину — бенгальский тигр раздирает английского пехотинца.

Когда я со смешком объяснил ей очевидную пропасть между претензией на цивилизованность ее отца и его методами устрашения врагов, Нур как маленькая девочка принялась грызть ногти — даже у принцесс встречаются пробелы в воспитании.

— Можно подумать, что маратхи, казнящие людей при помощи слонов, чем-то отличаются? — сказала она с вызовом, убрав пальцы ото рта. — Или англичане, корчащие из себя невесть что. Они привязывали тех сипаев, в ком не были уверены, к пушкам и разрывали их на части с помощью выстрела (3).

Это было что-то новенькое. Дьявольский ветер! Я думал это куда более позднее изобретение.

— Серингапатам, — в ее голосе прозвучала искренняя боль. — Я была там, когда его захватили англичане, в том числе, и этот мерзавец Уэлсли. Они разграбили все, что могли. Убили всех, кто сопротивлялся. Моего отца, братьев, сестер… Я спаслась чудом — из нас уцелели лишь двенадцать. Взяли в плен и сделали заложниками. Меня выручило европейское платье и французский язык. В противном случае меня изнасиловали бы офицеры, а потом превратили бы в бибби в солдатском борделе. Когда выяснилось, кто я — на меня показали слуги, — меня тут же отравили в Калькутту. Как приз, как игрушку, которой место в процессии триумфатора сэра Ричарда. Он не покушался на мою честь, для него я была вторым сортом. Сам мне говорил: отвезу тебя в Лондон и буду показывать за деньги, держа в клетке. Так он шутил, когда был в настроении. А когда злился, мог и плеткой отходить.

— Мне показалось, что ты была достаточно свободна. На привязи тебя не держали…

Нур зарычала как тигрица:

— Свободна⁈ Я два года провела в Форте-Уильям, не имея возможности покинуть его стены. Да, мне оказывали некоторые знаки внимания, как знатной пленнице. Не отправили на кухню или в бордель. Мне нужно быть за это благодарной братьям Уэлсли? Подонки!

Принцесса замолчала, уронив руки, безучастная, погрузившаяся в свои мысли. Я склонился и нежно погладил ее голову. Прикоснувшись губами к щеке, собрал соленые капельки слез. В этой девушке жил настоящий океан эмоций — в нем можно было утонуть без остатка.

— Питер! — прошептала она, почти задыхаясь. — Ты женишься на мне?

Я продолжал гладить ее голову, не зная, что ответить.

— Мы пойдем убивать англичан? — продолжала допытываться она. — Тебе не помешает то, что я могу дать…

— Здесь жарко, душа моя. Давай поднимемся на палубу и спокойно все обсудим.

Пока мы предавались любовным приключениям, солнце окончательно закатилось, на Бенгалию обрушилась ночь — решительно и неотвратимо. Как тигр из засады на дереве. Но сегодня темнота спасовала. Морской берег светился — тонкий контур, повторяющий все изгибы обозримого Бенгальского залива, был словно залит неоновым белоснежным светом. Это было так красиво, так фантастично, что я невольно вскрикнул, когда увидел.

— Что за чудо⁈

Нур прижалась ко мне плечом. Если все прошедшие недолгие дни нашего знакомства она всегда была рядом, то теперь желала постоянной тактильной близости. Врать себе бессмысленно — я тоже этого хотел. Обнял ее за плечи и прижал к себе еще теснее. Принцесса обмякла, вздрогнула, часто задышала. Неужели влюбилась? Я-то точно! В такую, как она, невозможно не влюбиться. Яркий, экзотический цветок, она заставляла трепетать каждую жилочку моего тела. Бросившийся было ко мне Муса замер степным истуканом, держа в руках ведро с водой и мягкую губку, в ожидании дальнейших указаний.

— Это морские светлячки, — пояснила мне Нур. — Мириады. Если опустить ладони в воду и поднять к лицу, они светятся несколько секунд, но потом гаснут. Редко-редко они устремляются к берегу, и тогда можно наблюдать такое зрелище.

Красиво! Природа и женщина решили подсластить мне горечь неудачи с сэром Ричардом.

Принцесса вздохнула.

— Питер! Я не понимаю. Предложила тебе то, от чего любой на твоем месте был бы в восторге. Ты же смотришь на светлячков, будто только это тебе и интересно.

— Ты не менее прекрасна, любимая!

Нур благодарно потерлась щекой о мое плечо.

— Любимая… — она полоскала это слово на языке точно также, как недавно с придыханием произнесла «атаман». — Я тоже грезила о тебе. Ты был частым объектом разговоров у Уэлсли и его советников. Они говорили о тебе… с уважением? С испугом? Особенно, когда обнаружили мертвого капитана Дорсетта. Как орал генерал-губернатор на Брэддока! Это было музыкой для моих ушей!

Все понятно. Девушка сотворила себе кумира в моем лице, нарисовала в голове воздушные замки триумфального возвращения к власти семьи Типу Султана. Благородный рыцарь на белом слоне в сверкающих латах и в чалме с алмазным пером рушит ворота замка, в котором томится прекрасная пленница, уничтожает врагов, разбивает оковы…

— Брэддок, — помрачнел я. — Мы его захватили в плен. Насколько он важная фигура?

Нур рыкнула как тигрица.

— Еще один подарок от тебя, любимый! Эта жирная свинья, этот мохнатый паук… Он важен. Он центр паутины шпионской сети инглиси. Вечно хватал меня за задницу, когда никто не видел. Похотливый козел!

Я смотрел на чудесную игру природы, любовался ею, но не мог не думать о том, насколько все сложно в голове моей возлюбленной — уверен, уже можно так говорить! — переплелись личные обиды и соображения политики. Нет, эта девушка наверняка полна сюрпризов, ее знания бесценны, ее возможности нужно использовать…

Какая же я старая циничная сволочь!

— Послушай, Лакшми…

— Нур! — тут же возразила принцесса. — Называй меня Нур!

— Лакшми тоже звучит неплохо, — чуть поддразнил я красотку. — Откуда такой опыт у девы?

Нур гневно тряхнула головой и попыталась освободится от моих объятий, но тщетно. Покорившись, она объяснила:

— Когда живешь в гареме падишаха, мое сердце, хочешь не хочешь научишься, как доставить удовольствие мужчине. Думаешь у моего отца было мало наложниц, готовых поделиться со мной женскими секретами? Тебя только это волнует?

Она потерла указательными пальцами, вызвав у меня тень смущения.

Набежавшая волна качнула корабль. Я напряг мышцы, прижимая Нур к себе крепче. Она снова расслабилась в моих объятьях, но продолжила гнуть свою линию.

— Питер… Почему ты не хочешь стать махараджей?

Хороший вопрос! Хочу ли я стать нечто большим, чем командиром собственного отряда? Чего вообще я хочу? Добить англичанку, задушить эту гадюку в ее логове? Мы нанесли ей уже такой удар, что отбросили ее не менее чем на полстолетия. Лондон потерял миллиарды, еще немного и до толстосумов Сити дойдет, что на кону немного-немало будущее всей этой нации — любителей «фиш энд чипс». В покое они нас не оставят, нет, слишком высоки ставки. Они уже распробовали вкус торговли опиумом с Китаем. Это такие бабки, чтобы вот так, за здорово живешь, от них отказаться. Калькутту нужно удержать во что бы то ни стало. Бомбей должен стать нашим…

Меня пробил электрический разряд, дернулся всем телом, передав эту дрожь принцессе. Она вытянула голову, чтобы взглянуть мне в глаза, чтобы понять, о чем я думаю.

Игрок!

Я вспомнил свои мысли, когда в степи под Калмыковской крепостью встретился с фельдъегерем. Когда беседовали с Платовым в райских садах под Бухарой. Простой хорунжий Донского Войска, зачем я все время рвался вперед, зачем вступил в контры с полковниками, зачем создал собственный отряд? Зачем⁈ Чтобы награбить кучу золота, а потом помочь ее вывезти из Индии? Что за чушь! Вот она, несчастная Индия, страна, погрязшая в сварах, не замечающая, что над ней занесен меч. Что вроде бы не самый крупный удав по имени Англия уже начал, заглатывая, натягиваться на ее больное тело. Однажды, во время похода через джунгли Бенгалии, мне довелось увидеть страшную картину. Огромная змея проникла в наш лагерь, задушила солдата и полностью его поглотила! Эта мерзкая туша лежала на земле, а ее, казалось, узкое тело расперло человеческой фигурой! Отвратительное, парализующее зрелище! Мы рубили удава с остервенением, а он, отяжелевший от добычи, лишь вяло сопротивлялся — мерзкая семиметровая рептилия!

Точно такая же, как The Great Britain. Отруби голову чудовищу, и туманный Альбион не совершит промышленную модернизацию за счет великого ограбления Индии! Так и останется жалким островом на крайнем западе Европы, а не превратится в спрута, чьи щупальца вонзятся в весь мир!

— Скажи мне, принцесса, у тебя есть братья?

Мой вопрос застал Нур врасплох.

— Почему ты спрашиваешь? — задергалась она. — Ты боишься конкуренции? Да, у меня есть братья. Но что они могут — они, сидевшие на цепи, пока ты не появился? Что они скажут махарадже Питеру, у которого есть столько воинов? Что скажет владетель Хайдарабада, которого хранят только английские штыки? Кто скажет против тебя хоть слово, мой любимый⁈ Ты придешь, и весь Майсур, вся центральная Индия ляжет у твоих ног, когда ты отрубишь голову Артуру Уэлсли!

Ничего себе у нее мечты!

— Питер, Питер, — продолжила она свои уговоры. — Я дочь Типу Султана. Ты — атаман! Твое имя уже гремит по всему Индостану. Вместе мы сокрушим всех! Деньги? Оружие? Я все тебе дам!

Это звучало чертовски возбуждающе, чтобы быть правдой. Я оглянулся на застывшего Мусу. Интересно, как он и другие казаки посмотрят на перспективу стать нечто большим?

— Верь мне, верь! — горячилась она. — Ты и я — мне было видение, — мы всех победим, твой черный флаг будет реять от моря до моря!

Одна из спасшейся дюжины детей Типу Султана, она ковала железо, не отходя от кассы! Вчерашняя пленница, игрушка для англичан, не готовая упустить своего шанса.

— Ты разгромишь армию Уэлсли, сложишь трон из голов предателей моего отца, золотые кобры будут танцевать за твоими плечами, — жарко шептала она в мое ухо. — Вернемся в каюту — я подарю тебе райское блаженство!

Предложение было слишком заманчиво, чтобы от него отказаться.

(1) Нур Инайят Хан — мы не случайно выбрали это имя. Так звали дочку прямого потомка Типу Султана, родившуюся в Москве (!) в 1914 г. и ставшую во время нацистской оккупации Франции самой дольше всех продержавшейся радисткой британской разведки в Париже. Убита в концлагере Дахау в 1944 г.

(2) Незадолго до революции 1789 года в Париж прибыла делегация Типу Султана. Ее результатом не стал союз против англичан к огорчению майсурского владыки, но делегация инженеров, военных и даже садовников отправилась в Центральную Индию. Связи с Францией не ослабли и после казни короля, к падишаху прибыли посланцы Директории.

(3) Впервые казнь, получившая название Дьявольский ветер, была применена майором Гектором Монро при выдвижении к Буксару в 1764 г. Он хотел запугать колеблющихся сипаев, составлявших подавляющее большинство его отряда.

(механическая кукла-тигр Типу Султана)

Петербург. Зимний дворец, 12 марта 1802 года.

Год!

Ровно год прошел после смерти императора Павла.

Ветер с Невы, пройдя сквозь распахнутые настежь окна Зимнего дворца, тревожил тяжелые портьеры, принося с собой запахи сырой речной воды и близкой весны. Однако в малом кабинете, служившем Его Императорскому Величеству Александру Павловичу для особо важных встреч, воздух был на удивление сухим и теплым, насыщенным тонким ароматом свечей и старой бумаги. На резном столе из красного дерева лежали развернутые карты, аккуратно придавленные бронзовыми пресс-папье, а в камине, тихо потрескивали поленья, отбрасывая блики на позолоту багетов и тяжелые, обтянутые синим шелком стены. Вдоль нее в ряд были выстроены пять кресел.

Александр стоял у окна, его взгляд, обычно такой мягкий и рассеянный, сейчас был сосредоточен на быстро бегущих облаках, словно он пытался прочесть в них ответ на свои тревоги. События последнего времени — смерть отца, собственное восшествие на престол, поход Орлова в Индию — оставили на его молодом лице легкую бледность, а в голубых глазах затаилась едва заметная усталость. На нем был не парадный мундир, а простой темно-зеленый сюртук с золотыми пуговицами, подчеркивающий его стройную фигуру.

Дверь тихо отворилась, и камердинер, поклонившись, объявил:

— Ваше Императорское Величество, все собрались.

— Пусть заходят.

Александр медленно обернулся. В кабинет вошли четверо членов Негласного комитета, друзья юности, превратившиеся волей царя в Фигуры. Витя Кочубей, первый среди равных. Скромный хлопчик из села Диканька вырос в главного дипломата Империи. Всегда задумчивый, сдержанный и осторожный, надменно учтивый, тщательно завитой, худощавый, он умел не только произвести впечатление, но и навязать свое мнение. Его противоположность, граф Строганов, Паша. Родился в Париже, насмотрелся ужасов революции, связался с якобинцами, вернулся на родину, но сохранил французскую живость. Он не любил Наполеона. Да и трудно восторгаться тем, кто вовлек прекрасную Францию в череду европейских войн. Адам Чарторыйский — красавец, любимец женщин и всегда поляк, когда дело касалось русских дел. Царя он забавлял. И, наконец, самый старший среди них, Николай Новосильцев, и самый ярый англофил, человек с холодными глазами. Эта четверка готовила либеральные реформы и влияла на многое в Империи, в том числе, на внешнюю политику. Александр нуждался в их совете — но в вопросе, который его беспокоил, нельзя было рассчитывать на беспристрастность этих баловней судьбы.

Он перевел взгляд на пятое, пустое кресло, когда друзья расселись. Оно предназначалось для Лагарпа, его учителя, свергнутого диктатора Гельветической республики, республиканца и очень честного человека, нашедшего после изгнания из Швейцарии приют в России. Фредерик не считал возможным по этическим причинам участвовать в заседаниях Негласного комитета, но кресло для него всегда ставили. Учитель встречался с венценосным учеником в своем доме. Четкого графика не было, и швейцарец старался не покидать стен предоставленного ему скромного особняка — слишком важными он находил свои свидания с царем, которого он боготворил. Утром император навестил Лагарпа, обо многом поговорили. Но ясности в мыслях у Александра не возникло. Как поступить правильно, он не знал и оттого чувствовал себя глубоко несчастным. Время импульсивных решений прошло, эмоции улеглись, но сумасшедший мир преподносил все новые и новые сюрпризы.

— Итак, в Амьене Франция и Англия подписали мир — минимум на месяц раньше ожидаемого срока, — произнес с полувопросительной интонацией император, избегая встречаться взглядом с Кочубеем. — Война в Европе завершилась. Что дальше?

Министр иностранных дел вскинулся, ревниво скосил глаза на сидевших рядом товарищей. Внешняя политика была его прерогативой — его и Строганова, — остальных она не касалась.

— Мы не будем, как планировали, обсуждать реформу Сената? — спросил он, стараясь не выказывать волнения.

— Нет, — спокойно ответил царь. — Поговорим об иностранных делах. Я хочу понять, что вы о них думаете.

Не давая никому вымолвить и полслова, Кочубей объяснил:

— Англичане поспешили заключить мир из-за угрозы, которую таит поход наших казаков. С ними пока так и не удалось связаться. И остановить, — министр поморщился.

Строганов рассмеялся, явно принужденно.

— Нам стоит ожидать русского вице-королевства на берегах реки Индус?

— Какое вице-королевство? — вышел из себя Кочубей, что случалось с ним крайне редко. — У нашего флота нет достаточной силы, чтобы обеспечить с ним надежную связь. Хватит уж нам заморских владений. С Америкой и той не знаем, что делать. Аляска эта — одни убытки, а не колония.

Члены Негласного комитета переглянулись.

— Неисчислимые богатства Востока — вы готовы так просто от них отказаться? — подначил Кочубея Чарторыйский.

— Нужно быть реалистом, мой друг, — поддержал начальника Строганов, занимавший пост вице-министра иностранных дел.

Его кузен Новосильцев одобрительно крякнул:

— Негоже Англию злить. Если Платов возьмет Дели или, что еще того хуже, Калькутту…

Александра аж передернуло от одной это мысли — от всей этой истории, на которую его сподвижники смотрели как на исторический курьез. Он, налившись гневом, встал из-за стола и принялся мерить кабинет шагами, поглядывая на пустующее кресло учителя и припоминая их утренний разговор.

— Что слышно из Бухары? — поинтересовался Лагарп, когда они встретились.

— Казаки вышли с перевалов, афганские племена оказали им огромный почет, некоторые даже присоединились к армии.

— Вам оказали! — с напором произнес швейцарец. — Казаки идут под вашим флагом!

— Это не меняет суть дела! Островитяне могут потерять Индию — стоит казакам войти в пределы империи Великих Моголов, местные племена поднимут восстания. Английский посол уже измучил меня постоянными жалобами и требованиями. Ей-Богу, я уже прячусь от него — то уеду с инспекцией на казенные заводы, то приму развод в Михайловском замке… Вот теперь этот француз еще…

Да, именно встреча с французским послом, доставившим письмо-предложение Наполеона, побудило Александра встретиться с учителем и переменить план сегодняшнего заседания Негласного комитета.

— Этот корсиканец хочет породниться с домом Романовых. Он просит руки моей сестры, принцессы Екатерины. Вы представляете⁈

— Возмутительно, — тон Лагарпа, несмотря на его обычную сдержанность, приобрел оттенок искреннего негодования, хотя он, кажется, больше поддакивал, чем выражал собственное мнение. Фредерик понимал, что для императора этот вопрос был болезненным.

— Грошовая французская выскочка не может породниться с императорским домом! — Александр выстреливал словами как из пушки. Его грудь тяжело вздымалась. — Его род ничтожен. Возомнил себя равным королям. Как смеет он даже помыслить о такой дерзости?

Швейцарец выдержал короткую, почти незаметную паузу, прежде чем ответить, словно взвешивая каждую фразу, учитывая как эмоциональное состояние императора, так и объективные реалии европейской политики. Отбросив секундное колебание, он решился на откровенность.

— Ваше Императорское Величество, союз с Францией вам диктует сама история. У Бонапарта не осталось противников на континенте. Даже Англия склонила голову перед ним по Амьенскому миру. Его могущество неоспоримо, а влияние простирается от Пиренеев до границ Пруссии. Противостояние с ним в данный момент, Ваше Императорское Величество, может обернуться для России непредсказуемыми последствиями, в то время как союз открывает перспективы для усиления вашего влияния в Европе. Брак, сколь бы неприятным он ни казался, способен закрепить этот союз. Наполеон — новая мессия Европы. Года не пройдет, как он примерит императорскую корону. Я республиканец, мне неприятно это говорить, но скоро сложится ситуация, когда вы обратитесь к нему со словами «брат мой».

… Голоса громко заспоривших членов Негласного комитета вернули Александра в кабинет в Зимнем дворце.

— Нам нужно держаться Англии! — чуть не рычал Новосильцев. — История с казаками слишком затянулась!

— Они идут под моим флагом, — вслух повторил царь слова учителя, — и боюсь, они дойдут, и все пойдет кувырком. Но не стоит забывать, что их противником выступает не Великобритания, а частная компания. И это открывает некое пространство для маневра.

Он отступил от спорщиков, его гнев, кажется, немного утих, уступая место тяжелой задумчивости. Прошел несколько шагов по кабинету, его руки, до этого сжатые в кулаки, теперь были сцеплены за спиной. Он остановился перед Кочубеем, император пытался заглянуть в самую душу своего советника.

— Что говорят в петербургских салонах?

Министр, демонстрируя фирменную глубокую сосредоточенность, почти аскетическую собранность, ответил предельно честно:

— Платовым восторгаются. Он и Орлов чуть ли не античные герои. И негодуют насчет разошедшихся слухов об аресте членов их семей. Я бы порекомендовал как-то уладить это дело.

— Ты, Виктор, еще не министр внутренних дел, — подпустил шпильку Чарторыйский.

Александр тут же откликнулся, решение в нем созрело давно:

— Их везут в столицу фельд-егеря. Как прибудут, устроим в каком-нибудь дворце и объявим, что они вызваны для награждения, а не для кары.

Негласный комитет опять переглянулся. Удивленно.

— Как это по-византийски! — с деланным восхищением воскликнул поляк.

— Англичане будут вне себя от ярости! — эмоционально откликнулся Строганов, и его поддержали и Кочубей, и Новосильцев приглушенным светским шепотом.

— Что мне до их мнения! — вдруг рассерженно заявил царь. — Захват казаками Хивы и Бухары проглотили не подавившись! Значит и дальше съедят то, что мы им предложим.

Он вспомнил слова Лагарпа: «Вокруг вас крутятся тридцать хлыщей, метающих поссорить вас с Наполеоном».

— Индия нам, конечно, не нужна. Но коль так сложится, отчего не воспользоваться случаем, страстным желанием бриттов избавиться от наших воинственных, жадных до добычи казачков. Вспомните, с чего все началось! Давайте потребуем взамен Мальту. Порт в Средиземном море, надежно защищенный, нам не помешает. В любой момент могут обостриться отношения с турками. И вообще…

— Французы будут резко против, — задумчиво заметил Кочубей, без явного несогласия. Похоже, ему глянулась идея конфликта с Наполеоном из-за острова-крепости.

«Мечтай, мечтай, — хмыкнул раскусивший его император. — У меня есть чем купить расположение корсиканца, но об этом пока молчок, — он остановил свой взгляд на Чарторыйском. — Кажется, мне нужен новый министр иностранных дел. А Витю посажу на внутренние дела».

— Есть такой ревельский купец, Торклер. Его корабли уже плавали в Калькутту и Кантон, — рассуждал как ни в чем не бывало Кочубей. — Давайте отправим на них своего представителя, снабдив его подробной инструкцией, постараемся взять происходящее под контроль.

— Помнится, мне подавал прошение некто Лебедев, музыкант и путешественник, с просьбой напечатать его труды по Индии. Где он сейчас?

— Определен в Азиатский Департамент, Государь.

— Используйте его знания. И включите в состав посольства.

— Сделаем, — тут же согласился министр. — Это нетрудно. Куда докучливее понять, чего мы хотим от Платова. Какова конечная цель всей этой авантюры?

О, если бы кто-то из собравшихся мог об этом знать! Советники уставились на царя в ожидании ответа. Но что он мог им сказать? Александр и сам терялся в догадках. Слишком густой туман затягивал происходящее на границах Индостана, чересчур много разнородных факторов и возможных последствий. И так далеко! Полгода туда, полгода обратно — как на таком ненадежном фундаменте построить политику⁈

Зной Калькутты был не просто жарок — он был обволакивающим, вязким, словно ты лежишь на дне мутной, теплой реки, а вокруг тебя не воздух, а тяжелые неподвижные воды. Он просачивался сквозь каждую щель, пропитывал тонкую нательную рубаху, заставляя ее липнуть к коже, и, казалось, душил не только легкие, но и мысли. Спать в такой духоте было невозможно, каждый шорох простыней, каждая попытка повернуться лишь усиливали чувство дискомфорта, разгоняя остатки сна.

Я тихо застонал, откидывая мокрое от пота покрывало, и поднялся. Толстые стены, массивные своды дворца Бабу, спасающие от дневной жары, ночью работали как печка. Приняв быстрое решение, я бросил быстрый взгляд на разметавшуюся по постели Нур и вышел в коридор. Босые ноги бесшумно ступали по прохладному камню.

Охранник у двери, донец с ружьем на плече, при виде меня в одной рубахе и легких штанах до колена лишь коротко отсалютовал ружьем. Ему ли не знать, каково в такую ночь… Я направился к винтовой лестнице, ведущей на крышу, и вскоре оказался на плоском пространстве, откуда открывался вид на уснувшую под покровом ночи Калькутту. Здесь, на высоте, воздух чуть шевелился, принося легкое, почти неуловимое дуновение, которое, казалось, было послано самой судьбой, чтобы дать измученному телу хоть немного облегчения.

Я расселся, обнимая руками колени, у самого края крыши в позе мыслителя и, уподобившись врубелевскому Демону, устремил взгляд в черноту неба, лишь кое-где прошитую редкими звездами, что с трудом пробивались сквозь легкую дымку. Под ними раскинулся огромный, спящий город, его очертания были размыты, но причудливы. Я видел минареты, их тонкие силуэты вздымались к небу, подобно пальцам, замершим в молитве. Неподалеку вырисовывались массивные купола недавно возведенных индуистских храмов, их формы казались тяжелыми и древними, словно скрывали в себе тайны тысячелетий. И где-то вдали, едва различимые в ночной мгле, торчали острые шпили и легкие башенки, отбрасывая в сторону причудливые тени, — это были европейские постройки, британские дворцы и резиденции, которые теперь принадлежали нам.

Снизу, из запутанных лабиринтов улиц, доносились приглушенные, но многочисленные звуки: далекий лай собак, смешивающийся с отголосками восточной музыки, возможно, из какого-то ночного квартала, где сумерки были продолжением дня. Слышались редкие возгласы, крики ночных торговцев, а порой — и что-то похожее на стоны, которые, возможно, были порождены кошмарами, а может, и реальностью этого города, где жизнь и смерть переплетались так тесно. Тысячи огней, слабых, дрожащих, словно светлячки, разлетевшиеся по всей Калькутте, мерцали внизу, создавая иллюзию огромного, раскинувшегося ковра. Это были масляные лампы, факелы, очаги в домах, каждый из которых символизировал чью-то жизнь, чью-то судьбу.

Если присмотреться, можно вычленить огромное пустое черное пятно — Майдан, а за ним громаду Форта-Уильям, это царство смерти, озаряемое редкими огнями и вспышками выстрелов. Там все еще продолжалась осада бараков-блокгаузов, где засели сипаи. Платов не захотел разрушать внутренние укрепления — я подсказал, что они еще пригодятся. Внутренние рвы были завалены телами европейцев. Радиша и его люди устроили резню, не жалея ни женщин, ни детей. Страшное побоище, прорвавшаяся ярость индийцев — казаки спасли всего несколько сотен гражданских лиц и укрыли их в датской миссии. Жуткое последствие нашего появления на берегах Хугли. Я лишь сунул нос в крепость по возвращению с берегов Индийского океана, онемел от открывшейся картины и тут же ретировался во дворец Бабу. Позже буду разбираться с этой мясорубкой. Но вины, сожаления я не испытывал. Англичан никто сюда не звал, никто не давал согласия на все те мерзости, что они натворили… Иное занимало голову, куда более насущное, чем посыпание ее пеплом.

Вся эта панорама, само мое пребывание в Калькутте казались чем-то невозможным, чем-то из области фантастики. Быть может, не влажная духота, а безотвязные думы всему виной — тому, что не спалось? Я сидел на крыше дворца в центре этого огромного, покоренного города, набитого сокровищами, вдыхал терпкий запах специй, смешанный с ароматами Хугли, ее мутных вод, и, наконец, почувствовал, как духота начинает отступать. Легкий ветерок, долетевший откуда-то с реки, овевал лицо, принося с собой долгожданную прохладу. Мои мысли, до этого затуманенные жарой и усталостью, начали проясняться, возвращаясь к тому, что не давало покоя с момента предложения Нур Инайят Хан.

Принцесса… Мы знакомы всего неделю, если не считать короткого разговора в туалете, а кажется, что прошла уже вечность, что мы всегда были вместе. Должны были быть, и, когда встретились, наступила гармония. Без нее, без Лакшми, в моей душе зияла прореха — понял это, когда ее обрел. Все думки о Марьяне, о перспективах ее штурма крепости по имени Петя, развеялись как сон.

«Прости меня, червленичка, но Нур завладела моим сердцем!»

О, она совсем не подарок. Все время пробует меня на слабо, пытается нагнуть, подчинить, превратить в «каблука». Чуть насмешливо, в стиле Ретта Батлера против Скарлетт из «Унесенных ветром» — вот лучший метод ей противостоять. Иной раз приходится осаживать, и это постоянное противостояние превратилось в игру — в вечную игру сильных мужчины и женщины, добавляющую притягательности и перчику в отношения. Эта особенность личности Нур — от происхождения, воспитания и нелегкой борьбы против жизненных невзгод — завлекала меня в ее сети не меньше, чем экзотическая красота и любовные таланты. В чем-чем, а в искусстве быть желанной ей не откажешь…

Она предложила мне взять ее в жены. Сперва меня эта идея позабавила. Но чем больше крутил ее в голове, тем отчетливее, выпуклее рисовались контуры моего будущего в случае, если соглашусь.

Я назвал себя Игроком, вознесся в оценке своего вклада в Индийский поход. Отчасти справедливо — моими усилиями, умноженными на усилия тысяч людей, историческое полотно затрещало, готовое вот-вот порваться. Но еще ничто не закончилось. Англичане могут все отыграть назад — силы у них есть. И чтобы этого не допустить, требуются титанические усилия. Огромный клубок проблем маячил перед глазами. Ну что ж, начнем его распутывать ниточка за ниточкой.

Уселся поудобнее, крепче обхватил руками колени, чтобы лучше думалось. Приступим.

Начнем с казаков, с сердца похода, с его ядра. Огромное богатство, захваченное в Калькутте, все изменит. Не знаю, сколько добавилось золота после падения Форта-Уильям, но уверен, что очень-очень много. Все Войско об этом знает, и сейчас неизбежно начнется разброд и шатание. Есть торговые корабли, на речных верфях застыли на стапелях суда разной степени готовности. Какой соблазн заявить, что цель похода достигнута и пора закрывать лавочку. И настоять на том, чтобы погрузиться на эти корабли и отправиться морем домой. Очень вредная гибельная идея, но она нет-нет да и мелькнет в разговорах.

Вроде бы мне удалось убедить полковников принять мой план № 3. Суть его ой как непроста, ведь я предложил ни много ни мало пересечь весь субконтинент, захватить Бомбей, нанеся англичанам еще один смертельный удар, а оттуда проскочить на арабских дау и быстроходных индийских судах в Синайский залив. Далее предполагался короткий переход через пустыню до Александрии — плевое дело после Усть-Юрта. Появление казаков в Суэце, а потом на берегу Средиземного моря, во владениях турецкого султана, окончательно спутает англичанам все карты, если объявить, что русские прибыли на помощь Османской империи. В ответ на египетский поход Наполеона состоялся, как я помню, аналогичный поход англичан — их первое вооруженное проникновение на Ближний Восток. Если казаки застанут оккупантов на берегах Нила и даже в том случае, если они уже очистили Египет, никто не захочет воевать. Постараются решить миром, усилиями дипломатов и переговорщиков. И все будут только счастливы, если Войско погрузится на нейтральные корабли и отправится домой. Через Проливы, через Черное море в Азовское — и вот он, родной Дон!

Авантюра? Еще какая! А разве Индийский поход меньшая? И разве есть альтернатива? Никто из донцов, за редким исключением, не захочет остаться в Индии и строить здесь казачье царство. Домой, домой! Этот призыв уже ясно читался в глазах даже у бойцов из моей сотни. План № 3, пусть и требующий серьезных усилий, включая и дипломатический зондаж в Стамбуле, давал хоть какие-то перспективы выбраться живыми и богатыми. Вся надежда на то, что победителей Индии теперь будут воспринимать всерьез — как самостоятельную силу, с которой нельзя не считаться.

Интересно, что происходит в Петербурге? Хватит ли ума императору и его советникам воспользоваться нашими победами? Придет ли кому-то в голову, что союз с наполеоновской Францией даст стране куда больше, чем с коварным Альбионом, любителем таскать каштаны из огня чужими руками, а потом по этим рукам лупить со всей силы, когда надобность в них отпадет? Какие невероятные перспективы могут открыться: вместо позорного Тильзитского мира и кровавых событий Отечественной войны — совместное обустройство Европы под треск британского позвоночника!

Мечты, мечты… Кто знает, смогут ли ужиться на одном континенте две сверхимперии? Все вилами на воде писано. Правда, удачный Индийский поход так изменит все международные расклады, что может и выйдет что-то толковое с Наполеоном. Он не может не оценить всесокрушающую силу русского духа! Пирамиды, говоришь, на вас смотрят… А как насчет куполов дворцов Великих Моголов⁈ Но какая осязаемая власть, данная мне, казалось, по велению самого случая и способная перевернуть всю историю! Я чувствовал ее вес, ее ответственность, ее опьяняющую мощь…

Мои размышления прервал шум, доносящийся с противоположной стороны крыши, из внутреннего двора. Громкие команды, умоляющий голоса, плач, лязг стали. Что там случилось?

— Аман! Аман! Пощады! — мне этот призыв был хорошо знаком.

Я лениво встал и пересек крышу. Склонился над небольшим парапетом. Во внутреннем дворе, среди клумб и деревьев мелькали темные фигуры при свете масляных фонарей и чадящих факелов. В скудном свете искорками мелькали отражения огней на взлетающих полосках стали. Потом раздавался глухой удар, вскрик, сдавленные вопли людей, присутствовавших при… казни? Радиша принялся зачищать денежные хранилища Рамдулала Дея, превращенные в темницы? Множит на ноль бабусов, расставшихся со своим богатством и больше ненужных?

Вмешаться?

Я заколебался. Уже было открыл рот, чтобы выкрикнуть запрет и — захлопнул его, с силой сжав челюсти. Пребиндранах творил со своими людьми справедливость — так, как он ее понимал, так, как здесь, в Бенгалии и на всем Индостане было принято. Крайнюю жесткость порождало не только время и, увы, местные традиции, но и накопленная ярость, жажда мести. Новая Индия рождалась в кровавых муках, и не мне мешать этому процессу. Как там сказала Нур? «Ты сложишь трон из голов предателей»? Что ж, будем считать, что первый кирпичик постамента будущего престола закладывается сейчас во дворе бывшего главного богатея Калькутты.

Все равно — трудный выбор. Я колебался, а внизу продолжались казни, и кровь заливала цветы, забивая своим тяжелым запахом душистые ароматы. Стоны умирающих отдавались в ушах, натягивая нервы как канаты.

Так и не решился вмешаться. Развернулся, выбросил из головы мрачную картину и вернулся на старое место, уселся — еще больше походя на Демона, разглядывающего поверженный город не безразлично, но кровожадно. Сердце стучало часто-часто, но постепенно приходило в норму.

«Итак, на чем я остановился?» — спросила себя бездушная скотина в моем лице.

Не забыли, как мы ценим ваши лайки и добавление в библиотеку? Вам несложно, нам приятно!

Казаки, казаки… А ведь наши пути-дорожки тут, в Калькутте, разойдутся. Нет, я, конечно, дойду с вами до Бомбея и помогу всем, чем смогу. Но параллельно буду решать другие задачи. Слишком много на себя взвалил, чтобы вот так, за здорово живешь, отсюда уйти. Что мне делать в России, в родной станице, в отчем курене? Я там чужой, а здесь я… кто? Индийский Пугачев? Стенька Разин со своей княжной на струге?

«Ты станешь махараджей», — сказала мне Нур.

Пока во мне видят сильного и удачливого вождя, прирожденного лидера, но не Игрока. Пора это менять. Женитьба на Нур Инайят Хан — верный путь к успеху. Перейду в другую лигу. В политическую. Заставлю с собой считаться, прислушиваться к моим словам махараджей из маратхов, князей из Южной Индии. Пойдет совсем иная игра, чем простой мордобой со свинцовыми примочками. Я стану правителем — самым беспринципным правителем Индии, которого еще она не встречала. Я буду предавать, подкупать, рубить головы врагам, навязывать невыполнимые условия — точно так, как действуют англичане! У них есть чему поучиться, и как же хочется испытать их методы на них самих! Наверное, закричат: ой-ой-йой! Так нельзя! Это нецивилизованно! Не по-джентельменски! Ну так взгляните в зеркало и разглядите самих себя, а я помогу…

Слабый порыв ветерка взлохматил мне волосы, но я даже не заметил.

Безумие? Мечтаю о несбыточном? Но ведь вокруг полно примеров, когда удачливые авантюристы, вроде Мрачного Рейнхарта, мужа Бегум Самру, добивались высокого положения. Петр Черехов — царь царей! Обхохочешься!

Или все реально?

Город под ногами дышал сталью, стонами врагов и ожиданием моих приказов. Куда уж реальнее.

Я — часть огромного механизма, созданного моей волей, его мотор. На мне ответственность за жизнь десятков тысяч, доверившихся мне. И не только мне, а всему Войску. Всех тех, кто пошел с нами, поверив в справедливость. В праведное возмездие. Щедрые посулы — а мы не заигрались в благодетелей индусов? Их нельзя бросить, предоставить самим себе. Свобода Индии еще не завоевана! Это великая цель! Достойная, чтобы ради нее пожертвовать всем. А если в качестве награды рядом окажется любимая и желанная женщина…

«Черт! Куда-то не туда меня понесло. Холодная голова, Петя, холодная! Включай ее, а о бабах потом помечтаешь!»

И я включил на полную катушку, сцепив покрепче ладони на коленях и отключив слуховой аппарат от внешних раздражителей. Мозг, отточенный за долгие годы непростой армейской службы, за время которой и в штабах немало времени провел, тут же начал разбирать одну гигантскую задачу на мелкие составляющие, ставить правильные вопросы и выделять тех, кто на них мог дать ответ.

Как жениться на мусульманке Нур Инайят Хан? Спросить у Бегум Самру, которая заодно подскажет, как все устроить. И как совместить любовную страсть, религию и политику. Она точно знает! Ведь как-то она, будучи мусульманкой, вышла замуж за Мрачного Рейнхарта, то ли протестанта, то ли католика.

Когда объявлю о своем желании, о том, что не вернусь с казаками, какие последствия меня ждут? А ну как осерчают! С этим нужно идти к Платову. Непростой разговор меня ждет.

Как обезопасить тылы, что делать с Калькуттой? Вопрос слишком серьезный, чтобы решать с кондачка. Холкар, Синдия — вот с кем его нужно обсуждать. У меня забрезжили идеи, что им предложить, что потребовать, как можно все устроить. Свару маратхов из-за Дели нужно прекращать. Бенгалию — защищать изо всех сил. Тут мне в помощь еще одна фигура — освобожденный из английской тюрьмы Вазир Али-хан, 5-й наваб Ауда (1). Он и его жена, королева-невеста, Баху Богум-младшая — теперь мои должники. А еще мистер Брэддок по кличке Мохнатый Паук (спасибо Лакшми за подсказку!). Этот мне задолжал по полной. Наверняка, меня ждет немало интересных открытий, способных вызвать новую волну очищающего насилия.

Теперь Майсур. Женитьба на княжне Нур не превращает меня автоматически ни в раджу, ни в падишаха, коим провозгласил себя ее отец, ни в махараджу. Но где наша не пропадала: взять с меча власть над большой страной — это в порядке вещей для Индостана. Собственно, семейка Нур именно так ее и получила. У меня уже не отряд — будем называть вещи своими именами, в моем распоряжении целая армия. Главное — не дать ей развалиться после Калькутты и еще нарастить, благо что денег навалом. Радиша со своими индусами мой, гуркхи мои, с рохиллами нужно что-то решать. Как-то притянуть раджпутов, из коих набирают сипаев. А вот с казаками из моей сотни… Боюсь, они со мной только до Бомбея. Как нож в сердце, когда подумаю, что от меня могут уйти Козин и Зачетов, Назаров и Муса. Уйдут? Неужели предпочтут вернуться домой? А Марьяна? С Марьяной-то что делать???

Так, отставить сантименты! Об этом еще будет время погоревать или порадоваться. А сейчас нужно думать о том, как вытолкнуть побыстрее объединенную армию в поход на запад, на Артура Уэлсли. Разгромим его, и Майсур свалится мне в карман как попутная добыча — лишь бы маратхи не стали возбухать, когда скину с трона в Серингапатаме их родича, ставленника англичан.

Все упирается во время. На носу сезон дождей, нужно думать, как спасать порох. Нужны просмоленные брезенты, или что тут еще применяют? У кого бы спросить? Конечно, у Карпова.

А как ведутся боевые действия во время муссонных дождей и наводнений? Наверное, Нур мне ответит.

Нур, Нур, Нур…

Интересные перспективы ты мне открыла. «Женюсь, женюсь. Какие могут быть игрушки! И буду счастлив я вполне…», «Лучше жениться на сироте…» — память услужливо подсказала веселые варианты ответа. Смущаюсь? Ой, вот только не надо…

«Если-палки, волнение, как у юноши. Не ожидал от себя такого!»

Вскочил на ноги, мысленно влепил себе леща и отправился делать предложение. А чего тянуть-то? Муссоны близко!

Я спустился по винтовой лестнице, каждый шаг отдавался глухим эхом в тишине дворца. Босые ноги ощущали прохладу камня, контрастирующую с влажным жаром воздуха. Когда я приблизился к своим покоям, меня встретил донец-охранник, которого поставили у дверей на ночь. Молодой, лет двадцати, с еще не полностью оформившейся бородой, он старался держать ружье ровно, но его глаза выдавали нервозность. При виде меня он вытянулся, попытался отсалютовать, но его взгляд упорно скользил мимо моего лица, цепляясь за стену, за пол, за что угодно, лишь бы не встретиться с моими глазами.

— Ваше благородие, там… — начал он, запинаясь, глухим голосом, почти шепча. Он теребил пальцами ремень ружья, не осмеливаясь поднять голову. — Там шумно. Очень.

Я прищурился. Шумно?

— Нападение? Лазутчик⁇

— Нет, нет, но… Я не виноват… Как ее остановишь?..

Охранник мялся. Да что происходит⁈

Отстранив казака, я рванул дверь на себя. Она с глухим стуком распахнулась, обнажив картину, от которой у меня натурально полезли глаза на лоб.

Покои, еще недавно окутанные полумраком и тонким ароматом благовоний, теперь напоминали место битвы. Разбросанные по полу подушки, скомканные покрывала, опрокинутый столик с остатками фруктов — все это свидетельствовало о недавнем хаосе. И в центре этого хаоса, освещенные тусклым светом масляных ламп, сражались две женщины.

Марьяна, наша Марьяна, стояла в разорванном на груди бешмете, широко расставив ноги, ее обычно аккуратные черные косы разметались, а лицо раскраснелось от гнева. Одной рукой она тянула широкую прядь черных волос из прически Нур, а другой от нее закрывалась. Сама принцесса, полностью обнаженная, была не менее разъярена. Ее глаза, эти удивительные синие глаза, горели бешеным огнем, а на щеке уже проступал красный след от удара. Она не оставалась в долгу: ее тонкие, но сильные руки осыпали Марьяну пощечинами в попытке освободиться от цепкой хватки.

Обе раскрасневшиеся девушки, с растрепанными волосами, бешено ругались, и этот дикий многоголосый поток брани только усиливал абсурдность происходящего.

— Воровка! — кричала Марьяна, дергая Лакшми за волосы, пытаясь повалить ее на пол. — Забрала мое добро!

Нур, вцепляясь пальцами в косы Марьяны, выкрикивала на нескольких языках оскорбления, а заметив меня, перешла на арабский:

— Грязная шлюха, как она смеет меня касаться! Я принцесса дома Майсур!

Мой мозг, только что оперировавший категориями империй и исторических поворотов, теперь судорожно пытался переварить эту неприглядную реальность. Этот балаган, эта дикая схватка двух женщин, каждая из которых по-своему была мне дорога, — совершенно невыносимо. Хорошо хоть Нур не успела схватить мой кинжал — схватка могла закончиться кровью!

Я бросился вперед, вклинился между девицами, пытаясь их растащить. Марьяна, видимо, приняв меня за очередное препятствие на пути к цели, огрела меня локтем в грудь, от Лакшми тоже получил оплеуху.

— Прекратите! Немедленно! — рявкнул я.

Я схватил Марьяну за предплечье, а индианку — за локоть, отталкивая их друг от друга. Обе женщины, обессиленные, но все еще пылающие яростью, тяжело дышали, их груди вздымались, а взгляды метали молнии.

— Казнить ее! — крикнула Нур, раздувая ноздри, ее лицо было искажено гримасой ярости, а смуглое тело блестело от пота. Она указала на казачку, словно на прокаженную. — Она подняла руку на принцессу! За это положена смерть, атаман!

Марьяна, вырвавшись из моей хватки, плюнула в сторону Нур.

— Сундари! Проститутка!

Лакшми зарычала и обнажила зубы, уподобившись тиграм своего покойного отца.

— Марьяна, прекрати! Ты ошиблась! Очень ошиблась! Нур принцесса!

— Да какая она принцесса! — крикнула девушка. — Она самозванка! Окрутила моего казака!

Я почувствовал, как мои брови взлетели вверх. «Моего»? Это было что-то новенькое.

— Когда это я стал твоим? — удивленно спросил я, чувствуя, как внутри закипает гневное раздражение. Это была последняя капля.

— Она воровка! — обиженно высказалась Нур в адрес Марьяны. — Влезла в наши покои! Копалась тут в сундуках!

Я встряхнул головой, пытаясь прояснить мысли. Разбираться в этих бабских распрях, выяснять, кто там что у кого украл и кто кого окрутил, не было ни малейшего желания, ни времени. Мне нужно было немедленно развести их, иначе драка продолжится, и дело кончится куда хуже, чем клок вырванных волос и пощечины.

— Ты ждешь тут, — я тыкнул пальцем в принцессу, ее глаза все еще метали искры, но она, кажется, уловила решимость в моем голосе и чуть успокоилась. — А ты идешь со мной!

На губах казачки задрожала горькая улыбка.

— Провались она, твоя Нур!

Схватил Марьяну за руку. Она уперлась, пытаясь высвободиться, но я был решителен. С силой, от которой затрещали ее суставы, выволок ее, упирающуюся, из покоев.

Мы вывалились в прохладный коридор, оттащил ее от двери, но Марьяна не собиралась сдаваться. На меня обрушилась настоящая буря: слезы хлынули из ее глаз, горячие и обильные, как тропический ливень. Она начала осыпать меня упреками, ее голос переходил в надрывный вой, затем снова в слезы, еще более горькие и безутешные. Она обвиняла меня во всех смертных грехах, в предательстве, в измене, в том, что я забыл ее и променял на эту «индийскую подстилку». Ее слова, произносимые с такой искренней болью, могли бы растопить камень, но сейчас я был непробиваем. Мои нервы были натянуты до предела, и я понимал, что эту истерику просто так не прекратить. Она будет тянуться часами, если я не приму жесткого решения.

Мой взгляд упал на урядника гребенцов, стоявшего чуть поодаль. Тот, услышав крики, прибежал, понимая, что его присутствие может понадобиться, что нужно защищать его любимицу.

— Зачетов! — резко позвал я.

— Слушаюсь, вашбродь! — тот, вытянувшись по струнке, подошел ко мне, его лицо было непроницаемо, но я видел в его глазах нешуточное беспокойство.

— Караван с золотом для перевозки в ставку Платова готов?

— Так точно! На рассвете выходит, через три часа будет в датской миссии. А может и раньше.

— Отлично. Заберёшь с собой Марьяну и передашь ее полковнику Астахову, — я небрежно махнул рукой в сторону рыдающей казачки, которая, кажется, на секунду замерла, пытаясь осмыслить мои слова. — Скажешь, что я очень просил присмотреть за ней.

Марьяна, опомнившись, снова взвыла, ее причитания стали еще громче, еще отчаяннее. Она бросилась ко мне, пытаясь схватить за руки, умоляя, проклиная. Но я уже принял решение. Не слушая ее призывов, не обращая внимания на ее попытки ухватиться за меня, развернулся и решительно зашагал обратно к покоям. Понимая, что там, за этой дверью, меня ждет новая буря, возможно, менее шумная, но не менее разрушительная. Принцесса Лакшми, моя новая возлюбленная — моя невеста? — наверняка не простит такой дерзости.

Но я ошибался.

Когда я вернулся в комнату, меня встретила уже облачившаяся в сари девушка, успевшая даже чуть поправить прическу. Вместо упреков она спокойно улыбнулась, произнесла:

— Раз государственные думы, мое сердце, не дают тебе уснуть, давай обсудим ближайшие планы. У меня много мыслей насчет того, как все устроить.

Мнда… Вот тут-то я окончательно понял отличие обычной женщины от принцессы.

Богум Самру обосновалась в старом Форте-Уильям, в бывшем доме губернатора — двухэтажном красном особняке с белыми наличниками. Под ним находилась знаменитая «черная дыра Калькутты» — небольшая тюремная камера, где в жуткой тесноте полвека назад задохнулись или умерли от ран больше сотни англичан. Княгиню это соседство не смущало — наоборот, она находила в нем некую вселенскую справедливость. Так и сказала, когда угощала меня чаем по-персидски.

Мы устроились в миленькой гостиной, уже украшенной по- восточному, как любила м-м Иоанна — ковры и кальяны. И, конечно, ее новый фаворит, настоящий полковник, Аким Акакиевич Карпов, выступавший переводчиком.

Слуги в одних дхоти и тюрбанах разливали чай из высоких сосудов с длинными загнутыми носиками — тонкой струйкой почти с метровой высоты, не пролив ни капли. Получив свою порцию, требовалось зажать между зубами кусок сахару и пить чай через него. Как по мне, так чересчур приторно и невозможно разговаривать.

Когда с чаем было закончено и соблюдены правила вежливости, я наконец смог задать свой главный вопрос — как мне устроить брак с княжной-мусульманкой.

— Кто она, та, кто похитила сердце атамана Отряда Черного Флага? — не могла не спросить княгиня Иоанна.

Я честно во всем признался.

— О-ля-ля! — развеселилась Богум Самру. — Кажется, кому-то в Серингапатаме пришла пора собирать вещички. Неужто задумал восстановить империю Типу Султана? Можешь не отвечать, рыцарь, у тебя все написано на лице.

Она запыхтела кальяном, лукаво на меня поглядывая. Интригу нагоняла, старая плутовка!

— Коран строжайше запрещает браки между христианином и мусульманкой, — вылила на меня ушат холодной воды Богум Самру.

Я разволновался.

— А как же ваш брак, уважаемая госпожа? С вашим мужем, с князем Сардханы?

Очередная затяжка кальяном, новая хитрая улыбка.

— Успокойся, атаман! Это же Индия! Тут на все смотрят гораздо проще. Будь по-другому, при том количестве людей и верований мы бы погрязли в вечных кровавых религиозных распрях… Я заключила брак с Рейнхартом Сомбре по восточному обычаю, и никто и слова не сказал (2). С точки зрения веры моего мужа, наш брак ничего не значил. Но с точки зрения наших подданных, союзников и врагов, он значил очень многое. В любом случае мои права как законной наследницы княжества были обеспечены. А это самое важное. Я унаследовала власть — сперва как регент при малолетнем сыне, потом уже как полноправная правительница после мятежа. Ты знаешь эту историю, про Джорджа Томаса, которого ты прикончил по моей просьбе.

Я закивал, припомнив подробности. Мы немного пообсуждали еще «Восток дело тонкое» и некоторые нюансы свадебного обряда.

— Благодарю, госпожа! Вы показали мне свет в конце темного тоннеля.

Карпов был молчалив, хотя по нему было видно, что мой приход ему не в тягость, а в радость. Нет, весь наш разговор он переводил безропотно, но от себя не добавил и слова. Что-то его угнетало, но что? Зная о плане дальнейшей кампании, трясется, что навсегда расстается со своей любимой? Но что ему мешает просто остаться в Калькутте? В чем проблема? В конце разговора догадался.

— Дядя Аким, а ведь княгиня Иоанна католичка. Как же вы сочетаетесь браком?

Полковник повесил голову:

— То-то и оно, Петя. Головная боль моя. Не пылкий юноша уже, не вертопрах какой. Хотелось бы все честь по чести.

Богум догадалась о предмете разговора. Ласково приобняла страдающего Карпова и зашептала молитву. Он приободрился, словно черпал силы из ее чар.

— С верой — это не ко мне, Аким Акакиевич. Но кое в чем вам помочь могу, — поддержал я главного артиллериста Войска. — Нельзя Форт-Уильям просто так бросать. Держать его нужно изо всех сил. А это означает, что крепости нужен комендант. Лучше кандидатуры нам не найти, — я похлопал полковника по руке, и он догадался, о ком я говорю.

— Что-то ты крутишь, Петя, — удивился он. — Чем же это нам поможет? Жанка в свое княжество, а я здесь? За тысячу верст?

— Не нужно госпоже возвращаться домой. На Бенгалию ее поставим. Платов передаст ей титул назима, Холкар и Синдия возражать не станут, объявят ее навабом. Ваша любимая — дама с серьезным авторитетом.

Карпов перевел мои слова Богум Самру, и княгиня вспыхнула как девочка, глаза засверкали, открывающиеся перспективы вознесли ее в небеса. Одно дело быть княжной маленького удела с наемным войском, другое — огромный Бенгалии. Да тут можно так развернуться… Она внимательно, оценивающе заглянула в мои глаза. Ведьма! Догадалась, что я себе готовлю прикрытие тыла, а не просто хочу укрыть Бенгалию от англичан?

— Неужто согласится? — задал полковник риторический вопрос — сразу стало заметно, что княгиня Иоанна ухватится за такую возможность обеими руками. — Это что же получается? — принялся он рассуждать вслух. — В отставку придется подать? Я не ты, мне препонов чинить не будут.

— Не понял, — вскинулся я. — Чем я хуже?

— С Платовым поговори. От него все зависит, — уклончиво ответил полковник. — Без разрешения старшего командира жениться тебе нельзя. Хоть и по восточному обряду.

В датской колонии царила тишь да благодать, хотя здесь находилась главная ставка казачьего войска. Калькутта еще дышала ненавистью и страхом, а здесь, среди стриженых кустов и аккуратных домиков с большими французскими окнами в переплетах, степенно прогуливались обдуваемые ветерком с Хугли жители миссии — кое-кто под ручку с казацкими сотниками. Пока Англия, Франция и Голландия воевали, датско-норвежские купцы процветали. Деньги делались на всем — на перце, тканях, тайной перевозке товаров враждующих стран и даже на отмывании капиталов, накопленных вороватыми чиновниками Ост-Индской компании, названной по недоразумению Почтенной. Теперь подбивали клинья к казакам. На этих пройдох у меня были кое-какие виды, но сегодня меня ждал куда более важный и сложный разговор. С Платовым.

Застал его обедающим за столом в компании Дюжи, Грекова, Астахова и, как ни странно, Синдии с Холкаром. Махараджи сидели с растерянными лицами — не то из-за мяса, присутствующего на столе (очередное осквернение высшей касты как-никак!), не то — и скорее всего — из-за столь стремительного изменения всех политических раскладов. Оно не укладывалось в их голове, будущее в полном тумане. Как жить дальше, они не понимали.

— Проходи к нам, Петро, — обрадовался атаман моему визиту. Раскрасневшийся, в одной рубахе, он выглядел полностью восстановившим силы. — Золотишко от тебя прибыло — все чин чинарем. А мы тут курями на вертеле балуемся. Надоели эти карри, спасу нету. И пури вместо черного хлеба. Правда, острый горох ничего, под пиво сгодится.

Он схватил с блюда жареную курицу, разорвал ее руками напополам, одну часть бросил на свободную тарелку, а в другую с ожесточением вгрызся. Сок от сочной мякоти потек по подбородку.

— Вкуснотища! Хватай тарелку да пива себе налей, — он кивнул на выделенное мне угощение.

Я отказываться не стал. Забрал тарелку с половинкой курицы, нашел кувшин с мутным пивом и уселся полдничать. Никто и слова не сказал, что мне здесь не место, что чином не вышел. Все это давно в прошлом. До сражений на Ганге.

Некоторое время все усиленно работали челюстями. Индусы от мяса отказались и трескали нут горстями, запивая его пивом. С учетом того количества перца, коий добавили в блюдо, пенный напиток не мог не прийтись им по вкусу. Может повара специально так перчат, чтобы напились побыстрее? Хотя градус в пиве был так себе, с такого сильно не опьянеешь.

— С чем пожаловал? — поинтересовался атаман, разделавшись с курицей и вытирая лицо и руки салфеткой. — Рассказать, как Уэсли не догнал? Ну не догнал и не догнал — экая забота!

— С разным.

— Не строй загадочное лицо. Лучше послушай интересную историю.

Все знали, как Платов обожал выступать рассказчиком и тут же дружно поддержали его предложение.

История и впрямь оказалась не из банальных, но не военная, как все ждали, а из сферы культуры. Ее атаман выведал у датчан, теперь делился с нами. Лет десять-двенадцать назад в Калькутту заявился русский музыкант-скрипач Герасим Лебедев, задумавший необычное. Захотел он создать национальный Бенгальский театр. Изучал язык, местную поэзию, написал музыку к пьесе, а слова — местный поэт (1), нанял актеров и помещение для спектаклей. Первые представления прошли с успехом. В общем, крепил русско-индийские культурные связи, от чего англичане пришли в ужас.

— И что ж вы думаете? — хитро прищурившись спросил Матвей Иванович.

— Да говори!

— Разорили!

— Это как?

— А очень просто. Натравили на него стряпчих. И через судью оставили без гроша. Потом выгнали. Он отсюда с пустыми карманами убрался.

— Вот собаки! Поделом им! — раздались взволнованные голоса. — Поторопился Герасим с отъездом. Мы ему театр бы отдали. Британский. Их тут целых три штуки.

Да, Калькутта — город непростой. Тут не только торговля била ключом, не только кое-какая промышленность уже имелась, как, например, фабрика по производству фитильных мушкетов или судостроительные верфи, но и культурные учреждения функционировали, и образовательные. Как это все сохранить? Жалко, что Лебедев нас не дождался. Мне бы он пригодился.

Синдия и Холкар встревожились. Им помогли разобраться в случившимся переводчики, и тогда они присоединились к негодующим возгласам.

Я посчитал момент подходящим и выложил свои идеи насчет Калькутты, Богум Самру и Карпова. Что же касается двух вождей маратхов, предложил им перестать валять дурака, создать дуумвират и править совместно в Дели. Коллективно так сказать… Удивительно, но столь простая идея им в голову отчего-то раньше не пришла. Они обменялись понимающими взглядами и…вроде как, согласились. Для виду или взаправду — сказать трудно. Но лед явно тронулся. Совместный поход их крепко сдружил, как всем казалось. И к идее сделать Богум Самру навабом Бенгалии они отнеслись благосклонно — меньше поводов для конфликтов.

— Поднаторел ты, Петруша, в местных делах! Политик…

Атаман подшучивал надо мною, но было видно, что слушал с полным безразличием. Все его мысли были о грядущем новом походе. Пересечь субконтинент — это не к теще на блины сходить.

— Как же мы без Карпова? — подал голос Астахов.

— Хватает обученных артиллеристов, — отмахнулся Платов. — Хочет жениться на индианке, туда ему и дорога. Он же не наш, не казак. Подаст мне прошение об отставке — приму. А нам, пока мы до Бомбея будем добираться, без прикрытого тыла хана! Вцепятся нам в крестец англичашки да как начнут огнем ширять, ежели Калькутт отвоюют. С горелыми портками много не побегаешь!

Мы с атаманом явно мыслили в одном ключе. Решил, что момент подходящий обсудить и мои планы. Слухи о Нур Инайят Хан могли в любой момент достичь ушей отцов-командиров. И тогда придется оправдываться. Лучше сыграть на опережение.

— Матвей Иванович! Мне б с вами приватно пошептаться.

— Ну пойдем, коли охота.

Атаман встал из-за стола, потянулся и двинулся в соседнюю комнату, в салон, изящно отделанный зеленым шелком и с европейской мебелью, обитой такой же тканью. Удобные кресла манили присесть. В высокой клетке на жердочке сидел соловей — не исключено, что из Кабула, который славился певчими птицами. На стенах висели картины в резных позолоченных рамах. Если бы не деревянная рама под потолком с натянутой на нее тканью, которую качал слуга-панхвал, можно было бы подумать, что мы в Европе. В очень-очень богатом доме.

«Кучеряво живут датчане, — подумал я. — Нужно будет через них торговлю со Старым Светом построить. А с Новым — через американцев. Подскажу-ка эту идейку Иоанне. Без торговли тканями не выжить сотням тысяч ремесленников Бенгалии».

Атаман плюхнулся в кресло, с удовольствием взгромоздил ноги на подставку для ног и развалился в вольной позе.

— Надо пользоваться удобствами, пока есть возможность. В походе окромя барабана и седла ничего не будет. Знаешь, как такая конструкция прозывается? — спросил Платов, похлопав по ручке кресла, и, не дожидаясь от меня ответа, пояснил. — «Дюшес бризе», «разбитая герцогиня». Придумают же. Сидай напротив.

Я занял предложенное место и принялся рассказывать атаману свой план. Все честно, без утайки. От и до. И про свою цель, и про любовь. Как отцу родному. Или священнику на исповеди.

— Доложили мне уже, что привез ты в свои хоромы туземку-красавицу. И про скандалы под твоей крышей. Зря Марьянку обидел.

«Неплохо Дюжа работает,» — усмехнулся я, но потом мне стало не до смеха.

По мере моего рассказа чувствовал, как нарастает отчужденность, как болезненно среагировал атаман на мои планы жениться, на вытекающие из нее последствия.

— Нету моего согласия на твой брак! — огорошил меня атаман. — Ишь чаво удумал! В цари он захотел!

Я вскинул возмущено брови. И волком глянул на Матвея Ивановича! Хорошо же он меня отблагодарил!

— Не слишком любезно вы со мной, ваше превосходительство. Прошу простить мое недомыслие…

Здравый смысл подсказывал мне заткнуться, но меня несло.

Набежавшая на лицо тень мгновенно состарила атамана. Он вскочил с «разбитой герцогини», тяжело, всей грудью, вздохнул и ткнул в меня пальцем.

— Не смей мне тут изрыгать поносные речи! Давненько от тебя фортеля ждал. Все думал: ну, когда ж щенок в собачонку превратится и начнет меня за пятки кусать. Дождался. Теперь судить тебя будем! На казачьем круге.

Казацкий дуван — это прежде всего учет и правильное распределение. Без этого никак — все должно быть точно взвешено, подсчитано и расписано, кому сколько причитается. Чтобы не было свар и, чего уж таить, драк между станичниками. А то и смертоубийства — всякое случалось за долгую историю Войска Донского, вплоть до отнятия булавы у зарвавшегося атамана.

Платов был не из таковских, у него все было четко по части финансов, вот почему ценности из парадного зала дворца Бабы не просто грузили в мешки и вьюки для сдачи в Войсковую казну, а тщательно взвешивали, записывали и опломбировали. В присутствии представителя атамана чином не ниже есаула. Сегодня отправлялась последняя партия — под присмотром полковника Дюжи.

Под пристальным взглядом богини Дурги остатнее добро в виде россыпи монет на полу аккуратно собирали ползающие на карачках бойцы моей сотни. Мы с Дюжей молча за ними наблюдали. В молчанку играли. Он отводил глаза, с преувеличенным интересом разглядывая открывшийся во всем великолепии парадный зал, раньше скрытый золотыми эверестами. Я же избегал разговора из опасения вопроса: «куда делась гора злата, которую ты объявил собственностью своего Отряда?» Хотя чего обсуждать — и так понятно, что заныкал. Чай не дурак, чтобы не понять после тяжелого разговора с Матвеем Ивановичем: тиха калькуттская ночь, но сало лучше перепрятать, или, как говорят картежники, фишки к орденам! Чем правеж на круге для меня обернется — то мне, увы, неизвестно.

То, что я предложил в зеленом салоне, выходило за рамки понимания Платова. При всем его кругозоре — ограниченном, надо признать, — при его глубоком монархизме, естественным для этой эпохи да еще помноженном на авторитарность атамана, моя задумка добиться для себя престола выглядела для него подобно… святотатству? Не женитьба же православного на мусульманке его взбесила: эка невидаль — казак полонянку-басурманку за себя взял!

Я не стал спрашивать, чего он хочет добиться судом — наш разговор закончил, показав глубокую обиду. Ушел не попрощавшись, не спрашивая разрешения, а он меня не задерживал. Просто встал и удалился твердым шагом после высказанной угрозы вытащить меня на казачий круг.

Одного никак не мог допетрить. Неужели в его светлую голову не закралась простая мысль: «как же мы без Петьки из задницы индийской выкарабкаемся?» Неужели он не понимает, что без моего Отряда шансы Войска просто дойти до Бомбея, не говоря уже о том, чтобы его захватить, стремительно скатятся к нулю? Что, если в отношении меня применят суровые меры, все может завершиться резней прямо здесь, в Калькутте? На всякий случай я приказал отрядным батальонам стянуться поближе к дворцу Бабы — якобы для обеспечения безопасности при транспортировке золота. Ну и еще одно впечатляющее мероприятие запланировал на завтра — прямо перед казачьим собранием. Просто так меня не засудят…

— Найдутся персоны, у кого вся утроба возликует от твоего падения, да ты не боись, в обиду не дадим, — неожиданно разлепил уста Дюжа, когда последний мешок был аккуратно упакован во вьюк и приторочен к верблюду. Общий вес груза составил почти 800 фунтов — больше трехсот шестидесяти кило. На короткой дистанции дромедар выдержит. В последнем караване таких «горбатых» у нас ровно десять. Под три тонны золота, драгоценных камней и серебра.

Я не стал ничего переспрашивать. Внимательно всмотрелся в полковника, новых слов не дождался и, непроизвольно дернув кадыком, произнес севшим голосом.

— Пошли со мной. Подарочек у меня припасен.

Дюжа хмыкнул и двинулся за мной во внутренние помещения дворца, в неприметную комнатку с окном, забранным частой решеткой, превращенной в тюремную камеру. Там сидел мистер Брэддок с перевязанным плечом. Его по моей просьбе ежедневно допрашивал Рерберг — не потому, что был отменным дознавателем, а потому, что из моего окружения был единственным, кто мог общаться с бывшим директором Дома писателей из-за языкового барьера. Впрочем, Антон Петрович не плошал, а Лохматый паук не сопротивлялся. Мы вторглись в его обитель, в его святое святых — в архив, — и узнали много интересного, когда повыгребли все бумажки из Букингем-хауса. Брэддок с пронзительной тоской делился с нами своими секретами, как от сердца отрывал, но слишком хотел жить, чтобы что-то скрывать. Полное разоблачение! Такое условие ему поставил, и он его принял. Не особо ломаясь, если честно.

— Подпоручик Рерберг ведет допрос начальника британской разведки Бенгальского президентства, — пояснил я Дюже, куда его привел.

Полковник возмущенно засопел — такая корова и ему бы пригодилась!

— Не пыхти, Михалыч! Главный прибыток от сего господина — это сведения о подкупленных наемниках-европейцах и раджах. Оно тебе надо в индийских делах копаться?

— Мне все надо!

— А мне нужнее! — отрубил я, намекая, что от своих планов отказываться не собираюсь. — Мы еще до кучи захватили счетные книги Уэлсли, его личную переписку. Много интересного узнали. Не только о том, сколько он тратил на своих 130 слуг — не хило, да? — но и о том, кому сколько было заплачено по графе «политические расходы». Так что есть возможность проверить сведения мистера Джеймса.

— На глазах растешь, Петя, — удивился Дюжа. — Так чем порадуешь?

Я печально вздохнул.

— Скорее огорчу, — Дюжа актерски заломил бровь. — Дурную весть тебе сейчас выдам — казачок у нас засланный среди своих нашелся.

Полковник сразу все понял. Бровь вернулась на место, на лице резко обозначились морщины.

— Кто?

— Сотник Щетнев из полка Грекова, — понуро сообщил я.

— Когда? — отрывисто спросил Дюжа, сразу мне поверив.

— Еще не выяснял. Вот тебе Брэддок и переводчик — сам все вызнаешь.

Я кивнул Рербергу, подбадривая, и собрался уходить.

— Петя, — притормозил меня полковник. — Сход завтра, на Майдане. После полудня. Об одном прошу: глупостей не наделай. Не все так плохо, как ты можешь вообразить.

Глупостей? Нашли тут мальчика! У меня найдется чем впечатлить казацкую верхушку! Как бы вы сами, господа полковники, ошибочку не сотворили.

Утречко выдалось на загляденье. Жара еще только прощупывала Калькутту, прежде чем раздавить ее в своих объятьях в апреле, и сегодня решила передохнуть. Легкий ветерок ласкал лица собравшихся на Майдане, раздувал черное знамя с перекрещенными шашкой и кукри и надписью «С кем Бог, с тем и победа!» Отряд Черного флага, все его полки, были выстроены огромным квадратом для торжественного мероприятия — для принятия присяги пополнением и одним старым соединением, рохиллами Фейзуллы-хана.

— Нет у меня вам веры после последних событий, — заявил я без обиняков вождям афганцев накануне. — Без дисциплины Отряд пропадет! Да и зачем вам с нами дальше идти? Забирайте свою долю добычи, возвращайтесь в Рохилкханд, восстанавливайте княжество — будущий наваб Ауда, Вазир Али-хан, клятвенно мне пообещал отныне жить дружно с рохиллами, забыв все старые обиды. И вернуть вам захваченные земли. Союзником вашим станет! Мне нужно, чтобы Рохилкханд, Ауд и Бенарес стали надежным тылом Бенгалии.

Лица афганцев стали грустными.

— Мы воины, атаман-сахиб, не раджи, нет! С инглиси у нас джихад, — бил себя в грудь, звенящую от навешанных на нее цепочек, отважный, но падкий на золото Фейзулла-хан. — С тобой слава, да! С тобой победа, да! Требуй о нас, что хочешь — желаем с тобой быть до конца! Рохилкханд добро помнит. Рохилкханд твой навек! Это сказал я, Фейзулла-хан, и все наши вожди!

Честно признаться, это было неожиданно. Лидер гизарейцев-салангов, Азмуддин-ходжа, думал иначе. Ему хватило и славы, и богатств Калькутты, и его отряд скрылся в дождливых туманах севера. А рохиллы оказались другими, хоть такие же разбойники. Или посчитали, что мало нахапали? Теперь возмечтали о копях Голконды? Хрен их до конца разберешь.

— На Коране мне поклянетесь, что будете подчиняться моим приказам — безоговорочно. Никакой самодеятельности, никакого своеволия! Только так!

— Поклянемся, атаман-сахиб, да! Все-все сделаем, как ты скажешь!

Терять рохиллов не хотелось, и много их, считай, пять полноценных полков — конных и пеших. Полноценная бригада! Воины отважные, мы под них специальную тактику разработали с другими командирами. Решил им поверить, но от присяги не освободил. И вот теперь они, каждый по очереди, выходили в центр квадрата и, приложив руку к Корану, присягали Черному флагу и лично мне. И первым вышел Фейзулла-хан и другие вожди афганцев.

Сидевшая на подаренном мной белом коне принцесса Нур смотрела на Отряд, а Отряд во все глаза пялился на нее, гадая, что за красотка в красном заняла место по правую руку от Атамана. Она же не скрывала своего восхищения. Слышала, что у ее сердца, возлюбленного Черехова, не отряд, а настоящая армия. Теперь могла наблюдать ее воочию. Все стройные ряды закаленных воинов из тысяч и тысяч. Огромный табун лошадей под присмотром коневодов. Слоны, зембуреки с персами-лаучами. Даже своя артиллерия из захваченных английских пушек, которые обслуживали сманенные за большие деньги португальцы-наемники. Принцесса жадно смотрела, не отрывая глаз, не только на серьезных неулыбчивых рахиллов, но и на индусов генерала Радиши, половина которых давно распрощалась с шамширами и тальварами и обзавелась английскими ружьями, научившись худо-бедно из них стрелять. На храбрых гуркхов под руководством строгих урус-сардаров и их низкорослых помощников-джамадаров — уже великолепно державших строй, но лыбившихся от уха до уха, глядя с восторгом на меня, свое божество, разодетого как индийский наваб с жемчужным ожерельем на шее и груди и алмазным пером-сарпеч на белоснежной чалме (1).

Это Индия — надо соответствовать. И ковать свой образ, доступный массам и их восхищающий. В будущем этот нехитрый прием обзовут визуализацией, мифологизацией и архитипизацией имиджа политика для управления толпой избирателей. Так что социальные технологии будущего мне, будущему махарадже, в помощь…

Я заметил, что нет-нет, да скашивала принцесса глаза и на казацкую неполную сотню — пусть и малочисленную, но знаменитую на весь северный Индостан. Короля делает свита. О моей уже слагали легенды, расписывая в подробностях ее подвиги в Средней Азии, Афганистане и землях маратхов. О тех же Козине и Зачетове здесь говорили, не скрывая глубочайшего уважениях, как об отважнейших из отважных, моих ближниках и телохранителях. Даже интересно, какими достоинствами наградили сказатели страшнючего на рожу одноглазого Мусу? Про Кузьму понятно — у такого вождя, как я, не могло не быть своего пахлевана.

Но это еще не все! Наступил самый интересный момент — присягу начали приносить бывшие английские сипаи, раджпуты, «сыны царей» в высоких тюрбанах! Их красные мундиры ярким пятном выделились в общем строю, вызывая неподдельное изумление у непосвященных.

О, это была отличная оперативная комбинация, которую я провернул, нагло пользуясь своими знаниями социальной психологии. Запертые в казармах Форта-Уильям индийские солдаты уже были готовы сдаться после недельной осады, когда я появился и предложил переговоры. Потребовал, чтобы ко мне явились все «май балаам», старейшины раджпутов, называвшиеся субахдарами. После недолгого колебания они согласились, вышли из своих блокгаузов — все в мундирах с золотыми галунами, с эполетами у старших, в белых коротких штанах, босые и в сандалиях. Их насчитывалось немало — в каждой роте было два помощника офицеров и десять унтер-офицеров. С опаской, недоверием в глазах, все время оглядывались на гуркхов, державших в руках кукри. Ждали резни, подобной той, что случилась с европейцами. Но их провели ко мне, в Арсенал.

В этом высоком двухсветном здании под острой крышей имелся широкий коридор, в который выходили двери из пороховых погребов. Вдоль стен стояли уже пустые стойки, избавленные от запасных ружей. Их роздали людям Радиши. Отличный английский порох после долгих препирательств с Карповым мы поделили. Осталось решить судьбу ящиков с готовыми патронами — на них положили глаз казацкие начальники, но я не уступал. Несколько вскрытых ящиков и открытых бочек стояли прямо посередине прохода. Рядом стояла переносная печка с горячим котелком. В нем что-то булькало. Сюда и подвели переговорщиков.

Раджпуты приняли суннитский ислам несколько веков назад. Не фанатики, сохранившие многие индуистские обычаи, они, тем не менее, не могли не прийти в ярость, когда я устроил для них небольшое шоу. Многие из них понимали арабский, поэтому разговор шел без переводчика.

Без прелюдий и восточных реверансов сразу приступил к демонстрации.

— Патроны, которыми вас снабжали инглиси, подвергались предварительно осаливанию. Муса, покажи!

Татарин пробормотал очищающую молитву. Вытащил из ящика готовый патрон. Показал его раджпутам. Поскреб ногтем бумажную обертку.

— Мой денщик, предъявил вам защитную оболочку бумажного патрона, без которой он может разбухнуть от влаги или ссохнутся. Чтобы этого не случилось, скрученный патрон погружают в специальную массу.

Муса с отвращением отложил в сторону готовый патрон. Сипаи удивленно переглянулись. Тахтаров скорчил страшное лицо, выхватил из другого ящика заготовку патрона и аккуратно, удерживая его за накрученную ниточку, погрузил в котелок. Подержав минуту, вынул, покачал, давая остыть, и все с тем же отвращением на лице бросил патрон обратно в ящик.

— Субахдары! — возвысил я голос. — Вас, вероятно, уверяли, что патроны подвергаются вощению. Но это ложь. Смесь для осаливания состоит на три четверти из свечного сала, получаемого из свиньи, и лишь на четверть из воска. Бочки перед вами — можете убедиться! Каждый раз скусывая патрон, вы совершали харам! Вот что дала вам служба инглиси! За их грязные деньги вы отдали свою душу! (2)

Раджпуты яростно взревели. Но поверили не все. Слишком немыслимым показался им обман. Чрезмерным! К такому откровению они не были готовы. Многие подходили, проверяли патрон, трогали.

— Вам трудно уверовать в справедливость моих слов, — продолжил давить я и потряс в воздухе документом, написанным Брэддоком под мою диктовку. — Вот подлинное письмо генерал-губернатора Ричарда Уэсли. Прочту вам, что он пишет: «Нельзя не пожалеть, что эта прекрасная страна населена таким беспокойным и мстительным поколением, каковы здешние раджпуты. Чтобы их держать в узде, все средства хороши». Вам мало⁈

Я сделал паузу и оглядел потрясенных воинов, отказывающихся принять правду.

— Вам напомнить, как полки сипаев лишились самостоятельности? Пять лет назад у вас, субахдаров, отняли надежду на карьеру. Роты отдали безусым юнцам-инглиси, а вас всех превратили в унтер-офицеров, хоть многие из вас командовали даже батальонами. Почему так сделали? Чтобы отстранить вас от внутренних полковых дел, чтобы скрыть обман с патронами!

Тут я, конечно, откровенно наврал. Реформу в туземных войсках провели из простого недоверия к лояльности сипаев, а также потому, что на них стали возлагать более серьезные надежды, чем как на вспомогательные войска (3). Сути это не меняло. Моя стрела попала в цель. Многие старшие из «май балаам» принялись шипеть, брызгать слюной и срывать с груди золотые галуны, а с плеч — эполеты.

Я не унимался.

— Вы считаете меня таким же фарангом, как ваши господа, не готовы верить мне на слово. Мой помощник, Муса Тахтаров — ваш единоверец. Этого мало? А слову принцессы Майсура, дочери падишаха Типу Султана, поверите? Нур Инайят Хан, покажись!

Мой голос пролетел над толпой. Из внутренней караулки при входе в арсенал, словно экзотическая птица, выплыла моя Лакшми — в красном, вышитым золотом наряде, называвшимся лехенга-чоли. Намного более закрытый, чем сари, его часто надевали на мусульманскую свадьбу. В представлении принцесса не нуждалась — успела примелькаться внутри Форта-Уильям за два года заточения. И все же ее явление вызвало вздох изумленного восторга, а мой призыв — смущение.

— Нур Инайат Хан! Моя невеста! Подтверждаешь ли ты мои слова⁈

— Подтверждаю, мое сердце!

— В присутствии дочери славного падишаха, верного друга Индии и достойного врага англичан, защитника ислама, обещаю: или вы, сипаи, склоните передо мной голову, станете мне верными слугами, поклявшись на Коране, и продолжите заниматься тем, чему вас научили, в рядах Отряда Черного флага, или вы можете отдать себя в руки рус-казак, и тогда они будут решать вашу судьбу! У меня вас ждет почет, слава, деньги, и никто не заставит касаться грязной свиньи. Никто! Ваши командиры будут проверять патроны!

Короче, мое представление в клочья порвало и без того пошатнувшуюся лояльность сипаев и завершилось резней уцелевших британских офицеров в казармах. А также изъявлением мне полной покорности от остатков бывших туземных полков бенгальского президентства Ост-Индской компании. После их присяги я получу не только опытных солдат, но и — что существенно важнее — отличных инструкторов для вновь формируемых полков.

Конечно, я не был настолько наивен, чтобы слепо верить их клятве и предпринял кое-какие превентивные меры. В первую очередь, половину урус-сардаров перекинул от гуркхов на два новых сипайских полка, перетасованных, пересобранных из старых, ополовиненных при штурме Форта-Уильям. Будут у них русские полковники и капитаны, а командирские звенья ниже чином займут раджпуты-субахдары. Общее командование поручил Ступину, произведенному мной в генералы. Теперь у меня появится новая бригада из сипайско-гуркхских кампу и палтанов. И еще один уровень контроля через непальско-раджпутское боевое содружество. По-моему, статные, выше обычных индусов, бенгальские раджпуты побаивались малоросликов-гуркхов и сто раз подумают, стоит ли затевать бузу в бригаде. Кукри в брюхо — аргумент серьезный.

Беспокоило то, что не получалось рвать ротные родственные и общинные цепочки, на них, собственно, и была построена туземная пехота. Оставалось одно — присматривать в три глаза. Для этого подобрал особо человечка.

В одном из кампу Радиши служил Илхам Хабиб, раджпут, только не из Бенгалии, а из Алигарха. Он сам пришел ко мне и предложил свои услуги. Люто ненавидя англичан, он переносил часть своего гнева и на их пособников. Сперва я планировал использовать его для того, чтобы переманить на свою сторону раджпутские общины, из которых вербовали сипаев. Потом понял, что для столь масштабной задачи мне не хватит ни времени, ни ресурсов — пусть этим лучше Богум Самру занимается. Илхаму же я поручил жестко, неотрывно наблюдать и слушать за переходящими в Отряд сипаями, навербовав среди них столько информаторов и подслухов, сколько нужно. И теперь, когда раджпуты присягали, я искоса поглядывал на алигархца. Он рассматривал сипаев с индифферентным видом, будто они ему были вовсе не интересны. Но я-то видел: он уже активно включился в работу.

«Из него точно выйдет толк, или я не служил в контрразведке. А мне бы не мешало всерьез подумать об организации четкого управления и обеспечения всей армией. Вопрос давно назрел и перезрел. Штаб! Мне давно нужен штаб. Залог успеха успешной войны — связь и снабжение…»

Меня отвлек стук, раздавшийся неподалеку. В нескольких ста метрах от нашего импровизированного плаца большая группа мастеровых начала сбивать скамейки, устанавливать две палатки и аналой. Шла подготовка к казачьему Кругу, и мне только и оставалось, что набраться терпения и дождаться, когда решится моя судьба.

(1) Сарпеч (соргуч) — украшение султанов и принцев из драгоценных камней, напоминающее перо. В Индии обычно носилось на правой стороне чалмы.

(2) Как известно, история с осаливанием патронов для новой винтовки «Энфилд» спровоцировала страшное восстание сипаев в 1857 году. Честно признаемся: нам непонятно, почему этого не случилось раньше. Для «Браун Бесс», которыми были вооружены сипаи, также полагались патроны, подвергнутые осаливанию.

(3) В 1796 г. реформа в туземных войсках передала все управление в руки европейцев, хотя до этого внутренняя кухня батальонов, караулы, адъютантские обязанности лежали на плечах май балаам. В итоге, «союз, связывавший Сипаев с офицерами и правительством, был разорван» (из очерка, подготовленного в 1845 г. русским Артиллерийским отделением Военно-учёного комитета).

Когда начался сбор казаков, Отряд Черного Флага не покинул Майдан. По моему указанию, оба генерала, Фейзулла-хан и полковники, освободив площадь, построили полки вдоль крепостной стены. Прямо под пушками Форта-Уильям. Съехавшиеся на круг донцы косили одним глазом сквозь поднятую ими пылевую завесу на столь двусмысленную демонстрацию силы союзниками.

— Что это? С чего туземцы тут парадируют? Другого места и времени для смотра не нашли? — спрашивали они друг друга и успокаивали себя мыслью, что артиллеристы Карпова заняли позиции на стенах, чтобы охранять казачий Круг.

Уж не знаю, как восприняли Платов и верхушка Войска мою эскападу, но отменять ничего не стали. Делегаты от казачьих сотен постепенно занимали скамейки, расставленные широким кругом. Не только офицеры, но и урядники, старые казаки и те, кто был отмечен наградами. Так издревле повелось — сотни выбирали достойных, кто будет представлять их на сходе. От Особой сотни, ожидаемо, выдвинули Козина и Зачетова, хоть последний и не был родом с Дона. Они, хмурые, озабоченные, посматривали на меня с тревогой — по Войску уже прошел слух, что меня собрались судить. Мое показное спокойствие их не обманывало.

Мы втроем пошли пешком к месту сбора — в папахах, невзирая на раскочегарившиеся солнце: они являлись важным элементом предстоящего действия. Вот почему я перед тем, как выдвигаться, быстро переоделся: повязал на рукав белую повязку с двуглавым орлом — знаком принадлежности к Особой сотне, — сменил чалму на казачью шапку, отделанную серебряным галуном, от которой уже успел отвыкнуть, и снял жемчужное ожерелье, передав все Мусе. Чего уж греха таить — не хотелось лишний раз гусей дразнить.

На подходе к скамейкам нас тормознул распорядитель Круга, дежурный Есаулец с нагайкой в руках:

— Тебе, сотник, туда, — он указал плетью на одну из палаток. — Пристав, проводи!

Помощники Есаульца, приставы, также с нагайками в руках, должны были следить за порядком на Круге. Ежели кто начнет буянить или в драку полезет, могли и вывести под всеобщий свист и хохот, попотчевав плетью. Выделенный мне сопровождающий, черный, как индус из Мадраса, в белой рубахе с крупными пятнами от пота, надувался от гордости, вышагивал гоголем, похлопывая плетью по голенищу сапога, а на меня поглядывал с неодобрением, даже со злостью, презрительно щуря глаза.

— Срам один — в походе Круг собирать для судилища! — он смачно сплюнул в пыль. — Попотчуют вас, станишники!

Нас? Кого-то еще собрались судить?

«Не о том думаешь, Петя, соберись!» — попытался успокоить я застучавшее быстрее сердце.

У палатки, которая поменьше, стояли часовые. Та, что побольше, предназначалась для Войсковой верхушки — из нее они выйдут к делегатам, оттуда же вынесут знамя и войсковые регалии, когда отец Варсонофий прочитает чин благословения открытия Круга. Козин меня просветил насчет деталей, догадавшись, что я по молодости лет мог и не участвовать ни в одном большом собрании, тем более в походе.

— Заходь! — приказал мне пристав. — Связывать тебя не приказывали, да смотри не балуй! Не погляжу, что ты сотник, в рыло дам так — из зубьев дым повалит.

Ожег его яростным взглядом, но барагозить не стал. Смолчал, хотя подмывало достойно ответить. Не в том положении. Откинул полу палатки и нырнул внутрь.

Проморгавшись после яркого солнца, обнаружил, что мне в компанию подкинули «гадкого утенка». Сотник Щетнев собственной персоной. Морда в кровоподтеках, руки связаны, в глазах тоска и безнадега. Быстро же Дюжа управился! Суд казачий — скорый и суровый. Ничего хорошего Иуду не ждет. А меня?

Шлепая разбитыми губами, сквозь свежие прорехи в зубах, Щетнев попытался что-то прошипеть — из той бездны, в которую его ниспровергло предательство.

— Удавлю! — рыкнул я и уселся на утоптанную землю — сидушек нам не запасли.

Закрыл глаза и постарался выбросить из головы предстоящее. Стал думать о скорой свадьбе.

Восточный обряд под названием Никах немало соков из меня выпьет. Хорошо, что у меня есть урус-сардары, выбрал их на роль представителей жениха за неимением родителей и старших братьев. А у Нур есть выжившие братья и сестры, сидевшие в заложниках у Уэлсли, как и Нур. Мужчины уже встретились, провели сговор, определили размер Махра — подарка, который я должен передать невесте. Иначе говоря, сколько нужно заплатить мужчине, чтобы получить от жены бесплатный секс и продолжение рода. Самый настоящий контракт. В нашем случае это все условность, хотя ради соблюдения приличий Лакшми от меня съехала в дом Богум Самру, и с сегодняшнего дня мы уже не увидимся до официальной церемонии. Могли бы и плюнуть. Кто нам слово скажет?

— Родня твоей невесты, — позабавил меня Ступин, — боится тебя, атаман, как огня. Наверное, думают, что ты их сразу прирежешь, как свадебку сыграешь. Но пить горазды похлеще казаков. Может, оттого и пьют, что с жизнью прощаются?

Собственно, весь сговор, как я понял, и последующие встречи у мужчин превратятся в один затянувшийся пир, точку в котором не поставит даже свадебная церемония.

«Ничего, потерплю».

Меня вдруг сдавила, как в объятьях, волна нежности и желания.

«Такие, как Лакшми, то есть натуры, не знающие преград, живущие мечтой и ради нее готовые на все, заслуживают самого лучшего — всего, что я способен дать, и даже больше. Удивительно: она влюбилась в меня, подслушивая доклады разведки. Она подарила мне свое тело, когда поняла, что я не миф, не выдуманный мираж, а тот, кто ее не подведет, кто сможет воплотить ее желания. Невероятная! Она — невероятная!»

— Именем Господа и Спаса нашего Иисуса Христа, — вернул меня на грешную землю зычный голос дежурного Есаульца. — Все ли казаки собрались на Круге?

Началось!

— Приветствие атаману!

Гул стих.

Через короткое время раздалось:

— Встать! Под Знамя смирно. Знамя внести!

Здесь, сидя в палатке, я мог лишь догадываться, что происходит. Как из другой палатки вышли атаман и полковники, как вынесли знамя и клейноды, как Платов испросил у войскового протоиерея благословения. Пришло время молитвы.

— Благословен Бог наш. Аминь. Трисвятое по Отче наш… — слышался в палатке знакомый голос отца Варсонофия. — Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови благое намерение рабов Твоих сих и дело их еже благополучно начати и без всякаго преткновения к славе Твоей совершити: делателем же благопоспеши и дела рук исправи, и в совершение силою Пресвятаго Твоего Духа спешно произвести сотвори, яко Ты еси Творец и Создатель всяческих, и Тебе славу возсылаем, со Безначальным Твоим Отцем, и с Пресвятым, Благим и Животворящим Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

— Кройся! Садись, — распоряжался дежурный Есаулец.

В скором времени в палатку заглянули часовые и, схватив Щетнева за связанные руки, утащили на правеж.

Мне не было слышно, как зачитывали обвинение. Слишком часто раздавался взрыв негодующих голосов.

— Скаженный!

— Ишь трусится, как заяц!

— За зебры яво да в воду. В мешке с камушками!

Ого! Казаки требуют казни утоплением! Самое лютое наказание, а если с камнями, значит, вытаскивать из воды не будут — не похоронят по православному обычаю в земле! Что может быть позорнее⁈

Похоже, угадал. Именно за эту казнь проголосовали казаки.

— Так ли записано, честная станица? — громко уточнил дежурный Есаулец, чтобы писарь мог четко оформить протокол.

— Любо! Любо! — откликнулся Круг.

Нетрудно представить, что будет дальше. Приставы поволокут Щетнева к Хугли. Раздобудут в крепости мешок и нужное количество булыжников. Засунут туда сотника-мерзавца да и выбросят в воду на закуску крокодилам.

Ох и круто! Мне надо начинать бояться? Вдруг и меня надумают порешить? И что тогда? Я протер взмокшее лицо папахой, на мгновение представив себе, как мне зачитывают приговор, а моя армия срывается в атаку, чтобы меня отбить. Гремят крепостные пушки, разлетаются тела моих преданных воинов, на казачий Круг накатывает многотысячная лавина, ощетинившаяся железом…

— Пристав, гукни Черехова! — прогремел погребальным набатом голос дежурного Есаульца.

Сердце куда-то провалилось.

— Шапку не надевай! Топай на выход! — сообщили мне заглянувшие в палатку часовые.

Я вышел на яркое солнце. И первое, что бросилось в глаза — белое знамя с точно таким двуглавым орлом, как на моей повязке, и с надписью «за веру и верность». Эти такие знакомые слова-символы ударили в голову упреком, как чеканом, — именно в отходе от священных заповедей меня сейчас могут обвинить. В предательстве веры и верности Войску, Отечеству и царю.

Вздрогнул. Насчет веры — несправедливо, насчет верности — в самую точку, если глубоко капнуть. Никого не волнуют мои благие побуждения, мое стремление не предать казачество, а помочь народам Индии, которым многое было обещано тем же Платовым. Здесь Круг. Здесь свой микромир — фантастический под жарким солнцем Калькутты, окруженный домами с чужой архитектурой и непроходимыми джунглями, но вполне реальный, казачий, со своими заповедями и законами, со своим сложным взглядом на желания и поступки, диктуемым вечной службой — узкопрофессиональным, так сказать. Вот же они, донцы, молодые и старые, злые и смешливые, все загорелые до черноты, в белых рубахах и латаных чекменях, с крестами на шеях и медалями на груди или без оных. Стоят и сидят, плотным кольцом окружив знамя с почетным караулом и стол в самом центре — а за ним Платов и старшие полковники, а справа, чуть позади — войсковой протоиерей.

«В чем меня обвинят?» — стучал в голове, как дятел, один и тот же вопрос. Ловил глазами взгляды, лица, малейшие движения полковников и офицеров-казаков, пытаясь понять, чего ждать.

Разное видел. И многое мне не нравилось. И насупленное выражение Грекова, наверняка, винившего меня в разоблачении Щетнева, хотя должен был бы благодарить — ведь ясно же, кто его науськивал! И суровый взгляд отца Варсонофия, которому точно должны были сообщить о моих планах на женитьбу на мусульманке. И безразлично спокойное и будто сонное лицо Платова. И насмешливое — у Дюжи. И печальное — у Астахова. И злорадное — у нескольких полковников из молодых, или, наоборот, встревоженное, растерянное у сообразительных. И бескровное, застывшее, как у мертвого, — у Козина. А у других — ошарашенное, разъяренное, простодушно-испуганное… Я высмотрел Зачетова в толпе и сконцентрировался на нем, как поступают артисты на сцене, выбирая своего единственного зрителя, черпая в нем поддержку. Гребенский казак сидел ни жив ни мертв, сцепив руки, уронив их на колени, и старался не выдать обуревавших его эмоций. Держись, Гавриил! Прорвемся!

— Прилучилось у нас, односумы, неслыханное дело. Начертело одному сотнику в казаках, захотелось в Индиях задержаться, кубыть не мило ему наше опчество, — громко возвестил Платов. — Уволить аль наказать — вот что нам нужно решить в отношении сотника Петра Васильевича Черехова!

Круг замер, онемел в секунду, и лишь один хрипатый голос выразил всеобщее недоумение:

— Скажите какое зарочье!

Этот крик прорвал тишину, как сигнальный рожок. Казаки разразились кто чем — руганью, свистом, подбрасыванием шапок в воздух, истошными воплями, неподобающими серьезному собранию. Пристава забегали, заголосили, кого-то, вносящего сумятицу, под руки поволокли за пределы круга.

Отец Варсонофий встал, зло зыркнув на меня.

Казаки тут же замолчали. Так было принято на Круге.

— Батюшка, простите казаков, — сняв шапку, взмолился Есаулец.

Войсковой протоиерей, не сказав ни слова, сел, добившись тишины и порядка.

— Кому есть что сказать, выходи к столу! — выкрикнул Есаулец.

Выбежал самый нетерпеливый. Сбросил с головы шапку.

— Это что ж получается? Ежели каждый навостриться тикать, Войску хана? Это… А энтот… Воли много взял!

— Что предлагаешь? — рыкнул на него Платов.

Казак смешался. Затеребил в руках папаху.

— Пустой болтовни не потреплю! — вызверился атаман. — Есаулец!

— Кройся! — тут же напустился распорядитель на болтуна.

Казак суетно нахлобучил шапку набекрень и бочком усвистел к скамейкам.

— Сказать хочу! — встал один сотник.

Я его узнал: мы встретились у моста через Ганг, и именно он был тем, кто обрадовал меня известием, что атаман жив, что не все еще потеряно, что живо Войско.

— Ходи в Круг, Мерзляков! — отозвался Есаулец.

Казак вышел, скинул папаху.

— Такое скажу. Бывало, бегли казаки во время похода. Мы всегда их считали предателями. Тут другой случай. Сотник Черехов пришел к атаману и честно все обсказал. Почему, зачем… Любовь у него и планов громадье. Не враг он нам. Николи шкоды от него Войско не видало, одна польза! Кто Войско чрез Усть-Юрт провел? Петро! Кто ворота в Хиве захватил? Петро! Кто вперед всех ускакал и ковровую дорожку нам постелил по Афган-земле? Петро! Забыли, как зубы пересчитывали после побоища у Ганга? Кто тогда нас всех поднял⁈ — голос Мерзлякова набирал обороты. — Кто надежу подарил на победу⁈ Да что там говорить — кто вот ее, крепость, — сотник ткнул пальцем в Форт-Уильям, — у англичан отбил⁈ Опять же — он, Петро!

Складно вещал сотник. У меня закралась мысль, что его выступление было заранее запланировано. Хотел на это надеяться. Но не все оказалось так просто.

— А присяга⁈ — выкрикнул кто-то из станичников.

— Хошь высказаться, жди очереди и выходи в Круг, — рявкнул Есаулец.

— Присяга — да, это вопрос важный, — не растерялся сотник. — Но на то мы и собрались тут — чтобы решить, уволить или нет. Не наказать! Я все сказал!

Мерзляков надел папаху и пошел на свое место.

Тут же в Круг вышел степенным шагом пожилой казак-хорунжий с медалями и знаком отличия ордена св. Анны на груди. Обнажил седой чуб.

— Так скажу. Выйти из казаков — то законом нашим и обычаем допустимо. Злоумышления у Петра не вижу, зато видали мы не раз его действия в интересах казаков и веры. Правду гутарю, казаки?

— Любо! — отозвался Круг.

— Но молод он — вот в чем закавыка. Как же без согласия родителей? То не по заповедям наших предков!

Одобрительный гул прошел по рядам. Казаки зашептались, больше не переходя на крик.

— Я скажу, — вдруг встал Астахов и вышел из-за стола, снимая на ходу шапку. Он занял место выступавших до него, широко расставив ноги, всей своей плотной, крепкой фигурой напоминая гранитный утес. — Петр Черехов вступил в поход в моем полку. Его моим заботам и попечению поручил войсковой старшина Василь Черехов, мой древний знакомец и побратим. А коли так, считайте, что передал мне власть отеческую над своим чадом. И я, как бывший командир сотника и его попечитель, свое согласие даю. Хай выходит из войска, коль такая нужда.

Очередной гул прокатился по Кругу — не то одобрительный, не то возмущенный. Емельян Никитич обвел твердым взглядом всех собравшихся, не поленился и повернуться, чтобы все видели: он всех увидел — и согласных, и несогласных.

— Поясню за свое решение, чтобы ни у кого не закралась мысль, будто я от большой любви мальцу потакаю. Во-первых, Петр Василич, хоть и молод годами, но муж пресерьезный. Делами своими доказал. Во-вторых, ежели кто забыл, выпало мне всеми вами командовать, когда наш Атаман в гошпитале здоровье поправлял. Я сейчас не про ту помощь, кою увидел от молодого сотника в те трудные дни. Я про другое. Так уж вышло, что пришлось об общей пользе для Войска мне думать. Тяжелый венец — вы уж мне поверьте — решения принимать, планировать, заглядывать наперед. Тудой посмотрите!

Астахов ткнул рукой с зажатой в ней шапкой в направлении моего Отряда, все также выстроенного неподалеку от круга.

— Это что ж получается? Нам спужаться надоть? — выкрикнул кто-то, и тут же напряжение повисло над Кругом, словно натянулась струна и вот-вот порвется. Люди военные, казаки, по-своему оценили диспозицию, и то, о чем раньше шептались, как о возможном, вдруг взметнулось черным вороном и пронеслось над Майданом. Угроза!

Полковник сплюнул в пыль и в резких выражениях, не стесняясь, по-платовски, принялся втолковывать всем и каждому, что впереди тяжелый поход, что помощь союзников не просто нужна — не выжить без нее. И что вожжи этой помощи лишь в одних руках — у того самого Черехова, на которого лаетесь. И мелькнуло понимание в глазах донцов. Если раньше они как-то об этом не задумывались, то открывшаяся правда, вся трудность нашего положения вдруг предстала пред ними во всем объеме. Золотой дурман Калькутты затуманил было мозги, которые Астахов без всякого стеснения хорошенько так прочистил своим эмоциональным выступлением, как пушкарь банником свое орудие. И многие принялись чесать в затылках, сдвинув шапки на глаза. Настроение Круга явно сменилось на доброжелательное — было бы полной глупостью с его стороны не сообразить, что я в принципе — уже давно отрезанный ломоть, обиндусился, командуя толпищей аборигенов. И что вышиби меня из седла — и всем пропадай!

Астахов закончил и вернулся на свое место.

— Слова! — вознесся над примолкшим Кругом надтреснутый голос опозоренного полковника Грекова.

Его человека только что к лютой смерти приговорили, и он, бледный, убитый горем, решил внести свою лепту в обсуждение. Ничего хорошего от дядьки Нила ждать мне не стоило.

— Давай, полковник, выходи на круг, — согласился Есаулец. В иное время ловил бы лишь намек, чтобы полковнику угодить, но сейчас, на Круге, он старше начальника оказался и потому без стеснения командовал.

— Коли мы вот так, за здорово живешь, всех из казаков отпускать зачнем, что от Войска останется? — рубанул с плеча Греков. — Хошь уволиться из казаков, Петро, изволь отвечать. По старинному обычаю. Напоем и обдиранием!

— Любо! — взорвался Круг, и полетели вверх шапки.

Я растерянно оглянулся. Чего этот черт придумал?

— Ежели вы, казаки, согласны, то быть по сему! — вдруг отмер Платов, сидевший ранее как просватанная невеста.

— Как же, обдерешь его, золотого сотника! — закричали со скамеек.

— Надоть махан с него сбить! — захохотали соседи.

— Кудой лоханку поперли! Кончайте гайды бить. Сколь можно вам толдыкать: нужный он Войску, без него пропадем на обратной дороге, — закричали трезвомыслящие (1).

— Не боись, станичники! — закудахтал Греков, надрывая горло. — Обдирем как липку, доли его отныне в дуване нету. Пусть от зари до зари опчество поит из нахапанных! Из своей мошны!

— Любо! — вскипел Круг.

Мне начала приоткрываться смысл предложенного приговора «напоем и обдиранием» — сутки проставляться всему Войску за свой счет, не влезая в причитающиеся мне выплаты из общевойсковой добычи. Ее меня лишат, крутись как знаешь — слухи о моем богатстве, о личном дуване превратили меня в глазах казаков в золотого идола, которого не грех пощипать. То-то все так возбудились.

Злость и облегчение. Я вытер лицо от залившего его пота и постарался поразмыслить трезво. Искоса глянул на радостно скалившегося Грекова и вдруг понял, что вокруг меня сплошной театр. Постановка режиссеров, рядом с которыми Любимовы с Ефремовыми нервно курят за углом. Все-все просчитали, господа полковники с атаманом во главе. И как из положения сложного выскочить, юбочку не помяв. И как Кругу потрафить, злость на меня в нужное русло запустить да расплескать. И как отвадить желающих ко мне присоединиться. Сутки поить семь тысяч оставшихся в живых после нашего сложнейшего похода казаков⁈ Такое никто не потянет! Никто, кроме меня. Мне денег хватит. Сдюжу. Казаки пар повыпустят. И останусь я в памяти Войска как самый удалой, но дурной молодец…

— Согласен! — гаркнул я и хлопнул шапкой об землю.

— Любо! — откликнулся Круг.

Я снова поискал глазами Зачетова, своего зрителя, свою опору, и поежился. Казалось бы, все хорошо, уж он-то знает, что меня не свалить сим приговором. Но отчего Гавриил вовсе не рад? Почему шею тянет и губы кусает, будто ждет беды?

— Кто за то, чтоб уволить сотника Петра Черехова из казаков, приговорив его к напою и обдиранию? — гнал собрание Есаулец.

Казаки принялись бросать шапки вверх. Считать не пришлось. Единодушие.

— Черехов! — вознесся в индийское небо голос атамана Платова. — Шапку казачью оставь в пыли, куда бросил. Не твоя она отныне! Повязку Особой сотни на стол!

Немного обидно, но я сам этого хотел. Снял. Положил. Как робот. Отключив все эмоции. Идол. Я золотой идол. Таким меня видят. Пусть!

— Прилаживайся к иконе, Петр, да клянись, что не измыслишь зла на казаков и на веру православную.

Я поцеловал икону, протянутую мне отцом Варсонофием, хмурым, всем своим видом говорившим: ' я же предупреждал!'

— Сотник Черехов уволен из казачьего сословия! — крикнул атаман на весь Круг и отдал приказ. — Урядник Козин! Ходь сюдой.

Никита — странное дело — буквально потащился к центру Круга, повесив голову, будто его на расстрел позвали.

— Поздравляю чином хорунжего, старый воин! Принимай Особую сотню! К закату жду весь отряд в главной квартире, — отчеканил атаман.

Что⁈ Моя сотня⁈

Сколько дорог вместе пройдено, сколько побратимов мы похоронили… Раньше мне казалось, что нет горше стакана водки с черным хлебом перед портретом с черной полосой. Оказалось, что живых терять навек, расставаться навек — так же больно. Ой как больно. Мучительно больно. Потому, что я их предал. Тех, кого называл своими.

Не мне одному было больно — всем. Всем нам, кто когда-то, сто лет назад, или, если не преувеличивать, то примерно с год, отправился в этот невообразимый поход. Кто в нем выжил вопреки всему — пулям, острой стали врагов, злому солнцу, ветру, пустыне, джунглям. Заразе, безводью, змеям, тиграм, отравленной еде. Отчаянию, страху, дурной голове.

Выжил! Рядом со мной. В Особой сотне.

Я был ее командиром, ее сердцем. И каждый, кто в ней служил, был одновременно и горд, имея такого командира, и уверен, что всегда приду на помощь. Или принесу удачу. Пуля мимо просвистит, сабля врага в сторону уйдет. Лихоманка минует. А все потому, что мы — особые. Благодаря атаману. То есть мне.

Я вбивал эту мысль, вколачивал ее как гвозди. И казаки поверили. Односумы. Мы были одной сумой, одним, крепко сжатым кулаком. А потом мы стали легендой. Мы — не просто Особая сотня, мы сами по себе особые. Не такие, как все. Мы круче, фартовее, богаче… Мы — сплоченнее.

Так я объяснял. И оказалось, что наврал.

Хотел двигаться дальше и думал, что у каждого будет выбор — со мной идти или с Войском. Не угадал. Выбор был только у урус-сардаров, и они решили остаться со мной, со своими гуркхами, к которым прикипели сердцем. А остальные… Сделал меня Платов, мокнул атаман меня мордой в грязь. Хочешь наособицу — получи обдирание. С чем пришел в Войско, с тем и уходи, а казаков не дам! Накося выкуси!

— Сбегу! Сбегу к атаману! — плакал Муса, удерживаемый побратимами. Из единственного глаза катилась слеза за слезой.

— Учитель! — скрипел Кузьма, как визжащие тормоза, удивительным образом подражая крику любых его сердцу верблюдов.

Его никто не пытался удерживать — это было бы смешно. Легче было бы остановить лавину, это знали все в отряде, но Зачетов все же повис у него на плечах и шептал в ухо успокаивающие слова.

Новый командир сотни, хорунжий Козин не скрывал своей растерянности. Он! Тот, кто в Измаиле скручивал в бараний рог янычар! Тот, кто на узкой улице Бухары вытащил всех из-под обстрела! Кто взял сотню в кулак в Кабуле, когда мне пришлось уехать к Ранджиту Сингху!

— Братцы, братцы, — повторял он, не зная, что успокоить людей, — перетерпим. Бог терпел и нам велел.

Весть о смене власти в сотне, о том, что я больше не командир, вызвала такую вспышку эмоций, такой фонтан страстей…

Я не знал, что сказать. Не знал, как успокоить побратимов. У самого глаза на мокром месте. Все время вспоминал, как прощались в кабульском караван-сарае — тогда была надежда, что встретимся вновь, воссоединимся. А сейчас? Что делать⁈ Не мог я сказать, хлопнув об землю несуществующей шапкой: «Да гори оно все огнем! Кто со мной — вставай за спиной!».

Не мог!

Так было бы неправильно.

Переиграл меня Платов. Не во всем, но в этом переиграл.

— Ребята! — выдавил из себя. — Я же рядом останусь. Про «напой» слышали? Еще посидим за одним столом! Вместе! Сотней!

Какие же дурные слова! Кому они нужны?

— А за Никиту выпить? За его хорунжество?

Ох, лучше бы не говорил. И Козин покраснел как рак, и донцы с гребенцами на него волком посмотрели.

— Свадьба у меня скоро. Нешто за Нур…

«Петя, заткни хлебало!» — возопил внутренний голос.

Я растерянно посмотрел вокруг. Неподалеку стояли Дюжа с Астаховым и внимательно наблюдали.

«Спектакль себе нашли? — обозлился я. — Интересно вам, как по живому режут?»

— Хорунжий Козин! — срывающимся голосом выдавил из себя. — Принимай командование. Я в Красный дворец.

Рывком забросил себя в седло. Пятками со всей силы врезал по бокам доброму коню. Он обиды не стерпел, заржал, заплясал подо мною и сорвался в бег, унося меня прочь. Не слушая поводьев.

Если что мне и было нужно сейчас, так это бешеная скачка. Чтобы ветер в лицо. Чтобы не разбирая дороги. Так и мчался в сторону джунглей, а потом по тропинкам до ближайшего от Калькутты селения — утопающей в высоченных зарослях джута деревушки, состоящей из нескольких глиняных, на постаментах уступами домов под тростниковыми крышами.

Конь хрипел, но, чувствуя мое настроение, продолжал скачку, когда мне удалось его повернуть назад. Мы неслись теперь навстречу тревожному красному закату, перечеркнутому золотыми полосами облаков. Золото, кругом одно золото! Гори оно синим пламенем! Верные люди — вот главное золото…

Ближе к дому конь начал уставать, успокоился. Позволил ловко себя осадить у ворот. Слуги бросились принять стремя, помочь сойти с коня. Донцов на страже уже не было.

Я, повесив голову, вошел в дом. Поднялся на второй этаж, чтобы добраться до своих покоев. У дверей дежурил индус с копьем. Он радостно улыбнулся мне и распахнул дверь.

«Быстро Радиша сориентировался со сменой караула», — подумал я, заходя в комнату.

Двое слуг тут же склонились в поклоне — они наводили порядок, когда я появился.

Махнул им рукой, чтобы исчезли, и в ту же секунду удар в спину бросил меня вперед.

Калькутта, район Читпур-роуд, 28 марта 1802 года.

Город, построенный англичанами на берегу Хугли, породила торговля, и ее одной он жил, а несколько крупнейших рынков стали его сердцем. Кули-Базар, куда свозились все ткани Бенгалии и где приезжему купцу никак нельзя было обойтись без помощи бабусов, чтобы выбрать действительно качественный товар, базар Тиретта, итальянца, сбежавшего от правосудия и сумевшего преуспеть среди англичан, Лал-Базар, эта улица роскошных магазинов европейцев и граница между двумя цивилизациями, и разместившийся за ним Читпур-роуд — то место, куда в поисках справедливости спешил седобородый в неприметных бежевой рубахе-курте до колен, шальварах и тюрбане.

После пришествия завоевателей с севера ободранный Лал-Базар напоминал кошку, переболевшую лишаем. Разгромленные лавки, предлагавшие раньше дорогой заморский товар, зияли черными провалами и воняли пепелищем. Однако уличные торговцы вернулись на свое место в расчете заработать несколько пайсов — так пробивается новая шерсть, когда рубцуются язвы. Читпур-роуд, возникший на месте деревень и населенный исключительно индусами разной степени достатка, восстановился гораздо быстрее, что неудивительно — разве сложно вернуть на место примитивные циновки, игравшие роль боковых стенок, и навесы из тростника или плотной ткани?

Длинная и широкая улица, образуемая двухэтажными домами с выступающими балконами, полнилась народом, спешившим за покупками или занятым своими делами. Нищие попрошайки с выпирающими ребрами, прикрытые лишь обрывком джута, лысые кули в одной набедренной повязке, иссиня-черные и неизменно веселые, полуголые смуглые работники в белых дхоти и чалмах, крикливые зазывалы, лохматые и навязчивые, мусульмане, усатые и важные, статные красавцы-сикхи в высоких тюрбанах, с кинжалами-кирпанами на поясе и с дерзким вызовом в глазах, женщины, наряженные в сари ярких расцветок и обвешанные кучей цепочек и браслетов или закутанные так, что видны лишь черные очи, вцепившиеся, чтобы не потерять, в своих детишек — кого только не встретишь на Читпур-роуд!

Над улицей витал непередаваемый аромат Калькутты, в котором смешалось все — солнце, пыль, цветы, благовония, специи, уличная еда, смрад от Хугли, человеческий пот и буйволиная моча. Сперва в этой палитре запахов вступивший на Читпур-роуд отчетливее ощущал благоухание белых, желтых, оранжевых и красных цветочных головок — их продавали корзинами или в готовых гирляндах, которыми украшали гостей и статуи богов. Потом приходил черед пряному запаху гвоздики, корицы, тмина, кориандра, куркумы и особенно имбиря — он традиционно преобладал в калькуттском карри. Тут же, рядом с корзинами специй, прямо с повозок, продавали овощи и фрукты, сорванные с веток деревьев и кустов несколько часов назад.

Седобородый в курте неприязненно покосился на проталкивающуюся сквозь толпу группу белых воинов, пришедших с севера, — на казаков в высоких шапках из меха, с оружием на поясе. Кули, придерживая на плече палку с двумя пустыми плетеными корзинками, наперебой орали, бесстрашно хватая за руки этих ни на кого не похожих людей со свирепыми лицами:

— Бабу, возьми меня, я хороший бой!

Урус-казаки их не понимали, строили страшные рожи, хватались за рукояти своих сабель, но некоторые из них сдавались, и тогда весело улыбающиеся носильщики тащили их к тем хозяевам лавок, с кем имели договоренность. Что хотел купить на рынке северянин, не имело никакого значения, как и то, что такой несчастливец начинал сыпать яростными проклятиями. Если бы седобородый знал русский язык, он был бы искренне поражен, на что ругался урус-сахиб — тот ждал, что его отведут к продажной женщине, к «бабе», а вместо этого ему подсовывали безделушки из керамики. Но седобородый ничего не понял, да и вовсе не хотел разбираться в случившемся — у него была своя цель для похода на рынок, гораздо более важная.

Он прорвался сквозь ароматную завесу овощного рынка и очутился в нагромождении лавок, торговавших всех подряд — керамикой, изделиями из чеканной латуни, резной мебелью, поделками из сандалового, черного и красного дерева и из слоновой кости. Визитера все это многообразие товаров ручной работы оставило равнодушным. Он уверенно свернул в нужном месте и притормозил перед лавчонкой со священными статуэтками. Здесь был представлен почти весь пантеон индийских небожителей — танцующий Шива, прекрасная Апсара, синекожий четырехрукий Вишну с многоголовым змеем над головой, веселый толстяк Батей, пришелец из Китая, приносящий удачу, Ганеша — мудрый бог с головой слона, и, конечно, главная богиня города — Кали с ожерельем из человеческих черепов на шее и с мечом и отрубленной головой — в руках.

Хозяин лавки, крепкого телосложения усач, в таком же курте, как и на госте, только белого цвета, вежливо поклонился гостю. Как только тот плотно закрыл за собой дверь, манеры хозяина моментально изменились — малейшие следы подобострастия, принятого среди торговцев, исчезли без следа, на гостя сурово смотрел тот, кто привык приказывать, а не угождать.

— Что привело тебя ко мне, шамсиас Вишал?

Седобородый замялся.

— Несчастье, предательство, возмездие… — забормотал он, растерявшись перед лицом джемадара, руководителя тайной общины тхагов-душителей. — Я знаю, что мой низкий ранг не подобает называть имя будущей жертвы, но здесь особый случай.

Никто бы никогда не заподозрил в хозяине лавки главаря секты безжалостных убийц, последователей Черной матери, совершавших ритуальные человеческие жертвоприношения богине Кали по всей Индии. Обычный торговец — таких тысячи в Калькутте. И его подручные — бхутоты, которые имели право душить жертву, и шамсиасы, державшие ее за руки и за ноги, — также ничем не выделялись из толпы, об их страшном промысле не знали даже родственники. Клятва и страх возмездия намертво запечатывали рты. Община стирала кастовые различия, ритуалы с использованием гашиша возбуждали, но не это привлекало неофитов. Одни рассчитывали поживиться, ибо деньги жертвы перекочевывали в карманы убийц. Других влекла власть над смертью, ощущение избранности или врожденный садизм, жажда наслаждения муками удушаемого.

Счет убитым во имя Кали доходил до сотен тысяч, если не до миллиона — о тхагах знали, их боялись, и никто не смел бросить им вызов. Наоборот, власть имущие часто их использовали. Хозяин седобородого, главный бабус Калькутты Рамдулал Дей, иногда прибегал к их услугам. Так будущий шамсиас познакомился с хозяином лавки, проникся культом, прошел посвящение, получил «зуб Кали», железное навершие мотыги, с помощью которой закапывали тела убитых, и главное оружие душителей — румаль, шелковый платок длиной в «королевский локоть» (1).

— Прекрати мямлить и расскажи все как есть, — строго приказал лавочник.

Седобородый Вишал собрался с духом и поведал грустную историю крушения империи Бабу Рамдулала Дея. О том, как проклятый урус Питер обманул главу бании, отнял у него все сокровища и лишил жизни его, его сыновей и многих бабусов Калькутты.

Джемадар слушал, полуприкрыв веки. Когда седобородый закончил, главный тхаг широко распахнул глаза и с насмешкой спросил:

— Предлагаешь мне заняться любимцем Ганеши, столь ловко устраняющим все препятствия на своем пути? Нет слов! Слоноликий, то вверх, то вниз качающий головой, хранит этого человека, отгоняя от него злых духов (2). Все знают, что Питер, победитель инглиси, напоил молоком статую бога в Бенаресе и с тех пор ему сопутствует удача, будто он триста раз потер пузо Смеющемуся Будде.

Визитер оторопел. Не такого приема и не такого ответа он ждал. Он открыл было рот, чтобы доказать свою правоту, предложить денег, но раздался жуткий чмокающий крик ящерицы-геккона — безобидного существа, сидевшего под крышей, на почерневших балках, но способного до смерти напугать своим воплем.

— Знак! — поднял палец лавочник. — Это предупреждение! Не будет удачи тхагам, если они последуют твоему предложению. Ступай и будь на связи. Когда я решу, что пришло время выходить на охоту, тебя известят.

Растерянный седобородый выбрался на улицу и замер, не решаясь вклиниться в торговую толчею. Он в полном отчаянии шарил глазами по толпе, инстинктивно выискивая тех, кто мог бы ему помочь — по мелким деталям, известным лишь посвященным. Он не знал, что ему делать, где найти нужных людей — шанс, как ему казалось, был близок к нулю.

«Нужно покрутиться около ближайшего храма Кали. Братья из других сект, совершив убийство, приносят ей часть добычи. Быть может, мне повезет», — подбадривал себя шамсиас, понимая, что он хватается за соломинку.

Он пересек улицу и спустился к реке по извилистому грязному переулку к небольшому зданию храма, сложенному из потемневшего от времени лунного камня молочного цвета. Вишал потратил даром несколько часов, вглядываясь в лицо входивших и выходивших из храма.

Тщетно.

Понурив голову, он потащился обратно к Читпур-роуд.

Его внимание привлек окрик, раздавшийся в начале переулка. Трое солдат из Ауда, похожие на тех, кто охранял вместе с урус-казаками внутренние помещения Красного дворца, спускались к храму, грубо расталкивая встречных прохожих. На них не было формы, они были безоружны, лишь один нес в руках копье, но их халаты и косматые бороды уже примелькались в городе. Все знали, что это люди генерала Радиши и спешили убраться с их пути.

«Патруль? Маратхи отправили своих воинов охранять рыночный квартал?» — гадал седобородый, прикидывая, как ему справиться с этой троицей, если они заявились по его душу. У него был с собой хорошо спрятанный острый кинжал, и с его навыками бывалого воина можно было не волноваться за свою судьбу.

Седобородый тщательно скрывал от джемадара, что ему приходилось брать чужую жизнь сталью. Душители, убивая, никогда не проливали крови, но потом, когда жертва состоялась, они наносили порезы на тело, чтобы Кали быстрее вкусила подношение. Так что наличие кинжала не могло вызвать подозрений. Но смертоубийство клинком? Это было не по обычаю, категорически неприемлемо — даже самоубийство в случае поимки следовало осуществить с помощью самоудушения. Вишал этого не понимал, однако был вынужден притворяться невинной овечкой.

Он следил за главным в тройке, безумное лицо аудовца так и притягивало взгляд. Раздувая ноздри и пуча глаза, солдат замер у входа в боковой тупичок, не дойдя до Вишала несколько шагов. Из отнорка резко воняло мочой, туда бегали опорожнять пузырь все кому ни лень. На лице воина разлилось выражение, схожее с любовным экстазом.

Седобородый жадно впился глазами в солдата и понял, что у него появился шанс. Никто на свете не впадет в экстаз от запаха человеческой мочи — никто, кроме душителя со стажем. Когда убиваешь румалем, у жертвы часто случается непроизвольное мочеиспускание. Если счет твоих жертв перевалит за десяток, а ты вкладываешь в убийство всю душу, запах мочи начинает четко ассоциироваться с получением ярчайшего переживания, схожего с оргазмом.

«Неужели нашел?»

Вишал почувствовал, как заколотилось сердце, но взял себя в руки и принял беззаботный вид. Тройка солдат прошла мимо. Он последовал за ней, держась на расстоянии. Проследил, как они зашли в храм, бросили горсть рупий в миску для покупки черного петуха, который будет принесен сегодня в жертву. Когда главный — тот, что с безумными глазами — откинул полу халата, чтобы добраться до денег, седобородый снова убедился, что видит душителя. Из кармана на мгновение показался длинный белый платок, с завязанным узлом концом. Внутри узла непременно должна была находится серебряная монета — так легче захлестнуть шею жертвы румалем.

Троица — теперь бывший слуга Бабу не сомневался, что перед ним джемадар или бхутот и двое его подручных — покинула храм и направилась в ближайшую харчевню. Им подали простой желтый рис с куркумой на пальмовом листе и освежающий ласси. Они приступили к трапезе, сидя прямо на земле.

— Вы позволите вас отвлечь? — нахально поинтересовался Вишал, нависая над главарем.

Тот дернулся, но опустился обратно на землю, почувствовав сталь на своей шее. Его подручные грозно заворчали, готовые бросится на седобородого в любую секунду.

— Не стоит делать резких движений, — спокойно предупредил Вишал. — Я не стражник. И не мститель, которого наняли вас наказать. Я заказчик. Знаю, что вы тхаги — вы выдали себя. Но мне это на руку. Мне нужны ваши услуги. Как к тебе обращаться, джемадар?

— Меня зовут Бехрам, незнакомец, и ты ошибся, — ответил воин из Ауда, стараясь не шевелить головой. — Тебя ждут большие неприятности.

Седобородый скучным тоном перечислил, как вычислил убийц. И объяснил, что ему нужно. Когда он назвал сумму, которую готов заплатить, аудовец вздрогнул. Его алчность победила осторожность.

— Если ты не врешь…

Вишал бросил на кусок ткани, заменявший стол, тяжелый мешочек с монетами.

— Можешь посмотреть.

По знаку старшего, один из его помощников развязал завязки и проверил содержимое кошеля.

— Английские фунты! — пораженно воскликнул он.

— Сто фунтов стерлингов, что равно девятистам рупий, — подтвердил Вишал, убирая кинжал от шеи Бехрама. — Сделаете дело, и получите в три раза больше.

Главарь прокашлялся.

— Я Таг Бехрам, и я убил своими руками или присутствовал при удушении более двухсот человек. Но такой добычи еще не видел (3).

— Так ты душитель или пиндари-разбойник, притворяющийся тхагом? — решил уточнить Вишал, пораженный числом жертв этого человека. Хорошо были известны случаи, что обыкновенные бродяги с большой дороги маскировались под тхагов, нападая на путешествующих торговцев ради простой наживы.

— Не думай, незнакомец, обо мне плохо — все убийства были совершены в точном соответствии с ритуалом. Без пролития крови, при помощи моих шамсиасов, — он кивнул на сидевшую рядом парочку, ждавших решения вождя и готовых в любую секунду броситься на седобородого. — Тебе повезло, что нас встретил. Никто не смог бы пробраться в покои Питера-сахиба. Но мы сможем. И время сейчас самое подходящее.

Вишал удовлетворенно засмеялся, и нанятые им люди поддержали его не менее довольным смехом.

Я попался глупо, просто по-идиотски. Удар в спину, в ноги бросился человек, еще удар — и вот я валясь, как морская звезда на пляже. Мои руки схватил и тут же вытянул вперед один из нападавших, второй зафиксировал ноги, а третий быстро взгромоздился коленями мне на плечи и накинул мне на шею полоску шелковой ткани с узлом посередине. Вернее, попытался. Я тут же плотно прижал подбородок к груди, и удавки из платка не вышло — мерзавец давил и давил мне на губы и подбородок, бормоча какое-то заклинание и поминая вслух Кали. Железные пальцы впились в позвонки, и они опасно заныли.

Я оказался в чрезвычайно сложной и практически безвыходной ситуации. Шансы на успешное освобождение близки к нулю — противники действовали скоординировано и понимали, что делают. Моя позиция была крайне уязвима. Лежа лицом вниз, я не мог использовать ноги для мощного толчка, руки вытянуты и обездвижены, грудная клетка сдавлена, дышать трудно. Давивший на плечи не давал поднять корпус или перекатиться.

Мозг бойца, холодный, не поддавшийся панике, имея доступ к информации о множестве проведенных мною схваток и спаррингов, не только в секунду провел анализ, но и вывел решение. Единственный шанс — не сила, а внезапность, скорость и использование ошибок противников. Их нужно ошеломить, вывести из зоны комфорта, если таковой можно считать процесс отнятия у меня жизни. Цель номер один — тот, кто сидел на плечах. Он полностью лишал меня пространства для маневра. Не удавка, а скорее его вес — моя главная проблема. Если попытаться сместить его центр тяжести, появится крохотное окошко возможностей. Потом придет черед его помощников.

Кто они, понял сразу. Смотрел в молодости захватывающий фильм с Пирсом Броснаном «Душители», интересовался историей этих индийских ассасинов и был очень удивлен, когда понял, что создатели кинокартины ради логики сюжета по-крупному наврали. Душители никогда не нападали на свою жертву в одиночку, у них существовал целый ритуал, практически священнодействие, которое сейчас имел возможность примерить на себя. Тройка, душилы всегда действовали тройкой.

А еще они избегали крови!

Петя, это твой шанс!

Я несколько раз приподнял и с силой опустил голову, разбивая собственный нос о каменные плиты пола. Капли крови полетели в разные стороны, а струйки из ноздрей залили узел, давивший на губы.

Душивший меня тревожно закричал. Вытащил из-под моей головы свою шелковую удавку и принялся что-то быстро выкрикивать. Наверняка, он был в шоке от того, что я осквернил его орудие убийства, сломал привычный сценарий. Должен попросить кого-то из двоих подручных дать ему новый платок.

На ноги уменьшилось давление, седок заерзал на моих плечах, разворачивая корпус. Я тут же дернул тазом вверх, одновременно пытаясь резко подкрутить тело вбок, вправо.

Минимум микропространства выиграно. Поскольку хват ног ослаб, тут же согнул правую в колене, вырывая ее из захвата, и с силой ударил каблуком сапога в еще держащую меня руку, вырвав у противника крик боли. Как минимум, повредил ему запястье. Черт, где же охрана⁈ Или ее не было, не успела заступить на пост? Или уже задушена?

На этом мои успехи закончились. Седок вернулся на место, снова вдавил меня коленями в пол и, что особенно фигово, сумел накинуть старый или новый платок мне на шею. Я даже не успел позвать на помощь.

Планировал изобразить лягушку, оттолкнуться коленями от пола, чтобы продвинуться вперед и освободить руки. Но сейчас таким макаром лишь помогу быстрее себя задушить.

Пришлось снова стремительно крутануться — на этот раз влево. Седок потерял равновесие, одно его колено соскочило с моих плеч, давление на шею ослабло. Я смог втянуть немного воздуха, а мои руки, повинуясь вращению корпуса почти вырвались из захвата. Тут же попытался резко согнуть правую в локте, притягивая кисть к корпусу.

Получилось! Рука свободна!

Но что толку⁈ Тот, кому отбил или сломал запястье, всем телом навалился мне на ноги — подвывая от боли, но мне от этого не легче. Главный душила снова оказался за моей спиной и поспешил натянуть платок на моей шее, наплевав на текущую из носа кровь, а третий постарался вытянуть мою левую руку максимально вверх. Мои навыки борца были заточены на ударную технику или болевые приемы с использованием собственного веса или веса противника — применить их не было возможности, даже по тому, кто пыхтел за плечами, пытаясь меня задушить. Мне снова не хватало воздуха. Почувствовал, как перед глазами потемнело, счет пошел на секунды.

Но кое-что в загашнике у меня имелось. Я дотянулся до вражеской кисти и с силой вдавил палец в болевую точку между большим и указательным пальцами. Душила, привыкший к отсутствию сопротивления у своих жертв, оказался слабаком. Он громко закричал, ослабил давление на платок. Судорожно ловя ртом воздух, я усилил нажим, одновременно как бы вывинчивая левую руку из захвата.

Растерянность моих противников сыграла свою роль — смог вырвать руку, а потерявший ее плюхнулся назад, ибо тянул мое запястье, сидя на корточках. Тот, кто был сзади, отпустил платок и оттолкнулся от меня коленями. Используя вращение таза как рычаг, я сумел провернуть ноги. Теперь ничто не мешало перейти в контратаку на валявшегося на моих голенях, который словно играл роль тренера, помогающего ученику качать пресс. «Ученик» оказался неблагодарным — я с размаху ударил индуса ребром ладони по голове за левым ухом, сев на попу. Ноги освободить не вышло.

— Охрана! — завопил я что есть мочи, быстро прикидывая, как поступить дальше, чтобы выйти живым из схватки.

Очередная дурацкая позиция, но уже не столь безнадежная как раньше. Я сидел на полу, пытаясь сбросить полуоглушенного противника и следя глазами за двумя бородатыми мерзавцами. Главный душила тряс кистью и обводил комнату совершенно сумасшедшими глазами. Второй, потеряв мои руки, осторожно сдвигался к двери, рядом с которой валялось копье.

Мне надоели эти бои без правил. Неэстетично хлюпая кровавыми соплями, выхватил каму из ножен и острием показал обоим отойти в угол. И в ту же секунду душивший меня бросился вперед, будто решил уподобиться курице, спешащей на вертел, а его напарник счел за лучшее сбежать. Я сразу потерял его из виду, ибо мне снова пришлось отбиваться. Бородач с безумными глазами оказался не лыком шит. Он не собирался со мной драться — ловко уклонившись от кинжала, попытался через меня перескочить, чтобы убежать.

В этот момент распахнулась дверь.

— Вашбродь! — раздался знакомый голос.

Это был Муса. Откуда он взялся, выяснилось позже — конечно же, сбежал ко мне, поганец! — а в этот момент он, как всегда, оказался на высоте. Татарин решительно пробил ногой в грудину тому, кто пытался подобрать копье, и преградил путь бежавшему на него душиле.

— Не убивать! — закричал я, наконец-то вскакивая с пола.

Душила взвизгнул, заметался, бросился в дальний угол комнаты. Он накинул себе на шею испачканный в крови платок и, пока мы щелкали клювом, не понимая, что происходит, и вязали сбитого с ног Мусой, сумел себя задушить. Отправился в гости к Черной матери — туда тебе, падла, и дорога! Заждалась непутевого сыночка та, в чью честь назвали Калькутту!

(1) Королевский локоть — старая индийская мера длины, равная 40 ангуштам (32 дюймам или 81,28 см).

(2) Джемадар перефразировал строчку из древнего поэтического сборника Индии «Океан странствий», которая звучит так: «Да охранит вас слоноликий, то вверх, то вниз качающий головой, словно отгоняя сонмы злых духов». Смеющийся Будда или Батей (Хотей) — бог-весельчак, приносящий удачу.

(3) Таг Бехрам занесен в Книгу рекордов Гиннесса как один из самых массовых серийных убийц в истории. Действовал в Ауде, число его жертв варьируется от 125 до 931 человека в период с 1790 по 1840 гг.

«Шила в мешке не утаишь», — подосадовал я, разглядывая пострадавший нос в венецианском зеркале тонкой работы — подобного добра в Красном дворце хватало.

— Тудыть-растудыть! Жаних с битой рожей!

— Кто жених? — машинально откликнулся Муса и тут же замер, осененный догадкой. — Бачка-командир!

— Кто-кто? Дед-пихто и бабка с пистолетом, — хрюкнул я и зашипел от боли, щупая носовую перегородку.

От полноты чувств, пнул по ребрам ближайшего связанного пленника, и почувствовал, как из ноздрей снова брызнула кровь. Тахтаров всполошился, убежал за конвоем и лекарем.

А потом началось…

Набежали отцы-командиры. Ран с гневно-желтыми глазами и вздувшимися жилами на шее хрипло что-то выкрикивал, захлебываясь словами. Ступин успокаивающе гладил его по стриженой голове, и гуркх — гуркх, попросивший в первый день знакомства не трогать голову! — сам ее подставлял под широкую русскую ладонь, черпая из нее спокойную силу. Мусу дергали все подряд — он отвечал порывисто, поспешно и отводил глаза. Фейзулла-хан бешено вращал белками и кусал усы, трое его командиров полков — я и имена-то их помнил смутно, вечно путался — шептали молитву, но отчего-то выходило не смирение, а тигриный рык.

И как венец всего, сдавленный хрип Радиши:

— Под корень вырежем тхагов!

— Кто Нур хоть слово скажет, тот мой враг навек, — промычал я, пытаясь вправить нос на место.

Все тут же принялись бить себя в грудь и клясться, что они могила. И тут же переругались, решая, кто будет отвечать за мою охрану. Причем так, будто меня тут и не было. И хоть бы одна сволочь посоветовала, как привести себя в божий вид!

Очень даже зря — на «напое», который я устроил через два дня после нападения, не желая терять время, спалился именно из-за фингалов под глазами. Думал, пронесет. Надеялся, что размах общевойсковой пьянки отвлечет от меня внимание. Не угадал.

Проставлялся я дорого-богато. И со вкусом. Чтоб на всю жизнь запомнили казаки. На Майдане был вырыт громадный круглый окоп глубиной с аршин, а внутри него крест — если смотреть сверху, вылитый знак отличия ордена св. Анны, украшавший не одну казачью грудь. Донцы садились на край этих окопов, опуская вниз ноги. Перед ними стояли самопальные столы, застеленные красной тканью и сервированные сбродными, но чистыми чашами, кувшинами с узваром и множеством блюд. Украшенные цветочными гирляндами дорожки позволяли гостям перемещаться между сотнями, а прислуге, без устали подносившей еду и выпивку — между столами внутри круга. Для старших офицеров был устроен высокий помост, за которым на стене Форта-Уильям висела огромная цветочная композиция, изображавшая орден Святого Георгия. Хоть он и был фактически отменен Павлом I, но награда ценилась (1).

Бесчисленные команды поваров — исключительно мусульманского исповедания — образовывали внешний периметр. На огромных вертелах жарили туши буйволов, на вертелах поменьше — баранину, кур и уток. Под чанами с рисом пылал огонь, а по соседству варили уху из речной рыбы — под присмотром назначенных дежурных казаков, чтобы не индусы не сыпанули своих специй и не испортили юшку. Нашлись в Калькутте умельцы, выпекавшие лепешки, похожие на пышный кавказский чурек — я-то знал, как надоел станичникам местный хлеб-чапати — и фруктовые пироги с орехами. Про хрустящие пирожки-самоса и говорить не стоит — этого добра на столах хватало. Как и острых индийских маринадов, включая полюбившийся многим из зеленого манго.

Пили в основном фенни из кешью — пойло, градусов сорок, как водка, его подтаскивали ведрами. Удобная вещь, этот кешью — и косточка-орех съедобная, и из плодоножки-яблока выходила бражка-арак, крепостью, не уступающей выдержанному вину. Из нее-то и гнали фенни. А нормального вина было немного — все запасы Форта-Уильям выгреб подчистую, и ушли они на столы офицерства. Как и бренди, хересы и портвейны вместе с дорогими бокалами и серебряными приборами.

В общем, гуляли с размахом, и ни периодически припускавший мелкий дождик, ни липкая жара — ничто не мешало казакам меня «обдирать». Короткий душ с небес, он даже в кассу пришелся, освежал разгоряченные головы.

Сложно сказать, впечатлились калькуттцы таким разгуляем, или для них он выглядел диковато, зато казаки остались довольны, хоть и поместилось их на Майдане не больше половины. Предполагалось, что будут смены — может, донцы и могли горы свернуть, но сутки пить — это из области фантастики. А пока праздник был в разгаре, катился своим, веселым и пьяным чередом — меня поминутно окликали знакомые и незнакомые гости, предлагая с ними выпить. Я изображал бурную радость, кочевал от стола к столу, от компании к компании, от сотни к сотне. Пить, конечно, не пил, лишь притворялся, и постепенно все больше скатывался в грусть — в удручающую мысль, что уже отрезанный ломоть, что вот так, по-простецки, сижу с казаками в последний раз. Чтобы не захандрить, успокаивал себя тем, что ни у кого не было такого «мальчишника» перед свадьбой.

— Где ж тебе, сотник, так физию разукрасили? — постоянно спрашивали меня, титулуя по привычке.

Отбрехивался как мог, но, когда поднялся на помост к офицерам, тут-то и завертелось.

Сочинить правдоподобную историю так и не смог. Версия «шел по улице, поскользнулся, упал, разбил нос» — это в комедии может прокатить, но не здесь, в обществе завзятых мокрушников в погонах и орденах. Пришлось признаваться как на духу.

Платов слушал вполуха, с сонным, разморенным жарой видом, в глазах поволока — казалось, вот-вот захрапит. Честно говоря, меня восхищало вот это его умение притворяться спящим крокодилом, в мгновенье скрывающимся в воду при малейшем признаке тревоги или бросающимся в атаку.

— Дюжа! — взревел он.

Полковник отставил в сторону бокал с бордоским.

— Мышей не ловишь! А ну как ухлопали бы его. Дальше что прикажешь делать? Кувыркаться как говно в проруби?

Дюжа понимающе кивнул, и тем самым еще больше взбесил атамана. Матвей Иванович покраснел и, распаляясь на глазах, принялся костерить полковника прилюдно. Спорить с атаманом в подобной ситуации — только время тратить.

— Сознаешь, чем пахнет?

— Сознаю, — ответит главный казачий контрразведчик, добавив твердости в голос.

— Ну коли хватило ума сообразить, подключайся к расследованию. Вынь да положь мне результат! И сотню, сотню Черехову верните. Пусть за ним следят так, чтобы волос не упал! Сам-то он не справился!

Умыл старинушка, как есть умыл! Ну хоть сотню вернул. Ее на «напой» не пустили, оставили в ставке золото стеречь…

— Отойдем? — потянул меня в сторону полковник. — Расскажи, что уже выяснили.

Я в двух словах объяснил, что дело на контроле у Радиши. Его люди пришли по мою душу, ему и отвечать. Одно меня смущало: как бы генерал ни стал действовать, как слон в посудной лавке. Заказчика, хотя личность его установлена, найти не удалось, и солдаты носились по городу, перетряхивая его и угрожая встречному-поперечному. Мне это не нравилось.

— Откровенное запугивание не всегда дает результаты, — осторожно согласился Дюжа.

Я ни на йоту не сомневался в профессиональных качествах Дюжи, как и он в моих. Поэтому со спокойной душой изложил ему суть проводимых моими людьми мероприятий. В частности, пояснил, что настоятельно попросил Радишу, взявшего на себя функции главного дознавателя, не торопиться с выводами и не рвать глотки первым попавшимся, а вести с ними обстоятельные беседы, стращая и обещая сохранить жизнь, чтобы выдали сообщников, показали места преступлений и захоронения. Авось что-нибудь всплывет, появится новая ниточка, а то и не одна — потянешь за такие, и полезет дерьмо из стоков Калькутты. Дерьмо весьма приличного вида и, возможно, про большие деньги. Головка секты. Те, кто отдает приказы.

— Толково, — признал полковник. — А Брэддока вы опросили?

— Англичанин тут причем?

Дюжа снисходительно хмыкнул. А я изобразил фейспалм, коря себя за несообразительность: у Лохматого Паука не могло не быть информации о творящемся в городе, в которым он был вторым после бога по имени Ричард Уэлсли.

— Антон! — окликнул я Рерберга, сидевшего с краю офицерского стола.

Он подбежал, что-то дожевывая на ходу. Не дав мне и слова молвить, быстро затараторил:

— Петр Василич! Никак к вам не могу прорваться. Желаю подать в отставку и присоединиться к вам! — он наклонился к моему уху и горячо зашептал. — И Федор Исидорович тоже просили поинтересоваться у вас на этот счет.

— Волков? — поразился я.

Рерберг закатил глаза и показал ими на Дюжу.

— Возражений не имею, вам обоим работа найдется, — тут же принял я решение. — В отношении тебя… Контрразведку в Отряде потянешь?

Антон неуверенно кивнул.

— В общем — так! Ступай вместе с полковником к Брэддоку, и хорошенько его расспросите. И смотри на обоих как на своих учителей, не стесняйся им вопросы задавать.

— Ох, атаман-сахиб, — рассмеялся Дюжа. — На ходу подметки режешь. Одно ты забыл. Нету у Рерберга толкового и доверенного переводчика, чтобы с индусами общаться. Будет вам от меня подарок — дам толкового армянина.

К моему удивлению, в Калькутте проживало немалое число армян-купцов и кое-кто из них неплохо владел русским. Таких Дюжа нашел быстро и привлек к работе на Платова и Войско. Его подарок дорогого стоил — даже несмотря на то, что этот переводчик наверняка будет докладывать полковнику о происходящем в Отряде. Казак считал мою реакцию, сразу понял, что я догадался о подоплеке, и уважительно потряс мне руку, получив согласие.

— Пойдемте, подпоручик, не будем терять времени, — распорядился Дюжа.

Я вернулся за стол Платова. Он усадил меня справа от себя и тут же завалил вопросами, общаясь как с равным, как с союзником:

— Есть понимание, как нам добиться взаимодействия? Когда выходим? Вместе иль порознь? Думал, как передвигаться, когда разливы рек начнутся? Как порох сохранить? Хочу от серебра избавиться, отправив его в Европу через датчан. Вроде, договорился, обещают не обмануть. Что об этом скажешь?..

Отвечал ему обстоятельно. Поблагодарил за сотню. Выкладывал свое видение предстоящей кампании. И нет-нет, да косился на городские кварталы, где сейчас заваривалась крутая каша.

«Калькутта переводится как 'место Кали», — вспомнил я слова Радиши и то хмурое выражение, с каким он произнес эти слова. Признаться, я недооценил этот город и был за это наказан. Видел в нем лишь стратегическую точку, но он — нечто большее. Здесь закручивается вихрь страстей, суеверий, страданий и привнесенных из Европы идей, рождая нечто новое на стыке двух миров под ночной вой шакалов. Под писк кровососов с окрестных черных болот, несущих в своих хоботках тропическую лихорадку (2). Под стоны умирающих от голода беженцев — их все больше и больше, и, если ничего не сделать, в Бенгалии повторится катастрофа тридцатилетней давности.

Мне здесь не нравилось. Категорически. Больное и проклятое место, возведенное, как и Петербург, на болотах и костях. И я ничего лучше не придумал, как побыстрее отсюда сбежать, предоставив Богум Самру разбираться самой.

Калькутта, губернаторский дворец в Форте-Уильям, 30 марта 1802 года.

По восточному обычаю после свадьбы жених с невестой должны прийти в комнату или дом, обустройство которого лежит всегда на плечах девушки. Всё до последней мелочи — даже ночной горшок или домашняя обувь, если юноша без них жить не может. Конечно, когда замуж выходила дочь раджи или хатун из знатного мусульманского рода, все делали слуги — Нур Инайят Хан не стала исключением, личные покои для молодоженов были готовы и обставлены со всей тщательностью. Принцесса перебралась из дома Богум Самру в губернаторский дворец в Форте-Уильям, так распорядился ее будущий муж. Его решительность и целеустремленность продолжали восхищать, ему плевать на любые условности и препятствия — подумаешь дворец приказал занять, никого не спросясь, ему и не такое по плечу. За стенами крепости вчера гудел самый большой пир, который она видела в жизни. Как красиво со стен смотрелись красные столы, образующие оригинальную композицию! И это устроил все он — ее сердце!

«О, как подумаю о нем, сразу в животе порхают бабочки», — думала Нур, стараясь не шевелиться — на ее руки хной наносили сложный геометрический узор-мехенди, как принято перед свадьбой. Хна была выбрана самого темного и насыщенного цвета, чтобы усилить магическое воздействие татуировок, они принесут ей счастье, любовь и благополучие в браке.

Напротив принцессы с видом доброй матушки сидела Богум Самру, не выпускавшая из рук кальяна. Она любовалась Нур: в ней она видела саму себя — ту, какой она была много лет назад, выходя за Рейнхарта Мрачного. Такую же целеустремленную и готовую на все ради достижения цели.

«Быть дочерью Типу Султана — не самое большое преимущество, — рассуждала будущая повелительница Бенгалии. — Одна из многих. Сколько прекрасных дочерей имеют маратхи-раджи, и каждый готов породниться с неукротимым Питером-атаманом! Но эта девочка всех обскакала!»

— Вы так добры ко мне, госпожа. Не знаю, чем вам отплатить, — искренне проворковала Нур.

Княгиня удовлетворенно кивнула.

— Я прослежу за тем, чтобы молочный пудинг, который ты разделишь с мужем во время церемонии, никто не посмел осквернить. Глаз с него не спущу! С кого-нибудь станется подсыпать отравы.

К ее удивлению, принцесса не всполошилась, не проявила никакого беспокойства, словно заранее предвидела такую возможность.

— Ваша доброта не знает границ! — повторила она.

— Это самое малое, что я могла бы сделать для твоего будущего мужа, девочка. Я в долгу перед ним. Такой царский подарок!

— Вы о Бенгалии, ваше великолепие? — уточнила принцесса. — Подарок с изъяном, скажу честно. Голод! Вот, что ждет эту благословенную землю.

— Знаю! — нахмурилась Богум Самру.

Через мгновение княгиня получила неожиданный урок, заставивший ее куда серьезнее смотреть на Нур. Она всего лишь дала ей совет, но какой!

— Не мне вам подсказывать, госпожа, но я, прожив здесь несколько лет, кое-что поняла. Уничтожайте под корень посевы опиума и индиго, меняйте их на зерновые. Бенгалия способна прокормить сама себя.

— На это нужно время, моя дорогая. А людей нужно кормить сейчас.

— Вазир Али-хан — вот ключ к решению ваших сиюминутных проблем. Он также в долгу перед моим возлюбленным. Его супруга, Баху-Богум, обещала озолотить Питера, если он освободит ее мужа. Вместо золота можно попросить прислать рис. Караваны еды, которые спасут народ Бенгалии.

Княгиня задумалась.

— Тогда уже я окажусь в долгу перед Аудом. И счет перед твоим мужем также возрастет.

Нур вытянула руку, над которой закончила колдовать храмовая танцовщица, приглашенная для нанесения татуировок. Принцесса разглядывала мандалы — круговые узоры, напоминающие космические карты.

— Эти символы единства, гармонии и бесконечности, — показала она мехенди своей собеседнице, — то, что так не хватает несчастной Индии. Так думает Питер, — со значением добавила она, — и он видит необходимость в крепчайшем союзе между Бенгалией, Аудом, Бенаресом, Рахилкхандом и княжествами маратхов. Свары на руку инглиси — только в единстве и гармонии мы сможем устоять перед натиском Ост-Индской компании.

Богум Самру смотрела на Нур и понимала со всей очевидностью, что эта девочка пойдет очень далеко. Гораздо дальше, чем самой княгине удалось за прожитые годы. Ночная царица? Та, кто в перерывах между любовными ласками вложит в голову мужа важные идеи? Или та, кто не побоится показать себя всему миру во всей красе — как самостоятельную повелительницу-шахиню? У них, у Петра и Нур, еще нет своего трона, но почему-то скорое его появление у княгини не вызывало сомнений. Эта парочка стоила друг друга — вместе они превратяться в таран, способный смести все на свете и безвозвратно изменить политическую карту Индостана.

«С девочкой нужно не изображать покровителя, а дружить», — тут же решила Богум Самру.

— Главным моим союзником я считаю отныне и всегда буду считать твоего мужа, принцесса. И буду первой, кто заключит с княжеством Майсур договор о дружбе и взаимопомощи, когда ты вернешь свои права на престол…

— Как чудесно, что мы понимаем друг друга, — промурлыкала Нур, протягивая ноги татуировщице, их покроют мехенди от кончиков пальцев до колен. — Вам понравился праздник, устроенный моим сердцем для урус-казаков?

— Это было впечатляюще! — слегка покривила душой княгиня, насмотревшаяся за свою жизнь на пирушки подвыпивших военных и сытая ими по горло.

— Люди любят праздники, — нейтрально промолвила принцесса. — Скоро наступит Похела Баиша, любимый бенгальский праздник Нового года. Было бы чудесно устроить в Калькутте что-то грандиозное!

«Нет, — думала Богум Самру, одобрительно кивая головой, — она не ночная царица. Она прирожденная повелительница!»

* * *

Калькутта, Красный дворец, 30 марта 1802 года.

Допрос Брэддока открыл многое — особенно, масштаб проблемы. По всей Индии под покровом ночи действовали секты тхагов, и их культ унес огромное число жизней простых индийцев. Не только душители, но и кинжальщики, и отравители — три непересекающиеся законспирированные ветки убийц. В их зверской сущности англичане видели доказательство неспособности раджей управлять субконтинентом и ждали момента, чтобы громогласно об этом объявить. Не выкорчевать с корнем эту заразу, а использовать ее как предлог для захвата власти.

— Как же можно быть настолько циничными! — не удержался от гневного восклицания Рерберг.

— Вот только не нужно болтать попусту о гуманизме, — окрысился Брэддок. — Мы поставили себя целью захватить миллионы, имея под рукой несколько тысяч солдат. На войне все средства хороши.

— Мистер Джеймс прав, — неожиданно поддержал Лохматого Паука Дюжа. — Хотите, Антон Петрович, заниматься нашим делом, забудьте о чистых перчатках.

— Это… — растерялся подпоручик. — Это перебор!

— Не в карты играем! — отрезал полковник и приступил к допросам задержанных.

Разделенные порознь тхаги — парочка несостоявшихся убийц и другие задержанные — сдавали друг дружку и известных им членов общин. Арестованные вскоре пошли волной, изолировать их уже не получалось. Их расставляли на коленях носом к стене в парадном зале Красного дворца — там, где раньше высились золотые горы и где из-за решетки алтаря с одобрением поглядывала на слезы и стенания людские богиня Дурга. Начались признания — и новые аресты, и новые открытия. Такие, от которых у Дюжи волосы встали дыбом. Не от выданных места массовых захоронений в предместьях Калькутты, куда тут же были отправлены группы поисковиков. Не от захваченного у джемадаров общин тхагов золота и иных ценностей. Полковник был в шоке от другого — он обнаружил следы обширного заговора, направленного против верхушки казачьего Войска и его союзников. Отравители готовили покушение на самого Платова, а кинжальщики — на махараджей Синдию и Холкара. На фоне этих целей душители выглядели скромными разбойниками с большой дороги.

Кто был заказчиком этих преступлений? К утру следующего дня, после кровавых допросов с применением жестоких пыток, появилась слабая ниточка, и она вела в американское консульство, расположенное в двух шагах от Майдана. И что самое интересное, похоже, именно там скрывался заказчик нападения на Черехова, некий Вишал, ранее выполнявший деликатные поручения покойного Бабу Рамдулала Дея.

Пришло время навестить мистера Дадли Пикмана из Массачусетса. Недаром же в Красном дворце висел на видном месте ростовой портрет Джорджа Вашингтона — подарок признательных американцев.

* * *

Калькутта, дом американского консула, 31 марта 1802 года.

В фойе прекрасного дворца в итальянском стиле, которых много построили на главной улице Калькутты Чоуринги, было жарко. Здесь горячо спорили два человека — русский офицер и купец из бывших колоний, обязанных России своей независимостью.

— Это является нарушением всех правил, принятых цивилизованным обществом! Вы! Неужели вы, дворянин из далекой России, позволите себе нарушить дипломатическую неприкосновенность консульства, представляющего народ Соединенных Штатов⁈

Дадли Пикман, элегантный молодой человек со смешным хохолком, который он умышленно зачесывал вверх, кипел от ярости. В дом, где проживало более тридцати американских торговцев, заявились туземцы и посмели что-то требовать. Самое поразительное — ими командовал европеец и, судя по манерам, человек из благородных. Он требовал выдачи всех индусов, скрывающихся в здании — тех баньянов, которые так помогали выстраивать крепкие торговые отношения с основанной Дадли Морским обществом Ост-Индии.

Антон Рерберг смотрел на американца с нескрываемой насмешкой. Позволив ему выговориться, подпоручик твердо заявил:

— Прекратите нести чепуху! Какое консульство, вы о чем? Мы навели справки: первый представитель Вашингтона в Калькутте, Бенджамин Джой, не получил аккредитации у британцев.

— Но мои бумаги…

— Не имеют никакой юридической силы, — припечатал Рерберг. — У вас два выхода: или вы добровольно выдаете нам преступников и мы не задаем вам вопросов о причастности к заговору, или в дело вступят вот те ребята.

Антон Петрович указал в окно. Американец выглянул и оторопел: вокруг дома стояли низкорослые солдаты, не похожие на местных индийцев, и каждый держал в руках зажженный факел.

— Вы хотите сжечь дом? — с содроганием спросил псевдоконсул.

— Если до этого дойдет, почему бы и нет? — холодно ответил русский. — Меня вообще удивляет ваше упорство. Неужели вы еще не сообразили, что исчезновение британцев откроет для вас невероятные торговые возможности? И что сотрудничество с новой властью для вас жизненно необходимо? Хотите, чтобы вас обскакали датчане?

Пикман задумался. Уже сдаваясь, он сказал:

— Моя реакция на ваше требование была столь же естественна, как выбор бокала белого под рыбу. Но раз вы настаиваете…

— Первым номером в нашем списке стоит некий Вишал. Он заказал убийство нашего командира, которого все знают как атамана Питера. Доказательства неопровержимы!

Американец побледнел:

— Какое мне дело до этих индусов⁈ Забирайте всех, и покончим на этом. Поверьте, если бы мы знали… Убийства, подумать только! Мы дали приют своим деловым партнерам, а не преступникам. Они были полезны… Клянусь, никто из американцев не причастен к подобным ужасам. Нас интересует исключительно торговая прибыль.

— Поверю вам на слово, — согласился с логикой Пикмана Рерберг. Дюжа его предупредил, что американцев, скорее всего, впутали против их воли.

Псевдоконсул облегченно всплеснул руками.

— Мы могли бы обсудить куда более животрепещущие вопросы. Неугодно ли проследовать в мой кабинет? Бренди, сигары — я с удовольствием послушаю вашу оценку перспектив будущей ост-индской торговли. Скажите, нельзя ли устроить мне свидание с мистером Питером? Говорят, он очень влиятелен.

* * *

Юный брат Нур дрожащими руками, опасаясь смотреть мне в лицо, повязал мне на лоб украшение из цветов. Сехра, финальный штрих. На мне уже красовался подаренный родственниками принцессы белый шервани, расшитый золотыми нитями, — в общем, все по «фэншую», можно отправляться к невесте.

Нур ждала меня в зале губернаторского дворца, выбранного для проведения брачной церемонии Никах. Я думал, что Лакшми будет в красном лехенга-чоли, но не угадал. Сегодня она нарядилась в желтые одежды — в скромную шарару, состоящую из закрытой блузы и длинной юбки, и накидку-дупату. На голове красовалось украшение-тику — оно, как и золотая веточка в носу и кольцо на пальце, были заранее переданы Ступиным семье невесты как дар от семьи жениха. Моя возлюбленная была прекрасна, даже спрятавшись под накидкой — я понял, что, не видев ее несколько дней, соскучился до дрожи в кончиках пальцев.

— Невеста трижды подтвердила согласие на вступление в брак, — сообщил Ступин собравшимся. — Согласен ли ты, Петр-атаман, взять в жены принцессу Нур из дома Типу Султана, падишаха Майсура?

Я трижды дал свое согласие.

Приглашенный имам зачитал несколько аятов из Корана и предложил нам подписать брачный контракт Никанама.

Пришло время изысканной процедуры, называвшейся Арси Мусаф.

Нур и я сели рядышком. Нам вручили зеркало — нам предстояло как бы впервые увидеть друг друга вместе — словно на семейной фотографии. Принцесса откинула накидку с лица. Я чувствовал биение ее сердца, аромат кардамона и перца, который хранили ее губы. А в зеркале видел ее глаза, сияющие чистым васильковым цветом.

— Муж мой! — задыхаясь от счастья, произнесла она.

— Еще нет, — ласково ответил я.

Отложив в сторону зеркало, принял от Ступина баночку с киноварью и монетку. Кисточкой нанес краску на серебряный кругляш и аккуратно приложил его ко лбу Нур над переносицей чуть выше линии бровей, словно поставил печать. Бинди, знак замужней женщины.

— Вот теперь все! — удовлетворенно промолвил я, разглядывая красную точку на лбу жены.

Она негромко, переливчато засмеялась.

К нам подошла Богум Самру с молочным пудингом в руках. Мы по очереди накормили друг друга.

Из группы приглашенных на церемонию махараджей вышел Яшвант Рао Холкар, разодетый как павлин. От навешанных на него драгоценностей слепило в глазах. Поклонившись нам, он с чувством произнес:

— Ничтожна красота луны по сравнению с красотой невесты, принцессы Нур — разве обладает ночное светило игрой полных страсти сапфировых глаз и жгуче-чёрных бровей? Тело ее — воплощение мастерства творца — подобно ветру, играющему с лианой желания. Отвори же Питер-сахиб, муж непревзойденной доблести и благородства, врата в ее чертоги! Вкуси блаженства, а нам оставь тоску и слезы — зависть к счастливчику!

Кто я такой, чтобы противиться такому призыву? Помог Нур встать и повел ее в приготовленную для брачной ночи комнату «играть с лианой желания» и «отворять чертоги».

Но, увы мне, увы — недолго. Моя армия выступила в поход до солнца.

(1) Павел I хотел упразднить орден Св. Георгия, но его уговорила этого не делать самый доверенный человек императора — его любовница Е. И. Нелидова.

(2) Имеется в виду не малярия, а лихорадка денге. Впервые ее вспышка была описана в 1790 г. и именно в Калькутте.

(Для понимания, как выглядели столы Черехова на «напое»)

Ранним утром, когда предрассветная мгла еще цеплялась за пальмовые рощи, а воздух был напоен тяжелым ароматом увядающих лотосов и утренней прохладой, войско выступило из Калькутты. Оставшиеся позади укрепления Форта-Уильям, теперь уже полностью зачищенные, казались призраками на горизонте, такими же туманными, как и мои собственные планы. Я вел своих людей, предводитель не просто Отряда Черного Флага, а целой армии освобождения Майсура. На душе было непривычно легко. Пусть Матвей Иванович и пропесочил меня принародно, отняв сотню, но, в конце концов, дал зеленый свет нашим с Нур замыслам и даже казаков вернул.

Сначала шли вполне приличными грунтовыми дорогами, потом они постепенно исчезли — остались одни направления, настоящие лабиринты в зарослях просо выше моей головы. Войско словно растворялось в этом золотисто-зеленом растительном океане, пока не попадались редкие бедные деревни, где жители, испуганные нашим грохочущим шествием, прятались в хижинах. Но увидев строгий порядок армии, а не толпу бандитов, добродушные крестьяне и их смуглые жены с черными, намазанными кокосовым маслом волосами выходили наружу, принося на показ фрукты и молоко. Иногда они кричали «Слава руси!» или «Слава Нур!» — местные каким-то образом уже узнали о нашем с Лакшми «крестовом походе» против инглезов и их ставленников в Майсуре и Хайдарабаде.

Отряд представлял собой впечатляющее зрелище. Впереди шли гуркхи, их кукри поблескивали на утреннем солнце, их низкорослые, но крепкие фигуры двигались с неумолимой решимостью. За ними следовали раджпуты в алых мундирах, стройность их была достойна лучших европейских армий. Длинная колонна корпусов Радиши еще не могла похвастать такой выправкой, но люди старались и уже не напоминали орду дикарей. А замыкали шествие рохиллы, их кони фыркали, всадники с длинными джезайлами за плечами покачивались в седлах, а сопровождавшие их зембуреки казались приветом из прошлого, когда армии Великих Моголов были непобедимы.

Я ехал во главе этой странной процессии, рядом с Нур, которая теперь постоянно держалась возле меня, демонстрируя свою выдающуюся роль. Она была одета в лехенга-чоли цвета изумруда, отделанное золотом, и ее присутствие, царственная осанка вдохновляли индийцев и заставляла казаков с недоумением смотреть на меня. Некоторые из моих бывших донцов, теперь под командованием Козина, также были в авангарде — я не рискнул идти без разведки.

Казаки… Я был несказанно рад их возвращению, смущало лишь одно. На первом же привале, пробившись через столпотворение у главного шатра, ко мне несмело приблизился Лукашка, гребенский казак. В руках он нес сверток.

— Вашбродь, не серчайте, — обратился он, немного заискивая. — Пишкеш вам к свадьбе принес, не побрезгуйте (1).

Я принял сверток, развернул — в нем скрывался высокий пирог, усеянный мелкими шишечками из теста.

— Сладкий каравай! С фруктой сушеной, с изюмом, — нахваливал дар Лукашка. — В Червленой таким всегда жениха с невестой одаривают, а они «шишечками» гостей потчуют.

— В Червленой, говоришь? Марьяна пекла?

— Она самая, — не стал отнекиваться молодой казак.

— Как она? Горюет?

— Не разсуслилась (2).

— Привет ей от меня передай. Да скажи, что не забыл.

Я демонстративно отломил кусок пирога и отправил в рот, хотя мелькнула мысль, что пирог мог быть отравлен. И тут же ее подавил: Марьяна не такая!

— Хорош каравай! — сообщил, дожевав, и хитро прищурился. — Тебе что пообещала за роль посланника? Поцелуй? Аль что поболе?

Лукашка смущенно отвел глаза — меня уколола иголка ревности.

«Спятил, Петро? Третий день женат, а уже на сторону смотришь?»

— Нур! — позвал я свою принцессу. — Нам тут гостинчик передали. Хочешь русского сладкого угощения?

Мы двигались на юго-запад, оставляя позади зеленеющие, но влажные равнины Бенгалии, с ее бесконечными рисовыми и просяными полями, каналами и деревнями, прилепившимися к берегам рек. Каждый шаг был борьбой с удушающей влажностью, которая проникала под одежду, заставляя ее липнуть к телу. Небо, чистое поначалу, постепенно затягивалось серыми, низкими тучами, предвещавшими скорое начало муссонов. Мы спешили. Нужно было миновать как можно больше рек, прежде чем они, раздувшись от дождей, станут непреодолимыми преградами.

Когда мы пересекли границу Бенгалии и вступили на земли Ориссы, ландшафт изменился. Низменности уступили место холмам, покрытым густыми мокрыми тропическими лесами. Воздух стал еще тяжелее, напоенный запахом прелой листвы и диких цветов, а звуки джунглей — стрекот цикад, крики обезьян, победный рык тигра, невидимые шорохи — стали постоянным фоном нашего движения. Реки, впадавшие в океан, были многочисленны и своенравны, каждая требовала строительства временных мостов или долгих, изнурительных переправ. Люди уставали, порох отсыревал, но мы продолжали торить себе тропу, стремясь к намеченной цели — к Хайдарабаду, резиденции низамов (3) и главному центру алмазодобычи Индии, который жестко контролировали англичане.

Но муссоны оказались быстрее, мы опоздали буквально на неделю. На третий день пути через Ориссу, когда армия только начала подниматься на плато Чота-Нагпур, где сезон дождей приходится на лето, небо разверзлось. Тропический ливень обрушился на нас с такой силой, что, казалось, рушится само небо. Дороги превратились в бурлящие потоки грязи, леса — в непроходимые стены мокрой зелени, сквозь которую невозможно было пробиться. Армия, преодолевшая всего треть пути до Хайдарабада, застряла — вернее, «утонул» ее немалых размеров обоз. Апрель, а уже льет как из ведра.

Я стоял под шатром, слушая барабанную дробь дождя по плотной ткани, и смотрел на раскисший лагерь. Вода стояла повсюду, лошади чавкали в грязи, люди пытались укрыться, разводя дымящиеся костры под навесами. Дни затянувшегося простоя. Мое первоначальное раздражение сменилось прагматизмом. В такой ситуации нечего было сетовать. Я приказал использовать вынужденный простой для тренировок. Раджпуты и гуркхи, теперь объединенные в новые бригады, совершенствовались в строевых приемах, упражнялись в штыковом бою, заодно вдалбливая в индусов Радиши азы пехотных формаций и перестроений, рохиллы учились сражаться как легкая кавалерия, способная маневрировать даже в таких условиях, а офицеры оттачивали взаимодействие. Моя армия должна стать универсальной машиной для войны в Индии, в любую погоду, в любой, самой сложной местности.

Однажды вечером, когда дождь на мгновение стих, а воздух, хоть и оставался влажным, был пронизан свежестью, Нур подошла ко мне. Я сидел у небольшого костра, разглядывая трофейную английскую карту и размышляя о дальнейших маршрутах. Провести армию к Хайдарабаду — это не баран чихнул. Тут нужно все тщательно спланировать.

— Мое сердце, не стоит растрачивать свое время на бесплодные карты, — Лакшми опустилась рядом, ее тонкие одеяния едва касались моей руки. — У меня есть предложение, которое не терпит отлагательств.

— Говори, Нур, — я поднял на нее глаза.

— Мой отец, великий Типу Султан, был не только воином, но и предусмотрительным правителем. Он имел много врагов, и знал, что однажды может потерять все. Поэтому он позаботился о своем роде. На юго-западе, в предгорьях, есть места, где он спрятал «приданное» моей семьи.

Я покачал головой. Мне было сейчас совсем не до сокровищ.

— И что же это за «приданное»?

— Мое наследство, Петр. То, что позволит нам построить новую империю.

— Дороги непроходимы.

— Нам не нужна вся армия, мой атаман. Небольшой, быстрый конный отряд. Казаки, твои телохранители. Всего несколько десятков человек. Я знаю дорогу, где ливни не так размыли дороги, а когда доберемся до плато, помчимся как ветер.

Я поглядел на ее горящие глаза, на тонкие, но сильные руки, которые теперь лежали на моем плече. Ее уверенность была заразительна.

— Ладно, Нур. Снаряжайся. Завтра на рассвете.

Утром, отделившись от основной армии, которая продолжала свои тренировки под руководством генерала Радиши и полковников, мы двинулись на юго-запад. Нур, верхом на белом коне, вела нас за собой, ее взгляд был сосредоточен, а осанка исполнена царственного достоинства, хотя холодные капли дождя барабанили по спине, заставляя ежиться.

По мере того, как мы углублялись в предгорья, лес редел, влажность отступала. Джунгли еще не были до конца пройдены, зато тучи остались позади. Лианы обвивали стволы деревьев, создавая живые стены, сквозь которые пробивались редкие лучи солнца. Воздух был наполнен ароматами незнакомых цветов, смешанными с запахом земли и воды. После нескольких часов пути Нур, не сказав ни слова, повернула коня в сторону, указав рукой на едва заметную тропу.

— Здесь, мой атаман, — промолвила она и поделилась секретом. — Мой отец иногда отдыхал в этом месте, когда ездил на тайные переговоры с владетелем Ориссы. Он был нашим тайным союзником, и на границе его княжества отец устроил тайники. Но до них еще нужно ехать несколько дней. Привал нам не помешает.

Мы пробились сквозь плотную завесу зелени, не такую мокрую, как ближе к океану, и перед нами открылась картина неземной красоты. В просвете между деревьями, словно драгоценный камень, сияло небольшое озерцо в обрамлении изумрудной зелени, его воды были настолько чистыми, что отражали небо, создавая иллюзию бездонной синевы. Над ним, с отвесной скалы, низвергался мощный водопад, разбиваясь о камни внизу мириадами брызг, которые переливались на солнце радужными ореолами. Воздух здесь был свеж и прохладен, напоенный влагой и запахом цветущих растений. Скалы и подножия деревьев вокруг были укрыты густым, ярко-зеленым мхом, а на берегу озера расцвели незнакомые мне цветы, их лепестки казались бархатными и светились в полутени.

— Рай, — прошептал я, спешившись. — Настоящий рай.

— Отдых для тела и души, мой любимый, — Нур улыбнулась, и эта улыбка, полная нежности и соблазна, была предназначена лишь мне одному.

Козин расставил дозоры, и мы, вдвоем, оставив свиту в лесу собирать валежник для костра, подошли к озеру. Вода была теплой и нежной, обволакивающей тело. Я погрузился в нее, чувствуя, как усталость покидает мышцы, а прохлада очищает мысли. Нур, сбросив свои одежды, вошла следом, ее смуглое тело, влажное и блестящее, казалось высеченным из темного мрамора. Она подплыла ко мне, и мы обнялись.

За стеной воды, создаваемой водопадом, куда не долетали взгляды дозоров, мы предались нашей страсти. Шум падающей воды заглушал стоны, а брызги ласкали разгоряченную кожу. В этом уединенном уголке мира, защищенные от любопытных глаз и невзгод, мы на мгновение забыли о войнах, политике, будущем. Были только мы, наши тела, слившиеся в едином танце, и древняя, первобытная магия этого места. Я целовал ее кожу, пахнущую дикими травами и водой, губы, грудь. Ее пальцы впивались мне в спину, а дыхание обжигало мое ухо, когда она шептала что-то на хинди, слова, которых я не понимал, но смысл которых был ясен без перевода. Момент был настолько чистым, настолько совершенным, что казалось, само время остановилось. Мир за пределами водяной завесы перестал существовать.

Наутро, освеженные и полные новых сил, мы продолжили наш путь. Через два дня, преодолев еще несколько холмов, мы добрались до неприметной деревушки, которая, казалось, жила своей особой тревожной жизнью. Жители выбежали нам навстречу и принялись о чем-то умолять. Худощавый седой старик в белой набедренной повязке, местный староста, повалился мне в ноги.

— Один из двух их колодцев, не главный, но в засуху без него никак, около него бродит леопард-убийца. Спустился с гор, убил уже троих. Они просят о помощи, — пояснила мне Нур. — Нам тоже нужен этот колодец. Придется вмешаться.

— Людоед? — усмехнулся я, почувствовав, как в груди зародилось знакомое чувство вызова. — Ну что ж, проверим, насколько этот дьявол силен и чья воля окажется крепче.

Я жестом подозвал к себе нескольких казаков. Зачетов, Назаров, еще двое крепких донцов — они тут же встали рядом, их лица выражали готовность к любому моему приказу, будь то бой или охота на зверя в джунглях. Мы зарядили винтовки и отправились к колодцу. Деревенские, движимые любопытством, позабыв о страхе, поплелись за нами.

Чем ближе мы подходили, тем отчетливее слышался не грозный рык, а надрывный скулеж, громкий и отчаянный — из-под земли. Сверху колодец казался бездонным, его горловина была словно раскрытая пасть, поглощающая свет. Его стены были сложены из больших, грубо отесаных камней, покрытых мхом и редкими полусгнившими лианами. В глубине, куда едва проникали лучи солнца, царил мрак, казавшийся почти осязаемым. Из колодца веяло прохладой, сыростью, затхлой водой и чем-то еще — духом хищного зверя и мокрой шерсти. Я крикнул посветить и в сполохах факела увидел удивительную картину. В середине колодца плавал труп большого леопарда пузом кверху. Судя по соскам — самка. Рядом на выступающем еле-еле из стены камне сидел котенок.

— Провалился детеныш, мать пыталась спасти да издохла, — заключил Козин с оттенком жалости или сожаления. — Слышал я, что самка леопарда после трех месяцев начинает выводить детенышей на охоту. Видать, не уследила. Полезла спасать и…

Я с интересом всмотрелся в котенка. Его шерстка, покрытая такими же пятнами, как и у матери, была еще мягкой и пушистой, но уже начинала приобретать характерную жесткость дикого зверя. Крохотные ушки прижаты к голове, словно он пытался спрятаться от шума мира. Леопард был совсем маленький, едва больше домашнего котенка. Он пищал, тонко и жалобно, словно маленький сверчок, потерявший свой путь в огромном мире джунглей. Его тонкие усики подергивались, когда он пытался принюхаться, но не находил привычного запаха молока и тепла, лишь запах смерти и холода.

— Вот она, ваша людоедка, — произнес я, повернувшись к деревенским, чей страх и недоверие все еще витали в воздухе. — Утонула. А ее детеныш остался один.

Местные жители, увидев труп и услышав мои слова, забормотали, их страх постепенно уступал место изумлению и жалости. Они не ожидали такого исхода, их представления о могучем людоеде были разрушены жестокой реальностью. Некоторые из них, женщины и дети, начали тихо плакать, видя беззащитного детеныша в столь ужасном положении.

Я вновь заглянул в колодец. Крохотное тельце зверька содрогалось от холода и голода, отчаянно ища тепла и защиты. Неожиданно для себя я почувствовал прилив нежности, какой-то странной, почти отцовской симпатии к этому брошенному созданию. В его беспомощности была своя, дикая красота, и в этот момент я принял решение, не поддающееся логике, но казавшееся мне единственно верным.

— Заберу его себе, — сказал я, оглянувшись на казаков, чьи лица отражали смесь интереса и опасения.

Козин, который до этого молчаливо наблюдал, удивленно поднял бровь, но не задал вопросов, лишь вопросительно покосился на Нур, словно ища в ее глазах подтверждение моему безумию.

— Петр, куда? Это же дикий зверь, — раздался голос Лакшми. — Это детеныш. Он не виноват в своей судьбе. Вытащим, выкормим и отпустим.

Нур подошла ближе, ее взгляд был прикован к колодцу, затем она недоверчиво посмотрела на меня, словно пыталась прочесть мои мысли, найти в них хоть крупицу здравого смысла.

— Леопарды не поддаются воспитанию, Петр, если только не взяты от сосцов матери. Их природа не изменится. Даже если ты выкормишь его с руки, он будет видеть в тебе не хозяина, а добычу, когда вырастет. Это заблуждение — думать, что можно сломать дикий дух.

— Судьба этого котенка в моих руках, Нур. Я принимаю этот вызов. Мне нужен такой талисман. Символ моей удачи. Нашей с тобой победы. Я назову его Барсик!

— Барсик? — переспросила Нур.

— Барсик⁈ — захохотали казаки.

— Зря смеетесь. Когда он вырастет, он все вам припомнит.

Мое решение было твердым и окончательным, не подлежащим обсуждению. Казаки уже начали ослаблять кольца веревки, которую мы использовали для переправ через реки, чтобы спустить меня вниз. Я быстро привязал один конец к поясу, а другой передал Зачетову и Назарову. Они крепко ухватились за нее, готовясь спустить меня в темноту колодца, откуда доносился теперь лишь слабый писк.

— Муса, дай мне фонарь!

Татарин, повинуясь, протянул мне небольшой масляный светильник. Его свет, дрожащий и слабый, едва проникал в глубину колодца, создавая причудливые тени на влажных стенах, делая их похожими на древние, забытые лица.

— Держите крепче! — скомандовал я, перекидывая ноги через край колодца и начиная спускаться, стараясь не напугать леопардика еще больше.

Стены были скользкими, покрытыми тонким слоем мха и пыли, но я крепко цеплялся руками и ногами за выступы, продвигаясь вниз. Запах сырости и разложения становился все сильнее, смешиваясь с едким запахом зверей. Наконец, мои ноги коснулись тела, плавающего на поверхности воды. Я подхватил котенка за шкирку. Детеныш был настолько ослаблен, что даже не фыркнул, не зарычал на меня.

— Поднимайте! — крикнул я, чувствуя, как веревка поползла вверх и мы медленно начинаем движение.

Казаки начали тянуть, а я прижимал детеныша к своей груди, чувствуя его дрожь, которая передавалась мне. В воздухе, над колодцем, собирались вечерние тени, но в моем сердце затеплился какой-то странный, новый огонек, обещающий нечто большее, чем просто символ удачи, нечто, что навсегда свяжет меня с этой дикой, удивительной землей.

— Нужно молоко, свежее мясо и кусок самой крепкой кожи. Принц Барсик проголодался, — приказал я, как только утвердился на ногах, не выпуская котенка из рук.

— Работа не закончена, мое сердце, — лукаво улыбнулась Нур. — Колодец! Нужно добраться до его дна.

Счастливые жители деревни споро приступили к работе. Они достали тело взрослого леопарда, принялись вычерпывать воду — до дна, насухо. Так распорядилась принцесса.

Работа заняла несколько часов. Когда колодец полностью осушили, Нур приказала разбить глиняный замок дна. Оказалось, в резервуар поступала только дождевая вода, питающего ключа не было.

Толстый слой утрамбованной глины скрывал какие-то плотно уложенные тюки. Золото? Сундуки? Не решаясь больше доверить работу крестьянам, я отправил вниз казаков.

Первый тюк из промасленной кожи содержал пакет из плотно связанных небольших цилиндров из жести сантиметров 20 длиной.

— Что это? — спросил я с недоумением, чувствуя, как брови удивленно поползли вверх. Совсем не этого ожидал!

Повертев в руках один из цилиндров, понял, что держу тяжелый металлический снаряд, весом не менее двух килограмм.

— Это же майсурские ракеты, — догадался я. — Только без бамбуковых оперений-направляющих. Как же они…

Нур, заметив мою реакцию, покачала головой и тихо засмеялась.

— Что, мой любимый, не золото? — ее голос был полон игривости. — Думал, атаман-сахиб сейчас набьет карманы? Это лишь первая часть, Петр. Самая важная. Мой отец знал, что одними деньгами империю не построишь. Нужно оружие, которое будет их защищать. В колодце несколько тысяч ракет. Инглезам хватит!

Я покачал головой, разглядывая «тубусы». Да, Типу Султан был известен своими ракетчиками, которые доставляли немало хлопот англичанам. Эти снаряды, хоть и примитивные по сравнению с европейской артиллерией, были эффективны, особенно при массовом применении. В чем мы уже имели возможность убедиться во время битвы с генералом Лейком.

— Мы возьмем их с собой, — решил я, уже прикидывая, как их можно использовать. — Но тащить все это…

— И не нужно, — Нур снова улыбнулась. — Оставь часть отряда здесь, для охраны. А мы двинемся дальше.

Мы оставили десяток казаков охранять ценный груз, а сами двинулись дальше, углубляясь в предгорья. Сытый Барсик спал у меня за пазухой, вцепившись в толстую кожу небольшого доспеха, нашедшегося в торбе одного из казаков. Путь стал еще более сложным, тропы исчезли, и мы прорубались через густые заросли, используя кинжалы. Спустя полдня пути мы добрались до небольшой, таинственной деревушки из нескольких глинобитных домов, накрытых крышей из соломы на бамбуковом каркасе, как вьетнамской шляпой. Каждая такая сакля стояла на высокой платформе, имеющей три больше ступеньки.

— Защита от змей, — подсказала мне Нур.

По спине невольно скользнул холодок — я недолюбливал пресмыкающихся гадов, но оказалось, что встречи с ними не миновать. Не только изображения кобр украшали дома — оказалось, в них жили факиры-заклинатели змей, служившие клану Типу Султана и его предкам.

Вскоре к нам вышли два высоких, худощавых мужчины в изношенных дхоти, с босыми ногами и голыми торсами. Их лица были покрыты ритуальными узорами, а на шеях висели ожерелья из зубов змей. Они принесли с собой большие плетеные корзины, из одной доносились характерные шуршащих звуки. Глаза заклинателей, темные и проницательные, остановились на Нур, а затем на мне.

Принцесса объяснила им нашу цель, и факиры, поклонившись, согласились следовать за нами.

Мы снова углубились в джунгли. С каждым шагом зелень становилась все плотнее, воздух — тяжелее, а свет — более тусклым. Лианы свисали с деревьев, как гигантские змеи, обвивая мощные стволы, а корни деревьев, толстые и извилистые, словно живые существа, цеплялись за землю. Мы шли по еле заметной тропе, снова прорубая себе путь, и вскоре потеряли всякую ориентацию в этом зеленом лабиринте.

Внезапно, сквозь густую листву, показались очертания чего-то монументального. Словно из самой земли, среди обилия лиан и древних деревьев, вырос храм, сложенный из темных базальтовых плит. Его стены были покрыты искусной резьбой, на которой, сквозь налет мха и лишайников, можно было различить изображения богов, мифических существ и древних символов. Приземистое здание было одновременно массивным и изящным, будто скала приняла форму святилища, а природа завершила тонкую работу.

— Храм Великой Кобры, — прошептала Нур, ее голос звучал непривычно тихо, почти благоговейно. — Легенда гласит, что его охраняет гигантская кобра, которая спит внутри, ожидая пробуждения потомков моего отца.

Факиры, шедшие впереди, остановились у входа, приложив руки к каменным стенам. Они что-то бормотали, их голоса сливались с шелестом листвы и близким шумом джунглей. От двери храма исходил тяжелый, дурманящий запах, смесь сырости, древности и чего-то еще, неуловимого и тревожного.

Мы вошли в храм. Внутри было прохладно и полумрачно, лишь слабые лучи света пробивались сквозь узкие щели в стенах под самым потолком, освещая пыльный воздух. Свод главного зала поддерживали четыре массивные колонны, разукрашенные сложными узорами. Среди них я различил изображения слонов, топчущих ногами лошадей — древний символ победы Индии над иноземными захватчиками. Посреди зала стояла небольшая безголовая статуя быка, его формы были обточены временем, а отсутствие головы придавало загадочный, почти зловещий вид. Потолок храма был украшен скульптурными изображениями цветов лотоса, их лепестки казались живыми, а стены — рельефными изображениями Шивы, Вишну и Брахмы со своими супругами, их лики были одновременно прекрасны и устрашающи.

Нур подошла к одной из стен, ее пальцы скользнули по рельефу Вишну. Она нажала на едва заметные точки, безголовый бык приподнялся, и с тихим скрежетом открылся потайной проход вниз. Оттуда потянуло холодом и резким запахом серы и земли. Но не только. Из прохода, словно ожившие тени, выползли змеи. Не одна гигантская кобра, как гласила легенда, а шесть более мелких, но не менее страшных — их чешуя блестела в тусклом свете, а капюшоны раздувались, в пастях торчали ядовитые клыки.

Факиры тут же начали действовать. Их флейты издали завораживающие, пронзительные звуки, которые, казалось, проникали в самую душу. Змеи, очарованные музыкой, замерли, их головы медленно покачивались в такт мелодии. Затем факиры выкрикнули гортанное «Бхай, бхай!», и змеи, словно повинуясь невидимой силе, начали отползать, освобождая проход.

— Теперь ты, мой атаман, — прошептала Нур, указывая вниз и зажигая светильник. — Наше сокровище ждет тебя.

Мы спустились по узкой, темной лестнице, в предбанник, под ногами хрустела старая змеиная кожа. Нур открыла сложным ключом замок в железной двери, распахнула ее, посветила фонарем. Внизу открылась небольшая комната, и я чуть не ослеп от увиденного. Пол был полностью выложен золотыми слитками, их блеск в свете факелов казался неземным. Вдоль стен стояли многочисленные сундуки, доверху наполненные драгоценными камнями — алмазы, изумруды, рубины, сапфиры, их сияние ослепляло. Даже мне, уже привычному после богатств Калькутты, все это казалось невероятным и фантастическим.

Я подошел к одному из сундуков и, не сдержавшись, запустил руку в груду драгоценных камней. Их холодное сияние будто обжигало пальцы. Я схватил небольшой, но тяжелый сундук, набитый исключительно алмазами, и, прижимая его к груди, направился к выходу. Мое сердце колотилось от жадности, от восторга, от осознания того, что теперь у меня есть не только армия, но и несметные богатства. Война — это деньги и еще раз деньги.

Поднимаясь по ступеням, я на мгновение отвлекся, замечтавшись о будущем. И это стало моей роковой ошибкой. Нога соскользнула, и я, едва удержавшись на ногах, случайно задел одну из кобр, которая, видимо, не до конца подчинилась заклинаниям факиров или просто оказалась более агрессивной. Мгновенно змея изогнулась, ее капюшон раздулся, и она, словно молния, атаковала. Я попытался защититься кинжалом, выхватив его из ножен, но было поздно. Острая боль пронзила мою ногу — я почувствовал, как ядовитые клыки вонзились в плоть. Я отбросил кобру прочь, ужас сковал меня, как холодные объятия смерти. Я знал — каждая секунда дорога. Плохо осознавая, что происходит, увидел, как Нур подала знак рукой. Один из факиров тут же припал к ране, начал высасывать яд. Сознание стало медленно уплывать.

Я раздвинул руками голубую водяную стену, тут же превратившуюся в высоченные зеленые стебли просо с золотыми плюмажами, закрывающими солнце. В полусумраке этого растительного безумия не было видно ничего, кроме спелых метелок с колосками и неподвижно застывших мягких сочных листьев. Они касались моего обнаженного тела — ласково и нежно, как руки Нур.

Куда идти?

Двинулся, как обычно, вперед — без осознанной цели. Разгребал в стороны стебли, будто плыл в океане, но поле, на которое попал, казалось, не имело ни конца, ни края.

Незамеченная вовремя кочка заставила споткнуться. Я уперся рукой в землю и, когда поднял глаза, то уткнулся глазами в высокий трон, скорее кресло с высокой спинкой, украшенное пластинами из потемневшего серебра. Что-то подтолкнуло меня взгромоздиться на него. Уселся. Трон будто был сделан под мою фигуру — руки удобно улеглись на подлокотники, плечам не мешала прямая спинка, сиденье не вызывало дискомфорта. Лишь ноги хотелось пристроить иначе, они никак не могли найти нормальной опоры, соскальзывали. Я посмотрел вниз и оцепенел, почувствовав, как кожа покрылась мурашками. Стопы опирались о человеческие головы, торчащие из земли. Как я их сразу не заметил?

Легкий порыв ветра заставил закачаться просяные стебли — они терлись друг о друга, издавая шорох.

Шорох? Стебли? Из-за них вынырнуло желтовато-зеленое с черными кольцами змеиное тело с круглой, покрытой щитками головой. Огромная королевская кобра! Мои ноги будто приросли к земле, а руки — к подлокотникам, ноги — к головам, хотелось сорваться и убежать, но трон вцепился в меня, не отпуская.

Змея зашипела и принялась подниматься. Ее голова с двумя кривыми бледно-розовыми зубами, с которых капал иссиня-черный яд, и узким раздвоенным языком нависла над моей головой. Прямо перед лицом закачался раздутый капюшон с золотой чешуей.

— Атаман! — свистящим угрожающим шепотом окликнула меня кобра, шурша своими чешуйками.

— Он мой! — раздался грозное шипение с противоположной от моей головы стороны.

Я скосил глаза — точно такая же кобра, только более темного цвета, раскачивалась, готовясь атаковать.

— Пошла прочь, Марьяна!

— Да провались ты, Нур!

Огромные змеи бросились друг на друга, сцепились в схватке, с клыков полетели капли яда, и одна отлетела на мою обнаженную руку, оставляя на ней горящий след…

Я проснулся и зашипел, как кобры в моем сне, — вдоль предплечья красовалась свежая царапина. Чертов Барсик решил поиграть и хорошенько так меня «пометил». Оттолкнул его от себя. «Котейка» изобразил, что собирается атаковать. Поиграть ему захотелось среди ночи! Я подхватил его на руки, встал с кровати. Чтобы не беспокоить посапывающую Нур, двинул на веранду, аккуратно вернув на место плотную сетку, которая закрывала наше ложе. Москиты, будь они неладны! Приходилось от них прятаться, но под пологом было нечем дышать.

Мы ночевали в деревне факиров, в доме, любезно предоставленном нам хозяевами. Обычная индийская хижина — нечто вроде кухни с печью и спальная комната с выходом на открытую террасу под широким навесом — она опоясывала хижину со всех четырех сторон.

Ночь еще не сдала своих позиций, на востоке лишь слабо пробивался бледный свет. Джунгли жили своей тревожной жизнью, заставляя ежиться от доносящихся от них прохлады и угрозы.

Я уселся на высокую ступеньку, прижимая к груди и поглаживая Барсика. Он уже успокоился и тихо посапывал.

Да уж, неслабый сон мне приснился. Марьяна — ладно, но змеи… Классический посттравматический шок после вчерашнего укуса. Слава богу, он оказался так называемым «сухим» — то ли кобра успела потратить свой яд, то ли просто пугала. Всего ущерба — две маленькие ранки на ноге, которые я тут же залил араком, найденном в казацких торбах. Так бывает, объяснили мне факиры. Лишь один из четырех, укушенных королевской коброй, погибает, причем, за считанные часы — очень быстро наступает паралич дыхания. Не просто выбросить эту историю из головы. Очень непросто. Сколько еще она будет возвращаться ко мне — в снах, мыслях? Тут явно есть какой-то подтекст… Но какой?

— Ты как, мое сердце? — раздался сзади голос той, без которой невозможно представить дальнейшую жизнь. Нур присела рядом и потерлась щекой о плечо. — Я вчера чуть не умерла от страха.

— Я тоже, — признался и обнял ее свободной рукой, прижав к себе крепко-крепко. — Давай забудем о том, что случилось. Было да прошло, хорошо? Лучше расскажи мне о Майсуре.

— Что рассказать? — задумалась принцесса. — У нас было большое, процветающее княжество. Лучшее в сравнении с маратхской Конфедерацией. Но мой отец слишком положился на французов. Представляешь, он даже поставил посреди двора шест и водрузил на него красный якобинский колпак, когда к нам прибыли посланцы революции. Потом, правда, одумался.

Я тихо рассмеялся.

— Да, лозунг «смерть тиранам» — это не то, что рассчитываешь увидеть во дворце падишаха. Почему он проиграл англичанам?

— Его предали, я уже говорила. Мира Садик, Мира Надим — запомни эти имена. Но все гораздо сложнее. Отец терзался угрызениями совести от того, что его войны с маратхами и инглиси привели к массовой гибели людей. Голод! Вереницы живых скелетов, бредущих под палящим солнцем к Серингапатаму в поисках не риса, а хотя бы воды, в которой его варили. Картины их мучений так и стоят перед моими глазами (1).

— Да, беда с едой — это, пожалуй, худшее, что нас ждет. Я потому и поспешил увести армию из Бенгалии. В противном случае мы бы просто съели Калькутту. И как накормить солдат — это тоже вопрос вопросов. Я потому и не раздуваю их численность — можем запросто с голода передохнуть, если увеличим ее хотя бы вдвое. Да и санитарные потери замучают — нужны будут большие госпитали, повозки…

Принцесса одобрительно сжала мое запястье.

— Другая беда — это касты, — неожиданно сообщила она. — Ты же понимаешь, что никогда кшатрии не будут сражаться бок о бок с шудрами. Они и тебя еле-еле терпят и бегут совершать омовение сразу после встречи. Лицемеры. Про брахманов Бенгалии говорят: лучший овощ для них — это рыба.

Я непонимающе посмотрел на Нур.

— Рыбу им нельзя есть точно также, как и мясо.

— Понятно. Ты так легко осуждаешь ваш общественный уклад…

— Ты забыл, что я посещала Францию? Мы много потом говорили с отцом о бедах Майсура. И про сложное политическое устройство, про карликовые княжества, про то, как сложно найти действительно грамотных управляющих…

Из джунглей донесся одинокий крик шакала. Ему вторил лай сородичей — рассвет близок, они собирались на охоту. Мы оба непроизвольно вздрогнули, Барсик заворочался, я успокаивающе принялся его гладить, разомкнув объятья.

— Как ты хочешь распорядиться деньгами? — спросила Нур, недовольно поведя плечами.

— О, у меня на них большие планы! Я постоянно спрашиваю себя: у индийских махараджей несметные богатства под рукой, почему же не им, а англичанам все время удается подкуп?

— Я не знаю, — честно призналась принцесса. — Вроде бы отец никогда не был скуп со своими людьми. Но все же они продались.

— Тебе знаком термин «перевернуть шахматную доску»?

— Чатуранга для двух игроков? — уточнила Нур.

Я кивком подтвердил ее догадку, но мысль свою не развил. Она задумалась над тем, что осталось недосказанным. Ну же, Нур, я верю в тебя!

Она злорадно засмеялась.

— Хочешь отплатить инглиси их же монетой?

— А зачем, по-твоему, я потащил с нами в поход Лохматого Паука?

Нур прижалась губами к моей щеке. Потом шепнула на ухо:

— Ты прирожденный махараджа!

Я довольно хмыкнул, но тут же был положен на обе лопатки.

— Во сне ты несколько раз произнес женское имя, — она с трудом выговорила слово «Марьяна». — У владетеля Индостана должно быть много жен. И детей! Хочешь казачку второй, я не возражаю.

Уставился на Нур в полном обалдении. Какая женщина! Что еще она выкинет?

Я вспомнил о шутке казаков, подаривших мне ружье на свадьбу:

— Брак у тебя, вашбродь, крепким теперь будет. Штуцер есть, мишень жене на лбу нарисовал. Если что не так…

Нет, ребята, винтовка мне не нужна, чтобы жить с Нур в полном согласии. А Марьяна… Плохо с ней вышло, чего уж скрывать. Мы в ответе за тех, кого приручили. Или не только приручили?

В джунглях повторился шакалий лай — стая уже нашла первую жертву. Я обнял свою принцессу свободной рукой, даря ей тепло и ощущении защиты.

Летний дворец в Серингапатаме, 14 апреля 1802 года.

Он родился в семье Уэсли, но старший брат Ричард, став маркизом, посчитал родовую фамилию недостаточно аристократичной и потребовал поменять ее на Уэлсли. Как-будто дополнительная «л» придаст роду нового лоску. Артур не возражал, ведь в то время он во всем зависел от титулованного родственника. Отныне ситуация изменилось. Пока он оставался в тени брата, генерал-губернатора, Артур чувствовал себя скованным незримыми цепями, теперь же он был предоставлен самому себе — лишь от него зависело, удастся ли отстоять честь семьи Уэсли-Уэлсли.

Никто не знал, что он конфиденциально дал Ричарду много ценных советов и сумел, например, удержать его от преждевременного нападения на Типу Султана. Или не путаться под ногами, когда армия — это чудовищная машина, порожденная его энергией — отправилась покорять Майсур три года назад. Все заслуги молва приписала, естественно, генералу Харрису, но сведущие люди знали, кто создал колоссальный и разнообразный обоз, состоявший из 200 000 маркитантов, 120 000 буйволов, изрядного количества верблюдов, ослов, коней и слонов. Без провианта, взятого в поход, ничего бы не вышло, ни одного алмаза или рубина не досталось бы победителям — легкая кавалерия Типу Султана создавала перед армией Почтенной компании полосу выжженной земли.

Став губернатором Серингапатама, Артур пользовался репутацией человека, который неистощим по части измышления всякой пагубы на врагов Почтенной компании в Майсуре, как уверяли его сослуживцы. Столь высокая оценка являлась не только неприкрытый лестью. Многие офицеры Компании стремились попасть под его начало. В случае с Уэлсли следовало признать, что Фортуна не всегда слепа: Артур многому научился, служа в Индии, и даже выработал свой стиль полководца — крайне агрессивный, но педантичный. Он смог его отточить, сражаясь с поднявшим восстание разбойником по имени Дундия Вао. Этот бандит, которого по недомыслию освободили из тюрьмы Типу Султана, объявил себя Повелителем Двух Миров и собрал 40 тысяч отщепенцев, таких же, как он сам. Уэлсли гонялся за ним по всему Майсуру, имея 5 кавалерийских и 8 пехотных полков, включая 4 европейских, и в конце концов настиг и бесстрашно атаковал в землях маратхов, наплевав на дипломатию. Оборонявшихся было в четыре раза больше, но это их не спасло — все завершилось тем, что драгуны 19-го полка доставили своему командующему изрубленное на куски тело Вао.

Все это — и военные таланты, и выдающиеся способности администратора, у которого все выплаты производились точно в срок, а вся провинция Майсур не смела даже пикнуть, и несокрушимая твердость, и удача победителя — дарило надежду англичанам, проживающим в Индостане, на то, что страшный сон по имени казак-рюс растает без следа, стертый с лица земли войсками Уэлсли-младшего. В колониях хватало генерал-майоров, амбициозных, воинственных и пустоголовых, но все верили только в сэра Артура. Даже несмотря на столь сокрушительное падение его брата, еще сохранившего пост генерал-губернатора, но утратившего уважение всех сотрудников Ост-Индской компании.

— Значит, ты утверждаешь, что они выступили? — Уэлсли-младший хищно раздул ноздри своего удивительно крупного для столь узкого лица орлиного носа.

Прибывший кавалерийский офицер-раджпут ответил без колебаний:

— Так точно, сэр! Наш эскадрон посчитали обузой для обороны Форта-Уильям и отправили на юго-запад Бенгалии. Когда пришла весть о падении Калькутты, я решил разведать планы врага, предполагая, что на столице президентства все не закончится.

— Похвальная инициатива, — одобрительно промолвил сэр Артур, не подавая виду, что раздражен видом офицера — его коническим шлемом с подвижной носовой пластиной, желтой курткой с геометрическими темными узорами, нашивкой на правом рукаве, лохматой бородой. Обычная форма туземной кавалерии, но генерал считал строгий уланский синий мундир с красным пластроном (2), принятый в королевской кавалерии, образцом для подражания, а эти средневековые наряды наемников-раджпутов его бесили.

— Благодарю, сэр! — вежливо поклонился сипай и продолжил доклад. — Первыми выступили соединенные силы индусов-мятежников — большая армия, которую называют Отрядом Черного Флага. Ее возглавляет атаман Питер-сахиб, урус-казак, женившийся на принцессе Нур из семьи Типу Султана…

— Что ты сказал? Повтори, — сэр Артур вздрогнул, чистые голубые глаза впились в смуглое лицо сипая. — Урус-казак женился на моей бывшей пленнице, превращенной в заложницу?

— Так точно, сэр!

Уэлсли-младший задумался, не позволив себе поддаться гневу. Перебрав все возможные варианты, он остановился на одном, самом правдоподобном. Выскочка из далеких татарских степей, удачливый, как ему рассказывали, наемник, нацелился на трон раджи Майсура, который англичане подарили малолетнему отпрыску из династии бывших правителей-маратхов Серингапатама. Его нашли в зенане, женской половине дворца Типу Султана, — несчастным, никому ненужным и живущим впроголодь. Почести, которые ему воздали победители падишаха, тот почет, которым его окружили, напугали ребенка больше, чем прозябание в чулане. Если раньше он мог затеряться в толпе наложниц своего венценосного тюремщика — а их было немало, одних похищенных европеек набралось под две сотни, — то теперь он был на виду и во всем слушался указаний губернатора, дрожа от страха.

«Русский решил, что мальчишке не место на троне Типу Султана невероятной стоимости?» (3)

— Куда они отправились? — строго спросил Уэлсли.

— Они не скрывали, что идут на Хайдарабад.

— Они не скрывали… — задумчиво повторил генерал, сразу догадавшись, что Питер-атаман бросил ему вызов. «Встретимся под Хайдарабадом!» — вот что означало это зашифрованное послание.

— Отряд Черного Флага насчитывает более 20 тысяч солдат, — не дожидаясь вопроса сообщил сипай.

— А урус-казаки?

— Они задерживаются в Калькутте, — тут же последовал ответ.

«Что бы это значило? — принялся гадать губернатор. — В любом случае, нельзя относится к тем, кто разбил Лейка и взял неприступную твердыню, Форт-Уильям, как к обычным разбойникам, коими являются все, предложившие свой меч махараджам маратхов. Этот Питер-атаман — червяк на крючке, которого забросили перед моим носом? Или я что-то не знаю? В любом случае, нужно действовать так, чтобы спутать вам, пришельцам с севера, все карты. Ждете меня под Хайдарабадом? А что если я окажусь там раньше вас и даже далеко на северо-восток от него? Думаете, я не успею вас опередить? Наивные, история захвата Серингапатама, когда мы тащились как улитки, давно в прошлом».

— Что с сипаями бенгальского президентства? — уперся взглядом в наемника генерал.

Раджпут неуверенно ответил:

— Несколько полков сдались на милость победителей. Под страхом смерти они влились в Отряд Черного Флага.

— Сипаи на стороне врага? — изумился генерал и по-новому взглянул на раджпута.

Офицер неохотно подтвердил.

— Разве у них был выбор, сэр?

Холодная, презрительная мина губернатора свидетельствовала лишь об одном: у сипаев выбор был, однозначный — погибнуть в честь Почтенной компании. Иное немыслимо.

Генерал встал из-за стола. Подошел к ростовому зеркалу и оценил свой вид, водружая на голову треуголку. Длинный красный мундир его бывшего 33-го полка, белые панталоны, идеально начищенные высокие сапоги, внушительная сабля с эфесом из литого серебра в позолоченных ножнах. Поседевшие из-за перенесенной индийской лихорадки виски и никакой пудры на коротко стриженных волосах — она вредит здоровью, а принятые в армии правила пусть катятся к черту!

— Ступайте за мной, — приказал Уэлсли и направился на выход из роскошного кабинета, расписанного сценами сражений индусов с англичанами.

Он жил и правил Майсуром в летнем дворце Типу Султана — единственном месте на острове Серингапатам, где в окружении персидских садов можно было сносно существовать в дикую индийскую жару. Военный трофей, это изысканное двухэтажное зданием из тика, камня и гипса, украшенное позолотой и варварскими картинами в индийском стиле, достался генералу по праву завоевателя. Он не хотел жить внутри крепости, где каждая улица, каждый дом и камень напоминали об убийствах, грабеже и насилии. Внутри стен, которые до сих пор хранили следы английских ядер, а пробитая брешь так и не была заделана — сознательно, на тот случай, если когда-то придется снова штурмовать Серингапатам. Ежедневно, в восемь часов утра он выходил из своей резиденции на плац между крепостью и летним дворцом и принимал торжественный развод караула, в котором участвовали все подчиненные ему войска — королевский полк (увы, не шотландцы!), три полка из собранных со всей Европы наемников и девять полков сипаев майсурского и бенгальского президентств, не считая кавалерии, туземной и европейской. Все то, чем он командовал раньше и чем успела его подкрепить Ост-Индская компания, еще не успевшая оценить степень угрозы. «Заберете у правителя Хайдарабада наемников-арабов», — утешил его директор Бенгальского президентства, поделившийся лишь двумя полками уланов.

«Чертов скряга, выйди на поле боя, и посмотрим, чего ты стоишь! Впрочем, у меня под рукой, — думал сэр Артур, — 14 тысяч солдат. Вполне достаточно, чтобы выбить дух из атамана Питера, если не дать ему соединиться с генералом Платовым».

Его мысли тут же перескочили на предстоящие разговоры с туземными зерноторговцами-бриньярами — на рис, муку, дал, маш, конфеты, гхи, масло, бетель, табак, чай и зелень (4). На все то, без чего его полки не смогут совершить быстрый марш на северо-восток. Под палящим солнцем. «Водоносы! Нужна армия водоносов», — напомнил себя генерал, не обращая внимания на следовавшего за ним по пятам сипая-кавалериста.

Развод караула часто сопровождался экзекуцией — солдатам постоянно следовало напоминать живыми примерами о дисциплине. Три года назад сэр Артур развесил на каждой улице столицы Типу Султана английского пехотинца или сипая, чтобы прекратить мародерство. Потом он составил для Мадрасского правительства «Правила совершения правосудия в форте и на острове Серингапатам» на 12 страницах и в 29 разделах. С тех самый пор недели не проходило без того, чтобы на плацу кого-то не лишали жизни в строгом соответствии с его инструкциями. Но сегодня он решил нарушить собственноручно начертанный порядок.

— Дьявольский ветер! — приказал он обер-офицеру, назначенному командиром команды армейских экзекуторов. — Гарнизонная виселица сегодня отдохнет.

Молодой энсин побледнел и, не посмев оспорить приказ, побежал готовить страшную процедуру (5). К пушкарям, еще не знавшим, какое испытание выпало на их долю, что пришла минута заряжать орудия.

По завершению торжественной церемонии на плац притащили троих осужденных. Трех сипаев, единственная вина которых состояла в навете сержанта, обвинившего их в подстрекательских речах. Их волокли на плац, привязав руки к брусьям. Все трое исходили диким криком. Обычно азиатцы меланхолично относились к физическому наказанию и даже к смерти через повешение — очередная череда перерождений или мусульманский рай, смерти они не боялись. Но не в это раз. Перспектива быть разорванным на куски и похороненным в общей яме-могиле с париями или оказаться в мусульманском раю без головы отключила все тормоза.

Сэр Артур внимательно наблюдал за офицером-раджпутом, доставившим ему столь важные сведения. Сипай оставался невозмутимым, пока осужденных привязывали к пушкам с холостыми зарядами. Он не дрогнул и глазом, когда прозвучал приказ «Пли!», когда поочередно раздались выстрелы, когда куски тел разлетелись перед орудиями, когда головы казненных, оторвавшись от туловища, взмыли в воздух по спирали. Лишь в момент, когда пушкари, злобно ругаясь, принялись собирать кровавые ошметки, сваливая их на большой кусок джутовой циновки, офицер, прибывший из-под Калькутты, позволил себе заскрежетать зубами.

«Что и требовалось доказать», — удовлетворенно сказал себе сэр Артур.

— Полковник, — отойдя в сторону от сипая-раджпута, окликнул он зеленого, проблевавшегося командира королевского полка. — Разместите сотню кавалеристов, прибывших из Форта-Уильям, за пределами гарнизонных казарм. Ночью возьмете своих людей и перебьете всех до единого бенгальцев.

Сэр Артур не знал, что своим приказом разрушил одну из оперативных комбинаций атамана Черехова. Все его мысли в данный момент сводились к грезам, навеянным книжонкой маркиза де Сада «Жюстина и ее добродетели». Он в красках представлял себе, как принцессу Нур будут насиловать его солдаты-победители, не стесняя себя в любых проявлениях жестокости.

Дыхание будущей битвы я почувствовал заранее, еще до того, как мы скрестили шпаги с сэром Артуром Уэлсли. Перед идущими на юго-запад войсками вдруг все обезлюдело, а над холмистой равниной с пологими скалистыми возвышенностями будто заискрило напряжение. Дрожащий от зноя воздух, рыжая пыль столбом. Эта пустынная, пересеченная местность — волны каменистой красноватой земли, поросшие кустарниками и редкими, приземистыми акациям, с постепенно набухающими под дождями, хлещущими где-то в горах на севере, руслами ручьев, — возжаждала полива не муссонных дождей, а крови. Ее пролили передовые разъезды, сцепившиеся с кавалерией англичан. Окропили землю красненьким. Жутким удобрением, от которого просыпается к жизни пожухлая трава, возвращая себе изумрудный цвет, от которого сразу в ноздрях возникает запах железа, а пыль нехотя оседает, словно перепугавшись. Красная кровь! Ее сегодня прольется еще немало.

«Красная, красная кровь, через час уже просто земля», — пел и пел в моих ушах голос Виктора Цоя, с только ему присущей металлической хрипотцой.

Я рассматривал открытое пространство, залитое безжалостным индийским солнцем, складки местности, где за любым валуном мог затаиться неприятель, дыры в каменистой плоскости, из-за которых конница скорее переломает ноги лошадям, чем сможет атаковать, растрескавшуюся глину, акации, дающие не тень, а ее подобие. Идеальное место помериться силами!

Уэлсли, конечно, меня не застал врасплох, не выпрыгнул как черт из табакерки — дальняя разведка, мои казаки, срисовали заранее столбы пыли, поднятые железной поступью полков Почтенной Компании. У меня был выбор — отступить, чтобы соединиться с Войском Донским, или принять бой в одиночку. Выбрал битву. Потому что я не тень Платова, а Игрок. Если это не так, если нас сегодня сломят, то нечего и пыжиться.

Джажнипур. Убогая деревушка за спиной посреди каменистой пустоши, живущая дарами раскинувшихся неподалеку джунглей. За ней перекресток трех скал — торчащие, как бельмо на глазу, гранитные обломки с петляющей между ними дорогой. Ориентир, как мне рассказали проводники, для торговых караванов. Перед этими «зубьями» строились полки Уэлсли, пылила кавалерия, и расставлялись пушки. Как в будущем назовут наше сражение? Сражение при Джажнипуре? Битва у трех скал?

— Ваше высочество! — окликнул меня генерал Ступин. — Чтоб ложементы соорудить, и трех дней будет мало. Камень. Его долбить и долбить.

— Корзины! — подсказал я, вздрогнув и не став поправлять своего генерала.

Муж принцессы — принц? Логично. В белых штанах и сарпечем на чалме. В пору отправляться в Рио-де-Жанейро!

— Набивайте большие корзины осколками и земляной пылью, — только и выдавил из себя.

— Так уже, — откликнулся бывший урус-сардар. — Как могли, соорудили пушкам защиту. Попотчаем англичан гранатами. Созрели фрукты…

«В саду у дяди Вани», — мысленно добавил я, понимая, что весь на пределе, что все эти мои шуточки-песенки — явный признак крайнего нервного напряжения. Мне предстояло впервые командовать битвой, от моих решений зависели судьбы тысяч солдат и миллионы жизней жителей Индостана. И моей принцессы, которая, несмотря на все ее уговоры, осталась в деревне под охраной надежных людей. Она хотела сражаться бок о бок со мной, но я не разрешил.

— Не заставляй меня отвлекаться от боя из-за мыслей о твоей безопасности.

Нур уступила — с неохотой, с таким многообещающим выражением на лице, с каким говорят «будешь должен» или «я еще с тобой поговорю».

План битвы был прост. Устоять под первым натиском, использовав парочку сюрпризов, прорвать английские линии с помощью гуркхов и раджпутов, в образовавшуюся брешь ввести кавалерию рохиллов, заставить англичан на флангах перестроиться в каре и расстрелять их из зембуреков. Опробованная и хорошо показавшая себя тактика за тем лишь исключением, что у меня не было казаков, способных закружить и растерзать уланов и драгунов врага, наступавших плотным строем. Пришлось против них выставлять рогатки, лишая себя скорости пехотного маневра. По этой же причине гуркхи и мои сипаи заняли позицию на левом крыле, имея перед собой открытое пространство, изрытое щелями и провалами, расчерченное руслами мелких ручьев с кучей валунов на дне — здесь коннице не разогнаться.

В облаках поднятой пыли мало что было видно, но все же картина более-менее прояснилась благодаря данным разведки. Уэлсли разместил свои войска в две линии, артиллерию размазал по всему фронту. Кавалерия пока оставалась в резерве. Между стройными рядами пехоты бегали водоносы, разносившие питьевую воду в глиняных сосудах.

Итак, полки построены, можно начинать концерт. Я воспользовался подзорной трубой, разглядел группу офицеров в красных мундирах и треуголках, предположил, что именно там находится Уэсли, и издевательски помахал ему рукой как старому приятелю. Словно так и было задумано, мне в ответ громыхнули английские пушки. Недолет. Черные ядра, попрыгав по твердой как камень глине, не докатились до наших рядов несколько десятков саженей.

Тем не менее, я отдал приказ:

— Линии — сто шагов назад.

Задумка состояла в том, чтобы заставить англичан потаскать свои пушки — батальонные шестифунтовки, пятидюймовые гаубицы и полковые двенадцатифунтовки. Безусловно, сипаи потрясающе выносливы, но войска мадрасского президентства по своим физическим кондициям значительно уступали бенгальским. Горячий неподвижный воздух, палящее солнце представляли собой такое же оружие, как мушкеты и сабли.

Эта игра в кошки-мышки продолжалась не менее часа. Пушкари-сипаи в красных мундирах выкатывали свои орудия, производили выстрел, пушки подпрыгивали, окутываясь дымом. Когда он развеялся, прислуга разражалась злобными выкриками — проклятые мятежники снова отходили.

Видимо, пребывая в ярости, Уэлсли выдвинул часть кавалерии против моего правого фланга — в первой линии драгуны на рослых европейских лошадях, во второй туземная конница на низкорослых юрких лошадках. Горе пехоте, если запаникует и не успеет перестроиться в защитную формацию — обученные рубке драгуны ее стопчут и превратят в мелкорубленный фарш в считанные минуты, если не придут на помощь мои рохиллы.

Вражеская кавалерия начала набирать скорость, обгоняя неспешно шагавшие, локоть к локтю, полки сипаев и выдвинутую вперед цепь застрельщиков. К удивлению командира драгунов, мои индусы в белых мундирах не задергались, они прошагали очередные сто шагов назад, развернулись лицом к врагу — по-прежнему в линии, а не в каре. Драгуны приближались, их сабли, изготовленные для удара, разбрасывали солнечные блики. Неожиданно первый ряд, скакавший стремя в стремя, на что-то наткнулся. Лошади полетели на землю, сбрасывая седоков, или вышли из повиновения, жалобно плача и вскидывая пострадавшие ноги — в их копыта вонзились стальные жала искусно спрятанного в земле «чеснока», пробивая их насквозь (1).

К чести командира туземной конницы, молодого англо-индийца с толстыми ляжками в ослепительно белых бриджах, он вовремя сориентировался и увел свой полк, вооруженный копьями и тальварами, в безопасное место, не дав ему смешаться в кучу-малу с драгунами. На них уже надвигались рохиллы, приготовившись обстрелять англичан из длинных ружей. Ожила и молчавшая до поры моя единственная артпозиция из нескольких батарей — я не стал растягивать их перед передней линией, а свел все 28 орудий разного калибра в одно место, в центр правого фланга, в подготовленный наскоро ретраншемент. На замешкавшуюся конницу обрушился град ядер, обратив в бегство 19-й драгунский. Вернее, его остатки — тяжелые чугунные шары вышибали всадников из седел и ломали ноги коням, дробный грохот копыт сменился жалобными криками. Счет открыт, счет 1−0 в нашу пользу. Отличное начало большого сражения.

Деревня Джажнипур, 7 мая 1802 года.

Истошный трубный глас слона заставил генерала повернуться. Вражеское ядро вспороло несчастному элефанту бок, и он, обезумев, принялся крушить последнюю уцелевшую батарею полковых пушек. Носился по ней, разорвав постромки, не разбирая дороги, хоботом отбрасывал зарядные ящики, ногами топтал пирамиды из ядер, разломал в щепки лафет тяжелой двенадцатифунтовки, к которому изначально был привязан, и умчался назад, в сторону трех скал. Теперь достанется зеленым палаткам армейских поставщиков-банджара.

«Напрасно Уэд решил подтягивать главный калибр с помощью слона. Лучше бы он запряг буйволов», — посетовал сэр Артур и снова повернул голову к полю битвы, не проявляя особого беспокойства. Он предвидел такой вариант и потому приказал батальонам максимально быстро добраться до вражеского редута с торчащими из-за корзин грозными жерлами орудий.

Уэлсли вслушивался в звуки боя, не имея возможности оценить глазами, что происходит — сцепившиеся войска скрылись в густых облаках порохового дыма и красно-серой пыли. Так опытный ценитель музыки распознает отдельные фрагменты и с точностью может указать на того, кто сфальшивил, сбился с ритма или, наоборот, большой молодец, достойный похвалы. Гул нарастал. Нестройный пушечный лай, истеричная ружейная трескотня от черноголовых и слаженные залпы сипаев, вопли умирающих и неистовые крики сражающихся, подобные хору, подпевающему солисту, — все это читалось генералом как партитура.

Первая линия явно имела успех и вот-вот минует картечную черту вражеских орудий, ускоряясь, как и настаивал генерал. Вторая еще не вступила в бой, выдерживала дистанцию в шестьдесят ярдов — вся, кроме единственного 35-го полка королевской пехоты. С ним что-то было неладно. Построившись по ротно, он отбивал атаку противника и, похоже, держался из последних сил, тая буквально на глазах.

— Я туда! — сообщил генерал своим офицерам, указывая рукой на гибнущий полк. — Кажется, им достался зубастый противник. Если это гуркхи, не дай бог, их допустят до рукопашной схватки. Майор Уэд! — окликнул он артиллериста. — Смотрите в оба глаза и не пропустите появления зембуреков. Эти верблюды, доставившие столько хлопот армии Лейка, прекрасная цель для ваших гаубиц. Я желаю, чтобы вы вычеркнули эту составляющую из формулы сегодняшнего сражения.

— Слушаюсь, сэр, — откликнулся пунцовый, задыхающийся от жары офицер.

Майор чувствовал себя глубоко несчастным. Все его пушки, включая полковые, разбили восемнадцатифунтовки индусов — сказались навыки наемников-португальцев и превосходство калибров. Все, кроме гаубиц, которые он придержал в тылу как резерв. Теперь придется рискнуть последними орудиями. Он не предвидел особых сложностей в обстреле неповоротливых животных. Конечно, попасть в слона еще легче, что так ярко продемонстрировали пушкари врага, но и дромадеры не самая маленькая цель.

Окруженный ординарцами, Уэлсли помчался на правый фланг. Мимо с жужжанием пролетами случайные пули, на них не обращали внимания, как и на стаи мух, уже слетевшихся на запах крови. Перепрыгивая через тела погибших, огибая группы водоносов, выносивших раненых с поля боя, кавалькада приближалась к тылу второй линии. Сипаи теснили вражеские полки, действуя штыком и пулей с беспощадной яростью, но успех давался им непростой ценой — особо досаждала артиллерия этого негодяя из далекой России. «Счет мясника» рос с астрономической скоростью (2). Но Уэлсли не смущали потери. Победа любой ценой!

Внезапно конь генерала попал ногой в незамеченную то ли нору, то ли просто в большую щель в растрескавшейся глине. Раздался громкий треск, красавец-жеребец, чистокровка, прямой потомок знаменитого Эклипса, рожденный на равнинах Суффолка, повалился. Сэр Артур был опытным наездником, он учился верховой езде во французской академии в Анжере и добился впечатляющих успехов. Его не застало врасплох случившееся несчастье, он успел вовремя соскочить на землю. Но накрывшее его горе было так сильно, что он схватился руками за лицо.

— Кто-нибудь, — прохрипел он, — пристрелите бедного коня. И дайте мне другого.

Спешившийся ординарец, приготовив пистолет, протянул командиру поводья своей лошади — куда более дешевой, чем пострадавший конь.

— Энсин, заберите сбрую и отправьте ее с кем-нибудь в лагерь. Только фляжку с водой мне передайте, — генерал вздохнул. — Я пришел к выводу, что, когда это находится в моей власти, никогда не следует нападать ночью на подготовившегося и укрепившегося врага, чья позиция не была достаточно хорошо разведана днем, — печально сообщил ординарцам генерал, отворачиваясь, чтобы не смотреть, как застрелят его коня. — Но даже днем, при свете яркого солнца, опасности подстерегают нас на каждом шагу.

Насчет яркого солнца, скрывшегося за набежавшими тучами, генерал явно преувеличил. Он не заметил в пылу боя признаков приближающейся грозы. Духота усилилась, сделавшись совершенно невыносимой.

Кавалькада последовала дальше, огибая ровный ряд из мертвецов в белых мундирах. Нетрудно было вообразить, что тут случилось. Первая шеренга европейского полка, пусть и набранного в борделях Старого света, как единое целой, выплюнула во врага 700 свинцовых шариков и снесла индийскую пехоту как пушинку. Потом, прорвавшись сквозь кислую серую пелену, ударила в штыки — идеально выполнила то, чему ее так долго учили, то, ради чего ей ежемесячно платили звонкой монетой. Ударила и двинулась дальше, оставив позади несколько десятков павших товарищей и сотни врагов. Ни одного раненого — своих вынесли, врагов добили на земле, когда они корчились и взывали о милосердии.

Всадники приближались к месту боя королевского 35-го полка с невидимым противником, которое заволокла красная пыль. Чутье военного побудило сэра Артура обнажить саблю. Обнаружив выскочившего как из-под земли маленького гуркха, он нисколько не удивился. С громким хэканьем обрушил клинок вниз, отсек врагу руку у плеча. Горец не успел ничего понять, его тут же сбил с ног конь генерала. Со вторым вражеским солдатом так не получилось — здоровенный раджпут в красном мундире и белой повязкой на рукаве ударил коня в грудь штыком. И сам упал с простреленной головой — генерал разрядил в нее свой пистолет.

— Второй конь за час! — рассердился генерал и, разглядев сквозь пыльную завесу золотые галуны командира полка, закричал, перекрывая крики сержантов, требовавших сомкнуть строй. — Полковник, что у вас происходит?

Офицер побежал в сторону Уэлсли, награждая по дороге зуботычинами паникующих солдат.

— Держимся из последних сил, генерал, — доложил он, хрипло дыша. — Наши бывшие сипаи и эти мелкие дьяволы с большими ножами давят и давят. Если они подведут зембуреки…

Над треуголками офицеров с оглушительным свистом пролетали гаубичные бомбы. Раздались взрывы, и тут же — жуткий вой верблюдов.

— Майор Уэд не подвел! — радостно воскликнул Уэлсли. — Забудьте про угрозу картечи и сражайтесь, как подобает солдатам короля! Я пришлю вам подкрепление из резерва.

Кажется, появление генерала вдохнуло в солдат новые силы. Они заработали штыками с утроенной яростью, но не глядя в глаза поражаемым врагам. В армии господствовало общее убеждение, что иначе «взгляд убитого всю жизнь будет преследовать» — суеверие, без него на войне никак.

— Кто-нибудь! — окликнул Уэлсли ординарцев, снова вслушиваясь в музыку битвы и предчувствуя скорую победу. — Отправляйтесь в тыл и приведите сюда наемников-арабов. Они не захотят рисковать своими скакунами, так что пусть тащатся пешком. Дадим им возможность попрактиковаться в стрельбе из фитильных ружей или помахать кривыми саблями в рукопашной схватке. Иначе…

Он не успел договорить. Его прервал оглушительный грохот где-то в центре построения сражавшихся войск, на подступах к главному ретраншементу противника с его батареями. И тут же в небо взвилось большое сизо-багровое облако, пронизанное оранжево-красными языками и летящими ошметками глины, искаверканного оружия и человеческой плоти.

«Зарядные ящики не могли вызвать взрыва такой силы», — гадал ошеломленный генерал, уже сообразив, что вражеская диверсия слизнула несколько побеждавших батальонов. Но он тут же взял себя в руки и принялся раздавать указания.

Фугасы — вот какой подарочек я заложил для старины Уэлсли, мы вывели на них его солдат с хирургической точностью. Пороховые мины, заложенные не перед, а сзади моей линии — так никто в этом мире не делал, опасаясь, что случайная искра может наделать жутких бед. Мои саперы заложили бочки с огненным сюрпризом в русло сухого ручья и надежно перекрыли его буйволиными шкурами и щебнем. Даже гаубичная бомба не вызвала бы детонацию, так что риск был практически сведен к нулю. Пропитанные отличной селитрой из Патны фитили сработали штатно. И все равно вышло криво. Нет, мины, конечно, остановили атаку на батареи, да только индусы Радишы так перепугались, что бросились в тыл, прямо к домам Джажнипура. Их психика не справилась со страшным зрелищем разрываемых на куски мадрасских сипаев. Беломундирники многое повидали за время нашего похода, но не выдержали, когда на них посыпались с неба кишки, головы в похожих на блин тюрбанах и прочие части тел в дымящихся обрывках крапчатой униформы.

В итоге, линия фронта резко сместилась и повернулась. На левом фланге продолжалась мясорубка намертво сцепившейся гуркхо-раджпутской бригады Ступина с королевским полком и еще двумя сипайскими из Бомбея — к чести англо-индусов, стояли они стойко, и ожидаемого мною прорыва не вышло. А вот правый мой фланг откатился назад, бросив артиллерию без поддержки и фланговое прикрытие в виде рогаток.

Была у меня мысль повторить финт Холкара и приказать пушкарям притвориться мертвыми, чтобы потом пощекотать картечью спины наступающего врага. Но не решился. Португальцы имели приказ отходить в деревню, бросив орудия, предварительно их заклепав. Слишком ценный ресурс для меня — наемная орудийная прислуга, чтобы так ею рисковать.

В стороне от этой катавасии не утихало кавалерийское сражение, протекавшее с переменным успехом. Звенела сталь, трещали пистолеты, мелькали копья и оскаленные лошадиные морды, копыта взбивали пыль, в которую падали кони и всадники, вылетевшие из седла. Больше всего бед наделали английские уланы. Как же мне не хватало казаков, способных своими длинными пиками, дротиками и приемчиками джигитовки не оставить и мокрого места от регулярной конницы. Приходилось то и дело бросать эскадроны в помощь рохиллам, перебрасывая их с противоположного фланга, но перевеса ни одна из сторон добиться не могла, и конные сшибки не прекращались. Если бы сейчас Уэлсли бросил бы из своего резерва арабов на их великолепных лошадях, ситуация изменилась бы мгновенно — мы бы победили с разгромным счетом… ибо я подкупил наемников из Аравии за добрую горсть алмазов и слитки золота из храма Великой Кобры! Но чертов сэр Артур — чтоб ему не дожить до титула герцога Веллингтона! — держал арабов в резерве, а сейчас вообще зачем-то двинул их безлошадными на свой правый фланг. Большое белое пятно, составленное из множества арабских рубах-кандуру, медленно приближалось от приметных трех скал.

Ну что ж, еще ничто не потеряно, у меня заготовлена еще одна минная засада на пути к Джажнипуру. Не успел я похвалить себя за предусмотрительность, как кто-то на небесах тут же решил мне объяснить, что не все коту масленица. Прогремел гром, и в тот момент, когда Уэлсли пытался восстановить свои боевые порядки, на землю обрушился тропический ливень. Видимость упала до нуля, полусухие русла ручьев мгновенно вспучило от мутной воды, о перестрелках можно было сразу забыть, но что обиднее всего — мои фугасы были моментально испорчены!

Я зарычал от злости, плохо понимая, что дальше делать. За несколько дней до боя армии пришлось ночевать под мелким дождем. Босые солдаты в грязных белых мундирах спали вповалку, спасаясь от измороси в наскоро возведенных шалашах. И мне не могла не прийти в голову мысль: если такая погода сохранится, им предстоит встать в строй и маршировать на врага, стискивая бесполезное ружье. Их учили штыковому бою, но без практики устоят они недолго — сипаи их растерзают…

Деревня! Нур! Принцессу надо спасать, но крыши… В крышах наше спасение! В Джажнипуре в домах остались запасы сухого пороха… Мы сможем встретить врага огневым боем!

Погоняя коня и выкрикивая указания на ходу, помчался к деревне. Ливень прекратился столь же внезапно, как и начался, когда я уже раздавал указания в черте деревни. Люди Радиши, опомнившись, выстраивали ряды на околице. Я оглянулся на их строй — на тех самых бенгальцев, аудовцев, варанасийцев, кто недавно был готов улепетывать со всех ног при малейшей опасности. Озлившиеся черные лица, бешеные глаза, стиснутые в тонкую нитку губы — в воздухе застыло напряжение, готовое вот-вот взорваться. Перед ними блестел покрытый каплями дождя пологий склон, заросший низкой травой. От мокрой земли поднимался пар.

«Скользко. Как бы ни сбился строй в кучу-малу. Хотя скорее это англичанам придется нелегко».

Казаки из моего конвоя разбежались по домам, чтобы накрутить бойниц в глиняных стенах. Туда же срочно сгоняли тех, кто выполнял в полках роль застрельщиков. На единственной площади Джажнипура обнаружился Кузьма Назаров, посеченный осколками, в окровавленных бинтах и злой как тысяча шайтанов. Подчиненные ему персы-лаучи притащили фальконеты, снятые с погибших верблюдов. Их срочно расставляли на вертлюгах на крытых верандах деревенских домов. Проходы между домами забивали повозками из обоза. Джажнипур в мгновение ока превратился в самоделашный форт, готовый огрызаться пулями и картечью. Лишь бы уцелевшие английские гаубицы оказались выведены из строя прошедшим ливнем. Мы еще повоюем!

Полки Ост-Индской компании приближались. К чести английских офицеров они смогли быстро справиться с катастрофой перед нашим ретраншементом и перегруппировать батальоны. Уэлсли, по-видимому, оценил деревню как главный узел нашей обороны и решил направить на нее основной удар, хотя и не смог поддержать его артиллерийским огнем. Конница с обеих сторон расцепилась и разошлась, не рискуя гарцевать в раскисшей глине и прыгая через вздувшиеся ручьи. То же случилось и на левом фланге — бригада генерала Ступина, понеся серьезные потери и вымотанная до предела, подалась назад. Ее противник замер на месте, поджидая подкреплений. Тех самый арабов, в предательстве которых я уже не был уверен — всегда выбирается сторона победителя, а не тот, кто больше всех заплатил.

Если Уэлсли рассчитывал на быстрый успех, он просчитался. Его вымуштрованные батальоны встретила стена огня, а они не могли ответить. Каждый деревенский дом как блокгауз: мы стреляли и стреляли — непрерывно, на предельной дистанции, потом на ближней. Картечь — в живое мясо густых шеренг, пуля — в перекошенные лица. Внутри комнат и на верандах нечем было дышать, казаки, застрельщики и пушкари задыхались в пороховом дыму. Перезаряжали и снова вели огонь, вскарабкавшись на самодельные банкеты под самые крыши домов — если бы не прошедший ливень, они бы непременно вспыхнули бы как спички. И я стрелял — мне безостановочно подавала перезаряжаемые винтовки принцесса. Она хохотала! Лицо почернело от копоти, синие глаза ярко сверкали. Каждый залп из фальконетов она встречала одобрительно-пронзительным возгласом «Махакали!», словно демоны битвы завладели ее душой. У гуркхов научилась?

Сипаи, теряя офицеров и не имея возможности ответить огнем, заколебались. Сержанты, надрывая глотки, толкали их вперед — на ощетинившуюся сталью стену. Солдаты поскальзывались на мокрой траве, спотыкались о трупы товарищей и гибли от нашего огня. Откатывались и снова шагали, получив подкрепление. Завалы из трупов росли. Уэлсли — я узнал его в толпе офицеров по золотому шитью на мундире — попытался бросить батальоны в обход деревни, но беломундирники стояли непоколебимо.

— А-та-ман! — скандировали они, орудуя штыками.

Бах! Бах! Бах!

Фальконеты Назарова при помощи португальцев вели безостановочный огонь. Им вторили точные выстрелы казаков, выбивавших уже не офицеров, а сержантов. Я выцеливал Уэлсли, но все, чего добился — это попал в его коня. Несчастное животное, не слушая ни шпор, ни поводий, склонило голову и начало жевать траву (3). Генерал поменял лошадь и скрылся.

— Радиша! — закричал я, выбегая из дома, не переставая кашлять. — Пришло время атаковать!

— За Индию! — закричал, перекрывая свист картечи, свой традиционный клич мой генерал и кинулся в самую гущу схватки.

— Атаман! Махараджа Питер! Нур! Нур! Нур! — откликнулись его солдаты.

Индусы двинулись вперед, позабыв обо всем, кроме того чтобы бить и бить штыком. Месть! Истребление! Никакой пощады! Мадрасцы были слишком потрясены, чтобы оказать им серьезное сопротивление. Они побежали. Мы преследовали их по пятам, а конница англичан не могла ударить нам во фланг, чтобы спасти от разгрома весь правый фланг войск Уэлсли. И в этот самый момент на левом фланге арабы с саблями наголо атаковали с тыла «союзников». Их поддержали гуркхи и раджпуты, снова бросившись в лобовую атаку.

И тогда побежала вся хваленая армия Мадрасского и Бомбейского президентств.

Победа далась нам тяжелой ценой. Особенно досталось гуркхско-раджпутской бригаде. Погибли полковник Паша Зарубаев и субадары Тхапа и Буарагон, генерал Рана был тяжело искалечен. Да и людей Радиши изрядно проредили — столько сил было положено на то, чтобы сделать из них бойцов, и все насмарку. Придется заново слаживать палтаны и кампу, подбирать толковых командиров, дергать сержантов из бывших сипайских полков. Потеряны зембуреки, но это не такая уж беда — новых верблюдов подберем и обучим, благо персы-лаучи и фальконеты большей частью уцелели. Заклепанную артиллерию приведем в порядок, португальцы уже занимались выбиванием «ершей».

Хорошая новость — нам достался английский обоз с огромным запасом провианта, армейская казна, немного поврежденной артиллерии, которую можно восстановить. Плохая — Артур Уэлсли ушел, Нур очень расстроилась. Он сумел прикрыть свое отступление, похожее на бегство, выстроив уцелевшую европейскую пехоту в тонкую линию. Эти изрядно прореженные батальоны, понимая, что в плену им ничего хорошего не светит, разжились в лагере сухими патронами и долго-долго отгоняли точным огнем наскакивавших на них арабов. Пока их добивали, подтянув фальконеты, бригадного генерала и след простыл. Европейцев вырезали под ноль — пленных не брали.

Вместе с Уэлсли ушла туземная кавалерия, которой командовал тот самый англо-индиец с толстыми ляжками, которого я заметил в начале сражения. Шустрый парнишка, толковый кавалерист. Он сумел как-то собрать остатки конницы и вывести ее из боя. Капитан Скиннер, Скиндар-сахиб — так его звали, как поведали нам пленные (1). Начинал у Буань де Буаня, в армии Синдии, но потом переметнулся к Ост-Индской компании, когда маратхи по моему совету начали чистку своих армий от всех полукровок, кто имел родственные связи с британцами. Этот, который «с ляжками», был сыном шотландца и раджпутский принцессы. Я бы с ним поговорил, если бы представилась такая возможность. И переманил бы к себе, а то конные рахиллы в сражении с регулярной кавалерией меня слегка разочаровали. Суеты много, да толку мало — а в дождь вообще оказались выключены из боя, не имея возможности использовать свои джезайлы.

Итак, вопрос: куда ушел сэр Артур, рыцарь печального образа? Ставлю на Хайдарабад или на форт Бангалор в Майсуре — в Серингапатаме ему не укрыться, укрепления слабы. Если выбрана бывшая крепость Типу Султана в Бангалоре, то ему повезло. Как я ни спешил в Майсур, Хайдарабад важнее. И не только потому, что до него ближе. А потому, что это слишком заманчивый куш. До недавнего времени — главный центр мировой алмазодобычи, богатства его правителя, низама, неисчислимы. И у него должок перед Нур — войска Хайдарабада принимали участие в осаде Серингапатама, и низам Асаф Джаф II косвенно виновен в смерти отца моей принцессы.

Копи Голконды — кто не знает этого названия, от которого замирает сердце, влажнеют ладони, а в глазах появляется нездоровый блеск? Все продай — дом, имущество, жену, — но отправляйся на реку Кришна, в самое сердце Индии, в хайдарабадское княжество, чтобы сказочно обогатиться — так заявляли европейские авантюристы, слетавшиеся на алмазные рудники, как мухи на мед. Самые знаменитые бриллианты, включая «Орлова», были найдены именно там, в карьере Коллура, расположенном в двухстах с лишним верстах от столицы низама. В этой огромной яме — и в двадцати двух ей подобных — круглосуточно копошились тысячи старателей, загружая корзины и мешки из буйволиной кожи гравийно-глиняной смесью. Потом ее просеивали, промывали, и на свет божий появлялись они, алмазы очень чистой воды и разных цветов. Правители Хайдарабада на мелочи не разменивались — им полагалось отдавать находки весом более ста карат. Все остальное шло в ювелирные мастерские, а потом, после огранки, разлеталось по всему миру. Основная часть оседала в Индии, где каждая высшая каста предпочитала свой цвет бриллианта.

Добытые в копях алмазы свозились не в Хайдарабад, нет. Был еще один центр — древняя крепость Голконда. Эта гранитная твердыня на огромном холме считалась неприступной. Ее захватили только один раз, и то благодаря предательству. Как и Хайдарабад, расположенный в 12 верстах, Голконда являлась подлинной сокровищницей. Итак, перед мной — и, конечно, перед Войском Платова, поспешавшего вслед за Отрядом Черного Флага — было две цели, перед которыми меркла вся наша предыдущая добыча в виде золота, серебра и драгоценностей. Цели столь манящие, что во избежание споров и конфликтов между двумя союзниками, требовалось найти какое-то решение.

— Чего там думать? Жребий бросим! — тут же предложил атаман, когда я выдал ему весь расклад.

Донцы догнали нас, когда мы уже успели похоронить своих мертвых, обиходить раненых, разобраться с пленными (сипаев не мудрствуя лукаво я распределил по полкам, оставив на них красные мундиры, чтобы было легче за ними приглядывать), подсчитать и оприходовать ценности, распределив их на захваченных волах с разноцветными рогами, и выступить в поход.

— Ну, теперь — победа верная! — заключил Матвей Иванович из моего рассказа о прошедшем сражении и наших перспективах. — Вот за что Черехова люблю, так за то, что наблюдаю в нем бессознательную нравственную самостоятельность, в которой заключается ключ к успеху во всяком деле, требующим инициативы.

Его слова вызвали некоторую оторопь у собравшихся в большой походной палатке. Прямо философ.

— Что вы на меня уставились, как баран на новые ворота? — рассердился Платов. — Что непонятного сказал? Как был наш Петро планщиком да себе на уме, так им и остался.

— Ааа! — откликнулось сборище головорезов, богатейших людей Дона в латаных-перелатаных чекменях — на вид сущих оборванцев, но в погонах.

За пределами палатки шумел бивуак, время от времени трубили чем-то недовольные слоны, не смолкал грохот молотков в походной кузне — там мострячили заказанную мной хитрую приблуду. Полковники с интересом разглядывали нас, не обращая на лагерные звуки, и ждали продолжения представления.

Атаман не подвел.

— Зернь есть у кого? — спросил он.

Кости у казаков, конечно, нашлись.

— Ну давай, прынц, решать, кому Голконда достанется, а кому этот твой Хайдарабад, — прищурившись, как барышник на ярмарке, предложил атаман и азартно потер ладони.

— А давай! — хлопнул я по коленям и взмолился Ганеше, устранителю препятствий, чтобы не оставил своим попечением.

Лезть в Голконду не имел никакого желания. Во-первых, ее еще поди возьми — там даже цистерны были для сбора питьевой воды, рассчитанные на полгода осады. Во-вторых, ходил слух, что копи давно повыбрали, что добыча из них уже не та, что раньше, и не факт, что дуван из форта окажется столь впечатляющим, как из Хайдарабада, два столетия накапливавшего алмазы, как клещ насасывается кровью. А в-третьих и главнее всего, Хайдарабад мне был нужен целым и невредимым, а не выпотрошенным до нитки и полуразрушенным. На него у меня были грандиозные планы.

Ганеша не подвел — Голконда выпала Платову. Он посчитал, что ему подфартило больше меня и снисходительно потрепал по плечу.

— Учись сынок, атаманом будешь!

Он сгреб сильными пальцами кости со стола и захохотал торжествующим смехом победителя.

«Смейся, смейся, дядя Мотя! Смеется тот, кто смеется последним», — позволил я себе впервые бестактность в отношении великого воина и вождя, пусть и не высказанную вслух, и изобразил крайнюю степень огорчения.

Субсидиарные договора, это порождение дьявольского ума, воспитанного в традициях изворотливых лондонских стряпчих, стали бичом божьим для индийских правителей. Чиновники и офицеры Ост-Индской компании терпеливо поджидали момент, когда у очередного махараджи или раджи начинал яростно чесаться копчик в предчувствии неприятностей от соседей, благо что маратхи и другие несознательные монархические личности последние полвека с упоением резали друг друга. Джентльмены тут же заявлялись с предложением, от которого нельзя было отказаться. Сперва они рассказывали о тех ужасах, которые ожидают имярек с жемчужным колье на шее: как враги отберут его сокровища до последнего пайса, прирежут детей и изнасилуют всех жен, принцесс и наложниц (2). А потом предлагали простое решение: мы даем вам свои войска для защиты как субсидию, которую будете выплачивать ежегодно.

— Вы же понимаете, что мы не можем рисковать своими сипаями в случае, если по неосторожности вам придет в голову втравить свое княжество в новую заварушку с соседями? Поэтому наше условие твердо — внешние сношения станут прерогативой нашего резидента.

— Это справедливо, — соглашался имярек.

— Вы не станете принимать на службу иностранцев, дабы они не испортили наши великолепные отношения.

— Согласен.

— Отныне и армия вам ни к чему — защита княжества станет нашей задачей.

Раджа и на это соглашался, но оценив совокупность условий, он не мог не догадаться о скрытой угрозе:

— Вы хотите превратить меня в своего вассала? — возмущенно спрашивал он.

— Ну что вы! Это же субсидия, финансовые отношения, вассалитет — это прошлый век.

Момент подбирался настолько точный, что правители шли на сделку. А потом огребали по полной. К своему удивлению, они обнаруживали, что рассчитаться с англичанами нет никакой возможности, рос долг. Приходилось платить территориями. Так, к примеру, случилось, с правителем Ауда, который пригласил сипайские полки для захвата Рохилкханда, а потом был вынужден уступить Ост-Индской компании не только завоеванное княжество, но и половину своих лучших земель. А с низамом Асафом Джафом II вышло еще веселее. Он подписал субсидиарный договор, чтобы защититься от Типу Султана, вроде как выиграл, а потом пришел я и очень быстро объяснил всю глубину заблуждения тех, кто понадеялся на Ост-Индскую компанию. Войск-то для защиты Хайдарабада не оказалось — английские полки благополучно сгинули в битве при Джажнипуре, а арабы предали своего нанимателя.

— И что мне с тобой делать, червяк? — спросил я как можно равнодушнее.

Низам и его сын стояли передо мной на коленях в роскошном зале не менее роскошного дворца Чаумахалла. Захватить его, как и город, у меня получилось, не особо напрягаясь. Солдат на стенах практически не было, а ворота выбил слон, на голову которого нацепили специально откованную защиту из железа. Хайдарабад был не крепостью, а торговым городом, оттого имел высокие воротные проемы, чтобы внутрь могли спокойно проходить караваны с разными грузами. И створки этих ворот не были усеяны специальными шипами, которые в фортах ставились именно на случай такой слоновьей атаки. Так что получилось в духе Цезаря — пришел, увидел, победил. Пришлось немного пострелять, пока брали дворец британского резидента. А старый Асаф Джаф II о сопротивлении даже не помышлял — почти сразу приполз на коленях.

— Низам-уль-Мульк, ты всего лишь управляющий княжеством от имени Великого Могола, а не настоящий владетель. Кто тебе дал право узурпировать власть? — спросил я строго.

— Я пятый низам в нашем роду, мои права подтвердили соседние махараджи… — залепетал Асаф Джаф II.

— Ерунда! Твои права подтвердили англичане, избавив тебя от дани маратхам, — пересказывал я информацию, полученную от Нур. — Ты и твои предки не завоевали свое положение, а купили его за драгоценные кристаллы. Ты всего лишь удачливый торгаш, оседлавший алмазную жилу. С этим необходимо покончить раз и навсегда.

— Кто ты такой, чтобы решать такие вопросы? Муж дочери Типу Султана? Пришелец с Севера?

Я расхохотался. Практически ни один нынешний правитель на субконтиненте не мог похвастать древним наследственным правом, разве что ослепленный пленник Алам-Шах Второй и пара десятков мелких раджей. Остальные были так или иначе узурпаторами, воспользовавшимися моментом, каждый мог провозгласить себя хоть махараджей, хоть султаном. И этот старик не исключение, он это прекрасно понимал.

— Кто я такой, спрашиваешь ты? Я победитель инглиси и тот, от кого зависит все! Прикажу — камня на камне не останется от Хайдарабада. Но мне это не нужно, это княжество я забираю, и его главой станет мой сподвижник из знатного маратхского рода. Майсур, считай, уже мой — и его трон займет моя любимая жена, Нур Инайят Хан из рода Хайдера Али и Типу Султана. Неужели ты думаешь, что мальчишка в Серингапатаме не согласится освободить место?

— Кем же станешь ты, Питер-атаман? — ошеломленно спросил Асаф Джаф II.

— Два царства окажутся под моей рукой — сегодня я стану махараджей, царем царей не на словах, а на деле.

Хайдарабадский правитель зарыдал. Он понял, что пришел его смертный час.

— Маратхская конфедерация этого не допустит! — раздался уверенный голос сильного человека из толпы аристократов княжества, собранной во Дворце, чтобы услышать мою волю — волю победителя.

— Кто ты? Назовись!

— Я Фахруддин Хан из рода Пайгах, Амир-и-Кибир, что значит «глава знати», и зять низама…

— Ты покойник! — радостно сообщил я второму по знатности человеку в Хайдарабаде.

Провозглашенная мною княгиней Майсура Нур захлопала в ладоши — этот Пайга командовал войсками низама при штурме Серингапатама и нес равную с англичанами ответственность за гибель империи Типу Султана. Мой маленький свадебный подарок жене — то ли еще будет!

Убедившись, что «главу знати» схватили и поставили на колени рядом с низложенным низамом, я обратился к «лучшим людям» княжества, угрюмо наблюдавшим за тем, как легко в этом мире упасть из князи в грязи.

— Насчет Маратхской конфедерации советую не обольщаться. Синдия и Холкар, самые влиятельных махараджи маратхов, отныне станут совладельцами компании по добыче алмазов, которую учредит ваш новый раджа.

— Но кто же он? — вскричали пораженные хайдарабадцы.

Около больших денег всегда собирается своеобразная публика — прожженные интриганы, готовые как на временные союзы, так и на удар в спину. Банка с пауками, где все время идет естественный отбор. Выживают сильнейшие — только не воины, а отпетые мошенники и хитрецы. Именно таковой была знать Хайдарабада, и она получила от меня то, что заслужила. Радишу, уже известного в Индии как «палач Калькутты»! Когда я объявил о своем решении, их лица вытянулись, побледнели, глаза забегали, руки сжались в немой мольбе. Но спасения им взять было неоткуда. Любимая Почтенная компания сама дрожала от страха, ее чиновники сидели в подвале и ждали своей участи, а раньше внушавший трепет резидент болтался в петле перед красивым дворцом Ост-Индской компании в классическом стиле.

Это здание, возведенное на деньги, которые британцы с кровью выжали из народа Хайдарабада, на время превратилось в мою обитель и, видит бог, труп англичанина вовсе не мешал нам с Нур спать.

Ну как спать… Моя княгиня в первую ночь в Хайдарабаде долго не давала мне уснуть.

— Махарадже, сердце мое, нужен наследник! — заявила она, уперев руки в боки. — Так что постарайся!

Я с ней был полностью согласен. Так что старался, как никогда в жизни с женщиной в постели. Победа — это, знаете ли, мощнейший афродизиак.

Контрибуция — какое сладкое слово для завоевателя!

Разумеется, я не преминул лишить хайдарабадцев накопленного жирка, и не у кого не возникло возражений. Богатейший город ни капельки не пострадал, его роскошные дворцы в персидско-раджистанском стиле, знаменитый Чармирнар — мечеть четырех минаретов, вознесшихся в небо на главном перекрестке столицы, — его ювелирные мастерские и центры по торговле драгоценными тканями — все уцелело, несмотря на то, что в город вошли страшные северяне. Даже рохиллы никого и пальцем не тронули — я строго-настрого запретил.

Сундуки с алмазами и золотом доставлялись в мою резиденцию непрерывно, и я тут же распределял добычу среди командиров бригад. Никто не остался недовольным. Файзулла-хан сообщил, что отныне его войско делится на четыре полка, и каждый получит свой цвет алмаза.

— Выбирайте, — равнодушно кивнул я на ларцы с бриллиантами не самых крупных размеров.

Ну а что, почему бы и нет? Можно себе позволить любой выпендреж, когда привалило такое богатство. Или климат здесь такой? Это же Индия, детка, — на это фразу можно списать все чудачества субконтинента. Тут даже шудры — ремесленники, слуги, батраки — имели предпочтительный цвет алмазов (3).

Казакам так не подфартило, как нам, — Голконда оказалась крепким орешком. Сперва им сопутствовал успех. Огромный гранитный холм был опоясан несколькими ярусами стен и бастионов. С нижним станичники управились быстро. Он состоял большей частью из высоких стен без боевого хода, вроде забора. Залезешь на такой по лестнице и не понимаешь, что делать дальше. Как спуститься с многометровой высоты внутрь крепости? Но казаки не растерялись — еще в Хиве, в Коня-Арк, присмотрелись к подобной защите и здесь, в Голконде, прихватили с собой канаты. Нижний ярус был захвачен.

А вот дальше все пошло не так. Укрепления в верхней точке достигали высоты в 50 саженей, бастионы среднего яруса возвышались на 7–8 саженей, из тайных окошек велась прицельная стрельба, а любой скрытный маневр тут же выдавала хитрая система акустики, благодаря которой наверху был слышен любой чих у нижних ворот. Близок локоть, да не укусишь!

О своей проблеме мне поведал Платов, приехавший на торжественную церемонию провозглашения Радиши раджой Хайдарабада и его присяги мне как махарадже. Мы сидели по-турецки за длинным дастарханом, в изобилии заставленным мясными блюдами, которыми славилась гидерабадская кухня. Мне же оставалось лишь слюну глотать и выбирать редкие вегетарианские блюда.

— Ты чего мяса не ешь? — удивился Платов. — Впервые вижу, как в индийские края попали, даже говядину на столе.

Я вздохнул.

— Положение обязывает. Не хочу, чтобы высшие касты на меня смотрели как на низшего.

— Политик. Смотрю, даже про ложку забыл, — хмыкнул атаман и, словно издеваясь, принялся со смаком жевать, ухватив пальцами добрую порцию хайдарабадского бирьяни — нечто вроде плова с козлятиной.

— Да, политик! — ответил я с вызовом и жадно облизнул губы. — Я, Матвей Иванович, если хотите знать, намаз совершил, когда с арабами договаривался об ударе в спину англичанам.

— Я думал, они на алмазы купились, — удивился атаман.

— Алмазы алмазами, но единоверцу помочь — это у них в почете.

— Раз ты такой хитрец, подскажи, как Голконду взять.

— Не знаю, — честно признался я. — Даже мину под нее не подведешь — замучаетесь гранит долбить. И муссоны уже начинаются, воды у осажденных будет с избытком.

Платов хмуро на меня посмотрел, отодвинув в сторону тарелку с бирьяни.

— А ведь ты знал изначально, что так выйдет, — в его голосе прозвучала обида и обвинение. — Может, этот твой, Радиша, скажет, чтоб сдавались?

— Не послушают.

— И что делать?

— Требовать выкуп, — пожал я плечами. — Откупиться они согласятся. Привычное дело. Не сразу, конечно, пару-тройку месяцев покочевряжатся для вида. К концу сезона дождей созреют. А вы пока всю добычу с копей на себя замкнете. За лето неплохой куш соберется. Один черт, нам на Бомбей до сентября не выступить. Утонем по дороге.

— Выкуп, говоришь? — задумался атаман.

— Еще есть одна мыслишка.

— Выкладывай!

— Нужно показать. И кое с кем познакомить.

Платов с сожалением оглядел скатерть-самобранку, но без сопротивления поднялся и пошел за мной.

Я привел его в импровизированную сокровищницу, где сидел нанятый мной оценщик. Чернявый светлокожий мужичок с крючковатым узким носом в европейском кафтане и лупой в руках.

— Знакомься, Матвей Иванович. Это Хайме де Пайва, еврей-парадеси из Мадраса (4).

— Боже святый, и в Индии без жидов не обошлось!

— Не ругайся, очень толковый торговец драгоценными камнями и с большими связями.

Атаман пристально разглядывал то, чем был занят де Пайва. Перед торговцем, сидевшим на коленях на полу, было постелено зеленое сукно с кучкой драгоценных камней, весами и горсткой коричневых зернышек. Он помещал камень на одну чашу весов, на другую насыпал зернышки. Последние больше всего заинтересовали Платова. Он взял одно в руку, повертел перед глазами.

— Что это?

— Это плоды рожкового дерева, Матвей Иванович. Так природа устроила, что каждое зернышко не только в одном стручке, но и на любом дереве, не отличается от другого. Поэтому их используют для оценки веса алмазов. Арабы прозвали их «корруба», ты же слышал название «карат». Это одно и то же.

— Надо же! — удивился атаман.

— В общем, дело такое… Купцы предлагают продать тебе много хороших камней за золото, которые ты притащил из Калькутты. Как сам понимаешь, цена будет намного лучше, чем в Европе. И тащить с собой алмазы, рубины и сапфиры куда проще, чем тонны золота. Предлагаю подумать.

Платов внимательно посмотрел на Хайме.

— Обманут поди!

— Конечно, обманут. Но не сильно. В любом случае, разница в цене покроет любой обман. Но де Пайва постарается, чтобы этого не случилось. Уж очень хочется ему стать хранителем моей сокровищницы или получить патент на добычу алмазов в Коллуре.

— Полезный ты, Петро, человек. Чем намерен заняться, пока мы будем мокнуть под стенами Голконды.

— Как чем⁈ Мне царство для моей принцессы еще добыть нужно! Ну и себя не обидеть.

Платов от моей прямолинейности аж раскашлялся.

(1) Джеймс Скиннер — знаменитый основатель 1-го (1803 г.), а потом 4-го Бенгальского кавалерийского полков. «Желтые парни Скиннера» — так их называли из-за желтых курток и выкрашенных шафраном лиц. 1-й кавалерийский (уланский) полк Скиннера существует до сих пор как бронетанковое соединение.

(2) Англичане сообщали о многочисленных случаях массового изнасиловния жен, принцесс и наложниц при периодических захватах маратхами Дели. Не исключено, что это была пропагандистская кампания, призванная оправдать завоевание Индии.

(3) Брахманы предпочитали бесцветные или белые камни, кшатрии (воины и правители) — красноватые или коричневые, вайшьи (купцы, торговцы, земледельцы, ростовщики) — зелёноватые или жёлтые, а шудры — серые или темные.

(4) Евреи-парадеси — евреи-сефарды, прибывшие в Индию после изгнания из Испании и Португалии. Имели обширные связи с Хайдарабадским княжеством, занимаясь торговлей алмазами.

(копи Голконды)

(Форт Голконда)

Бескрайняя саванна плато Декан, густо покрытая выгоревшей травой, простиралась вдаль, и лишь по левую руку виднелось что-то вроде гор или высоких холмов — за завесой дождя особо не разглядишь. Однообразие пейзажа скрашивали лишь похожие на канделябры кусты молочая и зонтики акаций. Пришедший муссон был нам на руку — в этом засушливом краю вода встречалась редко в жаркие месяцы.

Монотонность и непогода — отличные спутники для раздумий. Мне было о чем поразмыслить, попытаться заглянуть за горизонт. Капли дождя барабанили по крыше домика-хауде на спине слона — он шел ровно, без тряски. Нур забавно посапывала, привалившись к моему плечу. Я погрузился в анализ.

Как строить мое царство царств, чем его скреплять? Как облегчить жизнь простых людей и при этом не стать жертвой заговора тех, кто привык брать, ничего не давая взамен? Как выстроить отношения с союзниками, чтобы вместе защищать Индостан от алчности и жестокосердия Европы?

Меня нисколько не волновала судьба нашего похода в Майсур. Серингапатам упадет в руки княгини Нур как созревший плод, мальчишку Кришнараджу Водийяра III отправлю на воспитание к Богум Самру подальше от Южной Индии, чтобы не путался под ногами и чтобы кровожадная моя женушка его не прирезала втихаря. С нее станется, я знаю. По-моему, она испытала оргазм, когда казнили все семейство низама Хайдарабада и род Пайгах.

Итак, я получу двойную монархию, а если, как планирую, разберусь с Мадрасом, то тройную. У каждого царства будет свой правитель, функции которого будут ограничены внутренним управлением. Единая финансовая система, таможня, армия и внешняя политика как прерогатива махараджи.

Это все, как нас учили классики, надстройка. Нужны скрепы. Заняться социальным прогрессорством? Долой эксплуататоров? Весь мир насилья мы разрушим… Ой, вот только не надо лохматить бабушку! Вырезать под корень всех внутренних врагов, дать пинка под зад англичанам — много ума не надо. Создать сильное государство, имея феодальное общество — еще более отсталое, чем на севере, — жесткую кастовую систему и множество отработанных до миллиметра ритуалов различных религий — вот где нетривиальная задача для пытливого ума!

Как ни странно, но многому можно научиться у ненавистных англичан. При всей кажущейся тупости их действий, где во главу угла ставится одна прибыль, нельзя не отметить, что они неплохо разобрались в вопросе, что является основой индийского общества. Разница в подходе к делам севера и юга видна невооруженным глазом. И там, и там все сводилось к владению землей, правам ее держателя-заминдара и налогам, которые собирались с несчастных крестьян. Если, как считали в Ост-Индской компании, на севере земельные отношения созрели до возникновения частной собственности на землю со всеми вытекающими последствиями в виде стихийного капитализма, то на юге все обстояло по-другому. В Майсуре, Хайдарабаде и Мадрасе все еще сохранялась классическая феодальная схема, когда заминдар являлся не владельцем, а держателем земли, собирателем с нее налогов — по праву, полученному от верховного владетеля. И англичане ничего не стали ломать. Они просто заменили на верхушке феодальной пирамиды раджу на размытого собственника по имени Ост-Индская компания. Размытого, но зубастого — об этом тоже не стоит забывать.

И что мне делать в такой ситуации? Зубов у меня хватает, так что дело за малым — была верховным феодалом Компания Бахадур, а появится махараджа Питер. Чух-чух, заминдар-сахибы, вокзал отходит — срочно бежим подтверждать свои права на наследственные лены. Кто не успел, тот опоздал (или тебе помогли опоздать). В результате имеем некий фонд свободных ленов-джагиров, на которые сажаем своих людей. Их можно рекрутировать из армии. Полно кадров, доказавших свою верность.

Я высунул голову в дверку и окликнул вождя своих афганцев — все члены моего штаба старались держаться рядом с моим слоном в ожидании приказов или срочного совещания, как было заведено с момента выхода Отряда Черного Флага из Калькутты.

— Фейзулла-хан, алмазный ты мой, как ты смотришь на то, чтобы превратить всех наших рохиллов в заминдаров в Хайдарабаде и Майсуре?

Афганец, когда я задал вопрос, вытаращил глаза так, будто хотел, чтобы они мультяшно махнули туда-сюда как рождественские языки-дуделки.

— Шутишь, атаман-махараджа, да?

— Отчего же шучу?

— Рохилл пришелец, да. Пришельцу горло резать надо, а не налог платить.

— Так это на севере так, а здесь всем плевать. Был бы сахиб хороший с саблей крепкой.

— Это как бы получается так, — задумался Фейзулла. — Был англичанин, пришел рохилл. Шкуру не дерет, от разбойника защищает, от махараджи имеет алмаз и уважение. Хороший мысль, да — ничего не выйдет.

— Это почему же?

— Мы майсурцу чужие. Хайдабарцу чужие…

— Вы мои! А кто не с нами — тот против нас. Можно подумать, что инглиси свои людям Юга.

Фейзулла-хан еще крепче задумался, уставившись на подрагивающие уши своего коня. Через минуту поднял голову в чалме с желтым алмазом.

— Был простой рохилл, стал большой сахиб и верный слуга Питеру-махарадже, да. Везде — от Голконды до Серингапатама. Власть махараджи станет тверже стали! Я так это понимаю, да?

Я удовлетворенно прищелкнул языком.

— Ты в самую точку попал.

Афганец довольно осклабился.

— Чтоб джагиров было больше, нужно старых заминдаров резать. Ты скажи, кого — мы мигом, да!

Я рассмеялся. Этому черту только дай волю, и от старой знати Юга останутся лишь одни воспоминания. Но до чего верно Фейзулла внутренним своим чутьем ухватил мою главную мысль — рохиллы как заминдары-пришельцы станут мощной скрепой обоих царств. Даже Радише и Нур придется с ними считаться, на них оглядываться. Эх, к ним бы еще в компанию казаков — отличная бы вышла структура с элементами сдержек и противовесов.

— Скажи мне, Фейзулла-хан, у вас есть что-то подобное лойа-джирга, совету старейшин всех афганских племен?

— Есть, атаман-махараджа, как не быть? Дурбар. Есть собрание отряда, когда новичков принимаем или обсуждаем, как добычу поделить, сколько лошадей купить. Есть дурбар, когда решаем всем скопом кому джихад объявить или идти до конца с Питером-атаманом, да, — хитро улыбнулся афганец.

О, вот мне и зачатки парламентаризма и самоуправления. У казаков Круг, у афганцев-рохиллов дурбар. Почему не сделать царский Дурбар? И на нем решать главный вопрос всего Индостана — размер ставки налога. Англичане волюнтаристски его задрали так, что вызвали массовый голод и разорение сельских общин. Этого допускать никак нельзя. Особенно в неурожайные годы. Наоборот, на этот случай нужно создавать запасы продовольствия, строить государственные склады. И не приказом сверху такие вопросы решать, а через общее собрание представителей владельцев джагиров.

Что еще нужно сделать? Промышленность. Монетный двор. Литейки, мушкетные и пороховые фабрики, мастерские по пошиву одежды для армии, по производству зарядных ящиков, палаток, ротных котлов, повозок… Список бесконечен, и все армейские нужды желательно закрывать на принадлежащих государству заводах. Привлечь на свою сторону купцов и ремесленников. Справедливые законы, хорошие дороги, очищенные от разбойников-пиндари, и открытие новых внешних рынков. С последним не все так гладко, англичане жестко избавились от конкурентов. Но свято место пусто не бывает — прибегут французы, голландцы и хорошо бы, если русские купцы до нас добрались. Эх, русская Ост-Индская компания — мечты, мечты… А ведь можно было бы излишки продуктов отправлять в русскую Америку, глядишь, на Аляске забудут о голоде. А следом и старателей туда отправить, подсказав мысль о золотых месторождениях Клондайка. Знать бы, когда наши доберутся до Калифорнии, ведь там тоже в Скалистых горах есть золотишко…

Что-то меня не туда занесло. Пока хватает насущных вопросов. Например, культурное строительство. Нужно будет активно искать людей предприимчивых и пытливых умом. И учить их. Между прочим, Типу Султан много сделал в этом направлении, пока ему инглези крылышки не обломали. В Майсуре не должны еще забыть о французском влиянии — несколько десятилетий сотрудничества не могли пройти бесследно. Администраторы, управленцы, учителя, лекари. Так что будет Нур особое задание. И Волкову! Ведь неслучайно ученый влился в наши ряды, вызвался идти с моим отрядом. Федор Исидорович, ты сможешь мне создать первую индийскую Академию?

От мыслей о делах внутренних перешел к внешним, к отношениям с Маратхской Конфедерацией. До чего странная структура! Одновременная политическая централизация и децентрализация. Хорошо, что страшный враг в лице англичан показал махараджам уязвимость этой конструкции, вынудил их забыть о старых спорах, о вечной борьбе за Дели. Синдия и Холкар — два столпа Севера и самые влиятельные мои соседи. Их будущее благорасположение я купил не только долей в алмазодобыче, но и пообещав отдать им Бомбей. Было время, когда маратхи владели мощным флотом, но англичане его уничтожили. Восстановить статус кво на Аравийском море — задача не менее важная, чем ликвидация двух оставшихся Президентств Ост-Индской компании.

Вместе! Только все вместе мы сможем добиться желаемого. А не замахнуться ли мне на создание единой страны, где не будет вражды между маратхами, афганцами, тамилами, раджистанцами, сикхами и прочими? Объединенные княжества Индостана! ОКИ — звучит неплохо.

Боже, сколько же дел мне предстоит совершить!

Майсур не забыл Типу Султана, нас ждал очень горячий прием. Серингапатам встречал армию празднично одетыми толпами народа, водопадом цветом, летевших под ноги нашего слона сплошным потоком, и артиллерийским салютом — он не смолкал, пока мы не достигли летнего дворца. Занимавший его до нас Артур Уэлсли так и не появился, даже не забрал свои вещички. Придется их выкинуть на помойку, нам ни к чему британский мусор. Вон как запустили водоем перед входом — зеленой ряской затянут. Таких арендаторов следует гнать поганой метлой, что я, впрочем, и сделал. Хозяева вернулись, теперь тут все заблестит и зашуршит! Я уверен!

Нур замерла перед входом во дворец, ее глаза наполнились слезами. О чем она вспомнила? О детстве, о том, как играла здесь с братьями и сестрами? Как отец сажал ее на колени? Она, как сомнамбула, протянула руку и коснулась монументальной коричневой колонны, увенчанной резной аркой, провела пальцем по каннелюрам с позолотой. Да, дорогая, ты вернулась домой. Но этот дом требует «ремонта». Я бы даже сказал, генеральной реконструкции.

Мы вошли внутрь, прошли через несколько залов, украшенных разноцветными фресками, резьбой по дереву и узорами с цветочными мотивами. В других залах стены блестели как лед — позже я узнал, что их штукатурили смесью сахара, белка и молока. Кучеряво! Подъем по изящной лестнице, и мы у входа в зенан, у огромной двери из эбенового дерева, похожей на ворота. Она была инкрустирована медными и серебряными пластинками и полностью покрыта барельефами из слоновой кости — не менее полутысячи неповторяющихся изображений, напоминающих пособие к «Камасутре». Я не ханжа и в прошлой жизни не чурался сексуальных экспериментов, но воображение художника, создавшего этот шедевр, меня поразило. Не из этого ли источника черпала моя княгиня идеи для игр в постели?

— Я провела в этих комнатах большую часть своей жизни, — грустно сказала Нур, распахивая двери. — У меня хотели отнять мои воспоминания, но ты, мое сердце, все вернул. Я буду вечно тебе за это признательна!

Вот за эту эротику⁈

Я проснулся, когда дождь наконец стих, оставив после себя лишь капли, мерно падающие с листвы, и тяжелый, влажный воздух. Уже неделю мы жили в шикарном дворце, а я все никак не мог привыкнуть. Толпы слуг и невообразимое богатство — золото, мраморные бассейны, фонтаны… Даже свой зверинец с экзотическими животными. Рядом с кроватью сидел Барсик, маленький леопард, которого я спас из колодца. Он неотрывно смотрел на меня своими желтыми глазами.

— А где Нур? — спросил я его, не обнаружив супругу рядом в постели.

Кошак отмолчался, продолжая сверлить меня глазами. Я позвонил в колокольчик, началась суета слуг. Мне подавали одежду, золотой таз с водой умываться. Потом появилась жена, выгнала всех. Лицо ее было серьезно.

— Мое сердце, — произнесла Нур, — ты показал инглезам, что такое настоящая сила. Ты заставил их бежать. Но этого недостаточно. Нам нужна кровь. Чтобы они запомнили навсегда.

Я внимательно посмотрел ей в лицо. Ее глаза не были сейчас наполнены нежностью и любовью. Ее взгляд казался твердым и безжалостным.

— Кровь? Ты о чем, Нур? Мы победили. Этого достаточно.

— Нет, — она упрямо покачала головой, — этого никогда не бывает достаточно. Месть — это искусство, Петр, и ее нужно довести до конца. Так поступал мой отец. И я хочу, чтобы ты увидел то, чему он научил своих лучших воинов. Это принесет тебе еще больше славы, а наши солдаты увидят настоящего вождя.

— Слава? — я усмехнулся. — После побоища у Джажнипура… не думаю, что нужно еще больше славы. И какие-то доказательства моего лидерства.

Нур упрямо поджала губы.

— Я говорю о другом. О том, что связывает воинов Майсура с древностью, с теми, кто знал, как убивать без пролития крови, но так, чтобы враг чувствовал каждый миг своей агонии. Или, наоборот, одним движением вырывать куски плоти.

Я насторожился. В ее словах, не до конца понятных, загадочных, в ее тоне, было что-то, от чего по спине пробегал холодок. Это была не просто похвальба или желание показать нечто диковинное. Это было обещание, в котором таилась скрытая угроза. Нур, казалось, читала мои мысли, потому что ее губы изогнулись в тонкой, едва заметной улыбке.

— Мой отец, — продолжила она, — был не только правителем, не только обожал тигров, но и покровительствовал древним искусствам. Особенно тем, что касались военного дела. У нас были свои учителя, свои школы, свои секреты. Сегодня мы покажем тебе один из них. В парадном зале дворца. Пожалуйста, оденься торжественно.

Нур в сомнении посмотрела на мою черкеску и показала глазами на роскошный, вышитый золотом шервани.

Сразу после завтрака, я оказался в одном из просторных залов захваченного нами дворца. Он был очищен от мебели, восходящее солнце освещало его высокие своды, отбрасывая причудливые тени на стены. На полу лежали чистые джутовые циновки, а по периметру стояли несколько охранников из числа раджпутов, их лица были непроницаемы. Нур сидела рядом со мной на троне, усеянном драгоценными камнями, на тройном возвышении, ее взгляд был прикован к центру зала, где, словно по волшебству, появились два человека.

Они были высокими, с длинными черными волосами, собранными в тугие пучки на затылке. На их смуглых телах, украшенных лишь набедренными повязками, играли рельефные мускулы. Каждый держал в руках небольшой круглый щит, выкрашенный в тёмно-красный цвет, и нечто, что я поначалу принял за кнут. Однако, когда они двинулись, гибкие, узкие лезвия, прикрепленные к рукоятке, завертелись, издавая легкий свист. Это были мечи, но такие, которых я никогда не видел. Они изгибались, волочились по полу, словно змеи, способные в любой момент ужалить. Два длинных, узких лезвия, блестящих в тусклом свете, были прикреплены к одной рукояти, превращая это оружие в нечто среднее между бичом и мечом. Невероятное мастерство индийских оружейников — как вообще можно создать такое чудо при нынешних технологиях?

— Это уруми, — прошептала Нур, заметив мой изумленный взгляд. — Древнее оружие Юга, искусство владения которым передается из поколения в поколение. Каларипаятту — так называется эта школа (1).

Бойцы вышли в центр зала. Они неторопливо крутили свои мечи, те свистели, словно змеи, готовящиеся к броску, очерчивая в воздухе смертоносные круги. Вращаясь вокруг своих осей, мечи походили на нунчаки, но их движения были куда более плавными и непредсказуемыми. Звон столкнувшихся клинков был резок и отчетлив, не оставляя сомнений в их подлинности. Это была сталь, заточенная до бритвенной остроты. Я быстро понял, что маленькие круглые щиты, которыми были вооружены бойцы, почти не давали защиты. Гибкий клинок, словно живое существо, изогнулся бы, обошел щит и все равно достал бы противника. Он мог помочь лишь отбить самый кончик лезвия, если бы такой удар был нанесен. Но эти мечи были созданы для иного.

— Если сталь доберется до тела, — снова прошептала Нур, ее голос звучал почти бесстрастно, — получится не разруб, а рез. Два лезвия, наточенные как бритва, способны вырвать куски плоти. Смотри.

Мой взгляд вернулся к поединку. Бойцы двигались с невероятной гибкостью, их тела изгибались. Они прыгали, уклонялись, пропуская мимо себя страшные хлысты из стали. Один из них, сделав обманное движение, резко присел, и его уруми, словно змея, вытянулся вперед, очерчивая полукруг. Противник едва успел отпрянуть, выгнувшись спиной назад, и лезвие лишь слегка чиркнуло по его груди, оставив тонкую алую полоску. Это было не просто умение, это было искусство, требующее неимоверной координации и реакции.

— Чтобы овладеть каларипаятту, — продолжала Нур, ее слова, казалось, проникали в самую суть вещей, — нужно учиться не менее двенадцати лет. Иначе очень легко нанести себе травму. Меч настолько гибок, что его можно носить, обернув вокруг талии, как пояс. Это оружие становится частью тела, его продолжением.

Бой-демонстрация закончился столь же внезапно, как и начался. Два бойца замерли в сложных позах, их уруми обвились вокруг их рук, словно змеи, готовые к новому броску. Они поклонились нам, друг другу, а затем один из них положил свои мечи на плиты пола. Он подошел к краю зала и взял из рук прислужника еще два гораздо более сложных уруми. На этот раз у каждого меча было по шесть длинных узких лезвий, каждое из которых, казалось, жило своей собственной жизнью.

Мечник, получивший новые уруми, сильно присел, сгибая колени, его поза напоминала обезьянью — низкая, пружинистая, готовая к мгновенному броску. Он начал встряхивать свои странные мечи, очень легко, будто они весили как пушинка, их многочисленные лезвия создавали в воздухе блестящее, смертоносное облако.

— Этот уруми не тяжелее короткого тальвара, — продолжала объяснять Нур, ее голос был спокоен, но в нем слышалась стальная нотка. — Он предназначен для боя с превосходящим по численности противником. Его эффективность проявляется только на открытом пространстве и не в строю. Это оружие последнего шанса — нападение вместо обороны. Парировать удары таким мечом не выйдет. Но накрошить врагов, нанеся им десятки ран — запросто. Это для тех, кто не ищет защиты, а ищет лишь смерти для своего врага. Кто готов рискнуть всем, чтобы забрать с собой как можно больше чужих жизней.

Ее слова еще висели в воздухе, когда в зал ввели трех пленных англичан. Они были связаны, их лица искажал ужас, а глаза метались по залу, ища спасения. Их одежда была разорвана, тела покрыты синяками и ссадинами — следами допросов. Нур указала на них.

— Сейчас состоится казнь!

— Нет! — попытался возразить я. — Так нельзя. Нужен суд и…

— Запомни, мое сердце. Мы и есть суд.

«Бегите!» — хотелось мне закричать, но не успел. Нур повелительно шевельнула рукой, и мечник взмахнул уруми, как головой Медузы-Горгоны. Хищные клинки, подобно атакующим змеями, стремительно мелькнули, и зал огласили истошные крики — в стороны полетели зубы, фрагменты глаз, ошметки кожи и мяса — то, что мгновение назад было щеками, носами, губами. Белые лица англичан были превращены в красную кашу, они повалились на пол и задергались в муках. При нынешнем уровне антисанитарии гарантированная мучительная смерть.

Я впал в ступор. Так быстро и так жестоко…

И оказывается, это было еще не все. Теперь в зал завели двоих полностью обнаженных индусов.

— Справа Мир Садик, слева — Мир Надим, бывшие вельможи, военачальники Майсура. Они купались в золоте и почете, их осыпали подарками, — произнесла Нур, ее голос был холоден, как железо. — Это те, кто предал моего отца. Те, кто продал Майсур англичанам, открыл им дорогу в крепость во время штурма. Мои личные враги. Настало время возмездия.

Мечник медленно двинулся вперед, его шестилезвийные уруми свистели, вздрагивая в воздухе, сплетаясь в смертоносные узоры. Он приблизился к первому предателю, Миру Садику, который, обезумев от страха, начал что-то невнятно бормотать. Глаза предателя расширились, когда мечник, сделав стремительное движение, обрушил на него свои клинки. Клинки уруми ударили не по горлу, не по сердцу, а по рукам, по ногам. Кровь брызнула фонтаном, окрашивая циновки в алый цвет. Мир Садик закричал, его крик был диким, нечеловеческим, полным боли и отчаяния. Мечник двигался, словно танцуя, лезвия разрезали кожу и мышцы, не убивая сразу, а методично вырывая куски мяса, обнажая кости. Пришел черед тела, обнажились ребра, бьющееся сердце.

Я смотрел, оцепенев, чувствуя, как желудок скручивается в узел. Это было не просто убийство, это было зрелище мучительной агонии, призванное устрашить, подавить волю. Кровь продолжала лететь, оседая на плитах пола, на стенах, достигая даже до трона, пачкая нашу одежду. Второй предатель, Мир Надим, затрясся, его глаза были прикованы к страшным клинкам, и, когда мечник повернулся к нему, его ноги подкосились, он упал у подножия тронного возвышения, рядом с англичанами, тела которых все еще сотрясала дрожь. Но даже это не спасло его от участи подельника. Клинки снова начали свой смертоносный танец, оставив на месте бывшей руки лишь кровавое месиво.

Кровь, горячая и липкая, брызнула на меня, орошая моё лицо, мой белоснежный шервани. Я почувствовал ее солоноватый привкус на губах. Мне захотелось отвернуться, закричать, остановить это безумие, но я не мог. Мои ноги словно приросли к полу, а голос застрял в горле. Страх, холодный и пронзительный, сжал сердце.

В этот момент я взглянул на Нур. Кровь предателей оросила и ее лицо, и ее сари. Она лишь улыбалась, ее полные губы, гранатовые от природы, теперь были еще более яркими, окрашенными в алый цвет. И, что самое страшное, она медленно провела кончиком языка по губам, слизывая красные капли, словно это было изысканное вино. В ее синих глазах не было ни ужаса, ни отвращения, лишь глубокое, почти священное удовлетворение. Эта кровавая улыбка Лакшми, эта нечеловеческая, дикая жестокость, проглядывающая сквозь ее прекрасное лицо, напугала меня больше, чем само зрелище казни. Я почувствовал, как внутри меня словно лопнула тонкая нить, связывавшая меня с привычным миром, с моими представлениями. Умом я понимал, что это Индия, Азия, где любование цветением лотоса или отражением луны в глади бассейна уживается с крайней жестокостью. Да, понимал, но сердцем принять до конца не мог.

В зал ворвался казак из моей охраны. Не обращая внимания на палача, на обезображенные тела, на лужи крови, он бросился ко мне. Я узнал его, это был Лукашка, казак из Червленой.

— Вашбродь! — закричал он, позабыв в горячке о правильном титуловании. — Марьяна! Она умирает!

Я не обратил внимания на его слова. Смотрел на Нур, на ее кровожадную улыбку. Моя рука взлетела, и открытая ладонь впечаталась в ее прекрасное лицо.

— Тебя нужно умыть! — зарычал я и, схватив княгиню за волосы, потащил к ближайшему фонтанчику.

(1) Каларипаятту — это не просто искусство владения мечом-уруми, а целое учение, включающее базовые техники владения телом, комплекс блоков и ударов руками-ногами и работу с разнообразным экзотическим оружием.

Кровь была смыта с лица Нур, но красное пятно, отпечаток моей ладони, горело не менее ярко, чем багровые закаты в Бенгальском заливе. Я смотрел на него, и внутри что-то скручивалось в тугой узел. Эта первобытная жестокость, эта жажда крови, с которой она смотрела на агонию предателей, напугала меня до глубины души.

— Я виновата в том, что действовала без твоего приказа? — жалобно спросила княгиня, нисколько не возмущенная моей пощечиной.

— Не только! Я увидел, что в тебе живет не только любовь, но и нечто дикое, что может поглотить тебя и меня без остатка. Где те ростки цивилизации, которые прививались в Майсуре? Париж, французы… Где все это? — выкрикнул ей в лицо.

— Я… — залепетал она, но ее прервал Лукашка, дернув меня за руку.

— Вашбродь! — повторял он снова и снова, не обращая внимания на палача, на обезображенные тела, на нашу семейную ссору, пытаясь до меня докричаться. — Марьяна! Она умирает!

Вся внутренняя буря, все мысли о жестокости и власти, о разочаровании в Нур отступили. Осталась лишь одна, всепоглощающая тревога. Марьяна. Моя Марьяна. Та, что шла со мной с самого начала, делила тяготы похода, сражалась рядом, любила, не требуя ничего взамен. Она умирает.

Я оттолкнул Лукашку и, поскальзываясь на лужах крови, бросился прочь из зала, прочь от Нур, от ее растерянного выражения лица, пришедшего на смену кровожадной улыбке. Я бежал по коридорам дворца — его роскошь, его фрески, его позолота, казались теперь насмешкой, декорациями к страшному сну. Я не знал, что делать, как помочь, но чувствовал, что должен быть там, рядом с червленичкой. Должен увидеть ее, услышать ее голос. Или хотя бы попрощаться.

Я выскочил на улицу, где уже собирались тучи, предвещая новый ливень. Воздух был тяжел, напоен запахом земли и приближающейся грозы. Ветер бил в лицо, смывая с губ солоноватый привкус крови. В голове не было ничего, кроме образа Марьяны. Моя верная, моя несчастная казачка.

Добежав до бывших английских казарм, расположенных поблизости от дворца, ворвался в наскоро обустроенный лазарет в одном из бараков. Здесь стоял тяжелый, приторный запах лихорадки, нечистот, лекарств и человеческого пота. Полумрак, сквозь узкие окна пробивались лишь слабые лучи солнца, не способные разогнать гнетущую атмосферу.

Я увидел ее.

Марьяна лежала на койке, ее лицо было покрыто липким потом, губы пересохли и потрескались. Глаза закатились, а дыхание было прерывистым и частым. Она билась в ознобе, ее тело тряслось. Я схватил ее за руку — она была горячей, как раскаленное железо.

— Что с ней? — спросил я, обращаясь к сидевшему рядом Козину, по традиции взявшему на себя обязанности лекаря. На лице застыло выражение безнадежности.

— Лихоманка, вашбродь, — прохрипел сотник, вытирая пот со лба. — Трясуха. Долго уже так. Три дня как мается. Никак не можем помочь. Слабнет.

«Трясуха» — это малярия. Мне была хорошо известна эта гадкая болезнь. Я уже не раз видел ее страшные проявления, знал, как она выкашивает целые отряды, оставляя после себя лишь трупы.

— Чем лечите? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Травы, отвары всякие… Но ничего не помогает. С каждым днем все хуже.

— Хинин, — произнес я. — Есть хинин?

Никита удивленно посмотрел на меня, затем покачал головой.

— Не ведаем такого. Местные врачеватели говорят, что в португальской колонии, в Гоа, можно достать вино с корой особого дерева, которое может помочь. Но это далеко.

Дерево наверняка хинное. Привезено португальскими миссионерами из Южной Америки. До Гоа не менее шестисот верст с гаком. Две недели туда, две недели обратно. Успею ли? Время уходит, каждая секунда на счету, все дела подождут. Я посмотрел на Марьяну, на ее измученное лицо, на едва заметное движение губ. Справится ли она, найдет в себе силы? Она не должна умереть. Не сейчас, не здесь.

Я опустился на колени рядом с койкой, взял ее безжизненную руку и прижал к своей щеке.

— Марьяна, — зашептал я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, хотя внутри все дрожало. — Держись, слышишь? Не сдавайся. Скоро я привезу лекарство. Тебе просто нужно дождаться. Цепляться за жизнь во что бы то ни стало.

Ее веки дрогнули. Она медленно открыла глаза, мутные, лишенные всякого блеска, с красной сеткой полопавшихся капилляров. Они скользнули по моему лицу, задержались на мгновение, словно пытаясь что-то вспомнить, а затем закрылись. Из ее пересохших губ вырвался слабый, почти неслышный шепот.

— Зачем… мне жить… если… ты… забыл меня?

Ее слова пронзили меня, как кинжал. Мое сердце сжалось. Я забыл ее. Забыл о ее любви, о ее преданности. Оттолкнул. Выбросил прочь как надоевшего щенка. Предал ее. Чувство вины накрыло меня с головой, от него не было спасения, не было выхода.

— Не говори так, Марьяна, — пробормотал я, не отпуская ее руку. — Я не забыл. Я… я женюсь на тебе. Слышишь? Если поправишься, мы обвенчаемся. Даю тебе слово. Только дождись лекарства, сражайся!

Ее глаза распахнулись. В них, сквозь пелену болезни, вспыхнул огонек. Слабый, но живой. Ее тело дрогнуло, ее дыхание участилось. Рука, которую я держал, сжала мою.

— Главной… женой? — ее голос окреп, в нем появились нотки прежней Марьяны, упрямой и требовательной. — Мы обвенчаемся… А Нур? Твой брак с Нур… ничего не значит. Ведь так?

Я смутился. Горячая волна пробежала по моему лицу. Нур. И этот брак, заключенный по всем мусульманским обычаям, но такой чуждый для меня. Наш союз, который должен был стать фундаментом новой империи. Что теперь? Я обещал Нур царство, а Марьяне — женитьбу. Как совместить несовместимое? В голове все смешалось, мысли метались, как испуганные птицы. Успокаивал себя лишь тем, что Нур, вроде бы, не возражала против второй жены. Сама говорила: «у махараджи должно быть много жен и детей».

— Да, Марьяна, — выдавил я из себя, чувствуя, как внутри все сжимается. — Ничего не значит. Ты будешь главной женой.

Она улыбнулась. Слабой, почти призрачной улыбкой, но в ней было столько надежды, что я не мог не ответить ей. Эта улыбка, эта вера в меня, дали мне силы. Я должен ее спасти. Любой ценой.

Выйдя из лазарета, отдал приказ о подготовке к немедленному выступлению, попутно раздавая поручения. Со мной должен был пойти большой кавалерийский отряд. Самые быстрые кони, обязательно с подменой, самые выносливые казаки, лучшие люди Фейзуллы-хана. Две-три сотни. Зачетов, Муса — их обязательно. Время не ждет.

Вскоре ко мне подошла Нур. Ее глаза были полны беспокойства. Она была одета в дорожный наряд, в практичное и неброское сари с теплой накидкой, но даже в нем она выглядела царственно.

— Мое сердце, — произнесла она, ее голос был ровным, без единой эмоции. — Ты отправишься в Гоа? За лекарством для казачки? Я пойду с тобой.

Уже все знает! И откуда только? Впрочем, тут у стен везде уши.

— Нет, Нур, это будет долгий и опасный путь. Оставайся здесь. Майсуру нужна княгиня.

— Ты охладел ко мне, Питер? — с тревогой спросила она. — Из-за той казни? Из-за того, что я хотела возмездия? Или потому, что я показала тебе то, что ты не хотел видеть? — в ее голосе прозвучали нотки горечи. — Я знаю, что ты идешь не просто за лекарством. Ты хочешь бежать от меня, от того, что ты увидел. Но я пойду с тобой. Мой отец учил меня, что в пути можно заметить куда больше, чем во дворцах. И я не желаю, чтобы ты забыл меня. А народ Майсура… Он подождет. Столько лет уже ждал.

Ее слова были проницательны и точны. Она, как всегда, читала меня как открытую книгу. Да, в том числе я хотел бежать. Бежать от этого нового, пугающего образа Нур, от ее жестокости, от ее жажды крови. От своих собственных обещаний, данных двум женщинам.

— Хорошо, — сказал я, сдаваясь. — Но это будет трудный путь. Дороги размыты, реки разлились.

— Я не боюсь трудностей, мой атаман. Я дочь Типу Султана.

И она доказала свои слова. Путь до Гоа оказался испытанием не только для людей, но и для животных. Муссонные дожди обрушились на нас с новой силой, превращая дороги в непроходимые болота, а мелкие ручьи — в большие бурлящие реки. Деревья падали, перекрывая путь, грязь прилипала к сапогам, делая каждый шаг невыносимо тяжелым. Небо почти постоянно было затянуто низкими, свинцовыми тучами, из которых непрерывно лил дождь, стегая нас по лицам, проникая под одежду, заставляя дрожать от холода.

Переправы через разлившиеся реки были настоящим кошмаром. Вода поднималась до пояса, сбивая с ног, унося с собой лошадей, повозки пришлось бросить. Мы плыли, держась за уздечки коней, стараясь не потерять друг друга в мутном потоке. Муса, как всегда, был на высоте, он ловко управлял своей лошадью, перетягивая за собой веревки, которыми потом пользовались остальные.

Нур переправляли в специальной плетеной корзине, обшитой изнутри буйволиной кожей. Она была крепкой, водонепроницаемой, но когда ее спускали на воду, она начинала крутиться, как юла, подхваченная течением. Со стороны это зрелище напоминало аттракцион в Луна-парке. Нур, крепко вцепившись в края корзины, пыталась сохранять невозмутимость, но я видел, как ее лицо бледнело, а глаза испуганно метались. Однако она не произнесла ни слова жалобы, лишь сжала зубы, демонстрируя свою стойкость.

— Мое сердце, — сказала она мне после одной из таких переправ, когда мы вытащили ее из воды, мокрую и дрожащую от холода, — я видела этот ужас. Но я не сдалась. Ты видел?

— Видел, Нур, видел. Ты храбрая.

Наконец, после особенно трудной переправы через реку, разлившуюся до такой степени, что она походила на небольшое озеро, мы добрались до затерянного в горах водопада. Он низвергался с отвесной скалы, разбиваясь о камни внизу, создавая облако брызг, которые уносил ветер. Вокруг царила дикая, первобытная красота. Густые, влажные джунгли окружали нас со всех сторон, их зелень была настолько насыщенной, что казалась почти черной. Воздух был напоен запахом влажной земли, свежей листвы и диких цветов.

— Остановимся здесь, Питер, — сказала Нур, ее голос звучал непривычно мягко, почти мечтательно. — Это место… оно напоминает мне то, где нам было так хорошо. Где я поняла, что ты — не просто мой мужчина, но уже муж.

Я посмотрел на нее, и сердце мое дрогнуло. Она говорила о нашем уединении у водопада в Орисcе, о том моменте, когда мы забыли о мире и были только вдвоем.

— Нельзя, Нур, — ответил я, стараясь говорить твердо. — Мы не можем терять время. Каждый час дорог. Марьяна ждет.

— Но… здесь так красиво. Разве нельзя отдохнуть хотя бы немного? — в ее голосе прозвучала мольба.

— Нет, Нур. Мы должны двигаться.

Она обиженно надула губы, ушло тепло и желание из голубых глаз. В них промелькнула та самая, недавно виденная мной жестокость.

Внезапно с деревьев, окружавших водопад, раздались дикие крики. Огромная стая макак! Их шерсть была темной, а клыки обнажены, они выскочили из зарослей, в бешенстве прыгали по веткам, ломали их, бросали в нас камни и куски дерева, оглашая окрестности все громче, все яростнее.

— Бандерлоги! — прорычал я, хватаясь за винтовку. — Отступаем!

Вступать в бой с этой ордой диких обезьян было бы глупо. Их было слишком много, они слишком агрессивны.

Мы спешно отступили, оставив водопад и его диких обитателей позади. Нур молчала, лишь ее губы были сжаты в тонкую линию, а глаза горели непонятным огнем.

Наконец, спустя несколько дней изнурительного пути, мы добрались до Гоа. Португальская колония встретила нас негостеприимно. Это был большой остров, вклинившийся в материк, а сам город располагался на мелком рейде, при впадении небольшой реки в океан. Белые дома под красными черепичными крышами были построены беспорядочно, хаотично, как будто каждый строил там, где ему вздумалось. Город был окружен старой, но крепкой стеной с зубчатыми башнями, а его подступы защищали несколько фортов, содержавшихся в образцовом порядке. Но это было лишь внешнее впечатление. Внутри царил упадок.

Губернатор, старый, почти ослепший, казалось, существовал лишь для того, чтобы подписывать бумаги и слушать церковные проповеди. Португальцы, их немногочисленные солдаты и чиновники, большую часть времени проводили в молитвах или спали, одолеваемые жарой и бездельем. Колония была убыточной, ее торговля захирела, задушенная английской монополией. Местные жители, индийцы и метисы, жили в основном рыболовством, огородами и разведением свиней. Вся власть, вся реальная торговля находились в руках откупщиков-баньянов, которые заправляли здесь всем, от финансовых операций до мелких бытовых ссор.

Когда я сообщил, кто я такой, назвав себя атаманом Петром Череховом, победителем Калькутты, Хайдарабада и Майсура, и объявил цель своего визита, португальцы перепугались. После недолгого совещания согласились пропустить нас с Нур и небольшой отряд драбантов — всего дюжину казаков. Мы отправились на остров на большой гребной лодке, которая медленно скользила по мутным водам реки, мимо старых, ветхих причалов, заросших водорослями. Здесь, вдали от городской суеты, располагался монастырь капуцинов, его стены, потемневшие от времени, казались мрачными и неприступными.

Нас встретил настоятель, полный, лысый мужчина с добрыми глазами, говоривший на безупречном французском. Нур выступила в роли переводчика.

— Как к вам обращаться, милорд? Атаман-сахиб, махараджа, ваше сиятельство?

— Как вам будет угодно, святой отец.

— Я наслышан о ваших подвигах, атаман, — произнес он, сделав свой выбор и оглядывая нас с любопытством. — И о вашей спутнице. Красота ее ослепительна, как солнечный свет. Чем могу быть полезен?

— Мне нужна кора хинного дерева, — сказал я, стараясь говорить максимально сухо, без лишних эмоций. — Или вино, настоянное на ней. Для одной больной женщины. Любые деньги!

Я достал россыпь бриллиантов из-за пазухи.

Настоятель грустно улыбнулся.

— Мы готовы поделиться с вами, атаман, этим чудесным лекарством, нашим бесценным даром, — он кивнул на ряд глиняных и стеклянных бутылей, стоящих на полке за его спиной. — Но при одном условии. Нет, нет, деньги не нужны. Хотя монастырь не откажется от пожертвований. Но вы обязательно должны встретиться с одним человеком. Он прибудет на рассвете, получив от нас приглашение.

Я задумался. Условие было неожиданным, но у меня не было выбора. Марьяна ждала.

— Кто этот человек, и почему вы за него хлопочете?

Настоятель не смутился от моей прямоты.

— Его имя вам вряд ли что-то скажет. Мы, португальцы, перед ним в большом долгу. Я знаю, что он ищет с вами свидания. Оно может оказаться крайне полезным для всех. Так отчего ж не пойти навстречу? Ручаюсь, вашей безопасности ничто не угрожает. Вы можете привезти на остров хоть всех своих людей, но в этом нет нужды. Клянусь Священным писанием.

Монах положил рук на библию, произнес слова клятвы на латыни и с надеждой на меня посмотрел.

— Хорошо, — сказал я. — Согласен. Но мне нужны несколько бутылок сейчас. Немедленно.

— Конечно! Я все понимаю. Ваше беспокойство за даму… Вы получите три бутыли, — он кивнул одному из монахов, который тут же снял с полки названное числе стеклянных емкостей.

Горлышки их не были осмолены, а просто закрыты деревянными пробками. Я заметил это. Знак того, что их уже открывали. Значит, несвежее? Да нет, наоборот — знак того, что в вино добавили кору.

Я взял бутылки.

— Как принимать?

Капуцины объяснили дозировку, подробно рассказали о том, сколько давать пить больному и ни в коем случае не разбавлять водой. Я выслушал их, запоминая каждое слово.

— Муса! — позвал я. — Возьми дюжину казаков, самых быстрых коней, и скачите одвуконь в Майсур. Без остановок. Марьяна ждет.

Татарин, не задавая вопросов, схватил бутылки, аккуратнейшим образом упаковал их по одной и тут же умчался прочь, растворяясь в ночной мгле. Теперь оставалось лишь ждать, немного прийти в себя перед трудным путем обратно.

Настоятель, словно прочитав мои мысли, предложил нам отдохнуть, устроить небольшой праздник для души и тела, благо дождь прекратился, словно устыдившись за все причиненные нам муки. Для нас накрыли стол у самого океана — там, где волны лениво тыкались в высокий песчаный берег, оставляя за собой пену. Воздух был напоен запахом соли и водорослей. Морепродукты, приготовленные в португальском стиле — жареные креветки, кальмары, какая-то неизвестная рыба, запеченная с травами, — все это было обильно приправлено чесноком и оливковым маслом. Рядом дымилось асадо из свинины, а на столе стояли бутылки с вином, столовые приборы, тяжелые серебряные бокалы и свечи. Их пламя дрожало, отражаясь в наших глазах. Это было романтично, несмотря на мои внутренние метания.

Мы уселись к лицом к воде, едва видимой при свете звезд и луны, но хорошо слышной. Нур, прижавшись ко мне, указала рукой на таинственно шумящую темноту.

— Ты знаешь историю о Генри Эвери и прекрасной принцессе из Дели, случившуюся сто лет назад? — спросила она.

Я отрицательно покачал головой.

— Английский пират, — начала она свой рассказ, и ее голос, мягкий и мелодичный, казалось, сливался с шумом волн. — Он захватил дочь Великого Могола Фатиму и несметные богатства. Это случилось не так уж и далеко отсюда, — она кивнула в сторону моря.

— Обстановка располагает к неспешным романтическим историям. Расскажи подробнее.

Нур с удовольствием превратилась в Шехерезаду из «1001 ночи». Она подперла голову рукой и начала свое повествование под шум начинающегося прибоя и игру теней на наших лиц от горящих в канделябре свечей.

— Все началось на Мадагаскаре. Генри Эвери, только вступивший на кривую дорожку морского разбоя, но уже крайне удачливый пират, сумевший к тому времени захватить четыре корабля, встретился с известным корсаром Томасом Тью, у которого было двух небольших, быстроходных шлюпа. Тью предложил отправиться в Красное море и перехватить флотилию судов индийских паломников в Мекку. Всего шесть кораблей собрались бросить вызов целой эскадре.

Нур сделала паузу, словно позволяя мне представить эту картину.

— Они отплыли. Один корабль оказался слишком медленным, его решили сжечь. Осталось пять. Потом в тумане потерялся еще один. У Аравийского полуострова всего четыре шлюпа столкнулись с двадцатью пятью индийскими судами, плывущими на восток, и… сразу атаковали. В первый же день они захватили второй по величине корабль индийцев. Но на этом не успокоились, несмотря на богатую добычу и гибель Тью в бою. Эвери бросился в погоню за самым большим и хорошо вооруженным торговым судном и через несколько дней, после ожесточенного сражения, захватил и его. О, он не знал, какой приз его ждал — девяносто лакков рупий, не считая драгоценностей и изделий из золота и серебра, гигантская добыча, превышавшая головой доход Компани Бахадур (1). И прекрасная дочь Великого Могола Фатима, которая возвращалась из паломничества в Мекку. За голову Эвери была назначена огромная награда, но он пропал вместе с несметными богатствами и делийской принцессой — больше их никто не видел.

Я рассмеялся, и мой смех, кажется, разнесся над волнами.

— Красивая легенда. Миллионы. Принцесса как вишенка на торте. Везли золото и серебро из Мекки… Не иначе, Аллах наказал их за такое святотатство.

Начинался прибой, волны бились в песчаный берег, подмывая его. Обрыв, перед котором мы сидели, все ближе и ближе подбирался к нашему столу. Мы ели сладкий десерт — тонкие нити из яичных желтков, — и спорили, доберется ли море до нашего стола, опрокинет ли его вместе с бутылками, бокалами и остатками еды. Это было весело.

Подошел улыбчивый индиец. За несколько мелких монет он запустил для нас большой бумажный фонарик, предложив загадать желание. Внутри фонарика горела свеча, ее пламя мерцало, освещая тонкие стенки. Он взмыл в ночное небо, хорошо заметный на фоне черного бархата, усыпанного звездами. Мы с Нур следили за ним, спорили, виден этот огонек или уже нет, он становился все меньше и меньше, пока, наконец, не затерялся среди ярко горящих звезд. Стол остался на месте, море отступило, словно подчинившись нашему желанию. Хотя лично я загадал совсем иное. Выздоровление Марьяны — вот что меня больше всего волновало.

Близился рассвет. Небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в нежные розовые и золотистые тона. На пляж пришел человек. Его фигура была высокой и статной. Он был одет в ботфорты и дорогой камзол, на поясе у него висели два пистолета и затейливый индийский клинок. Мавританского вида усы — извилистая линия, тянувшаяся от носа до самых ушей, — подчеркивали его эбеновое лицо, а широкая шляпа вызывала ассоциации с Гектором Барбоссой из «Пиратов Карибского моря».

— Доброе утро, атаман. Наслышан о вас, восхищен вашими успехами, — произнес он по-арабски, его голос был глубоким и низким. — Я глава клана Ангре. Прибыл по приглашению святых отцов.

Я внимательно посмотрел на него. Ангре. Это имя было мне знакомо по рассказам Нур, настоятель ошибся. Сто лет назад флот непобедимого адмирала маратхов Ангре господствовал в Аравийском море, грабил торговые корабли, заставлял платить дань за свободный проход. Этот смелый моряк даже основал небольшое княжество на побережье. Потомки продолжили его дело, но их в итоге задавили британцы. Обвинили их в пиратстве и разбое, хотя сперва пользовались их услугами, чтобы бороться с конкурентами.

— Чем могу быть полезен? — спросил я.

— Мой предок, сархел Канхонджи Ангре (2), в 1718 году блокировал Бомбей и отступил только после уплаты выкупа в восемь тысяч семьсот пятьдесят фунтов стерлингов, — начал он, его голос звучал гордо. — Мы не пираты. Мы — законные правители и владельцы Малабарского побережья, защищающие свои владения от чужеземцев. Британцы пытались нас уничтожить, но мы выжили. Мы прячем остатки нашей эскадры в архипелаге из прибрежных островов на севере Конкана, между Гоа и Бомбеем.

Он сделал паузу, его взгляд задержался на мне.

— Я предлагаю вам совместные действия против англичан. Вы, атаман-сахиб, идете на Бомбей — об этом уже говорят на всем побережье. Я же, со своей стороны, обещаю блокировать порт и помочь вам с высадкой на главный остров. Мы знаем все тайные проходы, все уязвимые места.

Предложение было заманчивым, слишком заманчивым, чтобы от него отказаться. Ангре. Его флот. Это могло стать ключом к успешному захвату Бомбея.

— Расскажите о своих возможностях.

Мавр не стал гнуть пальцы, изображать из себя крутого морского бродягу — спокойно и обстоятельно рассказал о своих силах. Они были, увы, не столь велики, как мне бы хотелось, но одновременное нападение и с суши, и с моря на форт Бомбея — это, безусловно, лучше, чем одна атака с материка. У Ангре были небольшие парусно-гребные корабли, превосходно действовавшие в прибрежных водах — он называл их гальветтами или галливатами. С командами в сто — сто двадцать человек, вооруженные несколькими пушками, они могли справиться с неплохо вооруженным торговцем, но были бессильны против больших «ост-индийцев» Почтенной компании и, тем более, против фрегатов и линейных кораблей Ройял Нэви. В любом случае, даже на таких гальветтах Ангре брался навести знатного шороха в порту Бомбея.

— Когда? — спросил я.

— В сентябре. К тому времени муссоны закончатся, и наши корабли смогут выйти в море. Мы договоримся о способах связи, о сигналах.

Я задумался, взвешивая риски, и не нашел ничего, чтобы могло нам помешать выступить совместно. Даже если Ангре меня подведет, мы ровным счетом ничего не потеряем. Если не подведет — кое-что да выиграем.

Мы обменялись рукопожатиями. Договор был заключен. Мы скрепили его, распив последнюю бутылку вина от португальских монахов.

Нам предстоял обратный путь. Нур, казалось, была довольна встречей. В ее глазах горел огонь предвкушения. Она понимала, что наше будущее, наше царство, обретало все более четкие очертания. И ей казалось, что наш маленький кризис преодолен.

Наш отряд уже готовился к возвращению на материк. Я подошел к Нур, которая стояла на берегу, любуясь рассветом. Ее лицо, озаренное первыми лучами солнца, было прекрасно. Я взял ее за руку.

— Нур, — сказал я, стараясь говорить спокойно, но чувствовал, как голос дрожит. — Мне нужно сказать тебе кое-что. Я… я обещал Марьяне. Если она выживет, я женюсь на ней. По православному обряду.

Ее ладонь в моей задрожала, улыбка сползла с лица, глаза, эти прекрасные синие глаза, наполнились болью и недоумением. Она резко отняла руку. Взгляд Нур был полон такого отчаяния, такого разочарования, что я не мог его вынести. Я почувствовал, как что-то внутри меня оборвалось.

(1) Напоминаем, что 90 лакков — это 9 млн рупий. По разным оценкам сумма похищенного в пересчете на современные деньги составляла от 50 до 200 миллионов долларов. Ирония судьбы: корабль принцессы назывался «Ганг-и-Савай» — «Сокровище, которое превосходит все».

(2) Сархел — это адмирал, дословно — серьезность, наделение властью.

(бой «Fancy» Генри Эвери с «Ганг-и-Саваем»)

Красное Село под Петербургом, 10 сентября 1802 г.

Тяжко весеневали станицы — в плаче и стонах по погибшим, по сгинувшим в далеких краях казакам. Обезлюдевший Дон сотрясали новости из далекой Бухарии одна другой страшнее, а уж слухов летало столько, что хоть святых вон выноси. А как пошли не то аресты, не то вызовы в Петербурх семейств казачьей старшины, сразу всё притихло, забился народ под лавки и рты на замок. Не всем помогло. Под самый конец лета из станицы Качалинской выдернули войскового старшину Василия Петровича Черехова с супружницей, усадили в возок да увезли на север.

Прибывший за стариками фельдъегерь молчал как воды в рот набрал, на вопросы, дьявол глухой, не отвечал. Изболелось сердце дорогой, жена с лица спала, вся позеленела от тоски. Что за напасть приключилась? Кому не угодили? Наветы аль иная кручина? Неизвестность пугала так, что и не заметили, как до столицы долетели — коней-то меняли на почтовых станциях без малейшей задержки.

Возок отчего-то в город не завернул, а проследовал дале. До большого военного лагеря. Маневры, Красное Село, догадался бывалый войсковой старшина. Тут-то и закончился гонка — фельдъегерь спихнул стариков на руки шефу лейб-гвардии Казачьего полка, Алексею Петровичу Орлову, брату сгинувшего в Хиве атамана Войска Донского, и был таков.

Генерал-майор Череховых встретил хмуро.

— Во что мы врюхались, Олекса батькович? — спросил Василий Петрович с порога.

— Кабы я знал. Облыжью на казаков Петербург живет.

«Юлишь! Кому ж как не тебе знать?» –хмыкнул про себя войсковой старшина, но расспросы продолжил:

— Кто же те худые люди?

— Тю, хватает московских генералов. Не забыл за братьев Грузиновых? (1)

— Такое разве забудешь? Но мы-то тут с какого припека?

— С сыном Платова поговори. Он тоже тут, мы в Красном постоянно квартируем. Ждет, когда до свезенных донцов руки у Его Величества дойдут. Бают, опосля маневров.

Квартиры лейб-гвардейцев Череховым не глянулась. Не казармы добрые, а мужицкие хаты, соломой крытые. Тесные, душные, шибающие горечью застоялого мужского пота. И тесно — казаки курени освободили, да только много навезли с Дона старшины. Набили их в эти избы как сельдей в бочку. Ну так в тесноте, да не в обиде. Напросились Череховы к платовскому семейству на постой, женщины сразу засуетились, закудахтали, обихаживая сомлевшую с дороги Ильинишну. Атаманский сын, Петр, молодой, но уже полковник, в боях израненный, мотнул головой на дверь.

— Выйдем, пошепчемся.

На улице моросил мелкий дождик — эта питерская слякоть умудрилась разогнать большие маневры, их решено было свернуть раньше времени.

— Думаю, нас не на маневры всех сюда согнали, — почесал за ухом с кольцом войсковой старшина. — Как бы не на правеж…

— Суетная история, старинушка, — признался Петр. — Концов не сложишь. То ли серчают на нас за батю, то ли наградить хотят. Одни секреты. Полгода маемся, поджидаючи решения своей судьбы. А все это поход Индийский, чтоб ему пусто было!

— Ну ладно вы, а я?

Петр Матвеевич рассказал без утайки про слухи, которые ходили у столичных станичников относительно Черехова-младшего. Хоть и объявили все касаемо до похода государевой тайной, но кое-какие подробности прорывались. Там кто обмолвился, тут слово услышал — казакам на посту в дворцах в уши воск не заливали.

Жаром плеснула кровь в виски войсковому старшине. Он подхватился, побежал докладывать своей половине.

— Послухай, старая, гутарют, что отличился наш сын в Хиве и в далекой стране Индус так, что словами не передать. И сотником стал, и как про атамана про него молва идеть.

Жена ойкнула, уронила лицо в ладони.

— Испужалась? — спросил войсковой старшина, ласково тронув жену за плечо.

Агриппина Ильинишна всплакнула.

— Ажник страшно за Петрушу, чего-то он натворил?

— Да как бы не натворил, а вознесся, чжигит, — неуверенно ответил Черехов-старший. — Ждать, говорят, недолго до прояснения диспозиции.

Но ждать все равно пришлось. Пронесся слух, что Государь примет казаков после традиционно завершающего маневры смотра Семеновского полка. Царю пока было недосуг. Вместе с ним в Красное Село прикатил весь Двор, по вечерам из дворца у озера доносилась музыка, редкие счастливчики из приглашенных офицеров убегали туда танцевать на балу. Оставшиеся в лагерях томились, по непогоде сидели по палаткам, распевали зачашные песни. А казацкая старшина карт и вина и пальцем не трогала, береглась, носа не казала на улицу в надежде, что про нее забудут.

Не забыли, 10-го сентября лед тронулся. Государь император соизволи отметить порядок и устройство Семеновского полка на маневрах, поблагодарил офицеров за старание и усердие и назначил казакам час, когда явиться во дворец.

Странное вышло приглашение. Прибывший в квартиры важный чин в темно-зеленом мундире — с груди донизу весь в золотом шитье-бранденбурах — отчего-то ругался, бешено ворочая зрачками:

— Ух, казачье! Дух противуречия я из вас повыбью!

Казаки, наряженные в новенькие синие мундиры, стояли в ряд, боясь шевельнуться. Неудобные воротники давали шею. Женщины тихонько заголосили, заплакали испугавшиеся дети.

— Чавой-то он такой сердитый? — только и спросили, когда придворный удалился.

Примчавший следом взмыленный Орлов объяснил:

— Новосильцев к вам приезжал, действительный камергер. Казаки наши Калькутт взяли — главный в Индиях город у англичан.

— Почто ж ругаться? — удивились стар и млад. — Герои.

— Аглицкий посол седьмицу как рвет и мечет, а Новосельцев этот и другие вельможи ему поддакивают. Как узнали, что вас царь хочет обласкать, взбеленились. Так что вот вам мой совет: глядите в оба. Зараз туда тронемся, пораньше, я полусотню с вами отправлю, чтобы не было какой беды по дороге. А другой полусотне прикажу за бабами с малыми присмотреть. Неспокойно мне.

Во дворец поехали большой группой — сзади и впереди казаки по четыре в ряд, с торчащими в небо пиками. Песен не заводили. Под копытами чавкала грязь, с бескрайних полей, с лужами в междурядьях, тянуло сыростью. Свинцовые тучи неслись на запад, то и дело сыпали, как картечью, крупными дождевыми каплями.

Перед дворцовым парком, рассеченным булыжной дорожкой, спешились. Орлов ускакал вперед, чтобы получить разрешение на въезд.

— Пади!

Мимо пролетел двуконный экипаж, рвались из постромок кони, вжавшийся в кожаное сиденье лобастый генерал двумя руками держался за треуголку. С бугаиной нескладностью еле успел отпрянуть здоровенный, как все лейб-гвардейцы, казачина, поправлявший подпруги.

— Чего заполошились во дворце? — изумился сотник и злобно погрозил плетью зазевавшемуся подчиненному.

Было чему удивляться. Мимо полусотни и старшин промчались несколько флигель-адъютантов, рвавших мундштуками рты хрипящим коням. Один резко осадил жеребца, чуть не слетев с седла.

— Эскадрон лейб-гвардейцев? — вопросительно крикнул офицер.

— Полусотня, вашвысьбродь, и приглашенные гости, — откликнулся сотник.

— Быстро во дворец. Измена!

Неполная сотня, считая посуровевшую старшину, тут же оседлала коней.

— С места марш-марш! — приказал сотник.

Наметом пролетели сквозь парк, вот и дворец — скромный двухэтажный дом с главным фасадом на девять окон, небольшим садом и серым озером за ним. Справа от угла дома — большая площадка, отсыпанная песком. На ней и встали.

— Господа офицеры! За мной! Казакам ждать, пики наготове! — распорядился флигель-адъютант.

Гурьбой бросились ко входу в дом — навстречу, сквозь распахнутые настежь двери, загремели выстрелы. Флигель-адъютант охнул, схватился за грудь под аксельбантом, Черехов его подхватил под руку, не давая упасть.

— Император на втором этаже, с ним Орлов, — прохрипел офицер и отключился.

Казаки с саблями наголо ворвались в большой зал-приемную. В углу плотно сбилась в кучу группа растерянных штатских сановников и дам, остро пахло пороховым дымом. Не меньше десятка офицеров в генеральских мундирах скрестили оружие с ворвавшимися станичниками. Кавалергард в ботфортах тут же тяжелым палашом отсушил Черехову руку. Войсковой старшина припал на колено, перекинул саблю в другую и полоснул вражину по коленям. Брызнула кровь, кавалергард завалился, палаш щучкой скользнул по паркету. Василий Петрович поднялся и уткнулся взглядом в спины товарищей, не имея возможности выбрать противника, ибо драка стекла из приемной в коридор, оттуда доносился звонкий стальной лязг и глухие крики-стоны.

Из полутьмы в яркий круг, очерченный горевшими шандалами, выполз давнишний Новосильцев, волоча пузо по паркету. С его головы алыми сосульками свисали космы. Крепко сжимая обнаженную саблю, Василий Петрович косил на него одним глазом, другим — на толпу придворных. Две дородные тетки в блестючих стекляшках поминутно хлопались в обморок, те, кто помоложе, склонялись к ним, пихали пузырьки под нос, махали веерами и что-то зло кричали по-французски, переходя на бессвязные вопли.

Шум в коридоре стих.

«Хана золотомундирникам», — удовлетворенно припечатал Черехов, не обращая внимание на стоны валявшегося на полу кавалергарда и потерявшего сознание Новосильцева.

В зал вошел прямой, как палка, бледный, но живой и невредимый император — войсковой старшина узнал его по портрету, висевшему в атаманской избе, — и заполошно оглядел неуставное сборище. К нему порывались броситься из толпы, Черехов сердито цыкнул, поведя клинком. Никто не осмелился ослушаться.

— В чем дело, майор? — мягко спросил Государь.

— Охраняю, Ваше Императорское Величество! — гаркнул войсковой старшина.

Александр улыбнулся и тут же дернулся — в приемную влетел растрепанный Орлов. В руке сабля, с разрубленного уха на пухлую щеку и высокую стойку воротника в серебряном шитье капала кровь.

— Мятежники обезврежены, Государь.

— Это заговор! Проанглийский заговор!– срываясь на крик, выдал царь. — Негласный комитет! Это их работа! Орлов, изыщите случай арестовать Кочубея и Строганова. Я уверен, что они заодно с Новосильцевым. И найдите Адама Чарторыйского! Он не мог с ними войти в союз. Я не верю! А казакам обявите мою сердечную благодарность. Награды себя ждать не заставят.

— Ваше Величество! — раздался голос из толпы. — Это вопиющее преступление на деньги страны, прикидывающейся нашим другом, оно требует реакции.

— Кто вы? Назовитесь!

— Действительный статский советник Сперанский!

— Я слышал о вас много хорошего. Вы спрашиваете о моей реакции? О, она будет, да еще какая! Англичанам она точно не понравится.

'Запись в дневнике от 14 марта 1801 года, Бомбей.

Мое первое впечатление от гавани:

Бомбей — это не один остров, а архипелаг, подобный причудливому ожерелью, и почти в самой его конце — главная жемчужина, крепость с городом внутри стен. Подплывая на рассвете, я увидел нечто волшебное: лес из мачт, силуэты пальм и строгие очертания форта из черного базальта на фоне розовеющего неба. Воздух, сменивший соленую морскую свежесть, ударил в нос — густая смесь запахов древесного дыма, специй, соленой рыбы и чего-то неизъяснимо тяжелого. Позже я узнал, что так пахнет мускус, и благодарить за это нужно множество мускусных крыс, живущих под землей. Гавань под защитой орудий крепости и береговых батарей кишит жизнью: неуклюжие, но вместительные торговые суда Ост-Индской компании стоят на якоре рядом с изящными арабскими доу и бесчисленными рыбацкими лодками-«масула». В доках без устали стучат молотки, из штабелей тикового дерева рождается чудо — новенький военно-морской корабль, его очертания уже ясно видны подплывающему к месту высадки. Крики чаек, ругань матросов на десятке языков и скрип канатов — вот настоящая музыка этого места.

Внутри Форта:

Сойдя на берег в хитро устроенном порту (с воды и не сообразить его размеров), я направился к сердцу города — площади перед Замком. Внутри этой мини-крепости прячется монетный двор и офис провиантмейстера, а вокруг настоящий европейский анклав за мощными стенами, включая театр и церковь. Мне же было велено капитаном отправиться первым делом в дом губернатора, монументальное широкое двухэтажное здание. После официального визита немного погулял. Город прекрасно спланирован: широкие, прямые улицы, сходящиеся под прямым углом, двухэтажные каменные дома с колоннадами и балконами, напоминающие о Лондоне или Бате. Даже казармы выглядят пристойно. Здесь находятся все главные конторы: Ост-Индская компания, банки, дома богатых торговцев и столь нужный мне Форбс энд Ко. По мощеным улицам катят экипажи, а важные джентльмены в жилетах и плотных мундирах спешат по своим делам, мужественно игнорируя липкую жару. Это оплот порядка, коммерции и британского влияния. Белые чулки обязательны!

Запись от 16 марта. Бомбей.

Город в городе:

Сегодня я отважился посетить северную часть крепости, которую отделяет от основной, европейской, незримая черта. Нет никаких заборов или будки караульщика, но стоит миновать рыночные или королевские бараки, и ты оказываешься в другом мире, где обитают люди иного цвета кожи и языков. Лабиринты узких улочек, где дома, кажется, срослись друг с другом, создавая тень и прохладу. Воздух густ от ароматов: здесь жарят лепешки «чапати», варят пряный чай «масала», и пахнет куркумой, кардамоном и перцем. Склады на каждом углу ломятся от тюков с хлопком, опиумом, сахаром, рисом и тканями. Кругом базары — это буйство красок и жизни. Торговцы сидят на земле, окруженные холмиками и даже целыми мешками специй всех оттенков желтого, красного и коричневого. Рядом продают тончайший муслин, шелка, вышитые ткани, украшения из серебра или цветочные головки большими корзинами. Я видел безобразных старух в рубище и женщин в ярких сари, прозрачных как паутина, их руки, ноги, шеи унизаны браслетами и подвесками, а в ноздрях сверкают драгоценности. Мужчины-носильщики с телом, позолоченным солнцем и украшенным настоящим золотом, сгибаются под тяжестью тюков, выкрикивая: «Сааб! Бачай!» — чтобы очистить себе путь. Боже, страсть индийцев к золоту воистину необъяснима — они готовы голодать, лишь бы купить себе хоть одну побрякушку.

За городскими воротами:

Я прошел этот оазис Востока внутри городских стен насквозь — до Базарных ворот. У ворот стоит караул — бравые сипаи в алых мундирах, но с тюрбанами на головах, и британские «красные мундиры» из 103-го полка. Проход сквозь ворота — словно переход между мирами. Внутри — шум, сутолока, пыль и яркие краски, снаружи — пасторальный пейзаж, плоская равнина, усеянная огородами, коттеджи, высокая гора с часовней наверху и Дом правительства в иезуитском монастыре на бывшем острове Парел. Бывшем, потому что он, как и остров Мазагаон, уже слились с Бомбеем в единое целое. Говорят, раньше там простирались болота и местность, затапливаемая во время прилива. Но мелиоративные работы сэра Хорнби, устранили сей недостаток, и горожане полны энтузиазма облагородить в духе провинциальной Англии осушенные земли.

Запись от 17 марта.

Люди и веры:

Поражает смешение народов. Добрые англикане соседствуют — но не смешиваются! — с парсами-зороастрийцами в их белых остроконечных шапках; с индуистами в набедренных повязках с священными знаками на лбу; с мусульманами в длинных рубахах и тюбетейках или чалмах; с африканцами-сидди; и, конечно, с католиками-португальцами, чьи предки владели этими островами. Их церкви все еще стоят рядом с индуистскими храмами и мечетями.

Общее ощущение:

Бомбей — это диковинный сплав. Город-гибрид, где величие Британской империи тесно переплетается с древней, шумной и полной жизненной силы индийской культурой. Он дышит торговлей, амбициями и возможностями. Пахнет деньгами, морем и специями. И я, стоя на этом перекрестке миров, чувствую, что нахожусь в одном из нервных узлов будущей империи, чей потенциал и вовсе непостижим'.

Я отложил в сторону перевод нескольких страничек из дневника некоего Чарльза Уэзерби, возможно, одного из тех трех англичан, кого казнили здесь, в летнем дворце. Эти бумаги мне подсунул Рерберг, посчитав, а вдруг пригодится. Что ж, на кое-какие мысли они меня навели, очертания плана будущего штурма приобрели более четкие контуры. И неплохо дополнили карту укреплений Бомбея, насытили ее, так сказать, красками и запахами.

Слоны! Мне нужно много слонов!

После возвращения с Гоа, убедившись, что с Марьяной все в порядке, я засел за работу, готовясь к осеннему походу. Собирал откуда мог информацию, раздавал указания военным, ругался день-деньской с армейскими поставщиками, отчего-то вообразившими, что я лох педальный и из меня можно веревки вить, занимался государственным строительством. Дел было невпроворот, и никак не удавалось улучить минутку серьезно поговорить с Нур. О личном, а не о политике — на нее как раз время находилось.

Быть может, я просто дрейфил или не знал, как нам выйти из семейного кризиса? На людях мы выглядели счастливой парой, но тучка на солнце имела место быть. Черная такая, грозовая. Способная в любую минуту разразиться громом и молнией. Возможно, я излишне все драматизировал. Или сказывалось отсутствие опыта двоеженства — откуда ему взяться?

И с Марьяной все было очень непросто. Я никак не мог понять, что мною движет — отеческая забота или искра любви, проросшая незаметно в моем сердце. Вырвавшееся у меня обещание, продиктованное исключительными обстоятельствами, — чем оно было на самом деле? Душевным порывом? Или все куда сложнее?

Я пытался что-то объяснить моей принцессе, моей ненаглядной княгине по дороге в Серингапатам, но выходило коряво. Какие-то бестолковые слова, детский лепет, на который она отвечала с легкой улыбкой, что все в порядке, что она сама мне предлагала взять казачку в жены. Но я-то видел, что ни черта не в порядке. Она чего-то ждала от меня, какого-то обещания, которое сломает лед в наших отношениях. Весь мой опыт прожившего долгую жизнь мужчины не мог мне подсказать правильного ответа. А действовать методом проб и ошибок — это было бы самое глупое, что можно придумать.

— Муса! — окликнул я своего верного драбанта, претворявшегося ветошью в углу моего кабинета, но не выпускавшего из рук кинжал или заряженный пистолет. — Скажи, чтобы позвали княгиню Нур, а сам отнеси в зенан букет лотосов Марьяне. Скажешь, что от меня.

Марьяну, как только ей стало лучше, перенесли в жилые комнаты на женской половине летнего дворца. Устроили как принцессу, служанки окружили заботой. Каждую лично проверил Зачетов, и все знали, что казаки их лишат жизни, если с червленичкой что-нибудь случится. Слух о предстоящей новой свадьбе уже гулял не только по дворцу, но и по всему княжеству.

Татарин сверкнул единственным глазом.

— Может, кто другой в зенан сходит, а я останусь караулить?

— Ага, ты еще Лукашке поручи!

Мы засмеялись. Парень крепко напился, когда узнал, что любовь его жизни от него вот-вот ускользнет.

— Мне не нужны свидетели, когда буду говорить с женой, — подсказал я Мусе. — Семейное дело, сам понимаешь.

— Зачетову скажу, чтобы у дверей постоял, — упрямо буркнул татарин и вышел из кабинета упругим шагом сильного и уверенного в себе воина.

Он очень изменился с момента нашей первой встречи. Превратился в настоящего нукера, готового отдать жизнь за своего господина. Его ничто не волновало — ни золото, ни почести, ни слава, ни карьера военачальника, которую он мог с легкостью успешно построить. Лишь бы быть рядом, охранять мою тушку от вражьих посягательств. После истории с тхагами он превратился в параноика. Неплохая, в принципе, черта для телохранителя.

Я ждал Нур, чувствуя, как влажнеют ладони, как учащается биение сердца. Она не заставила себя долго ждать. Впорхнула в комнату с милой улыбкой. «Так улыбаются чужим, но не любимому мужу», — сразу накрутил я себя.

— Сядь!

Нур удивленно на меня посмотрела и заняла место на стуле для посетителей. Я встал, подхватил свое тяжелое кресло, выволок его из-за стола, чтобы мы могли сидеть, упираясь коленями.

— Послезавтра я ухожу в поход. Ты остаешься здесь за главную. Продолжаешь все то, что мы начали. Следишь за делами в Бангалоре, чтобы осада шла своим чередом…

«Смени пластинку, старый черт!» — выругался на себя, видя, как темнеют глаза Нур, не ожидавшей услышать от меня то, что уже было говорено миллион раз.

— Марьяна остается под твоим попечением!

Вот тут княгиню проняло. Она удивленно захлопала глазами, пытаясь просчитать, что я задумал.

— Ты пытаешься меня проверить? — неуверенно проговорила она.

Я взял ее за руки и посмотрел прямо в глаза.

— Ты понимаешь, кем является для меня Марьяна?

Нур позволила себе мимолетную усмешку, но я остановил ее, крепче сжав ладони.

— Ты несколько лет была вне дома. Вернулась. Я видел, как дороги тебе стены дворца, сколько воспоминаний пробуждают в тебе каждый его уголок. Ты дома! — повторил я и припечатал: — В отличие от меня. Казаки уйдут, я останусь. В чужой стране, в окружении людей, доверие к которым под вопросом…

Нур согласно кивнула. Когда мы добрались в Майсур, во дворец потянулись кандидаты на должность канцлера, военного министра, казначея. Морщинистые лица, седые бороды, уклончивые взгляды. В основном пришли старики, бывшие соратники отца принцессы, кто-то в тюрбанах и достарах. Были и боевые, со шрамами. Каждый по очереди склонялся перед принцессой, потом — передо мной. Рассказывал про себя, про семью. Тут были представители многих аристократических родов и высших каст. Увы, только вот нужных людей я не видел. Большинство сбежало при англичанах, жило в изгнании. Некоторые посидели в тюрьме. Может быть, они и стали бы верными соратниками для Нур. Но для меня? Княгине это хорошо понимала.

— Но не это главное, — продолжил я свое объяснение, — а то, что я русский, моя родина — Россия. И мне нужна хоть какая-то связь с ней, какая-то ниточка, которая позволит мне чувствовать себя полноценным, оставшись рядом с тобой.

— А Муса, твои казаки… — неуверенно напомнила княгиня, начиная что-то понимать.

— Марьяна может стать такой ниточкой для меня, поможет мне не забыть о моем родном доме.

Нур вздрогнула. В ее прекрасных синих глазах мелькнуло озарение.

— Я не думала об этой истории под таким углом.

— Ты же видишь, я честен с тобой. Я люблю тебя, люблю Индию. Но я люблю и родину, и, кажется, Марьяну. Это тяжело — любит сразу так много и такое разное. Просто скажи мне четко и ясно: что тебя беспокоит? Что вызвало такую панику?

Моя принцесса заколебалась. Держал ее ладони, чувствовал легкую дрожь, смотрел требовательно, ждал правдивого ответа. Признание давалось ей тяжело, но она поняла, что не отвертится.

— Сперва я думала, что ты решил меня наказать. Потом… Потом меня испугал твой выбор формы брака. Если у меня родится ребенок, наследником чего он станет? Только Майсура? А ребенок от женщины, брак с которой в твоих глазах будет иметь большее значение, станет наследником всей империи, созданной твоим гением и удачей полководца? Что мне ждать, ответь? В мусульманской традиции все жены имеют равные права и возможности. Ты же хочешь возвысить Марьяну, а значит, и ее детей. Это нечестно.

Я выпустил ее руки и громко засмеялся. С нескрываемым облегчением.

Нур вскочила и сердито топнула ножкой.

— Как ты можешь смеяться⁈ Мы говорим серьезно…

Я схватил ее в охапку и закружил по комнате. Отпустил, лишь когда она взмолилась о пощаде.

Не выпуская ее из рук, я тихо зашептал ей в ухо:

— Неужели ты могла подумать, что я настолько глуп, чтобы рассчитывать на признание законным монархом Индии чисто русского по крови ребенка?

Нур покачнулась, оперлась на меня.

— Тебе все по плечу! — пискнула, как мышка, и сама захихикала над получившимся звуком.

Отсмеявшись, она строго потребовала:

— Обещай мне, что сказал правду.

— Не просто обещаю, но впишу это обязательство в наш брачный контракт Никях!

— Люблю тебя! — она бросилась мне на грудь. — Ты можешь не волноваться, когда отправишься в поход. Я стану самым верным телохранителем Марьяне. И ее лучшей подругой!

Как камень с души! Теперь можно с чистым сердцем идти воевать. Да, Бомбей меня заждался. А еще братишки Уэлсли, у нас остались нерешенные дела.

Я не сомневался в успехе. Но кто же знал, что, когда мы доберемся до Бомбея, нас будет ждать не только крепость с системой фортов, но целая эскадра Ройал Неви!

(1) Дело братьев Грузиновых, гвардейских офицеров из Черкасска, наделало много шума на Дону в 1800 г. Сначала их изгнали из Петербурга, потом арестовали и казнили за преступление против государства (старший брат матерно ругал царя и мечтал отделить Дон от России). И еще четверых — за недоносительство.

Третий месяц шла подготовка к штурму Бомбея, и вот-вот должен настать день D. Удушливая жара отступила, и работы продолжались день и ночь. Немного передохнув после трудного похода к берегу Аравийского моря и набравшись сил, индийцы, как муравьи, занимались подготовкой — рубили тростник, мастерили плоты из пальмовых стволов, плели корзины, набивали их землей и камнями, пробивали походы к скрытым батареям на крутом склоне горы острова Салсет, под покровом ночи затаскивали туда пушки с помощью слонов. Рерберг, не покладая, рук ловил шпионов и провокаторов, подсылов с деньгами. Волков занимался топографической съемкой островов, трассировкой дорог и расчетами углов для точного обстрела намеченной цели — от его вычислений зависел весь успех дела. Офицеры Ступина проводили замеры отливов-приливов и направлений ветра, как он менялся в течение дня. Всем нашлось дело. Всем, кроме станичников. Казаки в этой суете участия не принимали. Охотились, рыбачили и бузили. Затянувшееся стояние у бомбейских островов им изрядно надоело.

Столица бомбейского президентства обосновалась на острове, не более трех миль в ширину и простирающимся с северо-востока на юго-запад на восемь миль, и для ее захвата требовалось морская операция. Но присутствие английской эскадры все настолько усложнило, что возникла даже мысль убраться несолоно хлебавши. Не у меня — у моих союзников. Казаки ворчали, махараджи-маратхи пребывали в сомнениях. Но только не я.

Нехилый нежданчик выстрелил, когда мы обнаружили на рейде Бомбея десятки больших военных кораблей под Юнионом Джеком.

— Принесла нелегкая! — в сердцах выругался Платов и серьезно загрустил. Моя идея с переправой к Синаю накрылась медным тазом.

Да и надежда на помощь адмирала Ангре растаяла как утренний туман. Его гельветты супротив линейных кораблей и фрегатов — все равно что дворняжки, лающие на медведя. В большой стае могут доставить проблем одному кораблю, но и только. Даже перебросить войска на остров не смогут, не говоря уже о том, чтобы блокировать гавань. Под огнем эскадры прорвется минимальное количество лодок, доставленные на них войска в лучшем случае смогут провести разведку и диверсии у фортов, охраняющие побережье и переправы на другие острова. Потери будут нереальные.

Что делать?

Оставалась только сухопутная операция, как это ни странно звучало применительно к островной крепости, и за это нужно сказать спасибо англичанам. Они соединили дамбами и переправами основной остров с соседним — с Салсетом, возвышающимся большим горным кряжем и заросшим пальмами. Переправиться через Тана-Крик, рукав реки Улхас, отделяющий остров от материка, нам никто не мешал. Хозяева бомбейских островов, напуганные прежними поражениями, сделали главную ставку на оборону главного острова и были полностью уверены в ее успехе. Отсиживались в крепости, флот курсировал вдоль архипелага со стороны Аравийского моря и время от времени пугал неожиданными обстрелами, если обнаруживал, в кого пальнуть. Даже не предпринимал попыток высадить где-нибудь десант, чтобы заставить нас убраться.

Ждали. Как только убедились, что мы отступать не намерены, занимались исключительно подготовкой к отражению нашей атаки. Все наши приготовления для них тайной не стали — они эвакуировали в крепость европейцев, проживавших вне стен города, и их имущество, укрепляли береговые форты. Имея господство на море, голода не боялись — подвоз-то свободный, и флота у нас пока нет. Даже посмеивались над нами. Губернатор демонстративно продолжал проживать в загородной резиденции в Пареле, в городском театре шли представления, флотские офицеры, не занятые в крейсерстве, мотались на берег, посещая знакомых и заводя интрижки с местным женским обществом. Индуисты отмечали своих пышные праздники, будто и не стояла огромная армия у Бомбея.

А мы решали свои проблемы и готовились.

Разделявший Салсет и Бомбей неширокий водный рукав стерегли два форта — Махин и Сион — и небольшое укрепление на резервной дамбе, бастион Рива-форт. С последним справиться не сложно, но форты… Мало того, что мини-крепости из базальта стояли на холмах, так еще и сама переправа была возможна лишь при отливе. В это время у отмелей Сиона воды по колено, можно перейти. У Махина сложнее — там обнажались сплошные камни, по которым скорее нужно скакать, чем переправляться. В общем, эти два форта кровушки из нас выпьют немало.

— Ну хорошо, заняли мы эти форты, — сомневались все, кроме меня. — Дальше-то что? Нам же никто не даст развернуться перед главной крепостью. Только мы приблизимся с севера к Бомбею, как английский флот нас засыплет ядрами и бомбами. Причем с двух сторон — с моря и из гавани. И не из полковых пукалок, а из 32-фунтовок главного калибра и 24-фунтовых карронад. Нас же с землей смешают.

Когда я по пунктам изложил свой план, сомневающихся не то чтобы прибавилось, но по-прежнему хватало.

— Это ж чуть ли не по минутам нужно действовать, Петр Василич, — заглядывая мне в глаза, высказал общую неуверенность полковник Греков и добавил лично от себя с подколкой. — Часики не у каждого есть, я вот лично не богат. Подаришь бригет?

Дядька Нил был в своем репертуаре. То я Петруша (когда нужно попросить), то Петро (когда нужно потребовать), то Петр Василич (когда не просить, не требовать не выходит). А смысл один — делиться надо со старшими. Но появился нюанс: никто не знал, как выбираться из проклятых Индий, а я предлагал надежду. Платов так и сказал:

— Ежели Бомбей сковырнем, флот тут не задержится. Делать ему тут нечего, кормить-поить матросов станет нечем, так что ему путь один — на юг, в Мадрас. Тогда и нам окошко откроется в этот неведомый Синай. Авось проскочим. Так что, односумы, хошь не хошь, а крепость нужно брать. Планщик наш в своем репертуаре — очередную авантюру выдумал. Да вот сколько их было, этих его нелепиц, из которых выходило богато? Спробуем.

Синдия с Холкаром, главные заинтересанты в успехе штурма, были настроены куда более оптимистично.

— Ты, махараджа Питер, любимец Ганеши, а Бомбей считает слоноликого своим божеством, — вещал Синдия на совете. — Не может не выпасть тебе удача. Наши штурмовые отряды, как ты учил, готовы, солдаты получили причитающиеся им деньги и полны решимости сбросить инглизи в море. Через пролив мы пойдем первыми. Командуй! Но сперва проведем небольшую церемонию.

Я, честно говоря, не особо верил в решимость маратхской пехоты, но чем черт не шутит?

Провожатый с факелом в руках довел меня до места и предложил усесться на пальмовый пенек. Муса сердито ворчал и напряженно оглядывался — ночную темень густого леса вокруг площадки, где должна была пройти церемония, еле-еле разгоняло свечение нескольких ламп из кокосовых орехов, установленных на бамбуковых подставках. Два меднокожих индуса держали перед нами большой белый занавес, как театральные кулисы.

Сравнение с театром еще более усилилось, когда застучали барабаны, зазвенели колокольцы, а лес вокруг наполнился таинственным шепотом и расцвел свечением слабых огней, как будто огромная стая светлячков спикировала на кокосовые пальмы. Мы были не единственными зрителями, каждое пространство между деревьями и кустами оказалось заполнено множеством подобных привидениям людей в белых мундирах с крошечными фонариками в руках. Это были солдаты Синдии и Холкара — те, как догадался я, кто был назначен в штурмовые группы.

Белый полог исчез. Зазвучал хор.

Изумленному взору открылось чудное видение — группа актеров в роскошных одеяниях, в драгоценностях и золоте изображала прием во дворце махараджи. Царь с венцом на голове, с раскрашенным желтой краской лицом, как у индийских божеств, восседал на троне. Подле стояла царица, вся в золоте, цветных каменьях и узорчатой парче. Худая и гибкая, она исполняла странные пасы руками и пела визгливым голосом. Ей вторила царская свита — вельможи в фантастических нарядах, шут с длинной бородой и большим брюхом, охранники в позолоченных доспехах с деревянными крисами в руках. Вся группа плясала. Я понял, что передо мной разыгрывается индийская мифологическая драма.

Махараджа вскочил с трона, в его руке возник меч в драгоценных ножнах. Он принялся с важным видом выкрикивать речь, ярко сверкая глазами и потрясая в воздухе оружием. Прям чистой воды Болливуд из будущего. И место для него самое подходящее…

На утоптанную площадку, заменявшую сцену, выскочили полуобнаженные актеры с деревянными саблями и щитами. За ними гналось новое действующее лицо — раджа-неприятель в красном одеянии, расшитым золотым «виноградом», и почему-то с огромным павлиньим хвостом за спиной. По его черной шляпе с фальшивым сарпечем на тулье я догадался, что актер изображал англичанина. За ним двигались, танцуя, воины в чалмах и крисами в руках.

«Оккупант» поверг на землю царя, сорвал с него венец, схватил за руку и бросил поверх побежденного махараджи царицу, принялся прыгать вокруг, изображая сексуальные движения и громко выкрикивая нечленораздельное. Испуганные вельможи сгрудились и отступили в темноту. «Англичанин» гордо проследовал к трону и уселся. Воины заняли позицию слева и справа от него.

Все стихло.

На площадку выбежала группа девушек в одной полупрозрачной кисее — в белой, розовой и малиновой дымке с золотыми и серебряными узорами. Они запели высокими приятными голосами и начали быстрый танец, наполненный эротизмом. Босоногие, они активно вращали бедрами, вскидывали руки, прыгали и топали ногами, двигаясь синхронно и зажигательно. Браслеты на их щиколотках звенели в такт их шагов. У Мусы отвисла челюсть, он замер, боясь пошевелиться.

Баядерки! Храмовые танцовщицы, они, казалось, исполняли представление для нового повелителя, но это оказалось не так. Они призывали защитника, и он явился. Из ночного мрака выступила огромная фигура с синей кожей и огромной слоновой головой, с ожерельями до пояса. В четырех искусственных руках, прикрепленных к спине, находилось разнообразное оружие, в нормальных — лук и золотая стрела. Это был то ли сам Ганеша, то ли выбранный им защитник. Не долго думая, он произвел выстрел. «Англичанин» скатился с трона и замер у его подножья, его охранники разбежались.

Снова ожили замершие баядерки. Они кружили и кружили, пели и приближались ко мне. Выстроившись полудугой, они танцевали так, что и глупец догадался — это было приглашение к сексу.

Я остался недвижим.

Девушки принялись изображать отчаяние. Наконец, они расступились и пропустили махараджей Синдию и Холкара. Яшвант Рао держал в руках роскошно отделанную саблю в драгоценных ножнах. Ее эфес в форме слоновой головы был отлит из червонного золота и украшен сотней драгоценных камней, ножны были отделаны алмазами и изумрудами. Он протянул мне свой дар.

Я взял в руки тяжелое оружие. Вытащил из ножен булатный клинок.

Лес взорвался криками.

— О, великий царь! — загремел высокий голос Синдии. — Повергни этим мечом наших врагов! Освободи Хиндостан от захватчиков!

— Да будет так! — вторил ему Холкар. — Мы с тобой, мы следуем за тобой, махараджа Питер, будущий пешва (1)!

Я вздернул саблю в черное небо. Лес отозвался воинственным кличем.

Мне стало с абсолютной ясностью понятно, что сейчас произнесена своего рода присяга: если я снова смогу победить англичан, если покончу с Бомбейским президентством, как было похоронено Бенгальское, махараджи маратхов станут моими преданейшими союзниками и признают мое верховенство. Значит, нужно победить во что бы то ни стало!

— Кончилось «ваше благородие», — отмер потрясенный Муса. — Началось «Ваше величество». Так и скажу нашим.

.***

На склоне горы, смотревшей на гавань, запылали костры — множество огней разогнали предрассветные сумерки, словно какой-то безумец открыл фестиваль зороастрийцев. В пылающие костры полетели сырые ветки и тростник ровно в том момент, когда ветер сменил направление и начал дуть в сторону материка. Огромные клубы дыма, гуще любого тумана, постепенно заволокли гавань и лишили корабли эскадры обзора на происходящее на островах. Линейные корабли пришли в движение, порты открылись, из орудий извлекали затычки, но куда они собрались стрелять? Ни черта же не видно! Испугались, что под прикрытием дымовой завесы я отправлю брандеры или абордажные команды? Повторю финт, проделанный в Калькутте?

Сегодня мне было не до Ройал Неви. Настал смертный час Бомбея, хотя он об этом еще не знал. Я задумал операцию невиданной доселе жестокости — трудно на такое решиться, но когда вспоминаешь о погибших из-за англичан миллионах, как-то проще изгнать из сердца жалость и милосердие. Знал, что потом меня будут проклинать поколения потомков тех, кто выживет. Что ж, как-нибудь переживу.

Время битвы пришло. Я подал сигнал. Теперь счет пошел на минуты, все расписано до мелочей, любое отставание от графика чревато провалом всей задумки. Огонь скрытых до поры до времени орудий обрушился на батарею, охранявшую дамбу, и на форт Сион, стерегущий переправу между островами.

Эскадра, все ж таки заметив сквозь дымную пелену вспышки орудийного огня на склоне Салсета, попыталась огрызнуться. Но очень быстро оставила эту затею, опасаясь попасть по своим у переправы между островами. Это стало смертным приговором для Рива-форта на дамбе, который буквально смел огонь наших тяжелых пушек. С фортом Сион все оказалось сложнее. Сложенный из тяжелых базальтовых блоков, с тоннелями, в которых можно укрыться орудийной прислуге, он выдержал артналет наших орудий и начал отстреливаться, когда маратхская пехота пошла на приступ. Из амбразур вырывались языки пламени, ядра летели в густую толпу беломундирников, бросившихся по дамбе и прямо по воде обмелевшей лагуны на другой берег, в немногочисленные лодки, спешно гребущие в обход, чтобы попробовать атаковать форт с тыла. Картечь косили наступающих, сдерживала людской прилив, вода в лагуне покраснела, на воде закачались обезображенные тела и обломки разнесенных в щепки шлюпок. Первый натиск оказался скомкан, маратхская пехоты отхлынула. Мой план затрещал по швам.

В сторону эскадры отлив понес плоты с муляжами плавучих батарей — еще одна хитрость, призванная разделить силы защитников и напугать «лаймис» опасностью атаки с воды. Кажется, она удалась: линейные корабли принялись маневрировать в узости бомбейской гавани, орудия форта сосредоточились на «пустышках». В атаку пошли мои обстрелянные солдаты. Из лучших.

Белые и красные мундиры бригады Ступина затопили все пространство лагуны, склон холма, на котором возвышались каменные бастионы. Но время! Мы уже выбивались из графика. Ждать дальше нельзя, все слишком зависело от направления ветра и отливов-приливов. Не дожидаясь, когда над фортом Сион взовьется мой флаг, я отдал команду начать вторую фазу операции.

На стенах форта еще шел бой, еще летели ядра через пролив, а по дамбе и по отмели рядом с ней понеслись слоны с грузом, подгоняемые погонщиками. Наступил критический момент — достаточно одной бомбе попасть в тюки на боку хотя бы одного элефанта, и раздаться жуткий взрыв, способный разметать все вокруг. Слоны несли непростой груз — полторы тысячи майсурских ракет, почти все наследство моей принцессы, которое мы извлекли из колодца на западной границе Ориссы. Но нам повезло: гуркхи и раджпуты уже резали прислугу на батареях, добивали последних защитников форта.

Слоновий караван благополучно выбрался на равнину, махауты вынудили перейти на быстрый бег своих четвероногих подопечных-гигантов. Обгоняя их, мимо промчались несколько эскадронов казаков, нахлестывая коней. Их задача — нейтрализовать охрану Дома правительства в Пареле. На наше счастье, ближайший к нему форт Севри был давно заброшен и покинут британцами, поэтому серьезного сопротивления не ожидалось. Сейчас все решала скорость.

Я со своей сотней скакал поодаль от слонов. В битву вступать мы не будем. Нам предстояло доставить в целости и сохранности Волкова к месту установки ракетных батарей. Их прислуга тряслась на спинах слонов, напряженно вглядываясь в приближающийся подъем на высокую гору, за которой прятался Бомбей.

Мы миновали стены иезуитского монастыря, превращенного в дворец губернатора. Там уже шла стрельба, звенела сталь, ржали кони. Вот весело будет, если самонадеянный глава Бомбейского президентства не успел удрать!

Пофиг! Сейчас это не имело значения. Главное дело ждало нас на горе, круто обрывающейся в полутора милях от городских стен, — на вершине, увенчанной храмом Ганеши, издали похожим на католическую часовню. Слоны бодро начали подъем. Я со своими спутниками полетел вперед, чтобы первыми достичь точки высадки.

Нас встретило безлюдье. Лишь несколько десятков голых служителей и паломников — высохших, как мумии, увечных, с длинными загнутыми крючком или спиралями ногтями на руках и ногах. Они с недоумением уставились на нас и порскнули в стороны, как тараканы, когда мои казаки, спрыгнув с лошадей и расхватав лопаты, бросились готовить площадки под ракетные установки.

Майсурские ракеты — жестяные конусы с длинным бамбуковым стабилизатором — запускались с рук или предварительно воткнутыми в землю. Иногда их опирали на парапет стены, если стреляли из крепости. Я нашел немало ракетчиков в Майсуре — бывших солдат из армии Типу Султана. Они показали мне свое искусство, я остался неудовлетворенным — точность атаки могла вызвать только хохот. Тут же пришла мысль о треугольной станине с возможностью регулировки угла выстрела. На изобретение чего-то более сложного не хватало времени. Соорудить станину из примитивных тиковых реек большого труда не составило. Провели эксперименты. Результат опять не впечатлил, но дальность увеличилась процентов на тридцать, разброс немного уменьшился. Стало понятно, что применять ракеты можно лишь по большим скоплениям пехоты или конницы. Или… по большой крепости. Такой, как Бомбей.

Пришел час проверить мою задумку. С вершины безымянной горы можно было в подробностях рассмотреть северные укрепления — черные стены с остроконечными выступами бастионов и торчащими многочисленными жерлами орудий, высокие Базарные ворота и форт Святого Джорджа, выдвинутый несколько вперед и прикрывавший вход в город. Не они станут нашей целью, ракетой их не поразишь — я задумал невиданное по местным меркам злодейство. Снаряды полетят в жилые кварталы, населенные индусам и парсами. Скученность домов в этом людском муравейнике, наличие множества горючих материалов способны вызвать пожар неслыханной силы. Жертв будет множество, но зато эффект…

— Петр Васильевич, — окликнул меня взъерошенный Волков, его рыжие кудри растрепал гулявший на вершине ветерок. — у нас все готово. Вы уверены? Еще не поздно остановиться.

— Федор Исидорович, отступать нам некуда. Либо они, либо мы. Делайте свою дело, — откликнулся я и окинул взглядом подготовленный десяток установок, уже заряженных ракетами.

Волков пожал плечами и с квадрантом в руках двинулся на наскоро сооруженную батарею. Казаки стояли рядом и с интересом ждали начала огненного шоу. Майсурцы-ракетчики замерли с дымящимися фитилями. Остальная прислуга продолжала распаковывать тяжелые тюки с сотнями жестяных цилиндров и крепить к ним бамбуковые стабилизаторы выше человеческого роста, а также бумажные жгуты, пропитанные селитрой. Некоторые снаряды оборачивались листами бумаги с написанными на них стихами из Корана — наверное, для удачного выстрела.

Я подошел к небольшой статуе Ганеши перед входом в храм. Положил ладонь на колено синего истукана.

— Прости меня, слоноликий, за то, что сейчас совершу, но так надо! — тихо прошептал я и громко крикнул. — С богом! Пли!

(1) Пешва — официальный титул премьер-министра мархатхской Конфедерации. В описываемое время им был Баджи-Рао II. Потерпев несколько поражений от Синдии и Холкара, он бежал в 1802 г. к англичанам и отдался в руки Ост-Индской компании.

(северная часть острова Бомбей, causeway — это дамба)

Вспыхнул первый жгут, огонь побежал по нему, исчез внутри снаряда. Ракета вздрогнула, из сопла вырвался огонь, раздался гул, и, рассыпая искры, жестяной конус взмыл в воздух, преодолевая силу земного притяжения и оставляя за собой густой белый хвост. Следом за ним устремились еще девять ракет. Прислуга бросилась устанавливать новые, но ни Волков, ни я не обратили внимания на их суету. Напряженно следили за траекторией полета.

Ракета летела по большой дуге, продолжая извергать искры, потом они погасли, и она устремилась вниз. Достигла земли, не долетев до стен крепости саженей пятнадцать, остальные приземлились чуть дальше или чуть ближе. Один снаряд ударился в ворота и отскочил к валу, завертелся и взорвался. На месте его приземления возник столб белого дыма и вспышка пламени. Точно такие же, как и у остальных.

Казаки разочарованно загудели.

Волков, быстро сделав пометки в блокноте, бросился к установкам, начал колдовать, прикладывая квадрант к станине. Ракетчики, повинуясь его указаниям, принялись двигать тяжелые треножники, менять угол возвышения направляющей.

— Почти на пределе! — крикнул мне с отчаянным выражением на лице Федор Исидорович.

— Пли! — скомандовал я в ответ.

Новые ракеты вразброс унеслись в сторону крепости и исчезли за городскими стенами. Произведенные ими разрушения нам не были видны.

— Отлично! Стрелять без перерыва!

Дело пошло — десяток за десятком, снаряды обрушились на северные кварталы Бомбея. Некоторые не долетали или случайно попадали в форт Джордж, не нанося бастионам никакого вреда. Но зато те, которые падали в город… О, когда счет выпущенных снарядов перевалил за две сотни, я заметил языки пламени, взвившиеся выше крепостных бастионов. Когда за тысячу — в небо устремился все увеличивающийся в размерах столб черного дыма. Заполыхало знатно. Волков следил за стрельбой, вмешивался, когда нужно было поправить сдвинувшуюся установку. И не переставая крестился, вздрагивал, услышав шум поверженного пламенем здания.

Мы спешили, хотя кто нам мог помешать? Корабли эскадры сообразили, что происходит, приблизились к берегу, задрали пушки максимально вверх и попытались накрыть ракетные батареи ядрами. Тщетно! Чугунные шары бессильно впились в откос нашей горы где-то в его середине. Из форта Джордж выступил большой отряд, волоча за собой две пушки. Прошагал с милю в нашем направлении и замер. Офицеры отряда увидели сигнал с эскадры, сообщившей о приближении крупных сил противника со стороны форта Сион. Я и сам видел марширующие колонны ступинцев, старавшиеся держаться ближе к центру оси острова, подальше от берега, чтобы не попасть под огонь линейных кораблей.

Англичане отступили.

Ракеты продолжали лететь.

Казалось, весь Бомбей превратился в сплошное пожарище, что оно способно поглотить его без остатка. До нас добрался удушливый запах гари, хотя слабый ветер дул с северо-востока. Мне нетрудно было представить, что сейчас происходит в городе. Взрывающиеся снаряды подожгли деревянные и соломенные крыши. Огонь добрался до складов, занялись хлопок, ткани, опиум… Северные кварталы превратились в ад — в огромную опиумокурильню и одновременно в пылающую огненную гиену. Гудящая стена пламени, расширяясь и поднимаясь все выше и выше, наступала на центральные кварталы, загорались стены казарм. Солдаты бросились спасать свои жилища и пожитки, Церковь (1), правление Ост-Индской компании, позабыв об охране стен. Между ними метались обезумевшие парсы и индусы, которым не было раньше хода в эту часть города. Под ногами тек бесконечный поток спасающихся мускусных крыс. Раскаленный воздух, летающие обугленные или тлеющие клочья, треск, звуки обрушений, лопающиеся от жара стекла. Паника накрывала город, власти не знали, что предпринять, шлюпки с эскадры устремились в порт, доставляя аварийные команды спасателей. Гарнизон форта Джордж спешно сбежал в нашу сторону, не в силах выдержать накрывшую бастионы черную густую пелену дыма. К солдатам устремились конные казаки принимать сдающихся в плен, полуживых сипаев, не помышлявших о сопротивлении.

Обстрел прекратился, закончились снаряды, две установки развалились, не выдержав интенсивного огня. Несколько ракетчиков получили ожоги. Вот и все наши потери. Мы выпустили по Бомбею множество ракет и добились, чего хотели. На моих глазах рухнули прогоревшие внешние створки Базарных ворот. Раздались сильные взрывы — огонь добрался до пороховых складов на бастионах Баньяновом, Принцевым и в Базарном равелине. Обвод северного фаса крепости перестал существовать как оборонительная позиция. Пламя было настолько сильным, что казалось, будто плавится базальт на стенах. Дым от пожарища закрыл солнце. Если усилиться ветер, то от города ничего не останется.

Около осиротевших ракетных установок прямо на голой земле сидел Волков. Он плакал, размазывая слезы по почерневшему от пороховой копоти лицу. Гражданский чиновник, он впервые в жизни заглянул в бездну по имени война и не пережил встречи с ней.

Я стоял как истукан, вглядываясь в сотворенный мною апокалипсис. Подъехавший Платов окликнул меня, но я не шерхнулся, не отозвался. Матвей Иванович все правильно понял, попытался успокоить:

— Хорошо мы англичанке отомстили за подобный обстрел на Ганге. До сих пор кости ломит с того случая.

Возмездие?

Из моей груди вырвался полувздох-полустон. Сейчас в городе сотнями гибли мирные жители, и их смерть на моей совести.

Атаман потрепал меня по плечу.

— Я, Петя, за свою службу насмотрелся, как на войне достается старикам, детям и беззащитным женщинам. Одно разорение ногайской орды чего стоило! Тогда счет на десятки тысяч шел, не то что здесь. А в варшавской Праге? Ужас, что там творилось. Мне Ермолов об этом рассказывал во время ссылки. Как-то пережил.

На память пришел рассказ Кузьмы Назарова об этом страшной сражении. Кажется, в Хиве, во время отражения атак у городских ворот. Хива… Как давно это было…

Я хрустнул костяшками и взял себя в руки.

— Матвей Иванович! Казаки готовы к штурму? Не побоятся на слонов залезть? У меня надежды на маратхских штурмовиков слабоваты. У форта Сион они показали себя не на высоте.

— Готовы, готовы, — успокоил атаман. — Теперь будем ждать, когда уголья остынут.

Пожары в городе бушевали до вечера, и темнеющее небо озаряло страшное ярко-красное зарево. Пришла ночь, не принеся успокоения. Багровые отсветы в обозримых кварталах исчезли ближе к полуночи. В уцелевшей части Бомбея метались огни от масляных фонарей, оттуда звучал глас беды — крики и истошный плач, — ветер с моря уносил все меньше и меньше клубов дыма, хоть устойчивый запах гари пропитал все окрестности.

Мы времени зря не теряли. Проникающие на остров отряды Холкара и Синдии с разной степенью эффективности штурмовали береговые форты, принуждая их к сдаче. Они оказались не слишком трудной целью. Их орудия смотрели в океан и на гавань, их попытались защитить с тыла за то время, пока мы готовились. Слабые укрепления в виде полевых редутов — вот и все, что успели англичане. Их усилий оказалось недостаточно, форты не устояли против наступательного порыва вдохновленных успехом маратхских палтанов. Дольше всех отбивался форт Махин, но и он к утру выбросил белый флаг.

Ждали капитуляции Бомбея, но не срослось. Англичане решили биться насмерть, еще на что-то надеясь. На что? На эскадру, на уцелевший Замок? На 103-й пехотный полк королевских боймейских фузилеров и морской десант? Кто знает, что на уме у адмирала Уильяма Корнуоллиса, у губернатора Джонатана Дункана, успевшего смыться из Парела до нашего появления?

Пришло время закруглить эту историю, как любил говаривать мой первый командир полка, в котором начал военную службу. Но прежде все же решили отправить парламентера с предложением почетной сдачи. Обещали отпустить всех британцев со знаменами, оружием и имуществом на корабли. Вызвался Рерберг, облачился в мундир, взял белый флаг, барабанщика, поехал. Его запустили в крепость. Вернулся Антон серым.

— Там такое! — еле выдавил из себя.

— Что англичане?

— Решили драться до конца. Как они сохранили мужество после случившегося, я не понимаю. Столько трупов, столько разрушений, столько отравленных дымом…

— Позже, Антон, будем оплакивать мертвых. Сигнал к атаке!

Барабаны застучали, включая два больших тамтама на слонах. Сотня этих животных, повинуясь махаутам, двинулась к обгоревшим стенам крепости. Если англичане успели каким-то невероятным образом восстановить батареи и начнут стрелять по слонам, погонщики получили страшный приказ: убить своего подопечного, если он выйдет из-под контроля, специальным длинным ножом, ударив им в основание черепа. К счастью, такая жестокая необходимость не возникла. Слоны осторожно переходили ров с морской водой и подвозили прямо к стенам штурмовые группы (тройные Базарные ворота оказались завалены камнями рухнувшего равелина), те без особого труда взбирались наверх и проникали в боевой ход. Большого сопротивления не было, редкие часовые из сипаев, слишком потрясенные и обессилевшие после пережитого, сбежали при первом появлении на стенах казаков и индусов. Базарный равелин, разрушенный взрывом, молчал, его амбразуры были закопчены и пусты.

Перед штурмовиками открылось зрелище выжженных дотла кварталов. Пройти через них к обгоревшим, но сохранившим часть стен казармам, за которыми скрывался центр города, высокие стены Замка, Церковь и дом губернатора, было проблематично — сплошное месиво из камня, обугленных бревен, золы и сгоревших человеческих тел. При первом же шаге в направлении центра города взлетал пепел, не давая дышать, в воздухе еще кружили какие-то черные хлопья, и хорошо если это были мельчайшие фрагменты шелковых тканей. Оставалось одно — пробиваться по стенам к следующим воротам, к Церковным.

Основная трудность заключалась в том, что у нас не было возможности имитировать атаки на других участках крепости. Вдоль западной стены во всю длину Бомбея шла так называемая эспланада — неширокая полоса земли, обрывающаяся в море и легко простреливаемая с бастионов и со стороны Аравийского моря, куда адмирал Корнуоллис перебросил часть своих кораблей. Оставалось одно — атаковать по стенам, неся большие потери.

Сражение началось как-то вяло, но постепенно начало набирать обороты. Следующий за Баньяновым бастионом равелин Ходжеса — замкнутый треугольник с казематами — держался стойко и отбивал атаку за атакой, несмотря на то, что не имел с тыла защитного капонира. Бой шел за каждый метр пространства, пали орудийные площадки, наших сил на стенах прибывало с каждым часом, но поток раненых, выносимых к северному обводу выглядел мощнее притока пополнения.

— Нужно пробиваться через пепелище, — хмуро заключил Платов, оценив обстановку. — И нужны пушки!

Шестерками лошадей перетащили полковую артиллерию через дамбу и доставили к Базарным воротам, которые худо-бедно освободили от обвалившихся камней. Но этого было мало, требовались калибры повеселее. Орудия были под рукой — хотя бы в форте Джордж, — но как их втащить внутрь города на крепостных лафетах? Между тем, на стенах столь нужные стволы имелись, но без лафетов — они сгорели или пришли в негодность в пожаре. Поступили просто: стволы очистили, лафеты взяли из форта и с помощью слонов закинули их наверх. Английские ядра полетели в своих владельцев. Началась артиллерийская дуэль — обороняющиеся, не будь дураками, расставили свои пушки на баррикадах, перекрывавших бывшие улицы, которые раньше пронизывали город с северо-востока на юго-запад.

Толпа индийцев-саперов под руководством казачьих офицеров занялась расчисткой проходов в завалах, неся большие потери от мушкетного и картечного огня. Ближе к полудню индийские полки пошли на приступ через пепелище. Перемазанные пеплом, похожие на чертей, выпрыгнувших прямиком из Ада, они столкнулись с контратакой красномундирников и злобных матросов с абаржаными тесаками в руках, дважды откатывались, но в итоге выбили бомбейских фузилеров и «лаймиз» из баррикад и руин, в которые превратились казармы, и достигли центральной площади города, Бомбей-Грина. Их остановил лишь плотный огонь с высоких стен Замка и бомбардировка из гавани, зато бастионы начали сдаваться один за другим. Когда пал равелин Ходжеса, стало понятно, почему так упорно сопротивлялся его гарнизон — все внутренние помещения казематов были забиты обожжеными и отравившимися на пожаре сипаями.

С падением Церковный ворот и защищавших их бастионов дело пошло веселее. Захваченные на стенах тяжелые орудия позволили отогнать корабли эскадры Корнуоллиса, подавить сопротивление Юго-западного равелина. Это была агония. Пал порт, южные укрепления, доки. У англичан остался в руках лишь Замок, но множество доставшихся нам пушек быстро внушило англичанам мысль, что очень скоро к мы не оставим камня на камне от сложенных из голубых и красных блоков стен. Высокие ворота трещали при попадании ядер, кокетливые статуэтки танцующих индусок и изящная башенка, украшавшие надвратную арку, уже превратились в обломки.

Не успело закатиться солнце, как на одном из четырех бастионов Замка, на Флагшток-бастионе, взвился белый флаг. Мы надеялись на безоговорочную капитуляцию, но оказалось, что британцы предлагают негоциацию.

Ха-ха, переговоры! Чем-то мне это напомнило сцену из «Пиратов Карибского моря». Адмирал Корнуоллис и губернатор Дункан будут косплеить двух пиратов-неудачников — лысого коротышку и долговязого одноглазого?

Угадал наполовину, на встречу прибыла сладкая парочка — надутые индюки попугаистого вида, так сказать, британская власть в Индии в полном комплекте: губернатор Дункан и — па-ба-ба-бам! — сэр Ричард Уэлсли собственной персоной. Губернатор заявился в белоснежных чулках, светло-песочного панталонах и салатовом сюртуке, под которым скрывался белый жилет в зеленых пчелах. Его длинная косичка ниже лопаток рассмешила меня до слез. Что же касается «отважного» беглеца, маркиза Уэлсли, то, по-моему, он нарядился в красный офицерский мундир с чужого плеча или так сильно похудел от своих неудач, что одежда болталась на нем, как на вешалке. Отделанная золотым галуном треуголка и трость с большим алмазом в набалдашнике довершали его образ.

Оба визитера прикрывали носы надушенными платочками, тщетно защищая обоняние от жуткой смеси гари и запаха жареного мяса, об источнике которого думать не хотелось. По дороге на переговоры я насмотрелся ужасов — на черные скелеты, обугленные до такой степени, что рассыпались от малейшего прикосновения копыта моего коня.

На переговоры приехал вместе с Платовым. Атаман разоделся, нацепил ордена и золотое оружие. Я от него в пышности не отставал и даже скорее превосходил. Мой костюм восточного владыки сверкал от обилия драгоценностей, на боку висела подаренная махараджами сабля в алмазах и изумрудах.

Гарантами безопасности переговоров выступили местные католические священники-кармелиты, единственные миссионеры, которым разрешили остаться англичане и относительно нейтральные. Они провели нас к месту встречи, к правлению Ост-Индской компании. У дверей нас уже поджидали Уэлсли-старший и Дункан — без свиты и телохранителей, как и мы, только переводчики. Обменялись кивками. Святые отцы предложили проследовать внутрь и найти подходящую комнату для переговоров.

Прежде роскошное здание, ныне испещренное выбоинами от пуль и картечи, зияло выбитыми окнами, по коридорам гуляли сквозняки, гоняя раскиданные бумаги, двери во многие помещения были грубо вырваны. На узорчатом паркете, привезенном из Европы, попадались большие пятна крови, рассыпанные патроны, а в одном месте торчал воткнутый офицерский палаш с позолоченой плетеной гардой. Этот клинок, неизвестно кому принадлежавший, заставил всхлипнуть сэра Джонатана. То ли он знал владельца оружия, то ли его сердце администратора обливалось кровью от картины разрушения — я не стал уточнять.

Кармелиты в черном, словно на похоронах, отыскали уцелевший кабинет на втором этаже. На стенах висели гравюры, раскрашенные акварелью, со веселыми итальянскими жанровыми сценками, окна смотрели на гавань, на замершие на рейде британские военные корабли. Быть может, их вид придал смелости и наглости англичанам, и они предложили нам небольшую сумму в размере пятидесяти тысяч рупий, как только мы уселись. Пять с половиной тысяч фунтов, чтобы мы убрались восвояси! Юмористы! Да у меня золотом и слитками забиты целые комнаты в Майсуре.

— Не интересует! — рявкнул я.

Матвей Иванович согласно кивнул головой.

Уэлсли перевел взгляд на окно и замер, предоставив договариваться губернатору. Наверное, считал ниже своего достоинства торговаться.

— Назовите вашу сумму, — попросил сэр Джонатан.

— Ходят слухи, — с ехидцей сказал я, — что размер контрибуции, которую вы взяли на севере Индии, был настолько велик, что потребовался гигантский караван грузовых судов, чтобы ее вывезти. А несчастный мой покойный тесть Типу Султан обязался выплатить вам 33 миллиона рупий. Где мои деньги⁈

Платов крякнул и удивленно на меня посмотрел. 33 миллиона произвели на него сильное впечатление.

Дункан замахал руками.

— Это невозможно! Мы разорены! Несметные богатства сгорели в пожаре, устроенного вами.

Сэр Ричард ожил и добавил:

— Это чудовищно — то, что вы сделали с городом! Бить по мирным кварталам майсурским дьявольским оружием — кому вообще могло прийти такое в голову⁈

Я бы мог сообщить «неуважаемому», что британцы в другой истории — в этой у них уже не выйдет — скоро обстреляют теми же модернизированными генералом Конгривом майсурскими ракетами Булонь, а Копенгаген вообще сожгут. Но смысл?

— Я не намерен выслушивать нотации от главы компании, уморившей миллионы по всей Индии и ограбившей ее до нитки, — спокойно сказал я. — За те преступления, которые вы совершили со своим братцем Артуром, вас бы следовало казнить десятью казнями!

Уэлсли бросил на меня испепеляющий взгляд. Смотри-смотри, наверное жалеешь, что не придавил меня в Форте-Уильям, когда была такая возможность?

— По моему мнению, — продолжал я, — Ост-Индская компания полностью себя скомпрометировала, как алчная, не умеющая управлять и несущая народам Индии лишь боль, страдания и смерть. Ее время прошло. Пора на выход с вещами. Бай-бай!

— Что-то ты крутехонько, Петя, — тихо удивился Платов.

— Какое вам дело до Индии? — взвился Уэлсли. — Вы же русские. Пришли, пограбили, ушли. Возьмите наше серебро и проваливайте.

Я рассмеялся ему в лицо.

— Вам слова не давали, маркиз! Вы опозорили себя бегством в Калькутте и представляете компанию-банкрот. Говорить буду только с сэром Джонатоном.

Сэр Ричард вспыхнул от оскорбления и отвернулся. В иных обстоятельствах мог бы и вспылить, бросить вызов на дуэль, если бы соперник мог похвастать благородным положением, но в нынешних предпочел строить из себя обиженку.

Губернатор успокаивающе поднял руки.

— Мистер Питер! Вы объявили себя махараджей Центральной Индии. Но что вы ей принесете? Бомбейское президентство осуществляет административный контроль над шестью сотнями княжеств, и каждый его владелец признан суверенным правителем (2). Как вы надеетесь управлять этой монархической мозаикой, этим столпотворением актеров второго плана на политической сцене? Маратхи предпочитают только насилие и контрибуции. Последуете их примеру? Впрочем, мы могли бы официально признать ваш статус…

— Матвей Иванович, по-моему, они над нами глумятся, — я повернулся к Платову. — Не в их положении задавать мне вопросы и что-то обещать.

Дункан понял, что разговор зашел в тупик. В поисках компромисса он предложил новое решение.

— Мы готовы отдать вам все, что хранится на монетном дворе в Замке. Это два миллиона рупий. Но взамен хотели бы…

О, желаний у этих «эффективных менеджеров» оказалось выше крыши. Начиная от гарантий для британских торговцев в будущем — сэр Джонатан умышленно не упоминал Ост-Индскую компанию, помятуя мои слова о банкротстве — до вывоза особо ценных сотрудников-парсов.

А вот хрен джентльменам в грызло, а не их хотелки! Ничего от меня не получат! Ишь, чего запросили, парсов-судостроителей им подавай! Я успел до встречи пообщаться в доках с двумя выдающимися мастерами, и признаюсь, наш разговор меня вдохновил. Фрамджи и Джамсетджи — внуки Ловджи Нассараджи Вадиа, мастера суратской верфи, перебравшегося вслед за верфью из Сурата в Бомбей семьдесят лет назад. Эти двое из ларца, слегка темные с лица, поклонники огня и потомственные судостроители, обрадовали меня, когда признались, что на их счету уже 9 линейных кораблей, 7 фрегатов и 6 меньших судов для Королевского флота. То есть они реально строили в бомбейских доках настоящие современные боевые корабли! Мало того, творения братьев Вадиа обходились примерно на четверть дешевле, чем сходившие с английских стапелей, а если учесть, что судно, построенное в Англии, через 12 лет требовало замены, наши расходы на линкоры окажутся вчетверо меньше, чем у владычицы морей! Секрет был в том, что использовался тик, а не дуб. Иными словами, благодаря бомбейским докам и их мастерам, маратхи и я могли вскоре построить вполне боеспособный флот!

— Вам понятно слово «ультиматум»? — спросил я, мило улыбнувшись. — Вы в ловушке, заперты в форте вместе с бомбейскими крысами, и выхода у вас нет. Мы вас не выпустим. Попробуете сбежать на шлюпках, потопим на воде. Так что зарубите на носу: или вы принимаете наши условия, или мы сразу же начнем бомбардировку Замка.

— Что вы от нас хотите? — испуганно пробормотал Дункан.

— Флот убирается в Мадрас, оставив здесь лишь один фрегат. Через три дня мы вас отпустим. С пустыми руками. Можете забрать свой полосатый флаг (3), ему не место отныне на индийском субконтиненте.

— Вот это по-нашему! Сроку вам на принятие решения три часа, — поддержал меня Платов, с вызовом пялясь на англичан.

Ричард Уэлсли издал звук, напоминающий писк раздавленного мыша. Он вскочил и ткнул рукой в окно.

— Боже, неужели небеса услышали наши молитвы? Смотрите! В гавань входит корабль под русским флагом!

(1) Старейшее здание сегодняшнего Мумбая, собор св. Фомы (св. Томаса) получило такое название лишь в 1816 г. До этого момента, судя по картам Бомбея XVIII в., англиканский храм назывался просто The Church, Церковь. Соответственно стоявший за ним равелин назывался Церковным, как и ворота, которые он охранял.

(2) В бомбейском президентстве суверенными монархами считали даже мелких раджей-князьков, в то время как в Бенгальском и Мадрасском таких владетелей относили к обычным заминдарам.

(3) Флаг Ост-Индской компании в 1801 г. — семь тёмно-красных горизонтальных полос на белом фоне с Union Jack в углу. Существует легенда, согласно которой дизайн флага США позаимствован у Ост-Индской компании.

(Бомбей после пожара в 1803 г. Серым цветом показаны выгоревшие кварталы. Понятно, что после ракетного обстрела площадь пожара и его последствия могли быть гораздо значительнее. Обратите внимание на картинку внизу — так выглядел горящий Бомбей с материка)

Страсбург, дворец Рогана, 12 декабря 1802 года.

Свадьба между русской принцессой и Наполеоном Бонапартом, только-только провозгласившим себя императором Франции, что являлось главным условием царя, стала мировой сенсацией. Во всех европейских столицах не на шутку перепугались. Возникший будто из тумана глобальной европейской войны, неожиданный династический и политический союз нес в себе угрозу полностью перекроить карту мира, обрушить империи, низвести кое-какие великие державы до второстепенного уровня. Были задействованы все рычаги давления и тайные силы — агенты влияния, симпатизанты и шпионы, — чтобы этого не допустить.

Не вышло. Приготовления к торжественной церемонии были максимально ускорены, чтобы у противников не хватило времени на серьезное противодействие. Свадьба была назначена на 14 декабря, местом ее проведения был выбран Страсбург, как ближайший к России безопасный французский город.

Ранним утром 12 декабря, практически одновременно, в столицу Эльзаса прибыли гости из Парижа и Петербурга. Обе делегации разместились в роскошной дворце Рогана на набережной реки Иль. По взаимному согласию Королевские покои было решено сделать местом для переговоров. Невеста Наполеона, великая княжна Анна Павловна со своими фрейлинами и камеристками устроилась в больших апартаментах, русскому императору были отведены так называемые малые апартаменты, а Наполеон занял бывший кабинет принца-епископа, переоборудованный в спальню.

Первый же совместный обед возымел полный успех, французские повара расстарались и смогли удивить гостей, но безусловным королем стола стал знаменитый страсбургский пирог — запеченный в тесте деликатесный паштет из фуа-гра с добавлением трюфелей, рябчиков и перемолотой свинины. Его подавали с ананасами, лимбургским сыром и соусом камберленд из пюре красной смородины, сухого красного и пряностей. Из вин Александр предпочитал местное полусладкое эльзасское, а Наполеон — бургундское из коммуны Жевре-Шамбертен, которое он обожал. Не обошли вниманием и шампанское от приятеля французского императора Реми Моэ.

— Красное и белое — вечное противостояние, — пошутил Александр, намекая на разный выбор вина венценосными сотрапезников.

— Конечно, нет, — тут же парировал Бонапарт. — Оба вина великолепно чувствуют себя на одном столе. Им незачем конфликтовать. Как и нам, дорогой зять.

После таких авансов оказалось несложно перейти к дележу мира — тема переговоров была заранее согласована министрами иностранных дел Талейраном и Чарторыйский. Но в первую очередь, следовало определиться с главной головной болью — с ненавистной обоим венценосцам Англией.

Наполеон говорил быстро и невнятно, с акцентом, приходилось напрягаться, чтобы его понять. Речь Александра звучала куда чище, практически эталонно, в то время как у французского императора был заметен явный корсиканский акцент. Французы настояли на том, чтобы записывалось каждое слово — стенограммы послужат основой для будущего договора.

— Англия! Эта заноза в моем ботфорте! — в сердцах выплюнул царь. — Неужели снова война⁈

— Мон шер Александр! Остановиться можно при подъеме, но не при падении, — многозначительно сказал Бонапарт. — Амьенский мир ничего не решил, для Лондона он просто бумажка, стоящая меньше потраченных на нее чернил. Мои конфиденты за Ла-Маншем доносят: если бы не затруднения в Индии, англичане начали бы новую войну, как только поправят свои финансы.

— Подтверждаю! — согласно кивнул русский император. — Мои казаки навели славного шороху в Азии.

— Гиганты! — восхищенно отозвался Наполеон. — Завидую им как полководец! Такие свершения! Были бы они французами, я бы встретил их триумфом в духе древних римлян.

Александр задумался. В его голове тут же возник образ триумфальной арки в Петербурге и в Москве. Через нее шествуют раскрашенные слоны, маршируют закаленные индийским солнцем могучие воины, разодетые в драгоценные ткани и украшенные бриллиантами. Они несут ларцы с каменьями из копей Голконды к подножию возвышения под балдахином, на котором стоит он сам вместе со свитой. Поют трубы, гремят барабаны, восторженная толпа машет шляпами, дамы бросают вверх чепчики…

— Индийские дела приведут к войне в самом скором времени, — вернул царя в дворец Рогана голос Наполеона. — Одним из условий Амьенского мира являлось возвращение нам колонии в Пондишери, на восточном побережье Индии. Мне сообщили из Лондона — увы, слишком поздно, когда уже отплыла в Ост-Индию эскадра адмирала Пьера Дюмануара, — что Пондишери нам не вернут. Чем не повод возобновить военные действия? Я перелечу Ла-Манш и разделяюсь с англичанами в их гнезде, если мне не ударят в спину.

Александр удивленно посмотрел на корсиканца. «После истории с Негласным комитетом, — подумал он, — не верю никому. Я верю лишь тому, что все люди — мерзавцы!»

— Черт побери, я по совету одного негодяя приказал своему посланнику, отправленному в Индию, любыми путям завершить войну казаков с Ост-Индской компанией.

Наполеон засунул правую руку за жилет, чтобы избежать неприличной экзальтированной жестикуляции, столь распространенной на Корсике, но столь неподобающей императору Франции.

— Увы, сир, мы оба с вами заложники скорости поступления сведений. Дюмануар также не имеет полномочий развязать военные действия против «островитян».

— Значит, война, — задумчиво проговорил Александр. — Она не найдет популярности в моей стране. Среди молодежи хватает ваших поклонников, но старшее поколение думает исключительно о торговле с англичанами. О зерне, корабельном дубе и пеньке.

Наполеон понимающе кивнул:

— Торговля дает деньги, деньги позволяют воевать. Я понимаю ваши затруднения и изыщу возможность помочь. Самое важное в политике — следовать своей цели: средства ничего не значат. Мне нужен флот, у вас есть для него нужные материалы. Продано! Россия получит от нас определённые торговые льготы, что позволит вам осуществлять импорт важных европейских товаров через французскую торговую сеть. Это частично смягчит недовольство дворянства. Когда же российская империя прирастет территориями на Востоке, умолкнут самые непримиримые. Дунайские княжества, Румелия, Греция, Царьград…

Бонапарт сыпал столь заманчивыми предложениями, что Александру стало трудно следить за ходом его мысли. Нужна была карта, ведь речь шла о том, что оба императора готовились разрезать Европу как свадебный торт на предстоящем торжестве по случаю бракосочетания Анны Павловны. Оба понимали, что главным противником окажется Австрия, что от нее требуется избавиться, как от досадной помехи. Наполеон подошел к большому глобусу, Талейран с поклоном подал ему небольшую кисть, подставил чернильницу. Маленький корсиканец решительно прочертил по глобусу красную линию, разбрызгивая вокруг мелкие кровавые капли краски.

Александру безумно хотелось вскочить и посмотреть, что нарисовал его без пяти минут родственник, но пересилил себя. Царю не хотелось ставить в неловкое положение Бонапарта, подчеркнув разницу в росте, столь бросающуюся в глаза, когда они стояли рядом.

— Вы хотите, чтобы мы обрели общую границу? — спросил русский монарх, с трудом сохраняя внешнее спокойствие

— Нет-нет, — успокоил его Наполеон. — Я вижу иную картину европейского мира. Наши империи разделит цепь королевств, которые придут на смену феодальным арабескам в Германии с ее мелкими княжествами и папскими владениями. Что же касается Польши, я бы рекомендовал воссоздать ее в границах после первого раздела. Например, как Герцогство Польское. Разумеется, все королевства получат послушных нашей воле монархов.

— Нашей или вашей воле? — твердо спросил Александр.

Он все же встал, подошел к Наполеону и, близоруко щурясь, склонился над глобусом. Зрение он имел отвратительное, но лорнетом пользовался только в личных покоях. Его палец уперся в южную Германию.

— Русский дом имеет теснейшие связи с правителями Вестфалии. Так же и с Голштинией, — палец царя сместился на север. — Вы откровенны со мной, дорогой брат, я последую вашему примеру. Восток, которым вы пытаетесь меня соблазнить, населен народами дикими, измученными османским игом, эти края страдают от страшных болезней, промышленности нет, дорог нет… Недавно ко мне бросились в ноги грузинские князья, просили защитить их от персов. Скрепя сердце, из жалости, я согласился, хотя понимал, с какими трудностями мы столкнемся. Взваливать на себя новую обузу в виде болгар или буйных греков? Когда мои южные пределы еще не устроены? Это неравноценный обмен!

Наполеон замер. Ему казалось, что царь ухватится за морковку в виде европейских владений Турции, но он показал, что видит ситуацию куда тоньше и прозорливее. «Большая политика — это всего лишь здравый смысл, примененный к большим делам, — подумал корсиканец. — А здравый смысл мне подсказывает, что русскую армию не стоит недооценивать. Особенно после того, что совершила и еще совершит в Индии небольшая кучка казаков».

— Чего же вы хотите, дорогой брат? — примирительно спросил Наполеон, осознав, что будущее Европы и всего мира ждет двухполярная система, основанная на союзе равных, что мечты о французской гегемонии — это то, что сейчас невозможно ни при каких обстоятельствах. Быть может, в далеком будущем?

Монархи продолжили дискуссию, руководствуясь словами Бонапарта, что у политики нет сердца, а есть только голова. Переговоры шли шесть часов, под конец, все так устали, что даже не вышли на торжественный салют — отправились спать.

Появление русского триколора в гавани Бомбея — событие столь же невероятное, как и флаг Войска Донского, развевающийся на стенах бомбейской крепости. И по странному стечению обстоятельств вызывающие у сидевших в одном кабинете собеседников противоположные чувства — восторг у англичан и тревогу у русских. И я, и Платов будто почувствовали дыхание северного мороза — ничего хорошего мы не ждали от этого корабля, только не сейчас, когда до полного успеха осталось всего полшажочка. Узду — вот что мог привезти нам этот скромный «купец» из Ревеля.

Воспрявший духом Уэлсли сразу же затараторил:

— Полагаю, нам лучше отложить дискуссии до тех пор, пока вы, джентльмены, не ознакомитесь с последними инструкциями, которые, как можно предположить, доставлены на «торговце».

Я изобразил каменное лицо и, игнорируя сэра Ричарда, обратился к губернатору Дункану, уже не такому растерянному, как несколько минут раньше:

— Сэр! Вы услышали нас? У вас есть три часа на принятие решения!

Платов поморщился, но твердо сказал:

— Петя, они правы. Нужно узнать, что нам привезли.

Уэлсли тут же откликнулся:

— Вы абсолютно верно понимаете ситуацию, генерал. Возможно, корабль даже доставил официального представителя русского императора рангом куда выше вашего, с которым мы быстрее найдем общий язык, чем с этим пылким юношей, не понимающим, что в дипломатии нет место ультиматумам.

Ничего не скажешь, шпилька в мой адрес у него вышла мощной. Я, конечно, мог бы полезть в бутылку, обозначить позиции в том смысле, что Платов мне не указ и что артиллерия откроет огонь в любом случае — даже если казаки решат перекурить за углом. Мог, но не стал. Станичники мне не чужие, их судьба мне небезразлична, перекрыть им дорогу домой необдуманными действиями — это был никуда не годящийся вариант. Но и лапки кверху задирать я не стал.

— Если нам не хватит трех часов на прояснение ситуации, мы продлим временное перемирие. Но предупреждаю: если хоть одна шлюпка под английским флагом попробует приблизиться к Замку или отплыть от него, она будет немедленно уничтожена. А вслед за этим последует штурм. Путь даже силами одних индийцев.

— Вы очень воинственны, молодой человек, — попытался оставить за собой последнее слово Уэлсли.

Зря он меня провоцировал. Я и так уже был на взводе — казалось, что у меня, у Платова, у казаков отнимают заслуженную минуту триумфа. Мы упорно шли к своей цели — через горы, пустыни, степи, джунгли, — теряли сотнями боевых товарищей, и все ради чего? Чтобы какой-то корабль под русским флагом взял да испортил нам всю малину?

— Да, я воинственен, маркиз-трусишка! Не представляете, насколько! Вы думаете, что здесь все закончится? Ошибочка вышла — я не успокоюсь, пока не вышибу из Индии последнего англичанина! И никто мне не сможет в этом помешать. Мне, махарадже Майсура и Хайдарабада!

Я встал и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью, оставив за спиной англичан с отвисшей челюстью и почерневшего от мрачных предчувствий атамана.

Мне бы прилепить на спину табличку с надписью «галльский петух» — не француз, но дурного задора хоть отбавляй. Какой был смысл грозить англичанам, если прибывший на «торговце» генерал от инфантерии Отто Густавович Штрандман, подобно сверхзвуковой ракете, летел вперед, не замечая препятствия, чтобы поразить выданную ему цель — покончить с противостоянием между русскими казаками и Ост-Индской компанией. Вариант исключить из этого уравнения одну составляющую, эту самую компанию, он принять не мог — слишком радикально, по его разумению, в Петербурге не поймут. Проще, как он считал, договориться, чем-то поступиться. Имея звание выше, чем у Платова, предпочел приказывать донцам, а с англичанам лебезить. Я допускал, что его купили на корню с первых минут пребывания в Бомбее. Шлюпки, вопреки моей угрозе, так и сновали между эскадрой и Замком. Я полагал, что все ценности англичан помахали нам ручкой с борта флагмана адмирала Корнуоллиса.

Но со мной у генерала командовать не вышло — нашла коса на камень. Этот белокожий, с рыбьими глазами и лошадиной мордой типичного остзейского барона гордец попытался было покачать права, гаркнуть на меня, будто я по-прежнему оставался обер-офицером и подданным царя Александра Первого. Обозвал мятежником и предателем, когда я вытащил из ножен саблю с золотым эфесом в виде слоновьей головы и разнес в щепки стол, за которым он сидел — мы обсуждали будущее все в том же кабинете в правлении Ост-Индской компании, где шли наши негоциации с ее руководством. На столе лежал проект договора, по которому Бомбей оставался за англичанами после уплаты контрибуции в миллион рупий. Сей документ родился в результате 24-часовых переговоров между Штрандманом и маркизом Уэлсли. Одним из пунктов значился вывоз казаков в Европу на кораблях эскадры адмирала Корнуоллиса.

— Вы находитесь на территории, принадлежащей по праву оружия Маратхской конфедерации, ваше высокопревосходительство. Ваше дальнейшее пребывание здесь нахожу лишним. В посредниках мы не нуждаемся — тем более в таких, как вы, кто, не разобравшись в ситуации, бросается с корабля на бал и начинает раздавать авансы, на которые не имеет никакого права.

К чести генерала он не переменился в лице, когда перед ним просвистела сабля. Слегка раздраженно он парировал:

— Бомбей взяли казаки…

— Вы ослепли, генерал, на старость лет? — нахамил я, кипя от злости. — Посчитайте, сколько здесь казаков и сколько индусов. На каждого донца приходится десять бойцов из моих подданных — не смазка для клинков, а прошедших огонь, воду, медные трубы, чертовы зубы, Крым и рым. У меня сотни орудий. Еще немного, и я прикажу сровнять Замок с землей.

— Захваченные у англичан орудия придется вернуть. Как и пленных, — ледяным тоном и с акцентом, глядя на меня как на несмышленыша, выговорил Штрандман. Наверное, считал ниже своего достоинства, при своем-то чине, о чем-то договариваться с птенцом, вообразившим себя птицей высокого полета

— Петя, не горячись, — попытался урезонить меня Платов.

— Не Петя, а ваше величество! — взорвался я.

— Раз вы предпочитаете представляться туземным царьком, — сказал посланец Петербурга, вставая со стула и поправляя орденскую перевязь, — пообщайтесь с моим переводчиком, коллежским асессором Лебедевым. А мы с Матвеем Ивановичем удалимся в его лагерь и покончим с нашими делами. Я не имею полномочий завязывать дипломатические отношения с индийскими махараджами.

Я наклонился к уху атамана и тихо прошептал, глядя, как преисполненный гордыни генерал чеканным, прусским шагом покидает кабинет:

— В блуду тебя вгоняют, Матвей Иванович. Вступишь на борт британского корабля, разденут как липку и выбросят на корм акулам в открытом море. Этот остзейский барон ни черта не понимает в местных раскладах. Думает, что здесь Европа, что тут кого-то заботит данное слово.

— Сам понимаю, — скрипнул зубами мой бывший командир и потащился вслед за генералом от инфантерии. Мне его было по-человечески жаль. Такие богатства, столько славы — и все псу под хвост!

— Бомбей англичане не получат, — крикнул я ему вслед, чтобы услышал Штрандман.

— Ваше величество! — окликнул меня красивый, загорелый после морского путешествия мужчина с сединой в волосах и в потертом сюртуке гражданского чиновника Российской империи. Белые мундирные пуговицы выдавали его принадлежность к работникам МИД. — Разрешите представиться: Герасим Степанович Лебедев.

Лебедев? Что-то всплыло в моей памяти, но мешала сосредоточиться клокотавшая в душе ярость. Лебедев…

— Вижу, мое имя вам знакомо, — с интеллигентной улыбкой произнес дипломат, слегка массируя висок длинными пальцами музыканта, как делает человек, когда у него болит голова.

Пальцы…

— Боже мой, не вы ли тот русский музыкант, кто прожил больше десяти лет в Калькутте? — озарило меня.

Лебедев поклонился:

— Он самый, ваше величество. Не только прожил, но и записал свои наблюдения. Один из моих трудов называется «Беспристрастное созерцание систем Восточной Индии брагменов, священных обрядов их и народных обычаев». Имел также нахальство попробовать составить словарь восточно-индийских диалектов. В прошлом годе опубликован в Лондоне.

Вот ведь судьба — не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Передо мной же будущий министр культуры Индийской империи! Не я буду, если не завербую этого просветителя. Все силы положу…

— Герасим Степанович! Для вас я не ваше величество, а просто Петр Васильевич. Не отобедать ли нам, чем Ганеша послал?

Штрандман недаром имел полный генеральский чин, проблему моей воинственности он решил просто — по-солдатски, но элегантно. Бомбей, его уцелевшая часть, был разделен на два лагеря — индийский и казачий, — и в один непрекрасный момент все артиллеристы-португальцы оказались в стане донцов. Как гости. Но без права его покинуть. Меня лишили возможности продолжить боевые действия против флота Корнуоллиса, подвергнув его бомбардировке. Разумеется, вступать в вооруженный конфликт с людьми Платова я не мог. Тем не менее, напряженность среди союзников была посеяна — спаси нас, Господи, от дураков-генералов, вообразивших себя дипломатами!

Возможно, Отто Густавович понадеялся, что у меня руки коротки теперь разобраться и с Замком. Напрасные мечты — на следующую ночь после диверсии с артиллеристами гуркхи Ступина штурмом, почти без выстрелов захватили внутренний форт Бомбея. Сопротивления особого не было, англичане уже вывезли большую часть гарнизона, как и деньги с монетного двора.

Возникла патовая ситуация: «лаймиз» контролировали гавань и морские пути, а мы — острова и материк. Переговоры зашли в тупик. Штрандман имел глупость сообщить англичанам о том, что казаки желают уплыть сами и добираться до родины через Синай. Представляю, как обрадовался Корнуоллис. Теперь ему путь один — в Баб-эль-Мандебский пролив. И с казаками посчитается, и сказочно обогатиться. Платов с лица спал, когда об этом узнал.

Я же получил свои деньги — что называется, не мытьем, так катаньем. Все два обещанных миллиона! Ровно столько мне заплатили за пленных англичан после жарких споров и показательного испепеления с помощью «дьявольского ветра» десятка особо прытких пленных, попытавшихся сбежать. На эту акцию артиллеристов я наскреб среди своих индусов, и участвовали они в ней с особой радостью — не одним же красномундирникам из пушек людьми палить!

Дункан сразу прекратил спорить и выдал денежки до последней копеечки, то бишь, пайса. Хотел выкупить и парсов Вадиа, но познакомился с русской национальной забавой из пальцев под названием кукиш. Попытался надавить на меня через Штрандмана, но посланец Петербурга, вникнув в наши расклады, лишь развел руками:

— На этого самозванного Петра I Индусского повлиять никак не могу. И Бомбей он не готов уступить ни за какие коврижки.

После такого облома ост-индийцы поступили чисто по-английски — флот исчез из гавани не попрощавшись. Меньшая часть кораблей уплыла на юг, в Мадрас, а большая скрылась в океане в неизвестном направлении. Ну как в неизвестном… Естественно, отправились на север поджидать, когда казаки, как последние лохи, приплывут на арабских доу прямо в их объятья.

— Что ж нам делать-то? — сокрушался атаман, которого обвели вокруг пальца. — Не строить же для себя на верфях большие корабли? Казаки не моряки, на реке, на стругах еще куда ни шло, но в океане не отобьемся.

Штрандман лишь разводил руками, необычайно довольный собой. Он считал, что свою миссию выполнил. Война остановлена, стороны разошлись, казаки взяты под контроль, с их своеволием покончено. Платову сделано серьезное внушение, чтобы не вздумал участвовать в походе на Мадрас. Его петербургские покровители-англофилы будут довольны.

— Вы всегда можете вернуться тем путем, которым сюда добрались, — выдала на голубом глазу эта сволочь и отплыла в Россию на «торговце», набитым полученными генералом подарками.

Меня его отъезд нисколько не огорчил, скорее обрадовал. Меньше будет путаться под ногами — это раз, а два — он оставил мне Лебедева после настоятельных просьб завязать русско-индийские дипломатические отношения. Герасим Степанович получил статус наблюдателя при Маратхской конфедерации — синекура, но хоть что-то. На него у меня были большие планы.

Оставалось решить вопрос с казаками — так было правильно чисто по-человечески, по-братски. Чего греха таить, они оказались в Индии исключительно по моей вине, если вспомнить, как все начиналось. Да, Матвей Иванович мог ограничиться Хивой или сказать себе стоп в Бухаре. Мог, но не сказал. Комар по имени Петя зудел: в Индиях богатства нас ждут…

Короче, нужно что-то придумать. Но что? Не ждать же в самом деле, когда маратхи построят свой флот? Они собирались, я горячо поддерживал эту идею, однако боевые корабли нам нужно здесь, у берегов Индии. Оставалось одно — посоветоваться с адмиралом Ангре, вдруг он что-то подскажет?

За ним даже не пришлось отправлять посыльных. Сам явился в Бомбей через несколько дней после того, как из гавани усвистели англичашки. Смущенный, непохожий на себя, этот маратхский вариант капитана Джека Воробья был явно опечален своей жалкой ролью в осаде Бомбея. Он даже, казалось, уменьшился в росте.

Я обнял его как старого друга и успокоил, что все понимаю, что не с его флотом воевать с линейными кораблями. Приободрившийся Ангре с горящими белоснежными белками на иссиня-черном лице сообщил мне неожиданную новость:

— Патрульные гельветты обнаружили к югу от Конкана французскую эскадру. Она дрейфовала в районе Малабарского побережья, раньше принадлежавшего королевству Типу Султана. Мои люди встретились с ее адмиралом. Он сообщил, что ищет с тобой встречи.

— Француз? — удивился я, но потом вспомнил о крепких майсурско-французских связях, и в моей голове забрезжила идея.

— Ангре! Организуй мне срочно рандеву с адмиралом.

«Черный папаша Дюма» — так я в шутку окрестил про себя француза, мрачного Пьера Дюмануара, командующего слабенькой эскадрой, что толкалась возле островов северного Конкана. Выбранное им местечко — настоящий пиратский архипелаг, здесь, в устьях рек и мелких проливах, скрывались базы адмирала Ангре. Время от времени морские разбойники вырывались на океанские просторы и собирали с «купцов» джагат — налог за право проходить местными водами. Эта веселая традиция насчитывала более ста лет, но удалой бизнес малабарских пиратов клонилось к закату, европейцы чувствовали себя все более вольготно в виду индийского побережья — уверенности им прибавляли линкоры и фрегаты англичан, французов и голландцев. Однако Дюмануар прибыл сюда не для того, чтобы покончить с пиратской вольницей.

Этот некрасивый длинноволосый моряк звезд с неба не хватал. Мог похвастать лишь тем, что вывез из Египта на старом венецианской фрегате генералов Мюрата, Ланна и Мармона. Косяков за ним числилось куда больше. Его упрекали за бездействие во время Альхесирасского сражения. Теперь к списку его провалов добавилась фига, которую ему показали англичане в Пондишери. Адмирал привез топлу колонистов, чтобы восстановить французское владение в Индии, а бригадный генерал Артур Уэлсли нахально известил его, что не имеет указаний из Лондона о возвращении Пондишери французам. Напрасно Дюмануар размахивал текстом Амьенского договора и прочими бумагами, коими его снабдили при отплытии из Бреста. Англичане были непреклонны.

Покинув несолоно хлебавши восточное побережье Индии, Дюмануар решил попытать счастья на западном. Он отчего-то решил, что удачливый махараджа Питер, наследник Типу Султана, горит желанием восстановить попранную дипломатическую справедливость, отобьет у Уэлсли Пондишери и отдаст его обожаемым в Майсуре любителям устриц и лягушек. Пришлось мне отыскать в закромах губозакаточную машинку и применить ее к тезке.

Но не со смертельным эффектом, нет. Адмирал получил от меня предложение, подкупающее новизной и некими перспективами.

— Я намерен, дорогой Пьер, вышвырнуть англичан из Индии. Не знаю, смогу ли в скором времени дотянуться до Цейлона, но на субконтиненте им места не будет. Однако моя будущая империя будет остро нуждаться во внешней торговле. Старому Свету есть, что мне продать, и есть, что купить. Вот только меня не устраивает система факторий, которую здесь навязали местным царькам. Колонии останутся в прошлом.

Это заявление явно не понравилось французу.

— Европейские купцы не станут так рисковать, полагаясь на слабое подобие защиты, которую вы им предоставите, — хмуро сообщил мне Дюмануар.

— Ой ли? — усомнился я. — Откажутся от прибылей заморской торговли? Где они еще найдут доходность в тысячу процентов? Или их расстроит, что без пушек на валах европейских крепостей в Индии они не смогут грабить местных?

— Что вы предлагаете?

Конечно, я мог бы сказать, что предлагаю французам, как и прочим, валить отсюда подобру-поздорову, но, увы, позволить себе такие шалости не мог. Мне нужны технические дары Европы, те специалисты, которых привезла эскадра для колонии в Пондишери, и, в конце концов, будущие союзники. Поэтому с тяжелым сердцем изложил следующее:

— Заключим договор. Я отберу Пондишери у англичан и формально верну его Франции. И предоставлю вам еще один город-порт на западном побережье. Но никакой экстерриториальности. Губернатором городов будут мои люди, они же будут их охранять. В пределах французских кварталов вы будете вольны содержать свою стражу и полицию, но и только. Хотите оградиться барьерами от местного населения — право ваше, возражать не стану. Как и разорять купцов налогами. Или натравливать на них пиратов Ангре. Взаимовыгодное сотрудничество — вот чего я желаю. И взаимопомощи в борьбе с англичанами.

У «черного Дюма» настроения от моих идей не прибавилось, он еще больше помрачнел, но после недолгого размышления не мог не признать: союз с махараджей Питером всяко лучше, чем дырка от бублика, которую ему показал братишка сэра Ричарда. Более того, у него имелась одна проблемка, которую требовалось срочно решить.

— Вы готовы взять под свое покровительство французских колонистов, прибывших на моих кораблях? Не могу же я бросить их на произвол судьбы, высадив на побережье, или увезти обратно в метрополию?

Взять под покровительство? Да я с них пылинки буду сдувать, если они действительно толковые работники. Всем дело найдется. Но Дюмануару об этом говорить не стоит.

— Я могу пойти вам навстречу, адмирал. Но услуга за услугу. Как вы смотрите на то, чтобы вывезти из Индии русских казаков? Разумеется, не бесплатно.

Лицо Дюмануара словно осветили солнечные лучи, он мгновенно перестал быть мрачно-тоскливым. Матерь божья, я и не представлял себе, насколько жадным и душным может быть француз, когда речь заходит о доходах. Он же из меня все жилы вытянул, пока мы договаривались. Придется атаману Платову серьезно тряхнуть мошной, но дело того стоило — имея в руках заложников-французов, я мог не боятся за судьбу войска Донского на пути в Европу.

Амбаркация, то есть погрузка войск в открытом море, — дело крайне хлопотное и требует не только сноровки, но и подходящих условий. Колонистов перевезли на берег, но с доставкой части казаков на борт не все прошло гладко. Первая партия успешно добралась до эскадры, но вот вторая… Пришлось немного подождать, пока утихнет разгулявшееся море.

— К утру волнение исчезнет, — успокоил меня опытный Дюмануар, сам отрезанный от своих кораблей неожиданно поднявшимся штормом. Он прибыл на берег сказать мне «до новых встреч!» и получить последнюю часть платы за перевозку казаков.

Не все они собрались домой. Неожиданно часть станичников изъявила желание остаться в Индии. Кем-то двигала жажда наживы, как дядькой Нилом Грековым, старым вдовцом, которого дома никто не ждал, кем-то — тяга к приключениям, кто-то умудрился завести себе индийскую семью. Платов не стал лезть в бутылку, понимая, что чем меньше людей окажется на эскадре, тем легче пройдет плавание, а я — отказываться от неполной тысячи закаленных бойцов.

Густой молочный туман накрыл побережье и все застилал перед глазами. Когда его разогнал утренний бриз и ласковое, не набравшее дневной жгучести солнце согрело наши лица, открылось неожиданно-неприятное — на спокойной глади синей воды, чуть в стороне от французской эскадры, нехотя покачивался фрегат в шашечной раскраске и под британским флагом. Черные порты были закрыты — на желтом фоне это было видно отчетливо. И столь же отчетливо было понятно, что открыть их и выкатить пушки — вопрос нескольких минут. Амбаркация оказалось под угрозой. Адмирал Дюмануар был бессилен нам помочь, при всем желании, как у него ни чесались руки, он не мог открыть боевые действия против англичан.

— Шлюпки под французским флагом англичане, я надеюсь, не тронут, они же не сумасшедшие. Но толпу на берегу могут попытаться обстрелять, — заволновался адмирал. — Нужно уводить людей в укрытие.

Мы оглянулись.

Казаки сгрудились плотно и представляли собой неплохую цель. Но сдвинуть их сейчас с места? Когда открылась дорога на родину?

Фрегат начал движение в сторону берега.

— Смотрите! — радостно вскричал француз, схватив меня за руку.

Из-за островов, густо разбросанных вдоль побережья, вынырнула стая белоснежных косых парусов — адмирал Ангре вывел на промысел свою эскадру под маратхским флагом. Весельно-парусные гельветты и двух-, трехмачтовые грабы с их характерными остроносыми обводами, словно барракуды на охоте, устремились к фрегату.

«Англичанин» сообразил о грозившей ему опасности. Он распустил паруса, на палубе забегали матросы, расставляя вдоль бортов скатки из гамаков, натягивая абордажные сетки и выкатывая орудия. Красномундирники из морской пехоты с ружьями за плечами полезли на мачты. Капитан фрегата сообразил, что ему не удастся уклониться от боя, что нужно позабыть об атаке на казаков и спасать свою шкуру.

Боевой корабль окутался белым дымом — таким плотным, что скрылись из глаз не только пушечные порты, но и вант-путенсы и талрепы, стрельба пошла вслепую, чугунные ядра взорвали бирюзовую морскую гладь. Пираты и не подумали отвернуть. Собирая дыры в парусах, они неумолимо сближались с единственным противником, открыв огонь из погонных орудий по такелажу в надежде обездвижить «англичанина».

Фрегат стал стрелять пуще прежнего, заостренный нос одного из грабов словно взорвался — в стороны полетел рой щепок, обрывки парусины и канатов, маратхский флаг был сбит. Ядра от продольного огня собрали кровавую жатву на корабле флота Ангре, вынудив экипаж очистить верхнюю палубу. В свою очередь маратхи, ведя огонь с трех сторон, кромсали паруса и ванты «англичанина», несколько гельветтов норовили зайти с кормы, чтобы сбить рулевую лопасть.

— Потеха! «Лаймиз» покойники, — рассмеялся Дюмануар, потрясая своими революционными космами, ниспадающими на высокий воротник мундира. — Можно продолжать амбаркацию. Прощайте махараджа, рад нашему знакомству. Был бы счастлив присутствовать на вашем торжестве, но сами понимаете — дела!

Не дожидаясь момента, когда фрегат спустит флаг, он двинулся к шлюпке, я — в противоположную сторону, в небольшую пальмовую рощу, где уже установили походный алтарь. Мне предстояло серьезное событие, отплывающий с казаками войсковой протоиерей отец Варсонофий согласился напоследок обвенчать меня с Марьяной. Она была уже тут, выздоровевшая и вся в белом — настоящая невеста, хоть и не в европейском платье, а в сари. Ее подружкой выступала княгиня Нур со слегка округлившимся животиком. Батюшка посматривал на девушек неодобрительно, но ни ругаться, ни уклоняться от венчания не стал.

— Венчается раб божий, Петр…

Эпилог.

Рассвет в Майсуре не приходил, он проступал сквозь ночную прохладу, словно проливался золотом по темному бархату неба. Он начинался с едва заметного, нежно-розового оттенка на востоке, который постепенно разгорался в оранжево-багровое зарево, предвещая неизбежный зной дня. В парадном зале дворца, где собрались союзные князья и маратхи-махараджи, первые лучи проникали сквозь высокие арочные окна, выхватывая из полумрака позолоту орнаментов, блики на полированном камне пола и тяжелые складки шелковых драпировок. Оттуда, из окон, открывался вид на тщательно ухоженный парк — оазис зелени, контрастирующий с нежными пастельными тонами пробуждающегося неба. Роса еще не успела испариться, и каждая травинка, каждый лепесток казались усыпанными мириадами крошечных бриллиантов, отражающих свет. Воздух был напоен свежестью утренних цветов, смешанной с едва уловимым запахом влажной земли, а далекий щебет птиц придавал моменту особую, почти священную торжественность.

Я стоял у входа, еле чувствуя почти невесомую тяжесть своего наряда — шелкового шервани, вышитого золотыми нитями, и белоснежной чалмы, украшенной новым алмазным сарпечем баснословной стоимости, достойным султанов и императоров. Ожерелье с огромной жемчужиной, подаренное Нур, покоилось на груди, чуть оттягивая ткань. За широким поясом покоился украшенный яхонтами церемониальный кинжал. Это была не просто парадная одежда и драгоценности, это был манифест, признание того, что я принял эту землю и ее судьбу.

Рядом со мной, под руку, Лакшми — воплощение восточной роскоши и силы моей империи. Ее лехенга-чоли, сотканное из алого шелка с узорами, расшитыми золотом, подчеркивало стройность ее фигуры. Голову покрывал легкий дупатта, из-под которого выбивались смоляные локоны. Нос украшало изящное золотое кольцо с ажурной веточкой, а на лбу алела бинди. Ее глаза, эти невероятные синие глаза, горели внутренним огнем, смешиваясь с отблесками восходящего солнца. В них читалась решимость, но и глубокая, почти осязаемая надежда. Когда мы начали движение, она пошла, не скрывая гордости, ощущая себя законной владелицей земли Майсура, матерью моего наследника, принца Хайдера-младшего, и в каждом ее шаге чувствовалась та дикая, первобытная мощь, что так пленила меня.

Звучали трубы и барабаны — не просто мелодия, а торжественный, медный глас, что прокатился по залу, отразившись от высоких сводов. Эти звуки марша, написанного Герасимом Лебедевым специально для торжественной церемонии, словно возвещали о начале новой эры, о завершении долгого и кровавого пути.

Когда мы вступили в зал, напряженное молчание собравшихся стал осязаемым. Все взгляды обратились к нам. Даулат Рао первым поднялся со своего места, его взгляд был проницательным, изучающим. Рядом с ним, в элегантных шелках, встала и княжна Бегум. Я увидел Ранджита Сингха, князей Ауда, Рохилкханда, Бенареса… Каждый со своими мыслями, своей историей, но объединенные сейчас этим одним, общим моментом. Они вставали не столько передо мной, сколько перед символом нового будущего, перед возможностью единства, которая до этого казалась несбыточной мечтой.

Начались поклоны. Это был не просто формальный ритуалы, это было признание, пусть пока и негласное, моей новой роли. Нур я подвел к трону, искусно вырезанному из сандалового дерева, инкрустированному перламутром и самоцветами, который дождался ее. Она с достоинством истинной правительницы опустилась на его подушки, длинный подол ее алого лехенга-чоли рассыпался по ступеням, словно красный водопад. Я же поднялся к своему трону. Мой взгляд охватил собравшихся: лица тех, кто принял идею единства, — закаленных в боях, серьезных и задумчивых, привыкших к власти, но теперь готовых слушать. Все они, как и я, прошли через огонь и кровь, и теперь стояли здесь, на пороге нового дня, их судьбы переплетены моей волей.

— Я собрал здесь вас утром на рассвете, чтобы вы еще раз увидели, как солнце дарует первые лучи благословенной земле Хинди.

Мой голос прозвучал уверенно, разносясь по залу, наполненному утренним светом и волнением. Солнце продолжало подниматься, его лучи, проникая глубже, касались лиц, выхватывая золотистые оттенки на коже, подчеркивая блеск глаз, освещая зал, как бы одобряя собрание.

— Это солнце — не просто свет, это обещание новой жизни, нового начала, которое мы, вместе, вырвали из когтей инглезов. Еще три года назад этот зал, эта земля, эта страна стонали под гнетом чужаков. Их алчность разъедала Индию, их коварство сеяло рознь, их пушки несли смерть. Но мы с вами, князья, мы с вами, отважные маратхи и сикхи, тамилы и раджистанцы, гуркхи и афганцы, доблестные воины из всех княжеств, собрались под одним знаменем. Мы забыли о старых обидах, о племенных распрях, о мелочных спорах, которые так долго ослабляли нас. Мы объединились перед лицом общего врага.

Я сделал паузу, позволяя моим словам впитаться в сознание слушателей. Каждый из них видел на полях сражений казаков и индийских воинов, сражающихся плечом к плечу. Каждый из них пережил потерю и радость победы.

— Вспомните Калькутту, неприступные стены ее цитадели, ее богатства, которые инглезы считали своей незыблемой собственностью. Кто дерзнул бросить вызов их могуществу? Кто, пройдя тысячи верст через пустыни и горы, явился на берега Хугли, чтобы изгнать захватчиков? Казаки, не знающие страха, с шашками наголо, пробились через их оборону. Рядом с ними, вдохновленные нашим примером, шли воины из Отряда Черного Флага — индусы маршала и правителя Хайдарабада Радиши, чьи сердца горели жаждой свободы. С ними плечом к плечу сражались гуркхи, чьи кукри несли смерть врагам. Рохиллы Фейзуллы-хана, некогда разрозненные, теперь стали единым целым, и их доблесть была такой же непоколебимой, как и их вера. Мы вместе штурмовали Форт-Уильям, эту каменную утробу, где инглезы прятали свои богатства и скрывали свои преступления. Мы освободили Вазира Али-хана из их тюрем, вернули ему свободу, вернули Ауд его законному навабу.

Мой взгляд скользнул по лицам князей Ауда и Рохилкханда, останавливаясь на княжне Бегум, чья история была так похожа на историю моей Нур. Они кивали, понимая, о чем я говорю. Я видел в их глазах не только воспоминания о войне, но и надежду, зарождающуюся на наших глазах.

— Мы сражались не только в Калькутте. Мы освободили Бомбей, Мадрас и еще десятки городов, что стонали под игом инглезов, протянули руку помощи Синду. Мы два года защищали благословенную землю Индостана от набегов. Мы научили бывших сипаев, сынов раджпутов, обманутых чужаками, истинной цене свободы и чести. Они отвернулись от своих лживых хозяев и встали под знамена Отряда Черного Флага, став грозной силой, повергающей инглезов в прах. Мы разгромили Артура Уэлсли, заставив его бежать, как поджавшего хвост шакала. Мы освободили Майсур от их марионеток, вернув ему законную власть и достоинство и превратив в центр земли Хинди. И теперь, стоя здесь, в сердце этой прекрасной земли, мы можем с гордостью сказать: мы победили. Мы отстояли нашу землю.

Солнце поднялось выше, заливая зал ярким, теплым светом, словно само божество одобряло мои слова. Наступила тишина, прерываемая лишь легким шумом ветра в парке.

— Мы победили, но эта победа не будет полной, если мы не сумеем сохранить наше единство. Инглезы коварны и терпеливы. Их флот и армия окончательно не повержены, они лишь отступили на время, чтобы собрать силы, чтобы залечить раны. Они найдут слабое звено в нашей цепи, подкупят новых предателей, приведут войска на своих кораблях. Они будут ждать момента, когда мы разойдемся по своим уделам, когда возобновятся старые раздоры, когда каждый князь будет думать только о своей выгоде, а не об общей судьбе Хинди. Они будут ждать, чтобы нанести удар, чтобы снова поработить нас, чтобы забрать то, что мы вырвали у них такой дорогой ценой. И наш единственный шанс — это не просто временный союз, не просто военное братство. Наш единственный шанс — это скрепить единство индийских княжеств и царств святыми клятвами перед богами. Клятвами, которые будут выше личных амбиций, выше племенных обид, выше жажды золота.

Я окинул взглядом каждого из присутствующих, пытаясь проникнуть в их души, заглянуть за фасады величия. Я видел в их глазах отражение моих слов, их собственные страхи и надежды.

— Я предлагаю нечто большее, чем простой договор. Я предлагаю то, что изменит ход истории этой земли навсегда. Я предлагаю создать Соединенные Княжества Индии. Здесь, в Майсуре, в будущей столице новой страны.

Мои последние слова повисли в воздухе, словно звук колокола, возвестившего о новой эре. Солнце, уже ярко сиявшее над горизонтом, освещало мои плечи, осыпало золотом фигуру Нур на троне. Его лучи падали на махараджей и раджей, и каждое лицо, каждый жест приобретали особую значимость. Будущее Индии, такое же яркое и неизведанное, как новый день, только что начавшийся за окнами дворца, предстало перед ними во всем своем великолепии.

Конец цикла

(Три граба и гельветты маратхов атакуют английский военный корабль и торговый караван)

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Индийский поход. Махараджа