«— Ишь ты… Но-о! А, чтоб тебя! — мускулистый рыжий парень в белой рубахе с развязанным воротом пошлепал по морде статного коня каурой масти. Ссыпал в ясли шелестящий овес. Жеребец потянулся к зернам, подрагивая теплыми ноздрями, втягивая воздух. Пахло терпким разнотравьем.

— Хороший, мака… — конюх гладил по морде лошадь.

Она, пофыркивая, мягкими губами осторожно брала зерно горсть за горстью. Шелковая шерсть лошади лоснилась. Грива была вычесана волосок к волоску. Мускулы перекатывались под нежной кожей. Они были похожи — конюх и конь — оба молодые, нетерпеливые. Оба рыжие с вычерченными формами, мышцами, жилами, большими глазами и животным норовом.

Янтарь наелся и развернулся к конюху. Ткнулся мордой в плечо и тихонько заржал.

— Ладно, уговорил.

Казалось, они понимали друг друга без слов.

Мужчина положил на коня седло, перекинул стремена, мягко провел сквозь нервные губы удила. Янтарь нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Ждал ветра, бьющего в ноздри, движения. Конюх вывел лошадь во двор, где в выгребной куче, в навозе, от которого поднимался пар, копошились куры, громко ссорились воробьи. Легко вскочил на коня, мгновенно слился с ним и помчал по дорожкам усадьбы, напугав хромоногую бабку Устинью, шедшую со двора с ушатом. Немного поджав бока лошади стременами, перевел Янтаря в прыжок-полет, перемахнул жердяную изгородь, окаймляющую усадьбу, взял в галоп. Копыта коня выдирали молоденькую травку из рыхлой жирной земли и оставляли глубокие следы, быстро наполнявшиеся талой водой. Рыжий человек и рыжий конь слились в одно целое. Казалось, это святой Георгий скачет верхом. Получеловек-полуконь повернул обратно к усадьбе, замедлил бег. Василий скатился с лошади, скинул рубаху и отер с коня пот. Не торопясь, повел Янтаря к главным воротам усадьбы, вошел во двор.

На крыльцо господского дома вышла миловидная девушка лет семнадцати в белом простом платье и переднике. Она, сложив ладошку козырьком и прислонив ко лбу, против солнца смотрела на дивную пару: загорелого мускулистого конюха и рослого под стать ему коня.

— Милая сердцу Онисья, привет тебе! Нас ждешь? Покатать? — лицо Василия светилось радостью. Парень поигрывал мускулами, глядя на девушку.

Онисья состроила строгую физиономию и таким же строгим голосом ответила:

— Ох, Василий, тебе бы все шуточки. А вот тебя кличут казаки встречать хозяина. Поедешь иль нет?

Василий поджался:

— Дуреха, конечно, поеду. Я, считай, главный конюх. Сейчас что ли?

— Ну да, у нас такой переполох в доме. Все прибираем. Ждем-с, — девушка невзначай повернулась в профиль, продемонстрировав мягкую розовую щечку. Василий, недолго думая, взбежал на крыльцо, обхватил стан горничной и расцеловал прелестницу. Она даже ойкнуть не успела.

Василий отпустил девушку, кинул поводья подошедшему невысокому и плюгавенькому человечку, второму конюху:

— Федь, подержи, я рубаху поменяю.

Онисья одернула платье, погрозила кулачком рослому парню. Было видно, что она не злится. Повернулась, фыркнула и вбежала в дом, грохнув дверью. Маленький человечек посмотрел ей вслед. Потом повернулся к Янтарю и, заглядывая ему в глаза, принялся гладить коня по крупу.

Василий зашел в денник, кинул мокрую рубаху в угол на сундук и натянул свежую, сохшую здесь же под козырьком крыши.

Удивительной судьбы был этот молодой человек. Родители его умерли от горячки, которая косила десяток лет назад удмуртский край. В восемь лет мальчишка остался один. Его взял к себе в дом дядька, служивший при управляющем заводом главным конюхом, и Василий стал помогать с животными. Работа у него спорилась. Мальчишка чистил денники, купал жеребцов, вычесывал. Делал все легко, с улыбкой, как будто родился с призванием взращивать коней. Васька оказался общительным, смышленым и быстро прижился при дворе. По просьбе барыни, сдружился с болезненным барчуком на год младше себя, сделался его товарищем по играм, научил верховой езде. Хозяйка радовалась влиянию Васьки на сына: тот в присутствии крепостного мальчишки становился храбрее. Когда наступила пора школьных занятий, барыня предложила Василию приходить на уроки. Так крепостной Васька научился читать и писать. Особо поразили парнишку уроки географии. Как-то, рассказывая про Кавказ, учитель обронил, что ежегодно в Тифлисе проводят международные скачки. Увидев, как загорелись у мальчика глаза, учитель оставил его после урока и рассказал о скачках все, что знал сам. С того дня у Василия появилась цель в жизни — добраться через Москву или Санкт-Петербург и далее, до Тифлиса, где проходили те самые скачки, выставлялись лучшие кони, выигрывались и спускались состояния. Через несколько лет управляющий сменился, молодой барин уехал с родителями в Санкт-Петербург, и Василию пришлось оставить учебу. К этому времени Ваське было уже тринадцать. Он стал незаменимым помощником на конюшне, а еще через пару лет получил место второго конюха. За веселый нрав его любили все дворовые. Девушки с удовольствием танцевали с ним, выделяя из толпы парней. Казалось, весь город ходил у него в друзьях.

Но особенно Василий был близок с иконописцем Андреем, юродивым. Дружили с малых лет. С тех самых пор, как Василий прогнал деревенских мальчишек, у которых была забава — швырять камнями в сироту до тех пор, пока тот не забьется в падучей. Однажды Васька увидел, как травили юродивого, и разогнал шайку-братию, пригрозив, что в следующий раз возьмет хлыст и отходит тех, кто с первого раза не понял. Василия уважали, знали, что слово сдержит. После того случая мальчишки от Андрея отстали. Андрей же, как только в себя пришел, взглянул своими прозрачными глазами на Василия и сказал: «Спаси тебя Господь, до самой моей смерти теперь быть тебе моим хранителем».

Родители Андрейки и младшая сестренка погибли во время деревенского пожара, когда сам Андрей был в церкви. Родственники отдали мальчонку в монастырь послушником. Андрей прикипел душой к монаху, которого настоятель благословил писать иконы. Вначале мыл полы в его мастерской, потом чистил кисти, готовил краски. Андрейка мог часами тереть минералы, чтобы добиться нужной консистенции красящего порошка. По шесть часов без перерыва мог мять золото с гуммиарабиком[1]Когда подрос, ему стали доверять подготовку досок для икон: строгать, сушить, наносить рыбий клей, варить левкас[2], шкурить. Доски получались ровные, аккуратные. А после Андрейка уже и сам стал работать красками. Вначале по прописи цировкой[3] переносил будущий рисунок иконы, потом обводил железной краской, раскрывал в цвете. Расписывал, золотил. Прошло два десятка лет, и мальчик стал настоящим иконописцем. Богомазом, как говорили простолюдины. Андрею выделили мастерскую рядом с городской церковью. Там он и жил, помогал на службах. Люди его подкармливали, любили. Болезнь и неожиданные припадки закрепили за мальчиком нехитрую славу презренного, ума лишенного. Юродство Христа ради в России почиталось за подвиг. Иконы у юноши получались духовными, бесстрастными, взирающими с пониманием и прощением на людей. Так и Андрей прощал обидчиков и насмешников.

Ваське нравилось заходить в мастерскую художника и наблюдать за тем, как рисует его товарищ. Иногда Андрей вскидывал на Василия глаза и громко вещал: «Быть убитым, быть убитым». Кому быть убитым, узнать не получалось. Когда Андрейка опять говорил эту фразу, Василий отвечал: «Чему быть, того не миновать». Странная это была дружба: Василий, не верящий в Христа удмурт, и Андрей блаженный, разговаривающий с Богом, как с живым, начинающий день с молитвы, и ей же заканчивающий.

Наследник и его свита прибыли ранним утром. Одиннадцать колясок вкатились в Воткинск по спешно отремонтированной дороге в сопровождении отряда казаков. Вереница экипажей прогромыхала по центральной улице и остановилась возле большого казенного дома на Кривоножной.

Из первой коляски выпрыгнул Илья Петрович Чайковский, встретивший цесаревича на разъезде, и бегом поспешил к экипажу августейшей особы, который катился вторым, запряженный шестью бодрыми статными жеребцами. За экипажем наследника следовали коляски генерал-адъютанта Ливена, генерал-адъютанта Кавелина, полковника Юрьевича — ответственных за контакты и прошения, идущие от населения. Далее катились коляски действительных статских советников: Жуковского и Арсеньева — учителей наследника; затем шли экипажи его товарищей по школе, сопровождающих наследника в поездке. Замыкали кортеж «кухонная» повозка, перекладная для магазейн-вахтера и тележка для фельдъегеря. Всего надо было разместить и накормить одиннадцать человек свиты, обслуживающий персонал и пятьдесят семь лошадей. Илья Петрович весь прошлый день провел в страшной суете, заканчивая последние приготовления в доме. Василий-конюх с ног сбился, заготовляя корм и воду для царских коней. Во дворе наспех за пару недель возвели еще одну конюшню, но все равно всех лошадей в одном месте было не разместить.

Слуги спустили ступеньки у императорской коляски и раскатали ковер. Дверцы кареты распахнулись, и из экипажа вышел темноволосый молодой человек в дорожном костюме с тонкими чертами лица и щегольски подкрученными усиками, которые, очевидно, бережно растили и лелеяли. Наследник отлично выспался ночью в мягкой рессорной карете, под плавное покачивание на ухабах, и сейчас был бодр, весел и любопытен.

— К несчастью, Ваше Высочество, моя супруга в отъезде, и я не в силах обеспечить Вам должного уюта и общения, которые бы смогла устроить она… — начал было взволнованно оправдываться Илья Петрович.

Но наследник благостно улыбнулся и ответил:

— Не беспокойтесь, я давно заделался монахом! Женского общества вот уже несколько месяцев лишен… а уж столько служб и молебнов отстоял за время путешествия!

Начальник завода майор Романов помогал выйти из дорожной коляски наставнику и учителю наследника — поэту Василию Андреевичу Жуковскому. Десять лет назад он разработал многолетний план воспитания будущего царя. А сейчас пожилой поэт сопровождал своего августейшего ученика в долгой поездке по России, предпринятой с целью ознакомления будущего императора со своей империей. Жуковский был утомлен дорогой. В пути Жуковский писал императрице «Мы слишком скоро едем, имеем слишком много предметов для обозрения, и путь наш слишком определен; не будет ни свободы, ни досуга». Однако дорога давала возможность познакомиться с удивительными людьми, повидаться с друзьями-декабристами, бывшими в ссылке. Поэтому пятидесятилетний поэт без сомнения согласился на это интересное и трудное путешествие, которое длилось не один месяц и изрядно измотало и наследника, и его свиту. Они побывали в Новгороде, Твери, проехали через Углич, Рыбинск, Ярославль и Кострому, посетили Вятку и Пермь, Оренбург, добрались до Верхнего Урала. И вот, наконец, оказались в маленьком городишке Воткинске.

Визиты шли по согласованному заранее регламенту, не предусматривающему ни импровизаций, ни полноценного отдыха. Согласно инструкциям, наследнику следовало демонстрировать «приверженность православной вере» и в первую очередь посещать Храмы. Потом шли визиты в богоугодные и училищные заведения, общественные и военные учреждения. По дороге цесаревич навещал сельские церкви и крестьянские избы, что должно было возбуждать в народе восторг и любовь.

Когда наследник и свита покинули экипажи, их провели в господский дом, где прибывшие едва успели умыться и сменить дорожную одежду. Нужно было отстоять молебен в Благовещенском храме, еще недостроенном, без колокольни. Затем были намечены обед в трапезной Храма и экскурсия на завод. Вечером, конечно же, бал у Горного начальника. А назавтра — снова в путь.

Народу в церкви набралось немало. Вся местная знать встала поближе к алтарю, купцы и крестьяне — в дальних уголках храма. Всем хотелось своими глазами увидеть наследника. Кто-то мечтал просто рассмотреть будущего царя вблизи, прикоснуться к нему, кому-то нужно было передать прошение.

В церкви наследника заинтересовали богатые росписи стен. Автора росписей, казанского художника императорской академии искусств Винокурова, в городе не было. Но на службе присутствовал его помощник из местных — иконописец Андрей Смирнов, блаженный. Его подозвали к наследнику, представили. Богомаз отводил глаза, стеснялся. Показали лично им написанные иконы: строгие, бесстрастные. Господь смотрел с тех икон, словно спрашивая: «Ты со мной?»

Александр Николаевич похвалил Андрея за работу и пожаловал пятьдесят рублей. Андрей деньги принял с поклоном, а отходя, вскинул глаза и отчетливо произнес: «Метальщиков берегитесь». Александр Николаевич удивленно переспросил: «Что он сказал?».

Полицмейстер, до этого молча стоящий рядом, живо оттеснил иконописца в сторону. А Илья Петрович ответил, смущаясь:

— Парнишка талантливый, но … ума лишенный. Болтает иногда странное.

Великий князь сощурился.

— О каких метальщиках[8] идет речь?

— Не обращайте внимания, Ваше императорское Высочество, мало ли, что он болтает? Зря вы ему деньги пожаловали.

— Неужели пропьет? — предположил цесаревич.

— Нет, он не пьющий. Хуже — раздаст. Ну да ладно. Бог с ним, а нам на завод пора.

По дороге к заводу Илья Петрович доложил о состоянии вверенного ему казенного заведения, рассказал о планах. Прошлись по цехам, посмотрели на плавку железа. Наследник с живым интересом слушал о новой технологии производства стали. Новая литьевая марка была впервые сварена в России крепостным Бадаевым, самоучкой, который сумел разгадать секрет английской прочной стали. Правительство выкупило Бадаева у помещика и направило в Воткинск на завод. Велели его позвать. Пришел мужичок с лицом, будто вылепленным из теста: нос картошкой, брови кустиками. Половины зубов у мастера не было: обглодал ядовитый газ. Бадаев встал в углу, смял шапку.

— Говорят, ему присвоили офицерский чин? — негромко обратился к Чайковскому великий князь.

— Так точно-с, — по-военному ответил подполковник Чайковский, — в низшем чине шихмейстера 14-го класса.

— Господин шихмейстер, — обратился к Бадаеву цесаревич, — рад с вами познакомиться. Вы довольны условиями работы?

— Ваше императорское высочество, бесконечно доволен.

— Наш Семен Иванович — скромник, — вполголоса добавил Чайковский. — Он хоть и не получил никакого образования, но удивительный инженер, самоучка, как Кулибин.

— Благодарю вас за службу, — сказал Великий князь и милостиво позволил поцеловать свою руку.

Затем наследник захотел ознакомиться с планами по развитию завода. В здании заводского управления Илья Петрович торжественно вручил Великому князю портфель с шестью рисунками новых машин и дал коротенький отчет «о статистике завода и всех заводских операциях».

Потом была экскурсия на плотину, в школу и в госпиталь. День получился насыщенным. Сам цесаревич и его окружение устали не на шутку. А вечером еще ожидался торжественный ужин.

Жуковский, сказавшись уставшим, ужинал один в отведенном ему покое. Вместо него перед дамами блистали граф Иосиф Виельгорский и генерал-адъютант Александр Паткуль — друзья детства наследника. Граф прекрасно играл на фортепиано и развлек общество, исполнив несколько мазурок и вальсов собственного сочинения, чем привел присутствующих дам в полную ажитацию. Затем начались танцы. Не так уж много блестящих молодых людей проживало в городе. И вдруг — сразу несколько неженатых, прекрасно образованных офицеров! Всем дамам хватило кавалеров. Цесаревичу по регламенту полагалось выйти на два танца: исполнить польку с молодой девушкой и вальс с супругой кого-то из начальства принимающей стороны. На польку великий князь выбрал миловидную дочку врача города Тучемского, представленную Чайковским. Молодому графу приглянулась смешливая хохотушка Романова — однофамилица и, возможно, дальняя родственница наследника престола. Паткуль танцевал с длинноносой дочерью инженера-англичанина Сильвестера Пенна, а пожилому Арсеньеву досталась такая же почтенная, но еще бодрая, дурно пахнувшая потом, смешанным с eau de Cologne, Агнесса Ивановна, жена начальника завода. Прочие разбирали оставшихся дам, которые впервые оказались в меньшинстве. Юные барышни горделиво откидывали головки назад, отказывая в танце тому, с кем еще вчера считали за удачу покружиться в вальсе, выбирая себе партнера поинтереснее. Когда танцы закончились, кавалеры проводили дам до их мест.

Полька вышла бодрой. Молодежь резво отстукивала каблуками по паркету. Наследник и молодая прелестница вели танцующих вокруг зала. Когда танец закончился, великий князь поблагодарил партнершу, проводил до банкетки, но сам не отошел. Со своими вьющимися мягкими волосами, с тонким чуть вздернутым носом и очаровательным припухлым ртом он производил впечатление не столько будущего императора, сколько юного любимца женщин. Однако, вскоре объявили вальс и цесаревич, ответив шуткой на реплику бывшей парнерши, проследовал в другой угол зала, где его ожидала, волнуясь и потея пожилая супруга директора завода.

После танцев мужчины вышли на балкон покурить.

Вдруг в тишине грохнула пушка и над прудом разлетелись брызги огня, осветив весь город. На темном небе распускались диковинные цветы и отражались в глади пруда, из-за чего казалось, что они растут из самой преисподней. Как зачарованные гости смотрели салют.

Илья Петрович занял место рядом с наследником и увлеченно говорил ему в перерывах между грохотом пушек:

— Ваше императорское Высочество! Наш завод будет первым по строительству судов. От нас до Камы всего двенадцать километров. Корабль посуху можно за два дня волоком дотащить!

Цесаревич, склонив голову, благосклонно слушал и иногда кивал головой. Ему нравился Чайковский, тот со своей горячностью был похож на ребенка: с ходу придумывал идеи и сам верил в них:

— Гарантирую, что уже через пять лет мы спустим первый пароход. И назовем его в честь Вашего Высочества!

Спустя пять лет Чайковскому действительно удалось построить первое судно в этом затерянном крае, где не было ни одной судоходной реки. А затем второе, третье, четвертое… Используя метод сброса водохранилища, корабли по тихоходной речке спускали до Камы, откуда они попадали в Волгу и далее — в море. Четыреста кораблей построил воткинский завод! Почти весь Камский флот был собран на идее, которую на раз-два придумал Илья Петрович.

Вечер подходил к завершению. Уже откланялись благородные горожане с почтенными семействами. Оставалась еще молодежь и двое англичан, составившие компанию цесаревичу с его товарищами. Чайковский отправился убедиться, что покои высокопоставленного гостя подготовлены ко сну. В это время в дом прибежал десятский, незаметно прошел в приемную и знаками вызвал из общей залы, отданной под танцы, полицмейстера. Тот вышел и строго спросил:

— Что случилось?

— Беда, Алексей Игнатьевич, опять убийство! Убили старуху с младенцем. И там такое… У младенца грудь распорота, а сердца нет.

— Что значит «нет»?

— Пропало. Вырезали его, — повысил голос до трагического шепота десятский.

— Тихо, тихо. Ты, дружок, оставайся здесь до утра. Проследи, чтобы все было без происшествий. А я пройдусь.

Алексей Игнатьевич бесшумно вышел из приемной на улицу и зашагал под ярким светом иллюминации по набережной мимо казенных домов заводских управляющих. После свернул на боковую улицу, где проживали мастеровые и приписные к заводу. И сразу же погрузился в темноту. Прошел с десяток метров. Чуть не упал, поскользнувшись на куче жирного блестящего навоза. «Ах ты ж кузькина мать!», — негромко ругнулся он в полной темноте, нащупывая сапогом твердую дорогу. Затем тщательно вытер подошвы о траву.

Впереди, на краю улицы, ожидали начальство несколько фигур в форме с фонарями и группка любопытных. Выла крестьянка, заламывая руки. Ее муж, отец убитого младенца, застыл возле. К родителям прижимался парнишка лет десяти, на котором висели две чумазые белобрысые девочки. Убитый мальчик был четвертым ребенком в семье. «Лишний рот», — отметил про себя Алексей Игнатьевич.

Полицмейстер прошел в дом через холодные сени, в которых пахло скисшим молоком, самогоном, куриным пометом. Перешагнул высокую ступень, ведущую в рубленую часть, и оказался в просторной комнате: низкое окно, печка и полати слева, красный угол с иконой Николаю Угоднику справа, длинные лавки вдоль стен. На столе стояли две кружки и бутыль самогона. С другого края стола сидели двое подчиненных, писали протокол при тусклом свете огарка. Увидев начальство, они вскочили. Посреди комнаты валялась прялка и веретено с намотанной шерстью. На полу лежал неубранный труп бабки в неестественной позе с поджатой ногой. Одежда убитой была в крови, глаза уже остекленели, на горле зияла резаная рана, под телом — лужа крови. Рядом люлька с испачканными красным тряпками. Игнатьевскому посветили фонарем. Казалось, что ребенок спит. Личико его было бледным.

— Ваше благородие, позвольте доложить. Убита Марфа Петрова, мать крестьянина Игната, рабочего завода, и его сын Иван. Раны нанесены острым ножом, сердце младенца изъято. Похоже на ритуальное убийство. В руках убитой были найдены волосы: клок темных коротких волос, вероятно, мужских. Орудие убийства — предположительно нож, пока не найдено.

Алексей Игнатьевич недовольно поморщился:

— А с чего вы решили, что убийство обрядовое? Прошу не делать преждевременных выводов и не разносить слухов! Пока нет другой версии, считаем обычным. Опросите соседей, пострадавших: как жила семья, с кем ссорились, кто из родственников, друзей часто захаживал? Завтра с утра к восьми ко мне на доклад. Тела в ледник уберите.

Полицмейстер вышел, хлопнув низкой дверью, и с облегчением вдохнул свежий воздух. Решив осмотреть двор, прошел через калитку в огород — ничего. И уже собирался возвращаться, как что-то блеснуло в траве. Игнатьевский нагнулся и при тусклом свете появившегося из-за тучи месяца увидел нож, испачканный в крови. Полицмейстер сдернул с веревки, натянутой во дворе, висящую на ней тряпицу и осторожно завернув в нее нож, положил его в карман. Вышел со двора. Кивнул десятскому на дежурных дрожках, но отказался от предложения довести до участка.

По дороге до участка полицмейстер раздумывал. С одной стороны, положение было незавидным: очередное убийство да еще в такой день! Но Алексея Игнатьевича больше волновало не это, а то, как повернуть расследование с максимальной пользой для себя. Если удастся быстро найти убийцу, можно получить хорошую награду и выйти в отставку не только в новом чине, но и с хорошим содержанием. Надо крепко подумать, как повернуть ситуацию в свою пользу.

Городской праздник в честь приезда наследника между тем продолжался. Рабочим по этому поводу раздали по рублю, городок гудел. То тут, то там валялись по обеим сторонам дороги пьяные, слышались песни под гармонь, смех и девичий визг. Молодежь гуляла, парочки то и дело попадались полицмейстеру навстречу. Завидев его, старались свернуть с пути.

Алексей Игнатьевич проходил мимо нового, еще незаселенного дома. Окна озарялись дрожащим светом. Алексей Игнатьевич знал про обычай со смешным названием «пукон-корка» — дом для посиделок. Местная молодежь в течение недели ходила на посиделки во вновь построенный, но пустующий еще дом, пекла лепешки, пела песни, играла. Через неделю сложившиеся пары оставались в доме с ночевкой. С утра матери девушек готовили специальный хлеб с дырочкой посредине, имеющий символическое значение. С проведенной вместе ночи пары считались поженившимися.

Алексею Игнатьевичу так же, как и местному церковному настоятелю, такой обычай крайне не нравился. Традиция была откровенна и натуральна, как сама жизнь, и естественна для местного народа. У удмуртов вообще многое было слишком натуралистичным: жены, как правило, оказывались намного старше мужей. Они обучали парней жизни, сами выбирая себе подходящего партнера. Девственность не считалась достоинством. Ничто не препятствовало смешению русского и удмуртского народов: создавались смешанные браки, любой захудалый русский мужик находил себе скуластую рыжую вотянку.

Алексей Игнатьевич и сам подумывал о требовательной до любви удмуртке. Венчаться с ней не надо, а жить вместе — пожалуйста. После смерти жены полицмейстеру не хватало женской ласки и заботы. Детей у него не было. Стыдиться за такую связь было не перед кем. Алексей Игнатьевич уже присмотрел себе одну из дома Горного начальника: молодую сироту, милую и тихую Онисью. Вышел с предложением о покупке к предыдущему начальнику завода и округа. Тот обещал подумать, но решить ничего не успел — назначили нового главу завода и города. «Надо будет Чайковского попросить уступить красавицу», — подумал Игнатьевский. При воспоминании об Онисье у Алексея Игнатьевича приятно зачесался пах. Полицмейстер потряс ногой. Подумал: хорошо было бы пригласить девушку к себе в участок. Перед ее хозяевами неловко, но как-нибудь забудется. Двинулся дальше.

Впереди проскользнула еще одна пара, остановилась на крылечке дома. Девушка негромко сказала:

— Все слуги до утра отпущены. Мы можем остаться на ночь.

Алексей Игнатьевич резко остановился, узнав голос Онисьи. Пара застыла на крыльце в поцелуе. Алексей Игнатьевич сжал одной рукой шашку, но выдавать себя не стал, замер на месте.

Василий (а это был он) оторвался от сладких губ девушки. Мягко обнял ее за талию, приоткрыл дверь в дом. Проем осветился светом лучины, раздались веселые приветственные голоса, пара нырнула внутрь.

Алексей Игнатьевич негромко ругнулся. Полицмейстер огляделся: не хватало еще, чтобы его заметили подглядывающим за парочками. Но вокруг было темно и тихо. Алексей Игнатьевич поспешно зашагал в контору. Ночь предстояла тяжелая.

Как только Алексей Игнатьевич скрылся из виду, от кустов напротив крыльца, ведущего в дом, отделилась темная фигура. Неизвестный прокрался к окну. Осторожно заглянул в него. Дрожащий свет выхватил из тьмы цепкие блестящие глазки, рыхлую кожу, маленький острый нос, чернявые усики. Соглядатай что-то высмотрел, сглотнул слюну, отошел от окна, развернулся и спокойным шагом двинулся по тропинке в сторону господского дома начальника округа.

Луна пряталась в легких кружевных облаках, разливая сквозь них приглушенный серебристый цвет. Ночь была дивная. Мягкий ночной пар стелился по земле. В воздухе пахло разнотравьем. От воды тянул прохладный, еле заметный ветерок. Стрекотал кузнечик, и шумели крылья каких-то ночных птиц. Праздник подошел к концу. Уже не играла гармонь, не слышны были голоса. Плач крестьянки тоже прекратился. Погоревали, и хватит.

На следующее утро помощник полицмейстера, явившись на службу, увидел следующую картину: начальство спало в кресле, уронив голову и руки на стол. Перед Алексеем Игнатьевичем стояла пустая рюмка и тарелка с несколькими ломтиками растаявшего сала.

Солнечный луч прополз по зеленому сукну стола, дошел до руки полицмейстера, перебрался на плечо, ухо, защекотал закрытый глаз. Алексей Игнатьевич поморщился, чихнул и проснулся. Выглядел он уставшим и помятым. Ночка выдалась тяжелой. Алексей Игнатьевич разбирал версии дела, перебирал в уме факты, свидетельства, вспоминал свою жизнь, проведенную на одном месте, наконец, определился с тем, как будет вести дело. Достал графин с водкой и расслабился после тяжелого дня.

Ополоснув лицо и оправив форму, полицмейстер вышел из кабинета. Помощник, вскочив, вытянулся. В приемной ждали десятские. Алексей Игнатьевич кивнул им и обратился к помощнику:

— Голубчик, распорядитесь насчет чая.

Алексей Игнатьевич открыл окно в кабинете, впустил свежий воздух. Сел в кресло. Десятские переминались с ноги на ногу.

— Докладывайте!

Тот, что был постарше, высокий и худой, прокашлявшись, начал:

— Семья Петровых отправилась на народное гуляние, проводимое в соседней деревне, откуда они сами родом. Вышли из дома около четырех дня. В избе оставалась старуха пятидесяти лет от роду. Вернулись с гуляний около семи вечера все вместе: муж, жена, трое детей. Соседи ничего странного не слышали. И немудрено: все были на гуляниях, город стоял пустой. На столе, как вы сами видели, две кружки с недопитым самогоном. Из одной пила бабка. В руке у нее был зажат клок черных волос, предположительно, преступника. Входная дверь не заперта. Видимо, старуха впустила знакомого, беседовали, знакомый зашел сзади и перерезал горло: бабка только успела вцепиться ему в волосы. Потом преступник убил младенца, рассек тому грудь, достал сердце и спокойно вышел незамеченным. Орудие убийства преступник унес с собой. Ни в доме, ни в палисаднике оно не обнаружено. Согласно легендам, человеческое сердце удмуртские колдуны для своего зелья использовали, а людей в жертвы богам приносили. Если же рассматривать простое убийство, то по сведениям, полученным от соседей, выяснилось: хозяин дома не ладил с неким Зосимой, братом жены. Поговорили с этим Зосимой. Он толком ничего не помнит — пьяный. Бубнит, что был вечером на набережной, но, что там делал и кто его видел, сказать не может. Его сын, кстати, служит в господском доме помощником конюха.

— А кому волосы принадлежат, установить удалось?

— Никак нет, — высокий десятский вытянулся и стал еще выше. — Зосим, правда, черноволосый, но волос у него длинный, а у старухи в руке клок коротких волос был. Местные колдуны все как один рыжие. Традиция у них такая: жрецы должны быть с огненной шевелюрой. Отец убиенного младенца тоже темноволосый. Но он целый день на гулянии с семьей был. Наша версия — убил Зосим, напившись. Накануне, как говорят соседи, была ссора. Он к ним в дом явился, грозился всех убить, ежели ему на выпивку рубль на дадут. Сейчас спит с бодуна. Ждем Ваших указаний, чтобы его арестовать.

— Но волосы не его, — полицмейстер постучал карандашом по столу и внезапно предложил: — А давайте-ка мы начнем с колдунов.

— Да Вы же сами, ваше высокоблагородие, давеча сказали, что это глупости… — старший удивленно смотрел на начальство.

— Со мной спорить? — Игнатьевский побагровел. — Да как ты смеешь? Допросите колдунов и доложите мне. А этот ваш … Зосима никуда не денется.

Десятские удивленно переглянулись, взяли под козырек и вышли.

Алексей Игнатьевич вызвал к себе секретаря и попросил пригласить двух сотрудников охраны, которые числились при заводе, но при этом были личными глазами и ушами полицмейстера — отрабатывали должок за сокрытое в свое время Алексеем Игнатьевичем воровство с завода. Охранники за мзду пропускали через ворота подводы с металлом, сталью — материалом ценным и дефицитным. Смотрителя цеха, который организовал процесс вывоза и сбыта краденого, и его помощников посадили, а сотрудников охранки Игнатьевский «отмазал». Ему нужны были свои люди, на которых он мог положиться.

Через полчаса явились две личности в форме охраны завода: в синих мундирах с черными шевронами. По вызову прошли в кабинет. Низенький прихрамывал на ногу.

Алексей Игнатьевич стоял, повернувшись к окну. Задернув шторы, он развернулся, сел.

— Это вам, — он протянул пухлый конверт. — Внутри найдете инструкцию и деньги.

Тот из охранки, что прихрамывал, взял конверт и заглянул внутрь. Спрятал за отворот мундира.

— Это будет наш окончательный расчет, ваше благородие? — спросил он.

Игнатьевский поморщился.

— Если справитесь, будем считать, что это последнее поручение. И еще, — достал из ящика стола завернутый в тряпицу нож. — Надобно, чтобы вы вот этот предмет подкинули в конюшню дома Горного начальника. Незаметно! И вот тогда, да, мы в расчете. Свободны.

Мужчины скрылись из кабинета.

Александра Андреевна Чайковская прибыла в Воткинск через две недели после отъезда великого князя. Казенный дом ей весьма понравился. Все комнаты были свежевыкрашены, пол оциклеван, стояла новая мебель. Чтобы познакомиться с жителями города, Александра Андреевна решила провести прием. Ближайший выходной совпал с Петровым днем — в этот день крестьяне устраивали народные гуляния.

«Чем не повод собрать всех? — подумала Александра Андреевна. — Тем более что праздник можно провести на улице и пригласить много гостей».

Было решено устроить пикник.

Петров день в этом году пришелся как раз на Гербер — удмуртский национальный праздник сенокоса. Народу Александра Андреевна позвала немало: настоятеля Благовещенского храма отца Василия; начальника завода и друга семьи майора Романова Василия Ипатьевича с супругой и детьми; воткинских купцов: господина Добронравова Дмитрия Егоровича с супругой и Пьянкова Григория Сергеевича с семейством. Был зван частный визитер в дом — доктор Тучемский, а также полицмейстер Игнатьевский — этот больше из приличия. Как обычно, были английский мастер Сильвестр Пенн с выводком детей и русской женой и инженер Москвин Алексей Степанович. Общество собралось весьма пестрое.

Завод на выходные было решено остановить. Начало сенокоса — большой праздник. Никто в этот день не работает, все на полях празднуют. По поверью, как проведешь этот день, так и зима пройдет. Русский народ проводил петровские гуляния, разговлялся после поста, провожал пролетье. А местные — удмурты — отмечали Гербер, праздник плуга и пахоты. В древние времена Гербер приходился на весну, на окончание сева. Но постепенно традиция сместилась в сторону православного Петрова дня на конец июня.

Погода в воскресенье выдалась замечательной: ярко светило солнце, на небе ни облачка, жара.

Александра Андреевна встала, как обычно, в шестом часу. Она подошла к иконам, привезенным из отчего дома, прочитала утренние молитвы. Умылась, собралась, заглянула в детскую. Няня уже встала. Александра Андреевна прошла на кухню, отдала распоряжения о завтраке и о праздничном ужине: надлежало приготовить двухметрового осетра, накануне привезенного с Камы, а сейчас ожидающего сковородки в ледяном погребе. Еще ждали мясника: он должен был привезти свежайшую говяжью вырезку и языки. Закуски планировали простые: бульон из овсянки, салат из свежих овощей, маседуан — печеные овощи и фрукты, сбитень. Закончив с распоряжениями, хозяйка дома вышла во двор — проверить, будет ли к празднику собран урожай из теплицы: ранние овощи, ягоды и диковинный плод манго. Все оказалось в порядке, урожай в корзинах и бидонах уже дожидался в тенечке. После завтрака Александра Андреевна отдала распоряжение грузить провиант для перекуса на телеги. К полудню тронулись. Ехать до места пикника было недолго — от силы полчаса. Когда подводы подъехали к деревне, там уже разместилось заводское руководство с женами. Приглашенные англичане щебетали на своем птичьем языке, с удивлением оглядываясь по сторонам. Рядом с ними стояла Фани в черном глухом платье. Она держала за руку своего воспитанника, Николая Чайковского. Время от времени все трое переходили на родной девушке французский, в котором мужчины были не так сильны.

— Мадемуазель Фани, — обращался к ней месье Бернард, — как же Вы решились отправиться в эту дикую страну, одна, без крепкого мужского плеча?

— Месье Аллендер, — отвечала девушка, — я приехала не просто в Россию, я приехала в Санкт-Петербург, а это почти Европа. А когда мы прибыли в усадьбу, я была полностью очарована: нас встретил весь двор. Все так радовались, будто знали меня всю жизнь. У меня здесь служба, подруга, добрые хозяева, дом. Так что мне здесь нравится! И Россия для меня уже нечто большее, чем чужая и холодная варварская страна.

— О, говорят, вы даже дружите с крестьянами, — хитро морщил глаза инженер, провоцируя девушку.

— Если вы про Онисью, нашу горничную, то Вы знаете, что она мне жизнь спасла?

— Наслышан об этой истории. Это когда Вас чуть водяной не утащил? Пардон, сом…

— А как Вам Россия? — Фани резко сменила тему.

— Что Вам ответить? Я здесь… на заработках. Как только закончится контракт, домой. Прочь из этого дикого, нецивилизованного мира, где прыгают через костер, закапывают еду для мертвых и купаются в лютый мороз. Хотя вот господин Пенн, проведя несколько лет в России, женился, нарожал детей и с удовольствием ест, как это сказать по-русски…блы-ы-ы-ины … и ругает дороги, как коренной житель. Кто знает, возможно, и я найду здесь рыжеволосую красавицу и счастье. А что? Удмуртки похожи на ирландок. А может быть, у меня есть шанс попытать счастья с Вами, мадемуазель Фани? — вдруг поинтересовался англичанин, буравя девушку взглядом.

Девушка лишь саркастически рассмеялась:

— Вы и семья, месье Аллендер — вещи несовместимые. Как это по-русски?.. Не в обиду сказано.

Слуги быстро сгружали с телег провизию и походную мебель. Несколько девушек сервировали легкие закуски, ставили на дорожный стол сладкое вино, фрукты. Мальчик разжигал самовар. Ждали настоящую деревенскую кашу, приготовленную на костре.

На полянке рядом с местом импровизированного пикника уже шло народное гуляние: деревенские водили хороводы, дети и подростки качались, стоя на больших деревянных качелях. Взлетали вверх юбки, слышался смех. Парни ходили между девушек, закрыв лица платками — если девушка узнавала встречного, считалось, что выйдет замуж в этом году.

Женщины постарше были одеты нарядно и дорого: их даже нельзя было принять за крепостных. На них красовались яркие красные и полосатые одежды, мониста, плотные шапочки, закрывающие голову, и спадающие платки. Они готовили кашу из разных сортов злаковых. В каше томилось мясо молодого бычка, которого пару часов назад с песнями и молитвами заколол жрец, вернувшийся с мужчинами из священной рощи, луда. Запах шел такой, что молодежь нет-нет да и подбегала проверить, не готова ли уже каша.

Жрец, передохнув от моления в роще и выпив кумышки, степенно прошел на раскинувшийся зеленым ковром луг. Трава в этом году поднялась высокой, по колено: ждали хорошего сенокоса. Под камлание жреца общинники положили в небольшую яму кусок хлеба, масло, вареное яйцо и самогон. Зазвучали молитвы. Сельчане просили о благодатной земле и о дождях, о хорошем урожае и о сенокосе.

Женщины, не занятые в приготовлении пищи, взявшись за руки, обходили огромное вспаханное поле, на котором уже колосились овес и пшеница. Они шли и пели: «Инмар, дай нам богатый урожай, чтобы корень был золотой, чтобы из одного зернышка выросло тридцать колосьев». Песни звучали негромко, но невидимые дети земли, которые играли на меже, могли услышать их и дать дорогу идущим в ряд женщинам.

Наконец, все обряды были совершены, каша готова. Ее торжественно сняли с костра и разложили по тарелкам. Господам дружелюбные удмурты отправили огромный горшок с пахучим варевом. Кто хотел — тот ел.

Началось веселье. Ему немало способствовало то, что каждая хозяйка была обязана принести на гуляния фляжку местной домодельной водки-кумышки[9].

Мужчины изрядно набрались, однако к полудню самые крепкие и быстрые косари уже встали в ряд и приготовили косы.

В густой высокой траве то тут, то там вспыхивали синькой васильки, и подмигивала желтым глазком ромашка.

Ших — взмах косы, и стена травы упала, сраженная, на землю.

Ших — второй ряд лег вслед за первым.

Ших — широкий взмах мускулистых рук, крепкие мышцы прокатились под кожей.

Парни срезали траву и клали ее себе под ноги, поглядывая на девушек. Те стояли на обочине поля и с улыбкой разглядывали косарей, как живой товар: выбирали будущего мужа. Мужик в доме должен быть крепкий, здоровый, работящий. Среди девушек были молодые, на выданье, и уже замужние — те, которые вышли в прошлом году замуж. Родня мужа их первый год не принимала — приглядывалась. Молодые жены ждали праздника: именно после него они начинали считаться полноценными членами мужниной семьи.

Покосный луг располагался рядом с речушкой. Скосив одну копну и оказавшись рядом с рекой, косари побросали косы и, растопырив руки, кинулись в сторону девушек. Похватали замужних молодух, которые, смеясь, кричали и отбрыкивались. Потащили их к реке, раскачали и бросили в быструю воду. Девушки выбирались из воды, чтобы вновь оказаться кинутыми в омут.

Кто-то развернул гармонь. Зазвучали песни — удмуртские вперемешку с русскими.

Веселье, пляски, хороводы продолжались до самого вечера. Народ упивался — эта неделя между посевом и сенокосом была единственным естественным перерывом в череде сельских работ, которые начинались весной и заканчивались глубокой осенью. Отчего бы и не погулять?

Господа, снисходительно поглядывая на своих крестьян, вели неторопливые беседы меж собой. На качели отпустили детей с нянями и старшими братьями. Пробовали кашу. Разговаривали о семьях, крестинах и поминках. Мужчины пили водку, женщины — охлажденное десертное вино.

Англичане вместе с порядочно нагрузившимся Алексеем Москвиным ушли гулять к деревенским. Москвин, который здесь родился и вырос, и был знаком с местными традициями, комментировал обряды иностранцам:

— Кидают в воду только замужних баб, — пояснял он заплетающимся языком.

— Зачем? — удивлялся Бернадрд Аллендер. — Логичнее было бы бросать незамужних невест: в воде можно фигуру разглядеть…

Алексей Степанович важно отвечал:

— В день солнцестояния водяной, Вумурт, спит. Поэтому женщину он в воду не утащит. А вода смоет с молодухи все болезни, наговоры, сплетни и пересуды. И она выйдет из воды чистой. Семья за первый год сама же ей все кости перемыла, и теперь бабу купают — чтобы очистилась.

— Кости перемыла? — спрашивал англичанин. — Как это?

— Тьфу, — злился пьяный Москвин. — Как же Вам объяснить? Все равно не поймете…

Хороводы кружились вокруг прогуливающихся. Девушки звенели монистами и пели. Красные ткани, платья, полосатые юбки, белые фартуки, золотые и серебряные монетки в виде украшений — все очаровывало зрителей, увлекало, волновало. Мужчин втащили в круг. С новой силой зазвучали песни. И вот уже одна рыженькая шустрая девушка схватила за руку Самуэля, отвела его в сторону и встала с ним парой, весело блестя глазами. Потом девушка постарше увела второго британца. Москвин остался с другими парнями в центре хоровода. Время шло, танец длился, а его никто не выбирал. Алексей совсем расстроился: неужели он хуже всех? Крестьянских парней — и тех уже разобрали. В конце концов Москвин отчаялся найти себе пару, махнул рукой и, пошатываясь, пошел к стогу сена. Повалился в него и сладко уснул прямо на солнцепеке.

— Алексей Степанович, ну сколько Вас искать можно? Подымайтесь! Кличут Вас! — горничная Онисья трясла Москвина за плечо. — Зовут Вас, все уже уезжают, а Вы пропали. Ой, что это с Вами? — вдруг с ужасом воскликнула она. — Вы весь в крови!

Москвин с трудом открыл глаза и провел рукой по лицу. Пальцы окрасились в красный цвет.

— Должно быть кровь носом от жары пошла, — ответил Москвин и двинулся, пошатываясь, в сторону подвод, по дороге успев ущипнуть девушку за пышный зад и запачкав ей юбку. Британцы уже сидели на дрожках. Москвина подхватили под руки два конюха и ловко закинули в экипаж. Самуэль Пен брезгливо протянул пьяному платок.

— Эй, ты не уснул — обратился Владимир к Коровьеву. — Слушаешь?

Убедившись, что товарищ не спит, продолжил чтение.

«Семья Чайковских вернулась с пикника ближе к вечеру. Дети сразу улеглись спать, а Александра Андреевна еще доделывала домашние дела. Проходя мимо детской, заглянула в приоткрытую дверь. Николенька разметался по кровати, простыни были сбиты, а мальчик закатился в угол кроватки и тяжело дышал. Мать приложила руку к его лбу. Мальчик весь горел. Он даже не открыл глазки от прикосновения, только захныкал сквозь сон. Александра Андреевна разбудила няню, прикорнувшую рядом, и велела делать Николеньке примочки из холодной воды с уксусом. Сама поспешила отправить посыльного к доктору. Посыльный вернулся через час и сказал, что доктор на родах, но вскоре придет.

Коле становилось все хуже и хуже, мальчик начал бредить — и вдруг потерял сознание. Александра Андреевна онемела, перед ее глазами все поплыло, она вспомнила погибшую дочурку и, не слушая увещеваний мужа, в чем была бросилась на улицу, чтобы бежать в тот дом, где принимал сейчас роды доктор. Илья Петрович остался с ребенком, а вдогонку жене послал повозку. Василий догнал хозяйку, усадил в дрожки и погнал, что было сил. Врач, оставив роженицу, которая к тому времени уже разрешилась, и, не переодевшись, поспешил к больному.

Мальчик по-прежнему был в беспамятстве. Осмотрев его, врач заявил, что это мозговая горячка в острой форме и помочь невозможно.

Александра Андреевна, сама ни жива, ни мертва, бледная и осунувшаяся, выслушала приговор, молча вышла из комнаты, прошла несколько шагов — и упала в обморок. Ее перенесли на диванчик, поднесли нюхательной соли. Илья Петрович бегал между женой и умирающим ребенком, не зная, чем им помочь. В углу плакал маленький Петя. Другие домочадцы тоже молились.

Через какое-то время Александра Андреевна пришла в себя, а вот Николеньке стало совсем худо — ребенок почти не дышал, лоб его пылал. Мать велела звать священника, чтобы успеть подготовить сына в последний путь. Прибежала кормилица Николеньки, увидела мальчика и завыла. Александра Андреевна, изо всех сил сдерживая слезы, обняла крестьянку. Та отстранилась и с напором произнесла:

— К Богородице его надо приложить! К Владимирской! Она помилует нашего Колю.

Александра Андреевна замерла. В голове пронеслась фраза, которую юродивый иконописец Андрей говорил при встрече с госпожой Чайковской вместо приветствия: «К Владимирской!»

Александра Андреевна подбежала к кроватке, выхватила из нее ребенка. Николенька безжизненно повис в руках матери. Илья Петрович с ужасом смотрел на жену. Та кинулась с мальчиком на руках к дверям, но врач решительно остановил ее:

— Куда? Вы его убьете. Положите на бочок и не трогайте — так он сможет прожить еще полчаса-час. Иначе умрет прямо у вас на руках.

— Дорогая, куда ты собралась? Священник сам сейчас придет! — вмешался и Илья Петрович.

— Доверься мне! Надо немедля принести в дом икону Владимирской Божьей Матери и приложить к ней Николеньку. Только она может нам помочь!

Илья Петрович не слишком верил в такое средство, но, чтобы успокоить обезумевшую жену, согласен был сделать все что угодно.

Он выскочил во двор, сам добежал до конюшни.

— Василий, в церковь! Надо привезти сюда икону!

— Илья Петрович, оставайтесь в доме. Барыню успокойте. Я сам справлюсь. Да и быстрее так будет — погоню, не жалея. Икону для молодого барина? Какую?

— Вези Владимирскую Божью матерь и священника, кого в храме застанешь. Хватай без объяснений! Не перепутай! Владимирскую!

— Не извольте тревожиться! Птицей долечу!

Василий прыгнул в дрожки, щелкнул кнутом. Лошадь, не ожидавшая такого обращения, дернулась и понеслась, прядая ушами. Василий гикал, дрожки подпрыгивали на колдобинах.

Через сорок минут Василий вернулся с иконой и немолодым батюшкой, у которого от тряски и волнения стояли дыбом редкие волосы.

Слуги бегом занесли икону в дом. Старичок-священник просеменил в комнату к умирающему ребенку, рядом с кроваткой которого сидели безутешные родители и бесполезный врач.

Тряпку, в которую была замотана двухаршинная доска, развернули. Икону поставили прямо напротив кроватки. Солнечный луч из окна упал на лик Богородицы. Она спокойно взирала на Своего Сына, ожидая Его участи — быть распятым людьми. Ее глаза светились мудростью, любовью, знанием и принятием.

Александра Андреевна рухнула перед иконой на колени. Илья Петрович грузно опустился рядом. Все домашние молились вместе с хозяевами. Священник начал молебен. Молитва унимала боль, давала слезам пролиться, показывала бренность жизни.

«Матерь Божья, — обращаясь к иконе, безгласно плакала женщина, — попроси Спасителя даровать жизнь Николеньке. Мой ангел Катенька уже на небесах, дозволь оставить сына! Пусть порадует материнское сердце. Обещаюсь служить Господу, как умею! Приму любую твою волю! Но ты, как мать, сама знаешь, как больно терять свою кровиночку. Прости меня, грешную, ибо я не так сильна, как ты!»

Молебен закончился. Мальчика причастили, аккуратно придерживая головку. Луч заходящего солнца, который во время молебна полз от лика Божьей Матери по стене, по фигурам молящихся, по кроватке, добрался до ребенка и осветил бледное личико. Дыхание мальчика успокоилось. На щеках появился едва заметный румянец. Николенька вдруг вздохнул, открыл глаза и внятно произнес: «Бог».

Через полчаса стало понятно, что кризис миновал. Николя выжил.

Илья Петрович на радостях пожаловал на золотой оклад Владимирской тысячу рублей, а Александра Андреевна — свои лучшие украшения. Икону торжественно отвезли обратно в Храм. Владимирскую занесли в алтарь и всю ночь читали перед ней акафист и благодарственные молебны один за другим. Василию дали выходной. Онисья осталась при доме, разбирала остатки провизии после пикника. Парень решил навестить своего друга Андрея и из первых уст рассказать о чуде.

Василий пришел к избушке поздно, когда взошла луна. Стукнул в дверь. Она поддалась и мягко распахнулась. В нос ударил знакомый запах маслянистой олифы. Василий заглянул в комнату. Андрей спал, облокотившись на икону. Луна освещала пятно краски, разлитой прямо на изображении. Мышонок сидел на плече иконописца и пищал, как плакал. Володя позвал друга:

— Засоня, всю работу испортил!

Андрей не проснулся. Тогда парень тронул товарища за плечо. Тело мягко сползло на пол. Василий в ужасе уставился на упавшее тело — рана виднелась в грудине. Перевел глаза на разлитую краску, только сейчас заметив, что это кровь. Василий сделал несколько шагов назад, ударился головой о балку, развернулся и собрался бежать прочь, но остановился. Вернулся к столу и подхватил мышонка, который мгновенно юркнул к нему за пазуху.

Василий побежал в сторону усадьбы. Но уже рядом с домом подумал, что не стоит беспокоить уставшего от переживаний сегодняшнего дня Чайковского, развернулся — и кинулся в полицейский участок.

Утром следующего дня Игнатьевский явился на прием к Чайковскому ровно в восемь.

— Ваше превосходительство, — начал доклад полицмейстер. — Вчера вечером было совершенно еще одно убийство. Убит Андрей-иконописец. Зарезан тем же ножом, что и младенец со старухой. Мне пришлось задержать Василия, вашего конюха. У него в вещах обнаружено орудие убийства — нож. Мы не стали вас беспокоить ночью. Вот приказ, — полицмейстер протянул бумагу.

Илья Петрович нахмурился:

— Наш конюх — убийца? Этого не может быть. Вы, должно быть, не знаете, что вчера Василий весь день был с нами? Он привез икону, которая спасла от смерти нашего сына. И после этого, Вы считаете, он смог пойти к своему другу и убить его? Это полный бред!

— Ваше превосходительство, Вы плохо знаете удмуртов — это темные люди. У них в голове куча предрассудков. Кто знает, что у него в голове перевернулось?

— Это у Вас в голове куча предрассудков, Алексей Игнатьевич. Вы не можете найти убийцу, и все решили повесить на конюха. Я напишу письмо в Казань, чтобы они прислали к нам местного следователя вести расследование. Вы знали, что Андрей-иконописец с малых лет был другом нашему Василию? Вы меня расстроили и в Вашей компетенции я не уверен. Попрошу Вас оставить мой дом.

На третий день состоялись похороны блаженного Андрея.

Возле дома иконописца собрался весь город. Пришли из соседних деревень. Народу было столько, что во двор не помещались, стояли вдоль улицы. Внутри избы, где лежало тело юродивого, монах читал псалтырь, горела свеча. Дым от ладана клубился вокруг гроба. В девять тело вынесли за изгородь, и толпа молча потекла в храм.

Андрей лежал в дубовой колоде. Черты его лица заострились, осунулись. Белокурые волосы легким свечением окружали спокойное лицо. Казалось, он спит. Люди плакали, старались прикоснуться к гробу. Некоторые несли в руках писанные Андреем иконы. Когда подходили к церкви, на небе появилось облачко, очертаниями похожее на ангела. Облако замерло рядом с куполом, зацепившись за крест храма, повисело — и растаяло.

Иконописца отпели. Гроб закрыли, вынесли из церкви и понесли на кладбище. Холмик и крест — казалось бы все, что осталось от человека. Но люди держали перед собой иконы, и с каждой взирал Христос, глазами похожий на иконописца.

Онисья ходила сама не своя. Работа не спорилась.

— Это не он, — шептала девушка. Фани, как могла, успокаивала подругу:

— Конечно, не он! Уверена, все разъяснится и его отпустят. Давай-ка лучше соберем узелок Василию, и ты отнесешь его в участок. Авось повидаетесь.

Немного успокоившись, Онисья собрала кое-что из еды и ушла в участок. Но к вечеру не вернулась. Утром тоже не объявилась. Взволнованная Александра Андреевна отправила в участок все разузнать посыльного. Тот быстро сбегал и спросил у дежурного полицейского, приходила ли горничная. «Накануне вечером была, но к задержанному ее не пустили. Зато с ней долго беседовал господин полицмейстер, допрашивал. Когда Онисья вышла от него, сердилась», — был его ответ.

События последних дней растревожили город и завод. Дворовые не работали — гадали, кто убийца. Управляющий домом, Кондрат Петрович, обсуждал с поваром на кухне арест Василия.

— На товарища с ножом? Сомнительно это будет… Васька и мухи не обидит. Коня вон вылизывал, как дите родное, чуть не спал в стойле. Всегда доброе слово скажет. И книжки читал… просвещался, хоть ему и не по чину.

— Вот от энтих книжек и горе, — возражал повар, — Где это видано, чтобы конюх читал? Приходит ко мне на днях и говорит: «А ты, Петрович, знаешь, кто Амерыку открыл?» Я ему: «Понятно дело, амерыканцы». А он мне: «Не, хыспанцы. Колумб ихний». — «А вот как это может быть? Рассуди по-нашему… Ее ж Амерыкой, а не Хыспанией назвали?» Он мне говорит: «Война там шла за землю, местные индейцы кожу с хыспанцев зараз с волосами с головы снимали». Вот, может у нашего Василия голова и поехала? Тоже решил землю отстоять удмуртскую? И пошел ножичком людей чикать…

Поваренок встрял в разговор:

— Оборотень это шалит. Вишь, за одну ночь кур в деревне с десяток передавил. Деревенские хотят на вотяков идтить, оборотня искать.

— Дурак ты, Мишка, кур в деревне лис передавил. А вот то, что деревенские на вотяков собираются, — нехорошо. Как бы еще одно кровопролитие не случилось, — нахмурился Кондрат Петрович.

— А знаете, чо еще говорят? — Мишка не унимался и даже перестал чистить картошку, за что сразу же схлопотал оплеуху от повара.

— Ты, Мишка, болтай, зубы заговаривай, но ножом-то работай!

Парнишка обиженно насупился и закрутил картошку в руке: с ножа потянулась и повисла завитушка прозрачной кожуры. Долго молча, но все же не справился с новостью, жгущей язык:

— Онисья, хорничная-то, сгинула. Ушла в участок, а в дом не вернулась, не-а. Пропала, как корова языком слизала. Из участка вышла, а на улице ее ждал хто-то. Говорят, что черт это был. Заманил в лес. И все, — парнишка важно замолчал.

— Что все?

— Все. Убили ее, как пить дать, убили. Говорю я вам, оборотень у нас завелся.

— Тьфу на тебя! — в этот раз скривился повар. — Что же он у тебя, то кур, то людей душит?

— А вы слыхали? — понесло Мишку. — Бабки кажуть, что раньше вотянки могли в лисиц превращаться. Бегали по лесам, пока Пыдо-Мурта[10] не встретят, как найдут — обратно в женщину оборачивались и совращали нечисть. Такая … лисица в юбке потом самого разгульного мужика намертво к себе привязать могла! Нет лучше женщины-оборотня! Все знают.

Парнишка закатил глаза к потолку. Здесь уже оба мужчины осклабились:

— Что ты в бабах понимаешь? У тебя же еще пух над верхней губой не вырос!

— А вот и понимаю, — обиделся Мишка, но чистить картошку не перестал, боялся оплеух. — У меня, между прочим, баба еще в двенадцать была! Ох, горяча, стерва! Что творила!

Мужики заржали:

— Молчим-молчим. Ты не останавливайся! — не понятно, к чему была обращена фраза, то ли рассказу поваренка, то ли к чистке картошки.

Мишка кочевряжиться не стал:

— Такая горячая баба! Меня муж ее по всей деревне гонял, когда увидел, что я вместо того, чтобы полы у них в хате стругать, бабу его стругаю. А что? Сам виноват! Бабы — они ласку любят, а он к молодухе таскался, а женой своей брезговал. А я не стал.

Мужики от смеха схватились за животы.

— Я к чему… чем Онисья не оборотень? Огонь-девка! Хитрая баба, красивая, от нее же идет что-то… лисье. Недаром Васютка голову потерял!

Пока на кухне кашеварили, Фани закончила свои занятия и возвратилась в пустую комнату. Настроение было ужасное. Девушка присела на кровать и задумалась: куда же пропала милая сердцу соседка? У француженки не было друзей среди челяди. В доме она вынуждена была общаться с приживалками Чайковских: пожилой сестрой хозяина дома, Надеждой Тимофеевной, и вдовой товарища Ильи Петровича, госпожой Поповой, взятой из милости на содержание. Обе были в возрасте, вечно чем-то недовольные. Онисья же, пока не арестовали Василия, была веселой, жизнерадостной, пошутить-посекретничать любила. Да еще жизнь ей спасла — это крепче всего людей связывает. Фани предположила, что, если подруга не оставила ей знак, значит, все действительно из рук плохо и с девушкой случилось что-то нехорошее. Фани считала себя решительной и подумала, что надо предпринять самостоятельные поиски. В любом случае, действие лучше бездействия.

Мадемуазель Дюрбах, как могла, расспросила болтливую челядь — дворовых девушек, где и когда те в последний раз видели Онисью. Нового ничего ей узнать не удалось. Возвращаясь в учебный класс по тропинке сада, Фани зашла полюбоваться цветами в зимнюю оранжерею Ильи Петровича, где любили бывать все домочадцы.

Травница Устинья, ухаживающая за посадками зимой и летом, обратила внимание на непривычно молчаливую француженку, которая прежде всегда с благодарной улыбкой принимала живой цветок для украшения своей комнаты.

— Милая, что случилось с тобой? — спросила она.

Фани поделилась своими беспокойными мыслями. Устинья дала совет:

— Сходи-ка к нашей знахарке, она тут недалече живет. Отнеси ей вещицу Онисьи, глядишь, подскажет, где ее искать. И не в таких делах помогала.

Оказалось, что местная колдунья жила на соседней улице. Через посыльного мальчишку Фани условилась о встрече на вечер, под покровом темноты — чтобы не вызывать ненужных толков.

Дом колдуньи находился на окраине городка, на краю оврага, с противоположных склонов которого били ключи. Местные использовали воду для лечения порезов. Вначале обрабатывали той, что была с запахом серы, «мертвой». «Из преисподней», — говорили про нее местные. Ей прижигали рану. Потом поливали «живой». Что уж там было в «живой» воде, Фани не знала, но раны от нее быстро затягивались, превращаясь в едва заметные шрамы. Рядом с источником с «мертвой водой» примостилась изба. Вокруг частокол из горбыля, земля не обработана, отовсюду лезли крапива и чертополох. Старый пес лениво брехнул на Фани, которая, дрожа от страха, поторопилась побыстрее проскользнуть в избу. Дверь противно скрипнула.

Жилище колдуньи оказалось обычным крестьянским домом. Внутри по бревенчатым стенам прыгал свет от свечи, пахло травами, которые висели под потолком, на стенах, стояли вениками на полу. На веревках, протянутых вдоль избы, болтались сушеные лапки каких-то зверьков, сморщенные кожистые лягушки, связки с волчьими зубами. В углу висела старинная икона Спасителя, обвешанная амулетами. В печи булькал чан с каким-то варевом. На полках стояли горшки и бутылки. Фани стало страшно. Но, в конце концов, она знала, куда шла!

Колдунья, одетая в удмуртское платье с вышивкой, сидела на скамье за столом и что-то плела из цветных нитей, струями спускавшихся между ее тонкими длинными пальцами. К изумлению Фани, «бабка» оказалась молодой женщиной, лишь ненамного старше своей гостьи. Ее темно-русые волосы с рыжим отливом были распущены и рассыпались по плечам мелкими кудрями. Заметив удивление в глазах гостьи, женщина засмеялась, и Фани обратила внимание на красивый рисунок ее губ.

— Что, не похожа я на старуху-колдунью?

— Чьестно говоря, нет, — мягко грассируя на русском языке, произнесла мадемуазель Дюрбах.

— Моя мать, упокой ее Великий Инмар, вот та кого угодно напугать могла! К ней не только из нашего городка — из других уездов люди ехали. Роды, приговоры, лечение, снятие проклятий — она многое умела и меня учила. А мой дед был великий торо. Теперь и ко мне люди идут. Всем помогаю. Пусть барышня будет спокойна: мои заговоры сильные. Вещь пропавшей подруги принесла?

Фани молча вынула из кармана платок горничной, который она взяла из комода в комнате прислуги.

— Присаживайся, — колдунья показала на лавку напротив стола.

Фани перешагнула порог и осторожно присела на лавку. Колдунья встала, подошла вплотную, заглянула в глаза.

— Что бы ты ни увидела — молчи. Тебе нужно узнать то место, где сейчас твоя подруга. Если она жива, конечно. Но если спугнешь видение, снова просить духов показать место можно будет лишь через три дня. На вот, выпей, — колдунья протянула ей склянку с темной жидкостью внутри.

Фани, зажмурившись, проглотила соленый напиток.

Колдунья бросила платок на сундук и начала читать заговор, изредка окуривая Фани и пространство вокруг нее из чашки, в которой лежал тлеющий уголек и какая-то трава. Голос колдуньи, вначале тихий, становился все громче и громче. Через некоторое время у Фани закружилась голова, и она была вынуждена опереться спиной на стену. Перед глазами все плыло. Казалось, что все вокруг превратилось в плотное вибрирующее пространство, и только голос колдуньи вел девушку сквозь густой, шевелящийся туман.

Постепенно туман стал рассеиваться. Фани увидела лесную чащу, небольшой охотничий домик. Кто-то, оглядываясь по сторонам, шел к дому. Фигура показалась Фани знакомой. Открылась дверь. Человек вошел внутрь, и Фани увидела связанную, в изорванной одежде и с кляпом во рту, Онисью. Подруга с ужасом смотрела прямо ей в глаза. Фани закричала. Туман рассеялся.

Фани сидела, вцепившись в лавку, и вопила во весь голос. Колдунья прыснула на нее водой.

— Что орешь? Спугнула все. Иди отсюда!

— Пожалуйста, пожалуйста! Он ее убьет! Помогите! Она где-то в лесу! Я не знаю этого места! Я отдам Вам что угодно! У меня есть украшение моей матери, настоящее, золотое…

Девушка покрутила кольцо на пальце и с силой стащила его.

— Только помогите, ей больно, ее мучают!

Колдунья зло зашипела что-то на непонятном языке, взяла кольцо, внимательно рассмотрела, попробовала на зуб и спрятала внутрь юбки. Потом полезла по деревянной лестнице на печку. Что-то достала оттуда, завернула в тряпицу и с недовольным видом протянула Фани:

— Закопаешь сегодня после полуночи на перекрестке, тогда найдется твоя подруга живой.

Фани быстро убрала сверток в сумку и, забыв попрощаться, бросилась вон.

Очнулась она уже в усадьбе.

Проскользнув никем не замеченной в свою комнату, Фани немного успокоилась. Но когда мадемуазель Дюрбах взглянула на себя в зеркало, ее затрясло: рот был измазан кровью. Фани судорожно принялась смывать коричневые разводы, ощущая прилив тошноты А ведь ей еще предстояло закопать содержимое свертка в полночь на перекрестке! Фани заглянула в детскую. Ее маленькие подопечные спали, рядом на кровати сопела няня. Хозяева тоже уже почивали.

Фани выглянула в окно — вон он, перекресток, даже отсюда виден. Ночь лунная, светлая. Добежать, выкопать ямку, и незаметно вернуться. Что еще она могла сделать для подруги? Бабка Устинья, рассказавшая девушке про колдунью, уверяла, что та и людей находила, и мужей в семью возвращала, и даже от пьянства мужиков излечивала. Последнее, со слов бабки, счастья в семью не приносило — мужики пить переставали и от жен уходили. И те опять бежали к колдунье — вернуть мужей в дом. Мужик возвращался и чах с нелюбимой бабой до самой смерти.

В доме ударили часы. Четверть часа до полуночи. Фани схватила сверток, выскользнула за порог. У крыльца прихватила лопату и, прижимаясь к заборам, побежала к перекрестку.

«Видела бы меня сейчас мадам Бернар», — думала Фани, вспоминая монастырь, в котором девушки воспитывалась в жесткой дисциплине и послушании. От этой мысли ей сделалось смешно, и отважная гувернантка зашагала веселее. Только бы никого не встретить! Но город спал.

Вот и перекресток. Девушка торопливо выкопала прямо на дороге небольшую ямку. Развернула сверток — и замерла, пораженная. Луна осветила маленькое сердце, размером с куриное. Оно выскользнуло из дрогнувшей руки девушки и упало на землю. Фани поспешно забросала сердце землей и бросилась домой, по дороге отчаянно ругая себя. Влетев через заднюю калитку в сад, она отбросила лопату, вбежала в дом и задвинула засов. Затем на цыпочках прокралась в свою комнату, разделась и забралась под одеяло, дрожа с головы до ног.

На следующее утро у мадемуазель Дюрбах поднялась температура.

— Пусть попьет микстуру и весь день проведет в постели, — предложил доктор, которого пригласила встревоженная Александра Андреевна.

Тем временем дети встали. Их день начинался в половине седьмого утра. Полчаса — на умывание и сборы. Четверть часа — на молитву, столько же — на гимнастику. Без двадцати восемь мальчики и девочка, чистенькие и умытые, сидели за большим семейным столом. Тетушки разливали чай, раскладывали по тарелкам кашу. Свежие яйца, стакан молока, свежеиспеченный хлеб, душистый прозрачный мед и сахаристое варенье из малины — прекрасное начало дня.

Николя сидел, чинно сложив руки на коленях, и вместе со всеми ждал, когда отец произнесет слова молитвы. Перекрестившись на иконы, Илья Петрович начал трапезу. Николенька выпил стакан молока и на его лице появились белые усики. Няня, сидящая рядом, протянула салфетку. Мальчик утерся и, потупившись, спросил:

— А уроков сегодня не будет?

Илья Петрович удивленно взглянул на сына: откуда ребенок мог узнать о болезни гувернантки?

— Нет, не будет, — помедлив, ответил он. — Мадемуазель Дюрбах нездорова. Ты знал об этом?

Петя мучительно вздохнул и, не смотря на отца, прошептал:

— Я видел ее ночью. Она летала.

Александра Андреевна и Илья Петрович переглянулись. Матушка подошла к мальчику и потрогала его лобик. Жара не было.

— Во сне? — уточнила мама. — Ты видел мадмуазель Дюрбах во сне, Николенька?

Мальчик поднял глаза на маму, его взгляд был измученным:

— Нет. Я смотрел в окно, а она летела вдоль улицы на палке.

— Час от часу не легче, — испугалась Александра Андреевна. — Не успел выздороветь и снова заболел!

— Миленький, — осторожно обратился Илья Петрович к сыну. — Может, это тебе все же приснилось?

— Нет! — закричал он. — Она летала, летала! Мальчик сжал голову руками и кинулся вон из столовой. Няня бросилась следом.

— Да что же это такое! — в сердцах бросил салфетку на стол Илья Петрович.

— Дорогой, успокойся, тебе еще на службу.

Илья Петрович переоделся и отправился на завод. В конце концов, что бы ни происходило, он на государственной службе и его дело — поднимать завод, сделать его первым в России по производству стали, а дети — это удел жены.

На письмо Горного начальника Камско-Воткинского округа с просьбой прислать в город специалиста, который мог бы помочь в расследовании, из Казани в город был направлен самый опытный и расторопный чиновник для особых поручений — надворный советник Лагунов Сильвестр Васильевич. В свои сорок пять лет он раскрыл около трех десятков преступлений, владел методом дедукции, увлекался оптикой. По его чертежам один умелец-очкоправ создал прибор, который позволял видеть даже ночью.

Был Лагунов плотен, не высок и не мал, лицом и манерами приятен, обходителен, даже мил. Но при всей внешней мягкости Сильвестр Васильевич считался настоящим профессионалом: внимательно слушал, видел то, что не замечали другие, прекрасно разбирался в психологии преступников. И, самое главное, умел войти в доверие к кому угодно.

Чиновник для особых поручений прибыл в Воткинск рано утром и сразу же попросил извозчика доставить его в горнозаводское полицейское управление. Не позавтракав, прямо в дорожной одежде, шарфе и с небольшим саквояжем он прошел в кабинет к полицмейстеру. Вежливо постучал по двери, чтобы обозначить свое присутствие. Приоткрыл ее, заглянул — и вошел внутрь, сияя улыбкой.

— Здравствуйте, господин подполковник! Здравствуйте, уважаемый Алексей Игнатьевич! Можно вас так называть? Как же я рад видеть вас! Похвально, когда такое рвение в службе: еще рабочий день не начался, а вы уже на месте. Ох, я же забыл представиться. Чиновник для особых поручений сыскного приказа Казанской губернии, надворный советник, направлен для изучения обстоятельств дел об убийствах. Говорят, у вас в городе народ тревожится по этому поводу. А я рад! Бесконечно рад поработать с вами!

— Приветствую вас, господин надворный советник! Очень-очень рад. А позвольте Ваши бумаги посмотреть?

— Ой, забыл-с, забыл-с! Вот, — Лагунов протянул потрепанные бумаги, — милости прошу.

«Простак», — вынес свой вердикт Игнатьевский. — «С таким можно договориться». Он с важным видом внимательно изучил документы и только после этого указал прибывшему на стол в углу:

— Меня предупредили о вашем приезде! Мы подготовились. Поставили для Вас отдельный стол в моем кабинете. Материалы по делу лежат здесь. Можете ознакомиться. Подчиненные в полном Вашем распоряжении. Не хотите вначале отдохнуть? Дорога-то нелегкая, поди, была? Весь день тряслись?

Сильвестр Васильевич снял дорожную накидку и, бережно сложив, передал ее вошедшему дежурному жандарму. Шарф оставил на шее. Сел.

— Спасибо, дорога была не тяжелой. Засиделся я в пути. Подпростыл вот, — показал на шарф. — Так что с удовольствием выпью горячего чая и, пожалуй, немного поработаю.

Алексей Игнатьевич распорядился насчет чая. Поинтересовался у приезжего, надо ли еще чего, и погрузился в чтение очередного отчета: умерла крестьянка при родах; у жены статского советника Ветошкина украли ридикюль, когда она торговалась на рынке за кусок мяса. Игнатьевский даже знал, кто украл, но связываться не хотел — эти воры-гастролеры приехали в Воткинск на неделю, вскоре уезжали в Ижевск, оттуда — далее. Легче будет дождаться, пока сами уберутся из города.

Пока полицмейстер занимался рутиной, Сильвестр Васильевич, прихлебывая чай, изучал материалы дела. Иногда он приговаривал:

— Отлично! Прекрасненько!

Наконец, Сильвестр Васильевич закрыл картонную обложку папки с делом, побарабанил пальцами по столу, поправил жиденькие волосы на кругленькой голове и обратился к коллеге:

— Господин подполковник, Алексей Игнатьевич! Я вижу, что все в порядке. Все материалы собраны, все оформлено самым лучшим образом. У меня осталось несколько формальных вопросов. Позвольте осмотреть орудие убийства и добросить обвиняемого? А также, где я могу увидеть свидетельницу, гувернантку Чайковских, которую Вы лично вчера допрашивали, судя по протоколу?

— Конечно, господин надворный советник! Улика в сейфе у дежурного. А задержанного вы в любой момент можете расспросить. Вас проводят, я распоряжусь, — Игнатьевский вызвал дежурного: — Предоставляю господину надворному советнику самые широкие полномочия — делайте, что он скажет… А с горничной, Сильвестр Васильевич, сложнее, она пропала.

— Сбежала? Вы ведь считали, что она соучастница?

— Нет-нет… она действительно пропала. Приходила в участок, принесла задержанному посылку. Я ее … допросил. А домой она не вернулась. Ее уже ищут. Как найдут, доставят в участок.

— Понял. Тогда я осмотрю орудие убийства, схожу к обвиняемому, а потом пройдусь до гостиницы — Вы правы, устал с дороги! Вы не обращайте на меня внимания — не хочу Вас отвлекать от работы.

— Тогда, с Вашего разрешения, завтра я задержусь: у меня обход, — сказал Игнатьевский. — Ключ от кабинета я оставлю у дежурного.

Сильвестр Васильевич достал из саквояжа блокнот, карандаш и небольшую деревянную шкатулку. Пружинистой походкой пересек кабинет и вышел, прикрыв за собой дверь. По его просьбе дежурный открыл сейф и достал нож, завернутый в тряпку, весь в бурых потдеках, среди которых выделялось красное пятно: след от краски. Надворный советник достал из нагрудного кармана тонкие шелковые перчатки черного цвета, натянул их на холеные руки и аккуратно взял нож за лезвие. Рассмотрев, засиял, как будто увидел что-то весьма приятное. Положил нож обратно на тряпку, а сам присел за стол и достал из шкатулки картонку. Затем выудил из другого кармана пенсне, водрузил на нос, взял в руки заточенный карандаш и сделал изящную надпись на картонке: «Отпечатки с ножа, город Воткинск, 1839 год». Полюбовался и принялся срисовывать с ножа еле заметные узоры, изредка подтирая неточные линии клячкой.

Дверь в приемную открылась. Полицмейстер стоял на пороге, готовый что-то сказать дежурному, но застыл от удивления, увидев надворного советника, с упоением рисующего за столом. Лицо Сильвестра Васильевич не дрогнуло, он довел линию до конца и только потом перевел взгляд на полицмейстера и прокомментировал: «Это-с новая метода. Ее в Англии в прошлом году начали использовать, а я перенял-с. Вот, посмотрите, — чиновник по особым поручениям продемонстрировал нож со следами краски. — Видите следы пальцев на краске? Эти-с отпечатки индивидуальны для каждого человека. Я их перерисовал и теперь можно опознать преступника». Сильвестр Васильевич показал готовый рисунок, похожий на срез дерева. Алексей Игнатьевич с недоверием покачал головой. Поинтересовался: «И что ж, мы теперь рисунки в качестве улик принимать будем? Не мое, конечно, это дело, но не заставить наших десятских на месте преступления рисунки вырисовывать». — «Да-с, по этому вопросу у меня пока нет решения».

Полицмейстер отдал распоряжение дежурному вызвать дрожки — добраться до дома, а приезжий, сложив свой инвентарь в ящичек, спустился в цоколь — там был оборудован временный каземат для ожидающих приговор: решетки на окнах, вшивый тюфяк на деревянных полатях. За мелкие проступки осужденных отправляли в городскую тюрьму, а за серьезные — сразу по этапу, благо недалеко. Через Удмуртию, Ижевск, Глазов шел великий Сибирский тракт, по которому годами двигались по этапу осужденные. Иногда кто-то умирал, кто-то бежал. Потерять заключенного на этапе считалось непорядком. Сколько отправилось в путь, столько и ожидалось по прибытии. Чтобы не связываться с отчетностью, конвоиры хватали встречных крестьян, и те, без вины виноватые, отправлялись на каторгу лес валить, не имея даже возможности предупредить семью. И мужики опасались ходить вдоль тракта, обходили стороной.

Василий сидел на деревянной лваке, в сыром каземате. На его коленях спал, уютно свернувшись, мышонок.

Умилившись картиной, Лагунов шагнул внутрь. Сел на принесенный с собой стул, шкатулку поставил на колени, на нее положил блокнот. Поздоровался. Василий внимательно смотрел на вошедшего.

— Давай знакомиться, — сказал сыщик. — Мне, впрочем, все про тебя известно. Я — чиновник по особым поручениям Лагунов Сильвестр Васильевич. Прибыл изучить обстоятельства дела. У меня к тебе, Василий, несколько вопросов. Скажи, ты дружил с убитым?

— Да, — кивнул головой конюх. — Мы с детства друг с другом вместе. Все пополам делили.

— Позволь вопросик. Это ты его убил?

— Конечно, нет, — Василий напрягся, повысил голос. — Я твержу, а меня никто здесь не слушает!

— Что ты делал в день убийства? Ты же обнаружил убитого? Расскажи во всех подробностях.

— А что рассказывать? В этот день праздник был. Петров день. Гербер по-нашему. Барыня пикник задумала. Жертвенный молебен по-нашему. Вечером, когда все вернулись, барчонку плохо стало. Приступ случился. Чуть не умер. Я икону привез из Благовещенского. Вся дворня молилась за здравие барчука. Ваш Бог сильным оказался — помог. Мальчонка очнулся. Я икону и священника обратно отвез. А потом пошел к Андрею — рассказать о Чуде. Подошел к избе — темно. Вошел, смотрю, он спит. Мышь перед ним бегает, пищит ему в ухо. Потряс за плечо — он холодный, жесткий уже. Я кинулся наружу и ну бежать в участок. Десятские полицмейстера вызвали, а он меня схватил и сюда кинул. Не виноват я! Не убивал!

— Хорошо-хорошо, успокойся! А кто иконописца убить мог? У него были враги?

— Какие враги? Его любили все. Он людям правду говорил, будущее предсказывал.

— Будущее? — протянул Лагунов. — И что же, свою смерть предсказал?

— Да, — ответил Василий, вспомнив профиль иконописца, склоненного над иконой, и его слова, которые он часто повторял с ним наедине: «Быть убитым, быть убитым». Он и Александре Андреевне часто говорил: «К Владимирской»! Так и случилось: как Николенька заболел, его к иконе Владимирской Божьей Матери приложили, тем и спасся. Но бывало, что ошибался: девке Екатерине, которую убили, Андрей что-то про дупло вещал, а ее вона, задушенную на земле нашли, майору Романову: «Корабль на воду спустишь» — ну видано ли у нас такое? У нас вся вода — пруд. Про Федьку, помощника моего: «Ирод проклятый». И я так его называю, когда напортачит. Да многое он говорил, каждому свое. Мне вон: «Прими ее, и сам прощен будешь». А кого я принять должен, не сказал. Что-то сбывалось, но не все.

Лагунов аккуратно записал все в блокнот.

— А что ты делал в день убийства младенца и бабки, помнишь? Можешь рассказать?

Василий рассказал, что это был день приезда наследника короны, и он целый день провел при барине, никуда не отлучался.

— Хорошо. А как же нож, которым убили бабку, младенца и иконописца, попал в твой ящик?

— Вот вам крест святой — не знаю. Нож мой, хозяйственный. Он всегда лежал в ящике с инструментами на входе. Пропал за несколько дней до убийства. Я думал, что сунул его ненароком куда-то, хотя за инструментом слежу. А потом вдруг мне говорят, что его нашли, окровавленный, там же в ящике, прямо сверху лежал. Неужели Вы думаете, что если я убил бы, то вот так пришел бы и нож в ящик бросил, весь в крови измазанный, прежде чем в участок идти?

— А сам ты кого-нибудь подозреваешь?

— Не знаю. Ни на кого не думаю.

— Расскажи-ка про свою невесту.

— Жену? — уточнил Василий.

— Вы женаты? — в свою очередь задал вопрос сыщик.

— Мы с Онисьей провели ночь в «пукон-корка» при свидетелях. Стало быть, теперь муж и жена по нашим традициям.

— А у твоей жены другие любовники были?

Василий напрягся:

— Если и были, то все сплыли.

— Но возможно, она кому-то была интересна?

— Да многим. Онисья у меня красивая. Ее хотел выкупить англичанин. Но по закону не положено иностранцам крепостных иметь. Полицмейстер наш интересовался — Онисья подслушала, барыне пожаловалась.

— Ты знаешь, что она пропала? Куда могла податься?

Василий изменился в лице:

— Некуда ей идти, да и незачем. Что-то случилось, сердцем чую. Барин, отпустите меня, я найду ее!

— Братец, не могу. Не вешай нос. Постараюсь помочь тебе. И Онисью твою найдем, дай время. А сейчас позволь сделать кое-что.

Чиновник по особым поручениям достал из шкатулки мягкую фланель, сбрызнул ее тушью из небольшого флакона и, приподнявшись, промокнул подушечки пальцев у удивленного Василия, который, однако, не сопротивлялся. Затем велел приложить испачканные пальцы к картонке, на которой было выведено: «Василий, конюх». Рассмотрел на свету результат и остался доволен.

Сыщик вызвал полицейского и удалился, оставив Василия в унынии.

Сильвестр Васильевич надел легкий плащ, замотал поплотнее шарф и вышел из полицейского управления. Немного постоял на улице, втягивая свежий воздух, затем пошел вдоль пруда, заворачивая то в один, то в другой двор. Стучал, входил, разговаривал с хозяевами. После те провожали его до калитки и низко кланялись.

Из разговоров с крестьянами Лагунов узнал, что Василий с Онисьей действительно муж и жена: после Гербера, по местным обычаям, считались парой. И что сама Онисья — особа весьма привлекательная, многим нравилась. И Москвин, и инженер-англичанин Алиндер, и сам господин полицмейстер оказывали девушке явные знаки внимания. Сыщик расспрашивал крепостных: что видели, что заметили в последнее время? Но крестьяне, приписные к железоделательному производству, с большей охотой рассказывали про жизнь при заводе и адские условия труда. Один вспомнил, что на Гербере Москвина нашли в стогу сена с лицом, перепачканным в крови. И что девками главный инженер очень интересовался. Когда Лагунов попробовал расспросить про удмуртские ритуалы, традиции, крестьяне замыкались и отбрехивались: «Ничо не знаем, в церкву по воскресениям ходим, Богу молимся». И старались выпроводить непрошеного гостя.

«Москвин — любитель женщин — был испачкан в крови в день убийства иконописца, интересовался Онисьей. Англичанин Алиндер, интересовался Онисьей», — записал Лагунов в блокнотик.

Про дружбу крепостного Василия и вольного Андрея упоминали многие, и голоса рассказчиков теплели: «Товарищами с детства были, никогда не ссорились, даже в малолетстве не дрались». Василия, как и Андрея, в деревне уважали. «Что большая редкость», — отметил про себя Сильвестр Васильевич, выпивая очередную кружку молока в очередной избе.

В крайнем по улице доме Сильвестра Васильевича проводили к благородной даме с пучком на голове и в очках в черепаховой оправе.

— Ангелина Леонидовна, — церемонно представилась та, — хозяйка пансиона для девочек. Искренне рада, что Вы посетили наш провинциальный городок.

Симпатичному и воспитанному сыщику тотчас же были предложены пустой чай и увлекательный разговор об удмуртской мифологии. Ангелина Леонидовна рассказала, как в дохристианскую эпоху вотяки «замаливали людей»:

— А Вы знаете, господин надворный советник, говорят, что колдуны в своих ритуалах и по сей день используют органы. Правда, не людей — животных. Но я слышала, что остались еще племена, где по сей день молятся идолам и живут по старинке, за пределами православия.

Лагунов попросил рассказать эрудированную даму про местных жрецов и колдуней — кто чем славится. Ангелина Леонидовна, радуясь, что нашла заинтересованного слушателя, рассказывала подробно:

— Главных — трое. А так, в каждой удмуртской семье есть свой семейный жрец: глава семьи или старшая женщина, которые в куале приносят жертвы своим богам, в основном, еду. А у тех, у кого нет куалы и кто крещен в православии, все равно в красном углу хранится воршудная коробка с семейными реликвиями. Что касается общинных жрецов, старый жрец, он же туно, знахарь Кайсы, в мире с церковью, беду на удмуртов убийствами людей навлекать не станет. Из дома редко выходит, по большим праздникам. Его помощник Герей, утись — заклинатель, миролюбив, молится каждый день за весь удмуртский род. Есть еще женщина, ее дед был великим торо, но сама она больше знахарка, помогает женщинам, делает простые заклинания, заговоры. Многие ее услугами пользуются, не только удмурты. Наши дамы тоже не брезгуют. Хотя, конечно, норовят ночью прийти, под покровом темноты.

— Ваши воспитанницы тоже к ней бегают?

Ангелина Леонидовна нахмурилась:

— Конечно нет! Они денно и нощно под присмотром.

— Ангелина Леонидовна, а какого цвета волосы у этих колдунов, можете сказать?

— Конечно! Они все рыжие. Это давняя традиция. Чем краснее волос, тем больше силы у колдуна.

— Значит, бабку с младенцем убил кто-то другой, — пробормотал Лагунов и сделал пометку в блокноте.

Далее Сильвестр Васильевич, по совету хозяйки пансиона, заглянул к англичанину Пенну. Тот жил со своей русской женой и кучей ребятишек в просторном доме, неподалеку от усадьбы Горного начальника округа. Лагунов владел вполне сносным английским, контакт нашли сразу. Мистер Пенн тут же выставил на стол бутылку самогона: «Неплохой виски, рекомендую».

Сильвестр Васильевич не отказался. Дерябнул рюмочку, чем заслужил доверие иностранца, помаленьку спивающегося в России. Поговорили о том, как в городе проводят вечера. Оказалось, что мужское общество увлекается игрой в карты. Собирались обычно у месье Алиндера. Москвин и сам Пенн были завсегдатаями. Играли на небольшие суммы, но часто. Крупных проигрышей не бывало. Один раз только господин Москвин проиграл двести рублей и страшно расстроился — огромные же деньги! Грозился руки на себя наложить, но к утру, слава богу, передумал.

— Русские — удивительные люди, — говорил Пенн, — еще с вечера у него денег не было, а не следующий день после службы пригласил меня в ресторан, угощал и вообще — сорил деньгами. Официанту целый рубль оставил. Я его спросил: «Откуда деньги?» А он ответил, что одна дама помогла. Так что не удивлюсь, если скоро господин Москвин женится на богатой вдовушке.

После Пенна Лагунов направился в господский дом. Вошел и попросил о себе доложить главе завода и города.

Илья Петрович вышел в домашнем халате.

— Здравствуйте-здравствуйте, господин надворный советник! Извините за вид, я со службы только вернулся. Знаю, что Вам три дня отвели на наш город. Говорят, у Вас талант к раскрытию преступлений, уверен, что справитесь! Слышал, что Вы за один день раскрыли убийство иеромонаха Филарета! Надеюсь, и наши убийства раскроете, а то народ уже волноваться начал.

— Слухи обо мне преувеличены, — умилился чиновник комплиментам Чайковского, — с иеромонахом Филаретом просто повезло! Я пораспрашивал людей, собрал улики и по горячим следам нашел убийцу. Он похитил деньги, предназначенные для ремонта храма.

— Ну уж, не прибедняйтесь! Наш полицмейстер уже сколько времени грозится найти убийц. Вот обвинил нашего конюха. А всем ясно, не Василий это. Так что ждем Вашего заключения. Чем можем — поможем, как говорится.

Лагунов испросил разрешение на разговоры с домашней челядью. Чайковскому чиновник по особо важным поручениям понравился: деловитый, умный, говорит просто и доходчиво, не кичится своим чином, сразу взял быка за рога. Илья Петрович дал добро на осмотр дома и беседы с прислугой.

Лагунов начал с кухни. Мишка мыл горшки, когда сыщик тихонечко приотворил дверь на кухне и поздоровался. Поваренок подпрыгнул, едва не задев посуду, стоящую рядом белоснежной стопкой.

— Ах, ты ж ять-перемать, — ломким голоском воскликнул парнишка.

Сильвестр Васильевич подмигнул:

— Напугал?

— Кого? Меня? Да я вжизь никого не боюсь, — заявил Мишка, но при этом осторожно повернулся, удерживая на всякий случай в руке большой половник.

— Что надо? — нарочито взрослым голосом спросил он.

— Да вот, сыщик я, с Казани. Слыхал про такой город? Специально к вам прислан разобраться, кто же все-таки у вас тут среди дня людей резать начал? Непорядок. Помощь мне твоя нужна. Говорят, ты парнишка сообразительный. Может, что-то странное, необычное происходило в доме? Видел кого, слышал? Говори, не бойся. И половник-то положи… Что ты его, как меч, держишь? — дружелюбно спросил чиновник.

Мишка, не сводя глаз с сыщика, медленно опустил свое оружие.

— А что это я Вам рассказывать должон? Я Вас знать не знаю.

— А вот давай и познакомимся, я — Сильвестр Васильевич, чиновник по особым поручениям, — сыщик показал на галунные петлицы с тремя звездами. Парнишка замер.

— Можешь мне верить, — веско добавил Лагунов, — тебя как зовут-то?

— Мишка, — поваренок постарался придать голосу многозначительность.

— Так вот, Мишка, — сдерживая улыбку, продолжил Лагунов. — Готов ли ты помочь следствию?

— Как? — осторожно спросил тот, все еще не понимая, чего от него хотят.

— Вспомни, что видел или слышал странного в последние дни.

Мишка сглотнул слюну:

— Только не смейтесь! Дайте слово!

— Даю, — серьезно ответил сыщик.

Мишка с достоинством присел на ящик, стоящий посреди кухни, руками уперся в колени и, выждав театральную паузу, заговорил:

— Вот такая история со мной на днях случилась. Возвращался я домой с гулянки. Такую девку оседлал — загляденье. Мы с ней до утра в стогу кувыркались. Да-с.

Сильвестр Васильевич кашлянул.

Мишка осекся и быстрее уже продолжил:

— На рассвете я домой пошел. И от иду, глянь, а сбоку от меня крадется мадмуазель ента из господского дома, гувернантка малых господских. Пришлось нырнуть в соседний двор, чтобы на глаза ей не попасться, чтобы управляющему на меня не нажаловалась. Думал, она от хахаля своего идет, а она, не поверите, идет с лопатой! Я аж глаза протер. Думаю, чего ей копать-то, не огород же? Так она до самого дома и дошла, лопату на задний двор скинула и в дом нырнула. Я думаю, она тоже из этих… из оборотней. Шкуру свою лисью закапывала, вот что!

— Возможно, возможно, — задумчиво проговорил сыщик, чем привел Мишку в полный восторг.

— Вы тоже так думаете? Нет, правда? А вот еще про оборотней…

Но Сильвестр Васильевич решительно остановил фантазера:

— Спасибо, Миша, ты очень помог следствию. Если еще что-нибудь важное вспомнишь, спроси в полицейском участке лично меня. Скажешь, что друг Мишка пришел.

Лагунов еще раз подмигнул счастливому поваренку и вышел, притворив скрипучую дверь.

Напоследок Сильвестр Васильевич решил дойти до комнаты гувернантки-француженки, «мадмуазели», как выразился Мишка, вместе с которой проживала пропавшая гувернантка.

Дверь на стук открылась сразу же. За ней стояла невысокая миловидная девушка в строгом платье и с тонким ободком в темных волнистых волосах. Сильвестр Васильевич заговорил на безупречном французском: представился, назвался чиновником по особым поручениям и попросил разрешения войти.

— У нас в комнате не убрано, — ответила Фани. — Был обыск. Смотрели вещи Онисьи.

— А можно, я тоже посмотрю? — спросил Лагунов, топчась в дверях. — Илья Петрович мне разрешил походить по дому. Но, конечно, без вашего разрешения я ничего не сделать не смогу. А найти Онисью — наша общая цель, не правда ли? Вы ведь были дружны, говорят?

Девушка посторонилась, пропуская Сильвестра Васильевича в комнату, и в которой едва помещалась мебель. В углу висело распятье. Одежда горничной была раскидана на кровати.

— Что-нибудь пропало?

— Полицейские тоже меня об этом спрашивали. Нет. Все вещи на месте.

— А Онисья с Вами не связывалась, не писала Вам?

— Нет. Я сама удивлена и расстроена. Она вышла из полицейского участка и как сквозь землю провалилась. Я уверена, что с ней что-то не так. Иначе она обязательно предупредила бы меня.

— Откуда у Вас такая уверенность?

— Вы же сами сказали — мы подруги. Она спасла мне жизнь, учила русскому языку. Онисья — чистая, честная девушка.

— Чистая? — переспросил Лагунов. — А как же ее … брак… с Василием? Говорят, они муж и жена, хотя не венчаны.

— Это их традиции. Но это не мешает им оставаться порядочными людьми.

— Говорят, за Онисьей волочились другие мужчины. Месье Алендер, Москвин.

Про полицмейстера Лагунов промолчал, чего уж его позорить.

— Говорят, что кур доят, — дерзко ответила француженка. — Правильно я использовала …пословицу?

Лагунов улыбнулся:

— Поговорку. Вполне уместно, мадемуазель. Однако, что Вы скажете про этих господ?

Фани минуту подумала и ответила:

— Месье Алиндер — болтун, каких свет не видывал. Алексей Степанович — бабник, конечно, но … не мог бы убить. Федор считает Василия своим кумиром.

— Простите за нескромный вопрос… А почему Вы назвали господина Москвина бабником?

— Мне бы не хотелось обсуждать кого-то за спиной, — строго ответила девушка.

— Мадемуазель Фани, я не ради любопытства спрашиваю. Я пытаюсь составить портрет убийцы и понять мотивы. Любая информация важна.

— То есть Вы не верите, что Василий убил? Уф, прямо гора с плеч. Но и Москвин не может быть убийцей.

— Ну почему же не может? Давайте порассуждаем. Говорят, он слаб к женскому полу, особенно к дворовым девкам неравнодушен. На Гербере его видели в крови, вдобавок он на какое-то время пропал из виду. Накануне Алексей Степанович проиграл в карты большую сумму, а на следующий день оказался уже при деньгах. Мне рассказывали, что у иконописца Андрея хранились в избе деньги, которые ему пожаловал великий князь. А в протоколе про эти деньги ни слова. Я спросил десятских, которые осматривали помещение. Говорят, что деньги не нашли. Так что здесь все сходится. Хотелось бы разобраться, а не было ли особой связи между девкой Екатериной и Москвиным. Ну Вы понимаете меня.

Фани покраснела.

— Мне как-то Онисья рассказывала, что Екатерина бегала к Андрею жаловаться на Москвина, что тот ее лапает и проходу не дает. Просила молитвенной помощи. Андрей после этого пообещал господину Чайковскому пожаловаться, если тот опять приставать. Вам бы Онисью найти, она больше может рассказать, они с Екатериной дружили. Ох, чувствую я: в беде Онисья.

— Отчего же? Возможно, она скрывается у своих родственников в деревне.

— Онисья — сирота, у нее никого нет. И к тому же, я видела … сон, — Фани многозначительно замолчала. — Вы верите в провидческие сны?

— Отчасти, — улыбнулся Сильвестр Васильевич, покусывая усики и, вспоминая историю Мишки про «мадемуазель» с лопатой, идущую ночью темной улицей.

— Я видела, что Онисья брошена связанной в охотничьем домике. Вам надо прочесать лес. Она там!

Сильвестр Васильевич уже не мог скрыть улыбки:

— Сон — это надежный источник информации, мы обязательно соберем отряд и прочешем лес, как Вы выразились.

Фани поняла, что сыщик смеется над ней.

— Что ж, хорошо, — помедлив, решилась она. — Я Вам расскажу. Только не смейтесь. И, пожалуйста, не говорите месье Чайковскому.

— Обещаю.

— Я ходила к колдунье.

И Фани поведала Сильвестру Васильевичу о своем походе к удмуртской ворожее и о том, что ей удалось узнать. Про то, что она пила кровь, а после ходила на перекресток хоронить маленькое сердце, девушка решила умолчать. Но Лагунов смотрел на нее в упор и явно ждал продолжения.

— Кажется, Вы забыли рассказать, куда бегали ночью с лопатой, — напомнил он.

— Ах да, — зарделась девушка, — ну, если уж Вы все знаете… Колдунья дала мне … амулет. И велела в полночь закопать его на перекрестке. Теперь я все Вам рассказала. Вы обещали хранить все в тайне, иначе у меня могут быть неприятности — кому нужна такая непросвещенная гувернантка?

— Умная гувернантка, настоящая подруга, — поправил ее Лагунов. — Позвольте мне выразить восхищение Вашей смелостью. Но советую Вам больше не гулять по ночам в одиночестве.

— Сильвестр Васильевич, последний вопрос: если предположить, что Москвин — маньяк и убийца, чему я все-таки не верю, то кто же мог зарезать младенца?

— Вот это нам и предстоит выяснить. И мне понадобится ваша помощь, дорогая Фани. Я прошу Вас пораспрашивать дворню, проявить наблюдательность. И обо всем, что Вам покажется странным или неуместным, сразу мне докладывать. Завтрашний день я проведу в участке, там меня можно найти.

Фани, решив прогуляться перед сном, проводила Лагунова до калитки. На обратном пути, проходя мимо конюшни, девушка обратила внимание на свет свечи в окошке комнаты Василия.

«Странно», — подумала девушка и, свернув с дорожки, стараясь быть незаметной, подкралась к окну. Прислушалась. Тишина. Фани осторожно заглянула в окно. За грязноватым стеклом она увидела спину Василия. «Неужели уже отпустили?» — гувернантка обрадовалась и хотела уже броситься внутрь, как мужчина повернулся лицом к окну. Это был не Василий. Черные брови, маленькие, как пуговицы, глаза, нервные губы — Федор, помощник конюха, в свисающей с его плеч одежде Василия. Фани поднырнула под окно. Переждала, а потом еще раз заглянула: Федор поднялся на цыпочки, стал казаться выше. Прошелся по комнате узнаваемой походкой Василия — вразвалочку, широко расставляя ноги. Заломил шапку на голове. И от этого стал еще забавнее: как скоморох в кафтане на вырост. Фани прыснула смехом, быстро отодвинулась от окна, стараясь остаться незамеченной и нырнула в темноту, подальше от света свечи «Надо будет рассказать господину Лагунову», — подумала она, пробираясь в дом.

Утром девушка встала засветло. Пока ее воспитанники спали, она, накинув на плечи платок, побежала по утренней росе в оранжерею к бабке Устинье. Та всегда все про всех знала. Фани хотелось расспросить ее об Екатерине.

Бабка, которая, собственно, была женщиной лет сорока, увлеченной травницей, уже опрыскивала свой огород.

— Растения росу любят, — ответила она на вопрос Фани, почему так рано. — Сейчас, милая, закончу, и чаем тебя напою.

Женщины сели за небольшой столик перед входом в оранжерее, где обычно отдыхала Устинья в промежутках между работами на огороде и в теплице. С этого места открывался замечательный вид на всю усадьбу: на центральный вход, крыльцо в дом, конюшню, двор и даже погреб. Устинья налила кипяток и бросила туда иван-чай, душицу и перчинку, подавая Фани чашку.

— Зачем пожаловала, барышня?

— Расскажьи, Устинья, что про Экатерину помнишь. Как жьила она, были ли враги?

— А на что Вам? Ее ж уже нет, закопали.

— Мьеня следователь просиль помочь.

— А-а-а, — протянула бабка, — вот это кто вечор в усадьбу явился. Ну что ж. Катька — хорошая девка была, никому не мешала, работу свою исправно делала. Стирала, полы мыла, двор мела, воду таскала, на все сил хватало. Мужики к ней липли. На сеновал с Петром бегала, любились они.

— А из господ кто-нибудь к ней ходьил?

— Был тут один. Зажимал ее по углам. Один раз, слышала, три рубля ей предлагал, ежели придет в сад за оранжереей. Я, как услышала, что надумал негодник, шуметь стала, чтобы спугнуть его. Он Катьку-то отпустил, а сам шасть в дом.

— Кто это был?

— А я не знаю, как звать-то его. Молодой инженер. Вы с ним частенько по аллеям прогуливаетесь.

Фани вздрогнула: Москвин! Видать от бабки Устиньи ничего не укроешь. Вспомнила, как вчера сама под окном конюшни пряталась. Наверное, Устинья и ее заметила.

— А про Федора, что скажешь?

— Недалекий он, болезный. Его ж мамка в детстве в прорубь уронила, когда белье стирала, еле спасли. Вырос хилым, мелким. С людьми плохо ладил. Животных — вот кого он любит и кем не брезгует. Мне иногда кажется, что он сам, как оборотень. Я его намедни на опушке встретила, когда траву собирала — так он крался куда-то, по сторонам оглядывался, меня не заметил, а я и окликать не стала. На волчонка похож. Он, кстати, к колдунье ходит, сама видела. Зачем — не знаю, не скажу.

— А зачем он одежду Василия примьеряет? — спросила Фани, отводя глаза.

Устинья улыбнулась краешком губ, видать вспомнила, как мадемуазель накануне под окном подглядывала.

— Я ж говорю, болезный. Завидует он ему. Вещи его таскает. На Онисью заглядывался, пока девка не пропала. Василий-то — широкая душа, не замечал ничо. А со стороны-то видно.

И тут Фани словно громом ударило. Она замерла, уставившись в пространство. Она вдруг поняла, на кого был похож человек из ее страшного видения в доме колдуньи. Федор!

Фани взяла себя в руки и уже встала, чтобы до того, как начнутся уроки, успеть добежать в участок и все рассказать Лагунову, но вспомнила просьбу чиновника и спросила напоследок:

— А что еще видела в последние дни? Из ньеобычного.

— … на следующее утро после ареста Василия приходили странные людишки. В форме охранки с завода, один прихрамывал. Покрутились вокруг конюшни, внутрь зашли и скрылись, как сбежали.

— Устинья, а чего ж ты полиции ничего не рассказала?

— А меня никто и не спрашивал.

Фани торопливо допила чай и побежала в участок, надеясь, что Сильвестр Васильевич уже там. Лагунов был в участке уже с час. Пришел, когда никого еще не было. Ключами, которые выдал ему Алексей Игнатьевич, открыл кабинет и сел поработать с документами: еще раз внимательно прочитал протоколы, допросы свидетелей и подозреваемого. Особенно внимательно изучил допрос Онисьи полицмейстером: «Сообщает, что подозреваемый вел разгульный образ жизни, участвовал в традиционных удмуртских праздниках, где пил водку». Странно, не могла горничная так говорить про своего возлюбленного. Пришел помощник полицмейстера. Через полчаса занес в кабинет горячий чай. Сам полицмейстер задерживался на обходе участка.

— А что, голубчик, — спросил молодого помощника Лагунов, — помните тот вечер, когда горничная Онисья явилась с передачей для задержанного? Господин полицмейстер ее в тот вечер допросил.

Помощник смутился:

— Ваше высокоблагородие! Я ничего не знаю. Девушку видел, когда чай в кабинет подавал. Она заплаканная была.

— За Василия, поди, просила?

— Наверное! Слышал, как господин полицмейстер ей сказал: «Два раза в неделю ходить ко мне начнешь, тогда отпущу твоего Василия».

— А зачем он ее звал к себе, как думаешь?

— Наверное, Алексей Игнатьевич хотел, чтобы она обо всем, что на дворе происходит, рассказывала. Ну или еще зачем.

Лагунов пил чай, обдумывая версии. Никак не складывалось с убийством бабки и младенца. Приходилось признать, что ничего, кроме версии о человеческом жертвоприношении, не подходило. Но и та рассыпалась: все удмуртские жрецы были рыжими, а волос, который оказался зажат в руке у бабки — черный. Впрочем, Василий тоже на роль убийцы не подходил — это было ясно, как божий день, и отпечатки, снятые накануне, явно об этом свидетельствовали. Зачем же его очерняет полицмейстер? Только ли желание прославиться за этим стоит? По рассказам, он был неравнодушен к Онисье, а в ее покупке ему отказали. «Что-то здесь не то», — думал чиновник.

На этих его мыслях дверь в кабинет распахнулась и в него ворвалась запыхавшаяся раскрасневшаяся Фани. Запахло яблоками. Лагунов залюбовался, глядя на девушку, и едва не пролил на себя кипяток, который подливал в чай.

— Здравствуйте, Сильвестр Васильевич, я знаю, кто похитил Онисью, — закричала она с порога.

— Здравствуйте, мадемуазель Фани, рад Вас видеть! Выдохните для начала. Вы вся запыхались, — Лагунов подставил девушке стул и предложил стакан с горячим чаем.

Фани помотала головой, но на стул присела. И заговорила, переходя на быстрый шепот:

— Это Федор, помощник Василия. Я его узнала — я его видела во … сне.

Чиновник по особым поручениям не смог сдержать улыбку, чем вызвал гнев у прелестной гувернантки:

— Вы мне не верите! Я Вас расскажу, что видела и что бабка Устинья мне рассказала. Посмотрим, как Вы потом будете улыбаться.

Пока Фани пересказывала события вечера и сегодняшнего утра, лицо Лагунова постепенно менялось. Под конец он сделался серьезным.

— Значит, после ареста Василия во дворе крутились люди в форме охранки с завода, — он постучал карандашом по столу.

— Да! И они могли подбросить нож в конюшню. Но самое важное — Федор похитил Онисью и держит ее в лесу.

— Ну это надо еще доказать. А вот про Москвина — это очень интересно. Значит, это правда, что он был увлечен Екатериной?

— Ох, Сильвестр Васильевич! Вы не о том думаете. Нам надо Онисью найти, с Москвиным потом уже разберемся.

— Что значит «разберемся»? — стараясь быть строгим, спросил Лагунов. — Конечно, спасибо Вам за помощь, но дальше я справлюсь без Вас. Тем более, если среди ваших дворовых есть убийца, он может быть опасен. И, пожалуйста, ведите себя тихо и больше никуда не лезьте — я просил Вас порасспрашивать людей, а не подглядывать под окнами. Это не безопасно. Кстати, Вам разве не пора на уроки?

Теперь Фани менялась в лице во время отповеди Лагунова. К концу она опять стала строгой классной дамой. Не спеша поднялась со стула, и, сверкнув глазами, четко разделяя слова, проговорила:

— Я сама буду решать, что и как мне делать. Может быть, у вас в России принято командовать женщинами. У нас во Франции мы сами решаем, как поступать. Онисья — моя подруга. И я сделаю все возможное, чтобы она нашлась.

Фани развернулась и вышла из кабинета, хлопнув дверью. Сильвестр Васильевич изумленно смотрел ей вслед.

— Какова! — пробормотал он.

Затем подошел к шкафу с личными делами служащих на заводе и погрузился в чтение. Прошло несколько часов, пока Лагунов не нашел что-то интересное. Переписав на листок бумаги фамилии, он удовлетворенно вздохнул и поднялся. Кликнул дежурного и потребовал привести в кабинет Василия.

Василий вошел, щурясь на яркий дневной свет, льющийся из окна.

— Ну что, голубчик, твои слова подтвердились, — сказал Лагунов, — ты ни в чем не виноват и свободен.

Василий, опешив, стоял как истукан, не веря услышанному.

— Вот только подругу твою… Вернее, э-э… жену, найти я пока не смог.

— Ваше высокоблагородие, Вы, я… — у арестанта не хватало слов выразить свои мысли. — Я сам найду Ониьсью. Живую или… Нет! Живую! Найду!

— Э не, голубчик. Так не пойдет. Ты мне всех подозреваемых распугаешь. Ты ступай пока в надежное место и сиди там тихо, пока я не скажу. Через мальчишек сообщишь, где тебя искать. В господский дом не суйся. Мне твоя помощь еще понадобится. Я могу на тебя положиться?

Василий молча кивнул.

Когда он вышел из полицейского управления, то пошел не в сторону усадьбы, а к храму. Там закончилась утренняя служба. Достучался до сторожа и попросил его открыть церковь.

— Ты ж убивца, говорят!

— Петрович, ну ты ж меня с детства знаешь! Какой я убийца? Пусти! Мне помолиться за жену мою вашему Богу надо! Он маленького барина спас и мне поможет! Он всесилен! Пусти, миленький, надо мне.

Сторож сопротивлялся недолго. Он действительно знал Василия еще мальчишкой и часто брал его с собой на рыбалку. Поворчав для порядка, открыл огромные дубовые двери. Василий вошел в храм. Обошел весь придел и остановился перед небольшой иконой «Спас нерукотворный». Замер, вглядываясь в бесстрастный лик Господа. Стал что-то говорить вполголоса, неумело крестясь. Он вспоминал все свои обещания, которые давал, когда был в остроге. Потом упал на колени и заплакал, всхлипывая. Мышонок высунул любопытный нос из кармана, но не вылезал. Ждал. Сверху, в солнечном свете из арок, расположенных вокруг центрального купола, плавно кружилось, опускаясь белое перышко, похожее на голубиное: птицы жили под куполом храма, иногда залетая внутрь. Перо упало на пол рядом с Василием, но парень этого не увидел. Господь на иконе еле заметно улыбался.

Через час в участок явился полицмейстер. Его ждала ошеломительная новость. Казанский сыскарь, этот безмозглый лопух, выпустил из-под стражи единственного подозреваемого! Алексей Игнатьевич был вне себя. Он рычал и брызгал слюной на ни в чем не повинного утреннего дежурного. В это время дверь кабинета отворилась, и оттуда выглянуло спокойное лицо Лагунова.

— Доброе утро, Алексей Игнатьевич! — радостно расплылся в улыбке Сильвестр Васильевич, держа в руках подстаканник с душистым чаем.

Алексей Игнатьевич налился краской и свистящим голосом произнес:

— Господин надворный советник, позвольте узнать …а ч-ч-что Вы делаете в моем кабинете?

— Как? Разве не Вы вчера разрешили мне им пользоваться? Ключ мне оставили… Видимо, Вы не выспались и позабыли. Голубчик, — продолжил он с любезной улыбкой, обращаясь к дежурному, который по-прежнему стоял навытяжку, — а принесите-ка господину полицмейстору ваш замечательный чай.

И Лагунов приоткрыл дверь пошире, приглашая полицмейстера в его же собственный кабинет. Тот постарался взять себя в руки, зашел, неловко задев животом советника.

— Позвольте узнать, почему Вы отпустили обвиняемого?

— Обвиняемого? — переспросил Лагунов. — А разве следствие уже завершено? По-моему, обвинение еще не вынесено. У нас есть только подозреваемый. Но, видите ли, у Василия железное алиби. Согласно протоколу, примерное время убийства — с двенадцати утра до шести вечера. На Гербер, в день убийства, Василий все время оставался при хозяевах или был с другими слугами — отвозил-привозил провизию, людей. Ни на миг не отлучался, был у всех на глазах. Как раз в это время у сына господина Чайковского случился приступ горячки. Василий с госпожой Чайковской ездили за доктором. А затем — за иконой в Храм. Когда он мог успеть заехать к своему другу да еще убить его? А затем вернуться в усадьбу и положить окровавленный нож в свой ящик, на котором к тому же нет его отпечатков?

Алексей Игнатьевич язвительно возразил:

— Отпечатки — это ваша собственная выдумка! А то, что в вещах конюха найден нож, которым совершено убийство — это прямая улика! Что Вы на это скажете?

— Что нож могли подбросить.

— Кто?

— Ну хотя бы кто-то из охраны завода, — Лагунов внимательно смотрел на полицмейстера. Тот побледнел. Повисла пауза.

— Кроме того, у Василия не было никаких причин убивать своего товарища. Напротив, он просил того быть свидетелем на их венчании с Онисьей. Про семью Петровых и говорить нечего: их конюх даже и не знал. Так что мотива убийства у Василия нет.

Лицо Алексея Игнатьевича из бледного сделалось багровым. Казалось, он вот-вот взорвется.

— Может, Вы знаете, кто убил? — ехидно спросил он.

— Пока нет, — грустно покачал головой Лагунов. — Но подозреваемые есть.

— И кто же?

— Говорить пока рано. Но от вас у меня нет секретов, мы же вместе работаем. Так ведь?

Игнатьевский судорожно вздохнул. «Не прост, ох как не прост этот Лагунов. Нужно ухо востро держать. А вчера все простачком прикидывался!».

— Вот, хотел с Вами посоветоваться, — продолжил Лагунов. — Мистер Самуэль Пенн вчера обмолвился, что главный инженер Москвин на Гербере сильно напился, пропадал где-то почти час, а потом появился с лицом в крови. Сказал, что кровь пошла носом. А еще накануне он сильно проигрался в карты, а на следующий день после убийства, наоборот, раскидывался деньгами. Хочу отработать эту версию. Как считаете?

— Москвин? — переспросил Игнатьевский. И быстро добавил: — Мне он давно не нравился. Скользкий тип. Крепостных девок портит. В Санкт-Петербург рвется. Такой вполне мог убить. Возможно, он и младенца распотрошил, чтобы власти навредить. А что? …Мог. Разночинец, одним словом.

— Ну и славно. Давайте пока примем за основу эту версию, собирайте улики. А я еще хотел осмотреть место, где нашли убитую Екатерину.

— Так это когда было! Зимой! Там никаких следов не осталось.

— Вот и посмотрю.

Лагунов накинул пальто и вышел, оставив Игнатьевского в полном недоумении.

Фани тем временем добежала до усадьбы, прошла мимо конюшни и, стараясь быть незамеченной, прошмыгнула внутрь. Огляделась — никого. Лошади тянули к ней свои теплые губы, ожидая хлеба или, на худой конец, сена. Фани пробежала мимо них к низкой двери в конце стойла — там была комната, где хранился инвентарь, и которую накануне вечером девушка видела через окно, подглядывая за Федором. Фани осмотрелась. Вот ящик с инструментами, в котором нашли нож. Грабли и лопаты в углу. Хомуты развешаны по стенам, лежак, он же сундук Василия — на нем валялся его кафтан. Другой ящик, поменьше, в углу. Фани подцепила крышку и откинула ее. Внутри хранились личные вещи Федора: выходной наряд, рубашки, шапка, пояс и небольшая берестяная шкатулка. Она оказалась закрыта на замок. Фани покопалась в инструментах, нашла шило. Воткнула его в отверстие замка и нажала посильнее. Замок сломался, а шкатулка открылась. Внутри оказались женские вещи: белый воротничок, гребень и небольшая брошь с эмалью. Девушка узнала брошь. Прикрыла рот рукой, но быстро взяла себя в руки. Спрятала украшение в карман, захлопнула шкатулку, бросила ее в ящик и хотела уже бежать прочь, когда услышала шаги. Фани выглянула за дверь и увидела Федора, который неспешно шел в сторону комнатушки. Девушка, стараясь не шуметь, скинула на пол кафтан Василия, схватила со стола шило, подняла крышку большого сундука и забралась внутрь, прикрывшись тряпьем. Сквозь замочную скважину ей было видно, как Федор вошел в помещение, скинул рубаху, залез в свой ящик и замер, разглядев, что шкатулка лежит не на своем месте. Он достал из карманов портков ключик, попытался ее открыть. Вздрогнул, увидев сломанный замок. Прозрачные глаза Федора сощурились. Он присел и стал похож на шакала: губы сжались в две неровные линии, подбородок затрясся. Конюх повел длинным носом, принюхиваясь. Фани лежала ни жива, ни мертва. Запах потной одежды бил ее в нос и щекотал ноздри. Фани громко чихнула. Федор огляделся и увидел кафтан, скинутый Фани на пол. Мужчин подскочил к сундуку, распахнул его и откинул тряпки. Увидев француженку, от изумления оторопел. Этих секунд хватило, чтобы Фани резво выскочила из сундука. Она выставила вперед шило.

— Не подходи! — закричала она. — Где Онисья? Что ты сделал с ней, гад?

Федор поменялся в лице. Его лицо скукожилось, черты обострились, и он стал похож на шакала:

— Ты следила за мной! Сама виновата! Я не хотел, но теперь мне придется ее убить. Она могла быть счастлива со мной. Она любит меня, а не Василия. Только меня. И всегда будет моей. Это ты, ты во всем виновата!

Федор брызгал слюной, голос его перешел на фальцет. Он прыгнул к Фани и с силой сжал ее руку. Та отпустила шило. Федор размахнулся и ударил девушку кулаком по голове. Фани упала без сознания.

Когда она очнулась, ее руки и ноги были связаны веревкой. Голова гудела. Фани что есть сил крикнула, но издала только мычание — ее рот был заткнут тряпкой. Она крутилась на полу, пытаясь ослабить веревки. Извивающейся, раскрасневшейся, с разметавшейся юбкой и кляпом во рту — такой ее увидел Лагунов, отворяя дверь в комнату.

— Только не говорите мне, что Вы так отдыхаете! Дорогая Фани, я же попросил Вас ни во что не вмешиваться! Как хорошо, что какая-то бабка мне подсказала, что Вы зашли сюда.

Пока Лагунов развязывал Фани, она скороговоркой говорила по-французски:

— Сильвестр Васильевич, у меня в кармане брошка Онисьи. Я нашла ее в вещах Федора. Он ворвался и скрутил меня. Онисья у него, он признался. И грозился убить ее. Бегите к Устинье — она наверняка видела, куда он пошел. Я дальше сама, спасибо.

Фани оправила платье. Чиновник, не дожидаясь, пока девушка оправится, выскочил наружу, где его ждала взволнованная травница — та самая бабка, которая сообщила, куда пошла Фани.

— Туда, туда он побег. В лес.

— Устинья, а где Федора-то в лесу искать, как думаете?

— Там тропка есть, она прямо к охотничьему домику ведет. Там сейчас никого — не сезон. Думаю, туда побег. Я его аккурат рядом видела, когда траву собирала. Но Вам одному нельзя, не справитесь. Да и темнеет. А что, если он в зверя превратится?

— Вы правы, подмога мне понадобиться. Пошлите Мишку за Василием, он в церкви. Пусть передаст, что я велел бежать к охотничьему домику. А потом помогите нашей Фани, она, как минимум, нуждается в осмотре.

Сильвестр Васильевич вынул из кобуры пистолет и бегом бросился к лесу по дорожке, ведущей через огороды. Через пятнадцать минут в просвете деревьев он заметил фигуру. Перестал торопиться и стал двигаться за стволами деревьев, стараясь быть незаметным. Так крался по лесу еще час, позволяя Федору уйти вперед. Тропинка пересекла глухую чащу и неожиданно вывела к охотничьему домику, с наглухо заколоченными окнами. Сюда не добирались даже неутомимые ягодницы: далеко, да и опасно — все кабанами изрыто.

Федор поставил корзину на землю, достал ключ, болтающийся на веревке под рубахой, открыл навесной замок и вошел внутрь, оставив дверь открытой. Сильвестр Васильевич поднял руку с пистолетом и шагнул следом за ним.

В сумраке он увидел девушку, привязанную к столбу посреди избы. Кляп торчал из рта. Девушка была без сознания. Никого рядом не оказалось. Лагунов отпрыгнул в сторону от распахнутой двери. И вовремя. Потому что оттуда на него с рыком напало существо, выглядевший, как волк: светящиеся в темноте глаза, оскал желтых острых зубов. Лагунов не успел нажать на курок — полузверь-получеловек выбил из его рук пистолет. Лагунов размахнулся, не понимая куда бьет. Раздалось повизгивание. Затем его прожгла острая боль — чьи-то зубы вцепились в его шею. Лагунов понял, что еще немного, и сонная артерия будет перегрызена. Он ударил под дых. Но удар получился слабый. Однако существо осело, словно его огрели молотом, и свалилось на бок. Позади стоял Василий, потирая руку, которой только что со всей молодецкой силы завалил оборотня. Лагунов нагнулся рассмотреть напавшего: Федора била дрожь, острое его лицо разгладилось.

Василий увидел, наконец, Онисью и бросился к ней:

— Милая, милая, что с тобой? Что он с тобой сделал?

— Пить, — прошептала Онисья, не открывая глаз.

Василий вытряхнул содержимое корзины на пол. Нашел стеклянную бутыль с водой и приложил к губам девушки. Она принялась жадно, захлебываясь, пить.

Сильвестр Васильевич тем временем связал веревкой, которой была примотана к столбу горничная, Федора и вытащил его наружу, подальше от Василия — чтобы тот не убил его.

Утром следующего дня Лагунов Сильвестр Васильевич, выбритый, в чистом дорожном костюме, с саквояжем в руках, готовый к отъезду, отчитывался перед Ильей Петровичем Чайковским. Шея его была повязана шелковым платком, из нагрудного кармана выглядывали кончики пальцев черных шелковых перчаток.

Разговор проходил в приемной дома, при плотно закрытых дверях. Дежурному казаку на входе было велено никого не пускать.

Сильвестр Васильевич сидел перед Ильей Петровичем, стол которого был завален книгами, и говорил:

— Итак, вначале я изучил материалы трех дел и не увидел явных мотивов преступлений. Убийства могли быть как ритуального (Илья Петрович поморщился), так и бытового характера. Непонятно также, один ли человек все их совершил? Если предположить, что убийства были ритуальные — логично было бы предположить, что убийца — кто-то из удмуртских жрецов. Но они все рыжеволосые, как и полагается по их традициям. А у убитой старухи в руке была зажата прядь черных волос. Значит, должен быть сообщник. Но кто?

Версия полицмейстера о том, что все убийства в целях жертвоприношений совершил ваш конюх, рассыпалась сразу же: глупо после убийства возвращать улику в свои вещи, а тем более, если это окровавленный нож. Я уже не говорю о том, что доктор установил время смерти иконописца с полудня до шести вечера. А в это время Василий находился с вами беспрерывно. Как и в день приезда наследника престола, когда загадочно были убиты младенец и старуха. Мне показалось странной такая э-э-э… непрозорливость полицмейстера, — аккуратно подбирал слова Лагунов, — но что к чему я понял много позже. Чтобы нарисовать себе полную картину, я расспрашивал людей о происшествиях последних дней. И вот что выяснил.

Лагунов раскрыл блокнот и принялся зачитывать вслух:

«Андрей-иконописец — не имел врагов. Был пожалован деньгами. Но их не обнаружили, когда осматривали дом».

«Василий — с детства дружил с иконописцем. В день двух убийств был при господском доме. Пользуется популярностью среди дворни. Женат на Онисье».

— Женат? — удивился Чайковский.

— Да-с. По удмуртской традиции парень, проведший ночь со своей невестой в неделю в пукон-корка, считается ее мужем. Меня, кстати, удивила запись в протоколе допроса Онисьи лично господином полицмейстером, где она наговаривает на мужа. Неправдоподобно, учитывая их близкие отношения. Василий, кстати, думал обвенчаться с Онисьей. А в свидетели звал иконописца Андрея.

Теперь факты о частом госте Вашего дома Москвине Алексее Степановиче: по мнению многих, любитель женщин, не гнушается интимными связями с крепостными. Убитой девке Екатерине обещал деньги, ежели ходить к нему станет. Играет в карты. Проиграл двести рублей. Большие деньги! А на следующий день, аккурат после Гербера, расплачивался в ресторане за всю компанию. В день убийства иконописца был на пикнике, но исчезал с поля зрения, затем появился опять, лицо и руки измазаны в крови. Сказал, кровь пошла носом от жары. А при обыске дома у иконописца, кстати, не обнаружили пятьдесят рублей, которые он получил от наследника в дар.

— Вы хотите сказать, что Москвин — убийца? — спросил ошарашенный подполковник.

— Я так думал. До тех пор, пока не выяснил, что у Алексея Степановича есть покровительница. Дама в возрасте и при том небедная. Она и выручила его деньгами. А англичанин подтвердил, что у Москвина действительно пошла кровь носом, когда тот спал в стогу сена.

— Гора с плеч! — воскликнул Чайковский. — Не томите уже, кто же убийца?

— Я изучил записи, — словно не замечая вопроса, продолжил Лагунов. — Согласно протоколу, семья убитого младенца и старухи — удмурты, брат жены — пьяница, который ненавидел своего свояка и в безумии мог совершить страшное преступление. Его сын Федор, кстати, служит помощником Вашего конюха. И вот здесь начинается интересное. Федор — безобидный недалекий парень, буквально боготворит своего начальника. Его замечали переодевающимся в одежду Василия и подглядывающим за Онисьей. Одна беда, от восхищения до зависти и преступления один шаг. И этот шаг был совершен, когда Василия рядом с Онисьей не было. Он выкрал девушку сразу после того, как та посетила полицейский участок, где имела неприятную беседу с господином полицмейстером.

На выходе Федор ее подкараулил и предложил проводить до дома, а по дороге оглушил девушку и отнес в лес, где неделю продержал прикованной к столбу в охотничьей избушке. Если бы не сообразительность и бесстрашие мадемуазель Фани, мы все еще искали бы пропавшую горничную. Смелая женщина выяснила, что Федор хранит у себя безделушки Онисьи. Она страшно рисковала, но, поверьте, я настоятельно просил мадемуазель Дюрбах не лезть в расследование. Ну дальше Вы знаете: Федор привел меня к дому, где держал похищенную им горничную. После того как доктор Тучемский осмотрел его, я смог его допросить. Он признался в убийстве бабки и младенца.

Илья Петрович ахнул.

— Можно было бы говорить о ритуальном убийстве, — продолжил Лагунов, — если бы не одно «но»… Оно было совершено из-за страсти. Федор сообщил, что хотел приворожить Онисью. С этой целью он ходил к местной ворожее, которая славится приворотами и заговорами. Я допросил колдунью. Она не отпиралась и призналась, что, видя безрассудное состояние юноши, решила воспользоваться ситуацией и исполнить приношение, которое последний раз совершалось сорок лет назад: попросила раздобыть человеческое сердце. Вот тогда убогий и решился на убийство младенца. Выбрал семью, с которой его семейство было в неладах. Однако Федору не повезло: старуха, на которую оставили младенца, оказалась неробкого десятка — защищаясь, успела вырвать прядь волос убийцы.

Напоить Онисью приворотным зельем Федор не успел — Василия арестовали по подозрению в убийстве иконописца, и девушка перестала забегать на конюшню.

Итак, мы выяснили мотивы этого преступления: зависть и страсть. Но вот иконописца-то ему зачем убивать? Да и Андрей — не старуха, он бы дал отпор болезненному Федору.

Еще мне не давали покоя люди, которые крутились накануне ареста Василия во дворе Вашего дома. О них рассказала бабка Устинья, кладезь информации обо всем, что происходит в усадьбе. Служащим заводской охраны делать в вашей усадьбе было нечего. Я покопался в архивах. И вот что обнаружил. Среди дел, которые вел господин Игнатьевский, мне встретилось одно, в котором двух охранников с завода вначале обвинили в воровстве, а затем отпустили, признав невиновными. Странно, если исходить из предположения, что Алексей Игнатьевич — человек сурового нрава. А на следующий день после убийства иконописца этих двоих из охраны повысили, причем одного сразу сделали начальником охраны. При том, что особых успехов за ним не водилось. Удивительно, не правда ли? Я вспомнил, что видел одного из охранки в полицейском участке. Он как раз уходил от господина полицмейстера. И прихрамывал на одну ногу. А бабка Устинья отметила, что один из человечков, которые топтались во дворе дома в тот день, когда в конюшне был найден окровавленный нож, хромал. Странное совпадение, Вы не находите?

— Час от часу не легче! Вы хотите сказать, — пораженно воскликнул Илья Петрович, — что это они подбросили нож?

— Картина складывается именно такая. К тому же я использовал в работе новый метод — снятие отпечатков пальцев. И обнаружил, что на ноже есть достаточно четкие следы, но ни один из них не принадлежит Василию. Вот смотрите!

Надворный советник нацепил на руки перчатки и достал из шкатулки, поставленной на край стола, картонки с синими отпечатками пальцев Василия и тех, что он перерисовал с ножа. Лагунов вынул из ящичка лупу и передал заинтересовавшемуся Чайковскому:

— Ознакомьтесь! Ни один из участков рисунка пальцев вашего конюха не совпадает с отпечатками на ноже.

Пока Петр Ильич изучал картонки, советник достал две другие и положил рядом.

— А это — отпечатки пальцев Федора и некоего Вахрушева, помощника начальника охраны. Того самого хромого, которого видела бабка Устинья и которого я задержал. Я обвел совпадающие участки. Из отпечатков Федора на ноже осталась часть отпечатка большого пальца, испачканного кровью. А вот отпечатки Вахрушева сохранились на ноже хорошо — он случайно испачкал руку в краске в доме иконописца, а затем уже вынул нож.

— Удивительно! — воскликнул подполковник, разглядывая новые картонки. — Это невероятно!

— Да-с! Это доказывает, что нож когда-то был у Федора, а затем — у Вахрушева.

— Другими словами, это Вахрушев подкинул нож конюху? Но зачем?

Лагунов, выдерживая паузу, собрал картонки, сложил их в шкатулку, снял перчатки и только после этого продолжил:

— Господин полицмейстер был неравнодушен к Вашей горничной, которую Вы не позволили ему выкупить. Плюс под его ногами Василий мешался, без году неделя муж девушки. У полицмейстера есть верные люди, которые ходят в его должниках. И висят нераскрытые убийства. Могу предположить, что господин Игнатьевский мог воспользоваться преступлениями, как поводом раскрыть громкое ритуальное дело, заодно убрав соперника со своего пути и получив повышение.

Илья Петрович взволнованно прошелся взад и вперед по кабинету.

— То есть, Вы предполагаете, что Игнатьевский — организатор убийств?

— Последнего. И технически не он убийца, убили его охранники. Но по его научению. Помощник полицмейстера подтвердил, что накануне убийства он вызывал их к себе. Пока Игнатьевский допрашивал Федора, я опросил охранников. Поднажал на них, сообщив, что все знаю. Описал предполагаемые события, и они во всем сознались. Игнатьевский шантажировал их старым делом о воровстве с завода. Тогда им светила смертная казнь, он их спас. И сейчас призвал к ответной услуге. Что им оставалось делать? Бежать или согласиться. Они выбрали второе.

Чайковский забегал по кабинету, взволновано теребя волосы на голове:

— Этого мне не хватает! Нельзя, чтобы наверху думали, что у нас чиновники — убийцы…

Лагунов спокойно убрал шкатулку в дорожный саквояж и тихонько зевнул, прикрыв мягкой ладошкой рот.

— Я предполагал подобную реакцию. Могу Вас успокоить: отпечатки пальцев — метод не научный и уликой не является. Пока, по крайней мере. И у меня еще одна новость: конюх Федор после пристрастного допроса Игнатьевского сегодня ночью взял на себя убийство блаженного.

Градоначальник и следователь молчали, глядя друг на друга.

Затем Илья Петрович сказал:

— Я попрошу господина Игнатьевского подать досрочное прошение об отставке. А Вас прошу не разглашать свои… предположения.

— Хорошо, — легко согласился Лагунов. — Для меня важно, что преступление раскрыто. А наказание руководящих чинов… Что ж, страна у нас такая, — с сокрушением сказал он.

— А что про сенную девушку Екатерину? — немного успокоившись и присев за стол, спросил Чайковский.

— Здесь все просто. Ей не повезло. Беглый каторжник позарился на ее тулуп — дело было зимой, в мороз… А затем убил девушку, чтобы она его не выдала.

— А как Вы узнали это?

— Я прогулялся до места страшной находки вчера, обследовал его. И нашел убийцу.

— Вы арестовали беглого?

— То, что от него осталось. Он убил девушку и спрятался в дупле дерева поблизости, где уснул, как оказалось — вечным сном. Там я нашел, вернее, его останки, завернутые в тулуп Екатерины.

— Сильвестр Васильевич, Вы — гений! Я очень рад Вашему приезду. Отпишу наверх самые положительные отзывы. Вы не только талантливейший сыщик, но и настоящий дипломат. Я в восхищении, сколько вы сделали за три дня.

— Илья Петрович! Вы преувеличиваете мои заслуги. Это просто везение. Ну и еще помощь вашей замечательной гувернантки. Если бы не она, мы могли потерять Онисью. Смелая женщина. Берегите ее.

— Обязательно, — пожал руку надворному советнику Илья Петрович. — Чем я могу отблагодарить Вас?

— Могли бы Вы распорядиться насчет моего отъезда? Мне нужен быстрый и надежный экипаж. Меня ждут обратно: новое дело — у жены губернатора во время бала украли кольцо с бриллиантом, подарок ко дню свадьбы.

— Конечно! Самые быстрые лошади и самая удобная карета. Василий лично домчит вас.

Лагунов щелкнул каблуками и вышел из кабинета. В коридоре его ждала, нетерпеливо постукивая каблучками, Фани. При виде Сильвестра Васильевича она сердито заговорила:

— Вы — негодник! Мы вместе вели расследование! А Вы даже не заглянули ко мне, ничего не рассказали!

— Здравствуйте, дорогая мадемуазель Дюрбах. Если бы я знал, что Вы сердитесь, я бы зашел вначале к Вам. Подполковник Чайковский смог бы и подождать. Чтобы Вы не злились (хотя, когда вы злитесь, Вы очаровательны вдвойне), давайте вместе выпьем чая, и я все-все Вам расскажу?

Фани сверкнула глазами, но пошла вперед, увлекая Лагунова за собой. Через коридор прошли в столовую, а оттуда — в сад, где на большом круглом столе под тенью липы всегда дымился пузатый самовар. Фани заварила душистый сбор и разлила по кружкам кипяток.

— Я слушаю Ваши оправдания.

Лагунов коротко пересказал Фани почти все, что пятью минутами раньше рассказывал Илье Петровичу.

— Так что моя работа окончена, я уложился в отведенные мне три дня и возвращаюсь в Казань.

Фани выслушала новости, очаровательно морща нос.

— Федор признался в убийстве Андрея-иконописца?

— Так он сказал господину Игнатьевскому.

— А какой у него был мотив?

Сильвестр Васильевич подумал про себя: «Ей бы в сыске работать», — а вслух ответил:

— Зависть.

— А-а-а, — разочаровано протянула девушка, внимательно вглядываясь в Лагунова, словно впервые видела его.

Сильвестр Васильевич отвел глаза и сказал:

— Милая Фани, если Вам нужна будет помощь или работа, напишите мне. Вот мой адрес, — он протянул девушке карточку. — Надеюсь, еще увидимся. Мне бы, по крайней мере, этого хотелось, — Лагунов почувствовал, что привязался к бойкой француженке. — На сердце даже стало грустно от предстоящего расставания, однако, все хорошее, даже моя встреча с Вами, подходит к концу, и мне нужно ехать. Дела-с. Позвольте откланяться.

Лагунов встал, поклонился, как будто онемевшей, девушке и двинулся к экипажу, где его ожидал Василий.

Впечатление о Воткинске у Лагунова сложилось неплохое: люди хорошие, открытые. Конечно, есть недостатки: самоуправство, самодурство помещиков, бедность горнозаводских. Но все это имеется и в других городах. А вот дружелюбность населения и умелое управление начальника Камско-Воткинского округа его порадовало. Успехи Ильи Петровича были налицо: завод развивался, город рос, люди богатели. Если удастся одолеть коррупцию, то… Но здесь Сильвестр Васильевич перестал развивать свою мысль, так как исходные данные были для России безнадежны.

Василий довез Лагунова до Ижевска, где у того была встреча по делу о пропавшем кольце. Еще раз горячо поблагодарил и сразу же отправился в обратный путь — к жене.

Через две недели после отъезда сыщика врач Тучемский выписал Онисью. Василий на радостях побежал к Илье Петровичу просить разрешения жениться. Илья Петрович не только согласился, но и по совету супруги решил дать молодой паре вольную. В приданое выделили сруб. Надо ли говорить, что радости парня не было конца. Новость о вольной и о будущей свадьбе облетела город. К Илье Петровичу и раньше относились с уважением, а теперь стали считать благодетелем и защитником.

Василий остался на конюшне, но уже в качестве вольнонаемного.

Прошло несколько лет. После спуска на воду первых кораблей, собранных на Воткинском заводе, произошло долгожданное повышение Ильи Петровича по службе. Его пригласили вернуться в Санкт-Петербург. Дети подросли: Николя хотели отдать в гимназию, а родившемуся в Воткинске Петеньке искали преподавателя по музыке. Фани музыку хоть и любила, но предметом, заслуживающим изучения, ее не считала. Француженка решила, что настала пора завершить свою карьеру гувернантки в этой замечательной семье. Однажды ночью Фани Дюрбах, взяв свой нехитрый скарб, села на извозчика и тайком от детей, боясь их расстроить и сама не желая болезненного расставания, покинула гостеприимный дом Чайковских.

— Беги — и—и…

Вода под Мишкиными ногами хлынула через земляную насыпь, и мощный поток свергнул с пути ветки и бревна, старую телегу, мешки с песком — все, что накидали солдаты. Мишка успел вскарабкаться на вал. Сапоги, которые он бережно поставил на верхней кромке насыпи, чтобы не попортить, вмиг исчезли в нахлынувшем воде. Вокруг орудовали лопатами мужики, швыряя в быстрое течение комья земли и песок. Но ничего не помогало. Бревна плотины ломались под натиском стихии, вздыбливались в бурлящем водовороте и с грохотом обрушивались в реку. Промоина расширялась. Еще немного — и нижняя улица города будет затоплена.

— Мужики, кидай, что под руку попадется! Хватай, что можно унести!

Рабочие и солдаты побежали по дворам, сгребая все, что попадалось. Взгромождали на себя мешки с мукой и зерном, короба с углем, тянули сундуки с утварью, ломали заборы. Бабы выли и падали грудью на добро. Мужики орали на жен: "Дуры, все одно погибнет!" и сами тащили к промоине и сбрасывали вниз емкое имущество. Вода бурлила, поглощая скарб. Старший смотритель завода, обрусевший немец по имени Федор, командовал:

— Держись, братцы, подводы рядом!

Среди криков, воя людей и грохота взбеленившейся воды едва слышался тонкий старческий голос: дряхлый удмурт с белыми длинными волосами и желтыми слезящимися глазами тряс посохом, стоя на валуне рядом с разрушенной плотиной, и кричал:

— Сазьтӥськи, окаянной! Азьпалзэ тодытыса веран быдэсмытэк — музъем усьтӥськиз. Шаман убиенный кыскиз ас понна — ваньмыз быремын[11]. Гоните чужаков с земли удмуртской, если хотите остаться живыми!

Смотритель, перекрикивая шум воды, скомандовал:

— Убрать смутьяна!

К старику кинулись солдаты, подхватили его под руки и стащили вниз. Ноги «смутьяна» безвольно скользили по грязи, а рот все еще разевался, но криков уже не было слышно — старику двинули «под дых».

В конце улицы загромыхали долгожданные подводы с лесом. Мишка вздохнул с облегчением. Груженые телеги останавливались у края промоины, лошади испуганно били копытами и ржали. Их крепко держали за поводья по двое и по трое солдат, пока остальные скидывали в водоворот лес. Рабочие, по грудь в воде, заколачивали дыру в плотине.

Вскоре все телеги опустели. Вода, наконец, отступила. Тонкие ручьи еще пробивались сквозь груду деревьев, мешков и скарба, но уже не грозили затопить город. Люди смогли вздохнуть спокойно.

Мишка огляделся: мужики вокруг чумазые, лиц не видно, половина — босые. «Сапоги жалко!» — подумал он. Когда теперь такие выдадут. На заводе Мишка без году неделя — а уже дослужился до сапог: получил обувку в благодарность за участие в установке на шпиль заводоуправления часов — курантов. Тогда он упросил мастера взять его с собой наверх. По винтовой лестнице добрались до площадки вокруг высоченного шпиля, на котором высился российский герб — двухаршинный золоченый двуглавый орел с тремя коронами, скипетром и державой, и расправленными, словно обнимающими город, крыльями. Солнце отражалось от его блестящей поверхности, слепило рабочих. Мишка уселся, как петух на оградку, на самый край узенькой площадки вокруг башни, зацепившись ногами за ажурную решетку, и озирал окрестности, пока остальные водружали огромные часы, приклепывая их по металлу. В этом весь Мишкин подвиг и состоял. Вот так, ни за что, получил повышение до подмастерья и награду — сапоги.

Зябко потирая одну босую ногу о другую, Мишка вспоминал, как год назад он вместе с конюхом Василием, получившим вольную за помощь в поимке убийцы, прибыл из Воткинска в Ижевск. Завод поразил парня: пылали жаром доменные печи, лились лафеты, ковалось оружие. Работу начинали спозаранку — в пять. Заканчивали в сумерках. Спали в рубленых домах, на полатях, по шестеро, а в жаркие дни — на полу, на казенных суконных одеялах. Но зато имелись баня, сад и оружейная школа, где таких, как Мишка, мальчишек обучали мастерству: гравировке, токарной обработке дерева и металла.

Мишка по бревнам допрыгал до места ниже того, где водоворот утащил сапоги. Там, в заводи, плавал смытый потоком мусор, промокшие вещи, хворост. Мишка длинной жердью поковырял глину, надеясь нащупать пропажу. Уткнулся в твердое, пошевелил палкой — задел что — то острое, на пряжку похоже. «Никак, нашел!» — и принялся подтягивать пропажу к себе. Когда до находки оставалось меньше аршина, он засунул руку в грязь, ухватился посильнее за что-то липкое и дернул. Сапог, издавая страшные вопли и разбрызгивая вокруг себя хлябь, дергался и вырывался из его руг. Мишка с испугу выпустил находку, плюхнувшись по инерции на землю. «Сапог» перевернулся в воздухе и оказался худым грязным петухом с разинутым клювом, едва не принявшим смерть в земляной жиже. Птица, вереща, бросилась наутек. А мужики, которые отдыхали на земле рядом, грохнули от смеха так, что даже командир ижевского завода Нератов Иван Александрович, наблюдающий за устранением аварии с террасы генеральского дома, направил в Мишкину сторону лорнет, чтобы рассмотреть, над чем так гогочут рабочие.

Миловидная девушка в скромном, но элегантном платье изумрудного цвета, которое красиво оттеняло ее каштановые, уложенные в строгую прическу волосы, тоже смотрела в окно из генеральского дома. Это была француженка-гувернантка Фани Дюрбах. Увидев Мишкин конфуз, девушка звонко рассмеялась, задёрнула тяжелые шторы и повернулась к своим ученикам. Перед ней за столом сидели мальчик и девочка лет двенадцати. Оба с одинаково светлыми кучерявыми волосами, похожие на ангелочков с миниатюр. Вот только характер у этих божьих созданий был совсем на ангельский. Пока гувернантка выглядывала в окно, Наталья опрокинула чернильницу на тетрадку брата, и огромная клякса залила записи и стол. Анатолий, недолго думая, схватил листы сестры и бросил их поверх лужи. Когда мадемуазель Дюрбах повернулась к детям, ее ждала картина апокалипсиса: Наталья вцепилась в волосы Анатолию, а школьные тетрадки безнадежно промокли.

— Arrêtez ça tout de suite, petits vandales! Sinon, je vais appeler votre papa![12]

Дети враз присмирели и оторвались друг от друга. Фани устало махнула рукой — урок окончен.

Гувернантка взяла из вазы, стоящей на столе, яблоко, надкусила его и вышла из комнаты вместе с детьми, держа в руке ароматный плод. Они начали спускаться по деревянной лестнице на первый этаж.

Навстречу гувернантке и воспитанникам поднимался по ступенькам молодой человек в слегка потертой форме горного инженера, с темными вьющимися волосами, с носом-пуговкой, на котором сидели круглые очки. Все его лицо, манера близоруко щуриться, смотреть несколько в сторону от собеседника, вскидывая вопросительный взгляд, выражало уступчивость характера. А извиняющаяся улыбка на губах — доброту и щепетильность.

— Арсентий Петрович, здравствуйте! — ласково обратилась к нему Фани. Ее воспитанница присела в книксене. Анатолий наклонил голову.

— Здравствуйте, мадемуазель Дюрбах, — широко улыбнулся молодой человек. — Приветствую и вас, Наталья, Анатолий. Ваши занятия окончены? Что прошли?

Мальчик отвечал вдумчиво и не спеша:

— Сегодня была география, говорили про Америку и Новый свет. Я бы хотел поехать туда и своими глазами увидеть эту великую страну.

— А вы что скажете, мадемуазель Натали?

Наталье не терпелось побыстрее выскочить из дома в залитый солнцем парк. Она ответила скороговоркой, поглядывая в окно и теребя руками фалды на платье:

— Мне больше интересен наш край. Я так хочу попасть в Санкт-Петербург! Когда вырасту, уеду в столицу и стану блистать на балах.

Анатолий скептически хмыкнул:

— Тебе бы все блистать. А вот выйдешь замуж и будешь жить где-нибудь в Сарапуле.

Наталья притворно засмеялась, словно брат сказал что-то ужасно забавное, показала ему язык и в одно мгновение скатилась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и крича на бегу:

— Зато я буду с мужем путешествовать по Европе, а ты всю жизнь, как папенька, прослужишь на заводе!

Анатолий степенно поклонился горному инженеру и начал было спускаться не спеша, но вскоре не удержался и помчался вслед за сестрой. Раздался крик и девчачий визг.

Фани закатила глаза.

— Тяжело вам с ними? — сочувственно спросил молодой человек.

— Уже легче. Когда я только приехала из Воткинска, они были совсем непослушными. Их учитель, месье Шарль, больше занимался собой и местными горничными, чем детьми. Сейчас, Натали и Анатоль стали гораздо лучше. Думаю, как повзрослеют, их ссоры закончатся. Вы к Алексею Ивановичу? Или к Софье Ивановне? Уверена, они будут рады вас видеть.

Девятнадцатилетняя Софья Ивановна Нератова и ее двадцатилетний брат Алексей были старшими сестрой и братом воспитанников Фани Дюрбах. Алексей Нератов успел закончить Оренбургское Неплюевское военное училище и приехал в отпуск перед началом службы по распределению. Софья Ивановна получила домашнее образование, изучала французский язык. Оба сдружились с Арсентием Петровичем Прокопьевым, горным инженером из Санкт — Петербурга, дворянином из обедневшего, но благородного рода.

Арсентий Петрович покраснел и пробормотал:

— Да — с, к Алексею. На заводе кавардак, работа из-за потопа остановлена. Пока рабочие убирают воду из цехов, службу инженеров, чтобы под ногами не мешали, распустили. Оставили пару человек — наблюдать за ходом работ. Я смог вырваться.

Фани сделала вид, что не заметила смущения Прокопьева. И хотя она знала, что Алексея нет дома и Арсентий Петрович ищет не его общества, а его сестры, ничего не сказала и поспешила вниз, на крики детей, которые, впрочем, почти сразу превратились в смех, звенящий на весь дом.

Пока Фани, шурша платьем, спускалась по лестнице, дверь в дом отворилась, и в прихожую вошел немолодой, но приятный круглолицый мужчина в дорожном сюртуке. Он снял фуражку и передал ее старику-швейцару. Под головным убором обнаружилась плешь, которая, однако, даже молодила гостя, делая его облик завершенным и милым глазу. Мужчина подождал, пока старик щеткой сметет пыль с фалд запылившейся в дороге одежды, и, наконец, повернулся лицом к лестнице. Фани радостно вскрикнула, взмахнула руками, словно хотела пролететь оставшееся до прихожей расстояние и поспешила вниз. Яблоко выпало из ее руки, запрыгало по ступеням, докатившись до ног вошедшего. Тот расплылся в улыбке и поклонился, всем видом выражая радость встречи.

— Дорогая мадемуазель Дюрбах, здравствуйте! Я очень-очень рад вас видеть! — В голосе вошедшего чувствовалась взволнованность.

— Ах, Сильвестр Васильевич, как чудесно, что вы вернулись! Вас не было тринадцать месяцев! — Глаза Фани светились от счастья. — Слышала, что вас посылали в Пруссию. И еще говорят о вашем повышении!

— Как же приятно, что вы меня не забыли. Меня действительно не было в России. Как раз после нашего с вами совместного расследования случилась служебная командировка, по итогам которой меня повысили. Так что в этом есть и ваша заслуга. Хотя, когда мы расставались, вы, кажется, были сердиты на меня. Позвольте поцеловать вашу ручку! — Советник с улыбкой смотрел на девушку, любуясь ее ладной фигуркой и сияющим лицом.

Фани смутилась, но руку протянула. Мужчина прижал ее к губам.

— Ах, ваши руки пахнут яблоками. Этот запах не давал мне покоя все то время, что я не видел вас, — Сильвестр Васильевич поднял надкушенное яблоко и положил его на столик рядом с зеркалом. — Так вы считали месяцы от нашей последней встречи? Могу ли я надеяться, что вы скучали по мне?

Легкий румянец проступил на щеках девушки. Она сделала строгое лицо и уже спокойным голосом ответила:

— Вовсе нет, господин Лагунов. Я скучала по нашим секретам и расследованиям.

— О-о-о! Вот этого я и боялся! — советник притворно схватился за голову, — Из — за это мне даже пришлось уехать в Пруссию!

— Вы все смеетесь! А то, что я здесь, служу в доме у генерала Нератова, вас не удивляет? — спросила суровым голосом гувернантка, но глаза её по-прежнему радостно блестели.

— Дорогая мадемуазель Фани, неужели вы думаете, что я не следил за вашей жизнью? Конечно, я знал, что вы оставили дом полковника, точнее, уже генерала Чайковского. И перебрались в Ижевск, к его превосходительству господину Нератову. Уж не за мной ли вы поехали? Мне было бы приятно! — Сильвестр Васильевич Лагунов подкрутил изящный ус.

Фани отвернулась и принялась рассматривать себя в зеркале, краем глаза поглядывая на советника: видит ли тот, как она хороша?

— Вы, Сильвестр Васильевич, нисколько не изменились. Запомните: я сама себе зарабатываю на жизнь, и сама выбираю, куда мне ехать. И уж точно — не за вами! Поклонников у меня и здесь хватает.

— Ничуть не сомневаюсь! Ну вот, мы опять принялись ссориться, как в старые добрые времена. Я бы с удовольствием продолжил нашу перепалку, но вызван по срочному делу, — мужчина перешел на заговорщический шепот, и Фани, поддавшись этому нехитрому обману, с любопытством уставилась на него. А Лагунов, словно и не замечая её интереса, спросил:

— Не подскажете ли, где генерал Нератов?

— Должно быть, на балконе, следит за аварией. Вы уже слышали?

— О промоине? Разумеется. Однако не думаю, что это могло послужить причиной моего вызова. Я буду рад поболтать с вами после разговора с генералом, а сейчас позвольте откланяться.

Лагунов лихо щелкнул каблуками и наклонил свою красиво седеющую на висках голову.

Фани, понимая, что эта битва ею проиграна, погрозила пальцем:

— Если вас долго не будет — я вас сама найду, и тогда вы не отвертитесь — расскажете, где были и что делали весь прошедший год.

— Жду нашей встречи, милая Фани.

Они разошлись: Лагунов поспешил по лестнице на второй этаж, а гувернантка, улыбаясь своим мыслям, прошла в столовую, где намечалась очередная драка между близнецами.

После повышения Лагунов носил чин статского советника. Его круг обязанностей расширился, и срочный вызов к командиру Ижевского оружейного завода вызывал некоторое беспокойство: значит, стряслось что-то из ряда вон выходящее. О визите советника генералу доложила прислуга. Сильвестр Васильевич вошел в просторную гостиную с окнами от пола до потолка. Генерал расположился на балконе вместе со своим помощником. Лагунов подошел к распахнутым дверям и откашлялся. Иван Александрович тотчас обернулся, и лицо его расцвело: пушистые усы поползли вверх, на мягких щеках образовались симпатичные ямочки, брови сложились домиком, а внимательные голубые глаза засветились весельем.

— А-а-а, рад вас видеть, господин статский советник! Проходите-проходите. Позвольте представить, — Нератов указал на красивого темноволосого человека, стоящего рядом, — поручик Болховский Александр Теодорович, мой помощник, правая рука, так сказать. Вы как раз вовремя — промоину уже заделали. Слава Богу! Вода едва не размыла низину. Болото[ii], где беднота селится, точно бы залило. Как добрались?

— Дорога была долгая, что и говорить. Думал, что останусь в Казани, но меня направили в Ижевск. И только я заселился в гостиницу — сразу же от вас нарочный! Что за срочность, думаю? Но, признаться, весьма рад нашей встрече: давно вас не видел. Всё вспоминал наш с вами вист. Уж как я соскучился по хорошей игре!

Иван Александрович подошел вплотную и обнял гостя.

— Давно-с вас у нас не было! В карты мы с вами поиграем, конечно. И вы еще не видели мою новую фотографическую камеру, недавно выписал из Парижа. Слышали про такую? — генерал, не удержавшись, показал на громоздкий деревянный ящик на высоком штативе, рядом с которым на столике аккуратной стопкой лежали металлические пластины — будущие отпечатки фотографий. — Я вам столько про нее расскажу!

— Да, я вижу. Ещё от дверей приметил! Как вам удалось ее раздобыть? Она же стоит кучу денег! Вы всегда отличались любовью к новшествам. Это изобретение Жозефа Ньепса, позволяющее делать дагерротипы. Я изучал новейшую технологию, но видел всего один раз. Буду рад познакомиться поближе с изобретением. Но ведь вы меня вызвали, Иван Александрович, не для того, чтобы вести беседы о технических новинках?

Генерал помрачнел.

— К несчастью, не за этим. Как только мне доложили, что вы в город прибыли-с, тот час отправил нарочного за вами. Знаю, что у вас поручение по службе. Но, прошу вас, выслушайте. Говорить станем вот о чем… — Нератов шумно выдохнул, провел рукой по усам и махнул на кресла: — Присядьте. Разговор долгий. Из шестого отделения исчезли секретные бумаги под литерой «А». Они должны были попасть на стол военного министра. А теперь их нет. Пропали. Надеялся, что найдутся, но все перерыли — как сквозь землю провалились. Черт-те что!

— Вы хотите сказать — бумаги украдены?

— Ну … судя по всему, да! Ума не приложу, как это могло случиться! В секретном шестом отделе работают исключительно проверенные люди.

Нератов кивнул помощнику. Тот вытянулся, задрав вверх подбородок и продолжил:

— Опросили всех до единого. Бумаги были зарегистрированы под исходящим номером и готовы для передачи с фельдъегерем. Но последним не получены, ибо исчезли. Секретари клянутся, что никто чужой в отделение не заходил. Да туда и не войдешь без специального допуска.

— А что за документы, насколько важны?

Генерал встал и неторопливо подошел к резному столику, где стояли графины с напитками. Достал две стопки, разлил прозрачную жидкость и предложил статскому советнику. Но Логунов отрицательно качнул головой.

— Не могу-с, на службе.

— А я выпью. У меня что ни день — происшествия.

Нератов выдохнул, опрокинул рюмку, поправил усы, а глаза прикрыл. Лагунов ждал. Наконец генерал потряс головой и, вновь вернувшись в этот мир, продолжил речь:

— Документы важные настолько, что Австрия, Бавария, Великобритания и Пруссия готовы выплатить значительную сумму за них.

Лагунов не повел и бровью: ему и не с таким приходилось сталкиваться во время службы за рубежом. Помолчав, он поинтересовался:

— Ваше высокопревосходительство, а Вы сообщили о краже в полицию?

Нератов грузно опустился в кресло. Положил руку в область груди и, пожевав пухлыми губами, ответил:

— Нет. Если в течение трех дней мы не найдем документы, я доложу о краже своему начальству и, видимо, буду арестован.

Поручик побледнел, подскочил к генералу и налил ему воды из графина. Нератов уныло посмотрел на воду, которая явно больше была необходима встревоженному поручику, и выпил вторую рюмку водки.

— На вас вся надежда, господин Лагунов. Ваше правило — «Любое преступление можно раскрыть за три дня» — вся губерния знает. Я очень на вас надеюсь.

Лагунов кивнул и уточнил:

— Правило, о котором вы говорите, на самом деле звучит так: "Если думать, как преступник, то любое преступление можно раскрыть в три дня". Этому научил меня старик Архаров, бывший обер-полицмейстер Москвы, с которым я познакомился, когда гостил у приятеля, в Рассказовском имении. Многому он меня научил. Талантливейший человек был! А сыщик какой! Однажды, ему пришлось искать вора кассы из мясницкой лавки. По горячим следам был задержан молодой человек, который утверждал, что деньги — его. Архаров просто разрешил ситуацию: велел подать крутого кипятку и высыпал в него монеты. По поверхности воды тут же растекся животный жир. А принесенный кипяток так напугал преступника, что тот сам во всем сознался. Однако, — Лагунов взглянул на генерала: его лицо выражало нетерпение, — не время для воспоминаний. Как я понимаю, работать придется… э-э… неофициально?

— Да-с, в частном порядке. На завод вас доставят по вашему первому требованию. Бумагу со всеми уровнями допуска я вам выписал. Обнаружите пропажу — отблагодарю, но рапорт вашему начальству, к сожалению, дать не смогу.

— Ваше высокопревосходительство, мы с вами вместе на благо Российской Империи служим. Но я ничем не смогу быть полезен, ежели не буду знать — что именно содержалось в документах? Что мы ищем?

— Что ж, я вам скажу.

Нератов приблизился к сыщику и наклонился к его уху.

— На заводе ведутся разработки по изготовлению зажигательных пуль и стволов для них. Слыхали о таких?

— Слыхал-с. Такая пуля не бьет, а взрывается после попадания в цель? Ежели попадет в человека, то у него нет шанса, чтобы выжить. Антигуманно с моей точки зрения, хотя не мне судить. Это большая политика, так сказать? Но для такой пули еще и ствол нужен соответствующий, не так ли? Чтобы ружье не разорвало в руках.

— Да-с. Все делается для защиты Родины. Упреждающая технология, если хотите. Но раньше все это считалось мечтами, а сейчас есть чертежи. Точнее — были, — сокрушенно вздохнул генерал. — А еще точнее — были и пропали чертежи зажигательных пуль. Что касается ствола — он еще в разработке, но есть серьезные подвижки. Эх, — генерал снова шумно втянул носом воздух, — с нашим изобретением Россия стала бы всесильной. Вот поэтому пропавшие бумаги так важны. Надеюсь, дальше Удмуртии они ещё не ушли: все причастные к изобретению — на рабочих местах, чужих в городе нет. Любые отправления почты я временно приостановил. Вы возьметесь за это дело, Сильвестр Васильевич?

Обычно строгий генерал просительно заглядывал в лицо статскому советнику. Лагунов ничего не оставалось, как утвердительно кивнул. Как он мог отказать старому приятелю, который когда-то способствовал его продвижению по службе? О том, что это дело могло быть связано с тем вопросом, ради которого он прибыл в город, советник говорить не стал, а вслух ответил:

— Но мне, как минимум, понадобится кабинет и помощник.

Генерал подошел к Лагунову и с медвежьей силой потряс его руку:

— Очень рад, что не отказали старику. Гора с плеч. Господин Болховский проводит вас в кабинет, он рядом со моим. Поручик поступает в ваше распоряжение. Прошу вас докладывать мне каждый день о том, как идет расследование. Безмерно рад встрече. А теперь прошу меня извинить: служба.

Лагунов коротко кивнул, прищелкнул сапогами и вышел из гостиной. Позади за ним проследовал молодой поручик. Вместе они прошли по коридору и спустились на первый этаж. Болховский распахнул одну из дверей, выходивших на площадку перед лестницей. За ней оказалась просторная комната с арочными окнами, смотрящими на пруд.

— Вот ваш кабинет.

Лагунов широкими шагами прошелся по комнате, словно измеряя её, постучал костяшками пальцев по крышке лакированного письменного стола и, развернувшись к поручику, спросил:

— Вы не против, если я вас буду называть по имени: Александр Теодорович? Нам с вами много работать придется в эти дни.

Поручик поморщился и преувеличенно вежливо ответил:

— Нет, я не против, господин статский советник.

Однако Лагунов его скрытое недовольство заметил и мысленно обругал себя за неуместную бесцеремонность.

— Принесите-ка мне, пожалуйста, господин поручик, списки всех иностранцев, числящихся на заводе.

— И евреев?

— Какие же они иностранцы? Хотя, да, их тоже. А много ли их у вас?

— На заводе числится душ пятьдесят — шестьдесят кантонистов[13] «еврейского закона», а еще есть прусаки, шведы, англичанин, датчанин.

— Давайте всех. И их личные дела, пожалуй. И что наши иностранцы? На каких постах служат?

— Немцы, англичане и прочие — начальники подразделений, один из них начальник производства. А евреи почти все в охране работают да в казначействе.

— В охране… А в шестом отделе есть?

— Никак нет! Там только свои, русские.

— Свои, значит… Увлечены "русской идеей", полагаю? — Лагунов изучающе посмотрел на Болховского.

Поручик не отвел взгляд, но и ничего не ответил.

Лагунов открыл саквояж и начал выставлять личные вещи. Первым на лакированную поверхность стола легла ручка с золотым пером в футляре, подарок генерала Чайковского за успешное расследование серии убийств в Воткинске, и дорожный флакон с тушью с костяной крышкой с изображением дракона — подарок от давнего сослуживца, ведающего увлечение Лагунова китайскими традициями. Последней советник достал карманного размера миниатюру в ажурной виньетке, покрутил ее в руках и, поколебавшись, убрал в ящик стола.

— Ну хорошо-с. Прикажите принести списки и личные дела.

— Слушаюсь, господин статский советник! — Поручик склонил голову и двинулся к выходу. Распахнул дверь. На него буквально упала Фани Дюрбах.

— Мадемуазель Дюрбах! Рад вас видеть, — Болховский поймал девушку в объятия. — Вы кого-то ищете?

— Здравствуйте, господин Болховский. — Фани решительно высвободилась из рук поручика, не замечая его улыбку. — Мне сказали, что господина Лагунова разместили здесь. хотела с ним переговорить.

— Жаль, что вы не меня ищете! — Поручик перестал улыбаться и сделал шаг назад.

— С кем вы разговариваете? — спросил Лагунов, не отрывая глаз от блокнота, в котором делал пометки.

— К вам мадемуазель Фани Дюрбах. Прошу вас, — Болховский, наконец, пропустил Фани в кабинет. — Мне подождать вас?

— Спасибо, господин поручик. Мы со Сильвестром Васильевичем давние друзья, я уверена, что он меня не обидит.

Фани кивнула Болховскому и, шелестя платьем, прошествовала к столу сыщика. Поручик вышел из кабинета и прикрыл за собой дверь.

— А вот и я. Я же обещала найти вас!

Лагунов вскочил, обошел стол, и, усадив Фани в кресло, сам сел напротив.

— Итак, господин Лагунов, вы обещали рассказать мне, чем были заняты весь прошедший год и зачем пожаловали к нам.

— К сожалению, дорогая мадемуазель Дюрбах, я ничего не могу рассказать. Все, о чем вы спрашиваете, — государственная тайна. Но я готов поболтать с вами, мне весьма интересно, как вы провели этот год. Надеюсь, ваше сердце все еще свободно? — Лагунов взял паузу. Однако мадемуазель Дюрбах не торопилась отвечать и молчала, разглядывая узор на платье. Статский советник продолжил:

— Господин Нератов попросил меня об одной услуге, и я в ближайшие три дня буду страшно занят. Увы!

— Ну что же, Сильвестр Васильевич, значит вы не хотите ничего мне рассказать?

— Не могу-с — связан служебными обязательствами.

— Как жаль, — разочарованно протянула Фани, поднимаясь с кресла. — В таком случае, не буду вам мешать. — Она развернулась и не торопясь прошествовала к выходу.

Лагунов выжидал, но девушка неумолимо двигалась к двери. А с ее уходом истончался и пропадал ароматный яблочный дух, витавший в воздухе. Лагунов вздохнул.

— Ну, хорошо.

Просияв, Фани мгновенно крутанулась на месте. Лагунов не смог сдержать иронической улыбки. Он усадил девушку в кресло, придвинулся ближе.

— Я действительно ничего не могу вам сказать. Но ваша помощь была бы неоценимой. Мне нужна полная информации о домочадцах и посетителях усадьбы.

Фани энергично кивнула.

— Что вы хотели бы знать?

— Расскажите о домашних. Кто здесь проживает?

— Ну, начнём с генерала. Иван Александрович — замечательный хозяйственник, и … лошадник. Помните Янтаря?

— Конь господина Чайковского?

— Да. Он его отдал Василию, конюху, которого вы спасли от каторги, когда того обвинили в убийстве иконописца. Вы знали, что Василий и Онисья получили вольную? И оба сейчас здесь, в городе. Василий договорился о постое коня в местной конюшне. Иван Александрович так влюбился в Янтаря, что дал место бесплатно.

— А как сам Василий?

— Устроился на завод. Уже мастер участка. Онисья там же работает, на кухне. Мальчика Мишку помните?

— Веселый такой, балагурил все время?

— Да, он тоже здесь. Уже не Мишка — целый Михайло, девятнадцати лет от роду. Подмастерье.

— Время бежит. А что вы скажете о Болховском? Он, кажется, влюблен в вас.

Фани сделала круглые глаза.

— Да? Я не заметила!

Лагунов рассмеялся:

— Ой, не верю! Так что вы скажите про этого о — о—очень молодого человека?

— Ну то, что он, для начала, молод.

— И красив.

— И красив, если вы настаиваете. Служил в Дворянском полку в Петербурге и из-за дуэли переведен в Ижевск. Говорят — была замешана женщина. За него кто-то похлопотал, и его отправили на Ижевский оружейный завод помощником начальника, а затем его заметил генерал Нератов и взял к себе. Господин Болховский завоевал полное доверие Ивана Александровича. Дружен с его старшим сыном Алексеем, который сейчас гостит в отпуске перед распределением. Вредных привычек я у господина поручика не замечала. Умен, образован, амбициозен. Западник. Восхищается Францией.

— Ну конечно, — поддакнул Лагунов.

— Да вы ревнуете, Сильвестр Васильевич! — Фани рассмеялась. — Напрасно.

Лагунов, не ответив на выпад, попросил:

— Вернёмся к тем, кто проживает в доме.

Фани разочарованно продолжила.

— Ну, дети, в первую очередь. Я — их гувернантка. Из старших — Алексей. Он дружен с Болховским. В этом году окончил Оренбургское Неплюевское военное училище. Воспитанный молодой человек. Увлекается оружием. Хотя в Ижевске им кто только не увлекается! Город оружейников, этим все сказано. Еще есть София, младшая сестра. Замечательная девушка. На выданье. И, как мне кажется, может сделать прекрасную партию. За ней ухаживает приятный молодой человек, дворянин, инженер, Прокопьев Арсентий Петрович, он жил в столице, но был переведен в Ижевск. Хотя София с ним дружит, но за глаза называет «восторженным рохлей». А сама с удовольствием проводит время с поручиком Болховским, который, однако, делать предложение не торопится, хотя для него София — превосходная партия!

— Вот как? Ну, раз зашла беседа о замужестве… Я поинтересуюсь: а вы, мадемуазель Дюрбах, нашли жениха?

Фани, сверкнув глазами, сухо ответила:

— А я и не искала! Не по мне это — жить по чужой указке.

Лагунов засмеялся.

— Как же мы с вами похожи! Оба не хотим влезать в оковы брака. Наверное, поэтому мне так легко с вами общаться, дорогая Фани. Вы безо всякого жеманства говорите то, что думаете. Останемся друзьями, не станем более ссориться? Согласны?

— Договорились!

— Вернёмся к теме беседы. Что касается Прокопьева…Часто ли он бывает в доме?

— По вторникам и четвергам, в открытые дни. Вот и сегодня вечером должен быть. Придет разная публика. Здешний главный врач, Смирнов Петр Тимофеевич, интеллигентнейший человек, весельчак и балагур. Наверняка будет графиня Альбина Петровна Козырева, родственница Нератовых. Эта дама — тоже лошадница. Они с Иваном Александровичем или играют в вист, или пропадают на конюшне.

— А что скажете про супругу Ивана Александровича?

— Вы не успели с ней познакомиться? Фавста Ермолаевна — приятная дама, иначе бы я не согласилась служить при доме. Она обожает двойняшек, но вредит им своей любовью: Натали и Анатолю явно не хватает дисциплины. Вот поэтому я и здесь: воспитать детей для общества, дать им крепкие познания в иностранных языках, математике, географии и мировой истории. А вот русскому их учит Ангелина Петровна, тетушка, она тоже живет в доме. Кстати, доктор ее уважает и частенько к ней заходит.

— Ухаживает?

— Скорее нет, чем да. Ангелина Петровна — старая дева. Но чем-то увлекла нашего доктора. Мне самой удивительно — что может быть между ними общего?

— Как считаете, мог ли кто из домашних знать о секретных бумагах?

— Так речь идет о краже секретных бумаг?

Лагунов поперхнулся: с этой женщиной надо держать ухо востро. Однако, Фани, словно и не заметила своего вопроса и продолжила болтать так, будто тайные государственные дела ей не интересны, а кражи случаются каждый день:

— Думаю, нет, — сказала она без паузы. — Домочадцы не обсуждают заводские дела.

— Дорогая Фани, — Лагунов осторожно подбирал слова, поглядывая на смекалистую гувернантку, — вы же понимаете, что никто не должен знать о краже?

— Сильвестр Васильевич! Даю слово!

— Хотелось бы верить. И без самодеятельности, пожалуйста. Надеюсь, город Воткинск вас чему-то научил, и вы сами больше не броситесь в опасную передрягу, как в прошлый раз. Если хотите мне помочь — обращайте внимание на то, что вам рассказывают посетители дома. Замечайте странное, необычное, какие-нибудь неточности во времени или действиях. Но, умоляю вас, ничего не предпринимайте самостоятельно! Это может быть очень опасно.

Фани хитро улыбнулась и медленно присела в глубоком книксене, опустив голову, отлично понимая, что, вот такая, покорная с виду, она чудо как хороша. Лагунов и в самом деле залюбовался. Девушка не выдержала, засмеялась, откинула непослушную прядку волос, выпавшую из-под ажурной наколки на голове, и бросилась к двери. "Au revoir, monsenior Lаgunove" — проговорила нарочито-сладким голосом. Лагунов в смятении смотрел на очаровательницу. Фани отворила дверь, но выйти не успела — в комнату ввалился управляющий дома. Странная гримаса удивления и испуга застыла на лице. Он попытался улыбнуться, но вышел оскал.

— Мадемуазель Дюрбах, господин статский советник… Прощу прощения за вторжение. Там, наверху… — Он умолк и выразительно ткнул пальцем в потолок.

— Аркадий Иванович, да что с вами? — Гувернантка подбежала к подоконнику, налила из стоящего на нём графина воды в стакан и подала управляющему, — Выпейте скорее!

— Там … — Аркадий Иванович, стуча зубами о край стакана, опять указал пальцем вверх. Но его руки так дрожали, что казалось, что он грозит кому-то — Ангелина Петровна зарезанная лежит. Вся комната кровью забрызгана!

Фани ахнула.

Статский советник выхватил пистолет из ящика стола и пулей вылетел из кабинета. Аркадий Иванович помчался за ним.

Лагунов, перепрыгивая через ступени лестницы, спрашивал:

— В какой комнате проживает Ангелина Петровна?

— Направо первая дверь.

— Дети в доме?

— Нет, они на прогулке с няней.

— Это хорошо. Детей не пускайте, отправьте к ним мадемуазель Дюрбах. Позовите городового и сообщите в полицейское управление.

Дверь в комнату тетушки была открыта. Яркий солнечный свет освещал каждый уголок жилища старой девы. Алые пятна крови на полу и стене самым возмутительным образом нарушали безупречный порядок и идеальную чистоту комнаты. Тетушка, приятная, немолодая дама, лежала на полу, из ее горла уродливо торчала рукоятка канцелярского ножа.

Сильвестр Васильевич проверил пульс. Его не было. Вынув из кармана носовой платок и обернув им рукоятку ножа, Лагунов вытащил орудие убийства. Кровь брызнула тонкой струйкой. Сильвестр Васильевич отвернулся. Втянул воздух, принюхался. Поинтересовался у управляющего:

— А что, любезный, тетушка курила? Хотя нет, — оглядел комнату и сам себе ответил, пока управляющий всхлипывал. — Не она. Так-с, любопытно.

Внимательно осмотрел стол, книги — везде царил порядок. Только ящик стола выдвинут, а замок сломан.

— Тетушка хранила ценности?

Вместо ответа управляющий ломал себе руки и вопрошал: «Что же это делается?»

— Что же ты, как девица? Отвечай на вопрос! Это важно! — Сильвестр Васильевич встряхнул управляющего. Тот изумленно огляделся вокруг и, наконец, немного успокоился.

— Вы меня простите, Ваше высокородие, я с детства крови не переношу. Меня как-то ребенком напугали — курицу при мне зарезали, а она из-под топора прямо на меня побежала: из горла кровь хлещет, с головы до ног обрызгала. Так я с тех пор на кровь смотреть не могу. А здесь…

Он приготовился снова заплакать, но статский советник его одернул:

— Ты, братец, уже не ребенок, изволь отвечать!

Управляющий наконец взял себя в руки.

— Какие-то семейные наследственные украшения, серебро в основном. Колечки всякие. Кулончик у нее был золотой — птичка на веточке. От матушки еще. Берегла его. Держала под замком в ящике. Вот в этом, да.

— Сейчас он пуст.

Лагунов внимательно смотрел на управляющего. Тот побледнел и заговорил скороговоркой, повторяя интонацию швейцара:

— Вашблагородие, это не я. Чес слово — не я. Я столько лет служу в доме. Зачем мне? Завод исправно платит. Я столько хозяев уже сменил. И никогда, никогда… Да я крови боюсь. А тут … — управляющий развел руками, словно показывая, что все это — свыше всех его сил.

— Успокойся, голубчик, я на тебе и не думаю. Расскажи-ка лучше, как обнаружил труп.

Еще волнуясь и заикаясь, чувствительный тип продолжил:

— Я пошел звать Ангелину Петровну, чтобы она провела урок на улице в беседке — погода стоит хорошая, в такие дни мы стараемся, чтобы дети больше времени проводили на свежем воздухе. Постучал в дверь — тишина. Я подумал, что она прикорнула у окна. Нажал на ручку, дверь оказалась не запертой. Я вошел, а тут…

Он опять принялся всхлипывать. Советник строго спросил:

— Нож узнаешь?

— Это из кабинета барина Ивана Александровича. У него такой на столе лежал.

— Сходи проверь, на месте или пропал? И вот ещё что… Ты, когда поднимался, видел кого-нибудь?

— Нет, никого. Хотя…Кто-то стоял в конце коридора.

— Где?

Управляющий махнул рукой направо. Сильвестр Васильевич поспешил туда, прошел мимо жилых комнат до конца коридора. Там оказалась черная лестница на первый этаж, Лагунов спустился по ней и вышел к центральному входу, где дежурил пожилой швейцар.

— Любезный, — обратился к нему советник, — кто выходил отсюда за последний час?

Швейцар вытянулся в струнку и доложил:

— Мадемуазель француженка только что выбежала.

— Еще кто?

— Генерал еще утром уехал, молодой барин Алексей Иванович следом.

— Еще…

— Господин поручик с барышней Софьей Ивановной в сад выходили.

— Вы уверены? Давно?

— Час назад, стало быть. Через черный ход вышли — так к саду ближе. Забыл, рано утром еще господин Прокопьев приезжал и вот только что еще раз заходил, поручика спрашивал, а того нет.

— То есть, этот Прокопьев недавно здесь был?

— Так точно-с.

— На второй этаж поднимался?

— Да-с! К молодому барину прошел, но был недолго — выбежал как ошпаренный. Спешил куда-то.

— Куда пошел, сказал?

— Никак-с нет!

— А что, господин подпоручик с барышней уже вернулись?

— Тоже нет, гуляют-с.

— Странно. Я поручика на завод отправил, а он с барышней прогуливается. А ты сам-то, голубчик, никуда не отлучался?

— Нет! Куда же я? Все время здесь… — Старик, однако, отвечал неуверенно, и управляющий зло прошипел:

— Опять заснул, что ли, старый пень?

Слуга виновато опустил глаза.

— У него бывает: заснет прямо на стуле, как сыч! — Управляющий схватился за голову, — В деревню отправлю! Это что же? Убийца мог спокойно из дома выскочить?

Лагунов недовольно поморщился и обратился к швейцару, который старался не смотреть в глаза начальству:

— Как только кто-нибудь — Болховский, или Прокопьев, или Алексей Иванович явятся — пригласи ко мне в кабинет. И еще. Скоро приедет полиция. Меня сразу позови. И никого пока в дом не пускай, а дверь запри. Не спи уж на посту.

Швейцар согнулся пополам, благодаря невпопад:

— Я никогда… Благодарствуйте, вашблагородие, никогда не буду, простите старика.

Управляющий погрозил ему кулаком и засеменил следом за советником.

Лагунов поднялся на второй этаж, быстрым шагом прошелся по коридору, держа пистолет перед собой. Постучал в комнату дочери генерала. Софья оказалась у себя. На стук она распахнула дверь немедленно, как будто ждала кого-то, и разочарованно отступила от порога. Советник быстро движением спрятал пистолет за спину.

— Позвольте представиться, — начал было он.

— Здравствуйте, — перебила его девушка, — я знаю кто вы, уже доложили. Что вам угодно?

— Софья Ивановна, здравствуйте! Я не могу скрывать от вас случившегося. Вы все равно рано или поздно узнаете. В доме произошло убийство. Зарезана ваша тетушка Ангелина Петровна.

Девушка побледнела и неловко опустилась на стоящий рядом стул.

— Боже мой, кто ее убил?

— Пока неизвестно. Скажите, пожалуйста, в котором часу за вами зашел господин поручик и зачем вы прошли с ним в сад?

— Болховский не заходил за мной. Я встретила его на первом этаже. Он шел по вашему поручению — так он сказал. И предложил мне прогуляться и заодно проводить его до калитки: погода стоит замечательная. Я вышла с ним и прошлась до калитки.

— О чем вы говорили с Болховским?

— Это не имеет к вам никакого отношения! — Софья сердито нахмурила брови.

— Хорошо. А вы можете назвать точное время, когда вы встретили господина поручика внизу?

— Часы били три.

— То есть, почти час назад, — подсчитал Лагунов. — Прошу вас запереть дверь и не выходить из комнаты. Возможно, убийца еще в доме.

Софья побледнела и поспешила заверить, что никуда не выйдет, пока не явится полиция.

Лагунов подошел к комнате Алексея и постучал. Ему никто не открыл. Подергал дверь — заперта. Со слов швейцара, Алексей должен был быть дома. «Старый пень, все и всех проспал», — подумал Лагунов. «Это осложняет дело».

Фани настигла Лагунова в коридоре.

— Полицейские пришли, — сообщила запыхавшаяся девушка. — Но швейцар их не пускает — говорит, ваше распоряжение. Полицмейстер страшно недоволен.

— Вот чурбан, я велел посторонних в дом не впускать, но не полицейских же! Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет. Я сейчас спущусь к ним, а вы, дорогая Фани, побудьте, пожалуйста с Софьей Ивановной и, пока не осмотрят весь дом, из комнаты ни ногой. И поговорите с ней, как вы это умеете — по душам. Девушка чем-то расстроена.

Фани кивнула и нырнула в комнату своей воспитанницы.

Первым в дом вошел полицмейстер, за ним — несколько человек из полицейского отряда. Лагунов представился. Полицмейстер поджал губы, рассудив, что советника прислали проверить работу полиции.

— Худяков Василий Николаевич, — представился он и строгим голосом спросил: — Где находится тело, и что вы можете сказать о происшествии, господин статский советник?

— Тело на втором этаже. Убийство совершенно пятнадцать-двадцать минут назад вот этим ножом. — Лагунов передал предмет, завернутый в платок. — Кровь еще бежала, из чего я решил, что убийство было совершено совсем недавно.

— Кто находился в доме во время убийства?

— Я. Беседовал с мадемуазель Фани Дюрбах. Еще была Софья, старшая дочь генерал-лейтенанта Нератова, и, вероятно, некий молодой человек Прокопьев, инженер, ну, и слуги.

— Вы осмотрели дом?

— Мельком. Ждал вашего приезда. Убийца еще может оставаться здесь. Возможно, это кто-то из домочадцев.

— Чем уж старуха досадила, — пробурчал полицмейстер, — что ее как курицу зарезали…

— Вот и я удивляюсь, — ответил советник. — Говорят, убитая за всю жизнь мухи не обидела. Жила тише воды, ниже травы.

Полицейский не счёл нужным комментировать услышанное. Кивнул десятникам, и они рассыпались по дому. Лагунов шёл следом и неторопливо осматривал комнаты. Ничего особенного. У Алексея в комнате висел мундир прапорщика Преображенского полка, куда бывший кадет получил назначение. У Фани в комнате все было по-девичьи опрятно, пахло тонким, чуть кисловатым ароматом яблок — спелые плоды лежали в чаше на столе. «Как на яблочный Спас в хате у бабушки», — всплыла в голове далекая, из босоногого южнорусского детства картинка. Лагунову вспомнилась его сегодняшняя встреча с Фани — та стояла посреди своей комнаты с яблоком в руке, и от нее шел тот же сладкий дух. «Лакомка», — нежно усмехнулся про себя статский советник.

Мельком осматривая стол, на котором лежали учебники по математике и французскому и географические карты, Лагунов заметил торчащий из одной книги уголок конверта. Статский советник взял в руки книгу, открыл ее. В глаза бросился до боли знакомый почерк, который он, однако, не мог вспомнить. Чувство тревоги толкнулось в сердце. Лагунов аккуратно закрыл книгу, вернув конверт на место между страницами.

— Что-то нашли? — поинтересовался полицмейстер, который руководил осмотром.

— Редкий экземпляр карманной книги по географии доктора Пастора Эедергольма. Интересуетесь? — Лагунов протянул томик полицейскому. — Географические карты со всего мира!

Полицмейстер поскучнел, покачал головой и вышел из комнаты. Советник положил книгу на стол и двинулся следом.

По другую сторону от лестницы размещался кабинет генерала. Десятники уже топтались у входа.

— Дверь открыта, — доложил старший.

Полицмейстер и вслед за ним Лагунов вошли. Огляделись. Все вещи, на первый взгляд, находились на своих местах. Полицмейстер подергал дверцы шкафа — заперты, как и должно было быть. Лагунов осматривал новейшую фотокамеру: она стояла на том же месте, где он ее видел несколько часов назад. На столе — стопка пластин. Только одна из них теперь лежала отдельно. Лагунов повернулся к полицмейстеру, ожидающему у входа.

— Не возражаете? Сниму отпечатки. — Он указал на пластину. — Вы слышали про эту методу? Ее использовали в древнем Китае, Корее и Японии еще в седьмом веке. Неграмотным людям пальцы мазали краской. Их отпечатки заменяли подпись. Второго такого рисунка папиллярных линий не найти. Один человек, один палец, один отпечаток. Я использую этот метод в работе. Его нельзя считать официальным доказательством виновности, но он еще ни разу меня не подводил в поиске подозреваемого.

Полицмейстер недоверчиво поводил усами.

— Я слышал про то, что вы используете какие-то странные методы, похожие на фокусы. А что, если на пластине только отпечаток генерала? Вы же не станете просить его пальцы краской намазать? Но, коли вам угодно свое время тратить, извольте.

Лагунов обратился к дежурному:

— Принесите-ка саквояж из моей комнаты.

Когда саквояж доставили, Лагунов вынул из него перчатки из тонкого шелка и небольшую коробочку, из которой достал баночку с графитовой пылью и кисточку. Аккуратно высыпал графит на пластину и смахнул его кисточкой. На металле проступили узоры, похожие на петли.

— Есть! — Сильвестр Васильевич не скрывал торжества, в то время как Василий Николаевич смотрел недоверчиво, если не сказать — презрительно.

— Вы хотите сказать, что это — отпечатки пальцев преступника? Или все же генерала?

— Нам предстоит это выяснить. А пока необходимо сохранить отпечаток.

Сильвестр Васильевич вынул из кармашка саквояжа папиросную бумагу, пропитанную мездровым клеем, и пузырек с водой. Промокнув небольшую губку, он слегка намочил клей на бумаге и приложил к поверхности пластины. Графитовый узор мигом приклеился к папиросной бумаге.

— Вуаля, — радостно провозгласил Лагунов и убрал листочек в отдельную папку, где хранил подписанные отпечатки с прошлых дел. — Как подсохнет, я его подпишу, поставлю дату. Теперь мы не ошибемся, когда будем выяснять, кто же брал эту пластину.

— Вероятно все же, что это следы пальцев генерала.

— Возможно, но мы можем сравнить этот отпечаток с другими, которые нам попадутся. А давайте-ка и нож на отпечатки проверим, — дружелюбно предложил советник.

Полицмейстер, нехотя отдал завернутый в платок бумагорезак.

Закончив все процедуры, статский советник дождался, когда закончат осмотр дома. Посторонних нигде не обнаружили.

Пока полицейские оформляли протокол и ждали приезда труповозки, Лагунов решил прогуляться на завод.

Был тихий, погожий день. Вода городского пруда сверкала под лучами солнца, перекатывалась через плотину и сооружения из щебня, сундуков, старых досок, телег и леса и распределялась по узким каналам, идущим вдоль заводских улиц и расходящимся по цехам. Там вода поступала на легкие лопасти вращающихся колес и передавала энергию на станки, точившие твердый металл.

Сильвестр Васильевич прошел мимо рабочих, которые небольшими группками по пять-шесть человек расходились победителями страшной аварии после долгого тяжелого дня. По узкой кромке, вдоль отремонтированной плотины, стараясь обходить стороной лужи земляной жижи, Лагунов двинулся в сторону заводоуправления. В воротах на входе на территорию завода его остановила охрана и внимательно изучила бумаги, которые выдал статскому советнику генерал. Узнав, где располагается шестой отдел, статский советник прошел мимо заводской часовни и оказался около небольшого каменного здания, стоящего отдельно. Это и был шестой отдел, где хранились секретные документы и велись дела, связанные с охраной оружейного производства. Бумаги сыщика еще раз внимательно проверили и, увидев соответствующий допуск, пустили Лагунова внутрь.

В отделе ожидал начальник, пожилой уставший человек, больше похожий на школьного учителя, чем на военного чиновника. Нацепив на кончик носа очки, он со скучающим видом изучал очередной циркуляр, спущенный из Санкт-Петербурга.

— Позвольте представиться, — начал было статский советник.

Уставший господин поднял на вошедшего взгляд и изумленно воскликнул:

— Вот это событие! Сильвестр Васильевич! Не ожидал вас здесь увидеть! Как вы тут оказались?

Заметив, что Лагунов его не узнает, он снял очки и поднялся из-за стола.

— Вы меня не помните? Смирнов Аркадий Галактионович. Мы вместе служили с вами на Кавказе. Вы тогда, правда, совсем мальчишкой были, но уже было понятно, что у вас большое будущее. Помните, как вы раскрыли дело о краже провианта? В два счета разобрались, что организатором краж был интендант, у которого болела сестра. И надо же, вы поймали его по одной лишь улике: он был религиозен и жертвовал десятину местной церкви. Попы тогда отравились испорченной говядиной и разом слегли — так вы и нашли вора.

— Приятно встретиться, Аркадий Галактионович! Сколько лет! Да-с, занятное было дельце. Рад, что опять появилась возможность поработать с вами. На этот раз я веду частное расследование.

— О краже секретных документов, надо полагать?

— Так точно-с.

— Уже уведомлен. Ну, что ж. Чем смогу — помогу. Спрашивайте.

— Я хотел бы переговорить со всеми службами отдела, которые имели доступ к секретным документам.

— Сейчас все организуем. Вам по одному удобно будет с работниками разговаривать? Вызывать можем сюда, в мой кабинет. Я бы поприсутствовал, с вашего позволения.

— Аркадий Галактионович! При всем моем уважении. Но вы сами знаете, что сотрудники в присутствии начальства ничего лишнего не скажут.

— Вы меня выгоняете? Чудесно, тогда я схожу домой. Пообедаю. Меня супруга постоянно ругает, что я здесь едой из трактира перебиваюсь. Порадую ее своим присутствием, если только куда не сбежала. А тех, кто работает с почтой, и тех, кто регистрировал входящим номером документы, я сейчас же к вам направлю. Их четверо: Коростылев, Архипов, Коваль и Петренко. Дам распоряжения, чтобы доставили вам их личные дела.

— Премного благодарен.

Начальник шестого отдела еще повспоминал совместную службу и общих сослуживцев и удалился на обед в прекрасном расположении духа.

Через некоторое время в кабинет принесли личные дела служащих, а еще через несколько минут раздался стук в дверь. На пороге стояли четверо мужчин в зеленой форме охранников завода.

— Проходите, — Лагунов специально не стал предлагать присесть вошедшим и немедленно начал допрос. — Прошу представиться по форме.

Выслушав ответы, статский советник попросил описать порядок прохождения документа через секретариат. Выяснилось, что сначала документ регистрировался отделом, который его выпускал, затем под роспись сдавался в секретариат, где документ регистрировали еще раз. И уже после, так же под роспись, его отдавали в военную почту, предварительно вписывая документ в реестр передаваемых. Когда пришло время вручать почту фельдъегерю, обнаружили пропажу.

— Кто это выяснил?

— Я, — обреченно подал голос молоденький секретарь Архипов. Он производил впечатление бедного студента, невесть как затесавшегося в секретный отдел.

Лагунов заглянул в личное дело молодого человека. Там значилось, что Иван Архипов обладал великолепными данными администратора и свободно изъяснялся на немецком языке. Сыщик хмыкнул.

— А откуда у вас знание немецкого языка?

Секретарь побледнел и обреченно ответил:

— Бабка была немецкого роду. Из екатерининских. Немец я.

Лагунов удивленно вскинул на него глаза. В документах Архипов значился русским.

— Доводилось общаться с соотечественниками здесь, в Ижевске?

Секретарь совсем поплыл. Ответил тихим умирающим голосом:

— Меня иногда приглашают помощником переводчика при господине Нератове. Ежели случается какая делегация. Ну и немцы в городке имеются.

— Куда мог деться документ, имеете предположение?

— Никак-с нет.

Лагунов опросил остальных, но никто ничего предположить не мог. Все утверждали, что бумаги лежали вначале на столе, затем — в сейфе, а к моменту передачи фельдъегерям — исчезли.

— Кто заходил в канцелярию в тот день?

Стали вспоминать. Перечислили нескольких. Приходили разные из подразделений, приносили переписку, бумаги для копий. Всего насчитали десять человек.

Среди фамилий встретилась уже знакомая — инженера Прокопьева, как выяснилось — изобретателя технологии разрывных пуль и автора чертежей. Лагунов записал все имена и велел сотрудникам шестого отдела никуда из города не выезжать.

Тепло распрощавшись с вернувшимся с обеда начальником шестого отдела и получив приглашение на обед на следующий день, Сильвестр Васильевич решил прогуляться по городу и заодно посетить полицейское управление, куда уже должен был вернуться полицмейстер. С ним предстояло обсудить вопрос, ради которого, собственно, и прибыл в город Лагунов.

Покинув проходную завода, Лагунов направился по мостовой мимо домов мастеровых и заводской церкви. Вышел к пруду, вырытому посреди города. Вдоль берега тянулось изящное здание заводоуправления в стиле ампир, построенное по проекту архитектора Семена Дудина. Величественный ансамбль венчала изящная башенка с золотым двуглавым орлом. Полюбовавшись видом, Лагунов поднялся в горку, опять прошел мимо плотины, перепрыгивая лужи. По широкой лестнице поднялся к зданию арсенала, пересек площадь, завернул за конюшни и оказался на купеческой торговой улице, в конце которой стояло серое здание полицейского управления.

Полицмейстер в самом деле уже был на месте. Ничего нового в доме генерал-губернатора обнаружить не удалось. Доктор, прибывший к месту происшествия, подтвердил предположение Лагунова, что убийство было совершено самое большее за двадцать минут до того, как тело было обнаружено, и забрал труп для вскрытия. Оставив в доме дежурных полицейских, полицмейстер вернулся в управление, ожидая возвращения Прокопьева, который как в воду канул. В том, что убийца он — полицмейстер был уверен: неблагонадежен, выслан из столицы за участие в революционном кружке, в момент убийства находился в доме — все было против молодого человека. А убил из-за денег, это понятно.

— Когда Прокопьев найдется, его тотчас доставят в участок. Я лично допрошу его.

— Хорошо. Хотел попросить вас о помощи, господин полицмейстер. Я ведь случайно оказался свидетелем убийства в доме губернатора. Меня вызвали в город по другому важному делу, о котором я не могу вам рассказать.

Лагунов достал из кармана листок гербовой бумаги с распоряжением генерал-губернатора оказывать помощь и всевозможное содействие подателю сего документа. Другую бумагу, от казанского начальства, пока доставать не стал, чтобы не раскрывать свою миссию.

— В рамках данного мне поручения попрошу вас установить слежку за всеми прибывшими в город иностранцами и неким Иваном Архиповым, секретарем из шестого отдела завода. Это важно. К тому же моя просьба может быть связана с убийством в доме генерала.

Прочитав записку губернатора, полицмейстер козырнул и недовольно произнес:

— У меня людей-то столько не наберется. На заводе работает очень много иностранцев. Все они откуда-то прибыли.

— Давайте возьмем в оборот только тех, кто приехал недавно. По моим сведениям, таких несколько: некто Нобель из Голландии[14], его брат и промышленник Дрейер с супругой (они прибывают в город сегодня, возможно, вы еще не в курсе). Не сердитесь, дорогой Василий Николаевич. Общее дело делаем. К тому же, если раскроем преступление, то все лавры вам достанутся. Я к расследованию убийства официально никакой причастности не имею.

— Ну раз так… — Полицмейстер впервые за все их знакомство улыбнулся и протянул Лагунову руку. — А то я, грешным делом, подумал, уж не подсиживаете ли вы меня. Слежку установим прямо сейчас. Лучших людей отдам.

Довольные друг другом, Лагунов и полицмейстер расстались. Статский советник поспешил к губернаторскому дому. Он стоял на возвышении и казался кораблем, плывущим по огромному синему пруду, самому большому в России. В окнах горел свет, и оттого дом еще сильнее походил на судно, севшее на мель в уездном городке. Лагунов по вечерней прохладе добежал до дома, скинул пальто-накидку на руки швейцару и поинтересовался — дома ли губернатор?

— Никак-с нет, — отрапортовал тот. — А вот господин Болховский на месте-с. И просил сообщить, что ждет вас в кабинете господина губернатора.

Когда Лагунов уже поставил ногу на ступеньку лестницы, старик зашептал ему в спину:

— Ваше высокоблагородие, вы уж меня перед генералом не выдавайте. Я никогда больше спать на посту не буду.

— То-то же, — молвил советник и, молодецки перепрыгивая через ступеньки, помчался на второй этаж.

Путь в кабинет генерала проходил мимо покоев Фани. За дверью слышались легкие шаги. Лагунов осторожно постучался. Дверь тут же распахнулась. Фани была в домашнем платье, но с прической. Глаза ее блестели.

— Сильвестр Васильевич, ну наконец-то! Я понимаю, что вы не можете всего мне рассказать. Но… удалось ли продвинуться в поиске убийцы Ангелины Петровны? Дети напуганы и страшно расстроены. Тетушка была безобиднейшим существом. Все ее любили. Кому и за что понадобилось ее убивать?

— Милая Фани, не тревожьтесь так. Я обязательно во всем разберусь, обещаю вам. Видимо, несчастная Ангелина Петровна увидела что-то, чего не должна была видеть. Вы побеседовали с Софьей Ивановной? О чем они говорили с поручиком в саду? В чем причина ее дурного настроения?

— Да, мадемуазель Софи расстроена. Если одним словом, то причина — любовь. Я давно замечала, что Софья неравнодушна к поручику Болховскому. А к ней ходит другой ухажер, товарищ ее младшего брата, инженер Прокопьев. Арсентий Петрович имеет по отношению к ней серьезные намерения, но Софья не дает ему надежды. Прокопьев беден, и шансов у него немного. Но он влюблен и пообещал девушке, что в скором времени разбогатеет. А сегодня прибегал утром, сказал, что скоро будет просить ее руки. Софья посмеялась над этим и рассказала Болховскому, когда он случайно встретил ее и предложил прогуляться. Они вышли через черный вход, чтобы не привлекать внимания. Однако Александр Теодорович насмешливого настроя Софьи насчет Прокопьева не разделил. Он сказал ей, что Прокопьев достойный кавалер и что он в самом деле сможет подняться по службе. И в неожиданное богатство Прокопьева Болховский тоже верит. «Такое бывает — наследство, премия денежная». Короче, поручик дал понять, что сам не намеревается жениться на Софье. А та влюблена в него с детства, с того самого дня, как Болховский поступил на службу на завод и впервые пришел в их дом. Конечно, теперь она в отчаянии.

— Это все вам Софья сама рассказала? Как вам удалось ее разговорить? Со мной она была очень строга.

— У мадемуазель Софи нет подруг. Мы с ней прекрасно ладим. Но это еще не все. Господин Прокопьев заходил к ней во второй раз. Пытался выяснять отношения — почему это Софья гуляет наедине с поручиком по саду? Старик швейцар ему наболтал. Софья выставила Прокопьева за дверь и велела больше не приходить. Получается, что господин Прокопьев был в доме во время убийства, но был занят беседой с Софьей? Ведь так?

— Дорогая Фани, вы мне очень помогли. А что Алексей? Вернулся? — ответил на вопрос вопросом советник.

— Да, он увлечен гравировкой ружей и посещает оружейную школу. Его отец не возражает. Я рассказала бедному мальчику про убийство тетушки, к которой он был привязан. Он очень расстроен. Я, по вашей просьбе, попросила его вспомнить, не замечал ли он чего-нибудь странного в последнее время. И знаете, что Алексей мне рассказал? — Фани приняла победоносный вид. Лагунов выжидал, покусывая губы, готовый расплыться в веселой улыбке, которая могла бы обидеть гувернантку-детектива. Но удержался.

— И что же? Я умираю от любопытства!

Фани взяла торжествующую паузу и вполголоса, заговорщицким тоном произнесла:

— Прокопьев был выслан из столицы по причине того, что входил в кружок Белинского. Он и сейчас поддерживает герценовские воззрения, мечтает о всеобщем счастье и ездит на какие-то собрания.

— А вот это интересно, — заулыбался советник «тайне», которую сообщила Фани. — Где же эти собрания проходят?

— В Общественном собрании в основном, там легче всего затеряться. А иногда — на частных квартирах. Алексей сказал, что на сегодняшний вечер была назначена такая встреча.

— Интересный этот человек — Прокопьев. С удовольствием с ним побеседую, когда встречусь лично.

— Вот вы, Сильвестр Васильевич, всегда смеетесь над моей интуицией, а ведь я часто оказываюсь права. Вот и сейчас… Не вяжется у меня совершенно образ Арсентия Петровича с убийцей безобидной старушки! Он — восторженный молодой человек, мечтатель. Имеет революционные воззрения? Возможно. Но все честно и в рамках закона.

— Не переживайте, дорогая Фани, если господин Прокопьев ни при чем — то и бояться ему нечего, обещаю вам, но… — Лагунов замялся. — У меня к вам есть личный вопрос. Позволите?

— Надеюсь, он не поставит меня в неловкое положение.

Фани кокетливо поправила завиток у виска.

— Когда сегодня днем полицейские осматривали вашу комнату, я обратил внимание на конверт, который торчал из одной книги на вашем столе. Почерк показался мне знакомым. Но я не могу вспомнить — чей он?

— В чем ваш вопрос, господин статский советник?

Лагунов заметил, что Фани сменила тон и от ее слов повеяло холодом, но все же повторил свой вопрос.

— Кто писал вам?

Фани ответила, нарочито чеканя слоги:

— А вот это не ваше дело, господин Лагунов. Могу лишь сказать, что к вашему расследованию моя личная переписка не имеет никакого отношения! Уже поздно, пора прекращать нашу беседу.

Женщина присела в реверансе, шагнула назад в комнату и захлопнула дверь с излишним шумом.

Лагунов хлопнул себя по лбу.

— Ну конечно! — выразительно произнес он, и то ли поскребся, то ли постучал в дверь. Подождал, но движения за дверью так и не услышал. Тогда он громко произнес, обращаясь к двери:

— Спокойной ночи, мадемуазель Дюрбах!

Ему не ответили.

Советник продолжил свой путь по коридору. В кабинете генерала в углу за столом сидел поручик и что-то писал аккуратным бисерным почерком.

— Готовятся к встрече, — сказал поручик, когда они с Лагуновым обменялись приветствиями и советник поинтересовался, где хозяин кабинета. — Сегодня сообщили, что на днях прибывает герцог Максимилиан Лехтейнберский, зять императора Николая I, пасынок самого Бонапарта[15]. Событие невиданное для города. Я вернулся только для того, чтобы принести вам личные дела иностранцев и служащих секретного отдела. Они в вашей комнате. Сейчас вот допишу протокол мероприятий, посвященных приезду герцога, и обратно на завод — согласовать с генералом и начать подготовку к приезду. Непростые дни нас ожидают. А тут еще это… убийство. Как некстати!

— Господин Болховский, позвольте поинтересоваться, в разговоре с мадемуазель Софьей Ивановной вы сказали, что господин Прокопьев в скором времени разбогатеет. Почему вы так решили?

— Так он сам мне об этом говорил, — пожал плечами Болховский. — У него есть богатый дядюшка. Он частенько рассказывает о нем.

— А что, дядюшка при смерти?

— Вроде нет, но… в весьма преклонном возрасте.

— Так-так. А вы знаете, где сейчас может быть господин Прокопьев?

— Как где? На службе.

— Его не было сегодня на заводе. И домой он до сих пор не вернулся.

— Странно. Но я едва ли смогу вам помочь. Мы с ним не слишком дружим.

— Да, я слышал, что вы не ладили.

— Больше да, чем нет. Не подумайте, что мы с ним чего-то или кого-то делили. Просто не сходились во мнениях в некоторых политических вопросах.

— Это из-за его увлечения идеями господина Герцена или из-за мадемуазель Софьи?

— Уже доложили… — поморщился Болховский. — С мадемуазель Софьей у нас приятельские отношения, не больше. Что касается Прокопьева — он слишком переживает за все человечество, и это мешает его карьере.

— А что еще вы можете сказать про господина Прокопьева?

— Он из обедневшего дворянского рода. Едва сводит концы с концами. Оклады на государственном заводе не высокие, не то, что на фабрике выкреста купца Петрова, куда, как он сам рассказывал, его не раз приглашали. Возможно, что Прокопьев решил принять их предложение и забрал документы по своему изобретению, чтобы передать новому хозяину? Но это только мое предположение, наверняка я не знаю. Если бы не важность момента, я бы не стал об этом рассказывать — в конце концов, каждый сам решает, на кого работать.

— Вот как! Этих деталей я не знал. Надо бы переговорить с этим Петровым. Спасибо вам, господин поручик, за документы и дельные наблюдения. Пожалуй, пойду, еще поработаю с бумагами. Коли чего интересного вспомните — заглядывайте.

Лагунов направился из кабинета. Но в последний миг приостановился и как бы невзначай спросил:

— Господин поручик, вы не будете против, если я сниму ваши отпечатки пальцев?

Лицо Болховского побледнело, однако вслух он бесстрастным голосом поинтересовался:

— Я слышал про эту методу. Но означает ли это, что вы меня подозреваете?

— Отнюдь нет, господин поручик! Я прошу вас помочь мне исключить ваши отпечатки из тех, что могут встретиться в этом деле, чтобы быстрее выйти на убийцу. Вы же заинтересованы в том, чтобы убийца был найден как можно скорее?

— Конечно. — Болховский взял себя в руки. — Я готов.

— Вот и славно! Это займет всего пару минут.

Фани была страшно рассержена. Мало того, что господин статский советник свалился как снег на голову, он еще сует нос в ее личные дела! Убедившись, что непрошеный визитер ушел, Фани подошла к столу, нашла учебник географии, раскрыла его. Из книги выпал заветный конверт. Фани вытащила из него сложенный листок. Развернула письмо. Точнее сказать, это была записка из нескольких предложений. Фани в тысячный раз перечитала их, хотя знала уже наизусть:

«Chère Mademoiselle Durbach! Je vous envoie des nouvelles de France. Je me souviens d'une merveilleuse soirée d'été à Votkinsk, de notre danse avec vous, de vos yeux en face et de l'excitation avec laquelle vous avez parlé de votre patrie. La France est belle. Mais, étant ici, la Russie me manque de plus en plus. Donc, j'ai rempli ma promesse — j'ai visité votre pays d'origine. Et vous avez tenu votre promesse, ne m'oubliez — vous pas? Votre A.»[16]

Ничто, конечно, не связывало ее с адресатом, кроме одного-единственного вечера, но… Как прекрасен, незабываем был тот бал! Сам наследник императора, юный цесаревич Александр пригласил танцевать ее, еще молодую и неопытную, на вечере в усадьбе генерала-губернатора Чайковского, у которого Фани тогда служила гувернанткой. Место службы было замечательное. Фани вспомнила умные доверчивые глаза детей, которых она учила. Перед ее взором предстал маленький Петя, нежный, ранимый мальчик, которого она так холодно оставила, не попрощавшись. Помнит ли он свою первую учительницу? Должно быть, подрос, возмужал.

«Несносный советник! Как он посмел рыться в моих вещах!» О том, что комнаты осматривала полиция, а советник просто присутствовал при этом, Фани позабыла. Она держала в руках конверт, а мыслями была далеко-далеко отсюда.

Когда Фани приехала в эту холодную, но гостеприимную страну, ей было девятнадцать. Она надеялась на скорый брак и счастливую семейную жизнь. Прошло шесть лет. За эти годы Фани хорошо изучила русских мужчин. Они не особо отличались от французов: были не прочь перейти на близкие отношения, но замуж не звали. Брак с образованной, но бедной француженкой-сиротой их не привлекал. Да, Фани была хороша собой, образована, но этого оказалось недостаточно. И когда советник, которому Фани нравилась, пропал с ее горизонта, Фани махнула рукой на замужество, сосредоточившись на заработке: свое жалованье она не тратила, ничего лишнего себе не покупала, платья донашивала за хозяйкой. И накопила-таки капиталец, на который во Франции можно было купить небольшой домик, а свободные комнаты сдавать в аренду. К этой цели Фани двигалась изо дня в день и считала ее достойной для девушки в ее положении. И все было хорошо, пока Лагунов опять не вошел в дом, где проходила ее служба. Фани вдруг почувствовала трепет и ранее не испытываемое волнение в груди. И теперь злилась на себя за это. Ей было стыдно за свои поношенные наряды, за пучок на голове. А ведь когда-то сам наследник короны был очарован ей! Фани глянула в карманное зеркальце: умные довольно яркие глаза, блестящие каштановые волосы, румянец на высоких скулах. «Все же я еще хороша! Откуда эта неуверенность? Стоило только советнику появиться, и я растерялась! Надо взять себя в руки!» Девушка боялась странного чувства, которое испытывала рядом с этим самоуверенным человеком, и это раздражало и нервировало.

«Все же надо найти Прокопьева и предупредить, чтобы явился к этому несносному Лагунову и снял с себя подозрение».

Фани присела к столу и написала записку. Свернула листок. Вышла из комнаты, спустилась на первый этаж и отдала швейцару, наказав:

— Илья Николаевич, миленький, срочно найдите и передайте записку Мишке.

— Будет сделано, барышня. — Старик всем видом своим излучал желание угодить. Он обожал гувернантку, ведь только Фани называла его по имени и отчеству и приносила конфеты с барского стола, которыми старик-швейцар любил побаловаться с чайком.

Фани вернулась в комнату и уселась в кресло у окна. Принялась было за чтение, но сама не заметила, как уснула. Проснулась, когда часы били восемь. Она вскочила, накинула на плечи шаль, спустилась по черной лестнице и выбежала в сад. Пересекла быстрым шагом уже темные аллеи. Влажная от вечернего тумана галька шуршала под ногами. Девушка остановилась у дальней калитки, толкнула ее. По ту сторону оказался молодой инженер. Его лицо выражало тревогу, а костюм был помят.

— Добрый вечер, мадемуазель Фани. Что случилось? И откуда вы узнали, где я буду? Я, честно говоря, считал, что место, где проходят собрания, тайное. Но, видимо, не для вас.

— Арсентий Петрович, добрый день. Найти вас оказалось не сложно: Алексей сообщил мне, что вы посещаете герценовский кружок, и сказал, что вы бываете на квартире некоего Архипова. Хорошо, что Мишка вас нашел. Вы уже знаете, что произошло у нас в доме?

— Я получил сегодня странную записку от поручика Болховского. Он написал, что убита тетушка, Ангелина Петровна! Ужасное происшествие! Ума не приложу, кому она могла перейти дорогу. Господин поручик умоляет меня в письме переждать в надежном месте, пока страсти улягутся и убийца будет найден. Он считает, что полиция думает на меня. Но это же абсурд! Мы с Ангелиной Петровной изредка беседовали, пили чай в саду, обсуждали книги. Почему я должен прятаться? Ничего не понимаю!

— Это действительно глупо. Лагунов — честный и порядочный человек, он разберется во всем. Вам обязательно надо прийти к нему и все-все рассказать. Расскажите-ка мне про утро. Когда мы с вами встретились на лестнице, вы шли к Софье.

Даже сейчас, в вечернем сумраке, было видно, как покраснел молодой человек.

— Мы поболтали о том о сем. Я хотел еще встретиться с господином Болховским, но мне сказали, что он занят с генералом и с этим вот приезжим.

— Статским советником Лагуновым?

— Да-с. Но когда я уходил, швейцар передал мне записку от господина поручика.

— Интересно. Об этом он ничего не сказал, — пробормотала про себя девушка. — А что было в этой записке?

— Он просил меня дождаться его в саду. Я прождал больше часа, но поручик так и не вышел. Видимо, занят был.

— А вы можете показать, где вы его ждали?

Прокопьев указал на скамейку, стоящую рядом с парадным входом.

— У вас сохранилась записка?

— К сожалению, нет. Но в ней Александр Теодорович написал — ждите меня в саду у входа. Я и ждал. А потом вернулся в дом: подумал, что мы разминулись с поручиком. Швейцар мне сказал, что его до сих пор нет, а вот София после прогулки с ним явилась. Не знаю, что на меня нашло — я подумал, что они нарочно решили посмеяться надо мной. Я бросился к ней в комнату и принялся выяснять, зачем она мучает меня.

— И что?

Прокопьев мрачно ответил:

— Выставила за дверь.

— А дальше?

— Я вышел и поехал на собрание. Там вы меня и нашли.

— Знаете что, — сказала Фани, — вам обязательно надо поговорить с господином статским советником. И рассказать, как все было. Уверена, что господин Болховский хотел помочь вам избежать подозрений на ваш счет — но он ошибся. Вам действительно незачем прятаться. Вы только навлечете на себя еще большие подозрения. Вас и так ищут по всему городу. Но, умоляю, поговорите с Сильвестром Васильевичем, прежде чем пойдете в полицию. Он вам поможет.

— Чем мне сможет помочь приезжий чиновник?

— Ах да, вы с ним еще не знакомы. Доверьтесь мне, вам надо с ним повидаться. Он в три дня распутывает сложные дела. Его и сейчас пригласили в город по какому-то важному вопросу. Что-то произошло на заводе.

Фани не увидела в темноте, как инженер изменился в лице. Девушка продолжила:

— Давайте я вас провожу к нему. Он наверняка еще не спит.

Инженер отпрянул.

— Спасибо, мадемуазель Дюрбах, за ваше беспокойство. Я не хотел бы провести сегодняшнюю ночь в полицейском участке, давая разъяснения. А если сейчас я пойду к господину статскому советнику, так в итоге и случится. Давайте-ка я явлюсь поутру. И буду готов ко всем объяснениям. В конце концов, я ни в чем не виноват и не обязан бежать в полицию. Да и вам пора отдохнуть. Тяжелый день выдался.

— Хорошо, но обещайте мне, что завтра поутру вы явитесь к нам! Господину Лагунову отвели кабинет в нашем доме, и вы сможете переговорить с ним тет-а-тет.

— Обещаю. — Прокопьев поклонился, отступил в темноту деревьев и исчез. Фани поспешила домой, кутаясь в шаль от вечерней прохлады. В ту же минуту человек, наблюдавший за Фани и Прокопьевым через окно генеральского дома, отошел от подоконника и скрылся в темноте.

Еще лежа в постели, поутру, как и последние несколько лет, советник раздумывал, как выявить шпионскую сеть, о существовании которой подозревало начальство и говорили на местах. Нюх сыщика подсказывал, что до цели недалеко. Оставалось схватить предателя и потянуть за ниточку.

Последние годы оружейная промышленность Германии и России развивалась почти параллельно. В Российской империи еще не успевали внедрить новое изобретение, как такое же, только лучше, появлялось на немецких заводах. Так было с оптическим прицелом и с медными ударными капсюлями. Но случалось и наоборот: свободно досылаемую и саморасширяющуюся пулю Минье доработал сам император Николай I. И, хотя его пуля оказалась значительно лучше пули Минье, практического применения она не получила, так как испытания ее затянулись. А вот нарезное оружие, принятое на вооружение в России, хотя и было бельгийским («люттихские» штуцера), но дорабатывалось на Ижевском заводе. Инженер Юнг снабдил его подъемным «гессенским» прицелом, штыками-штуцерами и специальным шомполом.

В этой конкурентной борьбе процветала шпиономания и, собственно, сами продавцы разного рода государственных секретов. Вот и сейчас подозрительно быстро оказались осведомлены европейские дипломаты о новом типе пуль, которые разрабатывались на ижевском заводе. Существовало единственное письмо о том, что оружейное производство готово приступить к их испытаниям. Таких пуль еще во всем мире нет. Однако агентура сообщила, что немцы уже и проект декларации о неприменении такого оружия, наносящего смертельное поражение человеку, разрабатывают[17]. Откуда знают? Есть засланный казачок на месте. То, что шпион на заводе работает не один, сомнений не было. В этом деле без агентурной сети и руководства не обойтись.

Собираясь на утреннюю привычную зарядку, Лагунов раздумывал о будущем дне. Он предстоял быть сложным. Тайной миссией Лагунова на эти дни (с которой советник, собственно, и приехал в город) было обеспечение безопасности великого князя Максимилиана Лейхтенбергского в городе-заводе. А тут такое: кража бумаг, убийство. Как бы еще чего нехорошего не случилось. Поговорив с вечера с полицмейстером и начальником охраны, советник немного успокоился — охрана у великого князя была отменная. Однако убийцу и бумаги надобно найти как можно быстрее!

В голове советника промелькнула мысль, и он постарался поймать ее: вспомнилась одна маленькая деталь — лежащая не на месте фотопластина в кабинете генерала. Все остальные — в стопке, а эта — на краю стола. А в тот день генерал аппаратом не пользовался — совсем не до этого было. Если предположить, что бумаги находились в доме и с них хотели снять фотокопию, тогда убийство безобидной тетушки вполне вписывается в общую картину — могла увидеть то, чего была не должна!

«Так-так-так! Но почему именно — фотокопия? Ведь это хлопотное и сложное дело. И знать надо, как работает аппарат. Почему для этого не был приглашен простой копировальщик, который за сутки перевел бы самый сложный чертеж? Должно быть, у шпиона не было времени ждать до следующего дня. Значит… Значит, именно на следующий день, в день приезда в город высоких гостей должна была произойти передача документов!»

Лагунов вспотел. Он ухватился за самый кончик той шпионской сети, которую разыскивал уже который год. Оставалось совсем немного — найти исполнителя, который мог вывести его на более высокий уровень, и потянуть эту ниточку.

«Кто же мог сделать фотокопию? В доме генерала в это время, согласно показаниям швейцара, был только один человек из списка: Прокопьев. Инженер. Но зачем ему красть свое же изобретение? Только если отвести подозрения от себя. А зачем множить его столь сложным манером? Нет, все же — не он. Однако в любом случае надо будет во что бы то ни стало найти этого неуловимого инженера и сравнить отпечатки с теми, что сохранились на резаке, которым была убита старушка. Кто еще мог быть в доме в момент убийства? Кого не заметил засоня-швейцар? Поручик — его я еще вчера включил в список подозреваемых. Кто еще? Молодой барин или его сестра? Нет, не то. Мотивов нет ни у одного. Управляющий? Слабак. Фани, в конце концов? Фани… — Лагунов постарался отогнать от себя неприятную мысль. — Так…А мог кто-то рискнуть и проникнуть в дом генерала, воспользовавшись тем, что из-за промоины все должны были уехать на завод? Тоже маловероятно. Ладно, оставим пока все версии и вернемся к началу», — когда Лагунов размышлял, то часть своих мыслей проговаривал вслух и, как бы от имени своих внутренних собеседников, говорил о себе с собой же во множественном числе.

Накануне советник весь вечер разбирал личные дела работников секретного отдела и иностранцев, служащих на заводе. Узнал много любопытного.

Среди иноземцев числились пятьдесят пять человек «еврейского закону», которые, хоть и добились того, что им выделили замшелое зданьице в городе под синагогу, но по указу императора все же обязаны были «не выделяться среди населения и носить простое немецкое платье». Было несколько перекрещенных евреев. Эти и вовсе считались своими, почти что русскими и служили преимущественно в инвалидных ротах, которые использовались для охраны военных частей и производственных цехов. Вот и в 6-й секретной части значился такой «выкрест». Им оказался Михаль Коваль. Моше Архан при рождении. «А ведь ничего не сказал на опросе, когда спрашивал про национальность. Значит, испугался вопроса, струсил. Что-то знает или причастен… Надо бы его проверить». Лагунов выписал фамилию на листок.

Было немало немцев: Филипп Платте из Пруссии работал механиком, Александр фон Цедельман — прусак российского гражданства, казначей и титульный советник, орденоносец Святой Анны. Генрих Бейне создавал приборы для ружей. С мастерового дослужился до коллежского секретаря и был награжден золотыми нашивками. Француз Николаи числился старшим смотрителем железоделательного производства. А другой его соотечественник, Фридрих Поппе, был назначен главным оружейным мастером.

И прочая, и прочая. Иноземцы трудились во славу России не покладая рук. И каждый из них мог быть патриотом своей новой родины, а мог оказаться шпионом. За листами биографий, исписанных аккуратным почерком, стояли живые люди.

«Сколько прекрасных мастеров работает на заводе! Неудивительно, что дела города процветают, — думал Лагунов. — Но кто-то из них — враг, и вычислить его по сухим текстам биографий практически невозможно. А если предположить, что шпион — русский? Предположим, служил в столице, и там состоялся первый контакт с иностранными разведчиками. Или когда торговые делегации в город приезжали — там и познакомился. Нет, так можно долго гадать. Надобно применить методу психологического портрета преступника. Итак, каким может быть наш шпион? Вероятно, выдержан и опытен — до сих пор себя не обнаружил. Знает иностранные языки или сам иностранец. Не любит Россию, прозападник либо мизантроп. Заинтересован в деньгах, как и, допустим, Фани. Фани?» Лагунов потер виски. Определенно, девушка не выходила из его головы. «Какая нелепица в голову лезет. Хотя… если включить рассудок, девушка вполне подходила на роль шпиона, если… если у нее есть помощник на заводе, который мог забрать бумаги. Прокопьев — на него ведь и не подумаешь!»

Лагунов вспомнил, как Фани расспрашивала его про дело, ради которого он приехал. Вспомнил ее желание вести вместе следствие и ее искренний интерес и сочувствие инженеру. Противный коготок странной обиды поскребся по его сердцу. Советник загрустил. Подозревать всех и вся — неприятная особенность его работы. Он дописал две фамилии: Дюрбах — Прокопьев. «Так-так… теперь важно оставить голову холодной и продолжить размышлять. Кто еще может шпионить против своей страны? Может ли это делать человек солидный, состоящий на хорошем счету? Вполне. Склонить к шпионству почтенного человека проще простого, если применить шантаж. И вот тогда подозреваемым может быть кто угодно: любой из секретного отдела и тех, кто заходил в отдел, либо… домочадцев генерала: тот же управляющий или поручик. Надобно копнуть глубже. Вот, к примеру, Болховский: полукровка-поляк, к тому же выслан из столицы за дуэль. Но дуэль дуэли рознь. Судя по тому, что блестящего специалиста направили за тысячи верст от привычного общества, что-то было не так с этой дуэлью. Надо бы разузнать!» Список подозреваемых пополнился фамилией Болховского. Лагунов еще раз внимательно перечитал личные дела подозреваемых. Обнаружил, что Питер Флемминг, инженер-немец, который заходил в тот день в секретариат, у себя на родине проходил по уголовному делу за растраты. Такому шпионить против новой родины резона нет. Если только… Если только ему не пообещали прощение и достойную работу. Фамилия немца тоже попала в список. Посмотрев на внушительный столбец из имен и фамилий и не придумав ничего лучшего, советник решил просить полицмейстера установить за всеми подозреваемыми слежку. В город вместе с великим князем Лейхтенбергским прибывает торговая немецкая делегация, и с ее приездом шпион должен активизироваться и выйти на контакт с иностранцами. Вот на живца Лагунов и решил ловить вора и убийцу. Других вариантов не было. Перед тем как лечь спать, советник вызвал десятского и отдал листок, на котором дописал сверху пару фраз:

«Господину полицмейстеру. Прошу установить слежку, особенно на предмет контакта с немецкой делегацией».

Дубликат списка Лагунов оставил себе.

Сон советника был короткий. Снилась француженка. Она гибким телом тянулась к нему, а руки ее были связаны, и от этого Фани казалась еще более обворожительной, беззащитной. Лагунов проснулся на рассвете, когда солнце было еще затянуто дымкой и мягкий туман ковром покрывал землю, отдавшую холодному воздуху свое тепло. Лагунов еще полежал, вспоминая ночную фантазию и глядя на белый потолок, на котором зябкие рассветные лучи рисовали затейливый узор отраженного тюля. Но длилось это недолго — его мысли, как обычно, переключились на расследование. Советник потянулся, встал, умылся из кувшина, надел легкие брюки и с голым торсом вышел в сад. С удовольствием пробежался по лужайке парка, раскинувшегося вокруг генеральского дома и с час занимался по новой французской методе — бой с тенью. Мужчина, пружиня ноги, встал напротив раскидистого дуба и, прыгая из стороны в сторону, принялся боксировать с воображаемым противником, ориентируясь на тень, которую сам же и отбрасывал на могучий ствол. Изредка советник останавливался и поглядывал на окошко Фани. Тюль в ее комнате не шевелился. Закончив тренировку, немного разочарованный неподвижностью занавесок, советник облился из ведра по пояс холодной водой и вернулся в дом. Побрился, оделся с иголочки и отправился в кабинет генерала Нератова. Проходя мимо комнаты гувернантки, Лагунов принялся насвистывать игривый мотивчик. Прислушался — за дверью тишина. Однако засоня мадемуазель Дюрбах! Про то, что имя французской мадемуазель есть в его списке подозреваемых, Лагунов старался не думать. Время покажет, кто есть кто.

Генерал сидел за столом. По его виду было понятно — ночью не спал.

— Присаживайтесь, Сильвестр Васильевич! — указал он на кресло. — Ночью не мог уснуть! Убийство в нашем доме! Я даже предположить не могу, кто мог совершить это гнусное преступление. У вас уже есть какие-то предположения? Этот кошмар как-то связан с кражей бумаг?

— Пока ничего не могу сказать. Я отдал распоряжение об установлении слежки за несколькими подозреваемыми. А господина Прокопьева сам полицмейстер объявил в розыск.

— Вы его подозреваете?

— Да-с, одного из первых.

— Но послушайте, он же сам автор этого изобретения. Зачем?

— Именно то, что он автор, и отводит максимально от него подозрения.

В дверь кабинета постучали. Вошел швейцар и доложил, смешно шевеля взбитыми усами:

— Господин Прокопьев к Вашему Высокопревосходительству. Говорит, что срочно, по секретному вопросу.

— На ловца и зверь бежит, — пробасил генерал усталым голосом. — Проси!

Лагунов выглянул в коридор и убедился, что охрана на месте. Спустя пару минут послышались шаги, и в кабинет вошел запыхавшийся и всклокоченный инженер. Увидев, что генерал не один, он растерянно заморгал.

— Ваше Высокопревосходительство! Позвольте переговорить лично. Дело государственной важности.

— А у меня от статского советника Лагунова нет секретов, голубчик. О чем же вы хотели доложить нам?

Услышав фамилию Лагунова, инженер обрадовался. Вытянувшись по-военному, он отрапортовал:

— Подпоручик Прокопьев, п-п-а-звольте доложить… сообщить… признаться, — Арсентий Петрович запутался и сконфуженно замолчал.

— Ну что же вы, голубчик? — обманчиво ласковым голосом начал Нератов. — В чем вы хотели признаться? Уж не в краже ли секретных документов? — Он вытаращил свои круглые глаза на молодого человека и, казалось, готов был сжечь непутевого инженера взглядом.

— Да. То есть, нет. Хорошо, что вам уже все известно. Мадемуазель Фани посоветовала мне обратиться к господину Лагунову и все рассказать, как на духу. — Прокопьев перевел взгляд на советника, а тот, услышав, что Фани встречалась с инженером, нахмурил брови.

— Вы, наверное, знаете, что я — тот самый горе-изобретатель? — вздохнул инженер.

— Почему же «горе»? — поинтересовался советник, несколько обескураженный таким представлением.

— Да потому что на самом деле я — пацифист и категорически против того, чтобы человек служил мишенью для убийств. С одной стороны — я был лучшим студентом нашего курса по физике стрельбы и по-настоящему увлечен этой темой. А с другой — сам же не приемлю возможные последствия изобретения. Дело в том, что практические испытания на заводе показали, что пули могут поражать живые мишени в радиусе пяти метров. Технология еще сырая: мы стреляли по заряду, чтобы оценить эффективность поражения. А вот ствол, который сможет принять такой заряд и не разорвется в руках стрелка, еще не доработан. Хотя кое-какие наметки у меня имеются.

— Господа, давайте вернемся к делу, — прохрипел генерал. — Где пропавшие бумаги, господин Прокопьев?

— Ваше превосходительство, извините! Я просто хотел объяснить причины, почему забрал их обратно. Не хочу, чтобы мое изобретение послужило убийству и использовалось в войне. Это антигуманно! Считайте, что изобретения не было.

— Что значит «не было», молодой человек?! — взревел генерал. — Вы в своем уме?! Об успешных испытаниях доложено наверх! На завод едет комиссия! Что мы им скажем? Что изобретатель передумал изобретать? Ну уж нет! Вы сейчас же вернете ваши чертежи! Последний раз вас спрашиваю по-хорошему: где бумаги?

Прокопьев побледнел и едва слышно ответил, отводя глаза:

— Пропали. Я их забрал домой, а они исчезли.

Генерал откинулся на спинку кресла и принялся ртом хватать воздух, словно большая пучеглазая рыба. Советник широкими шагами пересек комнату, распахнул дверь и громко крикнул в коридор:

— Врача! И поручика срочно пригласите!

Когда Лагунов вернулся в кабинет, то увидел, что Прокопьев уже налил воды генералу и тот жадно пьет.

— Не надо врача, — обратился он к советнику, и тот кивнул вошедшему десятскому: не надо.

— Сейчас пройдет.

Цвет лица Нератова действительно понемногу из багрового вновь стал розовым и дыхание выровнялось.

— Как вы думаете, куда могли деться бумаги? — спросил Прокопьева Лагунов, удостоверившись, что удар генералу уже не угрожает.

— Я правда не знаю. После того как я забрал их с завода, отнес домой и убрал в ящик стола: не мог решиться сжечь их сразу, как хотел, дурак! Жалко стало свой труд. Я пошел сюда, на встречу с… Алексеем Ивановичем. Но его не застал. И хотел было вернуться. Однако господин поручик удержал меня запиской. Вызвал в сад и велел подождать его. Я прождал почти полтора часа, но Болховский так и не пришел. Мадемуазель Фани мне рассказала, что в это время он гулял в саду с другой стороны дома с Софьей Ивановной. Наверное, я неверно понял, где именно поручик назначил мне встречу, и ждал его не там. Я поднялся на второй этаж к мадемуазель Софье. Пробыл у нее минут десять и спустился обратно. А по моему возвращении мой слуга сказал, что поручик заходил ко мне, прождал в комнате и уехал на завод. Были ли бумаги тогда на месте — не знаю. Уже вечером, когда я вернулся с… из гостей, их не оказалось. Ни в ящике стола, ни на столе — нигде! Их украли!

Генерал провел рукой по лицу, словно смахивая тяжелую мысль.

— Вы обвиняете господина поручика?

— Боже упаси! Я никого не обвиняю.

Генерал запыхтел:

— Что же вы натворили, господин Прокопьев! Ладно, это задача господина советника разобраться, кто мог выкрасть бумаги. Возможно, вы их сами положили в другое место и забыли. А нам сейчас важно их восстановить. Про изобретение уже доложено в Военное Министерство. Так что будьте любезны, сделайте дубликат, пока господин Лагунов разыскивает оригинал. Не хочу вас пугать полицией, но вы меня страшно подставляете! А я служил с вашим покойным батюшкой и обещал ему приглядывать за вашей карьерой! Чего мне стоило вас на завод устроить после ваших игр в карбонариев в Петербурге!

Прокофьев сокрушенно вздохнул:

— Простите, я не подумал о вас и возможных последствиях для вас, Ваше Высокопревосходительство. Конечно, я все восстановлю! Нынче же!

— Ну и чудесно. — Генерал криво улыбнулся. — Вас проводит в свободный кабинет поручик Болховский. Где же он?

Десятский, которому поручали вызвать поручика, доложил:

— Господина Болховского нигде нет. И в доме не ночевал.

— Час от часу не легче. Куда он мог деться?

Испуганный управляющий заглянул в открытую дверь кабинета и что-то прошептал десятскому.

— Говорите уже, — пробасил генерал.

— Мадемуазель Дюрбах тоже в доме не ночевали-с.

Здесь уже Лагунова бросило в краску, чего он от себя не ожидал.

— Когда их обоих видели в последний раз? — спросил он управляющего.

— Вечером барышня передала через старика-швейцара записку вот этому господину. — Управляющий показал на покрасневшего инженера. — А около восьми вечера выскочила в сад и не возвращалась. Когда ушел господин Болховский, швейцар не заметил. Должно быть, ночью.

— Что было в записке? — Советник обратился к Прокопьеву и удивился, как сухо и холодно прозвучал его голос.

— Мадемуазель Фани звала меня встретиться, чтобы убедить явиться к вам.

— Мадемуазель Фани после встречи с вами вернулась в дом?

— Я ушел и не видел.

Лагунов задумался.

— Меня, не иначе, сглазили, — бурчал генерал. — Все идет черт-те как! Что думаете, Сильвестр Васильевич?

— Послушайте-ка, господин Прокопьев, — словно не слыша вопроса генерала, продолжил Лагунов, — вы сказали, что поручик Болховский искал встречи с вами, чтобы предупредить. Предупредить — о чем? Ведь в это время убийство еще не состоялось! И обвинять вас никто не мог!

— Думаю, что предупредить, что для розыска бумаг приехал сам статский советник. То есть вы.

— То есть, — сделал вывод Лагунов, — он знал, что это вы выкрали бумаги?

Прокопьев сконфузился:

— Я не хочу навредить господину Болховскому. Но… да, он знал мои пацифистские взгляды, и был в курсе моих метаний и переживаний, и, как мог, отговаривал меня от этого поступка.

По лицу Лагунова пробежала тень.

— Извините, Ваше Высокопревосходительство, я должен вас немедленно покинуть. Мне надо проверить одну версию.

Лагунов выскочил из кабинета, бросился в свою комнату и схватил отпечатки пальцев Болховского. Покопавшись в саквояже, советник вытащил коробочку черного бархата, открыл ее, из отдельного отсека достал прозрачную слюду тех отпечатков, что нашел на фотографической пластине и на бумагорезаке, которым была убита старушка. Сравнил. Один из отпечатков пальцев Болховского совпал по рисунку с тем, что Лагунов снял с пластины. А тот, в свою очередь, оказался идентичным одному из отпечатков с орудия убийств.

Обескураженный Лагунов вернулся в кабинет.

— Упустили. Похоже, что наш шпион и убийца — поручик Болховский. Отпечатки совпали. Это, конечно, не доказательство, но китайская система еще ни разу меня не подводила.

Генерал снова схватился за сердце и запыхтел, как вскипающий самовар.

Лагунов продолжил:

— Вероятно, поручик, узнав из нашего разговора с генералом о пропаже бумаг, понял, что господин инженер их забрал, и отправил того ждать в сад, а сам вышел с другой стороны — через черный вход вместе с мадемуазель Софьей, которая случайно попалась ему на пути и помогла его алиби. Он сделал вид, что поехал на завод, и, пока господин Прокопьев топтался у калитки в бесцельном ожидании, сходил к нему на квартиру и забрал бумаги. Затем поручик вернулся в дом, но швейцар этого уже не видел, поскольку спал. Затем Болховский прошел в пустой кабинет генерала и хотел сделать фотокопию бумаг. Хотел вернуть оригинал обратно вам, понимая, что бумаги в любом случае будут искать. Но здесь ему, вероятно, помешала тетушка. Она могла просто увидеть поручика за процессом фотографирования, а ведь пользоваться любимой игрушкой генерала — фотокамерой, никому в доме не разрешалось. У него еще была надежда, что все обойдется: Прокопьев прислушается к его совету и скроется, тем самым навлекая на себя все подозрения. А про пальчики… Поручик хоть и был испуган, когда я попросил его дать отпечатки, но наверняка знал, что в России вся эта китайская практика никем не будет принята всерьез, и поэтому согласился на экзотическую процедуру. Тем более, что я настаивал. Странно было бы отказать. Однако, Болховский не стал рисковать и сбежал. Странно одно — почему он так спешил? Ведь фотографирование — дело хлопотное, сложное. Почему не нанял копировальщика? Ему надо было обязательно получить копию в тот же день!

Воцарилась пауза.

— А как же мадемуазель Фани? — отведя взгляд в сторону, спросил Прокопьев. — Что с ней?

— Дело молодое, нехитрое, — нехотя выдавил из себя советник. А в голове его бурлили мысли: «А если Фани заодно с Болховским?» Он же видел, какие жадные взгляды бросал на девушку поручик. Вдруг он уговорил ее быть вместе, соблазнив скорыми деньгами? «Боже, что я думаю!» — Лагунов заставил себя вспомнить образ французской барышни, и в воздух сразу по-летнему запахло яблочным духом.

— Что вы говорите! Вы совсем не знаете мадемуазель Фани, — пылко возразил Прокопьев. — Должно было случиться что-то ужасное, чтобы она пропустила уроки!

— Ну, — продолжил рассуждение Лагунов, — если мадемуазель Дюрбах не заодно с господином Болховским… не пыхтите с таким возмущением, господин Прокопьев! Поживете с мое — поймете, что нет ничего невозможного в нашем грешном мире! Итак, если они не в сговоре, то, возможно, Болховский мог использовать мадемуазель Дюрбах как заложницу для беспрепятственного выезда из России. Но в этом случае должна быть оставлена записка. Надобно обыскать комнату поручика. Позволите? — обратился к поникшему генералу.

Тот коротко кивнул, и Лагунов, выйдя из кабинета, отдал распоряжение об обыске комнаты.

— Что же теперь делать, Сильвестр Васильевич? Если эта ситуация получит огласку, моя карьера кончена.

Генерал уже не злился и не нервничал. За столом сидел пожилой и очень уставший человек, с надеждой взирающий на советника. Фальшиво бодрым голосом Лагунов ответил:

— Ну, для начала надо выдать нашему миротворцу бумагу, карандаш, тушь и линейку, чтобы он восстановил бумаги. И у меня есть кое-какие мысли по поводу того, где искать Болховского, если господин инженер согласится помочь.

— Я? — встрепенулся Прокопьев. — Разумеется! Располагайте мною, как вам будет угодно! Говорите, что я должен делать!

В это время вернулись десятские, обыскивающие комнату Болховского, и по их оживленным голосам было понятно: что-то нашли!

— Как вы и сказали, господин статский советник, — на столе лежала записка для вас! — Старший протянул сложенный пополам листок, надписанный: «Господину статскому советнику Лагунову».

Советник вздрогнул и развернул лист, на котором прыгающим почерком было написано:

«Господин Лагунов, теперь вы все знаете. Если хотите, чтобы мадемуазель Дюрбах осталась жива и невредима, похлопочите о моих проездных документах и безопасном пути. Это в ваших силах. Я сообщу вам, как и куда их передать. Мадемуазель Дюрбах будет находиться в надежном месте. А как только я пересеку границу — сообщу вам, где она, в чем даю слово офицера. Если согласны — задерните шторы в комнате на чердаке. В ином же случае… Вы, без сомнения, понимаете, на что может пойти человек, загнанный в угол, которому нечего терять. Б.»

Лагунов побелел. Отдал распоряжение десятскому задернуть шторы в верхней комнате, а письмо протянул генералу.

Тот прочел и разочарованно протянул:

— А может, и черт с ним? Пусть едет? Дорожные бумаги я ему выправлю. А?

— А Фани? — Лагунов удивленно смотрел на старого товарища.

— А мадемуазель Фани вернется, конечно же, — с надеждой в голосе сказал военный. — Не так ли?

Воцарилось молчание.

Тут опять подал голос притихший было Прокопьев:

— Кажется, я знаю, как можно найти поручика. Он интересовался, возможно ли изготовить ствол, который позволит использовать зажигательные заряды. Тогда я ответил, что пока это невозможно. Но я нашел решение!

Генерал радостно закудахтал:

— Другое дело, молодой человек, другое дело! За такое и «Анну» можно получить! А то и «Владимира»! И в столицу вас вернуть удастся!

Лагунов и Прокопьев укоризненно посмотрели на губернатора, и тот сконфузился, как нашкодивший мальчишка. Спросил, притворно нахмурившись:

— И как же нам поможет ваше открытие?

— Я… допустим-м… пройдусь по трактирам и повсюду буду рассказывать, что изобрел ужасное смертельное оружие и не хочу, чтобы оно попало в чьи-то злые руки. Возможно, Болховский клюнет. И тогда вы сможете взять его.

Лагунов постучал пальцами по крышке стола:

— Ну что же, можно попробовать. Хотя шансов, честно говоря, мало. Я на всякий случай попрошу вас, Иван Александрович, выпустить для поручика и мадемуазель Дюрбах проездные документы, а сам постараюсь без лишнего шума, пользуясь своими связями, организовать контроль на границе.

Через несколько часов Прокопьев докладывал Лагунову:

— Бумаги по разрывным пулям я восстановил. Все черновики у меня сохранились, так что это было нетрудно. И еще я изложил мои изыскания об изготовлении укрепленного нарезного ствола, готового выдержать удар такой силы. Это, конечное, не до конца доработанная технология, но мало-мальски грамотный инженер сможет по ней построить опытную модель.

— Самое важное, чтобы в нее поверил наш шпион. Как думаете, сработает?

— Я же г-г-говорю, — взволнованный Прокопьев начал заикаться, — эта технология вполне рабочая. П-п-п-поверит! — Инженер рукой, как гребенкой, прошелся по всклокоченным волосам. — Это знаете, как работает? — Прокопьев принялся было объяснять, но Лагунов перебил его.

— Надеюсь, что так же зажигательно вы будете вещать об этом нашему шпиону. Если все получится и вы хорошо отыграете свою роль, я и генерал обещаем вам, что дела против вас возбуждать не станут. Хотя, боюсь, от дома Нератовых вам будет отказано.

Услышав последнюю фразу, Прокопьев взмолился:

— Ваше высокоблагородие! Бога ради! Убедите генерала не отлучать меня от дома. Я же не преступник! Я просто совершил ошибку!

— Это вы так к генералу привязаны? — удивился Лагунов.

— Я не смогу жить без Софьи!

Странная мысль проскочила в голове советника: «А как бы поступила Фани в этой ситуации?»

«Черт-те что», — выругался он про себя. Эта француженка совсем затуманила ему мозги.

— Ну, хорошо! Буду говорить с генералом о вашем новом изобретении, дай бог, простит и разрешит вам посещать дом. Но теперь только от вас зависит, сможете ли вы убедить Болховского. Ступайте в собрание, общественные места, на квартиры, где обычно бываете, и всюду хвастайте новым изобретением. Надеюсь, что Болховский даст о себе знать. Пейте, кутите, чтобы поручик поверил в ваш успех. Общайтесь со всеми странными личностями. Если все пойдет по плану — он клюнет. И тогда назначайте встречу.

Через час к зданию общественного собрания подъехал тарантас, откуда выпрыгнул Прокопьев. Молодой человек вошел в здание и, кинув плащ на руки швейцару, быстрым шагом взбежал наверх. Время было послеобеденное. За столами сидело несколько купцов, военных низших чинов и даже мастеровых. Заметив знакомого офицера, Прокопьев подсел к нему. Заказал супу, расстегай с рыбой и нарочито громко принялся рассказывать о своем новом изобретении. Капитан, с которым Прокопьев едва был знаком, слушал внимательно. А когда понял, в чем дело, — велел не распространяться на эту тему, и уж тем более не вести такие беседы в присутственном месте. Доев, Прокопьев перешел к столу, где на мелкие деньги четверо играли в вист. Эта игра, популярная среди посетителей лондонских кофеен, недавно пришла в город. Игроки по очереди кидали на стол карты, стараясь собрать у себя лучшую комбинацию. Здесь инженеру разговаривать было не с кем, он потоптался, озираясь по сторонам, и пошел в буфет. Там заказал водки. Выпив, осмелел и начал переходить от столика к столику, начиная знакомство со слов:

— Па-азвольте представиться! Инженер-изобретатель! Изобрел новое оружие, которое перевернет представление о войне. Россия теперь всю Европу может захватить, что там Крым!

Над Прокопьевым смеялись, одергивали его или прогоняли, но за одним столиком молодой штабс-капитан выслушал его внимательно, а после предложил выйти на улицу покурить. Прокопьев на заплетающихся ногах поплелся за новым знакомым. На улице штабс-капитан протянул Прокопьеву открытый портсигар. И после того, как инженер прикурил, ласково произнес:

— Шли бы вы, голубчик, домой. Я, кажется, вас знаю. Вы же в засекреченном бюро числитесь? Не дело вам здесь в пьяном виде расхаживать. Не дай бог, кто донесет. Тогда жди беды — уволят вас.

Штабс-капитан спросил у швейцара одежду «господина инженера», накинул плащ на плечи Прокопьева и вернулся в собрание.

Инженер постоял, пошатываясь, на ветру, и побрел домой. Но далеко не ушел. От стены соседнего здания оторвалась невысокая тень и направилась в сторону пьяного. Дойдя до Прокопьева, человечек замедлил шаг и воскликнул, всем своим видом выражая радость:

— Арсентий Петрович! Вы?! Не ожидал вас увидеть! Гуляете?

— А, это вы… Вас, кажется, Иваном зовут? — Прокопьев присмотрелся к подошедшему, узнав в нем секретаря Ивана Архипова. — Да, мы с вами знакомы. Я отдавал вам бумаги для передачи в фельдъегерскую службу. А теперь они пропали! Да-с! — Язык у инженера заплетался. — Но, вы знаете, что?! У меня есть новое изобретение! И оно… оно… — Прокопьев привалился к стене здания, чтобы не упасть. — Оно опрокинет ге-ге-ге-гегемонию Европы и сделает Российскую империю самой сильной державой в мире! И к черту пацифизм! К черту Герцена! Кто сильный — тот и прав!

Иван Архипов засмеялся и подставил плечо заваливающемуся набок инженеру.

— А знаете— что? Давайте-ка мы проедем ко мне? Посидим, поговорим, вы мне расскажете о вашем чудесном изобретении… Мне смерть как интересно!

— На квартиру? А поехали!

Как нельзя кстати из-за угла показалась пролетка. Прокопьев даже слегка протрезвел. Он оглянулся. Темная улица была пуста — никого. Какой-то пьяный валялся на травке недалеко от входа в общественное собрание. Архипов тоже покосился на него. Пьяный приподнял голову и проорал частушку, растягивая гласные:

Его голова упала на траву, и он затих. Архипов, уже не обращая внимания на лежащего, остановил пролетку и, подталкивая, принялся запихивать в нее Прокопьева.

— Гони, — приказал негромко, не называя адреса, и пролетка задребезжала по брусчатке ночного городка. Когда экипаж отъехал на приличное расстояние, забулдыга вскочил на ноги, оказавшись немолодым господином с круглым животиком, и свистнул. Из переулка появились дрожки. В мгновение ока протрезвевший певец частушек запрыгнул на них и крикнул:

— Василий, гони за ними что есть мочи!

Дрожки полетели вслед за экипажем.

Какое-то время экипаж ехал по брусчатке, затем свернул на грунтовую дорогу и понесся, поднимая пыль, вперед, в глухую ночь.

— Сильвестр Васильевич, сбавим ход? — прокричал рослый рыжий извозчик. — Эта дорога ведет к усадьбе графини Козыревой. Не уйдут.

Пузатенький господин ответил:

— Давай-ка вовсе остановимся. Дальше пойду пешком.

Дрожки остановились на обочине. Лагунов слез, проверил свой револьвер и, наказав Василию ехать в участок, если начнется стрельба, пешком отправился вперед, прячась в сумраке деревьев, высящихся вдоль дороги, к большому господскому дому, в котором светились несколько окон. У входа в дом мужики распрягали уже знакомый экипаж. Кроме них, во дворе никакого не было.

Лагунов решил подойти к усадьбе со стороны сада. Пробрался под яблонями, получив пару увесистых шлепков крупными спелыми плодами по голове, и зашел сбоку от освещенных окон, чтобы видеть комнаты.

В гостиной сидела пожилая графиня с модной прической с буклями и в пестром китайском халате. На ее руках покоилась белобрысая болонка со слезящимися от старости глазами. А напротив, к вящему удивлению Лагунова, стоял сам Болховский. Поручик что-то говорил, обращаясь к графине. Расположившись прямо под открытым окном, Лагунов вполне мог слышать их диалог.

— Альбиночка, — заигрывал мужчина, томно растягивая гласные, — ко мне приехал приятель. Он набрался сверх меры. Пусть отлежится? Я велел поселить его в гостевую. Ты же не против, мой ангел?

— Это не тот ли, с которым ты подрался и который исцарапал твое нежное личико? Не пускай этого негодяя в наш дом!

— Конечно нет, моя ласточка, это мой давний сослуживец, случайно встретились, и он набрался.

— Тогда пусть погостит. Как я могу перечить своему ненаглядному золотцу? Я иду спать. Ты со мной? Или еще посидишь со своим приятелем? В моей комнате тебя ждет подарок взамен того кулона, который ты так трогательно преподнес намедни, — и графиня морщинистой рукой указала на тонкую цепочку на ее шее, на которой сидела золотая птичка. — Я подумала, что это так символично — обменяться украшениями. Давно собиралась подарить тебе золотой перстенек. Жаль, что не можем появляться в свете вместе, и я не увижу, как он будет украшать твои изящные руки.

Болховский искренне обрадовался, бросился к креслу и принялся наглаживать полуживую собачку на коленях старухи.

— Ласточка моя! Ты так меня балуешь! Я посмотрю, как устроился мой приятель, — и сразу к тебе! Жди меня — и смотри не засыпай!

Потертая временем «ласточка» грузно поднялась из кресла и некоторое время стояла неподвижно, явно ожидая, когда распрямится спина. Позвонила в колокольчик и велела готовить себя ко сну.

Болховский тем временем проскользнул в крыло, где в этом доме селили редких гостей. Своим ключом открыл комнату, в которой при свете керосиновой лампы сидел Прокопьев и что-то писал, сидя за столом. Со спины было видно, как поникли его плечи. Услышав скрежет открывающегося замка, он прекратил водить пером и уныло воззрился на вошедшего.

— Ну, здравствуй, Арсентий. Заселился? Хорошо тут у тебя, уютно.

Болховский плюхнулся в кресло рядом с письменным столом.

— Тебе Иван (хотя он такой же Иван, как и я) все объяснил? Излагаешь свое новое изобретение на бумаге и, как только я получаю проездные бумаги — свободен! Пиши-пиши. Подробно, со схемами и пояснениями.

— А как же Фани?

— А что — Фани? Ее — не трону. Когда буду за границей, сообщу, где она. Ничего с ней не случится — поголодает недельку, говорят, это даже полезно. Особенно молодым девушкам.

— Ну ты и подлец, — молвил Арсентий Петрович, хмуря брови.

— Давайте без пафоса! В самом деле? Я — подлец? Напомнить, что ты и сам совершил должностное преступление?

— Я сожалею, что забрал бумаги с завода.

— А как же высокие принципы? Гуманизм и все такое? Как же твои убеждения?

— Я никогда бы не стал предавать родину.

— Какую родину? Ты забыл, что я — поляк? У меня будут деньги и новая родина, — о чем еще мечтать? Давай-ка, дружок, поторопись — к утру все должно быть готово. Не буду тебе мешать.

Болховский встал и вышел из комнаты, не обращая внимания на испепеляющий взгляд Прокопьева. Притворил дверь, повернул ключ в замке и, весело насвистывая, двинулся по длинному темному коридору. Проходя мимо окна, через которое с улицы подул ночной прохладный ветер, подумал: «Опять горничная, корявые руки, окно не прикрыла». В следующий миг поручик получил удар по затылку рукояткой пистолета.

Когда поручик очнулся, он сидел на стуле с заведенными назад руками, связанными веревкой. Прокопьев и Лагунов стояли перед ним. В руках у инженера был пустой стакан. По лицу поручика стекала вода.

— Ну что, господин Болховский, кончились ваши игры. — Лагунов разглядывал шпиона. Каждый раз, когда ему случалось обнаружить преступника, он старался внимательно изучить его физиогномику, чтобы понять — есть ли что-то общее в лицах тех, кто нарушает божественные заповеди и законы. Искал бесовскую злость, хитрость или страх, алчность. Сейчас все это одновременно проступило на исцарапанном лице поручика. При этом, поручик Болховский улыбался перекошенным ртом.

— А, это вы, господин статский советник! Ваша взяла! Недооценил я вас! Значит, это вы валялись в грязи около трактира? И каково вам в роли пьянчужки? Или вы привыкли за годы своей ищейской карьеры в российской грязи копаться?

Сильвестр Васильевич напряг кулак, однако на провокацию не поддался.

— Где мадемуазель Дюрбах? — спросил он, сдерживая гнев.

Болховский продолжал глумиться:

— А поищите теперь свою любовницу! Вы же любовники, не так ли? Теперь вам придется меня отпустить, если вы надеетесь получить эту маленькую французскую шлюху живой. И она еще смела отказать мне! Я ей готов был дать свою фамилию, свои деньги. А эта стерва выбрала вас! Ради чего? Чтобы быть на положении прислуги в этой варварской стране?

— Чего вы несете? — брови у Лагунова от удивления поползли наверх. — Что значит «она выбрала вас»?

— А, так вы не знали? — Болховский рассмеялся. — Наша маленькая француженка так влюблена в вас, что отказала мне — молодому и богатому в скором времени! А я, видя, как она по крохам собирает свой капитал, был уверен, что мы сможем быть с ней вместе, что она примет мое предложение, и мы покинем эту холодную страну! Пока вас не было — у меня был небольшой шанс. Я надеялся. А, впрочем, какая теперь разница! Развязывайте меня, если хотите видеть свою Фани живой! — Болховский провернулся вокруг спинки стула, подставляя руки.

Костяшки пальцев советника, сжимающие револьвер, побелели. Он посмотрел на Прокопьева. Тот молча развел руками. Лагунов, ни слова не говоря, кивнул головой. Прокопьев снял веревки, пока Лагунов держал поручика на мушке.

Потирая занемевшие запястья, Болховский потребовал:

— Дайте слово, господин Лагунов, что отпустите меня.

— Верните бумаги и девушку — и катитесь на все четыре стороны. Но вас все равно будут искать: вы самовольно оставили службу и объявлены в розыск.

— А это уже не ваше дело. Вы меня отпустите и только тогда получите вашу Фани.

Болховский поднялся со стула.

— Ну что, выбирайте, что вначале — бумаги или девушка?

— Ведите к мадемуазель Дюрбах.

— Я бы тоже ее выбрал. Жаль, что я не в ее вкусе. Что она в вас нашла? Старый, толстый, — издевался Болховский, пока троица шла по коридору. Лагунов и Прокопьев крепко сжимали поручика с двух сторон, не давая ему даже дернуться. Советник нервничал еще и от того, что ощущал идущий от Болховского тонкий запах женских духов. Не приторных старушечьих, а нежных, зовущих, и… знакомых. «Вероятно, Фани пользовалась ими, чтобы приманить к себе побольше поклонников». Советник все еще не мог поверить в слова поручика о чувствах девушки к нему и отгонял надежду злыми мыслями.

Все вместе вышли на улицу через задний вход. Болховский кивнул в сторону садового домика на краю парка. В лунном свете виднелась дорожка.

— Как раз садовник умер и помещение освободилось. Там ваша голубка.

Подошли к домику. Осветив навесной замок ручным фонарем, Лагунов ключом, который висел на связке, отобранной у поручика, открыл замок и распахнул дверь. Прокопьев держал Болховского на мушке. Советник посветил внутрь. Было слышно, как шмыгнула мышь. Но внутри было пусто.

— Где она? — обескураженно спросил советник.

— Ваша мадемуазель оказалась шустрой, как дикая кошка. Исцарапала мне шею, когда я пытался просто поцеловать красавицу, — пожаловался Болховский.

— Так где она? — стеклянным голосом переспросил советник.

— А вы в подпол загляните, — насмешливо ответил поручик, — там ваша дикарка.

Прокопьев кинулся отодвигать корзину с песком, которая стояла посреди помещения. Под ней оказался люк. Статский советник подтолкнул Болховского дулом пистолета внутрь сарая, встал перед ним и со всей силы влепил ему свободной рукой пощечину, больше похожую на хук справа. Голова Болховского ударилась о стену. Он выпучил глаза и несколько раз прерывисто вздохнул. Скривив губы и не сводя опасливого взгляда с советника, сказал:

— Вы меня избили, сударь! Вызываю вас на дуэль.

— Много чести, — сквозь зубы ответил Лагунов. — Вы перед военным трибуналом ответите.

— Не выйдет. Вы дали честное слово, что отпустите меня.

— Подлец.

Советник передал оружие Прокопьеву:

— Не сводите с него глаз.

Нагнувшись, Лагунов откинул деревянную крышку и посветил вниз. Девушка спала в углу на брошенном на пол сене. Беззащитная и от этого еще более прекрасная, совсем как в его сне. Услышав шум, она вздрогнула и открыла глаза, прикрывая их рукой от света фонаря. Лагунов буквально скатился с лестницы и кинулся к Фани. Та порывисто вскочила ему навстречу и радостно вскрикнула, бросаясь советнику на шею. Однако через минуту девушка взяла себя в руки, отстранилась, высвобождаясь из объятий Лагунова, вымученно улыбнулась и нарочито строгим голосом сказала:

— Что-то вы долго в этот раз, Сильвестр Васильевич.

Статский советник заговорил, еле удерживая себя от того, чтобы перейти на крик:

— Мы же с вами договаривались, что вы в расследование не лезете! Фани! Вы же жизнью рисковали!

— Знаете что, вы хоть и мой спаситель, но не моя монастырская настоятельница, чтобы указывать, что мне можно делать, а что — нет! Неужели вы не понимаете, что я здесь только из-за вас?!

— Из-за меня? — удивленно переспросил Лагунов.

— Конечно! Чем больше вы запрещаете, тем меньше хочется вас слушать! Я — европейская женщина и имею свое мнение… — На последней фразе голос Фани задрожал. Она стала сползать по стене, теряя сознание от пережитого волнения. Лагунов подхватил ослабевшую девушку на руки. И начал аккуратно подниматься по жердяным перекладинам лестницы, боясь потерять равновесие и уронить свою драгоценную ношу. «Какая же упрямая», — думал он, пытаясь разглядеть черты Фани в темноте. Уже на последней ступени он увидел яркую вспышку, грохот выстрела и перекошенное лицо Прокопьева. Звук падения тела, треск открываемой двери. В проеме сарая на фоне звездного неба выделился темный силуэт фигуры, которая, петляя, бросилась бежать по саду, удаляясь в сторону леса. Лагунов выругался. Положил девушку на копну сена и кинулся к раненному инженеру.

— Ранен? Арсентий Петрович, ответьте!

Инженер сидел на земле и щурил близорукие глаза. Очки висели на одном ухе. Левой рукой он придерживал бок.

— Наверное, р-р-ранен… — от волнения Прокопьев начал заикаться.

— Идти можете?

— Не знаю…

Прокопьев попробовал подняться на ноги, но не смог — завалился на бок. Лагунов чертыхнулся:

— Не шевелитесь. Сейчас подгоню экипаж. Отвезем вас город, доктору.

— А что Болховский? — с трудом выговорил Прокопьев.

Лагунов в третий раз за сегодняшний вечер выругался, махнул рукой и поспешил к повозке, которая ожидала на краю усадьбы.

— Гони к дому, — крикнул он конюху, — не слушай никого — я договорюсь с графиней пока. А сам вернулся в сарай, где лежала без сознания Фани. Лагунов поднял девушку на руки и понес к дому, в котором светились несколько окон.

— Этого не может быть! — Графиня Козырева Альбина Петровна отказывалась верить правде о своем молодом любовнике. Советник пожал плечами. Ему было жаль пожилую женщину, но сейчас было не до формальных выражений сочувствия.

— Вот это вот золотое украшение, которое я вижу на вашей шее — из пропавших убиенной тетушки генерала. Золотая птичка. У меня даже и рисуночек, сделанный рукой управляющего, где-то завалялся.

Графиня резко дернула рукой цепочку и откинула прокаженную цепочку в угол комнаты.

— Заберите. И ни слова больше об этом негодяе. Хочу, чтобы и духу его в доме не осталось! Давайте лучше позаботимся о ваших друзьях.

Раненого Прокопьева отправили в город к доктору. Через пару часов экипаж вернулся с запиской. Врач написал, что рана оказалась неглубокая и через несколько дней он сможет ходить.

Фани уже несколько часов лежала на диване в гостиной. Горничная обтирала ее лицо платком, смоченном в воде. Ничего не помогало. Лагунов сидел рядом, вглядываясь в бледное лицо девушки.

— А вы знаете, у меня есть надежное средство. Мускус бобра. Я ей ноги мажу, когда подагра мучает. Вонь на весь дом. У меня от этого запаха потом всю ночь бессонница и энергии столько, что… ну да…. на молодых тянет. Но не в этом суть. Вдруг поможет?

— А давайте попробуем, — Лагунов даже зажмурился, представив, какую вонь предстоит вынести его чуткому носу.

Струя бобра действительно шибанула в носы всех присутствующих. Но и Фани, наконец, вздрогнула и открыла глаза. Обвела взглядом комнату и остановила взгляд на Лагунове.

— Вы здесь, — промолвила она, переходя на французский, — Боже, какой ужасный запах!

Лагунов шагнул к ней и ответил, неожиданно для себя волнуясь:

— Слава богу, вы пришли в себя. Ничего не говорите, вам надо отдохнуть. Я согласен со всеми вашими сумасбродными взглядами — если вам станет от этого легче. Графиня благородно предоставила нам, — Лагунов запнулся и покраснел, — вам… одну из спален. Я буду в соседней комнате беречь ваш сон. Вы сможете идти сама?

Фани неуверенно приподнялась, села. Советник поблагодарил графиню и подставил локоть еще слабой девушке, чтобы проводить ее в комнату. Старуха остановила пару на пороге:

— Милочка, я попросила отнести в вашу комнату пару моих старых платьев, которое я уже не ношу по причине возраста. Вы можете помыться в бане — ее как раз протопили.

Графиня была дамой старой закалки и считала иностранцев людьми низшего ранга. Тем приятнее было ее отношение к девушке.

— Но прежде я хотела бы со всех вас взять слово: вы ни о чем, что здесь произошло, вы не расскажете генерал-губернатору или полиции. Все, включая мои отношения с господином Болховским, останется между нами. Я бы не хотела порочить имя моего умершего супруга. А мне эта связь будет впредь уроком. Как говорится, любовь слепа, но… Как я могла поверить в такую фальшь, это же нелепо! — Женщина была искренне расстроена.

Фани не понимала, о чем идет речь, она вскинула глаза на советника, тот кивнул в ответ на тираду и ответил:

— Слово дворянина.

Фани присела в книксене и промолвила:

— Bien sure, madame.

В бане Фани сняла грязную одежду и с удовольствием вымылась, обдавая себя горячим паром. Завернулась в чистую простыню, надела рубашку, а сверху домашнее платье, выданное ей графиней. По вечерней прохладе добежала до дома в сопровождении горничной. Советник встретил ее, раскрасневшуюся, на пороге и проводил до ее спальни.

— Не бойтесь — я буду рядом, — сказал Лагунов, показывая на соседнюю дверь.

Забравшись в кровать, девушка уснула, едва ее голова коснулась белоснежной подушки. Сон был тревожен. Снился поручик, наклоняющийся над ней. Советник наводил пистолет на Болховского. Выстрел. Фани проснулась от грохота. Она вскочила с кровати и в одной ночной рубашке, задевая мебель, выскочила в коридор. Добежав до соседней двери, принялась колошматить в нее что было сил:

— Помогите! Откройте!

Сильвестр Васильевич вскочил на стук. Он схватил пистолет и, оставаясь раздетым, в одной рубашке, открыл щеколду. По ту сторону двери стояла Фани. С растрепанными волосами, в кружевной сорочке. Взгляд ее был испуганным:

— Кто-то стрелял!

— Сейчас? Я ничего не слышал.

— В моей комнате кто-то стрелял!

Лагунов прикрыл дверь, по-военному быстро надел штаны, выскочил из комнаты, широким шагом пересек коридор и вошел в комнату Фани. Внутри никого не было. Он подошел к окну и выглянул наружу. По ту сторону стекла, на подоконнике лежала мертвая птица, которая приняла отраженное в стекле звездное небо за настоящее и со всего размаху ударилась об окно. Лагунов развернулся, не давая девушке увидеть трупик птицы.

— Все спокойно. Должно быть, вам приснился кошмар. Что неудивительно, учитывая все, что с вами стряслось. Ложитесь, все спокойно! Если хотите, я могу остаться здесь, на диване.

— А это вас не затруднит? Я действительно боюсь.

— Ложитесь и спите спокойно.

Лагунов разместился на диване, не выпуская из рук пистолет, и мгновенно уснул, несмотря на то, что голова его оказалась на деревянном подлокотнике, а ноги свисали.

Фани проснулась от щебета птиц за окном. Она лежала в кровати и следила за лучом солнца. Он прополз по мягкой ткани одеяла, спрыгнула на пол, поднялся по углу дивана и оказался на лице советника, который спал, свернувшись калачиком на узком ложе. От солнечного луча Лагунов поморщился.

Фани выскользнула из-под одеяла, на цыпочках подошла к дивану и замерла, разглядывая мужчину, который нашел ее и спас. Она нагнулась и поцеловала его. Лагунов, не открывая глаза, притянул девушку к себе.

Птицы за окном пели гимн любви.

На завтрак в столовую вышли поздно. За столом в халате из синего бархата с золотой вышивкой, причесанная и напомаженная, уже сидела старая графиня все с той же облезлой собачкой на коленях. За ночь черты лица графини, и без того резкие, обострились, а морщины сделались еще глубже.

— Доброе утро! Я не стала вас будить. Надеюсь, что вы хорошо спали.

— Доброе утро, и еще раз спасибо за ваше гостеприимство! — Лагунов выглядел счастливым, лицо его сияло. Фани присела в книксене и скромно улыбнулась. В старомодном платье, которая ей одолжила хозяйка дома, она выглядела торжественно, словно на приеме. Лицо ее горело румянцем, а движения за одну ночь изменились и приобрели женственную грацию. В ней почти невозможно было узнать вчерашнюю измученную женщину.

Графиня улыбнулась:

— Милочка, я вижу, вы совсем поправились. Я рада. Надеюсь, что и ваш второй приятель быстро пойдет на поправку. В отличие от меня! — Графиня грустно посмотрела на счастливую пару. — Все же тяжело, когда близкий человек оказывается подлецом, — обратилась она больше к Фани.

— Ваша милость… — Лагунов задумался, как бы поддержать даму. — Вам незачем расстраиваться. Вы по-прежнему богаты, известны в обществе, а легкая скандальная слава вам не повредит, напротив — поможет быстрее найти нового… интересанта. И… насколько я слышал, вы — страстная лошадница? Вот кто-кто, а лошади никогда вас не предадут.

Графиня с некоторым сомнением выслушала тираду советника. И к концу речи Лагунова ее морщины даже слегка разгладились.

— А и действительно, пройдусь-ка я в конюшню! У меня там есть конь, один в один поручик: статный, с серым чубом, глаза с хитрецой. Велю его высечь. А слугам поручу выкинуть вон все вещи этого негодяя. Чтобы и духу его не было в моем доме!

Лагунов насторожился:

— Вещи? А вы не могли бы мне их показать, прежде чем выкинете?

— Да бога ради, извольте! Вас проводят в бывшую комнату поручика. Эй, Глашка, помоги встать!

Бумаги так и не нашлись. Как сквозь землю канули, хотя хозяйка дома уверяла, что видела какие-то кальки с чертежами на столе в комнате Болховского. Графиня тепло распрощалась со своими гостями. Василий, который с комфортом переночевал в людской, запряг лошадей, и бричка покатила в сторону Ижевска.

Внутри экипажа сидели, держась за руки, Фани и Лагунов. Фани выглядела совершенно счастливой. А вот Сильвестр Васильевич, поглядывая на молодую женщину, испытывал странные уколы в сердце, которых ранее он никогда не ощущал.

Наконец Лагунов не выдержал:

— Дорогая Фани, у меня к вам есть два вопроса. Но, умоляю вас, не обижайтесь.

— На вас, Сильвестр Васильевич, невозможно обижаться. О чем вы хотели меня спросить? Спрашивайте.

— Скажите, это правда, что говорил поручик Болховский? Он действительно раньше ухаживал за вами, и вы готовы были принять его ухаживания?

— Вы неисправимы, Сильвестр Васильевич! Почему же вы всех и всегда подозреваете? Даже тогда, когда все карты перед вами раскрыты. Это невыносимо. Но я вам отвечу. Выйти замуж — вполне нормальное желание для женщины. Я, правда, уже и думать об этом забыла — копила деньги на старость в отчем крае. Когда поручик сделал мне предложение — я подумала, что он шутит. Но он настаивал на ответе — я не отвечала, не могла решиться. А, когда увидела вас, то сердце мое сделало окончательный выбор. И больше я никаких надежд поручику не давала.

Советник словно всматривался внутрь себя, ничего не произнося.

Фани с насмешкой разглядывала озадаченного любовника. В воздухе повисло ожидание ссоры. Однако Лагунов не выдержал и задал второй вопрос:

— А когда мы с полицеймейстером осматривали комнаты в доме, я обратил внимание на письменный конверт в ящике вашего стола.

— Вы рылись в моем столе?

— Я стоял рядом и не мог не заметить конверт, когда его достал полицмейстер. Еще раз простите. Кто ваш поклонник, написавший письмо?

— Вы его читали?

— Нет, — солгал Лагунов, — но почерк на конверте показался мне знакомым.

— Сильвестр Васильевич, поверьте мне, что это письмо не имеет никакого отношения ко всему происходящему. Это моя личная переписка.

— И это пугает меня еще сильнее.

— Тогда мне нечего вам более сказать.

Советник еще более нахмурился. Фани попробовала развлечь возлюбленного, указывая на пейзаж, который действительно был прекрасен: васильки вспыхивали на желто-зеленых полях, а вдали волновался сосновый лес. Но ничего не вышло: Сильвестр Васильевич мучился ревностью и ничего не мог с этим поделать. Фани заговорила:

— Ну вот, опять вы дуетесь. Право слово, нам тяжело вместе. Хорошо, я скажу, и вам будет стыдно. И вы станете просить прощение у меня: мне пишет мой бывший воспитанник — Петруша Чайковский, а конверт подписывает его отец Илья Петрович. Вот вам и показался знакомым почерк. Петя ласковый, ранимый мальчик. И письма от него всегда очень добрые. Я вам рассказала. Жду ваших извинений.

Лагунов уронил голову на руки девушки.

— Фани, простите меня, дурака, если можно!

— Вот вы ревнуете на пустом месте. А я свою честь вам отдала!

Лагунов притянул девушку к себе.

— Как только я разберусь с этим делом — мы обязательно поженимся!

— Вы несносны, господин советник! Мое согласие вам получить разве не надо?

— И снова простите меня, осла! Вы, определенно, созданы, чтобы насмехаться надо мной. Согласны ли вы выйти за меня замуж, мадемуазель Фани?

Лицо девушки осветилось улыбкой, и она склонила голову, в знак согласия.

В город приехали через час. Девушка отправилась менять платье, а Лагунов напрямую прошел в кабинет к генералу. Иван Александрович как раз оказался на месте и ждал советника. Ему уже доложили о спасении мадемуазель Фани и о побеге поручика.

— Отлично! — воскликнул он, выслушав Лагунова. — Как мы и предполагали — вы за три дня лихо раскрыли преступление. Бумаги мы восстановили. И даже отправили их почтой в Санкт-Петербург. А изобретение укрепленного нарезного ствола для разрывных пуль покрывает все финтили, которые устроил наш инженер! Я еще вчера доложил наверх о новшестве — как только собранная мной инженерная комиссия ознакомилась с чертежами. Теперь у России будет аргумент, когда европейские державы будут обсуждать вопрос применения негуманного оружия! Ежели не захотят отказаться от него — у нас есть кое-что пострашнее. Государь должен быть доволен.

— Как самочувствие нашего бедного инженера? — поинтересовался статский советник.

Генерал ответил с легкой улыбкой:

— Лечится. Я выделил ему гостевую комнату, когда его привезли. Софья ухаживает за раненым. Пусть бедная девочка отвлечется. Ее сильно задело предательство Болховского. А наш молодой инженер — теперь герой в ее глазах. А я и не против. Хороший род, интеллигентный, хоть и большой романтик. Буду рад, если у детей все сложится. Один вопрос теперь меня беспокоит.

— Думаю, вы задаетесь тем же вопросом, что и я: как получить оригиналы бумаг?

— Да-с…

— Найду предателя, найду и бумаги. Это уже мой личный вопрос, так сказать. Кстати, помочь в моей миссии вы можете.

— Говорите, все что могу — сделаю.

— В город прибыл герцог Максимилиан Лейхтенбергский, зять императора. Я бы хотел присутствовать на всех мероприятиях, в которых он будет участвовать.

— Я и сам хотел просить вас об этом. Герцог, хотя и охраняется тщательно, все же нуждается в дополнительном пригляде — особенно в свете всех тех событий, что произошли. К тому же он — пасынок Бонапарта, которого у нас в стране до сих пор не любят.

— Вот и мое начальство так же считает. Значит, договорились?

— Конечно. Завтра спозаранку состоится охота на зайца, затем герцог посетит ижевский оружейный завод, потом будет прием в его честь в моем доме, приедет начальник камско-воткинских заводов Илья Петрович Чайковский с супругой. Вы, кажется, с ним знакомы?

— С герцогом, надо полагать, прибыла большая свита?

— Человек десять, почти все — немцы.

— Вот-вот, — пробурчал Лагунов, недовольно хмуря брови. — Где вы их разместили?

— Герцога и его слуг — у себя в доме. А остальные — в гостевом доме в летнем саду. Но не волнуйтесь — ваша комната осталась за вами. Смело приходите в любое время. И насчет охоты. Мы отбываем с объездной дороги в среду в шесть утра. Но я там буду уже к четырем. За вами будет закреплен тот же экипаж с Василием в вашем распоряжении.

— Благодарю-с, — Лагунов склонил голову и попросил разрешения удалиться: ему после свалившегося на голову любовного приключения необходимо было восстановиться. Возраст все же давал о себе знать.

В назначенное утро статский советник подъехал к разъезду, где встречались все участники охоты. Там уже ожидали десятка с два господ: кто верхом, кто в экипажах, а кто — пешие с ружьями наперевес, несколько псарей, человек двадцать загонщиков, слуги и немногочисленные дамы. Среди всех, неуловимой уверенностью и свободой в посадке, костюме, наклоне головы выделялся молодой, высокий и худощавый мужчина с пышными усами в военной форме корпуса Горных инженеров и с отличиями генерала-майора. Это был Максимилиан Лейхтенбергский, баварец, супруг старшей дочери императора великой княжны Татьяны Николаевны, недавно приехавший в Россию. Герцога сопровождали несколько иностранцев в национальных охотничьих костюмах: с фазаньими перьями на шляпах, в узких высоких сапогах, которые больше мешали, чем помогали в охоте на зайцев, где охотнику приходилось вышагивать многие версты. Один из немцев вообще выглядел, как типичный представитель своего народа: в коротком жилете и аккуратно застегнутой на все пуговице рубахе, в шляпе с гусиным пером, добротных тканых панталонах в клеточку, сужающихся книзу, с узкими усиками и широкими бакенбардами, солидный и деловой, несмотря на азартную обстановку. Лагунов узнал старого знакомого: это был Дитер Ригель, немецкий промышленник, в чей дом в Пруссии советник был вхож и посещал его несколько раз в неделю, находясь на дипломатической службе, а на самом деле выполняя задачи разведчика. Тогда Сильвестру Васильевичу требовалось узнать, в самом ли деле германская разведка, прежде чем дать «колонисту» возможность уехать в Россию, убеждалась в том, что новый российский поданный немецкого происхождения готов к выполнению заданий в пользу Германии? Переезд в Россию немецких помещиков и крестьян проходил по инициативе или с согласия русских императоров. Правительство с помощью переселенцев укрепляло приграничные районы государства — Причерноморье, Новороссию, Бессарабию. Сюда прибывали преимущественно немцы из Пруссии, разоренной Семилетней войной. И, как докладывал Лагунов по итогам своей службы за рубежом, большинство из них готовы были отдать жизнь, но не за новую Родину, а за Германию. Еще в Пруссии Лагунов выяснил, что супруга Ригеля Эмилия была одним из таких завербованных немецкой разведкой агентом. А ее муж занимался для прикрытия торговлей, проводя «экономическое окультуривание» дикой страны и скупая по дешевке русскую древесину и полезные ископаемые. Он также покупал и увозил новые технологии, разрабатываемые на заводах разного рода кулибиными, готовыми за три копейки продать гениальную идею. В Россию же Ригель ввозил немецкие ткани, бумагу и всякого рода химикаты, которые охотно брали российские заводы. Вот и здесь, в Ижевске, он оказался по делам. А с ним и его очаровательная супруга, первой заметившая статского советника и подававшая мужу незаметные знаки. Лагунов издалека поклонился щегольски одетой даме, не торопясь, однако, присоединиться к живописной кучке иностранцев.

Сперва советник поспешил к стоящей поодаль коляске, запряженной статным рысаком игреневой масти в корню и кровными пристяжками, принадлежавшей генерал-губернатору ижевского завода. Рядом с Нератовым восседал еще один видный господин с пышными усами на добром лице. Это был генерал-губернатор уездного города Воткинска и управляющий железоделательным заводом Илья Петрович Чайковский, давний знакомый советника. Респектабельные господа прервали важную беседу, которую вели с чересчур серьезными для охоты лицами, и заулыбались, приветствуя советника. Так вышло, что он помог обоим, и теперь генералы искренне радовались встрече.

— Ваши превосходительства, — начал было Лагунов, но сразу был прерван Чайковским:

— Оставьте, Сильвестр Васильевич! Мы же договаривались: для вас я Илья Петрович! Как вам охота?

— Охоту люблю, — признался советник, — но предпочитаю охотиться в родительском имении, в Казани. Однако это случается редко ввиду моих частых командировок. Последний раз мы охотились на лис в Баварии.

— Тогда вы должны быть знакомы с герцогом Лейхтенбергским: он страстный любитель охоты на лис.

— Нет, с ним мне не довелось познакомиться, а вот с Дитером Ригелем, промышленником, мы хорошо приятельствовали, когда я служил в дипкорпусе в Пруссии, особенно с его супругой.

Генералы переглянулись между собой и хохотнули. Нератов продолжил:

— Да-с, его супруга — дама обольстительная! Она первый день в городе, а уже очаровала мужскую половину общества. Прекрасно разбирается в искусстве, и сама пишет неплохие пейзажи. С ней есть о чем поговорить. Она с таким азартом рассказывала про опыты с камерой обскура и даже знакома с гелиографией и дагеротипией! Я обещал показать ей свой аппарат. Мы договорились сделать общую фотографию сегодня вечером. Но стоять не двигаясь придется не менее двадцати минут! Ломаю теперь голову, как это исполнить.

Пока обсуждали возможность такого отпечатка и сам процесс, охота уже началась.

Зайцеловы, как называли загонщиков зайцев, двинулись в поля, шумя и вороша перед собой пожелтевшую к осени растительность длинными палками. Гончие помчались по траве. Зайцы выскакивали то тут, то там, напоминая серые блики над речными волнами. Загонщики шумели, выкрикивая удмуртские непонятные словечки «дер-дер-дер», «быги-быги-быги» и гоня рысаков на стрелков, выстроившихся в ряд с ружьями наготове. Когда выстрелило последнее ружье, на земле лежала сотня трупиков крупных самцов и самок, молодых и старых. Пока загонщики собирали зайцев и укладывали их в рядки, охотники проверяли ружья. Первый расстрельный акт закончился. Охотники, кто пешком, кто в повозках или верхом, двинулись в сторону следующей точки, где должна была состояться охота на уток. Лагунов нагнал группу иностранцев, увлеченно обсуждающих детали охоты, поведение собак и богатую добычу. Лицо купца Ригеля сделалось любезным.

— Здравствуйте, ваше высокоблагородие. Рад, весьма рад вас видеть. Не знал, что вы в городе. Как приятно видеть знакомого вдали от родных мест! Эмилия, смотри, кто здесь!

Женщина, которая вела оживленную беседу с герцогом Максимилианом, повернулась и с очаровательной улыбкой поприветствовала советника, подав для поцелуя руку, обтянутую надушенной перчаткой из тончайшей кожи.

Сильвестр Васильевич наклонился к руке и сразу вспомнил этот аромат, который он бы узнал сразу, если бы не ревность, замутившая его сознание — именно этим зовущим флером пах Болховский в их последнюю встречу. Советник замер над перчаткой, удерживая руку немки в своей руке.

— А я уже заметила нашего дорогого Сильвестра Васильевича. И ждала, когда он изволит подойти.

Госпожа Ригель разглядывала макушку склонившегося над ее рукой советника, не обращая внимания на любопытство герцога, стоящего рядом, и не торопилась представить старого знакомца, пока тот, наконец, не выпрямился. Но и здесь она выжидала, некоторое время внимательно всматривалась в лицо советника, ставшее бесстрастным. Наконец, когда молчание уже стало интересным, Эмилия заговорила:

— Ваше… превосходительство, позвольте представить вам нашего давнего друга, служившего в дипломатическом представительстве в Пруссии. Мы с супругом познакомились с господином Лагуновым на одном из вечеров и были очарованы его любовью к России, энциклопедическими знаниями и страстным увлечением всем новым, от китайских способов идентификации человека по отпечаткам пальцев до последних новинок в гальванопластике!

Герцог кивнул Лагунову, опустившему в поклоне голову, и обратился к нему:

— Не правда ли, наша Эмилия очаровательна? Так выражать мысль и увлекаться всем на свете! Она знает об искусстве Ренессанса больше, чем я — президент Академии художеств! Вам, должно быть, было с ней очень интересно?

Лагунов кивнул, быстро метнув взгляд на женщину, на губах которой замерла та женская улыбка, по которой нельзя было прочесть истинное отношение к комплименту.

Герцог продолжил:

— Вы увлекаетесь гальванопластикой? Это замечательно. Я тоже. Вы знакомы с Борисом Семеновичем Якоби, основателем метода?

— Я знал его, когда его еще звали Мориц Герман, и он жил в Пруссии.

— О, да вы давние знакомцы! Да, сейчас Якоби поселился в Петербурге на Николаевской набережной и принял русское гражданство, как и я. Мы часто встречаемся и обсуждаем его новое изобретение.

— Я знаком с методом формообразования металлической пленки на основе применения электротока.

— Это невероятно, не правда ли? Сколько куполов можно позолотить! Сколько художественных копий скульптур и ювелирных украшений! Оружие, в конце концов! С этим я и прибыл на ваш завод: чтобы получить новые заказы.

Лагунов кивнул. Он знал истинную цель визита герцога по городам России: выбор завода, готового производить гальваноударные мины. Как патриот своей новой родины герцог радел за мощь Российской империи и мечтал доказать своему высокопоставленному тестю, что он не только супруг его дочери, но и достойный сын Отечества.

— А что ваша высочайшая светлость скажет насчет телеграфного аппарата? Скоро ли возможна реализация?

— О, вы и об этом знаете? — поразился князь. — Это изобретение находится под военным секретом.

— Да? — смутился советник. — Я не знал. В те времена, когда мы с господином Германом, прошу прощения, Якоби, встречались в Пруссии, мы обсуждали метод буквенной передачи информации посредством электромагнитных реле. Раз это открытие засекречено, не удивлюсь, если первой на бумаге окажется не наша страна. Почему-то все, что попадает в России в разряд секретности — замораживается на долгие годы.

— Этому виной бюрократия, — согласился герцог, — но я намерен ее искоренить! И у меня уже есть план реформации устройства страны и упразднения крепостного права! Нам обязательно надо продолжить нашу беседу позже. Вы крайне интересный собеседник. Понятно, почему Эмилия в вас заинтересована. Но сейчас, прошу прощения, вынужден прервать нашу увлекательную беседу — охота.

Пока велась эта полунаучная беседа, парнишки-утятники уже зашли на болотистую поляну, и над ней то тут, то там принялись взлетать утки. То и дело слышался выстрел, и утка либо камнем падала вниз, либо неровно летела еще какое-то время, и все равно опускалась на землю. Здесь ее подхватывала собака и приносила в зубах хозяину.

Охотники разбрелись по болотистой местности. Лагунов шел неподалеку от герцога, стараясь не терять его из виду. Тот уже убил несколько селезней и собирался было возвращаться к экипажам, как услышал негромкое чертыхание. Кто-то пыхтел за кустом, громко ругаясь и переходя иногда на удмуртское наречие:

— Да что же это! Второй раз в трясину утягивает. Кунгож! Черт!

Герцог обошел густой кустарник и оказался на живописной поляне, полностью затянутой мхом. Посреди нее, по пояс в болотистой жиже, невесть откуда взявшейся в этом удаленном месте, торчал Мишка, отправленный на охоту утятником. Что-то пошло не так, и подмастерье попал в трясину. Сейчас он руками ухватился за ближайшую кочку и раскачивался, пытаясь освободиться, но лишь все глубже и глубже уходил вниз. Герцог поспешил к нему.

— Стой, — закричал Мишка. — Извините, не узнал ваше сиятельство! Стойте где стоите и не двигайтесь. Иначе тоже зазря сгинете. Вы лучшай ружье свое мне протяните и тащите, коли помочь хотите.

Герцог, не теряя времени, протянул вперед двустволку, конец которой ушел под воду. Мишка ухватился за нее, как за палку, обеими руками. Герцог одной рукой схватился за чахлую березу и начал подтягивать парнишку. Жижа постепенно отпускала бедра, колени, ноги Мишки. Вылез он без сапог, сокрушаясь:

— Видать судьба у них такая, несчастливая. Рок!

Герцог вслушивался в бормотание мастерового и не мог понять — о чем он? Какая судьба может быть у сапог? Так и не выяснив этот вопрос, он уже собирался возвращаться, наказав утятнику-неудачнику более на болото не лезть, — но в это время ударил выстрел, и что-то коротко просвистело рядом с ухом. Пуля в щепки разнесла ту самую чахлую березу, за которую герцог только что держался. Одновременно грянул второй выстрел, и кто-то ойкнул в кустах на краю поляны. Мишка забежал впереди герцога и встал перед ним, закрывая телом своего спасителя. Куст зашевелился, и оттуда показался советник с ружьем, из которого еще шел дымок. Мишка растопырил руки и пошел на Лагунова, рыча:

— Ах ты, предатель! Ихнее сиятельство застрелить вздумал!

— Герцог! Не слушайте его! Вы живы, целы? Мишка, успокойся: я стрелял в убийцу. Надо проверить — убит ли он.

Одновременно на поляну выскочили охранники, оставившие зятя императора в покое «хотя бы во время охоты», как он этого требовал, утомившийся от беспрестанного надзора за своей персоной. Один охранник бросился наперерез Лагунову. Второй — схватил Мишку. Герцог остановил охрану, велев отпустить мужчин.

— Получается, господин Лагунов, вы спасли мне жизнь?

— Ваше сиятельство! Вы спасли жизнь этого рабочего, а я, вероятно, вашу. Вот такой круговорот.

— Но кто хотел убить меня?

— Позвольте, я удостоверюсь, что убийца мертв, а после все вам расскажу.

Герцог кивнул. Советник дошел до края лужайки и, отодвинув ружьем кусты, вгляделся в застывшее лицо стрелка с открытыми глазами. Он наклонился к трупу, чтобы убедиться, что пульса нет. Из нагрудного кармана Болховского торчал белый шелковый платок, надушенный, и пахнущий теми же духами, что и женская перчатка на ручке немки, к которой советник прикладывался несколькими минутами ранее.

«Наконец-то, — подумал Лагунов. — Наша птичка попалась в силки».

Советник вернулся к герцогу и приступил к рассказу:

— Убийца — некто Болховский. Я оберегал вас, а он следил за вами и выбрал момент, когда вы оказались без оружия. Болховский — шпион. Он сбежал от правосудия. Вероятно, его покровители, зная цель вашей поездки и преданность России, дали ему новое задание — убить вас. На охоте вы легкая мишень. Приношу извинения, что подверг вас риску. Пока мое внимание было приковано к тому, как вы спасали рабочего из трясины, я не заметил, как он подобрался на расстояние выстрела.

— В любом случае я вам благодарен — вы спасли мне жизнь. Уверен, что вы со всем разберетесь. У меня предложение: давайте не будем портить остальным охоту и не станем сообщать о покушении? А то мои планы по дальнейшему посещению российских заводов могут быть сорваны — супруга из-за излишних переживаний упросит отца, и император тотчас же вернет меня назад. Думаю, что и для вас в целях секретности это было бы лучше? Вы же сможете объяснить гибель охотника?

— Конечно, ваше сиятельство. Случайная пуля на охоте — обычное дело. Мишка, ты слышал? Все понял? Держи ружье, — Лагунов перекинул подмастерью оружие, из которого только что был убит поручик, — свое ты все равно утопил. Не бойся, тебя не накажут. Слово дворянина даю — я тебя вытащу.

Мишка насупился, но, взглянув на советника и герцога, в ожидании смотрящих на него, ответил, с благодарностью кланяясь:

— Как не понять? Меня в болото затянуло, а тут — шум-треск. Я и подумал, что зверь какой на меня бежит. Выстрелил. А то, что случайно убил кого, узнал уже когда герцог меня из болота вытащил. Про енто-то можно говорить?

Советник взглянул на герцога, тот кивнул.

— Можно.

— И вот еще что, — герцог обратился к подмастерью, — получи у моего интенданта новые сапоги мягкой кожи, я распоряжусь. Взамен твоих «роковых». Все. Иди.

И уже обращаясь к статскому советнику, добавил:

— Проследите, пожалуйста, чтобы парнишку в звании повысили.

— Будет исполнено, — Лагунов улыбнулся Мишке, а тот притворно вздохнул, вскинул ружье на плечо и поплелся обратно в то место, где размещались утятники.

— Ваше сиятельство, вам тоже стоило бы поторопиться обратно: промокли, не ровен час, простынете. Осень. Все же время опасное.

Герцог только сейчас почувствовал, что действительно промок, пока тянул из трясины Мишку. Сукно на его брюках потемнело от воды, залившейся в сапоги.[18]

— Пойдемте, советник. Впрочем, подождите.

Герцог вернулся к чахлой березе и охотничьим ножом расковырял ствол, в который попала пуля. Достал кусочек свинца и положил в нагрудный карман.

— На память.

Гости съезжались к восьми. Бал ожидался недолгий: уже на следующее утро герцог Лейхтенбергский со свитой должны были отбыть на Воткинский завод. Однако, несмотря на краткость приема, супруга генерала, в чьем доме должен был состояться прием, расстаралась. Большая танцевальная зала и лестница на второй этаж были украшены цветами. На первом этаже в двух комнатах подавались закуски и шампанское, в третьей поставили карточные столы. Гости собирались в танцевальном зале, на балконе разместился заводской оркестр, который исполнял полонезы, котильоны, мазурку и даже вальсы для молодежи.

Герцог открыл бал полонезом. Он торжественно прошелся с дородной, но ужасно милой Фавстой Ермолаевной, хозяйкой бала. После обязательных танцев с женами видных в городе людей герцог отошел в сторону и принялся обсуждать вопросы, которые его особо интересовали: искусство, гальванику и разные изобретения.

Лагунов, во фрачной паре и белых перчатках, слегка припудренный, стоял в группе беседующих. Настроение его было радостным. Он уже повидался с мадемуазель Фани, ему удалось перекинуться с ней несколькими приятными фразами и сорвать поцелуй. Сильвестр Васильевич хотел было назначить свидание, но не знал, как сложится сегодняшний вечер, и решил пока не торопиться, выждать до ночи.

Стоя в толпе гостей, окруживших высокопоставленного гостя, Лагунов изредка посматривал на очаровательную женщину, которая танцевала в центре зала. Взгляды большинства мужчин были обращены на нее. При этом муж прелестной дамы, немецкий промышленник Дитер Ригель, был, казалось, больше заинтересован общением с русскими купцами и инженерами с завода.

После мазурки кавалеры проводили дам на веранду, где располагались сервированные для ужина столики. Лагунов отправился в буфет. Взял шампанское и, проходя мимо столика, где сидела красавица-немка с молодым, заглядывающим ей в лицо и задорно шутящим офицером, приостановился и кивнул ей.

— А, Сильвестр Васильевич, рада вас видеть!

— И я, дорогая госпожа Ригель! Вы замечательно сегодня выглядите. Не правда ли, молодой человек?

Офицер сконфузился и покраснел. Потупив глаза, ответил:

— Да-с, госпожа Ригель прекрасна.

— Ах, Сильвестр Васильевич! Если бы я вас мало знала, то подумала бы, что вы мне льстите. Мы с вами не виделись года два-три? После того как вы покинули нас с супругом в Пруссии, мы страшно скучали по нашим добрым вечерам и разговорам.

— Я, признаться, тоже! Ваше сиятельство, позвольте украсть вас? Мне хотелось обсудить с вами один вопрос. А заодно я хотел бы показать вам местный зимний сад и самого настоящего павлина! Если только ваш собеседник не будет против. — Лагунов многозначительно посмотрел на офицера, который еще больше смутился.

— Ну что же, с удовольствием пройдусь с вами. У меня от шампанского голова кругом. Пьер, вы же не станете скучать без меня? Тем более что уже объявляют новый танец, и вам пора приглашать следующую даму.

Пьер вскочил с места, подавая руку молодой женщине, которая вставала из-за столика, коротко кивнул и попросил разрешения еще раз пригласить ее, когда пара вернется в зал. Эмилия милостиво согласилась и, взяв под руку советника, отправилась с ним через веранду в южный флигель, где размещался зимний сад, шепотом спрашивая:

— Я так понимаю, что выбора у меня нет? Вы обещали обращаться ко мне лично только в крайних ситуациях.

Лагунов кивнул. Супруг немки, не обращавший ранее на ее беседу с молодым офицером никакого внимания, внимательно посмотрел вслед уходящей паре.

Показались мясистые синие агавы, экзотические пальмы, вьющиеся лианы — их выносили из оранжереи в летнее время и оставляли до первых заморозков. Между ними разгуливал важный павлин. Музыка утихла.

— Какая прелесть! Я и не знала, что генерал Нератов увлекается тропиками.

— Ну что вы. Это один из его помощников, некто господин Стардершелльд[i], талантлив, кстати, в плане управления.

— Финн, судя по фамилии?

— Да, финн, но России предан, не то что вы.

Лагунов взял немку за руку и резко развернул так, что женщина оказалась прямо перед ним.

— Что вы себе позволяете, ваше превосходительство! — Казалось, что женщина в бешенстве, однако глаза ее испуганно бегали.

— Эмилия, перестаньте притворяться. Здесь нас никто не видит. Нам надо обсудить наше… точнее — ваше положение.

— О-о-о… — Женщина поднесла руку к голове, явно собираясь рухнуть в обморок.

— Прекратите комедию. Если вы уляжетесь здесь на пол, я не пожалею ваш роскошный бальный туалет и полью вас из вон той лейки для пальм. В нее входят, между прочим, полтора ведра воды!

Видя, что женские уловки не помогают, немка сделалась серьезной.

— Говорите, что вы хотели, только побыстрее, у меня дела.

— Вам надо срочно найти нового шпиона на заводе, не так ли? Старый-то оказался застрелен.

Эмилия побледнела.

— Откуда вы знаете?

— Я сам его подстрелил. Эмилия, вы зашли слишком далеко. Вы привлекли барона, ездите по всей империи, собираете сведения, скупаете по дешевке технологии, сырье — мы знаем об этом и закрываем глаза до тех пор, пока дела вашего супруга полезны для России. Но — покушение на герцога, немца по происхождению! Оно могло привести к напряжению отношений между нашими странами! Неужели именно это и было целью? Я арестую тебя прямо сейчас!

Женщина взмолилась:

— Я ничего не знаю, Сильвестр! Я в самом деле не знаю! Мне пришла записка, я ее должна была передать своему человеку, не вскрывая. Я не знала, о чем в ней говорилось. Поверь мне!

— Где бумаги, который тебе передал Болховский?

— Он ничего мне не отдал! Сказал, что бумаги — гарантия его безопасности, и пока он не выберется из России, они останутся у него.

— Почему я должен тебе верить?

— Я правда не вру, — глаза женщины наполнились слезами. — Ради нашего сына — я говорю правду!

— Даю тебе последний шанс — если ты скажешь сейчас правду, я постараюсь сделать так, чтобы ты и твой супруг немедленно отбыли из России, а не попали в казематы Петропавловской крепости. Рассказывай, как ты завербовала Болховского, и кто еще с тобой связан?

Женщина вытерла платком, который подал ей советник, глаза. Узнав свой предмет туалета, она оставила его у себя.

— Ну хорошо. Я все тебе расскажу. С поручиком мы познакомились на балу в Санкт-Петербурге. Он был со своим товарищем. Не помню, как его звали. У нас началась … дружба с поручиком. И я упросила его помочь мне с бумагами. А что мне оставалось делать? Меня шантажировало немецкое правительство. Ты же знаешь, как это происходит.

— Ты забыла рассказать, — внимательно глядя немке в глаза, продолжил советник, — что товарищ поручика, имя которого ты «не помнишь» был твоим незадачливым любовником-агентом. А Болховский влюбился в тебя, и ты его приблизила, как перспективного. Между офицерами произошла дуэль, за которую его и выслали в Ижевск. По моему запросу мне передали донесение полиции, где говорится о причине дуэли — женщине по имени Эмилия. Ты сеешь смерть вокруг себя.

— Ты отпустишь нас?

— Дорогая, ты ведь так и не сказала мне, кто твой куратор, и кого еще тебе удалось завербовать?

— Я ничего не знаю. Все указания приходили мне по почте. Когда мы с Дитером собрались поехать в Россию, ко мне явился некто Якоб Вольфган. Имя, конечно, выдуманное. Я не знаю — вызывали ли Дитера на такую встречу — думаю, что нет — он слишком честен и порядочен для этого, — здесь Лагунов опять ухмыльнулся той случайной оценке, которую женщина, не заметив, дала себе.

— Этот шпик, Anwerber, — продолжила она, — призывал вначале к моему патриотизму — но ты меня знаешь… это не помогло. Потом предлагал деньги. Большие деньги за небольшие услуги. Я согласилась — ненавижу бедность, а жили мы — ты же помнишь? — не богато. Я должна была просто слать отчеты о наших с мужем поездках по заводам. Когда выяснилось, что мы поедем в Ижевск — сообщила, и меня начали шантажировать. Угрожали нашему сыну, если я не выполню поручение! Что мне оставалось делать?

— Что было в этом письме?

— Я должна была заранее написать поручику Болховскому и предложить ему вместе бежать из России в обмен на какие-то бумаги. Но от отказался.

— Отказался от тебя? — Лагунов усмехнулся, — неужели стареешь?

Женщина зло стрельнула глазами по советнику.

— Он сказал, что не верит в мои чувства, но не отказался от денег. Он захотел много денег. И тогда ему выслали отдельные инструкции. О чем они — я не знаю. Передача бумаг должна была состояться на охоте. Честно говоря, я рада, что ты убил этого самовлюбленного выскочку. Надеюсь, теперь от меня отстанут.

— У тебя сохранились письма?

— Только одно — самое первое, я оставила его для своей безопасности. Все остальные сожгла — согласно инструкций.

— А кто еще был завербован тобой?

Эмилия потупила глаза:

— Больше никто. Правда, я только ездила вместе с мужем отправляла отчеты о поездке. Поручик — первое мое задание, с которым я не справилась.

— Знаешь, что, дорогая, я должен задержать тебя прямо сейчас и выслать вместе с супругом из России. Но то, что было раньше между нами, не позволяет мне так поступить. Мы сделаем так: вы с мужем в срочном порядке собираетесь, и завтра мы вместе, втроем, выезжаем в Казань. Оттуда я вас провожу до самой границы, прослежу, чтобы вы пересекли ее, и, надеюсь, более вы сюда не вернетесь. Дай мне слово. Поклянись сыном, иначе о том, от кого у тебя этот ребенок, я расскажу господину Дитеру Ригелю!

Женщина стиснула зубы и громко выругалась на немецком.

Советник невозмутимо ждал.

— Ну хорошо, мы уедем! Но меня не поймут! Что я скажу им?

— Это уже твои заботы. Можешь объявить о том, что беременна, и тебе надо немедленно возвращаться домой. Думаю, твой супруг поверит и на этот раз.

— Шляйне!

Немка кипела от злости. Лагунов, словно не замечая этого, поклонился, прижал тонкую руку дамы к своим губам, вновь ощущая знакомый зовущий запах ее духов, и безмятежно произнес:

— Завтра в шесть утра я заеду за вами и вашим уважаемым супругом, госпожа Ригель. Не опаздывайте и не забудьте прихватить то первое письмо, которое вы сохранили — это будет вашей оплатой за конвой в моем лице. Провожать не стану: прогуляться в одиночестве вам, сударыня, будет полезно. До завтра! — Он развернулся и пошел прочь.

Стоявшей за дверью на балкон оранжереи и едва дышавшей Фани советник Лагунов не заметил. В саду женщина оказалась случайно. Ей хотелось побыть одной, подумать о том, что же с ней произошло и стремительно развивалось. Она стала свидетельницей разговора советника и его бывшей любовницы, не желая того. Фани дождалась, когда Эмилия, раздраженная, с заплаканными глазами, прошла мимо ее укрытия и скрылась из вида, и, обессилено присела на садовую скамейку. Ее мысли скакали. Гнев Лагунова не на шутку удивил женщину. Ей было жаль Эмилию. Фани не ожидала, что советник может быть таким жестоким.

Рано утром Лагунов, оставив письмо для мадемуазель Фани Дюрбах, заехал за спешно покидавшими город госпожой и господином Ригель. Они еще ночью распростились с герцогом и генералом, сославшись на неотложный вызов в Германию: матушке госпожи Ригель неожиданно стало плохо, смерти ожидали со дня на день. Лагунов по-дружески пообещал проводить пару до Казани. Сыщик планировал в Казани найти им надежное сопровождение, чтобы поскорее вернуться к любимой.

Все прошло без запинок. Эмилия была мила, а немецкий промышленник хоть и недоумевал, откуда у матушки взялась такая срочная болезнь, но все же беспокоился и поэтому куда-либо сворачивать не собирался. Сильвестр Василевич нашел надежных людей, служивших у него ранее в подчинении, и попросил их не спускать глаз с пары, пока супруги Ригель не пересекут границу с Россией.

Сам Лагунов, проведя несколько дней в Казани и отчитавшись по делу о шпионе, который был так неудачно застрелен на охоте, вернулся в Ижевск.

Город, как всегда, встретил статского советника оживлением на улице: туда-сюда сновал рабочий люд, на площади прямо с телег велась торговля, в общественной части генеральского сада играла музыка. Сильвестр Васильевич взбежал по ступенькам большого белого дома. Радостно поприветствовал старика-швейцара, который тут же сообщил, что генерал на заводе.

— А я не к нему! Или ты не знаешь, что мне кабинет здесь выделен?

— Как не знать, знаю! — заверил старик, но было понятно, что он забыл. Лагунов протиснулся мимо него на лестницу и помчался, перепрыгивая через ступеньку, в сторону учебного класса, где обычно в это время учительствовала Фани. Остановился перед широкой дверью. Постучал и аккуратно нажал на ручку. Дверь поддалась. Лагунов заглянул внутрь, широко улыбаясь. В классе никого не было. Советник выглянул в окно. Дети играли на лужайке перед домом. «Значит, она на прогулке», — подумал Лагунов и уже не спеша двинулся вниз по лестнице. Проходя мимо швейцара, поинтересовался:

— Мадемуазель Фани с детьми?

Старик посмотрел на советника сухими желтыми глазами и сумрачно ответил:

— Уехала наша ласточка. Собрала вещи, написала генералу записку, меня, старика, расцеловала и упорхнула. Ой, я и позабыл: она же и вам письмо оставила! Сейчас-сейчас.

Швейцар зашел в свою каморку, а советник остался стоять, оторопев. Что на этот раз не так? Куда она опять пропала? Сколько он будет бегать искать ее?

Старик вернулся с конвертом в руках. На нем торопливым почерком было выведено: «Статскому советнику господину Лагунову лично в руки». Сильвестр Васильевич вскрыл конверт, в нем оказалось две записки.

Мужчина развернул первую записку. Им оказалась копия списка подозреваемых, которую советник направил полицмейстеру. Имя Фани Дюрбах, написанное его рукой, было подчеркнуто красным карандашом, как обычно учительница выделяет ошибки. Лицо советника покраснело. Ему, пожалуй, впервые в жизни сделалось стыдно. Он развернул вторую записку. Знакомым летящим почерком было написано:

«Дорогой Сильвестр Васильевич! Так я хотела бы начать свое письмо. Но напишу иначе: Ваше Превосходительство! Я покидаю дом господина Нератова, Ижевск, Россию. Прошу меня не искать. Наши отношения были ошибкой, я совсем не знала вас. Фани Дюрбах, ваша …подозреваемая».

Лагунов, сжав пальцы в кулак, с силой ударил по крышке стола.

— Петр Ильич, жду вас в Париже через два дня. Пожалуйста, не задерживайтесь, иначе я начну волноваться.

— Владимир Степанович, я туда и обратно. Три часа на поезде — и уже там. Спасибо, что проводили. Приеду, как обещал.

Чайковский зашел в вагон поезда, уходящего с вокзала в Базеле. Он немного волновался, потому что ехал к своей старенькой гувернантке, которую не видел почти пятьдесят лет — всю свою взрослую жизнь, непростую и насыщенную. Поезд шел со всеми остановками: Мюлуз, Алькирш, Монтре-шато, пока в окне не вознесся величественный замок Монбельярд, рядом с которым, в стенах монастыря, прошло детство важной для композитора женщины, любимой гувернантки, мадемуазель Фани Дюрбах.

Она была его первой учительницей, его богиней Фемидой, которая судила его поступки и знания, чьим мнением он дорожил и которую в один день потерял, когда Фани внезапно покинула их дом. Почему она так сделала? Маленьким мальчиком он во всем винил себя. Это был первый болезненный поступок одной из любимых женщин композитора, которые в дальнейшем сформировали его внутренний мир. И Петр Ильич посвятил его принятию всю жизнь. Несколько раз он приезжал в Европу, но всякий раз находил причину проехать мимо небольшого французского городка Монбельярд. Прошло почти пятьдесят лет со дня их последней встречи, последнего урока в учебном классе за большим деревянным столом. Сейчас словно не Петр Ильич, а потерянный мальчуган шел по каменным булыжникам улицы Грандес к дому номер 28 и думал о том, как он мечтал в детстве вернуть свою первую учительницу, прижаться к ней, почувствовать запах яблок, которые она очень любила, и поговорить обо всем: о том, как прошел день, как пахнет свежескошенная трава, о том, что корова Машка, наконец, отелилась и теленок теперь по утрам заводить радостное мычание, приветствуя новый день. О музыке в его голове, которая переполняет его так, что он не может спать. И о том, как не хватает ему ее строгого напутствия: «Петя, музыка — это, наверное, хорошо, но в первую очередь — дисциплина и расписание, только так можно стать настоящим человеком».

Сколько времени утекло с тех пор… Петя уже давно превратился в пожилого и седого мужчину, но это давнее напутствие спасало и помогало ему во время очередной депрессии. Тогда он буквально брал себя за уши и вытаскивал из состояния болезненной тревожности и беспокойства — шел на службу, делал какие-то дела. Но с недавних пор ничего не помогало. Даже вино. Невозможно было снять маску, которую он носил теперь почти постоянно. И вот тогда он снова вспомнил о Фани. Его Фани. Надо разорвать порочный круг. Он приедет к ней, посмотрит ей в глаза и, наконец, поймет, что она не бросала его, маленького мальчика, и по-прежнему любит его.

Низенький трехэтажный дом с широкими зелеными ставнями. Бронзовый колокольчик — наследие прошлых лет. Петр Ильич хотел позвонить, но удержал руку и постучал их секретным стуком: раз-два-три-перерыв-раз-два.

Раздалось “entrez”, послышались шаркающие шаги, и дверь распахнулась. На пороге стояла Фани: те же карие глаза, волосы почти без седины, великолепные зубы.

— Петруша, — всплеснула она руками. — Входи, мой мальчик. Как давно я тебя ждала! — низенькая старушка, семеня ногами, кинулась к композитору и прижалась лицом к его дорожному пальто. Ее по-прежнему молодые и озорные глаза вмиг наполнились слезами. Они постояли так, обнявшись. А затем Фани уперлась кулачком в грудь Петру Ильичу, седовласому мужчине преклонных лет, которого она все еже помнила маленьким мальчиком, и спросила:

— Ты же погостишь несколько дней? Нам столько надо рассказать друг другу!

И, обращаясь в сторону, в темноту комнаты, поинтересовалась у кого-то невидимого:

— Сильвия, ты уже уходишь? Позвольте вас представить друг другу, прежде чем ты уйдешь. Это моя любимая внучатая племянница. Она прекрасно говорит по-русски, я лично учила ее. Ты, Петруша, еще сможешь с ней познакомиться поближе.

В узенькую прихожую вышла молодая симпатичная женщина лет сорока, невероятно похожая на Фани в молодости. Представляясь, она улыбнулась той же ласковой и, одновременно, игривой улыбкой, которую ждал и ловил от своей первой учительницы Петя.

— Сильвия Лагунова. А вы… Вас весь город знает. Наша бабушка всегда про вас говорит. Вы — самый любимый ученик нашей Фани — Петенька Чайковский.

Фани, наконец, не выдержала и заплакала. Знаменитый на весь мир композитор, враз превратившись в маленького воткинского мальчика, всхлипывал, обняв старушку.

“Из Базеля я предупредил ее, когда я приеду, чтобы старушка не слишком переполошилась внезапностью. В 3 часа я приехал в Монбельярд и сейчас же отправился к Фанни. Она живет в тихой улице городка, который вообще так тих, что поспорит с нашим уездным городишкой. Дом этот, состоящий всего из 6 комнат, имеет три низеньких этажа (в каждом по две комнаты) и принадлежит ей вместе с сестрой; они в нем родились и прожили всю жизнь. Когда, постучавшись и получив в ответ возглас “entrez”, я вошел, то сейчас ко мне подошла Фанни и я сейчас же узнал ее. Хотя ей теперь 70 лет, — но на вид она гораздо моложе и в сущности, как это ни странно, мало изменилась. То же красивое лицо, карие глаза, волосы почти без седины, великолепные зубы — только значительно постарела. … Она приняла меня так, как будто мы всего год не виделись, с радостью, нежностью и большой простотой. Мне сейчас же стало понятно, почему и родители, и мы все ее очень любили. Это необыкновенно симпатичное, прямое, умное, дышащее добротой и честностью существо. … Прошлое со всеми подробностями до того живо воскресло в памяти, что казалось, я дышу воздухом воткинского дома, слышу голоса Мамаши, Венички, Хамита, Ариши, Акулины и т. п. … По временам я до того переносился в это далекое прошлое, что делалось как-то жутко и в то же время сладко, и все время мы оба удерживались от слез… Я просидел у нее от 3 до 8 часов и совершенно не заметил, как прошло время. Весь следующий день я опять провел с ней неразлучно, только обедать она отсылала меня в гостиницу, откровенно говоря, что стол ее с сестрой слишком мизерен и что ее стесняет меня угощать едой. Пришлось сделать вместе с ней 2 визита к ближайшим ее друзьям и родным, которые с давних пор интересовались видеть меня. … Живут они с сестрой очень не роскошно, — но мило и уютно. Сестра тоже долго жила в России и даже недурно говорит по-русски. Обе до сих пор дают уроки. Весь город их знает, они переучили всю тамошнюю интеллигенцию и пользуются всеобщей любовью и уважением. Вечером я расцеловался с Фанни и уехал, обещав приехать когда-нибудь еще”.[19]