Чем заняться в воскресенье, если ты молод, любишь технические новинки и хочешь развлечься? Самый правильный ответ — отправиться в новомодный синематограф, только недавно появившийся в Туле. Этим я и намеревался заняться в свой законный выходной. Но вместо синематографа неожиданно оказался в борделе. Хоть заведение и было самое дорогое в городе, только я туда в принципе не собирался и не планировал такой «отдых».

Едва я позавтракал и поднялся к себе в комнату, как в дверь постучали.

— Мишань, ты дома?

Голос Зубова было сложно не узнать, особенно когда гусар бодр, свеж и орёт на весь дом, словно пароходная сирена. А стоило открыть дверь, как он хлопнул меня по плечу и ввалился внутрь.

— Мишаня, дело к тебе есть, практически жизни и смерти. Ей-ей, без твоей помощи никак не обойдусь. Вот так надо! — Зубов провёл ладонью по горлу. — Спасай, Мишаня!

— Во-первых, перестань орать, а то тебя весь этаж слышит. А во-вторых, говори с самого начала, что случилось.

Дело оказалось не столько простым, сколько смешным. Кто-то из знакомых Зубова был вызван вчера на дуэль и попросил рыжего поручика быть секундантом.

— Надо сегодня съездить к той стороне и обговорить условия.

— Ну? А я тебе зачем?

— Да ты понимаешь, — Зубов скривился. — Если я сам поеду, то обязательно сяду с ними выпить. Там такая компания, что я только к завтрашнему утру домой приползу.

— Поручик, не узнаю вас, честное слово, — я усмехнулся. — Не думал, что для тебя это проблема.

— Да нет, ты не подумай, я их один перепить могу. Но сегодня нельзя! — Зубов наклонился ко мне и шёпотом сказал: — У меня днём свидание с дамой. Не хотелось бы её смущать, знаешь ли. Она натура тонкая, поэтесса, а я, когда выпимши, всякую вульгарную чушь декламирую. Если она такое услышит, меня ждёт большой конфуз.

— Предположим. — Я с трудом сдерживал смех. — А меня ты зачем хочешь с собой взять?

— Как предлог. Скажу — вот, господа, меня человек ждёт по важному делу, не могу задерживаться.

— Гриша, ты это и так можешь сказать, без моего присутствия.

— Э, брат, ты меня не знаешь. Забудусь, сяду с ними за стол, и всё, пиши пропало. А так средство проверенное: если со мной кто-то будет, я ни минуты лишней не промедлю. Мишань, очень тебя прошу — составь мне компанию. А я тебя в ответ обедом угощу у Арчибальда Арчибальдовича в «Упе». Выручай! А потом я с тобой куда хочешь поеду, в любое время.

Обед в лучшей ресторации Тулы я посчитал достойной заменой синематографу, но окончательно меня подкупила возможность потом привлечь Зубова в случае нужды.

— Ладно, чёрт языкастый, уговорил. Дай только оденусь и поедем.

Пока мы тряслись на извозчике, Зубов, вздыхая, рассказывал о своей новой даме сердца, из-за которой он вынужден соблюдать трезвый образ жизни. Послушать его, так это был настоящий ангел во плоти, необыкновенно возвышенный и прелестный. И романсы она поёт лучше примы Московской оперы. При этом у поручика делалось такое лицо, что можно было ставить точный диагноз — острая форма влюблённости.

— Может, ты и жениться собрался?

— Я⁈ — рыжий поручик ужаснулся. — Нет, что ты, даже не думал. Мне нельзя, меня батюшка наследства лишит, если я без его благословения женюсь. Или вообще его удар хватит. Он у меня в летах, ему волноваться вредно. Нет, никакой женитьбы. Тем более что и приданое за неё дают маленькое. Но как она поёт! — снова закатил он глаза. — Если бы ты слышал, то сам бы в неё влюбился.

— Извини, но голос всё-таки не главное.

— Эх, Мишаня, ничего ты в женщинах не понимаешь, — Зубов хлопнул меня по плечу. — Личико, фигурка, манеры — это хорошо, но гораздо важнее, каким голосом она тебя будит по утрам и зовёт к завтраку. Уж поверь, когда каждый день это делают сварливым тоном, то никакие красивые ножки не спасают.

Я только покачал головой и не стал уточнять, где Зубов получил такую моральную травму.

Увы, поездка наша пошла не по плану. Штабс-капитана Ярышкина, секунданта другой стороны, не оказалось на квартире. А заспанный денщик заявил, что тот ещё с вечера убыл в бордель вместе с сотоварищами праздновать какое-то событие.

— Вот, как чувствовал, что тебя взял! — обрадовался Зубов. — Из борделя без тебя мне точно не вырваться. Едем, пока он и оттуда не сбежал.

Публичные дома в Туле располагались практически в центре, вдоль всего Кашинского переулка. Причём чем больше был номер дома, тем дороже было заведение. Так что под номером семь располагалось заведение «Треппель» — смесь ресторана, варьете и дома терпимости. Там-то и завис со вчерашнего вечера штабс-капитан.

— Кучеряво живёт, — фыркнул Зубов, — на папенькины деньги может развратничать хоть каждый день. Кстати, даже сюда не советую ходить — с этого переулка ничего хорошего не принести, только болезнь поганую.

Стоило войти внутрь, как на нас обрушились резкие запахи духов, шампанского и сигарного дыма. Эдакий дух разврата и разгула, заставивший меня поморщиться.

— Доброе утро, господа!

Навстречу нам вышла женщина, видимо, «мадам» этого заведения. Лет за тридцать пять, слегка вульгарная, но державшаяся с достоинством.

— Вы сегодня необычайно рано! — она приветливо улыбалась, стараясь скрыть усталость на лице. — Но мы рады нашим гостям в любое время дня и ночи.

«Экий сервис, — хмыкнул Захребетник, — пожалуй, здесь знают толк в хорошем отдыхе. Заглянем сюда ещё раз? Хочу посмотреть, как тут всё устроено внутри».

«Замолчи, не сейчас», — одёрнул я его.

— Чего желаете сегодня, господа?

— Ничего, — фыркнул Зубов.

— Простите?

— Нам нужен штабс-капитан Ярышкин. Он же здесь пребывает, насколько мне сказали?

— Ещё раз прошу прощения, господа, но мы соблюдаем конфиденциальность наших клиентов и…

— У меня к штабс-капитану дело чести. Прикажете считать, что он прячется в вашем бардаке, и объявить об этом во всеуслышание? Боюсь, в таком случае, он будет крайне недоволен, и вам точно не понравится то, что произойдёт дальше.

Женщина поджала губы, несколько секунд подумала и сказала:

— Я узнаю, что можно сделать. Прошу извинения, мне нужно оставить вас на секундочку.

Она вышла, и Зубов плюхнулся на диван, положив руки на спинку.

— Садись, Мишаня, мы тут точно на полчаса задержимся. Пока она до Ярышкина достучится, пока объяснит, пока до него дойдёт… Надо сказать, чтобы чаю принесли, а то скучно будет.

Однако прогноз рыжего поручика не сбылся. Не прошло и пяти минут, как «мадам» вернулась, снова любезно улыбаясь.

— Господин поручик, прошу следовать за мной. Штабс-капитан примет вас незамедлительно.

— Ишь, примет он, — буркнул Зубов, но всё-таки пошёл за женщиной. — Ничего, в следующий раз я тебя «приму». Тоже мне, нашёлся.

И я остался в гостиной в одиночестве, рассматривая аляповатую обстановку с претензией на шик.

«Пожалуй, да, — согласился Захребетник, — если присмотреться, слишком провинциальненько. Предложение здесь отдохнуть снимается».

— Вот и чудно.

«Как доберёмся до столицы, так прогуляемся в нормальное заведение».

— Нет уж, не собираюсь я по таким злачным местам таскаться.

«Не будь ханжой. Тем более местные красавицы мне не нужны. А вот взглянуть на внутреннюю кухню подобного заведения будет весьма интересно».

Выяснить, зачем ему это, я не успел. В комнате появилась девица, кричаще накрашенная и достаточно фривольно одетая.

— Доброе утро, господин. Чем я могу скрасить ваше ожидание?

Она метнула на меня лукавый взгляд, словно собираясь немедленно приступить к соблазнению.

— Ничего не нужно.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Или желаете отобедать? У нас отличный повар, не хуже чем у Арчибальда Арчибальдовича.

В этот момент посреди какофонии местных «ароматов» я ощутил тонкую нотку знакомого запаха.

— А чем это пахнет? — я щёлкнул пальцами.

— Это мои духи, — девица удивлённо захлопала глазами. — Сирень и…

— Нет, это другое.

Я встал и прошёлся по комнате, принюхиваясь.

— Это, наверное, с кухни!

— Тшш! — Я обернулся к девице, приложив палец к губам. — Тихо, сейчас разберёмся.

— Туда нельзя! — Она попыталась загородить дверь, из-за которой явно несло сероводородом. — Это комнаты для прислуги! Ваше благородие, прошу вас…

Девица выставила грудь, не давая мне пройти. Мне надоело с ней спорить, и я одним движением вытащил из кармана красные корочки и продемонстрировал работнице дома терпимости.

— Коллегия Государевой Магической Безопасности.

— Ой! — она прижала ладони ко рту, испуганно глядя на меня.

Отодвинув её в сторону, я распахнул дверь и оказался в служебном коридоре. Где-то справа слышался шум и оттуда тянуло чем-то жареным.

— Прошка, картошка кончилась!

— Муку принесите!

— Уже тащу!

Ага, там наверняка кухня. Запах «юшки» шёл явно не оттуда, и я двинулся в противоположную сторону. Девица куда-то исчезла, и никто не мешал мне, принюхиваясь, двигаться по коридору, задерживаясь на пару секунд у каждой двери. Нет, не то, чисто, нет, дальше.

— Ваше высокоблагородие!

Девица вернулась в сопровождении «мадам», и та попыталась остановить меня.

— Прошу вас, здесь нет ничего интересного! Мы хотели бы пригласить вас отобедать. За счёт заведения, естественно.

Я отмахнулся от неё корочками и продолжил поиск.

— Ваше…

— Это здесь. — Я без стука распахнул дверь и вошёл в комнату.

— Ой!

Внутри я обнаружил двоих. Растрёпанную девицу в неглиже с покрасневшими глазами и тощего субъекта, в брюках и рубашке с закатанными рукавами. Но ни о каком интимном моменте речи не шло: девица сидела за столом и тёрла бледное лицо ладонями. А субъект сдавленно матерился сквозь зубы и тряс правой кистью, будто только что схватился за горячее. Впрочем, так оно и было — на столе лежал кубик малахириума в серебряной оправе, и скатерть вокруг него на глазах темнела от температуры.

— Коллегия Государевой Магической Безопасности! — во весь голос объявил я. — Прошу оставаться на своих местах и предъявить документы. А вы, господин, ещё и лицензию на ведение магической практики.

Субъект засуетился, схватил сюртук, висевший на спинке стула, и попытался надеть, путаясь в рукавах. Под моим взглядом он постоянно дёргался и промахивался. В конце концов, попав одной рукой, он забыл про другую и полез во внутренний карман.

— Вот, прошу вас, ваше благородие! Всё как положено, лицензия, с печатью и подписью начальника городского управления. Да я бы сам, если кто без неё магичит, полицию позвал бы. Прошу убедиться, ни на день не просрочено!

— Так-так. Значит, Кунштюков Игнат Петрович.

— Всё верно, ваше благородие.

— Практикующий специалист с дипломом.

— Да, ваше благородие, имею-с диплом. Если нужно, могу немедленного привести.

— С дипломом, — с нажимом повторил я и обвёл комнату рукой. — А как вы это объясните?

— Простите, ваше благородие?

— Чем здесь пахнет, Игнат Петрович?

— Тухл… Простите, ваше благородие. «Юшкой» пахнет.

— А что говорят в этом случае правила работы с малахириумом? — я строго посмотрел на него.

Не зря же с самого начала службы я читал вечерами все эти служебные инструкции и «Зелёное уложение» по малахириуму. Хоть зазубрить все положенные правила было невозможно, некоторые мне врезались в память.

Субъект скис окончательно и опустил руки.

— Не допускается допускать концентрацию «юшки» в закрытых помещениях, — принялся он бубнить, — так чтобы запах стал неприятным.

— И производить подобные работы необходимо исключительно, — я особо выделил последнее слово, — под открытым небом или…

— Или в специально вентилируемой лаборатории, — закончил фразу субъект и жалобно посмотрел на меня. — Ваше благородие, случайно вышло! Ей-ей не вру! Насморк у меня, не учуял вовремя «юшку»…

— А это что? — пальцем я указал на кубик малахириума, который прожёг скатерть.

— Ваше благородие, руку вчера обжёг! Вот и…

— Что налагается в этих случаях на нарушителя правил работы?

Субъект тяжело вздохнул.

— Штраф, ваше благородие. Три рубля в случае первого нарушения и десять в случае повторного.

Он снова полез в карман, вытащил кошелёк и, беззвучно шевеля губами, стал отсчитывать монеты.

— Игнат Петрович, уберите деньги. Штраф вы должны оплатить в установленном порядке, а не мне. Завтра явитесь в Коллегию и сделаете всё, как положено.

Я обернулся к «мадам» и попросил принести писчие принадлежности. Под скорбные вздохи субъекта написал две бумаги — одну себе, чтобы сдать в Коллегии, другую для нарушителя. И заставил его расписаться в получении.

— Идите, Игнат Петрович. А вы, — я кивнул «мадам», — откройте здесь окна и хорошенько проветрите, пока не исчезнет запах.

Субъект, наконец натянув сюртук, постарался быстрее скрыться с моих глаз.

— Ваше высокоблагородие! — «мадам» семенила за мной, когда я возвращался в гостиную.

— Благородие. Я всего лишь кабинетский регистратор.

— Ваше высокоблагородие! — она и не подумала исправиться. — Это ошибка с нашей стороны. Больше мы не будем обращаться к этому мошеннику, даю вам слово. Обратимся к другому специалисту, чтобы проводить процедуры. Я не оправдываюсь, ваше высокоблагородие, но нашим сотрудницам необходимо поддерживать цветущий вид и красоту, а найти честного…

— Перестаньте. Закрывать или штрафовать ваш бардак я не собираюсь. Но в следующий раз будьте аккуратней, а то сами себе хуже сделаете.

— Я так вам благодарна, так благодарна! Откуда мне разбираться в тонкостях магии? А он выглядел приличным человеком, да ещё и с дипломом.

— Всё, хватит бесполезных разговоров. Если уж хотите выразить мне благодарность, то сходите и напомните поручику, что я его жду.

«Мадам» кивнула и молча выскользнула из гостиной, оставив меня одного.

«А ты, похоже, трудоголик, — язвительно вылез Захребетник. — Даже в борделе сумел найти работу по специальности».

Препираться с ним у меня не было настроения, и я сделал вид, что не расслышал. А через пару минут вернулся Зубов, и мы покинули дом терпимости.

— Договорился, — вздохнул он, — даже пить с ними не стал. Не зря тебя с собой взял, а то бы застрял тут до вечера.

— Что ты там говорил про обед?

— Как и обещал — едем в «Упу» к Арчибальду Арчибальдовичу.

И мы отправились в лучший ресторан, где нас ждали чудные эскалопы, потрясающая ботвинья и дефлопе с крутонами. Хозяин заведения, Арчибальд Арчибальдович, не вышел лично нас приветствовать — не того полёта мы птицы, чай не отцы города и не купцы первой гильдии. Но нас это совершенно не расстроило, ведь мы ехали туда за вкусной едой, а не за рожей хитрого ресторатора. И наши ожидания оправдались на все сто процентов. Но я особо не усердствовал — вечером меня ждал ужин у Корша, и туда не стоило приходить слишком сытым.

Лысый дворецкий открыл дверь и чопорно поклонился мне.

— Добрый вечер, Михаил Дмитриевич. Иван Карлович уже ждёт вас, прошу следовать за мной.

Торжественно вышагивая, он отвёл меня в столовую. Корш стоял у окна, наблюдая за садом, и обернулся, лишь когда дворецкий предупредительно кашлянул.

— Михаил Дмитриевич Скуратов, — объявил тот, будто на государевом приёме.

— Добрый вечер, Иван Карлович.

— Рад видеть, Михаил Дмитриевич, — Корш подошёл и пожал мне руку. — Надеюсь, я не слишком отвлёк вас своим приглашением?

— Что вы! Я всегда рад оказаться у вас в гостях.

Некоторое время мы вежливо расшаркивались, говорили о погоде и прочих пустяках, не как начальник и подчинённый, а как люди благородного происхождения. В это время слуги накрыли стол, и мы с Коршем взялись за ужин.

Да уж, умеет жить его высокородие! Повар Корша готовил едва ли не лучше, чем в заведении Арчибальда Арчибальдовича, а сервировал и вовсе по-царски. Ну и порции здесь были не чета ресторанным. К тому же хозяин дома только и делал, что предлагал мне попробовать и то, и это, и ещё вон тех голубей в особой подливке, ах, и не забудьте взять к ним пикантный соус.

Переходить к разговору, для которого он меня и пригласил, Корш за едой не торопился. Зато неожиданно вылез Захребетник.

«Ты что, жрать сюда пришёл? Вопросы ему позадавай, покажи, что искренне интересуешься делами Коллегии, хочешь досконально во всём разобраться. Большому начальству надо демонстрировать здоровую инициативу, а не способность слопать всё, что предлагают. Кстати, вон тот паштет попробуй, мне интересно, какой он на вкус».

Я последовал его совету и перевёл беседу на служебные дела, посетовав, что не совсем понимаю полномочия нашего ведомства и взаимодействие с полицией.

— Сильвестр Аполлонович, когда я к нему обратился, отправил спрашивать у коллег. А они отделываются общими фразами. Мол, полиция обязана помогать, мы вроде как расследуем преступления, но все материалы передаём в полицию, чтобы они вели дела. Опять же, при использовании «рынды» прибыла полиция, причём не городовые, а какой-то особый отряд. В общем, мне так никто и не удосужился объяснить толком и никаких официальных циркуляров не показал.

— Вот оно что. — Корш одобрительно кивнул. — Далеко пойдёте, Михаил Дмитриевич, раз интересуетесь такими вещами. Большинство нижних чинов работают «по заведённому порядку» и не задумываются над положением вещей. Что же, я с удовольствием удовлетворю ваше любопытство.

Он положил нож с вилкой, откинулся на спинку стула и сложил ладони домиком.

— Пожалуй, надо начать с самого начала. Михаил Дмитриевич, что вы знаете о Горном департаменте?

— Ну, то же, что и все. Горный департамент был образован при государе Петре Юрьевиче для устройства рудников и добычи полезных ископаемых. Именно его сотрудники обнаружили залежи природного малахита, изучили его свойства и научились изготавливать из него малахириум, пригодный для использования в магии. С тех пор департамент только этим и занимается, охраняя секрет государственной мощи. Верно?

— Не совсем. Горным департаментом ведомство стало называться лет девяносто назад. А до этого было известно как Берг-коллегия.

Я вздрогнул от такой новости. Серьёзно, та самая Берг-коллегия? В книгах она упоминалась как особый карающий орган государя Петра Юрьевича, коим он уничтожил под корень самые непримиримые боярские роды, отказавшиеся прийти к соглашению. Маги Берг-коллегии убивали сильнейших природных бояр даже рядом с родовыми истоками, они обладали страшной силой. А потом ведомство просто переименовали, будто ничего и не было.

— Впрочем, все кому положено знают, — Корш хмыкнул, — что переписали только вывеску. Даже горные чины сохранили прежние названия. Скажем, мой чин статского советника в горном ведомстве называется берг-советник. А что важнее всего, люди остались те же. Вы ещё не видели чиновников Горного департамента? Поверьте, вы запомните первую встречу надолго.

— С ними что-то не так?

— С ними всё не так. Если говорить откровенно, то они уже не совсем люди. Долгое нахождение рядом с природным малахитом не проходит даром. Вы сами увидите, когда столкнётесь с ними.

Корш взял левой рукой кусочек хлеба и продемонстрировал мне.

— Но всё же некоторые изменения там произошли. После переименования Горный департамент выделил отдельную структуру — Корпус горных инженеров. Именно он занимался доставкой малахириума в войска и контролем его использования.

В руке Корша появился нож, и он намазал на хлеб слой масла.

— Но годы шли, магическая наука развивалась, малахириум научились использовать в технике, появились всякие знахари, лекари, артефакторы и штатские «маги». Государя, деда нынешнего, лет пять уговаривали, чтобы он разрешил продажу малахириума обычным людям. И этот ход позволил наполнить пустую казну, а заодно дал толчок к небывалому промышленному росту. Но Корпусу горных инженеров заниматься продажей малахириума всяким штатским было, как бы это сказать, слишком мелко. Поэтому создали наше ведомство, называвшееся тогда Коллегией по контролю за малахириумом.

На масло лёг кусочек ветчины, символизируя очередную «прокладку».

— Да-да, изначально мы только выдавали малахириум и следили за квотами. Но чем сильнее люди осваивали государственную магию, тем больше становилось и нарушений. А у нашего ведомства менялись функции и названия.

Ветчину укрыл листик салата, а следом ломтик сыра.

— При Кутафьевских мы сами вели следствие, при Тайницких у Коллегии были собственные силы для задержания преступников.

— Простите, Иван Карлович, я немного не понял. Что за Кутафьевские и Тайницкие? Никогда не слышал такие фамилии.

Корш рассмеялся.

— Это не фамилии. Там, — он указал пальцем в потолок, — возле государя, множество группировок придворных, оказывающих влияние на политику. Благодаря заслугам, интригам и умению угодить государю силу набирает то одна, то другая. В кругах тех, кто разбирается в хитросплетении нашей политики, принято называть эти группировки по именам башен Московского Кремля. Но вернёмся к нашим баранам.

Положив бутерброд на тарелку, Корш вздохнул.

— Сейчас наша Коллегия находится почти в худшем положении за всё время своего существования. У нас отняли большей частью следственные функции, сделав консультантами полиции. Формально мы можем только выписывать штрафы да звать на помощь полицию и Отдельный корпус жандармов. Им, кстати, лишняя работа тоже не нужна, и они негласно одобряют, когда мы сами ловим нарушителей «Зелёного уложения». Но увы, увы, официально мы не имеем на это права.

— Крайне неудобное положение, — поддакнул я.

— Есть шанс, что вскоре всё может измениться, — Корш улыбнулся уголками губ. — Но в любом случае наша Коллегия никогда не оставалась беззубой. Вы ведь не забыли о Берг-коллегии, чьей «внучкой» мы являемся?

Взяв с блюда оливку, Корш пристроил её на вершину бутерброда.

— И Горный департамент, и Корпус горных инженеров в особенности, хоть и не вмешиваются в политику, но никогда не теряли с нами связи. Благодаря им вы учитесь магии на полигоне, Коллегия имеет дополнительный источник финансирования и может обратиться за силовой поддержкой в особых случаях. Но главное — на нас лежит тень Берг-коллегии. Формально мы можем действовать в очень узких рамках, а по факту нам позволено гораздо больше. Полиция так и вовсе старается сдувать с нас пылинки — если погибнет хоть один сотрудник, то в город прибудут эмиссары Корпуса горных инженеров и всем ответственным небо покажется с овчинку.

Корш оглядел стол и недовольно покачал головой.

— За разговорами мы забыли об ужине. Кушайте, Михаил Дмитриевич! Вот, попробуйте этот замечательный паштет из зайчатины…

И мы снова погрузились в шедевры кулинарии, не разговаривая больше о работе. Так что к концу ужина я чувствовал себя удавом, проглотившим небольшого слона. Но всё равно съел два эклера на десерт, поддавшись уговорам Корша. До предела сытый и слегка осоловевший, я последовал за Коршем, когда он предложил перебраться к нему в кабинет.

— Садитесь, Михаил Дмитриевич, — он указал на диван, а сам устроился в глубоком кресле спиной к окну.

Дворецкий подал нам кофе и удалился, оставив нас наедине.

— Вот теперь можно и поговорить, — улыбнулся Корш. — Я ведь позвал вас не просто так, а с умыслом.

Он взял чашку с кофе, сделал глоток и наконец-то перешёл к делу, по которому пригласил меня.

— Помните тот фальшивый малахириум, что вы изъяли на заводе после взрыва?

— Конечно, — я кивнул.

— Увы, рыбка не клюнула на наживку. Метка показывает, что он лежит в городском управлении и никого не интересует. Похоже, что подозрения оказались беспочвенны, и ваши коллеги не имеют к подделке никакого отношения. С одной стороны, мне отрадно убедиться в их непричастности. С другой — работа в управлении ведётся из рук вон плохо. — Корш нахмурился. — Экспертиза не проведена, расследование взрыва скинуто на полицию, словно не касается Коллегии. Так что я вынужден спустить в городское управление приказ о расследовании инцидента. А зная Сильвестра Аполлоновича, могу точно сказать — он поручит его вам, Михаил Дмитриевич.

Корш испытывающе посмотрел на меня.

— Приложу все усилия, Иван Карлович!

— Очень на это надеюсь, — он кивнул. — Вы отлично проявили себя в поимке подпольных артефакторов, и я рассчитываю, что это была не случайность.

— Не сомневайтесь, я разберусь в этой мутной истории.

— Мне нужно знать путь, каким в Туле появился фальшивый малахириум. Кто изготовил, кто заказал, куда делся настоящий малахириум, который подменили подделкой. Были ли ещё фальшивки. Если были — их нужно немедленно изъять, а всех причастных примерно наказать.

Я вытащил из кармана блокнот и старательно записал открытые вопросы, интересовавшие Корша. Начальник губернского управления подходил к делам обстоятельно и подробнейшим образом проинструктировал меня, что я должен выяснить. Пожалуй, местами даже слишком дотошно. Но я не возражал и, нацепив на лицо выражение предельной внимательности, строчил карандашом.

— Обязательно проведите экспертизу фальшивки. Только не у себя в управлении! У вас «специалистом» считается этот, Мефодий, не помню, как фамилия. Он вам точно ничего дельного не скажет. Пойдёте вот к этому человеку, — Корш протянул мне листок бумаги. — Он давно вышел в отставку, но вы скажете, что от меня, и старик не откажет в помощи. Заодно узнаете, как оперативно опознать такие подделки.

Корш налил себе ещё кофе и продолжил меня наставлять.

— На оружейный завод вам тоже придётся сходить и проверить, нет ли там других фальшивок, и побыстрее их изъять, пока не случилось новых аварий. Ну и разобраться, как в этом деле был замешан покойный управляющий и кто ему помогал.

— А у меня не будет проблем, чтобы туда попасть?

— Будут, — он усмехнулся, — это вы правильно почувствовали.

Похоже, Корш ждал, что я полезу на завод, получу от ворот поворот и приду просить у него помощи. Но я прошёл проверку досрочно и заслужил одобрение начальства.

— Завод — епархия военных, а они наше ведомство не слишком любят. Формально вас могу туда вообще не пустить. Но! В нашем деле нужно полагаться не только на законы и бумаги, но и про личные контакты нельзя забывать. Я напишу вам чуть позже, к кому обратиться, чтобы там оказали всяческое содействие.

— Благодарю, Иван Карлович.

— Если вам всё понятно, Михаил Дмитриевич, то не буду вас больше задерживать.

— Всё ясно. Но у меня есть две просьбы.

Корш вопросительно поднял бровь.

— Во-первых, могу ли я допросить тех подпольных артефакторов? Есть у меня подозрения, что они были связаны с покойным управляющим.

— Хм… Ну, попробуйте, я позвоню, чтобы вам оказали содействие в полиции. А второе?

— Мне нужны серийные номера того малахириума, что были у них изъяты. Хочу проверить, как он к ним попал.

— Серийные номера? Вы потратите кучу времени, чтобы найти в архиве записи по ним. К тому же, их там может просто не оказаться, если малахириум они достали не в Туле. Впрочем, попробуйте, если хотите. Быть может, вам и здесь повезёт.

Я простился с Коршем, заверил, что всё сделаю в лучшем виде, и дворецкий проводил меня к выходу из особняка.

— Время позднее, Михаил Дмитриевич, я могу приказать подать вам коляску, — предупредительно предложил дворецкий.

— Не стоит. Район здесь тихий, а мне хочется прогуляться перед сном. Да и идти мне всего четверть часа.

Я вышел из особняка и не спеша двинулся домой.

Ночь стояла тёплая, в воздухе витал неуловимый запах цветов, а в небесах над головой плыл величественный Млечный Путь. И только Захребетник, на которого напала болтливость, не давал насладиться прогулкой.

«Очень хорошо! Это ты удачно поужинал, — громогласно бухтел он у меня в голове. — Ты хоть понял, что произошло? Ай, ничего-то ты не понял. Корш оценил тебя как полезного человека. Не зря ты по складу бегал и стрельбу устраивал».

— Ну, оценил, что тут такого?

«Он и просвещал тебя не просто так. Будь ты простым сотрудником, он бы тебе так не расписывал политические нюансы. А значит, что?»

— Что? — спросил я ехидным тоном. Но Захребетник не обратил внимания на интонацию.

«Значит, он думает взять тебя в свою команду».

— В команду по лапте или домино?

«Ты дурак или прикидываешься? В команду своих людей, естественно. У руководителей такого уровня всегда есть группа тех, на кого они опираются. И тянут этих людей за собой в кильватере, обеспечивая карьерный рост. Прямо замечательно, что мы с тобой сумели его заинтересовать».

— Слава богу, а то я в лапту играть не умею, даже не знаю, что бы и делал. А тут всего лишь подпоркой служить надо.

«Да ты издеваешься!»

Захребетник разразился длинной тирадой на незнакомом языке, судя по интонации — весьма и весьма ругательной.

— Ага, — я рассмеялся, — именно что издеваюсь. Не только тебе можно глумиться.

«Тьфу на тебя! Всё настроение испортил».

Он демонстративно замолчал, но надолго его не хватило.

«Что планируешь с фальшивым малахириумом? Думаю, надо начать с эксперта, а затем…»

— Слушай, ты не мог бы помолчать, а? У меня выходной, в конце концов, о работе завтра буду думать. И вообще, не порть мне вечер, дай прогуляться спокойно.

«Ладно, так и быть, пользуйся моей добротой. Но раз уж мы гуляем, давай к реке свернём. Что-то мне на воду хочется посмотреть».

Ноги сами понесли меня в сторону набережной, но я не стал ругаться с Захребетником. Мне всё равно, где гулять, а спорить с голосом в голове дело неблагодарное.

Набережной здесь, конечно, не было, но вид на реку открывался отличный. Мы постояли, глядя на тёмную воду, а потом Захребетник поднял голову и не мигая уставился на яркие звёзды.

«Ты бы знал, — неожиданно глухо сказал он, — как там красиво. Бесконечное множество миров, один другого прекраснее. Великая пустота, наполненная одновременно светом и темнотой. Только там можно быть по-настоящему свободным, видеть настоящую красоту и ощущать всю грандиозность замысла вселенной».

— Так что же ты не там, а сидишь здесь, внутри меня?

«Думаешь, мне всё это прям доставляет удовольствие? — Захребетник с горечью усмехнулся. — Нет, Михаил, уж поверь мне — быть подселенцем внутри тебя не такая уж радость. Твоё тварное тело иногда просто бесит своим несовершенством. А внутренние процессы? Я ведь вижу их все! Думаешь, мне интересно наблюдать, что происходит у тебя в кишечнике? Поверь, это не слишком симпатичное зрелище».

Я закашлялся от таких откровений, а Захребетник продолжал то ли жаловаться, то ли возмущаться.

«Но это ладно, что естественно, то не безобразно. Знаешь, что самое дурное? Нет, не знаешь, откуда тебе, обычному смертному. Но я тебе расскажу, чтоб ты знал!»

Он распалялся всё больше и больше, а в его голосе проскальзывали истерические нотки.

«Это невозможно — жить в тварном мире! Мне, высшей сущности, быть запертым в белковом теле, словно узник! Ты не можешь понять, человече, что это значит — ютиться в твоём несовершенном разуме. Словно тебя запереть в кладовке, где можно спать только стоя, и дать подглядывать вовне через крохотную щёлочку. И это мне, способному в мгновение ока пронзать пространство между звёздами и планами бытия. Жалкий огрызок твоих чувств не может сравниться с тем, что я мог видеть настоящим зрением. Я умею разрушать целые миры щелчком пальцев, но вынужден бить нечестивцев плотскими руками. Как думаешь, каково это, а⁈»

Он уже не говорил, а кричал, и слова отдавались эхом у меня под черепом.

«Но знаешь, что хуже всего? Нет, откуда тебе. Хуже всего то, что тварное человеческое тело неподходящее вместилище для подобных мне. Твои чувства, цвета, запахи, вкус пищи и даже прикосновения — они преломляются в твоём несовершенном разуме и ударяют мне в голову, словно самогон молоденькой курсистке. Как пьяный, я мелю какую-то ерунду, творю дичь и не могу остановиться. Можешь представить⁈»

Честно говоря, мне даже стало жаль его. То-то, я думаю, он порой ведёт себя странно.

— Слушай, если ты так страдаешь, может, нам разорвать договор? Вернёшься к себе, где ты там обитаешь, и не будешь мучиться.

«Ага, прямо сейчас. — Захребетник внезапно успокоился. — Я здесь, чтобы выполнить нечто. Вернее, мы должны. И пока этого не сделали, договор будет действовать. Всё, хватит пялиться на речку, идём домой».

Он замолчал, но я чувствовал, как в нём кипят раздражение и гнев, чистый как пламя.

— Домой так домой. И правда, поздно уже, а завтра на службу.

Я двинулся в сторону доходного дома Дюдюкиной, на ходу обдумывая поручение Корша. Да, пожалуй, стоит начать с экспертизы, а затем уже отправляться на завод. А допрос артефакторов оставить на потом, если не удастся найти других ниточек. Хотя есть у меня уверенность, что они имеют отношение к поддельному малахириуму. Жаль только, что Горец умер и не может ответить на мои вопросы.

— Захребетник, вопрос к тебе. А ты, случаем, не умеешь допрашивать мёртвых?

«Некромантия не мой профиль, — буркнул он, — и тебе не советую подобным заниматься. Ритуалы там неприятные, крови много требуется, да ещё и должен окажешься какому-нибудь демону».

— Эээ… Серьёзно? Я думал, что некромантия всего лишь сказка.

«Вот и дальше так думай. Кстати, мне кажется или нас сейчас будут убивать?»

Время и место было выбрано идеально. Окна в особнячках по обе стороны улицы уже не светились, а редкие фонари горели тусклым жёлтым светом. Под одним таким я и остановился, наблюдая, как на границе темноты появляются фигуры людей с оружием. Они не торопились, словно волчья стая окружая дичь. У меня по спине даже мурашки побежали, когда я понял, что они охотились именно на меня. Не ходят бандиты и грабители с винтовками армейского образца, и выправки у них такой нет.

«Спорим, что это люди Басмановых?»

Захребетник перехватил управление и оглядывал людей с жадным интересом. И у меня возникло стойкое чувство, что окружившие меня фигуры не охотники, а дичь.

«Прости, Михаил, но придётся тебя немного ограбить».

В тот же момент я почувствовал, как внутренний резерв силы пустеет. Захребетник присосался к нему и «пил» жадными глотками, чуть ли не причмокивая от удовольствия. Но возмутиться я не успел. Одна из фигур, окружённая дымкой магического щита, шагнула вперёд и вступила в круг света, давая себя рассмотреть. Это был мужчина с костистым лицом, глубоко запавшими глазами и крючковатым носом. А тени ложились странной маской, делая его похожим на демона.

«Да какой он демон⁈ — возмутился Захребетник, услышав мои мысли. — Демоны, хоть и ужасны, но всё-таки падшие ангелы, и их образ хранит часть изначальной красоты. А это обычный нечестивец, да к тому же уродливый. Кстати, напомни, я тебе потом покажу, как выглядят демоны».

— Добрый вечер, Михаил Дмитриевич! — Мужчина поклонился в пояс, как и полагается приветствовать боярина. — Рад видеть главу рода Скуратовых. Разрешите представиться: Застёгнутый, слуга рода Басмановых.

— Не могу ответить тебе тем же, смерд. — Захребетник бросил на него уничижительный взгляд. — Кстати, ты ошибся: боярского рода Скуратовых больше нет. А перед тобой стоит слуга государев.

— Это как посмотреть, Михаил Дмитриевич. Не всё так однозначно, как вы считаете. — Застёгнутый улыбнулся. Зубы у него были гнилые и напоминали чёрные пеньки, отчего он казался ещё отвратительней. — С одной стороны, вы вроде как человек государев. С другой, Скуратовы ещё числятся в Столбовых книгах. И вы там указаны как последний представитель рода. А значит, моя работа не выполнена, и мне придётся сегодня её закончить. Увы, Михаил Дмитриевич, но этот вечер станет вашим последним.

— Не боишься, что государь вас кровью заставит умыться? Он не прощает, когда задевают его слуг.

— Ах, Михаил Дмитриевич! Вы и вправду рассчитывали спрятаться от меня в тени государя? Должен вас разочаровать — никто из-за вас не будет раздувать конфликт с Басмановыми. Ведь вас никто не убьёт! Вы просто неожиданно уедете за границу. Говорят, в это время года Париж ужасно хорош! Вот туда вы и поедете, забрав вещи, рассчитавшись со всеми долгами и оставив прощальное письмо. Мол, не могу больше оставаться в стране, где тиран подавляет людские свободы, и отправляюсь на службу к достойному монарху. Думаю, этого будет достаточно, чтобы о вас быстро забыли. Тем более что вашего тела никто никогда не найдёт. Уж я об этом позабочусь.

— Если сможешь, пёс смердячий, — Захребетник оскалился.

— Михаил Дмитриевич, ну что же вы так! Я к вам со всем уважением, не напал из-за угла, а вышел лицом к лицу, вежливо беседую. Не роняйте же и вы своё достоинство. Примите свою участь как мужчина, не опускаясь до оскорблений. Я не собираюсь вас мучить — вы умрёте тихо и безболезненно. И если не будете сопротивляться, то я лично прослежу, чтобы вас отпели и похоронили по-христиански.

Он искренне потешался, издеваясь надо мной. В глазах у него пылала ненависть, и он натурально глумился, суля лёгкую смерть. Могу поставить рубль против медяка, сейчас он предложит мне написать то самое прощальное письмо.

«А давай поспорим, — тут же откликнулся Захребетник, — на рубль».

— А хотите сделку, Михаил Дмитриевич? — Тон Застёгнутого стал дружеским и добродушным. — Я готов подарить вам ещё день жизни в обмен на прощальное письмо, написанное вашей рукой. Не беспокойтесь, я продиктую всё, что нужно. А после этого мы с вами отправимся в лучший бордель, вы выберете сразу несколько девиц и хорошенько развлечётесь напоследок. Как вам такой вариант? Уйдёте из этого мира, выпив вина, в окружении красавиц и друзей. По-моему, самый лучший вариант.

«Буду должен, — хохотнул Захребетник. — Интересно, он действительно верит, что ты купишься на это?»

— Решайте сейчас, Михаил Дмитриевич. Даю вам одну минуту подумать, а потом мои люди будут стрелять.

Мне показалось, что за спинами басмановских людей маячит тёмная фигура в длиннополом сюртуке и шляпе. Но держится на расстоянии, наблюдая за происходящим.

— Так что вы ответите, боярин?

— Тебе, Застёгнутый, я могу ответить только одно. — Захребетник рассмеялся в голос. — Расстегнись!

— Что⁈

«Постарайся не смотреть, а то дурно будет».

В следующий момент Захребетник ускорился. Или, наоборот, замедлил время вокруг. И рванул вперёд, сжав руку в кулак.

Дзинь!

Магический щит, окружавший Застёгнутого, лопнул под ударом Захребетника, словно хрустальный. И острые полупрозрачные осколки вонзились в басмановского пса, разрывая плоть, как зубы чудовища. Он раскинул руки и медленно стал падать навзничь.

Бу-у-у-у-ух…

Выстрелы винтовок прозвучали долгим уханьем. Облачка дыма из стволов медленно расплывались в воздухе, как капли чернил в воде. А пули летели неспешно, с басовитым жужжанием, будто шмели.

Но Захребетника уже не было на том месте, где его взяли на мушку. Зигзагом он нёсся к стрелкам, легко уклоняясь от выстрелов. Перед глазами у меня всё размазалось, и накатила тошнота, как на корабле во время шторма.

В руке у меня, или, точнее, у Захребетника, вспыхнул длинный язык голубого пламени. И он, походя, хлестнул им наотмашь первого стрелка. Человек вспыхнул изнутри ярким светом, и на мгновение я увидел его кости. А через миг он уже осыпался на землю хлопьями невесомого пепла.

Резко свернув, Захребетник помчался по кругу. Длинными скачками он двигался от стрелка к стрелку. Оставляя после себя висящие в воздухе чёрные облака праха.

Второй. Третий. Четвёртый…

Я старался «отвернуться», насколько это возможно, да только получалось не очень. Так что, когда Захребетник завершил круг и вернул нормальное течение времени, мне сделалось дурно. Согнувшись пополам, я едва не выплюнул на землю ужин, съеденный у Корша.

«Я же сказал, не смотри. Давай, соберись, человече, нам нужно закончить дело».

Не давая мне прийти в себя, Захребетник выпрямился и осмотрелся по сторонам. Фигура человека в шляпе исчезла, а под фонарём корчился последний живой басмановский.

— А я тебе говорил — расстегнись.

Захребетник зло рассмеялся, подходя к Застёгнутому. Тот царапал пальцами камни мостовой, дёргал ногами и булькал горлом. «Осколки» магического щита превратили его из человека в жуткое анатомическое пособие. Даже гениальный хирург не смог бы собрать его обратно, и из него утекали последние капли жизни.

— Ответь мне, и я облегчу твою участь. — Захребетник наклонился и заглянул в единственный уцелевший глаз Застёгнутого. — Где Гробовщик? Я очень хотел бы побеседовать с твоим другом.

— Ххх… — Застёгнутый сплюнул кровь. — Нихехо хепе не хкаху. Ихи х хёрху!

— Неправильный ответ. Теперь тебе самому придётся туда идти. Кстати, когда доберёшься, передай: ничего у него не выйдет. А если полезет снова — я ему ноги повыдергаю.

Вытянув руку, Захребетник провёл над Застёгнутым ладонью. И тело человека рассыпалось мокрым песком. А ко мне наконец-то вернулся контроль над самим собой.

«Я обещал тебе месть — я делаю, — шепнул Захребетник. — У Басмановых стало ещё меньше людей. Жаль, но за остальными придётся побегать. Уверен, что больше к нам никого посылать не будут».

— Очень на это надеюсь. Не хотелось бы ходить и оглядываться.

«Зачем оглядываться? Я полностью контролирую обстановку — без моего ведома с тобой ничего не случится. Лучше не отвлекайся и занимайся расследованием. Ты должен быстрее расти в чинах, чтобы выполнить свою часть сделки».

— Выполню, не беспокойся.

Я несколько раз глубоко вдохнул, окончательно приходя в чувство, и пошёл домой. Кто бы на меня ни нападал, завтра всё равно идти на службу. И нужно всё-таки выспаться, чтобы утром не походить на Саратовцева.

На завтрак я старался спускаться не позже восьми часов утра, иначе опаздывал бы на службу. В это время столовая была, как правило, полна, все столы заняты. Приходилось подсаживаться к кому-нибудь. Я каждый день обещал себе, что уж завтра точно встану пораньше и позавтракаю не спеша, без толчеи, но каждый день притяжение подушки оказывалось сильнее. Судя по лицам других постояльцев, они давали себе такие же обещания.

Госпожа Дюдюкина на завтраке обычно не появлялась, она приветствовала нас во время ужина. Расспрашивала, всё ли у нас хорошо и не нужно ли чего. По утрам Дюдюкина была занята хозяйственными делами, да и утренняя спешка к разговорам по душам не располагала.

Господин Дюдюкин, насколько я понял, участие в деятельности своей энергичной супруги принимал единственным образом: не путался у неё под ногами. Викентий целыми днями читал газеты, решал кроссворды и играл в шашки с лакеем изобретателя Гарина. Время от времени он заводил с постояльцами философские беседы о «романтизьме». Беседы естественным образом сопровождались приёмом горячительных напитков из закромов постояльцев.

Каким образом ухитрялся Дюдюкин укрываться при этом от бдительного взора Агриппины Аркадьевны, для меня было загадкой, соперничать с ним в искусстве конспирации не смог бы, пожалуй, даже Захребетник. Результат налицо — в среднем пару раз в неделю «шельмеца» и «проходимца» гоняли по дому веером, призывая на его голову все мыслимые кары. Дюдюкин клялся, что трезв как стекло, однако не забывал при этом просить у «курочки» прощения. Заканчивалось всё тем, что Викентия загоняли в спальню и запирали на ключ. Через несколько дней сцена повторялась заново.

Сегодняшнее утро началось необычно. У дверей столовой я встретил не только Дюдюкину, но и её супруга.

— Михаил Дмитриевич! — Дюдюкина, увидев меня, расплылась в радушной улыбке. — А мы как раз вас поджидаем. Экий вы, оказывается, скромник! Слова не сказали о своём героизме.

— О чём? — изумился я.

Дюдюкины переглянулись.

— А я тебе говорил, курочка моя, — важно сказал Викентий. — Михаил Дмитриевич чрезвычайно скромны-с! Заметка о вас в газете, любезный Михаил Дмитриевич. Дорогая, позволь…

Он потянулся к газете, которую держала в руке Дюдюкина, но та от супруга отмахнулась и подала газету мне.

— Вот, извольте взглянуть. Вы настоящий герой, Михаил Дмитриевич!

Я принялся читать. Репортёр описывал недавнее происшествие на складе купца Сапунова. Красок он не жалел. А учитывая то, что сам при описываемых событиях не присутствовал, излагал с чужих слов. Причём вряд ли эти слова принадлежали непосредственному участнику событий, скорее тоже являлись чьим-то вольным пересказом.

Как итог, с учётом буйной фантазии и несомненного литературного дарования репортёра, сочинение получилось совершенно фантастическим. К произошедшему в реальности оно имело отношение столь же отдалённое, сколь далёк был репортёр от сотрудников Коллегии Государевой Магической Безопасности.

Главным героем опуса являлся некий господин N — статный молодой красавец в мундире малахитового цвета, служащий некоего весьма уважаемого ведомства. Герой заметки проявлял чудеса отваги, ловкости и находчивости, в одиночку разгромив банду злоумышленников из двух десятков человек. В конце статьи репортёр призывал город гордиться своими жителями и сетовал на то, что не может разместить в заметке портрет героя. Стоит ли говорить, что заметка была подписана знакомым именем: Норд А.

Напрямую Коллегия и моя фамилия не упоминались. Что позволило мне удивлённо поднять брови и сказать, возвращая газету Дюдюкиной:

— Весьма польщён вашей верой в меня, уважаемые домовладельцы. Но вынужден признаться, понятия не имею, причём здесь ваш покорный слуга.

Дюдюкина всплеснула руками.

— Ну, как же! Вот ведь написано: молодой человек в тёмно-зелёном мундире! А вы молоды, и мундир у вас в точности такой. Да к тому же ваше уважаемое ведомство…

— Зелёные мундиры носят многие уважаемые военные службы, Агриппина Аркадьевна. И молодых сотрудников в их рядах хватает.

Дюдюкина разочарованно поджала губы. Повернулась к супругу, явно намереваясь испепелить его взглядом. Но Дюдюкин, взглянув на меня, приподнялся на цыпочки, чтобы дотянуться до уха супруги, и зашептал:

— Курочка моя, ну я ведь тебе объяснял! Деятельность, которой занимается Михаил Дмитриевич, строго секретна. Он не имеет права рассказывать о ней кому бы то ни было, даже таким надёжным людям, как мы с тобой! Верно, Михаил Дмитриевич?

Дюдюкин мне выразительно подмигнул. Я молча поклонился, обошёл чету домовладельцев и направился в столовую.

По дороге на службу я купил газету, чтобы перечитать заметку ещё раз. Но, едва войдя, отвлёкся на разговор с Мефодием, через несколько минут пришёл Саратовцев, а ещё через четверть часа в наш кабинет ворвался Мухин. Уставился на меня.

— Господин Скуратов! Зайдите ко мне. Будьте так любезны.

Мухин резко развернулся и вышел. Мефодий втянул голову в плечи, схватил ручку и заскрипел пером по бумаге, делая вид, что меня в кабинете нет. Саратовцев присвистнул.

— Чего это он? Ты что опять натворил, Миша?

— Понятия не имею. Но, кажется, скоро узнаю.

— Ни пуха ни пера!

— К чёрту.

Я вышел вслед за Мухиным. Отвечая на вопрос Саратовцева, немного покривил душой. Мухин ворвался в кабинет, сжимая в кулаке ту самую газету. В чём кроется источник его недовольства, догадаться было несложно.

«Да ему-то что за дело? — возмутился Захребетник. — Подумаешь, заметку написали! Радоваться должен — хоть за сотрудников, раз сам никому даром не сдался».

«Вот сейчас и узнаем, что ему за дело».

Я предстал пред начальственные очи.

— Слушаю, Сильвестр Аполлонович.

— Читали? — Мухин бросил на стол газету и ткнул пальцем в заметку.

— Просмотрел.

— Вот как. И что скажете?

— Занятная статья. Написано живо и, на мой взгляд, небесталанно.

— Вы издеваетесь, господин Скуратов⁈ — Мухин побагровел. — Причём тут литературные достоинства? Скажите ещё, что не поняли, о ком эта статья! Что за молодой красавец в зелёном мундире в ней фигурирует, и какое уважаемое ведомство упоминается!

— Да мало ли, какое ведомство. И мало ли в этих ведомствах молодых людей?

— Вы мне это бросьте! — Мухин швырнул газету на стол и уселся в кресло. — Немедленно отправляйтесь в Цензурный комитет. Любые упоминания в прессе деятельности нашей Коллегии дозволены только с разрешения лица, возглавляющего её представительство! Пусть редакции газеты штраф выпишут. Да припугнут, что это они ещё легко отделались, поскольку привлекаются впервые.

— Да за что же так строго? Ну подумаешь, статья. Там ведь даже ничего не сказано напрямую.

— Господин Скуратов. — Мухин окатил меня ледяным взглядом. — Вы, кажется, не отдаёте себе отчёт, в какой организации служите. У нас тут не институт благородных девиц! Любые операции, осуществляемые нашим ведомством, могут освещаться прессой только с нашего позволения и только в том виде, в каком согласуем мы! Самодеятельность недопустима и является серьёзным нарушением! Я понимаю, что вам лестно читать о своих подвигах, однако первое, о чём следует помнить людям нашего звания, — служебный долг.

— Я вовсе не… — начал было я.

Мухин махнул рукой и протянул мне газету.

— Ступайте. И без головы редактора на блюдечке не возвращайтесь.

— Слушаюсь.

Я собрался было выходить, но Мухин поднял руку.

— И вот ещё что, Михаил Дмитриевич. Губернское управление прислало нам приказ разобраться с малахириумом, который вы нашли при взрыве на оружейном заводе.

Я постарался изобразить недоумение.

— Вот как? А где этот малахириум?

Мухин недовольно нахмурился.

— В архиве, должно быть. Там, где ему, согласно циркуляру, следует находиться до передачи в Горное ведомство. Почему вы спрашиваете об этом меня? Полагаете, что у меня нет других дел, кроме как самолично отслеживать местонахождение каждой из подотчётных единиц, коих по нашему отделению проходят сотни?

— Нет, но…

— Что — «но», Михаил Дмитриевич? Что — «но»?

Мухин всё более распалялся. Приказ руководства заметно испортил ему настроение. Вот уж чего Сильвестр Аполлонович терпеть не мог, так это работать.

«Он к этому малахириуму, небось, даже не прикасался, — поддержал мои мысли Захребетник. — Сдал в архив и думать о нём забыл. Хотя там слепой разглядит, что с амулетом не всё гладко. Вот же боров ленивый!»

— Я и так тружусь с утра до ночи не покладая рук, — продолжил возмущаться Мухин, — а тут ещё этот приказ! Но служба есть служба. Коли начальство требует, значит, будем разбираться. Задание это поручаю вам как самому молодому и перспективному сотруднику, поощряемому к тому же высшим руководством. — Он злорадно посмотрел на меня. — Изучите вопрос всесторонне, со всей тщательностью и составьте отчёт. Да такой, чтобы ясно было: мы тут не просто так! Мы реагируем. Получать поощрения — это, знаете ли, дело нехитрое. Трудиться, выполняя ответственное задание, — совсем иное. Вы всё поняли, господин Скуратов?

— Всё понял. Разрешите приступать?

— Приступайте. Да про статейку не забудьте! Этим вопросом займитесь немедля.

— Слушаюсь.

Я коротко поклонился и вышел.

«Ну, как и предсказывал Корш, — прокомментировал Захребетник. — Мухин даже не попытался вникнуть, что именно от него требуется. И на кого свалить „ответственное задание“, не размышлял ни секунды. Очевидный, по его мнению, висяк спихнул самому любимому своему подчинённому. Если начальство твоим отчётом останется недовольно, он тебе с наслаждением устроит разнос. А если вдруг, несмотря ни на что, выйдет что-то дельное, все заслуги присвоит себе».

«Ну, нам-то его лень только на руку, — мысленно отозвался я. — Зато теперь у меня есть карт-бланш на любые действия. Могу совершенно официально, не вызывая подозрений, копаться в любых документах и расспрашивать кого угодно о чём угодно».

«Что и требовалось, да. Сперва только с этой статьёй разберись, иначе Мухин не отстанет».

«Да это понятно. Злится-то он не на репортёра, а на меня. Мало того, что внеочередное звание получил, так теперь ещё в герои записали. А формально повод прицепиться есть, вот Мухин им и воспользовался».

В кабинет я решил не возвращаться. Вместо этого подошёл к гардеробщику Матвеичу. Он славился тем, что город знал вдоль и поперёк, никакой карты не надо.

— Слушай, Матвеич. А Цензурный комитет далеко отсюда?

— Не! Недалече. За четверть часа пешком дойдёте. Но ежели желаете коляску…

— Не надо, спасибо. Пройдусь.

Цензурный комитет располагался в том же здании, что и Комитет народного просвещения. Вошёл я, благодаря корочкам, беспрепятственно, а дальше начался сущий ад.

Швейцар, у которого я спросил, к кому мне идти, чтобы оставить жалобу, только руками развёл. Вот ежели бы я фамилию назвал и мне бы назначено было, тогда бы дело другого рода. А ежели я фамилии не знаю и не назначено, тут он не помощник. Попробуйте, ваше благородие, в секретариате спросить. Но только, ежели не назначено, то как же они вас примут?

— А где можно записаться, чтобы стало назначено?

— В секретариате. Наверное…

— А как я туда попаду, ежели не назначено?

Швейцар глубоко задумался. Неуверенно сказал:

— Ну, попробуйте просто так зайти. Только подождать придётся. Тама у них очередь.

— Из тех, кому назначено?

— Ага.

— Но ведь назначают всем на разное время?

— Должно быть, так. Не всем же вместе.

— А почему же тогда очередь?

— Не могу знать, ваше благородие!

— Ясно.

Я пошёл искать секретариат. У дверей кабинета действительно ожидали трое. Деловитый толстяк в приличном костюме, то и дело отирающий со лба пот — в коридоре было душно. Сухопарая седая дама с объёмистым ридикюлем и молодой человек с длинными космами засаленных волос. Нервный, худой и с бантом на шее вместо галстука. Сразу ясно: поэт. Появление конкурента троица встретила неодобрительно.

— На какое время вам назначено? — немедленно осведомилась дама.

Таким тоном, что я по нему одному должен был понять: на какое бы ни было назначено, это время безвозвратно ушло.

«Н-да, Миша, — прокомментировал Захребетник. — Эту крепость с налёта не взять. Тут волшебные слова знать нужно».

«Какие?»

Ответить Захребетник не успел. Дверь кабинета распахнулась, из неё выскочил красный от негодования господин, прижимающий к груди какие-то бумаги.

— Безобразие! — прошипел он. — В четвёртый раз заворачивают. Слыханное ли дело? Я в губернский совет буду жаловаться!

Очередь не обратила на стенания господина никакого внимания. Толстяк и дама с ридикюлем одновременно вскочили с мест и ненавидяще посмотрели друг на друга.

— Позвольте!

— Нет, это вы позвольте!

— Я занял очередь раньше вас!

— А мне по времени назначено раньше!

Захребетник воспользовался замешательством и бодро рванул к двери. На возмущенное восклицание очереди объявил:

— Я на минутку, мне только спросить!

После чего нырнул в кабинет и захлопнул за собой дверь.

В кабинете стояли три стола, один угол занимал внушительных размеров шкаф.

За двумя столами сидели люди, в которых я определил секретарей, третий стол пустовал.

— Сюда проходите, — не поднимая головы, сказал мужчина средних лет с зачёсанными на лысину редкими волосами.

Я подошёл к нему.

— Фамилия?

Головы мужчина по-прежнему не поднимал, продолжал что-то писать в разлинованном журнале.

— Скуратов. Я из Коллегии Государевой Магической Безопасности.

— На какое время назна…

Секретарь не договорил. Осознал, видимо, суть моих слов и наконец соизволил поднять голову. Увидел мой мундир, развёрнутое удостоверение и пробормотал:

— Не припомню, чтобы вам назначали…

— Мне и не назначали. Я по поводу вот этой статьи.

Я положил на стол перед секретарём газету и изложил суть дела.

— Угу, — сказал секретарь, пробежав статью глазами. — Что ж, ежели, как вы говорите, с Коллегией этот текст никто не согласовывал, то его действительно следует обжаловать. Заполняйте бланк, мы наложим на издательство штраф.

Он положил передо мной бланк. Взял из деревянного стакана, стоящего на столе, довольно паршивую ручку, протянул её мне и придвинул чернильницу. Я принялся излагать жалобу.

Секретарь продолжил записывать что-то в журнале, а его коллега за столом напротив, до сих пор занимавшийся подшиванием документов в папки, с интересом следил за тем, как я пишу. Он, похоже, был рад любому разнообразию и с готовностью отвлекался на что угодно.

— Вот, — я протянул секретарю заполненный бланк.

Секретарь прочитал, кивнул и попросил меня поставить число и подпись.

— Это всё? — спросил я. — Больше ничего не требуется?

— Всё, далее уже наша забота. Присвоим номер и отправим вашу жалобу по инстанциям.

— И когда же вы с этой жалобой до редакции газеты доберётесь?

Секретарь пожал плечами.

— На всё про всё месяца два.

— Два месяца? — изумился я.

— Ну а как вы хотели? Работы у нас — сами изволите видеть, сколько.

Секретарь махнул рукой на стоящий в углу шкаф.

— Вижу, да, — хмыкнул я. — Вижу, что приём ведёте только вы, а ваш коллега занят другим делом. Хотя если бы он помогал вам, это сократило бы очередь вдвое. И ещё мне вдруг стало интересно — каким образом к вам попадают люди, которым не назначено? Где можно получить назначение, если не в этом кабинете?

Секретарь недовольно поджал губы.

— Ну, вы же сюда попали без назначения. Стало быть, можно… Это всё, Михаил Дмитриевич? Или у вас к нашему ведомству ещё какие-то вопросы?

Выходя из кабинета, я готовился к тому, что негодующие ожидальщики начнут рвать меня на части.

Но едва открыл дверь, к ней бросились одновременно толстяк и дама. Они больше не собирались допускать такую оплошность, как в прошлый раз, когда замешкались и позволили мне проскочить без очереди. Я эту публику, соответственно, не интересовал, а интересовала только вожделенная дверь. Выйти удалось беспрепятственно.

«Теперь придётся в редакцию топать», — объявил Захребетник, когда я оказался на улице.

«Придётся. За четыре недели, пока жалоба по инстанциям пройдёт, этот их Норд А. ещё десяток статей накропает. Не бегать же сюда по каждой».

Я посмотрел на последнюю страницу газеты, где был написан адрес редакции. Крапивенская улица, восемь.

Н-да, далековато. Придётся извозчика брать.

В небольшой особнячок, который, если верить табличке у входа, редакция делила с типографией, я вошёл, помахивая сложенной газетой.

Здесь швейцара у дверей не наблюдалось. Вместо него скучал мальчишка-посыльный, который развлекался тем, что подбрасывал и ловил яблоко. При виде моего мундира он встрепенулся.

— Вы к кому, ваше благородие?

— Мне нужен Норд А.

— Нету их.

— А где они?

— Да кто ж их знает.

— А редактор на месте?

— Тоже нету…

Мне показалось, что с ответом парень помедлил. Я нахмурился.

— Так. А ну-ка, не ври!

— Да вот вам крест, нету! — посыльный перекрестился. — Ежели хотите, зайдите да поглядите сами.

— Но редактор тут был?

— Угу.

— И Норд тоже?

— Ага.

— А потом что случилось?

Парень отвёл глаза. Я достал и развернул удостоверение. Веско, убедительно сказал:

— Советую отвечать честно. Я представитель Государевой Коллегии при исполнении! Будешь врать — магию применю. Тогда ты мне мало того, что всё расскажешь как миленький, но ещё и больно будет. Не доводи до греха!

Последними словами вместо меня громыхнул Захребетник. Посыльный вздрогнул так, что уронил яблоко. Забормотал:

— Да я-то чего? Я вообще ничего! Это они между собой поругались.

— Кто? Редактор и Норд?

— Ну да. Ипполит Самуилович, редактор, утром войти не успел— давай орать. Что не надо было какую-то там статью печатать, что он предупреждал, что теперь все под суд пойдём, и всякое такое прочее. Ну а Норд в долгу никогда не остаётся, за словом в карман не лезет. Разругались в хлам, это у них обычное дело. Сперва редактор убёг, дверью хлопнул, за ним Норд. Вы, ваше благородие, посидите час-другой. Глядишь, они остынут да назад придут.

— Час-другой?

— Ну, может, до обеда. В крайнем случае, завтра уж точно появятся.

Н-да. А я-то думал, только у нас в Коллегии бардак по части дисциплины… Как бы там ни было, времени на то, чтобы ждать час-другой до обеда, у меня нет.

— Ты знаешь, где живёт Норд?

— Знаю, а как же. В меблированных комнатах на соседней улице. Это вам сейчас прямо до перекрёстка, потом налево повернёте, а как пройдёте квартал, направо. Дальше у людей спросите.

Я кивнул. Узнал ещё адрес редактора — оказалось, он тоже живёт недалеко, — и вышел.

— Ну и к кому идти? — Вопрос я адресовал Захебетнику.

«К репортёру, конечно».

— Почему «конечно»?

«Потому что если репортёр позволяет себе орать на редактора, значит, держит этого редактора за чувствительное место. То есть внушение надо делать репортёру. Он не будет писать статьи, из-за которых нервничает Мухин, а редактору не придётся их публиковать. Всё просто».

Да, пожалуй. Я зашагал в указанном посыльным направлении.

Меблированные комнаты располагались в скромном на вид здании, из чего я сделал вывод, что зарабатывает репортёр своими статейками не то чтобы много. Но, тем не менее, позволяет себе спорить с редактором. Любопытный факт.

Спросив у дворника, где обитает Норд, я подошёл к двери комнаты с номером «6». Из-за двери раздавался характерный шум— стрекот печатной машинки.

Я постучал. Хозяин не реагировал. Из-за машинки не слышит, должно быть. Я постучал громче. На этот раз откликнулись.

— Кто там?

Голос был женский. Вот уж чего я не ожидал. Почему-то не сомневался, что Норд холостяк и живёт один.

— Я из Коллегии Государевой Магической Безопасности. Мне нужен Норд А.

Дверь распахнулась. На пороге стояла хорошенькая брюнетка с серыми глазами и острым носиком. Волосы были коротко острижены.

— Меня зовут Михаил Дмитриевич Скуратов, — сказал я и развернул удостоверение.

Брюнетка заглянула в него и посмотрела на меня. Сначала с недоумением, а потом глаза её засветились так, будто я был актёром синематографа, а удостоверение— фотокарточкой, которую собирался ей подарить.

— Во-от оно что, — протянула брюнетка.— Государева Коллегия?

— Именно. Могу я видеть… э-э-э… — Я задумался, склоняется ли фамилия.

— Норд А.— творческий псевдоним моего брата, — выручила меня брюнетка.— Проходите, пожалуйста. Брата пока нет, но вы можете обождать.

— А где же ваш брат?

— Ах, я не знаю. Убежал куда-то, сказал, что по делам… Да вы проходите, не стесняйтесь! Я как раз кофе пью.

Брюнетка ухватила меня за рукав и буквально втащила в комнату.

Посреди большого стола, заваленного бумагами, стояла печатная машинка. Кофейник приютился на стопке книг и блокнотов.

— Присаживайтесь!— предложила брюнетка.

Оглядела комнату и, недолго думая, развернула стул, на котором перед этим явно сидела сама.

— Спасибо, не стоит беспокойства,— попытался отделаться я.— Всё, что мне нужно, это узнать, где я могу найти вашего брата.

— Да зачем же спешить? Просто подождите здесь… Я налью вам кофе!

Брюнетка схватила кофейник. Снова заозиралась, оглядывая комнату,— чашка рядом с кофейником стояла одна. Барышня подошла к комоду, засыпанному листами типографских вёрсток вперемешку с карандашами, гребнями, флаконами духов и коробочками с пудрой. Выудила из этой кучи ещё одну кофейную чашку, протёрла листом промокательной бумаги, налила кофе и протянула чашку мне.

— Ах, мы ведь даже не познакомились! Меня зовут Мария. А вас— Михаил. Верно я запомнила?

— Верно, Михаил Дмитриевич. А ваше отчество?

Мария неодобрительно вскинула голову.

— Не нужно отчества, это так старомодно! Просто Мария.

Ну, ясно. Барышня— из тех, что обожают всякие новомодные веяния. Обычно такие дамы вызывали у меня желание держаться от них подальше, но эта была слишком хорошенькой и непосредственной. Чтобы скрыть улыбку, я отпил кофе.

— Так, значит, Государева Коллегия, — с азартом сказала Мария.— И давно вы там служите?

— Недавно. Месяц с небольшим.

— Вот как. Скуратов, вы сказали? Но ведь это фамилия из Бархатной книги, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь.

— То есть вы боярин?

— По рождению— да.

Теперь, когда люди Басмановых меня нашли, я не видел смысла таиться.

— И что же вас привело в Государеву Коллегию? Ведь принадлежность к ней означает, что от родового боярства вы отказались?— Мария буквально впилась в меня взглядом.

— А могу я узнать, почему вас это интересует?

В глазах Марии мелькнула досада, но она быстро нашлась с ответом.

— Ну, ка-ак же! Отказ от боярства— это так прогрессивно, так радикально! Немногие люди решились бы на это. Впрочем, по вашему лицу я вижу, что вы незаурядный человек. Расскажите, пожалуйста, чем вы занимаетесь в Коллегии?

— Вы не поверите, но в Коллегии все занимаются одним и тем же. Распределением малахириума среди государственных предприятий и организаций.

Мария поморщилась.

— Ах, это мне известно, конечно. Я спрашиваю о вас! Вы, вот именно вы? Не о вашем ли подвиге мой брат недавно писал статью?

— Совершенно точно не о моём. Я никаких подвигов не совершал.

— Перестаньте скромничать!— Мария всплеснула руками.— Я убеждена, что это были вы. Расскажите, пожалуйста! Всё-всё, с самого начала. Как вы узнали, где скрываются бандиты? Вы вели за ними слежку? Переодевались, носили очки и накладную бороду, чтобы изменить внешность? Вынуждены были притворяться бандитом, жили в трущобах среди людей, опустившихся на самое дно? Я желаю знать всё!

Мария смотрела на меня так жадно, что исчезли последние сомнения.

— Сначала я задам вопрос вам, с вашего позволения.

— Да, конечно. Слушаю.

— Как зовут вашего брата?

— Эм… Алексей.

Замешательство было секундным, но мне хватило.

— Вот как. А я слышал, что его зовут Александр.

— Да что вы?— Мария снова запнулась. — Н-ну… Он Алексей Александрович. Многие путают, поэтому…

— Поэтому запомните главное правило лжеца: врать надо так, чтобы не путаться. Нет у вас никакого брата, уважаемая Мария. То есть, брат-то, может, и есть, но Норд А.— не он. Норд— это вы.

— С чего вы это взяли?— Мария попыталась изобразить лицом оскорблённую невинность.

— С того, что в этой комнате нет и следа мужского присутствия. Более того, вообще нет намёка на то, что здесь живёт кто-то, кроме вас. Кровать узкая, свободный стул единственный, кофейная чашка, не покрытая пылью,— и то одна. А по клавишам печатной машинки вы стучали весьма профессионально, с очень хорошей скоростью.

— Я просто перепечатываю статьи брата! Сочиняет их он!

— Да-да. Пудрится и носит в волосах гребни, по-видимому, тоже он… Вот что, уважаемый Норд.— Я поставил на стол чашку.— Не знаю, для чего вам понадобилась эта мистификация, но имейте в виду— меня вам провести не удалось. Я здесь для того, чтобы сообщить: за публикацию статьи об операции, проводимой Государевой Коллегией, содержание которой не согласовано с представителем Коллегии, на вашу газету будет наложен штраф. Я только что из Цензурного комитета, жалобу они приняли, так что считайте это делом решённым. Я хочу предостеречь вас от публикации подобных статей впредь. Не знаю, как это устроено в редакциях, но полагаю, что за необходимость выплаты штрафа редактор вам спасибо не скажет. А вероятнее всего, попросит вас покрыть понесённые расходы.

— Я… То есть наша редакция не будет ничего оплачивать!— взвилась Мария.— Это незаконно! Как вы смеете заглушать голос свободной прессы?

Я покачал головой.

— Не нужно устраивать спектакль, уважаемый Норд, я вам не Ипполит Самуилович. Одно представление уже посмотрел, на сегодня достаточно. А Ипполит Самуилович, к слову, предупреждал вас о том, что публиковать этот материал нельзя. Однако вам каким-то образом— уж не знаю, каким, подпоили вы наборщика или действовали иначе, — удалось протащить статью в печать. В расчёте, вероятно, на то, что победителей не судят и сенсационность материала заставит редактора закрыть глаза на ваше самоуправство. О сенсационности судить не берусь, но в том, что Ипполит Самуилович от ваших действий, мягко говоря, в восторг не пришёл, у меня лично сомнений нет. Вы прекрасно осведомлены о том, что публиковать подобное не имели права. Я здесь в том числе и для того, чтобы предупредить: если появится ещё одна такая статья, штрафом газета уже не отделается. Надеюсь, вы сделаете из моих слов правильные выводы. Благодарю за кофе.

Я кивнул и пошёл к двери.

— Стойте!— Мария догнала меня и схватила за рукав. Заговорила совсем другим тоном, мягко и вкрадчиво: — Вы, боюсь, неверно меня поняли, Михаил Дмитриевич. Я не отказываюсь платить штраф, что сделано, то сделано, однако хочу объясниться. Да, это я написала статью! В нашем патриархальном мире, в этом царстве замшелости и неравенства, для того чтобы к женщине относились серьёзно, она вынуждена прятаться за псевдонимом. Статья моя, возможно, содержит некоторые не совсем точные факты…

— Некоторые?— усмехнулся я.— Не совсем точные?

— Ах, ну вы же прекрасно понимаете, почему они не точны! Потому что у меня просто нет возможности получать информацию из первых рук. Вот если бы вы согласились…

— Нет, — отрезал я.

— Но я даже не договорила!

— И не надо договаривать. Отвечаю сразу: нет, становиться вашим информатором я не буду.

— Да почему же информатором?— Мария снова всплеснула руками.— Слово-то какое мерзкое, фу! Прямо полицейским участком повеяло. Я всего лишь прошу вас время от времени рассказывать о том, что происходит в Коллегии. Ведь это вы задержали банду злоумышленников! Ну же, признайтесь— вы?

— А у меня встречный вопрос: вы-то откуда узнали о существовании банды?— Я прищурился.— Хотя, постойте. Некий господин в жестяном тюбетее! Он упоминал, что в числе прочего регулярно отправляет жалобы ещё и в газеты… Доримедонт Васильевич Кузовок. Верно?

Мария пропустила вопрос мимо ушей, но по её лицу я понял, что угадал.

— Помогите, Михаил Дмитриевич!— Мария проникновенно заглянула мне в глаза.

Я покачал головой.

— Нет. Всю информацию, которой нам дозволено делиться с прессой, вы можете получать официальным путём. А ничего другого, помимо этого, я не имею права сообщать никому.

— Обещаю, что вас не выдам!— Мария прижала руки к груди.— Под угрозой смерти не назову источник, в статьях буду писать «по некоторым данным».

— Нет, и не просите. Счастливо оставаться.

Я вышел за дверь и направился к лестнице.

— Ах, вы так!— прокричала Мария, свесившись с верхней площадки. Голос её зазвенел от досады.— Ну, тогда держитесь! Я вам ещё устрою! Напишу о вас такой фельетон, что…

Я вспомнил Басмановых и, не удержавшись, рассмеялся.

— Извольте. Только советую поспешить, устраивать собираетесь не вы одна. И есть мнение, что ваши конкуренты подсуетятся раньше.

Мария негодующе фыркнула и, резко развернувшись, скрылась с глаз.

Разобравшись с газетными делами, я выкинул из головы чересчур деятельную девицу, взял извозчика и вернулся в управление. Заходить к себе в кабинет не стал, а направился прямиком в архив. На мою удачу вредной старухи Розалии Сигизмундовны на месте не было. А с милейшей Ангелиной Прокофьевной я договорился за пару минут. Сделал несколько комплиментов, поулыбался, заставив её покраснеть, и попросил найти малахириум, изъятый на оружейном заводе.

— Конечно, Михаил Дмитриевич, — она сверкнула на меня голубыми глазами из-под очков, — только распишитесь в журнале, что вы его забираете. Вот здесь и здесь, пожалуйста.

— Вы меня спасаете, Ангелина Прокофьевна!

Белокурый ангел смущённо улыбнулся, закрыл журнал учёта и, цокая каблучками, ушёл в лабиринт стеллажей за малахириумом.

— Кого это нелёгкая принесла?

Скрипучий голос заставил меня обернуться. В дверях стояла Розалия Сигизмундовна, с таким видом, будто и в самом деле была Бабой-Ягой и собиралась меня зажарить в печи.

— Добрый день, Розалия Сигизмундовна! Вы сегодня чудесно выглядите.

Тётка зыркнула на меня тяжёлым взглядом, хмыкнула и пошла к своему рабочему месту.

— Стоит только на минутку отойти, — проворчала она, — тут же набегают некоторые. Лишь бы не работать, а только лясы точить и отвлекать молодых сотрудниц.

— Что вы, Розалия Сигизмундовна, я бы никогда себе такого не позволил. Исключительно по служебной надобности.

— Знаю я ваши надобности, — сердито буркнула Баба-Яга, выращенная в родном коллективе. — Ходят и ходят, а потом мундиры пропадают.

Я уже настроился, что сейчас будет скандал, но, к моему счастью, вернулась Ангелина Прокофьевна. И вручила мне мешочек с фальшивым малахириумом.

— Прошу вас, Михаил Дмитриевич.

— Благодарю покорно! — я забрал подделку и тут же сунул её в карман. — До свиданья, Ангелина Прокофьевна. Всего хорошего, Розалия Сигизмундовна!

— А он в журнале расписался⁈ — донёсся мне в спину возглас опомнившейся Бабы-Яги.

Но я уже выскользнул за дверь и поспешил покинуть Коллегию. Взял служебную пролётку и отправился на Квасниковскую улицу.

Я думал, что по указанному Коршем адресу обитает вышедший в отставку эксперт. Однако вместо жилого дома нашёл там часовую мастерскую «Le Temps Perdu».

Колокольчик над дверью тихо звякнул, и я попал в царство Хроноса. Большая комната была наполнена часами, всеми возможными видами, какие только бывают в природе. Огромные напольные часы, похожие на башни замков. Каминные часы, стоящие на длинных полках. Настенные часы, самые разные, с кукушками и без. За стеклянными витринами прятались маленькие часы: от карманных луковиц до крохотных женских часов-кулонов. И все вместе они непрестанно тикали, создавая ощущение, что ты слышишь настоящий ход времени.

Тик-так. Тик-так.

«И долго ты собираешься тут стоять? — вырвал меня из оцепенения Захребетник. — Вон туда иди, там вроде кто-то живой был».

Я двинулся между витрин, стараясь не увлекаться разглядыванием часов. Нет, но какова коллекция! Пожалуй, владельцу стоит открыть музей и пускать посетителей за деньги.

В дальней части зала обнаружилась длинная стойка, за которой сидел седенький старичок. Низко склонившись, он рассматривал что-то перед собой и осторожно крутил там тоненькой отвёрткой.

— Кхм, — я кашлянул, привлекая к себе внимание. — Добрый день!

Старик выпрямился и посмотрел на меня. Правый глаз у него был скрыт часовой лупой в медном корпусе, отчего он напоминал эдакого механикуса.

— Здравствуйте, молодой человек, — старичок положил инструмент на стойку. — Чем могу помочь?

— Я…

— Не говорите, я сам угадаю. Вы желаете приобрести часы! Для себя? В подарок? Если скажете, кому они предназначаются, я подберу вам что-нибудь подходящее. Как раз есть отличный вариант напольных часов для солидного господина. Замечательная точность хода, отбивает каждую четверть часа, корпус из красного дерева. Хотя нет, вы наверняка хотите сделать подарок невесте. Я угадал, верно? У меня есть несколько отличных экземпляров в виде кулонов и брошей. А ещё только для вас могу предложить часы-перстень. Очень элегантные и необычные. Единственные в Туле, больше ни у кого таких нет.

— Простите, но ничего покупать я не собираюсь.

— Значит, вы хотите сдать часы в ремонт! Я прав? Вы обратились по адресу, молодой человек. Только здесь ваши часы пойдут как новые!

— Увы, но тоже нет.

Взгляд старика стал разочарованным.

— А-а-а! Я догадываюсь, зачем вы тут. Нет, нет и нет! Никаких новомодных англицких изобретений я покупать не буду. И даже не думайте предлагать мне вступить в ваше общество трезвости или приобрести брошюры о пользе обливания холодной водой. И лотереи я тоже у вас брать не буду. Вы зря сюда пришли, молодой человек.

— Ничего вам предлагать я и не собирался.

— Тогда зачем вы отвлекаете меня от работы? Если вам нечем заняться, то это не значит, что вы можете занимать пустой болтовнёй других людей.

— Мне нужен Валентин Георгиевич Пруст.

— Зачем он вам? Нет, нет, даже не говорите. Валентин Георгиевич занят и не принимает посетителей. Идите, молодой человек, не отнимайте у меня драгоценное время. Заодно и сами не тратьте его зря, а займитесь чем-нибудь полезным.

В этот момент что-то звонко щёлкнуло. А затем все часы дружно зашуршали и на сотню голосов стали отбивать два часа пополудни. Воздух наполнился перезвонами, тонкими звуками колокольчиков и басовитыми ударами медных молоточков. Настоящий хор часов!

Разговаривать в такой какофонии было невозможно, и я терпеливо ждал, когда всё закончится. Но едва часы смолкли, из двери служебного помещения выскочил растрёпанный парнишка, подскочил к старичку и бережно поставил перед ним коробочку.

— Вот, Валентин Георгиевич, готово! Собрал, как приказывали.

Старичок недовольно глянул на подмастерья и махнул рукой.

— Иди, потом посмотрю.

Парнишка сразу исчез, а я улыбнулся:

— Добрый день, Валентин Георгиевич.

Он нахмурился и сердито буркнул:

— Чем обязан?

— Мне рекомендовали вас как лучшего эксперта по малахириуму и посоветовали обратиться за консультацией.

— Это кто же меня так ославил? — проворчал старичок Пруст, но уже не так сердито.

— Иван Карлович Корш.

— Что же вы, молодой человек, сразу не сказали, что от Ванечки⁈ — Он всплеснул руками, вынул из глазницы часовую лупу и протянул мне руку. — А вы…

— Скуратов Михаил Дмитриевич, подчинённый Ивана Карловича.

— Всегда рад помочь бывшим коллегам. Хотя, — он подмигнул мне, — в нашем деле бывших не бывает. Васька! — закричал он в сторону подсобки.

Парнишка-подмастерье тут же выглянул из-за двери.

— Встань за прилавок.

Старичок слез со стула и вышел из-за стойки. Ростом он оказался совсем крохотным, едва мне по грудь.

— Идёмте, Михаил, поговорим приватно.

Он провёл меня через мастерскую, где на столах громоздились часы разной степени разобранности, и пригласил в маленькую комнатку, помесь столовой и рабочего кабинета.

— Присаживайтесь, — кивнул Пруст на столик с двумя стульями у окна. — Чаю?

— Сначала дело, Валентин Георгиевич.

— Болеете своей работой? Это правильно, в нашем деле без этого никак. — Он взгромоздился на стул напротив и кивнул. — Выкладывайте, что у вас случилось.

— У нас случилось вот это, — я выложил перед ним мешочек с поддельным малахириумом. — Хотелось бы услышать ваши комментарии.

Старичок Пруст поднял руки, размял пальцы и осторожно открыл мешочек. Заглянул туда одним глазом, хмыкнул и вытряхнул на стол серебряную оправу с двумя зелёными кубиками.

— Что вы хотите узнать, Михаил?

— Всё что возможно, Валентин Георгиевич. Мне нужно найти, откуда она взялась и кто её сделал. Так что любые сведения могут пригодиться.

Он достал из кармана часовую лупу и снова вставил её в правую глазницу. Склонился и, морщась, принялся разглядывать объект. Затем вытащил пинцет и тонкое шильце и осторожно перевернул фальшивку с боку на бок. Он старался не прикасаться к ней руками, а инструментами орудовал очень нежно, будто работал с чем-то хрустальным.

— В принципе, мне всё ясно. — Пруст отложил пинцет с шильцем и извлёк из глазницы лупу. — Довольно посредственная подделка, к тому же грубо сработанная. За основу взяли обычный мрамор, раскрасив под малахит. И приклеили к нему «щёчки» из малахириума. При этом рисунок совместили неумело, а вот здесь, видите, остались следы клея. Могу смело сказать: делал любитель, но явно имеющий навык артефактора. Вероятнее всего, какой-нибудь студент-недоучка. Думаю, не закончивший третий курс.

— Почему именно третий?

— Изменение малахириума дают только на четвёртом и первым делом объясняют, чем опасны такие действия. Так что он или недоучился, или рисковый дурак. Оторванные руки при попытке выпилить такие «щёчки» — самое безобидное, что могло случиться. Опытный артефактор просто не взялся бы за такую работу. Но автор этой фальшивки оказался дьявольски удачлив, раз смог закончить работу. Скорее всего, он пилил вполовину разряженный махалихириум, ну и повезло ему невероятно.

— Понятно.

— Качественные фальшивки, Михаил, — Пруст сел на любимый конёк и принялся читать мне короткую лекцию, — изготавливаются по-другому. Кубик малахириума растворяется в «королевской водке», дабы получить особую суспензию. Затем ей пропитывается обычный камень, чаще всего мрамор, с добавлением на последнем этапе особых красителей. Сложный процесс, доступный не каждому умельцу, и крайне долгий. Фальшивомалахитчики таким образом из одного настоящего кубика получают до десятка поддельных. Но используются они чаще не для обмана, а для незаконного колдовства. Фальшивый кубик содержит достаточно энергии для некоторого колдовства, а после разрядки рассыпается в пыль, не оставляя следов, — то, что нужно для аферистов и наёмных убийц. А ваша подделка, — старичок брезгливо указал на неё пальцем, — годится только для обмана каких-нибудь простаков или закрытия недостачи.

— Благодарю, Валентин Георгиевич. А не подскажете, как проще распознать подобную подделку?

— Приносите мне, всегда готов вам помочь.

— Боюсь, — я вздохнул, — это будет затруднительно. Мне не позволят вынести с завода весь малахириум.

— Кхм… Дайте сообразить. — Старичок откинулся на стуле и уставился в потолок, перебирая пальцами. — Нет, это не подойдёт. Так слишком сложно. Может?.. Нет, будет перебор. О! Даже думать нечего. Вам, Михаил, нужен регент.

— Кто, простите?

— Не кто, а что. Артефакт класса «регент» для наблюдения магического поля. Раньше его использовали артефакторы, но лет десять назад перешли на «фаготы». Но, кажется, у меня где-то завалялся один. Погодите-ка минутку.

Пруст бодро соскочил со стула и потопал к дальней стене. Приставил к шкафу короткую лесенку, залез на неё и распахнул верхние дверцы. Что-то бормоча, долго шуршал бумагой, гремел чем-то стеклянным и чихал от пыли.

— Нашёл! А то уж думал, совсем память дырявая стала.

Захлопнув дверцы, он спустился с лесенки и вернулся за стол.

— Держите, Михаил. Считайте подарком от меня.

Он выложил передо мной пенсне, в котором одного стекла вовсе не было, а другое треснуло.

— А оно точно рабочее, Валентин Георгиевич? — я недоверчиво покрутил в руках пенсне, которое давно пора было выбросить на помойку.

— Даже не сомневайтесь, — усмехнулся Пруст. — Ему так и положено выглядеть. Стекло специально раскалывали, чтобы обеспечить сдвиг спектра в зелёную область. Да вы примерьте и сразу всё поймёте.

Я хмыкнул и, всё ещё сомневаясь, водрузил на нос пенсне. Посмотрел через него на старичка, но не заметил никаких изменений в его виде. Зато когда я опустил взгляд на стол, то увидел, что фальшивый малахириум окутывает зелёное сияние. Полупрозрачный свет, дрожащий, как языки пламени.

— Ага! — Пруст усмехнулся, увидев выражение моего лица. — Я же говорил, что «регент» рабочий. Смотрите внимательно, Михаил. Видите тремор поля? Это главный признак фальшивки. Настоящий кубик малахириума обладает ровным свечением без лакун. Вы сразу заметите разницу и сможете определить подделку.

— Благодарю, Валентин Георгиевич. Вы мне очень помогли! Если я могу что-то сделать для вас в ответ…

— Глупости, Михаил! — старичок махнул рукой. — Мне приятно помочь коллеге. Я столько лет отдал службе в Коллегии, что не могу чувствовать себя от неё отдельно. Ах, вы не представляете, какие дела мы тогда распутывали! Запретные артефакты, смертные заклятия, боевая магия на разборках бандитов, покушение на губернатора с помощью проклятого перстня. Приятно вспомнить! Надеюсь, вы заглянете ко мне просто так, и я вам расскажу несколько поучительных историй.

Он проводил меня обратно в зал с часами. Но уйти сразу не получилось.

— А часы⁈ — Он схватил меня за рукав. — Вы же без часов, Михаил! В наше стремительное время никак нельзя без точного хронометра. Я не прощу себе, если вы выйдете отсюда без часов.

Рассудив, что часы мне и правда пригодятся, я согласился на предложение. Так что следующие полчаса Пруст водил меня вдоль витрин и демонстрировал разные модели карманных часов.

— Вот эти вам подойдут идеально, — наконец решил он, остановив выбор на часах в серебряном корпусе без гравировки. — По нашей службе лучше ничем не выделяться, на всякий случай. Никакого боя, очень тихий механизм, и самое главное — точность. За месяц они убегут всего на секунду.

Мне хронометр тоже понравился, и я без сожаления заплатил за него двадцать рублей. Впрочем, благодаря Захребетнику свободные деньги у меня имелись.

Наконец, простившись с Прустом, я вышел из часовой мастерской. Прикидывая, не пообедать ли мне и когда лучше отправиться на завод, пошёл по улице в сторону центра.

«Надень регента», — вылез вдруг Захребетник.

— Зачем?

«За надом. Надень и увидишь».

Честно говоря, носить подобное убожество на людях было чуточку стыдно. В пенсне с треснутым стеклом я буду похож на спившегося чиновника или недотёпу студента. Но Захребетник не унимался, и я всё-таки нацепил «регента» на нос.

Опаньки! А вокруг, оказывается, немало волшебных вещей. Флюгер над домом впереди явственно отсвечивал зеленью. Светились серьги у женщины, шедшей мне навстречу. Тонкое салатовое сияние окутывал экипаж, проехавший мимо. Как интересно, однако. И множество других магических вещей находилось вокруг, едва ли не у каждого второго горожанина. Я и не подозревал, что государева магия так плотно вошла в жизнь обычных людей.

«А теперь обернись», — приказал Захребетник.

Я развернулся и на другой стороне улицы увидел человека, будто укрытого плащом из зелёной дымки.

«Сними регента».

Вместо этого я чуть наклонил голову и посмотрел на незнакомца поверх пенсне. Фигура человека перестала светиться, но рассмотреть его внешность я не смог. Он будто стал выпадать из моего поля зрения, а взгляд сам по себе перескакивал на что-то другое.

Стоило снова взглянуть на мир через «регента», как человек перестал ускользать от меня. Интересненько. Это что, он под маскировкой, что ли, ходит? И, судя по всему, он следит именно за мной.

«Давай его поймаем!» — завопил Захребетник и потянулся, чтобы перехватить управление.

Едва Захребетник перешёл дорогу и двинулся к незнакомцу, как тот развернулся и пошёл прочь. Через десяток шагов обернулся, увидел, что мы прибавили шаг, и тоже ускорился. Снова обернулся, дёрнул головой и бросился опрометью бежать.

«Врёшь! Не уйдёшь!»

Захребетника охватил охотничий азарт, и он кинулся за соглядатаем. А тот нёсся во весь дух, едва не сталкиваясь с прохожими.

— Твою ж!

Беглец оттолкнул здоровенного детину, загородившего ему путь. Чуть не сбил с ног старушку. А потом резко свернул и кинулся через улицу, едва не влетев под лошадей купеческой пролётки.

«Вот дрянь какая!»

Следом за ним рванул и Захребетник. Обогнул экипаж, с ругающимся в голос толстым купцом. Перепрыгнул через телегу и нырнул в переулок, куда побежал соглядатай.

«От меня ещё никто не уходил!»

Громко топая, мы промчались мимо глухого забора, сиганули через тележку старьёвщика и свернули в подворотню доходного дома.

— Стоять!

От громкого крика Захребетника зазвенели стёкла в окнах, выходящих в тесный дворик. Но соглядатай и не думал останавливаться, исчезнув в лабиринте развешанных на верёвках простыней. Громко завизжала толстая тётка, когда Захребетник ломанулся напрямик, отмахиваясь от белых полотнищ. Мы проскочили двор насквозь и оказались в узком проулке.

— Где он⁈

Возмущению Захребетника не было предела. Незнакомец пропал — вокруг не было ни единой души.

— Упустил, чтоб его!

Разочарованный и злой, Захребетник так резко вернул мне управление, что я едва не упал и вынужден был схватиться за стену дома.

«Гадство какое. Ну, ничего, — ворчал он, — разберёмся, кто это за нами шпионил. Не снимай „регента“, будем смотреть, когда хвост появится».

— Угомонись. Ты когда через телегу прыгал, мне ногу подвернул, между прочим.

«Ерунда. Такую мелочь я за секунду подлечу».

Я почувствовал, как по щиколотке прокатилась волна жара. Стало легче, но наступать на ногу было всё ещё больно.

«Надо ловить соглядатая на живца. Сейчас пойдём…»

— Слушай, замолчи, пожалуйста. Мне делать больше нечего, как ловить кого-то. Во-первых, бегать сегодня я ни за кем не собираюсь. А во-вторых, я ещё даже не обедал.

Не слушая возмущённых воплей Захребетника, я похромал к ближайшему трактиру. Время уже перевалило за три часа, и желудок напоминал, что обед очень даже важная штука. Так что я не спеша поел, выпил чаю, а затем отправился домой на извозчике — нога продолжала болеть, а рабочий день уже почти закончился.

На следующее утро я заскочил ненадолго в управление, предупредил Мефодия Ильича, что буду заниматься расследованием, и с чистой совестью отправился на оружейный завод. Ворчание Захребетника, что нужно первым делом ловить соглядатая, я игнорировал. Единственное, в чём пошёл ему на уступку, — выходя на улицу я надевал «регента» и оглядывался по сторонам. Но никаких «шпиков» под магической маскировкой так и не увидел.

На этот раз попасть на оружейный завод оказалось весьма непросто. Пускать человека с улицы, пусть даже и с удостоверением Коллегии, охрана не собиралась ни под каким предлогом. Но, к счастью, Корш указал мне правильного человека — Ершова Афанасия Никитича, начальника отдела «Досмотра и недопущения», эдакой местной службы безопасности.

Афанасий Никитич оказался приятным мужчиной с армейской выправкой. Узнав, что я от Корша, он выписал мне временный пропуск, а затем провёл к себе в кабинет для разговора.

— Итак, Михаил Дмитриевич, чем могу быть вам полезен?

— Я провожу расследование, связанное со взрывом паровой машины на вашем заводе.

— Расследование? — Ершов искренне удивился. — А разве вам не передали материалы? Наша внутренняя комиссия установила, что механизмы машины были чересчур изношенными, через что и случился тот досадный инцидент. Увы, виновный в небрежении обновлением оборудования скончался, как вы знаете, и уже не сможет понести ответственность.

«Ясненько, — хмыкнул Захребетник, — свалили всё на мёртвого управляющего. Хотя, по справедливости, он и есть настоящий виновник».

— Боюсь, Коллегия не может удовлетвориться этими выводами. — Я развёл руками. — Есть подозрения, что имелось систематическое нарушение правил эксплуатации малахириума.

Корш предупредил меня, что не стоит распространяться о фальшивом малахириуме. Это дело Коллегии, и посвящать в него посторонних крайне нежелательно.

— Кхм… — Ершов помрачнел и пробарабанил пальцами по столу. — Михаил Дмитриевич, боюсь, сейчас не слишком удачный момент для подобного расследования. Новый управляющий должен прибыть со дня на день, и мне бы не хотелось, чтобы его работа на заводе началась с разбора предписаний от вашей Коллегии.

— Афанасий Никитич, вы меня неверно поняли. Никаких официальных предписаний, требований и назначения виновных не будет. Мне важно удостовериться, что аварий, связанных с малахириумом, в ближайшее время не случится. И заодно проверить, что документация велась без грубых нарушений. Сами понимаете, это и наша зона ответственности тоже. У вас новый управляющий приезжает, а у нас губернское управление обратило внимание на инцидент.

Ершов просветлел лицом.

— Неофициальная инспекция? Не вижу никаких препятствий, Михаил Дмитриевич! Это в первую очередь в наших же интересах, если судить по совести. Не сомневайтесь, организуем и окажем всемерную поддержку. Нам, знаете ли, сейчас новые аварии совсем ни к чему. Да и с документацией, — он вздохнул, — тоже будет не лишней ваша помощь. Перед тем как в петлю полезть, управляющий часть документов сжёг. Представляете? Ладно себя угробил, так ещё и нам хорошую свинью подложил.

Новость меня не порадовала. Уничтоженная документация — это очень плохо. И наводит на мысли, что дело единственной фальшивкой не ограничится. Похоже, что подделка малахириума была поставлена на поток, и управляющий, перед тем как Горец его убил, зачистил все следы. Ладно, посмотрим, что там осталось. Может быть найдутся кой-какие «хвосты», и я смогу разобраться в этой афере.

Лично водить меня по заводу Ершов, естественно, не стал. Приказал выписать пропуск на неделю, а затем вызвал одного из инженеров и велел оказывать мне содействие во время инспекции.

— Николай Христофорович М-манцев, — стеснительно пожал мне руку инженер, поправляя на переносице круглые очки. — Очень п-приятно.

Я представился в ответ и предложил ему для начала показать мне цеха завода.

— Шестой и седьмой, — кивнул он. — В д-другие нас не пустят.

— Почему?

— С-секретность. Н-не беспокойтесь, там всё равно малахириум н-не используется. Только обычные п-паровые машины на угле.

— Тоже из-за секретности?

Инженер вздохнул и, почти не заикаясь, рассказал печальную историю модернизации казённого завода. Лет пятнадцать назад один из инженеров составил план по внедрению новейших машин на малахириуме. С подробным обоснованием и экономическими выкладками, как увеличится производительность и уменьшатся затраты. Почти год документ путешествовал в недрах министерства, но в конце концов была наложена резолюция: «Денег нет, но вы работайте».

Второй акт драмы состоялся через шесть лет, когда на заводе побывал государь. И между делом поинтересовался, почему на казённом предприятии стоят такие убогие силовые установки. Министерские тут же забегали, как тараканы по кухне, требуя немедленно провести модернизацию. Из архива достали старый проект и выпустили приказ немедленно приступить к его реализации.

Ещё через год выделили финансирование для закупки машин на малахириуме. Вот только проект никто и не подумал обновлять. И на завод были поставлены первые четыре машины устаревшей за прошедшие годы конструкции. Их установили в шестом и седьмом цехах, выпускавших вспомогательную продукцию. А затем, ну совершенно внезапно, закончилось финансирование.

— Вот так м-мы и остались работать по-старому, — вздохнул Манцев.

— Не боитесь мне подобное рассказывать? Я всё-таки лицо официальное.

Манцев покачал головой.

— А что в-вы сможете сделать? Уволить меня? Так и без этого инжен-неров не хватает. Но вдруг случится ч-чудо и дело сдвинется?

— Увы, Николай Христофорович, ни уволить вас, ни содействовать поставке новых машин не в моей власти. Пойдёмте, покажете мне то, что есть.

Манцев хоть и заикался, но оказался очень толковым человеком и почти два часа водил меня по цехам. Грохотали паровые машины, вращая длинные валы под потолком. Ременные передачи от них приводили в движение станки, установленные длинными рядами. Словно многорукие языческие боги, возле них «танцевали» мастеровые. Визжали резцы, вгрызаясь в металл, тоненько пищали шлифовальные машины, басом бухали штамповочные станки, громадными осами зудели свёрла. И в этот шум органично вплетался матерок перекрикивающихся рабочих. Всё это создавало особую атмосферу, с запахом горячего металла, деревянной стружки и пота.

(Где-то так и выглядели описываемые цеха)

— Седьмой цех производит гражданские модели револьверов, — едва не кричал мне прямо в ухо Манцев. — У нас налажен полный цикл их выделки.

— И «рунирование»? — проорал я в ответ.

Мне было любопытно, как работают оружейники-артефакторы, и я не прочь был увидеть, как это происходит.

— В третьем цеху! — перекрикивая шум, ответил инженер. — Они получают малахириум напрямую через военное ведомство, туда даже я зайти не могу. А здесь, видите, идёт финальная сборка изделий перед отправкой туда.

Увлёкшись, Манцев стал объяснять мне производственные процессы, вдаваясь во все подробности. Я не перебивал его, несмотря на то, что к моим делам всё это практически не относилось. Увлекательно рассказывал, чертяка! Даже мне, ни разу не инженеру, было интересно.

— А теперь, Николай Христофорович, — прервал я Манцева, когда он начал выдыхаться, — давайте пройдёмся по всем силовым установкам ещё раз, и я проверю малахириум в них.

— Да-да, конечно.

Проверка затянулась до самого вечера. Чтобы проверить малахириум, машину требовалось отключить, а этому воспротивились уже бригадиры и мастера.

— … план! — орал пожилой бригадир, примчавшийся к силовой установке. — Дед Пихто его делать будет? Не дам!

Манцев, неожиданно перестав заикаться и перейдя на русский матерный, перекрикивал шум станков и доходчиво объяснил им необходимость остановки всего на четверть часа. В конце концов нам удалось договориться о технологических перерывах, но пришлось подождать подходящего момента.

К моему огорчению, всё это было впустую — весь малахириум оказался настоящим, хоть и слегка разряженным.

* * *

На следующий день я снова приехал на завод и снова принялся отвлекать Манцева от работы.

— А где хранится запасной малахириум?

— В к-конторе, в-в-в сейфе.

— У вас есть ключи от него?

Инженер покачал головой.

— Н-нет, они б-были у управляющего, а сейчас даже н-не знаю.

Пришлось мне дёргать Ершова, у которого и нашлись ключи. Под его присмотром мы и полезли в сейф. Но весь малахириум, который там лежал, оказался разряженным и тоже настоящим. Похоже, фальшивка имелась только одна, да и та лежала у меня в кармане.

— Скоро новый должны п-привезти, — пустился в объяснения Манцев, — в-ваше же в-в-ведомсто и выдаёт его. Жаль только, что всего с-сорок д-две штуки. Иногда н-нехватает, чтобы п-период доработать.

— А вы не писали прошения, чтобы квоты увеличили?

Манцев молча развёл руками: мол, писали, но ничего так и не получили. И посмотрел на меня таким взглядом, будто это я лично занимался распределением малахириума.

— Давайте посмотрим, что у вас с документацией, — перевёл я тему разговора.

Вздохнув, Манцев кивнул и повёл меня в свой кабинет. Следующие три дня мы с инженером провели, зарывшись в бумаги. Скажу честно — делопроизводство на заводе велось из рук вон плохо. Акты и отчёты по малахириуму хоть и составлялись по форме, но хранились бессистемно. Их просто сваливали в кучу, где акт по последней замене на третьей силовой машине лежал рядом с прошлогодним отчётом о плановом ремонте «приёмного гнезда». Так что мне с Манцевым пришлось сначала навести хоть какой-то порядок. Хорошо хоть инженер привлёк двух барышень из делопроизводства, чтобы они подшивали разложенные в нужном порядке документы. Девицы оказались толковые и не только успевали шуршать бумагами, но и устраивать для нас чаепития в перерывах. А заодно и глазки мне строили, самым отчаянным образом. К несчастью для них, я был настроен только на работу и игнорировал все намёки.

Увы, но даже приведённая в порядок документация ничего мне не дала. Если где-то и были следы жульничества с малахириумом, то явно не здесь. По всей видимости, управляющий не зря сжёг часть бумаг, прикрывая себя от проверок. Жаль, очень жаль. Значит, придётся искать следы преступления в других местах.

Не все постояльцы, проживающие у Дюдюкиной, ужинали там же. Кто-то экономил, кого-то не устраивали часы, кому-то хотелось разнообразия. Зубов негодующе называл ужины у Дюдюкиной «обдираловкой» и с готовностью перечислял заведения, где можно вполне прилично поесть за сущие копейки.

Я, однако, полагал, что дело не в дороговизне. Одного только вина в поминаемых заведениях Зубов обычно употреблял на сумму гораздо большую, чем отнял бы ужин у Дюдюкиной. И загвоздка заключалась в этом: пьянство Дюдюкина категорически не одобряла, посему спиртные напитки в её столовой не подавались. А в понимании Зубова невозможность выпить за ужином приравнивалась к отсутствию ужина как такового.

Хотя посидеть вечером в столовой и поболтать Зубов иногда любил. Садился напротив меня, разваливался на простом деревянном стуле так, словно это было кресло, стоящее у камина, и делился свежими новостями и сплетнями.

Круг знакомств Зубова был чрезвычайно широк и разнообразен, запомнить всех, кого он упоминал в рассказах, я даже не пытался. Впечатление складывалось такое, что Зубов знает едва ли не каждого человека в городе, от генерал-губернатора до последнего бродяги.

Чем занимается Зубов у себя в полку, я, после двух месяцев знакомства с ним, так и не выяснил. Упоминая службу, Зубов неизменно кривился, как от оскомины. Провинциальная Тула, по его словам, до смерти ему надоела, и он считал дни, оставшиеся до возвращения в Москву. Хотя, когда я спросил однажды, сколько же осталось дней, от ответа ушёл. Видимо, возвращение в Москву было не таким уж однозначно решённым вопросом.

Впрочем, не похоже было, что Зубова это сильно беспокоит. Унывать он в принципе не привык, кислых мин рядом с собой не терпел, а появившись, хохотал, травил анекдоты и пересказывал сплетни за десятерых.

Сегодняшний ужин исключением не стал. Когда я спустился в столовую, Зубов уже сидел там и болтал с помощником присяжного поверенного из третьей комнаты. Увидев меня, бросил помощника и пересел за мой стол.

Я узнал о том, что у городского головы появился автомобиль, красавец «Руссо-Балт». Что напротив часовни Святого Николая на Никитской улице решено разбить сквер. Что конка, говорят, скоро будет ходить по Киевской аж до самого цирка. Что подпоручик Звягинцев проигрался в пух и прах, пришлось заложить дуэльные пистолеты. Хорошие пистолеты, дорогие, с серебряной инкрустацией. А из ломбарда их выкупить — это, считай, даром отдать. Может, после ужина прогуляемся до ломбарда?

Я ответил, что за день нагулялся более чем достаточно. Зубов продолжил уговаривать.

«Давай сходим в ломбард», — вдруг вмешался Захребетник.

«Зачем? — удивился я. — Для чего мне дуэльные пистолеты? У нас в Коллегии дуэли-то запрещены. Да и денег нет на такие глупости».

Захребетник усмехнулся.

«А у Зубова в полку дуэли разрешены, по-твоему? Но что-то непохоже, что запреты кого-то останавливают».

«Пистолеты мне не нужны. Точка».

«Да никто тебя не заставляет покупать! Давай просто пройдёмся до ломбарда. Почему бы не прогуляться перед сном?»

«По тёмным улицам?.. В городе, где меня однажды уже поджидали люди Басмановых?.. Действительно. Почему бы нет».

— Ладно, — отодвинув тарелку, сказал Зубову я. — Пройтись могу, но имей в виду: покупать ничего не буду.

Зубов расплылся в довольной улыбке. Он, кажется, не сомневался, что в итоге меня уговорит. Прекрасные дуэльные пистолеты за бесценок — о чём тут думать, вообще?

В коридоре мы столкнулись с Аглаей. Пока разговаривали в столовой, она несколько раз мелькала в дверях. Взглядывала на меня, но увидев, что я не один, не подходила. Попавшись сейчас, тоже ничего не сказала. Хотя показалось, что меня Аглая проводила взглядом нетерпеливым, а Зубова досадливым.

По улицам я шёл, мысленно готовясь к чему угодно. Не просто же так Захребетник выгнал из дома.

Он тоже был настороже, я это чувствовал. Пристально всматривался в тёмные переулки, один раз резко обернулся — так, что идущий рядом Зубов подпрыгнул. Однако ни по дороге к ломбарду, ни на обратном пути не случилось ничего примечательного. За исключением того, что после моего категорического отказа купить пистолеты Зубов обиделся насмерть и отправился заливать горе в ближайший кабак. Поэтому обратно я шёл один.

«Ну и зачем? — недовольно спросил я у Захребетника, вернувшись домой и поднимаясь по лестнице. — Для чего тебе сдался ломбард?»

«Когда ты возвращался со службы, мне показалось, что за тобой следят. Решил проверить».

«И как? Сейчас не следили?»

«Нет».

«А если бы следили?»

«Ну вот тогда и разбирались бы».

«Так ведь я не один шёл, а с Зубовым! Если бы на меня напали, мог бы и он пострадать».

«Кто — пострадать? Зубов — пострадать? Самому не смешно? Страдают обычно те, кого угораздит этому буяну под руку подвернуться».

Так, мысленно переругиваясь с Захребетником, я дошёл до своей комнаты и отпер дверь. Но войти не успел.

— Михаил Дмитриевич! — шёпотом окликнули меня.

Я обернулся. Позади стояла Аглая. Ждала, должно быть, пока я вернусь, и поднялась по лестнице следом.

— Чего? Что-то случилось?

— Нет-нет! То есть у меня ничего. Это у вас… Вы позволите войти? Чтобы в коридоре не разговаривать, вдруг услышит кто.

— Заходи, конечно.

Я впустил Аглаю в комнату и закрыл дверь. Кивнул на кресло у стола:

— Садись… Так что случилось?

— Спрашивали сегодня про вас.

Садиться Аглая не стала. Стояла и пытливо смотрела на меня.

— Кто?

— Какая-то девица. Незадолго до того, как вы со службы вернулись, пришла. Дверь не я открывала, а Викентий Викентьевич. Я в хозяйской спальне прибиралась, а они в столовой сидели, в шашки играли с лакеем господина Гарина, частенько там сидят. Услыхали, что в дверь стучат. Покуда я из того крыла прибежала, они уж открыли.

— Так. И что?

— И — девица! По виду образованная, но одета просто. Спрашивает у Викентия Викентьевича — Михаил Дмитриевич Скуратов не здесь ли проживают? Викентий Викентьевич приосанились и отвечают важно: здесь, моя дорогая, конечно же, здесь! Где ещё проживать такому романтическому молодому человеку, обладающему таким великолепным вкусом? Разумеется, он ни секунды не сомневался, сразу выбрал лучший в городе доходный дом! Обещал, что со временем все его сослуживцы переберутся сюда. У нас прекрасные комнаты, чудесный вид из окна и замечательная кухня! Барышня говорит — ах, ну да, я сразу так и подумала. Викентий, конечно, расплылся от удовольствия. Обычно его никто не слушает, а эта прямо в рот заглядывает. И сразу же — давай дальше спрашивать. В котором часу Михаил Дмитриевич на службу уходят и в котором приходят? Проживают ли Михаил Дмитриевич одни или с супругой? Часто ли задерживаются, что рассказывают о службе? У них ведь, должно быть, и оружие есть? И магические фокусы умеют всякие?.. Ну, тут уж Викентий… Ах, да вы же знаете его!

— Знаю-знаю. Сочинять начал?

— Ой, не то слово! Что со службы-де за вами каждое утро коляску присылают. И возвращаетесь вы тоже обязательно на ней, не может ведь такая важная персона пешком ходить. Что прибыли вы недавно, в городе всего два месяца. Откуда — не говорили, потому как не имеете права, но он, Викентий, мол, сразу понял: из заграницы. Что супруги у вас пока нету, но это лишь оттого, что выбор слишком большой, определиться не можете. Все самые богатые невесты города по вам с ума сходят и ждут не дождутся, покуда сватов пришлёте. Что о службе вам, конечно, рассказывать строжайше запрещено, и запрет вы соблюдаете неукоснительно. Разговариваете только с самыми надёжными и доверенными людьми. И лицо такое сделал, чтобы ясно стало: такой человек на весь город один, и это он.

Аглая попыталась изобразить лицо, которое «сделал» Викентий. Получилось до того уморительно, что я, не удержавшись, рассмеялся.

А Аглая продолжила:

— А дальше Викентий начал было рассказывать, как вы Куропаткина с этой штукой магической поймали. Но тут уж я не выдержала! Это всё-таки меня касается, а Викентий сейчас такого наплетёт, что хоть стой, хоть падай. Подошла и говорю: «Здравствуйте, барышня. А вы, извините, пожалуйста, кто такая будете?» Она взглянула — сперва недовольно, что я вмешалась, а потом руки к лицу поднесла вот так, — Аглая закрыла ладонями лицо, — и говорит: «Ах, милочка, я бы и рада рассказать вам всё, но не могу вспоминать эту историю без слёз!» Викентий снова встрепенулся и давай расшаркиваться. Да милое дитя, да проходите в комнаты, да что же мы на пороге стоим, никакого романтизьму! А я ей дорогу загородила, будто бы случайно, и спрашиваю: «Ну хоть зовут-то вас как? Откуда вы знаете Михаила Дмитриевича? Он целыми днями на службе пропадает, ему знакомства заводить некогда». Тут у неё глаза забегали, и как раз хозяйка идёт. Увидала, что Викентий эту фифу за локоток держит, губы поджала да как громыхнёт: «Что вам угодно, сударыня?» Знаете ведь, наверное, какая Агриппина Аркадьевна ревнивая. У нас тут постоялица единственная, вдова Богорадова, которой восемьдесят один год. Других одиноких женщин нету.

— Да, знаю, — кивнул я. — Дальше-то что?

— А дальше всё. Барышня эта, сразу видать, пройдошливая. Как хозяйка показалась, так она тут же поняла, что на мякине её не проведёшь, Агриппина Аркадьевна — не Викентий. Начала лепетать, что она, мол, знакомая Михаила Дмитриевича, хотела с ним повидаться, но, коли его дома нету, то после зайдёт. Фырь — и упорхнула… Это и впрямь ваша знакомая была?

— Да откуда же мне знать? Я ведь её не видел. Как она выглядела?

— Глаза серые, быстрые, так и зыркают туда-сюда. А волосы чёрные, стриженые.

Я с самого начала был почти уверен, что знаю, кто эта визитёрша. При упоминании стриженых волос сомнений не осталось. Пробормотал:

— Вот оно что.

— Знаете эту барышню? — Аглая пытливо заглянула мне в глаза.

— Увы. Имел счастье познакомиться.

— Как-то вы не особенно счастливым выглядите. Неужто она правду сказала?

— О чём?

— О том, что какая-то там история произошла. — Аглая продолжала испытующе смотреть на меня.

— А сама как думаешь?

— Думаю, что врёт она всё! Не такой вы человек, чтобы с девушкой дурно обойтись. Вы порядочный.

Я улыбнулся.

— Спасибо, порадовала… А эта барышня — репортёрша из газеты. Нам о своей службе рассказывать запрещено, а ей очень хочется вызнать. Вот и пришла сюда. Думает, наверное, что от хозяев или жильцов чего-нибудь разузнать сможет.

Аглая всплеснула руками.

— Вот оно что! А Викентий-то наш и рад, соловьём разливается! Уж этот про вас такого расскажет! И то, что было, и в особенности то, чего не было.

— Да уж. Викентий может.

Аглая вдруг ахнула.

— То-то она перед тем, как уходить, Викентию прошептала что-то! Я далеко стояла, не разобрала, а она, видать, шепнула, что ещё придёт, ждите. А то, может, и место назвала, куда ему приходить, с этакой станется. И там уж, когда никто мешать не будет, она у Викентия всё про вас выспросит! Сегодня-то ему не улизнуть было, хозяйка после того, как эта дамочка приходила, настороже. Ну так Викентий ведь страсть до чего хитрый! Утекает, будто вода в песок. Рано или поздно выберет момент да удерёт. Не сегодня, так завтра.

— Ничего страшного. Пусть удирает.

— Почему?

— Ну, во-первых, потому, что всё, что он может обо мне рассказать, плод его воображения. Барышню за этакий сенсационный материал из газеты уволят с треском. А то и под суд отдадут за клевету на представителя Государевой Коллегии. А во-вторых, я собираюсь найти эту барышню раньше, чем она встретится с Викентием, и настоятельно попросить её оставить меня в покое. Спасибо за то, что предупредила.

— Пожалуйста! — Аглая раскраснелась от удовольствия. — Я как чувствовала, что не простая эта дамочка. Больно уж пронырливая. Хоть и волновалась я, конечно.

— Почему?

— Ну… Вдруг она вам нравится, — Аглая порозовела и отвела глаза.

— А если бы нравилась, то что?

— Ну… — Она помолчала и вдруг решительно шагнула ко мне. — Я ведь вас даже не поблагодарила за то, что вы для меня тогда сделали! За Куропаткина. За то, что от наговора избавили…

— Да как же не поблагодарила? Ты сказала: «Спасибо, Михаил Дмитриевич», я это очень хорошо помню.

— Ах, да я не о том!

Аглая шагнула ещё ближе. Полуприкрыла глаза и потянулась ко мне губами.

Я обнял её и поцеловал. Захребетнику мысленно показал кулак. Пусть только попробует вмешаться!

И понял вдруг, что Захребетника не чувствую. Исчез. Он, оказывается, умел деликатно отворачиваться.

Я был уверен, что неутомимая просто Мария в покое меня не оставит, и оказался прав.

Утром слежки за мной не было. Проспала репортерша, должно быть. А может, ждала, пока к Дюдюкинскому дому подадут обещанную Викентием коляску, и момент, когда я выходил, проворонила. Как бы там ни было, Захребетник объявил, что «хвоста» (так он называл слежку) нет. Зато когда мы с Саратовцевым в два часа пополудни вышли из Коллегии, чтобы отправиться в любимую харчевню на обед, Захребетник уверенно сказал:

«Вон она. Видел, платье за углом мелькнуло?»

«Видел, как мелькнуло. Что именно, не разобрал. Это точно не кто-нибудь из недобитых Басмановых?»

«Обижаешь, — оскорбился Захребетник. — Я, по-твоему, не отличу уродливых бандитов от симпатичной барышни? Она, будь уверен. Просто Мария, ишь! Ну хоть не рабыня Изаура, и на том спасибо».

«Чего? Какая ещё рабыня?»

«Да ты её не знаешь. Повезло».

«Почему?»

«Потому что, если бы знал, сейчас бы у тебя в голове заиграла музыка. И играла бы до вечера. Многие знания — многие печали».

Захребетник, как нередко бывало, засмеялся чему-то своему.

«Раз такой умный, может, скажешь, чего эта Мария надеется добиться своей слежкой? — проворчал я. — Оттого, что будет ходить за мной по пятам, в суть моей работы не вникнет».

Захребетник ухмыльнулся.

«А ты, я смотрю, с представителями второй древнейшей профессии сталкивался так же часто, как с представительницами первой… Эта братия, Миша, едва почуяв наживу, след уже не бросает. По крайней мере, до тех пор, пока есть надежда добыть хоть какую-то информацию».

«Вот хоть убей — не понимаю, какую информацию можно раздобыть таким образом. Для чего Марии знать, в какой харчевне я обедаю? Что ей это даст?»

«Во-первых, она понятия не имела, что вы с Саратовцевым идёте обедать. Наверняка решила, что по делам. Во-вторых, даже из такой ерунды, как обед, при должном умении можно слепить вполне себе скандальный материал. Например, если хозяйка проговорится, что Саратовцев любит приложиться к бутылке».

«Так он только по выходным и праздникам прикладывается, имеет на это полное право. В будни-то не пьёт, а уж на службе тем паче!»

«А вот это уже вопрос десятый, по выходным или когда. Лично я отчётливо вижу статью под заголовком 'Служащие Коллегии Государевой Магической Безопасности предаются пьянству и разврату!»

«Почему „служащие“? Я в этой харчевне вообще не пил ни разу. И причём тут разврат?»

«Притом, друг мой, что женщина на тебя обижена — о чём, к слову, сообщила открытым текстом. Эта твоя просто Мария ухватится за любой повод. Саратовцев выпивает? Да! Ну и всё, повод есть. А ты его друг, обедать вы ходите вместе. Стало быть, Саратовцев пьёт вместе с тобой. А где выпивка, там и разврат, известное дело. Тем более что ты на днях посещал публичный дом».

«Не я, а Зубов! И совершенно не с той целью, с какой обычно посещают подобные заведения».

«А вот это ты расскажешь, когда опровержение будешь писать. Пьёт, мол, Саратовцев, по борделям шляется Зубов, а Михаил Дмитриевич Скуратов ко всему этому спиной стоял, белый и пушистый».

«Но ведь так и есть на самом деле!»

«Поверь, друг мой, что там есть на самом деле, для этой дамочки совершенно не важно. Ей нужен скандальный материал, и она будет добывать его любой ценой. Сразу, как только вы с Саратовцевым уйдёте из харчевни, ринется туда и начнёт самым дотошным образом расспрашивать хозяйку и подавальщиц. Потом ещё куда-нибудь вслед за тобой притопает, будет разнюхивать там. И так до тех пор, пока не нароет материала в количестве, которое сочтёт достаточным».

«Но я ведь её предупредил, что писать о нашей Коллегии нельзя!»

«Редактор её тоже предупреждал. Дальше-то что? Выкрутится. Обзовёт то, что напишет, сатирой или фельетоном, а когда припрут к стенке, захлопает ресницами и скажет, что не то имела в виду…»

— Ты хорошо себя чувствуешь, Миша? — окликнул меня Саратовцев.

Я встряхнул головой.

— Прекрасно чувствую, спасибо. А что?

— Да странный ты нынче какой-то. По дороге всё молчал, а сейчас вовсе — ухи зачерпнул и сидишь с ложкой в руке. Горячая, что ли? Или за окном чего увидел?

— Горячая, ага, — ухватился за подсказку я. — Ждал, пока остынет, задумался.

Я принялся за уху.

Закончив обедать, мы с Саратовцевым расплатились и вышли из харчевни. Прошагав рядом с ним по улице примерно сотню шагов, я «спохватился». Хлопнул себя по карману и воскликнул:

— Надо же, кошелёк на столе забыл! Ступай, Костя, я догоню.

Саратовцев сочувственно кивнул и продолжил путь. А я быстрым шагом направился обратно в харчевню.

Стоит ли говорить, что стол, за которым сидели мы, успела занять просто Мария. Она расспрашивала о чём-то подавальщицу. Перед Марией стоял высокий стакан с сахарной корочкой по краю и торчащей из него соломинкой — лимонад. На краю стола лежали несколько монет. Подавальщица, девушка чуть старше меня, заинтересованно смотрела на них.

— … знаю, а как же, — услышал я её голос. — Константин Львович не первый год у нас обедают. Бывает, что и ужинают тоже. А сослуживец их не так давно появились, Константин Львович привели. И тоже всем довольны.

— Не сомневаюсь, — проворковала просто Мария. — Я слышала о вашем заведении много хорошего! А скажите, милочка, что эти удивительные люди берут на обед?

— Удивительные люди? — переспросила подавальщица.

— Конечно! Они ведь работают в Государевой Коллегии, их профессиональная деятельность связана с магией. Это очень опасно, не всякий человек выдержит такое напряжение. Говорят, что пьют такие люди много… — сказав это, Мария впилась взглядом в подавальщицу.

Девушка поджала губы. С сожалением взглянула на монеты, лежащие на столе, и сухо ответила:

— Ничего такого про этих господ сказать не могу. Не замечала, чтобы много выпивали.

— Да как же не замечали? — Голос Марии стал ещё более вкрадчивым. Она вынула из ридикюля кошелёк. — Вы, быть может, просто не помните? В таком случае смею заверить: плохая память не сделает вас богаче. А вот ежели подумать хорошенько… Давайте-ка начнём с начала: что эти господа заказали на обед?

— Уху из сома на первое, свиную поджарку на второе, — холодно проговорил я. — В качестве закуски сельдь с отварным картофелем. И квас. Водку мы не пили, шампанское из горла не хлестали. Ничего сенсационного вам тут раздобыть не удастся.

Мария и подавальщица обернулись ко мне одновременно.

— Обедать эта дама не будет, — сказал я подавальщице. — На вашем месте я бы занялся другими клиентами. Приятно знать, что нас с Константином Львовичем обслуживают такие добропорядочные люди.

Вынул из бумажника рубль и протянул девушке. Та, просияв, поклонилась, метнула на Марию негодующий взгляд и отошла.

Я рассчитывал на то, что моё внезапное появление заставит Марию если не смутиться, то по крайней мере растеряться… Как бы не так. Репортёрша вздёрнула острый носик и надменно спросила:

— Что вам угодно, господин Скуратов?

— Мне? — возмутился я. — По-моему, это не я вас, а вы меня преследуете! Вчера пытались разузнать подробности моей личной жизни в доходном доме, где я снимаю комнату. Сегодня расспрашиваете обо мне персонал в харчевне, где я обедаю. Право, как-то даже неловко спрашивать, куда вы последуете за мной дальше. В цирюльню? В баню?

Мария пренебрежительно фыркнула. Смущаться даже не подумала.

— Не льстите себе, господин Скуратов. Я понятия не имею, о каком преследовании вы говорите.

Тут уже от такой откровенной лжи растерялся я.

— Не имеете? Что ж, давайте позовём сюда подавальщицу, которую вы только что расспрашивали. Часть вашего разговора я слышал собственными ушами. Можем также пригласить господина Дюдюкина, моего домовладельца. Я более чем уверен, что вас он узнает и вчерашнюю беседу с вами вспомнит.

— Зовите кого хотите. Мне нет никакого дела до ваших фантазий.

Мария с достоинством поднялась и направилась к двери, не забыв при этом сгрести со стола монеты. Оставила она только один медяк. Я подумал, что лимонад должен стоить ровно столько и ни копейкой больше.

Странное чувство: самоуверенность и нахальство этой девушки раздражали меня так, что я буквально кипел! Если бы она была мужчиной, уже последовал бы вызов, и плевать, что для сотрудников Коллегии дуэли запрещены. А если бы не Захребетник, сдерживающий мои чувства, мы с этим эмпирическим мужчиной уже дрались бы по-простому, без всяких вызовов.

Но в то же время злиться на Марию всерьёз у меня не получалось. В глубине души я понимал, что мне импонируют её попытки быть самостоятельной. Не так уж много я знаю барышень её возраста и происхождения, добровольно отказавшихся от родительской опеки. Да что греха таить: в прежнем моём кругу обитания и юношей таких не было, к независимости мы не особенно стремились.

— Стойте!

Я выскочил вслед за Марией на улицу. Она гордо вышагивала по деревянному тротуару, покачивая ридикюлем.

Идиотская ситуация: со стороны теперь всё действительно выглядело так, как будто это я её преследую. И что делать, спрашивается? Не хватать же в самом деле за руку и тащить в полицию…

Я обогнал Марию, перекрыв ей дальнейший путь. Повторил:

— Стойте!

Мария попробовала проскользнуть мимо меня. Не вышло — я сместился в ту же сторону, что и она. Мария посмотрела по сторонам. Тоже безрезультатно — улица сейчас, в жаркий полдень, была пустынна, устраивать спектакль не для кого.

— Вы прекрасно понимаете причину моего недовольства, — холодно, с нажимом сказал я. — Здесь только мы вдвоём, нет нужды ломать комедию. Я скажу один раз и повторять не буду, приму другие меры. Прекратите! Вы, насколько я понимаю, просто не отдаёте себе отчёт, во что пытаетесь ввязаться. Наша Коллегия не просто так запрещает распространять информацию о своих действиях. Многое из того, чем мы занимаемся, совершенно секретно, и…

— Ах!

Слова «совершенно секретно» произвели эффект ровно противоположный тому, которого я ожидал. Глаза Марии загорелись. Она всплеснула руками и вцепилась в рукав моего мундира. Горячо и страстно заговорила:

— Михаил Дмитриевич! Клянусь, что никому и никогда, ни при каких обстоятельствах вас не выдам! Расскажите, умоляю! Право же, мне вы можете абсолютно доверять!

Если до сих пор я собирался отчитать Марию и сообщить, что преследование сотрудника Государевой Коллегии может быть расценено судом чрезвычайно строго, то сейчас, когда увидел азарт на её лице, мысли вдруг обрели другое направление.

— Хм-м. — Я нахмурился, притворившись, что колеблюсь. — Клянётесь, значит?

— О, да! Чем угодно поклянусь, только расскажите!

Я наклонился к уху Марии и, понизив голос, проговорил:

— Вы читали роман Герберта Веллса «Война миров»?

— Э-э-э… — удивилась она. — Да. Читала.

— Не сомневался в этом. Вы производите впечатление чрезвычайно эрудированной девушки, поэтому наверняка поймёте, о чём я говорю. Марсиане действительно существуют, уважаемая Мария. Господин Веллс ошибся лишь в том, что нападать на нас они не собираются. Марсиане уже внедрились сюда и живут на Земле. Они притворяются людьми, иной раз занимая достаточно высокие должности. Видите вон того господина?

Вдали показался пожилой, степенный мужчина в полотняном костюме и летней шляпе. Шёл он не спеша, опираясь на трость.

Мария обернулась. Прищурилась, затем прижала пальцами внешние уголки век и потянула их в стороны, превратив таким образом глаза в узкие щёлочки. Я знал, что так поступают близорукие люди, когда хотят что-то рассмотреть. Моя сестра Анна тоже стеснялась носить очки, но ей была доступна магия, поэтому растягивать глаза не приходилось.

— Вижу, да, — сказала Мария.

— Как вы думаете, кто это?

— Это Ипатий Сазонович Сыромятников, владелец кожевенной лавки на углу Петровской и Нижнедворянской.

— Ошибаетесь! — Я понятия не имел, кто этот господин, и готов был поклясться, что вижу его впервые в жизни. Но тон взял правильный, уверенный. — Когда-то этот несчастный действительно был Ипатием Сыромятниковым. Но сейчас от владельца кожевенной лавки осталась лишь внешняя оболочка. Его мозг полностью захватил марсианин, один из самых главных в их гнусном племени. Видите его трость?

— Вижу…

— На самом деле это инструмент воздействия на людей. Стуча ею по тротуару определенным образом, марсианин вводит окружающих в резонанс и подчиняет их себе.

— Куда-куда вводит?

— В резонанс. Мы с коллегой специально ходим в эту харчевню, чтобы можно было следить за так называемым Сыромятниковым, не вызывая подозрений. Собираемся выявить все его контакты, а затем обезвредить. Мешая нам работать, вы срываете важнейшую операцию! Прогрессивное человечество вас не простит, так и знайте.

Произнося эту речь, вдохновленную незабвенным Доримедонтом Васильичем Кузовком, я не отрывал пристального, холодного взгляда от Сыромятникова. Тот, разумеется, даже не подозревал о том, что его назначили предводителем марсиан. Неспешно постукивая тростью, перешёл улицу.

Самым сложным во время декламации было сохранять серьёзный вид. Искоса наблюдая за Марией, которая во все глаза смотрела, как Сыромятников стучит тростью о мостовую, я дважды едва удержался от того, чтобы расхохотаться. Был почти уверен, что Мария догадается о розыгрыше и набросится на меня с возмущенными воплями. Но, видимо, недооценил силу её воображения.

— В самом деле? — переспросила Мария.

Она напряжённо следила за тем, как Сыромятников, перейдя улицу, обогнул газетный киоск и скрылся с глаз.

— Неужели я стал бы вас обманывать?

Мария перевела взгляд на меня. Я постарался принять максимально серьёзный вид.

Нет, конечно! Ни в коем случае не стал бы. Это ведь только журналистам разрешается лгать, изворачиваться, подкупать прислугу и выдавать себя за тех, кем они не являются. Скорбный разумом Доримедонт Васильич, опять же, может себе позволить отправлять хоть сотню идиотских жалоб в день и требовать от государственных служб, чтобы они реагировали на каждую. А мы, сотрудники Коллегии, ничего подобного не позволим себе никогда.

— Я предупредил вас о том, что информация строго секретна, — внушительно сказал Марии я.

— О, да, да! Я поняла и высоко оценила ваше доверие, не сомневайтесь. А что вы намерены делать сейчас? Сыромятников ведь ушёл?

— Дальше за ним будет следить мой коллега. Да так, что ни один наблюдатель со стороны не заметит слежку. Верите — даже я не знаю, какой облик принял мой коллега сегодня. Мы разрабатываем эту операцию давно, она очень масштабная и серьёзная.

— Скрытое наблюдение, — пробормотала Мария.

— Именно. Вы, как я вижу, чрезвычайно хорошо осведомлены о некоторых аспектах нашей работы.

— Да уж не лаптем щи хлебаем, — Мария горделиво вздёрнула нос. — Этот ваш коллега может выглядеть как угодно! Переодеться извозчиком, или нищим, или разносчиком газет.

Я приложил палец к губам.

— Тс-с! Об этом не должен знать никто посторонний.

— Да-да, конечно. — Мария нетерпеливо посмотрела в сторону афишной тумбы, за которой скрылся бедолага Сыромятников. — Обещаю ещё раз, господин Скуратов, что никому ничего не скажу! А сейчас не буду более вам докучать. Прошу меня простить, я вдруг вспомнила, что очень спешу.

С этими словами Мария подхватила подол длинной юбки и с необыкновенной резвостью рванула прочь, вслед за Сыромятниковым.

«Браво, агент Кей, — прокомментировал Захребетник. — Без чёрного костюма и очков вид немного не тот, но в целом справился ты неплохо. Интересно, как скоро это прелестное создание поймёт, что ей морочат голову?»

«Самому интересно. Но, надеюсь, на какое-то время она оставит меня в покое. А там, глядишь, выберет себе другой объект внимания».

Во время ужина у Дюдюкиной в столовую ворвался Зубов. Объявил, что я должен немедленно следовать за ним. Портной заканчивает его парадный мундир, и я просто обязан взглянуть на результат последней примерки. Печаль Зубова из-за моего нежелания покупать дуэльные пистолеты, разумеется, давно прошла, и он снова считал меня своим лучшим другом. Пока я ужинал, буквально изнывал от нетерпения.

У портного мы проторчали без малого два часа, прежде чем Зубов счёл результат примерки удовлетворительным. От его предложения заглянуть в ближайший кабак, дабы пропустить по стаканчику за то, чтобы будущий мундир хорошо сидел и носился бесконечно долго, мне отвертеться не удалось. «Стаканчик» в единственном числе — это была, разумеется, утопия, хотя я для себя твёрдо решил, что надолго в питейном заведении не задержусь. Мне, в отличие от Зубова, завтра на работу вставать с утра пораньше.

Я рассчитывал, что в кабаке Зубов встретит знакомых и уговаривать меня задержаться не станет. Так оно и вышло. Буквально через пять минут после нашего прихода в кабак ввалилась компания развесёлых гусар. Зубовское внимание переключилось на них, а я распрощался и отправился домой.

«До чего же ты скучный, Миша, — в очередной раз посетовал Захребетник. — Неужто я тебя завтра не разбудил бы вовремя? И от похмелья бы не избавил?»

— А ты разбудил бы? — Когда рядом никого не было, я позволял себе говорить с Захребетником вслух.

«Конечно! Хотя…»

— Вот именно. Ты мне то сутками напролёт надоедаешь, то фырь — и нет тебя, исчез. Разбирайся, Миша, сам… Нет уж. С некоторых пор я предпочитаю рассчитывать исключительно на собственные силы. Кстати, коль уж ты здесь, что там у нас на горизонте? Слежки нет?

«Нет. На удивление чисто. В кои веки ты никому не нужен, шагай спокойно».

— И ведь который день спокойно, — пробормотал я. — Чем чёрт не шутит — может, мне тогда действительно показалось? Не было там никого?

«На чёрта надейся, а сам не плошай, — фыркнул Захребетник. — Не те люди Басмановы, чтобы так запросто отказаться от своих намерений».

Однако я почувствовал, что и он засомневался. Быть может, впрямь показалось?

По лестнице я поднимался в темноте, на ночь свет в доходном доме выключали. Дверь в свою комнату я постарался открыть негромко. Зубов-то пьянствует, а вот в комнату Куропаткина на днях кто-то заселился, беспокоить соседа попусту не хочется.

К темноте я уже привык, ночного света из окон в коридоре было достаточно, чтобы уверенно отпереть дверь. И я готов был поклясться, что фигуру, неподвижно стоящую у окна в моей комнате, увидел раньше, чем её заметил Захребетник.

Но отреагировал Захребетник мгновенно, этого у него не отнять. Перехватил управление и шагнул в комнату, закрывая за собой дверь. Одновременно сжав правую руку в кулак и готовя для удара какую-то магию.

— Добрый вечер, Михаил Дмитриевич.

Фигура у окна обернулась и щёлкнула пальцами, зажигая под потолком магический огонёк. Едва я увидел его лицо, как меня накрыла волна ненависти и натурального бешенства. Убью! Сейчас! Немедленно! Голыми руками разорву!

— Гробовщик! — Захребетник широко улыбнулся. — Сам пришёл, молодец. Не придётся за тобой бегать.

— Я тоже рад вас видеть, Михаил Дмитриевич.

Гробовщик насмешливо поклонился. Стоило ему пошевелиться, как стала заметна дымка магического щита, окружавшая его фигуру. Да такая мощная, что даже искажались черты его лица.

— Прошу вас, не надо сразу бросаться в драку, — Гробовщик предупреждающе поднял руку. — Я не собираюсь на вас нападать, Михаил Дмитриевич. Тем более что вам не хватит опыта, чтобы со мной тягаться. А вот вашу квартиру, да и весь этот дом мы, скорее всего, разнесём до фундамента.

— Тогда зачем ты здесь?

— Поговорить, — Гробовщик улыбнулся. — Всего лишь поговорить. Я не займу слишком много вашего времени.

— Присаживайся, — разрешил Захребетник, кивнув на стул.

— Как скажете, Михаил Дмитриевич.

Убийца Басмановых отодвинул стул к окну и сел на него верхом, положив ладони на спинку. Захребетник же остался стоять, но опёрся спиной о комод и сложил руки на груди.

— Говори, убийца.

— Ах, Михаил Дмитриевич, не надо так на меня смотреть! В гибели вашей семьи нет моей вины.

— То есть это не ты ворвался в наше имение? Я перепутал тебя с кем-то ещё?

— Нет, это был я. Но винить нужно не меч, срубивший голову, а руку, которая его держит. Я всего лишь выполнял приказ. Меня так учили — безоговорочно выполнять приказания.

Захребетник зло осклабился.

— Всех учили. Но зачем же ты оказался первым учеником, скотина этакая?

— Чтобы выжить, Михаил Дмитриевич. Вы знаете, как Басмановы учат своих псов? Из десяти в живых остаются только четверо. А я очень хотел жить. Впрочем, всё это не имеет отношения к моему визиту. Я здесь по другому поводу.

Щит Гробовщика стал ещё плотнее. Выглядело это так, словно вокруг него тёк раскалённый воздух.

«Силён зараза, — Захребетник прищурился, выискивая брешь в его защите. — Только и на него найдётся штопор. Не дёргайся, Миша, я с ним справлюсь, как и обещал».

«Тогда убей его! Сейчас же! — потребовал я. — Убей, ты поклялся дать мне месть!»

«Тихо. Всё будет в своё время».

— Признаюсь честно, — продолжил Гробовщик, — Басмановы не знают, что я здесь. Они были уверены, что с вами легко справится Застёгнутый. И, должен сказать, вы разобрались с ним блестяще. Я наблюдал за этой сценой и остался под впечатлением. Браво, Михаил Дмитриевич!

Он несколько раз хлопнул в ладоши и склонил голову, обозначая поклон.

— Что же ты не вмешался? — усмехнулся Захребетник. — Струсил?

— При всём уважении, Михаил Дмитриевич, вы себе льстите. Застёгнутый всего лишь подмастерье, а я мэтр боевой магии. Тем более что я наблюдал за вами не из пустого любопытства. Я хотел удостовериться, что мои подозрения не беспочвенны.

— И как? Удалось?

— Вполне, — Гробовщик кивнул. — Я полностью утвердился в своих предположениях. Оттого и пришёл к вам для разговора.

— И?

— У меня есть к вам предложение, Михаил Дмитриевич. Прошу выслушать его с полной серьёзностью и не отказываться сразу. Подумайте, прежде чем дадите ответ, — от этого зависит ваша будущая жизнь.

— Хватит тянуть кота за хвост, говори уже.

Гробовщик посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Я могу дать вам то, что вы хотите больше всего. Скажем, голову старшего Басманова, отдавшего приказ убить ваших родных. Или даже всех бояр Басмановых разом, оптом, так сказать. Я лично отправлюсь в родовое имение и привезу вам их, от мала до велика. А в качестве дополнения могу добавить часть их боярской казны, чтобы вы перестали ютиться в этой каморке. Как вам такое предложение?

— С чего бы такая щедрость?

— Так взамен вы тоже дадите мне кое-что. — Он растянул губы в оскале. — Вернее, кое-кого.

— О чём ты, убийца?

— О вашем спутнике, Михаил Дмитриевич. Не делайте такое лицо, будто не понимаете, кого я имею в виду. Ваш спутник, присоединившийся к вам на руинах старого капища.

Гробовщик знает о Захребетнике! Останься управление в моих руках, я бы вздрогнул от такой новости. Но сейчас моим телом владел «спутник», как его назвал убийца, и он даже бровью не повёл.

Захребетник демонстративно посмотрел по сторонам и бросил на Гробовщика насмешливый взгляд.

— Тебе солнышко темечко напекло? Или тебя в детстве головой на пол роняли? Какой спутник, убогий?

— Не надо ехидничать, Михаил Дмитриевич. Я всё знаю!

В ответ Захребетник фыркнул:

— К доктору тебе надо, болезный, чтобы голову проверил. Это нервическое что-то, от постоянных убийств, или совесть с ума сводит. В церковь ещё сходи, свечку поставь за свою душу грешную.

— Перестаньте, Михаил Дмитриевич, — Гробовщик скривил губы. — Вы отличный актёр, но у меня есть неопровержимые доказательства. Вы сбежали из усадьбы, вроде как спасая свою жизнь. Но это было лишь притворство — вы специально торопились в тот овраг, где ваше семейство прятало от надзора церкви древнее языческое капище.

— Капище⁈

— Именно. На котором ваш отец, я полагаю, прятал секретное родовое оружие. Тёмную душу древнего колдуна.

— Ты что, и вправду веришь в этот бред?

— Я не верю, я точно знаю. — Гробовщик прищурил один глаз и указал на меня пальцем. — Вы, Михаил Дмитриевич, не слишком старательно прятали следы. Я их прочитал как открытую книгу. Хотите, расскажу, как было дело? Вы бежали от моих людей, даже не особо стараясь от них оторваться. Спустились в овраг и прямым ходом добрались до капища. Где провели ритуал призыва. Да-да, там всё буквально пропитано следами жуткой магии. А когда тёмная душа явилась на ваш зов, вы напали на моих людей. И вырезали их по очереди, практически не скрываясь. Я даже позавидовал вашему хладнокровию. Честное слово, это было потрясающе! А затем просто ушли оттуда, словно мясник, закончивший работу и закрывший лавку.

Захребетник заржал как конь.

— И что, я всё это сделал благодаря какой-то душе? Ничего глупее не слышал. Может, я ещё эту душу натравливал, чтобы она убивала?

— У вас не было в этом нужды. Тёмная душа дала вам особую силу. Я знаю описание этой техники из старых трактатов. Всё сходится один в один!

Продолжая хохотать, Захребетник покачал головой.

— Увольте меня от ваших фантазий! А то так и от смеха умереть недолго.

— Эти «фантазии» оставили вполне материальные следы, по которым я и вычислил ваши действия. И знаете, какое самое главное из них? Ваш труп.

— Что?

— На капище осталось обгоревшее тело, которое я однозначно опознал как боярина Михаила Скуратова. А потом раз — и вас обнаруживают в Тамбове! Представляете моё удивление? Пока другие гонялись за вами в поезде, я снова обследовал тот овраг и составил картину произошедшего. А затем ещё раз убедился в том, что прав, когда наблюдал за избиением Застёгнутого. Так что никаких сомнений у меня нет.

Гробовщик встал и отодвинул стул.

— Отдайте мне тёмную душу, Михаил Дмитриевич. Вы понятия не имеете, как с ней правильно работать. Видимо, отец не передал вам родовые секреты. Оттого вы и действуете как дикарь, нашедший винтовку, — лупите ей врагов, как дубиной, вместо того чтобы стрелять. А я сумею использовать её во всей полноте и дать душе то, чего она хочет. Зачем вам она, да ещё и на государевой службе? Взамен я принесу вам головы ваших кровников и деньги.

— Даже если бы это было правдой, ты думаешь, я бы поверил тебе? Убийце моей семьи?

— А у вас выбора нет, Михаил Дмитриевич, — Гробовщик ухмыльнулся. — Я так или иначе получу тёмную душу. Без вашего желания это будет сложнее сделать, но всё равно возможно. И поверьте, в процессе вы пожалеете, что отказались от моего щедрого предложения.

Он сделал шаг назад, оказавшись возле окна.

— На этом позвольте проститься с вами. Подумайте над моими словами, Михаил Дмитриевич. Через некоторое время я вернусь, и мы решим это дело. Если вы отдадите мне душу добровольно, то вашей жизни не будет ничего угрожать. И вы, даю слово, получите головы Басмановых.

Гробовщик поклонился. Распахнул окно и сиганул наружу. А через пару секунд Захребетник вернул мне контроль над телом.

— Как ты мог его отпустить⁈

«Спокойно».

— Ты обещал мне! Помнишь?

«Повторяю — успокойся».

— Гробовщик убил моих родных. А ты обещал мне месть!

«Обещал и не отказываюсь от своих слов. Вот только у нас в резерве сейчас шаром покати, если ты не заметил. Гробовщика я бы завалил, проблем нет, но вот твоё тело не факт, что пережило бы драку. Может быть, тебе оно и недорого, а у меня на него есть планы. Говорю третий раз — успокойся. С Гробовщиком мы разберёмся позже, когда подготовимся».

— Предположим. Тогда второй вопрос — о каком моём «трупе» он говорил?

Захребетник мысленно пожал плечами.

«Труп как труп, ничего особенного. Издержки тайной магии — когда человек при смерти, иногда проще заново создать ему тело. А у тебя тогда вся требуха всмятку была».

— То есть там реально мой труп остался? Ну, спасибо, удружил.

«Пожалуйста, всегда к твоим услугам».

Новость, если честно, меня ошарашила. А я — это всё ещё я или нет? Если Захребетник скопировал тело, то что стало с моей душой? Или…

«Значит так, не будем ждать, — прервал меня Захребетник. — Нам нужна сила, чтобы устранить Гробовщика, и я знаю, где её взять. Время как раз подходящее, так что прямо сейчас и сходим».

Он снова перехватил управление, вышел из комнаты, запер дверь и отправился на улицу.

«Эй, алло! Ты куда это?» — Мне только и оставалось, что вопить мысленно.

— Тебе понравится, обещаю.

Людей на улицах почти не было, а редкие фонари с трудом разгоняли густые вечерние сумерки. Так что Захребетник, не опасаясь, перешёл на бег. И всего за четверть часа домчался до Заварной улицы. Он точно знал, куда идти, и прямиком направился к двухэтажному купеческому дому.

— Увидишь.

Легко перемахнув через забор, он как ни в чём не бывало прошёл мимо двух сторожевых псов. Те даже ухом не повели, не замечая незваного гостя. А он обошёл дом и проскользнул внутрь через чёрный ход.

«Ты что, грабить собрался?»

— Больно надо. Всего лишь заберу ненужное.

«Перестань меня позорить! Бояре Скуратовы никогда не марали честь воровством!»

— Ты сегодня какой-то нервный, Миша, — шёпотом ответил Захребетник. — Сходи в аптеку, возьми себе, что ли, валериановых капель. Сказано тебе — ненужное. Хозяева этого дома даже не подозревают, что оно здесь лежит. А раз так, считаем, что я старинный клад нашёл.

Взбежав по лестнице на второй этаж, он прошёлся по коридору и сунулся в маленькую комнатку, заваленную хламом и старьём. Сломанная мебель, пыльные мешки, тряпьё и прочая дрянь. Захребетник отпихнул ногой какие-то тюки и, не напрягаясь, сдвинул в сторону ветхий комод.

— Ага, точно, это здесь.

Захребетник вытащил из моего кармана «регента» и, передразнивая меня, с важным видом нацепил пенсне на нос.

— Видишь?

Часть стены светилась зеленоватым светом, ровным и мягким. Захребетник постучал в этом месте костяшками пальцев, прислушался, а затем саданул кулаком. На пол посыпалась штукатурка, а он сунул руку в получившуюся дыру. И вытащил наружу небольшой ящичек.

Под крышкой лежали кубики малахириума в почерневшей от времени оправе. Судя по интенсивности свечения, они немного разрядились от времени. Но силы в них было предостаточно, чтобы много раз наполнить внутренний резерв.

— Ну, как? Я же говорил, что тебе понравится. Теперь Гробовщик для нас не проблема.

Захребетник сунул ящичек под мышку и пошёл обратно к выходу.

— Дома «выпьешь», — велел он мне. — Только по одному за раз, больше тебе нельзя.

Когда мы спускались по лестнице, деревянные ступени нещадно скрипели. Но Захребетник не старался ступать тише и шёл, будто прогуливаясь.

— Кто здесь⁈

На первом этаже возле перил стоял мужчина со свечой в руке и вглядывался в темноту на лестнице. Захребетника, подошедшего почти вплотную, он не замечал и продолжал грозно хмуриться.

— Нет тут никого, — шепнул Захребетник ему в ухо и дунул, гася свечу.

Мужчина закатил глаза, тоненько вскрикнул и рухнул в обморок. А Захребетник пошёл дальше, довольный своей шуточкой.

Вернувшись домой и войдя в комнату, я первым делом принялся соображать, куда бы спрятать шкатулку с малахириумом. Бросать такое где попало нельзя.

Шпиона и доносчика Куропаткина в доме больше нет, однако визит Гробовщика показал, что пробраться ко мне особого труда не составляет. Если спрятать малахириум в комод, то от человека, вооруженного «регентом», его не убережёшь, но и оставлять шкатулку на видном месте не стоит. Мало ли кто здесь окажется в моё отсутствие и решит заглянуть под крышку. Сотрудник Коллегии Государевой Магической Безопасности, хранящий дома малахириум, при всём уважении к моей персоне у того, кто заглянет, вызовет вопросы.

«Верно рассуждаешь, — обронил Захребетник. — Иной раз соображаешь недурно, даже подсказывать не надо».

Самым подходящим тайником мне все-таки показался комод. Удивительное дело: обитаю я в этой комнате всего два месяца, а комод успел набить всякими полезными вещами почти под завязку. Притом что ничего такого особенного не покупал.

«Это нормально, — порадовал меня Захребетник. — К тому моменту, как на собственную квартиру съезжать соберёшься, вообще подвода понадобится. Хотя въехал сюда с единственным полупустым саквояжем… Не тяни, Миша! Чего ждёшь?»

Захребетник стремился побыстрее добраться до малахириума. Я открыл шкатулку.

Изнутри она была обита бархатом, который от времени почти не пострадал, разве что выцвел по краям — превратился из чёрного в серо-жёлтый. Кубики малахириума лежали в специальных гнёздах. Ровно дюжина, двенадцать штук. Все одинарные, двойных и тройных нет.

Я вытащил из бархатного гнезда кубик. В очередной раз подумал, какое это удовольствие — держать в руках малахириум. Ощущать содержащуюся внутри могучую силу, готовую вот-вот, подчиняясь моей воле, перетечь в меня!

Прежде, будучи боярином и черпая магию из родового источника, я ничего подобного не чувствовал. Быть может, потому, что слишком легкомысленно относился к магии? Занятия воспринимал как скучную, постылую обязанность, наставления отца и брата слушал в пол-уха — они пролетали, не задевая моей души. Если бы я мог отвертеться от занятий, с удовольствием бы это делал, не увиливал лишь потому, что в нашей семье такое поведение считалось недостойным. А сейчас многое изменилось.

Я сжал малахириум в кулаке. И в тот же миг в меня хлынула сила.

Я почувствовал знакомое жжение от разливающегося по венам тепла. Поток магии был до того мощным, что пришлось ухватиться за комод — закружилась голова.

А когда кубик иссяк, я почувствовал себя всемогущим. Готов был хоть сейчас бежать, разыскивать и убивать Гробовщика. Причём мне для этого даже по лестнице спускаться не пришлось бы, сиганул бы в окно и спрыгнул с крыши на мостовую без малейшего вреда для организма!

Однако длилась эйфория недолго. Буквально через несколько мгновений после того, как впитал силу, я почувствовал, что она исчезает. Утекает неизвестно куда, словно вода в песок!

Силы становилось всё меньше — до тех пор, пока не осталась едва ли половина… Разочарование было столь велико, что я отчётливо услышал собственный зубовный скрежет.

«Во-первых, не „едва ли“, а ровно половина, — прокомментировал скрежет Захребетник, — мне лишнего не надо, нечего напраслину возводить. А во-вторых, почему это „неизвестно куда“? Очень даже известно!»

Если бы речь шла о человеке, я бы сказал, что при этих словах Захребетник сыто икнул. Да и в целом интонации изменились, так мог бы разговаривать с сыном-недорослем подвыпивший папаша, впавший вследствие выпитого в благодушное настроение.

Захребетник ухмыльнулся.

«Подвыпивший, значит? Ну, можно и так сказать. Хех!»

В глубине души я прекрасно понимал, что он всё сделал правильно. Захребетнику лучше знать, сколько магии кому из нас потребно и сколько силы я могу выпить разом без ущерба для себя. Моё разочарование было сродни детской обиде — думал, что кулёк с конфетами полон, а оказалось, что половина этих конфет пустые фантики.

Хотя вслух ни в чём подобном я, разумеется, не признался. Поводов для зазнайства у Захребетника и так более чем достаточно. Я молча убрал опустошённый малахириум в шкатулку и спрятал её в комод, бросив сверху стопку старых журналов.

«Да ладно тебе, не обижайся, — проворчал Захребетник. — Я бы и сам рад оставить больше, но что поделать — нельзя. Мал ты пока, не окреп. Оставь я силу полностью, ты уже и впрямь бы с крыши сиганул да побежал Гробовщика ловить. А выпил бы два кубика — вовсе решил бы, что летать можешь. Непременно бы попробовал, и уж этого твоё бренное тело точно бы не выдержало. А мне сейчас заняться больше нечем, только новую тушку для тебя создавать… В общем, ложись лучше спать, утро вечера мудренее. И на твоей улице грузовик с малахириумом ещё перевернётся, никуда не денется».

Я и сам чувствовал, что лечь спать — лучшее, что могу сейчас сделать. Нужно дать организму возможность спокойно адаптироваться.

Раздеваясь, спросил у Захребетника:

— И много ещё в городе таких кладов?

«Подожди, сейчас проверю по списку, — буркнул он. — Ты шутишь, Миша? Откуда же мне знать, сколько их? Искать надо, малахириум на дороге не валяется. И указатели по городу тоже почему-то не развешены. Где я, по-твоему, пропадаю, когда меня нет рядом?»

— Ищешь клады?

«Ну а что ещё?»

— Да кто тебя знает, что ещё, — проворчал я, укладываясь в постель. — От тебя чего угодно ожидать можно.

«Тоже верно».

Захребетник довольно усмехнулся.

Я отчего-то был уверен, что поручение, данное мне Мухиным, — расследовать, что не так с фальшивым малахириумом, — предоставит полный доступ к любым архивным документам. И явившись на следующий день на службу, первым делом направился в архив.

Как бы не так! Розалию Сигизмундовну и её милейший характер я, как выяснилось, сильно недооценил.

— И что же вам угодно? — дымя папиросой, осведомилась Баба-яга, когда я пришёл в архив.

Я терпеливо повторил, что мне угодно провести расследование, порученное Мухиным. Для чего необходимо изучить содержащиеся в архиве документы.

— А пгедписание у вас есть?

Розалия Сигизмундовна приподняла очки и посмотрела на меня так, будто впервые услышала о том, что я являюсь сотрудником Коллегии и в принципе имею право проводить расследования.

— Какое предписание?

— Заверенное господином Мухиным, газумеется. Хотя о чём я спгашиваю? Этому вашему бездельнику слово «погядок» попгосту неизвестно. Всё, что он умеет, это пгиходить сюда и устгаивать скандалы из-за каких-то якобы потегянных накладных!

«Бездельником» Розалия Сигизмундовна называла Саратовцева. Как она называет Мефодия, я не знал. Вероятнее всего, не называла никак, потому что Мефодий в архив не заглядывал. Со старой ведьмой он предпочитал не связываться, всеми способами старался перевалить это сомнительное удовольствие на других.

— Чтобы получить доступ к архивным документам, словесного приказа господина Мухина недостаточно, Михаил Дмитриевич, — услышал я нежный голосок Ангелины Прокофьевны. Она выглянула из-за стеллажей и сочувственно смотрела на меня. — Согласно циркуляру, вы должны иметь на руках предписание, заверенное его подписью. С указанием цели вашего поиска, характера документов, которые планируете изучать, а так же временного периода, в рамках которого находятся обозначенные документы. Объём у нас тут, как видите, немалый, и для того, чтобы вам помочь, мы должны понимать, что конкретно вас интересует. Не перекапывать же всё подряд, это займёт слишком много времени.

Ангелина мягко улыбнулась и повела рукой, указывая на бесконечные ряды стеллажей.

— Не «слишком много вгемени», а это попгосту немыслимо! — встряла Розалия Сигизмундовна. — Называйте вещи своими именами, моя догогая! У вас есть пгедписание, любезный? — Баба-яга ткнула в меня дымящейся папиросой.

— Нет.

— Так и чего же вы сюда явились? Если вам, молодому бездельнику, нечем больше заняться, это ещё не повод отвлекать от габоты взгослых серьёзных людей!

Меня так и тянуло съязвить, что настоящие молодые бездельники, например, Аркадий Теодорович Гржевицкий, на работу не являются вовсе. Наверняка потому, что находят для себя массу других серьёзных занятий. Но сдержался. После истории с Аркашкой Бабе-яге только повод дай устроить скандал, так я в архив вовсе никогда не попаду.

— Обратитесь к Константину Львовичу, — примирительно сказала Ангелина. — Он вам подскажет, как оформить предписание. Заверьте его у господина Мухина и приходите снова.

— Хорошо. Спасибо.

По лестнице я спускался, кипя от негодования. Мухин ведь словом не обмолвился о том, что для работы в архиве мне понадобится предписание! А Розалия так вообще меня живьём сожрать готова.

Н-да. Видимо, своим появлением в Коллегии я изрядно подпортил здешнюю безмятежную, размеренную жизнь. Сидели себе люди спокойно, горя не знали. Один на службе проводил в общей сложности три часа в неделю, другая на рабочем месте курила, кофе пила да романчики почитывала. Со служебными обязанностями архивисток, насколько я понял, Ангелина управлялась в одиночку, Баба-яга, как подобает начальнице, такой ерундой не занималась. Племяннику, опять же, сообразила тёплое местечко и необременительную должность.

И вдруг я. То фальшивый малахириум найду, то банду обезврежу, то драгоценного Аркашеньку гоняю по Коллегии как сидорову козу. И на Мухина ни с того ни с сего приказы руководства посыпались, будь они неладны. Объективно — и ему, и Розалии Сигизмундовне есть за что меня ненавидеть, согласен.

Вернувшись в кабинет, я подошёл к Саратовцеву.

— Костя, будь добр, помоги оформить предписание.

— Какое?

— Для работы в архиве. Розалия сказала, что без бумажки, подписанной Мухиным, к документам меня не подпустит.

Саратовцев выругался.

— Вот же старая карга! Небось, когда Исааку Францевичу из бухгалтерии документы требуются, никаких предписаний не спрашивает.

— Она негодует из-за Аркадия Теодоровича, — сказал Мефодий. — Михаил повёл себя неосмотрительно по отношению к нему.

— Да она по любому поводу негодует, — отмахнулся Саратовцев. — А то и вовсе без повода… Вот, Миша, держи бланк. Предписание так предписание, сейчас накорябаем.

«Накорябали» мы действительно довольно быстро. Теперь нужно было подписать документ у Мухина. Который, как обычно по утрам, появляться в Коллегии пока и не думал.

Я честно принялся ждать. В одиннадцать часов Мухин не пришёл. В двенадцать тоже. Во втором часу пополудни Саратовцев объявил, что теперь уже и не придёт, ждать бесполезно.

Мефодий, глядя в сторону, пробормотал, что слышал краем уха о том, что у Сильвестра Аполлоновича нынче неотложные дела.

— Опять, что ли, к цирюльнику пошёл? — спросил бестактный Саратовцев.

— Нет-нет, почему же сразу к цирюльнику? Сильвестр Аполлонович сопровождают супругу к дантисту.

— Ах, вот оно что! Ну, это совсем другое дело. Весомый повод на службе не появляться, что и говорить.

«Супругу⁈ — взорвался Захребетник. Я давно заметил, что терпение — не самая сильная сторона его натуры. Ничто так не бесило инфернальную сущность, как необходимость чего-то ждать. Особенно когда неизвестно, дождёшься или нет. — К дантисту⁈ А ну, идём. Сейчас я ему такое устрою, что никакие дантисты до конца жизни не понадобятся!»

Ноги сами понесли меня к выходу из кабинета.

— Ты куда, Миша? — удивился Саратовцев.

— Пообедать решил пораньше, — громыхнул Захребетник. — Проголодался на нервной почве!

Я вылетел из кабинета, громко хлопнув дверью. Кузьме, дремлющему в тенёчке рядом со служебной пролёткой, коротко приказал:

— На вокзал.

— На который прикажете?

Кузьме надо отдать должное: службу он знал. Просыпался мгновенно, никаким приказам не удивлялся и реагировать был готов стремительно.

— На тот, что поближе. Название всё никак не выучу.

— Понял.

Лошади тронулись, пролётка загрохотала по мостовой.

«Ну и для чего тебе вокзал? — окликнул Захребетника я. — Всё, служить в Коллегии надоело? Уезжаем?»

«На вокзале есть телефон».

«На вокзале? В кабинете начальника, что ли? Так он и в Мухинском кабинете есть. На вокзал-то ехать зачем?»

«Ох, и тёмный ты парень, Миша! Ничего-то не знаешь о новейших достижениях научно-технического прогресса».

«Да где уж мне до тебя», — буркнул я.

На это Захребетник не ответил.

А на вокзале я, едва войдя, наряду с указателями «Кассы», «Буфет» и «Выход к поездам» увидел стрелку с гордой надписью «Телефон-автомат».

Стрелка указывала на новенькую стеклянную будку, стоящую у стены. Рядом с будкой находился стол, а позади стола — кресло, в котором дежурил степенный седоусый мужчина в форме и фуражке железнодорожника. Подойдя ближе, я заметил лежащий на столе телефонный справочник и объявление, уведомляющее о стоимости жетона, посредством которого можно осуществить звонок, — 15 копеек. Приобрести жетон, как следовало из объявления, можно было здесь же.

В будке, энергично жестикулируя рукой, в которой держал шляпу, вёл разговор какой-то господин. Другой рукой он прижимал к уху трубку. Поодаль толпились любопытные, разглядывающие последнее достижение научно-технического прогресса. Подходить близко охранник им не позволял.

— Да мы посмотреть только, дяденька, — уговаривали его двое мальчишек-реалистов. — Ничего трогать не будем!

— Посмотрели одни такие, ага, — сурово отвечал охранник. — А потом ручка от кабины отломана и гудок в аппарате не гудит! Нет уж. Я тута начальством не для того поставлен, чтобы всякую шпану к серьёзной технике подпускать.

— Да мы не шпана!

— Ничего не знаю. Ежели хочешь звонить, плати по прейскуранту. А ежели нет, так отойди и не лезь, поглядеть издали можно. Есть у тебя глаза, вот и гляди. А руками не трожь.

Мальчишки разочарованно отошли. Меня охранник поначалу тоже встретил суровым взглядом, но, присмотревшись к мундиру, сменил выражение лица на уважительное.

— Желаете позвонить, ваше благородие?

— Желаю.

Я протянул охраннику пятнадцать копеек. Тот подал мне латунный жетон с выдавленной на нём надписью «телефон-автомат». Проинструктировал:

— Снимаете трубку, жетон лóжите в приёмник, это щёлочка такая сверху. Жетон провалится, в трубке загудит, а после барышня ответит. Вы ей номер назовёте, кому звонить, и она соединит. Ежели номера не знаете, то вот, извольте, — он придвинул мне телефонный справочник.

Домашний номер Сильвестра Аполлоновича Мухина я отыскал без труда.

«Мог бы не искать, — прокомментировал Захребетник, — номер я знаю».

«Откуда?»

«Да Мефодий ему на квартиру сколько раз звонил, просил соединить».

«А ты что, все разговоры в Мухинском кабинете слышишь?»

«Нет, конечно. Зачем мне все? Слушать всё, о чём вы болтаете, — дураком станешь. Я слышу только то, что нужно».

— Вот что, любезный, — строго обратился Захребетник к охраннику. — Разговор, который я буду вести, есть информация повышенной секретности. Его никто не должен слышать! Будьте добры обеспечить конфиденциальность.

— Чего обеспечить? — не понял охранник.

— Отгони, говорю, отсюда всех, когда я в будку зайду. И сам отойди.

Будка как раз освободилась. Энергичный господин, по виду коммивояжер, повесил трубку на рычаг.

Коммивояжер подхватил стоящий у ног объёмистый саквояж, выпрямился, надел шляпу и увидел меня — явно дожидающегося очереди. Матёрый торгаш профессионально оглядел меня с головы до ног, мгновенно оценив возраст и уровень благосостояния. Глаза его сверкнули в предвкушении наживы, и он бросился ко мне так, словно встретил долгожданного родственника.

— Сударь! Поздравляю, вам сегодня исключительно везёт! Вы можете приобрести сразу два лезвия для бритвы по цене одного. И какие это лезвия, только взгляните! — Коммивояжер плюхнул саквояж на пол, открыл его и выхватил из недр плоский картонный пакетик, ухитрившись проделать всё это в одно движение. — Вот, рекомендую! Острейшие! Удобнейшие! Не требующие заточки! Одним словом, вечные. А цена всего лишь…

— Тогда зачем же вы продаёте два? — перебил коммивояжера я.

— Потому что вам сегодня просто колоссально повезло! Эти два лезвия — последние из тех, что у меня остались. Я берёг их, потому что собирался подарить своему дядюшке, как раз еду к нему погостить. Но…

— Нет, вы не поняли. Для чего мне два лезвия, если я могу целую вечность пользоваться одним?

Коммивояжер замолчал. До сих пор, видимо, таких вопросов ему не задавали. Я воспользовался замешательством и направился к телефонной будке.

Взглянув на охранника, я спросил:

— Помнишь, что нужно сделать?

— Как не помнить, ваше благородие! — Охранник выбрался из-за стола. Принялся оттеснять коммивояжера. — Отойдите-ка, господин хороший! Их благородие Государева Коллегия важную беседу разговаривать будут. И вы тоже давайте-ка подальше отсюда! — накинулся он на зевак. — Чего толпитесь?

Коммивояжер и зеваки, оттесняемые охранником, отошли.

Я снял трубку с рычага, вставил жетон в прорезь наверху аппарата. Тот провалился внутрь, в трубке загудело. Через некоторое время раздался деловитый женский голос:

— Алло! Центральная слушает.

— Алло! Соедините меня, пожалуйста, с квартирой господина Мухина, коллежского советника. Номер… — Я продиктовал номер.

Голос мой, когда говорил, изменился так, что, пожалуй, я сам бы его не узнал. Стараниями Захребетника превратился в строгий начальственный бас.

На звонок ответила девушка, должно быть, горничная. Важно проговорила:

— Квартира его высокоблагородия господина Мухина.

— Пригласите к телефону Сильвестра Аполлоновича, — приказал Захребетник. — Да побыстрее!

— А кто его спрашивает? Как доложить?

— А вот это, милочка, совершенно не ваше дело. Зовите!

— Сию секунду-с, — испугалась девушка.

— Сильвестр Аполлонович! — донёсся до меня её удаляющийся голос. — Вас к телефону требуют, срочно!

Минуту спустя ответил запыхавшийся Мухин.

— На проводе!

— Сильвестр Аполлонович?

— Он самый…

— Говорит ваш доброжелатель. Мною получена информация, что высшим руководством решено провести в тульском представительстве Коллегии тайную ревизию.

— Ре… ревизию? — Мухин аж поперхнулся. — Но, позвольте… Это что же? Это зачем?

— Зачем — вас касаться не должно. Или, быть может, вы желаете, чтобы руководство информировало о причинах своих решений всех и каждого?

— Нет-нет, что вы! Не желаю ни в коем случае…

— Скажите спасибо уже за то, что я решил вас предупредить.

— Разумеется! Благодарю покорнейше. Но…

— Вам всё ещё не ясно, господин Мухин? — Захребетник чуть повысил голос. — Ревизия, возможно, уже идёт. Весьма вероятно, что прямо сейчас во вверенное вам представительство Коллегии прибыл инспектор, назначенный высшим руководством. А быть может, он прибыл ещё утром и всё это время дожидается, покуда вы соизволите появиться на службе. Вот прямо в вашем кабинете сидит и дожидается.

Мухин издал стон отчаяния и ужаса.

— Но я… У меня уважительная причина! Бывает же так, что самые безупречные работники задерживаются! По независящим от них обстоятельствам…

— Всего доброго, господин Мухин, — отрезал Захребетник. — Я и так уже сказал вам больше, чем следовало!

И повесил трубку на рычаг.

Охраннику в качестве благодарности за труды я оставил пятак. И купил на всякий случай ещё один телефонный жетон — мало ли что, вдруг пригодится.

«Делаем ставки? — предложил довольный Захребетник. — За сколько минут Мухин добежит до Коллегии?»

«Да тут и спорить не о чем, домчится быстрее ветра. Главное, чтобы его удар по дороге не хватил. На любителя беговых упражнений Сильвестр Аполлонович не очень похож».

«То ли ещё будет, друг мой, — хохотнул Захребетник. — Он у меня ещё не так побегает! Пара таких звонков, и можно будет на олимпиаду отправлять, все медали соберёт».

«А чего ты раньше-то не сообразил так сделать?»

«А зачем? Чтобы Мухин каждый божий день в Коллегии торчал с утра до ночи? Любимое занятие начальника-лентяя — мешать работать подчинённым. Судит-то по себе, считает, что все вокруг дурака валяют. Да ещё настроение, соответствующее ожиданию ревизии. Будет кругом недочёты выискивать, задания вам давать, одно затейливее другого… Нет уж. Пусть посидит в Коллегии недельку-другую, поймёт, что никакой ревизией не пахнет, и дальше супругу сопровождает хоть к дантисту, хоть к альтисту. Без него спокойнее. Главное, чтобы вовремя бумажки подписывал, которые с тебя старая ведьма требует. Чует моё сердце, это она пока только размялась».

Перед тем как возвращаться в Коллегию, я зашёл пообедать. Поел не торопясь, с толком и расстановкой. А когда вернулся, ко мне прямо с порога кинулся гардеробщик Матвеич.

— Где же вы так долго, Михаил Дмитриевич? Его высокоблагородие Сильвестр Аполлонович на службу прибыли! Вас уже два раза спрашивали.

— Да не может быть, — изумился я. — Аж два раза?

— Да, да! Не в настроении они нынче. Прибежали запыхамшись, лицо красное, глаза навыкате. И прямо с порога на меня накинулись. Спрашивают: «Уже прибыли⁈» Я аж подпрыгнул. «Кто, — говорю, — простите великодушно, прибыл?» Неужто, думаю, проморгал кого? А Сильвестр Аполлонович рукой махнули и бегом к себе в кабинет. Мефодия Ильича вызвали, потом Константина Львовича. И про вас спрашивали — куда, мол, делся, почему на рабочем месте нет⁈ Где он шляется⁈ Я ажно отсюда слыхал, как кричат.

— Ясно. Ну, пойду рассказывать, где шлялся.

Я зашёл в свой кабинет, взял со стола лист с предписанием и проследовал к кабинету Мухина. Постучал в дверь.

— Да! — сердито бросил Мухин.

Я вошёл. Мефодий и Саратовцев с понурыми лицами топтались перед столом начальства.

— Вот он! — сказал Мухин. И обвиняющее ткнул в меня пальцем. — Явился не запылился! Позвольте узнать, господин Скуратов, где вас носит в рабочее время?

— С вашего позволения, Сильвестр Аполлонович, в рабочее время я нахожусь на работе. А если отсутствую, то исключительно по служебной надобности. Конкретно сейчас уходил, чтобы пообедать. Нам для этого, как вам, несомненно, известно, специально выделено время.

— Я так и сказал, — поддержал меня Саратовцев. — Обедать человек пошёл, дольше положенного не задержится. Мы так каждый день ходим.

— Вас, Константин Львович, я, кажется, ни о чём не спрашивал, — оборвал Саратовцева Мухин. — Ох, смотрю, и разболтались же вы, господа! Никакого понятия о субординации и дисциплине. Ну, ничего. Я за вас возьмусь! Никто более не уйдёт на обед, не отметившись прежде в журнале. Где у нас журнал учёта, Мефодий Ильич?

— Журнал учёта? — Мефодий подвис.

— Да-да, журнал! Тот, в котором, согласно циркуляру, положено отмечать время прибытия и убытия каждого служащего. Каждый раз, когда оный служащий прибывает и убывает! Кто у нас ответственный за журнал?

Мефодий и Саратовцев переглянулись.

— Иван Иваныч? — неуверенно предположил Мефодий.

Саратовцев покачал головой.

— Не. Это ещё до Ивана Иваныча было. Кажется, покойный Юлиан Фёдорович ответственным был, я тогда только на службу поступил.

— Да разве же ты застал Юлиана Фёдоровича?

— Застал немного, он на пенсию собирался. И что-то такое говорил про журнал. Кажется…

— Так Юлиана Фёдоровича два года как схоронили! И перед тем он на пенсии сколько был.

— Ну вот, я и говорю. Лет восемь уже прошло…

— Безобразие! — рявкнул Мухин. — Отыщите журнал немедленно! Ответственным назначаю господина Скуратова!

Мефодий и Саратовцев посмотрели на меня сочувственно и вместе с тем с облегчением. Разыскивать потерянный восемь лет назад журнал дураков нет, понятное дело.

— Слушаюсь, господин Мухин, — поклонился я. — Прикажете отложить текущие дела и заняться поисками журнала?

Я показал Мухину предписание, которое держал в руке.

— Какие там у вас ещё текущие дела? — буркнул Мухин.

— По вашему указанию провожу расследование о поддельном малахириуме. Дожидался вас, чтобы получить подпись на предписании. Без него Розалия Сигизмундовна к архивным документам не допускает.

— Разумеется. Правильно делает, что не допускает, — проворчал Мухин. — Вот уж кто порядок соблюдает неукоснительно, так это Розалия Сигизмундовна! Вот с кого надо брать пример, господа! Давайте предписание, господин Скуратов. — Он взял у меня лист и поставил на нём размашистую подпись. — В конце дня доложите мне, как продвигается расследование.

— Слушаюсь, Сильвестр Аполлонович.

— И журнал отыщите! Дисциплина прежде всего, господа. Надеюсь, что мне никогда более не придётся об этом напоминать. Вы свободны.

Мы вышли из кабинета Мухина и молча проследовали к себе.

— Есть предположения, что за муха укусила Мухина? — спросил Саратовцев.

Посмотрел на меня. Я развёл руками. Саратовцев посмотрел на Мефодия. Тот сделал многозначительное лицо.

— Говори, — потребовал Саратовцев. — Уж ты-то, как обычно, всё знаешь.

— Ревизия, — чуть слышно сказал Мефодий.

— Чего-чего?

— Ревизия. Ожидаем прибытия инспекции от высшего руководства.

— Да что же у нас ревизировать? — удивился Саратовцев. — Тут чай не склад какой-нибудь.

Лицо Мефодия обрело ещё более многозначительное выражение.

— Это тайная ревизия. Инспектор прибудет внезапно для наблюдения за тем, как у нас соблюдается дисциплина и выполняются служебные обязанности.

Саратовцев хмыкнул.

— Ну, прибудет, значит, прибудет. О дисциплине пускай у Мухина голова болит. А мы люди простые, мы и без инспекторов на работу ходим.

— Журнал бы отыскать, — озадаченно пробормотал Мефодий. — Поручение-то Сильвестр Аполлонович Михаилу дал. Но ежели журнала не будет, по шапке получим все.

— Тогда готовься получать, — оптимистично посоветовал Саратовцев. — Лично я уже даже не помню, как этот журнал выглядел. Не исключаю, что покойный Юлиан Фёдорович унёс его с собой в могилу.

— Да типун тебе, Костя, что ты такое говоришь! Пропасть журнал никак не мог, из нашей Коллегии ничего не пропадает. Стало быть, отыщем…

Оставив коллег беспокоиться о судьбе журнала, я с предписанием в руках отправился в архив.

Положил лист на стол перед Розалией Сигизмундовной.

— Вот, извольте. Предписание, заверенное Мухиным.

Баба-яга сдвинула очки на кончик крючковатого носа. Внимательнейшим образом изучила текст, отдельно рассмотрела Мухинскую подпись. Хорошо хоть, без лупы обошлась. Наконец милостиво объявила:

— Можете пгиступать.

После чего отодвинула предписание на край стола и снова углубилась в книгу, которую читала до моего прихода.

— Но, позвольте, — изумился я. — Разве вы не принесёте мне нужные документы?

— Я что, похожа на носильщика? — возмутилась Розалия Сигизмундовна. — Если у вас нет ни капли уважения к стагшим, вспомните хотя бы, что газговагиваете с женщиной! Я, по-вашему, в свои-то годы должны погхать по лесенке, как цигковая гимнастка?

Она взмахнула крылом шали, указывая на лестницу-стремянку, с помощью которой, видимо, доставали документы с самых высоких полок.

Шаль мазнула кистями по пепельнице, взметнув облачко пепла. На пол посыпались окурки. Баба-яга побагровела от ярости.

— Видите, что вы наделали⁈

— Вижу. Совершенно ничего не наделал, даже с места не сдвинулся. Где стоял, там и стою.

— Вот именно! — пригвоздила меня разъярённая Баба-яга. — Во всей Коллегии никто и пальцем пошевелить не может, чтобы погядок навести!

Она наклонилась и принялась с кряхтением подбирать окурки. Добрейшая Ангелина Прокофьевна на помощь мне приходить не спешила. Должно быть, ушла на почту или ещё куда-нибудь.

— Но ведь каким-то образом вы ставите папки на эти полки? — попытался я воззвать к разуму Бабы-яги. — И снимаете их оттуда?

— Газумеется, — прокряхтела из-под стола Розалия Сигизмундовна.

— Тогда почему же сейчас не можете их достать?

— Потому что! — Розалия Сигизмундовна выпрямилась, высыпала собранные окурки обратно в пепельницу и негодующе уставилась на меня. — Для большинства людей, габотающих в этом достойном заведении, не составляет тгуда самостоятельно пгинести то, что им нужно! Очень жаль, что вы к этим людям не относитесь. Нынешний уговень воспитания молодёжи…

— Розалия Сигизмундовна! — взорвался я. — Смею напомнить, что начальница архива — вы. И предоставить мне документы в соответствии с распоряжением господина Мухина — ваша прямая обязанность. Не заставляйте меня думать, что вы намеренно препятствуете проведению расследования.

— Кто пгепятствует? — возмутилась Розалия Сигизмундовна. — Я пгепятствую⁈ Я что, не пгопускаю вас в агхив? Или, быть может, я повесила замок на полки? Или утаиваю от вас какие-то документы? Пожалуйста, пгоходите на доброе здоговье! Гуляйте тут хоть целый день, если вам категогически нечем больше заняться, и бегите что хотите!

С этими словами она снова энергично взмахнула крылом шали. Над той же пепельницей и, разумеется, с тем же результатом.

Теперь Розалия Сигизмундовна побагровела так, что я даже испугался — как бы удар не хватил со злости, возраст-то действительно почтенный. О том, чтобы разговаривать с ней дальше, нечего было и думать.

Я отправился в путешествие между стеллажами самостоятельно. Рассудил, что, по логике, самые старые документы должны располагаться слева, а самые свежие — справа. Пишем ведь мы слева направо. И алфавитный порядок теоретически должен соблюдаться также, как он соблюдается в библиотеках…

Ничего подобного. Первый же стеллаж поставил меня в тупик.

На табличке, закреплённой на торце, были указаны годы: «1851–1860». Однако ту же надпись я увидел и на стеллаже, стоящем позади первого. А внутри стеллажей папки были отделены друг от друга картонками с буквами, которые мне ни о чём не говорили. Вот, например, первая же картонка — «ТСЗ». Что это должно означать?

Папки за картонкой занимали несколько полок. Я вытащил наугад первую попавшуюся. Быстро разобрался, что ТСЗ означает Тульский Самоварный Завод. Все документы, находящиеся в этом отсеке, видимо, относились к нему. Однако следом шла картонка, обозначенная «ССО». Как выяснилось вскоре, «Специальное строительное отделение» — контора, занимающаяся градостроительством. А далее — «В и В», Ведерников и сыновья, купцы первой гильдии, крупнейшие в городе поставщики мануфактуры.

Ни алфавитного порядка, ни какого-либо другого, столь же очевидного, не наблюдалось. Логика в расположении картонок, несомненно, должна была присутствовать, но я её уловить не мог, как ни старался. Надписи на стеллажах отличались друг от друга лишь годами. На последних стеллажах стояли самые «свежие» папки, относящиеся к текущему десятилетию. Но по какому признаку распределялись картонки-ограничители, охватывающие то целый шкаф, то едва ли десятую часть полки, и уж тем более папки между картонками — это оказалось для меня непостижимой загадкой.

Проходив по лабиринту стеллажей целый час без какого-либо результата, я вернулся к столу Розалии Сигизмундовны.

Втайне я надеялся, что за время моих метаний по лабиринту на рабочее место вернулась добрейшая Ангелина Прокофьевна. Однако, выйдя из-за стеллажей, увидел, что её стол по-прежнему пуст, а возле стола Розалии Сигизмундовны топчется шапочно знакомый персонаж, Исаак Францевич из бухгалтерии.

Возраст Исаака Францевича определению не поддавался. Нетолерантный Саратовцев характеризовал его как «одной ногой в гробу», но, на мой взгляд, ошибался.

Бухгалтер был совершенно лыс, его голову прикрывала крошечная вязаная шапочка, не сваливающаяся лишь благодаря огромным ушам. Лицо Исаака Францевича напоминало сморщенное яблоко, он сутулился, прихрамывал на левую ногу и ходил, опираясь на клюку. Розалия Сигизмундовна рядом с ним казалась цветущей молодой девушкой. Однако в периоды, когда бухгалтерия составляла отчёты, Исаак Францевич выматывал душу сотрудникам так, что вся Коллегия на стенку лезла. Распекая делопроизводителей, Исаак Францевич брызгал слюной похлеще Мухина. А на вопросы касательно здоровья с неизменным злорадством отвечал: «Не дож-ждётесь!»

При разговоре Исаак Францевич шепелявил. Саратовцев насплетничал, что это результат экономии на зубном технике. Исаак Францевич так яростно торговался за вставную челюсть, требуя сделать дёшево, что дантист в конце концов плюнул и сделал дёшево. Теперь зубы у Исаака Францевича не смыкались, в результате чего он сильно растягивал шипящие. От этого его обещание звучало особенно зловеще. В общем, по моему мнению, кому-кому, а Исааку Францевичу гробовая доска в ближайшие годы не грозила.

Исаак Францевич и Розалия Сигизмундовна были заняты — вели светскую беседу.

— … А как ваш-ше драгоценное здоровье, Розалия Сигизмундовна?

— Ах, не спгашивайте, любезный Исаак Фганцевич, не спгашивайте! Какое уж сейчас здоговье. Я всю жизнь отдала Коллегии. Гогю на габоте, буквально гогю! — Розалия затянулась папиросой.

— О, да! Понимаю вас, как никто другой. — Исаак Францевич помахал ладонью, разгоняя дым. — Мне, кстати, намедни посоветовали новое средство от подагры.

Розалия скривилась.

— Ох уж эти новомодные пилюли! Негодяям аптекагям только бы деньги тянуть со стгаждущих.

— Нет-нет, вы не поняли! Это рецепт народной медицины. Что называется, дёш-шево и сердито.

— Ох уж эти мне нагодные сгедства, — всё так же недоверчиво проговорила Розалия.

Но тем не менее склонила голову набок, приготовившись слушать.

Меня не интересовало лечение подагры никакими средствами. Я вышел из-за стеллажей и отважно направился к столу.

— Представьте себе, — продолжил говорить Исаак Францевич, — вы берёте самый обыкновенный капустный лист…

— Прошу прощения.

Обернувшиеся ко мне Розалия Сигизмундовна и Исаак Францевич посмотрели так свирепо, что тут же стало ясно: о прощении можно не мечтать. Что может быть интереснее разговора о подагре? И что может вывести из себя старых, заслуженных сотрудников надёжнее, чем неуёмный молодой коллега, мешающий интересному разговору?

— Вы ещё здесь? — прошипела Розалия.

— Как видите. Будьте любезны, подскажите мне, где искать нужные документы. Или, быть может, у вас есть картотека? Если бы я понял, по какому принципу вы размещаете архивные папки, то мог бы сам…

— Кагтотека⁈

Розалия всплеснула руками. Посмотрела на Исаака Францевича с таким оскорбленным видом, как будто я предположил наличие в архиве опиекурильни. Исаак не подкачал — уставился на меня так же негодующе. А Розалия продолжила:

— Вы, любезный, куда пгишли, по-вашему? Вам тут что, публичная библиотека? Или, быть может, склад вещей, забытых на вокзале?

— Возможно, я не так выразился. Мне не нужна картотека как таковая, а нужно всего лишь понять, по какому принципу вы размещаете на полках документы. Ведь какой-то порядок вы при этом соблюдаете?

— Газумеется! Как же можно не соблюдать?

— Ну так расскажите мне…

— Вы что, собигаетесь учить меня габотать? — перебила Розалия. От ярости она начала багроветь. — Я, к вашему сведению, занимаю должность начальницы агхива дольше, чем вы живёте на свете! Но почему-то не позволяю себе являться в ваш кабинет и учить габотать вас. Исаак Фганцевич! Скажите, мыслимое ли это дело?

— Я вовсе не… — начал было я.

— Соверш-шенно немыслимое, Розалия Сигизмундовна! — горячо поддержал подругу Исаак. — Смею заметить, эта молодёж-жь безобразнейш-шим образом распоясалась. К нам в бухгалтерию тож-же еж-жедневно являются — и учат, и учат…

— Розалия Сигизмундовна! — я повысил голос. — Повторяю ещё раз: документы нужны мне для проведения расследования. Будьте любезны предоставить их согласно предписанию. Это, в конце концов, ваша прямая обязанность.

Баба-яга вдруг расплылась в ядовитой улыбке.

— Смею завегить, любезный, я ни на миг не забываю о своих служебных обязанностях! И вам не советую. — Она придвинула к себе лист с предписанием и знакомым жестом сдвинула на нос очки. — Так-так. Что же мы тут видим? Для пговедения гасследования… Пгошу пгедоставить… Но тут нет ни слова о том, какие именно документы вам нужны! — Розалия торжествующе посмотрела на меня. Сунула лист Исааку. — Исаак Фганцевич, взгляните! Быть может, это меня подводит згение и мне нужны новые очки? Быть может, где-то здесь написано «Пгошу пгедоставить накладную за номегом сто семнадцать дробь шесть от двадцатого мая сего года»?

— Нет, — объявил Исаак, — ничего подобного тут не сказано.

— И чего же вы, спгашивается, хотите? — Розалия, опершись руками о край стола, уставилась на меня. — Молчите? Так я отвечу за вас: вы сами понятия не имеете, что вам нужно!

— Я этого никогда и не скрывал, — окончательно разозлился я. — Да — я не знаю, какие документы могут мне помочь в расследовании. И прошу хотя бы разъяснить мне принцип, по которому…

— Пгинцип⁈ — снова взвилась Розалия. — Я габотаю в агхиве тгидцать лет! А вы хотите, чтобы я за пять минут гассказала вам обо всех тонкостях? Вы считаете, что наша габота столь пгимитивна⁈

Эта старая карга обладала какой-то уникальной способностью выворачивать слова собеседника наизнанку. Я понял, что сейчас взорвусь, и никакой Захребетник меня не удержит. Тем более что он и сам уже кипел от негодования. Но тут, после быстрого осторожного стука, вдруг распахнулась дверь, и в архив заглянул Мефодий.

— Доброго дня, Розалия Сигизмундовна, — Мефодий кротко поклонился. — О, Исаак Францевич, рад приветствовать! Как здоровье супруги?.. Прошу прощения за вмешательство, но нам с Константином Львовичем срочно нужен Михаил Дмитриевич, по крайне важному делу.

Мефодий уставился на меня, кивая и подмигивая одновременно. Что означает эта пантомима, я понятия не имел, но стоило признать, что появился Мефодий вовремя.

— Иду, — выдохнул я.

На пороге управление телом перехватил Захребетник.

— I’ll be back! — обернувшись к Розалии и Исааку, грозно рыкнул он — почему-то по-английски.

И в качестве последнего прости оглушительно хлопнул дверью.

— Что случилось? — спросил я, направляясь к лестнице. — Что там ещё за пожар?

— Ровным счётом ничего, — Мефодий улыбнулся. — Никаких пожаров, Михаил, боже упаси! Просто вы с Розалией Сигизмундовной такой крик подняли, что у нас в кабинете стёкла зазвенели. Косте-то, как обычно, всё трын-трава, только бы зубоскалить. Давай, говорит, Мефодий, ставки делать, на которой минуте Розалию со злости паралич хватит! А я вот не выдержал, решил вмешаться. Сильвестр Аполлонович твоим поведением в последнее время и так недовольны. И, думаю, ежели ты сейчас Розалии Сигизмундовне неприятностей наговоришь, то вовсе быть беде. Эта дама не из тех, кто обиды прощает, а на тебя давно зуб точит из-за Аркадия Теодоровича. За любой повод будет хвататься, чтобы из Коллегии выжить.

Мефодий грустно посмотрел на меня.

Такая забота меня тронула. Мефодий ведь не знает, что я нахожусь под покровительством Корша и буду, пожалуй, последним человеком в Коллегии, которого сумеет выжить отсюда кто бы то ни было.

— Да уж, — вздохнул я. — Розалия Сигизмундовна — интриганка ещё та… Спасибо, что вмешались, Мефодий Ильич.

— Совершенно не за что, Михаил, — Мефодий потрепал меня по плечу. — Я ведь тоже когда-то был начинающим служащим. И помню, как важна бывает своевременная поддержка старшего товарища… Вот что! — Он вдруг поднял палец. — Я сейчас подумал — быть может, тебе в гости ко мне зайти?

— Да ну что вы, Мефодий Ильич. Мне, право, неудобно…

— Брось, Миша. Никаких неудобств. Знаешь что, приходи прямо сегодня! Супруга обещала к ужину какой-то необыкновенный пирог с крольчатиной.

— Я и не собирался в гости…

— Ай, да долго ли холостяку собраться? Ботинки почистил, вот тебе и готов. Вот когда женишься, там уж, конечно, другая история будет. Этот галстук к этой рубашке не идёт, этот жилет истрепался весь, эту шляпу положи на место, я вот тебе сейчас другую дам… Эх. — В глазах Мефодия мелькнула мимолётная грусть, но он быстро взял в себя в руки и встрепенулся. — Одним словом, Михаил, отказа я не приму! Добро пожаловать нынче вечером ко мне.

Когда Саратовцев в конце рабочего дня узнал, что Мефодий ведёт меня в гости, он как-то странно хмыкнул.

— Чего ты? — удивился я.

— Ничего-ничего, — расплылся в ухмылке Саратовцев. — Сходи. Гости — дело хорошее.

— Мы с Михаилом сослуживцы! — поспешно вмешался Мефодий. — Навещать друг друга для сослуживцев обычное дело. Тем более что Михаил живёт один, питается в доходном доме. Знаю я эти их завтраки и ужины, входящие в оплату проживания! Оглянуться не успеешь, как язву заработаешь. А супруга моя готовит отменнейше.

— Да я разве чего говорю? — деланно удивился Саратовцев. — Уж к супруге твоей вообще никаких вопросов, готовит Авдотья Никитична и впрямь феерически.

Он снова посмотрел на меня с непонятной ухмылкой.

«Вот оно что, — гоготнул Захребетник. — А я-то думаю, чего это тебя до сих пор не оприходовали? При таком количестве девиц на квадратный метр ни разу в гости не пригласили? Как-никак, уже два месяца в Коллегии служишь. А ты, видать, прежде Мефодиевскому семейству неинтересен был. Самый нижний ранг, за душой ни гроша. Да ещё приезжий, в доходном доме живёшь. Мефодий, как и прочие сослуживцы, был уверен, что в ближайшие лет десять тебе ничего не светит, а за нищеброда дочь отдавать — не для того они с супругой приданое готовят. А нынче всё переменилось».

«Да что там такого переменилось-то? — мысленно отозвался я. — Ну, поднялся на ранг выше. Жалованье прибавили, конечно, но не миллионер же я теперь».

«Да понятное дело. Что такое для родового боярина Скуратова лишние три копейки? Тьфу и растереть».

«Прекрати! Прекрасно знаешь, что я говорю не об этом. И, к слову, с некоторых пор копейки считать научился очень хорошо».

«Ладно, не обижайся. Знаю, что научился. А жалованье твоё в данном случае и впрямь вопрос десятый. Мефодий — мужик расчётливый. И в Коллегии уж сколько лет сидит, соображает, что к чему. Понял, что Коршу ты по душе, и, несмотря на придирки Мухина, он тебя и дальше будет по службе двигать. И тогда у Мефодия на старости лет получится, что и дочь пристроена, и самому ему пропасть не дашь. Если надо будет, словечко замолвишь. Двух зайцев убьёт одним выстрелом».

«Да ну, ерунда».

Захребетник захихикал.

«Не-е, Миша! Пять дочерей — не ерунда, уж поверь. Мефодий, полагаю, это понимал, но очень уж хотел наследника. Даже имена барышням дал мужские».

Упомянутые барышни между тем продолжали болтать. Отвлекаться на общение с Захребетником они мне совершенно не мешали.

— Ах, я обожаю заметки Норда А.! — сказала Степанида. — Он так увлекательно пишет.

— Исключительно талантливая личность, — вежливо похвалил я. — Я бы сказал, чрезвычайно разносторонне одарённая.

— Вы видели Норда? — ахнула Федора. — Разговаривали с ним?

Глаза у неё заблестели.

— Имел такое удовольствие, да.

— Ах, расскажите! — Павлина всплеснула руками. — Какой он? Его персона окутана тайной. Говорят, что он воевал и был ранен, орденами и медалями награждён.

— А я слышала, что он тайный сотрудник полиции, работал за границей, — вмешалась Степанида. — И даже сейчас помогает полицейскому ведомству обезвреживать шпионов! Он большой мастер маскировки. Как Шерлок Холмс из записок господина Конан Дойля.

— А влюблен, говорят, в девицу из очень богатого боярского рода, — добавила Александра. — Но её родители, конечно же, против такого мезальянса, и влюбленным приходится скрывать свои чувства. Несчастная любовь — это так романтично! Вы не находите, Михаил Дмитриевич?

Глаза всех пяти барышень с надеждой впились в меня. Я развёл руками.

— К романтикам себя не отношу, увы. Что же касается Норда, то остаётся лишь диву даваться, как при такой бурной и насыщенной жизни этот господин ухитряется находить время для скромных персон вроде вашего покорного слуги.

Тут Мефодиевские барышни во главе с Авдотьей Никитичной принялись меня уверять, что вовсе я никакой не скромный, а наоборот, чрезвычайно приличный молодой человек. Глаза девиц при этом загорелись ещё ярче — как у охотников, заметивших наконец долгожданную дичь.

Мне захотелось попятиться и прижаться спиной к стене, чтобы не обошли сзади. А лучше отойти к окну, чтобы в самый опасный момент иметь возможность выпрыгнуть.

Мефодий, опытный загонщик, моё настроение почувствовал и поспешил разрядить обстановку.

— Совершенно правильно делаешь, Михаил, что не забиваешь себе голову всякой ерундой, — строго взглянув на дочерей, сказал он. — Что ещё, в самом деле, за глупости — какая-то там несчастная любовь? Любовь должна быть с тем, на кого папенька с маменькой укажут. Они уж не ошибутся. Выберут такого, чтобы никаких несчастий! А напротив — и счастье, и всё прочее, что полагается. Куда ж без счастья-то, с таким приданым? А уж мы с Авдотьей Никитичной не поскупимся, на это у нас загодя отложено.

— Отложено-то отложено, а женихов не видать, — брякнула вдруг самая младшая из дочерей, Василиса. — А вы, маменька, обещали, что как только Стешку или Федьку замуж возьмут, так у нас с Сашкой свои собственные комнаты будут!

Её родители и старшие сёстры густо покраснели.

— Не переместиться ли нам в гостиную? — постарался выбраться из неловкой ситуации Мефодий. — Стеша и Павлинушка великолепно музицируют!

В течение следующего часа я слушал романсы в исполнении Степаниды под аккомпанемент Павлины.

Захребетник надо мной потешался и советовал отползать огородами, пока меня не оглушили крышкой фортепиано, не замотали в ковёр и не потащили к алтарю.

Выбравшись из гостеприимного дома Мефодия, я поклялся себе, что ни в какие гости больше не пойду ни за какие коврижки, не осведомившись прежде, нет ли у хозяина дочерей на выданье.

После визита к Мефодию Ильичу я снова нырнул в работу. Но, провозившись несколько дней в архиве и надышавшись там пылью, я так и не смог найти нужных мне сведений. У меня даже глаз стал дёргаться от попыток понять систему, по которой были расставлены папки с документами. И сложилось стойкое впечатление, будто кто-то, не будем тыкать пальцем в Розалию Сигизмундовну, специально раскладывал их в случайном порядке. То ли из вредности, то ли из нежелания поддерживать порядок, то ли специально устраивал диверсию, дабы никто и никогда не мог найти здесь нужное. По крайней мере, я точно не нашёл ни одного нужного листа.

«Хватит! — заявил после очередного бесплодного дня Захребетник. Его эти поиски тоже порядком начали выводить из себя. — Ты закопался в бумажках, Миша. Пора прекратить бесполезные поиски, а то нас с тобой похоронят между этими полками».

— Предлагаешь вот так взять и бросить расследование?

«Почему бросить? У тебя что, других вариантов нет? Если ты забыл, то там ещё парочка подпольных артефакторов сидит, которых можно допросить».

Я и правда с ежедневными походами в архив как-то запамятовал о двух арестованных подручных Горца. Мда, однако, упущение с моей стороны.

— Согласен, завтра же этим и займёмся.

Захребетник довольно ухнул.

«Ух! Повеселимся!»

— В смысле, повеселимся? Это тебе что, развлечение, что ли?

«А ты допрашивать умеешь, да? И где только научился. Или нет? Вот тогда и не вмешивайся: я сам у них выясню всё, что нужно. Они у меня запоют, голуби сизокрылые, такие рулады выводить будут, что успевай только записывать. Как говорится, жить захочешь — сам всё расскажешь».

— Я попросил бы! Никакого членовредительства. Только пыток в твоём исполнении ещё не хватало.

«Как же без них-то? Ты что, одним разговором обойтись хочешь? Ага, вот так просто, за здорово живёшь, преступник тебе всё и расскажет. Нет, никак без этого нельзя. Ты не бойся, всё аккуратно будет. Ну, там, сломаю что-нибудь ненужное или оторву. Невелика потеря! Пусть радуются, что живыми оставлю».

— Да ты издеваешься!

Захребетник заржал во весь голос.

«Есть немного. Успокойся, не буду я никого пытать. Но допрос, уж извини, проведу сам. И постарайся не отвлекать меня возмущёнными воплями от разговора».

Мне показалось, что никакой нужды проводить допрос именно ему не было, и я бы сам отлично справился. А просто Захребетнику стало скучно, и он решил так развлечься. Впрочем, спорить я не стал — не та эта работа, чтобы мечтать ей заниматься.

Я спустился из архива в наш кабинет. Саратовцев морщил лоб, сидя над документами, а Мефодий Ильич уже собирался, чтобы уйти домой.

— Мефодий Ильич, хотел предупредить. Завтра я, скорее всего, не появлюсь в управлении.

— М? — вопросительно промычал тот, натягивая форменный сюртук и пытаясь попасть рукой в рукав. — Заболел, что ли, Михаил?

— Нет, тьфу-тьфу, всё в порядке. По службе поеду.

Мефодий Ильи застыл с наполовину надетым сюртуком и посмотрел на меня.

— На оружейный завод опять?

Не успел я ответить, как управление перехватил Захребетник.

— Туда, — тяжко вздохнул он, — чтоб его. Это расследование все соки из меня выпило. Всё же ясно — проворовался управляющий, повесился, а мне ищи непонятно чего.

— Держись, Мишань, — подал голос Саратовцев, не отрываясь от бумаг. — Такова наша служилая доля — начальство сказало копать, значит, надо копать.

— Да, вынужден согласиться, — Мефодий Ильич часто закивал и наконец-то справился с рукавом. — Надо, значит, надо. Кстати, Михаил, дочери мои передают привет и надеются, что ты ещё к нам заглянешь.

— Тоже на это надеюсь, — Захребетник фальшиво улыбнулся. — Передавайте им от меня поклон.

— Кому из них передать? — Мефодий Ильич хитро на меня глянул.

— Всем, — твёрдо заявил Захребетник, — всем сразу.

«Ну и что это было? — спросил я у него чуть позже. — С чего вдруг ты про завод соврал?»

«Просто перестраховываюсь, — Захребетник мысленно пожал плечами, — на всякий случай. Мухину всё равно донесут, вот чтобы у него повода не было спрашивать, что тебе в тюрьме надо и причём тут подпольные артефакторы».

Следующим утром я взял извозчика и отправился в губернскую тюрьму, Тульский тюремный замок. Уж не знаю, за что его так назвали, но на замок он никак не походил. Это было здоровенное трёхэтажное здание в виде буквы «П» с побеленными стенами и крышей, крытой красным железом. Стоящее на самом краю города, сразу за Всесвятским кладбищем, оно навевало уныние и тоску одним своим видом.

«Заживо Мёртвый дом, — резюмировал Захребетник и усмехнулся. — Что-то, Миша, тебя то на казённый завод, то в казённый дом несёт».

«Работа такая», — отмахнулся я и двинулся вдоль высокого кирпичного забора, разыскивая вход.

Попасть внутрь оказалось непросто. Даже мои «корочки» не подействовали на надзирателя в мундире Тюремной стражи. Пришлось ждать, когда явится фельдфебель, найдёт меня в списках и выпишет пропуск. Затем пришлось ждать, пока мне выделят сопровождающего, который и стал, как выразился Захребетник, моим «Вергилием» в этом рукотворном аду.

Пустые гулкие коридоры со сводчатыми потолками, посты надзирателей с винтовками, тусклый свет из зарешеченных окон. Внутри тюрьма производила ещё более гнетущее впечатление.

«Привыкай, — хмыкнул Захребетник. — Тебе по службе придётся бывать в таких местах. Кстати, на ад не похоже совершенно — здесь слишком много порядка и тишины. А грешникам полагается страдать шумно, скрипя зубами и вопя к небесам».

«И всё-то ты знаешь, и везде-то ты был. Тоже работа такая?»

«Ой, не начинай! — Захребетник фыркнул. — Думаешь, я вилами грешников в котлы заталкивал? Нет, дружок, там самообслуживание. Душа грехами сама себя в огонь адский пихает. И никакие черти не нужны, это уже ваши человеческие фантазии».

«Прекрати, и без тебя тошно».

Надзиратель привёл меня в допросную комнату, где кроме стола и двух стульев ничего не было. А через десять минут туда же привели первого артефактора. «Студент» со времени нашей прошлой встречи на складе стал ещё тощее, а черты лица заострились. Одно стекло в его очках треснуло, и в глазах стояло полнейшее безразличие.

Захребетник, как и обещал, перехватил управление и махнул рукой, чтобы надзиратель оставил нас со «студентом» наедине. А затем сделал строгий вид и начал допрос.

Он мешал вопросы, перескакивая с темы на тему, то спрашивая о делах Горца, то об артефактах, то об управляющем. Возвращался к одному и тому же по несколько раз, пытаясь поймать допрашиваемого на вранье. Вот только особого толку не было: из «студента» словно вынули позвоночник. Похоже, он смирился со своей судьбой, не спорил и отвечал на все вопросы.

По всему выходило, что дело он имел только с Горцем, изготавливая артефакты по требованию. С заказчиками тот не позволял общаться, как и с теми, кто доставал схемы магических устройств. Управляющего он и в глаза не видел, но фальшивый малахириум был делом его рук.

— Сколько ты изготовил фальшивок?

— Одну.

— В глаза смотреть!

Вцепившись в него взглядом, Захребетник стал раз за разом спрашивать «студента», сколько было штук. Но тот только и повторял, что поддельный малахириум был сделан в единственном экземпляре. И больше из него ничего не удалось вытащить. В конце концов Захребетник вызвал надзирателя и велел увести заключённого.

«Похоже, ничего путного ты не выяснил», — съязвил я.

— Думаешь, у тебя что-то получится? Ну попробуй, там ещё один остался. Давай, покажи на что способен!

Захребетник приказал привести второго артефактора и вернул мне управление.

Пока второго артефактора вели в допросную, я попросил надзирателя принести кое-что, сунув ему полтину. Тот понимающе кивнул и быстро организовал пару стаканов, заварку, чайник с кипятком и каких-то пирожков. Захребетник, наблюдая за моими приготовлениями, только хмыкал, но ничего не говорил.

Наконец конвой доставил «мастерового». Сорокалетний дядька, судя по всему, был крепко бит жизнью и видел на своём веку всякое. И, в отличие от «студента», подавленным не выглядел, а во взгляде не было никакой тоски. Мол, всякое бывает, от сумы и тюрьмы не зарекайся, как-нибудь выкручусь. Уверен, такой и на каторге не пропадёт.

— Присаживайтесь.

Я не торопился начать допрос, разглядывая «мастерового». А тот делал вид, что ему совершенно неинтересно, зачем его сюда привели. И только иногда бросал на меня короткие взгляды, выдавая себя.

— Культяпкин Василий Васильевич. Верно?

— Да, ваше благородие.

— Чай будете?

«Мастеровой» несколько раз моргнул, удивившись вопросу. Но быстро сориентировался.

— Чай-то? Буду, ваше благородие.

Он не стал стесняться и потянулся к чайнику. Заварил себе крепкий чай и с видимым удовольствием стал пить, держа стакан обеими руками.

— Угощайтесь, Василий Васильевич, — я пододвинул ему тарелку с пирожками. — Приятного аппетита.

Уговаривать его не пришлось. По тому, как жадно он впился в выпечку зубами, стало ясно, что кормили в тюрьме крайне скудно. Впрочем, я бы удивился, если бы дело обстояло по-другому.

Доев всё до крошки, «мастеровой» вопросительно посмотрел на чайник, спрашивая у меня разрешения.

— Пейте, — кивнул я, — пока горячий.

«Ну-ну, — вылез Захребетник. — Думаешь, он проникнется к тебе симпатией и расскажет всё как на духу? Очень сомневаюсь».

«Посмотрим, — ответил я, — попытка не пытка. И вообще, не мешай, раз сам предложил мне вести допрос».

— Благодарю, ваше благородие, — после третьего стакана сказал «мастеровой». — Давно горячего так вдоволь не пил.

— Пожалуйста, Василий Васильевич. Не откажетесь ответить на пару моих вопросов?

Он беззвучно усмехнулся, показав жёлтые крепкие зубы.

— Дак, уже всё ваши выспросили. Что мог — рассказал.

— У меня другие вопросы, не связанные с амулетами.

— Ну, коли знаю, так расскажу, — пожал он плечами. — Вы ко мне с вежеством, так и я не буду в несознанку играть.

«Слышал? — я мысленно подмигнул Захребетнику. — Мягче к людям надо, мягче».

«Это мы ещё посмотрим, что он скажет. Этот обманет — недорого возьмёт».

«Вот и посмотрим».

— Расскажите про фальшивый малахириум.

— Про что? Простите, ваше благородие, я в магических делах не слишком понимаю. Моё дело было принеси-подай, ящики таскать, да следить, чтобы Петька лишнего не пил.

Насчёт своей роли «мастеровой» явно лукавил. Он скорее охранял мастерскую и следил за порядком в отсутствие Горца, а не был на подхвате у «студента». Но сейчас это было совершенно неважно.

— Я про вот эту штучку, — вытряхнув из мешочка на ладонь фальшивый малахириум, я продемонстрировал его «мастеровому». — Узнаёте?

— Эту-то? — он почесал пятернёй в затылке. — Вроде была такая.

— А подробнее?

— Петька над ней дня три колдовал, если не больше. Ругался всё, что дурная штука больно.

— В каком смысле?

— Взорваться, говорил, может. Ну и толку от неё мало, только простаков обманывать.

— Напомните, он таких, — я указал на фальшивку, — пять или шесть штук сделал?

— Да одну всего. Петька обычно только мулетки делал. Горец ему говорил, чего сколько надо, а он их мастрячил, когда трезвый был.

— А зачем тогда за эту взялся?

— Так заказали её.

— Кто?

— Ну, этот, как его? Аверьян Макарович! Точно, он самый.

Ага, а вот и покойный управляющий появился на горизонте. То есть всё как я и думал. Очень хорошо!

— Аверьян Макарович, значит. Вот так пришёл и заказал?

— Ну, не так, конечно, — «мастеровой» рассмеялся. — Пришёл к нам опять, долго с Горцем шептался о чём-то. Потом подошёл к Петьке и давай с ним перетирать: мол, а вот такое можешь? А если так, эдак, да с подвыподвертом? Тот в отказ вначале, не хотел браться. Так Макарович несколько дней ходил, всё уламывал, бутылку дорогого коньяку притащил. Ну, Петька и согласился. Тогда уж с Горцем они о цене торговаться стали, но врать не буду, не знаю, на чём сошлись, не было меня там тогда.

Получается, что фальшивка была всего одна. Управляющий заказал её у Горца, а затем подменил на настоящий малахириум на заводе. Вопрос только: зачем? Диверсия? Или решил подзаработать, пустив зелёные кубики налево? Непонятно, и, скорее всего, уже невозможно узнать правду — управляющий мёртв и не расскажет, что его сподвигло на этот шаг. Радует только, что не придётся искать другие подделки.

— Это всё, ваше благородие?

— Один вопрос. Вы сказали, что Аверьян Макарович опять к вам пришёл. Он что, раньше тоже приходил?

— Так отож. Почитай, каждый месяц приходил.

— Покупал амулеты?

— Не, ваше благородие, точно не. Он обычно приходил, когда их уже и не было. С Горцем какие-то дела решал, но там я не знаю, не слышал, о чём тёрли.

— Понятно. Ну что же, Василий Васильевич, благодарю, вы мне очень помогли.

— Приходите ещё, ваше благородие. — «Мастеровой» расплылся в улыбке. — Всегда готов помочь хорошему человеку. А ежели вы за меня словечко замолвите на суде…

Я не стал давать ему пустых обещаний. Того, что он мне рассказал, было недостаточно, чтобы хлопотать за него и пытаться скостить срок. Так что я вызвал надзирателя и сказал, что закончил с подследственным.

Из тюрьмы я вышел в задумчивости. С одной стороны, с фальшивым малахириумом стало более-менее понятно. Новость, что был изготовлен всего один экземпляр, крайне радовала. Теоретически, можно было доложить Коршу текущие результаты и закрыть дело. Но мне не давал покоя один вопрос: что связывало, кроме фальшивки, управляющего и Горца? Зачем они регулярно встречались? Однако, непонятно. Интуиция подсказывала, что и в этом случае всё сходилось на малахириуме. Ведь брал же Горец его где-то для изготовления амулетов? Брал! И, скорее всего, управляющий был замешан. Вот только оба участника этой схемы были мертвы и допросить их не имелось никакой возможности.

Кстати! Если уж я вспомнил о допросах.

— Господин Захребетник, вы ничего не хотите мне сказать?

«А должен? Не припомню ничего такого».

— Насчёт допроса. Разве мы не спорили, кто проведёт результативней?

«Не было никакого спора. Я всего лишь дал тебе шанс попрактиковаться в этом ремесле. В нашем ведомстве придётся это делать регулярно».

— Ну да, ну да, — я рассмеялся. — Только мне удалось получить сведения, а тебе нет. Проспорил!

«Вот ещё, делать мне нечего, только со своей ваханой спорить!» — Захребетник искренне возмутился и демонстративно замолчал.

Я не стал его дальше подначивать и двинулся мимо кладбища в город. Ясное дело, никаких извозчиков возле тюрьмы не было, и пришлось топать обратно пешком. Но я не расстроился — погоды стояли чудесные, а небольшая прогулка мне не помешает. К тому же едва я добрался до ближайших домов, как обнаружил трактир и заглянул туда пообедать.

— Ушица из судака есть, ваше благородие, рекомендую, — половой тут же подскочил ко мне, едва я устроился за столом. — На второе жаркое рекомендую и кулебяку к ней.

— Неси, — махнул я рукой.

— Беленькой не желаете? С груздями солёными, по особому рецепту.

Я отрицательно покачал головой.

— Каши гурьевской ещё, — внезапно вылез Захребетник, — и ватрушку с вареньем. И чай, само собой.

— Будет сделано, ваше благородие.

Половой умчался, а я мысленно поинтересовался у Захребетника, что это было.

«Да что-то захотелось. — Мне показалось, что он смутился. — А тебе сладкое для мыслей полезно будет».

«Ну, раз для мыслей, давай вдвоём подумаем. Непонятно мне, куда дальше в расследовании двигаться».

«Ну, давай обмозгуем. Итак, что у нас есть на текущий момент? Управляющий заказал Горцу изготовление поддельного малахириума. Так?»

«Верно».

«Была сделана одна штука, которая и привела к взрыву на заводе. При этом с Горцем он и до этого регулярно виделся, ведя какие-то дела. А значит, что?»

«Слушаю тебя внимательно, у меня своих идей нет».

«Во-первых, надо копнуть насчёт покойного управляющего. После обеда наведаемся в дом, где он жил».

«Мы же там были уже, не думаю, что второй обыск что-то даст».

«И не надо. Опросим прислугу да узнаем, не было ли странности в его поведении, по средствам ли жил, кто к нему приходил».

«Думаешь, горничные могут такое знать?»

«О, Миша, ты даже не представляешь, сколько знает прислуга о тех, на кого работает. Лучшего источника информации нам не найти, уж поверь мне».

Разговор пришлось прервать, так как половой притащил поднос с обедом. Захребетник отодвинул меня в сторону и сам взялся за столовые приборы. Похлебал уху, слопал жаркое, не спеша сжевал кусок кулебяки. При этом делал сложное лицо, закатывал глаза и довольно вздыхал.

«Что? — буркнул Захребетник, уловив мои мысли. — Имею право насладиться тварной пищей, раз уж приходится торчать в материальном мире».

«Ешь, ешь, не отвлекайся».

Когда дело дошло до гурьевской каши, Захребетник расплылся в улыбке и едва не урчал, уничтожая сладкое лакомство.

«Из чего это делают?» — ткнул он ложечкой в пустую тарелку.

«Вроде из манки».

«Даже название похоже», — вздохнул он.

«Заканчивай уже и пойдём».

«А чай⁈ А ватрушка⁈»

Пока он неторопливо чаёвничал, я спросил:

«А что там во-вторых?»

«Ты про что?»

«Ты сказал во-первых, надо поговорить с прислугой. А второй пункт какой?»

«Архив, Миша, архив. Делай, что хочешь, но раскопай историю тех серийных номеров. Есть у меня нехорошее подозрение, что малахириум попадал к артефакторам с оружейного завода».

«Ты же сам видел, что недостачи у них нет».

«А вот для этого ты и должен рыть архив, чтобы понять схему жульничества. И дай мне уже спокойно доесть, в конце концов».

Закончив с обедом, Захребетник вернул мне управление и сделал вид, что сыто дремлет. Поэтому расплачиваться с половым и искать извозчика мне пришлось «в одиночку», если можно так выразиться.

Как оказалось, дом, где жил управляющий, принадлежал оружейному заводу. Так что я застал там не запустение, а кипучую жизнь — слуги готовились к приезду нового жильца, назначенного из столицы. Пришлось немного помахать корочками, чтобы на меня обратили внимание и по очереди допросить трёх служанок, лакея, мажордома и мальчишку-посыльного. Повара, истопника и дворника я дёргать не стал — эти обретались слишком далеко от управляющего и вряд ли что-то знали. Но остальных я вызывал по одному и старался раскрутить на доверительный разговор.

— Так жаль Аверьяна Макаровича, так жаль, — вздыхала самая молодая служанка и даже утирала набежавшую слезу платочком. — Неизменно вежливый, улыбался по-доброму. По праздникам всегда рублём одаривал.

— Строг был, — говорила другая. — Требовал, чтобы рубашки отглажены были, простыни каждый день свежие, на мебели чтобы ни пылинки. Ругался, ежели что не так, выгнать грозил. Но отходил быстро и не вспоминал потом.

— Дам не водил-с, — шепнул мне лакей. — Ни разу за три года не было. Но бордель-с посещал почитай каждую неделю, а иногда даже по два раза. Любил Аверьян Макарович это дело, а вот пить почти не пил. Табаку тоже не курил, только что сигары иногда-с.

— Аверьян Макарович был образцовым человеком, — напыщенный мажордом твёрдо держал марку и своего бывшего хозяина только хвалил. — Если бы не его скоропостижная кончина, его бы вызвали в столицу. Он не хотел ехать и бросать завод, поэтому пытался отказаться от нового назначения.

— Проигрался он пару месяцев назад, — призналась мне горничная, немолодая уже женщина с добрыми глазами, — так сильно, что аж глаз у него нервически дёргался. Ночами спал плохо, вставал и ходил из угла в угол. А потом то ли денег нашёл, то ли занял где-то — повеселел, стал опять хорошо спать и по гостям ездить.

«Вот оно, сходится! Он проигрался и придумал аферу с фальшивым малахириумом, чтобы покрыть долги».

Захребетник возликовал и влез с вопросом:

— А до этого у него были проблемы с деньгами? Жалованья ему хватало?

— Да почитай первый год, как сюда приехал, он только на жалованье и жил. Не сказать что бедно, но и богатства особого не было. А потом стал на широкую ногу жить: костюмы новые пошил, рубашки шелковые из столицы выписал, начал частенько приезжать поздно.

«Похоже, наш управляющий нашёл себе дополнительный источник дохода, — хмыкнул Захребетник. — И подозреваю, что чуть раньше он и познакомился с Горцем».

— Когда, говорите, у него деньги лишние появились? — уточнил я у горничной.

— Да года полтора назад, кажется.

«Вот в этот срок и надо искать в архиве документы, — шепнул мне Захребетник. — Надо узнать, что происходило с выдачей заводу малахириума в тот период».

«Перестань всё время о работе размышлять, — одёрнул меня Захребетник, когда мы возвращались домой. — Дай мыслям улечься, чтобы к утру новые идеи сами появились».

— Ой, не нуди. А о чём ещё прикажешь думать после такого дня?

«О женщинах, — хохотнул голос в голове. — У них, знаешь ли, много всяких достоинств, которые можно представлять в любое время».

Из вредности я представил дочек Мефодия, Степаниду и Павлину.

«Да тьфу на тебя! Извращенец! Тоже мне нашёл, о ком думать. Ничего, сейчас будет тебе интересный объект».

— Что?

«Иди, иди, сам всё увидишь».

Пикировку с Захребетником пришлось временно прекратить — дрожки как раз подъехали к доходному дому, где я жил. Рассчитавшись с извозчиком, я вышел из экипажа и пошёл к входу. Но не успел даже взяться за дверную ручку, как меня окликнули.

— Михаил Дмитриевич!

Я обернулся и увидел спешащую ко мне женщину. Она была одета слишком роскошно для мещанки, но чересчур кричаще для дворянки, а её лицо показалось мне смутно знакомым.

— Добрый вечер, госпожа эээ…

— Вы меня не помните, Михаил Дмитриевич? — она остановилась передо мной и натянуто улыбнулась. — Нет? Вы были у нас в «Треппеле» недавно и очень нам помогли.

Точно! Это же «мадам» из борделя, куда меня затащил Зубов. Ну да, теперь вспомнил.

— Михаил Дмитриевич, вы не уделите мне немного своего внимания?

Дайте угадаю: она наверняка ищет Зубова. Неужели поручик был у неё в заведении и сбежал не заплатив? Этот может, даже не сомневаюсь. И, неплохо его зная, сразу могу сказать — он не специально, а просто забыл. Если он за квартиру забывает платить, вызывая у Дюдюкиной корчи, то что уж говорить про увеселительное заведение.

— Боюсь, я не знаю, где сейчас Григорий…

— Кто? — она удивлённо вскинула брови. — Нет-нет, вы меня неправильно поняли. У меня дело именно к вам, Михаил Дмитриевич.

— Ко мне⁈ Вы ничего не путаете?

— Да-да, именно к вам, Михаил Дмитриевич. Как к чиновнику Коллегии Государевой Магической Безопасности.

— Боюсь вас разочаровать, но сейчас я не на службе. К тому же на данный момент я не занимаюсь жалобами от населения. Обратитесь в городское управление Коллегии обычным порядком.

— Михаил Дмитриевич, прошу вас! — Она порывисто схватила меня за руку, и я заметил, что женщина едва сдерживается, чтобы не разрыдаться. — У меня безвыходная ситуация! Настоящая катастрофа! И обратиться, кроме вас, больше не к кому. Умоляю, выслушайте!

«Тебе что, жалко? — вылез Захребетник. — Узнай, что она хочет. Может, и правда ты сможешь ей помочь. А что до её профессии, не думаю, что она сама её себе выбрала. Иногда и блудницу стоит спасти».

«Ловлю тебя на слове, — я усмехнулся. — Если что, подключишься и будешь поддерживать».

Захребетник глухо заворчал, но согласился принять участие в «спасении блудницы».

— Что у вас случилось?

«Мадам» просветлела лицом.

— Вы ещё не ужинали? Тогда давайте я угощу вас приличным ужином и за едой расскажу о нашей проблеме. Хорошо?

Она махнула рукой, и к нам подкатила пролётка с усатым кучером. Я вежливо подал ей руку, помогая забраться в экипаж, сел сам, и мы поехали.

Ужинать она привезла меня в «Упу». Только не к парадному крыльцу, а с противоположной стороны, где неприметную дверь охранял дюжий лакей. Насколько я понял, это был отдельный вход для господ, не желающих показываться на публике, ну и для таких личностей, как «мадам», чьё общество может оскорбить обывателей. Похоже, Арчибальд Арчибальдович готов был накормить любого, кто мог расплатиться по его расценкам, не обращая внимания на условности.

Нас отвели в отдельный кабинет и быстро подали ужин. Впрочем, сама «мадам» почти не притронулась к еде и просто ждала, пока я поем.

— Рассказывайте, что у вас случилось, — кивнул я, утолив первый голод.

— Катастрофа, Михаил Дмитриевич. У нас случилась катастрофа.

Она шмыгнула носом, вытащила платочек и приложила к глазам.

— Выпейте, — я налил стакан минеральной воды и протянул ей. — Выпейте, успокойтесь и начните с самого начала.

Стукнув зубами по стеклу, «мадам» залпом осушила стакан. К её чести, она смогла взять себя в руки, сделала несколько глубоких вдохов и принялась рассказывать.

— Вы же знаете специфику нашего заведения, Михаил Дмитриевич, — она криво улыбнулась. — У нас постоянно бывают «гости». И им требуется особая, скажем так, атмосфэра. Ничто не должно их беспокоить или нервировать. Даже лишний шум нельзя допускать! И вот третьего дня к нам приехал один солидный господин. Несколько часов мы его развлекали, песни, танцы и всё такое прочее, а потом он удалился «отдохнуть». И не прошло и четверти часа, как раздался страшный крик!

«Мадам» вся напряглась и будто сжалась. Я налил ей ещё воды, и она благодарно кивнула.

— Я, конечно, бросилась туда, чтобы разобраться. И застала ужасную картину: наш «гость» лежал на кровати весь бледный, едва дыша и размахивая руками, будто увидел что-то страшное. Мы, конечно, вызвали врача, и господина увезли домой в нервическом расстройстве. А я попыталась узнать, что там случилось, у нашей сотрудницы. Но ничего не смогла выяснить — она ничего не видела, только услышала треск, какой-то громкий звук и почувствовала запах тухлых яиц.

«Хе-хе, магия! — Захребетник мысленно потёр ладони. — Как я и думал. Вот поэтому она к тебе и прибежала».

— И это всё?

— Нет, Михаил Дмитриевич. На следующий день это повторилось опять. Три раза с тремя другими гостями. Почти одновременно, с разницей не больше четверти часа. И каждый раз было одно и то же — в самый пикантный момент нечто появлялось и доводило «гостей» до нервического припадка.

— А ваши сотрудницы опять ничего не видели?

Женщина протянула пустой стакан, я наполнил его, и она выпила воду мелкими глотками.

— У них случилась истерика. Нам с трудом удалось их успокоить, но каждый раз, стоило мне попытаться их разговорить, они снова начинали рыдать и не могли сказать ни слова. Но даже я почувствовала тухлый запах. А сегодня я искала того, кто мог бы нам помочь, и вспомнила о вас, Михаил Дмитриевич. Прошу, избавьте нас от этого ужаса! Я могу на колени перед вами встать, только помогите! Если слух об этом разойдётся по городу, мы пропали! Нас выгонят на улицу!

«Однако, интересненькое дельце, — Захребетник заметно оживился. — Скажи, что мы берёмся за него. Сейчас закончим с ужином и поедем разбираться, что за таинственный поборник морали терроризирует бордель».

«Думаешь, это кто-то специально устроил?»

«А как иначе? Магия сама по себе не имеет воли и не атакует людей».

«А всякие сущности типа тебя?»

«Ммм… Теоретически…»

Пока я вёл внутренний диалог, «мадам» решила, что я отказываюсь. И действительно попыталась бухнуться на колени и схватить меня за руки.

— Михаил Дмитриевич, умоляю! Мы в долгу не останемся! Не откажите! Мы, может, и заблудшие женщины, но нам…

— Только этого не хватало. Немедленно встаньте!

Она тут же поднялась и быстро затараторила:

— Михаил Дмитриевич, не сомневайтесь, мы умеем быть благодарными. И деньгами, и всяческим другим, уж поверьте. Мы добро хорошо помним и никогда…

— Тихо. Я возьмусь разобраться с вашей проблемой и постараюсь избавить вас от неё, если это будет в моих силах.

— Ах! Михаил Дмитриевич, вы не пожалеете, мы для вас всё сделаем. А когда вы сможете приступить?

— Закончу ужинать и поедем смотреть, кто проклял ваш дом терпимости.

Стоило войти в «Треппель», как сразу почувствовалась гнетущая атмосфера страха. Даже лакей на входе, дядька с пудовыми кулаками, выглядел каким-то пришибленным и серым. А у двух девиц, выскочивших навстречу «мадам», глаза были покрасневшие от слёз, и на лицах застыла паника.

— Елена Васильевна! — кинулись они к начальнице. — Там Наташка…

Но увидели меня и тут же замолчали, через силу стараясь улыбнуться.

— Девочки, поприветствуйте Михаила Дмитриевич, любезно согласившегося нам помочь.

Девицы тут же заученно сделали реверанс, низко склонившись. При этом умудряясь кидать на меня взгляды, полные надежды. «Мадам» сделала резкий жест, приказывая им исчезнуть, и повела меня на второй этаж.

— Вот здесь это случилось первый раз, — она распахнула дверь комнаты, но переступать порог не торопилась. — Вам что-то нужно? Я могу чем-то помочь?

Она явно боялась входить внутрь и нервно кусала губы.

— Оставайтесь снаружи, — милостиво разрешил Захребетник, перехватывая управление. — Я скажу, если мне что-то понадобится.

Он вошёл в комнату и закрыл за собой дверь.

— Ну-с, посмотрим.

Захребетник встряхнул кистями рук, размял пальцы, хрустнув суставами, и не спеша пошёл по комнате, обходя её по часовой стрелке. Половину пространства занимала огромная кровать под балдахином. Похоже, после инцидента никто здесь ничего не трогал — простыни были смяты, одеяло сползло на пол, а подушки лежали в беспорядке. У окна валялась зелёная бутылка, вокруг которой растеклась липкая даже на вид лужица.

— Так-так. Чувствуешь, Миша? Магия здесь точно использовалась.

«Запах вроде есть, слабенький».

— Не только.

Вытащив из кармана «регента», Захребетник водрузил его на нос и обвёл взглядом комнату. Едва заметные, в воздухе плавали мелкие зеленоватые перья, будто кто-то распорол здесь подушку и раскидывал гусиный пух.

— Остаточные эманации заклятия. Слабенького и очень дурно исполненного. Четыре пятых силы впустую потрачено.

«И как найти автора этого безобразия?»

— Пока не знаю. — Захребетник наклонился, разглядывая следы на полу. — Мне вообще непонятно, что за магия тут творилась. Не могу вспомнить ничего подобного.

Захребетник подошёл к кровати, хмыкнул и уселся на край.

— Матрас слишком мягкий, — заявил он, слегка подпрыгнув. — От такого спина будет болеть.

«Это к делу не относится, вообще-то. Давай искать, кто тут безобразничал».

— Да нет здесь ничего, — Захребетник скривился. — Честно говоря, выглядит как полнейшая глупость или шутка недоучки.

«А вон там что такое?»

— Где?

«В углу, на стенке в самом верху».

— Хм.

Он встал, подошёл к стене и задрал голову. На цветастых обоях под самым потолком темнел странный след. Будто огромного паука с сотней длинных тонких ног прихлопнули гигантской мухобойкой.

— Ты погляди, какая штуковина! Любопытно, однако. Я бы даже сказал, оригинально.

Зажмуривая то один глаз, то другой и наклоняя голову в разные стороны, Захребетник разглядывал подозрительный след. Чесал подбородок и глубокомысленно хмыкал, прищуривая глаза. В обычном зрении следы были будто выжжены на обоях, а через стекляшку «регента» светились тусклой зеленью неприятного болотного оттенка.

«Ну, и что это такое?»

— Пока не могу сказать. Но выглядит очень-очень интересненько. Наше дельце становится всё загадочней и загадочней.

«Я тебя уже спрашивал, но задам вопрос ещё раз. Это не может быть кто-то из твоих коллег?»

— Из кого?

«Бесы, твари или как они называются? Ну, такие же, как ты, астральные существа».

— Ты меня со всякой швалью не равняй! — Захребетник возмутился, оскорблённый моим предположением. — Это я-то бес? Я, чтобы ты знал, могу развеять легионы бесов одним движением пальца. Я — не какой-то там астральный паразит, питающийся людскими грехами. Я настоящий…

Он вдруг оборвал фразу и замолчал.

«И кто ты?»

— Неважно. Тебе не положено знать.

«Как хочешь, можешь не говорить. В любом случае вопрос не снимается. Это не астральный паразит или что там за дрянь ещё водится?»

— Пока не знаю. Как-то подозрительно этот след выглядит, даже не пойму, на что он похож.

Захребетник спрятал «регента» в карман и встал вплотную к стене. Приложил к ней ладони и неожиданно полез вверх, словно ящерица.

«Э, алло, ты куда⁈»

— Не боись, Миша, не упаду. Надо посмотреть эту гадость поближе.

Он забрался на самый верх и раскорячился там самым невообразимым образом, уперевшись одной рукой и ногой в потолок, а другой в стену. А лицом едва не уткнулся в подозрительный след и принялся шумно его обнюхивать.

«Ну что?»

— Не мешай. Непонятно пока.

Захребетник подался вперёд и лизнул обоину в самом тёмном месте.

«Тьфу! Ты что делаешь? А если она ядовитая?»

— Ерунда, нет там отравы. Зато есть кое-что другое.

«То есть ты понял, что это было?»

— Нет. Зато точно могу сказать — люди здесь ни при чём, это точно не проклятие. Вкус у этой штуки однозначно потусторонний.

«Спасибо, вот уж обрадовал так обрадовал».

— Всегда пожалуйста, обращайся.

В этот момент дверь скрипнула, и внутрь заглянула «мадам».

— Михаил Дмитриевич, у вас всё в порядке? Михаил Дмитриевич, — она удивлённо заморгала, не увидев меня в комнате, — где вы⁈

Захребетник не выдержал и отпустил короткий смешок. «Мадам» подняла взгляд и увидела меня на потолке. Ахнула, закатила глаза и, как подкошенная, рухнула в обморок.

— Сударыня, очнитесь!

Захребетник похлопал «мадам» по щекам, но особого толку не добился.

— Сударыня! Елена Васильевна! Ау!

Но женщина пребывала без чувств и возвращаться в сознание не собиралась.

— Да что же такое-то, а? Как её оживлять прикажете?

«Водой побрызгать надо», — подсказал я.

— Сейчас сделаю.

Захребетник быстренько сходил к столику возле кровати и взял графин с водой. Вернулся к креслу, куда он уложил бесчувственную «мадам», отхлебнул прямо из горла и фонтаном фыркнул на женщину.

«Ты что делаешь? Надо было просто брызнуть, пальцами».

— Так бы и сказал, — отмахнулся от меня Захребетник. — Кстати, метод вполне рабочий — она уже в себя приходит.

Женщина слабо застонала и пошевелилась.

— Как вы себя чувствуете, Елена Васильевна?

Она открыла глаза, увидела меня и охнула.

— Вы…

— Что такое? Вам что-то почудилось, и вы испугались?

— Михаил Дмитриевич, а как вы… — «мадам» попыталась указать рукой на потолок, где видела Захребетника.

— Я? Вам показалось, Елена Васильевна. Здесь, знаете ли, крайне повышенный магический фон, так что у неподготовленного человека могут случиться галлюцинации, видения всякие.

— Да? Наверное, — она потрясла головой.

— Выпейте воды, — Захребетник сунул ей графин и заставил отпить несколько глотков. — А теперь давайте покинем это помещение. Я открыл окно, чтобы проветрить, но не рекомендую сюда входить ближайшие пару дней.

«Мадам» поднялась, опираясь на мою руку, и я вывел её в коридор. К её чести, с каждым шагом она шла всё уверенней и уверенней. Да и коситься на меня с опаской тоже перестала.

— А теперь покажите мне комнаты, где произошли другие инциденты.

— Другие что? — она растерянно моргнула. — Я не знаю, нужно спросить на кухне, есть ли они у нас.

— Елена Васильевна, соберитесь. Мне нужны комнаты, где напали на других ваших посетителей. Помните, вы говорили, что было ещё трое пострадавших.

— А! Я поняла! Конечно-конечно, я немедленно отведу вас туда. Идёмте, сюда, пожалуйста.

Собственно, идти далеко не пришлось. Все комнаты находились практически рядом с первой: одна напротив, другая сразу справа, а третья через одну слева.

— Прошу вас, это здесь, — «мадам» открыла первую дверь, пропуская меня внутрь. — А вы, Михаил Дмитриевич, тоже будете…

Её взгляд красноречиво указал на потолок.

— Елена Васильевна, я же сказал: вам показалось. У вас случилось временное расстройство зрения от вдыхания вторичных выделений магического рассеяния. Рекомендую, дабы избежать подобных эксцессов в будущем, гулять два раза в день минимум по часу и употреблять минеральную воду.

— Эксцессов, — она поджала губы, — у меня никогда не было, между прочим. Даже в юности!

Захребетник закатил глаза, тяжело вздохнул и сделал ей знак выйти.

— Ну что, поспорим, что здесь мы найдём тот же самый рисунок?

«Ты же сказал, что не опустишься до спора с собственной ваханой». Окрасить тон мыслей сарказмом было сложно, но я постарался изо всех сил. Захребетник его уловил и буркнул в ответ что-то невразумительное.

— Так-так, где же оно?

Он задрал голову, разглядывая стены.

«Ниже смотри. Вон там, рядом с торшером».

Лезть под потолок и правда не пришлось. Тёмный «паучий» след отпечатался на уровне глаз и казался братом-близнецом первого. Только чуточку темней и в некоторых местах будто испачкан сажей.

— Это обои начали тлеть под ним. Интересный эффект, очень интересный. Кстати, запах здесь тоже сильнее.

«И что, какие выводы?»

— Пока непонятно.

За дверью послышался шорох, и Захребетник тихонько усмехнулся.

— Это Леночка подглядывает в замочную скважину, не лазаю ли я по стенам.

«Леночка? Тебе она что, понравилась?»

— А что, очень фактурная женщина. С образованием, правда, беда, но у неё есть другие достоинства. Ладно, не время и не место для таких дискуссий. Давай-ка оставшиеся комнаты глянем, может, сможем найти какие-нибудь зацепки.

Во второй таинственный след отпечатался на картине, висевшей на стене. Краски под ним обуглились, и пасторальный пейзаж превратился в жуткое зрелище конца света.

— Явление Йог-Сотота крестьянам, — хмыкнул Захребетник и перевернул картину лицом к стене. — Так себе авангардизм. Пошли в последнюю, может, там хоть что-то будет.

Третья комната сумела нас удивить. Паучий рисунок отпечатался на потолке, прямо над широкой кроватью.

— Обрати внимание, на простыне виден след от того, кто здесь лежал. И магический эффект появился прямо над изголовьем.

Захребетник решил проверить на всякий случай и улёгся на кровать, стараясь точно попасть в силуэт из складок на простынях.

— Как-то он неудобно лежал, — ворчал он, укладываясь. — Это же надо было так раскорячиться. Даже представить боюсь, чем он занимался в такой позе. Или это была она? Тогда ещё непонятней.

Но предположение оказалось верным — точно над моей головой на потолке темнел магический след.

— Понятненько. — Захребетник слез с кровати и дёрнул себя за ухо.

«Ты разобрался, что здесь произошло?»

— Не-а. Но я понял, что мне срочно нужно выпить чашку кофе или даже две. Ну и сладкого съесть, чтобы нормально всё обдумать. Надеюсь, Леночка сможет выполнить такую ерундовую просьбу.

Не задавая лишних вопросов, «мадам» отвела нас в гостиную на первый этаж и быстренько организовала кофе и горку сдобных булочек. Захребетник поблагодарил её кивком, налил себе чашку и уставился невидящим взглядом в стену. Его мыслей я не слышал, но голова аж гудела от напряжённых размышлений.

Обдумывая проблему, Захребетник хлебал кофе и, как семечки, закидывал в себя булочки. Ам, ам, ам! Пока в какой-то момент его рука не наткнулась на пустую тарелку. Он моргнул, с сожалением посмотрел на стол и залпом допил кофе.

— Ну, что же, Елена Васильевна, — он обернулся к «мадам», всё это время сидевшей тихо, как мышка, — ситуация у вас сложная и разобраться в ней будет не так легко.

— Но вы же сможете это сделать?

— Конечно. Но вы должны будете мне немножечко помочь.

«Мадам» сделала серьёзное лицо и кивнула.

— Что нужно делать?

— Ничего сложного, не беспокойтесь. Мы с вами будем ставить натурный эксперимент.

Честно говоря, «мадам» не желала участвовать ни в каких экспериментах. Но Захребетника не могло это остановить. Пожалуй, даже если бы она вздумала убежать, он догнал бы её и заставил действовать насильно. А так обошлось только тем, что он взял её за локоть и отконвоировал в третью комнату, где мы уже были. Запер дверь изнутри и уселся на кровать, лыбясь во все тридцать два зубы.

— И что мне делать? — В голосе «мадам» послышалась обречённость. Она мандражировала от страха, но старалась держать себя в руках.

— Садитесь рядом, Елена Васильевна. Сейчас мы будем пробовать вызвать таинственное магическое явление.

«Мадам» с опаской опустилась на краешек рядом с Захребетником.

— А может, не надо? Вдруг…

— Не беспокойтесь. Рядом со мной вы в полной безопасности.

Захребетник окинул взглядом комнату, протянул руку и придвинул «мадам» к себе.

— Вы дрожите? Не стоит нервничать. Я позабочусь, чтобы с вами всё было в порядке. Но мне нужно, чтобы вы выполняли все мои приказы.

— Я постараюсь, Михаил Дмитриевич.

— Вот и славно. Обнимите меня. Да-да, вот так, можно даже ещё крепче. Очень хорошо.

Я хотел съязвить, что Захребетник выбрал странный способ пообниматься с управительницей борделя. Но тот совершенно не обращал на женщину внимания. Его взгляд метался по комнате, обыскивая каждый сантиметр на предмет магических проявлений.

— Платье с плечика приспустите, — велел он, даже не взглянув на «мадам».

— Так?

— На ваш вкус.

Он принюхался, как пёс, выслеживающий добычу. А следом за ним и я начал приглядываться к обстановке и искать странности.

— Стоните.

— Что?

— Издавайте стоны, Елена Васильевна. Как будто вы собираетесь заняться со мной профильным делом вашего заведения.

«Мадам» закашлялась, услышав такую формулировку. Но смогла справиться с собой и испустила глубокий стон.

— Ещё.

— А-а-ах… О-о-ох… Да-а-а…

— Громче. И как-то поживей, что ли.

Она оказалась неплохой актрисой, и комната наполнилась такими звуками, что я невольно смутился.

«Ты уверен…» — попытался спросить я. Но не успел закончить мысль.

Стена напротив вдруг окрасилась синим светом, и раздалось лёгкое потрескивание. И в следующий момент там расцвёл эдакий цветок из коротких синих молний. Точь-в-точь повторяя форму того самого «паука», чей след мы видели раньше.

— А!

«Мадам» перестала стонать и застыла с открытым ртом.

— Тихо! — прошипел Захребетник. — Не спугни. Продолжай!

Но женщина никак не отреагировала, продолжая с ужасом пялиться на потрескивающие молнии. Захребетник не стал просить дважды и просто ущипнул «мадам» чуть пониже спины.

— А-а-а-а!

Она заорала от неожиданности и подпрыгнула на кровати. И тут же цветок из молний «выстрелил» в нас с Захребетником толстым щупальцем чёрного тумана. Он бурлил, словно вода на огне, и поочерёдно складывался в странные образы. То в лицо Гробовщика, то в лица магов, напавших на меня в поезде, то в какие-то рогатые хари с пятачками вместо носов, то в дуло револьвера, то в разгневанную морду страшного существа.

Бамс!

Захребетник оттолкнул «мадам» назад, закрывая её собой. А затем взмахнул рукой, выставляя плотный магический щит.

Чёрный дым ударился в него и растёкся по поверхности. Продолжая пузыриться и показывая страшные картины, где крылатые люди с мечами бились со страшными рогатыми сущностями.

— Прочь!

Ещё один взмах рукой — и дым развеялся, словно его и не было. Молнии погасли, оставляя на обоях тёмный узор, и всё разом закончилось.

— Замечательно! — Захребетник вскочил на ноги и потянулся. — Можно считать, что дело раскрыто. Елена Васильевна, хватит делать вид, что вы в обмороке. Вставайте уже и проводите меня к вашим сотрудницам.

— Уже всё?

«Мадам» убрала ладони от лица и со страхом посмотрела на Захребетника.

— Всё, всё. Больше ничего страшного не будет, обещаю.

— А…

— Я отследил причину магического безобразия. Идёмте же, надо закончить дело, а для этого мне снова потребуется ваша помощь. Соберите ваших сотрудниц, мне нужно взглянуть на них.

Всех девиц, работающих в борделе, «мадам» выстроила по линейке в гостиной на первом этаже. Сейчас они были в обычной одежде, ненакрашенные и совершенно не походили на тех красавиц, что появляются перед посетителями данного заведения.

— Итак, милые сударыни, — громко объявил Захребетник, — я не займу много вашего времени. Мне всего лишь нужно осмотреть вас на предмет кое-чего.

Он широко улыбнулся, нацепил на нос «регента» и не спеша двинулся вдоль шеренги девиц. Каждую оглядывал с головы до ног и шагал дальше. Под его взглядом девицы опускали головы и старались не смотреть ему в глаза.

— Не нужно меня бояться, — произнёс он таким тоном, что весь строй вздрогнул и попятился. — Я никому ничего плохого не сделаю. Только заберу у одной из вас кое-что.

Его рука метнулась к рыжей девушке и сдёрнула у неё с шеи серебряный кулон на цепочке.

— Все свободны! Больше я вас не задерживаю.

Девицы ломанулись прочь из гостиной, а рыжая, наоборот, кинулась к Захребетнику.

— Отдайте немедленно! Это моё!

— Боюсь, что не могу выполнить вашу просьбу. Ваш кулон изымается, так как является опасным артефактом.

— Отдайте! Это подарок!

Она чуть ли не с кулаками набросилась на Захребетника, но «мадам» была тут как тут.

— Тихо, Варвара! Немедленно прекрати. Если Михаил Дмитриевич сказал, значит, так нужно.

— Это память! Вы не можете просто так отобрать у меня его!

— Тшш!

Захребетник приложил палец к губам и сурово посмотрел на рыжую.

— Посмотрите сюда.

Он открыл ладонь, показывая кулон. Его форма точно воспроизводила в серебре того самого «паучка», что мы видели четверть часа назад. А в центре опасной безделушки был закреплён зелёный кубик малахириума.

Захребетник поднёс кулон ко рту и дунул, вытянув губы трубочкой. И тут же по серебряным завиткам побежали короткие молнии, потрескивая и заставляя волосы вставать дыбом.

— Это был артефакт для пробуждения приятных воспоминаний, верно? Память о мужчине, если не ошибаюсь. Однако сейчас он сломан. И вместо приятных наваждений для вас он транслирует самые жуткие кошмары другим людям. Впрочем, я могу вернуть вам оправу, она едва ли представляет опасность.

Пальцами он подцепил малахириум и резким движением вырвал его из серебряного кулона.

— Держите.

— Он точно безопасен? — «мадам» смотрела на кулон, как на ядовитую гадюку.

— Абсолютно. Ваша сотрудница может носить его, больше никаких эксцессов не будет.

— Подержите его пока у себя. И прошу нас простить, — «мадам» ухватила рыжую за локоть и потащила к выходу. — Мы должны кое-что обсудить с Варварой.

«Артефакт, значит? Сломанный».

— Угу, сам посмотри.

Захребетник продемонстрировал мне малахириум. Зелёную поверхность кубика пересекала глубокая трещина, в которой то и дело сверкали крохотные тусклые молнии.

— К счастью, у нас есть способ избавиться от таких опасных вещей.

Он сжал сломанный кубик в кулаке, и я почувствовал, как во внутренний резерв устремился поток силы.

— Только ради этого стоило сюда прийти, — усмехнулся Захребетник. — Ну и награду надо не забыть взять, естественно.

«Какой же ты меркантильный всё-таки».

— Уж какой есть, извини. Тем более что ты даже не представляешь, какие деньги крутятся в этом заведении, и нам они будут нелишними.

«Мадам» вернулась к нам через полчаса. Захребетник, ничуть не смущаясь, принял из её рук триста рублей ассигнациями и позволил себя уговорить остаться ночевать в «Треппеле». Я не стал с ним спорить — время было позднее, а Дюдюкина крайне не любила, когда постояльцы приходят посреди ночи. А мне неплохо бы выспаться: завтра утром опять идти в управление и копаться в архиве. И делать это предстоит мне, а не Захребетнику.

Я снова провёл в архиве почти весь день в надежде, что мне улыбнётся удача. Ни на что другое полагаться, увы, не приходилось. В том, что Розалия Сигизмундовна вставляет мне палки в колёса, сомнений уже не было.

Видимо, старая карга таким образом мстила за поруганного Аркашку. Рассчитывала, что, не выполнив поручение Мухина, я тем самым навлеку на себя начальственный гнев. А добрейшая Ангелина Прокофьевна на службе отчего-то не появлялась…

Удача так и не улыбнулась, и домой я шёл в растрепанных чувствах. Даже предстоящий выходной не радовал.

А дома, не успел я войти в прихожую, как навстречу бросился Викентий.

— Михаил Дмитриевич, ну наконец-то! А вас тут дожидаются.

— Кто? Я вроде бы не задерживался.

— Да вот же! — махнул рукой Викентий.

Из-за его спины показался смутно знакомый человек. Присмотревшись, я узнал слугу, который сопровождал Корша во время его визита в Коллегию.

Слуга поклонился.

— Здравия желаю, ваше благородие. Извиняйте за беспокойство. Записка вам от их высокоблагородия. Велено передать в собственные руки и без вашего ответа не возвращаться.

Слуга протянул мне конверт. Запечатан он не был, а записка содержала всего несколько слов: «Как продвигается расследование, Михаил? Есть новости?»

Свои эмоции Иван Карлович никак не выражал, но я понял, что расследование его беспокоит, и беспокоит сильно. Иначе не стал бы присылать слугу.

— Подожди здесь, — сказал я. — Сейчас напишу ответ.

Собрался было идти к себе, но Викентий воспротивился.

— Да ну что вы, Михаил Дмитриевич, разве же можно задерживаться с ответом такому уважаемому человеку? Прошу в мой кабинет!

Викентий сделал широкий жест, приглашая пройти в кабинет. И всё бы ничего, но оказалось, что кабинет заперт. Агриппина Аркадьевна предусмотрительно изолировала от супруга вишнёвую настойку.

Викентий покраснел как рак. Пробормотал:

— Прислуга, должно быть, случайно заперла… Бывает, знаете ли… Глаша! — закричал он. — Подай немедленно ключ от кабинета!

Прибежала Аглая. С трудом удерживаясь от того, чтобы захихикать, отперла дверь.

Викентий, изнывающий от нетерпения, тут же бросился к заветному дубовому секретеру. Прыти ему было не занимать, в таких бросках поднаторел изрядно.

Но и Аглая оказалась не лыком шита. Она кинулась к секретеру одновременно с Викентием, обогнула письменный стол с другой стороны и перед секретером появилась раньше.

Аглая обогнала Викентия буквально на одно мгновение, но это было то самое мгновение, которое отделяет спортсмена-бегуна от заветной вершины пьедестала. Горничная торжествующе застыла перед секретером, скрестив руки на пышной груди. Доступ Викентия к вишнёвой настойке оказался перекрыт.

Слов нет, чтобы описать стон отчаяния, который издал Викентий. Ожидание близкого счастья в его глазах потухло. Викентий вздохнул до того горестно, что мог бы растопить камень.

— Аглаюшка… — умоляюще глядя на горничную, почти всхлипнул он.

— Нет, — отрезала Аглая. — И не просите! А то хозяйке расскажу.

Она стояла неколебимо. Мне даже на миг показалось, что в выражении лица весёлой молодой девушки промелькнула суровая сталь госпожи Дюдюкиной… Бр-р-р, аж холодок по спине.

— Так я могу присесть за стол, Викентий Викентьевич? — напомнил о себе я.

— Что?.. Ах, да. Садитесь, конечно. Располагайтесь, как вам удобно, делайте, что хотите. Мне уже, право, всё равно…

Викентий смотрел мимо меня, на такой близкий и в одно мгновение ставший таким далёким секретер. Он снова глубоко вздохнул, понурил голову и вышел.

— Писчая бумага и конверты в верхнем ящике, — сказала Аглая.

Я кивнул. Сел за стол, взял из ящика лист бумаги.

Ответ получился таким же немногословным, как и запрос Корша.

'Глубокоуважаемый Иван Карлович!

Путь фальшивого малахириума я отследил, однако в процессе наткнулся на присутствие в этом деле аферы более серьёзной. С Вашего позволения, буду продолжать расследование. Обещаю немедля, как только появятся какие-то факты, известить Вас.

С глубоким почтением и преданностью,

Михаил Скуратов'.

Я положил записку в конверт и отдал слуге Корша, который дожидался в прихожей.

Рядом со слугой я, к своему удивлению, увидел Викентия, надевающего летнее пальто.

— Я немного провожу нашего уважаемого письмоносца, — сообщил он. — С такими важными вестями разве можно идти по улицам без провожатого? В газетах на днях писали, что в городе снова орудует банда злоумышленников! Устроили жуткую резню буквально в соседнем квартале… Идёмте, милейший! В моём присутствии вам опасаться нечего.

С этими словами Викентий надел шляпу, ухватил обалдевшего слугу за рукав и немедленно, пока не вернулась Аглая, которая замешкалась, запирая кабинет, удалился вместе с ним.

Я, не удержавшись, рассмеялся. Меланхолия, которая подкатила было после письма Корша, отступила.

Викентий не сдаётся несмотря ни на что — значит, мне и подавно грех унывать. Распутаю я это дело. Подумаешь, не удаётся вытряхнуть из старой карги Розалии документы! Рано или поздно вытряхну. А пока, наверное, стоит немного отдохнуть, разгрузить голову. До синематографа дойти наконец, сколько уж собираюсь? Тем более завтра воскресенье…

Поужинав, я отправился в синематограф. Пошёл один — Зубов, как обычно, где-то болтался, да не особенно и любил такие развлечения. Ему слишком быстро наскучивало неподвижно сидеть, глядя на экран.

Едва я успел дойти до угла, как хлынул дождь. Пришлось возвращаться за зонтом.

«Делать тебе нечего, — прокомментировал Захребетник. — Ну, дождь, подумаешь! Сахарный ты, что ли? Растаешь?»

— Не растаю. Но и сидеть на протяжении всего сеанса в мокрой одежде не очень хочется.

«Скажите, какие мы нежные! Вот опоздаешь, будешь знать».

Захребетник, разумеется, накаркал, этим искусством он владел в совершенстве. К началу сеанса я опоздал.

Дешёвые билеты по краям зала и в задних рядах уже, разумеется, раскупили. Пришлось брать билет по более дорогой цене, да ещё пробираться на своё место в темноте, стараясь не наступать на ноги зрителям. А добравшись до места, я обнаружил, что оно занято.

Это было, в общем-то, в порядке вещей, я и сам иной раз так делал. Если до начала сеанса места получше никто не занимал, перебирался потихоньку туда. Если опаздывающий появится, вернусь назад, мне не трудно. Тот, кто занял моё место, очевидно, рассуждал так же.

— Прошу прощения, — прошептал я. — У меня билет на это место.

— Ах, — прошептали в ответ, — ради бога, простите! Я думала, никто уж не придёт. Немедленно пересяду.

Девушка встала. На её лицо упал свет от экрана.

— Ангелина Прокофьевна? — изумился я.

— Михаил Дмитриевич? — ахнула Ангелина Прокофьевна.

Разумеется, архивная барышня осталась сидеть там, где сидела, возвращаться на своё место я ей не позволил. Тем более что «дорогое» кресло по соседству с ней тоже пустовало, я сел в него.

Картина называлась «Не тот жених, или путаница в гостинице». Лёгкая комедия о молодых людях, решивших тайно обвенчаться. Они договорились встретиться в гостинице, но из-за бестолкового администратора, спутавшего номера, всё пошло кувырком. В картине было много забавных сценок и комической беготни по коридорам и лестницам. Мы с Ангелиной Прокофьевной хохотали от души.

Когда картина закончилась, Ангелина Прокофьевна прошептала:

— Не спешите уходить! По субботам показывают ещё короткие видовые фильмы о живой природе.

Любителей наблюдать живую природу в зале осталось немного. Едва ли десяток человек, включая нас.

Я приготовился сдерживать зевоту, когда над буйной экзотической растительностью вдруг запорхали бабочки.

Камера приблизилась, изображение одной из бабочек стало крупным.

— Не может быть! — вырвалось у меня. — Cyrestis maenalis!

— Что вы сказали? — удивилась Ангелина Прокофьевна.

— Название вида, этих красавиц невозможно не узнать. Видите, какой необычный рисунок на крылышках?

Надпись, появившаяся на экране, подтвердила мои слова. Далее я смотрел видовую фильму уже с неподдельным интересом. Ангелина Прокофьевна тоже чрезвычайно увлеклась.

— Ах, как мало показали, — вздохнула она, когда экран погас и в зале включился свет.

— Это очень редкие бабочки, — объяснил я. — Ума не приложу, как их вообще ухитрились поймать в объектив. Хоть и отсняли совсем немного, это уже огромное достижение.

— А откуда вы столько знаете о бабочках, Михаил Дмитриевич? Вот уж не ожидала от вас.

— Почему не ожидали?

— Да как-то… — Ангелина Прокофьевна неловко развела руками. — Право, даже не знаю. Просто отчего-то не могу вообразить вас скачущим по лужайке с сачком в руках.

Я улыбнулся. Откровенно говоря, уже и сам себя таким вообразить не мог. Думал, что при виде бабочек охватит ностальгия, но испытал чувство сродни тому, что бывает, когда откроешь ящик со старыми детскими игрушками.

— Я тоже люблю наблюдать за насекомыми, — призналась Ангелина Прокофьевна. — Бесконечно могу глядеть на стрекоз, кузнечиков. А светлячки? Это же прелесть что такое! Помню, как они восхищали меня в детстве. Папенька тогда был жив и здоров, летом мы снимали дачу в Крыму. Я каждый день с нетерпением ждала вечера, чтобы полюбоваться светлячками. А шмели? Всегда такие серьёзные, важные. Когда я смотрю на них и слушаю их сосредоточенное гудение, кажется, что сама занимаюсь сущей ерундой…

Мы болтали так непринужденно, что сами не заметили, как переместились в кафетерий неподалеку. Я заказал кофе и мороженое.

Слово за слово, Ангелина рассказала, что в архиве работает вот уже третий год. Её отец умер пять лет назад, матушка получает за него пенсию, но небольшую, и прежде семья едва сводила концы с концами. Но потом Ангелина подросла, и старинный друг отца помог ей устроиться в архив. Теперь уже, слава богу, всё в порядке, даже с долгами расплатились. И можно потихоньку откладывать на учёбу младшему брату, чтобы поступил в университет. Он необыкновенно толковый мальчик, в гимназии одни пятёрки! Третий класс закончил с похвальным листом.

— Трудно вам, наверное, терпеть Розалию Сигизмундовну? — сочувственно спросил я.

Ангелина Прокофьевна вздохнула. Пробормотала:

— Ну почему же? Говорят, что бывают начальники гораздо хуже. Когда никто не приходит, Розалия Сигизмундовна довольно мила. Читает себе и читает, почти не кричит. Разве что в книге какой-нибудь момент попадётся, которым она недовольна, тогда может и о стену книгой швырнуть. И голова у меня болит от её папирос, особенно к концу дня. Я уж стараюсь за стеллажами спасаться.

— В этих ваших стеллажах заблудиться недолго, — проворчал я. — Я лично три дня блуждал. Вас отчего-то на месте не заставал, а для того чтобы добиться помощи от Розалии Сигизмундовны, нужно быть Аркадием Теодоровичем. На худой конец, Исааком Францевичем, но уж точно не мной.

— Я несколько дней подряд ездила в городскую библиотеку, некоторые документы мы отдаём на хранение туда, — объяснила Ангелина. — По циркуляру их следует сдавать приёмщику с рук на руки лично, под роспись. А что вы искали?

Я объяснил, что толком сам не знаю, чего ищу, могу лишь предполагать. В идеале — отыскать бы, на какие предприятия поставлялся малахириум с определенными серийными номерами.

Ангелина задумалась. Пробормотала:

— Насколько мне известно, такого рода учёт не ведётся. Константин Львович контролирует лишь перемещения малахириума в штуках. Поступления от Горного ведомства заряженных амулетов и, соответственно, возврат пустых…

— С Константином Львовичем я говорил. Он сказал, что записывает номера каждой единицы.

— Безусловно, в приходных и расходных накладных эти номера есть. Но реестр, в котором были бы записаны все номера, по которому можно было бы отследить судьбу каждой единицы… — Ангелина покачала головой. — Насколько я знаю, ничего подобного не существует.

— Вот в этом и сложность, — вздохнул я. — Оттого я и говорю, что сам не очень-то хорошо понимаю, что именно ищу. Если бы была возможность определить хотя бы временной период! Понять, когда малахириум с обозначенными номерами мог попасть на той или иной завод…

— Знаете, а вот с этим я, пожалуй, могу помочь, — встрепенулась Ангелина. — В серийных номерах зашиты даты изготовления каждой единицы.

— Как это?

— О, очень просто! Основной номер — шестизначный. Это дата изготовления. К примеру, номер ноль один ноль один одиннадцать означает, что малахириум был изготовлен первого января одиннадцатого года. Изготавливаемая партия это, как правило, дюжина единиц. И дополнительно к основному номеру в скобках указывается номер каждой единицы.

— А если малахириум был изготовлен сто лет назад? В тысяча восемьсот одиннадцатом году? Как его отличить от нового?

Это я вспомнил малахириум, который выдрал из стены купеческого дома добычливый Захребетник.

Ангелина развела руками.

— Вот тут — увы. Серийные номера начали присваивать не так давно, около пятидесяти лет назад. Те, что изготавливали ранее, были без номеров.

«Малахириум, который ты спрятал в комод, без номеров», — подтвердил Захребетник.

— Но в вашем случае это даже хорошо, — улыбнулась Ангелина. — То, что у вас есть номера, означает, что малахириум относительно свежий. А изучив номера, мы сможем определить, когда он был изготовлен, и тем самым сократить зону поиска.

Это «мы» меня обнадежило. Значит, Ангелина мысленно уже мне помогает, даже просить не придётся.

— Вы помните номера? — Ангелина деловито поправила очки.

— Наизусть не помню и записей с собой нет, всё в Коллегии осталось. Но это уж точно не препятствие, номера я вам сообщу. А вот каким образом вы, даже зная даты, собираетесь ориентироваться у себя в архиве… — Я развёл руками. — Вы меня простите за грубость, Ангелина Прокофьевна, но у вас там сам чёрт ногу сломит. Не представляю, как в этом хаосе в принципе можно что-то отыскать. Не хотелось бы обвинять Розалию Сигизмудовну, но создаётся впечатление, что хаос она поддерживает намеренно.

Ангелина вздохнула.

— Да чего ж на правду обижаться… Всё вы верно подметили, Михаил Дмитриевич. Я, когда в архив устроилась, поначалу порывалась порядок навести. Картотеку составить, или каталог, или хоть учёт устроить какой-никакой. А Розалия Сигизмундовна на все мои попытки, чуть что-то подобное заметит, багровела со злости. Кричать принималась — до того яростно, будто я к ней в жилище ворвалась. Да что я, девчонка сопливая, об архивных делах знать могу, да она тут работать начала раньше, чем моя маменька в гимназию пошла, да кто я такая, чтобы её учить… Ух, сколько я тогда слёз пролила! Всё ведь за чистую монету принимала, думала, что это я такая бестолковая, никак работать не научусь. Мне потом рассказали по секрету, что Розалия Сигизмундовна Сильвестру Аполлоновичу на меня жаловалась, выжить из Коллегии пыталась. Но господин Мухин не позволил. Сказал, что все прочие сотрудники моей работой довольны. Справедливый он человек!

— И предусмотрительный, — усмехнулся я. — Друг вашего покойного папеньки, насколько я понимаю, не последний человек в городе… Ну да ладно, не о том сейчас речь. Розалия Сигизмундовна не позволяет привести в порядок архив намеренно, так?

— Увы. Специально, чтобы никто, кроме неё, разобраться не мог.

— Чтобы не уволили и на пенсию не спровадили?

— И это тоже. Ну, и ей просто нравится, когда сотрудники на поклон ходят. Розалия Сигизмундовна тогда поворчит-поворчит и — р-раз! — нужный документ приносит. Как в сказке.

— Да-да, — хмыкнул я. — Именно такой представлял себе в детстве добрую волшебницу… А как же Розалия Сигизмундовна сама-то в своём хозяйстве ориентируется? Ведь у вас там тысячи бумаг! Неужто в голове всё держит?

— Нет, ну что вы. — Ангелина наклонилась ко мне. — У Розалии Сигизмундовны есть секретная тетрадочка.

— Ах, вот оно что, — глубокомысленно протянул я.

Ангелина кивнула.

— Да-да! Без тетрадки Розалия Сигизмундовна, конечно, никогда бы ничего не нашла. Она иной раз папиросы, и те найти не может. Ищет в ридикюле, а они в кармане пальто остались… Розалия Сигизмундовна очень рассеянная. Но в тетрадочке у неё всё записано, потому и документы находит с такой лёгкостью.

— А вам она эту тетрадочку не доверяет?

— Нет, ну что вы. Я узнала-то о ней нечаянно. Долгое время не сомневалась, что Розалия Сигизмундовна в самом деле всё в памяти хранит, и только диву давалась. Думала — надо же, всем бы нам в её возрасте такую память! А потом приметила, что какой бы документ ни спрашивали, Розалия Сигизмундовна первым делом всегда к одному и тому же стеллажу идёт. Я долго не замечала, потому что меня она в это время заставляла предписание, которое сотрудник приносил, регистрировать, я спиной к стеллажам сидела. Но однажды заметила. Раз, другой, а дальше уж намеренно присматривалась. И поняла, что Розалия Сигизмундовна в той секции что-то прячет. Долго искала, кучу папок перетряхнула, но нашла. Там на одной полке справочник стоит. Потрёпанный такой, неприметный. В хорошем переплёте, но страниц внутри нет. Этот справочник открывается, как шкатулка, и внутри него тетрадка спрятана. Я её однажды даже в руках у Розалии Сигизмундовны видела.

— У Розалии Сигизмундовны? А сами неужто в руки не брали?

Ангелина порозовела.

— Не брала. Но не подумайте, это не оттого, что я так уж щепетильна и благоговею перед чужими секретами. Скорее наоборот, я страшно любопытна! А Розалия Сигизмундовна, выходит, уж сколько времени меня обманывает. Да и не только меня… Одним словом, если бы я сумела добраться до тетрадки, совесть бы не мучила. Но я не сумела.

— Почему?

— Справочник не открывается. Он будто из цельного камня сделан, крышку на волосок не сдвинуть! Магией запечатан, я слыхала про такие шкатулки. Богатые дамы в них драгоценности хранят, а Розалия Сигизмундовна тетрадку.

— И вы про её тайник никому не рассказывали?

— Нет.

— Почему?

— Ну… Мне кажется недостойным такое поведение. Подумают ещё, что я сама хочу занять место Розалии Сигизмундовны… Формально она ведь ничего предосудительного не делает. Имеет полное право что-то записывать для памяти.

— Ну да. Резонно. Кто бы мог подумать, что в таком скучнейшем месте, как архив, такие тайны мадридского двора водятся… Кстати! — вдруг осенило меня. — А малахириума я у вас отчего-то нигде не видел.

Ангелина загадочно улыбнулась.

— И не увидите.

— Почему? Ведь согласно циркуляру, амулеты, выработавшие ресурс, до передачи в Горное ведомство должны храниться у вас?

— Они и хранятся. Но вы этого не увидите. — Ангелина ещё немного полюбовалась недоумением на моём лице и сжалилась. — Пока вы блуждали по архиву, не замечали дверцу в дальней стене?

Я напряг память.

— Да, кажется, была… Обычная деревянная дверь, на ней, по-моему, и замка-то нет. Я думал, там кладовка или что-то в этом роде.

— Все так думают, — кивнула Ангелина. — На самом деле дверь не деревянная, это искусно окрашенная бронированная сталь. Толщиною эта дверь с ладонь. А для того чтобы её открыть, нужно специальным хитрым образом сдвинуть в сторону ручку и отпереть замок, который она обнажит. За дверью находится ниша, в ней несгораемый шкаф. На нём тоже замки — и обычный кодовый, и магический. Вот там хранится малахириум. Доступ в хранилище разрешён только господину Мухину и представителям Горного ведомства.

При последних словах Ангелина поёжилась.

— Что с вами?

— А вам не доводилось встречаться с этими господами?

— Пока нет.

— Тогда, боюсь, я не сумею объяснить, отчего так реагирую. Я бы сказала, что от них веет каким-то потусторонним холодом.

— Да что вы? Прямо уж потусторонним?

— Вот! — надула губы Ангелина. — Так и знала, что будете насмешничать! Ничего, скоро эти господа должны приехать. Поглядите на них сами, тогда и поговорим.

— Хорошо, поговорим непременно. А теперь скажите, когда вы сможете выбрать время для того, чтобы помочь мне отыскать документы?

— Да приходите уже в понедельник утром, чего тянуть? Одним днём поиски точно не обойдутся, так хоть начнём пораньше.

— А если у нас будет тетрадочка Розалии Сигизмундовны? — прищурился я. — Тогда получится отыскать быстрее?

— Конечно! Там-то у неё всё должно быть записано, где что лежит. Это я могу показать лишь те секции, которые успела изучить.

— Тогда, значит, план у нас такой. В понедельник дожидаемся ухода Розалии Сигизмундовны. Я прихожу в архив, мы берём её тетрадочку…

— Но мы никак её не возьмём! Я же сказала, там магическое…

— Ангелина Прокофьевна, — вздохнул я. — Вы с кем сейчас разговариваете? Я, по-вашему, на службе только перекладыванием бумажек занимаюсь?

«Так-так-так, — встрял Захребетник. — И каким же образом, интересно, ты собрался размагичивать магическую шкатулку? Размагичиватель под матрасом припас?»

«Ну скажи ещё, что не справишься с такой ерундой».

«Да я-то справлюсь! Но…»

«Ну, вот и всё».

Ангелина мило покраснела. Пробормотала:

— Ох, и правда… Не подумала, что уж для вас магический замок не препятствие.

— Не препятствие. Может быть, не станем дожидаться понедельника и заберёмся в архив прямо сейчас?

Ангелина посмотрела на меня изумленно.

— Шутить изволите, Михаил Дмитриевич? Как же мы туда заберёмся? Когда в Коллегии никого нет, внутри работает магическая охрана. Четыре года назад, говорят, пытались проникнуть злоумышленники, так шум поднялся на весь город!

«Видимо, что-то вроде твоей рынды, — прокомментировал Захребетник, — только ещё масштабнее. Не, такое мне не по зубам. Одолеть-то одолею, но без шума не обойдётся. А шум нам сейчас ни к чему… Нет уж. Доживёшь до понедельника».

Никогда ещё я не ждал понедельника с таким нетерпением. Казалось, что воскресенье тянется бесконечно. Захребетник подначивал, что это из-за желания побыстрее увидеть снова Ангелину Прокофьевну. Я сердито отвечал, что Ангелина Прокофьевна к моему исследовательскому азарту не имеет никакого отношения, но на самом деле не был в этом так уж уверен. Эта чудесная барышня смотрела на меня вчера с таким восхищением! И так мило порозовела, когда я предложил проводить её домой…

На работу я пришёл, как всегда, без четверти девять. Буквально через пять минут увидел в окно, как по ступенькам крыльца поднимается Ангелина. Подождал её возле главной лестницы, мы обменялись словами приветствия.

— Не передумали? — чуть слышно спросил я. — Задержитесь сегодня после ухода Розалии Сигизмундовны?

— Конечно, — Ангелина, кажется, даже немного удивилась. — Мы ведь с вами договорились! Конечно же, я задержусь.

— Совет да любовь! — раздался за нашими спинами гренадерский бас уборщицы Серафимы Кузьминичны.

Мы, не сговариваясь, отпрянули друг от друга. Уборщица фыркнула и с шваброй наперевес, ехидно ухмыляясь, прошагала мимо.

Ангелина залилась краской и поспешила упорхнуть к себе. А я, оказавшись на рабочем месте, первым делом изучил серийные номера амулетов, найденных у Горца.

Увы. Приходилось признать, что эта информация вряд ли поможет. Малахириум принадлежал к разным партиям и был изготовлен в разное время: четыре года, семь и двенадцать лет назад. Оставалось уповать на то, что наши с Захребетником догадки относительно внезапного роста благосостояния покойного Аверьяна Макаровича верны. И что изучение документации оружейного завода за последние полтора года наведёт на какие-то мысли.

— А ты ещё не уходишь, Миша? — спросил меня Саратовцев, когда рабочий день закончился.

Мефодий покидал службу всегда минута в минуту, не задерживался ни на мгновение. Без четверти шесть он уже был одет для выхода и смотрел на часы. Дверь открывал одновременно с тем, как минутная стрелка перескакивала последнее деление.

Саратовцев иногда задерживался, заканчивая какую-то работу. Но сегодня, к счастью, был не такой случай. В шесть часов Саратовцев поднялся, собираясь уходить.

— Ага, — кивнул я. — Нужно кое-что доделать.

— Бывает… Кабинет закрыть не забудь.

Саратовцев попрощался со мной и ушёл. Немедленно после этого я метнулся к окну и наблюдал за тем, как Коллегию покидают остальные сослуживцы.

При виде согбенной фигуры Розалии Сигизмундовны, сползающей с крыльца, сердце забилось чаще. Ушла! Последней на крыльцо выпорхнула Ангелина Прокофьевна. Обернулась, увидела меня в окне и чуть заметно кивнула. Я кивнул в ответ и устремился к чёрному ходу.

Мы заранее договорились, что сделаем так — чтобы гардеробщик Матвеич думал, будто ушли все. По вечерам Матвеич в обязательном порядке обходил Коллегию и дёргал дверь каждого кабинета. Подёргав нашу, он подумает, что мой уход проморгал. Одного человека не заметил — ничего, бывает. А вот если бы не заметил сразу двоих, это могло бы вызвать подозрения.

Чёрный ход был заперт, ключ Матвеич держал у себя. Но Захребетник пообещал, что с такой ерундой проблем не возникнет, и не подкачал. У двери чёрного хода он перехватил управление. Вынул из кармана перочинный нож, вставил лезвие в замочную скважину, и через секунду замок негромко щёлкнул.

— Проходите, — шепнул я Ангелине, убирая нож.

Мы быстро поднялись по лестнице. Притаившись на верхней площадке, подождали, пока Матвеич обойдёт кабинеты первого этажа. Затем спрятались в архиве и заперли дверь.

Через некоторое время дверная ручка дёрнулась. А потом наступила тишина.

Выбравшись на площадку снова, мы наблюдали, как Матвеич, позевывая, с упоением стаскивает с ног сапоги и переобувается в извлечённые из-под стойки гардероба валенки. После этого старик запер входную дверь и ушёл в буфетную.

— Ужинать будет и чай пить, — прошептала Ангелина, — а потом в свою каморку спать пойдёт. Наверх уж точно больше не поднимется. Можно приступать!

Мы вернулись в архив. Ангелина подвела меня к одной из самых дальних секций.

— Вот этот справочник.

Она вытащила с полки небольшой томик в коричневом переплёте. Я взглянул на обложку. Адрес-календарь за 1899 год.

Попробовал открыть. Не тут-то было, Ангелина всё сказала верно. Обложка на миллиметр не сдвинулась.

«Что? — ухмыльнулся Захребетник. — Не выходит каменный цветок? А если бы меня сейчас не было? Если бы ушёл по своим делам?»

«Ну ты же здесь, — мысленно огрызнулся я. — Вот и открывай, хватит ломаться! А то я не знаю, что тебе не меньше меня интересно, как попал к Горцу малахириум».

Захребетник буркнул в ответ что-то невнятное, а обложка справочника под моей ладонью начала нагреваться. Контур книжки на мгновение осветился, а в следующую секунду я понял, что могу открыть обложку.

Когда сделал это, Ангелина восторженно ахнула. Прошептала:

— Да-да, это она! Та самая тетрадь.

Внутри справочника лежала тетрадь в кожаном переплёте. Распухшая от записей, с растрёпанными из-за постоянных перелистываний краями страниц.

Я открыл тетрадь. Стон разочарования у нас с Ангелиной вырвался одновременно. Такого безобразного почерка мне ещё не доводилось видеть.

— Боюсь, на расшифровку уйдут годы, — пробормотала Ангелина. — Вы понимаете хоть что-нибудь?

— Только то, что при таких криптографических талантах Розалия Сигизмундовна эту тетрадку могла бы не скрывать, — проворчал я. — Тут армия шифровальщиков нужна, чтобы прочесть! Как же она служебные записи ведёт?

— Их веду я, Розалия Сигизмундовна крайне редко что-то пишет. А до меня этим занимались другие её помощники.

— Ясно…

Я удручённо смотрел на страницы, исписанные ломаным, совершенно нечитаемым почерком.

«Пф! — прокомментировал Захребетник. — В районную поликлинику бы вас обоих, только сперва заставить очередь отсидеть! Вмиг бы всё, что врачиха в карте напишет, расшифровали как миленькие… Что там?.. Ну вот, ясно же! Прямо на первой странице заголовок: Императорский Оружейный Завод. Подчёркнуто, видишь?»

Я присмотрелся. Теперь, после подсказки, буквы и впрямь стали угадываться.

— Императорский Оружейный Завод, — проведя по подчёркнутым словам пальцем, повторил за Захребетником я.

— О! — восхитилась Ангелина. — Вы можете прочитать эту абракадабру?

«Может, может, — гоготнул Захребетник. — Он, милочка, ещё и не такое может! Чрезвычайно талантливый молодой человек, вы далеко-то не отходите».

Я почувствовал, что краснею.

— Надо же, как повезло, — продолжила восхищаться Ангелина. — Сразу, на первой странице то, что нужно!

— Да тут как раз никакого везения, всё логично. Оружейный завод — старейшее и главное предприятие в городе, документов должно было скопиться много. Неудивительно, что записи начинаются с него.

«Приходные накладные по годам, — продолжил между тем читать Захребетник. Он снова перехватил управление телом и перелистывал страницы сам. — Расходные накладные по годам. Техническая документация. Бухгалтерские отчёты… Так, ну документы за последние полтора года должны быть в секциях В-один-бис и Л-двенадцать».

— Секции В-один-бис и Л-двенадцать, — сказал Ангелине я.

Она покачала головой.

— Никогда бы не подумала! Эти секции находятся в совершенно разных местах… Мне кажется, Розалии Сигизмундовне стоило бы пойти служить в военную разведку. Там её талантам нашлось бы широчайшее применение.

— В военной разведке пришлось бы работать, — проворчал я. — А этого Розалия Сигизмундовна, насколько я понимаю, терпеть не может. Сама мысль о том, что на службе нужно что-то делать, наполняет её праведным гневом… Так где, говорите, эти секции?

Мы с Ангелиной вытащили все документы, относящиеся к нужному периоду, две большие стопки. Принялись просматривать. Основная сложность по-прежнему заключалась в том, что я плохо представлял, что именно ищу.

Какие-то неточности. Несовпадения. Что угодно, что могло бы вызвать подозрения! Однако ничего подобного в глаза не бросалось.

Малахириум отправлен на оружейный завод такого-то числа. Расходная накладная, серийные номера. Печать Коллегии, подпись Мухина. Выработавший ресурс малахириум от завода получен такого-то числа, передан в Горное ведомство такого-то. Приходная накладная, серийные номера. Печать Коллегии, подпись Мухина…

На техническую документацию и бухгалтерские отчёты было вовсе страшно смотреть, в инженерной и бухгалтерской терминологии я ничего не понимал. Слова, используемые там, хоть и были написаны на русском языке, мне ни о чём не говорили. Ангелине, судя по её унылому виду, тоже. Захребетник вообще притих и прикинулся, что его не существует, — так бывало всегда, когда он сталкивался с задачей, которую не мог решить с наскока.

Однако чутьё продолжало настойчиво шептать, что решение есть! И что подсказка находится здесь, среди документов. И что даже, возможно, я её уже видел. Просто она настолько неочевидна, что случайный проверяющий не обратит внимания — на что, собственно, и расчёт… Я принялся пролистывать накладные заново.

Расходная накладная, выписанная в декабре позапрошлого года. На оружейный завод отправлено сорок три единицы малахириума. Серийные номера, печать Коллегии, подпись Мухина — всё чин по чину. Ни один из номеров не совпадает с теми, что были найдены у Горца, это я проверил в первую очередь. Вроде бы всё гладко, однако что-то меня продолжало грызть. Что, чёрт побери⁈ Что⁈

Так, смотрим заново. Расходная накладная на малахириум. Сорок три единицы… И тут меня осенило.

Сорок три! В то время как инженер Манцев, которого на заводе выделили мне в сопровождающие, упоминал сорок две. «Всего сорок две» — вот как он сказал. И посетовал, что больше, дескать, не дают. Хотя единственного кубика могло бы хватить, чтобы нормально доработать период, и завод неоднократно просил наше ведомство об увеличении квоты. Я это очень хорошо запомнил.

А теперь по накладной выходит, что прошение удовлетворили! Квоту увеличили, на завод отправили лишний кубик аж полтора года назад. Именно тогда, когда Аверьян Макарович Лизюков, управляющий заводом, начал жить на широкую ногу, ни в чём себе не отказывая. Ведь судя по словам мастерового, которого я допрашивал, с Горцем Лизюков встречался регулярно. А следовательно, такого рода хищение — не единственное…

Я принялся перебирать документы уже с ясным пониманием предмета поиска. Есть! Ещё одна расходная накладная. Теперь оружейному заводу, согласно прошению, было выделено сорок четыре кубика малахириума. Серийные номера надо будет проверить. Не сомневаюсь, что рано или поздно я найду тот малахириум, который осел у Горца. Что-то он сбывал, а что-то употреблял на собственные нужды, всё логично.

— Вот же скотина, — вырвалось у меня. — Наглеть опасался, действовал аккуратно. Курочка по зёрнышку, чтоб его!

— Простите? — удивилась Ангелина.

Но ни ответить, ни извиниться за несдержанность я не успел. Она вдруг подняла палец.

— Т-с-с! Слышите?

— Что? — Я прислушался.

Ангелина вскочила.

— Лестница скрипит! Это Розалия Сигизмундовна возвращается!

Теперь уже, в наступившей вокруг полной тишине, и я услышал скрип лестницы. По ступеням кто-то поднимался.

— Отчего вы думаете, что это Розалия Сигизмундовна?

— Она забыла очки, — Ангелина ткнула пальцем в очки в металлической оправе, лежащие на краю стола Розалии.

— Но как же она могла уйти без очков?

— Ходит она в других. А для чтения — эти. Бывает такое, что забывает их здесь, я же говорила, Розалия Сигизмундовна очень рассеянна! А перед сном всегда читает газеты, иначе у неё бессонница. Потому и вернулась.

— Нужно спрятаться за стеллажами, — решил я. — Она ведь буквально на минуту, заберёт очки и уйдёт! Хватайте папки, такая гора слишком подозрительно выглядит.

Чтобы было удобно изучать документацию, мы с Ангелиной расположились за её столом. Сейчас схватили папки, поделив груду примерно пополам, и побежали прятаться.

В последний момент я подумал, что Розалия может захотеть проверить, на месте ли её драгоценная тетрадка. Одной рукой прижимая к себе высоченную стопку папок, я другой неловко, кое-как, запихнул на место коричневый адрес-календарь.

А в двери уже скрежетал ключ. Я едва успел притаиться за стеллажом рядом с Ангелиной.

— Вон они, ваши очки, — громыхнул вдруг бас уборщицы Серафимы Кузьминичны. — А я говорила, давайте сама схожу! Но нет ведь, неймётся им! Ходют и ходют, топчут и топчут…

Ангелина от неожиданности вздрогнула. Высокая стопка папок, которую она держала в руках, утратила равновесие. Верхние папки, скользя коленкоровыми обложками друг по другу, посыпались на пол.

— Что это там? — немедленно насторожилась Розалия Сигизмундовна.

— Где? — деланно удивилась уборщица.

— Вон там, за стеллажами!

— Мыши, должно быть…

Однако прозвучало не слишком убедительно. Я понял, что Розалия Сигизмундовна сейчас отправится искать источник звука, и кивком приказал Ангелине следовать за мной. Мы короткими перебежками между стеллажами переместились подальше от рассыпанных папок. С замирающим сердцем следили за тем, как Розалия подошла к россыпи.

— Мыши? — грозно переспросила она. — По-вашему, это мыши гоняют папки со стеллажей⁈

— А то кто же… — пробормотала уборщица. Но на этот раз уверенности в её словах было ещё меньше.

— Кто здесь? — рявкнула Розалия Сигизмундовна. — Что за негодяй сюда пгобгался? Выходите немедленно! Я сейчас полицию позову!

— Что же нам делать? — чуть слышно прошептала Ангелина.

Положение было и впрямь отчаянным. Стало ясно, что просто так Розалия не уйдёт. Сначала она обыщет весь архив и заглянет за каждый стеллаж, бесконечно прятаться между ними у нас не получится. Что же делать⁈

— За мной, — перехватив управление, прошептал Захребетник.

Он — то есть я — принялся отступать в дальний угол. Ангелина, придерживая папки, поспешила следом. Ей-то хорошо! Она, похоже, не сомневалась, что идёт за человеком, у которого появился какой-то план.

«Ну и зачем? — буркнул я. — Через пять минут старая карга доберётся и в этот угол. Не понимаю, на что ты рассчитываешь».

Захребетник не ответил.

Мы оказались перед неприметной дверью, за которой, по словам Ангелины, находилось хранилище малахириума. Я положил руку на поверхность, кажущуюся деревянной, и ощутил холод металла.

«А ты думал, обманывают?» — проворчал Захребетник.

Моя ладонь скользнула к дверной ручке. На вид тоже совершенно обычной: металлической скобе, прикрученной к двери двумя винтами. Захребетник потянул за ручку. Дверь не шелохнулась.

— Ах, это бесполезно, — чуть слышно прошептала Ангелина. Надежда в её глазах сменилась отчаянием. — Я ведь говорила, это не обычная ручка! За ней спрятан хитрый замок, который может открыть только господин Мухин. Хотя даже добраться до этого замка…

Тут Захребетник, всё это время ощупывающий и оглаживающий скобу, вдруг одной рукой перехватил папки, для удобства прижавшись к стене боком, а другой взял за руку Ангелину.

Она чуть слышно охнула, перехватывая свои папки.

Захребетник ткнул указательным пальцем Ангелины в верхний винт, своим коснулся нижнего. Прошептал:

— Надавить надо одновременно. Ну же! — и вдавил нижний винт.

Ангелине надо отдать должное: со второго раза у неё получилось. После того как оба винта, на которых держалась ручка, оказались утопленными, под скобой чуть слышно щёлкнуло. Вместе с металлической накладкой, к которой была прикручена, скоба выдвинулась вперёд и сместилась влево.

Ангелина тихонько ахнула. Мы увидели поверхность из тёмного металла — бронированную сталь. А на том месте, где находилась ручка, вертикальную прорезь — хитрую замочную скважину.

«Н-да. Вот тут ножиком ковырять — всё равно что с тем же ножиком на танк бросаться, — озадаченно прокомментировал Захребетник. — Ладно. Будем действовать по-другому».

— Да неужто вы за каждый шкаф заглядывать собрались? — прогремело между тем из глубины архива. — Их тут вон сколько! Неужто думаете, что в самом деле кто-то прячется?

— Я не думаю, милочка, — проскрипел голос Розалии Сигизмундовны. — Я увегена, что злоумышленник находится здесь! Если хотите, можете считать это интуицией.

— Да откуда же у нас в Коллегии злоумышленники? Матвеич дверь запирал, я своими глазами видела. И не впускал никого. Ну то есть кроме вас…

— О, вы недооцениваете этого бездельника! Не представляете, на что он способен гади кагьегного госта! Ну ничего. Я тебя выведу на чистую воду! — повысив голос, пригрозила Розалия. — Долго пгятаться не получится, здесь негде укгыться! Я этот архив знаю как свои пять пальцев!

— Она уже почти тут, — простонала побледневшая Ангелина.

— Не бойтесь, вы ни в чём не виноваты, — поспешил успокоить я. — Это я уговорил вас проникнуть в архив. Стало быть, и ответ держать буду я один.

— О нет, что вы! Вы не должны брать всю вину на себя. Я ценю ваше благородство, но…

«Вы ни секунды помолчать не можете⁈ — рявкнул вдруг Захребетник. — Я тут, между прочим, делом занят!»

И перехватил управление. Ангелина что-то ещё лепетала, но отвечать ей я уже не мог.

Моя рука, свободная от папок, зажила своей жизнью. Захребетник водил пальцами вдоль прорези замка, ощупывал и оглаживал металл рядом с ним — так же, как перед тем дверную скобу. Но если со скобой он управился быстро, то сейчас делал это без всякого видимого результата.

— Последний гяд остался! — донёсся до нас торжествующий голос Розалии Сигизмундовны. — Ну, дегжись! Тепегь уж тебе никуда не деться!

Ангелина закатила глаза и прикрыла их рукой.

— Чему быть, тому не миновать, — обреченно прошептала она.

И в ту же секунду я почувствовал, как ладонь обожгло. Едва удержался от вскрика. А дверь подалась нам навстречу.

«Быстро!» — скомандовал Захребетник.

Дверь и впрямь оказалась внушительной, толщиной в ладонь и очень тяжёлой. А за дверью открылась ниша, в которой стоял несгораемый шкаф. Тоже внушительных размеров: два локтя глубиной, около трёх шириной и высотой мне по грудь.

В глубину и ширину шкаф занимал всю нишу, но вверху, над ним, место ещё оставалось. Примерно столько, чтобы, если понадобится, установить сверху второй такой же шкаф.

Первым делом Захребетник поставил на шкаф стопку папок, которую прижимал к себе. Шепнул Ангелине:

— Свои папки держи крепче! Не урони!

После чего схватил девушку за талию и усадил на шкаф.

Ангелина вскрикнула, но папки ухитрилась не уронить.

— Ага! — раздался из глубины архива торжествующий голос Розалии Сигизмундовны.

В ту же секунду я, ухватившись за край шкафа и подтянувшись, взобрался на него. Уселся рядом с Ангелиной. Дверь хранилища, ударив нас по коленям, закрылась.

Замок негромко щёлкнул. Наступила кромешная тьма. Однако голоса, доносящиеся из хранилища, мы слышали.

— Ну и нету здесь никого, — объявила уборщица. — С чего вы взяли, что кто-то есть?

— Да как же нету… — обескуражено пробормотала Розалия. — Я ведь только что своими ушами слышала…

— Да мало ли что вы слыхали! Говорят вам, мыши это. — Уборщица даже не пыталась скрыть ликование оттого, что оказалась права. — Они-они, проклятущие! Я давно говорю, что надобно кота завести. У соседки моей как раз и кошка на днях разродилась. И до того, знаете ли, котятки миленькие…

— Какие ещё котятки! — взбесилась Розалия Сизимундовна. — Что вы мне голову могочите⁈ Для чего вы вообще пошли за мной?

— Ах, для чего я пошла? — мгновенно сменила тон уборщица. — А следы за вами подтирать кто будет, Пушкин?.. Моешь-моешь, трёшь-трёшь, думаешь — ну слава тебе господи, закончила! Ан нет! Они на службу возвращаются. То очки забудут, то ещё что-нибудь. А то, что по дороге в канаву наступают, которую поперек Остроженской как разрыли месяц назад, так до сих пор зарыть не могут, и грязищу волокут, — того не замечают. И ладно бы просто очки взять! А то ж за каждый шкаф заглянуть надо! Кругом натоптать! Послышалось ей что-то там… Ходют и ходют, покою от них нет.

— Убираться — ваша непосгедственная обязанность! Вам за это платят. Я буду жаловаться на вашу ггубость Сильвестгу Аполлоновичу!

— Да хоть государю, — огрызнулась уборщица. — Можно подумать, от этих ваших жалоб с улиц грязь пропадёт…

Голоса начали удаляться и скоро стихли. Мы с Ангелиной остались сидеть вдвоём в тишине и темноте.

— Как думаете, они ушли? — выждав некоторое время, прошептала невидимая Ангелина.

В нише над шкафом было тесно. Мы сидели, касаясь головами потолка, подбородками — лежащих на коленях папок, и прижавшись друг к другу.

— Полагаю, да, — тоже шёпотом отозвался я. — Но выходить пока рано. Обождём, вдруг вернутся.

— Да-да, конечно. Обождём.

— Простите, что так получилось, — повинился я сразу за всё.

И за то, что Ангелина вынуждена сидеть в тёмном шкафу, прижимаясь к едва знакомому мужчине, и за Захребетника, который с ней так бесцеремонно обошёлся.

— Ах, ну что вы! — В темноте я этого не видел, но мне показалось, что Ангелина улыбнулась. — Когда бы ещё на мою долю выпали такие приключения? А в том, что Розалия Сигизмундовна решила вернуться, вашей вины уж точно нет. И вы в этой ситуации действовали так решительно! Никогда бы не подумала, что сумеете отыскать и открыть такой сложный замок…

«Повезло, что на двери магической защиты не было, — проворчал Захребетник. — В сейф с малахириумом я бы уже не залез. Да и с дверью повозиться пришлось, насилу справился».

— Главное — результат, — поспешил я увести разговор от опасной темы. — Не успел вам сказать: я нашёл нужные документы. Пока ещё не все, но, по крайней мере, вижу направление, в котором надо двигаться. Так что от всей души благодарю вас за помощь. Извините, что заставил поволноваться.

— О, совершенно не за что! Я бы и снова…

Ангелина смущенно замолчала. Мне показалось, что физически чувствую исходящее от неё волнение. Хотя, возможно, так и было — сидели мы всё же очень тесно.

«Н-да. Папки, конечно, мешают», — посетовал Захребетник.

Я не сразу понял, о чём он говорит. Сообразив, возмутился:

«Прекрати! Я ничего такого…»

«Ну и зря». Захребетник заржал.

Выждав для верности ещё четверть часа, мы выбрались из хранилища. Ангелина принялась расставлять по местам папки, а я переносил в блокнот записи из тетради Розалии Сигизмундовны. В следующий раз приду сюда совершенно легально и во всеоружии. То-то старая карга зубами заскрежещет!

Покидая Коллегию через чёрный ход, я подумал, что уборщице завтра куплю плитку шоколада. Не знаю уж, вольно или невольно, но эта дама нас с Ангелиной здорово выручила.

После ночных приключений в архиве утром я с трудом продрал глаза. Поплескал в лицо холодной водой из умывальника, посмотрел на невыспавшееся лицо в зеркале и отправился на первый этаж завтракать. Едва я вошёл в столовую, как из-за дальнего стола мне принялся махать рукой Зубов.

— Мишаня! Я тебе место занял, — он хлопнул рукой по соседнему стулу. — Садись.

Я плюхнулся за стол и кивнул служанке, разносившей кофе.

— Ты чего такой смурной? Не выспался, что ли?

Зубов был свеж и бодр до противности, а перед ним стояла тарелка с овсяной кашей.

— Вроде того, — я кивнул. — На работе допоздна задержался. А ты чего так рано? Да ещё и овсянку наворачиваешь, чай пьёшь. Друг Григорий, ты не заболел часом? Или смирился с тем, что здесь не подают на завтрак шампанское?

Поручик тяжко вздохнул и демонстративно закатил глаза.

— Надо так, Миша. Не по собственному желанию, как говорится, а исключительно по необходимости и под давлением непреодолимых жизненных обстоятельств.

— Ты всё-таки собрался жениться на той барышне с ангельским голосом?

— Нет, — Зубов махнул рукой. — Никаких больше провинциальных барышень и их строгих отцов. Тем более выяснилось, что к тому голосу прилагается характер редкой склочности.

— А что же тогда?

— Только никому, хорошо? — Зубов наклонился ко мне и шепнул на ухо: — Мне пообещали устроить перевод в столицу. Угу, честное слово. Дело, можно сказать, уже решённое.

— И ты решил подготовиться к столичным кутежам и заранее поправить здоровье?

Зубов громко заржал на всю столовую, так что в нашу сторону стали оглядываться и бросать осуждающие взгляды.

— Хорошая шутка, Мишань! — Он отсмеялся и снова перешёл на шёпот: — Чтобы перевод в столицу состоялся, мне сейчас надо вести себя самым примерным образом. Никаких катаний ночью по городу с оркестром, дуэлей не устраивать, в карты не проигрывать и кабаков не громить, в голом виде лошадей в реке не купать, цыган с медведем в казармы не заказывать, весёлых мамзелей в кабинет полковника не приводить.

— А ты что, приводил их?

Рыжий поручик неопределённо махнул рукой и вздохнул.

— И ведь полковник-то и не против был. Но сейчас — строго-настрого такое запрещено. Если дядя узнает о моих художествах, то вместо столицы поеду я куда-нибудь на Кавказ или в Сибирь тамошним лошадям хвосты крутить.

— Твой дядя?

— Мой, а чей же ещё. Он у меня генерал, знаешь ли, герой прошлой войны. Раньше сам был не дурак повеселиться, а как женился да возраст перестал позволять, так стал строго следить за дисциплиной. Так что придётся отказать себе в удовольствиях и каждый день являться в полк.

— Сочувствую, — хмыкнул я, стараясь не засмеяться.

— Спасибо, Мишаня. Ничего, буду стойко переносить тяготы службы, как и положено настоящему гусару.

С видом мученика он отхлебнул компот из стакана, взял ложку и принялся за кашу. Ну и я тоже стал завтракать, не отвлекаясь на болтовню. Вот только долго тишина за нашим столиком не продержалась. Не прошло и пяти минут, как к нам на свободный стул приземлился Дюдюкин.

Муж хозяйки доходного дома, несмотря на раннее время, был уже навеселе. Улыбался, довольно щурился, но одновременно опасливо косился по сторонам, чтобы не попасться на глаза жене. Он даже сел так, чтобы от входа в столовую его прикрывала широкая спина Зубова.

— Всё-таки, — начал он без предисловий, — чудеснейший вы человек, Михаил Дмитриевич.

— Эээ… С чего это вдруг, Викентий Викентьевич?

— Ну так как же⁈ — Дюдюкин всплеснул руками. — Жилец вы наиприличнейший. Слова грубого никому не скажете, песен ночами не поёте и безобразий не устраиваете. Вежливый всегда, обходительный. И выпить с другими интеллигентными людьми не отказываетесь, в отличие от некоторых.

Он мотнул головой в сторону других жильцов.

— Вот потому и говорю — замечательный вы человек, Михаил Дмитриевич. Примите моё искреннее восхищение.

— А меня вы в замечательные люди не записываете? — спросил Зубов, пряча ухмылку.

— И вы, мой дорогой, тоже приятственный во всех отношениях человек. Но сегодня у меня прям душа требует сказать это Михаилу Дмитриевичу. Ведь как жаль будет, если он вдруг съедет от нас.

— Да я вроде не собирался переезжать. Мне здесь всё нравится и заплачено у меня за два месяца вперёд.

— Так и чудесно! Просто чудесно. Кстати, Агриппина Аркадьевна просила вас зайти к ней незамедлительно после завтрака.

Не прощаясь, он встал из-за стола и быстро засеменил в сторону кухни, то и дело оглядываясь и на ходу здороваясь с другими жильцами.

— Это что сейчас было? — спросил я Зубова.

— Не обращай внимания, — пожал он плечами. — Скучно ему, вот и не знает, чем заняться. Он раз в неделю мне точно так же говорит, всё сокрушается, что я съехать могу.

Завтрак мы заканчивали молча. Воодушевление Зубова закончилось на третьей ложке овсянки, и он с кислым лицом ковырял кашу, больше размазывая её по тарелке.

— Ну-с, — я вытер губы и отложил салфетку. — Пора бежать дальше.

— На службу?

— Угу. Только к Дюдюкиной сначала зайду, узнаю, что хотела.

— Я с тобой, — Зубов отодвинул тарелку с остатками овсянки. — К этой ведьме лучше одному не ходить.

— Да брось, не укусит же она меня.

— Э, брат, не скажи. В прошлый раз она на меня едва не с кулаками бросалась: мол, у меня за комнату не заплачено. Я ей, главное, говорю — как это не заплачено? Вон, в прошлом месяце, десятого числа. А она, такая: так уже девятое, пора следующий оплачивать. Э, нет, отвечаю…

Под этот монолог поручика мы дошли до хозяйского кабинета. Дверь была приоткрыта, и слышался голос Дюдюкиной, что-то выговаривающий Аглае.

— Лучше вечером зайди, — поморщился Зубов. — Она сейчас в раздражении, только настроение испортишь.

— Ой, да ладно. Когда ты видел её приветливой? Она всегда такая, так что без разницы.

Я толкнул дверь и поздоровался.

— Доброго утречка, Агриппина Аркадьевна. Слышал, что у вас ко мне какое-то дело.

Обернувшись ко мне, Дюдюкина прищурилась и поджала губы.

— Не скажу, что оно доброе. — Её лицо сложилось в такую мину, будто она желала отравить меня пирожками со стрихнином, а я, сволочь эдакая, из вредности не хотел их есть. — Да, у меня есть к вам серьёзный разговор.

Сесть она мне не предложила. Наоборот, встала сама и сложила руки на груди.

— Михаил Дмитриевич, вы должны немедленно покинуть этот дом.

Зубов, стоящий за моей спиной, закашлялся от неожиданного заявления. А я слегка опешил, не ожидая такого поворота.

— В каком это смысле, Агриппина Аркадьевна?

— В самом прямом, Михаил Дмитриевич. Если вы думали, что я ничего не вижу, то ошиблись. Так вот мне всё-всё рассказали!

— Что, простите, вам рассказали?

— То самое! — Дюдюкина вскинула подбородок. — В то время, как мы боремся за звание образцового доходного дома, вы, пользуясь моей доверчивостью, ведёте себя самым неподобающим образом

— Это Миша-то⁈ — возмутился Зубов, выглядывая из-за моего плеча. — Вот уж не ожидал!

— Уже вся улица судачит, — продолжала Дюдюкина, патетически вскинув руки, — о вашем непристойном образе жизни, позорящем наш доходный дом. Даже до Марфы Петровны дошли слухи о ваших скандальных выходках!

— А почему без меня? — шёпотом спросил Зубов. — Мог бы и позвать, между прочим.

Я отмахнулся от него и спросил у Дюдюкиной:

— Не знаю, что за Марфа Петровна, но хотелось бы знать, что за непристойные выходки мне вменяют. Уж просветите меня, Агриппина Аркадьевна.

— Вы ещё спрашиваете! — хозяйка доходного дома всплеснула руками. — Весь околоток уже знает!

— А я нет, представьте себе. Даже не подозреваю, что такого непристойного мог сделать.

«Мало того, что без Зубова, так ещё и без меня!» — заржал проснувшийся Захребетник.

— Если вы настаиваете, то я скажу. К вам, Михаил Дмитриевич, — Дюдюкина наставила на меня указательный палец, — приезжают всякие опустившиеся особы, бросающие тень на наше общество. Может, где-то там, откуда вы приехали, и принято водить к себе особ с низкой социальной ответственностью, а в нашем приличном обществе мы такого не потерпим. Ноги развратниц из «Треппеля» не будет на пороге этого дома! Да ещё и на глазах у всей улицы, давая повод чесать языки сплетницам!

Ах вот оно что! Кто-то увидел, как ко мне приезжала «мадам», и донёс Дюдюкиной. И, естественно, подал это в самом неприглядном ключе.

«Пффф! А я-то думал. Крику, будто ты за Дюдюкиной в бане подглядывал, а на деле ерунда какая-то. Тоже мне блюстительница морали нашлась. Нет, Миша, ты как хочешь, а мы съезжаем отсюда. Давно уже было пора сменить эту дыру на что-то получше. Деньги есть, можем поселиться с комфортом, а не вот это вот всё. Кстати, обрати внимание на нашу разлюбезную Аглаю».

Девушка стояла в паре шагов от Дюдюкиной, но смотрела на меня точно таким же взглядом. Возмущённым и гневным. Да, похоже, отношения с ней порядком испорчены. Не смертельно, но неприятно.

«Брось, — Захребетник фыркнул, — мы себе лучше найдём. Ты это, давай, выскажи этой грымзе всё, что о ней думаешь, и будем переезжать. Давно пора устроиться с комфортом и не бегать в общий туалет по коридору».

— Так вот я требую! — Дюдюкина продолжала заводиться и уже разошлась не на шутку. — Чтобы вы немедленно покинули мой доходный дом, дабы не порочить репутацию жильцов. Здесь обитают только приличные люди, которые…

Я не успел её перебить, как Зубов протиснулся вперёд, выпятил грудь и гаркнул:

— А что это вы раскричались, Агриппина Аркадьевна⁈ Вы на кого голос повышаете? На Михаила Дмитриевича, чиновника и человека государева! На моего друга, в конце концов! Да ещё и нашли, в чём человека обвинить: это его личное дело, с кем он встречается вне стен этого дома. И вас оно совершенно не касается. Да-с!

— Вы бы помолчали, Григорий Николаевич. — Дюдюкина прищурилась. — Уж вам-то лучше вообще на глаза мне ни показываться. Плату за комнату вы задерживаете постоянно, безобразие устраиваете, пьянствуете безбожно, песни дурным голосом распеваете и другим жильцам спать мешаете. И только из уважения к вашему мундиру я терпела эти выходки…

— Меня? Терпели⁈ — Зубов вскипел. — Да это я вас терпел! Мало того что цену за крохотную комнату дерёте безбожную, так ещё и повар ваш готовит отвратительно! И жильцы у вас сплошь личности подозрительные. Один Куропаткин чего стоил, которого полиция увезла.

— Что⁈ Жильцы подозрительные? Да вы…

— Да мы сами здесь ни минуты больше не останемся. В этом разбойном притоне, где так и норовят отравить за завтраком всякой дрянью!

Дюдюкина налилась дурной кровью и завопила:

— Вон отсюда! Чтобы ноги вашей здесь больше не было! Да я по всему городу разнесу, какие вы…

Теперь уже я отодвинул Зубова и строго посмотрел на хозяйку доходного дома.

— А вот этого вы делать ни в коем случае не будете, Агриппина Аркадьевна. За клевету на государева человека вы отправитесь самое малое в Тюремный замок, а может, и вовсе в Сибирь на каторгу.

Дюдюкина подавилась очередным возгласом и выпучила на меня глаза.

— Именно так, Агриппина Аркадьевна. Для этого случая есть специальная статья в Уложении, насчёт умаления чести чиновников и офицеров. Так что рекомендую трижды подумать, прежде чем распускать пустые слухи. А теперь, будьте добры, верните нам с Григорием Николаевичем деньги.

Стоило упомянуть деньги, как Дюдюкина мгновенно пришла в себя.

— Я вам ничего не должна, Михаил Дмитриевич.

— А за оставшиеся оплаченные дни?

— Вы сами решили съехать. Возврат внесённых средств в этом случае не предусмотрен.

— Сами, значит? То есть это не вы только что говорили, что не желаете нас здесь видеть? — Я переглянулся с Зубовыми и улыбнулся. — В таком случае, мы можем и остаться, правда, Григорий?

— Конечно, Михаил, я как раз подумывал начать брать уроки вокала. А то некоторые говорят, что я пою плохо. — Он выразительно посмотрел на Дюдюкину. — Вот и начну практиковаться.

Берёшь чужие, а отдаёшь свои — похоже, Дюдюкина именно так и думала. Так что она ещё четверть часа упиралась, не желая возвращать нам деньги. Но вдвоём мы её дожали и вытрясли всё до копейки. Не из жадности, а, скорее, из принципа, чтобы тётка не думала, что нас можно облапошить. А затем вежливо попрощались и пошли собирать вещи.

Уже покидая доходный дом с саквояжем в руках, я столкнулся в коридоре с Аглаей. Девушка окинула меня ледяным взглядом, вскинула голову и, не сказав ни слова, прошла мимо.

«Она в любом случае тебе не пара, — флегматично заметил Захребетник. — Невесту я тебе подберу из влиятельной семьи с хорошим приданым».

— Вот только в личную жизнь не лезь, пожалуйста. Тебя она совершенно не касается.

«Ошибаешься, — без тени усмешки ответил Захребетник. — Удачная женитьба необходима для твоей карьеры. А она, если ты помнишь, часть нашей сделки. Но я, так и быть, дам тебе выбрать из нескольких кандидаток».

— Может, всё-таки стоит отдать тебя Гробовщику? Будешь ему нудить и заставлять жениться.

Захребетник засмеялся в голос.

«Смирись, Миша. Никуда я не уйду, даже не надейся. Кстати, а где будем искать новое жильё?»

Зубов догнал меня уже на выходе из доходного дома. С двумя огромными саквояжами в руках, саблей на поясе и гусарским кивером на голове, он представлял собой устрашающее зрелище. Его рыжие усы топорщились, а в глазах полыхала решимость.

— Вот ведь стервь! Песни ей мои не нравятся. Если бы не была женщиной — вызвал на дуэль и застрелил без жалости. Поехали, Мишань. Найдём себе что-нибудь получше этого клоповника.

Он огляделся по сторонам и гаркнул со всей мочи:

— Извозчик!

Шагах в трёхстах от нас действительно стояла пролётка с дремлющим на облучке мужичком. От крика Зубова он дёрнулся, едва не сверзившись на землю, и замотал головой по сторонам.

— Извозчик! Сюда езжай!

Тот наконец-то увидел Зубова, щёлкнул поводьями и направил экипаж к нам. Места для двоих там было достаточно, но вот саквояжи пришлось ставить в ногах один на другой.

— Значит, так, — щёлкнул Зубов пальцами. — Сейчас едем…

— Мне нужно в управление, — перебил я его. — Службу я прогуливать не могу, знаешь ли. Но есть шанс, что смогу договориться и взять отгул.

— Добро. Куда ехать-то?

— На Остроженскую.

Пока мы ехали к управлению, Зубов успел остыть, и в какой-то момент на его лице появилось досадливое выражение.

— Как-то нехорошо получилось. Зря я, наверное, так кипятился. Надо было хоть пару дней из Дюдюкиной выбить, чтобы новое жильё найти.

— Думаешь, на улице придётся ночевать?

— Да нет, — махнул он рукой. — В гостинице можно перекантоваться. Но в дешёвой, сам понимаешь, какие условия. А на приличную, — Зубов поморщился, — мой карман не рассчитан. Я как-то забыл, что жалованье ещё не скоро.

— Жалеешь, что за меня вступился?

— Я⁈ Да ни в коем разе!

— Тогда и не кисни попусту. Гостиницу я оплачу, если не получится быстро найти комнаты под съём.

— Нет! Гусары денег не берут!

— Ты же сам говорил, что я твой друг. Так что прекращай ломать комедию. Сейчас отпрошусь на службе, и поедем искать жильё.

Пролётка как раз доехала до места и остановилась возле управления. Оставив Зубова скучать в одиночестве, я поспешил внутрь.

— Доброго утречка, Михаил Дмитриевич!

На ходу я кивнул швейцару Матвеичу и двинулся прямиком к нашему кабинету.

— О, Миша! — Мефодий Ильич был уже на месте и возился с чайником, готовясь к традиционному утреннему чаепитию. — Сегодня я первый, хе-хе. Неужели проспал, а?

— Ох, Мефодий Ильич, гораздо хуже. Я по этому делу с вами и хотел поговорить.

Не вдаваясь в подробности и не упоминая причины, я рассказал, что меня внезапно попросили съехать из доходного дома, и я фактически остался без жилья.

— Ай-яй-яй! Нехорошо-то как! — Мефодий Ильич озабоченно покачал головой. — Какой, говоришь, доходный дом? Дюдюкиных? Намекну при встрече Семёну Васильевичу, чтобы он им внеочередную проверку с пристрастием устроил.

Он сокрушённо вздохнул, а затем внезапно просветлел лицом.

— Миша, да что же это я! Всё, что ни делается, — всё к лучшему. Как я сразу-то не подумал. У меня ведь как раз пара комнат свободных есть. Просторных, светлых, с балкончиком и видом на садик. Райское местечко, гораздо лучше, чем любая гостиница. Чужого туда селить никак нельзя, сам понимаешь. А тебе я их за символическую сумму сдам, всё равно пустые стоят. Как тебе такой вариант?

От такой перспективы запершило в горле, и я едва удержался, чтобы не закашляться. Свободные комнаты, значит? За символическую сумму? Замечательный вариант, если не думать о последствиях. Могу поспорить на миллион: буквально через пару дней после заселения в моей постели обнаружится одна из дочерей Мефодия. Вероятнее всего, старшая. Затем последует душераздирающая сцена с участием родителей и слезами «соблазнённой» девицы. Ах, Михаил Дмитриевич, как вы могли! Воспользовались добротой приютившей вас семьи. Как благородный человек, вы просто обязаны сохранить честь девушки. И пойду я к алтарю под руку со счастливой новобрачной. Бррр! Даже представлять такое страшно.

Нет, однозначно, соглашаться на такой вариант не стоит ни при каких условиях. Совать голову в пасть тиграм в кружавчиках — самое дурное, что можно только выдумать. С другой стороны, просто взять и ответить отказом нельзя: Мефодий Ильич затаит на меня обиду и служить с ним станет гораздо сложнее. С учётом, что он с Мухиным на короткой ноге, то легко может устроить мне «весёлую» жизнь. Так что надо быстро придумать, как выкрутиться из щекотливой ситуации.

— Две комнаты? — Я задумчиво огладил подбородок.

— Именно, Миша. Две большие светлые комнаты, можно сказать, огромные. Хоть танцы устраивай!

— Замечательно. Мефодий Ильич! Как раз то, что нужно. Мы с удовольствием у вас поселимся.

— Э… Мы?

— Так я же вам говорил, что меня жилья лишили вместе с моим другом. Так что мы с ним вместе ищем пристанище.

— С другом?

— Григорием Зубовым. Да вы не волнуйтесь! Он замечательный человек. Гусар. Поручик.

Мефодий Ильич закашлялся.

— Красавец-мужчина, — продолжал я, — с самыми обходительными манерами. Всё общество от него в восторге. Неженатый, как и я.

— Мишенька, так вам же неудобно вдвоём будет!

— Ну, почему же, там же две комнаты. Я человек не привередливый, а Григорий военный.

— Комнатки-то маленькие совсем, — Мефодий Ильич засуетился. — Да и кровать одна, другая уже не влезет. Может, твоему другу что-то другое подыскать? Я могу знакомых поспрашивать, может, что и найдётся.

— Так это время уйдёт, да ещё и не один день. А друга бросать в беде — совсем нехорошо будет. Может, всё-таки мы попробуем у вас поселиться? Много ли нам надо?

— Знаешь, Миша, мне кажется, я немного ошибся. Сейчас вспоминаю эти комнаты и точно вижу — тебе и одному там тесновато будет. Да и ремонт там давно не делался. Точно! Там же обои отошли и рама в окне рассохлась, сквозняки гуляют страшные. Нет, я чувствую, что не могу поселить тебя в таких ужасных условиях и тесноте! И перед другом твоим будет неудобно.

— Какая жалость, Мефодий Ильич, а я уж было настроился.

Мефодий Ильич горестно вздохнул и развёл руками.

— Что же мне делать-то? — пришла моя очередь вздыхать. — Вечером, после службы, мы жильё никак не успеем найти.

— Ой, глупости какие! Иди прямо сейчас и спокойно занимайся житейским устройством.

— А как же Сильвестр Аполлонович? Если он узнает, что я не был на службе…

— Даже не беспокойся! — Мефодий Ильич похлопал меня по плечу. — Сильвестр Аполлонович до послезавтра на службе не появится, дела у него семейные. Так что спокойно можешь эти два дня решать свою проблему. А я скажу, что ты здесь был и жалобами занимался, и Косте накажу, чтобы также говорил. Мы же коллеги, должны помогать друг другу. Сегодня я тебя выручил, а завтра ты меня.

— Спасибо вам, Мефодий Ильич!

Я многословно его отблагодарил и быстренько сбежал, пока он не стал в качестве благодарности требовать снова прийти к нему в гости.

— Ну что, — я запрыгнул в пролётку и уселся рядом с Зубовым, — поехали искать нам квартиру.

— А чего искать-то? — Зубов радостно хлопнул себя по колену. — Я пока тут сидел, вспомнил про Шешовского. К нему поедем!

— Про кого?

— Знакомый мой, подпоручик Шешовский. Настоящий гусар, отчаянный рубака и широкой души человек. Отец у него промышленник не из последних, вот и купил ему в Туле дом, чтобы тот по съёмным квартирам не мучался. Там места — о! — Зубов развёл руками в стороны, показывая размер дома. — Мы временно у него поселимся, он не откажет. И спокойно найдём нам нормальную квартиру.

— Не думаю, что это хорошая идея — стеснять твоего знакомого.

— Ой, не говори ерунды! — отмахнулся Зубов. — Он обожает гостей и всегда рад помочь знакомым. А ты человек интересный, ему будет приятно пообщаться. Поверь, он будет счастлив, что мы у него поселимся. Ей, извозчик! Поехали уже!

Впрочем, далеко ехать не пришлось — домик, а вернее, небольшой особняк, Шешовского находился почти в центре города. И подошёл бы больше какому-нибудь генералу, а не «обычному» подпоручику.

— Гриша! Как я рад тебя видеть!

Хозяин дома встретил нас в жёлтом шёлковом халате, тапочках с загнутыми носами и красной феске на голове. Не слишком высокий, полноватый, с добродушным круглым лицом. Выглядел он словно барин-сибарит, весь день предающийся отдыху и не слишком активным развлечениям. Но, по словам Зубова, он преображался в седле, показывая чудеса храбрости и виртуозно владея саблей. И десяток наглецов, недооценивших этого «увальня», отправились с дуэлей кто к хирургу, а кто и прямиком в могилу.

— Здравствуй, Пётр! — Зубов обнялся с подпоручиком. — Разреши представить моего друга, Мишу Скуратова. Наш человек, хоть и служит по гражданскому ведомству.

Я обменялся с Шешовским рукопожатиями.

— Друзья Гриши — мои друзья, — тут же заявил он мне. — На «ты», хорошо? Не люблю официальную мишуру и выканье.

И тут же потянул нас за стол, где он обедал в компании нескольких молодых военных. Зубов, голодный после Дюдюкинской овсянки, жадно набросился на еду. Но от шампанского категорически отказался, сославшись на запрет врача.

Шешовский выслушал нашу историю с выселением и всплеснул руками.

— Зачем вам что-то искать? Живите у меня! Здесь столько комнат, что слона потерять можно.

Так мы и сделали.

Ближе к вечеру особняк наполнился гомоном и весёлым шумом. Солнце ещё не зашло, а к Шешовскому начали съезжаться друзья, знакомые и знакомые знакомых. Несколько десятков человек, желающих развлечься и хорошо провести время. Нас эта вечеринка тоже не обошла мимо — Шешовский не мог допустить, чтобы кто-то в его доме пропускал веселье и сидел в одиночестве.

Зубов, которому пьющие вокруг люди доставляли едва ли не физическое страдание, не выдержал дольше часа.

— Не могу больше, — шепнул он мне. — Ещё чуть-чуть — и не выдержу. Хоть каплю выпью и точно уйду в загул. А мне в столицу хочется! Мишань, придётся тебе за двоих отдуваться.

Сказав Шешовскому, что приболел, он сбежал к себе в комнату. А я остался в обществе весёлой компании кутил.

«Ты чего рожу такую кислую сделал? — проснулся Захребетник и с интересом стал осматриваться вокруг. — Самое же веселье началось».

«Вот кому нравится, тот пусть и веселится. А мне эта компания не очень по душе».

«Да ты просто сноб, — фыркнул он, — и не умеешь радоваться жизни. Ну, тогда извини, отдыхать буду я».

Он перехватил управление и стал вливаться в общество.

Скажу честно, воспоминания этого вечера слиплись у меня в один цветной ком. В котором хлопали пробки из бутылок с шампанским, разудалые голоса орали песни, звенели фужеры и бухали выстрелы. Нет, я вовсе не против развлечений, и когда учился в университете, никогда не пропускал студенческие пирушки. Но Шешовский вечер уделывал их одной левой. Кажется, ближе к полуночи кто-то привёз то ли певичек, то ли танцовщиц. В саду устроили импровизированный тир, стреляя из пистолетов по пустым бутылкам. Потом стреляли по полным — требовалось откалывать горлышко вместе с пробкой. Промазавшие, а таких было большинство, пили штрафную. В это время в доме играли в карты, танцевали с девицами и спорили о политике.

Во всём этом самое деятельное участие принимал Захребетник. Он был везде. Танцы? Он уже выделывает коленца. Стрельба? Он в первых рядах. Карты? Сначала он продул сто рублей, а потом выиграл их обратно. При этом он умудрялся почти не пить, но у него и своей дури хватало. Когда небо стало светлеть, все гости Шешовского считали его, то есть меня, своим хорошим знакомым и душой компании. И, прощаясь, долго жали ему руку и требовали обязательно быть завтра, чтобы продолжить с новыми силами.

Проснулся я с головной болью и слегка опухшим лицом. Спустился на первый этаж и обнаружил в столовой Зубова, печально пьющего чай в одиночестве.

— Мы съезжаем, Мишань, — заявил он. — Сейчас позавтракаем и будем искать другое жильё.

— Шешовский на нас обиделся и выгоняет?

— Нет, с чего бы это. Но я так долго не протяну, — вздохнул поручик. — Всю ночь слушал, как вы тут веселитесь. Сил моих нет! Если буду слушать это каждый раз, то сорвусь, и никакой столицы мне не видать.

— Тогда съезжаем. Ты только поговори с Шешовским, чтобы на нас не обижался.

— Да он даже и не заметит, — махнул рукой Зубов. — Давай завтракай и поедем.

К счастью, нам с Зубовым повезло. Мажордом Шешовского, видимо, слышавший наш разговор, подсказал сдающуюся квартиру в паре кварталов от особняка. Три комнаты: две спальни и столовая, отлично подходящие для двух холостяков. Все удобства, завтраки с ужинами и не слишком задранная цена. Так что уже после обеда мы с Зубовым обрели новое пристанище. И только Захребетник ворчал, что я не умею жить весело и лишил его шикарных вечеринок.

Утром Зубов, по своему обыкновению, дрых, а я, позавтракав, отправился на службу.

Переехали мы весьма удачно ещё и в плане расположения квартиры: дорога до Коллегии существенно сократилась. И за завтраком мне не приходилось больше толкаться, высматривая место за столом, я сразу договорился с хозяином, что кухарка будет подавать завтрак к восьми утра.

Шагая на службу, я размышлял о том, что выходить из дома можно будет позже на десять, а то и на двадцать минут! Воистину, что ни делается, всё к лучшему.

«Ты особо-то не радуйся, — вмешался в мои радужные мысли Захребетник. — Зубов скоро в столицу подастся, а в одного ты такую квартиру не потянешь».

«Ничего! Зубов в столицу подаётся с того момента, как мы познакомились. Неизвестно, на сколько ещё у него этот вопрос затянется, запросто может быть, что на полгода. А к тому времени, глядишь, и у меня обстоятельства изменятся. Иван Карлович говорил о компенсации за поместье. Да и вообще — я в Туле всего два месяца, а сколько событий за это время произошло?»

«Ты здесь уже почти три месяца, — огорошил меня Захребетник. — Лето, если что, заканчивается. Осень скоро».

«Н-да. И правда… Надо же, как время летит».

«Вот именно, — припечатал Захребетник. — А от тебя, между прочим, Корш ждёт ответа по малахириуму».

«Да помню я! Можно подумать, сам этого ответа не жду…»

Войдя в кабинет, первым делом я поблагодарил Мефодия за то, что любезно выделил мне два дня на переезд. Мефодий благосклонно улыбнулся и сообщил, что ничего важного за это время не происходило, Сильвестр Аполлонович обо мне не спрашивал.

«Так потому не спрашивал, что не появлялся здесь, — ухмыльнулся Захребетник. — Видать, ревизии ждать перестал, расслабился… Ну да это мы, если понадобится, быстро исправим».

Мефодий захлопотал над примусом, а я открыл блокнот, в котором конспектировал записи Розалии Сигизмундовны, и принялся их изучать.

Через некоторое время я услышал перепалку в коридоре. Выглянув, увидел уборщицу Серафиму Кузьминичну. Она распекала Саратовцева. Тот пытался прорваться на рабочее место, но никакого другого пути, кроме как по помытому, не существовало.

У меня давно сложилось впечатление, что все дороги в Коллегии пролегают исключительно по мокрым полам, а Серафима Кузьминична в предыдущей жизни была сфинксом, преграждающим путь. Загадку, правда, она знала всего одну: «Куда по помытому⁈», но это достойную труженицу не смущало. Какой бы ответ ни дал путешественник, в понимании Серафимы Кузьминичны он был заведомо неправильным.

— Серафима Кузьминична! — окликнул я.

Уборщица обернулась. Саратовцев, не будь дурак, тут же прошмыгнул мимо. Он в несколько прыжков добежал до кабинета, благодарно хлопнул меня по плечу и скрылся за дверью.

— Чего вам? — громыхнула Серафима Кузьминична.

Рога из платка над её лбом нацелились на меня.

— Да, в общем-то, ничего серьёзного. Слышал, что у вас скоро день ангела, и хочу преподнести небольшой подарок.

Я протянул уборщице свёрток из красивой упаковочной бумаги.

— Это чего это? — настороженно спросила Серафима Кузьминична. Надорвала свёрток и вытащила плитку шоколада. Недоверчиво посмотрела на упаковку. — Неужто абрикосовский?

— Он самый. Надеюсь, вам понравится.

— Да ещё бы такой шоколад не понравился. — Серафима Кузьминична заулыбалась. У неё как будто даже рога подобрели, торчали уже не так грозно. — Спасибо, ваше благородие! А только именины у меня аж через две недели.

— Ничего. Я решил, что поздравлю заранее. Вдруг меня в нужный день на службе не окажется.

— Экий вы хитрец, Михаил Дмитриевич, — уборщица погрозила пальцем. — Но приятно, чего уж. Дай вам бог здоровья.

— И вам.

Я бесстрашно шагнул прямо на мокрый пол, пошёл по коридору дальше и не получил вслед замечаний. Только когда уже добрался до лестницы, Серафима Кузьминична что-то сказала.

Я обернулся.

— Не расслышал, простите?

— Я говорю, мыши тут по ночам здоровые шастают, — повторила Серафима Кузьминична, пристально глядя на меня. — Третьего дня вечером в архиве шуровали.

— Да что вы? — удивился я. — Не может быть.

— Истинная правда.

— Я как раз направляюсь в архив. Сообщу Розалии Сигизмундовне про мышей.

— Сообщите-сообщите. Вот уж она обрадуется.

Серафима Кузьминична проводила меня взглядом.

«Интересная особа, — буркнул Захребетник. — Вот и пойми — случайно она про мышей проговорилась, или как?»

«Да уж, — задумчиво отозвался я. — Чрезвычайно интересная. Любит и ценит абрикосовский шоколад».

«А что тут такого? Ну, любит…»

«Да в общем-то ничего такого, за исключением того, что Абрикосов — поставщик двора государя. Не думал, что простой уборщице по карману такие лакомства».

«Ну, мало ли. Всякие бывают уборщицы…»

«Да всякие, спору нет. Но Коршу я об этой дамочке и её загадочном поведении при случае всё-таки расскажу».

Беседуя с Захребетником, я поднялся на второй этаж.

Розалия сидела за столом в своей неизменной шали, с неизменной папиросой в руке.

— Здравствуйте, Розалия Сигизмундовна.

— Что вам угодно, милейший?

На приветствие старая карга не ответила. А меня смерила взглядом, заранее торжествующим. Была, похоже, уверена, что и в этот свой визит я ничего не добьюсь, уйду из архива с пустыми руками.

— Мне угодно получить расходные накладные для оружейного завода за номерами… — я заглянул в блокнот и продиктовал номера.

Розалия Сигизмундовна поперхнулась папиросным дымом. Ангелина, выглянувшая из-за стеллажа, приветственно помахала мне рукой. Глядя на начальницу, беззвучно хихикнула.

— Что на этот раз вас смущает в моём запросе? — холодно осведомился я. — Предписание, заверенное господином Мухиным — вот, извольте. Номера документов я только что назвал. Какие ещё препятствия вы найдёте для того, чтобы помешать мне выполнять мою работу?

— Я⁈ Пгепятствия? — возмутилась Баба-яга. — Да как вы смеете!

— Ну, коли никаких препятствий нет, то будьте добры предоставить документы. Или… — Я прищурился. — Или же вы попросту не знаете, где они лежат? Устроили тут такой хаос, что уже сами не в состоянии в нём разобраться?

— Какая гнусная инсинуация! — взревела Розалия. — Ангелина, милочка! Вы слышали, что говогит этот наглец? Он смеет сомневаться в том, что у нас в агхиве безупгечный погядок!

При этих словах она фыркнула с таким негодованием, что в пепельнице поднялась буря, и стол Розалии припорошило пеплом. Баба-яга попыталась смахнуть пепел шалью и задела вазу с цветами, засохшими сто лет назад. Ваза упала, я подхватил её буквально над самым полом.

Из-за стеллажа вышла Ангелина. Еле сдерживая смех, проговорила:

— Я более чем уверена, Розалия Сигизмундовна, что Михаил Дмитриевич не имеет в виду ничего оскорбительного. На самом деле он высоко ценит как нашу работу в целом, так и ваши личные заслуги. Благодарю за то, что не позволили вазе разбиться, Михаил Дмитриевич.

— Ничего. Не стоит благодарности. — Я подал вазу Ангелине.

— Вот именно, — буркнула Розалия Сигизмундовна. — Не стоит! Давайте сюда ваш список.

Она высунула из-под шали костлявую руку и взяла у меня листок, на который были выписаны номера накладных. Сделала вид, что занята тяжёлой мыслительной работой, после чего пробормотала:

— Хм-м. Не увегена, что мы сможем быстго пгедоставить эти документы. Они лежат на вегних полках и добгаться до них нелегко. Понадобится стгемянка… Зайдите вечегом, милейший. А лучше завтга.

— А ещё лучше — давайте-ка я сам их достану? — предложил я. — Прямо сейчас.

И пошёл к уже знакомой секции.

— Не смейте… — начала было Розалия.

И осеклась. Я вытащил нужные папки с того места, куда поставил их два дня назад, раньше, чем она договорила.

— Видите? Никакая стремянка не понадобилась.

— Какая неслыханная наглость! — выпалила Розалия. — И вы думаете, я повегю, будто нужные вам документы содегжатся в этих папках⁈

— О, ни в коем случае. Я совершенно точно знаю, что вы мне не поверите. Но что поделать — документы действительно там, и уж своим глазам вам поверить придётся. Вот, извольте. Можете убедиться сами.

Розалия выхватила у меня папку и принялась листать бумаги. Наткнувшись на искомый документ, позеленела от ярости. Приказала Ангелине:

— Загегистгигуйте пгедписание! — И скрылась за стеллажами.

Ангелина открыла толстую амбарную книгу. Прошептала:

— Вы крайне неосмотрительно себя ведёте, Михаил Дмитриевич!

— Вот как?

— Да-да! Не стоит так злить Розалию Сигизмундовну. Вам следовало бы разговаривать с ней более предупредительно.

— Не дождётся, — вырвалось у меня. — Розалия Сигизмундовна за прошедшие дни столько моей крови выпила, что тратить на неё ещё и предупредительность я не готов.

Ангелина вздохнула и покачала головой. Но всё же непохоже было, что всерьёз меня осуждает. Уж у кого-кого, а у неё Баба-яга крови тоже попила изрядно.

Разговаривая с Ангелиной, краем глаза я следил за Розалией Сигизмундовной — как она проковыляла к стеллажу, где хранилась заветная тетрадочка. Воровато оглянувшись, вытащила с полки Адрес-календарь и коснулась его печаткой перстня, который носила на правой руке.

Ага! А вот и ключик от магической шкатулки. Даже жаль, что это обычная бытовая магия, ничего противозаконного… Ну да ладно. Баба-яга хочет, видимо, убедиться в том, что драгоценная тетрадка на месте. И что я не показываю какой-то хитрый фокус, документы действительно хранятся там, откуда я их взял… Ну вот и пусть убеждается.

Я, с папками подмышкой, пошёл было к двери. Но успел сделать едва ли два шага.

— Куда это вы собгались? — остановил меня грозный окрик.

— Дворнику отнесу, — не сдержался я. — На растопку для печей!.. К себе в кабинет, разумеется. Куда же ещё.

— А у вас есть газгешение для габоты с документами за пгеделами агхива?

Я вздохнул.

— Заверенное господином Мухиным, полагаю?

— Конечно!

— Нет.

— В таком случае вы не можете выносить отсюда документы! Изучайте их здесь.

— Стоя? — Я демонстративно огляделся.

— А вы где-то видите лишние столы?

«Ну всё для удобства пользователя, — прокомментировал Захребетник. — Только надписи на двери не хватает: будете проходить мимо, проходите мимо!»

— Садитесь за мой стол, Михаил Дмитриевич, — вмешалась Ангелина. — Я всё равно сейчас занята другой работой.

Она встала. Розалия опалила помощницу разъярённым взглядом, но повода для возражений не придумала.

Я уселся за стол Ангелины и разложил перед собой папки. Розалия, выйдя из-за стеллажей, встала у меня за спиной. Я обернулся.

— Будьте любезны отойти. Записи, которые я собираюсь делать, не предназначены для посторонних глаз.

— Это я-то постогонняя⁈ — Розалия побагровела от злости.

— Конечно. К расследованиям, которые проводит наш отдел, вы не имеете отношения.

— А вы не имеете отношения к агхивным делам!

— Не имею. И что же?

— И откуда-то знаете, где искать документы! — Розалия уставилась на меня так, будто вывела наконец на чистую воду.

— У-у-у. Да вы, я смотрю, изрядно отстали от реалий современной жизни, Розалия Сигизмундовна! Я действую по новой прогрессивной методике.

С этими словами я отвернулся, демонстрируя, что с таким замшелым осколком прошлого, как Розалия, и разговаривать-то не о чем.

— Ох уж эти мне пгогессивные методики! — прилетело мне в спину.

Но прилетело как-то неуверенно.

Следующие полчаса Розалия топталась вокруг меня. Заглядывать в мой блокнот уже не пыталась, но то и дело ходила к стеллажам и обратно, сверля глазами разложенные на столе папки. До того старалась угадать, в чём заключается прогрессивная методика, что даже о папиросах и книжке забыла.

В конце концов Розалия не выдержала. Якобы пренебрежительно проговорила:

— Мне известны многие методики ведения агхивных дел! Недавно читала новейшую статью в одном иностганном жугнале. Уж не этот ли способ вы используете?

— Не думаю. Способ, который использую я, вряд ли подойдёт вам. Он требует некоторой… скажем так, одаренности в ряде аспектов.

— Одагенности? — обалдело переспросила Розалия.

— Именно. Каждое утро, придя на службу, я ставлю перед собой хрустальный шар. Вскуриваю благовония, настраиваюсь на взаимопроникновение энергетических эманаций. После того как мы становимся единым целым, внутри шара возникают образы. Сегодня шар показал мне секцию В-один-бис, четвёртую полку сверху, папки с четырнадцатой по шестнадцатую. Вот эти самые, — я провёл рукой по папкам.

Розалия, изумленно хлопая глазами, смотрела на меня. Ангелина, стоящая в проходе между стеллажами, ухватилась за ближайший. Она беззвучно хохотала. Ей-то хорошо, может себе позволить! А мне, для того чтобы продолжать любоваться одураченной Розалией, нужно сохранять серьёзный вид.

— Методика исключительно действенная, не сомневайтесь! Самая новейшая и самая перспективная. Прежде я бросал кости, но… — Я разочарованно развёл руками. — Какие-то результаты были, однако полагаться на них целиком не стоило. Хрустальный шар — совершенно иное дело.

Ангелина, не выдержав больше, прислонилась к стеллажу спиной. По лицу её текли слёзы от сдерживаемого смеха. И тут Розалия, как на грех, обернулась. Взглянула на Ангелину и издала скрежещущий звук ярости.

Когда Розалия снова посмотрела на меня, мне захотелось выставить магический щит.

— Шутить изволите, милейший⁈ — рявкнула Баба-яга. — Шуточки вам⁈

Из архива она выскочила с такой прытью, что на спринтерской дистанции могла бы потягаться с Аглаей и Викентием.

— Что ж вы, мама, даже чаю не попьёте? — загоготал вслед Бабе-яге Захребетник. — Или уже в лавку побежали, хрустальный шар покупать? Так я вам адресок дам, где по дешёвке продают! Три штуки в одни руки!

— Зря вы с ней так, — сказала, отдышавшись от смеха, Ангелина. — Розалия Сигизмундовна очень злопамятная.

— Ничего, у меня память тоже хорошая. Зато поработаю спокойно, хоть перед глазами мелькать никто не будет. Надеюсь, вернётся эта злопамятная дама не раньше обеда.

Я принялся разбирать документы. Внимательно изучил каждую накладную и убедился в том, что первое моё предположение было верным.

Постепенно, шаг за шагом, по одному кубику оружейный завод требовал увеличивать квоту. А Мухин ничтоже сумняшеся эти требования удовлетворял. На каждой накладной стояла его размашистая подпись.

И как это расценивать, спрашивается? Как обычное головотяпство — дурак начальник подписывает не глядя всё подряд, думая в это время о предстоящем визите к дантисту? Или же Мухин прекрасно осознавал, что делает, и управляющий завода делился с ним барышами, которые получал от Горца?

«Мухин был в доле, — объявил Захребетник. — Ясно как день! Потому управляющего и укокошили — чтобы тот не указал на него».

«Да почему же непременно на Мухина? Может, управляющего укокошили, чтобы он не указал на самого Горца! Я ведь на эту банду, по сути, случайно вышел. Если бы не патологическая бдительность некоего любителя жестяных тюбетеев, Горец и дальше жил бы себе поживал, неправедного добра наживал».

«Н-да, тоже верно, — пригорюнился Захребетник. — И управляющий, скотина такая, мёртв, его уж ни о чём не спросишь… Слушай! А давай допросим Мухина!»

«Даже думать не смей, — пригрозил я. — Если Мухин невиновен, то он потом с кляузами до самого государя дойдёт. Ивану Карловичу твои фокусы карьеры могут стоить… Нет уж. Всё, что я сейчас могу сообщить Коршу: на оружейном заводе имели место хищения малахириума. Без выводов».

«Только на оружейном заводе?» — огорошил меня Захребетник.

«То есть? О чём ты?»

«О том малахириуме, который нашли у Горца. Всего амулетов было четыре, помнишь? Три из них мы с тобой в накладных выискали. А четвёртого номера нет».

«Хочешь сказать, что четвёртый амулет Горец купил у кого-то ещё? Не на оружейном заводе?»

«Ну а почему нет? У управляющего с оружейного рыло в пуху давно. Но до некоторых пор он осторожничал, держал себя в руках. А потом проигрался и пустился во все тяжкие, попросил у Горца изготовить фальшивый малахириум. И вот это Горцу уже сильно не понравилось, он понял, что источник становится ненадёжным. На волоске висит, того гляди оборвётся. Горец начал искать на других заводах нечистых на руку управленцев. И, по всей видимости, нашёл».

«Ну… Звучит логично. И если мы найдём этого управленца…»

«То всё узнаем доподлинно! Главное теперь, чтобы и его не грохнули. А то придём, как к Лизюкову, — а этот красавец тоже на люстре качается».

«Да типун тебе! — отмахнулся я. — Кто его теперь-то повесит? Горец сам мёртв. Не каркай».

Я пролистал блокнот со своими записями. Определил секции, в которых хранились расходные накладные за последние полгода, решил начать с них. Если теория Захребетника верна и Горец начал работать с новым поставщиком не так давно, то серийный номер, который я ищу, будет в этих документах.

— Может быть, вам помочь? — предложила Ангелина, сочувственно взглянув на высящуюся на столе груду папок.

— Нет, — отрезал Захребетник.

За мгновение до того, как я собирался сказать: «Да, конечно, буду очень признателен».

— Я, боюсь, не сумею толком объяснить, что именно ищу, — поспешил сгладить неловкость я. — Это мне самому смотреть придётся.

Ангелина пожала плечами и отошла. Как мне показалось, несколько обиженно.

«Ну и чего ты взъелся? — накинулся на Захребетника я. — Сколько я тут один возиться буду?»

«Сколько надо, столько и будешь! Если тебе барышня нравится, своди её вечером в кафе, угости мороженым. А в свои дела не мешай — ни её, ни кого другого. Она, между прочим, такая же сотрудница Коллегии, как Мухин и все остальные. А тебе Корш велел никому не доверять и ко всем присматриваться».

«Ладно, ладно, не ворчи…»

Я придвинул к себе папку. И буквально через час наткнулся на серийный номер, который искал. Малахириум, найденный у Горца, три месяца назад был поставлен на Самоварный завод Баташева.

Словосочетание «самоварный завод» Захребетника почему-то развеселило.

«Серьёзно? Целый завод самоваров?»

«Ну да. А что такого? Где ещё, по-твоему, самовары производить, если не на заводе? Война войной, оружие оружием, а чаепития в приличных семьях и уважающих себя учреждениях — по расписанию. Даже я про самоварный завод слышал, хотя в Туле прежде не бывал. Солидное предприятие, государем отмеченное. Он, если не ошибаюсь, и на международных выставках награды получал…»

«Да всё, всё, убедил. Собирайся, погнали самовары изучать. Только не говори никому, куда едешь! Скажи, что снова на оружейный, в расследовании открылись новые факты».

«Да уж соображу, что сказать, — буркнул я. — Не маленький».

Я принялся собирать обратно в папки разложенные на столе документы.

— Нашли, что искали? — Ангелина с любопытством посмотрела на меня.

— Пока нет, к сожалению. Буду продолжать поиски.

«Молодец! — одобрил Захребетник. — Вот так всем и говори».

Огрызнуться, что с такой ерундой уж как-нибудь разберусь без него, я не успел: в дверь постучали. А в следующую секунду в архив заглянул Саратовцев.

— Доброго дня, многоуважаемая Ангелина Прокофьевна! — Я заметил, что отсутствию на рабочем месте Розалии он не удивился. Из чего сделал вывод, что уже вся Коллегия в курсе нашей ссоры: сплетни здесь разносились с какой-то сумасшедшей скоростью. — Миша, тебя срочно требует к себе господин Мухин.

«Началось в колхозе утро», — непонятно прокомментировал Захребетник.

Мухин, как выяснилось, дожидался меня в нашем кабинете — сидел за пустующим столом Аркашки. Явился-таки на службу, накаркал Захребетник.

— Я слышал, что вы с самого утра изволите отсутствовать, Михаил Дмитриевич? — Мухин угрюмо посмотрел на меня.

— Не совсем так, Сильвестр Аполлонович. Я с самого утра нахожусь в Коллегии, но присутствую не у себя в кабинете, а в архиве. Выполняю ваше задание.

Мухин нахмурил лоб — так, будто впервые услышал о том, что давал мне какое-то задание. Потом, видимо, вспомнил. Неохотно проворчал:

— Ах, вот оно что. И каковы же ваши успехи?

— Я максимально приблизился к цели поиска. Уже совсем скоро буду готов представить подробный отчёт.

— Похвально. Однако не стоит забывать и о выполнении своих прямых обязанностей. — Мухин похлопал ладонью по лежащему перед ним исписанному листу. — Вот, некая мещанка Тихозуева… То есть, Тихозадова…

— Тихозапевалова, — подсказал Мефодий.

— Да-да, она! Прислала жалобу ещё три недели назад. И жалоба её до сих не рассмотрена. Отчего, хотел бы я знать?

— Да я уж вам говорил, Сильвестр Аполлонович, — вмешался Саратовцев. — Там не жалоба, а смех один! Соседка, дескать, на кота порчу навела. Добро бы ещё на корову или хоть козу! А то на кота. Что там у кота испортить-то можно?

Мухин грозно сдвинул брови.

— Спешу напомнить, любезный Константин Львович, что основная задача нашей Коллегии — контроль за применением магии! И неважно, против кого направлено магическое непотребство: человека, коровы, козы или иной божьей твари. Немедленно займитесь рассмотрением жалобы, господин Скуратов! О результате доложите мне лично.

С этими словами Мухин встал и величественно удалился.

— Это всё старая карга, — брезгливо сказал Саратовцев. — Она Мухина у дверей кабинета подстерегала! Как только пришёл, сразу бросилась ябедничать. Вот он тебя и отправляет куда Макар телят не гонял. Живёт-то эта мещанка в Ямской слободе, за железной дорогой. Целый день потратишь на ерунду… Послушай, Мефодий, — осенило вдруг Саратовцева. — А если слобода за железной дорогой, так, может, жалоба не к нашему ведомству относится, а к губернии?

Мефодий покачал головой:

— Увы. Ямская слобода — наша территория. Губернские от неё уж сколько лет как открестились. С ними ещё Иван Иваныч воевать пробовал, не вышло. Там у них такие крючкотворы сидят, что столичным не снилось… Поезжай, Михаил. Тут уж ничего не попишешь.

Кучер Кузьма, услышав про Ямскую слободу, аж крякнул. И посоветовал мне располагаться поудобнее, добираться будем долго. Дорога неблизкая и не сказать чтобы приятная.

Я из-за невозможности заниматься настоящим делом готов был рвать и метать, зато Захребетник пребывал в прекрасном расположении духа.

«Да чего ты бесишься? Ну подумаешь, прокатишься к чёрту на рога, не развалишься. Жалоба наверняка выеденного яйца не стоит, а у тебя теперь шикарный повод отсутствовать в Коллегии, не называя истинных причин. Сегодня уже вряд ли успеешь, а завтра прямо с утра можешь сказать, что в Ямской слободе надо провести опрос свидетелей, и с чистой душой рвануть на самоварный завод. Если повезёт, то ещё и самовар домой притащишь».

«А самовар-то с какой стати?»

«Ну а как? Посетить самоварный завод и вернуться без самовара — это, я считаю, как-то даже неприлично».

«На оружейном заводе ты так не считал».

«Да у них там гранаты не той системы. То ли дело самовар! Вот уж Зубов обрадуется».

«О, да! Второго такого любителя чая во всём городе не найти…»

За разговором с Захребетником как-то и время незаметно прошло, и раздражение улеглось. Действительно, получается, что Мухин и Розалия, сами того не подозревая, сыграли мне на руку. А с жалобой я, надеюсь, быстро разберусь.

Дом мещанки Тихозапеваловой мне показали мальчишки, играющие в пыли на дороге. Домик небольшой, но опрятный, с огородом и палисадником.

Дверь открыла дородная женщина лет шестидесяти. Она посмотрела на мою форму и неуверенно спросила:

— Почта?

— Никак нет. Государева Коллегия Магической Безопасности. Я по поводу вашей жалобы относительно порчи, наведённой на кота.

— О… — удивилась Тихозапевалова. — Неужто письмо моё получили? Я уж новое писать собиралась.

— Получили, конечно. Почему же не получить?

— Ох, да вы бы знали, какой ротозей у нас почтальон! Вот буквально недавно, на прошлой неделе…

— Я здесь по поводу вашей жалобы, — пресёк дальнейшие разглагольствования я.

Тихозапевалова посмотрела на меня с недоумением.

— Так а для чего же вы ко мне пришли? Вы к соседке ступайте! Я и дом укажу. Вон тот, с резными ставнями и петухом на крыше. Видите?

— Вижу.

— Вот там она живёт! Злобу на меня давно уж затаила, ещё с Пасхи. Куличи у меня тогда удались — ух, хороши! Когда я в храм принесла святить, все соседи завидовали. А у неё тесто вовсе не поднялось. И, стало быть, с того самого дня…

— А порча-то что из себя представляет? — снова перебил Тихозапевалову я.

Перевёл взгляд на кота, развалившегося на крыльце. Толстый, серый, с лоснящейся шерстью, он грелся на солнышке и на мой приход не отреагировал никак. Окатил презрительным взглядом и снова прикрыл глаза. Даже хвостом не шевельнул — не говоря уж о том, чтобы подвинуться.

— Кот, сколь я могу судить, жив, здоров и прекрасно себя чувствует?

— Ах, вы не понимаете! — Тихозапевалова, наклонившись, взяла кота на руки. — Вы только взгляните, какой красавец мой Базиль! Редкой породы, британский голубой. Я когда-то прислуживала в одном богатом доме, хозяйка обожала породистых кошек. И в благодарность за службу разрешила мне взять одного котёночка. Я как чувствовала, что Базильчик принесёт мне удачу! — Тихозапевалова чмокнула Базильчика в лоснящуюся морду. Тот недовольно зажмурился, но стерпел — привык, видимо. — Котята получаются удивительно хорошенькими! К Базильчику даже из соседней губернии приезжают, он очень знаменит. И вдруг эта стерва наслала на Базильчика порчу. Ах, это всё от зависти, конечно.

— Да в чём порча-то? — Я никак не мог взять в толк, что с котом не так.

Тихозапевалова вдруг порозовела. Что-то пробормотала себе под нос.

— Будьте любезны, говорите внятно. Так что?

— Базильчику не понравилась кошечка.

— Э-э-э… Гхм. — Мне пришлось закашляться. — Вы имеете в виду, что он…

— Да-да, именно это! Обычно Базильчик кидался на кошек, словно тигр. А в прошлый раз, да и в этот тоже… Он просто отвернулся — как будто никакой кошки рядом нет! Понимаете? Как будто ему всё безразлично. Когда кошка попробовала ластиться, Базильчик залез на шкаф и оттуда свысока наблюдал за её метаниями. Никогда прежде с ним такого не было! Что это, скажите, если не порча?

Захребетник гомерически ржал. Так, что в кои веки даже комментировать не мог. А мне приходилось сохранять серьёзный вид.

— Сколько лет назад, говорите, хозяйка подарила вам котёночка?

— Ох, дай бог памяти… Одиннадцать лет тому.

— Так и чего же вы хотите от бедного Базильчика? Он служил вам верой и правдой одиннадцать лет! Можно сказать, отдал всю свою мужскую силу. — Мне стоило немалых трудов сдерживать смех. — Но, увы, у всякой силы есть предел. Оставьте уже бедолагу в покое, дайте ему тихо и безмятежно встретить старость. Порча здесь ни при чём, уверяю вас.

Базильчик посмотрел на меня с благодарностью.

Вот бы все жалобы так разбирать! Только желательно ещё не мотаться при этом в Ямскую слободу…

На обратном пути я попросил Кузьму заехать на самоварный завод, но на проходной сказали, что управляющий уже ушёл. Посоветовали, чтобы застать, приходить в первой половине дня. Я пообещал, что так и сделаю, и велел Кузьме отвезти меня на почту.

Возвращаться в Коллегию смысла уже не было, а почта находилась неподалеку от новой квартиры. Из-за суеты с переездами и прочим я несколько дней не проверял пришедшие на моё имя письма.

Доехали мы быстро, но едва я вышел из пролётки на мостовую, как на меня налетел разгневанный вихрь.

— Стойте!

Я обернулся. И вздохнул.

Ну, что тут сказать. Рано или поздно это должно было случиться. Ко мне приближалась Норд А., она же просто Мария. Лицо её пылало гневом.

— Вы негодяй, господин Скуратов! — объявила Мария и вскинула руку, чтобы влепить мне пощёчину.

Руку я перехватил. И вторую, в которой Мария несла увесистый ридикюль, на всякий случай тоже придержал.

— Вы меня обманули! Из-за вас меня едва не забрали в участок!

— Совершенно не понимаю, причём тут я. Я вас вот уже неделю не видел.

— Всё вы прекрасно понимаете! Сыромятников никакой не марсианин. Из-за того, что я следила за ним, меня чуть не…

— Не припоминаю, чтобы я просил вас следить за Сыромятниковым, — перебил я. — Напротив, я вам русским языком сказал, что этим занимается наш сотрудник. Что вам совершенно незачем…

— Ах, прекратите! — Мария топнула ножкой. — Вы разыграли меня, как глупую девчонку! Но не думайте, я этого так не оставлю! Я вас ещё выведу на чистую воду!

Она сердито вырвалась из моих рук и погрозила кулаком.

— Вы ещё пожалеете, что так со мной обошлись. Я доподлинно знаю, что вы не так просты, как кажетесь! Ни на миг с вас глаз не спущу, так и знайте!

С этими словами Мария развернулась и пошла прочь.

Сбитый с толку взбалмошной девицей, я покрутил головой в разные стороны. Что я вообще тут делаю? На кой ляд я сюда ехал? Ах да, письма! Махнув рукой и стараясь выкинуть журналистку из головы, я вошёл в почтовое отделение.

Пришлось отстоять короткую очередь и дождаться, пока тощий купец отправит целую пачку писем.

— Добрый вечер. Подскажите, пожалуйста, Михаилу Скуратову до востребования есть корреспонденция?

Почтальон ушёл в служебное помещение и долго шуршал там чем-то. Но вернулся с пустыми руками и покачал головой.

— Простите, для такого адресата писем нет. Зайдите через пару дней, как раз придёт почтовый вагон из Москвы.

Вздохнув, я поблагодарил его и вышел из почтового отделения. С самого приезда в Тулу мы регулярно переписывались с дядей. Я держал его в курсе своих дел, стараясь порадовать старика своими успехами. Он писал довольно скупо, иногда давая советы, но отвечал на каждое послание. А тут два последних письма остались без ответа, и я терялся в догадках — то ли на почте потеряли письма, то ли с дядей что-то случилось. Я даже думал, что если ответа не будет до конца месяца, взять на службе отпуск и поехать лично узнать, как дела у дяди.

За этими невесёлыми мыслями, я не заметил момента, когда Захребетник перехватил управление и слегка замедлил шаги. А резерв силы внутри слегка опустел, когда он зачерпнул оттуда полной мерой.

«Эй, алло! Что происходит?»

«Спокойствие, Миша, только спокойствие. Ничего страшного, всё под контролем».

«Ты не ответил на вопрос».

«Сейчас сам всё увидишь. Расслабься и получай удовольствие».

Долго ждать не пришлось. На подходе к дому, где мы сняли квартиру, из густой вечерней тени выскользнула фигура в шляпе и преградила мне путь.

— Добрый вечер, Михаил Дмитриевич. Рад вас видеть!

— А, это ты, Гробовщик, — Захребетник состроил надменную рожу. — Что тебе надо?

— Вы подумали над моим предложением, Михаил Дмитриевич? Как и обещал, я вернулся и намерен заключить с вами сделку.

— Сделку, что же, можно и сделку. — Захребетник расслабленно стоял напротив Гробовщика, лениво его разглядывая. — Но только с одним дополнительным условием.

— Слушаю вас внимательно, Михаил Дмитриевич.

— Первым пунктом у нас будет идти… — Захребетник сделал паузу. — Твоя смерть.

И тут же Захребетник прыгнул. Словно огромный кузнечик, взлетел на уровень второго этажа. У меня даже дух захватило от стремительного полёта. А он в самой верхней точке вытянул руку в сторону Гробовщика и выпустил из ладони струю яркого пламени.

Вжууух!

Огонь на мгновение ослепил меня. А в следующий момент Захребетник уже приземлился на землю и разочарованно рыкнул:

— Ушёл, собака!

Гробовщика нигде не было видно. А там, где он стоял несколько секунд назад, в центре чёрного пятна сажи остались только следы его сапог.

— Зараза!

«Всё под контролем, говоришь?»

Захребетник недовольно скривился, пробурчал что-то невнятное и вернул мне управление. Задерживаться на месте неслучившейся драки я не стал и пошёл домой. Сбежавший Гробовщик меня расстроил, но Захребетник рано или поздно сдержит обещание, и убийца получит за всё сполна.

«Ты какой-то подозрительно радостный», — прокомментировал моё настроение Захребетник, когда я утром шёл на службу.

«А чего мне горевать? Ну, подумаешь, Гробовщик без труда определил моё новое местожительство. Подумаешь, бегает за мной по пятам сумасшедшая девица, пообещавшая вывести на чистую воду… Кстати, как думаешь, что она имела в виду?»

«Представления не имею. Сумасшедшие — не мой профиль. Чего угодно можно ожидать. Но исходя из жизненного опыта, я бы предположил…» — Захребетник загадочно умолк.

«Ну? — поторопил я. — Что?»

«Нравишься ты ей, Миша, — хохотнул Захребетник. — А как ещё привлечь твоё внимание, она не знает. По балам не ходит — это непрогрессивно, да и тебя на таких мероприятиях не встретишь. Принять её в коллеги ты почему-то отказался. Что ещё остаётся бедной барышне? Только ходить за тобой по пятам… Вон она, кстати, легка на помине — оглянись. Уже и не прячется даже».

Я обернулся. По другой стороне улицы, на некотором отдалении, действительно шествовала Мария. Вот же упорная девица!

«Тебе бы брачное агентство открыть, — проворчал я. — Озолотился бы. Не тем ты занимаешься, такой талант пропадает…»

Настроение у меня, впрочем, отнюдь не ухудшилось. Уже заметил за собой, что возникающие на пути трудности меня только подстёгивают. Будто подтверждают, что я действую в правильном направлении, и стимулируют поднажать.

Сегодня я собирался, для проформы объявив коллегам, что снова направляюсь в Ямскую слободу, посетить самоварный завод. Мне не терпелось побеседовать с управляющим. Я уже даже знал фамилию этого проходимца, его подпись стояла в накладных: Набегайлов.

Однако войдя в кабинет, я застал Мефодия за непривычным занятием. Вместо того чтобы хлопотать возле примуса, он рылся в ящиках своего стола.

— Доброе утро, Мефодий Ильич! Потеряли что-то?

— Зачётную книжку, чтоб ей сгореть, — пробухтел из-под стола Мефодий. Вынырнул и посмотрел на меня. — Доброе утро, Михаил. А ты, кстати, получал книжку?

— Нет.

— Ох, ну я так и думал! Костя с этим его пренебрежением к «бюрократии» никогда ничего не сделает как должно… Ступай к Степану Петровичу, получи книжку.

— Да что за книжка-то?

— Степан Петрович знает.

Мефодий досадливо махнул рукой и снова нырнул под столешницу.

— Да чтоб тебе пропасть! — донеслось до меня. — И куда только задевалась?..

Я вышел из кабинета и направился к двери в конце коридора. Степан Петрович был уже на месте. Узнав, что мне нужна зачётная книжка, он важно кивнул. Извлёк из шкафа, стоящего у дальней стены, небольшую книжечку в зелёной обложке.

Степан Петрович сел за стол, раскрыл книжку и, обмакнув ручку в чернильницу, красивым почерком вывел на первой странице мою фамилию, имя и отчество. После чего развернул книжку ко мне.

— Вот здесь распишитесь, будьте любезны.

Я поставил подпись в указанном месте.

— Желаю удачи! — приосанившись, сказал Степан Петрович. — Не посрамите службу! Пусть записи, которые будут здесь появляться, приносят вам одну только гордость.

С этими словами он вручил зачётную книжку мне.

— Благодарю, — кивнул я.

Перелистнул страницы. Там типографским способом было отпечатано:

«Дата. Вид норматива. Зачёт\не зачёт».

Внизу — место для подписи принимающего. Судя по количеству страниц в книжке, такого рода мероприятия должны были проводиться регулярно.

Я вспомнил, что Саратовцев, когда мы с ним ездили на полигон, упоминал сдачу зачёта. И Мухин тоже о чём-то таком говорил… Но неужели это прямо сегодня? Вот уж некстати! Тогда все планы относительно самоварного завода псу под хвост пойдут.

Оказалось, что беспокоюсь я не зря. Зачёт именно сегодня. Саратовцев, пришедший на службу, пока я получал книжку, тоже отыскал в столе свою.

— Едем, господа? — предложил он.

— Давайте, может, после обеда? — взмолился я. — Я с утра в Ямскую слободу собирался.

— Нет-нет, Миша, что ты, — покачал головой Саратовцев. — Игнатий Лаврентьевич по утрам-то не в духе, а чем ближе к вечеру, тем нетерпимей становится. Мы-то уедем, а ему после нас кучу бумаг заполнять. Не нужно злить старика, а то замучает придирками… Поехали сейчас.

— Ох, грехи наши тяжкие, — вздохнул Мефодий и перекрестился. — Поехали, чего уж. Перед смертью не надышишься.

На полигон нас вёз Кузьма. По дороге коллеги делились со мной опытом. Первый зачёт — по магии. Нужно будет выполнить упражнения, которые мне в прошлый раз показывал Саратовцев. Самые простые, базовые: шаровая молния, защитный купол, оглушалка. На каждое упражнение даётся три попытки, система оценки простая: сдал — не сдал.

— А если не сдашь, то что? — спросил я.

— Через месяц пересдача. А вот если и тогда не сдашь, то плохо дело. Тут уж могут и со службы попереть… Да магия — ладно, пёс с нею. А вот остальное…

Мои коллеги дружно погрустнели.

— А что остальное?

— Бег, — с отвращением сказал Саратовцев. — Дистанция две сотни шагов, на время! И стрельба. Ну вот скажите, бога ради, какой при нашей кабинетной работе может быть бег? Или стрельба? Что за пережитки прошлого?

— Именно что пережитки, — кивнул Мефодий. — Эх, молодые люди! Вы-то этого не застали, а вот когда я только в Коллегию пришёл, мы и кулачный бой сдавали, и верховую езду, и чего только не было! Тогда ещё от прежних времён нормативы оставались. Сейчас, слава тебе господи, пришли в разум, отменили многое.

— По-хорошему и остальное бы отменить, — проворчал Саратовцев. — Ну какие из нас, канцеляристов, бегуны? Это же курам на смех!

Мефодий вздохнул.

— Курам, может, и на смех, а у меня одышка. В ваши-то годы хорошо смеяться. А мне на этом полигоне не помереть бы — уже слава богу… Ох, — встрепенулся вдруг Мефодий. — Михаил! А ты стрелять-то умеешь?

Они с Саратовцевым переглянулись и с тревогой посмотрели на меня.

«Вовремя опомнились», — гоготнул Захребетник.

— В мишень попаду, — успокоил я.

— Уж попади, будь любезен, — попросил Саратовцев. — Хоть самый край задень, и то ладно. Зачёт поставят. Игнатий Лаврентьевич, хоть иной раз и придирается, а всё же с пониманием человек. Знает, что, по сути, эти зачёты — пустая формальность.

Тут я, припомнив стычку с бандой Горца, мог бы поспорить. На мой взгляд, служащим нашего ведомства стоило бы уделять больше внимания как физической подготовке, так и владению магией. А то ведь и впрямь оглянуться не успеем, как превратимся в ту самую пустую формальность.

Корочки в кармане — дело хорошее, но всё же было бы неплохо и без них что-то из себя представлять. Хвастать не хочу, но, положа руку на сердце, окажись тогда на моём месте Мефодий или Саратовцев — полагаю, что в лучшем случае банда бы скрылась. А в худшем мы бы еще и лишились сотрудника…

Однако высказывать эти мысли вслух я не стал. Мефодий считает дни до выхода на пенсию, с ним о чём-то серьёзном разговаривать бесполезно. А Саратовцев в таком окружении, как Мефодий, Мухин и Розалия Сигизмундовна, махнул на всё рукой. Оттого и пьёт… Словами его не переубедить. Тут действовать надо.

На полигоне нас встретил уже знакомый мне старый служака Игнатий Лаврентьевич.

— Здравия желаю, господа кабинетные заседатели, — с усмешкой глядя, как Мефодий, кряхтя, выбирается из пролётки, приветствовал он. — Что, вновь пришло время страданий?

— А вам бы всё измываться, Игнатий Лаврентьевич, — попенял Мефодий. — Чай не мы эту экзекуцию придумали… Как ваше здоровьечко?

— Да ничего, слава богу. Свежий воздух, знаете ли. Вдали, так сказать, от городской суеты. Ни тебе мигреней, ни одышки. Рекомендую-с, — фыркнул Игнатий Лаврентьевич. — Будьте добры сдать зачётные книжки, господа.

Мы отдали старику зачётные книжки и проследовали на полигон, к уже знакомым мишеням.

— Ну-с, начнём с магии. Кто первый? — В руках Игнатия Лаврентьевича появился планшет с заправленным под скобу листом бумаги.

Мефодий вздохнул.

— Согласно традиции — по старшинству…

Он получил у Игнатия Лаврентьевича малахириум и отправился занимать позицию.

Выполнить следовало уже известные мне упражнения. Как и сказали коллеги, на каждое давались три попытки.

Мефодий со второй попытки попал в мишень шаровой молнией. Защитный купол ухитрился создать с первой попытки. И с грехом пополам, только с третьей попытки изобразил «оглушалку».

Сопровождалось всё это теми же эффектами, что я наблюдал у Саратовцева: обильным выделением «юшки» и ворчанием Игнатия Лаврентьевича.

— Хоть бы раз ты сюда не в день зачёта заглянул! — попенял Игнатий Лаврентьевич Мефодию. — Эдак скоро вовсе магичить разучишься!

Мефодий махнул рукой.

— Бог даст, до пенсии не разучусь.

Он немного повеселел. Хотя в ту сторону полигона, где находилась дорожка для бега, поглядывал с опаской.

После Мефодия зачёт сдавал Саратовцев. Результат показал приблизительно такой же: каждое упражнение с грехом пополам и едва-едва. В норматив бы пролезть, а там хоть трава не расти. Закончив, Саратовцев с облегчением выдохнул.

Игнатий Лаврентьевич огорченно покачал головой и повернулся ко мне.

— Прошу, господин Скуратов.

Я взял у него малахириум.

«С первой попытки не сдавай», — сказал вдруг Захребетник.

«Почему?»

«По кочану! Не спорь со старшими, а то управление отберу».

«Ну… Ладно».

Однако на первом же испытании оказалось, что промахиваться я умею хуже, чем прицеливаться. Я просто не смог заставить себя промахнуться. Шаровая молния — чистенькая, без намёка на юшку — ударила точно в центр мишени.

Игнатий Лаврентьевич удовлетворенно кивнул, мои коллеги разинули рты от удивления, а Захребетник рявкнул:

«Издеваешься⁈»

«Прости», — покаялся я.

«Нет уж. Это ты прости. Сам нарвался».

И следующие два упражнения выполнял Захребетник. Защитный купол у него вышел кривым и с прорехой, а «оглушалка» удалась только с третьей попытки.

— Что это с вами, господин Скуратов? — удивился Игнатий Лаврентьевич. — Я был уверен, что уж вы-то порадуете старика.

Захребетник понуро опустил голову.

— Не расстраивайся, Миша, — Саратовцев хлопнул меня по плечу. — Нашему брату эта премудрость один чёрт никогда не пригодится.

— Сдал, и ладно, — поддержал его Мефодий. — Всё это, по сути, пустая формальность. И толковые люди это понимают.

Игнатий Лаврентьевич неодобрительно покачал головой.

— Эх вы, толковые люди! Самих в болото затянуло, и молодого с собой тащите… Хотя что с вами, канцелярскими крысами, говорить. Ступайте на старт, — он махнул рукой.

Как же мне хотелось возразить против «канцелярских крыс»! Сию же секунду сдать упражнения заново! Но Захребетник удержал.

«Не кипятись, Миша. Сейчас нельзя горячку пороть. Нельзя показывать, на что ты способен».

«Да почему, чёрт побери⁈»

«Потому что мы как никогда близко подобрались к разгадке! И сейчас очень важно не выделяться, чтобы не вызывать подозрений».

Я невольно нахмурился.

«Ты хочешь сказать, что Мефодий или Саратовцев…»

«Я хочу сказать, что сплетни в вашем достопочтенном учреждении разносятся со скоростью звука! А тебе совершенно не нужно, чтобы уже к обеду все, от уборщицы до Мухина, знали, что Михаил Скуратов владеет боевой магией на уровне гораздо более высоком, чем можно ожидать от вчерашнего школяра. Пусть лучше тебя недооценивают. Показать, на что ты способен, ещё будет повод, не сомневайся… Кстати, о будущем». — Захребетник вытянул из малахириума, который Игнатий Лаврентьевич выдал мне для выполнения упражнений, всю энергию без остатка.

«Ладно, понял, — буркнул я. — На беговой дорожке тоже спотыкаться прикажешь?»

«Вот тут никаких ограничений, — ухмыльнулся Захребетник. — Беги, Форест! Хоть вокруг земного шара. Ты из вас троих самый молодой, у тебя нет одышки, как у Мефодия, и не куришь как паровоз — в отличие от Саратовцева. Имеешь полное право заткнуть за пояс обоих».

Дорожка для бега была покрыта специальной смесью глины и песка. Её пытались содержать в порядке, как и все объекты на полигоне — Игнатию Лаврентьевичу надо отдать должное, он работал на совесть, — но популярностью среди моих коллег беговые упражнения явно не пользовались. Сквозь покрытие клоками пробивалась трава.

Место старта было обозначено фанерной табличкой. Мефодий замер около неё с таким несчастным выражением лица, как будто уже находился при смерти.

— Да сдашь, не дрейфь, — поддержал его Саратовцев. — В прошлые разы сдавал и в этот сдашь, никуда не денешься.

Мефодий оглянулся на Саратовцева. Я не удивился бы, если бы попросил коллегу передать Авдотье Никитичне слова прощания и последнюю волю, но тут Игнатий Лаврентьевич скомандовал:

— Марш!

Мефодий бросился бежать.

Тут надо сказать, что все упражнения мы выполняли в условиях, максимально приближенных к реальным. Сдавать зачёт полагалось будучи одетыми так, как мы одевались на службу. Требование, если рассудить, разумное — не будет же предполагаемый злоумышленник ждать, покуда преследующий его сотрудник Коллегии переоденется в удобный костюм. Но Мефодия, который к концу пробежки задыхался, хватался за сердце и облился потом с головы до ног, было жаль.

Тем не менее, несмотря на одышку, в норматив Мефодий уложился.

— Сдал, — коротко прокомментировал Игнатий Лаврентьевич, взглянув на секундомер и делая пометку в планшете. — Господин Саратовцев, прошу на старт.

Саратовцев уложился в норматив без особого труда. Я пробежал дистанцию с изрядным запасом по времени.

Оставалось последнее упражнение: стрельба.

— Позвольте отдышаться, Игнатий Лаврентьевич! — взмолился Мефодий. — Сами видите — руки после этой проклятой беготни до того дрожат, что мимо забора, и то промажу.

— Злоумышленник, конечно же, остановится и будет ждать, покуда вы изволите отдышаться, — проворчал Игнатий Лаврентьевич. — Прошу на позицию, милостивый государь! Нормативы устанавливаю не я.

Мефодий, обреченно закатив глаза, взялся за револьвер. И уверенно поразил мишень тремя выстрелами подряд.

— Ого! — вырвалось у меня.

Я оглянулся на Саратовцева. Тот довольно ухмылялся — в отличие от меня, знал, какого результата ждать.

— А ты думал? Есть ещё порох в пороховницах!

— Что же было бы, если бы у вас, Мефодий Ильич, не дрожали руки? — поглядев на пробитую мишень, уважительно спросил я.

— Смею надеяться, что тогда бы я не один, а все три выстрела в яблочко положил, — скромно потупив глаза, сказал Мефодий. — Папаша нас, знаете ли, с детства обучал. У меня ведь и отец, и дед, и прадед — все охотники были. Братья мои в Орловской губернии до сих пор охотой живут, одному мне повезло в люди выбиться. Но навыков я, как видите, не растерял.

— Хорошо тебе, — буркнул Саратовцев. — А мой папаша только шары на бильярде катать мастак был, царство ему небесное…

Он со вздохом взялся за револьвер.

Из трёх выстрелов, сделанных Саратовцевым, два легли далеко от центра, один вовсе прошёл мимо. Но для того чтобы получить зачёт, достаточно было просто поразить мишень, и Саратовцев облегченно выдохнул.

— Уф-ф!.. Ну, всё. Остался ты, Миша. Твоя очередь.

«Не лезь», — попросил я Захребетника.

И отстрелялся сам, без его вмешательства, не так уж и дурно. По крайней мере, Игнатий Лаврентьевич удовлетворенно кивнул. На этом со сдачей зачёта было покончено, и я наивно полагал, что мы сразу же вернёмся в Коллегию. Однако надо было ждать, пока Игнатий Лаврентьевич заполнит необходимые бумаги и наши зачётные книжки.

Чтобы не тратить время попусту, Саратовцев предложил пообедать. Полигон находился за городом, пешком до трактира не дойдёшь. Обедать нас повёз Кузьма. За обедом Мефодий ударился в воспоминания о том, как сдавали зачёты во времена его молодости. Саратовцев тоже был не прочь поболтать. Ну и в целом по настроению было ясно, что возвращаться в Коллегию мои сослуживцы не спешат.

Я, взглянув на часы, понял, что и мне спешить некуда. Управляющего на самоварном заводе, скорее всего, уже нет на месте, контролер с проходной ясно дал понять, что застать этого господина можно только в первой половине дня.

«Ну и, значит, завтра на завод поедешь, — отмахнулся от меня Захребетник. — Не убежит твой Набегайлов. Хотел бы сбежать — давно сбежал бы. Да и, если разобраться, чего ему бегать? Горец мёртв, не выдаст. Опасаться управляющему, как он считает, нечего. Дождётся тебя, никуда не денется».

«Ты будто какой-то рассеянный, — заметил я. — О чём думаешь?»

«Да так. Скажи, Миша, ты много знаешь охотников, которые ходят на охоту с револьвером?»

«Ни одного не знаю…»

«Вот и я ни одного».

«Да ну тебя! — Я посмотрел на Мефодия. Саратовцев уговорил его взять четвертинку, отметить удачную сдачу зачёта. Выпитое развязало Мефодию язык, и он с удовольствием рассказывал уже которую по счёту байку. — Хочешь сказать, что ты Мефодия в чём-то подозреваешь?»

«Пока нет. Но сегодня у меня появилась возможность посмотреть на твоих коллег другими глазами… Ты знал о том, что отец Саратовцева играл на бильярде?»

«Впервые слышу. А что?»

«Да так, ничего. Кроме масштаба проигрышей. В этом плане что бильярдный стол, что карточный — разницы нет. Долгов наделаешь одинаково».

«Слушай, прекрати! — разозлился я. — Этак любого человека можно начать подозревать в чем угодно».

«Тебе не угодно — ты не подозревай, — отмахнулся Захребетник. — А мне не мешай думать».

И больше со мной не разговаривал.

С полигона мы вернулись под конец рабочего дня и даже заезжать в управление не стали. Саратовцев рванул в свой любимый кабак, а Мефодий попытался в очередной раз заманить меня в гости. Мол, супруга сегодня какой-то особенный ужин обещала, и мимо его дома как раз проезжаем, и, вообще, дочери передавали мне привет и хотели снова меня увидеть. Но я сослался на усталость после сдачи зачёта и отклонил приглашение в самых вежливых выражениях.

Так что я попал домой достаточно рано и вынужден был наблюдать за страданиями Зубова. Поручик действительно «взялся за ум», отказался от всех гусарских развлечений и теперь не знал, чем себя занять.

— Может, тебе почитать что-нибудь? — спросил я, наблюдая, как он слоняется из угла в угол столовой с унылым выражением на лице.

— Почитать? Э…

Зубов смущённо почесал в затылке. Вид у него был такой, будто я сказал что-то неприличное. Но, думаю, если бы я предложил в качестве развлечения пробежать голышом по центральной улице, ему было бы проще согласиться.

— Роман, что ли, французский? Так я вроде не барышня, чтобы про любовь читать.

— Положим, таких романов я не держу. Сейчас, погоди.

Я сходил к себе в комнату и вернулся со старым потрёпанным томиком, который взял ещё из библиотеки дяди.

— Держи.

— Что это? — Зубов взял книгу с опаской, словно я дал ему ядовитую змею. — Шекспир? Даже не слышал о таком.

— Почитай, тебе понравится.

— Ну… Попробую, раз всё равно делать нечего.

Он сунул томик под мышку и ушёл к себе в комнату. А я допил чай и отправился спать.

Разбудили меня ещё до рассвета. От Корша примчался слуга и потребовал срочно явиться к нему домой. Пришлось бегом собираться и, не позавтракав, спешить к своему покровителю.

— Садись, — приказал мне Корш, едва я появился на пороге его кабинета. — Бери перо и пиши со всеми подробностями, что накопал по фальшивому малахириуму. Только не размазывай, всё строго по делу, без воды.

Пришлось мне поскрипеть стальным пером, раскладывая по полочкам обстоятельства появления поддельного кубика. Подозрения насчёт другой части аферы я не стал записывать — доказательств у меня пока маловато, чтобы вывести всех участников на чистую воду.

— Вот, Иван Карлович, готово.

— Угу, — Корш забрал у меня исписанные листы и погрузился в чтение. — Выпей кофе, — махнул он рукой, — пока я правки внесу.

Лысый дворецкий внёс поднос с кофейником и поставил на чайный столик у окна. Спасибо ему огромное, что кроме кофе там ещё были и сдобные булки с корицей. И я слегка заморил червячка, пока Корш чёркал мои записки.

— Переписывай всё набело. — Наконец он закончил и встал из-за стола, освобождая мне место. — Бумагу составил хорошо, но формулировки надо делать более обтекаемые, чтобы не придирались лишний раз.

Когда я начисто оформил докладную, Корш просмотрел её второй раз и остался доволен.

— Фальшивка у тебя где лежит?

— В управлении.

— Очень хорошо. Езжай туда и, как они появятся, отдашь им вместе с этой бумагой.

— Кому, Иван Карлович? Я что-то не понял.

— Чиновникам Горного ведомства, — Корш усмехнулся. — Они сегодня с визитом прибывают. Как всегда, плановым и, как обычно, внезапным. Поезжай в управление прямо сейчас и предупреди там, чтобы хоть внешне порядок навели. А то опять Мухину краснеть придётся за управление.

Официально работа присутствия начиналась с девяти утра. Но обычно тот же Саратовцев раньше десяти не появлялся, а Мефодий, хоть и приходил раньше, только заканчивал пить чай к этому времени. Но сегодня, хоть на часах и было всего лишь восемь с четвертью, в управлении царило напряжённое оживление. Кажется, Корш зря беспокоился, и здесь уже были в курсе грядущих неприятностей.

Матвеич в гардеробе начищал до блеска бронзовые крючки. Серафима Кузьминична с мрачным видом надраивала полы в главном холле. А в коридоре я увидел Розалию Сигизмундовну, бегущую рысцой с папками в руках. На меня она бросила затравленный взгляд, но даже слова не сказала.

А в нашем кабинете суетился Мефодий Ильич. Чиновник метался по кабинету, разрываясь между наведением порядка и раскладыванием бумаг на столе.

— Миша! — всплеснул он руками. — Как вовремя ты появился! Нужно срочно здесь всё как-то…

— Что случилось, Мефодий Ильич?

— Как что⁈ Горное ведомство приезжает. Как же не вовремя-то! Надо срочно всё лишнее убрать, а у меня документы в порядок не приведены. Поможешь?

За моей спиной хлопнула дверь, и в кабинет влетел Мухин. Начальник управления, редко появляющийся на службе раньше двенадцати, этим утром был в парадном мундире со всеми наградами. Но взгляд у него был бешеный, а правый глаз нервно дёргался.

— Быстрее! — рявкнул он. — Цветы с окна уберите! Это что? Тоже убрать! На столах порядок наведите как положено.

Мухин заметил меня, обвёл взглядом с ног до головы и обернулся к Мефодию.

— Объясните нашему самому молодому сотруднику, как себя вести во время визита Горного ведомства.

Развернувшись, он ринулся прочь из кабинета и хлопнул дверью. И тут же из коридора донёсся его крик:

— Розалия Сигизмундовна! Вы привели документацию в нужный вид? Если мне придётся опять оправдываться, что вы не можете найти нужную бумагу…

— Ох, грехи наши тяжкие, — вздохнул Мефодий, — как же не вовремя этот визит. Миша, помогите мне всё тут расставить по своим местам. А я пока со своими бумажками разберусь.

Пока я создавал в кабинете «приличествующий» вид, Мефодий шуршал документами и параллельно рассказывал, что стоит делать, а что нет во время посещения управления чиновниками Горного ведомства.

Во-первых, ни в коем случае нельзя было на них пялиться. На них вообще не рекомендовалось смотреть, занимаясь только своими делами.

Во-вторых, обращаться к ним тоже не стоило. Лучше делать свою обычную работу, но если они будут говорить, то слушать, изображая предельное внимание.

В-третьих, если чиновник заговорит со мной, то нужно встать навытяжку и отвечать чётко и ясно. Не удивляясь вопросам и ничего лишнего не спрашивая.

Ну и всё в таком духе, словно мы были рядовыми в военной части, куда с инспекцией прибыл генерал или сам государь. Лишний раз не дышать, в уборную не ходить, стальным пером о чернильницу громко не звякать.

— Вроде всё хорошо, — Мефодий Ильич закончил с бумагами и оглядел кабинет, приведённый моими силами в божеский вид. — Пойду Сильвестру Аполлоновичу доложу, что у нас тут всё в порядке.

В дверях он чуть не столкнулся с Саратовцевым, растрёпанным и сердитым.

— Костя! В каком ты виде? Иди умойся и мундир почисти! Вот, — Мефодий сунул ему в руки одёжную щётку. — Быстрее только!

Саратовцев скривился, но спорить не стал и ушёл приводить себя в порядок. А я уселся за стол, положил в верхний ящик докладную, написанную у Корша, сверху мешочек с фальшивкой и стал ждать визита таинственных чиновников.

Пропустить появление представителей Горного ведомства оказалось невозможно. Я писал резолюцию «отказать» на очередной жалобе, когда все волоски на моём теле встали дыбом. А по коже словно побежали крохотные невидимые молнии.

— Ох, батюшки! — Мефодий Ильич схватился за сердце и полез в карман за пилюлями. — Ещё хуже, чем в прошлый раз!

Саратовцев кинулся к окну и тут же метнулся обратно на своё место.

— Двое, — обернулся он ко мне. — В прошлый раз один был, не к добру это.

Впрочем, все необычные ощущения уже пропали, и даже Мефодий спрятал обратно пузырёк с пилюлями и перестал бледнеть.

Бум. Бум. Бум.

Из коридора послышались тяжёлые шаги, будто там шествовала каменная статуя.

Бум. Бум. Бум.

Таинственные посетители прошли мимо нашей двери, вызвав у Мефодия и Саратовцева вздохи облегчения. И только мне было любопытно, что за странные чиновники к нам пожаловали.

«Залежи природного малахита пропитаны неимоверным количеством магии, — хмыкнул Захребетник, — и создают плотный магический фон в шахтах и вокруг месторождения. Только представь, что он может сотворить за долгие годы с людьми».

«Прости, но фантазии не хватает на такое. Может, расскажешь, чтобы я не мучился?»

«Они уже не совсем люди. Вернее, практически не люди. Странные существа со странными желаниями и возможностями. Лично я бы не стал с ними связываться без особой причины».

«Боишься?»

«Пф-ф! Вот ещё. Просто возни много, а толку мало. Как свинью стричь — сплошной визг, а шерсти нет. Проще не трогать их, и всё».

Дверь в кабинет хлопнула, и влетел Мухин.

— Скуратов! — уставился он на меня. — Бегом в мой кабинет с отчётом по тому расследованию, что ты делал! Быстро, быстро!

Я выхватил из ящика листы с докладом и мешочек с фальшивкой и поспешил к кабинету начальника.

— Обращайся «ваше высокоблагородие» или «господин обер-гиттенфервалтер», — наставлял меня Мухин, провожая до своего кабинета. — Не садись, стой навытяжку, вопросы не задавай, отвечай чётко и по делу. Всё понял?

— Так точно, Сильвестр Аполлонович.

— Ну, иди.

Он распахнул дверь, чуть ли не втолкнул меня внутрь и тут же закрыл за мной, оставшись снаружи.

Чиновник Горного ведомства оказался грузным мужчиной в зелёном, под цвет малахириума, мундире. Голос у него был низким, словно не человек говорил, а грохотали падающие камни, взгляд невыносимо тяжёлым, и весь он словно был выточен из гранита. Эдакая ожившая статуя, почему-то гуляющая по государевым ведомствам и доводящая начальников до нервного тика.

Впрочем, мой доклад он прочитал внимательно и задал несколько вопросов по существу. Фальшивый малахириум он разглядывал с брезгливым выражением, а затем кивнул и сжал его в руке. Отчего тот рассыпался невесомой пылью.

— Хорошая работа, — кивнул он мне. — Можете идти.

— Благодарю, ваше высокоблагородие!

Щёлкнув каблуками, я развернулся и двинулся к двери. И тут в спину мне упёрся холодный и неимоверно тяжёлый взгляд чиновника. По коже побежали мурашки, а под ложечкой неприятно заныло.

— Стой!

Я обернулся. Чиновник Горного ведомства всё также сидел в кресле Мухина. Вот только глаза его теперь ничуть не напоминали человеческие. Вместо белков, радужки и зрачков в глазницах ворочались зелёные камни с чёрными прожилками. Чистый малахит, отполированный до блеска и бледно сияющий магическим светом. Смотреть в эти глаза было невозможно, но и отвести взгляд никак не получалось.

— Копьеносец? — Голос чиновника прозвучал осыпающимся песком. — Ты⁈

— И тебе доброго утречка, хранитель камней.

Захребетник перехватил управление и ответил ему как ни в чём не бывало. Затем подошёл к свободному стулу и уселся напротив чиновника, закинув ногу на ногу.

— Не ожидал тебя здесь встретить. — Каменноглазый отстранился и сложил руки на груди.

— Но я тут, — Захребетник улыбнулся. — Вне зависимости от чьих-либо ожиданий.

— Мы не думали, что ты явишься так рано.

Мне показалось, что в голосе чиновника прозвучала угроза.

— Время пришло, — Захребетник пожал плечами. — А я прихожу исключительно вовремя.

— Мы можем как-то, — Каменноглазый дёрнул головой в сторону, — отсрочить? Сейчас не подходящий момент для смуты.

Захребетник рассмеялся.

— Вы сами приближали его со всем усердием, хранитель. Буря уже на пороге, и вы можете только держаться за канаты, чтобы вас не смыло волнами.

Каменноглазый прищурился, отчего взгляд стал ещё тяжелее.

— Мы несём положенную службу, Копьеносец. Если…

— Вот и несите её дальше. Вы делаете свою работу, а я свою. И не будем друг другу мешать. А сейчас извини, у меня много дел. Ауфидерзейн!

Вскочив, Захребетник пошёл к двери и выскользнул из комнаты.

— Вас вызывают, Сильвестр Аполлонович, — кивнул он Мухину и пошёл в наш кабинет.

«Это что было вообще? Откуда он тебя знает?»

«Ой, да что он там знает! Первый раз меня видит, сумел опознать и уже строит из себя мудреца».

«Почему он называл тебя Копьеносцем? У тебя же огненный меч, разве нет?»

«Старая история. Одно время я частенько пользовался копьём, вот и запомнили».

«О какой смуте он говорил? Что за буря такая?»

«Увидишь, — Захребетник ухмыльнулся. — Тебе предстоит принять в ней самое деятельное участие».

Стоит ли говорить, что во время визита представителей Горного ведомства нечего было и думать о том, чтобы покидать управление. Все мы должны были непременно находиться на рабочих местах. А уж мне, после внезапного интереса к моей персоне каменноглазого гостя, особым распоряжением Мухина не позволено было отлучиться даже на обед.

Саратовцев из солидарности в трактир тоже не пошёл, и мы перекусывали в буфетной пирожками, за которыми сбегал Кузьма. За соседним столом расположился Мефодий, расставив принесённые из дома судки.

— Надолго тут эти господа? — спросил я.

Саратовцев покосился на дверь.

— Всяко бывает. Иной раз и неделю проторчать могут. Но обычно за день-два управляются. Скорей бы уж, — он передёрнул плечами. — Никогда не причислял себя к людям робкого десятка, но от визитов этих господ аж мороз по коже. А тебе, Миша, как будто бы ничего. А? — Саратовцев пытливо посмотрел на меня.

— Да нет, мне тоже не по себе. Просто до того перенервничал, когда Мухин отправил доклад делать, что на испуг уже сил не осталось, — выкрутился я.

Саратовцев улыбнулся.

— Понимаю. А Мухин — хорош гусь, что и говорить. Свалил доклад на подчинённого и сидит рад-радёшенек. Сам, небось, ни в зуб ногой, что там тебе разузнать удалось. Верно?

Сидящий за соседним столом Мефодий поморщился. Не любил, когда при нём ругали начальство.

— Ага, — кивнул я.

— А что там, кстати? — Голос Саратовцева звучал вроде бы беспечно, но взглядом Костя в меня так и впился. — Сколько уж дней ты в архиве роешься?

Я развёл руками.

— Да пока ничего существенного. В архиве этом сам чёрт ногу сломит. На сегодняшний день всё, что я сумел узнать: фальшивый малахириум изготовлен в единственном экземпляре.

Саратовцев выдохнул. Мефодий перекрестился.

— Ну вот и слава тебе господи! Будем надеяться, что ничего другого и не выяснишь. А то ведь, ежели вдруг, то покою нам не будет. Замордуют проверками — куда, мол, глядели? Ты, Миша, ежели что новое узнаешь, первым делом к нам с Константином беги. Мы тебя научим, как должным образом отчёт составить — чтобы у высшего начальства претензий не было.

— Непременно, — с наисерьёзнейшим лицом пообещал я.

Однако просидел весь день как на иголках. Мне не терпелось поскорее добраться до самоварного завода.

«Ну так и скажи Мухину, что тебе по делу уехать надо, — предложил Захребетник. — В присутствии хранителей скажи. Уверен, что этим ребятам ты больше не нужен. Всю информацию, какую хотели, они от тебя уже получили».

«Почему ты их называешь хранителями?»

«А почему старшие брат и сестра дразнили тебя в детстве поросёночком?»

Я почувствовал, что краснею.

«Это бестактный вопрос!»

«Вот именно».

Я ничего не понял, но больше Захребетника о хранителях не спрашивал.

Под конец дня, когда Мухин и каменноглазые вышли из мухинского кабинета и стояли в холле, заканчивая разговор, я подошёл к ним.

— Прошу прощения за то, что прерываю беседу, господа. Сильвестр Аполлонович, разрешите обратиться?

— Слушаю вас.

Недовольный Мухин обернулся.

— Мне необходимо завтра с утра закончить расследование жалобы мещанки Тихозапеваловой в Ямской слободе. Если у вас нет ко мне вопросов…

Мухин нахмурился.

— Я ведь распорядился, господин Скуратов: никому из служащих не покидать рабочих мест! Мало ли что может понадобиться нашим уважаемым гостям. Подождёт ваша жалоба, никуда не денется.

— Что значит «жалоба подождёт»? — громыхнул вдруг каменноглазый — тот, который слушал мой доклад. — Вам напомнить, для чего была создана ваша Коллегия, господин Мухин?

Мухин позеленел. Пролепетал:

— Никак нет, ваше высокоблагородие! Я вовсе не то имел в виду. Вы, должно быть, неверно меня поняли. Я думал, что, быть может, присутствие на месте всех наших сотрудников…

— Хорошо, коли неверно понял, — оборвал Мухина каменноглазый. — Наш приезд ни в коем случае не означает, что Коллегия должна прекратить заниматься своими насущными делами. Это ясно?

— Да-да, — поспешно подтвердил Мухин, — всенепременнейше! Я именно так и хотел сказать.

«Да не может быть, — проворчал Захребетник, когда я на следующее утро вышел из пролётки, остановившейся у самоварного завода. — Я уж думал, мы сюда никогда не попадём. Сколько добирались, неделю?»

«Четыре дня», — рассчитываясь с извозчиком, мысленно ответил я.

Кузьма отвезти меня на завод не смог. Мухин сегодня, как и вчера, с самого утра торчал на службе и требовал, чтобы кучер неотлучно находился там же. Видимо, в понимании Мухина Кузьма в число сотрудников, занимающихся насущными делами Коллегии, не входил.

Ну и ладно, я и на извозчике прекрасно добрался. И управляющий заводом был на месте, об этом мне сказали на проходной. Заодно вахтёр объяснил, как пройти в контору, и я прямиком направился туда.

Управляющий самоварным заводом занимал отдельный кабинет. Перед кабинетом находилась приёмная, где за солидным столом сидела солидная дама и тюкала двумя пальцами по клавишам печатной машинки. Судя по характеру тюканья, дама никуда не спешила. Если бы проводили соревнования по скорости печатания, то просто Мария, она же Норд А., дала бы даме сто очков вперёд.

— Добрый день, — приветствовал я. — Мне нужен Христофор Панкратович Набегайлов.

Дама перестала тюкать и посмотрела на меня. При виде моего мундира недовольное выражение её лица сменилось на любезное. Знакомый эффект.

— О, Государева Коллегия! Здравствуйте. Вы не предупреждали о визите…

— Это внеплановая проверка. Скуратов Михаил Дмитриевич, к вашим услугам. — Я показал даме удостоверение. — Христофор Панкратович на месте?

— Да-да…

— Позволите войти? — Я направился к двери.

— Ах, нет! — встрепенулась дама. Выскочила из-за стола и преградила мне дорогу. — К Христофору Панкратовичу сейчас нельзя! Он очень занят.

— Вот как. И когда освободится?

Дама поджала губы.

— Я полагаю, скоро. Извольте обождать. — Она указала рукой на стоящие у стены кресла.

Я сел. Дама отчего-то осталась стоять у двери, спрятав руки за спиной.

«Так-так-так, — заинтересовался Захребетник. — Стучим в дверь условным стуком, ишь! Как по-твоему, там происходит то, что я думаю?»

«Да мне откуда знать, что ты думаешь?»

«Мог бы догадаться. Не маленький уже».

«Сквозь двери смотреть не умею, — огрызнулся я. — И желанием таким не горю».

Дама, постояв немного, вернулась на место. А буквально через минуту дверь открылась. Из кабинета выскочила раскрасневшаяся девица лет двадцати. Одной рукой она прижимала к себе какие-то бумаги, другой поправляла причёску.

Девица пролепетала: «Здравствуйте», и поспешила прошмыгнуть мимо меня.

— Христофор Панкратович принимал делопроизводительницу, — пояснила дама.

«Да-да, — гоготнул Захребетник. — Выглядит барышня чрезвычайно деловито!»

Моя голова повернулась вслед девице — Захребетник оценивал достоинства её фигуры.

— Проходите, пожалуйста, в кабинет, — занервничала дама. — Христофор Панкратович освободился.

— Благодарю.

Я вошёл в кабинет.

Христофор Панкратович Набегайлов оказался господином лет сорока. Лицо у него было жёлтое, с тёмными кругами под глазами, нос крупный в прожилках сосудов, а волосы редкие. Зато костюм Набегайлов шил явно не у месье Дюка. Пальцы Набегайлова украшали золотые перстни, а в запонках сверкали драгоценные камни.

«Наш клиент, — мгновенно дал оценку Захребетник. — Ты только погляди, какая мерзкая рожа!»

«Рожа не доказательство, — отмёл я. — Если бы мы допрашивали всех, чьи рожи тебе не нравятся…»

«Ай, ну до чего ты нудный, Миша! Сказано тебе, наш клиент — значит, наш. Но если непременно нужны доказательства, не вопрос, сейчас организуем».

— Рад приветствовать, — сказал между тем Набегайлов.

Он встал из-за стола и протянул мне руку.

Захребетник не обратил на это никакого внимания. Он, перехватив управление телом, хищно оскалился. Захлопнул за собой дверь и повернул ключ, торчащий из замочной скважины.

Набегайлов от изумления открыл рот.

— Что вы себе позволяете… — начал было он.

Захребетник в два прыжка оказался возле его стола. Бросил на столешницу кожаную папку, которую принёс с собой, упёрся кулаками в край стола, подался вперёд и рявкнул Набегайлову:

— Сядь! Сразу предупреждаю: нам известно всё! Все твои фокусы с малахириумом.

Захребетник расстегнул папку и вытащил расходные накладные. Рассыпал их по столу перед Набегайловым.

— Вот. Узнаёшь?

— Узнаю, как не узнать. — Голос у Набегайлова задрожал, глаза забегали, но он оказался крепким орешком. Просто так сдаваться не собирался. — Самые обычные накладные. Я, право, не понимаю… Вы мне даже не представились…

— Ах, не понимаешь. — Захребетник плюхнулся в кресло, стоящее напротив стола. — Не представились ему! Твоя подпись? — Он ткнул пальцем в подпись Набегайлова.

Тот развёл руками:

— Моя, а чья же ещё? Согласно циркуляру малахириум принимает управляющий заводом.

— Не отрицаешь, стало быть. Так и запишем. — Захребетник открыл блокнот и сделал вид, что записывает. — Запрошено заводом двадцать два кубика малахириума. Согласно накладной передано на завод двадцать два кубика. В то время как по факту поступило двадцать. Всё верно?

Захребетник бросил блокнот на стол и уставился на управляющего.

Он блефовал. Мы понятия не имели, сколько кубиков в действительности добралось до завода, число Захребетник назвал наугад. Но, по всей видимости, попал в точку.

— Вы ничего не докажете, — севшим голосом пробормотал Набегайлов. — Я… Это было давно! Я тут вообще ни при чём!

— Да нам даже доказывать ничего не придётся. — Теперь управление перехватил я. — Всё, что нужно сделать, — посчитать малахириум, находящийся в цехах, и сравнить его количество с тем, которое поступило согласно накладным.

Глаза Набегайлова вдруг сверкнули.

— Пересчитать и сравнить, говорите? Что ж, извольте! Я немедленно распоряжусь выделить вам сопровождающего.

Я рассмеялся.

— А сам в это время сбежишь? Нет уж.

«Надо было сперва проверить малахириум на производстве, а потом уже сюда идти, — проворчал Захребетник. — Тогда бы сразу его к стенке припёрли!»

«Полагаешь, он стал бы нас дожидаться? — возразил я. — Я вот почему-то думаю, что как только этот мерзавец услышал бы о том, что по цехам ходит представитель Коллегии, схватил бы ноги в руки, и только его и видели».

«Н-да, тоже верно…»

— Веди, — приказал Захребетник Набейгалову. — Считать, так считать.

«А он не сбежит по дороге?»

«У меня не сбежит. За это не беспокойся».

— Но… — попробовал было пролепетать Набегайлов.

— Шагом марш! — рявкнул Захребетник.

Набегайлов понуро встал и вышел из кабинета.

Я шёл следом. Дама-секретарь проводила нас удивленным взглядом.

— Вы надолго уходите, Христофор Панкратович?

— Как пойдёт, — ответил за Набегайлова Захребетник. — Если очень повезёт, то лет на тридцать.

И расхохотался.

Через заводской двор, отделяющий контору от цехов, Набегайлов почти бежал. Видимо, очень не хотел наткнуться на кого-то из управленцев. И на что рассчитывает, интересно? Уже ведь ясно, что влип. Получение доказательств — всего лишь дело техники.

Мы направились к длинному двухэтажному корпусу. Войдя внутрь, я схватился за голову: в этом цеху работали гидравлические прессы, будущим самоварам придавали нужную форму. Прессы поднимались и опускались, расплющивая латунные заготовки. Грохот стоял адский.

Набегайлов махнул рукой, указав на стоящую у дальней стены паровую машину. Она, как я понял, приводила прессы в движение. Захребетник схватил Набегайлова за шиворот и потащил к машине. Рявкнул в ухо:

— Не маши, а пальцем показывай! Где тут малахириум?

Набегайлов скривился — грохот работающих прессов нравился ему, похоже, не больше, чем мне, — и обошёл машину сзади. Я следовал за ним.

Набегайлов ткнул пальцем в небольшую, размером с ладонь, дверцу на корпусе машины. С правой стороны — круглая ручка, под ручкой замочная скважина.

— Открывай, — приказал Набегайлову я.

Тот издевательски развёл руками. Проорал, наклонившись к моему уху:

— Заперто! Ключи есть только у инженера и наладчика! Инженер захворал, а наладчик…

— Вот ты скотина, — ругнулся Захребетник. — Время потянуть думаешь?

Он провёл по дверце ладонью и взялся за ручку. Набегайлов вылупил глаза: дверца открылась беспрекословно, будто только так её и следовало открывать. А за дверцей, в небольшой нише, в специальных разъёмах был закреплён малахириум: два тёмно-зелёных кубика в серебряной оправе.

По оправе пробегали голубоватые искры. Я невольно залюбовался: впервые увидел малахириум работающим на производстве, заставляющим двигаться большие тяжёлые машины.

Кивнул:

— Два кубика есть, учтено. Показывай дальше.

Я обернулся и увидел, что Набегайлов рядом со мной больше не стоит.

Взревели со злости мы с Захребетником одновременно.

«Ты же сказал, что от тебя он не сбежит!»

«Не сбежит!» — рявкнул Захребетник.

Он снова перехватил управление. Выскочил из-за машины и принялся осматриваться.

Вдоль стен поднимались и опускались прессы. Возле них хлопотали рабочие. Грузчики подтаскивали заготовки, другие грузчики складывали на тележки и увозили готовые изделия. Между ними проскакивали ещё какие-то люди… Я понимал, что всё тут устроено по уму, всё идёт своим чередом, и каждый из этих людей делает то, что должен делать, никому не мешая и никого не задерживая. Но для постороннего взгляда выглядело сущим хаосом.

Набегайлова я в этой толпе не видел. Захребетник тоже — хотя я был уверен, что уж он-то способен разглядеть негодяя где угодно.

«Куда он делся⁈»

— Да мне-то откуда знать⁈

«В центральном проходе его нет. Позади станков тоже нет, за ними не прячется. Выбежать из цеха так быстро он не мог. Сквозь землю провалился, что ли?»

— Представления не имею, — съязвил я. — Преисподняя — это по твоей части!

И тут мой взгляд упал на сооружение, находящееся чуть в стороне, через два станка от нас. Это была открытая платформа, предназначенная для перемещения грузов между этажами, на оружейном заводе я уже видел такую. Платформа поднималась вверх. Она была завалена какими-то мешками, но…

— Вон он! — крикнул я. — На платформе, видишь⁈

Платформа уже почти скрылась за перекрытием между этажами, но мелькнувшие среди мешков щёгольские ботинки я успел разглядеть.

— Скотина! — взревел Захребетник.

Я думал, что он бросится к лестнице, но забыл, с кем имею дело.

Захребетник, недолго думая, подбежал к металлическому каркасу, внутри которого ездила платформа, обхватил руками и ногами столб и принялся карабкаться вверх. Стоит ли говорить, что делал это с нечеловеческой скоростью.

Рабочие у станков и снующие по проходу грузчики замерли, изумленно глядя на Захребетника. То есть на меня. Возгласов я не слышал лишь потому, что вокруг по-прежнему стоял адский грохот.

Несколько секунд — и Захребетник добрался до дощатого дна платформы, после чего упёрся головой в потолок. Платформа закрывала собой шахту полностью, она ходила почти вплотную к каркасу, а дальше во все стороны тянулось межэтажное перекрытие. Но Захребетника это не смутило.

Одной рукой продолжая держаться за столб, кулаком другой он саданул по дну платформы. Доска проломилась, два её обломка устремились вверх. В образовавшуюся прореху повалились мешки. Захребетник их с рычанием расшвырял и так же споро выломал ещё одну доску.

Мешки полопались, из них сыпался какой-то порошок, мои волосы и одежда враз побелели, но Захребетника это не интересовало. Он ухватился за край образовавшегося проёма, подтянулся и выскочил наверх.

Здесь, на втором этаже, никаких станков уже не было. Вдоль стен тянулись длинные столы, за которыми рабочие сгибали блестящие заготовки, придавая им цилиндрическую «самоварную» форму. Сейчас работа встала — люди у столов бросили возиться с заготовками и, разинув рты, смотрели, как управляющий заводом перелезает через подоконник. Набегайлов, по всей видимости, собирался спрыгнуть вниз.

Захребетник в два прыжка оказался возле окна и успел ухватить Набегайлова за шиворот.

— Далеко собрался⁈

Голос Захребетника громыхнул на весь цех. Я подумал, что другой человек, будучи с ног до головы осыпан мелом, вызвал бы смех. Явление Захребетника в сочетании с его голосом породило противоположный эффект — рабочие за столами начали испуганно креститься.

Втащить Набегайлова в помещение Захребетник не спешил, так и держал за окном на вытянутых руках. Ноги в щёгольских штиблетах болтались в воздухе, шею Набегайлова сдавливал воротник рубашки. Лицо его покраснело, глаза вылезли из орбит. На Захребетника эти глаза смотрели с ужасом.

— Думал, что от Государевой Коллегии убежать можно⁈ — Захребетник встряхнул Набегайлова. — А если я тебя сейчас башкой вниз переверну да о землю шваркну?

— Пощадите! — взмолился Набегайлов.

Из-за пережатой шеи вопль получился хриплым и сдавленным. Захребетник подался к нему.

— Говорить будем? Или будем в молчанку играть?

— Всё расскажу, как на духу! Только пощадите!

— А ну, ступайте на перекур, — обернувшись к рабочим, приказал Захребетник. — И чтоб, пока не разрешу, сюда не возвращались! Из жалованья не вычтут, об этом не беспокойтесь. Верно, господин управляющий?

Он ещё раз встряхнул Набегайлова за шиворот.

— Д-да, — выдавил тот.

Рабочие продолжали стоять у столов, изумленно глядя на Захребетника.

— Что стоим, кого ждём? — громыхнул Захребетник. — Ещё кто-нибудь хочет в окошко выйти?

Вот теперь рабочие не задержались ни на миг, дружно устремились к двери.

— Говори, — приказал Захребетник, дождавшись пока из цеха выйдет последний рабочий.

Набегайлова он по-прежнему удерживал за окном.

— Утаивал, — всхлипнул Набегайлов. — Не весь малахириум, который получал, отправлял на производство! Раскаиваюсь самым наисердечнейшим…

— А то я без тебя не знаю, что утаивал! — перебил его Захребетник. — Тоже мне Америку открыл. Кто ещё в доле был, говори?

— Бандит по кличке Горец…

— Издеваешься⁈ Горца я самолично пристрелил, вот этими самыми руками! Для чего мне мертвец? Я спрашиваю, кто тебя прикрывал в Коллегии?

— Никто не прикрывал, — выдавил Набегайлов. — Представления не имею, о чём…

— Ах, никто⁈

Захребетник подбросил Набейгалова вверх. Так ловко, что тот, вопя во всю глотку, перевернулся в воздухе вниз головой. Захребетник поймал его за щиколотки.

— Освежилась память?.. В следующий раз ловить не стану. Башка лопнет, как гнилой орех.

Набегайлов продолжал скулить от страха. По лицу его потекли слёзы.

— Я не хотел, правда! Он вынудил меня! Заставил! Обещал, что это будет единственный раз!

— Не сомневаюсь. Могу даже сказать, как именно вынудил. Делопроизводительница попалась строптивая? Хозяину завода нажаловаться обещала? Хозяин-то у вас, по слухам, человек строгий, набожный.

— Так и есть, — всхлипнул Набегайлов. — Хозяин строгий… А он мне пообещал, что сумеет замять историю, не довести до скандала! От меня требовалась сущая ерунда — написать прошение об увеличении квоты.

— И ни копейки ты за это не получил, да? — ухмыльнулся Захребетник. — Делопроизводительницы безделушками сами себя одаривают? Цацки вот эти, — он потряс Набегайлова за ноги, и в солнечном свете засверкали драгоценные запонки, — с неба упали?

— Пощадите, — всхлипнул Набегайлов. — Он сам предложил мне деньги! Я не мог отказать!

— Конечно, не мог. Кто ж такому уважаемому, всему городу известному человеку отказывает?

На лице Набегайлова появилось непонимание.

— Всему городу? — недоуменно переспросил он.

Но Захребетник не слушал.

— Куда б тебя пока деть-то, чтоб не сбежал? — вслух размышлял он. — Свидетель нам ещё пригодится… О! Придумал.

С этими словами Захребетник снова швырнул Набегайлова вверх. Тот опять перевернулся в воздухе. А я вдруг понял, что в этот раз ловить его Захребетник не собирается.

— С ума сошёл⁈ — заорал я. И ринулся вперёд. В последний миг успел поймать Набегайлова. Если бы этого не сделал, он со всего размаху воткнулся бы в твёрдую, как камень, землю. — Ты что творишь⁈ Он так ноги переломал бы! Если не шею…

«Шею не сломал бы, — буркнул Захребетник. — Что ж я, бросать не умею? А ноги — на то и рассчитано. Сломанными ногами далеко не убежишь, будь ты хоть трижды Убегайлов. Чего ты разорался, не пойму?»

«Того, — огрызнулся я. — Если он преступник, то его судить надо. По закону! А не калечить».

«Скажите, пожалуйста, какие мы законопослушные…»

Переругиваясь с Захребетником, я втащил Набегайлова в окно и поволок через цеха и двор обратно в контору. Рабочие провожали нас обалдевшими взглядами.

Набегайлов от пережитого ужаса соображать уже вовсе перестал. Я мог бы продолжить общаться с Захребетником вслух, он бы этого даже не заметил. Уже и пощадить не просил, только скулил, как побитая собака.

— Вызывайте городового, — приказал я даме-секретарю, вернувшись в приёмную.

— А… — пролепетала она, изумленно глядя на осыпанного мелом меня и растерявшего всякий лоск начальника. — Как же это… Что же…

— Как же — узнаете потом. Из газет. Сейчас делайте, что вам говорят.

Я, волоча за собой Набегайлова, вошёл в кабинет и захлопнул дверь. Толкнул Набегайлова в кресло у стола, положил перед ним лист бумаги.

— Пишите.

— Ч-что?

— Я продиктую. Документ на имя его высокоблагородия Ивана Карловича Корша. «Явка с повинной».

Набегайлов поднял на меня умоляющие глаза.

— Какие-то вопросы? — ледяным тоном осведомился я. — Висеть за окном вверх ногами вам нравилось больше?

Набегайлов содрогнулся. Обмакнул перо в чернильницу и принялся писать.

— Перечислите все случаи, когда вы подавали прошения об увеличении квоты и эти прошения были удовлетворены, — приказал я. — Напишите, сколько вы просили малахириума и сколько получили. Кому, когда, при каких обстоятельствах передали излишки. Сколько денег получили за свои гнусные деяния.

— Я не хотел, — всхлипнул Набегайлов. — Я же вам говорил, меня заставили!

— Да-да, я помню. Заставили, вне всякого сомнения — так же, как домогаться делопроизводительниц… Кстати говоря, имя человека, который заставил, не забудьте указать. И подробно изложите, где и когда вы с ним встречались.

Диктуя, я прохаживался вдоль стола, за которым сидел Набегайлов. Остановился напротив книжного шкафа со стеклянными дверцами, увидел своё отражение и едва не перекрестился сам. Принялся отряхивать мундир.

В процессе подумал, что неплохо было бы научиться курить. Саратовцев уверял, что табак помогает сбивать нервное напряжение, да и в целом примиряет с окружающей действительностью. А я, глядя на усердно скрипящего пером Набегайлова, чувствовал себя так, будто в болоте вязну. Даже во рту стало горько и воздуха как будто не хватало.

Кое-как отчистившись, я подошёл к окну и распахнул раму. Обернулся на позеленевшего со страху Набегайлова и махнул рукой: пиши, мол, не отвлекайся. Выкидывать тебя снова не собираюсь.

«Я тебе научусь курить, — пригрозил Захребетник. — Нашёл с кого пример брать — с Саратовцева! Ты мне ещё выпивать начни, как он. И ничему табак на самом деле не помогает, ерунда это всё. Сколько ни кури, легче на душе не станет. Лёгкие себе испортишь, только и всего».

Препираться с Захребетником было лень. Я вернулся к столу. Заскользил взглядом по строкам, выходящим из-под пера Набегайлова. Надо отдать должное: опытный канцелярист, писал управляющий быстро, сноровисто и без помарок.

Я принялся вчитываться в написанное. Про себя удовлетворенно кивал: Набегайлов излагал всё именно так, как я требовал, тратить время на то, чтобы заставлять переписывать, не придётся.

И вдруг мой взгляд споткнулся о строчку, при виде которой я застыл. Протёр глаза, перечитал. Нет, не показалось.

— Вот здесь, — сказал я, ткнув пальцем в строку. — Вы ничего не перепутали?

— Да что же я мог перепутать? — удивился Набегайлов. — Вы просили указать имя, я указал.

— Но…

Я замолчал. Захребетник изумился не меньше моего. Придя в себя, рявкнул:

— Врёшь, собака! Честного человека оговариваешь!

— Помилуйте! — Набегайлов затрясся. — Я не лгу! Я не посмел бы!

«Не врёт», — прокомментировал Захребетник.

«Но этого не может быть!»

Захребетник грустно вздохнул.

«В жизни, Миша, может быть всё, что угодно…»

«Надо доложить Коршу, — решил я. — Немедленно!»

Я выхватил у Набегайлова лист с признанием. Приказал:

— Сиди здесь, жди городового. Как появится, топай с ним в участок. Побудешь пока в камере, дальше решим, что с тобой делать. А попробуешь сбежать снова — акробатические упражнения за окном тебе раем покажутся! Бегать на своих ногах уж точно никогда не сможешь. Всё понял?

Набегайлов кивнул. Мне показалось, что сделал он это как-то слишком поспешно, не вникая в суть.

— Понял⁈ — рявкнул я.

И жахнул в стоящую на столе чернильницу шаровой молнией. Чернильница запылала, огонь взвился до потолка. Набегайлов задрожал.

— Понял-понял, не извольте беспокоиться! С места не сойду, клянусь! — Он обеими руками вцепился в сиденье стула.

— То-то.

Я вышел за дверь.

— За городовым послали, — вскочив с места, отрапортовала дама-секретарь.

Я кивнул. Через приёмную прошёл быстрым шагом, а выйдя за дверь, бросился бежать. Хотя объективно не было никаких предпосылок к тому, чтобы спешить, удержаться не смог.

«Молодец, — одобрил Захребетник. — Интуицию надо слушать!»

Извозчичья пролётка, которую я поймал, разминулась по дороге с городовым. Дама-секретарь не подвела, в руки правосудия своего начальника отдала с той же готовностью, с какой стучала в дверь его кабинета.

А Корша не оказалось дома.

— Иван Карлович на службе, — удивленно сказал дворецкий, открывший мне дверь. — Как всегда об эту пору…

Я запоздало сообразил, что до сих пор приходил к Коршу поздним вечером и в выходной. А среди буднего дня — где ж ему быть, если не на службе? Иван Карлович это не Мухин.

— Гони в Губернское управление, — приказал я извозчику.

Ехать было недалеко, Губернское управление находилось в самом центре города, но к Коршу меня не пропустили. Швейцара, дежурящего у дверей, не убедило даже моё удостоверение. Он сурово приказал: «Обождите», и снял трубку с висящего на стене телефонного аппарата. И лишь проведя переговоры, указал мне, куда идти.

Однако дойти до кабинета я не успел: увидел, что дверь в конце коридора распахнулась, Корш вышел и сам идёт мне навстречу.

— Новости, Миша? — Корш подошёл почти вплотную ко мне. Не поздоровался и вопрос задал негромко. — Мне полчаса назад звонили из полицейского управления! Сказали, что ты приказал арестовать управляющего Баташевским самоварным заводом.

— Так точно, Иван Карлович, новости. Да ещё какие. — Я протянул Коршу лист с признанием.

Корш сдвинул на нос очки и принялся читать.

«Ох, — спохватился Захребетник. — Про самовар-то мы забыли! Полдня среди самоваров бегали, а прихватить хотя бы один и не подумали!»

«Я тебе с жалованья два самовара куплю, — пообещал я. — Только не ной, умоляю».

Когда Корш дочитал до нужной строчки, губы его беззвучно шевельнулись, а лицо затвердело. Он поднял на меня глаза. Жестко спросил:

— Ты готов поручиться в том, что эти показания верны?

— Готов, Иван Карлович. Не был бы готов, не пришёл бы к вам.

— Ясно. Тогда слушай меня внимательно. Вот что тебе нужно будет сделать…

Не успел я войти в Коллегию, как навстречу мне бросилась Ангелина.

— Здравствуйте, Михаил Дмитрие… — начала было она и остановилась. — Ох! Что это с вашим мундиром?

Отряхнувшись от мела, я, на мой взгляд, выглядел вполне сносно. И Корш мне тоже слова не сказал. Но женский глаз — это женский глаз. Матушка моя способна была разглядеть, что наша с братом одежда испачкана, ещё когда мы только подходили к воротам усадьбы.

— И с волосами тоже… — Ангелина изумленно присматривалась ко мне.

— Во Владимирском переулке дом белят. Я проходил мимо и испачкался.

— Но вы приехали на извозчике…

Ангелина сказала это и тут же покраснела. Окна архива смотрели на другую сторону, так что она никак не могла увидеть, на чём я приехал.

— То есть, бога ради, не подумайте, будто я за вами слежу! Просто из буфетной двор виден, как на ладони, а вас нынче на службе нет. Я встревожилась — неужто захворали? И вдруг гляжу — приехали. Вот я и решила…

— А что вы делаете в буфетной? — перебил я. — До обеда ещё час.

Получилось не очень-то вежливо, но я был не в том состоянии, чтобы соблюдать политесы. Ангелина поджала губы.

— Господин Мухин попросил нас с Розалией Сигизмундовной удалиться из архива. Так бывает всякий раз, когда приезжают господа из Горного ведомства, согласно циркуляру господин Мухин должен передавать малахириум из рук в руки, без посторонних. Приходит он всегда заблаговременно, выгоняет нас, сидит в архиве и ждёт, пока прибудут эти господа. А в этот раз пяти минут не прошло, как господин Мухин из архива выскочил и потребовал немедленно позвать Мефодия Ильича и Константина Львовича. О вас он тоже спрашивал, кричал ужасно, но Константин Львович напомнил, что господин Мухин самолично разрешил вам сегодня утром разбирать жалобу в Ямской слободе.

— Вы уж поспешите, Михаил Дмитриевич, — вмешался гардеробщик Матвеич, прислушивающийся к разговору. — Ступайте в архив! Сильвестр Аполлонович уж больно гневаются, что вас нету.

Я быстрым шагом направился к лестнице. Не потому, разумеется, что боялся гнева Сильвестра Аполлоновича, мне самому не терпелось поскорее с этим покончить. Уже на ступеньках я, спохватившись, обернулся к Ангелине.

— Там на улице чудесная погода, Ангелина Прокофьевна. На вашем месте, вместо того чтобы сидеть в буфетной, я бы прогулялся. В ближайший час господин Мухин о вас с Розалией Сигизмундовной не вспомнит.

— Вы полагаете? — пробормотала Ангелина.

— Уверен. Пройдитесь до набережной, не пожалеете.

Дверь в архив оказалась заперта. Я постучал, открыл мне Саратовцев. Пробормотал:

— Ох, Миша, ну наконец-то! — И окинул меня с головы до ног пытливым взглядом. — Мне кажется, или ты чем-то встревожен?

— Кажется. Чем я могу быть встревожен?.. Позволь пройти.

Саратовцев отступил в сторону, пропуская меня. Я вошёл, закрыл за собой дверь. Ключ повернул в замке, вынул его и положил в карман.

От взгляда Саратовцева это не ускользнуло.

— Зачем ты спрятал ключ? — резко спросил он.

Я улыбнулся.

— Ну, надо же было его куда-то деть.

— Да пусть бы в двери торчал!

— Ох, и в самом деле… — Я постарался, чтобы это прозвучало как можно более беспечно. — Не подумал, машинально убрал. Ну, я ведь никуда не ухожу. При первой же надобности дверь открою.

Такое решение Саратовцеву явно не понравилось, но и аргументов, чтобы возразить, он не нашёл.

А я окинул архив взглядом и почувствовал, как брови сами собой ползут вверх. Крёстная моей матушки, которая частенько у нас гостила, старушка Леонида Маркеловна, называла подобное состояние помещений «Мамай прошёл».

Столы Розалии Сигизмундовны и Ангелины были уставлены полными, пустыми и полупустыми ящиками с ячейками, в которых хранился малахириум. В проходах между стеллажами там и тут валялись папки — видимо, задетые моими коллегами в процессе перетаскивания ящиков от хранилища к столам. На креслах и полу вокруг столов громоздились выпотрошенные папки и разрозненные документы. Отдельно лежал мешок из плотной ткани малахитового цвета, перевитый золотым шнуром. Мешок был украшен вышивкой из золотых нитей: вензельная буква «М» с короной над нею. Никогда прежде я этот мешок не видел, но догадался, что предназначен он для перевозки малахириума.

Над столом Розалии, опершись о край, над ящиками нависал Мухин. С другой стороны, напротив Мухина, стоял Мефодий. Он был бледен как смерть, на лбу от переживаний выступили капли пота.

— Я в последний раз спрашиваю, куда мог подеваться малахириум⁈ — рявкнул Мухин и ударил кулаком по столу. Ящики, взгроможденные на него, содрогнулись. — Всякое у нас бывало, но это уже что-то неслыханное! Позор! Позор на весь город!

«Это он о чём? — изумился Захребетник. — Неужто сам ухитрился обнаружить хищения?»

Ответить я не успел. Мухин увидел меня и впился в моё лицо разгневанным взором.

— А вот и наш самый ответственный работник! Трудится не покладая рук! Носится по всему городу, а между тем у него под носом пропадает наиценнейшее из того, что было нам доверено государем! Где⁈ — Мухин снова треснул кулаком по столу. — Где, я вас спрашиваю?

— Что именно? Начало вашей речи я пропустил, извините.

— Не извиню! Даже надеяться не смейте на то, что и в этот раз выйдете сухим из воды! Всем известно, что я исключительно справедливый человек. Я могу простить сотрудникам многое — кроме головотяпства! Где малахириум⁈

— Мы весь архив перерыли, — дрожащим голосом вмешался Мефодий. — Сами изволите видеть, Сильвестр Аполлонович, — нету! И в документах никаких отметок нет.

— Ну ещё бы наш любезный господин Скуратов утруждал себя надлежащим оформлением документов! Сознавайтесь немедленно, куда вы дели малахириум? Я отчётливейше помню, что когда вы шли на доклад к господину обер-гиттенфервалтеру, он был у вас!

Ах, вот он о чём! Слава богу, небо на землю не рухнуло. Мухин по-прежнему чванливый самодур, уверенный в своей непогрешимости. Всё, что его беспокоит, это отсутствие в хранилище фальшивого малахириума — который, согласно бумажкам, должен находиться тут. О том, что у каменноглазого господина из Горного ведомства иное мнение, Мухин не знает. Он ведь не присутствовал при том, как каменноглазый одним движением пальцев обратил фальшивку в пепел, это видел только я.

«И я», — обиделся Захребетник.

«Да подожди ты!»

— Господа из Горного ведомства вот-вот прибудут, — продолжал бушевать Мухин. — Согласно циркуляру мы обязаны сдать им весь малахириум, до последней единицы! И вдруг пропадает наиважнейшая… Что вы молчите, господин Скуратов? Я, кажется, задал вам вопрос!

— Я его услышал, господин Мухин. Дожидался момента, когда мне удастся произнести хоть слово. Фальшивого малахириума, если вы изволите беспокоиться о нём, больше нет.

— Что-о? — Мухин аж на ногах не устоял, рухнул на стул. — Как это нет?

— Ну вот так. Я своими глазами наблюдал, как господин обер-гиттенфервалтер с негодованием уничтожил фальшивку. Рискну предположить, он позабыл о том, что делать это полагается непременно в вашем присутствии, с оформлением и подписанием соответствующих документов. Я об этом, к сожалению, тоже не знал. В противном случае непременно вмешался бы и попросил бы господина обер-гиттенфервалтера обождать, покуда придёте вы и оформите всё должным образом. В следующий раз так и сделаю.

— Но… — Мухин поперхнулся. Заговорив снова, он значительно сбавил тон. — Я боюсь, вы меня неверно поняли, господин Скуратов. Я вовсе не говорю о том, чтобы мешать господину обер-гиттенфервалтеру поступать с гнусными фальшивками так, как он считает нужным…

Я кивнул.

— Ну вот сами ему и скажете. Он скоро будет здесь. Так же, как его высокоблагородие господин Корш.

— Господин Корш? — удивился Мухин. — Для чего? И откуда вам известно, что он собирается прибыть?

— О, вы не представляете, сколь многое мне известно. Как вы, возможно, помните, изначально фальшивый малахириум я брал не для того, чтобы разозлить вас, а для проведения расследования. Каковое, в соответствии с вашим указанием, и провёл. По результатам мне стало известно, что малахириум расхищают.

— То есть… — снова поперхнулся Мухин. — То есть как это — расхищают? О чём вы говорите?

— У слова «хищение», господин Мухин, есть лишь одно значение. Продажные управленцы с заводов не весь малахириум, выделяемый им Коллегией, поставляют в цеха. Излишки они продают отребью вроде Горца.

— Но, позвольте, — удивился Мухин. — Что значит «не весь»? Если поставлять на предприятия малахириум в количестве меньшем, чем потребно, эти предприятия попросту не смогут работать должным образом!

— Совершенно верно, — кивнул я. — Именно поэтому негодяи управленцы запрашивают, а Коллегия распоряжается выделять для них малахириум в количестве большем, чем потребно.

— Но ведь это очень легко проверить!

— Да не сказал бы, у меня на проверку не один день ушёл. По документам-то всё в порядке. На каждом прошении об увеличении квоты написано: «Согласовано», и стоит ваша подпись.

Мухин побледнел. Потом позеленел. Пролепетал:

— Быть того не может…

— Обещаю, что у вас будет возможность увидеть это собственными глазами.

Саратовцев вдруг расхохотался.

— Что, Сильвестр Аполлонович? Недолго вам осталось быть главой управления?

Глаза его хищно сверкнули.

— Полагаю, что при выборе нового главы высшее руководство учтёт и накопленный опыт и предыдущие заслуги каждого из сотрудников, — поспешно вмешался Мефодий.

— Но постойте, — пролепетал Мухин. — Я не имею отношения к хищениям! Клянусь!

— А кто ж тогда имеет? — холодно ухмыльнулся Саратовцев.

— Не он, — сказал я. — И мне известно, кто именно. Я сообщил имя этого человека господину Коршу, и скоро его высокоблагородие будут тут. В сопровождении полиции, разумеется. Посему предлагаю этому человеку сдаться добровольно.

Я повернулся к Мефодию.

Одновременно с этим щёлкнул взведённый курок. Мефодий одним рывком сместился к Мухину и прижал к его виску револьвер.

— Стой, где стоишь, Миша! Я пристрелю его раньше, чем ты тронешься с места, клянусь! Следующим выстрелом убью тебя. А пожалуй, что и его, — Мефодий, не сводя с меня глаз, кивнул в сторону Саратовцева. — В том, что не промахнусь, сомнений нет, надеюсь? Если бы вам только знать, до чего вы мне все надоели за эти годы! Собирай малахириум в мешок, — приказал Мефодий Мухину. — Быстро!

Для убедительности он крепче прижал к виску начальника дуло револьвера. Перебросил Мухину мешок. Мухин дрожащими руками принялся ссыпать в него малахириум из ящиков.

— Быстрее! — рявкнул Мефодий. — У меня мало времени, ты же слышал. А я ведь подозревал, Миша! Я догадывался, что ты появился в Коллегии не просто так.

— Проявите догадливость и дальше, — посоветовал я. — Вам отсюда не выбраться! Я не блефую, полиция действительно на подходе. Если сдадитесь добровольно…

— Что будет? Виселицу мне заменят на бессрочную каторгу? Нет уж! Или пан или пропал. Корш пока ещё не здесь. А я с таким богатством, — Мефодий кивком показал на мешок, — уж как-нибудь не пропаду. Бери мешок! — приказал он Мухину. — На выход!

Мухин тяжело, на трясущихся ногах поднялся. Они с Мефодием, продолжающим держать револьвер у виска Мухина, принялись пятиться к двери.

— Да на кой чёрт тебе пустышки? — спросил Саратовцев. — Что ты с ними делать будешь? Где заряжать?

— А вот это, дражайший коллега, не твоё дело, — отрезал Мефодий.

Они с Мухиным упёрлись спинами в дверь.

— Там заперто. Ключ я забрал, — сказал я.

Мефодий улыбнулся.

— Помню, Мишенька. Помню.

И тут же он мгновенно, в одно движение сместился за спину Мухина, прикрывшись таким образом начальственным телом от меня. Грохнул выстрел — Мефодий выбил замок. Схватил мешок и бросился бежать.

— Стой, скотина! — заорал Саратовцев.

Он подскочил к двери и отпихнул в сторону обалдевшего Мухина.

— Костя, не надо! — Я попытался ухватить Саратовцева за рукав. — Я же сказал, ему не выбраться!

Саратовцев меня не слушал.

— Мерзавец! — бушевал он. — Сам из архива накладные таскал, чтобы мухинскую подпись подделывать, а слухи распускал, что это у меня с памятью неладно! Что не было никаких накладных!

Саратовцев выдернул рукав из моих пальцев и выскочил в коридор. Мы увидели, что Мефодий с мешком на плече уже несётся вниз по лестнице.

На первом этаже из буфетной выбежали встревоженные Розалия и Ангелина.

— Стоять! — рявкнул Мефодий.

Прогремел выстрел. Из паркетного пола перед женщинами брызнули щепки.

— Не смей! — взревел Саратовцев.

И прыгнул по лестнице вниз, сразу через несколько ступенек. Мефодий, обернувшись, выстрелил в него.

Захребетник среагировал молниеносно, оттолкнул Саратовцева с линии огня. Пуля, которая должна была пробить Саратовцеву голову, прошла мимо.

Снизу раздался истошный визг. Визжала Розалия Сигизмундовна.

— Замолкни, старая карга! — рявкнул Мефодий. — Сколько ты у меня крови выпила!

Паркет под ногами Розалии снова взорвался щепками.

А сам Мефодий был уже внизу. Он спрыгнул с последней ступеньки на пол. Ещё несколько шагов, и выскочит за дверь.

Должно быть, мыслями Мефодий был уже там! Остановить его могло только вмешательство провидения. И провидение не замедлило явиться.

— Куда по помытому⁈ — раздался трубный глас.

Под ноги Мефодию полетела швабра. Меткости Серафимы Кузьминичны позавидовал бы римский копейщик.

Мефодий споткнулся о швабру и упал. Этого Серафиме Кузьминичне показалось мало, и она, подскочив к Мефодию, нахлобучила ему на голову ведро.

— Ты мне тут не безобразничай! Надо же, а с виду приличный человек…

Мефодий взревел. В одно мгновение он избавился от ведра на голове, но за револьвером, который Серафима Кузьминична ловко отбросила ногой в сторону, не полез. В ладони Мефодия образовалась шаровая молния.

«Ишь, разошёлся, — буркнул Захребетник. — Ну всё, хорош! Пора и честь знать».

Фигуру уборщицы окутал защитный купол. Молния, брошенная Мефодием, ударила в него. А самого Мефодия мощный поток магической силы поднял вверх, швырнул о потолок и уронил на пол — прямо к ногам Розалии Сигизмундовны.

«Как ёжик, — прокомментировал полёт Мефодия Захребетник. — Сильный, но лёгкий!»

Розалия Сигизмундовна в этот раз даже визжать не стала. Она вытаращила на Мефодия глаза, покачнулась и упала в обморок.

— Браво, Миша.

От входной двери раздался звук аплодисментов. В Коллегию вошёл Корш в сопровождении двух полицейских.

— Я и не знал, что ты так хорошо владеешь магией.

Я заставил себя потупиться.

— Да я сам не знал, Иван Карлович. Случайно вышло; от нервов, должно быть. Извините, что всё пошло не так! Я, как договаривались, позволил Мефодию уйти. Специально чтобы здесь, в Коллегии, никто не пострадал. Я-то знал, что за дверью ждёт полиция! Но…

— Я стоял снаружи вон у того окна и прекрасно видел, что произошло, — перебил меня Корш. — Всё в порядке, можешь не извиняться.

— Вот те раз, — пробормотал обалдевший Саратовцев. — Так ты, Миша, специально позволил Мефодию убежать?

Я вздохнул.

— А я тебе говорил, не лезь! Да ты разве слушаешь?

В коридор осторожно выглянул растерявший всякую спесь Мухин. Корш его не заметил. Он повернулся к уборщице и холодно проговорил:

— Ваша любовь к порядку, милейшая, несомненно, достойна уважения. Однако должен заметить, что вмешательство в проведение операции по поимке злоумышленника едва не стоило вам жизни! Если бы не магическое мастерство господина Скуратова, мы бы сейчас с вами, боюсь, не разговаривали.

— Если бы вы знали, о чём я планирую побеседовать с вами в самое ближайшее время, глубокоуважаемый Иван Карлович, тому обстоятельству, что разговаривать я не могу, вы бы только обрадовались, — ядовито ответила уборщица.

Я аж рот открыл — так непохоже на себя она вдруг заговорила. Простонародные интонации исчезли, как не было. Серафима Кузьминична стянула с головы платок и привычным движением заправила за уши пряди коротко остриженных волос. Извлекла из кармана черепаховый гребень, провела им по волосам и оставила в причёске.

Это простое действие уборщицу совершенно преобразило. У неё как будто даже лицо изменилось! Черты заострились, подбородок поднялся, голубые глаза смотрели уверенно и строго. Серафима Кузьминична принялась развязывать фартук.

— Серафима Кузьминична? — изумленно глядя на неё, пробормотал Корш.

— Да неужто смена костюма меня так изменила, Иван Карлович, — фыркнула уборщица. — И это, заметьте, я ещё к магическим средствам не прибегала! Вот уж воистину, о мужской наблюдательности можно легенды слагать.

— Мы с вами в последний раз виделись, дай бог памяти, три года тому назад, — проворчал Корш.

— Четыре.

— Тем более! Могу узнать, что вас сюда привело?

— Всё то же, Иван Карлович, всё то же. Дела, заботы. У вашего ведомства свои, у нашего свои.

— Да что происходит, в конце концов⁈ — не выдержал прямолинейный Саратовцев. — Кто это?

— Разрешите представить, коллеги, — буркнул Корш. — Серафима Кузьминична Райская, аудитор Горного ведомства. Находится здесь, насколько я понимаю, с целью проведения негласной аудиторской проверки.

Ангелина, хлопочущая над упавшей в обморок Розалией, ахнула. Саратовцев, сидящий на ступеньках, присвистнул. Корш покачал головой.

— Ох, Серафима Кузьминична! А для чего же, позвольте узнать, вы вмешались в проводимую нами операцию? Не могли ведь не догадаться, что происходит. Уж, казалось бы, ваша профессия должна научить терпению.

Серафима Кузьминична вздохнула.

— Да сколько ж терпеть-то можно, Иван Карлович? Даже у ангельского терпения есть предел! Я ведь здесь уже четыре месяца нахожусь. И право слово, от того, что наблюдаю, иной раз выть хочется… Я просто в один прекрасный день пришла сюда, взяла швабру и принялась мыть пол. Предыдущей уборщице сказала, что она уволена и передала деньги — якобы расчёт. И что же вы думаете: за эти четыре месяца хоть кто-нибудь поинтересовался, кто я такая и откуда взялась? Или спросил, отчего я не прихожу получать жалованье?

— За жалованьем обращайтесь в своё ведомство, — немедленно открестился Корш. — Мы к вашим делам касательства не имеем.

— А я так и знал, что вы не та, за кого себя выдаёте! — вырвалось у меня. — Я даже хотел Ивану Карловичу доложить, но не успел.

Мухин, нашедший в себе мужество выйти дойти до лестницы, бессильно прислонился к стене.

— Н-да, Сильвестр Аполлонович, — взглянув на него, мрачно сказал Корш. — Интересные у вас тут дела творятся. На днях я снова навещу Коллегию, поговорим обо всем подробно.

— Я едва не стал жертвой, — пролепетал Мухин. — Я — пострадавшее лицо…

— И о страданиях ваших мы тоже поговорим. Равно как и о том, что явилось их причиной.

Этого Мухин уже не выдержал. Он застонал и сполз по стене вниз.

Корш повернулся к полицейским и указал на Мефодия:

— Забирайте! Только мешок не трогайте. Михаил, ты поедешь со мной, у меня к тебе ещё много вопросов… Константин Львович! Поскольку начальник ваш, очевидно, недееспособен, прошу проследить за отправкой и поступлением малахириума вас. Все необходимые процедуры должны быть проделаны надлежащим образом. Представители Горного ведомства вот-вот прибудут.

Саратовцев вскочил на ноги и поклонился.

— Будет сделано, ваше высокоблагородие.

— За порядком я присмотрю, — пообещала Серафима Кузьминична. — Мне уж не привыкать. Не извольте беспокоиться.

Корш саркастически поклонился.

— Буду весьма признателен.

А Серафима Кузьминична вдруг повернулась ко мне и свойски подмигнула.

— А вам, Михаил Дмитриевич, спасибо за шоколад! Хоть от кого-то в этой богадельне толк есть.

День получился сумасшедший, и домой я вернулся уставший, как собака. Ужинать пришлось в одиночестве — Зубов меня не дождался, поел, и теперь из его комнаты доносился богатырский храп. Вот кремень человек! Гуляка, картёжник, дуэлянт, но сила воли у него железная. Принял решение примерно себя вести и держится, несмотря ни на что. Но я больше чем уверен, что стоит ему переехать в столицу, как он тут же пустится во все тяжкие. Кстати, Шекспира он действительно начал читать, но оказалось, что пьесы действуют на него не хуже снотворного, и больше двух страниц за вечер он не одолевал.

Закончив с ужином, я откинулся на спинку стула и лениво раздумывал: выпить ещё чаю или сразу пойти спать?

«Будет лучше, — тут же явился Захребетник, — если ты кубик малахириума выпьешь».

— А до утра это подождать не может?

«Сейчас, я сказал! Давай, Миша, быстро, быстро, взял, впитал силу, и делай после этого что хочешь».

— Опять дурное предчувствие, или тебе самому подкрепиться надо?

«Запомни правило: нельзя оставлять резерв пустым. Никогда не знаешь, с чем можешь столкнуться в следующую минуту».

Я не стал с ним спорить. Сходил в спальню, достал из шкафа шкатулку с малахириумом и «выпил» один кубик. Как всегда, Захребетник тут же взял свою половину и довольно ухнул филином.

Сила, конечно, это хорошо, но совершенно не повод отказываться от чая. Крепкого, ароматного, свежезаваренного. Да со свежей ватрушкой и парой ложечек малинового варенья… Но почаёвничать мне сегодня судьба не позволила. Только я вернулся в столовую, как в дверь настойчиво постучали.

«Вот, что я и говорил, — хмыкнул Захребетник. — Дай сюда, я сам открою».

Он перехватил управление и распахнул дверь. На пороге стоял невзрачный человек в сером, с совершенно не запоминающимся лицом. Однако Захребетник его тут же узнал, а следом за ним я.

«То самый! Который следил за нами под магической маскировкой!»

«Спокойно, Миша, я с ним разберусь».

— Добрый вечер, Михаил Дмитриевич, — серый человек низко поклонился. — Господин Гробовщик велел передать вам письмо.

Он протянул мне сложенный вдвое лист бумаги.

— Он просит вас обязательно прочитать его и немедленно дать ответ. От этого зависит жизнь одного важного для вас человека.

«Дядя! Эта сволочь взяла в заложники дядю!»

«Миша, спокойно, я сказал. Обещаю, с твоим дядей ничего не случится».

Захребетник взял письмо, развернул и пробежал взглядом по строчкам.

Оскалившись, Гробовщик выбросил в Захребетника длинные полосы чёрного дыма. Словно две плети из первородной тьмы, метящие прямо в голову. Настоящее, истинно тёмное колдовство. Смертельно опасное и запрещённое к применению.

Вот только Захребетник даже не подумал уворачиваться или ставить щиты. Напротив, он шагнул вперёд и взмахом руки, окутанной пламенем, развеял дрянную волшбу.

— Ты что, — Захребетник прогулочным шагом приближался к Гробовщику, — реально думаешь, что сможешь удивить меня такими фокусами? Дурачок, чёрная магия не может причинить мне вреда.

— На! Получи!

С растопыренных пальцев Гробовщика полетели огненные шарики и ледяные иглы, целясь в лицо Захребетника. Но тот лишь отмахнулся от них, как от назойливых насекомых. И неотвратимо шёл вперёд, буравя Гробовщика тяжёлым взглядом.

— Ты покусился на меня, червь. Поднял руку на того, кто неизмеримо выше тебя. И теперь должен расплатиться за дерзость.

— Изыди!

Пусть Гробовщик и ошибся в своих оценках, но он оставался опытным колдуном и не собирался сдаваться на милость противника. Швырнув в Захребетника стену зеленоватого яркого пламени, он словно размазался в воздухе тёмным облаком и кинулся прочь, к выходу из овина.

Вот только и Захребетник, отужинавший малахириумом, был полон сил. А уж магических приёмов знал побольше басмановского убийцы. Резкий взмах рукой — и зелёное пламя с шипением опало. А Гробовщик покатился по полу, завывая и выкрикивая бессвязные ругательства.

— Я уже говорил, что ты дурак?

Захребетник на мгновение ускорился и очутился подле Гробовщика. Легонько хлопнул его по лбу, и тот обмяк, раскинув руки в сторону. Только взгляд убийцы горел ненавистью и обещанием мести.

— Будь я человеком, — Захребетник наклонился над ним, рассматривая, словно ядовитое насекомое, — я бы просто убил тебя, растянув смерть на пару часов. Знаешь ли ты о таких замечательных способах казни, как «ромашка», «красная шапочка» или «раковая шейка»? Вижу, что знаешь. Но не бойся, дружок, я не человек, и мне нет удовольствия от таких низменных развлечений. Для тебя у меня есть кое-что поинтересней. Слышал ли ты, что грехи человека — суть угли горящие, готовые сжечь его самого? Нет⁈ Сейчас тебе придётся убедиться в этом на собственном опыте.

Гробовщик задёргался всем телом, разевая рот в беззвучном крике. За несколько секунд его кожа потемнела, сначала до бурого, а затем до иссиня-чёрного. И начала обугливаться, превращаясь в золу. Я даже не успел ничего сказать, как от убийцы на полу остались только чёрный пепел и пустая одежда.

«Эээ…»

— Кхм. — Захребетник пожал плечами. — Честно говоря, я думал, что у него меньше грехов. Ну, туда ему и дорога. Пойдём, что ли, нашу сударыню освобождать.

Мягким шагом он выскользнул из овина. И тут же остановился, с интересом разглядывая следующий акт ночной драмы.

Мария, всё ещё привязанная к стулу, сидела тихо-тихо, боясь даже пошевелиться. А за её спиной стоял серый человек, держа возле горла девушки остро отточенную бритву.

— Стой, где стоишь, боярин, — хрипло просипел серый. — И твоя девка останется живой.

«Вот даже не знаю, стоит её спасать или нет. — Захребетник явно забавлялся ситуацией. — Что скажешь, Миша? Может, ну её, оставим здесь, и пусть сама выкручивается».

«Как-то нехорошо её бросать с этим типом. В конце концов, она из-за меня здесь оказалась».

«А ничего, что она тебя преследовала?»

«Думаю, сегодняшние события вставят ей мозги на место».

«Ой, сомневаюсь я в этом, Миша. Впрочем, как скажешь, тебе с ней потом разбираться».

— Подгони сюда дрожки, — прервал наш мысленный диалог серый. — Я сяду в них с девкой, и мы уедем. Если не будешь пытаться помешать мне, то я отпущу её около города.

Захребетник посмотрел на серого «ласковым» взглядом, отчего тот вздрогнул и напрягся.

— Ты что, умишком скорбный? — Захребетник цыкнул зубом и покачал головой. — Зачем ты змею сюда притащил?

— Что?

Серый моргнул, а затем поднял руку, в которой сжимал бритву. Только вместо стального лезвия в ней извивалась змея в чёрно-жёлтую полоску. Она изогнулась и коротко укусила серого в запястье.

— А-а-а!

Он отшвырнул её в темноту, схватился за укушенную руку, но было поздно. Изо рта у него пошла пена, тело выгнула судорога, лицо стало серым в тон одежде, и он рухнул на землю как подкошенный.

— И аспид поразил нечестивца за слова его, — подвёл итог Захребетник.

А затем хмыкнул и вернул мне управление телом.

«Иди, освобождай свою гадюку-репортёршу, — гыкнул он. — Только смотри, чтобы не цапнула случайно».

Когда я подошёл к «бесстрашной» журналистке, то обнаружил, что она упала в обморок как самая обычная институтка.

«Только не вздумай её приводить в чувства, — тут же влез с советом Захребетник. — Развяжи её и перенеси в дрожки, чтобы ей ничего лишнего на глаза не попалось. Лишняя сенсация в газете нам ни к чему».

Так я и сделал. Развязал её, вынул кляп и, подхватив на руки, отнёс в дрожки. Но только собрался забраться на место возницы, как Захребетник развернул меня к овину.

«Не спеши. Давай посмотрим, что там у покойников имелось ценного».

— Эй, я трупы обыскивать не буду! Такой поступок недостоин человека чести.

«А я не человек, — Захребетник тут же перехватил управление и бодро пошёл обратно. — И без трофеев уходить не намерен».

С серого человека он снял револьвер с коротким стволом и сунул его за пояс.

«Пригодится. Лишний ствол при твоей профессии не помешает. Один надо держать дома, другой на службе. Ещё третий хорошо бы, чтобы с собой носить».

Больше ничего полезного у подручного убийцы не нашлось. Зато Гробовщик порадовал Захребетника целой россыпью ценностей. Во-первых, толстым бумажником, плотно забитым ассигнациями. Примерно тысячи две, а то и три рублей. Во-вторых, дорогими серебряными часами на цепочке и тяжёлым золотым перстнем с рубином.

«Дожили, покойника грабим».

— Ему уже всё равно, — флегматично ответил Захребетник, — а мне тебя в люди выводить надо. Карьеру без вложений слишком долго придётся строить.

«Я это носить не буду!»

— И не надо. На подарки полезным людям пустим, не пропадёт добро.

Третьим и самым ценным приобретением стал плоский свинцовый ящичек, похожий на портсигар. Только вместо папирос там ровными рядами лежали кубики малахириума. Ярко-зелёные, до предела наполненные силой.

— Вот видишь! А если бы я не нашёл его? Попал бы малахириум в дурные руки и наделал много плохого. Так что хватит кривиться, я всё правильно делаю.

«Ладно, признаю — ты был прав. Только давай уже закончим, нам ещё до города добраться надо».

Больше у Гробовщика ничего полезного не нашлось, Захребетник вернул мне тело, и я пошёл обратно к дрожкам. Тут-то меня и ждал настоящий сюрприз!

— Мишенька! — На меня налетел вихрь и вцепился мне в плечи. — Я так и знала, что ты рыцарь!

Мария пыталась одновременно меня обнять, поцеловать и говорить.

— Ради меня! Приехал! Спас! Ты — настоящий рыцарь! И всё ради меня!

Только влюбившейся репортёрши мне не хватало для полного счастья. Вот уж не было печали!

«А я говорил, что она аспид, — хохотнул Захребетник. — Кстати, она решила, что всё это случилось из-за неё. И с Гробовщиком ты сражался, чтобы её освободить. Даже не представляю, как ты будешь переубеждать её в обратном».

«Никак не буду. Лучше пусть воображает романтическую историю, чем пытается узнать настоящую подоплёку. Мне, знаешь, не нужны статьи в газете о драке с Гробовщиком».

Если отбиваться от разъярённой девицы очень сложно, то освободиться от сударыни, решившей, что вы её рыцарь, невозможно в принципе. Только через четверть часа, когда репортёрша немного выдохлась и чуть-чуть успокоилась, мне удалось отлепить её от себя.

— Мария, нам нужно немедленно возвращаться в город. Мы ещё успеем поговорить, но сейчас мы должны ехать.

— Конечно, мой рыцарь, — она вздохнула и позволила усадить себя в дрожки. — Я подожду, если так нужно.

Почти всю обратную дорогу до Тулы она говорила о случившемся. Возмущалась разбойниками, похитившими её, и полицией, которая ничего не предприняла для освобождения. Обо мне, примчавшемся ей на выручку и смело победившем негодяев. И о том, что пока не может представить меня своим родителям, потому как в ссоре с ними. Может быть, потом, но точно не в ближайшее время. И вообще, сейчас она не может уделять мне много времени как кавалеру, потому как занята в редакции. Уж не знаю, что она там напридумывала, но Захребетник глумливо хихикал и делал вид, что мне сочувствует.

Хорошо, что хоть под конец Мария утомилась, начала зевать и едва не заснула. В таком состоянии я и выгрузил её около дома, пожелал спокойной ночи и постарался побыстрее оттуда уехать. Очень надеюсь, что утром она не вспомнит всё то, что успела мне наговорить.

Стоило мне оказаться дома, упасть в постель и расслабиться, как Захребетник отпустил «замороженные» чувства. Со всей тяжестью на меня обрушились горе и тоска по погибшим родным. Отец, мама, сёстры и брат, как живые, стояли передо мной. Но в этот раз мне было что им сказать: я отомстил их убийце. Гробовщик ответил за всё содеянное и отправился в ад. Пусть он был только исполнитель, но первый шаг сделан, и рано или поздно все причастные получат своё. Заснул я в полной уверенности, что Захребетник исполнит свою часть сделки, свершив моими руками месть.

На службу я опоздал почти на час. Банально проспал после ночных «приключений» и переживаний. Но никаких угрызений совести не почувствовал — в конце концов, это я вывел Мефодия на чистую воду, а не Мухин. Пусть только попробует мне хоть слово сказать и упрекнуть в нарушении дисциплины.

Но никто мне ничего и не собирался говорить. Мухина в управлении не было. А в нашем кабинете сидели Саратовцев и Ангелина. Растерянные и сбитые с толку, они пили чай и ждали, что же будет дальше. Я присоединился к ним: ждать начальство и дальнейших указаний.

Мухин так и не появился, зато к обеду приехал Корш в самом добром расположении духа.

— Сидите, сидите, — махнул он нам. — И мне чаю тоже налейте. Разговор у нас будет долгий. Ангелина Прокофьевна, останьтесь, вас он тоже касается.

Корш не стал торопиться и долго пил чай с баранками, спрашивая о пустяках. Мне показалось, что ему нравится наблюдать, как мы изводимся от ожидания и ёрзаем на стульях.

— Да-с, замечательный у вас чай, — улыбнулся он, отодвинув пустой стакан. — Но пора и к делу перейти. Вчерашние события, признаться, меня сильно огорчили.

— Мефодий Ильич во всём признался? — тихонько пискнула Ангелина.

— У него выбора не было. — На мгновение улыбка Корша стала хищной. — Рассказал всё как на духу. И ведь чего человеку не хватало? Ладно, дочерей приданым обеспечить, это я могу понять. Служба у нас не сахар, так что на мелкие грешки всегда с пониманием смотрят. Слаб человек, немногие откажутся, если им сами дают в руку за ускорение дел. Так и журят за такое по-отечески. Но меру же знать надо! По чину брать да по совести. А ему на золоте кушать захотелось. Вот и получит каторгу, по всей строгости.

Мы с Саратовцевым переглянулись. Да, похоже, Мефодия мы больше не увидим.

— А Тульское городское управление ждут большие перемены. К сожалению, оно потеряло не только паршивую овцу Мефодия. Розалия Сигизмундовна, увы, подала в отставку в связи с достижением весьма почтенного возраста.

— Ой! — Ангелина прижала ко рту ладошки.

А я постарался сдержать злорадную ухмылку. Вот и всё, не будет больше старая ведьма изводить всё управление своим зловредным характером.

— И в связи с её уходом вы, Ангелина Прокофьевна, займёте её место.

— Как я? Я не смогу. Я не сумею!

Корш изобразил лицо доброго дядюшки и похлопал её по руке.

— Сможете и сумеете, Ангелина Прокофьевна. Кто, если не вы, сможет навести там порядок?

Пожалуй, в этом назначении было и чуть-чуть моей заслуги. Вчера, между делом, я упомянул в разговоре с Коршем о том, как Ангелина помогла мне разобраться с документами в архиве.

— Но это не все потери, постигшие управление. К моему сожалению, Сильвестр Аполлонович тоже был вынужден уйти в отставку по состоянию здоровья.

Корш даже не пытался скрыть торжества во взгляде. Мухин попортил ему немало крови в аппаратных играх, и он с удовольствием выпер Сильвестра Аполлоновича со службы.

— И пока не найдётся подходящая кандидатура на должность начальника городского управления, временно исполняющим его обязанности будете вы, Константин Львович.

— Как я⁈ — Саратовцев даже побледнел от такого известия. — Не может такого быть! У меня и чин не подходящий и вообще…

— Может, Константин Львович, очень даже может. Опыта у вас достаточно, повышение в чине вы давно заслужили, и работаете много лет без нареканий.

Корш строго посмотрел на него.

— А если возьмёте себя в руки и избавитесь от пагубной привычки, то временное назначение может стать постоянным. Я понятно сказал? Подумайте на досуге над моими словами.

Саратовцев резко кивнул, и лицо у него стало очень задумчивым.

— Что же касается вас, Михаил Дмитриевич, — Корш перевёл взгляд на меня, — то я подписал приказ о производстве вас в чин губернского секретаря. А также представление к государевой награде.

— Рад стараться, — вскочил я, — ваше высокородие!

— Старайтесь, Михаил Дмитриевич, это у вас хорошо получается.

Ещё час Корш инструктировал Саратовцева и Ангелину. А затем простился и покинул управление, попросив меня проводить его до экипажа.

— Награды вами вполне заслужены, Михаил, — сказал он мне, прежде чем уехать. — Но не думаю, что вам будет интересно продолжать работать на этом уровне. Помогите Саратовцеву освоиться и навести порядок в управлении, а затем мы поговорим о вашем будущем. Думаю, у меня есть что предложить вам в качестве перспективы.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Человек государев 2