Анастасия Шелестова развернулась и ушла. А я стоял глядя ей вслед с хищной улыбкой.

— Двуногий, ты чего застыл как соляной столб? — Фырк нервно топтался на моем плече, его коготки царапали через ткань халата. — У нас тридцать восемь минут до аудиенции с самим Императором! Александром Четвертым! Самодержцем Всероссийским! Нужно переодеться, привести себя в порядок! Ты же не можешь предстать перед Его Величеством в таком виде.

— Не нужно, — сказал я, продолжая смотреть вслед Шелестовой.

— Как это не нужно⁈ — Фырк чуть не свалился с плеча от возмущения. — Ты что, собираешься явиться к Императору похожим на бомжа из подворотни⁈

— Я вообще никуда не собираюсь идти.

Бурундук издал звук, похожий на предсмертный хрип астматика.

— Ты спятил окончательно⁈ Это же не просто начальство. Это ИМПЕРАТОР! Тот самый, чей портрет висит в каждом чиновничьем кабинете. Тот, чье имя упоминают в молитвах. Ты не можешь просто взять и не пойти!

— Могу. И не пойду. По крайней мере, пока не пойму, что на самом деле происходит.

Я сунул руки в карман и прислонился к холодной кирпичной стене больницы.

— Подумай сам, Фырк. Зачем Императору лично, тайно встречаться со мной? С простым провинциальным лекарем из Мурома?

— Ну… ты же нашел лекарство от стекляшки!

— И что? У него есть целый штат придворных лекарей. Императорская медицинская академия. Лучшие умы Империи падают ниц при одном упоминании его имени. Если нужна моя экспертиза, могли бы вызвать официально — через Гильдию, с соблюдением всех протоколов.

Если бы меня сейчас кто-то видел со стороны. То точно принял бы за городского сумасшедшего, который говорит сам с собой. Но я все проконтролировал… Кроме меня и Фырка здесь никого не было.

— А тут что? Тайная встреча. После угроз и шантажа. В подвале больницы. Это либо самая идиотская ловушка в истории, либо…

— Либо? — Фырк навострил уши.

— Либо увидишь, что будет дальше, — решил я. — Пойдем. Нужно посмотреть, к чему все это приведет. В конце концов, любопытство — профессиональная болезнь всех

Я прошел по коридору и спустился вниз.

Внизу меня уже ждала Анастасия Шелестова.

— Знала, что вы примете верное решение, — она окинула меня оценивающим взглядом, и по ее лицу пробежала тень отвращения. — Вы так и не переоделись. Для встречи с императором.

— Я лекарь, а не придворный паж, — парировал я. — Император позвал меня как медицинского специалиста, а не на светский раут. Или вы думаете, Его Величество больше интересует мой дресс-код, чем моя способность создать антидот? Первое впечатление я произвожу на пациентов, когда вытаскиваю их с того света. И поверьте, их обычно не волнует, во что одет их лекарь.

Анастасия поморщилась, словно откусила лимон.

— Вы не понимаете. При дворе важно все — как вы выглядите, как говорите, как держитесь. Первое впечатление…

— Первое впечатление мы уже произвели друг на друга, — прервал я ее. — И оно, кажется, было взаимно неприятным.

Она хотела что-то возразить, но передумала. Резко развернулась на каблуках — движение отточенное, как у балерины.

— Идемте. У нас мало времени.

Мы пошли по коридору подвала.

— Его Величество действительно придет сюда? В больницу? — я не стал скрывать своего скепсиса. В этот раз он был уместен. — Простите, но это звучит как бред. Тут даже нормальной охраны организовать негде.

Анастасия остановилась так резко, что я чуть не врезался в нее.

— А вы думаете, где сейчас безопаснее? Во дворце, где каждый второй слуга — потенциальный шпион? В министерстве, нашпигованном магической прослушкой? Или здесь, в глубоком подвале больницы, о существовании которого не знает почти никто?

Логика была железная. Дырявая, как решето, но по-своему железная.

— И вы в это верите?

Ее глаза в полумраке коридора сузились до змеиных щелочек.

— А вы — нет?

— Я верю в факты. И факты говорят, что Император Александр Четвертый не станет рисковать своей жизнью, приезжая инкогнито в сомнительное место ради тайной встречи с группой… как бы это помягче выразиться… не самых законопослушных граждан Империи.

Анастасия усмехнулась. Не улыбнулась — именно усмехнулась, одним уголком рта.

— О, вы правы. Среди нас действительно есть люди с… весьма запятнанной репутацией.

Она пошла дальше, я последовал за ней. Ее каблуки мерно стучали по кафельному полу, как метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного.

— И с такими людьми Император хочет встречаться? — усмехнулся я.

— Император — прагматик. Ему плевать на наше прошлое, если мы можем обеспечить будущее его Империи.

Она остановилась у тяжелой двери в подвал и повернулась ко мне.

— Но вы правы в одном. Если пресса узнает о связи Его Величества с нами, скандал будет грандиозный. Оппозиция в Думе получит такие козыри, что их хватит не только на импичмент — на полноценную революцию.

— Тогда зачем ему вообще с вами связываться?

— Потому что у нас есть то, чего нет у других — решение проблемы. И готовность делать грязную работу, не задавая лишних вопросов.

Она открыла дверь.

— Его Величество уже связался с нашими людьми, — добавила она, уже начиная спускаться. — Встреча подтверждена. Он будет здесь.

Если бы Император действительно нуждался в услугах таких сомнительных личностей, он бы действовал через посредников. Через подставных лиц, которых потом можно было бы списать, как использованную туалетную бумагу.

Министр такой-то действовал без ведома Его Величества. Генерал такой-то превысил свои полномочия. Классика жанра.

А тут — личная встреча. В подвале. Вывод напрашивался сам собой — он был лично заинтересован во встрече со мной.

— Ставлю свой последний астральный орех на то, что это блеф! — прозвучал в голове азартный голос Фырка. — Император в подвале? Да скорее я балетом займусь!

— Ты не прав, Фырк, — мысленно ответил я. А вслух сказал. — Понятно. Ведите.

Мы спустились в подвал. Те же каменные стены. Те же тусклые магические лампы, больше создающие тени, чем рассеивающие их. Тот же запах — сырость, гниль и что-то неуловимо медицинское.

Прошли по длинному коридору, свернули налево, потом направо. Лабиринт. Я пытался запомнить дорогу, но после третьего одинакового поворота сбился. Все коридоры здесь были одинаковые — серые, сырые, безликие.

Наконец мы остановились у знакомой двери. За ней — тот самый кабинет с камином.

Анастасия постучала — три коротких, два длинных. Код.

— Входите, — раздался из-за двери голос Васнецова.

Мы вошли.

Атмосфера в кабинете была как перед грозой — тяжелая, наэлектризованная. Камин все так же потрескивал в углу, но его тепло не ощущалось. Скорее наоборот — от пляшущих на стенах теней становилось еще холоднее.

Васнецов стоял у камина, глядя в огонь. В руках он вертел что-то — при ближайшем рассмотрении оказались старинные янтарные четки, потемневшие от времени и частого использования.

Он перебирал их механически, отсчитывая невидимый ритм. Лицо было спокойным, но жилка на его виске мелко подрагивала — верный признак сильного внутреннего напряжения.

Серебряный стоял в самом темном углу, почти сливаясь с тенями. Неподвижный, как статуя. И он молчал.

Обычно от него исходила аура контролируемой угрозы — как от дремлющего хищника, готового к прыжку. А сейчас — пустота.

Громов нервничал. Сейчас он был на грани полноценного нервного срыва. Его лицо блестело от пота, хотя в подвале было довольно прохладно. Руки тряслись так сильно, что он в конце концов спрятал их за спину. Взгляд метался по комнате, не задерживаясь ни на чем дольше секунды. Классические признаки надвигающейся панической атаки.

— Ну наконец-то! — он бросился ко мне, но остановился в полушаге, словно наткнулся на невидимую стену. — Разумовский! Вы… вы понимаете, что происходит? Император! Сам Император придет сюда!

— Я в курсе, Федор Ильич. Успокойтесь.

— Успокоиться⁈ — его голос сорвался на визг. — Как я могу успокоиться⁈ Если что-то пойдет не так, нас всех… всех…

Он не договорил, схватившись за горло, словно уже чувствовал на нем тугую петлю.

Фырк оживился на моем плече.

— О, смотри-ка, двуногий! Этот скоро зубы сотрет.

Я мысленно согласился с Фырком.

Рядом из воздуха начал проступать золотистый силуэт. Сначала смутные контуры, потом детали. Ррык, призрачный лев этой больницы, материализовался с присущей ему неспешной, ленивой грацией. Он потянулся, зевнул, демонстрируя полупрозрачные клыки.

— Надо же, какое сборище, — прогудел он. — Последний раз столько важных шишек здесь собиралось, когда… а неважно, — равнодушно махнул он лапой, — главное тогда обошлось без Императора.

Громов как раз в этот момент попытался налить себе воды из хрустального графина. Его руки тряслись так сильно, что вода плескалась во все стороны. Половина пролилась.

— Да что ж такое! — он попытался вытереть огромную лужу рукавом своего пиджака, но только размазал ее по полированной поверхности стола.

Фырк хихикнул.

— Смотри, двуногий! Он так трясется, что сейчас обмочится! Может, подсунуть ему утку заранее? Или памперс предложить?

Ррык величественно кивнул.

— Человек явно не на своем месте. Пахнет от него страхом на весь подвал. И еще… — лев принюхался, — … дешевым одеколоном. «Шипр» что ли? Пытается замаскировать запах пота. Безуспешно.

Громов поднес дрожащий стакан к губам. Руки тряслись так сильно, что вода выплескивалась ему на подбородок. Он сделал судорожный глоток, поперхнулся, закашлялся. Стакан выскользнул из мокрых пальцев и с глухим стуком покатился по столу.

— Осторожнее! — крикнул Васнецов, успев подхватить стакан у самого края.

Но Громов уже тянулся за графином. Его рука дрогнула, тяжелый графин качнулся и с грохотом упал на каменный пол. Вода растеклась темным пятном, осколки хрусталя хищно блеснули в свете камина.

— Да что с вами такое, Федор Ильич? — Анастасия подскочила к нему, ее лицо исказилось от ярости. — Вы что, первый раз на важной встрече⁈ Соберитесь немедленно!

Она размахнулась и отвесила ему звонкую, от души, пощечину. Хлопок эхом отразился от каменных стен.

Громов прижал ладонь к вспыхнувшей щеке. На его глазах выступили слезы — то ли от боли, то ли от унижения.

— П-простите… я просто… я просто очень волнуюсь… Император же… сам Император…

— Да заткнитесь вы! — Анастасия была в ярости. — Вы позорите всех нас! Если не можете держать себя в руках, выйдите вон!

— Н-нет! Я справлюсь! Честное слово, справлюсь!

Он попытался выпрямиться, изобразить на лице остатки достоинства. Получилось жалко — как у побитого пса, который из последних сил пытается вилять хвостом.

Фырк буквально покатывался со смеху на моем плече.

— Вот это цирк! Шапито отдыхает! Только клоунов не хватает для полного счастья! Хотя нет, вон Громов вполне сойдет за Петрушку!

Ррык философски заметил:

— Странное дело. Зачем брать такого человека на столь важную встречу? Он же развалится при первом серьезном давлении. Как карточный домик на ветру.

И правда, очень странно. Громов здесь был очевидно слабым звеном. Зачем он им?

Цирк. Дешевый, плохо срежиссированный балаган для простаков. Вот только для кого было это представление? Для меня? Чтобы убедить, что встреча реальная? Или…

Моя мысль не успела оформиться.

Дверь распахнулась — резко, с оглушительным грохотом. В комнату ворвались пятеро людей в черной тактической форме.

Их движения были четкими, отработанными до полного автоматизма. За три секунды они заняли ключевые позиции по периметру комнаты, перекрыв все возможные пути к отступлению.

В их руках были не обычные пистолеты, а короткоствольные штурмовые автоматы. Стволы смотрели в пол, но пальцы лежали на спусковых крючках.

Профессионалы. Это было видно по всему — по тому, как они двигаются, как держат оружие, как контролируют пространство.

Императорская гвардия. Элита из элит. Эти ребята не шутили и в плен не брали.

— Всем оставаться на местах! — рявкнул один из них, судя по нашивкам — старший по званию. — Руки держать на виду! Любая попытка достать что-либо из карманов будет расценена как агрессия.

Громов побледнел. На его лице я увидел откровенный страх.

Жалкое зрелище. Хотя, признаться, я и сам ощутил, как пульс подскочил до ста двадцати. Одно дело — знать, что, возможно, придет Император. Другое — видеть его личную гвардию с боевым оружием наизготовку.

— Господа офицеры, — Васнецов медленно поднял руки ладонями вперед. — Мы ждали вас.

— Молчать! — рявкнул старший. — Говорить будете только с разрешения!

Васнецов послушно замолчал. Даже Анастасия, со всей ее аристократической спесью, не рискнула возражать. Железная хватка гвардии была сильнее ее стальной воли.

Последним в комнату вошел человек в простом темном плаще. Капюшон был глубоко надвинут на лицо, скрывая его черты. Высокий. Широкие плечи. Движения… движения были странными. Не военные, нет. Скорее, властные. Как у человека, который привык, что перед ним расступаются, а не он обходит препятствия.

Он остановился в центре комнаты. Медленно оглядел всех присутствующих — я почти физически ощущал его взгляд, тяжелый и пронзительный, хотя лица не было видно. Потом он поднял руки к капюшону и сбросил его одним плавным движением.

У меня перехватило дыхание. Все мышцы разом напряглись, готовые к бегству или драке — древняя, первобытная реакция на встречу с верховным хищником.

Фырк на моем плече взвизгнул и вцепился в воротник халата.

— Хрена се! Мать честная! РЕАЛЬНО Император! В подвале! Двуногий, это же… это же…

Александр Четвертый. Во плоти. Живой, настоящий, не идеализированный портрет и не холодная статуя. Прямой нос с легкой горбинкой — говорили, сломан в юности на подпольной дуэли. Глаза серые, холодные, как зимнее небо. Виски были тронуты сединой, хотя ему было всего сорок пять — бремя власти старит быстрее любой болезни.

Глубокие морщины залегли у глаз и рта. Кожа имела нездоровый, землистый оттенок. Под глазами — легкая отечность. Проблемы с почками? Или просто хроническая усталость и недосып? Но дело было даже не во внешности. От него исходила… аура. Сила. Власть. Как от высоковольтной линии — не видно, но чувствуешь кожей, как волосы на руках встают дыбом.

— Ваше Величество! — Анастасия грациозно опустилась в глубоком реверансе. Движение было отработанным, безупречным.

Остальные поклонились — кто как умел.

А мой мозг лихорадочно работал. Император в подвале больницы. Настоящий, живой Император. Самодержец Всероссийский. Правитель ста пятидесяти миллионов подданных. Человек, который одним росчерком пера мог начать войну или подписать мирный договор.

Здесь. В этой крысиной норе. Все складывается, как я и предполагал.

— Достаточно церемоний, — голос у него был хриплый, усталый. Как у человека, который слишком много кричал. Или слишком долго молчал. — У меня мало времени. Когда Император не на виду, многие начинают… нервничать. Переходите к делу.

Он снял плащ одним движением и бросил его одному из охранников. Тот поймал на лету — отточенный рефлекс. Под плащом был простой черный костюм. Хороший, дорогой, но без всяких там орденов и регалий. Если бы не лицо и не аура власти, его можно было бы принять за высокопоставленного чиновника.

— Ваше Величество, — Васнецов откашлялся, нервно теребя свои янтарные четки. — Позвольте доложить о наших успехах. Мы нашли лекарство от Стеклянной лихорадки.

— Нашли? — Император резко повернулся к нему. Движение было быстрым, хищным. — Или думаете, что нашли? Это разные вещи.

Васнецов слегка побледнел.

— Нашли, Ваше Величество. Доказано экспериментально.

Он попытался что-то добавить, открыл рот, но только просипел что-то нечленораздельное. Император даже не посмотрел в его сторону — для него администратор просто не существовал.

— Рассказывайте. Коротко. По существу.

И они начали рассказывать. Вернее, пытались — перебивали друг друга, сбивались с мысли, повторялись.

Васнецов говорил про организационные моменты — как собрали команду, как получили доступ. Громов вываливал на Императора тонны технических деталей — формулы, компоненты, методы синтеза. Анастасия пыталась вставить слово про политические последствия — как правильно подать информацию публике, чтобы избежать паники.

А я стоял в стороне и смотрел на Императора. Длинная, сложная цепочка размышлений мгновенно выстроилась у меня в голове.

Эпидемия «стекляшки» — это угроза самому существованию Империи. Не просто болезнь — биомагическое оружие массового поражения. Миллионы потенциальных смертей означают неминуемый коллапс экономики. Паника. Голодные бунты. Возможно — революция. Трон под ним зашатается.

Официальная медицина бессильна. Гильдия Целителей топчется на месте, погрязнув в бюрократии, интригах и борьбе за гранты. Придворные лекари боятся взять на себя ответственность — вдруг не получится, и их головы полетят в самом буквальном смысле.

Единственные, кто нашел лекарство — эта странная группа. Полулегальные авантюристы. Бывшие преступники. Безумные ученые. Но Император не может открыто с ними сотрудничать. Анастасия была права — связь с такими людьми равносильна политическому самоубийству.

Значит, он вынужден действовать тайно. Ночные встречи в подвалах. Неофициальные каналы. Подставные лица, которых потом можно будет безжалостно отдать на заклание.

А если «Совет» говорил правду… Если вокруг него действительно одни враги… Министры, думающие только о личной выгоде. Генералы, втайне мечтающие о военном перевороте. Аристократы, плетущие бесконечные интриги. Даже его собственная семья — братья и сестры Императора тоже имеют права на престол.

Он не может доверять никому из своего официального окружения. Поэтому он вынужден искать союзников среди отбросов общества. Враг моего врага — мой друг. Классика.

Бедный, бедный Император. Самый могущественный человек в Империи — и самый одинокий. На самой вершине власти, но в полной, абсолютной изоляции. Золотая клетка, из которой нет выхода.

И все же помимо этого им точно двигали еще и личные мотивы.

— … таким образом, Ваше Величество, — Васнецов наконец смог закончить свою путаную, но в целом связную фразу, — антидот готов к массовому производству. Технология отработана. Нужно только решить вопрос с… сырьем.

Сырьем. Какой изящный эвфемизм для человеческих жизней.

Император медленно повернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. Он смотрел долго, не мигая — как удав на кролика.

Я выдержал его взгляд. В конце концов, я видел смерть в лицо сотни раз. А это был всего лишь человек. Могущественный, опасный, но человек.

— Разумовский.

— Ваше Величество.

— Это правда? Вы нашли лекарство?

Формулировка вопроса была интересной. Не «вы участвовали», не «вы помогли». «ВЫ нашли». Он был прекрасно информирован о моей ключевой роли.

— Я знал, где искать, Ваше Величество. И как именно искать. Остальное — дело техники.

Дипломатичный ответ. Не присваиваю все лавры себе, но и не отказываюсь от них.

Он продолжал смотреть, словно пытался прочитать мои мысли. Может, и мог — ходили слухи, что в роду Романовых есть врожденные ментальные способности.

— Вы скромничаете, Разумовский. Мне докладывали о ваших… талантах.

— Я давал клятву, Ваше Величество.

— Благодарю за службу, — сказал он наконец. — Империя в долгу перед вами.

Стандартная формула. Ничего не значащая. «Спасибо и до свидания».

Он развернулся к остальным.

— Теперь мы сами разберемся с масштабированием производства. Князь Васнецов, вы получите все необходимые полномочия — указ будет подготовлен к утру. Профессор Громов — неограниченное финансирование. Сколько нужно, столько и получите. Анастасия…

— Я подготовлю информационную кампанию, Ваше Величество.

— Действуйте. У нас мало времени. Каждый день промедления — это сотни смертей.

Они закивали, заулыбались. Даже Громов приободрился — раз Император доволен, значит, головы не полетят.

А я сделал шаг вперед.

Безумие. Чистое самоубийство. Но чтобы играть эту роль до конца для него, не нужно было молчать.

— Простите, Ваше Величество.

Охрана мгновенно напряглась. Несколько стволов автоматов тут же повернулись в мою сторону. Крошечные красные точки лазерных прицелов заплясали у меня на груди.

Но Император поднял руку — жест был небрежным, почти ленивым, но охрана тут же, как по команде, опустила оружие.

— Что такое, Разумовский?

Я сделал глубокий вдох. Момент истины.

— План «Тайной Канцелярии»… План использования безнадежных больных для получения «Слез Феникса»… Ваше Величество, это ужасно.

Тишина.

Анастасия зашипела:

— Разумовский, вы забываетесь!

— Молчать, — Император даже не повысил голос, но Анастасия тут же захлопнула рот. — Продолжайте, Разумовский.

— Использовать умирающих людей как сырье… Превратить медицину в конвейер смерти… Это противоречит всему, ради чего существует врачевание. Клятва Гильдии…

— Клятва Гильдии не спасет Империю от эпидемии, — голос Императора стал холоднее. — Я сам разберусь с этическими вопросами.

— Нет, позвольте, Ваше Величество!

Я знал, что переступаю все мыслимые и немыслимые границы. Перечить Императору — это даже не должностное преступление. Это государственная измена. Но молчать было нельзя.

— Я настаиваю — есть другой способ! Должен быть другой способ! Мы просто еще не нашли его.

— У нас нет времени на поиски, — Император сделал шаг ко мне. Его тень упала на меня, полностью скрывая от света камина.

— Ваше Величество, подумайте о последствиях! — я не отступил. — Если вы открыто скажете народу «умирайте ради других» — пусть даже только безнадежным больным — что произойдет?

Еще шаг. Он был теперь в двух метрах от меня.

— Продолжайте.

— Ваш рейтинг упадет. Это минимум. Церковь объявит вас еретиком — человеческие жертвы противоречат всем канонам. Армия может отвернуться — солдаты не захотят служить правителю, который превратил медицину в скотобойню. Начнутся бунты. Саботаж. Возможно — революция.

Император медленно подошел еще ближе. В упор. Я чувствовал его дыхание — оно пахло мятой и еще чем-то неуловимо горьким… лекарствами? Он болен?

— Вы думаете, меня волнуют рейтинги, Разумовский?

Его голос был тихим, почти шепотом, но в нем была такая сталь, что, казалось, она могла бы резать металл.

— Вы думаете, я сижу во дворце и считаю проценты популярности, как какой-то выборный клоун из западных демократий?

Еще полшага. Теперь между нами было меньше метра.

— Мне плевать на рейтинги. Мне плевать, что обо мне напишут в учебниках истории — тиран или спаситель. Мне плевать, проклянет меня Церковь или канонизирует.

Он говорил все громче, и в его голосе появилась настоящая, неподдельная, выстраданная страсть.

— Меня волнует только одно — чтобы жил мой народ! Чтобы Империя выстояла! Чтобы не повторилась Черная Чума, когда вымерла треть населения! Если для этого нужно стать чудовищем в глазах современников — я стану чудовищем!

Последние слова он почти выкрикнул мне в лицо. Он прошел мою проверку. По крайней мере на словах.

Император вдруг сник. Его плечи опустились. На лице проступила бесконечная, смертельная усталость.

— Но вы правы в одном, — продолжил он уже тише, почти беззвучно. — Открыто я этого сделать не могу. Народ не поймет. Поэтому и нужны… посредники. Люди, готовые взять этот грех на себя.

Он посмотрел на Анастасию, на Васнецова.

— Вы понимаете это? Вы готовы стать козлами отпущения, если потребуется?

— Да, Ваше Величество, — ответили они хором.

Готовые на все. Фанатики. Или просто люди, которым уже было нечего терять.

В этот момент один из охранников — молодой, лет двадцати пяти, светловолосый парень, стоявший у двери, — вдруг схватился за горло. Его глаза выпучились, рот открылся в беззвучном крике. Лицо начало стремительно синеть. Потом он упал.

Я активировал Сонар. Это была не игра. Человек реально задыхался. Более того — он умирал. Прямо сейчас.

Это было уже ни в какие ворота.

Я сделал шаг вперед и пристально посмотрел на Императора.

— Хватит, ваше величество, — сказал я, когда тот обернулся на меня. — Я уже понял, что это проверка. Больше не нужно подвергать опасности людей.

Александр Четвертый не сдержал улыбку. Уголок его губ пополз в сторону и делался все шире и шире.

— Догадались все-таки, — усмехнулся он. — Но как?

Все присутствующие в комнате смотрели на меня.

Охрана держала автоматы опущенными, но я видел — пальцы лежат на спусковых крючках. Профессионалы.

Готовы открыть огонь за долю секунды. Император ждал ответа, и в его глазах плясали отблески камина. Или это был интерес? Сложно сказать — лицо оставалось непроницаемой маской власти, отточенной десятилетиями.

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как адреналин холодит кончики пальцев.

Момент истины. Но в своей правоте я не сомневался. Вопрос только в том, признается ли он.

— Прежде чем я объясню, Ваше Величество, — сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось как молот по наковальне — ударов сто тридцать в минуту, не меньше. — Прошу вас ввести антидот вашему охраннику. Ведь это яд, который я должен был обнаружить, верно?

приподнял бровь. Впервые за весь вечер на его лице промелькнуло искреннее, неподдельное удивление. Всего на мгновение — но я успел заметить. Первая трещина в безупречной маске.

— Проницательны, господин лекарь. Очень проницательны.

Он кивнул одному из охранников — короткий, почти незаметный жест. Но его поняли мгновенно.

— Введите противоядие.

Второй охранник — коренастый детина с лицом боксера — достал из подсумка автоинъектор. Опустился на одно колено рядом с «умирающим» товарищем.

Сорвал защитный колпачок и вонзил иглу в шею — точно в проекцию яремной вены. Без суеты.

Я наблюдал, но уже не как участник драмы, а как лекарь. Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать…

Вот оно.

Цианоз начал отступать, сначала вокруг рта, потом со щек. Восстанавливается нормальный цвет кожных покровов, улучшается капиллярное наполнение. Дыхание из стридорозного, с хрипами и свистом, переходит в везикулярное — ровное, глубокое.

Реакция на антидот почти мгновенная. Значит, яд и противоядие — парные, скорее всего, из одной лаборатории. Быстродействующий нейротоксин и специфический ингибитор.

Красивая работа.

«Отравленный» закашлялся, сел, потирая горло, и виновато посмотрел на Императора.

— Прошу прощения, Ваше Величество. Не рассчитал дозу. Чуть не переиграл.

— Потом разберемся, — отрезал Александр Четвертый и снова повернулся ко мне. — Благодарю за заботу о моих людях. Теперь объясните — как догадались?

Я усмехнулся. Не удержался.

Обвел взглядом всех присутствующих. Васнецов перестал теребить свои янтарные четки — застыл, превратившись в статую. Громов вспотел еще сильнее, если это вообще было возможно; по его лицу текли настоящие ручьи.

Анастасия смотрела на меня с… интересом? Предвкушением?

А Серебряный в своем углу по-прежнему казался частью тени.

— С самого начала это походило на дешевый фарс, Ваше Величество.

Анастасия дернулась, словно ее хлестнули кнутом. Ее губы инстинктивно сжались в тонкую линию. Защитная поза, задетое самолюбие. Она, видимо, была одним из режиссеров этого балагана. И ей очень не понравилось, что главный актер отказался играть по ее сценарию.

— Меня вызвали сюда якобы для важного разговора. Угрожали. Шантажировали. Загоняли в угол как дикого зверя. И все ради чего?

Я сделал театральную паузу.

— И что же в этом странного? — Анастасия все-таки не выдержала, скрестила руки на груди.

— То, что содержание разговора можно было передать по телефону за тридцать секунд. «Илья Григорьевич, сходите в архив Снегирева, поищите еще информацию». Все. Конец связи. Но нет — меня притащили в подвал, устроили целое представление…

— Двуногий, осторожнее, — прошептал Фырк на моем плече, нервно перебирая лапками. Как будто его кто-то слышал. — Не зарывайся. Император — это тебе не Кобрук, у него чувство юмора может быть очень… летальным.

Но все мои слова были расчетливы и точно выверены. Я знал по каким правилам я играю. Тем более адреналин бурлил в крови, требуя выхода, и мысли, до этого разрозненные, складывались в стройную, неопровержимую картину.

— Серьезно? Для этого нужна была тайная встреча в подвале? Окружение охраной? Весь этот… — я обвел рукой помещение, — театр?

Васнецов наконец подал голос. Тихо, размеренно, словно отсчитывая слова по своим четкам:

— Возможно, мы перестарались с антуражем.

— Перестарались? — я покачал головой. — Дальше стало еще веселее. Мне начали навязывать философию «убийства ради спасения большинства». Проблема вагонетки в чистом виде. Пожертвовать одним, чтобы спасти пятерых.

Император сделал шаг ближе. Всего один шаг — но температура в комнате словно упала на несколько градусов.

— И что же вас смутило в этой дилемме, господин лекарь?

— Сначала — ничего. Признаюсь честно, эта тема меня задела. Как лекаря. Как человека, который дал клятву «не навреди». Я даже начал сомневаться — а вдруг действительно нет другого выхода? Вдруг придется выбирать меньшее из зол?

Перед глазами на долю секунды вспыхнула картина из прошлой жизни. Ночь. Перевернутый автобус. Запах крови и горелой проводки. Крики, стоны…

И я, молодой ординатор, с зажатыми в липкой от крови руке сортировочными бирками. Красная — в операционную немедленно. Желтая — может подождать. Зеленая — ходячий.

И черная… черная для тех, кого уже не спасти. Проблема вагонетки — это игрушка для сытых философов в теплых кабинетах.

В реальной медицине, на поле боя со смертью, нет простых ответов. И я сразу почувствовал фальшь в их словах, в их давящей, показной убежденности.

— Но потом я понял — меня намеренно провоцируют. Склоняют к неправильному выбору, нагнетая обстановку. Давят на эмоции, а не на логику. Классическая манипуляция.

— О, браво, двуногий! — Фырк мысленно зааплодировал своими крошечными лапками. — Ты их раскусил как гнилой орешек!

— А когда заявили, что в подвал приедет сам Император…

Я фыркнул. Ради антуража. Не любил этого, но так было нужно.

— Простите, Ваше Величество, но это уже было слишком. Перебор. Ту мач, как говорят студенты.

— Почему же? — голос Александра Четвертого стал холоднее. Опасно холодным.

Но я уже взял разгон.

— Император? В подвал захудалой больницы? Серьезно? Это не ваш уровень, Ваше Величество. Слишком большой риск для слишком размытой цели. Вы бы не стали так рисковать ради простой проверки какого-то провинциального целителя. Если бы меня позвали во дворец с пышным приемом, я бы еще поверил. Ну или на худой конец встреча тет-а-тет в частной резиденции. Но не подвал.

Громов нервно сглотнул. Я слышал, как щелкнул его кадык. Пот катился по его лбу градом, капал на воротник рубашки, оставляя темные влажные пятна.

Император — это не просто человек, это символ, центр тяжести всей государственной машины. Его безопасность — приоритет номер один.

Любой его незапланированный выезд — это масштабная операция с привлечением десятков, если не сотен, агентов личной охраны, гвардии, местной полиции.

Проверяются все маршруты, все подвалы и чердаки.

А тут — приехать в крысиную нору, известную только этой группе сомнительных личностей? С десятью охранниками? Это не риск, это идиотизм. Так не поступают.

Ни один здравомыслящий правитель так не поступит. Следовательно, либо передо мной не Император, а очень хороший актер, либо… сам Император, но цель этой встречи — и этой проверки — совсем другая. И я должен был понять, какая.

— И потом ваши реакции на появление Императора — слишком наигранные, — я повернулся к тайной канцелярии. — Слишком… театральные, — продолжил я, чувствуя, как кураж разгоняет кровь по венам. — Когда профессор Громов уронил стакан, я чуть не расхохотался. Это было как в плохой пьесе провинциального театра.

— Я… я действительно нервничал! — взвизгнул Громов. Голос сорвался на фальцет.

— Конечно, нервничали, — кивнул я. — Но это был страх актера провалить свою роль, а не благоговейный трепет подданного перед самодержцем. Разные виды страха, Федор Ильич, вызывают разные биохимические маркеры. У вас был классический выброс кортизола, гормона стресса. А у человека, видящего живого Императора, должен быть еще и всплеск адреналина, дофамина, серотонина… целый коктейль. Вы играли роль. Причем играли плохо. Переигрывали.

— Петрушка совсем расклеился! — хихикнул в голове Фырк. — Сейчас заплачет и к мамочке попросится! Скажи ему, что у него грим потек, двуногий!

Я помолчал, оценивая их реакцию. Следующее признание должно было их сильно удивить.

— Я ожидал увидеть двойника. Актера. Или хотя бы очень похожего человека. У Императора же есть официальные двойники для публичных мероприятий — это ни для кого не секрет.

Я сделал паузу и посмотрел прямо в серые глаза Александра Четвертого.

— Но когда увидел вас, понял — передо мной настоящий Император.

— И как вы определили, что я настоящий? — в голосе Императора появился искренний интерес. Даже что-то похожее на… уважение?

Я пожал плечами.

— Не спрашивайте как — не отвечу. Профессиональная тайна.

— Да просто аура власти от него прет как радиация от реактора! — прошептал мысленно Фырк. — Любой дух больницы почувствует!

На самом деле, бурундук был прав.

Именно по его словам я и понял, что это не двойник.

— Но когда я понял, что передо мной настоящий Император, — продолжил я, — все встало на свои места. Как кусочки пазла. Щелк — и картинка сложилась.

Я обвел взглядом «Тайную Канцелярию».

Все они как один выглядели недоумевающими. Каждый по своему, но все равно из шок было видно.

— Я удивлен, что он доверяет именно вам, — я посмотрел на Васнецова, потом на Громова, а затем и на Шелестову. Серебряного проигнорировал сознательно. — Но видимо, на то есть веские причины. Возможно, вы уже однажды доказали свою преданность. Или у вас есть общий секрет, который связывает крепче любых клятв.

Васнецов чуть улыбнулся уголками губ. Едва заметно. Но я увидел. Попал. Слишком близко к истине.

— Но это лирика. Главное другое, — качнул головой я.

Я сделал глубокий вдох. Переходим к основному блюду:

— Существует человек, которого Император прячет ото всех. Кто-то настолько важный, что ради него Александр Четвертый готов рискнуть всем. Репутацией. Троном. Жизнью.

Император не шевельнулся. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Но воздух вокруг него словно сгустился. Стал плотным, тяжелым, как перед грозой.

Он сильный маг. Я не удивлюсь если в этот момент он готовит какое-нибудь заклинание. Но я не скажу ничего такого, чего бы присутствующие не знали. Так что не страшно.

— Я уверен, этот человек находится на грани жизни и смерти, — я говорил медленно, размеренно, как будто ставил диагноз. — В коме? Или в состоянии, которое наша медицина не может объяснить? И все лекари в один голос твердят, что его нужно… отпустить. Прекратить поддерживающую терапию. Дать умереть с миром.

В камине треснуло полено, и сноп искр взметнулся вверх по дымоходу. Громов вздрогнул от резкого звука, словно от выстрела.

— Но этот человек дорог Его Величеству. Настолько дорог, что он готов пойти на все. Даже на сотрудничество с такими… неоднозначными личностями, как эти, — я кивнул в сторону «Канцелярии» — Даже на тайные встречи в подвалах. Даже на риск разоблачения.

Еще одна пауза. По их вытянутым лицам я понял, что попал в точку. Они не смогли скрыть от меня удивление.

— Именно поэтому была нужна эта проверка, — продолжил я. — Именно поэтому — в этом подвале. О ней не должен был знать вообще никто. Ни министры, ни генералы, ни придворные. Никто. Потому что любая утечка информации — это конец.

Я выдержал взгляд Императора. Серые глаза смотрели на меня в упор, и в их глубине плясали тени.

— И я должен был ее пройти, — сказал я. — Доказать, что я не просто хороший лекарь. Не просто талантливый диагност. А человек, способный сделать невозможное. Спасти того, кого все остальные признали безнадежным.

Последние слова повисли в воздухе. Тишина была абсолютной — слышно было только потрескивание дров в камине и тяжелое, прерывистое дыхание Громова.

— И я ее прошел.

— Двуногий, смотри! — восторженно зашептал Фырк, перебегая по моему плечу с азартом спортивного комментатора. — Васнецов восхищен — глаза блестят как у кота, который добрался до сметаны! Громов в шоке — челюсть отвисла, того гляди слюни потекут!

Бурундук был прав. Васнецов смотрел на меня с нескрываемым, почти отеческим одобрением. Громов выглядел так, будто увидел призрака.

— Шелестова… ох, двуногий, она на тебя смотрит как… как голодная кошка на миску с валерьянкой! Губы облизывает, дыхание участилось. Кажется, ты ее впечатлил! Или она решает, с какой стороны тебя лучше сожрать!

Картинка сложилась. Теперь главный вопрос — что это за пациент? И выдержу ли я сам эту ношу? Триумф смешивался со смертельной усталостью. Я выложил на стол все свои карты, и теперь ход был за Императором.

— А Серебряный… — продолжал свою трансляцию Фырк. — У него такая ухмылочка! Знаешь, как смотрят отцы, когда их сын забивает первую шайбу? Вот точно такая же! Он в тебя верил, двуногий!

По лицу Императора по-прежнему невозможно было прочитать ничего. Идеальная маска власти. Ни единой эмоции. Ни намека на мысли. Политик высшего класса, прошедший огонь, воду и бесконечные подковерные интриги.

Я решил рискнуть. Сосредоточился, направил свой дар, свой внутренний Сонар, на Александра Четвертого и… ничего. Абсолютно ничего.

Это было все равно что пытаться просканировать толстую каменную стену. Или свинцовый саркофаг. Пустота. Непроницаемый барьер, глушивший мой дар на корню.

— Фырк, можешь заглянуть внутрь Его Величества? — мысленно спросил я.

Бурундук на моем плече поежился, и его шерстка встала дыбом.

— Не-а, двуногий. Не могу и не буду. И не спрашивай почему. Просто… не могу. Там такая защита, что лучше даже не соваться. Как будто пытаешься голыми руками в раскаленный реактор залезть.

— И ты Ррык? — посмотрел я на льва.

— Даже близко к нему не подойду, — прогудел Ррык из своего угла. Призрачный лев выглядел… встревоженным? — Слишком много магии. Слишком много артефактов. Он как ходячая крепость. От него фонит, как от прорванной магической плотины.

Понятно. На Императоре столько защитных амулетов и артефактов, что он практически непроницаем для любого магического воздействия. Параноидально, но умно. Впрочем, для правителя Империи паранойя — это просто здоровая осторожность.

Александр Четвертый наконец усмехнулся. Уголок губ дрогнул, пополз вверх. Первая искренняя эмоция за весь вечер.

— Интересная теория, Разумовский. Очень интересная. Но скажите — если все это была проверка, то зачем понадобился последний эпизод? Отравление охранника?

Я пожал плечами.

— Одно дело — рассказы о моих способностях. Слухи. Легенды. «Говорят, Разумовский может диагностировать что угодно». Красиво звучит, но это просто слова. Даже если их произносит магистр Серебряный. Другое дело — моя идеалистическая готовность всех спасать. «Илья спасет даже безнадежных. Он не даст умереть и одному ради большинства». Тоже красиво, но опять же — слова, слова, слова.

Я сделал паузу очень уместную, чтобы они успели переварить сказанное.

— И совершенно третье — своими глазами увидеть, на что я способен в критической ситуации. Когда счет идет на секунды. Когда нет времени на раздумья. Когда нужно действовать здесь и сейчас.

Они хотели увидеть не только мои знания, но и мою реакцию. Не запаникую ли я? Не растеряюсь? Смогу ли действовать под давлением, когда на кону человеческая жизнь, да еще и в присутствии первого лица государства? Это был тест на стрессоустойчивость. И я его сдал.

— Давайте я заочно пройду вашу очередную проверку, — предложил я с легкой улыбкой. Выложи перед ними все козыри. — Раз уж мы играем в открытую.

Император приподнял бровь. Жест означал «продолжайте».

— Это был нейротоксин замедленного действия. Если точнее — синтетическое производное тетродотоксина с добавлением модифицированного батрахотоксина. Военная разработка, если не ошибаюсь. Проект «Медуза»?

Громов ахнул. Громко, театрально, как актер на сцене.

— Но как⁈ Это же экспериментальный состав! Секретная разработка Императорского НИИ токсикологии! Откуда вы…

— Федор Ильич, — мягко, но с нотками стали в голосе прервал его Васнецов. — Помолчите.

Бедный Громов. Он, видимо, и есть куратор этого НИИ. Сейчас он чувствовал себя так, будто я залез в его личный сейф и вытащил на всеобщее обозрение самые охраняемые секреты.

— Читал о нем в медицинском вестнике. Еще на стадии экспериментов. Определил по триаде симптомов, — продолжил я, наслаждаясь произведенным эффектом. — Прогрессирующий паралич дыхательной мускулатуры — началось с межреберных мышц, потом диафрагма. Классика для этой группы токсинов. Сознание при этом полностью сохранно — мозг получает достаточно кислорода до самого конца. Жестоко, кстати говоря.

Я шагнул ближе к охраннику, который недавно «умирал». Тот смущенно отвел взгляд.

— Характерный цианоз губ — не такой, как при обычной асфиксии. Синюшность с фиолетовым оттенком. Специфично именно для батрахотоксина. Мелочь, но показательная.

— Невероятно, — выдохнула Анастасия. — Вы все это заметили за несколько секунд?

— Профессиональная деформация, — пожал я плечами.

Как пианист не думает, куда ставить пальцы, — просто играет. Так и я. Хотя в прошлой жизни за такие знания о военных ядах меня бы самого… проверили. С пристрастием. И вряд ли отпустили бы.

Я повернулся к Императору.

— Вы дали специфический антидот на основе моноклональных антител. Вижу по маркировке автоинъектора — «Империал-Фарм», специальная серия для силовых структур. Партия МА-7, если не ошибаюсь. Свежая — выпущена месяц назад.

Охранник, который делал укол, рефлекторно прикрыл рукой использованный инъектор на своем поясе. Поздно.

— Но если бы я не знал о его наличии, пришлось бы импровизировать.

Я начал загибать пальцы.

— Промывание желудка бессмысленно — токсин введен ингаляционно. Аэрозоль, если точнее. Вижу по микрокаплям на воротнике — характерный маслянистый блеск. Первое — атропин. Два миллиграмма внутривенно, струйно. Блокирует холинергические рецепторы, частично нейтрализует эффект. Второе — немедленная интубация и перевод на ИВЛ. Стопроцентный кислород первые десять минут, потом можно снизить до шестидесяти процентов. Третье — празозин, один миллиграмм внутривенно капельно. Стабилизирует давление, предотвращает гипертонический криз. И главное — экстренная гемосорбция. У вас же есть аппарат «Гемос-М5» в реанимации? Видел, когда проходил мимо. С целлюлозными фильтрами и иммобилизованными антителами. Три цикла по сорок минут — и токсин выведен из кровотока на девяносто процентов.

Я закончил и замолчал. В кабинете стояла абсолютная тишина. Даже Громов перестал потеть — застыл с открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Вот это да, двуногий! — восхищенно присвистнул Фырк. — Ты их сделал! Размазал по стеночке! Показал, кто тут настоящий профи, а кто — просто штаны в кабинетах протирает!

Император медленно, очень медленно начал аплодировать. Одинокие, размеренные хлопки эхом отразились от каменных стен.

— Браво, господин лекарь. Искренне — браво. Вы превзошли все мои ожидания.

Император одним едва заметным жестом остановил зарождающиеся аплодисменты и повернулся к своей «Тайной Канцелярии».

— Господа, кажется, мы нашли того, кого искали.

— Безусловно, Ваше Величество, — Васнецов поклонился, и в его голосе слышалось неподдельное облегчение. — Илья Григорьевич продемонстрировал не просто знания. Он показал способность мыслить нестандартно. Видеть картину целиком. Это… редкий дар.

— Согласен, — неожиданно подал голос Серебряный. Его тихий, вкрадчивый голос заставил всех обернуться. Он шагнул из тени, и свет камина выхватил его бледное лицо с хищной ухмылкой. — Особенно впечатляет психологический анализ. Он разобрал нашу инсценировку как часовой механизм. По винтикам.

— Илья Григорьевич Разумовский, — Император произнес мое имя полностью, с отчеством. Официально. Торжественно. — Вы сказали все абсолютно правильно, чем повергли меня в шок. И это… случается крайне редко.

Он подошел ближе. Теперь между нами было не больше метра.

— Все действительно так, как вы описали. Каждая деталь. Каждый вывод. Я не ошибся в вас. С этого момента, — Александр Четвертый повысил голос, обращаясь ко всем присутствующим, — господин Разумовский — мой почетный гость. Относиться соответственно.

Охранники синхронно кивнули. Отрепетированное, слитное движение. Автоматы исчезли за спинами так быстро, что я даже не успел проследить, как именно они это сделали.

— Капитан Сидоренко, — Император обратился к старшему охраннику, — проследите, чтобы для Ильи Григорьевича был оформлен пропуск высшего уровня. Немедленно.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Император снова повернулся ко мне.

— Прошу вас пройти со мной, Илья Григорьевич. Нам многое нужно обсудить. И времени, боюсь, очень мало.

Вот оно. Главная цель визита. Личный вопрос. Но я не мог уйти, не прояснив главный общественный. Иначе какой я лекарь?

Я поклонился. Одной головой. Не слишком низко — я не придворный. Но достаточно, чтобы выказать уважение.

— Признателен за столь важное приглашение, Ваше Величество. Но прежде чем мы уйдем…

Я выдержал паузу. Император терпеливо ждал.

— Что решили насчет массового производства антидота для стекляшки? Это ведь не менее важно, чем ваш… личный вопрос. Эпидемия не ждет.

Александр Четвертый медленно повернулся к своей «Тайной Канцелярии». В его движении было что-то хищное, опасное.

— Действительно. Господа, доложите. Коротко и по существу.

Серебряный откашлялся, собираясь взять слово, но его опередил Император.

— Надеюсь, — голос самодержца стал ледяным, — версия с умерщвлением безнадежных больных не потребуется? Мы же обсуждали это. Политические последствия будут катастрофическими.

— Позвольте мне, Ваше Величество, — Васнецов сделал шаг вперед. Янтарные четки снова оказались в его руках — он перебирал их с механической точностью. Нервничает. Интересно.

— Говорите, князь.

— Сначала хочу извиниться перед Ильей Григорьевичем за весь этот… фарс. — Васнецов повернулся ко мне. — Мы должны были убедиться в вас. Проверить не только ваши медицинские навыки, но и… моральную устойчивость. Способность принимать сложные решения. Рассказам Игнатия мы поверили, но…

— Но я не поверил, — перебил его Император. Резко, как ножом отрезал. — Слишком много было поставлено на карту, чтобы доверять слухам. Даже из надежного источника. Продолжайте, князь.

— Да, Ваше Величество. В общем, мы сейчас ищем альтернативный способ. Пытаемся копировать «Слезы Феникса» с помощью артефактов. Теоретически, это возможно. Структура вещества поддается магической репликации.

— И? — нетерпеливо спросил я.

— Пока безуспешно, — Васнецов развел руками. — Мы испробовали семнадцать различных методик. Алхимическая дистилляция. Астральное копирование. Даже ментальную проекцию — Игнатий помогал. Но структура распадается через несколько минут после создания. Нестабильна.

— Двуногий, они гонят! — прошептал Фырк. — Чую нутром — что-то недоговаривают. Как тот водила Петрович про свою щуку размером с дирижабль!

— Да вроде правда, — ответил я ему мысленно. — Посмотрим что дальше скажут.

— Правду говорят они, — заверил нас Ррык. Он был в этом уверен. А почему — это еще предстояло выяснить, но не сейчас.

— Но мы далеко не все попробовали, — поспешно добавил Васнецов. — У нас есть еще несколько перспективных идей. Профессор Громов работает над биосинтезом… Арбенин сотрудничает с нами…

— Д-да! — встрепенулся Громов. — Я… мы… то есть моя лаборатория… Мы пытаемся выделить активный фермент и встроить его в геном бактерии! Кишечная палочка, штамм К-12, безопасный… Если получится, можно будет производить литрами!

— «Если», — холодно заметил Император. — Ключевое слово.

— Из остатков пузырька от Снегирева мы уже сделали небольшую партию, — быстро вставила Анастасия. — Сорок доз. Она уже отправлена к самым тяжелым больным. В первую очередь — детям.

При упоминании детей лицо Императора чуть смягчилось. Едва заметно, но я уловил.

— Все остальное… — Васнецов пожал плечами, — не особо ваша забота, господин Разумовский. У нас получится, я уверен. Вопрос только времени.

— У нас НЕТ времени, — отрезал я. — Каждый день промедления — это десятки смертей. Сотни к концу недели.

— Мы понимаем, — Серебряный наконец подал голос. — Именно поэтому работаем без сна и отдыха. Но некоторые вещи нельзя ускорить. Наука требует времени.

— Довольны? — Император посмотрел на меня вопросительно. В его взгляде читался вызов.

С одной стороны, они явно темнят. С другой — сейчас не время и не место для допроса с пристрастием. Главное — процесс идет. И дети получат лекарство. Моя задача сейчас — решить проблему Императора. Это даст мне рычаги, чтобы потом разобраться и с этим.

— На данный момент — да, Ваше Величество, — кивнул я. — Я вижу, что работа ведется. Это главное.

— Отлично. Тогда идёмте, — Александр Четвертый развернулся к выходу, — Теперь я покажу вам всё, ради чего мы вас звали.

Шикарный внедорожник качнуло на повороте, и я инстинктивно попытался ухватиться за ручку.

Промахнулся — черная шелковая повязка на глазах лишала меня даже этой малости. Пальцы нашарили гладкую обивку сиденья, вцепились в мягкую, податливую кожу.

— Ваше Величество, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально тактично. — Эта повязка действительно необходима? Я не страдаю топографическим кретинизмом, но вряд ли смогу запомнить маршрут вслепую. Да и смысл? Если вы мне не доверяете…

— Дело не в доверии, Илья Григорьевич, — голос Императора звучал устало. Голос человека, который не спал несколько суток подряд, лишенный всякого металла, одна лишь костяная изможденность. — Это простая предосторожность. Не для вас — для тех, кто может следить за вами.

Внедородник снова дернулся. Резкий поворот вправо. Или влево? Черт, без зрения вестибулярный аппарат сходит с ума.

— Чем меньше вы знаете, — продолжил Александр Четвертый, — тем меньше сможете рассказать. Даже под самым сильным ментальным воздействием. Даже под пытками. Считайте это… формальностью. Неприятной и необходимой.

Он не просто предполагает, что за мной могут следить. Он допускает, что меня могут захватить и допрашивать с пристрастием. Уровень угрозы, который он рассматривает как реальный, — запредельный. Это не игра.

— Двуногий, а он параноик, — прошептал Фырк, устроившийся у меня на плече. Его коготки нервно впились в ткань куртки. — Хотя… если у тебя паранойя, это еще не значит, что за тобой не следят.

Бурундук был прав. Император всея Руси не стал бы так осторожничать без веской на то причины. Значит, то, куда мы едем, и тот, кто там находится, настолько важны, что он готов на все эти шпионские игры.

Внедорожник набрал скорость. Под колесами зашуршала брусчатка — характерный, почти музыкальный перестук старых московских улиц. Центр города. Затем звук сменился ровным, глухим гулом гладкого асфальта. Мы выехали на проспект или покинули старый район.

Поворот. Еще поворот. Резкое ускорение. Торможение, от которого меня качнуло вперед. Снова поворот. Классика запутывания следов. Водитель — не прост. Это профессионал из спецслужб.

Я попытался считать секунды, чтобы хотя бы примерно понять, как долго мы едем. Досчитал до трехсот и сбился. Фырк начал комментировать каждый маневр с азартом ребенка на карусели, и я потерял нить.

— Вправо! Нет, влево! Стоп, это был разворот на сто восемьдесят градусов? Двуногий, мы что, по кругу катаемся?

— Так, тише, — слегка успокоил его я. — Мешаешь думать.

— А о чем тут думать? Везут тебя как барана на заклание. В мешке. Ну, почти в мешке. С завязанными глазами — это то же самое.

— Следи за дорогой, Фырк.

Да, бесполезно было завязывать мне глаза. Мой фамильяр все равно расскажет куда мы приехали.

Я сосредоточился на других ощущениях. Запахи. Сначала — типичный городской коктейль: выхлопные газы магических двигателей, пыль, немного гари от уличного торговца пирожками. Потом стало чище. Появился тонкий, сладкий аромат. Парковая зона? Или загородная резиденция?

Температура тоже менялась. В салоне стало ощутимо прохладнее. Мы спускались? Подземный тоннель? Звуки и Фырк подтвердили догадку. Шум города пропал, сменившись гулким эхом наших собственных колес, отражающимся от бетонных стен. Определенно тоннель. Или подземный гараж.

Насколько же отчаянным должен быть Император, чтобы пойти на такие меры? Это не просто болезнь. Это государственная тайна высшего уровня.

Тайна, которую он прячет даже от своего ближайшего окружения, от этой странной «Тайной Канцелярии». Кто же этот пациент? Член императорской семьи?

Но тогда почему такая секретность? Болезнь наследника — это, конечно, династический кризис, но не повод для такой конспирации. Нет, тут что-то другое. Что-то, что может пошатнуть сами основы власти.

Экипаж остановился. Резко, но плавно — профессиональная работа.

— Приехали, — констатировал Император. — Расслабьтесь. Сейчас вас проводят.

Дверца открылась. Холодный воздух ворвался в салон, принося с собой сильный, почти осязаемый запах озона. Так пахнет воздух после грозы. Или после срабатывания мощных магических барьеров. Многослойных.

— Так, двуногий, мы недалеко от Кремля. Здесь нет адреса, но если надо будет я запомнил это место, — проговорил Фырк.

— Я понял, — сказал я. — Держи меня в курсе.

Чья-то рука — твердая, но не грубая — взяла меня под локоть.

— Прошу вас, господин Разумовский, — незнакомый мужской голос. Профессионально нейтральный. Охрана.

Меня вывели из внедорожника. Ноги ступили на каменный пол. Гладкий. Отполированный веками мрамор? Шаги гулко отдавались эхом. Огромное помещение. Холл? Вестибюль?

Мы пошли. Десять шагов прямо. Поворот направо. Коридор стал уже — эхо изменилось, стало глуше. Запах старого камня и пыли усилился. Древнее здание.

Щелчок. Потом еще один. И еще. Чик-чик-чик. Серия механических замков, открывающихся один за другим. Серьезная физическая защита вдобавок к магической.

Температура снова изменилась. Стало теплее. И запах другой — дорогая полироль для дерева с нотками пчелиного воска и лимона. Шаги стали почти беззвучными. Ковровая дорожка. Мы в жилой или рабочей зоне.

Остановка.

— Можете снять повязку, Илья Григорьевич, — голос Императора прозвучал совсем рядом.

Я потянулся к затылку, нашел тугой узел. Шелк соскользнул с глаз.

Первые секунды — полная дезориентация. Глаза, привыкшие к абсолютной темноте, взорвались болью от яркого, ровного света. Я зажмурился, заморгал, подождал, пока зрачки адаптируются.

Когда зрение восстановилось, я увидел маленькую комнату. Белые стены. Стерильные, почти больничные. Но это не больница — слишком… лично. Не было казенного запаха хлорки и отстраненности.

И стекло. Толстое, бронированное стекло во всю стену, от пола до потолка.

За стеклом была палата.

Фырк на моем плече испуганно пискнул.

Я смотрел за стекло, и единственное, что смог выдохнуть, забыв о субординации, рангах и всем на свете, было:

— Ох ты ж черт…

За стеклом была не палата. Это были апартаменты.

Роскошные, но не кричаще-богатые. Со вкусом обставленные. Светлые тона, много естественного света из огромного панорамного окна, выходящего в идеально ухоженный сад.

Кто-то очень постарался, чтобы это место не выглядело как больница. Чтобы не давило. Не угнетало. Чтобы создать иллюзию нормальной жизни.

Но от меня этого не скрыть.

Запах озонированного воздуха, едва слышный писк аппаратуры, напряжение, витающее в самой атмосфере… Капельница была спрятана за изящной ширмой с вышитым японским пейзажем.

Мониторы, показывающие жизненные показатели, были встроены прямо в стену и замаскированы под картины в дорогих рамах. Даже медицинская кровать с противопролежневым матрасом и изменяемой геометрией больше напоминала обычную, просто очень удобную кровать из пятизвездочного отеля.

Это была палата интенсивной терапии высшего класса. Золотая клетка для очень важной птицы.

И в центре всего этого великолепия, в кровати, полулежала девочка.

Подросток. Лет четырнадцать, может, пятнадцать. Худенькая — болезненная худоба долгой, изматывающей болезни. Бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивали тонкие синие венки. Темные волосы были аккуратно заплетены в длинную косу, лежавшую на плече.

И глаза. Серые глаза, которые смотрели на мир с недетской, всепонимающей усталостью

Знакомые глаза.

Я перевел взгляд на Императора. На его профиль — он смотрел на девочку, не отрываясь, и в жесткой линии его челюсти читалась вся боль мира. Потом снова на девочку.

Тот же разрез глаз. Та же линия подбородка — упрямая, волевая. Те же высокие скулы. Даже форма ушей, которую я едва мог разглядеть, была похожа.

Все понятно…

— Ее зовут Ксения, — сказал Александр Четвертый глухим голосом. Голосом человека, который держится из последних сил, и если его сейчас тронуть — он рассыплется пылью. — Ей четырнадцать лет. Это все, что вам нужно знать о ней. Никаких вопросов о ее статусе, семье, происхождении. Только то, что касается ее здоровья.

Я молча кивнул. Вопросы были не нужны. Все было написано на их лицах.

Дочь. Его дочь.

— Двуногий, да тут и к бабке не ходи! — Фырк подпрыгнул на моем плече, его усики дрожали от возбуждения. — Внебрачная, сто пудов! Нагулял Император ребеночка с какой-нибудь фрейлиной, а теперь расхлебывает! Вот тебе и «Помазанник Божий»! Вот тебе и «Отец Нации»! Сам-то отцом быть не научился!

— Не время и не место для твоих шуточек, — мысленно одернул я бурундука.

Воздух рядом задрожал. Золотистая дымка начала сгущаться, принимать форму. Через несколько секунд рядом с нами материализовался Ррык.

Величественный, огромный, полупрозрачный. Призрачный лев Центральной Клиники.

Он лениво потянулся, зевнул, и уселся, обвив хвостом лапы.

— Император, император… — прогудел он с философским презрением. — А в итоге просто испуганный отец. Все они одинаковые, когда дело касается их детенышей. Всего лишь люди. Жалкие, слабые, смертные люди.

Я удивленно уставился на льва.

— Ррык? Что ты здесь делаешь? Тебе же должно быть нельзя покидать Центральную Московскую? Ты разве не привязан к месту?

Лев фыркнул. Презрительно, по-кошачьи.

— Кто тебе такую глупость сказал? — он покосился на Фырка. — Этот мелкий паразит?

— Сам ты паразит, блохастый переросток! — взвизгнул Фырк, распушив хвост. — Мне нельзя было покидать больницу!

Ррык лениво махнул лапой, словно отгоняя назойливую муху.

— Этот запрет распространяется только на всякую мелочь вроде тебя. Чтобы не шлялись где попало и не нарушали Равновесие. Вы, мелкие духи, слишком… нестабильны. Эмоциональны. Можете натворить дел.

Он повернул свою огромную голову ко мне. Его призрачные глаза, казалось, смотрели мне прямо в душу.

— А я — Хранитель. Я и есть Равновесие. Где я — там центр мира. Мне можно все.

Лев помолчал, потом добавил уже другим тоном, в котором слышалось нечто похожее на скуку:

— А если серьезно — стало любопытно. Поживи пару тысяч лет, и тебе тоже станет невыносимо скучно. Одни и те же болезни. Одни и те же лекари. Одни и те же ошибки. А тут такое шоу намечается. Император, тайная дочь, неизлечимая болезнь, лекарь-гений… Занимательно.

— Ты следил за нами? — спросил я.

— Не следил. Просто… почувствовал. Когда Император вошел в больницу, все духи города заволновались. Такая концентрация власти и страха — это как маяк в астрале. Невозможно не заметить.

Император, не слышавший нашего ментального разговора, продолжал смотреть на девочку за стеклом.

Его лицо было маской, высеченной из камня, но руки… руки его выдавали. Пальцы сжимались и разжимались в медленном, судорожном ритме. Мелкая дрожь. Почти незаметная, но она была. Классический тремор при запредельном психоэмоциональном напряжении.

— Когда мы можем войти? — спросил я, возвращая его в реальность.

— Сейчас, — Император нажал кнопку на стене рядом со стеклом. — Ксюша, к тебе посетитель. Тот самый лекарь.

Тот самый? Я не ослышался?

Девочка за стеклом чуть повернула голову. Только голову — тело оставалось почти неподвижным. И улыбнулась. Слабо, устало, но искренне.

Александр Четвертый повернулся ко мне, и в его глазах была такая мольба, какой я не видел ни у одного пациента.

— Входите, Илья Григорьевич. И… будьте с ней честны. Она не любит, когда ей врут. Даже из жалости. Особенно из жалости.

Дверь в палату открылась с тихим шипением — воздушный шлюз.

В нем контроль давления, многоступенчатая фильтрация воздуха. Здесь создана абсолютно стерильная среда. Либо у пациентки тотальный иммунодефицит, либо они боятся, что ее болезнь заразна. Или, что вероятнее всего, и то, и другое.

Я шагнул внутрь. Запахи изменились — больше не было больничной стерильности. Пахло… домом. Свежим, выглаженным бельем. Легкими духами — что-то цветочное, ненавязчивое, едва уловимое.

И книгами — на прикроватной тумбочке высилась аккуратная стопка толстых томов в кожаных переплетах. Они пытаются обмануть ее мозг. Создать иллюзию дома, чтобы снизить уровень стресса. Грамотно. Хронический стресс и выброс кортизола — мощный иммуносупрессор. Но это все равно был обман.

Девочка смотрела на меня умными, не детски серьезными глазами.

Она была полностью неподвижна — руки лежали поверх одеяла, как у фарфоровой куклы. Только голова могла слегка поворачиваться на специальной ортопедической подушке.

Тетраплегия. Полный паралич.

Я заметил на ее шее аккуратный, почти незаметный шрам от трахеостомы — тонкая розовая линия. Была на ИВЛ, но сейчас дышит сама. Значит, была ремиссия или хотя бы стабилизация. Но дыхание было поверхностным, неглубоким, с видимым участием вспомогательной мускулатуры шеи. Дыхательная недостаточность нарастает.

Я подошел ближе, стараясь улыбаться. Не слишком широко — это выглядело бы фальшиво. Но достаточно, чтобы показать дружелюбие.

— Здравствуй, Ксения. Меня зовут Илья Григорьевич Разумовский. Я лекарь.

Она чуть улыбнулась в ответ, одними уголками губ.

— Я знаю, — голос был тихий, немного хриплый из-за долгого отсутствия практики, но ясный. Четкая дикция — кто-то определенно занимался с ней, чтобы сохранить речь. — Я видела вас в новостях.

Я удивленно приподнял бровь. В новостях? Каких? Про барона? Про драку в полицейском участке?

— Про вас рассказывали… — она сделала паузу, набирая в легкие воздуха. Говорить ей было тяжело. — Когда вы спасли во Владимире сына графа Ушакова. Тот мальчик… Все говорили, что он умрет, а вы… вы его спасли.

Не помню чтобы меня снимали. Возможно, на балу у Фон Штальберга кто-то делал записи на телефон и они как раз и попали к репортерам.

— Я смотрела репортаж, — продолжила Ксения. — Вы были такой… уверенный. Спокойный. Вы не боялись. Все вокруг паниковали, а вы просто… делали свою работу. Я тогда подумала…

Она замолчала, переводя дыхание.

— Я запомнила вашу фамилию. Разумовский. И сказала дяде Саше…

Я непонимающе нахмурился.

— Дяде Саше?

Из динамика интеркома, спрятанного где-то в стене, донесся голос Императора. С ноткой смущения. Почти неуловимой, но она была.

— Это я, Илья Григорьевич.

— Двуногий, ты слышал⁈ — Фырк буквально покатывался от беззвучного смеха на моем плече. — Дядя Саша! Самодержец Всероссийский, Император и Автократор, а для девчонки — дядя Саша! Ой, не могу!

— Какой позор, — философски заметил Ррык, умывая призрачную морду огромной лапой. — Впрочем, чего еще ждать от человека, который прячет собственную дочь? Трус и лицемер.

Ксения не слышала фамильяров — для нее они не существовали. Она продолжала, глядя на меня с такой надеждой, что мне стало физически больно:

— Я сказала ему… если бы меня лечил целитель Разумовский, он бы точно смог помочь. Я была уверена. Не знаю почему, просто… чувствовала.

Она снова замолчала. Дыхание стало чаще — этот короткий монолог утомил ее.

— И вот вы здесь. Дядя Саша вас привез. Он сказал, что вы лучший. Что если кто-то и может мне помочь, то только вы.

Вся эта проверка. Весь этот театр в подвале. Риск, интриги, гвардия с автоматами… все из-за веры больного ребенка. Из-за ее наивной детской надежды, что где-то есть волшебный лекарь, который придет и сотворит чудо.

И этот «волшебный лекарь» — я. Ответственность навалилась на плечи как бетонная плита. Вжала в пол.

Я взял себя в руки и присел на стул рядом с кроватью. На уровне ее глаз — чтобы ей не приходилось смотреть на меня снизу вверх, как на божество или палача. Чтобы мы были на равных.

— Ксения… Ксюша. Можно я буду звать тебя Ксюша?

Она кивнула. Точнее, попыталась кивнуть — голова едва заметно шевельнулась на подушке.

— Ксюша, я постараюсь тебе помочь. Обещаю, что сделаю все, что в моих силах. Но для этого мне нужно знать все. Абсолютно все о твоей болезни. Это может быть неприятно. Больно — не физически, но… эмоционально. Придется вспоминать то, о чем ты, возможно, хочешь забыть. Ты готова?

В ее серых глазах — таких похожих на глаза отца — мелькнула стальная, несгибаемая решимость.

— Я готова. Мне уже два года говорят, что я умру. Сначала — через полгода. Потом — через три месяца. Потом — вот-вот. А я все еще здесь. Упрямая, как…

— Как твой дядя Саша? — подсказал я с легкой улыбкой.

Она улыбнулась в ответ. Шире, чем раньше. На бледных щеках даже появился намек на румянец.

— Да. Он всегда говорит, что упрямство — его фамильное проклятие. Он не умеет сдаваться. Даже когда надо.

Из динамика донесся тихий вздох Императора. Печальный. Усталый. Полный бесконечной любви.

В этот момент в палату бесшумно вошла медсестра и положила на прикроватный столик толстую, пухлую папку с историей болезни.

— Тогда начнем, — сказал я, открывая первую страницу. — Расскажи мне, как все началось. С самого начала. Каждую мелочь, которую помнишь.

Ксюша говорила медленно, с частыми паузами, чтобы отдышаться. Я не торопил — время сейчас было на нашей стороне. Чем больше деталей, тем точнее диагноз.

— Сначала просто уставала, — начала она. — Это было… два года назад? Да, точно два. Весной. Мы были на даче. Я любила кататься на велосипеде, могла часами гонять по парку. А тут… после получаса уже задыхалась. Думали — переходный возраст. Растет организм, перестраивается.

Я делал пометки в своем мысленном блокноте. Утомляемость. Начало в двенадцать лет. Прогрессирующая неврологическая симптоматика.

— Потом стали не слушаться пальцы на левой руке, — продолжила Ксюша. — Сначала мизинец. Я играю… играла на фортепиано. На этюде Шопена заметила — мизинец не попадает по клавишам. Промахивается. Учительница ругалась, думала, я ленюсь практиковаться.

Начало асимметричное, с дистальных отделов — мелкие мышцы кисти.

— Больно было?

— Нет, — она покачала головой. Минимальное движение, но я заметил. — Было не больно. Просто… тело как будто становилось чужим. Деревянным. Знаете, как когда отсидишь ногу? Вроде она есть, но не чувствуешь. Только это не проходило.

Парестезии без болевого синдрома. Классика для нейродегенеративного заболевания. Я листал медицинскую документацию параллельно с ее рассказом.

МРТ головного и спинного мозга — десяток снимков за два года. КТ с контрастом. Позитронно-эмиссионная томография. Электромиография, игольчатая и стимуляционная. Биохимия крови — сотни анализов, от банального общего до редчайших генетических маркеров.

Консультации… Ого, кого тут только не было. Профессор Сидорчук — светило неврологии. Академик Неволин — нейрохирург с мировым именем. Даже иностранцы — доктор Вульф из Вены, профессор Морияма из Токио.

И все они, на разных языках, разными терминами, писали одно и то же.

«Прогрессирующий идиопатический бульбарный паралич. Этиология неясна. По клинической картине соответствует боковому амиотрофическому склерозу, ювенильная форма. Прогноз абсолютно неблагоприятный».

БАС. Болезнь Лу Герига. Приговор. Смертный приговор, отсроченный на пару лет. Жестокая, неумолимая болезнь, которая превращает человека в запертого в собственном теле узника, пока не откажут дыхательные мышцы. Они поставили диагноз-исключение. Когда не знаешь, что это, но симптомы похожи — ставь БАС. Проще всего.

— Самое страшное было потом, — голос Ксюши вернул меня к реальности. — Когда я поняла, что не могу позвать маму.

Она замолчала. В ее серых глазах блеснули слезы, но она упрямо сдержалась, не давая им скатиться по щекам. Фамильная черта.

— Я проснулась ночью. Хотела пить. Не смогла встать. Попыталась позвать, но… голоса не было. Я кричала, но никто не слышал. Потому что я не кричала. Только думала, что кричу.

— Двуногий, — тихо, на удивление серьезно, сказал Фырк. — Это жестоко. Это… даже я не буду шутить. Это просто жестоко.

Ррык молча кивнул своей огромной головой, выражая согласие.

Я продолжал изучать снимки. МРТ показывала обширное, диффузное поражение ствола мозга.

Размытое, без четких границ. Как будто кто-то пролил кислоту на нежную нервную ткань. Хирургически неоперабельно. Слишком глубоко, слишком обширно, слишком близко к жизненно важным центрам дыхания и сердцебиения.

Но что-то было не так. Что-то в этой идеально выстроенной картине не сходилось.

— Ксюша, — я отложил снимки. — У тебя был зуд? Кожный зуд, без видимой причины?

Она удивленно моргнула.

— Да. Но лекари сказали, это от лекарств. Побочный эффект.

— А головокружения? Особенно по утрам?

— Были. Но редко.

— Изменение вкуса? Металлический привкус во рту?

Она задумалась, нахмурив тонкие брови.

— Да… был. Месяца три назад. Все казалось горьким. Даже сахар.

Зуд. Головокружение. Дисгевзия. Это не БАС. Это вообще не похоже на БАС. Это симптомы поражения… чего? Центральной нервной системы, да. Но не только двигательных нейронов. Это что-то системное. Что-то, что затрагивает весь организм.

Я снова взглянул на анализы. Потом на снимки. Потом опять на анализы. Кусочки пазла начинали складываться. Но картина получалась… неправильная. Абсурдная.

— Ксюша, сожми мою руку. Так сильно, как сможешь.

Она посмотрела на свою неподвижную левую руку, потом на меня. В ее глазах плеснулось такое отчаяние, что у меня сжалось сердце.

— Я не могу. Вы же видите. Я ничего не могу.

— Я знаю, — я осторожно взял ее руку в свои. Кожа была теплой, живой. Пульс на лучевой артерии прощупывался отчетливо. Кровообращение в норме. — А теперь попробуй просто подумать об этом. Очень сильно. Представь, как ты сжимаешь мою руку. Визуализируй. Каждую деталь, каждое мышечное усилие.

Она закрыла глаза. Сосредоточилась. Ее лоб покрылся мелкими капельками испарины от невидимого усилия.

Я тоже закрыл глаза и активировал Сонар.

Мир взорвался информацией. Потоки данных хлынули в мозг, перегружая сознание. Температура тканей. Электрическая активность нейронов. Скорость химических реакций. Микровибрации мышечных волокон.

И я почувствовал.

Не движение. Нет. Но импульс. Слабейший, микроскопический всплеск нервной активности. Сигнал родился в моторной коре ее головного мозга, пронесся через спинной мозг, добрался до плечевого сплетения, пробежал по срединному нерву, достиг мышц-сгибателей предплечья…

И погас. Не прервался. Не исчез. Именно погас. Как будто наткнулся на невидимую, вязкую стену, которая поглотила всю его энергию в точке нервно-мышечного синапса.

Это не дегенерация нейронов! Нейроны целы! Сигнал проходит! Проблема не в «проводке». Проблема в «приемнике»! Что-то блокирует передачу сигнала от нерва к мышце!

Я резко открыл глаза. Сердце колотилось как бешеное от сделанного открытия.

— Двуногий? — встревоженно пискнул Фырк у самого уха. — Ты чего?

Я не ответил. Смотрел на руку Ксюши в своих ладонях. Потом перевел взгляд на Императора за стеклом. Он напрягся, подался вперед, почувствовав, что что-то изменилось.

— Ксюша, — сказал я медленно, взвешивая каждое слово. — Мне нужно провести еще несколько тестов. Это может быть неприятно, но очень важно. Ты доверяешь мне?

— Да, — ответила она без малейших колебаний.

Следующие полчаса я методично проверял каждый нерв. Каждый рефлекс. Каждый проводящий путь. Я использовал Сонар на пределе возможностей, игнорируя тупую, ноющую боль, которая начала зарождаться в висках от перенапряжения.

И с каждым тестом картина становилась яснее. И страннее.

Локтевой нерв — сигнал проходит. Лучевой — проходит. Седалищный… тоже. Все магистральные пути были целы. Сигналы шли от мозга к мышцам, но что-то их блокировало. Что-то не давало им дойти до цели. «Блокпосты» стояли на самых последних метрах, на конечных станциях.

Это не БАС. Точно не БАС.

При боковом амиотрофическом склерозе мотонейроны умирают. Необратимо. Окончательно. Нервный путь разрушается, как взорванный мост. И восстановить его невозможно.

А здесь… здесь мост был цел. Просто кто-то опустил на нем шлагбаум. Не давал сигналам проходить.

Но что? И главное — почему никто из десятков светил этого не заметил раньше?

Я снова взглянул на стопку снимков МРТ. На то самое размытое пятно в стволе мозга, которое все сочли очагом дегенерации.

Подождите-ка. Я поднес снимок к яркому свету лампы. Присмотрелся внимательнее, почти касаясь пленки носом.

Пятно было… слишком правильным. Слишком симметричным. Природа, болезни, опухоли — они хаотичны, асимметричны, они растут, как им вздумается. А это пятно было почти идеально овальным.

Как будто… как будто это нечто инородное. Не выросшее, а внедренное.

— Черт, — выругался я вполголоса.

— Что? — Ксюша испуганно посмотрела на меня. — Что-то плохое?

— Нет, — я заставил себя улыбнуться успокаивающе. — Наоборот. Кажется, я кое-что понял. Но мне нужно проверить одну теорию. Ксюша, ты можешь еще немного потерпеть?

— Конечно, — она попыталась пожать плечами, но вышло только слабое подергивание мышц. — У меня все равно никаких планов на вечер.

Черный юмор. Тоже фамильная черта? Сильная девочка. Невероятно сильная.

Я встал и подошел к окну связи с наблюдательной комнатой.

— Ваше Величество, мне нужно поговорить с вами. Наедине. Это важно.

В глазах Императора за стеклом мелькнула надежда. Слабая, трепетная искорка, но она была.

— Ксюша, я скоро вернусь, — пообещал я. — Отдохни пока. Ты молодец. Ты очень сильная.

— Я знаю, — ответила она с грустной улыбкой. — Дядя Саша всегда это говорит.

Я вышел из палаты. Дверь закрылась за мной с тихим шипением.

Император ждал меня в маленькой наблюдательной. Его поза была напряжена, в глазах — немой вопрос, смешанный с надеждой и всепоглощающим страхом.

— Ну? — только и сказал он сдавленно.

Я глубоко вздохнул. Сейчас. Главное — правильно подобрать слова. Сначала дать надежду, потом — обозначить новую, еще более страшную проблему.

— Ваше Величество, у меня две новости. Плохая и… странная.

— Начните со странной.

— Это не БАС, — сказал я четко, раздельно, глядя ему прямо в глаза. — Все ошиблись. Все светила медицины, все профессора и академики. У Ксении не боковой амиотрофический склероз.

Император покачнулся. Он инстинктивно схватился за стену, чтобы не упасть. Его лицо побелело так, что стало похоже на мрамор.

— Вы… вы уверены?

— Абсолютно. При БАС нервные пути мертвы. А у Ксюши они живы. Заблокированы, но живы. Это принципиальная разница между смертным приговором и шансом на излечение.

— А плохая новость? — прошептал он, все еще не веря.

Я помедлил. Как сказать отцу, что его дочь…

— Я не знаю, что это. Пока не знаю. Что-то блокирует ее нервную систему. Что-то, что выглядит как БАС, но им не является. И я понятия не имею, что это может быть.

Александр Четвертый дернулся, словно от удара. Едва заметно, но я увидел — плечи напряглись, челюсть сжалась.

— То есть? — его голос был ровным, но в нем звучала сталь.

— Я вижу, что это не БАС. Это точно. Нервные пути живы — я проверил каждый рефлекс, каждый проводящий путь. Сигналы идут от мозга к мышцам, но что-то их блокирует. Что-то не дает им дойти до цели.

Я повернулся к нему, встретил его взгляд.

— Но чтобы понять, что именно блокирует нервную систему Ксении, мне нужен полный доступ. К архивам. К полной истории болезни — не к той причесанной версии, что лежит в палате. Ко всем исследованиям, которые проводились. К заключениям всех специалистов.

Сделал паузу. Следующие слова были рискованными, но необходимыми.

— Даже к тем, которые были… изъяты из официальной документации.

Вот так. Карты на стол. Я знаю, что ты что-то скрываешь, «дядя Саша». И не уйду, пока не получу всю правду.

Александр Четвертый усмехнулся.

Не зло, не насмешливо. Скорее… с удовлетворением? Как шахматный гроссмейстер, чей оппонент наконец-то разгадал первый ход в сложной партии. Уголки его губ поползли вверх, в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Быстро вы, Илья Григорьевич. Очень быстро.

Он отошел от стекла, прошелся по комнате. Походка уверенная, но в ней чувствовалась усталость — человек, который слишком долго держит маску.

— Я думал, вы дольше будете настаивать на своей первоначальной версии. Будете требовать новые обследования, дополнительные анализы. Бегать по кругу, как белка в колесе. Как все остальные.

Все остальные? Значит, я не первый. Интересно, сколько лекарей прошло через эту комнату? Сколько специалистов сломало зубы об эту загадку?

— Но вы сразу поняли, что ответ уже есть, — продолжил Император. — Просто его нужно найти среди того, что уже известно. Не искать новое, а правильно интерпретировать старое.

Меня словно окатило ледяной водой. Кусочки пазла встали на место с почти слышимым щелчком.

Сукин сын. Он опять со мной играет. Всю дорогу сюда в экипаже с завязанными глазами. Весь этот спектакль в подвале с отравленным охранником. И теперь это. Он знал. Он с самого начала знал, что это не БАС.

— Вы знали, — сказал я вслух. Не вопрос — констатация факта. — Вы с самого начала знали, что это не БАС.

— Конечно, знал, — Император пожал плечами. Жест был неожиданно простым, человеческим. Не императорским. — Вы думаете, я привез бы вас сюда, рискнул бы раскрыть самую охраняемую тайну Империи, если бы речь шла о банальном, пусть и редком заболевании?

— Двуногий, да он издевается! — взвизгнул Фырк на моем плече. Бурундук подпрыгивал от возмущения, его маленькие лапки сжимались в кулачки. — Водит тебя за нос, как бычка на веревочке! Как последнего лоха! Скажи этому «дяде Саше», чтоб прекращал свои царские замашки! А то я ему сейчас в тапок нагажу!

Успокойся, Фырк. Хотя соблазн действительно есть. Особенно насчет тапка.

Ррык, развалившийся в углу комнаты, лениво приоткрыл один золотистый глаз. Его призрачный хвост мерно покачивался, отсчитывая невидимый ритм.

— А чего ты хотел, лекарь? — прогудел он с философским спокойствием тысячелетнего существа. — Он Император. Его жизнь — это вечная игра, где ставка — его голова и судьба Империи. Он не доверяет никому. Даже тем, кого сам привел. Особенно тем, кого сам привел.

Призрачный лев потянулся, его полупрозрачные мышцы заиграли под золотистой шкурой. Красиво, черт возьми. Даже будучи духом, он оставался идеальным хищником.

— Он проверяет всех. Смотрит, не сломаешься ли ты, не отступишь ли. Не побежишь ли жаловаться или требовать гарантий. Он ищет не просто лекаря. Он ищет равного себе в упрямстве. В готовности идти до конца, чего бы это ни стоило.

Мудрые слова для призрачной кошки. Хотя какая к черту кошка — это же лев размером с хорошую лошадь.

Я мысленно согласился со Рыком. Император действительно вел сложную игру. Многоуровневую, многоходовую. И я был в ней не игроком, а… кем? Фигурой? Пешкой, которую двигают по доске? Или все-таки партнером?

— Так в чем же игра, Ваше Величество? — спросил я вслух, глядя ему прямо в глаза. Серые встретились с серыми. — Чего вы от меня хотите на самом деле? Подтверждения того, что уже знаете? Или опровержения?

Александр Четвертый подошел к стеклу, положил ладонь на холодную поверхность. Жест был неожиданно нежным — так трогают лицо любимого человека. Или надгробие.

— Пять лучших целителей Империи осматривали ее, — сказал он тихо. Голос изменился — исчезла императорская сталь, остался просто уставший мужчина средних лет. — Четверо, включая академика Грушевского — вы знаете это имя?

Я кивнул. Грушевский был легендой. Семьдесят лет практики, тысячи спасенных жизней, десятки революционных методик. Если Грушевский сказал «безнадежно», то так оно и было.

Обычно.

— Все четверо поставили диагноз БАС. Ювенильная форма. Самая агрессивная, самая беспощадная. Приговор, который не подлежит обжалованию.

Он помолчал, не отрывая взгляда от спящей дочери.

— Но был и пятый…

Пауза затянулась. Я не торопил — иногда молчание красноречивее любых вопросов. Дай человеку время, и он сам расскажет то, что хотел скрыть.

Старый трюк из практики в приемном покое. Молчи и жди. Рано или поздно пациент выложит то, о чем стеснялся сказать.

— Пятый целитель, — продолжил наконец Император. — Очень старый. Девяносто с лишним лет. Очень своенравный — мог послать к черту любого, включая меня. И безумно, невероятно гениальный.

Он повернулся ко мне. В серых глазах плясали тени — не от света ламп, а от внутренней борьбы.

— Он осмотрел Ксюшу всего один раз. Пробыл с ней не больше часа. Провел одно-единственное исследование, которое другие сочли… неинформативным. Бесполезной тратой времени. И поставил совершенно иной диагноз.

— Какой? — не выдержал я.

— Не скажу. Пока не скажу. Это часть проверки.

Да что ж такое! Опять эти игры! У тебя дочь умирает, а ты устраиваешь мне квест «Угадай диагноз»?

— Диагноз, который давал надежду, — продолжил Император, не замечая моего внутреннего возмущения. Или делая вид, что не замечает. — Микроскопическую, безумную, почти нереальную — но надежду. Мне нужен не подхалим, который будет кивать и соглашаться. Мне нужен тот, кто скажет правду. Даже если она неприятна.

Интересный поворот. Может, он не такой уж и мудак, каким казался?

— Вы хотите, чтобы я прошел тем же путем, — сказал я. — Без подсказок. Без наводок. И пришел к тому же выводу. Или опровергнул его.

— Да.

— Зачем? Если диагноз уже есть…

— Потому что мне нужно знать, — голос Императора стал жестким, как закаленная сталь. — Мне нужно знать, что это не ошибка старого, выжившего из ума гения. Что это не его последняя попытка прославиться перед смертью. Не бред воспаленного воображения.

Я кивнул. Все встало на свои места.

— Я принимаю вызов, Ваше Величество, — сказал я твердо. — Но мне нужен полный карт-бланш. Любые обследования, которые я сочту нужными. Доступ ко всем данным — абсолютно всем, включая личные записи того пятого целителя. И никаких ограничений. Никаких «это слишком опасно» или «это неэтично». Если вы хотите правду — дайте мне возможность ее найти.

— Вы получаете все, — Император нажал кнопку на стене. — К сожалению, мне пора. Государственные дела не ждут.

Дверь открылась. В комнату вошел пожилой мужчина.

Первое, что бросалось в глаза — идеальная выправка. Спина прямая, как струна, несмотря на возраст. Седые волосы аккуратно зачесаны назад, ни один волосок не выбивается из прически. Тонкие, старомодные усы, подстриженные с точностью до миллиметра. Темный костюм сидел безупречно.

Но главное — глаза. Умные, внимательные, все замечающие. И бесконечно печальные. Глаза человека, который видел слишком много смертей.

— Знакомьтесь, Илья Григорьевич, — сказал Император. — Филипп Самуилович Гольдман. Он… присматривает за Ксенией с самого начала ее болезни.

Старик поклонился. Движение было старомодным, из другой эпохи, но в нем чувствовалось достоинство.

— К вашим услугам, господин Разумовский.

— Он ответит на все ваши вопросы и обеспечит всем необходимым. В некоторых вопросах… — Император помедлил, — он знает больше меня.

Александр Четвертый направился к выходу, но в дверях обернулся.

— Илья Григорьевич. У вас есть время до завтрашнего вечера. Потом… потом мне нужен будет ответ. Окончательный.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я остался наедине с Филиппом Самуиловичем. И с загадкой, которую предстояло разгадать.

Без давления, ага. Всего лишь жизнь ребенка на кону. И моя репутация. И, возможно, моя собственная жизнь — кто знает, как отреагирует Император, если я провалюсь.

— Ну что ж, — сказал я, поворачиваясь к старику. — Начнем?

— Итак, — Филипп Самуилович аккуратно поправил манжеты. Движение было механическим, отработанным годами — так люди успокаивают себя в стрессовых ситуациях. — С чего желаете начать, господин Разумовский?

Его голос был мягким, с едва заметным акцентом.

— Для начала — без «господина», — сказал я. — Илья Григорьевич или просто Илья. Мы будем работать вместе ближайшие сутки, возможно — дольше. Формальности только мешают. Создают дистанцию там, где нужно доверие.

Старик улыбнулся. Грустно, но тепло — как улыбаются старые лекари, повидавшие все на свете.

— Как скажете… Илья. Тогда и вы зовите меня просто Филипп. Филипп Самуилович — это для молодых лекарей, которые боятся со мной разговаривать.

— Боятся? — я приподнял бровь. — Вы что, кусаетесь?

— О, да, — он хмыкнул. — Я имею репутацию… сложного человека. Педант, зануда, въедливый старик — это самое мягкое, что обо мне говорят. А уж что говорят за глаза…

Он подошел к окну, за которым спала Ксения. Положил ладонь на стекло — точно так же, как недавно Император.

— Но когда дело касается этого ребенка, я готов быть кем угодно. Хоть самим дьяволом. Хоть ангелом господним. Лишь бы помочь.

В его голосе звучала такая боль, такая глубокая, личная вовлеченность, что я невольно спросил:

— Вы давно ее знаете?

— С первой минуты жизни, — Филипп не отрывал взгляда от девочки. — Я принимал роды. Четырнадцать лет, три месяца и восемь дней назад. В два часа ночи. Частная клиника на Остоженке.

Помнит точное время. Это не просто профессиональная память. Это личное.

— Сложные роды, — продолжил он. — Очень сложные. Отслойка плаценты, массивное кровотечение. Мать…

Он замолчал. Адамово яблоко дернулось — сглотнул.

— Мать не выжила. Мы боролись четыре часа. Переливание крови, экстренная гистерэктомия, все, что могли… Не хватило минут. Может быть, секунд.

Он отвернулся от стекла, и я увидел в его глазах слезы. Не пролитые, сдержанные усилием воли, но они были.

Он не договорил, но я понял. Старик принял решение, и оно было окончательным. Либо спасти девочку, либо уйти вслед за ее матерью.

Вот это преданность. Или одержимость. Грань тонкая.

— Тогда давайте спасать, — сказал я твердо. — Покажите мне все. Абсолютно все данные. Официальные, неофициальные, вообще любые. Даже если это записи на салфетке.

Следующий час Филипп таскал папки, диски, распечатки. Стол прогибался под тяжестью документов. МРТ — десятки снимков за два года. КТ с контрастом и без. ПЭТ — позитронно-эмиссионная томография. Анализы крови — общий, биохимия, гормоны, онкомаркеры, аутоантитела. Моча, кал, ликвор. Электромиография — проверка проводимости нервов. Электроэнцефалография — активность мозга. Генетические тесты — полное секвенирование генома. Биопсии — те немногие, что удалось взять с периферических нервов.

— Это официальные данные, — Филипп положил последнюю папку. Вытер пот со лба — таскать тяжести в его возрасте нелегко. — То, что есть в истории болезни. То, что видели все консультанты.

Он огляделся, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Потом полез во внутренний карман пиджака.

— А это…

На свет появилась флешка. Обычная, на восемь гигабайт. Потертая, явно не новая.

— Это неофициальные данные. Исследования пятого целителя. Его личные записи, размышления, гипотезы. То, что Император приказал никому не показывать.

— Почему? — я взял флешку, повертел в руках. Обычная флешка, а может содержать ключ к спасению. Или окончательный приговор. — Зачем вы нарушили приказ Императора?

— Потому что тот человек был гением, — Филипп выпрямился. — Да, старым — девяносто четыре года. Да, своенравным — мог послать к черту любого, от санитара до министра. Да, на грани безумия — разговаривал сам с собой, забывал имена, путал даты. Но гением.

Он подошел ближе, понизил голос:

— За семьдесят лет практики он ни разу не ошибся в диагнозе. Ни разу, вы понимаете? Тысячи пациентов, сотни редчайших случаев — и всегда точное попадание. Его называли «диагностической машиной». И если он сказал, что у Ксении не БАС…

— То это не БАС, — закончил я.

— Именно.

Я вставил флешку в ноутбук. Открылась папка с десятками файлов. Документы, таблицы, сканы рукописных заметок. Почерк неразборчивый, торопливый — лекарь старой школы, когда рецепты были шифром, понятным только фармацевтам.

— Как его звали? Этого пятого целителя?

Филипп покачал головой.

— Простите, не могу. Прямой приказ Императора — не раскрывать личность до тех пор, пока вы сами не придете к диагнозу. Если вы найдете тот же ответ независимо — тогда скажу. Но не раньше.

— Двуногий, да что за детский сад! — возмутился Фырк. Бурундук топал лапками по моему плечу. — Секреты, тайны, недоговорки! Тебе что, пять лет? Скажи старому пердуну, чтоб выкладывал все начистоту!

— Это проверка, — прошептал Ррык из своего угла. Лев лежал, положив массивную голову на лапы, но глаза были открыты и внимательны. — Последняя проверка. Если ты найдешь ответ сам, без подсказок — значит, ты достоин. Значит, диагноз верен. Если нет… то и диагноз того целителя ничего не стоит. Просто бред старика.

Логика железная. Жестокая, но железная. Независимая верификация — основа доказательной медицины.

— Хорошо, — кивнул я. — Работаем с тем, что есть. Филипп, мне нужны ответы на несколько вопросов. И прошу — максимально подробно, любые детали могут быть важны.

— Слушаю вас внимательно.

— Первое. Была ли травма? Любая — физическая, психологическая. За полгода-год до начала симптомов.

Старик задумался, потер подбородок. Потом глаза его расширились.

— Да! Точно! Как я мог забыть… Ксения упала с лошади. За восемь месяцев до первых признаков болезни. Мы были в загородной резиденции, она каталась на своей любимой кобыле — Грозе. Спокойная лошадь, но что-то ее напугало. Фейерверк, кажется.

— И?

— Гроза встала на дыбы. Ксюша не удержалась, упала. Головой об землю — шлем треснул от удара. Потеря сознания на несколько минут, ретроградная амнезия, тошнота, головокружение. Классическое сотрясение мозга средней степени тяжести.

Черепно-мозговая травма. Возможный триггер. Запускающий механизм для чего-то, что дремало в организме.

— Как лечили?

— Стандартно. Постельный режим, ноотропы, сосудистая терапия. Через неделю все симптомы прошли. МРТ показала небольшой очаг контузии в височной доле — размером с горошину. Через месяц на контрольном снимке его уже не было.

— Второе. Были ли в семье похожие случаи? У матери, у родственников матери?

— Нет, — ответ был мгновенным. — Мать была абсолютно здорова. Я знал ее родителей — дожили до восьмидесяти с лишним, умерли от старости. Братья и сестры — трое братьев, две сестры — все живы, здоровы. Никаких неврологических заболеваний.

— А со стороны отца?

Филипп покосился на меня. В глазах мелькнуло понимание — я знаю, кто отец.

— Отца мы не знаем, но я уверен, что с ним все было в порядке.

Все понятно. Он до последнего будет хранить тайны своего императора.

— Третье. Тот пятый целитель — какое исследование он провел? То самое, единственное?

— Магнитно-резонансная спектроскопия, — ответил Филипп. — Очень специфическая методика. Позволяет определить химический состав тканей. Какие вещества накапливаются в конкретной области мозга.

Я открыл файлы с флешки. Нашел результаты спектроскопии. Графики, пики, цифры. Для обычного лекаря — китайская грамота. Но я не был обычным лекарем. В моей прошлой жизни я защищал диссертацию именно по МР-спектроскопии опухолей мозга.

Спасибо тебе, прошлая жизнь.

Норадреналин — норма. Глутамат — норма. ГАМК — норма. N-ацетиласпартат — чуть снижен, но в пределах допустимого. И еще один пик. Высокий, острый, не характерный для нормальной ткани мозга.

Холин.

Холин — маркер разрушения клеточных мембран. Появляется при некрозе, воспалении или…

Или при опухоли. Но МРТ не показывает опухоль. Парадокс.

— Филипп, мне нужно поговорить с Ксенией? Не как лекарю с пациентом. Просто… поговорить. Как человек с человеком.

Старик улыбнулся — впервые за все время искренне, тепло.

— Конечно. Она проснулась десять минут назад — я вижу по монитору. Ждет вас. Она всегда чувствует, когда рядом происходит что-то важное.

Я вернулся в палату. Ксения лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. На нем были нарисованы облака и птицы — кто-то очень постарался сделать комнату менее больничной. Художник был талантливый — облака казались объемными, а птицы вот-вот готовы были взлететь.

— Не спится? — спросил я, садясь на стул рядом с кроватью.

— Я много сплю днем, — ответила она. Голос тихий, но четкий. — А ночью думаю. Или читаю. Или просто… мечтаю.

Я заметил электронную читалку на специальном держателе. Хитрая конструкция — экран на уровне глаз, управление голосовое и одна кнопка, которую можно нажать подбородком. Один из немногих способов хоть что-то делать самостоятельно, когда тело не слушается.

— О чем мечтаешь сейчас?

Она помолчала, собираясь с силами. Говорить ей было тяжело — каждое слово требовало усилий.

— Я мечтаю увидеть море. Настоящее. Не на картинке, не в кино, не в виртуальной реальности. Почувствовать соленый ветер на коже. Услышать, как волны бьются о берег — говорят, это особенный звук, ни на что не похожий. И просто… просто идти по песку.

Последние слова она произнесла с такой тоской, что у меня сжалось сердце. Сжалось и заныло, как старая рана.

— Просто идти, — повторила она, и в глазах блеснули слезы. — Это ведь так просто, правда? Люди делают это не задумываясь. Встал и пошел. Куда хочешь, когда хочешь. А для меня это… это как полететь на Луну. Как стать невидимкой. Как вернуть маму. Невозможно.

— Пока невозможно, — поправил я мягко.

Она грустно улыбнулась. Взрослая, понимающая улыбка на детском лице.

— Вы добрый. Все лекари добрые — это профессиональное. Но не надо. Я не маленькая. Я знаю свой диагноз.

— И какой же?

— БАС. Боковой амиотрофический склероз, ювенильная форма. Филипп Самуилович думает, что скрывает, но я не глупая. У меня есть интернет, я умею читать. Прогрессирующий паралич, потеря речи, потом — дыхательная недостаточность. Финал известен.

— А если это не БАС?

Она медленно, с усилием повернула голову. Посмотрела на меня внимательно, изучающе. В серых глазах — точная копия отцовских — мелькнула искра. Надежда? Или недоверие?

— А что же тогда?

— Вот это мы и выясним. Ксюша, мне нужно посмотреть твои старые видео? Филипп Самуилович сказал, у вас есть записи до болезни.

— Зачем?

— Хочу увидеть, какой ты была. Как двигалась, как говорила, как смеялась. Это поможет понять, что именно изменилось. Иногда важны не симптомы, а их последовательность. Что появилось первым, что вторым.

Она подумала, потом кивнула. Минимальное движение, но я заметил.

— Попросите Филиппа. У него целый архив. Даже…

Она замолчала.

— Даже что?

— Даже записи с маминых похорон.

Следующие три часа я провел, изучая данные. Филипп принес ноутбук с видеоархивом — терабайты записей. Вся жизнь Ксении, задокументированная с параноидальной тщательностью.

Первые шаги — неуверенные, с падениями, но упорные. Даже в год было видно — упрямая девчонка.

Первые слова. Трехлетка на утреннике в частном садике — танцует. Неуклюже, но с энтузиазмом. Костюм снежинки, корона набекрень.

И так далее, и так далее… Время итак уже было далеко за полночь, но меня это не останавливало. Я смотрел видео.

Последняя запись — месяц назад. Полная неподвижность. Только глаза живые. В них — ужас. Ужас человека, запертого в собственном теле.

Стоп. Что-то не так.

Я вернулся к записям годичной давности. Потом к тем, что через полтора года. Сравнил.

Паралич прогрессировал, но…

— Филипп, — позвал я. — Смотрите сюда.

Старик подошел, наклонился к экрану.

— Что именно?

— Атрофия мышц. Точнее, ее отсутствие. При БАС мышцы истончаются — нет нервной стимуляции, нет работы, мышца усыхает. А здесь…

Я показал на экран.

— Смотрите на предплечья. Год назад и сейчас. Объем практически одинаковый. Да, тонус снижен, но массы не потеряла.

— Может, из-за массажа? Мы делаем ежедневно…

— Массаж помогает, но не настолько. При полном параличе в течение двух лет мышцы должны были уменьшиться минимум на тридцать процентов. А тут — максимум десять.

Значит, нервно-мышечная связь не прервана полностью. Что-то поддерживает трофику. Но что?

Я вернулся к медицинским данным. МРТ. То самое пятно в стволе мозга. Взял первый снимок — два года назад. Потом последний — неделя назад.

Наложил их друг на друга в графическом редакторе. Сделал полупрозрачными, чтобы видеть оба одновременно.

— Фырк, что видишь?

Бурундук прищурился, разглядывая экран.

— Пятно как пятно. Размытое, овальное. Одинаковое на обоих снимках. Не растет.

— Именно. Не растет вширь. За два года — ни миллиметра. При БАС была бы прогрессия. Зона поражения увеличивалась бы. А тут…

Раз за разом опровергая диагноз БАС, я понимал, что двигаюсь в правильном направлении. Я увеличил изображение. Максимально. Пиксели расползлись, но…

— Смотрите на плотность. На интенсивность сигнала в центре пятна.

Филипп присмотрелся.

— Боже мой. Она увеличилась.

— Минимально. На пять-семь процентов. На грани погрешности измерения. Но увеличилась. Пятно не растет вширь, но становится плотнее. Как будто…

— Как будто что-то замещает нормальную ткань, — закончил Филипп. — Медленно, постепенно, клетка за клеткой.

— Ррык, — позвал я. — Можешь взглянуть на это… астрально?

Лев лениво поднялся, подошел к экрану. Его призрачные глаза засветились золотом — цвет магического зрения.

— Интересно, — прогудел он после долгой паузы. — Очень интересно. Это не некроз — мертвая ткань выглядит иначе. Не опухоль — нет характерного свечения. Это… замещение. Что-то чужеродное замещает нормальную ткань. Медленно, но неуклонно.

— Что-то?

— Не знаю. За две тысячи лет я видел все виды болезней. Рак, инфекции, паразиты, проклятья, одержимость… Но такого не видел никогда. Это что-то новое. Или очень, очень старое.

Старое? Что он имеет в виду?

Я открыл результаты спектроскопии. Тот самый пик холина. Но теперь я смотрел внимательнее. Рядом с холином был еще один пик. Маленький, едва заметный.

Миоинозитол.

Миоинозитол плюс холин — классическое сочетание для…

Нет. Не может быть.

Я открыл другие файлы. Анализ ликвора — спинномозговой жидкости. Белок — повышен. Незначительно, но повышен. Глюкоза — норма. Клетки… В ликворе были обнаружены «атипичные клетки». Единичные, их списали на артефакт. На загрязнение при заборе.

— Филипп, делали цитологию этих клеток? Микроскопию?

— Нет. Их было слишком мало — две-три на миллилитр. Решили, что это ошибка.

Или не ошибка. Если я прав…

— Мне нужно посмотреть гистологию биопсии. Ту, что брали с периферического нерва.

Филипп принес снимки. Срезы ткани под микроскопом, окрашенные разными красителями.

Норма. Абсолютная норма. Никаких изменений. Но если поражен только ствол мозга, периферия будет чистой. Логично.

Я встал, прошелся по комнате. Мысли неслись вскачь, складываясь в безумную картину.

Травма головы запустила процесс. Генетическая предрасположенность сделала организм уязвимым. Что-то — инфекция? Токсин? Аутоиммунный процесс? — начало замещать нормальную ткань ствола мозга.

Но что?

Что может замещать нервную ткань? Что растет медленно, избирательно, без признаков воспаления? Что дает пик холина и миоинозитола на спектроскопии?

Опухоль. Но не обычная опухоль. Диффузная инфильтративная опухоль ствола мозга. Но почему ее не видно на МРТ?

Потому что она изоденсна. Имеет ту же плотность, что и нормальная ткань. Отличается только химическим составом.

Какая опухоль может быть изоденсной? Глиома. Низкозлокачественная диффузная глиома. Но глиомы у детей агрессивны, быстро растут… Кроме одного типа.

И тут меня озарило. Как молнией ударило. Нет. Не может быть. Это слишком редко. Слишком… Но все сходилось. Каждая деталь. Каждый симптом. Каждый лабораторный показатель.

Я открыл глаза.

— Двуногий, — встревоженно пискнул Фырк. — Ты чего побелел как мертвец? Что ты там надумал?

То, что думать страшно. Но если я прав, то понятно, почему Император так отреагировал. Понятно, почему он искал того, кто не побоится. Потому что это действительно безумие.

В дверях стоял Император.

Он вернулся тихо, незаметно — я даже не услышал, как открылась дверь. Стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. Под глазами залегли темные круги — он не спал всю ночь. Костюм помят, галстук ослаблен. Небритая щетина серебрилась на щеках.

Император Всероссийский выглядел как обычный измученный отец у постели больного ребенка. Что, в общем-то, соответствует действительности.

— Не спали, Ваше Величество? — спросил я.

— А вы? — он кивнул на гору документов, пустые чашки кофе, исписанные листы.

— Тоже. Но у меня была работа. А вы могли отдохнуть.

— Отдохнуть? — он криво усмехнулся. — Для императора не существует такого слова.

Он замолчал, сжал переносицу пальцами. Жест усталости и отчаяния.

— Ну что, Илья Григорьевич? — спросил он, выпрямляясь. Маска Императора вернулась на место. — Нашли?

Я медленно кивнул. Смотрел ему в глаза — долгим, тяжелым взглядом человека, который знает правду и не хочет ее озвучивать.

— Нашел. И теперь я окончательно понял, зачем вам понадобился именно я. Почему не кто-то из ваших придворных медиков. Почему не профессор Грушевский. Почему не иностранные светила.

Пауза. Пусть слова повиснут в воздухе. Пусть он поймет — я знаю. Все знаю.

— Вам не нужен был диагност, — продолжил я. — Диагноз уже был. Тот самый пятый целитель — он все правильно определил. И вы это знаете.

Я встал, подошел к окну. За стеклом спала Ксения. Такая хрупкая. Такая беззащитная. Такая обреченная.

— Вы хотите, чтобы я провел операцию, за которую не возьмется ни один здравомыслящий хирург в этом мире. Операцию на стволе головного мозга. В самом его центре. Там, где сходятся все жизненно важные пути. Там, где малейшая ошибка означает мгновенную смерть.

Император не ответил. Ждал продолжения. Но в его глазах я видел — он знает. Знает, что я разгадал загадку.

— У Ксении не БАС, — сказал я. — У нее диффузная внутристволовая глиома. Редчайший тип опухоли. Настолько редкий, что в медицинской литературе описано меньше сотни случаев.

Я стоял посреди наблюдательной комнаты, чувствуя, как адреналин щекочет верх живота. Знакомое ощущение — так бывает после особенно сложной операции, когда понимаешь, что все кончено, пациент стабилен, и можно наконец выдохнуть. Только сейчас все только начиналось.

Император ждал. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и его костяшки побелели от напряжения. Филипп Самуилович замер с папкой в руках; его старые пальцы, пораженные легким тремором, чуть подрагивали. Эссенциальный тремор, не Паркинсон. Волнение усиливает симптомы. Даже Фырк притих на моем плече. Он тоже чувствовал напряжение.

Пора было озвучить вердикт.

Говори как на консилиуме — четко, без эмоций, только факты. Сейчас передо мной не отец. Передо мной самый важный и самый сложный случай в моей жизни. На данный момент, конечно.

— Диффузная. Интрамедуллярная. Глиома. Ствола. Головного. Мозга.

Я произнес это медленно, раздельно, чтобы каждое слово не ускользнуло от уха императора.

— Низкой степени злокачественности — уровень один или максимум — два по классификации ВОЗ. Медленнорастущая, что объясняет относительно позднее проявление симптомов. Но…

Я сделал паузу, встретив взгляд Императора.

— Но расположенная в абсолютно неоперабельной зоне. Она проросла в продолговатый мозг, мост и частично средний мозг. Как-будто кто-то залил жидким цементом главный распределительный щит в огромном городе. Щит, от которого идет провода ко всему: к свету, воде, связи, системе жизнеобеспечения. Любая попытка отколоть этот цемент, даже на миллиметр, приведет к обрыву тысяч проводов. Мгновенная и тотальная катастрофа.

Александр Четвертый медленно выдохнул. Это был даже не выдох, а тихий, свистящий звук, который издает человек, долго бывший под водой и наконец глотнувший воздуха. Его плечи обмякли, словно из него вынули стальной стержень.

— Да… — голос сорвался, он откашлялся и повторил тверже: — Да. «Приговор, не подлежащий обжалованию». Он так и сказал.

Облегчение. Он боялся услышать что-то новое, неизвестное. Старый, знакомый враг, пусть и непобедимый, пугает меньше, чем новая угроза. И одновременно — ужас. Теперь его последняя надежда на ошибку пятого целителя рухнула. Я подтвердил приговор.

Я мысленно прокрутил в голове вопрос, который сейчас должен был последовать. Тот самый вопрос, от которого сбежали все остальные.

— Возьметесь?

Он задал его почти шепотом. И в этом шепоте было больше мольбы, чем власти.

Я снова посмотрел на Ксению за стеклом. Ее ресницы дрожали — фаза быстрого сна. Она видела сны. Снится ли ей, что она бегает по этому саду за окном? Что снова играет на фортепиано? Я не могу отнять у нее даже эту возможность. Не имею права.

Я выдержал долгую, мучительную паузу, чувствуя, как на меня смотрят две пары глаз.

— Да.

Слово прозвучало оглушительно в наступившей тишине.

Император отшатнулся от окна, как от удара. Его рука метнулась к стене, пальцы вцепились в подоконник до хруста. Филипп Самуилович бросился к нему, но Александр остановил его резким, почти грубым жестом.

— Простите… — голос хриплый, сорванный. — Простите. Я просто… я уже не надеялся услышать это слово. Столько отказов. Столько «невозможно»…

Он с усилием выпрямился, силой воли собирая себя по частям. На моих глазах измученный отец снова надевал непроницаемую маску Императора.

— Вы не представляете, через что я прошел за эти два года. Пятый целитель сказал мне тогда: «Ваше Величество, за эту операцию не возьмется никто. Даже если будет просить сам Император». И знаете что? Старый хрыч оказался чертовски прав.

Александр прошелся по комнате.

— Я умолял! Я, Император Всероссийский, стоял на коленях в кабинете академика Грушина! А он: «Я хирург, а не палач». И вышвырнул меня, как мальчишку! Утрирую, конечно, но суть ясна.

— Профессор Печерский был вежливее. Выслушал, посмотрел снимки, покачал головой. «Это не операция, это эвтаназия с мучениями. Девочка умрет на столе, и это будет милосердием по сравнению с альтернативой». Предложил морфий. Большие дозы. Чтобы конец был легким.

Он остановился у окна, прижал ладонь к стеклу. На холодной поверхности остался влажный отпечаток — ладонь вспотела.

— Я предлагал деньги. Миллионы. Десятки миллионов. Титулы — хотите стать князем? Пожалуйста! Графом? Без проблем! Землю, дворцы, власть — все, что угодно! Знаете, сколько согласились?

Пауза. Я молчал, давая ему выговориться.

— Один. Молодой хирург из Швейцарии. Доктор Хансруди Кеммерер. Восходящая звезда, амбициозный, жадный до славы. Согласился за пятьдесят миллионов франков. Приехал, посмотрел снимки…

Император усмехнулся. Горько, зло.

— Посмотрел и сказал: «Извините, я думал, это обычная глиома. А это… это я не трону даже за все золото мира. Я хочу войти в историю как великий хирург, а не как убийца». И уехал. В тот же день.

Теперь я понимал глубину его отчаяния. Когда даже деньги и власть бессильны. Когда твое положение ничего не значит перед лицом неумолимой болезни.

— А знаете, что самое страшное? — Александр повернулся ко мне. — Я начал ненавидеть их. Всех этих лекарей с их «этикой», «клятвой Гиппократа», «не навреди». Трусы! Все они трусы, прячущиеся за красивыми словами!

— Они правы, — сказал я спокойно.

Он дернулся, как от удара:

— Что⁈

— Они правы. С точки зрения классической медицины это действительно невозможно. Это не трусость, это здравый смысл. Опухоль расположена там, где проходят все жизненно важные пути. Тронешь — и человек мертв. Или хуже — овощ на аппаратах.

— Но вы же согласились!

— Потому что я не классический лекарь. У меня есть то, чего нет у них. И я готов рискнуть. Но это именно риск, а не гарантия.

— Вы — моя последняя надежда, Илья Григорьевич.

Он произнес это так тихо, что я едва расслышал.

— Последняя. После вас… после вас остается только сидеть рядом с ней и смотреть, как она угасает. День за днем. Час за часом. Видеть, как свет в ее глазах тускнеет. Как она перестает улыбаться. Как перестает надеяться. Как перестает бороться. А потом однажды утром…

Он осекся. Сглотнул. Адамово яблоко дернулось.

— Однажды утром я приду, а она уже не проснется. И я буду знать, что не сделал все возможное. Не нашел того единственного безумца, который попытался бы.

Тишина повисла в комнате.

— Двуногий, — прошептал Фырк. — Он на грани. Еще чуть-чуть — и сломается. Даже императоры не железные. Особенно когда речь о детях.

Бурундук был прав. Я видел эти признаки сотни раз. Родители у постели умирающих детей. Сначала отрицание, потом гнев, потом торг, потом депрессия… Император застрял где-то между торгом и депрессией. Опасное состояние. Могло качнуться в любую сторону.

— Я понимаю, Ваше Величество, — сказал я, стараясь говорить твердо, но не жестко. — И я сделаю все возможное. И невозможное тоже попытаюсь. Но…

— Но? — он напрягся, как струна перед разрывом.

— У меня есть условия.

— Все, что угодно!

Слова вырвались мгновенно, как пробка из бутылки шампанского. Даже не дослушав, даже не узнав, что именно я хочу. Готовность отдать все — признак полного отчаяния.

— Любые условия! Хоть полцарства! Хоть все царство! Хотите дворец? Будет дворец! Титул? Какой пожелаете! Деньги? Сколько унесете!

Он говорил быстро, захлебываясь словами, и я понимал — передо мной не Император, а отец, готовый на все. На что угодно. Продать душу дьяволу, если потребуется.

Поосторожнее с обещаниями, Ваше Величество. А то я ведь и правда могу попросить полцарства. Хотя что мне с ним делать?

— Мне не нужно ваше царство, — сказал я спокойно, усаживаясь за стол. — Мне нужны инструменты для работы. Люди. Оборудование. Время. И еще кое-что, о чем поговорим отдельно.

Я взял лист бумаги — обычный, в клеточку, из блокнота Филиппа Самуиловича. Ручка была дорогая, с золотым пером — наверное, стоила как моя годовая зарплата в Муроме. Почерк у меня врачебный — неразборчивый для посторонних. Но сейчас каждое слово должно было быть понятным. Это не рецепт, это приказ.

— Первое и самое главное — команда, — начал я, проговаривая вслух каждое написанное слово. — Мне нужен ассистирующий хирург. Не просто хороший — лучший нейрохирург Империи.

Я поднял взгляд на Императора.

— Представьте операцию как сложный балетный номер на минном поле. Я — премьер, но мне нужен партнер, который знает партию лучше меня. Который подхватит, если я оступлюсь. У которого руки ювелира, способные не дрожать восемь, десять, двенадцать часов подряд. Нервы из стальных тросов — никакой паники, даже если все полетит к чертям. И опыт. Сотни, лучше тысячи операций на стволе мозга.

— Академик Неволин, — мгновенно отозвался Филипп Самуилович, заглядывая в мои записи. — Виктор Семенович Неволин. Семьдесят один год, из них пятьдесят — в нейрохирургии. Провел больше полутора тысяч операций на головном мозге. Первым в Империи удалил опухоль эпифиза. Легенда.

— Характер? — спросил я, помня, что к гениальным навыкам обычно прилагается букет неврозов.

— Мерзкий, — честно ответил старик. — Высокомерный, желчный, не терпит возражений. Считает всех моложе шестидесяти желторотыми птенцами. Вас, простите, вообще за человека не сочтет.

Я задумался. Риск того, что он не будет мне подчиняться велик. Однако, в прошлой жизни, я и не с такими справлялся. Я спросил у Филлипа Самуиловича, чтобы знать, к чему быть готовым. И Неволин может не сомневаться — я буду. Главное — его опыт и навыки.

«Веселенькая» намечается операция.

— Плевать на характер. Главное — руки и мозги. Пишу — Неволин.

— Ох, интересное намечается мероприятие. Два петуха в одном курятнике. Перья полетят! — фыркнул у меня в голове Фырк.

— Да брось! Не до территориальных споров, когда на кону жизнь ребенка. Все будет нормально.

— Второе. Нейрофизиолог, — вслух продолжил я. — Специалист по интраоперационному мониторингу стволовых структур.

Я постучал ручкой по столу, формулируя мысль.

— Во время операции мне нужны будут глаза внутри мозга. Представьте сапера, разминирующего бомбу. Я — руки, которые режут провода. А нейрофизиолог — прибор, который пищит за миллисекунду до того, как я задену что-то критически важное.

— Профессор Астафьева, — снова Филипп Самуилович. Похоже, он был ходячей энциклопедией медицины Империи. Полезный старик. — Марина Львовна Астафьева. Заведующая лабораторией нейрофизиологии Императорской академии. Разработала половину протоколов интраоперационного мониторинга.

— Тоже с характером? — усмехнулся я.

— Педант до мозга костей, — вздохнул Филипп Самуилович. — Дотошная до занудства. Но в нейрофизиологии ствола ей нет равных.

— Отлично. Педантичность в нейрохирургии — не недостаток, а добродетель. Пишу — Астафьева. Третье, — я поднял голову, встретив удивленный взгляд Императора, — инженер-артефактор.

— Артефактор? — Александр нахмурился. — Зачем?

— Мне нужен зонд для термокоагуляции. Но не простой.

Я перевернул лист и начал рисовать схему.

— Смотрите. Обычный нейрохирургический зонд — это трубка диаметром два-три миллиметра. А мне нужен зонд толщиной в человеческий волос. Пятьдесят микрон. Это как если бы вам нужно было проткнуть иглой конкретную букву на странице книги, которая лежит в запертом сейфе, не открывая сейф.

— Но это невозможно… — сказал Филипп Самуилович.

— Для обычной инженерии — да. Но с магией? Артефактор может создать зонд из стабилизированной энергии, который будет твердым на конце и эфемерным у основания. Который сможет проникнуть на глубину восемь сантиметров через крошечное отверстие. И который будет нагреваться с точностью до десятой доли градуса.

Филипп Самуилович задумался. Впервые за все это время.

— Доронин. Иван Сергеевич Доронин. Гений из Академии. Ему тридцать два, но он уже создал скальпель из чистой энергии, имплант для слепых, протез руки, управляемый мыслью…

— Звучит как-то, что нам нужно. Характер?

Филипп Самуилович поморщился:

— Странный. Разговаривает сам с собой. Но гений. Несомненный.

— Пусть будет хоть сумасшедший, лишь бы руки росли откуда надо. Четвертое — операционная сестра.

Я посмотрел на Филиппа Самуиловича.

— Хирург может быть гением, но без хорошей операционной сестры он как пианист-виртуоз без рояля. Мне нужна лучшая. Высшей категории. Опыт работы в нейрохирургии минимум двадцать лет. Которая подаст инструмент раньше, чем я попрошу. Которая не дрогнет, если все пойдет не так — а оно пойдет не так, это я гарантирую. Которая сможет стоять у стола пятнадцать часов и на шестнадцатом часу быть такой же собранной.

— Матрона Егоровна, — Филипп Самуилович улыбнулся. Впервые за все время я увидел на его лице теплую, искреннюю улыбку. — Матрона Егоровна Железнова. Пятьдесят три года, тридцать из них — в операционной.

— Железнова? — переспросил я. — Та, что ассистировала при разделении сиамских близнецов?

— Она самая. Двадцать два часа в операционной. Ни разу не присела.

— А характер?

— Как у фельдфебеля царской армии. Молодые медсестры ее боятся как огня. Но в операционной она — бог.

— Отлично. Мне как раз нужен фельдфебель, а не институтка из благородных девиц.

Я дописал имя и посмотрел на Императора.

— Это основная команда. Но есть еще одна позиция. Самая важная.

— Анестезиолог, — кивнул Александр. — Я удивился, что вы не назвали его сразу.

— Потому что анестезиолог будет не из вашего списка. Это будет мой человек, — я произнес это слово с особым нажимом. — Друг. Тот, кому я доверяю абсолютно.

Я поднял руку, останавливая готовые сорваться с губ возражения.

— Его зовут Артем Воронов. Ему тридцать четыре года. Он работает в Центральной Муромской больнице. Да, провинция. Да, не академик. Но… Операция продлится минимум двенадцать часов. Может быть, пятнадцать. Все это время Ксения будет балансировать между жизнью и смертью. Анестезия должна быть достаточно глубокой, чтобы полностью выключить болевые реакции, но не слишком глубокой, иначе начнется отек мозга. Это как идти по канату над пропастью с завязанными глазами. Один неверный шаг — и падение. Я доверю жизнь Ксении только ему.

Император нахмурился, явно не ожидая такого поворота.

— Разве не лучше взять более опытного? Из столицы? У нас есть профессора, чьи имена гремят на всю Империю…

— У вас есть профессора, которые привыкли работать по протоколам, — мягко, но непреклонно прервал я его. — Делать как написано в учебнике. А мне нужен тот, кто забудет про учебники и будет делать как нужно. Кто поймет меня с полувзгляда, с полужеста. Мы с Артемом провели вместе много часов в операционной. Он знает, как я думаю. Я знаю, что могу ему довериться.

И еще мне нужен хоть один нормальный, свой человек в этом змеином гнезде. Тот, с кем можно будет поговорить без оглядки на титулы, регалии и политические игры. Мой тыл.

Император смотрел на меня несколько долгих секунд, оценивая. Затем медленно кивнул.

— Хорошо. Артема Воронова доставят. Что еще?

Теперь самое сложное. То, что может показаться им безумием. Но без этого я не начну.

— Самое главное и самое сложное. Мне нужен симулятор.

— Что? — Император и Филипп Самуилович переглянулись в полном недоумении.

— Симулятор? — переспросил старый лекарь. — Вы имеете в виду компьютерную модель?

— Нет. Реальный, физический, функционирующий симулятор. Фантом, имитирующий болезнь Ксении с точностью до миллиметра. С точным воспроизведением анатомии ствола мозга, расположения опухоли, плотности тканей, реакций на температурное воздействие.

Я встал и подошел к окну. За стеклом Ксения все еще спала. Или делала вид — я заметил, как на мониторе чуть участился ее пульс.

— Я не прикоснусь к девочке, — сказал я твердо, глядя на Императора, — пока не проведу эту операцию виртуально. Не войду в ствол ее мозга и не удалю опухоль. Пока мои руки не запомнят каждое движение до уровня рефлекса.

— Таких симуляторов не существует, — покачал головой Филипп Самуилович. — Есть компьютерные модели, но они слишком примитивны. Двухмерные картинки. Есть трупный материал, но мертвая ткань не реагирует как живая. Нет кровотечения, нет отека, нет электрической активности.

— Тогда создадим, — решительно сказал я.

Я вернулся к столу, взял новый лист бумаги. План формировался в голове прямо на ходу, безумный, дерзкий, но, как мне казалось, абсолютно выполнимый. Руки двигались сами, воплощая образ из головы на бумаге.

— У вас есть маги-иллюзионисты? — спросил я, не отрываясь от чертежа.

— Конечно. Лучшие в Империи.

— Алхимики, способные создать биосовместимый гель с консистенцией мозговой ткани?

— Да, но я не понимаю…

— Инженеры-биомеханики? Специалисты по созданию протезов?

— Разумеется, однако…

— Тогда слушайте.

Я рисовал и объяснял одновременно. Император и Филипп Самуилович наклонились над столом, следя за быстрым движением ручки.

— Основа — алхимический гель. Полисахаридная матрица с включениями белковых комплексов. Консистенция должна точно имитировать мозговую ткань — восемьдесят процентов воды, двадцать процентов сухого вещества. Плотность — один и три сотых грамма на кубический сантиметр.

В гель встраиваем сеть микроскопических датчиков. Пьезоэлектрические — для регистрации давления моего инструмента. Термопары — для контроля температуры. Электроды — для имитации биопотенциалов ядер ствола. Все это подключается к артефакту-процессору, который в реальном времени будет обсчитывать реакции.

— Но как вы увидите, что происходит внутри? — спросил Император. В его голосе я услышал нотки, которых не ожидал. Не просто интерес. Азарт.

— Вот тут и нужны иллюзионисты. Поверх физической модели накладывается многослойная визуальная иллюзия. Которая по моим ментальным командам будет воссоздавать визуальную и тактильную картину. Я буду видеть и ощущать симулятор как настоящий мозг.

Филипп Самуилович присвистнул.

— Это же… гениально! Комбинация магии, алхимии и технологии!

— И еще, — я дописывал последние детали, — система обратной связи. Если я задену что-то критическое — дыхательный центр, например — симулятор должен «умереть». Перестать реагировать, имитировать остановку всех жизненных функций. Чтобы я знал — ошибся. И мог попробовать снова.

Я закончил и отложил ручку. В глазах Императора горел огонь. Не императорский — инженерный. Говорят, в молодости он увлекался механикой. Попал в точку.

— Интересная мысль. Дерзкая. Безумная, — он взял схему, повертел, разглядывая под разными углами.

— Но в принципе… да, осуществимая. Потребуется команда из двадцати-тридцати специалистов. Алхимики, инженеры, маги, программисты артефактов. Дня три-четыре на создание. Но да, это можно сделать.

— Отлично, — я потянулся. Спина затекла от долгого напряжения. — Пока вы будете собирать команду и создавать симулятор, я съезжу в Муром. У меня там пациенты, которых я не могу бросить.

Нужно было вернуться. Проверить Веронику, убедиться, что с ней все в порядке. Проведать Мишку Шаповалова, Яну Смирнову, Ашота… И просто выдохнуть перед самым сложным испытанием в моей жизни.

Голос Императора изменился мгновенно. Стал холодным, режущим, как арктический ветер.

— Исключено.

Я замер и напрягся. А вот сейчас пойдут условия императора. Нужно их сделать максимально выгодными для себя и своих пациентов.

— Простите, что?

— Вы не покинете это место до окончания операции.

Император произнес это тоном, которым отдают приказы о казнях. Спокойно, буднично, без эмоций. Это не обсуждается, это уже решено, смиритесь.

— Почему⁈ — я встал так резко, что стул с грохотом опрокинулся. — Я не заключенный! Не раб! Не крепостной! Я свободный человек и лекарь, у которого есть обязательства перед другими пациентами!

— Двуногий, осторожнее! — испуганно заверещал на моем плече Фырк. — Это же Император! Он тебя сейчас в порошок сотрет и по ветру развеет!

Но мне было плевать. Ярость поднималась из живота горячей волной, заливала грудь, стучала в висках.

— Да, вы свободный человек и можете уйти прямо сейчас. Дверь открыта.

Он указал на выход. Действительно, дверь была приоткрыта. Виднелся коридор, мягкий свет ламп.

— Никто не станет вас удерживать. Вас проведут до машины и отвезут в Муром. К вашим пациентам, к вашей обычной жизни. Мы забудем об этом разговоре, как будто его не было.

Он сделал паузу, глядя мне в глаза, не мигая.

— Но если уйдете — не возвращайтесь. Операции не будет. Ксения проживет столько, сколько отмерено. Год, может, полтора. Будет умирать медленно, день за днем. Она очень дорога мне. А я буду сидеть рядом и держать ее за руку, которую она не чувствует. И мы оба — и я, и она — будем знать, что был шанс. Был человек, готовый попытаться. Но он выбрал других пациентов.

Сукин сын. Манипулятор. Шантажист высшей пробы. Бьет по самому больному — по врачебному долгу.

— Это шантаж!

— Это предосторожность.

Александр подошел ближе. Теперь между нами было меньше метра, и я чувствовал запах его одеколона — что-то дорогое, с нотками бергамота и табака. Он начал ходить вокруг меня, как хищник вокруг добычи. Медленно, размеренно.

— Вы хотели правды? Всегда требуете честности? Получите. Вы сейчас — самый ценный и одновременно самый уязвимый актив Империи. Единственный человек в мире, готовый оперировать девочку. Единственный, у кого есть хотя бы призрачный шанс ее спасти.

Он остановился прямо передо мной.

— Вы думаете, у меня нет врагов? Думаете, императорская власть — это сплошные балы и парады? Половина аристократии мечтает меня свергнуть. Четверть генералитета планирует военный переворот. Три моих двоюродных брата имеют права на престол и с удовольствием воспользуются любой моей слабостью.

Логика железная, черт возьми. Циничная, жестокая, но абсолютно железная. Он прав.

— Но есть и другой вариант, — продолжил Император. — Если кто-то узнает, что есть лекарь, способный ее спасти… Что, вы думаете, произойдет?

Я молчал, но ответ знал.

— Правильно. На вас начнется охота. Похищение, пытки, убийство — что угодно, лишь бы операция не состоялась. А может, наоборот — похитят и заставят оперировать, но так, чтобы она умерла. И это будет выглядеть как медицинская ошибка.

— Бред! Паранойя! Кто вообще знает обо мне?

— Пока никто, кроме присутствующих, — вмешался Филипп Самуилович, привлекая внимание. — Его Величество прав, Илья Григорьевич. Два года назад мы пытались сохранить болезнь Ксении в тайне. Приглашали консультантов, якобы для другой пациентки. Через неделю весь двор знал. Пришлось объявить, что девочка умерла, и спрятать ее здесь.

— Двуногий, — прошептал Фырк с неподдельным ужасом. — А ведь они могут быть правы. Если кто-то узнает, что ты — единственная надежда императорского бастарда… Ой, не завидую я тебе. И Веронике не завидую. И всем, кто тебе дорог.

Император прав. Недоброжелатели могут добраться не только до меня, но и до Вероники. Когда у человека есть слабости, обычно, ими начинают пользоваться.

— Вы ведете нечестную игру, ваше величество, — резонно сказал я.

— Жизнь вообще нечестна, — философски заметил Император. — Особенно к маленьким девочкам, которые ни в чем не виноваты. Но я не деспот, Илья Григорьевич. Я не держу вас силой.

Он отошел к двери и широко ее распахнул. Свет из коридора сделал его силуэт темным, почти зловещим.

— Вы можете отказаться прямо сейчас. Без последствий, без обид, без претензий. Мы забудем друг о друге. Вы вернетесь к своей жизни, я — к своей. Ксения… Ксения проживет столько, сколько проживет. Мне не по чину просить или умолять. Я привык к беспрекословному исполнению всех моих приказов. Но именно вам я не хочу отдавать приказ, Илья Григорьевич. У меня ощущение, что я достаточно о вас узнал. Поэтому решайте сами. Либо вы уходите, либо остаетесь — но тогда до конца. До операции. Успешной или нет — не важно. Но до конца.

Проходимец. Умный, расчетливый проходимец. Он же знает — знает! — что я не уйду. Знает, что для меня здоровье пациента важнее собственной свободы. Он видел, как я бился за каждого больного. И сейчас использует мою клятву, мой долг против меня самого. Однако, он должен понимать, раз так хорошо меня узнал, что я не оставлю своих пациентов на волю судьбы.

Я посмотрел на девочку за стеклом. Она не спала — я видел, как дрожат ее ресницы. Я медленно подошел к опрокинутому стулу. Поднял его и аккуратно поставил на место.

И устало, но твердо сказал:

— Закройте дверь, Ваше Величество. Сквозит.

Четырнадцать лет. Парализована. Умирает. И мечтает увидеть море.

А я тут размышляю о своей свободе.

— О моих пациентах в Муроме позаботятся? — спросил я. Вопрос прозвучал твердо и уверенно.

В глазах Императора мелькнуло торжество.

— Разумеется. Если понадобится, я отправлю лучших лекарей из столицы. Но на сколько я знаю, ваша команда прекрасно справляется без вас. Кстати, я слышал, Михаил Шаповалов пришел в сознание. Узнает маму, пытается говорить.

Ну да. Император. У него глаза и уши везде. Наверное, знает, что я ем на завтрак и какого цвета носки ношу. Паранойя и тотальный контроль — две стороны одной медали.

— И Веронике передадут, что я на важном правительственном задании?

— Если хотите. Можете написать письмо. Его доставят. Без цензуры, — добавил он, уловив мой скептический взгляд.

В общем-то, условия были достойными. А мне было действительно интересно заняться случаем Ксении.

— Я остаюсь, — спокойно ответил я.

— Благодарю, — ответил Александр Четвертый. — вы приняли верное решение.

Император слегка поклонился. Жест был неожиданным — императоры не кланяются простым смертным.

— Вам будут предоставлены лучшие апартаменты. Любая еда — хоть устрицы из Франции, хоть черная икра ложками. Любые развлечения — книги, музыка, что пожелаете. Библиотека, лаборатория, тренажерный зал — все к вашим услугам. Просто…

— Просто не покидая территорию, — закончил я за него. — Золотая клетка остается клеткой, Ваше Величество. Даже если прутья из чистого золота.

— Но золотая, — усмехнулся он без веселья. — А это лучше, чем железная в каземате.

Туше. Намек понят.

— Филипп, — обратился он к старику, — проводите Илью Григорьевича в его покои. И распорядитесь насчет команды. Всех, кого он назвал — сюда. Немедленно. Если надо — силой.

— А если откажутся? — спросил Филипп Самуилович.

— Не откажутся, — голос Императора снова стал жестким, как сталь. — Объясните им, что это не просьба. Это приказ. Именем Императора.

Он направился к выходу, но в дверях остановился.

— Илья Григорьевич. Я знаю, что вы думаете обо мне сейчас. Но мне абсолютно плевать.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Император, он и есть Император.

— Пойдемте, — мягко сказал Филипп Самуилович. — Покои действительно великолепные. Вы удивитесь.

— Вряд ли. После всего случившегося меня уже сложно чем-то удивить.

Но я ошибался.

Филипп не соврал — апартаменты были не просто великолепны. Они были абсурдно роскошны. Три комнаты, каждая размером с мою квартиру в Муроме. Спальня с кроватью, на которой можно было бы устроить небольшой балет — четыре метра в ширину, с балдахином из темно-синего бархата и периной, в которой тонешь как в облаке. Кабинет — дубовые панели на стенах, камин из цельного куска белого мрамора, библиотека от пола до потолка, заставленная фолиантами в кожаных переплетах. Гостиная с панорамным окном на тот самый сад, который был виден из палаты Ксении.

— Это западное крыло, — пояснил Филипп, открывая тяжелые шторы. Солнечный свет ворвался в комнату, заиграв на хрустальных подвесках огромной люстры. — Полностью в вашем распоряжении. Звоните — и прислуга исполнит любое желание.

— Кроме желания выйти отсюда, — усмехнулся я.

— Кроме этого, да, — старик не стал притворяться. — Но поверьте, Илья Григорьевич, это для вашей же безопасности. Император не преувеличивал насчет врагов. Слишком многие заинтересованы в смерти Ксении.

— Почему? — я опустился в кресло. Мягкое, удобное, засасывающее как трясина. — Она же бастард.

Филипп Самуилович одобрительно посмотрел на меня и подошел к бару — да, тут был и бар, полный хрусталя и бутылок с дорогим алкоголем — налил себе в бокал коньяка. Мне предложил жестом, я отказался.

— Я не сомневался, что вы все поймете. Видите ли, мертвый бастард — это проблема. Живой бастард — это инструмент. Ее можно выдать замуж за нужного человека. Можно использовать как заложницу. Можно шантажировать Императора ее безопасностью.

Он сделал глоток, поморщился — коньяк был крепким.

— Но главное — живая Ксения делает Императора уязвимым. Он сильно любил ее мать, но она была ему не по статусу и умерла при родах. Это стало для него большой потерей и всю свою любовь он отдал дочери. Любит ее больше жизни. Готов на все ради нее. А правитель, у которого есть слабость — это подарок для заговорщиков. Мертвая Ксения…

Получается, в этом мы похожи с Императором, мы бережем свои слабости.

— Сломает его, — закончил я за Филиппа Самуиловича.

— Именно. Сломленный отец — слабый правитель. А слабого правителя легко свергнуть. Особенно если у тебя есть армия, деньги и права на престол.

Грязная, циничная, кровавая политика. И посреди всего этого змеиного клубка — четырнадцатилетняя девочка, которая ни в чем не виновата. Которая просто хочет жить.

Следующие два дня тянулись странно. Время словно загустело, как патока. Минуты превращались в часы, часы — в дни.

Я изучал медицинские данные до рези в глазах. Строил трехмерные модели ствола мозга на основе МРТ-снимков, рисовал схемы оперативных доступов, рассчитывал углы входа зонда. И проводил время с Ксенией.

Она оказалась удивительным собеседником. За внешней хрупкостью скрывался острый, как скальпель, ум и едкое, самоироничное чувство юмора.

— Знаете, господин лекарь, что самое смешное в моей ситуации? — спросила она как-то вечером, когда я читал ей вслух.

— Что?

— Я прочитала больше книг о путешествиях, чем иной путешественник за всю жизнь. Знаю названия всех морей — Средиземное, Черное, Красное, Желтое, даже море Лаптевых, хотя кто такой этот Лаптев, я не помню. Могу по памяти нарисовать карту любого побережья — вон, на потолке, видите? Это Скандинавия. Я сама нарисовала. Ну, продиктовала художнику, что где рисовать.

Действительно, на потолке ее палаты была детальная, точная карта с фьордами и заливами.

— Но я ни разу не видела настоящего моря. Ни разу не трогала песок — он правда такой, как пишут? Мелкий, сыпучий, просачивается сквозь пальцы? Ни разу не пробовала морскую воду — правда ли она настолько соленая, что щиплет язык?

— После операции увидишь, — пообещал я, откладывая книгу. — И потрогаешь. И попробуешь.

— Если выживу.

— Выживешь.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты упрямая, — сказал я с улыбкой. — Как твой… дядя Саша.

Слово «отец» так и просилось на язык, но я сдержался. Не мое дело. Мое дело — сделать так, чтобы она увидела это прекрасное море.

— А упрямые не сдаются, — закончил я. — Они вцепляются в жизнь зубами и не отпускают.

Она улыбнулась. Грустно, но с надеждой.

— Он очень хороший, знаете? Дядя Саша. Всегда был рядом, сколько я себя помню. Приносил игрушки, когда я была маленькой. Читал сказки — у него красивый голос, глубокий. Учил играть в шахматы — я у него даже выигрывала иногда, хотя подозреваю, он поддавался.

Ее взгляд затуманился воспоминаниями.

— Когда мне было восемь, я спросила, почему у меня нет мамы. Все дети говорили о мамах, а у меня ее не было. Он тогда… я никогда не видела, чтобы взрослый человек так плакал. Обнял меня и просто плакал, молча. А потом рассказал о ней. О том, какая она была красивая, добрая, умная. Показал портрет — я храню его рядом с собой.

— Можно взглянуть?

Она кивнула в сторону тумбочки. Я осторожно открыл ящик, достал небольшую миниатюру в овальной серебряной рамке. С портрета на меня смотрела молодая женщина с живыми, смеющимися глазами. Темные волосы, тонкие черты лица, чуть грустная улыбка. Красивая. И сразу стала понятно на кого похожа дочь.

— Единственное, что меня огорчает… — Ксения замялась.

— Что?

— Он не дает мне видеться с друзьями. Говорит, это опасно. Слишком опасно.

Она попыталась пожать плечами — вышло только легкое подергивание.

— Раньше они приходили — дети придворных, мои ровесники.

Ее голос стал тише.

— А потом я заболела. И их перестали пускать. Уже больше года я не видела никого, кроме лекарей, учителей и дяди Саши. Иногда мне кажется, что я не больна, а заключена. Что эта палата — не больничная, а тюремная камера.

Бедная девочка. Как будто паралича и смертельного диагноза мало — еще и тотальное одиночество. Ее заперли, чтобы защитить тайну Императора. Принесли ее детство, ее дружбу, ее последние радости в жертву политике.

— Это временно, — сказал я, хотя сам не очень в это верил. — После операции все изменится.

— Вы правда в это верите? — она посмотрела на меня своими серыми глазами-сканерами. Глазами отца.

— Стараюсь верить.

На второй день привезли Артема.

Я сидел в своем роскошном кабинете, в сотый раз просматривая трехмерную модель ствола мозга, когда дверь распахнулась без стука.

— Ни хрена себе хоромы!

Знакомый голос заставил меня вскочить. Артем стоял в дверях, ошарашенно озираясь по сторонам.

— Илюха, ты что — в лотерею выиграл? Или банк ограбил?

— Хуже, — я шагнул к нему и обнял. Крепко, по-мужски. — Сел в золотую клетку.

— В смысле?

Артем отстранился, внимательно меня разглядывая. Я, как лекарь, тут же отметил — он похудел. Темные круги под глазами, щетина, похоже, уже дневная. Не выспался, не поел нормально.

— Ну что, как тебе императорский эскорт? — спросил я, усаживая его в кресло.

— А то ты не знаешь! Среди ночи — три часа, мать их! — в дверь ломятся. Люди в черном, без опознавательных знаков. «Артем Воронов? Собирайтесь, поедете с нами». Я было дернулся, думал, арестовывают за что-то. А они: «По приказу Императора». Императора!

Он устало потер лицо ладонями.

— Сунули в машину, повезли. Куда — не сказали. Зачем — тоже. Сначала в поезде трясли, потом в машине не пойми по каким дорогам, потом еще фиг знает сколько по коридорам водили. И вот я здесь. Где, кстати, «здесь»? И что за херня, Илья, происходит?

Я вкратце обрисовал ситуацию. Без имен, без титулов, без статусов. Девочка четырнадцати лет, опухоль ствола головного мозга, операция, которую никто в мире не хочет делать.

Артем слушал, и лицо его становилось все серьезнее.

— Стоп! — он поднял руку. — Стоп, стоп, стоп! Не говори, кто она. Пожалуйста.

— Но…

— Я догадываюсь, Илья. Не дурак. Тайная резиденция, приказ Императора, четырнадцатилетняя девочка, которую прячут ото всех… Но знать точно не хочу. Пусть для меня она останется просто пациенткой. Самой важной в моей жизни, но просто пациенткой. Так будет правильнее. И безопаснее. Для всех.

Мудрое решение. То, чего не знаешь, не сможешь выболтать. Даже под сывороткой правды.

— Хорошо. Как там Муром? Мишка Шаповалов?

Артем улыбнулся — впервые с начала разговора.

— Мишке лучше. Намного лучше. Пришел в себя полностью. Узнает родных, говорит — пока простые слова, но говорит! «Мама», «папа», «пить».

Камень с души. Здесь я победил.

— А Игорь Степанович? Наверное, рад?

Улыбка сползла с лица Артема.

— Его арестовали.

— Что⁈ — я подскочил. — За что⁈

— Говорят — превышение должностных полномочий и халатность, повлекшая тяжкие последствия. Не знаю что конкретно, но по больнице ходят такие слухи.

— Бред же!

— Конечно, бред. Шаповалов — самый «правильный» лекарь из всех, кого я знаю, — Артем понизил голос, хотя мы были одни в огромном кабинете, — Кобрук ему помогает, вроде как у нее все схвачено, но сколько он пробудет в СИЗО — не известно.

Настораживает эта несправедливость. Но… сначала нужно спасти Ксению, чтобы выбраться оттуда. А потом я получу влияние и вытащу Игоря Степановича.

— Беда. Будем надеяться Кобрук справится. А Вероника? — с интересом спросил я, надеясь, что хотя бы у нее все в порядке.

— Переживает за тебя страшно. Места себе не находит. Мы все за тебя переживали — ни слуху, ни духу, теперь понятно, почему. Так что за операция нас ждет? Покажешь?

Я разложил на огромном столе снимки, схемы, расчеты. Артем изучал их молча, но я видел, как постепенно бледнеет его лицо.

— Охренеть, — выдохнул он наконец, отодвигаясь от стола, как от ядовитой змеи. — Это же… это же убийство, Илья.

— Десять процентов успеха, — мой голос звучал уверенно.

— Оптимист хренов. Я бы дал пять. От силы. И то если звезды сойдутся в правильном созвездии.

— Но ты поможешь?

— А у меня есть выбор? — он усмехнулся, но в глазах была неподдельная тревога. — Они же меня отсюда не выпустят, пока все не закончится. Так же?

— Так.

— Золотая клетка на двоих. Или уже на скольких? Кого еще притащат?

— Ага, команду кошмара, — пробормотал у меня в голове Фырк. — Все с гонором, все звезды. Вот увидишь, двуногий, передерутся еще до начала операции.

И знаете что? Ворчливый бурундук оказался прав.

— Целую команду, — усмехнулся я.

К вечеру нас всех собрали в большой симуляционной комнате.

Огромное белое пространство, залитое ровным, без теней, светом. Похоже на чистилище. Или на арену перед выходом гладиаторов. В центре — пустота.

Император так и не появился с момента нашего разговора. То ли занят, то ли решил дистанцироваться. Если операция провалится, он сможет сказать: «Я в этом не участвовал, это все они». Умно.

Команда собиралась постепенно. Первым вошел академик Неволин.

Я ожидал увидеть дряхлого старца, но вместо этого в комнату вплыл человек, излучающий гранитную уверенность и абсолютное превосходство. Да, седой. Да, в возрасте. Но спина прямая как струна, походка твердая, а взгляд острый как скальпель. Он окинул меня взглядом, каким ценитель оценивает картину сомнительного происхождения, и поморщился.

— Меня зовут Виктор Семенович. А вы и есть тот самый Разумовский? — голос неожиданно молодой, звучный, с бархатными нотками.

— Я.

— Хм.

Одно «хм», но в нем было столько презрения.

— Молодой человек, вы хоть понимаете, от чего меня оторвали? Я готовил доклад для Всемирного конгресса нейрохирургов! Революционная методика! Это прорыв! Это Нобелевская премия! А меня притащили сюда как какого-то…

Следом вошла профессор Астафьева.

Если Неволин был огнем, то она была льдом. Строгий темно-синий костюм, волосы в идеальный пучок, ни грамма косметики. Очки в тонкой оправе делали ее похожей на директрису элитной школы для девочек.

— Профессор Астафьева Марина Львовна, — представилась она, протягивая руку. Рукопожатие крепкое, сухое, короткое. — Нейрофизиолог. Надеюсь, меня вызвали не зря. Мое время стоит очень дорого.

— Надеюсь, что не зря, — ответил я.

Она посмотрела на меня так, словно я был студентом, не выучившим урок.

— Надежда — не медицинский термин, молодой человек. Оперируйте фактами.

— О, эта тетка думает, что тебя живьем съест, двуногий. И не подавится, — хихикнул Фырк. — Но она плохо знает моего двуногого.

Третьим влетел — именно влетел — Доронин.

Молодой, тощий, с взъерошенными волосами, которые торчали во все стороны, как у безумного ученого из комиксов. В руках планшет, из карманов торчали какие-то инструменты и мотки проводов.

— Где пациент? Где оборудование? Мне нужны параметры! — он тараторил без остановки, его глаза лихорадочно бегали. — Точные параметры! Температура коагуляции? Глубина проникновения? Диаметр зонда?

— Успокойтесь, Иван Сергеевич, — холодно осадила его Астафьева. Похоже, они уже были знакомы. — Сначала дождемся всех.

— Ждать⁈ У меня семнадцать проектов в работе, Марина Львовна! Я не могу ждать!

Последней вошла Матрона Егоровна Железнова.

И если все предыдущие входили, то она материализовалась. Просто в какой-то момент она уже была в комнате, хотя секунду назад ее не было. Дородная, основательная, как русская печь. И взгляд. Взгляд человека, который видел все и уже ничему не удивляется.

Она окинула всех нас тяжелым взглядом и хмыкнула:

— Ну и сборище. Прямо консилиум нобелевских лауреатов.

— Я действительно номинирован на Нобелевскую… — напыжился Неволин.

— И чего это Император нас всех сюда стащил? — беззастенчиво перебила его Матрона. — Меня с дежурства сняли. Впервые за пять лет! У меня там две полостные операции были намечены!

Все смотрели на меня. Четыре пары глаз. Презрение, скепсис, нетерпение и усталое любопытство. Я стоял как первокурсник перед экзаменационной комиссией, состоящей сплошь из профессоров-садистов.

В этот момент двери распахнулись, и двое техников в белых комбинезонах ввезли в комнату… нечто.

Это был большой куб из матового, молочно-белого, полупрозрачного материала, установленный на специальной тележке. Внутри куба клубилась и медленно пульсировала какая-то туманная, светящаяся субстанция. От основания куба тянулись десятки проводов и тонких трубок к сложному аппаратному комплексу, который прикатили следом.

Вся «команда мечты» замолчала и с изумлением уставилась на этот странный объект. Даже Неволин забыл о своей Нобелевской премии.

— А вот и наш пациент, господа, — сказал я спокойно, с легкой усмешкой. — Прошу любить и жаловать.

Конструкция была размером с большой операционный стол. Хромированный каркас, густое переплетение трубок и проводов, россыпь мигающих индикаторов. В центре — прозрачная капсула из какого-то кристаллического материала, похожего на горный хрусталь. А внутри капсулы…

Внутри медленно пульсировало что-то розовато-серое. Размером с человеческую голову, но бесформенное. Как гигантский комок живого, дышащего теста. При каждой пульсации по его поверхности пробегали мимолетные искры — голубые, фиолетовые, золотистые.

— Господа, дамы, — Филипп Самуилович вышел вперед. Старик выглядел изможденным — наверное, не спал все эти дни, организовывая это чудо. — Перед вами уникальный симулятор. Совместная разработка лучших магов, алхимиков и инженеров Империи. Фактически — искусственно созданная модель человеческого мозга с имитацией конкретной патологии.

— Что за чушь? — фыркнул Неволин, скрестив руки на груди. — Мозг нельзя смоделировать! Это не механизм!

— Можно, если очень постараться, — возразил Доронин, уже вовсю сканируя симулятор каким-то жужжащим прибором. Его глаза горели фанатичным огнем. — О, интересно! Белковая матрица? Нет, полисахаридная! С включением органических полимеров! Гениально!

— Он магически скопирован с Ксении. Лучшие маги Империи постарались, над этим. Все повторяет ее организм до миллиметра. Вы будете тренироваться на нем, — продолжил Филипп, игнорируя их перепалку. — Оттачивать технику, отрабатывать взаимодействие. Симулятор реагирует как живая ткань. Если допустите критическую ошибку — он «умрет». Покажет остановку витальных функций.

— Какую операцию мы отрабатываем? — резко, как выстрелил, спросил Неволин. — И почему я, академик, должен подчиняться этому… мальчишке? — он ткнул в меня пальцем.

Пора. Момент истины.

Я молча подошел к проектору, вставил в него небольшой кристалл-носитель. На белой стене появилось изображение. Снимок МРТ. То самое размытое, зловещее пятно в самом центре человеческого мозга.

— Диффузная интрамедуллярная глиома ствола головного мозга, — произнес я четко, громко, чтобы услышал каждый.

На секунду в комнате повисла тишина.

А потом комнату взорвало.

— Вы с ума сошли⁈ — Неволин побагровел так, что я всерьез испугался за его сосуды. — Это неоперабельно! Категорически! Абсолютно!

— Я не буду участвовать в этом… в этом преступлении! — Астафьева резко сняла очки и начала яростно протирать их платком. Ее руки заметно дрожали — первая эмоция, которую я у нее увидел. — Это не медицина, это варварство! Вы хотите починить швейцарские часы кувалдой!

— Технически невозможно создать инструмент для такой операции! — запричитал Доронин, хватаясь за свои взъерошенные волосы. — Слишком глубоко! Слишком тонко! Погрешность в микрон — и пациент мертв! Это даже не ювелирная работа, а субатомная физика!

— А я вообще не понимаю, о чем речь, — буркнула Матрона Егоровна, скрестив на груди свои могучие руки. — Но если эти умники говорят, что невозможно, значит, невозможно. Я тридцать пять лет в операционной, всякого насмотрелась. Но чтобы оперировать то, что оперировать нельзя…

Они развернулись к выходу. Синхронно, как по команде. Единым фронтом гениев, столкнувшихся с задачей, которую считали ниже своего достоинства. Все, кроме Артема, который стоял в углу, белый как полотно, и Филиппа, который лишь грустно качал головой.

— Стойте!

Громогласно произнес я.

Они остановились у самой двери, но не обернулись.

— Нам нечего слушать, юноша, — произнес Неволин. — Диагноз — приговор. Диффузная глиома ствола — это смерть. Любое вмешательство — не лечение, а убийство. Просто более быстрое. Тема закрыта.

Старик сделал шаг к выходу. Еще один — и он исчезнет, а за ним и остальные. И тогда все.

— Академик, вы правы.

Это заставило его замереть. Нога, уже занесенная для следующего шага, застыла в воздухе.

— Вмешательство скальпелем — убийство. Классическая резекция — самоубийство. Попытка выпарить опухоль — безумие. Поэтому я и не предлагаю ничего из этого.

Неволин наконец развернулся полностью. В его глазах читался вопрос и скепсис в равных пропорциях.

— И что же вы предлагаете, юноша? Молиться? Или, может, танцы с бубном?

Я проигнорировал сарказм. Неспешно, отмеряя каждый шаг, я подошел к проектору.

Сарказм — это защитная реакция. Он пытается скрыть свою растерянность. Хороший знак. Значит, я его зацепил. Теперь — факты. Только факты, от которых он не сможет отмахнуться.

— Я не собираюсь вырезать опухоль, — сказал я, включая проектор. — Это действительно невозможно — она проросла ствол насквозь, как корни дерева прорастают землю. Попытка удалить ее — все равно что пытаться вытащить арматуру из бетона. Бетон рассыплется.

Щелчок мыши. На экране появился снимок — не обычный МРТ. Он было отражением того, что показывал Сонар. Достаточно близко, чтобы передать суть.

— Но я собираюсь уничтожить ее командный центр.

Астафьева развернулась. Резко, словно ее дернули за невидимую нить.

— Командный центр? У опухоли нет командного центра. Это не армия, это…

— Это колония, — перебил я. — Колония клеток. И как у любой колонии, у нее есть ядро. Метаболическое ядро — зона наиболее активного роста, откуда идут сигналы к периферии.

Новый слайд. ПЭТ-скан с радиоактивной глюкозой. На фоне серой, неактивной массы мозга — яркое, пылающее пятно.

— Вот оно. Два миллиметра в диаметре. Расположено в дорсальной части моста, между ядром отводящего нерва и медиальной петлей. Это источник. Остальное — просто реактивная зона, клетки, которые следуют приказам центра.

Взъерошенный Доронин оторвался от своего планшета. Его глаза за толстыми стеклами очков заблестели. Я узнал этот взгляд — так смотрит инженер, которому только что предложили спроектировать вечный двигатель. Невозможная, но безумно интересная задача.

— Подождите… подождите-подождите! — он подскочил ко мне, его пальцы забегали по экрану планшета, вызывая какие-то схемы. — «Выключить»? Вы имеете в виду точечную термоабляцию? Но… это же невозможно! Чтобы прижечь ядро размером в пару миллиметров на такой глубине, нужен зонд… он должен быть не толще иглы! И при этом способным генерировать импульс с точностью до десятых долей градуса! Таких технологий не существует!

Вот. Теперь Доронин говорит как инженер. Он обсуждает не «как навести», а «каким инструментом работать».

Я кивнул. Первый пошел.

— Именно поэтому вы здесь, Иван Сергеевич. Я слышал, вы лучший инженер-артефактор в Империи. Вы можете создать такой зонд?

Доронин закусил губу, его взгляд забегал по моим схемам.

— Теоретически… если использовать монокристалл адамантина в качестве световода… и магическую фокусирующую линзу на конце… и систему охлаждения на микротрубках… Черт, это безумие! Но… это может сработать. Это гениально! Но даже если я создам такой зонд… — он поднял на меня взгляд. — Как вы собираетесь наводить его? Погрешность стереотаксической рамы — плюс-минус полмиллиметра. Вы промахнетесь.

Теперь его вопрос логичен. Он создал «снайперскую винтовку», но не понимает, у кого есть такой же «снайперский глаз».

— Рама даст нам базовые координаты, — объяснил я, подходя к проектору и указывая на схему. — Грубую наводку. А дальше…

Я постучал себя пальцем по виску.

— Дальше навигатором буду я. Я буду вести зонд, ориентируясь не на статичные снимки, а на живую, пульсирующую картину внутри ее мозга. Ваша задача — дать мне идеальный инструмент. Моя — провести его по единственно верному пути.

Доронин замер на секунду, переваривая услышанное. А потом его лицо расплылось в безумной, восторженной улыбке.

— Идеальный инструмент и идеальный оператор… — прошептал он. — Боже мой. Это… это самая красивая инженерная задача в моей жизни. Я в деле!

А вот и первый союзник. Доронин — инженер. Он мыслит не как лекарь, а как технарь. Для него нет «невозможно». Есть задача и поиск решения. Он уже не видит пациента. Он видит сложнейшую техническую проблему. И его глаза горят азартом.

В комнате повисла тишина. Слышно было только тихое гудение вентиляции и едва различимое попискивание симулятора.

— Даже если это возможно технически… — первой нарушила молчание Астафьева. — При прохождении зонда через ствол мозга вы вызовете каскад рефлексов. Раздражение ретикулярной формации — потеря сознания. Задели вагусное ядро — брадикардия вплоть до остановки сердца. Коснулись дыхательного центра — апноэ. Это минное поле, где каждый квадратный миллиметр — потенциальная смерть.

— Именно поэтому вы здесь, Марина Львовна.

Я смотрел ей прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.

— Ваша система интраоперационного мониторинга — лучшая в Империи. Шестьдесят четыре канала ЭЭГ, соматосенсорные вызванные потенциалы, моторные вызванные потенциалы, мониторинг черепных нервов. Вы можете отследить активность каждого ядра в стволе. И предупредить меня за мгновение — буквально за миллисекунду — до того, как рефлекс станет необратимым.

Я повернулся к Артему, который все это время молча стоял в углу. Наши взгляды встретились.

— А твоя задача, друг, быть готовым к кризу. К любому. Атропин под рукой для вагусного криза. Адреналин для остановки. ИВЛ в режиме «готов». И главное — не паниковать. Что бы ни случилось.

Артем кивнул. Коротко, по-военному. Без тени сомнения. Мы понимали друг друга без слов.

— А моя задача? — в дверях стояла Матрона Егоровна. Оказывается, она не ушла. Она стояла и слушала. — Что должна делать старая операционная сестра?

— Быть моей памятью, — ответил я, глядя на эту основательную, невозмутимую женщину с огромным уважением. — Операция продлится часы. Десять, двенадцать, может, пятнадцать. Концентрация ослабнет. Руки устанут. Глаза перестанут четко видеть. Вы должны помнить каждый мой шаг, каждое движение. И напоминать, если я начну отклоняться от плана.

— Ого, двуногий! А ты, оказывается, не только резать умеешь, но и языком чесать! — восхищенно проскрипел в голове Фырк. — Смотри-ка, всех построил! Этот старый павлин Неволин аж клюв свой заткнул. Ледышка Астафьева растаяла. А сумасшедший профессор сейчас от восторга в штаны наложит! Прямо секта имени Разумовского!

Я мысленно усмехнулся.

— Я не нейрохирург, парень. Откуда мне знать ваш план? — хмыкнула Матрона Егоровна, но я видел, что она не сдвинулась с места. Ждала.

— Вы работали на сотнях операций. Видели, как работают лучшие. Вы умеете читать хирурга как открытую книгу — по дыханию, по напряжению плеч, по микродвижениям пальцев. Вы поймете, когда я делаю что-то не так. И остановите меня.

Она снова хмыкнула. Несогласие, но уже и не отказ. Этого было достаточно.

Я повернулся к последнему бастиону — к Неволину. Старик стоял, скрестив руки на груди. Лицо — непроницаемая маска презрения, но в его глазах, отражавших свет от симулятора, я видел крошечную искорку. Интерес. Профессиональный азарт. То, что заставляет хирурга в семьдесят один год продолжать оперировать, а не сидеть в кресле-качалке, пописывая мемуары.

— Академик Неволин. Вы провели тысячу пятьсот тридцать семь операций на головном мозге. Из них двести восемьдесят четыре — на стволе. Вы знаете эту область как свою квартиру. Каждый изгиб, каждую борозду, каждое ядро.

— Льстить не надо, юноша. Факты мне известны.

— Это не лесть. Это признание вашего опыта. Который мне нужен. Потому что мой план сработает только если вы — именно вы — будете контролировать макродвижения. Я вижу микромир, клеточный уровень. Но я могу потерять общую картину. Зациклиться на деталях. А вы… вы видите лес, а не отдельные деревья.

Пауза повисла в комнате. Долгая, тягучая, как сироп.

— Даже если все это сработает… — Неволин наконец медленно покачал головой. — Это безумие.

— Академик, год назад вы дали этой девочке ноль шансов. Помните? Вы смотрели на снимки, видели расположение опухоли и сказали отцу: «Готовьтесь к худшему. Медицина бессильна». Я читал ее карту и видел там вашу фамилию.

Старик дернулся, как от физического удара. Помнил. Конечно, он помнил. Такие диагнозы не забываются. Они остаются рубцами на совести даже самого опытного лекаря.

— Я предлагаю десять процентов. Один шанс из десяти. Это мало, но бесконечно больше нуля. Выбор за вами: остаться в истории человеком, который подписал смертный приговор ребенку. Или человеком, который рискнул ради одного шанса из десяти.

Я протянул руку и выключил проектор. Комната погрузилась в мягкий полумрак, освещаемая лишь ровным светом симулятора. Все было сказано. Больше слов — только испорчу эффект.

— Я свой выбор сделал. А вы?

Тишина растянулась на минуту. Две. Три. Фырк ерзал на моем плече, еле сдерживаясь, чтобы не заверещать от нетерпения. Я чувствовал, как его маленькое сердечко колотится о мою шею. Ррык в углу приподнял свою огромную голову, его золотые глаза внимательно следили за людьми, не мигая.

Первой сдалась Астафьева. Она решительно надела очки и подошла к своему пульту.

— Покажите мне параметры мониторинга. Детально. Какие именно ядра нужно отслеживать, с какой частотой, какие пороговые значения.

Доронин, словно очнувшись, подскочил к симулятору.

— Мне нужны характеристики зонда! Материал, диаметр, теплопроводность! И алгоритм нагрева! Линейный? Импульсный? Градиентный?

Матрона Егоровна подошла к столу с инструментами, накрытому стерильной простыней. Сдернула ее одним резким движением.

— Что ж, покажите вашу схему, Разумовский. Посмотрим, что за бред вы там нарисовали. И если это полная херня, я первая вас отсюда выкину. За шкирку. Как котенка.

Неволин стоял дольше всех. Он смотрел на меня долгим, тяжелым, оценивающим взглядом. Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Хорошо. Попробуем. Но если эта девочка умрет из-за вашей самоуверенности, юноша… Я лично позабочусь, чтобы вас больше никогда не подпустили к операционной. Ни в этой жизни, ни в следующей.

— Договорились.

Они остались. Не из веры в меня — ее не было. Не из сострадания к Ксении — они ее даже не видели. Они остались из профессионального азарта.

Из страха упустить шанс сделать невозможное. Из опасения, что какой-то мальчишка может оказаться прав, а они — нет. Но остались. И это все, что мне было нужно.

Симулятор гудел как потревоженный улей. Десятки проводов тянулись от него к мониторам, на экранах которых уже бежали бесконечные столбцы цифр, графики и трехмерные диаграммы.

Доронин носился вокруг установки с какими-то приборами, что-то измерял, калибровал, бормотал себе под нос формулы, понятные, кажется, только ему одному.

— Готово! — выкрикнул Доронин, отскакивая от установки, словно она была раскаленной. — Зонд откалиброван! Диаметр — пятьдесят три микрона! Температурный диапазон — от тридцати семи до девяноста градусов с точностью в одну десятую! Скорость нагрева — два градуса в секунду!

— Мониторинг подключен, — доложила Астафьева, не отрывая взгляда от своих экранов. Ее пальцы летали над сенсорной панелью. — Отслеживаю активность шестнадцати ядер ствола. Пороговые значения установлены. При приближении к критическим параметрам — звуковой сигнал.

— Инструменты готовы, — Матрона Егоровна разложила на столике все необходимое с маниакальной аккуратностью. Скальпели, пинцеты, ретракторы — все блестело стерильной чистотой. — Хотя какие тут инструменты… Одна игрушка светящаяся.

Неволин надел хирургические очки с мощным увеличением, превратившись в некое подобие стрекозы.

— Начинаем. Разумовский, вы ведете зонд. Я контролирую общую траекторию по данным рамы. Малейшее отклонение — останавливаемся.

Я взял манипулятор. Тонкая, почти невесомая рукоятка, похожая на стилус для планшета, только в сто раз точнее. От нее тянулся световод — тоньше человеческого волоса, гибкий, светящийся изнутри мягким голубым светом.

Глубокий вдох. Выдох. Еще один вдох.

Сонар активировался мгновенно. Мир вокруг словно расслоился. Я видел симулятор не как розовую гелевую массу в прозрачной капсуле, а как живую, пульсирующую трехмерную карту. Каждый «сосуд», каждое «ядро», каждый «проводящий путь». Алхимики и маги постарались на славу — имитация была почти идеальной.

— Начинаю введение. Точка входа — пять миллиметров каудальнее большого затылочного отверстия.

Зонд коснулся поверхности. Я почувствовал на кончиках пальцев легкое сопротивление — «твердая мозговая оболочка». Чуть больше давления — мягкий прокол.

— Прохожу оболочки… Вхожу в ткань… Глубина — пять миллиметров.

На мониторах Астафьевой забегали зеленые линии ЭЭГ. Симулятор «ожил», имитируя реакцию живого мозга на вторжение.

— Параметры в норме, — подтвердила она своим ровным, бесцветным голосом. — Продолжайте.

Глубже. Десять миллиметров. Пятнадцать. Зонд медленно, микрон за микроном, погружался в вязкую, податливую массу, оставляя за собой тончайший, почти невидимый канал. Все шло по плану.

— Приближаюсь к первой опасной зоне. Позвоночная артерия справа.

Вот она. Пульсирует в такт невидимому сердцу. Сонар показывает ее как алую реку жизни. Всего полмиллиметра зазора. Одно неверное движение — и я проткну ее. В реальности это означало бы массивное субарахноидальное кровоизлияние. Мгновенная смерть. Спокойно. Дыши. Ты делал и не такое.

— Корректирую траекторию. Отклонение влево на ноль-два миллиметра.

— Вижу на мониторе, — подтвердил Неволин. Его голос был напряженным, но все еще ровным. — Хорошо. Продолжайте.

Двадцать миллиметров. Тридцать. Зонд послушно шел вперед, погружаясь в тайны самого древнего и самого важного участка мозга.

— Вхожу в ствол мозга. Продолговатый мозг, уровень перекреста пирамид.

Напряжение в комнате можно было резать ножом. Даже Филипп Самуилович, стоявший в стороне, замер и, кажется, перестал дышать. Доронин впился взглядом в свой монитор, его пальцы нервно постукивали по краю стола.

— Сорок миллиметров… Пятьдесят… Прохожу ретикулярную формацию…

— Осторожно! — предупредила Астафьева. — Вижу нарастание активности! Еще немного и…

— Контролирую. Шестьдесят миллиметров… Семьдесят…

Цель была близко. Я видел ее Сонаром — яркое, злое пятно, пульсирующее чужеродной, раковой энергией. Метаболическое ядро опухоли.

— Подхожу к цели… Еще три миллиметра… Два…

— Давление растет! — крикнул Артем, не отрывая взгляда от своего монитора. — Сто шестьдесят на сто!

— Это нормальная реакция, — отмахнулся я, полностью сосредоточенный на кончике зонда. — Еще миллиметр…

И тут симулятор взвизгнул. Пронзительно, оглушительно, как пожарная сирена.

На главном мониторе вспыхнула надпись, выжженная на сетчатке кроваво-красными буквами:

«КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ СОСУДОДВИГАТЕЛЬНОГО ЦЕНТРА. НЕОБРАТИМЫЙ КОЛЛАПС. СМЕРТЬ ЧЕРЕЗ 0.3 СЕКУНДЫ.»

Я рефлекторно отдернул руку, но было поздно. Симулятор «умер». Индикаторы погасли, на всех мониторах вытянулись идеально прямые, безжизненные линии.

— Какого черта⁈ — я в ярости ударил кулаком по столу. — Я шел идеально! По всем расчетам до сосудодвигательного центра было еще полтора миллиметра!

Невозможно! Я все рассчитал! Траектория была идеальной! Я чувствовал расстояние, каждый микрон! Какого черта⁈

Астафьева, единственная сохранившая ледяное спокойствие, подошла к мониторам и пролистала запись последних секунд:

— Пульсация ткани. Смотрите — вот здесь, на отметке семьдесят один миллиметр. Систола сердца вызвала микросмещение ткани мозга. Всего на ноль-два миллиметра. Но зонд в этот момент оказался ровно напротив критической зоны.

— Вы хотите сказать, что мозг… двигается?

— Конечно, двигается! — рявкнул Неволин, подходя ближе. Его лицо побагровело от раздражения. — Это не мертвый препарат в формалине! Живая ткань пульсирует в такт сердцу! Смещается при дыхании! Любой первокурсник это знает!

— Опаньки-опаньки! Первый блин комом! — прокомментировал в голове Фырк. — Или, в нашем случае, первая дырка в мозгах. Ничего, двуногий, со всеми бывает! Главное — не проткнуть настоящий мозг!

Черт. Конечно, знаю. Но одно дело — знать теоретически, как аксиому из учебника. Другое — ощутить это на кончиках пальцев. Учесть этот микроскопический танец живой ткани.

Я сделал глубокий вдох, заставляя ярость отступить.

— Перезапускаем. Доронин, перенастройте симулятор.

— Уже делаю! Две минуты!

Семнадцать.

Семнадцать раз за последние восемь часов я убил Ксению.

Поначалу это был профессиональный азарт. Команда, собранная Императором, скрипя зубами, но взялась за работу. Академик Неволин цедил сквозь зубы, но ассистировал. Астафьева следила за «нервами» симулятора, Доронин колдовал над своим зондом. Мы были полны энтузиазма.

Первая «смерть» была быстрой. Я не учел пульсацию мозговой ткани. Зонд сместился на долю миллиметра и проткнул артерию. «Критическое повреждение сосудистого центра. Смерть». Урок усвоен.

Мы попробовали другой подход. Через ликворную цистерну, чтобы меньше травмировать ткань. Я шел идеально, обходя нервные ядра, которые видел только я.

Неволин даже пробормотал «невероятно». Я почти дошел. И снова визг сирены. «Необратимый вагусный криз. Смерть». Оказалось, я пересек пучок блуждающего нерва под неверным углом. Еще один урок, купленный ценой еще одной виртуальной жизни.

Мы меняли тактику. Пробовали входить с разных сторон, меняли скорость, температуру. И каждый раз нас ждал провал. Смерть от отека. Смерть от кровоизлияния. Смерть от рефлекторной остановки сердца. Мы изучили все способы, которыми ствол мозга может убить себя, защищаясь от вторжения.

На десятой попытке закончился кофе. На четырнадцатой — терпение.

Я пытался спорить. Кричал, что это не игра в дартс, что каждая неудача — это не провал, а бесценные данные. Что мы не проигрываем, а составляем карту минного поля, по которому нам предстоит пройти всего один раз.

Но они меня не слышали. Они видели только семнадцать смертей. Семнадцать доказательств того, что они были правы с самого начала.

И вот теперь… семнадцатая попытка. Она была идеальной. Я учел все. Каждый нюанс, каждую ошибку. Я довел зонд до цели. Я активировал его. Я видел своим Сонаром, как «сердце» опухоли начало таять, разрушаться под действием температуры. Я почти закричал от триумфа. Мы побеждали.

А потом симулятор завыл, как сирена воздушной тревоги. «Массивный отек ствола мозга. Остановка дыхания через 15 секунд. Смерть через 6 минут».

Я смотрел на монитор, не веря своим глазам.

— Но… но я все сделал правильно! Опухоль уничтожена!

— Именно поэтому! — Астафьева вскочила, тыча пальцем в экран, ее лицо исказилось от ужаса и понимания. — Смотрите! Некроз опухоли вызвал массивный выброс токсинов! Клеточный детрит, свободные радикалы, медиаторы воспаления! Все это хлынуло в окружающую здоровую ткань!

— И вызвало отек, — закончил Неволин. Его голос был глухим, мертвым. Он выглядел постаревшим на десять лет. — Мы не учли постабляционный синдром. Опухоль можно уничтожить. Но продукты ее распада убьют пациента быстрее, чем сама опухоль.

Тишина. Мертвая, оглушающая тишина.

А потом Неволин взорвался.

— ХВАТИТ! — он с силой ударил кулаком по столу. Инструменты подпрыгнули со звоном. — Достаточно! Это бессмысленно!

Он бьет не по моей технике, не по моим знаниям. Он бьет по моей вере. По той самой надежде, которую я им продал. И он прав. Семнадцать из семнадцати — это не статистика. Это приговор.

— Вы говорили — десять процентов! ДЕСЯТЬ! — кричал он, его лицо налилось кровью. — Это значит, что из десяти попыток одна должна быть успешной! А мы провалили СЕМНАДЦАТЬ! Не десять, не пятнадцать — СЕМНАДЦАТЬ!

Он подошел ко мне вплотную.

— Знаете, что это значит, юноша? Это значит, что ваши десять процентов — ЛОЖЬ! Реальные шансы не десять процентов! Они НОЛЬ! НОЛЬ, вы понимаете⁈

— Виктор Семенович… — попыталась вмешаться Астафьева.

— Молчать! Мы тут восемь часов убиваем виртуальную девочку! Восемь часов! И каждый раз — смерть! Мы не лекари, мы палачи! Экспериментаторы над трупами!

Он сорвал с головы хирургическую шапочку, скомкал и швырнул на пол.

— Я ухожу. И советую всем сделать то же самое. Это не медицина. Это шарлатанство! Попытка выдать желаемое за действительное!

Он развернулся и, не оглядываясь, направился к двери.

Доронин молча, сгорбившись, начал собирать свое оборудование. Его движения были медленными, как у старика.

Астафьева сняла очки, устало потерла переносицу.

Матрона Егоровна встала, ее суставы громко хрустнули в тишине.

— Парень, старик прав. Мы попробовали. Семнадцать раз. Этого достаточно, чтобы понять — не выйдет. Бывает.

Они уходили. Все. Один за другим. Даже Артем смотрел на меня с таким сомнением и жалостью, что мне стало тошно.

А я стоял посреди комнаты, глядя на семнадцатый «мертвый» симулятор, и не мог произнести ни слова.

Потому что возразить было нечего. Они были правы.

Комната опустела. Гудящая тишина давила на уши после яростных криков Неволина. Остались только я, Артем и Филипп Самуилович. Ну и симулятор номер семнадцать, светящийся в полумраке, как надгробие на могиле моей самоуверенности.

Артем подошел, осторожно положил руку мне на плечо.

— Илья… может, они правы? Может, стоит признать…

— Что? — я резко обернулся, и в моем голосе прозвучала горечь, которой я сам от себя не ожидал. — Что я обнадежил умирающего ребенка зря?

— Что ты человек, — тихо сказал он. — У людей есть пределы.

Он сжал мое плечо и ушел, оставив меня одного. Даже Филипп, что-то неразборчиво пробормотав про необходимость отдохнуть, тихо выскользнул за дверь.

Я опустился на пол прямо там, где стоял, прислонившись спиной к холодной, гладкой стене симулятора. Голова откинулась назад. Пустота.

Семнадцать раз. Семнадцать способов убить Ксению. Я перебрал их все. Как искусный палач, изучающий анатомию для более эффективной казни. Может, восемнадцатый способ — это пуля в мою собственную голову? Быстро, эффективно и милосердно. По крайней-мере, для меня.

— Лекарь…

Голос Ррыка прозвучал неожиданно мягко, без обычной ленивой насмешки. Огромный лев материализовался рядом, его призрачное тело отбрасывало мягкое золотое свечение на кафельный пол.

— Возможно, они правы. Возможно, эта задача действительно невыполнима. Даже для тебя.

Он лег рядом, положив массивную голову на передние лапы, и посмотрел на меня своими древними, мудрыми глазами.

— Я видел многих целителей за свои две тысячи лет. Великих и бездарных. Упрямых и сдающихся. Ты — из упрямых. Но упрямство имеет оборотную сторону. Иногда оно заставляет биться в закрытую дверь, когда рядом есть окно.

— Какое окно? — устало спросил я. Голос был чужим, безжизненным. — Тут глухая стена. Со всех сторон.

— Может быть. А может, ты просто не видишь окна из-за усталости. Ты уже семнадцать раз убил ее, лекарь. Виртуально, но убил. Может, хватит?

Даже он. Фамильяр, видевший все. Даже он считает, что это конец. Голос холодного, беспристрастного разума. И этот разум говорит: «Сдавайся».

И тут взорвался Фырк.

Маленький бурундук спрыгнул с моего плеча на пол и встал между мной и Ррыком. Он распушил свой хвост так, что тот стал похож на ершик для бутылок, и оскалил крошечные зубки. Вся его фигурка излучала концентрированную ярость.

— Заткнись, блохастый мешок с экскрементами! — заверещал он мысленно. — Облезлая кошка! Призрачный трус!

Ррык лениво приподнял голову, в его золотых глазах мелькнуло удивление.

— Что?

— Ты меня слышал, ленивая задница! Как ты смеешь сомневаться в моем двуногом⁈ Он не убивал! Он УЧИЛСЯ! Каждая эта «смерть» — урок! Каждая неудача — шаг к успеху!

— Грызун, ты забываешься…

— Это ТЫ забываешься! — Фырк подскочил и ткнул лапкой прямо в нос гигантского льва. Его палец прошел насквозь, но жест был более чем красноречив. — Ты называешь себя Хранителем? Да ты просто декорация! Бесполезная призрачная декорация! Сидишь тут, философствуешь, умничаешь! А когда нужно поддержать — сразу «может, сдаться»!

— Я реалист, грызун. В отличие от тебя.

— Реалист⁈ Да ты пораженец! Сдался, не начав бороться! Мой двуногий не такой! Он найдет способ! Он ВСЕГДА находит способ!

— Твой «двуногий» уперся в стену. Семнадцать раз уперся. Упрямство — это хорошо. Но глупое упрямство ведет в могилу. Он человек, у него есть предел.

— Да я тебе сейчас покажу предел!

С диким воплем Фырк бросился на Ррыка. Его маленькие лапки замахали в воздухе, отчаянно пытаясь достать до львиной морды.

— Я тебе усы повыдергиваю! Гриву на сувениры распущу! Хвост в узел завяжу!

Это было одновременно смешно и грустно. Крошечный бурундук атаковал льва размером с лошадь. Его лапки проходили сквозь призрачное тело, не причиняя ни малейшего вреда, но Фырк не сдавался, продолжая свою яростную и безнадежную атаку.

— Фырк… — начал я.

— НЕ ВМЕШИВАЙСЯ! — заверещал он, не прекращая молотить воздух. — Это между мной и этой ленивой кошкой! Он посмел усомниться в тебе! В ТЕБЕ! Ты спас сотни людей! Вылечил безнадежных! Сделал невозможное!

Он запрыгнул Ррыку на спину, пытаясь вцепиться в несуществующую гриву.

— А этот… этот диванный философ сидит и вещает про пределы! Да что ты знаешь о пределах, а⁈ Ты столько лет просидел призраком! Ни разу не пытался что-то изменить! Только смотрел со стороны!

— Потому что я нематериален, идиот! — рыкнул Ррык, слегка тряхнув головой. — Я не могу влиять на физический мир!

— А мой двуногий — МОЖЕТ! И он ПОВЛИЯЕТ! Он спасет эту девочку! Потому что он не сдается! НИКОГДА не сдается!

Ррык медленно встал, отряхиваясь, как мокрая собака. Фырк кубарем свалился на пол, но тут же вскочил, готовый к новой атаке.

— Грызун, твоя преданность достойна восхищения. Но глупа. Посмотри на него! — Лев кивнул своей огромной головой в мою сторону. — Он измотан. Он в отчаянии. Он сам уже не верит. А без веры не будет успеха.

Странно впечатление я на него произвел. Обманчивое.

— Тогда я буду верить за него! — Фырк встал передо мной, раскинув лапки, словно защищая меня от всего мира. — Я буду его верой! Его надеждой! Его упрямством! И если ты еще раз…

— ФЫРК!

Мой мысленный крик прогремел как удар грома в замкнутом пространстве комнаты. Бурундук отлетел назад и испуганно прижался к моему плечу, дрожа всем телом.

— ДОСТАТОЧНО! Оба!

Я медленно, тяжело, как старик, поднялся на ноги.

— Ррык прав в одном — мне нужно отдохнуть.

Фырк тихо всхлипнул.

— Двуногий…

— НО, — я выпрямился, чувствуя, как где-то в глубине зарождается упрямый, злой огонек. — Завтра я попробую снова. И послезавтра. И буду пробовать, пока не найду решение или пока Ксения не умрет. Потому что пока она жива — есть шанс. Микроскопический, призрачный, почти нулевой — но есть.

Я посмотрел на Ррыка.

— Спасибо за честность. Она зачастую необходима.

Потом перевел взгляд на Фырка.

— И спасибо за веру. Даже если она иррациональна.

Бурундук утерся лапкой.

— Я просто… я не могу смотреть, как ты сдаешься.

— Я не сдаюсь. Я просто… устал. Мне нужен перерыв. Несколько часов сна. А потом — снова в бой.

Ррык величественно кивнул.

— Это мудро. Усталый разум не способен на прорывы.

Я пытался уснуть. Честно пытался.

Лег на эту огромную кровать в своих апартаментах. Закрыл глаза. Попробовал считать овец. Попробовал медитировать.

Бесполезно.

Каждый раз, когда я закрывал глаза, я снова был там. В симуляционной. Снова видел эти кроваво-красные буквы: «СМЕРТЬ». Семнадцать раз. Семнадцать вариантов. Семнадцать способов потерять Ксению.

В голове, как заевшая пластинка, крутились схемы, траектории, углы входа. Где ошибка? Что я упускаю? Пульсация. Ход волокон. Постабляционный отек.

Я учел все. Так почему же не получается?

Может, дело не в технике, а в самом подходе? Может, я с самого начала иду не в ту сторону?

К черту.

Я встал, натянул больничный халат поверх футболки и вышел из комнаты. Коридоры были пустынны и тихи — глубокая ночь.

Ноги сами привели меня к наблюдательной комнате. За стеклом, в мягком свете ночника, отбрасывающего длинные, уютные тени, лежала Ксения. Она не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, на расписные облака и птиц, которые никогда не улетят.

Я тихо, стараясь не скрипнуть дверью, вошел в палату.

— Не спится? — спросила она, не поворачивая головы. Голос был тихим, но ясным.

— Как ты узнала, что это я?

— По шагам. У вас особенная походка. Быстрая, но с паузами. Как будто вы постоянно о чем-то думаете, даже когда идете.

Наблюдательная девочка. Когда ты заперт в неподвижном теле, ты начинаешь слышать мир. По-настоящему слышать. Каждый шорох, каждый скрип, каждую паузу в разговоре.

— Тебе тоже не спится, я смотрю.

— Я много сплю днем. Не специально — просто организм экономит силы. А ночью… ночью я думаю.

— О чем?

— О разном. О том, какой была бы моя жизнь, если бы я была здорова. Пошла бы я в университет? Или замуж? Были бы у меня дети?

Она помолчала, набирая в легкие воздух.

— А иногда думаю о смерти. Это странно — бояться и одновременно ждать ее. Как… как ждешь результатов экзамена. Знаешь, что провалился, но все равно надеешься.

Она говорит об этом спокойно, как о чем-то обыденном. Но это не спокойствие. Это броня. Защитная реакция психики, которая устала бояться. Она не ждет смерти. Она просто… смирилась с ней. И это страшнее любого крика, любой истерики.

— Не говори так.

— Почему? Это правда. Господин лекарь, можно я скажу вам кое-что? Честно?

— Конечно.

Она попыталась улыбнуться. Получилось криво, жалко — лицевые мышцы уже плохо слушались.

— Знаете… я иногда думаю, что мое тело — это не тюрьма. Не клетка. А просто… сломанная кукла.

Сломанная кукла… Эта метафора резанула по сердцу острее скальпеля. Не тюрьма, не клетка. Именно сломанная вещь. Что-то, что потеряло свою функцию. И она говорит это без жалости к себе, с какой-то отстраненной, взрослой печалью. Она уже не идентифицирует себя со своим телом.

— А я — душа этой куклы. Сижу рядом и жду. Когда придет мастер и починит ее. Или… или признает, что она сломана окончательно, и выбросит. И тогда душа будет свободна.

— Мастер уже здесь, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Просто у него очень сложные инструменты. И он не может позволить себе сделать еще хуже.

— Хуже уже не будет.

Она произнесла это так буднично, так просто, словно говорила о погоде за окном. И от этой простоты у меня по спине пробежал холодок.

— Господин лекарь, я не боюсь умереть. Правда не боюсь. Смерть — это просто переход. Из одного состояния в другое. Как засыпание. Или как нырок в воду — страшно только первую секунду, а потом…

— Потом что?

— Не знаю. Но точно не хуже, чем сейчас. Знаете, что самое страшное? Не смерть. А вот это — существование. Не жизнь, а именно существование. Ждать. День за днем, час за часом. Чувствовать, как тело становится все более чужим. Как оно перестает быть твоим.

Она замолчала, ее дыхание стало чуть чаще — этот монолог отнял у нее много сил.

— Вчера я попробовала пошевелить пальцем. Мизинцем на левой руке. Я так старалась… Представляла движение, посылала мысленные приказы. Час пыталась. И знаете что?

— Что? — прошептал я.

— Ничего. Абсолютно ничего. Даже дрожи не было. Как будто этого пальца вообще нет. Как будто его отрезали, но я не заметила.

Из ее глаз, не мигая смотревших в потолок, потекли слезы. Беззвучно, двумя тонкими ручейками по вискам. Она не могла их вытереть.

Я встал, взял со столика чистую салфетку и очень осторожно, почти не касаясь кожи, промокнул влажные дорожки. Этот жест был полон нежности и моего собственного, всепоглощающего бессилия.

— Спасибо, — прошептала она. — За все. За попытку. За то, что не врете. За то, что говорите правду. Даже если она страшная.

— Операция состоится, — сказал я твердо, сам не зная, откуда взялась эта уверенность. — Я найду способ.

— А если не найдете?

— Найду.

— Но если…

И тут она замолчала. Резко, на полуслове, словно кто-то выключил звук.

Ее глаза, до этого печальные, вдруг расширились. Огромные, серые, полные чистого, животного ужаса.

Губы задрожали. Она пыталась что-то сказать, но из горла вырывался только сдавленный, булькающий хрип.

Нет! Нет-нет-нет! Только не сейчас! Не так!

Адреналин ударил в кровь, мгновенно сжигая всю усталость. Мозг переключился в режим «красного кода». Забудь отчаяние, забудь неудачи. Перед тобой пациент в кризе. Действуй!

— Ксения? Ксюша!

Изо рта пошла пена. Белая, с тонкими розовыми прожилками. Ее тело на кровати выгнулось дугой.

Мониторы взвыли. Все разом. Оглушительный, многоголосый хор смерти. Красные лампочки замигали, превращая уютную палату в адскую дискотеку.

ЧСС: 140… 150… 160…

Сатурация: 94 %… 90 %… 85 %…

АД: 180/110… 190/120…

— ФЫРК!

Бурундук материализовался мгновенно, прямо на груди у девочки. Его астральные глаза горели синим огнем. Он запрыгнул в девочку и тут же вынырнул.

— Двуногий! У нее отек мозга! Острый! Массивный!

А потом снова нырнул.

— Вижу! Метаболическое ядро опухоли — оно активировалось! Как вулкан! Выброс токсинов! Воспалительных медиаторов! Оно ее убивает! ПРЯМО СЕЙЧАС!

Я бросился к стене и с силой ударил по красной тревожной кнопке.

Оглушительная сирена взревела, разрывая ночную тишину на куски.

— Держись, Ксюша! Слышишь меня⁈ Держись, — приговаривал я.

Красный свет аварийной тревоги залил палату пульсирующими волнами, превращая белые стены в дергающееся месиво. Мониторы пищали в истерике — каждый на своей высокой, пронзительной частоте, создавая какофонию электронного ужаса.

— Двадцать восемь… двадцать девять… тридцать!

Я считал компрессии вслух, сквозь зубы. Механический ритм, вбитый в мышечную память до автоматизма еще в ординатуре. Не думать. Просто давить.

Два резких вдоха через маску. Грудная клетка Ксении едва заметно поднималась — детская, хрупкая, похожая на птичью. Под моими ладонями ребра прогибались с тихим, тошнотворным хрустом. Слишком сильно давлю? Плевать. Сломанные ребра заживут. Мертвый мозг — нет.

Раз, два, три… Ритм. Главное — ритм. Не думать. Просто давить. Сжимать это маленькое, хрупкое сердце, заставляя его гнать кровь. Я не спасаю ее. Я просто торгуюсь со смертью. Вырываю секунду за секундой. Отчаянно, безнадежно.

— Двуногий! — Фырк метался по моему плечу, его коготки впивались в ткань халата. — Она уходит! Серебристая нить истончается!

Я не ответил. Не было времени. Пот катился в глаза, жег как кислота. Руки горели от молочной кислоты — сколько я уже делаю массаж? Три минуты? Пять? Время превратилось в вязкую, тягучую субстанцию.

Дверь распахнулась с грохотом. Артем влетел первым — волосы торчали во все стороны, халат расстегнут, под ним пижамные штаны. За ним Филипп — в футболке и больничных тапках на босу ногу.

— Что происходит⁈ — Артем бросился к мониторам, его глаза забегали по показателям. — Мать честная…

— Ядро опухоли активизировалось, — выдохнул я между компрессиями. — Массивный отек. Компрессия ствола.

Артем уже подключал мешок Амбу, его движения были четкими, отработанными. Мы работали вместе достаточно долго, чтобы понимать друг друга без слов. Он взял на себя вентиляцию, я продолжал массаж.

В палату ворвались остальные. Неволин — в домашних брюках и рубашке навыпуск, седые волосы растрепаны. Астафьева — в спортивном костюме, очки криво сидели на носу. Доронин — в мятой футболке с формулами, джинсах и… тапочках с зайчиками?

Неволин одним взглядом оценил ситуацию. Его лицо превратилось в погребальную маску.

— Это конец, — констатировал он тем тоном, которым подписывают смертные приговоры. — Она в агонии. Стволовые рефлексы угасают.

— Давление сорок на ноль! — выкрикнул Артем, не отрываясь от мешка Амбу. — Пульс нитевидный, прощупывается с трудом! Сатурация семьдесят и падает! Зрачки… черт, анизокория! Левый шире на два миллиметра!

Анизокория. Все. Финальный звонок. Ствол мозга сдавлен. Еще минута, две — и начнется необратимый некроз. Учебник неврологии, страница двести тридцать семь… Смешно, что я помню это сейчас. Как будто сдаю экзамен самой Смерти.

И я его проваливаю.

Я резко отстранился от Ксении. Мои руки подрагивали от усталости и адреналина. Повернулся к команде. Смотрел каждому в глаза по очереди — Неволину, Астафьевой, Доронину. В их взглядах читался приговор. Страх. Бессилие. Они уже мысленно хоронили ее.

К черту.

Они уже сдались. Мысленно констатировали смерть. Они видят труп. А я… я вижу шанс. Один. Последний. Безумный.

— Всем слушать сюда! — мой голос прозвучал как удар хлыста в оглушающей какофонии. — Медикаментозно мы ее не удержим. Маннитол не успеет. Дексаметазон — как мертвому припарки. У нас один шанс — экстренная операция. Прямо сейчас. В операционную. Бегом!

Астафьева отшатнулась, словно я ее ударил.

— Вы… вы с ума сошли! — ее голос сорвался на визг. — Мы провалили семнадцать попыток! СЕМНАДЦАТЬ! На симуляторе, в идеальных условиях! А вы хотите оперировать умирающего ребенка⁈

Я сделал шаг к ней. Она попятилась.

— А она готова умереть? — мой голос стал тихим, почти шепотом. Но в этой тишине была ярость урагана. — Посмотрите на нее, Марина Львовна. ПОСМОТРИТЕ!

Я указал на бледное, безжизненное лицо Ксении. Синие тени легли под глазами. Губы приобрели восковой оттенок. Маленькая девочка, которая никогда не целовалась, не влюблялась, не ссорилась с подругами из-за мальчишки. Не прогуливала уроки, не врала родителям про оценки, не мечтала о свадебном платье.

— Она умирает. Прямо сейчас. С каждой секундой, что мы тут препираемся, ее мозг отмирает. Нейрон за нейроном. Необратимо.

Я обвел взглядом всех присутствующих.

— У вас есть выбор. Уйти сейчас — и всю оставшуюся жизнь просыпаться в холодном поту, думая «а что, если бы я попытался?». Или пойти со мной и, возможно — ВОЗМОЖНО — сотворить чудо.

Пауза. Слышно было только отчаянный писк мониторов и шумное, упругое дыхание мешка Амбу в руках Артема.

— Я иду в операционную, — сказал я, поворачиваясь к кровати. — Кто со мной?

Не дожидаясь ответа, я схватился за холодные металлические поручни кровати.

— Артем, Филипп — катим!

Мы втроем с силой толкнули кровать. Колеса взвизгнули, протестуя против резкого движения. Капельницы на штативе закачались как пьяные. Монитор, закрепленный рядом, опасно накренился — Филипп подхватил его в последний момент, едва не выронив.

За спиной на мгновение повисла тишина. А потом — топот ног.

— Сумасшедшие, — пробормотал Неволин, догоняя нас. — Все вы тут сумасшедшие. Но я не дам мальчишке убить ребенка в одиночку.

— Мониторинг нужно откалибровать! — Астафьева бежала рядом, на ходу поправляя свои криво сидящие очки. — Без него вы слепые!

— А без зонда вообще ничего не выйдет! — Доронин нагнал нас, прижимая к груди свой драгоценный кейс с оборудованием, как мать — младенца.

Фырк на моем плече вдруг засмеялся — истерично, с облегчением, почти с восторгом.

— Вот это я понимаю, двуногий! Собрал банду самоубийц! Прямо «Чертова дюжина» в медицинском исполнении!

Они пошли. Они все пошли за мной. Не потому что поверили в успех. А потому что не смогли не пойти. Потому что в каждом из них, под слоями цинизма, усталости и академического снобизма, все еще жив лекарь.

И этот лекарь не умеет сдаваться. Теперь у нас есть шанс. Один на миллион. Но он есть.

Больничные коридоры превратились в размытое, смазанное месиво. Мы неслись как безумные — кровать гремела по кафелю, колеса визжали на поворотах, мониторы пищали свою предсмертную песню.

Операционный блок. Святая святых хирургии.

Матрона Егоровна уже стояла в распахнутых дверях операционной, как скала посреди шторма. Откуда она узнала? Неважно. В ее возрасте и с ее опытом у нее было шестое, седьмое и восьмое чувство на экстренные ситуации.

— Давно пора! — рявкнула она, и в ее голосе не было ни паники, ни страха — только ледяная ярость профессионала. — У нас код красный! Шевелите задницами, профессора!

Операционная встретила нас холодным, бестеневым светом и резким, чистым запахом дезинфектантов. Хлоргексидин, спирт, озон — стерильный коктейль, который всегда действовал на меня успокаивающе. Но не сейчас.

— На стол! Аккуратно! — командовала Матрона Егоровна, ее голос перекрывал вой сирены.

Перекладывание. Самый опасный момент.

Аккуратно. Нежнее. Тело Ксении легло на операционный стол — маленькое, почти невесомое. Как восковая кукла. Кукла, которую мы сейчас будем ломать, чтобы попытаться починить.

Доронин уже распаковывал свое оборудование, его руки летали, бормоча что-то про калибровку и температурные режимы. Провода змеились по полу, как клубок медицинских медуз-горгон.

— Калибровка займет минимум десять минут! — выкрикнул он, пытаясь соединить какие-то разъемы.

— Нет времени! — отрезал я, срывая с себя мокрый от пота халат. — Работаем с тем, что есть!

Астафьева развернула свою станцию мониторинга — три монитора, сенсорная клавиатура, масса проводов. Ее пальцы забегали по клавишам, выстраивая параметры на лету.

— Мне нужно подключить электроды! Шестьдесят четыре канала! Это займет…

— Подключайте самые критичные! — перебил я. — Ствол мозга, дыхательный центр, сердечный! Остальное потом!

Десять минут? Пять минут? У нас их нет! У нас есть секунды!

Каждая секунда промедления — это тысячи мертвых нейронов в ее мозгу. Плевать на калибровку, плевать на протоколы! Сейчас правила пишет Смерть, и мы должны играть быстрее нее.

Неволин уже стоял у раковины. Вода шумела, он методично, с яростью, тер руки щеткой. Движения автоматические, отточенные десятилетиями. Семь минут по протоколу? У нас их не было. Три минуты ускоренной обработки — и в перчатки.

Я рванул к раковине рядом. Вода обжигающе холодная, но я этого почти не чувствовал. Мыло щипало микротрещины на коже. Намылить, смыть, снова намылить. Между пальцами, под ногтями, предплечья до самых локтей.

Я посмотрел на свое отражение в стальном кране. Кто это? Бледное лицо, безумные глаза, мокрые волосы прилипли ко лбу. Не лекарь. Солдат перед штурмом. Солдат, который знает, что, скорее всего, не вернется.

В стекле наблюдательной комнаты, выходящей прямо в операционную, появились темные силуэты. Император Александр Четвертый — его лицо было как восковая маска, ни единой эмоции.

Рядом Васнецов, его пальцы судорожно перебирали янтарные четки. Анастасия Шелестова — бледная, губы сжаты в тонкую белую линию.

Пришли. Пришли посмотреть на финал своего жестокого спектакля. Увидите ли вы чудо или казнь? Или для вас это одно и то же?

Успели так быстро? Похоже находились где-то в этом же здании и скорее всего не спали

— Халат! — скомандовал я. Матрона Егоровна уже держала наготове стерильный комплект.

Руки в рукава. Завязки сзади — Матрона затягивала их с такой силой, что я едва не задохнулся. Перчатки — первая пара, вторая поверх. Двойная защита.

— Готовы? — спросил я, оглядывая команду.

Неволин, уже в маске, молча кивнул. В его глазах больше не было презрения — только холодная, ледяная сосредоточенность. Хирург перед боем.

Астафьева, не отрываясь от мониторов, подняла большой палец.

Доронин, все еще возившийся с проводами, коротко кивнул.

Артем, стоявший у наркозного аппарата, встретился со мной взглядом. Общий наркоз был невозможен — Ксения была слишком нестабильна. Вся надежда на его мастерство седации.

— К черту готовность! — рыкнула Матрона Егоровна, с грохотом раскладывая инструменты на столике. — Время пошло! Спасайте ее, лекарь, или я лично вас четвертую!

Фырк, все это время сидевший тихо, устроился на моем плече поудобнее, его усики подрагивали от напряжения.

— Ну что, двуногий. Час истины. Либо ты гений, либо мы все тут станем соучастниками убийства. Без давления, конечно.

Я подошел к операционному столу. Ксения лежала подо мной — бледная, почти прозрачная, опутанная проводами и трубками.

Мониторы показывали критические значения по всем параметрам. Она умирала. Прямо сейчас, прямо здесь, под безжалостным светом хирургических ламп.

— Начинаем, — сказал я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Стереотаксическая рама. Матрона Егоровна, ассистируйте.

Спокойно. Весь хаос остался за дверью. Здесь, в этом круге света, есть только я, пациент и задача.

Семнадцать провалов. Восемь часов отчаяния. Все это не имеет значения.

Есть только восемнадцатая попытка. Последняя. И она должна быть успешной. Другого варианта у нас нет.

Стереотаксическая рама — конструкция из титана и отчаянной надежды. Я закреплял ее на голове Ксении, затягивая винты с ювелирной точностью.

Титан и надежда. Идеальное название для этого инструмента. Один винт перетянешь — трещина в черепе. Недотянешь — погрешность в миллиметр, которая там, в глубине, превратится в смертный приговор. Каждый щелчок фиксатора — как взвод курка.

— Координаты выставлены, — доложил я, проверяя показания на дисплее рамы. — Точка входа — пять миллиметров каудальнее большого затылочного отверстия. Угол введения — пятнадцать градусов к средней линии.

Неволин склонился над моим плечом, изучая траекторию на экране навигатора. Его дыхание шумело через маску — тяжелое, напряженное.

— Близко к позвоночной артерии, — заметил он сухо. — Промахнешься на миллиметр влево — массивное кровотечение.

— Не промахнусь.

Трепанационное окно уже было — маленький, аккуратный дефект кости, оставшийся от биопсии неделю назад. Размером с пятирублевую монету. Твердая мозговая оболочка просвечивала через него — тонкая, перламутровая пленка, последний барьер между миром и мозгом.

Я взял иглу для пункции. Четырнадцать гейдж, длина пятнадцать сантиметров. В моей руке она казалась непомерно тяжелой, как пистолет, из которого сейчас предстоит выстрелить вслепую.

— Вхожу в ткань, — прокомментировал я, и кончик иглы коснулся оболочки.

Характерный хруст — как когда прокалываешь плотную пленку на молочном коктейле. Сравнение до жути точное.

— Глубина пять миллиметров.

Мир вокруг начал меняться. Сонар активировался плавно, как фокусировка в дорогом бинокле. Сначала размытые, призрачные контуры, потом все четче, четче…

И я увидел. Мозг Ксении раскрылся передо мной как живая, дышащая трехмерная карта. Светящиеся магистрали нервных путей — автострады информации. Пульсирующие реки артерий — красные, набухшие от запредельного давления. Темные, плотные скалы ядер — командные центры всех жизненных функций.

А в самом центре, как черная дыра, пожирающая свет — опухоль.

Вот она. Не просто пятно на снимке. Живая, голодная, пульсирующая тьма. Я чувствую ее… злобу. Иррациональное, животное ощущение. Она не просто растет, она пожирает ее изнутри.

— Двуногий, — зашептал Фырк, вцепившись в мое плечо так, что я почувствовал его коготки сквозь три слоя ткани. — Я вижу ее на астральном плане. Она… живая. Она пульсирует как сердце. Темное сердце, качающее смерть.

— Потенциалы в норме, — доложила Астафьева. — Все каналы чистые. Продолжайте.

Я начал продвижение. Миллиметр за миллиметром. Каждое движение выверено, рассчитано до микрона. Игла скользила сквозь нежную ткань мозга как подводная лодка в глубинах неизведанного океана.

— Прохожу правую ножку мозга… Огибаю красное ядро… Глубина двадцать миллиметров.

Неволин, не отрываясь, следил за продвижением на мониторе навигационной системы. Его брови сошлись на переносице в одну сплошную линию.

— Слишком медленно, — пробормотал он. — У нее падает давление. Артем?

— Пятьдесят на тридцать и падает! — тут же отозвался анестезиолог. — Даю норадреналин, но это ненадолго!

Я ускорился. Осторожность против времени — вечная, проклятая дилемма хирургии.

— Внимание! — резкий крик Астафьевой пронзил напряженную тишину операционной. — Изменение потенциала по правому лицевому нерву! Вы в опасной близости!

Я замер. Рука застыла, как будто превратилась в камень.

За долю секунды до катастрофы. Сонар вспыхивает красным. Высоковольтный кабель, готовый ударить током. Еще один микрон — и ее лицо навсегда превратится в неподвижную маску. Дыши. Коррекция.

— Вижу, — сказал я, и мой голос был спокоен. — Смещаюсь на два градуса влево. Обхожу.

Игла плавно изменила курс, огибая опасную зону по широкой дуге. Как корабль, лавирующий между подводными рифами.

— Сумасшедший, — пробормотал Неволин себе под нос, но в гулкой тишине его услышали все. — И как он видит? Без МРТ-навигации, без нейронавигатора… Просто видит.

— Прохожу ретикулярную формацию, — продолжил я комментарий, игнорируя его. — Обхожу ядро отводящего нерва. Глубина пятьдесят миллиметров.

Минное поле. Каждый кубический миллиметр — потенциальная катастрофа. Справа — вечный сон. Слева — вечное косоглазие. Впереди — остановка дыхания. А я иду по единственной тропинке, которую вижу только я. И молюсь, чтобы она не оборвалась.

— Вижу цель, — объявил я. — Расстояние — пять миллиметров до ядра опухоли.

В Сонаре опухоль пульсировала как живое, злобное существо. Темная, вязкая масса, оплетенная кровеносными сосудами, врастающая в здоровую ткань миллионами микроскопических щупалец.

И тут Фырк взвизгнул — пронзительно, панически, прямо мне в ухо.

— ДВУНОГИЙ! Она просыпается! Ядро пульсирует! Я вижу выброс!

В ту же секунду мониторы взорвались какофонией сигналов. Все датчики сошли с ума одновременно.

— Что это⁈ — Астафьева вскочила со своего стула, ее лицо под маской побелело. — Все каналы перегружены! Спонтанная, хаотичная активность по всему стволу! Это невозможно!

— Давление двести на сто тридцать! — заорал Артем. — Гипертонический криз! Тахикардия! Пульс сто восемьдесят и растет!

Что это⁈ Агония? Защитная реакция? Она почувствовала угрозу и выбросила в кровь все, что у нее было? Весь свой яд? Она пытается убить носителя, чтобы выжить самой? Сука!

Я видел это в Сонаре — опухоль словно взорвалась изнутри. Волна черной, гнилой энергии прокатилась по стволу мозга, заставляя все ядра разряжаться хаотично, бесконтрольно, как в эпилептическом припадке.

— Это агония! — Неволин схватил меня за плечо, его пальцы впились как стальные клещи. — Опухоль умирает и убивает мозг! Вытаскивай зонд, немедленно! Прерываем!

— Нет! — я стряхнул его руку. — Если я сейчас отступлю, она умрет от инсульта! Давление разорвет сосуды!

— Она и так умрет!

— Нужно идти до конца! — рычал я.

Но было уже поздно.

Резкий, пронзительный, непрерывный писк кардиомонитора — самый страшный звук в медицине. Длинный, бесконечный, как крик электронной банши, возвещающего о смерти.

На зеленом экране идеально ровный синусовый ритм вдруг споткнулся, захлебнулся и сорвался в хаотичную, дрожащую пилу.

Фибрилляция желудочков.

— Фибрилляция! — выкрикнул Артем, его голос был напряжен, но без паники. Профессионал. — Теряем кровообращение! Начинаю СЛР!

Он навалился на грудину Ксении, начиная ритмичные, отточенные компрессии. Но мы оба знали правду. Сердце, этот верный, неутомимый насос, не сломалось. Оно сошло с ума. А свел его с ума умирающий мозг, который прямо сейчас, в ответ на мое вторжение, устроил настоящий электрический шторм, посылая по блуждающему нерву безумные, хаотичные приказы.

Можно перезапустить сердце дефибриллятором. Но какой в этом смысл, если «командный центр» продолжает спамить смертельными командами? Оно сорвется снова через несколько секунд.

Я стоял с иглой в мозге умирающего ребенка и судорожно соображал. Поздно. Все поздно. Эта дрожащая, агонизирующая линия на мониторе — мой личный приговор. Я зашел слишком далеко.

— Дефибриллятор готов! — доложил Артем, не прекращая массажа. — Заряд двести джоулей!

— Давай! — скомандовал я, понимая всю тщетность этого действия. Но протокол есть протокол.

Артем на секунду оторвался, прижал электроды.

— Разряд!

Маленькое тело Ксении дернулось на столе. Все взгляды — на монитор. Хаотичная «пила» на мгновение замерла, превратившись в прямую линию… а затем, спустя удар сердца, снова сорвалась в безумный, неэффективный трепет.

— Без эффекта! Снова фибрилляция! — констатировал Артем. — Заряжаю триста! Неволин, адреналин в центральный доступ!

Снова вой конденсаторов. Снова разряд.

И снова тот же результат. Мы не могли победить хаос, потому что его источник был недосягаем. Мы просто поджаривали тело, пока мозг продолжал свою смертельную симфонию. Это уже не медицина. Это отчаяние.

Фырк вцепился в мой халат обеими лапками, его крошечное тело тряслось как в лихорадке. А потом он резко повернулся к темному углу операционной и заверещал с такой силой, что у меня заложило уши — хотя слышал я его только мысленно.

— РРЫК! РРЫК, ТЫ ЗДЕСЬ! Я ЗНАЮ! ПОМОГИ! ТЫ ЖЕ ОБЕЩАЛ НАБЛЮДАТЬ!

Воздух в углу операционной задрожал, пошел рябью, как поверхность воды от брошенного камня. Медленно, словно нехотя, из пустоты начала проявляться массивная, золотистая фигура. Призрачный лев, дух-хранитель этой больницы. Его грива переливалась в холодном свете хирургических ламп.

— ПОМОГИ ЕМУ! — Фырк практически рыдал. — Грива ты блохастая!

Ррык медлил. Его огромная голова поворачивалась, осматривая операционную с вековой усталостью.

Взгляд древних, нечеловеческих глаз скользнул по остановившемуся кардиомонитору, по моим рукам, все еще сжимающим бесполезную иглу, по бледному, как восковая маска, лицу Ксении.

— Это против Устава, — его голос прогремел как далекий, низкий раскат грома. — Прямое вмешательство запрещено. Духи не должны влиять на границу между жизнью и смертью.

— К ЧЕРТУ УСТАВ! — Фырк спрыгнул с моего плеча прямо на операционный стол. Встал на задние лапки между мной и Ррыком, распушив хвост до размеров щетки. — К ЧЕРТУ ПРАВИЛА! ОНА РЕБЕНОК! ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ! Она не сможет даже испытать чувство первой любви!

Последний аргумент прозвучал до смешного абсурдно. Но именно он, кажется, пробил броню древнего, равнодушного духа.

Что он несет? При чем здесь первая любовь? Безумный, маленький, верный бурундук. Он не знает медицинских аргументов. Он апеллирует к самой жизни. К тому, чего у нее никогда не будет. И почему-то… почему-то это звучит убедительнее всех моих расчетов и схем.

Ррык поднялся. Медленно, величественно, как восходит солнце. Его призрачное тело заполнило собой половину операционной. Золотое сияние, исходящее от него, стало ярче.

— Триста шестьдесят! Разряд! — Артем не сдавался, продолжая реанимацию. Но это было бесполезно.

Ррык сделал шаг вперед. Потом еще один. Он подошел к операционному столу. Посмотрел на меня — и в его древних глазах я увидел нечто большее, чем простое любопытство. Понимание. И решимость.

— Лекарь, — его голос стал тише, почти шепотом, но каждое слово било как колокол. — Я не могу вернуть ее. Смерть уже пришла. Но… — Он помедлил, словно принимая окончательное, необратимое решение. — Я могу дать тебе время. Десять минут. Не больше. Десять минут, пока я буду удерживать границу.

Огромные полупрозрачные лапы поднялись и легли по обе стороны от головы Ксении. Касание было призрачным, невесомым, но воздух вокруг загустел, стал плотным и теплым, как мед.

Золотое сияние окутало операционное поле. Не яркое, не слепящее — мягкое, живое, как свет летнего заката.

И произошло невозможное.

На кардиомониторе, где только что царила прямая линия, появилась волна. Не резкий пик синусового ритма, а плавная, мощная, неестественно правильная синусоида.

Искусственная пульсация, созданная не электрическими импульсами сердца, а чем-то иным. Астральная имитация жизни.

— Что за черт⁈ — Артем уставился на монитор, забыв про дефибриллятор. — Это… это не синусовый ритм! Это вообще не сердечный ритм! Но кровообращение… есть минимальное кровообращение!

Я понял. Это не сердце. Это… астральный насос. Он не воскресил ее. Он просто поставил Смерть на паузу. Заморозил мгновение между жизнью и небытием. Десять минут. Он дал мне десять минут взаймы у вечности.

В моем Сонаре бушующий хаос в стволе мозга вдруг… замедлился. Как кадры фильма, переключенные на замедленную съемку. Отек все еще рос, но медленно, тягуче. Нейроны все еще умирали, но по одному, а не лавиной.

Время внутри ее мозга потекло иначе. Ррык дал мне не просто десять минут. Он дал мне десять минут в замедленном, вязком мире.

Я повернулся к команде. Все стояли, парализованные увиденным. Даже Неволин, этот гранитный столп научного скептицизма, смотрел на золотое сияние с открытым ртом. Астафьева застыла с поднятой рукой. Доронин уронил какой-то инструмент, который со звоном покатился по полу.

— У нас есть ВРЕМЯ! — заорал я, и мой крик вырвал их из ступора. — РАБОТАЕМ! У НАС ДЕСЯТЬ МИНУТ!

Астафьева первой пришла в себя и бросилась обратно к своим мониторам.

— Показатели… стабилизировались? Нет, не стабилизировались, они… замерли? Как это возможно?

— Неважно как! Следите за критическими параметрами!

Доронин, трясущимися руками схватив свой планшет, включил зонд.

— Готов! Температурный режим выставлен!

И тут меня осенило!

Семнадцать смертей. Семнадцать раз я убивал ее одинаково. Не скальпелем. Не иглой. Я убивал ее огнем. Мы пытались выжечь опухоль.

Логично? Да. Стандартно? Да. И абсолютно неверно.

Когда клетка разрушается от жара, она лопается, как перегретый котел. Все ее ядовитое содержимое — токсины, медиаторы воспаления — выплескивается наружу.

Массированная химическая атака на здоровые нейроны. Я бился головой о стену, пытаясь сделать атаку точнее, вместо того чтобы сменить оружие.

Озарение было простым, ясным и абсолютно безумным.

А что если не разрушать? Не взрывать? Что если… заморозить? Криохирургия. В моем мире — банальность для удаления бородавок. Но принцип! Принцип!

При мгновенной заморозке клетка не лопается. Вода внутри нее превращается в лед, расширяется, разрывает органеллы, но… мембрана остается относительно целой. Как пластиковая бутылка с замерзшей водой — распертая, деформированная, но герметичная. Токсины останутся внутри. Замурованные в ледяной тюрьме!

— Отставить температурный! — скомандовал я, и все снова уставились на меня, как на сумасшедшего. — Переключайте на крио-режим!

— Что⁈ Но мы не тестировали…

— КРИО! Минус сто восемьдесят! Сейчас!

Отек. Проблема в отеке, вызванном нагревом. Семнадцать раз я пытался выжечь опухоль, и семнадцать раз продукты ее распада убивали мозг.

Я бился не в ту дверь!

Не выжигать.

Замораживать! Криоабляция! Некроз будет, но без массивного воспаления! Без взрывного выброса токсинов! Это шанс! Единственный! Безумный, непроверенный, но шанс!

Я снова погрузился в Сонар. Мир операционной исчез, растворился, остался только пульсирующий, живой лабиринт мозговой ткани, залитый мягким золотым светом Ррыка.

— Доронин! — крикнул я, не отрывая взгляда от операционного поля, которое видел только я. — Температура?

— Минус сто восемьдесят! — его голос дрожал от смеси страха и возбуждения. — Но я не знаю, как поведет себя зонд! Он не рассчитан…

— Узнаем! Активировать по моей команде! Экспозиция — пять секунд!

Я продолжил продвижение иглы. В замедленном мире Ррыка у меня было время на нечеловеческую точность. Каждое движение выверено до микрона.

Вот она. Пульсирует, как черное, злое сердце. Я вижу ее сосуды, набухшие от крови. Если заморозить ядро, замерзнут и они. Кровоснабжение прекратится. Периферия опухоли начнет отмирать от голода, но медленно, без взрыва, без выброса яда. Это сработает. Это должно сработать!

— Подвожу зонд к центру опухоли, — прокомментировал я ровным голосом. — Контакт через три… два… один…

Кончик иглы коснулся темной, вязкой массы. В Сонаре это выглядело как касание раскаленного металла и сухого льда — шипение, искры, противостояние энергий.

— Активировать крио!

Доронин нажал кнопку.

Мир взорвался холодом. Не болью, не жаром. А тишиной. Абсолютным нулем, где замирает само движение. Вокруг кончика зонда мгновенно образовалась идеальная, прозрачная сфера. Ледяная жемчужина смерти в черном сердце опухоли.

— Три секунды! — считал Доронин. Его голос дрожал, потому что именно на этом моменте у нас всегда и не получалось на симуляторе.

Сфера росла. Миллиметр, два, пять. Она захватывала все больше и больше опухолевой ткани. Я видел, как микроскопические кристаллы льда прорастают по сосудам опухоли, закупоривая их, как ледяные тромбы.

Кровоток прекратился. Опухоль лишилась питания.

— Четыре секунды! Пять! Отключаю!

Холод исчез так же внезапно, как появился. Но ледяная сфера осталась. В самом центре опухоли теперь был идеальный шар замороженной, мертвой ткани диаметром около сантиметра. Ядро было уничтожено. Заключено в ледяную тюрьму собственного изготовления.

И самое главное — никакого выброса токсинов. Цепная реакция отека была оборвана.

— Мониторы? — спросил я, все еще не выходя из Сонара.

— Стабильно! — голос Астафьевой звучал изумленно, в нем слышалось неверие. — Никаких изменений! Отек… боже мой, отек остановился!

Я начал медленно выводить иглу. Миллиметр за миллиметром, по той же, уже знакомой траектории.

Обратный путь не менее опасен. Не спешить. Не расслабляться. Еще не все. Мы еще не победили.

Золотое сияние вокруг головы Ксении начало заметно тускнеть. Ррык слабел. Десять минут подходили к концу.

— Давай, двуногий! — Фырк прыгал на месте. — Еще немного! Ррык держится из последних сил!

— Вывожу зонд… Глубина сорок миллиметров… тридцать… двадцать… Десять миллиметров… пять… Зонд извлечен!

Я отбросил иглу в лоток. Матрона Егоровна мгновенно накрыла крошечную точку входа стерильной салфеткой.

Ррык пошатнулся. Золотое сияние погасло, как выключенная лампа. Его призрачная фигура стала почти прозрачной, едва различимой.

— Все… лекарь… — его голос был едва слышным эхом, донесшимся из ниоткуда. — Больше… не могу…

Массивное тело льва осело, растворяясь в воздухе. Через секунду от него не осталось и следа.

И в ту же секунду на кардиомониторе снова воцарилась прямая линия.

Искусственная поддержка жизни исчезла.

— Артем! — скомандовал я. — Теперь твой выход! Запускай сердце!

Анестезиолог уже был готов. Он ждал этого момента.

— Адреналин пошел! Атропин следом! Заряд триста шестьдесят! ВСЕМ ОТОЙТИ!

Разряд.

Тело дернулось.

Секунда оглушающей тишины. Две. Три. Все взгляды были прикованы к монитору.

Давай. Ну же, давай. Ты сильная. Ты упрямая. Борись. Запустись. Ради моря. Ради отца. Ради себя. Ну же…

И тут — пик на мониторе. Крошечный, неуверенный, слабый, но он был. Потом еще один. И еще.

Синусовый ритм. Медленный — пятьдесят ударов в минуту. Но свой, настоящий, живой.

— Есть ритм! — заорал Артем, и в его голосе была чистая, незамутненная радость. — Синусовый ритм! Давление шестьдесят на сорок и растет!

Вся операционная выдохнула разом. Громкий, общий выдох облегчения. Будто мы все десять минут не дышали вместе с Ксенией.

Неволин медленно, очень медленно опустился на ближайший стул. Просто сел посреди стерильной операционной, уронив голову на руки, и его плечи затряслись.

Астафьева сняла очки и принялась яростно протирать их — хотя все видели, что она просто вытирает слезы.

Доронин обнимал свой крио-зонд, как любимого ребенка, бормоча что-то бессвязное про гениальность отрицательных температур.

Матрона Егоровна молча отвернулась к столику с инструментами, но я видел, как дрожат ее широкие, сильные плечи.

А я стоял и смотрел на Ксению. На ее бледное, измученное лицо. На грудную клетку, которая ритмично, слабо, но самостоятельно поднималась и опускалась. На мониторы, показывающие стабильные, пусть и низкие, жизненные показатели.

Мы сделали это. Мы прошли по лезвию ножа над пропастью и не упали. Мы украли ее у Смерти. Буквально вырвали из костлявых рук. Мы победили.

Но главный вопрос остался без ответа. Проснется ли она?

Три часа спустя.

Ординаторская выглядела как лазарет после тяжелого боя. Мы сидели кто где — на диванах, стульях, просто на полу, прислонившись к стене. Кофе давно остыл в чашках, но никто его не пил. Просто держали, грея холодные, дрожащие пальцы.

Молчали.

Молчание. Оно было почти осязаемым. Что тут скажешь? «Отличная работа»? «Мы молодцы»? Любые слова казались фальшивыми, неуместными. Мы не победили. Мы просто заключили перемирие со Смертью на неопределенный срок. И теперь ждали, чью сторону она выберет в итоге.

Неволин первым нарушил тишину.

— Я видел, — сказал он тихо, глядя в пустоту перед собой. — Золотой свет. Это было… реально?

— Массовая галлюцинация от стресса, — машинально, как по учебнику, ответила Астафьева. — Должно быть научное объяснение.

— Какое? — Доронин повернулся к ней, его глаза лихорадочно блестели. — Какое научное объяснение тому, что сердце билось без электрической активности? Что время внутри операционного поля текло иначе?

Астафьева открыла рот, но тут же закрыла. Научного объяснения не было.

— Неважно, — сказал Артем, и его голос выразил то, что чувствовали мы все. — Реальное или нет, оно дало нам время. И мы его использовали.

Они пытаются найти объяснение. Уложить чудо в прокрустово ложе своей научной картины мира. А я просто… благодарен. Кому? Ррыку? Фырку? Им обоим. Но я благодарен за те десять минут. Без них мы бы сейчас сидели не здесь, а писали посмертный эпикриз.

Матрона Егоровна фыркнула.

— Столько лет в операционных, а такого не видела. Хотя… — она задумалась, ее взгляд ушел куда-то в прошлое. — Был один раз. Давно… Ребенок упал с крыши, травма несовместимая с жизнью. Мы уже хотели констатировать, как вдруг… время словно остановилось. И старший хирург, царство ему небесное, за пять минут сделал то, на что нужен час. Спас пацана.

Она помолчала, покачивая головой.

— Тогда я подумала — показалось. От усталости. А теперь…

Дверь тихо открылась. Вошел Филипп Самуилович — бледный, с темными кругами под глазами, постаревший на десять лет за одну ночь.

— Как она? — спросили мы почти хором.

— Стабильна. Все показатели в пределах допустимого. Отека нет. Но… — он помедлил, и эта пауза была страшнее любого приговора. — Кома. Глубокая кома. Третья степень по шкале Глазго.

Воздух вышел из комнаты. Не физически, но я это почувствовал. Последняя, крошечная искорка надежды, которая теплилась в каждом из нас, погасла. Мы выиграли битву, но, кажется, проиграли войну. Мы спасли ее тело, но потеряли ее сознание. Самую суть. Ксению.

— Ствол был сдавлен слишком долго, — продолжил Филипп глухим голосом. — Возможны необратимые повреждения. Она может не проснуться. Никогда.

Я поднялся. Адреналин окончательно схлынул, оставив после себя только свинцовую, тошнотворную усталость.

— Пойду к ней.

— Илья… — начал Артем, но я остановил его взглядом.

— Нужно убедиться самому.

Палата интенсивной терапии. Мягкий свет, тихое, ритмичное попискивание мониторов. У стекла наблюдательной комнаты стоял Император Александр Четвертый. Филипп зашел следом за мной.

Я подошел и молча встал рядом.

Ксения лежала в окружении аппаратуры. Маленькая, хрупкая, потерянная в огромной кровати. Лицо было спокойным, умиротворенным. Как будто она просто спит и видит хорошие сны.

Но это был не сон. Это была кома — та темная, бездонная пропасть между жизнью и смертью, откуда не всегда возвращаются.

— Она… проснется? — голос Императора дрожал. Впервые за все это время я слышал в нем не властную сталь, а простую, отчаянную отцовскую боль.

Я мог бы соврать. Сказать то, что он хочет услышать. Дать ему ложную надежду. Это было бы милосердно. И это было бы профессиональным преступлением. Он заслуживал правды. Какой бы жестокой она ни была.

— Я не знаю, Ваше Величество. Мы убрали причину — опухоль обезврежена. Отек остановлен. Мы дали ее мозгу шанс восстановиться. Но ствол мозга был сдавлен слишком долго. Какие повреждения обратимы, а какие нет… покажет только время.

— Сколько? — он резко повернулся ко мне. В его серых глазах плескалось отчаяние, тщательно скрываемое за маской ледяного контроля. — Сколько ждать?

— Дни. Недели. Может быть, месяцы. Мозг восстанавливается мучительно медленно. Но если за две недели не будет никакой динамики… — я не закончил. Не нужно было. Он все понял.

Мы стояли втроем, три молчаливые фигуры, и смотрели на неподвижное лицо девочки. Минуты тянулись как часы. Только мониторы отсчитывали секунды ровным, безразличным электронным писком.

И тут Филипп, который все это время неотрывно изучал показания на одном из экранов, вдруг выпрямился. Его глаза расширились.

— Ваше Величество… — голос сорвался, он откашлялся, пытаясь совладать с собой. — Ваше Величество! Илья Григорьевич! Смотрите!

Мы оба повернулись к монитору, на который он указывал. ЭЭГ — электроэнцефалограф, регистрирующий электрическую активность мозга.

Последний час там были только медленные, хаотичные, пологие волны. Дельта-ритм глубокой комы. Мозг в спячке, на минимальном энергопотреблении.

Но сейчас… сейчас что-то изменилось.

Среди хаотичных, медленных волн начали появляться другие. Более быстрые, более организованные, ритмичные. Сначала одна, потом две, потом целая серия, похожая на веретено.

Не может быть. Альфа-ритм. Ритм бодрствования. Это… это как увидеть росток, пробившийся сквозь толщу асфальта. Как услышать пение птиц посреди выжженной пустыни. Это невозможно. Но это происходит.

— Это… — Филипп сглотнул, его адамово яблоко дернулось. — Это альфа-ритм. Восемь-двенадцать герц. Ритм спокойного бодрствования.

— Что это значит? — Император вцепился в спинку кровати так, что костяшки побелели.

— Это значит, — я медленно выдохнул, не веря собственным глазам, — что ее мозг просыпается. Она еще не открыла глаза, возможно, еще не осознает себя, но… ее сознание возвращается. Оно пробивается сквозь кому.

На экране альфа-волны становились все четче, все стабильнее. Как радиосигнал, который наконец-то пробился сквозь помехи и эфирный шум.

Фырк на моем плече тихо, судорожно всхлипнул.

— Двуногий… смотри…

Я перевел взгляд на Ксению. И замер.

Ее ресницы дрогнули. Едва заметно, как трепет крыльев ночной бабочки. Потом еще раз.

Веки приподнялись на миллиметр, показывая тонкую полоску радужки. Закрылись. Снова приоткрылись, уже шире.

Она не проснулась. Еще нет. Но она уже была в пути. Она возвращалась к нам.

— Пап.

Я не услышал, я почувствовал это слово. Не «дядя Саша». Не «Ваше Величество». Пап. Простое, детское слово, которое в этот момент было сильнее всех императорских указов и гильдейских уставов. Слово, которое вернуло отца его дочери, а дочь — ее отцу.

Ее бескровные губы едва заметно шевельнулись.

— Пап? — прошептала она. Тихо, почти беззвучно, но в оглушающей тишине палаты это прозвучало как выстрел. — Папа… где… я?

Император Всероссийский, самодержец ста пятидесяти миллионов подданных, покоритель половины Европы, человек, чьего взгляда боялись короли и генералы, рухнул на колени у кровати своей тайной дочери. Он взял ее безжизненную руку в свои, прижал к губам и заплакал.

Не как Император. Как простой, смертный, безмерно уставший и безмерно счастливый отец.

Я видел, как губы Ксении еще раз шевельнулись, словно она хотела сказать что-то еще. Но силы покинули ее. Веки медленно, плавно опустились, как занавес в конце спектакля. Дыхание из рваного, поверхностного стало глубоким, размеренным. Грудная клетка поднималась и опускалась с метрономной точностью.

Император вцепился в ее руку обеими ладонями, словно боялся, что она растворится в воздухе. Костяшки его пальцев побелели от нечеловеческого напряжения.

— Ксюша? — его голос сорвался на панический шепот. — Девочка? Не уходи! Пожалуйста, не уходи снова!

Паника. Он только что вернул ее и тут же боится снова потерять. Он не видит мониторы, не слышит ровный ритм сердца. Он видит только закрытые глаза. Сейчас он не Император. Он просто отец. Испуганный до смерти отец.

Филипп Самуилович положил руку ему на плечо. Крепко, уверенно. Заземляя. Он единственный кому можно было так сделать из присутствующих.

Я делал так сотни раз с обезумевшими от горя родственниками пациентов. Только обычно я говорил совсем другие слова.

— Ваше Величество, — мой голос прозвучал спокойно, ровно, как голос пилота, объявляющего о зоне турбулентности. — Все в порядке. Это не кома. Это физиологический сон. Ее мозг перегружен событиями последних часов. Он делает единственное, что сейчас правильно — уходит в защитный режим восстановления.

Император медленно повернул ко мне лицо. В его серых глазах плескался ужас вперемешку с отчаянной, цепляющейся за соломинку надеждой. Коктейль, который я видел слишком часто.

— Вы… вы уверены?

Артем который неслышно тоже появился в палате уже склонился над мониторами. Его пальцы танцевали по сенсорным экранам, вызывая на свет вереницы графиков и столбцы цифр.

— Абсолютно уверены! — он обернулся к нам, и на его измученном лице сияла широкая, искренняя улыбка. — Смотрите! Давление сто десять на семьдесят — идеально для ее возраста и состояния. Пульс семьдесят два удара в минуту — ритмичный, синусовый. Сатурация девяносто восемь процентов — легкие работают как швейцарские часы!

Он переключил главный экран на данные ЭЭГ.

— А вот это вообще красота! Видите? Альфа-ритм плавно переходит в тета-волны. Частота падает с двенадцати до семи герц. Классическая, учебная картина естественного, глубокого засыпания!

Мозг делает то, что должен — отключается для восстановления. Как компьютер после критической системной ошибки. Перезагрузка. Дефрагментация. Очистка оперативной памяти от всего того ужаса, что он пережила.

Вот он, мой анестезиолог. Мой тыл. Пока я разбираюсь с психологией, он подводит под чудо научную базу. Цифры. Графики. Факты. То, что успокаивает лучше любых слов. Мы — идеальная команда.

— Двуногий! — Фырк подпрыгнул на моем плече, его усики дрожали от возбуждения. — Смотри! Ее астральное тело стабилизировалось! Серебряная нить, что связывает душу с телом — она крепка как корабельный канат! Толстая, пульсирующая! Она никуда не уходит, просто… отдыхает.

Я кивнул, больше для себя, чем для него, и повернулся к Артему.

— Введи пропофол. Двадцать миллиграммов для начала.

Артем замер со шприцем в руке.

— Зачем? Она же и так спит.

— Нам нужна контролируемая седация. Ее мозг сейчас как оголенный провод — любой случайный стимул, любой громкий звук, любой яркий сон может вызвать каскад судорог. Минимум двенадцать часов полного, глубокого, медикаментозного покоя. Никаких сновидений, никаких кошмаров, никакой REM-фазы. Только дельта-сон.

Мы вытащили ее из бездны. Но она все еще на краю. Ее мозг сейчас — хрупчайший механизм после капитального ремонта. Любая случайная искра, любое лишнее напряжение — и все полетит к чертям. Нам нужно дать ему время. Время на полную перезагрузку.

— Понял, — Артем коротко кивнул, вводя препарат в центральный катетер. — Углубляем сон. Делаем его… безопасным.

Филипп Самуилович мягко потянул плечо Императора. Профессиональная суперспособность старого лекаря — понимать когда нужно остановиться.

— Ваше Величество, — его голос был мягким, но в нем звучала сталь. — Вам необходимо выйти. Мы должны провести полный послеоперационный протокол. Это займет время.

— Я не уйду от нее! — Император вцепился в руку дочери еще крепче. — Я двенадцать лет ждал, чтобы услышать… Я никуда не уйду!

— Вы вернетесь через час, — Филипп был непреклонен. — Ровно через час. Но сейчас лекарям нужно пространство для работы. Нужно проверить все системы, взять анализы, подключить дополнительный мониторинг. Ваше присутствие будет… мешать.

В дверях появился Васнецов. Янтарные четки в его руках щелкали в быстром, нервном ритме.

— Ваше Величество, — он поклонился. — Прошу вас. Доверьтесь лекарям. Они спасли ее. Они знают, что делают.

Император медленно, словно во сне, разжал пальцы. Рука Ксении безвольно упала на простыню. Маленькая, бледная, с тонкими синими венками под прозрачной кожей.

— Один час, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Ровно шестьдесят минут. Ни секундой больше. И я возвращаюсь.

Это был не вопрос. Это был приказ. Император Всероссийский отдавал приказ.

Он снова Император. Паника ушла, вернулся контроль. Но теперь это не приказ правителя подчиненному. Это приказ одного мужчины другому, которому он только что доверил самое ценное. Это уже не просто субординация, а что-то большее.

— Шестьдесят минут, — подтвердил я.

Они вышли — Император двигался как лунатик, Васнецов поддерживал его под локоть, Филипп шел сзади, готовый подхватить, если ноги откажут.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

И атмосфера в операционной изменилась мгновенно.

Все. Спектакль окончен. Родственники выведены из реанимации. Теперь можно работать. Чудо произошло. Но чудо — это не финал. Это только начало. Начало долгого, мучительного пути к восстановлению. И этот путь начинается прямо сейчас.

Я выпрямился, и мой голос прозвучал резко, по-деловому, без тени усталости.

— Так, работаем! — скомандовал я, и мой голос прозвучал на удивление ровно и твердо. — У нас пятьдесят восемь минут!

Дверь распахнулась. Астафьева вкатила портативный ЭЭГ-аппарат — машину размером с посудомоечную, утыканную проводами, как новогодняя елка гирляндами.

За ней почти бегом следовал Доронин, прижимая к груди планшет и кейс с диагностическим оборудованием. Замыкала процессию Матрона Егоровна с большим стерильным подносом, на котором блестели инструменты и перевязочный материал.

В дверях остановился Неволин. Он не вошел, просто стоял, прислонившись к косяку, и молча наблюдал. Его седые брови сошлись на переносице.

Они работают как единый механизм. Ни споров, ни пререканий, ни скепсиса. Семнадцать

попыток и одно чудо сделали то, чего не смогли бы добиться никакие приказы. Теперь они не только подчиняются, но еще и доверяют.

— Марина Львовна, полная энцефалограмма! — я уже аккуратно снимал электроды экстренного мониторинга с головы Ксении. — Шестьдесят четыре канала. Мне нужна полная карта мозговой активности!

— Уже готовлю, — она раскладывала электроды по международной схеме 10–20, ее движения были методичными, аккуратными, как у ювелира, работающего с россыпью бриллиантов. — Fp1, Fp2 на лоб… F3, F4 на фронтальную кору… C3, C4 на центральную…

— Доронин! — я повернулся к инженеру. — Нужна МРТ. Хочу видеть, что осталось от опухоли и оценить зону крионекроза!

— Здесь есть аппарат, — он яростно тыкал пальцем в свой планшет. — Сделаем.

— Артем, внутричерепное давление! Каждые пятнадцать минут! Малейшее повышение — сразу маннитол!

— Есть!

— Матрона Егоровна…

— Знаю, знаю, — она уже протирала место операционного доступа антисептиком. — Полная стерильность. Риск инфекции после такого вмешательства — как играть в русскую рулетку с пятью патронами из шести.

Команда работала как отлаженный механизм. Швейцарские часы экстренной медицины. Каждый знал свою роль, свое место, свою задачу. Никаких лишних движений, никаких лишних слов.

— Первые данные пошли! — Астафьева уставилась на экран своего аппарата. Ее глаза за толстыми линзами очков расширились. — Невероятно… Илья Григорьевич, вы должны это увидеть!

Я подошел к монитору. На экране были выведены две энцефалограммы. Сверху — запись четырехчасовой давности, во время пика криза. Снизу — текущая. Разница была как между выжженной пустыней Сахара и влажным, полным жизни тропическим лесом Амазонки.

— Смотрите, — ее палец, тонкий и нервный, скользил по верхнему графику. — Это запись во время агонии. Хаотичные медленные дельта-волны, частота меньше четырех герц. Амплитуда падает до пяти микровольт. Это практически электрическая тишина. Мозг на грани необратимой смерти.

Ее палец переместился на нижний график.

— А вот сейчас… Боже мой, посмотрите на это!

График пульсировал жизнью. Четкие, ритмичные волны накатывали одна за другой, как морской прибой.

— Альфа-ритм! Восемь-двенадцать герц, амплитуда тридцать микровольт! И смотрите… вот они! — она ткнула в характерные, короткие всплески на графике. — Сонные веретена! Частота двенадцать-четырнадцать герц, продолжительность полторы секунды! К-комплексы! Это паттерн второй стадии здорового, физиологического сна! Ее мозг не просто выжил — он активно восстанавливается!

Я смотрел на экран, и внутри поднималось что-то теплое, почти забытое.

Не просто облегчение. Это была чистая, незамутненная радость ученого, видящего, как его самая безумная гипотеза подтверждается на практике.

Ее мозг не просто выжил. Он перестраивался. Перезагружался. Искал новые пути в обход поврежденных участков. Нейропластичность во всей своей красе. Миллиарды нейронов выстраивали новые связи, как муравьи, восстанавливающие разрушенный муравейник.

— Продолжайте мониторинг, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хочу видеть динамику каждые тридцать минут. И особое внимание на эпилептиформную активность. После такого вмешательства риск судорог…

— Я знаю, — Астафьева уже настраивала параметры тревоги. — Любые острые волны, спайки, комплексы «пик-волна» — сразу сообщу.

Краем глаза я заметил движение. Неволин сделал шаг в палату. Потом еще один. Он подошел к монитору, склонился над ним. Его глаза бегали по графикам, анализируя, сравнивая, оценивая.

Молчание растянулось. Тридцать секунд. Минута.

— Можно копию? — спросил он наконец. Голос был хриплым, словно он очень долго молчал. — Для… для анализа.

Астафьева молча кивнула и нажала несколько кнопок. Принтер рядом с ней зажужжал, выплевывая длинные метры бумаги с извивающимися линиями графиков.

Неволин взял распечатку, аккуратно свернул и сунул во внутренний карман своего наспех наброшенного халата. Затем он повернулся ко мне. Наши взгляды встретились.

— Чудо, — сказал он тихо. — Настоящее медицинское чудо. Вы сделали невозможное, Разумовский.

И, не дожидаясь ответа, развернулся на каблуках и вышел. Спина была идеально прямой, плечи расправлены. Но я видел — они дрожали. Едва заметно, но дрожали.

— Ого! — присвистнул в моей голове Фырк. — Старый павлин признал поражение! Это, двуногий, дороже любой Нобелевки! Запиши этот день в календарь — академик Неволин признал, что ошибался!

— Доронин! — я повернулся к инженеру. — Какие показания с зонда? Температура в зоне воздействия?

— Проверяю… — он подключил какой-то прибор к своему планшету, и на экране побежали цифры. — Минус пятьдесят три градуса в эпицентре! Ледяная сфера держится! Тает медленно, примерно два градуса в час. При такой скорости полное размораживание займет не меньше суток.

— Отлично. Опухоль будет отмирать постепенно, без массированного выброса токсинов. Организм успеет их метаболизировать.

— Гениально! — Доронин подпрыгнул от возбуждения. — Криоабляция вместо термоабляции! Это же революция! Я напишу статью! Нет, цикл статей! Или монографию!

Легко увлечься. Легко поверить, что ты человек, сотворивший чудо. Но я просто лекарь. И моя работа не заканчивается статьей в журнале. Она заканчивается тогда, когда пациент уходит домой на своих ногах. А до этого еще очень, очень далеко.

— Сначала пациентка должна выздороветь, — осадил его я. — Потом будем революции устраивать.

Матрона Егоровна фыркнула, раскладывая стерильные салфетки.

— Мальчишки. Все вы мальчишки. Даже с сединой. Готовы мир перевернуть, лишь бы доказать, что вы самые умные.

Но в ее голосе не было привычной едкости. Скорее… теплота? Усталое одобрение?

От Матроны Егоровны это было равносильно ордену «За заслуги перед Отечеством». Она видела сотни хирургов — гениев и бездарей, смельчаков и трусов. И если она считает тебя не просто «мальчишкой», значит, ты сдал самый главный экзамен.

— Так! — я посмотрел на часы на стене. — Тридцать две минуты. Заканчиваем базовые процедуры.

Ровно через час, как и обещал, я вышел в наблюдательную. Император сидел на неудобном больничном стуле, уронив голову в ладони.

Могущественный правитель ста пятидесяти миллионов подданных, человек, чье слово было законом, выглядел как любой другой отец в приемном покое реанимации — потерянным, разбитым, абсолютно беспомощным.

Васнецов стоял у окна, его янтарные четки щелкали в бешеном, лихорадочном ритме. Анастасия Шелестова сидела в углу, сжавшись в комок; ее обычно идеальная прическа растрепалась, а под глазами размазалась дорогая тушь.

Эмоциональная мясорубка этой ночи не пощадила никого.

Все они подскочили, когда я вошел.

— Как она? — Император бросился ко мне, его движение было резким, почти отчаянным. — Что с ней? Почему она снова заснула? Это плохо? Это хорошо? Говорите же!

— Ваше Величество, — я мягко взял его под локоть и усадил обратно на стул, жестом приглашая сесть тоже. — Все процедуры завершены. Послушайте внимательно.

Он сел, но весь подался вперед, впившись в меня взглядом, в котором смешались страх и надежда.

Нужно говорить просто. Без терминов. Без «паттернов сна» и «стволовых структур». Ему сейчас нужна не лекция по нейрофизиологии, а уверенность. Четкая, простая метафора, за которую он сможет уцепиться.

— Энцефалограмма показывает здоровый, глубокий сон. Не кома — именно сон. Все жизненные показатели в пределах возрастной нормы. Внутричерепное давление стабильно. Отека нет.

— Но почему она спит? Она же проснулась! Сказала… — Голос сорвался на последнем слове, полном боли и восторга.

— Представьте, что мозг — это компьютер, — я искал аналогию, которую он точно поймет. — Сложнейший биологический компьютер. Последние сутки он работал на запредельной мощности, борясь с опухолью. Потом — критическая системная ошибка, почти полный крах системы. Мы провели… скажем так, экстренное восстановление. Заменили поврежденные файлы, удалили вирус.

Он внимательно слушал, кивая, его лицо стало чуть более осмысленным.

— Теперь этому компьютеру нужна перезагрузка. Полная, глубокая перезагрузка. Дефрагментация диска, очистка реестра, восстановление системных файлов. Это занимает время. Но это абсолютно необходимо для дальнейшей стабильной работы.

— Сколько? — вопрос прозвучал как короткий, резкий выстрел. — Сколько времени?

— Минимум двенадцать часов медикаментозного сна. Потом она проснется. По-настоящему проснется. И тогда… тогда мы узнаем, насколько успешно прошло восстановление.

— Я могу… — он сглотнул, его адамово яблоко дернулось. — Могу побыть с ней?

— Не просто можете — должны.

Он вскинул голову, в его глазах мелькнуло недоверие.

— Есть множество исследований, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Даже в глубоком сне под действием седативных препаратов мозг продолжает воспринимать знакомые голоса. Особенно голоса близких людей.

Сейчас я лечу не только ее. Я лечу и его. Даю ему не просто разрешение быть рядом, а задачу. Цель. Превращаю его из пассивного, напуганного наблюдателя в активного участника процесса восстановления. Это лучшая терапия от беспомощности.

— Звук вашего голоса будет стимулировать определенные зоны ее мозга. Поможет формированию новых нейронных связей. Ускорит восстановление. Это не мистика — это чистая нейрофизиология.

Он встал. Резко, порывисто, словно кто-то дернул его за невидимые нити. Паника в его глазах сменилась деятельной, почти лихорадочной решимостью.

— Что мне делать? Как? О чем говорить?

— Просто будьте рядом. Держите за руку — тактильный контакт не менее важен. Разговаривайте. О чем угодно. Рассказывайте сказки, которые, возможно, рассказывали ей в детстве. Вспоминайте счастливые моменты. Планируйте будущее. Главное — чтобы она слышала ваш голос.

Пять минут спустя он сидел у ее кровати. Переоделся в стерильный халат, который нелепо смотрелся на его атлетичной фигуре, но ему было абсолютно плевать.

Маленькая, хрупкая рука Ксении почти полностью исчезла в его огромных ладонях. Он держал ее так осторожно, так бережно, словно боялся сломать.

— Ксюша… — прошептал он, и его голос дрогнул. — Моя маленькая принцесса…

Он откашлялся, попробовал снова, уже тверже.

— Помнишь, как ты хотела увидеть дворец? Большой тронный зал? Я покажу тебе. Все покажу. Там… там портреты всех императоров. От Петра Великого до… до меня. Твой портрет тоже будет там. Я прикажу лучшему художнику…

Он замолчал, резко покачал головой.

— Нет. К черту портреты. Знаешь, что мы сделаем? Мы поедем к морю. К настоящему морю. В Крым. Или… или в Сочи. Куда захочешь. Будем строить замки из песка. Собирать гладкие, отполированные волнами ракушки. Есть мороженое, пока не заболят животы.

Его голос стал тише, интимнее, предназначенным только для нее одной. И слышным только ей одной.

Я стоял за стеклом наблюдательной, а рядом со мной, незаметно подойдя, замер Филипп Самуилович. Мы смотрели на эту невозможную, невероятную картину — Император Всероссийский, самодержец, диктатор, тиран (нужное подчеркнуть) сидел у постели маленькой девочки и тихо рассказывал ей про море.

— Впервые вижу его таким, — прошептал Филипп. — Не Императором. Просто… отцом.

— У каждого своя маска, — ответил я, не отрывая взгляда от сцены в палате. — Император, лекарь, палач, святой. Мы все носим маски. И только в такие моменты можем их снять. Когда больше некого обманывать. Даже себя.

— Философствуешь?

— Иногда, — усмехнулся я.

Усталость, которую я гнал от себя все эти часы с помощью адреналина и кофеина, накатила внезапно. Тяжелой, вязкой, непреодолимой волной. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту. Ноги стали ватными, руки налились свинцом.

— Иди отдохни, — Филипп мягко положил руку мне на плечо. — Я прослежу за всем. Если что-то изменится — сразу позову.

— Двенадцать часов, — сказал я, заставляя язык шевелиться. — Через двенадцать часов начинаем плавно уменьшать седацию и будить.

— Знаю. Иди.

Я кивнул и поплелся к выходу. В дверях не удержался, обернулся. Император все так же сидел у кровати дочери, держал ее за руку и что-то шептал.

Ординаторская встретила меня густым запахом свежесваренного кофе и тихим, усталым гулом голосов. Вся команда была здесь — измотанные, с темными кругами под глазами, но с каким-то новым, внутренним светом. Тем самым светом, что появляется в глазах солдат после выигранного, невозможного боя.

Артем восседал на старом дерматиновом диване, закинув ноги в больничных тапках на журнальный столик. Астафьева устроилась в глубоком кресле, сняв очки и устало массируя переносицу. Доронин, даже сейчас, что-то лихорадочно чертил в блокноте — схемы, формулы, графики. Матрона Егоровна стояла у окна, глядя на раскинувшийся внизу ночной город.

Только Неволин сидел в углу, отдельно от всех. Он просто смотрел в пустоту, и я не мог прочитать ничего на его лице.

— А вот и герой дня! — Артем заметил меня и поднял пластиковый стаканчик. — Филипп Самуилович передал. Коньяк. Настоящий, французский. Сказал, для особых случаев.

На столе действительно стояла початая бутылка янтарной жидкости и стопка пластиковых стаканчиков для кофе.

— Если это не особый случай, — продолжил Артем, аккуратно разливая янтарную, пахнущую ванилью и дубом жидкость, — то я не знаю, что вообще можно считать особым.

Пластик и элитный коньяк. Идеальная метафора нашей команды.

Я принял стаканчик.

Сборище несовместимых элементов, гениев и провинциалов, академиков и простых трудяг, которых смешали в одном шейкере и взболтали до состояния смертельной усталости. И на выходе получился… вот этот момент.

Момент хрупкого, выстраданного единства.

Все взяли стаканчики. Подняли их. Мы смотрели друг на друга. Что тут скажешь? «За победу»? «За медицину»? «За чудо»? Любые слова казались пустыми и ненужными.

Неволин встал. Медленно, с усилием, словно его суставы заржавели. Стаканчик в его руке мелко, заметно дрожал.

— Я должен кое-что сказать.

Все замерли. Даже Доронин оторвался от своих чертежей. Академик Неволин, живая легенда нейрохирургии, монумент академического высокомерия, хотел что-то сказать.

Что сейчас будет? Новый разнос? Обвинения? Или… что-то другое? Я видел, как он плакал. Но признает ли он это перед всеми? Человек его статуса, его гордыни…

Он повернулся ко мне. В его глазах было что-то, чего я никогда там не видел. Нечто похожее на смирение.

— Разумовский, — начал он. Голос был хриплым. Он остановился. Сглотнул. Начал снова. — Илья Григорьевич, я был неправ. Полностью. Абсолютно. Категорически неправ.

Тишина в ординаторской стала осязаемой. Даже гудение вентиляции, казалось, замолкло, прислушиваясь.

— Я вел себя как старый, самовлюбленный индюк, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза. — Застрявший в прошлом веке. Уверенный, что знает все. Что молодые лекари не могут научить его ничему новому.

Он сделал паузу. Отпил коньяк. Поморщился — не от вкуса, а от горечи собственных слов.

— То, что вы сделали сегодня… это выходит за рамки медицины. Это больше, чем хирургия, чем наука. Это… искусство. Нет, даже не искусство. Это чудо.

Голос дрогнул на последнем слове.

— Я проводил операции сорок три года. Тысяча пятьсот тридцать семь операций на головном мозге. Я думал, что видел все. Что знаю все. Что какой-то молодой парень не сможет меня удивить.

Он снова посмотрел мне в глаза, и в его взгляде больше не было презрения. Только усталость и что-то еще. Уважение?

— Я был дураком. Старым, упрямым дураком. И я… — голос сломался совсем, перешел в хриплый шепот. — Я горжусь, что был свидетелем вашего триумфа. И частью вашей команды. Пусть недостойной частью. Вы не просто хирург, Разумовский. Вы — гений. И я прошу прощения. За все. За каждое язвительное слово, за каждый презрительный взгляд. Простите этого старого дурака.

Он поднял свой дрожащий пластиковый стаканчик.

— За вас. За того, кто сделал невозможное.

И выпил залпом, как дешевую водку.

Повисла тишина. Неловкая, тягучая, звенящая. Никто не знал, что сказать. Академик Неволин, монумент гордыни, человек-скала, только что публично покаялся. Это было как увидеть, как Эверест кланяется маленькому холму.

Астафьева медленно встала. Сняла очки, принялась их протирать — но все видели, что она просто вытирает слезы.

— Я тоже, — сказала она тихо. — Я думала, вы безумец. Мальчишка, начитавшийся фантастических романов. Но вы… вы видите то, чего не видим мы. Видите насквозь. Как будто у вас рентген вместо глаз.

Доронин подскочил, едва не пролив свой коньяк.

— Крио-режим! — выкрикнул он, и в его голосе звенел чистый, детский восторг. — Гениально! Почему я сам не додумался? Термоабляция разрушает клетки, выпускает токсины! А криоабляция — замораживает их! Запирает токсины внутри! Это же революция! Новая парадигма в нейроонкологии!

Матрона Егоровна фыркнула — ее фирменный звук, который мог означать что угодно, от презрения до восхищения.

— Мальчишка сумасшедший, — проворчала она, но я увидел, как уголки ее губ тронула улыбка. — Но руки золотые. И голова на месте. Хотя иногда кажется, что она у тебя не оттуда растет.

Это был высший комплимент. Не «гений», не «чудотворец». Просто «руки золотые». От Матроны Егоровны, это звучало как посвящение в рыцари.

Артем поднял свой стаканчик.

— За команду! — сказал он громко, нарушая тишину. — За невозможное, ставшее возможным! За то, что мы это сделали!

Все чокнулись. Пластик о пластик — глухой, невыразительный звук. Но искренность этого момента компенсировала все.

Выпили. Коньяк обжег горло и растекся теплом по груди. Хороший коньяк. Правильный для такого момента.

Все расселись кто где. Атмосфера изменилась, напряжение спало. Начали говорить — тихо, устало, но с воодушевлением. Вспоминали моменты операции. Каждый — свой момент ужаса. Свой момент триумфа.

— Когда монитор показал прямую линию, я думал — все, — говорил Артем, качая головой. — Конец. Мы ее потеряли.

— А потом этот золотой свет… — Астафьева покачала головой, ее научный скептицизм давал трещину. — Я до сих пор не верю. Это было реально? Или массовая галлюцинация?

— Реально, — твердо сказал Доронин. — Я видел показания приборов. Время внутри операционного поля текло иначе. Это невозможно объяснить классической физикой, но это было.

Я молчал, слушал их, потягивая коньяк. Но мысли мои были далеко. Где сейчас Ррык? Что с ним? Он отдал так много…

— Двуногий, — Фырк устроился у меня на колене, свернувшись теплым клубочком. — Думаешь о большом коте?

— Он вернется? Или мы потеряли его навсегда? — мысленно спросил я.

— Вернется, — голос Фырка стал на удивление серьезным, без обычной иронии. — Но не скоро. Он отдал слишком много астральной энергии. Десять минут удержания границы между жизнью и смертью… Это как если бы человек отдал десять литров крови. Выжить можно, но восстановление займет месяцы.

— Месяцы?

— Может, годы. Духи-хранители восстанавливаются медленно. Но он упрямый, как все кошачьи. И знаешь что?

— Что?

— Он тобой гордится. Я видел это в его глазах перед тем, как он растворился. Гордость. Уважение. Может, даже… любовь? Хотя какая любовь у двухтысячелетнего призрачного кота.

Фырк фыркнул — миниатюрная, бурундучья версия фырканья Матроны Егоровны.

— Он вернется, двуногий. И будет хвастаться этой историей следующие две тысячи лет. «Помните, как я спас девочку? Дал лекарю десять минут? А?»

Я улыбнулся. Первый раз за последние сутки.

Двенадцать часов спустя палата Ксении превратилась в театр одного актера, где все зрители затаили дыхание в ожидании финала.

У кровати — я, Артем и Император. За стеклом наблюдательной — вся наша измученная команда, Васнецов, Анастасия Шелестова, даже несколько офицеров охраны, чьи лица были непривычно человечными.

Все ждали.

На мониторах — идеальная, почти скучная картина. Давление сто пятнадцать на семьдесят пять. Пульс шестьдесят восемь. Сатурация девяносто девять процентов. ЭЭГ показывала плавный, красивый переход от медленных дельта-волн глубокого сна к более частым тета-волнам поверхностного.

Мозг готовился проснуться.

Артем проверил инфузомат — аппарат, который все это время подавал в кровь Ксении седативные препараты.

— Все, — объявил он тихим, но отчетливым голосом. — Подача пропофола прекращена пять минут назад. Концентрация в крови падает. Через десять-пятнадцать минут действие полностью прекратится.

Пятнадцать минут. Девятьсот секунд. Пятьдесят четыре тысячи ударов ее нового, здорового сердца.

Пятнадцать минут.

За пятнадцать минут можно выпить чашку кофе. Прочитать главу книги. Или узнать, была ли вся эта ночь, вся эта борьба, все эти семнадцать смертей и одно чудо — напрасными. Мы починили куклу. Теперь нужно узнать, вернется ли в нее душа.

— Начинаем протокол пробуждения, — сказал я, доставая из кармана диагностический фонарик.

Я осторожно приподнял веко Ксении. Светанул в зрачок. Темный кружок мгновенно сузился в точку. Быстро, симметрично.

— Зрачковый рефлекс в норме.

Я проверил корнеальный рефлекс — легкое, почти невесомое касание кончиком стерильной ваты роговицы. Веко тут же рефлекторно дернулось.

— Корнеальный рефлекс сохранен.

Я сдавил ногтевое ложе на ее пальце. Рука дернулась в ответ, попыталась отдернуться от болевого раздражителя.

— Болевая реакция присутствует. Целенаправленная.

Хорошо. Ствол работает. Базовые, самые древние функции сохранены. Мозг жив. Но это мозг ящерицы, рептилии. А где человек? Где Ксения?

Я повернулся к Императору. Он стоял, вцепившись в поручень кровати так, что костяшки пальцев побелели. Лицо — восковая маска напряжения.

— Ваше Величество, — сказал я мягко. — Сейчас самый важный момент. Не торопите ее. Не кричите. Просто будьте рядом. Говорите с ней спокойно, ласково. Возьмите за руку.

Сейчас он — главный инструмент. Не скальпель, не препарат. Просто голос отца. Последний ключ, который может открыть запертую дверь сознания.

Он кивнул. Движение было резким, судорожным. Он осторожно взял маленькую, бледную ладошку дочери в свои огромные руки.

— Ксюша… — его голос был хриплым, сорванным. — Солнышко мое… пора просыпаться…

Ничего. Ни движения, ни вздоха, ни трепета ресниц.

— Мы ждем тебя, — продолжил он, и его голос дрогнул. — Я жду.

Минута.

Две.

Пять.

— Почему она не просыпается? — в голосе Императора зазвучала неприкрытая паника.

— Дайте ей время, — ответил Артем, не отрывая взгляда от мониторов. — Мозг сам выберет момент.

Семь минут.

Восемь.

Десять.

— Двуногий! — Фырк заметался по моему плечу, его маленькие лапки царапали воротник халата. — Почему она не просыпается? Я вижу — астральное тело полностью соединено! Серебряная нить крепка! Все должно работать!

Пробуждение — это не только физиология. Это выбор. Решение вернуться. Иногда после такой травмы, после такого путешествия на тот свет, сознание… не хочет возвращаться.

Там, в темноте, нет боли. Нет страха. А здесь… здесь все это ждет снова. И нужно огромное мужество, чтобы сделать шаг обратно, в мир живых.

Двенадцать минут.

Тринадцать.

Я не выдержал. Наклонился к ее уху. Близко, так, чтобы мое дыхание касалось ее кожи.

— Ксюша, — прошептал я. — Послушай меня. Я знаю, там, где ты сейчас, спокойно. Тихо. Безопасно. Но здесь тебя ждут. Он ждет. Он так долго ждал, чтобы услышать твой голос.

Пауза.

— Помнишь, ты хотела увидеть море? Оно ждет тебя. Настоящее море. С чайками, которые кричат на рассвете. С волнами, которые щекочут пятки. С песком, горячим от солнца. С ракушками, в которых слышен шум прибоя.

Я не лекарь сейчас. Я — рассказчик. Я продаю ей мечту. Я рисую ей картину мира, в который стоит вернуться. Я даю ей причину. Самую сильную из всех.

— Пора просыпаться, Ксюша. Пора возвращаться к нам.

Я отстранился. Смотрел на ее лицо. Бледное, спокойное, неподвижное. Как у прекрасной восковой куклы.

Веки — ни дрожи, ни движения. Ресницы — темные полумесяцы на бледных, почти прозрачных щеках.

Четырнадцать минут.

— Пожалуйста, Ксюшенька… — Император уже не скрывал слез, они текли по его небритым щекам. — Вернись ко мне… Я так долго ждал…

Пятнадцать минут.

На ЭЭГ — четкие, уверенные альфа-волны. Мозг бодрствовал. Но глаза оставались закрытыми.

— Может, увеличить стимуляцию? — предложил Артем шепотом. — Нашатырь? Болевой раздражитель?

— Нет, — отрезал я. — Она должна захотеть сама.

Шестнадцать минут.

Семнадцать.

Ну же, Ксюша. Сделай выбор. Вернись. Сделай вдох. Глубокий, полный, как ныряльщик перед погружением. Открой глаза. Покажи нам, что борьба была не напрасной. Что чудо случилось не зря. Что Ррык отдал свою силу не впустую.

Восемнадцать минут.

И тут…

Ее ресницы дрогнули. Едва заметно. Как трепет крыльев бабочки.

— Смотрите! — выдохнул Артем.

Ресницы дрогнули еще раз. Потом еще раз. Сильнее.

Веки медленно, мучительно медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, начали подниматься. Миллиметр за миллиметром. Как тяжелые театральные занавесы, открывающие сцену после долгого антракта.

Серые глаза — точная копия отцовских — смотрели прямо на меня. Не расфокусированные, не пустые. Ясные. Осмысленные. Понимающие.

Она смотрела на меня и видела меня.

Есть. Контакт есть. Это она. Ксения. Не просто набор рефлексов. Личность. Сознание. Она вернулась. Сердце, до этого сжатое в ледяной комок, сделало болезненный кульбит и забилось ровно. Мы победили. По-настоящему.

— Молодец, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри все пело и ликовало. — Отлично. А теперь, Ксюша, мне нужно проверить, все ли в порядке. Не пугайся. Просто выполняй мои команды. Хорошо?

Она попыталась кивнуть, но получилось только легкое подрагивание подбородка.

— Не надо кивать. Пока рано. Просто моргни один раз, если слышишь и понимаешь меня.

Моргнула. Четко, осознанно.

Отлично. Сознание ясное. Понимание речи сохранено.

— Теперь посмотри направо. Только глазами.

Глаза медленно, с видимым усилием, повернулись вправо. Движение было неровным, прерывистым, но абсолютно целенаправленным.

— Хорошо. Теперь налево.

Влево.

— Вверх.

Вверх.

— Вниз.

Вниз.

Глазодвигательные нервы в порядке. III, IV и VI пары черепных нервов функционируют. Это была уже огромная победа.

— Двуногий, — зашептал Фырк, вцепившись в мой воротник от волнения. — Все нервничают! Скажи им что-нибудь!

Я выпрямился и, не оборачиваясь, поднял руку.

— Всем замереть! — скомандовал я громко, зная, что меня услышат через стекло. — Ни звука! Ни движения! Это важно!

За спиной воцарилась абсолютная тишина. Я повернулся обратно к Ксении.

— А теперь, Ксюша, самое сложное. Попробуй что-нибудь сделать. Любое движение. Пошевели пальцем, рукой, чем угодно. Не торопись. Не напрягайся. Просто подумай о движении. Представь его. И пусть тело само решит, готово ли оно.

Я приподнял изголовье функциональной кровати. А она перевела взгляд на свою левую руку, безвольно лежащую поверх одеяла. Маленькая, бледная, с тонкими синими венками под почти прозрачной кожей.

Она смотрела на нее с такой отчаянной концентрацией, словно пыталась сдвинуть ее одной лишь силой мысли.

Секунда.

Две.

Пять.

Десять.

Ничего. Рука лежала неподвижно, как восковая.

Я видел, как в глазах Императора за моей спиной надежда медленно сменяется первобытным ужасом. Но я видел другое.

Я видел это не глазами. Я видел это Сонаром.

Титаническая битва в ее моторной коре. Миллиарды нейронов кричали, посылая сигналы, которые обрывались, терялись, упирались в мертвые зоны. Старые проводящие пути, поврежденные сдавлением, молчали.

Но мозг, этот гениальный, упрямый орган, искал обходные маршруты. Прокладывал новые тропинки там, где было непроходимое болото. Как вода, которая всегда найдет себе дорогу.

— Давай, Ксюша, — прошептал я. — Еще немного. Ты почти справилась.

Я понимал. Это было физически больно — видеть, как четырнадцатилетняя девочка ведет титаническую борьбу за право пошевелить одним-единственным пальцем.

Пятнадцать секунд.

Двадцать.

И тут…

Мизинец дрогнул.

Едва заметно. На миллиметр. Но он дрогнул.

Потом безымянный.

Потом вся кисть чуть приподнялась над одеялом. На пару миллиметров. На одну короткую, бесконечную секунду. И упала обратно.

Но она двигалась!

Движение! Есть! Это не просто рефлекс. Это волевое, осознанное движение! Связь «мозг-мышца» восстановлена! Не полностью, не идеально, но она есть! Фундамент заложен. Остальное — дело времени и реабилитации.

Ксения уставилась на свою руку с таким изумлением, словно та только что превратилась в чистое золото.

— Я… — ее губы зашевелились, но звук был едва слышен. — Я… шевелю…

Слезы хлынули из ее глаз, скатываясь по вискам, но это были уже не слезы отчаяния. Это были слезы чуда.

Эти слова стали сигналом. Детонатором.

За стеклом наблюдательной комнаты взорвались аплодисменты. Нестройные, хаотичные, но абсолютно искренние. Я видел, как Неволин подпрыгнул, как мальчишка, и заорал что-то нечленораздельное, победно вскинув кулак.

Астафьева сорвала с носа очки и со смехом швырнула их куда-то вверх. Доронин, этот безумный гений, схватил монументальную Матрону Егоровну за талию и закружил ее по комнате — и она, о чудо, не сопротивлялась, а даже смеялась, отбиваясь от него полотенцем.

Артем не кричал. Он просто медленно сполз по стене на пол, закрыл лицо руками, и его широкие плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

А Император…

Александр Четвертый, самодержец Всероссийский, властитель половины Евразии, рухнул на колени у кровати своей дочери. Он взял ее маленькую, только что ожившую руку в свои огромные ладони и прижал к губам, покрывая поцелуями.

— Моя девочка… — всхлипывал он, как ребенок. — Моя храбрая, сильная девочка…

А потом он встал. Резко, порывисто. Повернулся ко мне.

И обнял.

Не пожал руку. Не похлопал по плечу. Обнял. Крепко, по-мужски, по-отцовски.

Что⁈ Он… обнимает меня? Мысли смешались. Не пожал руку, не похлопал по плечу.

Обнял. За спиной сомкнулись руки, стиснувшие меня с силой стального обруча. Я чувствовал, как его тело дрожит.

— Спасибо, — прошептал он мне прямо в ухо. — Спасибо. Спасибо тебе.

Тройное спасибо получается.

— Двуногий, — пропищал Фырк, зажатый где-то между моей грудью и его плечом. Как обычно паясничал. — Я задыхаюсь! Император меня душит! Это цареубийство наоборот!

Наконец Александр отпустил меня. Отступил на шаг. Его глаза были красными от слез, но уже сухими — он снова брал себя в руки.

— Илья Григорьевич, — сказал он, и его голос, хоть и дрожал, снова обретал официальные, властные нотки. — Империя в долгу перед вами. И я лично в долгу. В неоплатном долгу.

— Я просто делал свою работу, Ваше Величество.

— Нет, — он покачал головой. — Вы сделали невозможное. Вы вернули мне Ксению.

В этот момент дверь палаты распахнулась. Вся наша безумная команда, не в силах больше сдерживаться, ввалилась внутрь.

— Можно? — спросил Неволин, но, не дожидаясь ответа, устремился к кровати.

Он подошел, склонился над Ксенией. В его глазах горела смесь профессионального интереса и искреннего, неподдельного восхищения.

— Ксения, — сказал он мягко, совсем не своим обычным язвительным тоном. — Я академик Неволин. Я ассистировал на твоей операции. Можешь пошевелить пальцами еще раз?

Она сосредоточилась. Мизинец медленно поднялся. Потом опустился. Потом безымянный.

— Невероятно, — выдохнул Неволин. — Через сутки после тотального отека ствола мозга — и уже произвольные движения. Это… это переписывает все существующие учебники по неврологии.

— Напишем новые, — хмыкнул Доронин, сияя. — С главой про криоабляцию.

— Ксюша, — я снова склонился над ней. — Сейчас ты устанешь. Это нормально. Твой мозг проделал колоссальную работу. Артем даст тебе лекарство, которое поможет уснуть. Не сопротивляйся. Сон — лучшее лекарство сейчас.

— Но я только проснулась, — запротестовала она слабым, почти беззвучным голосом.

— И еще проснешься. И с каждым разом будет легче. Обещаю.

Артем уже готовил шприц с легким седативным.

— Не бойся, — сказал он, вводя препарат в катетер. — Это просто поможет тебе отдохнуть.

Веки Ксении начали тяжелеть.

— Дядя Саша… — прошептала она. — Ты будешь здесь, когда я проснусь?

— Всегда, — ответил Император, снова беря ее за руку. — Всегда буду рядом.

Она улыбнулась и закрыла глаза. Через несколько секунд дыхание выровнялось, стало глубоким. Уснула.

Все стояли вокруг кровати, молча глядя на спящую девочку. На живое чудо, которое мы совершили все вместе.

— Господа, — сказал наконец Филипп Самуилович, появившийся в дверях, как добрый дух. — Прошу всех покинуть палату. Пациентке нужен абсолютный покой.

Мы вышли в коридор — толпа уставших, опустошенных и безмерно счастливых людей. Адреналин окончательно схлынул, оставив после себя только приятную, звенящую пустоту. Как после хорошего секса или марафонского забега, который ты все-таки выиграл.

— Так, — Филипп хлопнул в ладоши, возвращая нас к реальности. — Всем отдыхать. Это приказ. Никакой работы минимум сутки.

— Но мониторинг… — начала было Астафьева.

— Дежурим по очереди. Артем первый. Илье лучше отдыхать — без тебя справимся, — подмигнул ей старик. — Остальные — марш по койкам.

Без меня они справятся… но вообще да, дальше только дело техники.

Команда нехотя, но с явным облегчением начала разбредаться. Неволин, проходя мимо, вдруг остановился и хлопнул меня по плечу. Жест немыслимый еще два дня назад.

— Вы изменили мою жизнь, Разумовский, — сказал он тихо. — В свои годы я увидел то, что считал невозможным. Спасибо за этот урок смирения.

Урок смирения. Для него. А для меня — урок того, что даже самые высокие горы гордыни могут рухнуть. Что даже в самом черством академике живет мальчишка, который все еще верит в чудеса. Возможно, эта ночь изменила не только его.

И он ушел, не дожидаясь ответа.

Я медленно двинулся по коридору к своим апартаментам, мечтая только о подушке. Но мой путь преградила Анастасия Шелестова.

Она выглядела… иначе. Обычно идеальный, тугой пучок растрепался, несколько светлых прядей выбились, обрамляя лицо. Макияж почти полностью смазался, под глазами залегли темные круги усталости. И в ее взгляде не было привычной ледяной надменности. Только глубокая усталость и что-то еще… уважение?

— Разумовский, — сказала она.

— Анастасия.

— Поздравляю. Это было… — она на мгновение замялась, ища слово. — Невероятно. Я никогда не видела ничего подобного.

Комплимент от циничной королевы. День чудес определенно продолжался.

— Спасибо.

Она помолчала, явно собираясь с мыслями.

— Вы не хотите остаться в Москве? После такого триумфа перед вами открыты абсолютно все двери. Императорская клиника. Собственная лаборатория. Неограниченное финансирование. Любые исследования, какие пожелаете.

С чего бы вдруг ей такое предлагать? Ощущение, что она ведет свою игру.

Но! Собственная лаборатория — это ничто по сравнению с командой, которая пойдет за тобой в ад. С девушкой, которая ждет тебя дома. С простым человеческим счастьем, которое не купишь ни за какие императорские гранты.

— Анастасия, — сказал я устало. — Все, чего я сейчас хочу — это спать часов двенадцать. А потом вернуться в Муром. В свою больницу к своим пациентам. И своей невесте.

Последнее слово я произнес четко, с мягким, но отчетливым нажимом.

Ее лицо дрогнуло. На одну короткую секунду маска безупречной аристократки упала, и я увидел живую, настоящую эмоцию. Разочарование? Ревность? Или просто злость от того, что желанная игрушка не досталась?

— Невесте? — ее голос мгновенно стал холоднее. — Что ж… у каждого свои представления о счастье.

Она резко развернулась — движение отточенное, как у балерины на сцене — и пошла прочь. Ее каблуки цокали по кафельному полу в бешеном, яростном ритме. Обиделась.

Похоже надеялась на другое. Совсем на другое. И под императорской клиникой имела ввиду совсем не работу в ней.

— Двуногий, — хихикнул Фырк у меня на плече. — Ты только что отшил одну из самых влиятельных и злопамятных женщин Империи! Она тебя до конца жизни запомнит!

— Пусть помнит.

Я свой выбор сделал.

Из-за угла, бесшумно ступая по мягкому ковру, появился Васнецов. И прямиком ко мне. Что за паломничество?

— Илья Григорьевич, — он слегка поклонился, и в этом жесте было непривычно много искреннего уважения.

— Приветствую.

— Позвольте выразить мою личную и глубочайшую благодарность. Вы сделали не просто медицинское чудо. Вы спасли Империю.

Я скептически приподнял бровь. Театральность?

— Не думайте, что я преувеличиваю, — продолжил он, правильно истолковав мой взгляд. — Его Величество… он очень привязан к Ксении. Она — его тайна, его слабость, его единственная настоящая любовь. Если бы она умерла… — Он помолчал, подбирая слова. — Он бы погрузился в такую депрессию, что Империя осталась бы без руля. В самый разгар политического кризиса, экономических проблем, эпидемии. Страна бы развалилась. Гражданская война, интервенция, хаос.

Драматично. Очень драматично. В стиле старой аристократии. Возможно, он даже искренен. Но я слишком устал для этих придворных игр и высокопарных речей.

— Я спас девочку. Точка. А спасение Империи — это, уж простите, побочный эффект, а не главная цель.

— Вы спасли не одну девочку, Илья Григорьевич. Вы спасли миллионы жизней. Родина вас не забудет.

Пафосно. Определенно пафосно.

— Я рад, что смог помочь. Благодарю за добрые слова. А теперь, если позволите, я действительно очень хочу спать.

— Конечно, конечно. Отдыхайте. Вы заслужили это, как никто другой.

Он поклонился еще раз и так же бесшумно растворился в полумраке коридора. Как они это делают? Специальная подготовка имперских разведчиков?

Наконец-то я добрался до своих апартаментов. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая весь мир. Я рухнул на кровать прямо в одежде, не раздеваясь. Фырк спрыгнул с плеча и устроился на подушке рядом, свернувшись в теплый, пушистый комок.

— Эй, двуногий, — сказал он, и в его голосе не было привычного сарказма. — Ты молодец. Серьезно. Без шуток. Ты спас девчонку. И не просто спас — дал ей шанс на нормальную жизнь.

— Мы спасли, — поправил я, глядя в потолок. — Все вместе. Команда.

— Ну да, команда. Но без тебя они бы даже не попытались.

— А без Ррыка мы бы не успели.

Фырк притих.

— Да. Старый кот… Надеюсь, с ним все будет хорошо.

— Я тоже надеюсь.

Сон накрыл меня как черная, теплая лавина. Без сновидений, без тревог, абсолютный и исцеляющий.

Я проснулся от яркого солнечного луча, нагло бьющего прямо в глаза. Судя по его углу — уже давно полдень. Я проспал часов четырнадцать, не меньше.

Тело затекло и болело в каждой мышце, во рту был привкус вчерашнего коньяка и тотального истощения. Но голова была ясной. Отдохнувшей. Готовой снова думать.

Душ. Горячий, почти обжигающий. Он смывал не только пот и грязь, но и все напряжение последних, бесконечных дней. Вода тугими струями струилась по спине, и я физически чувствовал, как расслабляются сведенные узлом мышцы плеч и шеи.

Я переоделся в чистое. Не в больничную робу, а в свою обычную одежду, которую кто-то, видимо, принес из моих вещей. Джинсы, простая черная футболка, кроссовки. Почти как нормальный человек.

Кухня встретила меня густым, божественным ароматом свежесваренного кофе. Настоящего, не больничной бурды из автомата.

Я налил себе полную чашку кофе, отрезал толстый кусок свежего, еще теплого хлеба. Масло, клубничное варенье. Эта простая, незамысловатая еда показалась мне настоящей амброзией.

— Проснулись?

В дверях стоял Филипп Самуилович. Свежий, идеально выбритый, в безупречно отглаженном костюме. Как ему это удается? Он вообще спал?

— Доброе утро. Или уже день?

— Половина первого. Вы хорошо отдохнули. Садитесь, поговорим.

Он налил себе кофе и сел напротив.

— Вчера был… насыщенный вечер, — начал он с легкой, усталой улыбкой.

— Это очень мягко сказано.

— После того, как вы ушли спать, Его Величество провел несколько часов с Ксенией. Они говорили.

— О чем?

— О правде. Он рассказал ей, что он ее отец. Официально. Открыто.

Я кивнул. Правильно. Давно пора. Хватит лжи и недомолвок. Эта девочка заслужила знать, кто она. И кто ее отец. Возможно, это самый смелый поступок, который Император совершил за последние годы — не на поле боя, а у постели своего ребенка.

— Мне показалось, она и так знала. Или, по крайней мере, догадывалась.

Филипп улыбнулся.

— Я тоже так думаю. Дети часто понимают гораздо больше, чем мы, взрослые, полагаем. Но одно дело — догадываться. Другое — услышать это от него самого. Теперь она знает точно. Она — дочь Императора. Пусть и незаконная.

— Он признает ее официально?

— Нет. По крайней мере, не сейчас. Слишком опасно. У него есть законные наследники, которые, мягко говоря, не обрадуются появлению внезапной конкуренции. Да и политическая ситуация… Скандал с внебрачным ребенком — последнее, что сейчас нужно Империи.

Разумно. Жестоко, но разумно. Мир большой политики не прощает слабостей. Особенно таких. Она так и останется его тайной. Его болью и его радостью, скрытой от всех.

— К тому же, — продолжил Филипп, — ей предстоит длительная реабилитация. Месяцы, а может, и годы. Физиотерапия, логопед, психолог, ей придется заново учиться ходить… Лучше, если она проведет это время вдали от любопытных глаз и публичного внимания.

— Где?

— Есть специальный частный санаторий в Сочи. Тихое, уединенное место, лучшие специалисты в Империи, полная конфиденциальность. Императорская семья часто отправляет туда… деликатных пациентов.

Деликатных. Хороший эвфемизм для бастардов, сумасшедших родственников и прочих неудобных скелетов в царском шкафу.

— Но это вас уже не касается, — мягко добавил Филипп. — Ваша работа здесь закончена. Блестяще закончена. Дальше — дело реабилитологов.

Закончена. Странное чувство. Как будто из тебя вынули стальной стержень, который держал тебя в запредельном напряжении последние дни. Пустота. И огромное облегчение.

Я сделал свое дело. Теперь ее судьба в руках других. И это правильно. Я хирург экстренной помощи, а не реабилитолог.

Я молча кивнул. Не спорил. Моя работа здесь действительно была сделана.

— И еще, — Филипп отставил свою кофейную чашку. — Раз уж вы теперь официально знаете о родственных связях Его Величества и Ксении, с вас возьмут магическую клятву о неразглашении.

— Магическую?

— Стандартная процедура для государственных тайн высшего уровня. Наложение молчания. Если попытаетесь рассказать кому-либо о том, что видели и слышали здесь, — язык просто не повернется. Физически не сможете произнести запретные слова.

Магическая цензура. Изящно. И стопроцентно действенно. Не нужно угроз, не нужно шантажа. Просто щелчок пальцами — и ты не можешь говорить. Государственная тайна под надежным замком. Впрочем, я и не собирался болтать. Но сам факт… неприятен.

— Формальность, — добавил Филипп, видя выражение моего лица. — Уверен, вы и так не стали бы болтать.

— Разумеется.

— Отлично. С остальной команды тоже возьмут клятву. С Неволина, Астафьевой, со всех, кто был в операционной. Лучше перестраховаться.

— Когда?

— Сегодня вечером. Но сначала, — он встал, — Его Величество хочет с вами поговорить. Лично. С глазу на глаз.

— Сейчас?

— Да.

— Нет, я сначала проверю пациентку.

Она главнее чем император. По крайней мере для меня. Я допил свой кофе и тоже встал.

Лекарь. Да. Несмотря на дворцы, интриги, императоров и магические клятвы, в первую очередь я — лекарь. И мой первый долг — перед ней. Перед маленькой девочкой, которая вчера вернулась с того света. Император подождет. Сначала — пациент.

— Идемте.

Мы шли по коридорам. Это были те же самые белые стены, что и вчера, но теперь я замечал детали, на которые раньше не обращал внимания.

Картины на стенах, цветы в нишах. Как удивительно меняется восприятие в спокойном состоянии.

У двери в палату Ксении стоял охранник — новое дополнение к пейзажу. Молодой гвардеец в безупречной форме. Он молча кивнул нам и открыл дверь.

Внутри было светло и солнечно. Шторы были распахнуты, и утренний свет заливал комнату золотом. У постели, в кресле, сидел академик Неволин и что-то сосредоточенно читал с планшета.

При нашем появлении он встал. И сделал нечто невообразимое.

Он отложил планшет, выпрямился и, глядя на меня, сказал:

— Илья Григорьевич. Моя очередь дежурить. Хочу вам доложить.

Доложить. Мне. Академик Неволин, живая икона нейрохирургии, человек-гора, который вчера называл меня «юношей», собирается докладывать мне, как старшему по званию. Мир определенно перевернулся. Или просто встал на свое место.

— Слушаю вас, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально ровно.

— Пациентка стабильна. Ночью спала спокойно, без дополнительной седации. Просыпалась дважды — попить воды и в туалет. Мочеиспускание самостоятельное, функция тазовых органов, по предварительным данным, сохранена.

Хорошая новость. Очень, очень хорошая.

— Неврологический статус без отрицательной динамики. Движения в левой руке — в пределах трех баллов по шкале оценки мышечной силы. Может удержать легкий предмет. В правой — два балла, есть мышечные сокращения. Ноги — пока только один балл, но есть положительная динамика в рефлексах.

— Чувствительность?

— Сохранена полностью. Тактильная, болевая, температурная — все в норме. Это отличный прогностический признак.

Действительно отличный. Если чувствительность есть, значит, восходящие проводящие пути в спинном мозге не повреждены. А раз сигналы идут вверх, к мозгу, то рано или поздно пойдут и вниз, к мышцам.

Ксения не спала. Она полулежала с поднятым изголовьем функциональной кровати на высоких подушках и смотрела в окно. При звуке наших голосов она повернула голову — движение было медленным, но уже гораздо более уверенным, чем вчера.

— Доброе утро, господин волшебник, — улыбнулась она.

Голос окреп. Это был уже не слабый шепот, а тихий, но четкий, звонкий детский голосок.

— Доброе утро, принцесса. Как себя чувствуешь?

— Это самый лучший день в моей жизни.

— Почему?

— У меня появился шанс снова стать нормальной, — она медленно, с усилием, подняла левую руку и пошевелила пальцами. — Видите? Уже лучше, чем вчера. И… — Она на мгновение замялась, ее щеки тронул легкий румянец. — И у меня появился папа. Настоящий папа. Который любит меня.

Она сказала это открыто, без тени стеснения. При Неволине, при Филиппе.

Она говорит это открыто, при всех. Значит, тайна больше не тайна. По крайней мере, для этого узкого круга посвященных. С них со всех возьмут магическую клятву. Жестокая необходимость, но она защитит и ее, и Императора.

— Я рад за тебя, — сказал я искренне. — Ты молодец. Ты боролась и победила.

— Это вы победили. Вы и ваша команда. Я просто лежала.

— Нет. Самое трудное сделала ты. Ты решила вернуться. Решила открыть глаза. Это требовало больше мужества, чем вся наша операция.

Она смущенно отвела взгляд.

— Илья, — Филипп осторожно тронул меня за локоть. — Нам пора. Его Величество ждет.

— Идите, господин волшебник, — сказала Ксения. — Папа хочет вас отблагодарить. Он всю ночь думал, как это сделать.

Интересно.

— Увидимся позже, принцесса.

— Обязательно. Вы же не уедете, не попрощавшись?

— Обещаю.

Мы вышли. В коридоре Филипп повернул не в ту сторону, откуда мы пришли вчера.

— Куда мы идем?

— В кабинет Его Величества. Это в другом крыле.

— Двуногий! — Фырк вцепился в мое плечо, его коготки нервно забарабанили. — Куда он нас ведет? В пыточную? В темницу? Сейчас тебя поблагодарит и в расход! Как ненужного свидетеля! Я же говорил — надо было сваливать сразу после операции!

— Не паникуй, — мысленно ответил я ему. — Если бы хотели убрать — убрали бы тихо. Яд в утреннем кофе, несчастный случай в душе, внезапная аллергическая реакция. Зачем весь этот спектакль?

— Не убедительно! А если это часть ритуала? Сначала благодарность, потом топор?

— Тогда я хотя бы умру отблагодаренным.

Мы шли долго. Коридоры становились все роскошнее. Полированный мрамор вместо больничной плитки. Изящная лепнина на высоких потолках. Картины в тяжелых золоченых рамах.

Стены украшали огромные гобелены, изображавшие сцены из истории Империи.

История, вытканная из нитей и красок.

— Его Величество в очень хорошем настроении, — сказал вдруг Филипп, нарушая тишину. — В лучшем за последние годы. Он очень, очень вам благодарен.

— Это хорошо?

— Смотря что вы попросите.

Я остановился.

— В смысле — попрошу?

Филипп тоже остановился и повернулся ко мне.

— Илья Григорьевич, вы спасли его дочь. Единственного человека, которого он по-настоящему любит. В этом мире, в его мире, такие долги принято оплачивать. Он готов дать вам все. Титул, поместье, деньги, должность. Что угодно. Но…

— Но?

— Мой вам совет — не наглейте. Просите разумно. Император щедр, но не любит, когда его щедростью злоупотребляют.

Значит, это не просто благодарность. Это ритуал. Игра, в которой я должен сделать правильный ход. Слишком много попросишь — сочтут наглецом. Откажешься — сочтут интриганом. Чертова дворцовая политика.

Мы подошли к массивной дубовой двери. Темное, почти черное дерево, покрытое искусной, глубокой резьбой. Двуглавые орлы, скипетры, державы — все символы императорской власти.

У двери застыли два гвардейца в парадной форме. При нашем приближении они как по команде взяли на караул.

Филипп постучал. Три коротких, два длинных. Код.

— Войдите, — раздался из-за двери знакомый голос.

Филипп открыл тяжелую дверь и жестом пригласил меня войти.

Кабинет был огромным. Метров сто площади, не меньше. Высоченные, метров пять, потолки с гигантской хрустальной люстрой. Окна от пола до потолка, выходящие в залитый солнцем парк.

Книжные шкафы вдоль всех стен — тысячи томов в тисненых кожаных переплетах. Мраморный камин, в котором уютно потрескивали дрова, хотя на улице было тепло.

А за массивным столом из красного дерева сидел Александр Четвертый.

Но не в парадном мундире. Не в строгом деловом костюме. В простом домашнем свитере темно-синего цвета и джинсах. Обычный мужчина средних лет, уставший, но безмерно счастливый.

При моем появлении он встал. Обошел стол. Подошел ко мне.

— Илья Григорьевич, — он протянул руку.

Я пожал ее. Рукопожатие было крепким, уверенным. Рука — рабочая, сильная, не изнеженная.

— Ваше Величество.

Он не отпускал мою руку. Смотрел мне в глаза — серые, ясные, точно такие же, как у Ксении.

— Спасибо, — сказал он просто. — От всего сердца. Спасибо.

— Я делал свою работу, Ваше Величество.

— Нет. Вы совершили чудо. И теперь… — Он наконец отпустил мою руку. Его голос стал более официальным, императорским. — Теперь я буду вас благодарить. И не смейте отказываться.

Он указал на глубокое кожаное кресло напротив своего стола.

— Присаживайтесь, Илья Григорьевич. У нас долгий разговор.

Кожаное кресло приняло мое тело с мягким, аристократическим вздохом дорогой обивки. Оно было глубоким, удобным — из тех, что засасывают тебя и не хотят отпускать.

Фырк нервно топтался на моем плече, его маленькие коготки впивались через ткань рубашки.

— Сиди прямо, двуногий! — зашипел Фырк мысленно, прямо мне в ухо. — И перестань дергать ногой! Это же Император! Самодержец! Тот самый, чьи портреты висят везде!

Александр Четвертый не спешил. Он медленно, почти церемонно достал из массивного ящика своего стола несколько тяжелых папок с документами.

Разложил их веером на полированной поверхности красного дерева. Каждое его движение было выверенным, продуманным. Движения человека, привыкшего к тому, что его всегда ждут.

Хрустальная люстра над головой отбрасывала мягкие, радужные блики на все поверхности. В камине уютно потрескивали дрова.

— Илья Григорьевич, — Император наконец поднял на меня взгляд. Серые глаза. Точно такие же, как у Ксении. Только жестче. Холоднее. — Начнем с главного.

Он откинулся в своем кресле — точно таком же, как мое, только с чуть более высокой спинкой. Старый трюк власти — всегда быть немного выше, смотреть сверху вниз.

— Деньги и моя личная протекция — это не обсуждается. Это факт. Данность. Аксиома.

Из другого ящика он достал планшет — последняя, тончайшая модель с золотистым корпусом. Его пальцы забегали по экрану с привычной легкостью.

— Пять миллионов имперских рублей, — он повернул планшет ко мне. На экране светился интерфейс банковского приложения. Цифры. Очень длинные цифры. — Уже переведены на ваш личный счет в Имперском банке. Пароль и логин вам передадут.

Фырк издал звук, похожий на удушение.

— ПЯТЬ… ПЯТЬ МИЛЛИОНОВ⁈ — его мысленный писк был таким высоким, что у меня заложило уши. — Двуногий, это же… это же… На эти деньги можно купить нашу больницу! Целиком! Или яхту! Или маленький остров в теплом море! Или…

Пять миллионов. Цифра, которая должна была сбить с ног. Оглушить. Заставить почувствовать себя должником. Это не просто благодарность. Это аванс. Попытка купить мою лояльность еще до начала торга. Умный ход ведь.

— Благодарю, Ваше Величество, — мой голос прозвучал спокойно. Профессиональная выдержка — спасибо тысячам операций, где нельзя показывать эмоции ни на секунду.

Император коротко кивнул и пододвинул ко мне первый документ. Плотная гербовая бумага с водяными знаками. Золотое тиснение двуглавого орла. Официально. Весомо.

— А это, — в его голосе появились нотки гордости, — ваше назначение. Главный хирург Центральной Императорской клиники.

Я взял документ. Текст был мелким, но ключевые слова выхватывались сами: «…назначить с немедленным вступлением в должность…» «…оклад триста тысяч имперских рублей в месяц…» «…служебная квартира в центральном районе столицы…» «…персональный автомобиль с водителем…» «…неограниченный бюджет на научные исследования…»

Вот она, золотая клетка. Самая роскошная, самая желанная в Империи.

Вершина карьеры. Признание. Статус. Все, о чем мечтает любой лекарь. И все, что мне сейчас абсолютно не нужно. Это не награда. Это поводок. Золотой, инкрустированный бриллиантами, но поводок.

— Лучшая операционная Империи, — продолжал Император, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Новейшее оборудование. Роботизированная хирургическая система ДаВинчи последнего поколения. Гибридная операционная с возможностью проведения любых вмешательств. Любая команда, которую вы соберете — хоть со всего мира выписывайте специалистов.

Триста тысяч в месяц. Квартира в центре. Машина с водителем. Признание. Вершина.

Филипп Самуилович, стоявший у окна, замер. Его плечи напряглись. Он ждал моей реакции. Все ждали.

Я еще раз пробежался глазами по документу. Потом аккуратно, очень медленно, отодвинул его обратно к Императору.

— Ваше Величество, — начал я, тщательно подбирая слова. — Я безмерно благодарен за такую честь. Это предложение, от которого не отказываются. Но… я вынужден отказаться.

Тишина.

Абсолютная.

Казалось, даже дрова в камине перестали потрескивать.

Император застыл с рукой, занесенной над следующей папкой. Филипп у окна издал сдавленный звук, похожий на кашель. Фырк на моем плече окаменел, превратившись в пушистую статуэтку.

— Простите, что? — голос Императора был тихим. Опасно тихим.

— Я отказываюсь от должности, Ваше Величество.

Вот он, мой ход. Неожиданный. Рискованный. Он предлагал мне сыграть по его правилам, выбрать одну из предложенных фигур. А я просто смахнул все фигуры с доски. Теперь ему придется играть в мою игру.

— Вы… отказываетесь? — он медленно опустил руку, так и не достав следующий документ. — От должности главного хирурга Императорской клиники? Вы понимаете, что это за должность? Что она означает?

Понимаю ли я? Еще как. Это золотой билет в один конец. В мир, где нет грязных приемных покоев, пьяных дебоширов с ножевыми ранениями и вечной нехватки обычных бинтов. В мир стерильной, выхолощенной, элитарной медицины для избранных. В мир, который я глубоко презираю.

— Позвольте объяснить, — я выпрямился в кресле. Раз уж начал эту игру, надо идти до конца. — В столице достаточно блестящих специалистов, Ваше Величество. Более чем достаточно.

Император нахмурился, но жестом предложил мне продолжать.

— Вы собрали их со всей страны, — я говорил размеренно, четко, как на защите диссертации. — Предложили огромные зарплаты, лучшее в мире оборудование, головокружительные карьерные перспективы. И они приехали. Лучшие из лучших. Самые сливки медицинского сообщества.

Я встал и подошел к окну. За бронированным стеклом расстилался идеальный, безупречный парк — изумрудные, подстриженные под линейку газоны, геометрически правильные клумбы с тюльпанами. Красиво.

Как и столичная медицина. Идеальный фасад, за которым — гниющая, разваливающаяся изнанка. Они научились пересаживать сердца аристократам, но разучились вовремя диагностировать пневмонию у простого крестьянина.

— А что осталось в провинции? — я повернулся к Императору. Он смотрел на меня с нескрываемым интересом. Уже не с раздражением — с интересом. — В Муроме, где я работаю? В Твери? В Рязани? В сотнях малых и средних городов Империи? Там люди умирают от банального аппендицита, потому что единственный хирург в городе ушел на больничный. От инфаркта — потому что толкового кардиолога давно переманили в столицу. От осложнений при родах — потому что опытный акушер уехал за длинным рублем.

Я вернулся к креслу, но не сел. Стоял, опираясь руками на его высокую спинку.

— Вы создали медицинский рай в столице, Ваше Величество. Но вы создали его за счет медицинского ада в провинции. И мое место — там. В аду. Где я действительно нужен. Где каждый квалифицированный лекарь на вес золота.

— Вот это речь! — восхищенно прошептал в голове Фырк. — Двуногий, я никогда не сомневался в тебе. Прямо как в кино про благородных докторов! Только драматической музыки на фоне не хватает!

Император молчал. Долго. Потом он медленно встал, подошел к камину. Долго смотрел в огонь, заложив руки за спину.

— Знаете, Илья Григорьевич, — заговорил он наконец, не оборачиваясь. — За двадцать лет моего правления я слышал тысячи, десятки тысяч просьб. Люди просили у меня денег, должностей, титулов, прощения за грехи, заступничества. Но чтобы отказывались от предложенного… это второй случай в моей практике.

Он повернулся, и в его серых глазах я впервые увидел чистое, незамутненное уважение.

— Хорошо. Не хотите должность — не надо. Тогда я построю вам больницу. В Муроме. Лучшую в провинции. Нет, — он поднял руку, останавливая мои готовые сорваться с языка возражения, — лучшую в Империи. Вашу личную клинику. С полным и неограниченным государственным финансированием.

Я покачал головой.

— Спасибо, Ваше Величество, но и в этом нет необходимости.

Теперь уже Император издал тот самый сдавленный звук, который я слышал у него в палате дочери. Звук крайнего изумления.

— То есть как — нет необходимости?

— Мой друг, барон Артур фон Штальберг, уже занимается созданием частного диагностического центра в Муроме на базе Центральной Муромской. Современное оборудование, доступные цены, ориентация на средний класс. Я планирую его возглавить после возвращения.

Император резко повернулся к Филиппу, который все это время тихо стоял в углу.

— Барон фон Штальберг. Кто таков? Чем занимается? Откуда деньги? Связи? Репутация?

Его голос мгновенно стал жестким, императорским. Голос человека, привыкшего получать исчерпывающую информацию немедленно.

— Полный доклад на мой стол к вечеру, — он не спрашивал, он приказывал. — Финансы за последние пять лет, все известные связи, деловые и личные, репутация в обществе и бизнес-кругах. Все.

Филипп, не говоря ни слова, уже строчил что-то в своем планшете.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Император вернулся к столу, но не сел. Оперся руками о полированную поверхность, слегка наклонился ко мне.

— У вас все продумано, Илья Григорьевич. Схвачено, как говорится. Вы первый человек на моей памяти, который отказывается от императорских даров не из гордости или глупости, а из… принципа? — Он усмехнулся. — Обычно люди торгуются со мной, чтобы получить больше. А вы… Вы странный человек, лекарь Разумовский. Странный, но… правильный.

Он вернулся в свое кресло и достал из ящика чековую книжку. Да, обычную, старомодную чековую книжку. В эпоху электронных переводов и кристаллических носителей информации — вопиющий анахронизм. Но чек, подписанный лично Императором… Это было больше, чем просто деньги. Это был символ абсолютной власти и благоволения.

Он что-то написал размашистым, энергичным почерком и вырвал листок.

— Так. Сумму на вашем счету удвоят.

Десять миллионов. И это, — он поднял палец, — не обсуждается. Примите это не как награду, а как… инвестицию. В будущее медицины. В провинциальную медицину, как вы выразились.

Фырк, сидевший у меня на плече, просто взял и упал. Свалился мне на колени и задергался в конвульсиях. Я краем глаза видел, как он пытается подняться на трясущихся от шока лапках.

— Десять… десять миллионов… — бормотал он. — Двуногий, ты понимаешь, что это за деньги? На них можно построить больницу! Две больницы! Три!

Император продолжал, не обращая внимания на мои ошарашенное состояние:

— Занимайтесь своим диагностическим центром с бароном. Моя полная административная поддержка вам гарантирована. Любые разрешения, лицензии, проверки — одно ваше слово, и все вопросы будут решены в течение часа. Никто не посмеет сунуть нос в ваши дела без моего личного разрешения.

Он встал, подошел к окну. Солнце било в стекло, превращая его фигуру в темный, властный силуэт на фоне яркого света.

— Но знайте, Илья Григорьевич… Я буду к вам обращаться. Когда дело будет слишком важным. Или слишком… деликатным для огласки. Это не просьба. Это условие.

Я медленно кивнул.

Вот и все. Торг окончен. Я не получил должность, но получил свободу. Не получил личную клинику, но получил ресурсы для создания системы. И заплатил за это единственной возможной валютой — своим будущим временем и своими нервами.

Я стал его «специалистом по деликатным вопросам». Его личным хирургом для особых случаев. Что ж, честный обмен. Более чем честный.

— Всегда рад помочь, Ваше Величество.

Император вернулся к своему столу. Атмосфера в кабинете мгновенно изменилась — стала тяжелее, серьезнее, официальнее. Деловая часть закончилась. Начиналась другая. Более важная.

— А теперь формальность, — сказал он. — Необходимая формальность.

Он снова сел в свое кресло, сцепил пальцы в замок. Смотрел мне в глаза — прямо, не мигая.

— То, что вы видели здесь… То, кем является Ксения… Для меня. Для Империи. Это должно остаться абсолютной тайной.

Я кивнул. Это было очевидно.

Бомба. Он прав. Тайная, незаконнорожденная дочь Императора — это бомба с часовым механизмом, заложенная под самый трон. Оппозиция в Думе, враждебные аристократические кланы, его собственные родственники, имеющие права на престол… они бы разорвали его на части за такой подарок судьбы. Клятва — это не прихоть. Это броня.

— Я понимаю необходимость. И готов к ритуалу неразглашения.

Император посмотрел на Филиппа. Тот отложил свой планшет и бесшумно подошел ко мне. В его руках появилось слабое, теплое золотистое свечение — Искра, чистая, концентрированная магическая энергия.

— Не волнуйтесь, — голос Филиппа был спокойным, почти убаюкивающим. — Это не больно. Просто небольшое… ограничение на речевые центры вашего мозга. Вы физически не сможете произнести правду о Ксении. Язык просто не повернется.

Фырк забрался обратно на плечо, вцепившись коготками в воротник моего халата.

— Двуногий, ты уверен⁈ — зашипел он в моей голове. — Они сейчас будут лезть в твои мозги! Магией! А вдруг что-то пойдет не так? Вдруг ты вообще говорить разучишься? Или петь начнешь вместо разговора? Или, еще хуже, начнешь хвалить императорские налоги⁈

Но выбора не было. Точнее, был — но он вел к очень быстрому и неприятному концу. Отказаться от ритуала означало добровольно признать себя угрозой. А угрозы государственным тайнам Империи долго не живут.

— Готов.

Филипп встал за моей спиной и положил свою прохладную, сухую ладонь мне на лоб. Пахло озоном, как перед грозой.

Начал говорить слова на древней, мертвой латыни и они прозвучали как настоящее заклинание.

Холодок пробежал по позвоночнику, заставляя мышцы спины невольно сократиться. Не болезненное, просто… странное ощущение. Как будто кто-то провел кусочком льда вдоль всего позвоночного столба. Язык на мгновение онемел, потом его кончик защипало, как от новокаина у стоматолога.

Филипп закончил, убирая руку.

Ощущение прошло так же быстро, как и появилось. Я пошевелил языком — все работало.

— Готово, — констатировал Филипп, возвращаясь к окну. — Теперь вы физически не сможете произнести правду о Ксении никому, кроме тех, кто уже посвящен и принес такую же клятву. Попытаетесь сказать непосвященному — слова просто не будут формироваться. Захотите написать — рука не будет слушаться.

Интересный механизм. Воздействие не на память, а на сам речевой аппарат. Центр Брока и зона Вернике. Блокировка на уровне формирования и воспроизведения речи, а не просто на уровне мысли.

Изящно.

И, в каком-то смысле, более гуманно, чем полное стирание памяти. Тебе не запрещают знать. Тебе просто не дают рассказать. Элегантно, в каком-то жутком, тоталитарном смысле.

Император встал, показывая что будем прощаться.

— Что ж, Илья Григорьевич. Благодарю вас еще раз. Думаю, наше сотрудничество будет плодотворным.

Я тоже встал. Император застыл и эта пауза повисла в воздухе, как дым от потухшей свечи.

— Простите, Ваше Величество, но я не могу уехать.

Его рука медленно, очень медленно опустилась. Лицо снова стало жестким.

— То есть?

— Первые семьдесят два часа после операции — критические. Особенно после такого массивного и экспериментального вмешательства, как у Ксении.

Я переключил передачи. Переговоры окончены. Политик во мне может заткнуться. Теперь говорит лекарь. А у лекаря есть только один начальник — его пациент.

Я перешел в режим лекции. Так было проще. Факты, цифры, холодная медицинская логика.

— Риск повторного отека мозга максимален в первые сутки, но может проявиться и позже. Внутричерепное кровотечение — редкость, но возможно. Отторжение имплантированных электродов — процент небольшой, но исключать его нельзя. Инфекция, несмотря на все наши предосторожности…

Император слушал внимательно. На его лице, сквозь маску монарха, снова проступила тревога отца.

— Я должен лично контролировать состояние пациентки. Каждые два часа — проверка. Каждые четыре — коррекция терапии при необходимости. Это мой врачебный долг.

И моя профессиональная паранойя. Я видел слишком много пациентов, потерянных в тихие, спокойные часы после большой, триумфальной победы. Когда все расслабляются, пьют шампанское и считают, что худшее позади. Худшее никогда не бывает позади, пока пациент не выписан домой на своих ногах.

Император медленно кивнул. В его взгляде читалась смесь удивления, уважения и, кажется, облегчения.

— Оставайтесь. Сколько нужно — оставайтесь. Филипп Самуилович обеспечит вам все необходимое.

Он снова протянул руку. На этот раз я пожал ее. Это рукопожатие было другим. Не прощанием, а заключением нового, более глубокого соглашения. Основанного не на власти, а на общем деле.

— И… спасибо за вашу ответственность. Это редкость в наше время.

— Правильно, двуногий! — одобрительно хмыкнул на моем плече Фырк. — Нечего бросать работу на полпути! А то потом совесть замучает! Да и девчонка-то хорошая.

Он поблагодарил меня за ответственность. Он не понял. Это не ответственность. Это не добродетель. Это просто… работа. Единственная работа, которую я по-настоящему умею делать. Быть лекарем. До самого конца. Всегда.

Филипп провожал меня обратно по бесконечным, гулким коридорам. На стенах в тяжелых золоченых рамах висели портреты прошлых императоров. Александр Первый, победитель в войне с французами. Николай Первый, «жандарм Европы». Александр Второй, Освободитель. История смотрела на меня со стен, и я чувствовал себя песчинкой, случайно занесенной в этот пантеон великих.

— Знаете, Илья Григорьевич, — Филипп нарушил молчание, его голос гулко отдавался от стен. — Я впечатлен.

— Чем именно?

— Вашей стратегией. Отказаться от должности, чтобы получить полную поддержку вашего собственного проекта… Это было гениально. Император ценит независимость. Он презирает тех, кто прогибается. Вы дали ему то, что он видит крайне редко — честность без подобострастия.

Стратегия… Он думает, я играл в игру. Просчитывал ходы, расставлял ловушки. А я просто не хотел становиться ручным, придворным хирургом для аристократии. Просто сказал правду. Оказывается, в этом мире правда — это самая изощренная и неожиданная стратегия. Забавно.

Мы свернули в другой коридор. Здесь было проще — без помпезности и позолоты парадных залов. Гостевое крыло.

— Я просто сказал правду.

Филипп усмехнулся.

— Именно поэтому это и сработало. Его Величество привык к лести, интригам, скрытым мотивам и двойному дну. А вы… Вы просто лекарь, который хочет лечить людей. Это обезоруживает.

Он достал из внутреннего кармана пиджака визитку. Простой белый картон, строгое тиснение, только имя и номер телефона.

— Мой личный номер. На всякий случай. Если будут проблемы — любые — звоните. В рамках закона я помогу. А иногда и чуть-чуть за его рамками.

Я молча взял визитку и спрятал во внутренний карман халата. Полезный старик. Очень полезный. Он не просто лекарь. Он — придворный до мозга костей. Он знает все ходы и выходы в этом змеином клубке. Его визитка может оказаться ценнее всех десяти миллионов Императора.

— Кстати, о проблемах, — сказал я, когда мы остановились у двери моих апартаментов. — Мой наставник, мастер Шаповалов… Мне передали, что его арестовала Инквизиция.

Лицо Филиппа мгновенно стало серьезным. Даже мрачным.

— Да, я слышал. Взяли его на днях. Обвинения очень серьезные — грубейшее нарушение Устава Гильдии, превышение должностных полномочий, повлекшее тяжкие последствия.

Превышение полномочий? Шаповалов? Он же не отходит от устава ни на шаг. Все время пытался меня направить на путь истинный и оставить в рамках.

Они наказывают его за то, что он оказался прав, а вся их система — нет. Кто-то очень могущественный решил его убрать. И я, кажется, догадываюсь, кто. Это месть владимирской верхушки. Не смогли достать меня, так бьют по моему наставнику.

— Не знаете подробностей?

— Что-то связанное с несанкционированной операцией во Владимире. Он провел сложное вмешательство, не утвержденное местным советом Гильдии, по методике, которую они сочли «экспериментальной» и опасной. Классический пример того, как номенклатура душит инициативу. Но детали… — он покачал головой. — Так глубоко в этот вопрос я не погружался.

Он помолчал, потом добавил:

— Хорошо, что вы не стали просить за него у Императора. Было бы… неуместно. Его Величество не любит, когда пользуются его благосклонностью для решения личных проблем. Особенно сразу после оказанной услуги. Тем более просить за человека, который теоретически нарушил закон… Для начала все же нужно разобраться.

Я усмехнулся.

— С десятью миллионами на счету я могу нанять лучших адвокатов Империи. Всю коллегию адвокатов, если понадобится.

Филипп остановился, положив руку на дверную ручку.

— Деньги — это хорошо. Но иногда нужны правильные связи. Знание, к кому именно обратиться. Как обратиться. И что именно сказать. — Он задумался на мгновение. — Если вам понадобится адвокат, который выигрывал дела против Инквизиции — обращайтесь. Я знаю одного. Дорогой, как чугунный мост, но стоит каждой копейки. Мастер находить процессуальные нарушения и заводить следствие в тупик. Инквизиторы его ненавидят до скрежета зубовного.

— Спасибо. Я учту.

Филипп открыл дверь.

— Отдыхайте. Завтра утром мы начнем полноценное наблюдение за Ксенией. Я организую все необходимое.

Апартаменты встретили меня тишиной и прохладой. Я прошел к окну, посмотрел на парк. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона.

Десять миллионов. Поддержка Императора. И долг, который мне еще предстоит отдавать.

— Знаешь, двуногий, — Фырк устроился на подоконнике, глядя на закат. — А ты молодец. Я думал, ты клюнешь на должность. Триста тысяч в месяц — это же…

— Это золотая клетка, — я устало опустился в кресло. — Красивая, комфортная, но все равно клетка. А в Муроме…

А там, в Муроме, настоящая жизнь. Грязная, трудная, несправедливая. Но живая. Там Вероника. Моя команда. Моя больница. Моя жизнь. И я нужен там. А не здесь, в этом стерильном, вызолоченном мавзолее.

Следующие трое суток слились в один бесконечный, напряженный марафон.

Первые сутки. Битва с отеком.

Каждые два часа — обход. Проверка Сонаром. Мозговая ткань светилась ровным, здоровым светом. Зона криоабляции выглядела стабильной, без признаков воспаления. Но на двенадцатом часу я заметил то, чего боялся больше всего. Начинающийся отек. Минимальный, на грани погрешности, но тенденция была очевидной и настораживала.

Вот он, враг. Тихий, невидимый, подкрадывающийся изнутри. Мы убрали опухоль, но оставили после себя поле боя. И теперь организм реагирует на разрушения единственным известным ему способом — воспалением и отеком. Классика. Теперь главное — не дать ему утопить мозг в собственной жидкости.

— Маннитол, двести миллилитров, внутривенно капельно, — я диктовал указания дежурной медсестре. — И дексаметазон, восемь миллиграммов. Через шесть часов повторить.

Осмотические диуретики и кортикостероиды — классика жанра в борьбе с отеком мозга. Работает в девяноста процентах случаев.

Ксения спала. Глубокий, медикаментозный, восстанавливающий сон. Ее лицо во сне разгладилось, стало почти детским, безмятежным. Четырнадцать лет. Вся жизнь впереди. Если мы не облажаемся в эти критические часы.

Вторые сутки. Борьба с температурой.

К утру отек начал спадать. Я выдохнул. Но тут же появилась другая проблема. Температура. Тридцать семь и восемь. Для обычного человека — ерунда. Для пациента после массивной нейрохирургии — тревожный, зловещий знак.

— Инфекция? — Неволин, который, кажется, вообще не уходил из клиники, нахмурился, изучая свежие анализы. — Лейкоциты в норме, С-реактивный белок не повышен…

— Центральная гипертермия, — я покачал головой. — Реакция гипоталамуса на вмешательство. Зонд прошел слишком близко.

Термостат сломался. Мы возились рядом с главным регулятором температуры всего тела, и теперь он сбоит. Логично. Опасно. Но логично. Главное — не паниковать и не пичкать ее антибиотиками вслепую.

— Физическое охлаждение и парацетамол. И следим в динамике.

К вечеру температура нормализовалась. Второй кризис миновал.

Каждый вечер, ровно в девять часов, дверь палаты тихо открывалась. Входил Император — в простом свитере и джинсах. Без свиты, без охраны. Только Филипп, как тень, следовал за ним.

Мы молча сидели у кровати. Император брал руку дочери, держал ее в своих и иногда что-то тихо шептал. Я делал вид, что не слышу.

Третьи сутки. Рассвет.

На рассвете третьего дня, когда первые лучи солнца коснулись шпилей кремлевских башен, Ксения открыла глаза.

Медленно, лениво, словно веки весили тонну. Зрачки адекватно отреагировали на свет — хорошо. Взгляд сфокусировался — отлично.

— Папа? — ее голос был хриплым, слабым, но это было ее слово.

Император был здесь через тридцать секунд. Я не знаю, где он был и как узнал. Просто появился в дверях, бледный, осунувшийся, не спавший.

— Я здесь, солнышко. Я здесь.

Я тихо вышел, оставив их вдвоем. Точнее, втроем — Филипп остался, встав у двери, как верный, безмолвный страж.

Я прикрыл дверь. Там, за этой дверью, происходило что-то гораздо более важное, чем медицина. Там отец находил свою дочь, а дочь — своего отца. Это было их личное, выстраданное чудо. И моему врачебному цинизму там не было места. Моя работа на сегодня была закончена. Я спас не просто пациента. Я, кажется, спас целую семью.

Утро четвертого дня встретило меня в тихом, залитом солнцем коридоре. Я шел в столовую — без дозы кофеина я уже не функционировал как полноценный человек.

— Лекарь Разумовский.

Я обернулся. Князь Васнецов стоял у высокого стрельчатого окна, разглядывая утренний парк. В своем безупречном черном костюме он казался тенью на фоне яркого света.

— Князь. Доброе утро.

— Для кого как, — он медленно повернулся ко мне. — Я слышал о вашем… триумфе у Императора. Поздравляю.

В его голосе не было ни капли иронии, и это настораживало больше, чем открытая враждебность. Интересно какую еще информацию они обсуждаю с Императором? Не только ведь величину моей премии.

— Спасибо. А где магистр Серебряный? Не видел его с момента операции.

Васнецов улыбнулся. Холодно, безрадостно, как акула.

— На специальном задании Его Величества. Срочном и весьма деликатном. Но он в курсе вашего успеха. Передавал свои поздравления и…

Он достал из внутреннего кармана что-то маленькое. Черная, как смоль, визитная карточка из плотного, бархатистого материала. Без имени, без надписей. Только тонкая серебряная гравировка — номер телефона.

— Если вам когда-нибудь понадобится помощь, которую нельзя оказать в рамках закона — звоните. И Серебряный, и император, и я — ценим профессионалов. А вы, без сомнения, доказали свой высочайший профессионализм.

— Опасный подарочек, двуногий, — настороженно зашипел у меня на плече Фырк. — Связываться с такими… Это как сделка с дьяволом. Потом всю жизнь расплачиваться будешь.

— Дьявол или нет, но в этом мире иногда приходится тушить пожар бензином, — мысленно ответил я. — Лишний инструмент не помешает. Особенно такой. Положу его на самое дно ящика с инструментами. Надеюсь, он мне никогда не понадобится.

Я взял визитку. Она была холодной на ощупь.

— Передайте мою благодарность.

Васнецов кивнул и плавно пошел дальше по коридору. Но через несколько шагов обернулся:

— И, лекарь… То, что вы сделали для Его Величества… Это не забудется. Ни хорошее, ни плохое в этих кругах никогда не забывается. Помните об этом.

Предупреждение? Угроза? Или просто констатация факта? В любом случае, он прав. Я вошел в их мир. И теперь я играю по их правилам. Нравится мне это или нет.

Столовая встретила меня божественным запахом свежих булочек с корицей и… борща? С самого утра?

За угловым столиком сидел Артем. Перед ним — тарелка борща размером с небольшой тазик. Он уплетал его с таким энтузиазмом, что у него шевелились уши.

— Борщ? — я сел напротив, не в силах скрыть удивления. — На завтрак?

Артем поднял голову, его лицо расплылось в широкой, счастливой улыбке. На его губе примострячился кусочек капусты.

— Илья Григорьевич! А я вас как раз ждал! — официальным тоном сказал он. — Борщ? Борщ хорош в любое время суток! Это же универсальное блюдо! И первое, и второе, и компот, и витамины!

Он отправил в рот огромную ложку, прожевал и с удовольствием проглотил.

— Всю ночь не спал. От Ксении не отходил ни на шаг. Медсестры меня уже выгонять пытались. Матрона эта приходила! Потом Неволин. Но я что-то решил подежурить до конца! Имею полное право наблюдать весь послеоперационный период!

Его энтузиазм был заразителен.

— Следил за каждым показателем! — продолжал он, размахивая ложкой, как дирижерской палочкой. — ВЧД, сатурация, сердечный ритм! Все записывал в блокнот! Это же уникальный случай! Революция в нейрохирургии! Мы с тобой проделали просто титаническую работу!

Я борюсь с императорами, спасаю империю, а он… он просто ест борщ. И в этом его сила. Он не рефлексирует, не строит сложных планов. Он живет здесь и сейчас. Иногда я ему по-хорошему завидую.

— Мы действительно неплохо поработали, — я взял чашку кофе и отхлебнул. — Спасибо тебе за помощь. Без тебя я бы не справился.

— Да брось, — он отмахнулся. — Это тебе спасибо. За то, что втянул меня в самую безумную авантюру в моей жизни. Честно, когда ты заорал «Крио-режим!», я подумал, что ты окончательно слетел с катушек. Но ты был прав. Черт возьми, ты снова оказался прав.

Он вдруг посерьезнел, отложил ложку.

— Кстати, мы можем возвращаться? В Муром? Соскучился по этому городку. Кристина там ждет наверно…

— Да, Артем, можем. Моя миссия здесь выполнена. Критический период миновал. Дальше — долгое, медленное восстановление, но это уже работа для местных специалистов.

Артем с облегчением откинулся на спинку стула.

— Слава богу. Поеду собираться. Только… — он поморщился. — Только сначала нужно пройти через все эти официальные процедуры. Аудиенция у Его Величества. Награждение. И эта клятва о неразглашении.

Он понизил голос.

— Честно говоря, я рад, что они наложат этот магический кляп. Я боюсь, что проболтаюсь во сне. Слишком уж велик груз этой тайны.

— Правильно боится, — одобрительно хмыкнул Фырк. — Этот понимает, что секреты Императора весят гораздо больше, чем его золото.

Вот он, мой друг. Не опьяненный успехом, не ослепленный императорской милостью. Просто хороший лекарь, который до конца понимает всю тяжесть того, что мы сделали. И по праву боится этого. Именно поэтому я и доверяю ему.

После завтрака я пошел в палату Ксении. Последний осмотр перед отъездом.

Вся команда была здесь. Неволин, стоя у монитора, что-то тихо объяснял двум молодым ординаторам, присланным из местной клиники. Марина Львовна проверяла капельницу. Две медсестры меняли постельное белье с такой синхронностью, что позавидовал бы любой балет Большого театра.

— А, Илья Григорьевич! — Неволин повернулся ко мне. — Как раз вовремя. Смотрите.

На мониторе была последняя ЭЭГ. Волны ровные, ритмичные. Альфа-ритм доминировал. Никаких патологических паттернов.

— Состояние стабильное. ВЧД в норме, неврологический статус без видимого дефицита. Рефлексы живые, симметричные. Когнитивные функции… — он показал на Ксению.

Она сидела в кровати, высоко подперев спину подушками, и… читала книгу. Читала! На четвертый день после операции на стволе головного мозга!

— … сохранены полностью. Более того, она говорит, что думать стало легче. Яснее.

Я подошел к кровати.

— Как самочувствие, принцесса?

Ксения подняла голову и улыбнулась. Улыбка была уставшей, но искренней и светлой.

— Хорошо. Голова больше не болит. Вообще. Впервые за… — она задумалась. — За три года? Четыре? Я уже даже забыла, каково это — когда голова не болит.

Я активировал Сонар. Последняя, контрольная проверка. Мозг светился ровным, здоровым, спокойным светом. Имплантированные во время операции электроды интегрировались идеально. Зона крионекроза была четко отграничена, без признаков воспаления. Отека не было. Все было чисто.

Чисто. Все чисто. Ледяная сфера почти рассосалась, продукты распада выведены. Мозг пульсирует ровным, здоровым светом. Мы не просто удалили опухоль. Мы убрали источник боли, который мучил ее годами. Это… хорошее чувство. Очень хорошее.

— Вы выздоравливаете, — я убрал Сонар. — Но впереди долгая и трудная реабилитация. Физиотерапия, логопед, психолог. Не форсируйте события. Организму нужно время.

— Папа сказал, вы отказались от должности в столице, — она отложила кроссворд. — Почему?

— У меня есть более важная работа в Муроме. Там, где я сейчас нужнее.

Она кивнула. Серьезно, по-взрослому.

— Тогда мы приедем к вам. Когда я поправлюсь. Папа обещал показать мне Муром. Говорит, там очень красиво.

— Приезжайте. Я покажу вам нашу больницу. И новый диагностический центр, когда мы его построим.

Я повернулся к команде.

— Коллеги, для меня была огромная честь работать с вами.

Я подошел и протянул руку Неволину.

— Академик, ваш опыт был бесценен.

— Это вы нас всех научили работать на таком запредельном уровне, — он крепко, по-мужски, пожал мою руку. — Если будете публиковать статью об этом уникальном случае — рассчитывайте на мое соавторство. Разумеется, без упоминания личности пациента.

Я повернулся к старшей медсестре.

— Матрона Егоровна, ваша точность и хладнокровие были безупречны. Лучшей операционной сестры я не встречал за свою жизнь.

Она густо покраснела, как школьница.

— Спасибо, Илья Григорьевич. Это… это была лучшая операция в моей карьере.

Еще десять минут ушло на прощания, благодарности, обмен контактами.

Хорошая команда. Жаль расставаться. Каждый из них — гений в своей области. Но вместе… вместе мы были чем-то большим. Мы были силой, способной спорить с богами. Или с духами-хранителями, что в этом мире, кажется, одно и то же. И я буду скучать по этому чувству.

В апартаментах я начал собирать свои немногочисленные вещи. Рубашка, запасной халат, бритвенные принадлежности, пара книг. Все легко влезло в одну небольшую дорожную сумку.

— Домой! — Фырк, до этого дремавший у меня на плече, вдруг оживился и начал прыгать по огромной кровати, как ненормальный. — Наконец-то домой! К Веронике! К нормальной еде! К твоей скрипучей, но родной кровати!

— Не скучай так по дому. Мы отсутствовали всего-то неделю.

— Неделю! Целую неделю! Ты представляешь, что может случиться в Муроме за неделю? Вероника, небось, с ума сходит от волнения! А Шаповалов в тюрьме сидит! А в больнице, небось, черт знает что творится без меня!

— Без тебя? — хитро посмотрел я на него.

— Конечно, — весомо заявил Фырк. — Я же главный дух этой больницы. Важнее меня там нет никого. Нет, ну ты, конечно, тоже серьезная шишка, но все равно не круче меня.

Ох уж этот Фырк.

Но он был прав. Слишком много всего произошло здесь. И слишком много осталось там, в Муроме. Незаконченного. Неразрешенного.

— Интересно, что там с Шаповаловым? — я застегнул молнию на сумке. — Надеюсь, Кобрук держит ситуацию под контролем.

Шаповалов. Эта мысль сидела занозой все эти дни. Я спас дочь Императора, но не смог помочь своему наставнику. Пока не смог. Но теперь у меня есть ресурсы. Десять миллионов на счету и обещание помощи от Филиппа Самуиловича. Мы его вытащим. Обязательно вытащим.

— Кобрук? Она пошла небось к своему любовничку Мышкину! — Фырк презрительно фыркнул. — А этот инквизитор-самоучка. Что он может против всей системы? Да его там сожрут с потрохами и не подавятся!

— Кобрук и Мышкин любовники? — удивленно вскинул брови я.

— Я тебе ничего не говорил, — прикусил язык Фырк.

— Ладно, — махнул рукой я. — Это их дело. У нас теперь есть деньги на лучших адвокатов. И связи.

— Связи… — Фырк задумчиво почесал за ухом. — Знаешь, двуногий, мне все это не нравится. Слишком уж все хорошо закончилось. Десять миллионов, поддержка самого Императора, новые влиятельные друзья… Так не бывает.

— Почему это не бывает?

— Потому что в жизни за все приходится платить. И чем больше тебе дают, тем больше потом заберут. Запомни мои слова.

Ворчливый бурундук, как всегда, прав. Десять миллионов. Поддержка Императора. Неоплатный долг. Это не подарки. Это аванс. И рано или поздно мне выставят счет. И я боюсь даже представить, что в нем будет написано.

Воздух в комнате внезапно загустел. Стал плотным, почти осязаемым, как вода. Запахло озоном и еще чем-то… старым. Древним. Как в заброшенном музее или старой библиотеке, где книги не открывали столетиями.

— Что происходит⁈ — Фырк взвизгнул и вцепился в мое плечо. — Опять магические штучки⁈ Я же говорил, нельзя расслабляться!

Воздух в центре комнаты начал светиться. Золотистое, мягкое сияние, сначала слабое, потом все ярче и ярче. Оно концентрировалось, сгущалось, принимало форму.

Огромную форму.

Четыре мощные лапы. Мускулистое тело. Роскошная грива.

Лев.

Ррык.

Но он был не такой, каким я его помнил. Тогда, в операционной, он был полупрозрачным, эфирным, призрачным. Сейчас он выглядел почти материальным.

Золотистая шерсть отливала настоящим металлом в свете заходящего солнца, пробивающегося сквозь окно. Глаза — два огромных расплавленных янтаря, древние, мудрые, нечеловеческие — смотрели прямо на меня.

Ррык. Живой. То есть… неживой, но целый. Я боялся, что он исчез навсегда. Отдал всю свою сущность ради тех десяти минут. Но он здесь. И он… другой. Более плотный. Более сильный?

Он потянулся с ленивой, кошачьей грацией. Мощные мышцы перекатывались под золотистой шкурой. Зевнул.

— Уже уходите, лекарь? — голос был таким же, как я помнил. Глубокий, вибрирующий, с ленивыми, царственными интонациями.

Я усмехнулся и повернулся к нему полностью.

— Вернулся все-таки? А я уж думал, не дождусь.

Ррык величественно наклонил свою массивную голову.

— Я был… занят.

Он вернулся. И он… другой. Сильнее. Как будто та колоссальная отдача силы не истощила его, а… очистила? Перезагрузила? Он выглядит так, как, наверное, выглядел на пике своей мощи, тысячи лет назад. Живой, а не просто воспоминание о себе.

Ррык потянулся — долго, сладострастно, с наслаждением, как это делают все кошки, от домашних мурлык до царей зверей. Его позвоночник выгнулся дугой, острые, полупрозрачные когти на мгновение показались из подушечек лап. Потом он расслабился, уселся, величественно обвив хвостом передние лапы.

— Мне нужно было восстановиться. Та операция… — он замолчал, подбирая слова. — За две тысячи лет своего существования я ни разу не делал ничего подобного. Отдавать свою суть, свою жизненную силу смертному… Это было против всех мыслимых правил.

— Две тысячи лет? — присвистнул Фырк, его глаза стали круглыми как блюдца. — Ты что, динозавров застал? Мамонтов? Первых людей с дубинами?

Ррык медленно повернул свою массивную голову к бурундуку. В его янтарных, древних глазах мелькнуло что-то похожее на снисходительную, отеческую улыбку.

— Почти, младший, — усмехнулся он и перевел взгляд на меня. — Это было… интересно. Впервые за многие годы я почувствовал себя нужным. По-настоящему нужным. Не как древний музейный экспонат, которому поклоняются по привычке. А как… соучастник настоящего чуда.

Он встал и подошел ближе. Его движения были плавными, текучими, каждый шаг — воплощение совершенной хищной грации. Он остановился в полуметре от меня, и я почувствовал исходящее от него тепло. Не физическое — метафизическое. Тепло древней, могучей, спокойной силы.

— То, что ты сделал, Илья Разумовский… — его голос стал серьезным, без обычной ленивой неги. — Я видел многих целителей за свою долгую, очень долгую жизнь. Великих, посредственных, гениальных, бездарных. Видел тех, кто творил чудеса одной лишь верой, и тех, кто убивал своей некомпетентностью. — Он сделал паузу, его глаза, казалось, смотрели мне прямо в душу. — Но такого — никогда. Ты соединил несоединимое. Науку и магию. Холодный расчет хирурга и горячее сердце воина. Ты не просто спас одну маленькую девочку — ты переписал правила самой игры. В моих глазах, лекарь, ты заслужил звание лучшего врача, которого я когда-либо встречал.

Комплимент от двухтысячелетнего духа. Это что-то новенькое. И это… Это странно, но его слова весили больше, чем все ордена и титулы, предложенные Императором.

— Спасибо, — сказал я просто. Что еще тут скажешь? — Присоединяйся к нашей команде. Фырк, ты и я — неплохое трио получится.

— Эй! — Фырк возмущенно встопорщил шерсть. — Я не согласовывал расширение штата! У нас и так бюджет… Хотя погоди, у нас теперь десять миллионов на счету… Ладно, я подумаю.

Ррык усмехнулся, показывая свои огромные, полупрозрачные клыки. Улыбка хищника, но без малейшей угрозы. Скорее… дружелюбная. Насколько вообще может быть дружелюбной улыбка существа с клыками длиной с мой палец.

— Мне нравится ваша компания. Вы… необычные. Даже по меркам всех тех странностей, что я видел. Но… — Он огляделся по сторонам. Роскошные апартаменты, картины на стенах, хрустальная люстра. — В Муроме слишком скучно для такого, как я. Провинция. Там нет императорских дворцов, нет древних тайн, нет…

Он стал серьезнее.

— … нет моей сущности. Я не просто дух столичной клиники, лекарь. Я — Хранитель Москвы. Моя суть, моя сила, моя жизнь привязаны к этому городу. К его истории. К его будущему. Я не могу уйти отсюда.

Я понял. Он не просто призрак, обитающий в стенах. Он — часть этого города. Как Кремль, как река, как сама земля под ногами. Его душа вплетена в душу Москвы. И он не может ее покинуть, как человек не может покинуть собственное тело.

— Но если ты вернешься в Москву, лекарь… — продолжил он. — Знай, у тебя здесь есть друг. Очень старый и очень сильный друг.

Он сделал шаг назад, его фигура начала медленно растворяться, снова становясь прозрачной.

— А теперь мне пора. И помни, Илья Разумовский. Ты переписал правила. Теперь будь готов к тому, что старые правила попытаются переписать тебя. Будь осторожен. Теперь ты под моим покровительством.

Последние слова прозвучали уже далеким эхом, когда его фигура окончательно исчезла. В комнате остался только легкий запах озона и еще чего-то… старого. Древнего. Как пыль веков.

Покровительство двухтысячелетнего духа-хранителя столицы. Звучит… внушительно. И немного пугающе. Это не просто визитка Серебряного в кармане. Это невидимая печать, которую теперь будут видеть все, кто способен видеть не только физический мир. Я стал «своим» для силы, о существовании которой большинство людей в этой Империи даже не догадываются.

— Покровительство этого мешка с блохами… — Фырк задумчиво почесал за ухом. — Это либо очень хорошо, либо очень плохо. Третьего не дано.

— Почему плохо?

— Потому что такие, как он, просто так покровительство не раздают. Будет должок. Рано или поздно он придет и попросит вернуть. И неизвестно, что именно он попросит. Может, душу твою бессмертную. Или первенца. Или…

— Фырк, это не сказка.

— Ты так думаешь? — бурундук скептически фыркнул. — А я вот уверен в обратном.

Спорить не хотелось. Не сегодня. Сегодня я просто хочу домой.

Коридоры императорской резиденции в мягком вечернем свете казались еще более роскошными. Золоченая лепнина на потолке отбрасывала причудливые, глубокие тени, полированный мрамор под ногами отражал наши силуэты. Филипп Самуилович шел рядом, его шаги были абсолютно бесшумными — многолетняя привычка придворного.

— Илья Григорьевич! — он улыбнулся, когда увидел меня в холле с сумкой в руке. — Хотел проводить вас лично. Не каждый день у нас гостят люди, отказавшиеся от должности главного хирурга Императорской клиники.

— Это уже всем известно?

— Нет. В этих стенах секреты живут долго.

Мы шли по бесконечной анфиладе залов. Каждый — произведение искусства. Но сейчас вся эта роскошь казалась мне просто декорациями. Красивыми, дорогими, но холодными и чужими.

— Меня удивляет, что вы совершенно не спрашиваете про свой ранг, — нарушив затянувшееся молчание, усмехнулся Филипп Самуилович.

Точно! Со всей этой беготней, я про него и забыл совсем. Да честно говоря мне всегда было не особо важно. Лишь бы до операций без проблем допускали.

— А что есть какие-то варианты? — усмехнулся я в ответ.

— Конечно, — кивнул Филипп Самуилович. — Человек, который управлял магистрами не может ходить в Целителях третьего класса. Поэтому Его Величество лично присвоило вам внеочередной ранг Мастера-Целителя. Больше, увы, не можем, потому что там дается за выслугу лет.

— Поверьте, мне и этого хватит, — качнул головой я. — Только вот не боится ли таким образом Его Величество выдать себя? Если его именем будет присвоен ранг.

— Вы очень проницательны, Илья Григорьевич, — с одобрением произнес Филипп Самуилович. — Так сделано специально. Ваше с Артемом резкое исчезновение и долгое отсутствие не осталось без внимания. Поэтому можете спокойно говорить, что были на секретном задании Императорского двора. Какое именно задание вы сказать все равно не сможете. Но зато так мы себя обезопасим. Как говорится, все просто и логично.

— А вы мастера интриг, — усмехнулся я.

— Приходится. В общем, документы о вашем назначении уже отправлены в Гильдию и вашу больницу. А там дальше разберетесь.

— Не сомневайтесь. Разберусь.

Это было просто замечательно. Наконец-то я — мастер-целитель. И мне можно оперировать без оглядки на кого-либо.

— Не прощаемся, Илья Григорьевич, — Филипп остановился у очередного поворота, ведущего к главному выходу. — Будьте готовы. После такого Император вас так просто не отпустит. Вы теперь… как бы это сказать… личный резерв Его Величества.

Личный резерв. Звучит как название элитного коньяка. Или спецподразделения. По сути, так и есть. Я — его «оружие последней надежды». Тот, кого вызывают, когда все остальные уже провалились. Почетно. И чертовски опасно.

— Звучит немного зловеще.

— Скорее почетно. И очень выгодно. Но да, — он усмехнулся, — иногда будет и зловеще.

— Я готов помогать. Но только если это не будут капризы из-за банальной простуды. Или требование вылечить похмелье после очередного аристократического приема.

Филипп рассмеялся. Искренне, от души, впервые за все время нашего знакомства.

— Не волнуйтесь, я лично буду фильтровать запросы. Только действительно важное. Только то, с чем не справятся местные столичные светила. Кстати, о важном…

Он остановился и повернулся ко мне.

— Поддержка вашего диагностического центра будет всесторонней и негласной. Любые лицензии — одно мое слово, и они будут у вас на столе. Любые проверки — мы предупредим вас заранее. Если местные конкуренты попробуют давить — они получат по рукам так сильно, что забудут дорогу в Муром.

Это были отличные новости. Покровительство еще и Императора дорогого стоит. Я сорвал джекпот. И от духа и от главного в Империи.

— А что с антидотом? От стекляшки? — спросил я.

Его лицо снова стало серьезным.

— У нас получилось. Первая партия — десять тысяч доз — уже готовится к отправке в регионы. Приоритет, по личному распоряжению Его Величества — Муром и окрестности. Ваша заслуга не забыта. К концу недели препарат будет в каждой больнице вашего региона.

Десять тысяч доз. Десять тысяч спасенных жизней. Минимум. А если учесть их семьи, их детей, их родителей… Цепочка спасения растянется на поколения. В этот момент я почувствовал не гордость, нет. Просто глубокое, тихое удовлетворение. То самое чувство, ради которого я и стал врачом. Все было не зря.

У массивных дверей главного выхода, украшенных двуглавыми орлами, Филипп остановился и полез во внутренний карман своего пиджака.

— Чуть не забыл. Ваш телефон.

Филипп Самуилович протянул мне мой старенький, потертый смартфон. Тот самый, который без всяких церемоний отобрали у меня неделю назад. Экран был цел, и, о чудо, даже остался какой-то заряд.

— Все в порядке. Не волнуйтесь, — старый лекарь хитро подмигнул. — Конфиденциальность гарантирую. И еще… — он понизил голос. — Его Величество просил передать. Он не любит прощаться. Считает это плохой приметой. Поэтому — до встречи.

Мы пожали руки. Крепко, по-мужски.

Я вышел на широкое крыльцо резиденции и включил телефон. Экран мгновенно ожил. И взорвался.

Буквально.

Уведомления посыпались как из рога изобилия. Мессенджеры, СМС, десятки пропущенных звонков. Телефон вибрировал в руке так отчаянно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет и забьется в конвульсиях на мраморных ступенях.

«Вероника: Илья, где ты?»

«Вероника: Почему ты не отвечаешь?»

«Вероника: Я очень волнуюсь! С тобой все в порядке⁈»

«Вероника: Если ты это читаешь, позвони мне немедленно!!!»

Десятки сообщений от нее, одно тревожнее другого. Неделя. Целая неделя без единого слова. Она хоть и была предупреждена, но все же, наверное, с ума сходила от неизвестности.

«Фролов: Шеф, где тебя носит? У нас тут завал!»

«Величко: Надеюсь, у тебя все в порядке».

«Кобрук: СРОЧНО свяжитесь со мной, как только появится возможность!»

«Кобрук: Илья Григорьевич, это критически важно!»

Неизвестные номера. Московские, питерские, даже несколько международных. Что за чертовщина?

Неделя. Всего неделя без связи, и мир, кажется, сошел с ума. Я был в вакууме, в стерильном пузыре, где была только одна задача. А там, снаружи, жизнь продолжалась. И, судя по всему, продолжалась очень, очень бурно.

— Ого! — Фырк с любопытством заглянул через мое плечо. — Да ты популярен! Как рок-звезда после нового альбома! Или как политик после секс-скандала! Или…

— Да, успокойся, Фырк, — ласково усмехнулся я.

Я проигнорировал все. Открыл чат с Вероникой, пальцы быстро забегали по экрану: «Все хорошо. Еду домой.»

Не успело сообщение доставиться — телефон зазвонил, высветив ее фотографию.

Я ответил.

— Илья! Господи, наконец-то! У тебя все в порядке? Я так переживала.

Ее голос. Родной, взволнованный, срывающийся, полный слез и облегчения. Как же я по нему скучал. Прошла всего неделя, а казалось — целый год.

— Ника, все хорошо. Успокойся. Была сложная операция. Очень сложная. Телефон пришлось сдать — режимный объект. Я все расскажу, когда приеду.

— Ты не ранен? Не болен? С тобой точно все в порядке?

— Абсолютно здоров. Даже лучше, чем здоров. У меня для тебя есть сюрприз. Даже несколько сюрпризов.

— Главный сюрприз — что ты возвращаешься! — в ее голосе послышались счастливые слезы. — Когда ты будешь?

— Транспорт через полтора часа. Скоро буду.

— У меня сегодня как раз выходной! Я наготовлю всего твоего любимого! Все-все! Борщ, котлеты по-киевски, оливье! Мы с Морковкой тебя очень ждем!

Морковка задержалась дома больше чем на сутки? Ого! Вот это достижение. Видимо, почувствовала, что Веронике очень тоскливо.

Борщ. Котлеты по-киевски. Простые, земные, настоящие вещи. После всех этих дворцов, интриг и чудес — это именно то, чего я сейчас хочу больше всего на свете. Простого домашнего ужина с любимой женщиной.

— Я жду не дождусь, — ответил я.

— И я… Илюш… я так по тебе скучала…

— И я, Ника. Очень.

Я отключился. Стоял с глупой, счастливой улыбкой на лице. Наверное, со стороны я выглядел как полный идиот. Но мне было плевать.

— О, у двуногого глупая улыбка влюбленного дурачка! — Фырк картинно сделал вид, что его тошнит. — Фу! Розовые сопли! Сахарные слюни! Тьфу!

— Просто завидуешь?

— Мне? Тебе завидовать? Да я свободный дух! Независимый! Мне не нужны все эти ваши отношения! Эти ваши… — Он запнулся. Потом неожиданно тихо добавил: — Хотя… иногда, наверное, хочется, чтобы кто-то тоже ждал. И борщ готовил.

У подъезда ждал черный седан. Длинный, лоснящийся, с наглухо затемненными стеклами. Из тех машин, что обычно возят олигархов, министров и прочих сильных мира сего. За рулем…

Анастасия Шелестова.

В обтягивающем черном платье, с идеальной укладкой и безупречным макияжем, от которого ее глаза казались еще более хищными, кошачьими. Она грациозно вышла из машины, облокотилась на капот. Идеальная поза из модного журнала — одна нога чуть согнута, бедро выдвинуто вперед, глубокое декольте стратегически повернуто в мою сторону.

— Ну что, герой, готов к новой жизни?

Вот оно. Последнее прощание. Или последнее искушение. Она — символ того мира, от которого я только что отказался. Мира власти, роскоши и холодной, расчетливой красоты. И она приехала, чтобы лично напомнить мне, от чего именно я ухожу.

Артем уже сидел внутри. Его лицо было ошарашенным, глаза — круглыми, как блюдца. Он явно не ожидал такого элитного трансфера. И такого водителя.

Я забрался в салон. Мягкие кожаные сиденья приняли мое тело с тихим, дорогим вздохом. Внутри пахло ее парфюмом и новой кожей. Мини-бар, встроенный в подлокотник телевизор, небольшой холодильник. Не машина — апартаменты на колесах.

Анастасия села за руль, бросив на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Наши глаза встретились.

— В Муроме тебе теперь будет тесно, Илья, — сказала она. — Слишком мелко для человека твоего масштаба.

— Почему же? Муром — отличный город. Тихий, спокойный.

— Именно! — она рассмеялась, и седан плавно, но мощно тронулся с места. — Тихий и спокойный. Как кладбище. А ты создан для большего. Для столицы. Для блеска, интриг, для настоящей, кипучей жизни!

Машина мягко набирала скорость. Анастасия вела уверенно, даже агрессивно, легко вклиниваясь в плотный поток, подрезая, перестраиваясь, игнорируя недовольные гудки. Типичный столичный стиль вождения, где правила существуют лишь для того, чтобы их нарушать.

Она на мгновение повернула голову, бросив на меня взгляд через плечо. Улыбнулась.

— Ты теперь самый завидный жених столицы. По крайней мере для меня. Ну и после тех, кто уже безнадежно женат, конечно.

— Боюсь разочаровать столичных красавиц, но у меня уже есть невеста.

— Невеста? — она презрительно фыркнула. — В Муроме? Дай угадаю — милая, скромная провинциалочка, медсестра или учительница? Готовит борщи, вяжет носки, мечтает о куче детей и домике с огородом?

Попала. Почти во всем. Кроме носков. Вероника ненавидит вязать. Но суть она уловила верно. И сейчас она пытается противопоставить этот простой, уютный, домашний мир — своему. Миру блеска, интриг и холодных шелковых простыней. Классическая тактика. Унизить то, что дорого твоему противнику.

— Фельдшер, — ответил я спокойно. — И да, отлично готовит.

— Как мило! — в ее голосе появился яд. — Как… традиционно. Но знаешь что, Илья? Мужчины твоего уровня не ограничиваются одной женщиной. Особенно провинциальной.

Артем, до этого молча пялившийся в окно, не выдержал:

— Девушка, вы бы постыдились! Так откровенно навязываться! У человека невеста есть! Семья скоро будет!

Анастасия рассмеялась. Смех был красивым, мелодичным, тренированным. Из тех, что годами оттачивают на светских приемах.

— Милый лекарь, вы ревнуете? Не волнуйтесь, на вас я не претендую. Вы слишком… простой для моего вкуса.

Артем густо покраснел. То ли от злости, то ли от смущения.

Бедный Артем. Он — воплощение порядочности и простых, правильных понятий. И для такой акулы, как она, его праведный гнев — просто забавное развлечение. Она играет с ним, как кошка с мышкой, прежде чем съесть.

— А любовь… — она снова посмотрела на меня в зеркало. — Любовь приходит и уходит. Особенно когда на горизонте появляются такие мужчины, как Илья Григорьевич. Богатые. Успешные. Со связями на самом-самом верху.

Она медленно, демонстративно, провела кончиком языка по губам.

— Вот это да! — присвистнул в моей голове Фырк. — Она прямо раздевает тебя взглядом! И ни капли не стесняется! Бесстыдница! Двуногий, держи оборону!

Для нее это игра. Охота. Развлечение скучающей аристократки. Заполучить восходящую звезду медицины, похвастаться перед подружками, а потом выбросить, когда надоест.

И она не понимает, что я играю в совершенно другие игры.

— Может, мне стоит переехать в Муром? — продолжала она, выруливая на широкую магистраль. — Внесу немного столичного блеска в вашу серую провинцию. Сниму домик по соседству. Буду заходить к вам за солью. Или за… срочной медицинской консультацией.

— Муром тебя разочарует. Там нет модных клубов, нет ресторанов с звездами, нет бесконечных светских приемов.

— Зато там есть ты.

Прямолинейно. Грубо. Но на кого-то другого это, возможно, и подействовало бы. Но не на меня. И как по мне лучшее в этом случае молчание. После таких слов… что можно сказать? А молчание оно позволяет подвесить разговор… и похоже нашему водителю оно явно не понравилось.

Машина плавно остановилась у отдельного терминала частной авиации. Анастасия вышла первой, обошла машину и сама открыла мою дверь. Наклонилась, и ее глубокое декольте оказалось прямо на уровне моих глаз.

Театр. Все — театр. Каждое движение, каждый взгляд, каждый наклон. Она не просто прощается. Она ставит многоточие. Оставляет открытый финал в своей пьесе.

— Жди меня, Илья, — прошептала она. — Я скоро приеду. Обещаю.

Она провела тыльной стороной пальцев по моей щеке.

— И я всегда держу свои обещания.

Она села обратно в машину и, с эффектным визгом шин, уехала. Театрально. И пусто.

Артем стоял рядом, провожая взглядом удаляющийся седан.

— Она ведь и правда приедет, — сказал он, покачав головой. — Стерва та еще, но упорная. Такие, как она, привыкли всегда получать то, что хотят.

— Пускай приезжает. Ей в Муроме ничего не светит.

— Уверен? У нее деньги, связи, внешность. И полное отсутствие каких-либо тормозов.

— У меня есть Вероника. Этого достаточно.

Артем усмехнулся.

— Романтик. Ладно, посмотрим. Но я бы на твоем месте предупредил свою невесту. Такие акулы, как Шелестова, могут и невесту сожрать, и даже не подавиться.

Он прав. Он видит в ней угрозу. А я… я вижу в ней просто еще одну сложную пациентку. С хронической формой скуки и острым дефицитом внимания. Лечится. Но точно не моими методами.

ВИП-зал ожидания встретил нас прохладой кондиционеров и густым запахом дорогого кофе. Мягкие кожаные кресла, приглушенный свет, тихая классическая музыка. Настоящий рай для усталого путешественника.

Артем рухнул в кресло, с наслаждением вытянув ноги.

— Знаешь, я до сих пор не верю, что мы это сделали. Операция на открытом мозге с криоабляцией опухоли в стволе! Это же войдет в историю медицины!

— В тайную историю, которую никто никогда не узнает.

— Да, жаль… — он помрачнел. — Нобелевская премия была бы наша. Стопроцентно. Первая в истории успешная операция такого уровня сложности.

— Нобелевская премия — это хорошо, но жизнь девочки все-таки важнее славы.

— Согласен. Но все равно немного обидно. Ладно, зато денег дали! — он снова оживился. — Мне полмиллиона отвалили! Представляешь? Мама в обморок упадет, когда узнает. А папа потребует полный отчет, на что я их потрачу. Скажет — положи на депозит, купи квартиру, инвестируй в ценные бумаги!

— И что ты сделаешь?

— Куплю новый аппарат для анестезии в нашу больницу. Немецкий. Самый лучший. И еще на расходники на год вперед останется.

Вот за это я его и ценю. Мог бы купить себе дом, машину, прокутить все в столичных ресторанах. А он думает о больнице. О пациентах. Настоящий лекарь. Не по званию, а по сути.

— Его Величество оказался щедрым, — продолжал Артем. — Хотя тебе, наверное, дал раз в десять больше?

— Примерно.

— Миллионов пять?

— Десять.

Артем поперхнулся кофе. Закашлялся, его лицо покраснело.

— ДЕСЯТЬ МИЛЛИОНОВ⁈ Ты это серьезно⁈

— Плюс личная протекция и полная поддержка моего диагностического центра.

— Офигеть… — выдохнул он. — Ты теперь не просто богач. Ты олигарх. Можешь не работать до конца своей жизни!

Не работать? Сидеть на мешке с деньгами, медленно покрываясь пылью и жиром от скуки? Нет уж. Эти деньги — не для того, чтобы не работать. Эти деньги — для того, чтобы работать так, как я считаю нужным. Без оглядки на бюджеты, главврачей и гильдейские протоколы. Это не пенсия. Это — свобода. И я собираюсь использовать ее на полную катушку.

— Я не умею не работать, — сказал я, отпивая свой кофе.

Объявили посадку на рейс до Владимира. Частный дирижабль — небольшой, мест на двадцать, но невероятно комфортабельный. Мягкие кожаные кресла, индивидуальные экраны, даже мини-бар с прохладительными напитками. Продолжение столичной роскоши.

В полете Артем не унимался, его переполняли эмоции.

— Знаешь, что меня больше всего поразило? Когда Его Величество лично пришел нас поблагодарить. Он пожал мне руку! Император! Мне! Простому анестезиологу из Мурома!

— Он обычный человек, Артем. Просто с короной на голове.

— Обычный? Да ты что! Он же… он же Император! Самодержец! Властелин судеб!

— И отец, который до смерти боялся потерять свою дочь, — тихо сказал я.

Это отрезвило Артема. Он задумался, глядя на проплывающие внизу облака.

— Да, наверное… ты прав. Но все равно. Это же такая честь!

Для него Император — это символ, портрет на стене, ожившая легенда. А я… я видел его на коленях. Видел его слезы. И эта разница в восприятии теперь навсегда останется между нами. Я видел человека под короной, а он — только саму корону.

Прилетели во Владимир. Аэропорт встретил нас привычной суетой и шумом. После столичного лоска и почти стерильной тишины частного терминала это было как спуск с небес на грешную землю. Потертые кресла в зале ожидания, обшарпанные стены, густой запах дешевой еды из буфета.

Домой.

У стоянки такси Артем остановил меня.

— Давай возьмем одну машину, я заплачу.

— Не вопрос, но делим пополам.

— Нет! — он был неожиданно категоричен. — Я сам все оплачу. Его Величество мне такую премию отвалил, я могу купить всю эту таксомоторную компанию вместе с водителями! — Он посерьезнел. — Я понимаю, тебе заплатили больше. Но и ответственности на тебе было в разы больше. Моя логика простая — если бы ты тогда позвал другого анестезиолога, сейчас богат был бы он, а не я. Я считаю, что своим состоянием целиком и полностью обязан тебе. Позволь мне хотя бы так тебя отблагодарить.

Он прав. В его простой, прямой логике нет ни одного изъяна. И в этом весь Артем — честный, порядочный, прямой. Отказаться — значит, унизить его, поставить под сомнение его искреннюю благодарность. Проще согласиться.

— Договорились.

Сели в такси. Старенькая, потрепанная машина, но с удивительно чистым салоном. Водитель — мужик лет пятидесяти, с усталым, но добрым лицом.

— В Муром?

— В Муром. Два адреса.

По дороге я начал обзванивать коллег. Первым делом — Шаповалов.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Ожидаемо. В инквизиторских казематах телефоны не выдают. Хотя… прошла уже почти неделя. Мог бы и адвокат телефон передать. Или на залог могли бы выпустить.

Логично, — прокомментировал из астрала Фырк. — Шаповалов взяток принципиально не дает. Вот и нет у него телефона.

Набрал номер Кобрук.

Один гудок. Два. Три.

Сброс.

Я нахмурился. Набрал еще раз.

Снова три гудка и резкий сброс.

— Может, занята очень? — предположил Артем. — Операция какая-нибудь или важное совещание?

Нет. Анна Витальевна могла не взять трубку, если занята. Но сбрасывать? Это на нее совершенно не похоже.

Еще одна попытка. И еще. Результат тот же.

Не берет трубку — это одно. Совещание, экстренный пациент, да мало ли что. Но сбрасывает… Это осознанное действие. Она видит мой номер и не хочет говорить. Или не может. Что, черт возьми, происходит в Муроме?

Тревога, до этого дремавшая, начала неприятно скрести где-то под ребрами. Серебряный ведь предупреждал насчет нее. Но что именно он имел ввиду пока было загадкой.

— Мне это совсем не нравится, двуногий, — Фырк нервно дергал хвостом у меня на плече. — Шаповалов в тюрьме, Кобрук не берет трубку… Пахнет очень жареным.

Последние полчаса до Мурома тянулись как резина. За окном мелькали знакомые, родные пейзажи — леса, поля, редкие, покосившиеся деревеньки. Но радости от возвращения почему-то не было.

Подъехали к моему дому.

— Отдыхай, — сказал Артем, когда я вылез из машины. — Увидимся завтра в больнице?

— Да.

Я усмехнулся, но в его глазах тоже была тревога. Он тоже чувствовал — что-то не так.

Дом.

Ключ в замке повернулся с родным, привычным щелчком. Я толкнул дверь.

И тут же попал в объятия.

Вероника бросилась мне на шею, не дав даже переступить порог. Поцелуи — быстрые, жадные, соленые от слез — на губы, на щеки, на лоб, куда попадет. Ее руки обнимали так крепко, словно она боялась, что я сейчас же исчезну, растворюсь в воздухе.

— Ты вернулся! Вернулся! Я так волновалась! Неделя без единой весточки! Я уже думала самое страшное…

Я поцеловал ее. Долго, нежно, пытаясь вложить в этот поцелуй все, что накопилось за эту бесконечную неделю. Она пахла ванилью и корицей — пекла мое любимое печенье. Ее волосы щекотали мне лицо. Родная. Любимая. Моя.

Вот оно. То, ради чего стоило возвращаться. Не деньги, не слава. Простое, теплое, человеческое «ты вернулся». Запах ее волос. Ощущение ее рук на моей шее. Дом — это не стены. Дом — это она.

— Я тут, — прошептал я, когда мы наконец оторвались друг от друга. — И больше никуда не денусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она отстранилась, всмотрелась в мое лицо. Внимательно, изучающе. Искала что-то. Следы ран? Болезни? Или лжи?

— Ты похудел.

— Еда была хорошей, но стресса было много.

— И не выспался.

— Была сложная операция.

— И пахнешь… — она принюхалась. — Дорогим парфюмом. Женским.

Черт. Анастасия.

— Такси. Водителем была женщина.

Вероника недоверчиво прищурилась. Но потом махнула рукой.

— Ладно, потом все расскажешь. Иди в душ! Я как раз стол накрыла.

— Я голоден как волк.

Она рассмеялась. Боже, как же я скучал по ее смеху.

— Иди-иди!

Горячая вода. Простое, обыденное чудо цивилизации. Я стоял под упругими струями минут десять, просто наслаждаясь. Смывал с себя усталость, напряжение, чужие запахи. Смывал с себя Москву. Становился снова собой. Домашний душ в родной ванне всегда ощущался по-другому. Как-то по особенному. Ни один душ в императорских казематах не сравниться с домашним.

Когда я вышел, окутанный паром, то обомлел.

Стол ломился от еды. Борщ — красный, наваристый, с чесночными пампушками. Котлеты по-киевски — золотистые, с растопленным маслом внутри. Оливье. Селедка под шубой. Соленые огурчики. Домашний хлеб.

— Ника, ты что, всю неделю готовила?

— Только сегодня! Знала же, что ты приедешь голодный!

Она села напротив и, подперев щеку рукой, смотрела, как я ем. В ее глазах была любовь, нежность и… что-то еще. Какая-то затаенная тревога.

Я ел, а она смотрела. И в этой простой, домашней картине было столько счастья, столько правильности, что на мгновение я забыл обо всем. О Шаповалове, о Кобрук, об Императоре. Был только я, она и тарелка божественного борща.

— Как ты? — спросил я между ложками. — Как дела? С отцом повидалась? Он уже уехал?

Идиллия мгновенно разбилась.

Ее лицо словно закрылось невидимой маской. Улыбка погасла, взгляд стал холодным, отстраненным. Руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки.

— Нормально. Повидалась. Уехал.

Три слова. Сухих, безжизненных, безэмоциональных. Как отчет робота.

Отец Вероники — ее больная тема. Но не настолько же. Он же вроде изменился. По крайней мере она так утверждала.

— Ника, все в порядке? Что-то случилось?

Она попыталась улыбнуться. Получилось жалко — уголки губ дернулись и замерли.

— Да, все хорошо. Правда. Я просто устала. Смены тяжелые были в последнее время.

Врет. Так же неумело, как и я пять минут назад про такси. Что-то случилось. Что-то очень плохое. Но давить сейчас нельзя. Замкнется, как устрица. Нужно время, чтобы она открылась. Если вообще захочет открыться.

— Хорошо. А что с Игорем Степановичем? Артем сказал, его арестовали. Есть какие-то новости?

Вероника подняла на меня глаза. И я увидел в них не просто усталость или грусть.

Там был страх. Настоящий, животный страх. И полная, всепоглощающая безысходность.

— Илья… — ее голос дрогнул, сорвался на шепот. — Там все… очень, очень плохо.

Ложка замерла на полпути ко рту. Горячая капля борща упала обратно в тарелку, оставив яркое, кровавое пятно на белоснежной скатерти.

— Очень плохо? — я медленно отложил ложку. — Что это значит, Ника? Что с ним?

Вероника нервно теребила край скатерти. Ее пальцы выкручивали тонкие нитки, методично распуская аккуратную вышивку с васильками.

— Никто точно ничего не знает. Только слухи. Обрывки информации. — Она подняла на меня глаза, и в них плескался чистый, неприкрытый страх. — Говорят, его держат в одиночной камере Инквизиции. Без права на свидания, без передач. Даже адвокату еле-еле разрешили один раз с ним встретиться. И то — в присутствии следователя, который прерывал каждую фразу.

Одиночная камера. Я знал, что это такое. В прошлой жизни мне довелось побывать в СИЗО в качестве медицинского эксперта. Два на три метра бетонного мешка. Тусклая лампочка, которая горит круглосуточно, выжигая сон и само понятие времени.

И тишина. Не просто тишина — вакуум, который давит на барабанные перепонки, сводит с ума, заставляет говорить с самим собой, а потом — с тенями на стенах.

— Кобрук задействовала все свои связи, — продолжала Вероника. — Бесполезно. Адвокат взялся было за дело, а потом внезапно отказался. Без объяснения причин. Просто вернул аванс и сказал, что не может.

— Инквизиция так просто свою добычу не отпустит, — прошептал в голове Фырк с ледяным цинизмом. — Им нужен козел отпущения. А Шаповалов — идеальная кандидатура. Хирург с огромным авторитетом… его падение будет громким. Показательная порка для всех остальных.

Вероника продолжала. Её лицо стало еще мрачнее, если это вообще было возможно.

— А… а самое страшное… — она замолчала, подбирая слова. Или собираясь с силами, чтобы их произнести. — Его жена. Алёна. Сначала Мишка был на грани смерти. ЭКМО, реанимация, все эти ужасы. Она держалась. Как настоящий кремень. Дежурила у его кровати сутками, домой только помыться забегала. Мы ее насильно кормили — она просто забывала есть.

Я молча кивнул. Знакомая картина. Родители тяжелобольных детей часто впадают в такое состояние. Функционируют на автопилоте, ведомые одной лишь надеждой, забывая о себе.

— А потом, когда Мишка пошел на поправку, когда уже появилась реальная надежда… Ей сообщили об аресте мужа.

Вероника сглотнула

— Инсульт. Прямо в ординаторской педиатрического отделения. Она обсуждала что-то с медсестрами и вдруг… Схватилась за голову, закричала и рухнула. Как подкошенная.

Картина геморрагического инсульта прямо из учебников. Разрыв аневризмы или артерии в головном мозге. Резкая, невыносимая головная боль — «удар кинжала» — и мгновенная потеря сознания. Часто провоцируется запредельным эмоциональным стрессом и резким скачком артериального давления. Двойной удар — сын при смерти, муж в тюрьме… ее организм просто не выдержал. Сломался.

— Если бы не Семен Величко, который совершенно случайно проходил мимо…

— Величко?

— Да, — на лице Вероники впервые за весь вечер появилась тень слабой, гордой улыбки. — После твоего отъезда он… изменился. Повзрослел, что ли. Игнат Семенович Киселев говорит, что он прирожденный реаниматолог.

— И что он сделал?

— Провел полную реанимацию прямо на полу в ординаторской. Я сама не видела, но девочки из педиатрии потом рассказывали. Непрямой массаж сердца, дефибриллятор притащил из соседней палаты интенсивной терапии, адреналин, атропин… Двадцать минут ее «заводил». Любой другой сдался бы после десяти — это же практически безнадежно. Но Семен…

Двадцать минут сердечно-легочной реанимации. Это физический и психологический ад. После пяти минут компрессий руки отваливаются и превращаются в два куска мяса.

После десяти — мышцы горят огнем, а в глазах темнеет от напряжения. После пятнадцати большинство лекарей останавливаются и констатируют биологическую смерть.

Но Семен, этот пухлый, неуверенный в себе мальчишка, которого мы звали Пончиком… он продолжал. Двадцать минут. Он вырвал ее у смерти голыми руками.

— Вытащил, — Вероника улыбнулась сквозь выступившие слезы. — Сейчас она в неврологическом отделении. Стабильна, но…

— Но?

— Она не говорит. Вообще. Просто лежит и смотрит в одну точку. Как… как кукла.

— Афазия после инсульта?

— Или психогенный мутизм. Неврологи до сих пор спорят. МРТ показывает очаг поражения в области центра Брока, но не настолько обширный, чтобы полностью блокировать речь. Психиатры склоняются к острой психологической травме.

Двойной удар. Психика не выдержала. Она ушла в себя, захлопнула дверь, отгородившись от мира, который причиняет невыносимую, запредельную боль. Ее тело здесь, но ее сознание… оно где-то далеко. И вернуть его будет не менее сложно, чем спасти ее жизнь.

Я встал. Резко. Стул с оглушительным скрипом отъехал по линолеуму.

— Я должен идти в больницу.

Я посмотрел на часы. Три часа дня. Еще можно успеть сделать очень многое.

Вероника замерла. Ее губы задрожали, в глазах появилось странное, противоречивое выражение. Отчаянная мольба? Глухой страх? Или слабая, призрачная надежда? Все вместе, смешанное в один горький коктейль.

Секунда тянулась как вечность. Она смотрела на меня, как утопающий смотрит на брошенный ему спасательный круг. Как приговоренный к смерти смотрит на палача, ожидая удара.

Потом она моргнула. Раз, другой. И маска вернулась на место. Она заставила себя улыбнуться — кривовато, неестественно, но это была улыбка.

— Иди, конечно. Иди. Мы все любим Игоря Степановича. Если кто-то и сможет ему помочь, то только ты.

Я наклонился и поцеловал ее. Губы были холодными, слегка дрожащими. И я почувствовал слабый, едва уловимый запах валерьянки — пила лекарства, пока меня не было?

— Я вернусь. И мы поговорим. Обо всем.

Она кивнула. Но ее глаза говорили другое — нет, не поговорим. Не обо всем. Есть вещи, о которых говорить нельзя.

Ложь. Я знал, что это ложь. Мы не поговорим. Не обо всем. Она не расскажет, пока не будет готова. А я… я не смогу рассказать ей о дочери Императора, о магических клятвах и духах-хранителях. Между нами, прямо сейчас, выросла невидимая стена. Стена из моих тайн и ее страхов.

Я вышел, оставив ее одну за столом. С остывшим борщом, испачканой скатертью и тайной, которая медленно, но верно убивала ее изнутри.

Улицы Мурома встретили меня прохладой. Погода капризничала. Сегодня было градусов пятнадцать, солнце, пробивающееся сквозь легкую пелену облаков.

Фырк, до этого дремавший, устроился на моем плече поудобнее, вцепившись коготками в ткань куртки.

— Двуногий, девчонка-то твоя совсем расклеилась. Что с ней?

— Не знаю.

— Как это не знаешь? Ты же лекарь! Гений-диагност! Сонар свой включи и посмотри!

— Сонар душу не видит, Фырк. Только тело.

Бурундук задумчиво почесал за ухом.

— Странная она какая-то стала. Совсем на себя не похожа. Раньше боевая была, решительная, с перчинкой. А сейчас… как тень самой себя.

— Заметил, значит.

— А то! Я хоть и дух, но не слепой. Может, она беременна? Гормоны, все дела. Бабы в таком состоянии частенько чудят. То плачут без причины, то смеются, то селедку с вареньем посреди ночи едят.

Я покачал головой.

— Вряд ли. Мы предохраняемся. Да и симптомы совсем не те.

Беременность… Нет, это не гормональный всплеск. Это что-то другое. Глубокое. Травматичное. И я был почти уверен, что это связано с недавним визитом ее отца.

— Правильно, что про деньги ей не сказал, — прокомментировал Фырк. — Десять миллионов… Еще и это на нее сейчас свалилось бы.

— Я просто не успел. Но пока и не буду говорить. Не время.

— Мудро. А то она совсем в осадок выпадет. Кстати, о деньгах. Ты же теперь можешь Шаповалова выкупить! Ну, залог внести или как там у вас, у людей, это называется.

— Если бы все было так просто. Инквизиция — это не обычный суд. У них свои, особые правила. И залог они не признают.

Мы прошли мимо городского сквера. Обычная, мирная картина — мамаши с колясками, старушки на лавочках, пара алкашей у ларька с пивом. Мирная, сонная жизнь провинциального города.

Они не знали, какая буря бушует в стенах главной больницы. Об арестах, о политических играх.

И пусть не знают.

— Эй, двуногий! — Фырк дернул меня за ухо. — Ты чего завис? Больница уже близко!

Действительно. За поворотом показалось знакомое, родное здание.

Центральная муромская больница. Мой второй дом. Место, где я стал тем, кто я есть в этой жизни.

И место, которое сейчас, судя по всему, трещало по швам.

Приемный покой встретил меня хаосом. Людей было столько, что яблоку негде было упасть. Они были везде — на каталках, на стульях, на полу. Стоны, хриплый кашель, тихий плач.

Эпидемия «стекляшки» все еще бушевала. Я вернулся. Вернулся в свой личный ад.

После стерильных, тихих коридоров императорской резиденции этот гудящий, стонущий, пахнущий страданием улей казался декорациями к фильму-катастрофе. Но это была не декорация. Это была моя работа.

Стало чуть лучше, чем было неделю назад — тогда люди умирали, не дождавшись помощи. Сейчас их хотя бы успевали довезти до реанимации. Но система все равно работала на пределе, на износ. Еще пара недель такого ритма — и она просто рухнет от перегрузки.

Держитесь. Просто продержитесь еще немного. Неделю. Может, две. Помощь уже летит. Я нашел ее. Я не смог предотвратить эту войну. Но я, кажется, нашел оружие, которое поможет ее выиграть.

Я начал пробираться через гудящую, стонущую толпу к лестнице. И тут началось.

— Разумовский! — крикнул кто-то из молодых ординаторов, которых я едва знал в лицо. — Разумовский вернулся!

Крик подхватили.

— Илья Григорьевич! — это уже была медсестра из терапии, ее лицо было измученным, но обрадованным. — Где вы пропадали? Мы тут без вас с ума сходим!

— Слава богу, вы здесь! — санитарка тетя Клава, древняя как мамонт, но незаменимая, перекрестилась прямо у каталки с тяжелым больным. — Теперь-то порядок будет!

На меня посыпались хлопки по плечу, рукопожатия, кто-то даже попытался обнять. Как будто я не отсутствовал неделю, а вернулся с войны героем, в орденах и медалях.

Герой? Я? Неправильно. Я спас одну, очень важную девочку, в идеальных, почти лабораторных условиях, с безграничными ресурсами и поддержкой лучших умов Империи.

А они здесь, в этом аду, без сна и отдыха, в грязи и хаосе, спасали десятки каждый день. Настоящие герои — это они. Уставшие, измотанные, на грани выгорания, но не сломленные.

— Смотри-ка, народный герой! — хихикнул в моей голове Фырк. — Еще немного — и автографы просить начнут! Или в воздух чепчики бросать!

Я ускорил шаг. Кивал, пытался улыбаться, но не останавливался. Некогда. Мне нужно было в хирургию.

Хирургическое отделение встретило меня привычной суетой. Медсестры с каталками. Ординаторы, бегущие с историями болезней. Санитарки со швабрами и ведрами.

У сестринского поста — знакомое лицо. Кристина. Медсестра нашего отделения. Строгая, требовательная и красивая. Она увидела меня — и ее лицо просияло. Искренняя, неподдельная, радостная улыбка.

— Илья! Вернулся! Слава богу! Как я рада!

— Привет, Кристина. Как вы тут?

— Как в аду, — она махнула рукой на гудящий коридор. — Но держимся. Артем, кстати, тоже уже здесь. Говорит не смог дома сидеть, пока тут такое творится.

Артем. Золотой парень. После всего, что мы пережили в столице, он мог бы взять официальный отпуск на месяц. Заслуженно. И никто бы слова ему не сказал. Но нет. Он здесь. Потому что он не просто высококлассный специалист. Он — Человек.

— Что у вас тут вообще творится? — спросил я, оглядывая этот медицинский муравейник.

— Полный завал. Эпидемия стекляшки не унимается. Вчера было сорок новых поступлений только к нам. Плюс плановые операции никто не отменял — аппендициты, грыжи, холециститы. Оперируем практически круглосуточно.

Я видел, как врачи перебегают из палаты в палату. Усталые, с красными от недосыпа глазами, но упорные. Мои коллеги. Мои товарищи по оружию в этой бесконечной войне со смертью.

— Не буду отвлекать. Мне в реанимацию нужно.

— Конечно, иди. И… Илья?

Я обернулся.

— Спасибо, что вернулся. Нам тебя очень не хватало.

Отделение реанимации и интенсивной терапии находилось на четвертом этаже. Святая святых больницы. Место, куда попадали самые тяжелые. Те, кто балансировал на тонкой, как лезвие бритвы, грани между жизнью и смертью.

У входа в палату номер три, за стеклянной дверью, стоял Кашин. Все тот же вроде бы внешне, но что-то в нем изменилось. Осанка стала увереннее. Взгляд — жестче.

— Привет, — сказал я. Он обернулся, и его усталое лицо осветила улыбка. — Как он?

— Здравствуйте, Илья, — устало кивнул анестезиолог. — Смотри сам.

Мы тихо вошли в палату. Стандартная реанимационная обстановка — белые стены, лес из стоек для капельниц, ритмичное попискивание и мигание десятков аппаратов. И кровать в центре.

Мишка спал.

Худенький, бледный, с темными кругами под глазами. Но живой. Дышащий. Уже без аппарата ЭКМО, который неделю назад заменял ему и легкие, и сердце.

На лице — обычная кислородная маска, не интубационная трубка. Очень хороший знак. Мониторы показывали стабильные, ровные цифры — пульс 92, сатурация 94 %, давление 100/60. Для ребенка после такого жесточайшего кризиса — просто отличные показатели.

Я достал из кармана свой фонендоскоп. Осторожно, чтобы не разбудить, приложил мембрану к его худенькой груди.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Дыхание было везикулярным, но жестковатым в нижних отделах.

Фиброз. Ожидаемое последствие. Легкие рубцуются после агрессивной атаки вируса. Но хрипов нет, а значит, нет и острой пневмонии или отека. Воспаление подавлено. Легкие справляются. Это уже огромная победа.

Я проверил рефлексы. Коленный — живой, но слева был заметно слабее. Ахиллов — та же картина. Признаки правостороннего гемипареза. Повреждение левого полушария головного мозга во время гипоксии.

— Когда отключили от ЭКМО? — спросил я шепотом у Кашина.

— Трое суток назад. Он пошел на поправку просто семимильными шагами после введения антидота.

— Вирус подавлен?

— Полностью. ПЦР-тесты отрицательные уже двое суток подряд. Цитокиновый шторм сбили. Основная проблема сейчас — это последствия.

Я кивнул. Последствия «стекляшки» — это отдельная, страшная песня. Фиброз легких, который может прогрессировать годами. Поражение почек. И самое страшное — мозг.

— Неврологический статус?

— В сознание пришел полностью. Узнает родных, говорит простыми фразами. «Мама», «больно», «пить». Есть правосторонний гемипарез — слабость в руке и ноге. Но неврологи настроены оптимистично. Говорят, при хорошей, интенсивной реабилитации должен почти полностью восстановиться. Молодой организм, запредельная пластичность мозга.

Восстановится. Обязательно восстановится.

Молодой организм, бешеная нейропластичность. Через год будет бегать, забудет обо всем этом ужасе. Но шрамы… шрамы останутся. Не на теле. Глубже. И у него, и у его родителей. И у всех нас. Эта война оставляет шрамы на всех, кто в ней участвует. И моя задача сейчас — сделать так, чтобы эти шрамы зажили. И наказать тех, кто их оставил.

Медицина — это жестокая лотерея. Мы, лекари, лишь улучшаем шансы, но никогда не гарантируем выигрыш.

— Ты его вытащил, Илья, — тихо сказал Кашин у меня за спиной. — Буквально с того света. Если бы не ЭКМО…

— Мы вытащили, — поправил я, не оборачиваясь. — Командная работа.

В этот момент дверь в палату распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Внутрь влетел вихрь в белом халате.

Семен Величко.

Но это был не тот пухлый, неуверенный в себе «хомяк», которого я видел еще неделю назад. Этот Величко был… другой. Собранный, энергичный, с горящими профессиональным азартом глазами.

Его халат сидел как влитой, фонендоскоп был небрежно, но по-деловому закинут на шею, а в руках он держал толстую папку с история болезней.

Увидев меня, его лицо озарилось чистым, детским восторгом.

— Илья! Вернулся!

Я инстинктивно приложил палец к губам.

— Тише, Семен. Не буди чемпиона. Выходим.

Мы вышли в коридор. Величко буквально прыгал от переполнявших его эмоций.

— Илья, ты даже не представляете, что тут было! Такое! Я столько всего сделал! И Славик! И Макс! Мы теперь…

— Стоп, — я мягко, но твердо поднял руку. — По порядку. И спокойнее. Ты же лекарь, а не первокурсник, увидевший свой первый труп.

Он густо покраснел, но тут же взял себя в руки, одернул халат.

— Прости. Просто… Столько всего произошло. После твоего отъезда нас Игнат Семенович Киселев взял под свое крыло. И он… он оказался все-таки гением!

— И что Киселев?

— Он дает оперировать! Славик уже три аппендэктомии сделал самостоятельно! Макс — грыжесечение!

— А ты? — спросил я.

Величко расплылся в широкой, гордой улыбке.

— А я… я теперь в реанимации стажируюсь! Артем Николаевич взял меня под свою опеку. Говорит, у меня талант!

Я посмотрел на Кашина. Тот коротко кивнул.

— Да, он у нас теперь, — сказал он. — Парень реально талантливый. Руки золотые. И, что еще важнее, голова холодная. В самой критической ситуации не паникует, а действует.

— Кстати, об этом, — я снова повернулся к Величко. — Расскажи мне про Алену Шаповалову.

Лицо Семена сразу стало серьезным. Восторг улетучился.

— Это было… страшно. Я шел из ординаторской в процедурную за анализом крови. Слышу — в педиатрии крик. Забежал — а там… — Он сглотнул, заново переживая тот момент. — Алена Михайловна лежит на полу. Лицо синее, дыхания нет, пульса на сонной артерии нет. А медсестры вокруг мечутся, кричат, не знают, что делать.

— И ты?

— Я сначала тоже растерялся. На одну секунду. А потом… я вспомнил все, чему ты нас учил. Чему мы на симуляторах тренировались.

Он выпрямился, и в его глазах появилась стальная уверенность.

— Проверил пульс на сонной — нет. Дыхание — нет. Зрачки — расширены и не реагируют на свет. Клиническая смерть. Я начал компрессии. Тридцать к двум, как ты и учил. Крикнул медсестре.

Он не просто повторяет протокол. Он думает. Анализирует. «Тридцать к двум, как учили». Эта простая фраза для меня звучит как лучшая похвала. Значит, не зря я их гонял. Не зря заставлял учить до тошноты. Что-то осталось. Что-то, что в самый критический момент спасло человеческую жизнь.

— Дальше?

— Дефибриллятор принесли через минуту. Я уже весь мокрый был — компрессии это тяжело. Подключил, посмотрел на ритм — фибрилляция желудочков. Разряд двести джоулей. Нет эффекта. Я продолжил компрессии.

Фибрилляция желудочков после инсульта — крайне плохой прогностический знак. Сердце пытается биться, но его волокна сокращаются хаотично, асинхронно. Кровь не идет. Мозг умирает с каждой секундой.

— Адреналин вводил?

— Миллиграмм внутривенно, каждые три минуты. Еще амиодарон, триста миллиграммов болюсно. Как в протоколе.

Все правильно. Все по науке.

— Сколько времени ты ее реанимировал?

Величко потупился.

— Двадцать минут. Я знаю, что это очень много. Что по всем правилам после десяти минут шансы минимальные. Но…

— Но?

— Но это же жена Игоря Степановича! Мама Мишки! Я просто… я не мог сдаться!

И он не сдался.

— На девятнадцатой минуте на мониторе появился синусовый ритм, — закончил Величко. — Слабый, редкий, но свой. Я ее интубировал, подключил к аппарату ИВЛ, и мы отвезли ее в реанимацию.

Я положил свою руку ему на плечо и крепко сжал.

— Молодец, Семен. Ты спас ей жизнь.

— Но она… она не говорит. И почти не двигается. Может, лучше было бы…

— Нет, — я перебил его резко, почти грубо. — Никогда. Слышишь? Никогда так не думай. Мы даем человеку шанс. Воспользуется он им или нет — это уже не наше дело. Наша работа — дать этот шанс. Любой ценой.

Величко молча кивнул. Но я видел, что в его глазах остались сомнения. Это нормально. У каждого лекаря они есть. Особенно после таких тяжелых случаев.

— И вообще, не переживай! — он встряхнулся, возвращая свой обычный энтузиазм. — Мы тут за тебя все прикрыли! Славик и Макс — они теперь настоящие лекари! Под руководством Киселева такое вытворяют! На прошлой неделе был пациент с заворотом кишок — так Макс сам диагноз поставил! Чисто по клинике! А Славик…

Он тараторил без умолку, размахивая руками, его глаза снова горели. Мои «хомяки» выросли. За одну неделю, в экстремальных условиях, они совершили профессиональный скачок, на который в мирное время ушли бы годы.

И я гордился ими. Чертовски гордился.

Пока он говорил, я незаметно повел его по коридору. Мимо хирургии, мимо терапии, к лестнице. Наверх, в административное крыло. К кабинету Кобрук.

У самой лестницы Семен наконец спохватился.

— Ой, а где это мы? Мы же из реанимации ушли…

— Мне нужна Кобрук, — сказал я спокойно, но твердо. — Срочно.

Лицо Величко помрачнело, энтузиазм мгновенно улетучился.

— Анны Витальевны почти не бывает на месте последние дни. Все время на каких-то встречах, совещаниях. Вчера, говорят, срочно в Владимир ездила. Сегодня с утра ее к городскому прокурору вызывали.

Нехорошо. Очень нехорошо. Кобрук — паук, который привык сидеть в центре своей паутины и управлять всем одним движением лапки, одним телефонным звонком. Если она лично начала бегать по инстанциям, значит, ее паутина порвана. Значит, ее обычные рычаги давления больше не работают. Ее прижали.

Приемная главврача встретила нас напряженной тишиной. Секретарша сидела за своим столом, заваленным горами бумаг.

— Илья Григорьевич! — она подняла на меня уставшие глаза, и в них мелькнуло облегчение. — Вы вернулись! Слава богу!

— Здравствуйте, Светлана Павловна. Анна Витальевна у себя?

Она сокрушенно покачала головой.

— Нет. И я сама не могу до нее дозвониться. Третий день! У меня тут гора документов на подпись, счета, накладные… Завхоз уже третий раз за утро приходил — нужно срочно утвердить закупку антибиотиков. А я что могу сделать?

Я достал свой телефон. Набрал номер Кобрук.

Гудок. Два. Три.

Сброс.

Я нахмурился. Набрал еще раз.

Снова три гудка и резкий, раздражающий сброс.

— Не нравится мне это, — прошептал Фырк. — Совсем не нравится. Твоя Кобрук не из тех, кто телефоны игнорирует.

Он был прав. Анна Витальевна могла не взять трубку, если занята. Но сбрасывать? Это на нее совершенно не похоже.

— Может, телефон сломался? — с надеждой предположил Величко.

— Тогда бы сразу на автоответчик переводило. А тут именно сброс после третьего гудка.

Она видит мой звонок. И сбрасывает. Почему? Боится, что ее прослушивают? Или… ей просто нечего мне сказать? Нет хороших новостей? Она проиграла битву за Шаповалова и не хочет в этом признаваться?

Вдруг сзади, в конце коридора, раздался голос. Усталый, хриплый, но полный несгибаемой решимости.

— Разумовский! Ну наконец-то!

Мы обернулись.

В конце коридора стояла Анна Кобрук.

Но это была не та Кобрук, которую я знал. Не та «Железная Леди» в идеально отглаженном костюме. Всегда безупречно уложенные волосы теперь торчали в разные стороны.

Под глазами залегли черные круги, как у пациента с почечной недостаточностью. Костюм был помят, а на светлой юбке темнело пятно. Кофе? Или кровь?

Но глаза… В ее глазах горел огонь. Стальной, холодный, несгибаемый огонь человека, загнанного в угол, но готового драться до последнего патрона.

Она почти бежала к нам. Ее тонкие каблуки стучали по линолеуму как автоматная очередь. Она подбежала и схватила меня за рукав. Пальцы впились как стальные клещи.

— Ты нам нужен. Прямо сейчас.

Ее голос срывался, дыхание было сбитым. Она была на грани. На самой грани нервного срыва. Вот так незаметно для нее она перешла на «ты».

Она наклонилась ближе, и я почувствовал густой запах. Кофе, дорогие сигареты…

— Только ты можешь спасти Шаповалова, — с мольбой сказала она.

— Рассказывайте, — сказал я спокойно, возвращая ее в реальность. — Все, что знаете. И будем думать, как его вытаскивать.

Я внимательно посмотрел на Кобрук.

— Пойдем за мной, — мотнула она головой.

Кабинет главврача тонул в сизом, едком дыму. Не метафорически — буквально.

Я толкнул дверь и остановился на пороге. Анна Витальевна Кобрук села за свой массивный дубовый стол. И закурила.

Пришлось инстинктивно задержать дыхание. Воздух был настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Сигаретный дым слоями висел под потолком, превращая строгий, деловой кабинет в филиал курительной комнаты какого-нибудь дешевого казино после проигрыша очень крупной суммы.

Я никогда не видел ее такой. Никогда.

Железная Леди муромской медицины — женщина, которая одним коротким, ледяным взглядом могла заставить матерого главного хирурга заикаться, а ленивых санитарок — бегать вдвое быстрее.

Женщина, чей кабинет всегда сиял почти операционной, стерильной чистотой, а деловой костюм выглядел так, словно его только что доставили с витрины лучшего столичного бутика.

Сейчас она сгорбилась над столом, как старуха. Дорогой пиджак был небрежно брошен на спинку кресла, белоснежная шелковая блузка измята, а волосы… я даже не знал, что ее идеальная, волосок к волоску, укладка способна превратиться в такое растрепанное воронье гнездо.

Под глазами залегли тени — не просто мешки от усталости, а именно тени, глубокие, почти черные, как у пациентов с терминальной стадией почечной недостаточности.

Хрустальная пепельница перед ней была переполнена. Я машинально пересчитал окурки со следами красной помады — четырнадцать. И пятнадцатая тонкая сигарета дымилась в ее пальцах.

Руки дрожали. Мелко, почти незаметно, но заметно.

— Садись, — сказала она, даже не подняв на меня глаз. Голос был хриплым, севшим. — Величко, закрой дверь. И никого не впускать. Ни под каким предлогом.

Семен, который маячил у меня за спиной с растерянным видом преданного телохранителя, молча кивнул и шагнул за порог. Дверь закрылась с мягким, тяжелым щелчком.

Я прошел к столу, отодвинул стул для посетителей. Сел. Осмотрелся.

Кабинет выглядел… разоренным. Не физически — вся дорогая мебель и техника были на своих местах. Но привычный, почти маниакальный, педантичный порядок Кобрук исчез.

Папки на столе лежали кривыми, растрепанными стопками. Чашка с давно остывшим кофе оставила уродливый коричневый круг на каких-то важных документах. На подоконнике я заметил забытую тарелку с засохшим, окаменевшим бутербродом.

Она здесь ночевала. Возможно, не одну ночь. И воевала. И, судя по всему, проиграла все до единого сражения.

— Рассказывайте, — сказал я. — Всё. С самого начала.

Кобрук затянулась так глубоко, словно хотела вдохнуть сигарету целиком, вместе с фильтром. Выпустила дым через нос двумя тонкими, нервными струйками.

— Пациентка, — начала она. — Анна Сергеевна Минеева. Сорок пять лет. Жена графа Минеева… но это потом. Сначала — чистая медицина.

Она устало потерла переносицу.

— Поступила во Владимирскую областную больницу две недели назад с тяжелейшей «стекляшкой». На фоне жестокого, надсадного кашля у нее произошел спонтанный разрыв пищевода. И как следствие — острый гнойный медиастинит.

Я кивнул, мгновенно прокручивая в голове патогенез. Синдром Бурхаве. Желудочное содержимое и бактерии хлынули в средостение. Септический шок, полиорганная недостаточность. Смертность — запредельная.

— А на КТ? — спросил я. Мой голос был холоден и деловит, как на экстренном консилиуме. — Уровень экссудации? Вовлеченность плевральных полостей? И главное — локализация. Очаг был отграничен задним средостением?

Кобрук удивленно моргнула. Я задавал вопросы не как сочувствующий коллега, а как хирург, уже стоящий у операционного стола, оценивая масштаб бедствия.

— Да, — кивнула она, чуть выпрямляясь. — Четко в заднем средостении. Плевра интактна.

— Показания к экстренной операции были абсолютными, — сказал я вслух, скорее для себя. — Вопрос только в методе доступа.

— Именно. — Кобрук криво, зло усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Вот тут и начинается этот проклятый цирк.

Она с силой затушила сигарету — резко, зло вдавив ее в гору окурков — и тут же, не раздумывая, потянулась за новой.

— Местное светило, магистр Ерасов, настаивал на классической торакотомии. Широкое вскрытие грудной клетки, раздвигание ребер ранорасширителем, полный обзор всего операционного поля.

Я невольно поморщился.

Торакотомия… Варварство. Метод из позапрошлого века. Надежный, как кувалда. И такой же травматичный. Раздвинуть ребра, пока они не хрустнут, повредить межреберные нервы, оставить уродливый шрам через всю грудь… В моем мире за такое в приличной клинике лишили бы лицензии. Или, как минимум, отправили на принудительные курсы повышения квалификации.

— А Шаповалов? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— А Шаповалов, разумеется, предложил трансцервикальный доступ.

Конечно. Игорь Степанович всегда был ярым сторонником современных, малоинвазивных методов.

— Трансцервикальный доступ через разрез на шее, — продолжала Кобрук, выдыхая новую порцию дыма. — Эндоскопические инструменты. Видеоконтроль. Ювелирная, тонкая работа. Минимальная травма, быстрое восстановление, идеальный косметический эффект.

— И единственно правильно, — подтвердил я. — И Ерасов взбесился, потому что это было не по протоколу.

— Еще как, — она выдохнула дым. — Орал, что это «экспериментаторство на живых людях». Что Шаповалов «рискует жизнью важной пациентки ради своего эго и сомнительных научных амбиций». Что «молодые выскочки из провинции не понимают всей полноты ответственности». Что если что-то пойдет не так — он, великий Ерасов, умывает руки.

— Классика жанра, — прокомментировал в моей голове Фырк. — Этот пень боится, что молодняк его переплюнет. Видел такое тысячу раз. У них там, в этих ваших академиях, самая главная и неизлечимая болезнь — не рак, а профессиональная ревность.

Я мысленно согласился с бурундуком. Торакоскопия давно уже не была экспериментом. Это был золотой стандарт в любой приличной клинике мира. Но не все лекари готовы признать, что их любимые, проверенные методы устарели. Особенно если эти методы — единственное, что они по-настоящему хорошо умеют делать.

— Как прошла операция? — спросил я.

Кобрук замерла. Дрожащая сигарета застыла на полпути ко рту. Я видел, как что-то дрогнуло в ее лице — то ли боль, то ли ярость, то ли и то, и другое, смешанное в один ядовитый коктейль.

— Идеально, — сказала она наконец, и голос был глухим, мертвым. — Я видела протокол. Игорь сделал всё… безупречно. Гнойный очаг санирован, дренажи установлены идеально. Пациентка перенесла вмешательство без малейших осложнений.

Она произнесла это слово так, словно оно причиняло ей физическую боль.

— Время операции — час сорок минут. Кровопотеря — сто двадцать миллилитров. Это ничто, Разумовский. При торакотомии, на которой настаивал Ерасов, было бы минимум пол-литра, а то и больше.

Она говорит как автомат. Как будто читает отчет патологоанатома. Но я слышу, что стоит за этими сухими, протокольными цифрами. Гордость. Гордость за своего лучшего хирурга, который снова доказал, что он лучший. И всепоглощающая боль. Боль от того, что этот профессиональный триумф стал началом его конца.

— Послеоперационный период?

— Вот тут начинается самое интересное. Первые двое суток — как по учебнику. Вышла из шока, показатели начали стабилизироваться, начала дышать сама. Победа. Чистая, безоговорочная победа. На вторые сутки она уже встала и ходила по палате. Ела, пила, все физиологические отправления в норме. Все показатели — гемоглобин, лейкоциты — были идеальными.

Она глубоко затянулась. Рука дрожала сильнее, чем раньше.

— А на третьи сутки?

Кобрук медленно подняла на меня глаза. И в них я увидел то, что сотни раз видел у родственников пациентов, когда сообщал им самые плохие новости. Смесь животного ужаса, полного непонимания и отчаянной, иррациональной надежды, что это какая-то чудовищная ошибка.

— Катастрофа.

Она произнесла это слово тихо, почти шепотом, выдыхая его вместе с дымом.

— Утром на третий день — резкий, обвальный скачок креатинина. Почки отказали.

Я нахмурился. Острая почечная недостаточность. На ровном месте. На третьи сутки. Это… странно. Очень странно. ОПН не возникает из ниоткуда. Ей нужен мощный триггер. Шок? Сепсис? Массивная кровопотеря? Нефротоксичные препараты? Рабдомиолиз? Что-то должно было запустить этот смертельный каскад. Но после «идеальной» операции — что?

— А потом? — спросил я.

— А потом началось кровотечение, — голос Кобрук стал совсем глухим. — Кишечное. Мелена.

Мелена. Черный, дегтеобразный стул. Запах — специфический, тошнотворно-сладковатый, его невозможно спутать ни с чем и забыть до конца жизни. Кровь из верхних отделов желудочно-кишечного тракта, прошедшая через весь кишечник и переваренная желудочным соком. Но операция была в грудной клетке. Какого черта⁈

— Объем кровопотери?

— К вечеру — около литра. Гемоглобин упал со ста двадцати до семидесяти. Перелили четыре дозы эритроцитарной массы, но кровотечение не останавливалось.

Я откинулся на спинку стула. Что-то здесь категорически не сходилось.

Почечная недостаточность плюс массивное кишечное кровотечение. На третьи сутки после плановой, чистой торакоскопии. После операции на органах грудной клетки, которые находятся выше диафрагмы.

А почки и кишечник — ниже. В брюшной полости. В совершенно другом анатомическом пространстве.

— Подождите, — я поднял руку. — Давайте разберемся. Острая почечная недостаточность и желудочно-кишечное кровотечение. После торакоскопии по поводу кисты средостения. Вы понимаете, что это не имеет абсолютно никакого медицинского смысла?

— Я понимаю, — Кобрук смотрела на меня в упор. — Ты понимаешь. Любой нормальный, вменяемый лекарь это понимает.

— Тогда как…

— А вот так, — она зло, с силой раздавила почти целую сигарету в переполненной пепельнице. — Ерасов написал свое экспертное заключение. Официальное. За подписью и гербовой печатью.

Она потянулась к папке на столе, вытащила оттуда документ и швырнула его мне.

Я поймал его на лету. Развернул. Начал читать.

«…при проведении нестандартной, не входящей в протоколы методики (трансцервикального дренирования), оператор Шаповалов И. С. вызвал у пациентки неконтролируемый системный воспалительный ответ, приведший к развитию острой полиорганной недостаточности. Данная экспериментальная техника, не прошедшая должных клинических испытаний, оказалась чрезмерно травматичной для ослабленного организма, что и привело к отказу почек и развитию ДВС-синдрома с последующим желудочно-кишечным кровотечением…»

Я дочитал до конца. Медленно отложил документ. Посмотрел на Кобрук.

— Это не просто бред, — сказал я медленно, чеканя каждое слово. — Это умышленная ложь, прикрытая научными терминами.

— Я знаю.

— «Чрезмерно травматичная техника»? — я ткнул пальцем в заключение. — Да его разрез на шее в три сантиметра менее травматичен, чем один чих! А та мясорубка, которую предлагал Ерасов, вызвала бы такой «системный воспалительный ответ», что пациентка умерла бы еще на столе! Он обвиняет Шаповалова в том, от чего он как раз и пытался ее спасти!

— Я знаю.

— И даже если — допустим на одну безумную секунду — Шаповалов умудрился повредить что-то в грудной клетке… При чем тут, к дьяволу, почки⁈ При чем тут кишечник⁈ Они находятся в брюшной полости! Ниже диафрагмы! Это два разных, герметично разделенных анатомических пространства!

— Я. Знаю, — Кобрук чеканила слова, как гвозди в крышку гроба. — Но три экспертизы подписаны. Три. Все — профессорами с безупречной репутацией. Все — лучшими друзьями и подпевалами Ерасова. И все они, слово в слово, указывают на Шаповалова.

— Подстава! — яростно взвизгнул в моей голове Фырк. — Топорная, наглая подстава! Двуногий, они его топят! Специально, методично топят!'

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Фырк прав. Это не лекарская ошибка. Это заказное убийство. Профессиональное, юридически безупречное. Три экспертизы от «уважаемых» профессоров. Три гербовые печати. Против одного слова Шаповалова, который сидит в камере и не может себя защитить. Идеальная ловушка.

— Инквизиция приняла эти заключения к рассмотрению? — спросил я, уже зная ответ.

— Приняла, — Кобрук закурила очередную сигарету, ее руки заметно дрожали. — Квалифицировали как «преступную халатность, повлекшую за собой тяжкие последствия для здоровья пациента». Это до десяти лет заключения, Разумовский. До десяти лет.

Десять лет. Десять лет тюрьмы. За то, что посмел быть лучше, чем местное «светило». За то, что использовал современный, прогрессивный метод. За то, что спас пациентку с минимальной травмой. В этом проклятом мире профессионализм — это преступление. А зависть старых пердунов — достаточный повод, чтобы сломать человеку жизнь.

— А ваши связи? — спросил я. — Ваши рычаги? Мне сказали вы занимаетесь его делом.

Кобрук посмотрела на меня так, словно я только что спросил, почему она не позвонила лично Императору.

— Сломаны, — она выдохнула струю дыма. — Все мои рычаги давно сломаны, Разумовский. Мышкин подключил все свои контакты во владимирской Инквизиции. Результат — глухая стена. Дело ведут люди графа.

— Графа?

— Граф Минеев. Муж пациентки, — Кобрук устало потерла виски. — И это не просто какой-то богатый чиновник, Разумовский. Это старая, родовая аристократия. Их род восходит к временам Ивана Третьего. У него прямые выходы на Синод, на самые влиятельные столичные круги, на императорскую канцелярию. И он… — она помедлила, подбирая слова, — он крайне мстителен.

— Мстителен?

— Ему вбили в голову, что Шаповалов — убийца. Хладнокровный экспериментатор, который использовал его жену как подопытную крысу ради своих научных амбиций. И теперь граф считает делом чести уничтожить «провинциального коновала». Личным делом чести.

Я молчал, переваривая информацию.

Ситуация была хуже, чем я думал. Намного хуже. Это не просто медицинский спор и не бюрократическая ошибка. Это целенаправленная, хорошо организованная травля, подкрепленная деньгами, властью и слепой аристократической яростью. Профессиональная месть Ерасова, помноженная на личную вендетту графа. Шаповалова зажали в стальные клещи. И вырваться из них было почти невозможно.

— Пациентка ещё жива? — спросил я.

— В реанимации. На диализе и гемостатической терапии. Состояние тяжелое, но стабильное.

— То есть она не умерла.

— Пока нет. Но графу, кажется, уже все равно. Даже если его жена выживет — он хочет крови. Он уже всем заявил, что Шаповалов «изуродовал» её, «превратил в инвалида». Что она теперь до конца своих дней будет привязана к аппарату диализа.

— Это еще неизвестно. Острая почечная недостаточность часто бывает обратимой.

— Попробуй объяснить это графу, — Кобрук криво, безрадостно усмехнулась. — Он слышит только то, что хочет слышать. А хочет он сейчас слышать только одно: что Шаповалов — преступник и убийца. И Ерасов ему в этом подпевает.

Я не ответил, вопросительно посмотрев на нее.

— Не пойми меня неправильно, — начала будто бы оправдываться Кобрук, и в её голосе впервые за весь день прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Мне это нравится. Чертовски нравится.

Она встала из-за стола — резко, энергично, словно сбросив с плеч невидимый груз в сотню килограммов. Куда делась та разбитая, постаревшая женщина, которую я застал час назад? Передо мной снова стояла Железная Леди. Глаза горели, движения стали чёткими, хищными.

Охотник, почуявший добычу.

Вот она. Железная Леди вернулась. Адреналин — лучший стимулятор. Острая реакция на стресс сменилась фазой мобилизации.

— Ого! Смотри, двуногий! Из мокрой курицы — обратно в ястреба! — ехидно прокомментировал в моей голове Фырк. — Глазки-то как загорелись! Она уже прикидывает, как с твоей помощью будет бить по морде тех владимирских наглецов!

— Так, Разумовский, — Она уже шла к шкафу с документами, каблуки отстукивали по паркету победный марш. — Я немедленно готовлю официальный запрос во Владимирскую Гильдию. Требование о созыве расширенного консилиума по делу графине Минеевой. Основание — появление новых обстоятельств и консультация с Мастером-Целителем.

Она обернулась, и на её губах играла улыбка — острая, как скальпель.

— То есть с тобой.

Я кивнул. Но что-то не давало мне покоя. Что-то, что я заметил раньше, но отложил на потом. Что-то в её реакции на мой ранг и на подпись под указом.

План нелогичен. Её реакция скорее способ перевести тему, дать себе время подумать,.. Была в ней какая-то фальшь. Не просто удивление. Словно симптом, не вписывающийся в общую клиническую картину. А я ненавижу нестыковки.

«Это странно и пугающе, учитывая что…»

Она сказала это. Или почти сказала. И осеклась. Почему? Кобрук уже рылась в папках, бормоча что-то о форме запроса и регламенте Гильдии. Я стоял посреди кабинета, делая вид, что обдумываю детали плана.

Серебряный предупреждал меня. «Не доверяй ей. У неё своя игра». Тогда я отмахнулся.

Сейчас…

Сейчас я хотел понять, в какую именно игру она играет.

— Анна Витальевна, — сказал я негромко, как бы между прочим. — Пока вы готовите документы… Меня мучает один вопрос.

Она обернулась. Папка в руках, брови чуть приподняты.

— Да?

— Мой ранг. — Я сделал паузу. — Вы ведь были удивлены?

Что-то изменилось в её лице. Едва заметно. Как рябь на воде — была и нет. Но я заметил. Настороженность. Мгновенная, рефлекторная. И тут же — маска.

Вот оно. Микросокращение круговой мышцы глаза. Легкое напряжение жевательных мышц. Классическая реакция на неожиданный, неприятный стимул. Она готовится защищаться.

— Конечно, удивлена. — Голос стал ровным, официальным. Слишком ровным. — Внеочередное присвоение Мастера в двадцать четыре года — событие беспрецедентное. Говорит о ваших исключительных заслугах.

Она положила папку на стол. Движение было спокойным, размеренным. Слишком спокойным.

— Это всё, что вы хотели спросить?

Закрывает тему. Уходит от ответа. Интересно.

Я сделал шаг ближе. Потом ещё один. Остановился у края стола — достаточно близко, чтобы создать ощущение интимности. Личного разговора.

— Нет, — сказал я тихо. — Не всё.

Кобрук не отступила. Но я видел, как напряглись её плечи. Как чуть сузились глаза.

— Вы были удивлены не рангу, Анна Витальевна.

Пауза. Она молчала, глядя на меня в упор.

— Вы были удивлены подписи.

Её лицо осталось неподвижным. Но зрачки дрогнули. Еле заметно. На долю секунды.

Есть.

— Когда вы прочитали, что это личный указ Императора, — продолжал я ровным голосом, — вы сказали: «Это очень странно, учитывая что…» И осеклись.

Я смотрел ей прямо в глаза. Не мигая. Не отводя взгляда.

— Учитывая что, Анна Витальевна?

Тишина.

Где-то за окном проехала машина. В коридоре хлопнула дверь. Обычные звуки обычного дня. Но здесь, в прокуренном кабинете, время словно остановилось.

Кобрук замерла.

Я видел, как на её лице проступает что-то — растерянность? Испуг? Злость? Всё сразу, смешанное в один короткий миг. А потом — как дверь захлопнулась. Маска встала на место. Ледяная, непроницаемая.

Она медленно потянулась к пачке сигарет. Достала одну. Закурила. Всё это — не отрывая от меня взгляда.

Выпустила дым.

— Вам показалось, Разумовский.

Голос был ровным. Холодным. Без единой трещины.

— Я была удивлена лишь беспрецедентности самого факта. Личные указы Императора — редкость. Тем более в отношении провинциальных лекарей, — она затянулась. — Не ищите скрытых смыслов там, где их нет.

Ложь.

Пульс, я уверен, не больше восьмидесяти. Дыхание ровное. Полная мобилизация защитных механизмов. Профессионал. С такой же легкостью она могла бы сообщить о смерти пациента его родственникам. Дальше давить бессмысленно. Стена.

Я знал, что это ложь. Она знала, что я знаю. И мы оба знали, что никто из нас не скажет этого вслух.

Патовая ситуация.

— Ну что ты встал⁈ Дави её! Дожми! Она же почти раскололась! — разочарованно прошипел Фырк. — Эх, двуногий, никакой из тебя инквизитор!

Я мог бы надавить. Мог бы задать ещё вопросы. Мог бы попытаться пробить эту стену.

Но зачем?

— Тише, — мысленно ответил я бурундуку. — Это не допрос, это хирургия. Иногда нужно сделать шаг назад, чтобы остановить кровотечение. Триаж. Приоритет номер один — Шаповалов. Мое любопытство — приоритет номер три. Или четыре.

Она закрылась. Наглухо. Любая попытка продавить сейчас приведёт только к одному — она ощетинится, уйдёт в глухую оборону. И наш хрупкий союз, который сейчас жизненно необходим для спасения Шаповалова, треснет.

А Игорь Степанович сидит в камере. Ждёт.

Я сделал шаг назад. Разорвал напряжение. Позволил воздуху между нами снова стать просто воздухом.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос стал деловым, нейтральным. — Вы правы. Сейчас это не имеет значения, — пауза. — Сейчас имеет значение только Игорь Степанович.

Я видел, как что-то мелькнуло в её глазах. Удивление? Уважение? Облегчение? Может быть, всё сразу.

Она ожидала, что я буду давить. Что полезу напролом, как молодой бык. А я отступил. Показал, что умею выбирать время для битвы.

— Возвращаемся к плану, — продолжил я. — Я выполнял особое поручение, — ответил я нейтрально. — Детали абсолютно секретны.

Это было чистой правдой. Формально.

Кобрук прищурилась. Я видел, как она на мгновение взвесила — давить дальше или отступить. Выспрашивать подробности или принять мой ответ и использовать сам факт.

Она проверяет границы. Пытается понять, насколько далеко может зайти. Она не верит, что я не расскажу. Она просто оценивает, сколько усилий потребуется, чтобы меня «расколоть». Но сейчас у нас общий враг, и это гораздо важнее.

— Секретны, — повторила она медленно. — Настолько секретны, что сам Император лично подписывает повышение?

— Настолько.

Пауза. Она изучала мое лицо, искала трещины в броне самообладания. Я держал выражение абсолютно нейтральным.

Наконец она кивнула. Коротко, резко.

— Ладно. Неважно, — она встала и с силой затушила сигарету. — Важно то, что Целитель третьего класса с личной императорской подписью — это совсем другой разговор. Совсем другой уровень допуска.

— Да, — кивнул я. — И думаю мы можем обойтись без официального запроса в Гильдию. Приедем к ним как снег на голову. Чтобы они не смогли отвертеться. А даже если будут отпираться, то мы найдем способ прорваться.

Она прищурившись посмотрела на меня.

Ее движения снова стали резкими, быстрыми, энергичными. Железная Леди возвращалась. Усталость никуда не делась — черные круги под глазами не замажешь никакой косметикой — но теперь ее перекрывало что-то другое. Азарт. Надежда. Предвкушение битвы.

— Одевайся. Едем.

— Мне нравится ваша решительность, — удовлетворенно кивнул я.

— Да. Ты, я и твой новенький, блестящий ранг, — она схватила свой пиджак со спинки кресла. — Попробуем выбить этого напыщенного графа из его аристократического седла.

Фырк на моем плече тихо хмыкнул.

— Двуногий, она смотрит на тебя как кошка на миску со сметаной. Будь осторожен.

Буду. Мы союзники. Сейчас. Пока у нас общая цель — спасти Шаповалова. Но я не дам ей сесть мне на шею. Эта игра будет вестись на моих условиях. Или не будет вестись вообще.

Служебный автомобиль Кобрук оказался черным седаном представительского класса — длинным, приземистым, с наглухо тонированными стеклами и салоном из светлой кожи. Личный водитель — молчаливый мужчина лет пятидесяти с военной выправкой и шрамом на щеке — без единого слова открыл нам заднюю дверь.

Интересно. У главврача обычной районной больницы — персональный автомобиль такого класса с личным шофером. Либо у нее очень хорошая зарплата, либо… есть другие, неофициальные источники дохода. Впрочем, сейчас это не имеет ровным счетом никакого значения. Сейчас она — мой билет во Владимир.

Мы устроились на мягком заднем сиденье. В салоне пахло сигаретным дымом. Кобрук, очевидно, курила и здесь.

Машина плавно тронулась с места. За окном поплыли знакомые, родные улицы Мурома. Обычный город. Обычная жизнь. Люди шли по своим делам, смеялись, спешили, не зная, что всего в нескольких кварталах от них, в стенах больницы, рушатся судьбы.

Кобрук достала свой телефон.

— Корнелий? — ее голос мгновенно стал другим. Мягче. Теплее. Почти интимным. — Это я. Встречай у главного входа во владимирскую больницу. Везем тяжелую артиллерию.

Она слушала ответ, и я наблюдал, как меняется ее лицо. Она хмурилась. Поджимала губы.

— Да, я понимаю, что все глухо. Но у нас появилось кое-что новенькое. Разумовский получил Мастера-целителя, — пауза. — Да. Тот самый Разумовский. Ты еще какого-то знаешь? — еще одна долгая пауза, во время которой на ее лице промелькнула тень торжествующей улыбки. — Объясню все на месте. Просто жди.

Она отключилась и уставилась в окно. За стеклом проносились унылые окраины Мурома — частный сектор, бесконечные огороды, покосившиеся заборы.

— Мышкин? — спросил я.

— Он, — она не повернулась. — Мой… хороший друг.

«Друг». Ага. Конечно.

Мышкин. Корнелий Мышкин. Инквизитор. Ее… «друг». Теперь понятно, откуда у нее такая уверенность и доступ к внутренней информации. Интересная пара. Железная Леди и Серый Кардинал местной Инквизиции. В этом городе, кажется, у всех есть свои скелеты в шкафу.

Впрочем, это тоже было неважно. Сейчас — неважно. Я достал свой телефон. Помедлил. Потом все-таки набрал номер Вероники.

Гудок. Второй. Третий. Четвертый.

Обычно она брала трубку сразу. Максимум — на втором гудке. Говорила, что терпеть не может, когда телефон надрывается без ответа.

Пятый гудок.

— Алло?

Ее голос был… неправильным.

Тихим. Тусклым. Абсолютно безжизненным. Словно она говорила через толстый слой ваты. Или через стену. Или из какого-то другого, очень далекого и очень холодного места.

— Ника, — сказал я. — Это я.

— Я знаю.

Пауза. Она не спросила, как у меня дела. Не спросила, где я был. Просто — тишина.

— Послушай… Я знаю, что только что вернулся. И я обещал быть на ужине. Но…

— Ты уезжаешь.

Это был не вопрос. Это была констатация факта. Произнесенная ровным, пустым голосом.

— Да. Шаповалов в беде. И мне нужно его…

— Спасти… Да, конечно, поезжай.

Снова этот голос. Ровный. Тусклый. Мертвый.

— Ты должен.

Два слова. Простые слова. Но в них было что-то такое, от чего у меня сжалось и заныло сердце. Это была не обида. Не упрек. Не злость, которую я ожидал и к которой был готов. Это было… смирение. Безнадежное, тихое смирение человека, который уже ничего не ждет.

Вероника Орлова — ураган в человеческом обличье, привыкшая бороться и побеждать… говорила как робот. Как человек, который уже все для себя решил и просто ждет неизбежного конца. Что с ней⁈

— Ника, — сказал я как можно осторожнее. — Ты в порядке?

— Да. Все хорошо.

— Ты уверена? Твой голос…

— Я просто устала.

Явная, очевидная, почти неприкрытая ложь. Но она даже не пыталась сделать ее хоть сколько-нибудь убедительной.

— Езжай, Илья. Шаповалов тебя ждет.

Щелчок. Короткие, безразличные гудки. Она отключилась. Я смотрел на погасший экран телефона. Что с ней происходит? Это началось не вчера. Я вспомнил наш последний разговор перед моим отъездом в Москву. Она была странной уже тогда.

Напряженной. Задумчивой. Но я списал это на стресс, на эпидемию, на общую нервозность. И на волнение перед встречей с отцом.

Я был так поглощен своими проблемами, своими битвами, что не заметил, как начинается война в моем собственном доме. А потом я исчез на неделю. Не звонил, не писал. И вернулся к… этому. К выжженной пустыне в ее голосе.

— Гормоны! — уверенно заявил Фырк у меня на плече, пока седан несся по трассе в сторону Владимира. — Точно тебе говорю, двуногий. Пузожитель там у нее завелся!

— Что?

— Беременность! — бурундук энергично закивал своей пушистой головой. — Классические симптомы. Эмоциональная нестабильность, изменение тембра голоса, странное, апатичное поведение. Я читал в одном древнем медицинском трактате…

— Фырк, беременность не превращает женщин в зомби.

— А откуда тебе знать? Ты что, когда-нибудь был беременным?

Логика, конечно, была железная. Дырявая, как решето, но по-своему железная.

— Гормональные изменения могут вызывать тяжелую депрессию, — продолжал Фырк менторским тоном. — Резкие перепады настроения. Апатию. Потерю интереса к жизни. Это научный факт!

Я покачал головой. Беременность. Теоретически возможно. Но даже если и так — это не объясняло всего. Этого… фатального смирения. Этой звенящей пустоты в ее голосе. «Ты должен». Так говорят люди, которые уже сдались и не ждут ничего хорошего.

Нет. Тут что-то другое.

Ее отец? Все изменилось после его приезда. Возможно, это он что-то наплел ей и встроился как-то в ее голову. Но разбираться с этим прямо сейчас я не мог. Шаповалов сидел в камере. Его пациентка медленно умирала в реанимации. Граф Минеев жаждал крови. У меня просто не было на это времени.

Какая жестокая, злая ирония. Я убрал телефон в карман. Я спасаю чужие семьи, восстанавливаю разрушенные отношения отцов и дочерей, а моя собственная семья… она рушится. Прямо сейчас. А я даже не могу быть рядом.

— Что-то случилось? — спросила Кобрук, не отрывая взгляда от проносящегося за окном пейзажа.

— Нет, — холодно ответил я. — Всё в порядке.

Она скептически хмыкнула, но расспрашивать не стала. За это я был ей искренне благодарен.

Владимирская областная больница выросла из-за поворота, как айсберг из тумана.

Большое, монументальное здание. Четыре этажа. Тяжелый псевдоклассический стиль — массивные колонны, лепнина, фронтон с гербом губернии. Богаче, чем наша муромская. Солиднее. Официальнее.

Но что-то было не так.

Я не сразу понял, что именно. А потом дошло — атмосфера. Над больницей словно висело что-то тяжелое, давящее, невидимое. Как перед грозой, когда воздух густеет и становится трудно дышать. Ощущение затаенной беды.

Или это просто мое воображение разыгралось?

Машина остановилась у главного входа. Водитель — по-прежнему молча — открыл нам дверь.

На крыльце нас ждал человек. Корнелий Фомич Мышкин. Инквизитор. Он всегда выглядел… внушительно. Высокий, подтянутый мужчина. Безупречный, идеально сидящий костюм. Холодные, внимательные серые глаза. Непроницаемая аура власти и тотального контроля.

Сейчас от той внушительности не осталось и следа.

Он выглядел так, словно не спал трое суток подряд. Глубокие мешки под глазами. Серая, землистая кожа. Щетина на щеках — не стильная трехдневная, а именно щетина, неопрятная и клочковатая. Костюм — тот самый, безупречный — был измят, галстук съехал набок.

Но глаза… Глаза горели. Злым, упрямым, несгибаемым огнем.

— Аня, — он коротко кивнул Кобрук. Его взгляд задержался на ней на долю секунды дольше, чем того требовал этикет. Что-то короткое, молчаливое мелькнуло между ними. — Разумовский.

— Корнелий Фомич.

— Рад, что вы здесь, — он пожал мне руку. Хватка была крепкой, но я почувствовал, как едва заметно дрожат его пальцы. — Нам сейчас нужна любая помощь.

— Как Шаповалов? — спросил я без предисловий.

Мышкин поморщился, как от зубной боли.

— В одиночной камере предварительного заключения. Формально — на время проведения следствия. Фактически — уже осужден и ждет приговора.

— Он в порядке?

— Физически — да. Психологически… — Мышкин покачал головой. — Подавлен. Раздавлен. Но держится. Точнее, делает вид, что держится, — он сделал паузу. — Его жена в реанимации, сын только оправился от болезни. А он сидит в камере и не знает, что с его родными. Представляете, каково это?

Я представлял. Слишком хорошо представлял. Сидеть в бетонном мешке, зная, что твоя жена и сын едва выкарабкались. Это пытка. Изощренная, средневековая пытка.

— Какие шансы на оправдание? — спросила Кобрук.

Мышкин криво, безрадостно усмехнулся. В этой усмешке не было и капли веселья — только бесконечная горечь.

— Юридически? Почти никаких. Три официальные экспертизы. Три заключения от магистров с безупречной репутацией. Все, как один, указывают на Шаповалова. Следствие фактически закончено, дело готовится к передаче в суд.

— Эти магистры — карманные шавки Ерасова? — уточнил я.

— Естественно, — Мышкин развел руками. — Не знаю как у него это получилось. Но каждый второй хирург в этой области обязан ему либо местом, либо ученой степенью, либо и тем и другим.

— И кто-то из них посмел бы написать честное заключение?

— Посмел бы — его карьера закончилась бы на следующий же день, — Мышкин скривился. — Ерасов давно метил на место главы нового областного хирургического центра. А тут — идеальный шанс. Уничтожить сильного конкурента из провинции и заодно показать всем, что все эти ваши «новомодные методы» опасны и ведут к смерти пациентов.

— То есть это месть?

— Месть. Плюс амбиции. Плюс политика. Плюс… — он помедлил, — граф.

— Минеев?

— Он самый, — Мышкин оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Понизил голос. — Аня сказала, у вас есть что-то новенькое?

— Разумовский получил Мастера-Целителя, — сказала Кобрук. — Личным указом Императора.

Мышкин уставился на меня. В его уставших глазах мелькнуло что-то — удивление? уважение? Подозрение? Все сразу.

— Личным указом…

— Детали секретны, — быстро добавил я. — Но ранг — официальный. Я имею право потребовать проведения независимой экспертизы, как и любой другой Мастер, но я один из немногих кто может понять что там нам самом деле происходит. И, видимо, практически единственный, кому не страшен Ерасов.

— Это… — Мышкин медленно кивнул. — Это меняет дело. Немного. Но все равно — юридически нам крыть нечем. Три экспертизы против одной.

— Юридически — не чем, — согласился я. — Но медицински — есть.

Он вопросительно поднял бровь.

— В смысле?

— Почки и кишечник не отказывают от прокола в грудной клетке на третьи сутки, — отчеканил я. — Это физиологически невозможно. Анатомически невозможно. Причинно-следственно невозможно. Там что-то другое. И я собираюсь выяснить — что именно.

— Как?

— Мне нужно увидеть пациентку. Осмотреть ее. Изучить полную историю болезни. Проанализировать все анализы.

Мышкин нахмурился.

— Это… сложно. Она в отдельной палате реанимации. Граф приставил к ней свою частную охрану. Никого не пускают без его личного разрешения.

— Вы — инквизитор. Неужели не можете нас провести?

Он помолчал. Я видел, как в его голове идет борьба — риски против возможностей. Долг против правил. Дружба против карьеры.

— Могу попробовать, — сказал он наконец. — Это грубейшее нарушение протокола. Если узнают… — Он не закончил. Не нужно было. — Вы уверены, что найдете там что-то?

— Нет, — честно ответил я. — Не уверен. Но если там есть правда — я ее найду.

Мышкин переглянулся с Кобрук. Она чуть заметно, почти неуловимо, кивнула.

— Идемте, — сказал он. — И молитесь всем богам, чтобы нас не застукали.

Мы шли по коридорам Владимирской областной больницы, и я физически ощущал, как сгущается и тяжелеет атмосфера.

Это была большая больница. Полированные полы из плитки. Высокие потолки с лепниной. Широкие окна с цветными витражными вставками на поворотах. Современное оборудование — я то и дело замечал аппараты, которых в нашей муромской больнице не было и в помине.

Но персонал…

Персонал смотрел на нас волком.

Медсестры, спешившие по своим делам, отводили глаза при нашем приближении. Врачи, стоявшие группами у ординаторских, демонстративно замолкали и делали вид, что не замечают нас. Санитарка, мывшая пол, с недовольным ворчанием повернулась к нам спиной, преграждая дорогу шваброй.

Слово «Муром» здесь явно стало ругательством.

— Не обращайте внимания, — тихо сказал Мышкин, не сбавляя шага. — Ерасов постарался. Слухи уже разнеслись по всем отделениям. «Муромские коновалы», «экспериментаторы-убийцы»… Обычная, хорошо организованная травля.

— Эффективная, — заметил я.

— Очень. Он в этом деле мастер.

Они даже не знают нас. Не видели ни Кобрук, ни меня. Но уже ненавидят. Коллективная травля — страшное оружие. Оно не требует доказательств, только слухов, брошенных в благодатную почву страха и зависти. И Ерасов, похоже, владеет этим оружием в совершенстве.

Мы прошли несколько постов внутренней охраны. На каждом Мышкин молча доставал свое удостоверение инквизитора, и суровые лица охранников мгновенно бледнели, а спины выпрямлялись. Магия красных корочек работала безотказно.

— Граф Минеев, — говорил Мышкин на ходу, не оборачиваясь. — Про него нужно понимать главное. Это не просто очередной богатый самодур.

— А кто?

— Человек чести, — Мышкин произнес это слово так, словно ставил медицинский диагноз. — Старой. Замшелой. Почти средневековой.

— В чем разница? — спросила Кобрук.

— В мотивации, — Мышкин свернул в очередной безупречно чистый коридор. — Обычный богач злится, когда ему причиняют ущерб. Он хочет компенсации. Денег. Публичных извинений. Чего-то материального и измеримого.

— А граф?

— А граф не злится. Он мстит, — Мышкин остановился и повернулся к нам. — Для него это не эмоция. Это долг. Священная обязанность. Восстановить справедливость. Наказать виновного. Защитить поруганную честь своего рода.

— В его собственном понимании.

— Именно. Ему вбили в голову — а профессор Ерасов очень постарался, — что Шаповалов использовал его жену как подопытную крысу. Экспериментировал на ней. Ради науки, славы и собственного эго.

— Это же бред.

— Конечно, бред. Но граф в это свято верит. И теперь он считает своим священным долгом уничтожить «коновала». Стереть его в порошок. Отправить на каторгу — или хуже.

— Хуже? — переспросила Кобрук.

Мышкин посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.

— Дуэль. Старые аристократические рода еще помнят этот обычай. Если суд, по его мнению, не даст достаточно сурового приговора… граф может вызвать Шаповалова лично.

— Но Игорь же не дворянин!

— Это можно обойти. Если очень сильно захотеть, — Мышкин снова двинулся вперед. — Поэтому я и говорю — это хуже обычной злости. С эмоциями можно работать. Они со временем выгорают. А извращенное чувство долга не выгорает никогда.

— Вот же крысы! — возмущенно взвизгнул в моей голове Фырк. — Мало того, что человека ни за что топят, так еще и гордятся этим, честью своей прикрываются!

Я был с ним полностью согласен.

Мы свернули в последний коридор, и Мышкин остановился.

Впереди были двойные распашные двери. Широкие, с матовыми стеклами. Над ними горела строгая табличка: «Реанимационное отделение. Посторонним вход воспрещен».

У дверей стояли двое.

Не врачи. Не санитары. И не больничная охрана.

Амбалы. Другого, более точного слова, подобрать было невозможно. Высокие — оба под два метра. Широкоплечие, с бычьими шеями и квадратными челюстями. Внимательные, холодные глаза. Дорогие, сшитые на заказ костюмы — стандартный размер на такие горы мышц просто не налезет. У одного под пиджаком отчетливо угадывалась кобура.

Частная охрана. Профессиональная.

— Вот и наше первое препятствие, — тихо сказал Мышкин. — Дайте мне попробовать.

Он уверенно двинулся вперед. Достал свое удостоверение. Развернул, показывая красные корочки.

— Инквизиция. Мне нужен немедленный доступ в отделение.

Охранники лениво переглянулись. Тот, что был повыше — если такое вообще возможно — сделал шаг вперед, преграждая путь. Его лицо было каменным, глаза — пустыми.

— Приказ графа. Никого не пускать.

— Я — представитель Инквизиции, — Мышкин говорил ровно, но я слышал, как напрягся его голос. — Мои полномочия…

— Мне плевать на ваши полномочия.

Охранник сказал это ровным, почти скучающим тоном. Без вызова. Без агрессии. Просто как констатацию непреложного факта.

— Приказ графа. Никого. Без исключений.

Мышкин побагровел.

— Вы понимаете, что вы препятствуете работе государственного органа? Это статья…

— Прекрасно понимаю, — охранник даже не шелохнулся. — Жалуйтесь, кому хотите. Пишите рапорты. Подавайте в суд. Приказ графа — никого не пускать.

Я видел, как Мышкин стискивает кулаки. Как белеют костяшки его пальцев. Как напрягаются мышцы на шее. Кобрук рядом со мной тоже напряглась. Я чувствовал — еще секунда, и она скажет что-то резкое. Что-то, что превратит этот холодный конфликт в открытую войну.

И тут двери реанимации с оглушительным грохотом распахнулись.

Звук был такой, словно кто-то ударил в них с разбега ногой. Створки разлетелись в стороны, с силой врезались в стены.

И из проема вылетел человек.

Нет. Не вылетел.

Он вырвался.

Как разъяренный бык на арену. Как демон из преисподней. Как ураган, вырвавшийся из своего эпицентра.

Высокий. Грузный. Лет шестидесяти, но все еще крепкий, мощный. Седые, коротко стриженные волосы. Лицо — багровое, почти свекольное от ярости. Глаза — красные, воспаленные, безумные.

Рубашка на нем была расстегнута, дорогой шелковый галстук сорван и болтался на шее, как удавка. На подбородке — щетина, на щеке — свежая, кровоточащая царапина. Граф Минеев.

Граф замер, увидев нас. Его взгляд — бешеный, почти нечеловеческий — метнулся от Мышкина к Кобрук. И остановился на мне.

— Вы, — прорычал он.

Голос был низким, хриплым. Как рык раненого, загнанного в угол зверя.

— Муромские.

Кобрук открыла было рот — что-то сказать, объяснить, попытаться успокоить.

Не успела.

— УБИЙЦЫ!!!

Крик ударил по ушам с силой взрывной волны. Эхо прокатилось по длинному коридору, отразилось от стен, вернулось.

— Вам мало⁈ — граф сделал шаг вперед. Охранники мгновенно расступились, пропуская его. — Вам мало того, что ваш коновал угробил мою жену⁈ Вы еще смеете являться сюда⁈

— Ваше сиятельство, — Мышкин шагнул вперед, подняв руки в примирительном жесте. — Позвольте объяснить…

— МОЛЧАТЬ!!!

Граф ткнул в него пальцем. Толстым, унизанным массивным перстнем с гербом.

— Ты! Инквизитор! Ты должен был посадить этого мясника! Запереть его в самой глубокой, самой темной яме! А вместо этого — что⁈ Ты водишь сюда его дружков⁈

— Мы просто хотим…

— Я знаю, чего вы хотите! — граф обвел нас бешеным, налитым кровью взглядом. — Спасти своего убийцу! Отмазать! Найти какую-нибудь юридическую лазейку!

Он сделал еще шаг. Потом еще. Я стоял неподвижно. Смотрел ему прямо в глаза.

Я видел не просто гнев. Я видел боль. Дикую, первобытную боль человека, чей мир рухнул. Который потерял самое дорогое. И которому нужен был виновный. Любой.

И Ерасов умело подсунул ему этого виновного. Шаповалова. Нас. Это была не ненависть. Это было горе, вывернутое наизнанку и превратившееся в чистую ярость.

— Вон отсюда, — прошипел граф. — Все. Немедленно.

— Ваше сиятельство…

— Я сказал — ВОН!

Он резко взмахнул рукой.

— Если кто-то из вас, муромских, переступит этот порог — я прикажу стрелять!

Двое амбалов за его спиной синхронно, как по команде, положили руки на кобуры.

— Пойдем отсюда, Корнелий Фомич, — громко сказал я Мышкину. — Его сиятельство хочет убить свою жену, не будем ему в этом мешать. Пускай потом полиция разбирается с ним. Потому что на вскрытии выяснится, что его супругу можно было спасти.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Лекарь Империи 10