— Инка уже заждалась, Юля, ты идешь? — голос на том конце провода казался возмущенным.

— Иду уже, через пять минут буду, — сбросив вызов, Юля мазнула блеском по губам и мельком глянула в зеркало, но потом возле него задержалась.

В прошлом месяце девушке исполнилось двадцать, и на праздник она получила роскошные золотые серьги, на которые сейчас и смотрела в отражении зеркальном. Сергей Иванович подарил. От мысли о директоре и его семье у девушки вспотели ладошки. Столько лет прошло, а она все никак…

Юля уже два года не являлась воспитанницей приюта, так как после совершеннолетия дети вольны были как птицы перелетные — вот как Инка. Сегодня подружка как раз справляла проводы, на которых Юлю жаждали видеть. Но, не смотря на законы приюта, Юля все еще жила на его земле: зарубежные шефы отстроили на территории несколько мини-коттеджей, в одном из которых девушка и поселилась. Платила символическую цену за аренду жилья и за коммунальные, иногда помогала в приюте — воспитателя заменить или подсобить по мелочи. Такая ситуация вполне устраивала девушку: жилье — в родном краю, знакомой атмосфере, пять минут до транспортной развязки. Да и что говорить, ее устраивала материальная сторона вопроса — на стипендию хоромы в городе не снять, а тут: двухкомнатный домик с ванной и кухней, обставленный всем необходимым, с современным ремонтом.

Девушка училась на четвертом курсе в престижном университете, и все ее свободное время занимала учеба: не было времени на подработку и шабашки, поэтому она довольствовалась стипендией.

В целом, своей жизнью Юля была довольна. Она планировала съехать из центра по окончанию университета — когда найдет работу и сможет обеспечить себе жилье в городе. А пока же — все было размеренно, налажено и стабильно.

Сергей Иванович — заметно поседевший, но руководящий приютом железной рукой, Юлины намерения одобрял и всячески поощрял. Девчушка ему нравилась: она была целеустремленной, хорошо училась, и мужчина предполагал, что она сделает блестящую карьеру. С одной стороны директору претило выделять любимчиков среди выпускников, но с другой — ведь, в самом деле, было за что помогать и поощрять.

А уж после того, как старший сын вернулся из-за границы, Сергей Иванович заметно размяк, и в некоторых вопросах был уже не так суров и категоричен.

В торжественном зале были накрыты столы, сотрудники и дети общались группками — по несколько человек. Проводы были в самом разгаре.

Юля подошла к Инне, которая совсем не выглядела печальной — улыбалась, и в движениях ее порывистых угадывалась нетерпеливость. От родителей Инне досталась однокомнатная квартирка в спальном районе, так что нетерпеливость Юле была понятной. Въехать в свое жилье — наверняка удовольствие.

— Все к переезду готово? — спросила Юля и окинув стол взглядом, выбрала себе блюдце с фруктовой нарезкой.

— Еще на прошлой неделе все было готово. Переклеила обои, купила палас новый, так что да, — Инна махнула кому-то рукой из-за Юлиной спины.

— Здорово, — улыбнулась подруге девушка.

— А ты, так и будешь тут киснуть? — нахмурила нос Инна.

— Почему же сразу киснуть? — удивилась Юля. — Еще год поживу, а там — как видно будет.

— Понятно. Ну, дело хозяйское. Я б конечно на твоем месте уже давно съехала — надоели правила. Гулять до одиннадцати, вино не пить, — Инна пожала плечами, а Юля улыбнулась ей напоследок и отошла к кучке друзей, что шептались возле двери.

Прощание с Инной закончилось поздно вечером запуском китайского фонарика. Марк, что вызвался его зажигать — чуть не спалил себе брови вместе с ресницами, и это обстоятельство всех неимоверно развеселило. Посмеялись, обняли Инну по нескольку раз, пожелали не зазнаваться и приходить в гости, посадили ее в такси и потихоньку разбрелись.

После проводов на душе у Юли поселилась грусть. Нельзя сказать, что с Инной они были по-особенному дружны, но отчего-то слова подруги о том, что зря она продолжает ютиться в приюте — резанули по коже, словно бумагой — остро и глубоко.

Вроде бы мотивы, поступки были ясны и логичны — по крайней мере, самой Юле казалось именно так. Живет в центре — пусть и отдельно, потому что это выгодно и удобно. Но, если бы девушка возжелала копнуть немного глубже, непременно бы выяснилось, что не так все просто. Она гнала прочь мысли об этом, но нет-нет, да и проскакивала шальная: не хотелось уезжать, потому что только это место могло связать ее и Сашу — директорского сына. Если и могли они пересечься — то только здесь. Нет, Юля давно перестала надеяться — она не была наивной, но старая память о былых деньках приятно согревала душу.

В личной жизни был полный штиль — уже почти год как девушка рассталась с кавалером — тем самым Лёшей, что ухаживал за ней в юности. Еще в те времена их отношения были странными: ребята то гуляли вместе по паркам, кафе, ходили в кино, то могли не созваниваться по несколько месяцев. При этом никакой серьезной связи между ними не было: даже поцелуев. Можно было бы назвать такие взаимоотношения дружбой, если не принимать в расчет то, что Алексей хотел большего. Он порывался развить отношения — обнимал, пытался поцеловать, но девушка ясно давала понять, что пока не готова. Так длилось до тех пор, пока она не поступила в университет. В начале второго курса Лёшка снова появился в ее жизни — на этот раз надолго. Ухаживал настойчиво, но из этого опять ничего не вышло. Он был милым, но недостаточно решительным, слишком мягким — хоть веревки вей. Такой типаж Юле был не интересен, поэтому когда Лёшка снова исчез и появился только на следующий год, девушка поняла, что повела себя правильно. Допусти она близость с ним, страдала бы от таких диких отношений, а так — странная дружба, привязанность приятельская и ничего более. Так что, рассталась — вполне подходящее определение для того, чтобы описать события на любовном фронте.

На этом в отношении личной жизни похвастать Юле было нечего. Она много училась, но синим чулком не была: любила порой развлечься с друзьями, особенно ей нравилось гулять лунными ночами по неоновому городу, забредать на ночные сеансы в кино, и, закатив глаза в экстазе — есть сладкий попкорн. В такие моменты она ощущала счастье и полную гармонию.

На недоуменные вопросы подруг — почему она не встречается с ребятами, когда желающих хоть отбавляй, Юля пожимала плечами.

К концу третьего курса пошел слух о том, что Юля — больше по части девочек, и кто только до такого додумался — девушка не знала. Ей было все равно. Уж лучше так, чем признаться в том, что как самая последняя простушка влюблена в недоступного принца из параллельной вселенной.

Да, в минуты слабости она находила храбрость признать себе — влюблена. Как маленькая, наивная, восторженная пастушка: все еще влюблена в Александра Сергеевича. Наташка бы еще добавила «Пушкина», но в такие отчаянные мгновения Юле было не до шуток. Она не знала, как выгнать из сердца прочь образ директорского сына. Она помнила каждую из его улыбок, идеальный изгиб бровей и самые красивые, но холодные глаза, какие только ей доводилось видеть.

Наверное, если бы он женился, она вычеркнула бы его из памяти, вымела из сердца. Но, по обрывкам сведений девушка знала, что Саша работает за границей — как проклятый работает, и что ни о какой помолвке и тем более свадьбе, речь даже не идет.

Поэтому Юля просто жила — позволяла себе любить, но еще и усердно училась. Она хорошо помнила наставление Елены Павловны — добрейшей души женщины, что работала в центре поваром. Однажды, когда девушка — на тот момент еще школьница, дежурила в столовой, то позволила себе расслабиться: наблюдала через окно за Сашей. Он работал на улице вместе с мальчишками, а она стояла, уперев лоб в прохладное стекло, и вздыхала тяжко, забыв, что пора нарезать хлеб к обеду. Елена Павловна подошла неслышно, обняла за плечи и спросила:

— Нравится тебе наш Александр Сергеевич, да?

Девочка ничего не ответила, ведь и так ясно стало, что раскрылась тайна.

— Такие как он — не выбирают простых смертных, — не обращая внимания на молчание девочки, продолжила женщина, — Они влюбляются в самых лучших, достойных. Если хочешь понравиться ему, то стань интересной, выучись.

Юля тогда так ничего и не ответила, но совет запомнила. А Елена Павловна никому ее секрет так и не выдала.

И вот теперь девушка целенаправленно шла к своей мечте — зубрила, учила, повторяла, и так по тысячному кругу продолжалось. Она изучала языки, делая упор на английский и французский, учила грамматику и осточертевшие формы глагола, фразеологические обороты. В следующем году ей обещали практику за границей, и девушка с нетерпением и затаенным страхом ждала этого опыта.

Они встретились случайно — схлестнулись, пересеклись. Да так, что у обоих что-то в груди подскочило.

Юля возвращалась из университета — голодная, усталая. В сумке пудовой гирей тяжелел вымоленный у одногрупника словарь: прошлогоднее издание, всего сто экземпляров. Спина болела от напряжения, и настроение у девушки было отнюдь не прекрасным. Хотелось в душ, поесть и завалиться спать.

Саша приехал к отцу на работу, разминувшись с ним буквально на пятнадцать минут. Телефон родителя был вне зоны досягаемости, так что теперь Александр сидел в машине и не знал, как правильно поступить: ехать домой, или подождать, пока отец вернется на работу. Сидеть в машине было глупо, поэтому он выбрался из салона, чтоб пройти в здание, как наткнулся взглядом на девушку, что появилась в пределах видимости. Она шла знакомым широким шагом, оттого Саша присмотрелся внимательнее — пытаясь узнать. Длинные пшеничные волосы девушки были собраны в высокий хвост и хлестали ее по плечам в такт ходьбе. Глаза были скрыты за солнцезащитными очками, но мужчина узнал эту фигуру, скулы, поворот головы…

Она почти прошла мимо, как он вдруг окликнул тихо:

— Юля!

Она обернулась, да так и замерла на мгновение, потом взяла себя в руки и кивнула ему:

— Привет, Саша.

Видеть его тут — было неожиданно и очень трепетно. Всколыхнулось в душе забытое томление, словно вязкий песок со дна реки поднялся.

Он почти не изменился, разве что стиль одежды поменял на более классический, еще стрижка оказалась новая: волосы уже не завивались кольцами, а были аккуратно уложены в том самом «художественном беспорядке», что в салоне стоил изрядной копеечки. Слегка загорелый и модный, с интересным, приобретенным за границей акцентом, Александр Сергеевич напомнил ей о заграничном лоске и роскоши. И стало обидно, что схлестнулась с ним вот так — в простом сарафане, всколоченная, и утомленная. Вот бы встретить его в шикарном ресторане, одетой в вечернее изысканное платье, под руку с кавалером…

Но, реальность такова — во все времена она есть беспощадна и саркастична. Юля к подобному закону подлости давно привыкла.

— Ты что, все еще живешь здесь? — Александр отошел от дверцы автомобиля и лениво приблизился к девушке.

От него пахло незнакомо: холодной, горькой полынью и Юле показалась чуждой эта новизна.

Она сняла очки, так как разговаривать, пока они закрывают глаза, казалось ей невежливым, и только тогда ответила на вопрос.

— Да, я все еще живу здесь.

Дополнять или объясняться не стала, задала свой вопрос:

— А ты, погостить приехал?

— Верно, — кивнул мужчина.

Казалось бы, говорить им больше было совершенно не о чем, вот только повернуться и уйти ни у одного не хватало сил.

Юля стала настоящей красавицей. Это мужчина отметил сразу, и мысль сию сомнению подвергать даже не собирался. На нее было приятно смотреть: точеная, правильная красота в каждой черте и в каждом жесте. После грубоватых, нахрапистых американок, видеть славянскую привлекательность: мягкость и плавность изгибов было особенно приятно.

«Мы с ним — как разные берега, никогда не соединимся», — думала Юля, пока они молча смотрели друг на друга. «Не просто из разных миров, из Вселенных параллельных. Ничего общего нет, и быть не может. Его мир — позолоченная роскошь да насмешки над простыми смертными, моя бытность — непрерывный подъем к новым вершинам. Из неблагополучной семьи — в приют, где можно отсидеться да передохнуть. Из школьного посмешища в прилично одетую ученицу. Из троечниц — к красному диплому». А дальше она обязательно станет успешной и независимой. И не будет в ее жизни места напыщенным и самовлюбленным директорским сынкам.

— Как вообще тут дела? — спросил Александр и сунул руки в карманы брюк.

Такая словоохотливость была для него в новинку, и чувствовал мужчина себя неуверенно: неловко как-то. И, тем не менее, спросил, хоть еще на минутку задержать девушку и потешить своего внутреннего любителя красоты.

Юля же усмехнулась мысленно, видя его потуги снизойти до общения с простыми смертными.

— Все в порядке, — пожала плечами, — Мне уже пора, была рада повидаться, — махнув рукой на прощание, Юля повернулась спиной к собеседнику и направилась домой.

Он смотрел вслед удаляющейся фигурке и чувствовал себя абсолютным дураком. Это было странное ощущение — будто досада от поражения. Когда и в чем он проиграл, Алекс знать не хотел. Был уверен, что озарение это ему придется не по нраву.

Через неделю дети уехали отдыхать, сотрудники, во главе с администрацией отправились в отпуск, и на территории центра стало оглушительно тихо и пустынно.

Главное здание приюта было закрыто, раз в два дня приходил с обходом территории сторож — бойкий старичок, что жил он вниз по улице. Работа не стоила ему больших усилий.

Юля любила лето не только из-за самого сезона: доступных вкусностей и моря, она любила лето за покой и свободу. Не считая редких исключений, когда кто-то из церковных наведывался в приют — то подкачать колесо в соседской станции техобслуживания, то забрать забытые шампуры или еще что-нибудь, Юля находилась на большой территории одна. И это своеобразное одиночество было сладким.

Девушка варила кофе на летней кухоньке: в ее коттедже была электрическая печка, а в пристройке, что не запирали в отличие от приюта специально для нее, стояла газовая — миг, и готово. Сварив напиток, Юля шла вместе с кружкой на аллейку и, делая маленькие глотки, наслаждалась запахом хвои и предрассветными прохладными сумерками. Просыпалась девушка рано — как привыкла за годы учебы и приютского режима, и, забыв понежиться в постели, сразу приступала к делам.

Стоит сказать, что в своих насущных заботах Юля часто находила приятные бонусы — будь то та самая прогулка с чашкой кофе в руках или поездка на велосипеде на речку. И больше всего ей нравилось бродить среди пушистых и вечнозеленых елей. Особенно на заре или во время заката. В такие часы девушку часто посещали интересные идеи. Юля писала научную работу, что должна была облегчить и существенно помочь с написанием дипломной, оттого такие умиротворенные часы наедине с собой оборачивались девушке во благо.

Когда лень было крутить педали — в особенно жаркие дни, Юля брала покрывало, плейер, пульверизатор с водой и шла на футбольное поле — загорать. Иногда к ней присоединялись подруги, которые захаживали в гости, а порой девочки уговаривали Юлю отправиться на пляж — к морю.

До моря было далековато и таких поездок за лето набиралось не более десяти. Все больше времени проводили на поле или на речке.

Изредка вечерами на территорию приходили соседские ребята — поиграть в баскетбол. Они заранее договаривались с Вячеславом Степановичем — тем самым сторожем, и он оставлял для них открытой небольшую калитку. Ребята были шумные, но с ними интересно было поболтать — сплошь знакомые, соседские мальчишки, что взрослели параллельно Юле, оттого она порой присоединялась к ним, когда они бегали по площадке. Приносила волейбольный мяч, и баскетбол в такие вечера бывал забыт.

Ребята знали Лёшку, слышали об их с Юлей странной дружбе и часто над девушкой подтрунивали. Это не мешало общению, зато избавляло от всяческих романтических поползновений.

В целом лето проходило нескучно, пополняя сундучок приятных воспоминаний забавными случаями и радостными моментами.

Этим летом привычная размеренность оказалась разрушена. Соседний коттедж занял новый житель. И Юля не знала — радоваться этому событию, или огорчаться.

Он заехал в коттедж намеренно — зная, что им с Юлей придется пересекаться ежечасно.

Алекс уже давно не был тем порывистым, несмелым и несмышленым юнцом, которым тут работал.

Через призму прожитых лет и накопившегося опыта, он понимал, как глупо и несправедливо вел себя по отношению к сиротам. По сути, они не были виноваты — ни в чем, а особенно перед ним. И только его глупый и запоздалый юношеский максимализм проявлял себя не в меру прытко — обижая и задевая. Проблемы у юноши были с отцом, но злобу свою он выливал совсем не туда, куда следовало бы. В Штатах спеси у Алекса поубавилось. Ее выбили из него куда более зажравшиеся снобы, с которыми ему приходилось работать. Порой, ощущая себя ничтожным и мямлящим, он вспоминал, как глумливо вел себя с детьми в отцовском приюте, и Алексу делалось еще гаже от собственной персоны. Да, может, он не поменял своих взглядов и привычек полностью, но справедливо считал, что от большинства пороков и предубеждений благополучно избавился. По крайней мере, от необузданной и неоправданной гордости уж точно.

После встречи с Юлькой, при воспоминании о ней, у Алекса внутри что-то дрожало, и эхо рикошетом шло, вибрировало. Не мог избавиться от мыслей о ней и через неделю извелся.

Эта девочка его волновала. Алексу хотелось зарыться руками в густые волосы и целовать ее до тех пор, пока голова не пойдет кругом. Он помнил свое прерывистое дыхание и то, как сжимал хрупкие плечи Юли на заснеженной аллее. Как жарко и нетерпеливо, без ложной скромности она отвечала ему. И эти давние воспоминания — ведь столько лет прошло, толкали вперед. Он хотел ее — эту красивую, милую девочку. И в желаниях своих признаваться не стеснялся. Его не смущало то, что она может все еще жить по законам церкви или верить в другого бога — антагониста, придуманного каким-нибудь спятившим шаманом, что сложил легенду, обкурившись перетертой трухой из корешков баобаба. Алекса не смущал конфликт интересов — ведь Юля подопечная его собственного отца. Он просто хотел эту девочку и не собирался отказывать себе в этом желании. Поэтому переехал в коттедж, сказав отцу, что хочет уединения.

Вместо поблекшей гордыни, в Штатах Алекс обзавелся небывалым эгоизмом. И если бы мужчина анализировал свои желания, обязательно бы заметил этот факт. Как и тот, что по жизни к нему так и прилипало всякое гуано из недостойных, заслуживающих лишь презрения человеческих качеств.

Юля сидела на лавочке под развесистым каштаном и пила ароматный напиток — зеленый индийский чай с добавлением листьев сафлоры, кусочками ананаса и лимона. Время текло к вечеру, солнце плыло к горизонту неторопливо, но неумолимо быстро, и блаженная прохлада медленно опускалась на плечи. После жаркого дня было приятно сидеть в тени, наслаждаться небольшим ветерком и пить остывающий чай — самое то, чтобы, наконец, утолить жажду.

Было тихо — ни криков, ни гула машин по дороге, только ветер шелестел зелеными кронами, да стрекотали крыльями насекомые. От размеренного покоя по телу девушки разлилось умиротворение. Юля закрыла глаза и сделала большой глоток чая.

За спиной послышался звук шагов, но девушка даже не пошевелилась. Она знала, что он придет и подсядет, а потом заведет разговор. Более того, шестым чувством она понимала — он переехал именно из-за нее. Это пугало и волновало, вызывало ватагу мурашек, снующих по коже. Как вести себя — Юля не представляла — не разобралась еще, чего же хочется ей, и совпадут ли их желания.

— Доброго времени, — поздоровался Алекс и присел на лавочку.

Не стой между ними чашка, он задел бы Юлю коленом. По крайней мере, девушке так показалось.

— Взаимно, — ответила Юля и открыла глаза.

Алекс был в легких светлых брюках и белой рубашке поло, и одежда подчеркивала бледность его кожи — загореть, в отличие от девушки, он еще не успел.

Помолчали.

Юля разглядывала широкую розовую клумбу напротив, Алекс смотрел на девушку, и по его лицу нельзя было догадаться ни о намерениях, ни о чувствах, которые он, возможно, испытывал.

— Ты изменилась, — сказал, наконец, Алекс, и перевел взгляд на воробья, что спорхнул с ветки прямо им под ноги.

Юля повернулась к нему, ожидая объяснений, и Алекс пояснил:

— Где та улыбчивая девочка, что предлагала мне желатиновых медведей? Сейчас передо мной взрослая, серьезная леди, с которой и заговорить страшно — она словно отгородилась от мира терновыми ветками. Эта леди предпочитает одиночество и крепкий чай веселому и шумному времяпрепровождению. Она смотрит холодно и равнодушно, будто сквозь. От этого озноб прошибает.

Такой многословности Юля улыбнулась. Хотя, кто знает, может он всегда был таким — велеречивым, ироничным, и говорил с теплыми искорками в глазах, мягкой улыбкой на капризных губах. Только не с ней. Юля помнила его жестким, грубым, почти что бестактным. Сейчас же перед ней будто чужой человек находился — незнакомец и только.

Но, кто знает, может, в другом обществе он всегда был вот таким — приятным и вежливым. Поэтому девушка не стала заострять внимание на переменах в нем самом и возвышенности его речи — вероятнее всего она просто совсем не знала этого мужчину, чтобы хоть как-то о нем судить.

Взяла в руки полупустую чашку, повертела ее в руках задумчиво, потом ответила:

— Эта девочка осталась там — в далеком прошлом. Смысл ей быть, если та наивность и простота, которой полнился характер, приносили одни только насмешки.

— Не путай простоту с непосредственностью. Хотя, зря я заговорил об этом. Все мы меняемся со временем. Ты это ты.

И снова замолчали, каждый в свои мысли погрузился.

Алекс подумал о том, что она — эта странная девочка, бесконечно от него далека, словно из другой реальности. Все в ней — будто чуждо этой эпохе: манера одеваться в простые, но изысканные вещи, ее движения, повадки: ленивые, лишенные всякой спешки и торопливости. Глаза, в которых глубина и, несвойственная столь молодым людям, мудрость.

И все же — недоступность и равнодушие, что так и скользили в ее взглядах, распаляли Алекса все более. В совокупности все: и как выглядит, как ведет себя, как пахнет — заводило мужчину, пробуждало первобытное желание обладать. Любовался ею: как привычно закусывает губу или водит тонким пальцем по горлышку чашки. Как медленно порхают ресницы…

Юля подняла голову, и взгляды их пересеклись.

Алекс внутренне поежился — в тот момент показалось, что это не он приехал сюда соблазнить ее, а она — далекая, холодная, но такая желанная, создана Всевышним и послана сюда, чтоб покорить его. Покорить, и если потребуется — перемолоть, в порошок его стереть. Все прежние черты и мнения — поставить с ног на голову, обратить. Вспомнились ее слова — в порыве бессильной злости брошенные. О том, чтоб не зарекался. И сейчас — через столько лет, Алексу жарко стало и страшно — в самом деле, попался. Она — эта маленькая, хрупкая девочки попала в точку. Нечаянно, совершенно неискушенно и без умысла — в этом он был уверен, она покорила его. Не улыбками или взглядами, не стройным телом, а тем, что она просто была — вот такая: странная, незнакомая, почти чужая, но как продолжение его самого. Какую только власть она имела над ним! Алекс ужаснулся, глядя в зеленые, как густой лес, бездонные глаза. Один поцелуй — далекий, будто в прошлой жизни, одно прикосновение, но как напряжение, двести вольт по венам. Как разряд молнии прямо в макушку. Нет-нет, но возвращался к тому дню их прощания на заснеженной аллейке. Даже когда работал как проклятый или менял любовниц, раз, и всплывают перед глазами образы яркие, словно на веках отпечатанные. Непрошенные образы, незваные.

Она моргнула, и мысли Алекса переменились. Снова захотелось вкус ее губ почувствовать, вспомнить какие они — сладкие?

Наклонился к ней, нос к носу, думал, что навстречу ему последний миллиметр сама сделает, но она только смотрела — глаза в глаза. Сам коснулся губ — почти робко, но стоило прижаться, как в голове пульс застучал, и движения перестали быть несмелыми. Раздвинул языком ее податливые, мягкие губы, скользнул в ее рот и в паху заныло. Так сладко было в ней — целовать влажно, ощущать привкус разнотравья и фруктов южных. Юля вдохнула глубоко, задев его грудью и от этого мимолетного касания все мысли здравые и не очень, из головы выветрились.

Провел руками по плечам, продолжая исследовать ее рот, жадно сплетаться языками, круговыми движениями двинулся к манящей груди, накрыл ее ладонями. Девушка в его руках вздохнула еще раз, лизнула его верхнюю губу, и Алекс подхватил ее за талию, усадил на себя порывисто. Она скользнула бедрами по его напряженному паху, от чего у обоих по коже дрожь пошла.

— Сладкая девочка, — хрипло прошептал Алекс, на мгновение от уст Юлиных оторвавшись.

Потянулся к ней, обхватил за ягодицы, сжал крепко.

Юля закинула голову, закрыв при этом глаза. Его прикосновения были смелыми, жадными, первобытными. Они были пугающе приятными.

— Остановись, Саша, — сказала она, когда бретельки сарафана оказались спущены, а сам мужчина спускался горячими поцелуями вниз от ключиц.

Он поднял голову и посмотрел совершенно черными глазами — радужку полностью поглотил зрачок. В них бушевала страсть, нетерпение.

Алекс вздохнул несколько раз, отвел взгляд. Юля поднялась с его колен, снова села рядом. Дышали тяжело — как после спринта.

Нужно было что-то сказать, но что именно, Алекс не знал. Просить прощения — глупо, он не чувствовал себя виноватым. Сказать банальность вроде того, что поцелуй получился что надо — было стыдно. Поцелуй был не просто что надо, он был настолько горяч, что Алекс чуть не приступил к основному прямо тут — на лавочке.

Молчание прервала Юля.

Она повернулась к мужчине и косо улыбнувшись, сказала:

— Не ищи, что сказать. Это просто похоть, ничего больше.

И ушла, забыв прихватить чашку и послушать ответ.

Было чертовски приятно целоваться с ним, нежиться в прикосновениях. Врать себе Юля не любила, оттого не стала лукавить: призналась, что взбудоражена и возбуждена. Грудь часто вздымалась, сердце неистово колотилось и как-то сладко замирало. Прислонилась спиной к двери, закрыла глаза, вспоминая касания губ и властных, сильных рук.

— Невероятно! — сказала громко Юля и прошла по коридорчику, порывисто сбрасывая балетки.

Алексу не спалось. Он то пить ходил, то подышать, то снова отправлялся в постель с тщетным намерением заснуть. Простыни казались мужчине раскаленными, хотя в комнате работал кондиционер. Помучившись с час, Алекс отбросил легкую простынку и сел на кровати, опустив ноги на пол. Прошел на кухню, не зажигая света, снова выпил воды, хотя и не особо хотелось. Автоматически глянул на часы — третий час шел. Неторопливо, безэмоционально: тик-так.

Алекс сунул стакан в мойку, выключил кондиционер и распахнул настежь оконную створку. Сразу же дохнуло теплом летней ночи: ароматной, пряной, пьянящей. Цверкотали какие-то насекомые, легкий ветерок шевелил пышные зеленые кроны, в темноте казавшиеся черными и автономными: будто сами по себе, переговариваются между собой, затевая спор. Алекс высунулся из окна по пояс, с наслаждением вдохнул свежий, живой воздух — не сухой кондиционированный, а сладковато-горький, южный.

Впервые за долгое время Алексу было хорошо. Так спокойно и благостно бывает только дома, на родине. Там, где родные люди спешат с горячими объятиями, навсегда забыв про разногласия и ссоры, и не надо продумывать наперед сто ходов и просчитывать вероятности, только обнимать в ответ и ежеминутно хлопать по плечам, сдерживая скупые, но не менее яркие, эмоции. Алекс чувствовал себя в безопасности. Потому что тут и только тут был отчий дом.

От наслаждения духовного, мысли переключились на приятности плотские. Юлька… какая она приятная, манящая, близкая и далекая одновременно…

Алекс сам не знал, что не дает ему уснуть — пьянящая летняя ночь или думы о девушке, что неожиданно вклинилась в мысли и вытеснила оттуда многие вещи, которые раньше казались первостатейно важными.

Под окном неожиданно хрустнула ветка, а в следующее мгновение на подоконник запрыгнул упитанный, лоснящийся от сытой жизни, черный кот. Алекс, не ожидавший такого поворота, с мысли сбился и отреагировал на появления незваного гостя довольно вяло: только лишь округлил глаза и молвил:

— Ну и напугал ты меня, котяра. Топай отсюда давай, — попытавшись сдвинуть кота, согнав его, таким образом с подоконника, Алекс дотронулся до бока животного и как ошпаренный отдернул руку. Кожи коснулась мягкая, бархатная шерстка. И дернул же черт подняться с постели. Без перчаток.

Коту было плевать на дискомфорт человека. Он посмотрел равнодушно на смятение двуногого, что лелеял свою руку, будто она была сломана, мигнул ярко-желтыми, с узкими, как лезвия, зрачками, и спрыгнул с подоконника в комнату, напоследок муркнув нечто в крайней степени неразборчивое.

— Куда? — опешил Алекс.

Такой наглости он давненько не видывал.

Кот напрочь проигнорировал недоумение и злость в голосе человека. Путь лежал к кухне, где вкусно пахло чем-то соблазнительным, поэтому кот поднял хвост трубой, а лапки — все четыре, принялся переставлять с удвоенным старанием.

Когда Алекс щелкнул выключателем на кухне, проморгался от слишком яркого света, что обжег глаза, оказалось, что кот в одночасье подъел забытый на столе бекон и немалый кусок сыра. И не сказать, что продуктов было жаль — сыр за несколько часов обветрился, а мясо после лежания вне холодильника — при такой духоте-то, Алекс есть бы все равно не стал, но сам факт такого наглого вторжения, мужчину раздосадовал.

— Так вот как ты нажрал такое пузо, вор пухнастый! — хлопнув в ладоши, Алекс двинулся на котяру, что сыто облизывался, сидя на столе. — Проваливай отсюда, ну-ка, пошел, брысь, говорю! — Приблизившись, мужчина посмотрел в желтые, наглые глаза и понял, что абсурдность ситуации просто зашкаливает. Кот с места не двигался — обнаглел в конец, а сам Алекс взять тушку на руки не осмеливался. Они смотрели друг на друга с добрую минуту, потом Алекс вторично чертыхнулся и вышел из кухни, не забыв выключить свет, что действовал на нервы.

Выйдя на крыльцо рано утром, Юля обнаружила там изящную, коротко обрезанную черную розу в прозрачной вазе и коробку дорогущих шоколадных конфет. Дар был неожиданным, но, нечего и говорить, приятно удивил. На ощупь бутон оказался бархатным, упругим, а колючки на стебле были заботливо обрезаны под корень. Юля улыбнулась, занесла вазу в дом, а конфеты сунула под мышку и бодро зашагала к коттеджу напротив.

Алекс открыл дверь минут через пять после стука, и выглядел при этом растрепанным и сонным.

— Спасибо, — кивнула девушка на коробку в руках, — присоединишься? Чаю выпьем.

Почесав живот, Алекс посторонился, пропуская Юлю внутрь. Через минуту из кухни послышался смех. Заглянув туда, мужчина увидел занимательную картину: Юля, посмеиваясь, гладила по спине наглого ночного вора и нашептывала ему на ухо что-то ласковое.

— Ты знаешь его? — спросил Алекс, косясь на желтоглазого.

Кот жмурился в таком удовольствии, что мужчина ему от всего сердца позавидовал.

— Конечно, это же мой Бродский!

От такого заявления Алекс немножко растерялся.

— Тот, который нобелевский лауреат, драматург и поэт?

Юля засмеялась, запрокинув голову и показав милые ямочки на щеках. Алекс залюбовался.

— Просто Бродский очень любит стихотворения Иосифа Александровича, того самого, который поэт, драматург и нобелевский лауреат. С самого раннего кошачьего детства кот, которого звали просто Котом, садился ко мне на колени, пока я декламировала стихотворения, и принимался урчать, да так, что я вместе с ним вибрировала, — Юля с особой тщательностью прошлась ладонью по гладкой шерстке. — Стоит признаться, больше никто из мастеров слова — ни Есенин, ни Ахматова, такой власти над моим Бродским не имели. К их прозе кот оставался совершенно равнодушен. Именно поэтому Кот стал Бродским.

— Такую информацию следует осваивать не на голодный желудок и строго дозированно, — Алекс еще раз посмотрел на смеющуюся Юлю, на наглого и прожорливого Бродского, что в явном удовольствии шевелил усами. Покачал головой в недоумении, оценив увиденное — не каждый день встретишь кота, любящего пребывать в лирическом настроении, и отправился умываться, пока девушка заваривала чай и распаковывала конфеты.

Через некоторое время Алекс вернулся из ванной комнаты посвежевший и окончательно проснувшийся. На кухне его ждал ароматный чай и дымящиеся еще горячие бутерброды.

— Я похозяйничала тут, надеюсь, ты не против, — помешивая напиток серебряной ложкой, робко улыбнулась Юля.

— Не против, — честно ответил Алекс.

Он был из тех людей, кто предпочитает завтракать, а не просто заливать в себя с утра воду или кофе и переедать в обед, до перерыва пугая коллег оглушающе громким урчанием желудка. Поэтому мужчина придвинул к себе тарелку с бутербродами и принялся за еду.

Юля попивала чай, вертела в пальцах конфету, отчего та подтаяла — мягкий шоколад растекся по подушечкам пальцев. Увидав, что испачкалась, на автомате облизала пальцы, скосив глаза на Сашу, и, в тот же миг встретилась с ним взглядом.

К тому времени он утолил первый аппетит и наслаждался ощущением сытости.

— Нарочно дразнишь меня? — спросил он, глядя, как ее мягкие губы сомкнулись на пальце и оставили там влажный след.

— Нет, прости, — опустила глаза, застеснявшись вдруг своих деревенских привычек.

Вот кто в присутствии посторонних пальцы облизывает?

— Спасибо тебе за конфеты и за то, что кота моего не выгнал. Я отпускаю его вечером, если на улицу просится — он умный, всегда возвращается. А вчера забыла окно открытым оставить, вот он к тебе и забрел.

Такого выгонишь — подумал Алекс, а вслух сказал:

— Брось, не уходи так поспешно, я не хотел спугнуть тебя.

Юля заглянула в глаза мужчине, рассмотрела в них искорки интереса, любопытства, и не найдя ничего неприятного для себя, обратно села за стол.

Помолчали. Алекс допил чай, отнес посуду в раковину и вернулся за стол. Юля рассматривала рисунок на коробке конфет, и ощущала возрастающую неловкость. Дискомфорт, повисший в воздухе, с каждой молчаливой минутой становится плотнее и девушка уже не рада была, что осталась, и что вообще пришла разделить шоколадный дар.

Даже такой — растрепанный, в растянутой футболке и небрежно подкатанных джинсах, Сашка походил на аристократа. Сама же Юля напоминала себе крепостную крестьянку, чудом затесавшуюся в покои барина.

Дальше Алекс сказал такое, чего сам от себя никак не ожидал, а Юля — и подавно.

— Давай просто сделаем это, — увидев недоуменно приподнятую бровь, с неприличным спокойствием продолжил: — Давай займемся сексом.

Губы девушки приоткрылись, глаза стали круглыми — это же надо, вот так возьмем и займемся.

— Ты в своем уме? — только и смогла спросить Юля.

Алекс невозмутимо пожал плечами:

— Ты сама понимаешь, что это случится рано или поздно. Врешь себе, если думаешь, что влечение пройдет.

Юля себе не врала. Она прекрасно осознавала, что не пройдет. Сколько лет уже тянется за ней эта безумная, безответная влюбленность? И может быть, в самом деле, лучше будет поддаться искушению и взять то, чего так долго хотелось, о чем мечталось. Как знать, вдруг получив это, отомрет в душе кусочек, что так глупо грезит о несбыточном.

— И что, ты хочешь, чтоб я сейчас задрала подол и вот прямо здесь отдалась тебе? — в голосе девушки была неприкрытая насмешка, но смотрела она серьезно.

Алекс представил себе сие действо и уже только от этого в висках кровь застучала.

— Не опошляй, — поморщился он.

— Естественно. Ведь твое недавнее предложение подернуто таким романтичным флером, что опошлить его уже просто некуда! — и снова эта поднятая бровь и кривящиеся в злой улыбке губы.

Алекс уже трижды пожалел, что сказал глупость. В самом деле — кто так девушек соблазняет? Но, отступать было поздно, да и некуда.

— Я сказал то, что намеревался сказать. Я хочу тебя — давно, долго. И ты хочешь меня — будь честной, знаю, что хочешь, — сказав, Алекс наклонился к Юле, оперся руками о спинку ее стула и оказался с девушкой нос к носу.

Конечно, она его хотела. Пусть немножко не так, как он имел в виду, да что там — совсем не так. Не в полной мере он осознавал, что секс — лишь одна из сторон отношений. Важная, но отнюдь не самая основная грань. Юля знала, что секса ей будет мало — она хотела его всего. Жадно и ревностно. Хотела узнавать его постепенно, а потом вдруг узнать, выучить. Ей нужно было все. От взглядов и прикосновений до абсолютного обладания: видеть, как спит и как работает, касаться постоянно, ощущая душевный трепет и тепло, кусать кожу хотелось до розовых отметин. Юле хотелось больше. Космически больше.

Но она понимала, что получить это — невозможно. Он может дать ей только маленький кусочек: пару ночей. Или дней. Пятьдесят поцелуев и тридцать объятий, двадцать семь откровенных прикосновений, пять томных взглядов, десять влажных дорожек на коже. Или около того. Все это было так ничтожно мало, но однозначно лучше, чем ничего. Ведь потом — все останется в прошлом. Потому что Алекс даже не подозревает насколько ситуация ушла из-под контроля. Он не понимает, что ей хочется его всего и навсегда. В единоличное обладание.

И заняться сексом — было чертовски просто. Не было в Юле никакой стеснительности или обиды из-за неприличного предложения. Только страх. Потому что случись близость, ей космически невозможно будет заставить себя уйти, когда все закончится.

Сердце колотилось в горле — Сашка, ее недосягаемая мечта был сейчас так близко! Его серые, с золотыми крапинками глаза неотрывно смотрели на нее, постепенно чернея. Губы у Юли пересохли, и она облизала их быстро, но это не укрылось от его взгляда. Алекс наклонился ближе, тяжелым горячим дыханием коснувшись ее лица. И кто первый коснулся губ второго — не понять было. Сухим прикосновением обожглись, сплелись влажно языками, и обоих, словно током пронзило. Застучала кровь набатом, загрохотала. Незнакомые были прикосновения — новые, но такие нужные, те самые, от которых напрочь срывало крышу.

Алекс сдернул Юлю со стула, подхватил под ягодицы и перенес на высокий разделочный стол. Она вцепилась в его волосы, оплела ногами спину, не переставая целовать, мягко вздыхала — на грани стона.

— Девочка, не могу больше, слышишь? — оторвался от сладких губ, провел руками по груди и животу, чувствуя, как выгибается податливое тело навстречу касаниям. — Понимаешь? — заглянул в глаза совершенно черные сейчас, свое отражение там увидел и желание настолько нетерпеливое, что сглотнул от нахлынувшего жара. Все ответы нашел на свои вопросы, и от предвкушения — что вот-вот случится то, о чем он годы напролет фантазировал, руки задрожали, в горле ком стал.

Юля опустила руки, медленно принялась задирать подол сарафана — сантиметр за сантиметром оголяя загорелые стройные ноги, между которых Алекс стоял. А сама при этом на него смотрела — запоминала взгляд его бешеный, полубезумный. Выгнулась дугой, когда он пальцами к сокровенному дотронулся, сдвинув в сторону трусики. Закусила губу, когда скользнул внутрь медленно, наслаждаясь каждым пройденным миллиметром. Напряглась на мгновение, когда боль прострелила нутро, но расслабилась вскоре, потому что увидела в глазах Сашки такое наслаждение, какого никогда прежде не замечала. Он блаженно глаза закрыл, но на лице сосредоточенном все и так написано было.

И пусть Юле больно было — каждый толчок внутри тягуче отзывался, она знала, что так должно быть. Это нормально. Сквозь боль и туман перед глазами — от слез глупых, внезапных, ей приятно было: от яркого осознания — ему хорошо.

Алекс же старался сдерживаться, чтоб не сжать со всей силы, чтоб не оставить на безупречной коже пошлые темные пятна. Но как хотелось! Закусить до крови шею тонкую, высокую грудь с синими прожилками вен, перед его лицом покачивающуюся. До боли ему хотелось сжать бедра сладкие и вколачиваться быстрей, быстрей! Как жарко ему было — горячо, непередаваемо узко, так, что хотелось навеки в Юле остаться. Она стонала что-то неразборчивое, билась затылком о кухонные шкафчики, больно сжимала пальцы на его предплечьях. И так безупречно отдавалась, что у Алекса не хватило сил дать ей разрядку, хотя он и торопился. Не успел. Выскользнул из нее одним резким движением, и даже не успев прикоснуться к члену рукой, излился.

Ну, вот и все, — подумала Юля спустя некоторое время.

Потерянного было совершенно не жаль. Сквозь отголоски почти ушедшей боли пробивалось опустошение — не злое, умиротворенное. Наверное, так чувствуют себя люди, достигшие цели, к которой упорно шли. И хорошо и пусто одновременно. И пусть Юля не ставила перед собой задачу вот так отдаться, дело сделано — одна из сторон личности Сашки ей стала открыта.

Юля одернула платье, поправила волосы и осталась сидеть на столе. Ноги были ватные и наверняка, не держали. Дышалось тяжело. Сердце все еще билось где-то в горле.

Алекс опустился на пол и присел у ног девушки, оперевшись спиной об прохладную дверцу кухонного гарнитура. Он не мог открыть глаза, потому что по телу бродили отголоски оргазма. Было хорошо. Так хорошо, что не верилось.

— Юль, — позвал он, все так же сидя с опущенными веками.

Юлька промычала что-то вопросительное. Сил говорить тоже не наблюдалось.

— Я сейчас открою глаза и что увижу? — ровным тоном поинтересовался Алекс. — Кровь?

Юля перевела взгляд на светловолосую макушку и прикусила губу изнутри — неловко. Зачем он постоянно издевается? И все же, не смотря на свое легкое опустошение и прилив крови к щекам, ответила тихо:

— Да.

Алекс молчал. Непонятное чувство на него набросилось. Невозможно было его описать. Вроде бы и досада — ответственность какая, первым у девушки быть. Стыд, что сегодня он просто взял, ничего в ответ не отдав, и под конец — неясная гордость. Почти что торжество. Так полагалось ощущать себя легионерам или полководцам, каким-нибудь завоевателям. Но никак не ему — лишившему девственности подопечную собственного отца.

Юля, поглядев на Сашку, опустила голову. Да, было бы лучше сказать ему раньше, да только когда, если из головы глупой все выветрилось.

— Я ничего не жду, — вдруг жестко сказала она, собравшись с силами. — Ты мне ничем не обязан. Ничего не говори, — еще больше стали в голосе послышалось. Откуда только такие энергетические запасы? — Ты прав, я не меньше твоего всего этого хотела. Вот и свершилось.

Сказав, съехала со столешницы, громко хлопнув по паркету пятками, прошла к двери, крикнув напоследок:

— Бродский, домой!

Котяра выбежал откуда-то из спальни, совершенно неаристократично спеша за хозяйкой. Раскатисто мявкая, и подняв хвост трубой, пробежался по вытянутым ногам Алекса, будто и не заметив того.

Потянуло сквозняком по полу, а потом хлопнула дверь. Юлька ушла, забрав кота и маленький кусочек тихой радости от случившегося. Алекс еще долго сидел, не решаясь открыть глаза, но это было глупо и трусливо, поэтому он просто сделал это.

Никаких багровых рек или луж крови. Никаких безобразных реалий. Только небольшой, засохший мазок на его плоти, как доказательство того, что их соитие — не сон.

Юля закрыла дверь своего домика на замок, захлопнула стеклопакеты по всему коттеджу, забралась под душ и только там расплакалась. Это все проснувшиеся гормоны — решила девушка, горько всхлипывая. И немножко обиды.

Солнце палило нещадно. Уже несколько дней на улице стоял такой зной, что асфальт плавился, желтела трава, изнывали от жары и жажды животные. Привычный лай соседских псов сменился жалким поскуливанием.

Бродский, вытянувшись, раскинув в стороны лапы и не шевелясь, валялся под кондиционером уже который час к ряду. Весь его несчастный вид напоминал девушке о великомучениках.

— Не надо, — сказала ему Юля, заметив в приоткрытой глазнице жалостливый блеск, — будешь напоказ страдать, вымою с шампунем. Или побрею.

На такую реакцию кот обиделся. Юля видела, как раздраженно он забил кончиком хвоста по паласу, но и не подумала брать слова назад. Помыться Бродскому, в самом деле, совсем не мешало бы — налазившись неизвестно где, он пришел под утро грязный, усеянный колючими репьями до самого кончика хвоста. За ухом обнаружился огромный присосавшийся клещ, при виде которого у Юли вырвался крепкий, исконно русский эпитет. Услышь такое непотребство кто из церковников, зацокал бы языком неодобрительно.

Извлекать паразитов девушка не умела, поэтому пришлось везти кота к ветеринару. Кот смирно сидеть в перевозке не желал, орал на всю округу, раздражая утомившихся от жары собак. Юля злилась, бормотала под нос мрачные обещания отдать любителя поэзии на колбасу, шаурму или утопить в лучших традициях Тургенева.

Добравшись в клинику и высидев много томительных минут рядом с пускающим слюни бульдогом, они с Бродским, наконец, попали на прием. Ветеринар, взяв пинцет, ловко выкрутила паразита, обработала ранку и вколола орущему страдальцу инъекцию против пироплазмоза. Попали домой только к обеду — по невыносимому пеклу, голодные и злые. Бродский обзавелся противопаразитарным ошейником, Юля — нервным тиком на левом веке.

Поэтому сейчас — на обиду зверя девушка пригрозила еще более жесткими мерами:

— Будешь домашний кот. Запрещаю на улицу лазить.

На угрозу репрессий Бродский презрительно сощурился, но морду на лапы устроил виновато.

Вздохнув, Юля перевела взгляд на конспекты, словари, что валялись отовсюду, и взялась за работу. Бесспорно, разговаривать с котом — дело увлекательное, но ей еще надлежало быть адекватной и хотя бы изредка, но учиться.

Смысл ускользал. Перечитывая в сотый раз одну и ту же строчку, Юля раздраженно откинулась на спинку кресла.

Сашка. Он застрял в ее мыслях. И пусть сейчас в умственных глубинах перемешались клещи, коты и конспекты, затмившим всю эту мешанину был именно он.

Они не разговаривали толком с того самого дня — уже около трех суток. Не потому что избегали друг друга, а потому что говорить-то и не о чем было. Так, получается. Вели себя обыкновенно — словно и не случилось ничего. Приветствовали друг друга кивком головы или взмахом ладони и отправлялись по своим делам.

Такое поведение не тяготило, лишь только добавляя неловкости. Хотя, — думала Юля, какая такая неловкость? Взрослые, давным-давно совершеннолетние люди, они сделали то, чего обоим хотелось до беспамятства. И что тут такого особенного, зачем молчать и делать трагедию века?

Ближе к вечеру, когда зной сменился сносной, но душноватой жарой, Юля вышла на улицу. Любимая лавочка под раскидистым каштаном оказалась занята.

— Привет, — поднял голову Алекс, оторвавшись от планшета.

Юля кивнула и присела рядом. На большом расстоянии, будто, в самом деле, не было между ними ничего. Пригрезилось.

Оглядевшись, девушка вдруг поднялась, скрылась за серой елью, а через минуту на розовой клумбе зашипели, вертясь, распылители. Прохладные капельки воды застучали по стеблям и лепесточкам, увлажнили землю за считанные секунды.

Редкие капли долетали до лавочки, прибивая пыль у ног Алекса. В воздухе запахло упоительно — как после дождя. Вернулась Юля, тряся влажными руками. Снова села на лавочку, вытянула ноги.

— Поехали купаться, Юль, — позвал Алекс и мельком глянул на девушку.

Она снова поднялась, ничего не сказав кивнула, и скрылась в домике, чтобы взять купальник.

Они поехали на речку. Путь минул в тишине. Юля в окно смотрела, и тайком, с жадностью вдыхала дорогой запах кожаной обивки. Алекс все больше на полосу дороги посматривал, реже — на стройные Юлины ноги — тоже украдкой.

Добравшись и оставив внедорожник под ивой, достали широкую подстилку из багажника и побрели по берегу, ища более спокойного места. Кусочки суши, где было относительно тихо, занимали рыбаки — кто на «паука» ловил, кто на удочку. Немного отойдя, то и дело встречались отдыхающие. Молодежь стайками плескалась на глубине, где-то вдалеке визжали девицы, в воздухе кроме просоленной влаги застыл запах жареного мяса, смех.

Солнце катилось за горизонт, и вечер обещал быть томным, небо — звездным и, не смотря на людность, по телу разливалось радостное предвкушение отдыха. Пройдя с несколько десятков метров, Алекс с Юлей наткнулись на камышовый островок, за которым нашлось тихое, никем не облюбованное уединенное место. Там и устроились.

Расстелили цветастое покрывало у самой воды, выгрузили воду и нехитрый перекус. Алекс подогнал машину ближе, пока Юля переодевалась. Споро и слажено действовали, да только молча. Тишину Алекс нарушил, когда Юля протянула ему оранжевую баночку-спрей.

— Зачем? — спросил он, протягивая руку.

— От комаров. И клещей — вспомнив утро, передернулась девушка.

Алекс кивнул и натерся. Пахло приятно — мятой и еще чем-то душистым. Девушка потянулась за тюбиком, когда он закончил и просто вертел его в руках, но Алекс не дал.

— Я сам, — и сказав это, пшикнул на ладонь густую жидкость.

Юля повернулась спиной, не став спорить. Оба понимали, что приехали сюда не только купаться. Широкие, теплые ладони коснулись плеч и Юля зажмурилась. Хорошо, что он не видит ее лица с блаженной и совершенно идиотской улыбкой, — подумала девушка.

Проведя по узкой спине, втерев в загорелую кожу пахучий бальзам, Алекс развязал все тесемки верхней части купальника и тот упал на подстилку. Зачем только надевала — пронеслось в голове у Юли. Когда же сильные ладони прошлись по пояснице, ребрам, вернулись к плечам, а потом накрыли грудь, мысли все выветрились. Он водил по коже нежно, массируя и втирая, изредка отвлекаясь на то, чтоб налить в пригоршню бальзама. Намазав грудь, не пропустив затвердевших сосков — а наоборот задержавшись там на лишнее время, Алекс провел руками по напряженному животу, бокам, снова возвратясь к краешку плавок. Его пальца щекотали, дразнили, нет-нет, но заглянув под ткань на тягуче-сладкую секунду. Юля, от такой ласки разомлевшая, прислонилась спиной к груди Алекса, потерлась ягодицами, почувствовав его возбуждение — чисто по-женски, прося большей ласки. Алекс же, вздохнув глубоко, повернул ее к себе лицом и сел на корточки. Не спеша, будто все время Вселенной у него в кармане, он потянулся за тюбиком, налил на ладонь крема, растер его и, один за другим, намазал пальцы на Юлиных ногах, стопы, щиколотки, голени, колени. Медленно, он обвел руками бедра, снова позволив нескольким пальцам заглянуть за краешек трусиков. Юля дышала тяжело и, закусив нижнюю губу, смотрела на Алекса с надеждой. Когда он отвлекся — в очередной раз, потянувшись за оранжевым тюбиком, девушка опустилась на колени и, толкнув его — заставив лечь, поцеловала.

В низу живота уже горячо было, пульсировало, требовало прикосновений, и будто зная это, Алекс спустил ее плавки, дотронулся чувствительного места, и Юля застонала протяжно.

На пальцах ощутилась влага и Алекс закусил губу изнутри от разрывающих его тело, чувств.

Он хотел быть терпеливым, хотел сделать этой красивой девочке приятно — до того, как снова сделает больно, до того, как будет биться в ней с бешеной скоростью. Алекс знал, что и во второй и в третий раз больно, что ей необходимо привыкнуть к нему, что необходимо быть менее напористым и жадным. Но, стоило ему почувствовать на пальцах ее возбуждение, как все зарубки и обеты из сознания вымело шквальным желанием. Таким диким, что забылся. До зубовного скрежета захотелось оказаться в ней — в сладкой, жаркой и узкой девочке. Его Юльке.

Он резко перевернул ее, оказавшись сверху, быстрыми влажными поцелуями проложил дорожку по животу, лизнул ее там — в глубине, от чего задохнулась, вскинула голову. И не в состоянии больше терпеть, скользнув внутрь, зажмурившись от шального, совершенно непередаваемого удовольствия.

Юлька под ним на секунду напряглась, но когда он очень медленно двинулся, расслабилась, тихонько хныча от переполнявших чувств.

Ей было приятно. Сперва непонятно даже, а потом больше, острее. Алекс задевал что-то такое внутри, от чего губы раскрывались и со рта вылетали совершенно неприличные звуки, а внизу — там, где он двигался, нарастало, нарастало…

Юля задыхалась. Голова металась из стороны в сторону, и она кричала бы уже в голос, если бы Сашка ее не целовал. Он был так глубоко в ней, так непередаваемо наполнял всю целиком, что было совершенно невозможно молчать. И она кричала ему в рот, а он кусал ей губы и все двигался — часто, быстро. Его рука нетерпеливо спустилась вниз, нажала, в такт движениям закружилась и Юльку словно подбросило. Так резко волна накатила, сладко-сладко, будто горячая лава затопила низ живота, и вскрикнула беззвучно, округлив губки. Алекс почувствовал, как Юлька запульсировала вокруг него. Задергались хаотично ее мышцы, обхватывая его, сжимая. Зашипев сквозь зубы, он замер на время, а когда она притихла, снова выскользнул и разрядился куда-то в траву.

Юля смотрела в темнеющее небо, на котором понемногу зажигались звезды, и неспешно приходила в себя. С каждым вдохом сердце замедлялось, и уже не выпрыгивало вон, грозя сломать ребра. С речки тянуло приятной прохладой, которая остужала разгоряченную кожу, в камышах копошилась речная живность — то ли выдры, то ли жабы, кто знает.

Алекс привалился к ее боку, перехватил рассеянный еще взгляд.

— Юля, — она коснулась указательным пальцем его губ, не давая сказать.

— Молчи. Пойдем лучше купаться.

Вода была теплой у поверхности, прохладной ближе ко дну, по ногам же то и дело проносились ледяные течения, но после одуряющего зноя такая водичка казалась Алексу приятной. Юля же, раскинув руки, лежала на воде, позволяя ленивому течению сносить ее вниз.

Когда наплескались, выяснилось, что проголодались зверски. Были съедены бутерброды и на скорую руку порезанный салат, выпит холодный чай, но насыщение так и не наступило. Даже у стройной, как куколка, Юли, желудок урчал на всю побережную округу.

— Недальновидные мы, — покачал головой Алекс. — Давай скорей собираться, закатимся в ресторан.

Юля собрала вещи, и пока Алекс относил их к багажнику, преодолевая брезгливость, ступила в поросший небольшим болотцем, камыш. Под ногой чавкнуло, квакнуло, зашуршало, но Юля, набравшись смелости, задержалась еще на секундочку, чтоб сорвать коричневый стручок камыша.

На недоуменный взгляд Алекса, пояснила:

— От комаров дома зажгу. Помогает.

А сама на колени бережно положила длинный стручок с мягким, бархатным наконечником. Не зажжет — на память о сегодняшнем вечере оставит. Да и к чему камыш переводить, если москитные сетки на окнах стоят.

Заехали домой, чтобы наспех искупаться и переодеться. Голод немного поулегся, но все равно хотелось сытно отужинать, поэтому задерживаться не стали. Юля уложила набок тяжелые, еще влажные после душа волосы, надела воздушное алое платье, пастельного цвета туфли на высоком, но устойчивом каблуке, и вышла на крыльцо. На улице было темно, вечер опустился на плечи, сместив жару и даря легкую прохладу. Полноправно стрекотали в травах цикады, фонари зажглись по периметру. На душе было легко, хотелось беспричинно улыбаться и даже вприпрыжку скакать по ухоженной аллейке.

Юля подняла лицо, вдохнула полной грудью, покрутилась на месте в ожидании кавалера и встретилась с печальным взглядом желтых кошачьих глаз. Бродский копилкой сидел на подоконнике, укрыв лапы угольно-черным, как и он сам, хвостом, и с горечью смотрел на довольную жизнью хозяйку.

Девушка рассмеялась, щелкнула по стеклу пальцем, чем заслужила обиженный прищур.

— Ладно, иди, изведешь еще тут в одиночестве душу свою кошачью.

Пока отпирала дверь, появился Алекс. Мигнула фарами машина, приглашая забраться в терпко пахнущий салон. Юля махнула рукой и поторопила замешкавшегося Бродского. Кот тенью выскользнул прочь и сразу скрылся в высокой траве, а девушка направилась к автомобилю.

— Есть предпочтения? — по дороге в город спросил Алекс о выборе кухни.

— Нет, — отрицательно мотнула головой Юля. — Полагаюсь на твой выбор.

Приехали на тихую пристань, в популярную «Мистерию». Ресторан стоял на возвышении, прямо на реке. Уютный, декорированный в стиле «кантри», он имел хорошую репутацию и славился отменной кухней.

Внутри пахло лакированным деревом и едва уловимо — специями. Заняли столик у панорамного окна, сделали заказ. Юля устроила руки на коленях и принялась закатывать в трубочку кончик тканевой салфетки.

— Расскажи о себе, Юля, — попросил Алекс и откинулся на спинку стула.

В зале было полумрачно и практически пусто — народ ужинал на веранде, прямо у воды. Зажглись фонари по периметру пристани, но еще не успели разойтись как следует, и светили бледновато. С реки поднимался пар, рисуя по округе загадочный мистический пейзаж.

Отвлекшись от разглядывания пейзажа и взглянув на кавалера, задавшего нелегкую задачку, Юля усмехнулась кривовато, подумав, что такие просьбы обычно звучат до сексуального общения.

— Что именно ты хотел бы узнать? — пожала девушка плечами, негласно соглашаясь разоткровенничаться.

Алекс задумался на минуту, а потом тоже повел плечами:

— Все. Расскажи мне все.

— Ого, в голове сразу стало гулко и пусто, — улыбнулась Юля, но отшутиться не удалось.

Саша наклонился вперед, сложил на столе ладони в замок, и всем видом принялся выражать готовность выслушать долгий рассказ.

Юле же вдруг расхотелось обнажать душу. Что она может поведать ему такого, чего он не знает сам? Она росла на его глазах, была перед ним как на ладони — все ее давние интересы, увлечения и хобби вызывали у Александра Сергеевича сардонический смех. По крайней мере, так было прежде.

Сейчас, в этом ресторане — среди уютного древесного запаха, в полумраке, после обнажающего души соития на берегу реки, Юля смотрела на красивое лицо собеседника, искала в глазах отголоски былой надменности и не находила. Но, это обстоятельство не успокаивало, а настораживало — девушка не могла поверить, что ему, в самом деле, интересно. Ведь не может же наследный принц увлеченно слушать болтовню крестьянки. Юля утрировала, но дело обстояло именно так — она не чувствовала себя на равных с ним — выпестованным и лелеемым директорским сыном.

— Давай помогу, — нарушил Алекс тишину. — Начнем издали, от самых истоков. Расскажи о детстве, Юль.

Он словно ее заворожить пытался, смотря, не отрываясь, глаза в глаза. И это сработало бы, затронь он менее болезненную тему.

И что такого могла она рассказать, чтоб не пришлось краснеть? Юля стеснялась своего детства — до центра, до знакомства с нормальной жизнью.

— Все, что я могу сказать о детстве — одно единственное слово и оно непечатное. Сам догадаешься какое, чтоб не пришлось вслух говорить? И еще то, что часто мучаюсь желудочными болями, потому что в детстве мне приходилось голодать. Именно поэтому сегодня вместо жирных свиных ребрышек я заказала рыбу на пару.

Алекс ожидал чего угодно: долгой, проникновенной и душещипательной истории, но не такого некрасивого признания. Он и сам не знал, для чего принялся бередить Юлины воспоминания. Может, хотел узнать ее получше, или понять, что именно в ней так его привлекало.

Но, ее ответ только подчеркнул пропасть между ними.

Чтобы не плодить неловкость, Алекс промолчал. Да и что он мог сказать? Его детство было сытым и стабильным. Он не знал, что такое грызть кусок сухого хлеба два дня подряд.

Юля знала, что он опустит глаза, когда услышит ее «рассказ». И он опустил.

В этой неловкой тишине и заключалась вся неприятная правда. Им никогда не стать одним целым, каким только могут быть родственные души, родные люди. Они могут сколько угодно заниматься сексом — добротным, страстным, сжигающим дотла, но большего им не достичь. Не пересечь черты, не стать близкими по-настоящему. Ведь можно вместе спать и вместе просыпаться, оставаясь при этом чужаками друг для друга.

И разъединяло их отнюдь не противоположное от сытости детство само по себе, а то самое классовое неравенство, от которого не избавиться, разбогатев или обнищав. Раб остается рабом, даже если с него снять ошейник и отпустить на все четыре стороны, дав вольную. Потому что рабство и неравенство — в голове. Юля будет помнить свое унижающее достоинство прошлое, даже если покорит поднебесную. Будет стыдиться, и увиливать от расспросов, избегать таких прожигателей жизни, как сидящий напротив папенькин сынок.

Алекс же, даже при большом желании, не способен понять ее. Наверное, в этом была вся разница.

Настроение оказалось испорчено. Испарилась та непринужденная легкость, что робко пролегла между ними. Юля продолжала комкать салфетку, Алекс смотреть на переплетенные пальцы. В такой атмосфере их и обнаружил официант, что принес заказ.

Ели, переговариваясь о пустяках, чтоб хотя бы немного вернуть вечеру былого уюта. Алекс рассказывал о Штатах, о работе, хотя ему те самые зажаренные ребрышки поперек горла ставали. Он то и дело мысленно возвращался к Юлиному лицу, когда она о голоде говорила. Ему было интересно — тем самым черным любопытством, когда люди всматриваются в ужасные реалии: будь то культя калеки или застывшая посмертно гримаса: и страшно смотреть и невозможно оторваться. Как это — голодать, хотелось спросить Юлю. Что это значит — плохо поесть раз в день или вообще не принимать пищу неделями. Но, спрашивать не решился. Не хотел снова увидеть ее побледневшие щеки и отсутствующий взгляд.

Обошлись без десерта.

— Поздно уже, — сказала Юля, доставая бумажник. — Завтра работать нужно, перевод сдавать скоро.

— Я заплачу, — неприятно удивился Алекс ее порыву.

Пусть в Штатах он досыта насмотрелся на феминисток, что готовы были придушить его, но заплатить за ужин или за свою долю, Юлин порыв его почти что обидел.

Девушка подумала с полминуты, глядя на его нахмуренные брови и кивнула.

— Ладно. Спасибо за вечер.

Алекс расслабился и вложил купюры в папку.

По дороге снова по большей мере молчали. Переговариваться после сытной еды было лень. Да и такая уж была основа у их взаимоотношений — молчать. Смотреть, касаться, целовать, но не разговаривать.

Расстались у Юлиного порога. Она отперла дверь и обернулась к Алексу, что терпеливо ждал у ступенек. Теперь, когда девушка стояла на высоком крылечке, они оказались одного роста.

— Сладких снов, — сказал Алекс и протянул руку, касаясь большим пальцем ее нижней губы — невесомо, но так, что мурашки по коже побежали.

— Взаимно, — ответила Юля и уже почти повернулась, чтоб уйти, но Алекс не дал.

Притянул к себе порывисто, обнял крепко, переплетя руки за ее спиной и поцеловал. Просто прижался своими губами к ее, и так замер на секундочку.

И как Юле было не ответить, когда манили сладостью его уста? С не меньшим пылом ответила на касание, и вскоре уже дыхание сбилось у обоих. Задыхаясь и с большой долей сожаления, Юля провела рукой по волосам Алекса и отстранилась.

— До скорого, — махнула рукой и вошла в дом, аккуратно закрыв за собою дверь и прислонившись к ней спиной.