Меня зовут Стэнли Митчел-младший, и я хочу записать всё, что помню.

Это произошло в городке под названием Дьюмонт, и это правдивая история. Все это произошло за короткий промежуток времени, и это произошло со мной.

Дьюмонт получил свое название в честь одного из первопоселенцев по имени Хэмм Дьюмонт. О нем мало что известно. Он появился, дал свое имя этому месту, а затем исчез из истории.

На заре своего существования Дьюмонт представлял собой жалкое скопление деревянных хижин, примостившихся на берегу реки Сабин в самом сердце Восточного Техаса, в месте с красной глиной и белым песком, огромными соснами и болотами угодьями, кишащими змеями.

В библиотеке Дьюмонта есть выцветшие фотографии нескольких хижин первопроходцев на берегу реки, снятые на объектив примитивного фотоаппарата. Вы бы не подумали, что из этого места может что-то получиться, кроме, может быть, падения хижин в реку после сильного дождя, но с годами, по мере того как могучие деревья падали и превращались в бревна, эти простые хижины постепенно превратились в город, ознаменовавший переход от девятнадцатого века к двадцатому.

Позже городок разросся до небольшого города с населением около ста тысяч человек, но эти события произошли раньше, когда моя семья, Митчелы, переехала туда в конце 1950-х годов.

До того, как мы переехали в Дьюмонт, мой папа работал механиком в маленьком городке с населением в триста человек и очень точным называнием — Безынициативный. Однажды он пришел домой, устав от работы под машинами, лежания на холодном цементе и скрипучих лиан. Он сделал заявление, которое удивило нас всех. Включая маму.

Папа любил кино, и каким-то образом он услышал о том, что кинотеатр «Дьюмонт Драйв-ин» выставлен на продажу. Первоначальный владелец вскоре после открытия кинотеатра умер от инсульта. Его семья очень хотела переехать куда-нибудь на запад, поскольку долги липли к их задницам, как перья к дегтю.

Итак, папа собрал наши сбережения и, используя их в качестве первоначального взноса, перевез мою маму, которую он называл Гэл[1], меня, мою старшую сестру Кэлдонию и мою собаку, Нуба, в Дьюмонт.

Дьюмонт представлял собой длинную улицу с кирпичными зданиями по обе стороны от Мэйн-стрит, в их число входил и наш конкурент — театр «Палас» с крытым залом.

Я помню, как мы только приехали. Был жаркий ясный день, и над головой было голубое небо, усеянное облаками, и, взглянув на Мэйн-стрит, можно было увидеть припаркованные у обочины машины и снующих людей, а вдали и за ними — высокие деревья.

Наш «Капля Росы Драйв-ин» был расположен недалеко от города, рядом с престижным жилым районом.

Я уверен, что взрослые в этом районе неодобрительно относились к находящемуся рядом «Драйв-ин» и к тому, что он обслуживает немытых горожан или, если уж на то пошло, их собственных детей, приезжавших к нам по доллару за тачку.

«Капля Росы» был одним из тех автокинотеатров, где экран был полноценным местом жительства. Такие сооружения были редки, обычно экраны представляли собой не что иное, как щит из дерева или металла, закрепленный на большой раме, но создатели «Капли Росы» были прогрессивными и пошли на все.

Экран «Капли Росы» на самом деле представлял собой массивное здание, спроектированное так, чтобы снаружи оно выглядело как форт из вестерна. На нем была нарисована фреска с изображением индейцев в пышных перьях верхом на лошадях, преследуемых кавалеристами в ярко-синих мундирах и белоснежных шляпах. Клубы снежно-белого дыма свидетельствовали о стрельбе из пистолетов и винтовок солдат, а один индеец, очевидно, был ранен и упал с лошади, и уже больше никогда бы не смог ни оседлать её, ни снимать скальпы.

Необъяснимым образом над всем этим на крыше, прикрепленная к металлическому каркасу, висела огромная капля росы цвета океанской синевы, выглядевшая так, словно вот-вот капнет и расплещется, разбившись о крышу и заливая весь мир.

С другой стороны, там, где машины стояли перед экраном, стена была белой и служила этим самым экраном. Над ним, с этой стороны, капля росы была выкрашена в зеленый цвет, причём не в приятный зеленый, а в цвет, который наводил меня на мысль о нарыве, наполненном гноем. Я недоумевал, зачем её вообще нарисовали. Ночью, когда показывали фильм, она терялась в темноте, на фоне залитого светом на экрана.

За экраном, внутри нашего дома, все выглядело вполне обычно. На первом этаже располагались кухня, гостиная, ванная и спальня Кэлли. К нашим жилым помещениям примыкал киоск, где продавались хот-доги, попкорн, конфеты и безалкогольные напитки. Вскоре после перехода его в наши руки, мы добавили в меню жареную курицу и сосиски на палочке.

На втором этаже были две спальни, одна для меня, другая для мамы и папы. Я был в восторге от этого. В нашем старом доме в Безынициативном была только одна полноценная спальня, и мы с Кэлли спали ночью в гостиной на тюфяках. Здесь, в «Капле Росы», у нас были свои кровати, свое личное пространство, и это было здорово, поскольку я как раз недавно открыл для себя прелести мастурбации. Хотя я еще не совсем понимал, что это такое, но это было лучше, чем играть в шашки с самим собой.

Над всем этим был еще один этаж, что-то вроде чердака с лестницей, ведущей на крышу автокинотеатра, где находилась большая капля росы.

Оттуда, с крыши, было видно, как подъезжают машины, а если подойти к другой стороне крыши, то можно было увидеть, что представляет собой наш задний двор: колонки на столбах аккуратными рядами, а ночью — машины и множество людей.

Рядом с автостоянкой находился сарай для инструментов, запертый на висячий замок, а сбоку от него была детская площадка с качелями и горкой, на случай, если детям наскучит смотреть кино. Все это было обнесено забором. В основном жестяным, и цепным возле качелей.

В то лето я работал в нашем кинотеатре с Калдонией. Проектором заведовал чернокожий по имени Бастер Эббот Лайтхорс Смит, работавший ещё у предыдущего владельца. Он был старым, угрюмым, крепкого телосложения, говорил очень мало. В основном занимался своим делом. Он был таким тихим, что можно было забыть о его присутствии. Он приходил за час до начала сеанса, делал свою работу, убирал плёнку, когда всё заканчивалось, и уходил.

Мои мама и папа открывали драйв-ин с понедельника по субботу, за исключением дождей или зимних холодов. Даже в Восточном Техасе иногда становилось слишком холодно для посетителей автокинотеатров.

По этой причине мы закрылись за неделю до Рождества и открылись только первого марта. В это время папа ремонтировал колонки, привез свежий гравий, красил и столярничал.

Когда он не был занят этим, то, если ему нужны были деньги, подрабатывал механиком на лужайке перед драйв-ин. Он ненавидел это и мечтал о том дне, когда больше не будет крутить гайки и прислушиваться, не секут ли выхлопные газы из прохудившегося коллектора.

Папа любил драйв-ин так же сильно, как ненавидел работу механика. Иногда по воскресеньям, когда он был закрыт, папа любил посидеть перед входом в него в металлическом садовом кресле, а я садился на землю рядом с ним и обычно травинкой гонял муравьев. Он пялился на этих ковбоев и индейцев на лицевой стороне так, словно действительно смотрел фильм.

Думаю, в его сознании они двигались. А может быть, его завораживала идея собственного бизнеса. Папа был из небогатой семьи, у него было образование примерно в три класса. Он упорно боролся за все, чем обладал, и гордился этим. Для него владеть этим кинотеатром было все равно что стать врачом или юристом. Для того времени и для его происхождения, он считал, что зарабатывает неплохие деньги.

Я был самым младшим в клане Митчелов, и к тому же не слишком искушенным тринадцатилетним подростком. Я был так же мало осведомлен об устройстве мира, как свинья — о столовых приборах и манерах поведения за столом. Я думал, что секс стоит после цифры пять и перед цифрой семь.[2]

Как ни печально это признавать, но я совсем недавно перестал верить в Санта-Клауса и очень злился из-за этого. За полгода до того, как мы переехали в Дьюмонт, ребята в школе рассказали мне правду, и я здорово поругался по этому поводу с Рикки Вандердииром. Я вернулся домой с разбитой щекой, синяком под глазом, хромотой и общим чувством поражения.

Моя мать, расстроенная побоями и немного смущенная тем, что ребенок моего возраста все еще верит в Санта-Клауса, усадила меня рядом и произнесла речь о том, что Санта хоть и не существует, но живет в сердцах тех, кто в него верит. Я был ошеломлен. Я был до крайности ошеломлен. Я не хотел, чтобы в моем сердце жил Санта. Я хотел толстого бородатого мужика в красных одёжках, приносящего подарки на Рождество и умевшего протискиваться в дымоход или замочную скважину, как мама рассказывала мне, когда Санта приходил в наш дом, а не какое-то ничтожество, живущее в моем сердце.

Осознание этого факта привело меня к немедленному выводу: если не было толстого, веселого старого эльфа в красных одёжках, разъезжающего на волшебных санях, то не было и пасхального кролика, прыгающего вокруг с крашеными яйцами, не говоря уже о зубной фее, одной из немногих мифических существ, насчёт существования которой у меня были искренние подозрения после того, как я обнаружил, что один из зубов, который она должна была обменять на четвертак, лежит у меня под кроватью, вероятно, там, где его уронила моя мама — настоящая зубная фея.

Меня обманули, и мне это не понравилось. Я чувствовал себя большим ослом.

Мое невежество не заканчивалось на Санте и прочих мифологических существах. В школе я не был вундеркиндом. Хотя я был умнее и начитаннее большинства детей, математика давалась мне так плохо, что хоть стреляйся.

Приехав из Безынициативного, городка с тремя улицами, двумя магазинами, двумя переулками, заправочной станцией, кафе на шесть столиков и городским пьяницей, которого мы знали по имени и которого, как ни странно, уважали за преданность своему занятию, Дьюмонт казался настоящим мегаполисом.

И все же со временем Дьюмонт стал казаться сонным. По крайней мере, на первый взгляд. Особенно в течение долгого жаркого лета.

Потрясения 1960-х были еще впереди, но Дьюмонт все равно уже остался далеко позади. Люди одевались и вели себя так, словно на дворе были 1930-е или, самое позднее, 1940-е годы. По воскресеньям мужчины носили тонкие черные галстуки, плотные черные костюмы и теплые шерстяные шляпы. Они всегда снимали шляпы, когда заходили в дом, и по-прежнему приподнимали их, приветствуя дам.

Из-за того, что кондиционеры были редкостью даже в магазинах, в помещении и на улице стояла невыносимая жара, как будто тебя покрыли тонким слоем теплой патоки. Летом эти мужские костюмы тяжело давили на своих жертв, словно одежда, предназначенная для пыток. Тонкие галстуки лежали мертвым грузом на рубашках с пятнами пота, хлопок на плечах костюмов легко сминался, образуя комки; материал впитывал пот, как губка воду; поля шерстяных шляп обвисали.

Ближе к вечеру люди раздевались до рубашек с короткими рукавами или даже до маек, садились на веранды или на металлические садовые стулья и оживленно беседовали еще долго после того, как начинали мерцать светлячки. В помещениях они сидели под вентиляторами.

Летом темнело довольно поздно, и солнце, не закрытое высокими зданиями или жилыми комплексами, опускалось за деревья Восточного Техаса, как огненный шар. Когда оно садилось, казалось, что оно поджигает леса.

Некоторые выражения, сейчас звучащие как нечто само собой разумеющееся, редко можно было услышать в приличном обществе. Даже слово «черт» в присутствии женщин могло заглушить разговор так же верно, как молоток на бойне может оглушить корову.

Великая депрессия давно миновала, хоть и не была забыта теми, кто ее пережил. Вторая мировая война закончилась, и мы спасли мир от плохих парней, но времена экономического подъема, охватившие остальную часть страны, не коснулись Восточного Техаса. А если и коснулись, то не надолго. Пришли вместе с нефтяными спекулянтами, ищущими, где бы урвать куш, а потом так быстро ушли, что трудно было вспомнить, что когда-то были хорошие времена.

По радио крутили рокабилли, или рок-н-ролл, как его стали называть, но в воздухе, где мы жили, не чувствовалось избытка рок-н-ролла. Просто кучка ребятишек, днем и вечером зависавших в «Dairy Queen», особенно много народу было по пятницам и субботам.

У некоторых парней, как, например, у Честера Уайта, были дактейлы[3] и хотроды[4]. У большинства парней были довольно короткие волосы с помпадуром[5] спереди обильно смазанным маслом для волос. Носили отутюженные брюки, накрахмаленные белые рубашки и начищенные коричневые туфли, ездили на отцовских машинах, когда могли их раздобыть.

Девчонки носили юбки-пудели[6] и хвостики, но самое радикальное, что они делали — это снова и снова включали одну и ту же мелодию в музыкальном автомате, в основном Элвиса, а некоторые дети-баптисты танцевали, несмотря на нависающую над ними угрозу ада и вечных мук.

Цветные знали свое место. Женщины знали свое место. Слово «гей» по-прежнему означало «счастливый». Многие по-прежнему считали, что детей лучше всего видеть, а не слышать. Магазины закрывались по воскресеньям. Наша бомба была мощнее, чем их бомба, и никто не мог победить армию Соединенных Штатов. Включая марсиан. Президент Соединенных Штатов был веселым, похожим на дедушку, толстым и лысым человеком, любившим играть в гольф и бывшим героем войны.

Пребывая в блаженном неведении, я думал, что в мире все в порядке.

После переезда в Дьюмонт я познакомился с одним пареньком, с которым вскоре подружился. Его звали Ричард Чепмен. Он был немного старше меня, но учился в том же классе, потому что оставался на второй год.

Как и Гекльберри Финн, Ричард был не из тех, кто мог бы стать великим взрослым, но он был чертовски способным ребенком. Он мог ездить на велосипеде быстрее ветра, мог зажать перочинный нож между пальцами ног и не пораниться, знал лес, мог забраться на дерево, как гиббон, и жонглировать четырьмя резиновыми мячиками одновременно.

У него была копна каштановых жирных волос, которые становились еще более жирными благодаря обильным дозам Виталиса[7], пота и масла для тела. Ричард зачесывал свою копну назад, как Джонни Вайсмюллер[8], на которого он был похож.

Непослушные волосы Ричарда постоянно норовили испортить прическу, и он тратил большую часть времени на то, чтобы вернуть их на место резкими рывками головы, а зная, что там живут вши, это занятие заставляло нервничать. И все же в то время, когда у меня был хохолок и проплешина на макушке, я завидовал его жирной копне и мускулам.

Я думал, что если бы Ричард оказался в самолете, разбившемся в джунглях, он бы выжил и стал кем-то вроде Тарзана. Он бы научился охотиться, строить хижины и сражаться с туземцами.

Я же, с другой стороны, был бы съеден львами или забит до смерти обезьянами в считанные секунды.

Однажды субботним утром Ричард пришел ко мне, чтобы посмотреть по телевизору шоу «Театр джунглей». Пока он смотрел, он держал в руках мои ковбойские сапоги от Роя Роджерса[9] и любовался ими. Он был неравнодушен к этим сапогам; они были из красной кожи, а на ремешках серебряными буквами было написано «Рой Роджерс».

В семье Ричарда не было телевизора. Точнее, у них был когда-то телевизор, но однажды, когда шторм повалил их антенну и скрутил ее, как крендель, его отец решил, что это знак Божий, и продал телевизор грешнику.

Еще до окончания шоу «Театра джунглей» Ричард приложил один из моих ковбойских сапог к своей ноге, чтобы проверить, подойдет ли он, и сообщил мне, что ему пора идти, ему нужно вернуться домой, заняться делами по дому и получить взбучку, потому что он опаздывает и ушел из дома без спроса.

— Почему ты не отпросился?

— Потому что папа сказал бы «нет».

— Тогда зачем ты пришёл?

— Я хотел.

— А как насчет взбучки?

Ричард пожал плечами.

Ричард, привыкший к побоям, не слишком боялся этого. Он сказал мне, что если представить себя Тарзаном, которого пытают туземцы, то можно проявить твердость и выдержать их.

Ричард часто притворялся Тарзаном.

Когда Ричард говорил о работе по дому, он имел в виду работу взрослого мужчины на обветшалой ферме мистера Чепмена. Я собрал свою одежду и еще кое-что в этом роде, но Ричарду нужно было покормить кур, помыть свиней, заготовить сено для коров, посадить и собрать урожай. Он чинил изгородь и рубил столбы для забора, а однажды перед завтраком вырыл траншею длиной шесть футов и глубиной двенадцать футов для их пристройки.

Его отец заставлял его работать так же усердно, как и людей, которых он нанимал для работы на полях. Как правило, это был бесконечный цикл, в котором участвовали один или два цветных, иногда мексиканцы, которые, независимо от того, были ли они родом из Техаса или из-за границы, назывались «мокрыми спинами».

Эти рабочие, мигранты и временные работники — все, кто жил в Дьюмонте, знали, что на Чепмена лучше не работать — недолго задерживались на ферме и вскоре уходили, уволенные либо за лень, либо за религиозные прегрешения.

Мистер Чепмен считал себя призванным Богом и устроил в своем сарае что-то вроде церкви. Ричард сказал, что ему и рабочим приходилось заучивать отрывки из Библии и слушать проповеди Чепмена. Ричард полагал, что многие уволившиеся рабочие, уходили из-за этого, или же они просто уставали от такого количества работы за столь низкую плату.

Такая жизнь была мне чужда. Мой отец мог на меня обидеться, и я иногда получал по заднице. Но это было не так жестоко, как то, что случалось с Ричардом, и я не жил в страхе перед этим и не ожидал этого постоянно. На самом деле, с одиннадцати лет меня ни разу не шлепали.

Честно говоря, в тот день меня не волновали ни домашние дела Ричарда, ни то, какую порку он получит. Я был больше разочарован тем, что мне предстоит провести целый летний день, субботу, без кого-либо, с кем можно было бы поиграть.

После того как Ричард ушел, а телепередача закончилась, я избавился от комфорта нашего оконного вентилятора с водяным охлаждением и вышел на ослепляющую жару.

Мы с Нубом стали играть на опушке леса, за нашим участком, но недалеко от забора. Забор был высотой около восьми футов, из жести, и опирался на прутья размером два на четыре и два на шесть дюймов. Это было сделано для того, чтобы предотвратить проникновение в кинотеатр тайком.

Внешняя сторона жести изначально была расписана в виде фрески, и кто-то потрудился разрисовать четыре длинных куска красочными рисунками с изображением летающей тарелки и маленьких зеленых человечков, прежде чем послать все к черту и выкрасить оставшуюся часть заднего и бокового ограждения в тот же зеленый цвет, в который был раскрашен символ кинотеатра ввиде капли росы и придавал оттенок коже пришельцев.

Я играл в то, что называл «Бегством от Нуба». Это была простая игра. Я бежал, а Нуб пытался меня поймать, и, конечно, у него всегда получалось. Когда он догонял меня, то вцеплялся зубами в мои синие джинсы, а я все пытался убежать, а он висел у меня на штанине, рыча, как медведь гризли. Я некоторое время таскал его за собой, вырывался и снова убегал.

Он послушно следовал за мной, и мы повторяли этот процесс, преодолевая расстояние в сто ярдов между забором и лесом. Мы занимались этим большую часть лета, наряду с другими играми, такими как блуждание по лесу и бросание камней в пруд, к которому мне не разрешалось приближаться. Пруд был большим, а вода — зеленой, как наш забор. На его поверхности плавали болотный мох и листья кувшинок.

Я часто видел больших лягушек, сидевших кучками на палой листве, бревнах и просто вдоль берега. В этом месте стоял своеобразный запах, наводивший на мысли о чем-то первобытном, о доисторическом болоте с дохлыми динозаврами. Мне нравилось представлять, что там живут динозавры в состоянии анабиоза, и что в любой момент один из них, разбуженный раскатом грома или, может быть, ударом молнии в поверхность покрытого водорослями зеленого пруда, вылезет оттуда, разбрызгивая воду, и начнет бесчинствовать в центре Дьюмонта, и я надеялся, что сначала он разнесёт школу.

Мне нравилось ходить туда, чтобы наблюдать за лягушками и голубыми и зелеными стрекозами. Однажды я даже наткнулся на толстую водяную мокасиновую змею, гревшуюся на солнышке на берегу, а изо рта у неё свисали задние лапы лягушки.

Но в тот день, играя на территории между забором и лесом и убегая от Нуба, я вдруг споткнулся и упал. Падение было тяжелым, и лодыжка моей ноги, зацепившейся за что-то верхней частью моих черных теннисных туфель с высокими голенищами, почувствовала себя так, словно на нее уронили наковальню. Я сел, вскрикнув, потер ногу, снял обувь, чтобы убедиться, что все не так плохо, как я думал. Когда туфель и носок были сняты, я увидел только красную отметину, становящуюся фиолетовой в верхней части стопы и вдоль лодыжки.

Я потер ступню, а Нуб лизнул мои пальцы. Когда я посмотрел в ту сторону, где только что споткнулся, то увидел что-то темно-коричневое и острое, торчащее из земли.

Я надел носок и туфлю и, не завязав её, захромал посмотреть. Это был край металлической коробки, торчащий из земли. Я сразу же пришел в восторг, подумав, что, возможно, обнаружил какой-нибудь пиратский сундук с сокровищами, обломок летательного аппарата с Марса или, возможно, как в одной из книг, что я читал тем летом, «В центре Земли» Эдгара Райса Берроуза, наконечник металлической машины-крота, добравшейся до поверхности.

Я сразу отказался от последней идеи. Эта штука ничего не рыла. Она просто торчала из земли. «Возможно, — подумал я, — это наконечник механизма, и он заглох, а герои романа — Эбнер Перри и Дэвид Иннес — оказались в ловушке внизу и нуждаются в моей помощи».

Так вот, я на самом деле не верил в это, как не верил, что динозавр вылезет из того старого пруда и прогрызет себе дорогу через Дьюмонт, хотя должен добавить, что какая-то часть меня всегда верила в это и думала на каком-то уровне, в какой-то вселенной, в каком-то дальнем уголке в моем сознании, это могло быть на самом деле. Но, по большей части, я понимал, что это был край металлической коробки.

Я попытался раскопать её руками, но находящиеся в почве корни травы были слишком переплетены друг с другом.

Я зашел в сарай, воспользовавшись ключом от навесного замка, спрятанным под кирпичом рядом с сараем, взял там лопату и вернулся.

Когда я вернулся к тому месту, где мы с Нубом нашли наше сокровище, Нуб уже начал откапывать неопознанный наземный объект. Ему удалось довольно успешно воспользоваться своими лапами и зубами.

Я осторожно отодвинул Нуба в сторону и, не обращая внимания на боль в ноге, принялся копать.

Пару раз мне пришлось остановиться и перевести дух. Было так жарко, что казалось, будто с каждым вдохом я втягиваю в себя комки шерсти. Тогда я пожалел, что не наполнил и не захватил с собой армейскую флягу, подаренную мне дядей Беном, и даже подумал, не сходить ли за ней, но не стал этого делать.

Я продолжил в том же духе, и довольно скоро маленькая коробка была свободна. Она была примерно в два раза больше коробки из-под сигар, и ее скреплял маленький ржавый замок. Я подергал замок, и, ржавый он или нет, он все еще был крепким; на самом деле, ржавчина, возможно, только сделала его крепче. Замочная скважина была забита грязью и корнями.

Начался летний дождь. Только что на небе не было ни облачка, а в следующее мгновение набежали тучи и пошел дождь, мягкий и непрекращающийся, придававший земле тот сладкий запах, от которого хочется либо сажать, либо грешить.

Я знал, что мне нужно закончить то, что я делал, потому что мама захотела бы, чтобы я укрылся от дождя, да и время приближалось к обеду.

Я подумал, не воспользоваться ли лопатой, чтобы сбить замок, но засомневался. Я боялся, что в итоге сломаю лопату.

Я решил, что лучше всего будет взять из сарая более подходящий для такой работы инструмент. Но когда я вернулся в сарай с коробкой, то услышал, как мама зовет меня есть.

Я задвинул металлическую коробку на полку, поставил перед ней засаленную картонную коробку, набитую электрическими предохранителями и выключателями, и пошел мыть руки и есть.

Хотя сейчас я и представить себе этого не могу, но то, что произошло за обедом, заставило меня на время забыть о коробке.

Я полагаю, папа мог бы выбрать более подходящий момент, чтобы поговорить с Кэлли, и я думаю, он бы так и поступил, если б не то внезапное и шокирующие открытие, но мой отец никоим образом не был похож на отцов, которых вы видели по телевизору в 1950-х годах, спокойных, собранных и полных мудрости.

Мы сидели за столом и ждали его, в центре стола стояли тарелки с жареной курицей, картофельным пюре и соусом, и вот появился он, держа что-то пинцетом.

Я подумал, что это воздушный шарик. Он безвольно свисал с пинцета, был завязан наверху узелком и чем-то наполнен, и папина рука, державшая его, дрожала.

Он посмотрел на Кэлдонию и сказал:

— Я нашел это в твоей комнате.

Калдония покраснела, как костюм Санты, и сползла со стула. Даже ее конский хвост, казалось, поник.

— Ты не мог… — сказала она.

Но он смог.

Позже мы узнали, что он зашел в комнату Кэлли, чтобы закрыть окно от дождя, и увидел то, что теперь держал пинцетом. Но в тот момент все, что я знал, это то, что перед мной находился очень расстроенный человек, стоящий у стола со странным шариком, свисающим с пинцета.

— Тебе всего шестнадцать, — сказал он. — И ты не замужем.

— О, папочка, — воскликнула Кэлли и со скоростью молнии вскочила со стула, бросившись в свою комнату.

Все еще держа эту штуку пинцетом, папа посмотрел на маму, которая очень медленно встала, задвинула свой стул под стол и, всхлипывая, вышла из комнаты. Я услышал, как она плачет идя по коридору, а поверх этого — рыдания Кэлли.

Папа посмотрел на меня и сказал:

— Я просто избавлюсь от этого.

Не зная, от чего он собрался избавиться и что на самом деле произошло, я кивнул, а когда он вышел из комнаты, я просто остался сидеть в недоумении. В конце концов он вернулся. Он сел во главе стола и уставился в пространство. Наконец он заметил, что я тоже тут сижу и сказал:

— Ешь давай, Стэнли.

Я наполнил свою тарелку и принялся за дело, мне было любопытно, что происходит, но я ни в коем случае не собирался откладывать обед в долгий ящик. Я расправлялся со вторым кусочком курицы, когда вернулась мама, села за стол и стала деловито раскладывать салфетку на коленях.

Папа спросил:

— Ты говорила с ней, Гэл?

Мамин голос прозвучал довольно резко:

— Немного. Я еще поговорю с ней.

— Хорошо. Хорошо.

Она подняла на меня глаза, слабо улыбнулась и сказала:

— Кэлли не присоединится к нам за столом, Стэнли. Передай, пожалуйста, цыпленка.

Было воскресенье, и кинотеатр был закрыт. В те времена христиане относились к воскресенью серьезно, и ни один законный бизнес не работал. Некоторые христиане утверждали, что суббота — это истинный день хвалы Господу и отдыха, но закон считал, что это воскресенье.

В течение многих лет в Техасе действовал так называемый «голубой закон»[10], означавший, что некоторые товары нельзя было покупать по воскресеньям. Например, алкогольные напитки. Или вы могли купить молоток, но не могли купить гвозди, дрель, но не свёрла. Все, что может помочь успешно завершить работу. Если кто-то увидит вас за работой, он посмотрит на вас так, как будто вы только что подожгли здание суда, в то время как оно было набито розовощекими девочками-скаутами и их печеньем.

Насколько я помню, продажа некоторых предметов для ванной комнаты тоже считалась запретной.

Итак, в те времена по воскресеньям кинотеатр не открывался. Мои родители не ходили в церковь, и, насколько я помню, религия никогда всерьез не обсуждалась, по крайней мере, с теологической точки зрения.

И все же, независимо от того, во что верила семья, не было никаких сомнений в том, что в основе ошибки Кэлли лежало какое-то моральное событие. Достаточно того, что я слышал, как мама взывала к Богу. Дважды. Я думаю, она угрожала ему.

Папа, поняв, что я озадачен историей с завязанным шариком, попытался объяснить мне это в тот же день.

Мы были на заднем дворе, внутри кинотеатра, под навесом перед киоском, сидели на стульях, смотрели на зеленую изгородь вдалеке, наблюдая за тем, что осталось после дождя.

Папа, не глядя на меня, сказал:

— Сынок, ты знаешь, что случилось с Кэлли?

— Ты нашел в ее комнате кое-что, чего там не должно было быть.

Папа на мгновение замолчал. Я взглянул на него краем глаза, потому что каким-то образом понял, что это не разговор лицом к лицу.

— В каком-то смысле это верно, — сказал папа. — Сынок, ты знаешь о птицах и пчелах?

Конечно, знаю. Он спрашивал меня, о различиях между ними? У нас был разговор о птицах и насекомых? Я ответил:

— Думаю, да.

— Что ж, есть время и для птиц, и для пчел. Ты должен понимать, о чем идет речь.

— Да, сэр.

— Ну, Кэлли узнала об этом слишком рано. Или, может быть, она знала, но слишком рано увлеклась.

— Птицами и пчелами?

— В некотором роде.

— Ты злишься из-за этого?

— Да. Мне обидно. И мне немного страшно.

Я всё-таки посмотрел на него. Я ничего не мог с собой поделать. Папа испугался? Мой папа казался мне непобедимым. Он был из тех людей, что ходят на медведя с хлыстом и заставляют медведя отнести хлыст домой. А тут он расстроился из-за каких-то птиц, жуков и завязанного воздушного шарика.

— Почему, папочка?

— Потому что Кэлли — моя маленькая девочка, и я хочу для нее самого лучшего, а она еще слишком мала, чтобы заниматься подобными вещами.

— Она бросала их в своей комнате?

— Что бросала?

— Шарики с водой?

Папа долго смотрел на меня, потом моргнул и сказал:

— О… О, я понимаю… Ну да, сынок. Бросала. Я этого терпеть не могу… Вот что я тебе скажу. Мы поговорим позже.

Папа встал и пошел в дом.

Я посидела там немного, а потом, сбитый с толку, заковылял внутрь. О чем бы ни был наш разговор, я был уверен в одном: это была не та тема, которую папа действительно хотел обсудить.

В следующие несколько дней произошло то, что показалось мне чередой случайных событий. О, я знал, что у Кэлли неприятности из-за шарика с водой, но меня удивило, что мама и папа сказали ей, что она не сможет выходить из дома в течение шести месяцев или дольше, а «может быть, и никогда», как выразился папа, если только это не будет вместе с семьей.

Кэлли все время плакала, и это меня удивляло. Обычно она переносила свои наказания довольно стоически, хотя мне казалось, что ей всегда все доставалось легче, чем мне. Обычно она обводила папу вокруг пальца, но на этот раз все было не так. Он был с ней строже, чем мама, а с мамой было нелегко. Она поручала Кэлли разные поручения по дому и иногда плакала, когда видела ее.

Парень Кэлли, Честер, с которым она познакомилась на второй день нашего приезда в Дьюмонт, и которому было девятнадцать, вскоре перестал приходить из-за того, что у них с папой произошло то, что мама позже назвала ссорой.

Если быть более точным, папа велел ему больше не показываться на глаза. Однако через несколько дней Честер проигнорировал его слова и однажды воскресным днем подошел к нему, желая поговорить с папой, как он выразился, «по-мужски».

Он подъехал на своем черном Форде хот-роде с нарисованными по бокам языками пламени, вылез из машины, его волосы были уложены так, что напоминали перевернутую черную соусницу. На нем были розово-черная рубашка, подвёрнутые джинсы и, как вы уже догадались, синие замшевые туфли.

Честер медленно выбрался из машины, словно высокопоставленный гость с планеты Рокабилли.

Папа уже получил известие о его приезде, так как мы с Нубом возились на переднем дворе, и как только появился Честер, я бросился в дом, чтобы рассказать ему.

Я последовал за папой на улицу. Честер выставил ногу вперед, стараясь походить на Элвиса. Он сказал:

— Сэр, я хочу прояснить для вас кое-что насчет нас с Кэлли.

Это был неподходящий тон. В ответ папа набросился на Честера. Папин кулак угодил Честеру в рот, и после этого удара Честер издал такой звук, словно кто-то мучает кошку. Затем папа сел на него верхом и стал избивать, как цирковую обезьянку.

На самом деле, если бы папа был настроен серьёзно, Честер бы никогда не встал. Папа то и дело бил его, приговаривая:

— Стал умнее, хрен набриолиненный, стал умнее?

Коэффициент интеллекта Честера, похоже, не повысился, но его голос определенно подскочил на несколько октав. Примерно через пять минут он стал таким же, как у теноров Венского хора мальчиков, только менее мелодичным.

Так и прошло утро, пока папа сидел верхом на Честере в тени стены драйв-ин, отчаянно пытаясь повысить его IQ многократными оплеухами. По крайней мере, так казалось. Я уверен, что папа лупил Честера минут пятнадцать.

Честер взывал к Богу, чтобы он спустился с небес и спас его, и хотя Бог не появился, пришли мама и Кэлли.

Опасаясь, что папа по-настоящему выйдет из себя и его оплеухи перерастут во что-то более серьезное, мы с мамой и Кэлли оттащили его. Папа обозвал Честера сукиным сыном, и Честер, прихрамывая, побрел к своей машине, его лицо было красным от пощечин, набриолиненные волосы свисали ему на лицо, дактейл прилип к шее, джинсы на заднице намокли от травы. Хотя его синие замшевые туфли все еще выглядели довольно прилично.

— Я же говорил тебе, чтобы ты здесь больше не появлялся, — прорычал папа. — Если еще раз тебя увижу, я так надеру тебе задницу, что тебе придется нанять чертову лебедку, чтобы вернуть её на место, чтобы ты мог посрать.

Разбрызгивая кровь из носа по всем окрестностям, Честер сел в свой старый Форд и рванул с места, так что из-под колес полетел гравий.

— Что, черт возьми, с тобой? — спросила мама папу.

Папа бросил взгляд на Кэлли и сказал:

— Главное, что с Кэлли.

— Стэнли, — сказала мама.

Позже появились копы. Папа отвел их в сторону и поговорил с ними. Я услышал, как один полицейский рассмеялся. Другой хлопнул папу по спине. И на этом все закончилось.

Честер все равно никому по-настоящему не нравился, так что в итоге ему пришлось просто стерпеть побои и принять их, как будто это был рождественский подарок, о котором он всегда мечтал.

Вот что происходило, а я понятия не имел, почему.

В тот вечер, перед тем как лечь спать, я начал читать книгу под названием «Остров сокровищ». Я и раньше читал книги о пиратах, но никогда ничего подобного. Я прочитал половину книги, прежде чем заснул, но на следующее утро, прочитав о сокровищах, вспомнил, как нашел старую ржавую коробку на заднем дворе автокинотеатра, и после завтрака пошел в сарай, чтобы открыть её.

Я нашел ломик и, встав на коробку и вставив железяку в петлю замка, смог, с большим трудом и пыхтением, а также с помощью Нуба, лающего и прыгающего вокруг, открыть её.

Внутри лежала кожаная сумка. В сумке, завернутая во что-то похожее на кусок плаща, находилась пачка коричневых конвертов, перевязанных выцветшей голубой лентой.

Это было не то, на что я надеялся.

Разочарованный, я положил их обратно в коробку, отнес коробку в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать.

Я немного нервничал из-за неё. Из-за одного шарика с водой у Кэлли были серьезные неприятности. Я задумался, какова может быть моя судьба.

Я открыл коробку, вынул сверток из сумки, развязал ленточку и взялся за верхний конверт. Он не был запечатан. Я сунул руку внутрь и вытащила что-то, похожее на письмо.

Я прочитала отрывок, и мое сердце упало. Это было написано какой-то девушкой, и полно романтики. Я вскрыл остальные конверты, просмотрел содержимое, положил все на место, закрыл коробку и задвинул ее под кровать.

Примерно через неделю папа нанял большую цветную женщину по имени Рози Мэй Белл. Она была крупной, толстой и очень черной, носила одежду, казалось, сшитую из маминых занавесок, а на голове у нее были разноцветные тряпки, которые она завязывала спереди маленьким бантом. Она была немного похожа на тетушку Джемайму[11] с этикетки одноименного сиропа. Или, как мы его называли, сурпа.

В ее обязанности входило убирать, вытирать пыль и готовить. Это произошло из-за работы в драйв-ин. Мама считала, что если она собирается всю ночь напролёт работать в кинотеатре, а днем возиться со мной и Кэлли, то ей нужна помощь в уборке и приготовлении пищи.

В уборке Рози Мэй оказалась так себе, но когда дело доходило до готовки, она обладала ангельскими способностями. Даже Божий стол не мог быть таким благословенным, как наш. Я мог бы сказать, что моя мама на самом деле немного завидовала Рози Мэй, и когда мы садились за ранний ужин — летними вечерами драйв-ин открывался в восемь, а это означало, что к настоящим приготовлениям мы приступали около семи — она всегда находила повод пожаловаться на бисквиты или соус. Но делалось это без энтузиазма, потому что мама знала, как и все мы, и как знала Рози (хотя она всегда делала вид, что согласна с мамой), что лучше и быть не может.

Мы с Рози привязались друг к другу, как утки к июньским жукам.

Днем, когда Рози должна была заниматься уборкой, она часто проводила время со мной, рассказывая мне истории или слушая, как я рассказываю ей о том, о чем никогда бы не рассказал своим родителям. Большую часть времени она сидела на диване в гостиной и читала романтические журналы. Ей это сходило с рук, когда мама уходила по делам, а папа косил траву перед домом или на заднем дворе, собирал стаканы, пакеты из-под попкорна и тому подобное, что посетители выбрасывали из окон.

Наряду с этим мусором, еще одним предметом, который с некоторой регулярностью стал появляться среди выброшенных вещей, были странные прозрачные шарики, похожие на тот, что был найден в комнате Кэлли.

В мои обязанности входило подметать территорию концессии и маленькую веранду перед ней, и я смотрел, как папа собирает мусор палкой с гвоздем на конце. Он протыкал мусор и складывал в пакет, но, казалось, он всегда мстительно тыкает в эти шарики. Постепенно до меня начало доходить, что подобные шарики обладают таинственным, возможно, даже зловещим свойством, о котором я раньше и не подозревал.

У нас с Рози Мэй был своего рода уговор. Я караулил её, когда подметал веранду или когда был в концессии и мог видеть папу из окна. А еще у меня был такой хороший слух, что Рози Мэй называла меня старшим братом Нуба. Если я слышал, что мама возвращается домой, или видел, что папа заканчивает, я заходил внутрь и звал ее по имени таким тоном, который означал, что ей следует встать, спрятать журнал, взять тряпку и начать шевелиться.

И у нее это ловко получалось. Журнал исчезал в большой сумке с пейслийским узором, которую она брала с собой каждый день, и она начинала обмахивать всё тряпкой для пыли. И видеть, как эта крупная женщина обмахивает пыль, было что-то особенное. Она была похожа на медведицу, вытирающую пыль в своей берлоге.

Однажды утром, в субботу, когда у Рози Мэй был выходной, я сидел на веранде рядом с папой на одном из металлических садовых стульев, он выстругивал палочку и рассказывал о новом фильме Джимми Стюарта[12] «Головокружение»[13], который показывали этим вечером. Он сказал, что ему не удастся его посмотреть, потому что у него так много работы, и его это бесит, потому что он любит Джимми Стюарта и думает, что в воскресенье он мог бы просто показать фильм для семьи и пригласить друзей, но Кэлли не сможет пригласить никого из своих. Она могла посмотреть, но в остальном она всё ещё была наказана.

Я выслушал это, и мне понравилась идея, особенно то, что Кэлли не будет приглашать друзей. Я действительно наслаждался ее наказанием. Я также завидовал тому, как она легко заводила друзей. За то короткое время, что мы жили в Дьюмонте, она успела завести их очень много. Она была такой хорошенькой, такой веселой, что стоило ей только появиться, и парни сходили с ума от нее, а девушки, хотя поначалу, возможно, и завидовали ей, вскоре тоже прониклись к ней симпатией.

Ну, большинство из них.

— Могу я пригласить подругу? — спросил я.

— Конечно. Кого?

— Рози Мэй.

Папа повернулся ко мне и сказал:

— Сынок, Рози Мэй цветная.

— Да, сэр, — подтвердил я.

Он улыбнулся мне.

— Ну, она ничего. Она мне нравится. Но белые люди не проводят время с цветными. Так не принято. Я ничего не имею против нее, понимаешь. На своем месте она ничего, но если бы я пригласил кого-нибудь из наших друзей, не думаю, что они захотели бы сидеть с цветной и смотреть фильм.

— Почему нет?

— Ну, цветные — другие, сынок. Они не такие, как мы с тобой. Хорошие, порядочные белые люди просто не проводят много времени среди ниггеров.

Полагаю, мне следовало бы знать об этом, но в Безынициативном я с ними не сталкивался. Там единственными цветными, которых я видел, были те, кто ехал в повозках, запряженных мулами, с плугами в кузове.

А еще был дядя Томми, точивший ножи и чинивший домашнюю утварь. Он жил у ручья в однокомнатной лачуге с пристройкой на заднем дворе. Я знал, что цветные люди, виденные мной, были бедными, но только в тот момент я понял, что они были другими, считались неполноценными по сравнению с белыми. И хотя я уже слышал слово «ниггер» раньше, теперь я понял, что его можно произнести таким образом, что оно будет подобно удару, даже если его произнесет белый человек.

Мне также пришло в голову, что у папы и мамы не было настоящих друзей в Дьюмонте, и они, скорее всего, проводили с Рози Мэй больше времени, чем с кем-либо из тех, кого они могли бы пригласить.

Папа, почувствовав мое разочарование, сказал:

— Если хочешь, можешь пригласить кого-нибудь из своих друзей. А как насчет того парня, Ричарда? На мой взгляд, он немного похож на хулигана, но, по-моему, с ним все в порядке.

— Да. Хорошо. Может быть.

— Думаешь, у него вши?

— Он часто чешется.

— По-моему, у него странная причёска.

Ричард был классный. Он мне нравился. Но именно тогда я понял, что чувствую более сильную привязанность к Рози Мэй, хотя я знал ее еще меньше, чем Ричарда.

Мы с Рози Мэй часто проводили время вместе. Мне не нужно было думать о том, что я собираюсь сказать, прежде чем заговорить с ней. Ричарду я точно не говорил, что люблю читать стихи, но я сказал об этом Рози Мэй. И хотя она не отличила бы стихотворения от коровьего дерьма, она понимала, что я люблю поэзию, и ценила мой интерес, и даже позволила мне дважды прочитать ей одно из произведений Роберта Фроста. Она также смотрела все фильмы о Тарзане с балкона кинотеатра «Палас», где их смотрели цветные, и она смотрела в чёрном кинотеатре в соседнем городке Талмонт фильмы, которых я никогда не видел и даже не слышал о таких. «Черные ковбои». «Черные гангстеры». Негритянские мюзиклы. Я понятия не имел, что такие фильмы вообще существуют. Она называла их «цветными киносеансами».

Догадываясь о моих раздумьях, папа сказал:

— Я просто хочу, чтобы ты знал, что я ничего не имею против Рози Мэй.

Я подумал, что она не ниггер. Я пошел в дом, поднялся наверх, лег на кровать и почувствовал себя… странно. Я не знаю, как по-другому это описать. Информация, которую я получил в тот день, поразила меня, как пуля, и это было похоже на рикошет, предназначавшийся для Рози, но попавший в меня.

Я оставил дверь открытой, и, когда я лежал на кровати, в комнату вошел Нуб и запрыгнул рядом со мной. Вскоре после этого в дверь постучала Кэлли. После инцидента с шариком папа и мама поменялись с ней комнатами, переселив ее наверх, в соседнюю со мной комнату.

Кэлли была босиком, волосы собраны в конский хвост, на ней были розовые бриджи и белая мужская рубашка большого размера. Как и большинство девочек в ее возрасте, она злоупотребляла духами. Если уж на то пошло, три года спустя я тоже злоупотреблял одеколоном.

Она прислонилась к дверному косяку и сказала:

— Если мама застанет тебя в обуви на кровати, да еще с собакой, будут неприятности.

— Ты должна всё знать о неприятностях, — сказал я. — И ей наплевать на Нуба. Она пускает Нуба к себе на кровать.

— Может, и так, но ты ничего не знаешь о том, что у меня за неприятности, Стэнли Митчелл-младший. Ничего. Я ничего не сделала. А теперь я под домашним арестом в самое лучшее время моей жизни. Я должна веселиться.

— У тебя в комнате не должно быть таких шариков.

Я повернул голову, чтобы посмотреть на Кэлли, и увидел, что она покраснела.

— Я хочу, чтобы ты знал, что это не то, что ты думаешь.

Я не был уверен, что я думаю, но ничем не выдал своего невежества и просто сказал:

— Да, как скажешь.

— Джейн Джерси забросила его в мое окно… Ну, по крайней мере, я так думаю. Кто-то, кому нравится Честер, не хочет, чтобы мы были вместе, и хочет создать мне плохую репутацию. У Джейн Джерси и так плохая репутация. Не говоря уже об уродливой прическе. В ее волосах можно спрятать арбуз. На самом деле, они похожи на проволочную ловушку для рыбы.

— Почему тебе нравится Честер? Он жуткий. Он похож на пришельца с другой планеты. Кажется, я видел его во «Вторжении обитателей летающих тарелок»[14]. Он был маленьким монстром слева.

— Ты просто злой, Стэнли.

— И ты хочешь сказать, что Джейн Джерси пришла и закинула к тебе в окно этот шарик? И я должен на это купиться?

— С большинством девушек я лажу, но некоторые ревнуют. Джейн самая ревнивая. Раньше она встречалась с Честером. Но я их не разлучала. Они уже расстались. Я встретил его в «Молочной королеве», и мы сдружились. Ничего серьезного. Он просто веселый. Разный. Джейн из-за этого повела себя со мной отвратительно. Вечно хмурилась и просила оставить в покое ее парня. Она закинула эту резинку…

— Резинку?

— Так называется шарик, Стэнли. Его не называют шариком. Деликатно, его называют профилактическим средством. Но то, что она подсунула его в мою комнату или поручила кому-то из своих друзей сделать это, это просто подло. Я действительно не знаю, хотела ли она, чтобы мама или папа нашли это, но, думаю, она хотела показать мне, что получает то, что, по ее мнению, получаю я. Но это не так. А если бы и было, у меня хватило бы ума подобрать и избавиться от него. И если Честер получает то, что, по ее словам, он получает, я не хочу иметь с ним ничего общего.

В конце концов, я сдался.

— И что же она получает такого, чего не получаешь ты?

— Получаю что?

— Джейн Джерси. Ты сказала, что она хотела показать тебе, что получает то же, что, по ее мнению, получаешь и ты. Что вы с ней получаете?

Келли закрыла дверь.

— Ты действительно не имеешь представления об этом, Стэнли?

— У меня есть идея.

— Нет у тебя никаких идей. Ты продолжаешь называть это шариком.

— Ну, это и есть шарик. Вроде как.

Кэлли рассмеялась.

— Ты понятия не имеешь, что это такое.

— Ну, я знаю, что папа очень зол. Это я точно знаю.

Кэлли присела на край кровати.

— Папа не прав. Я думаю, он знает, что не прав. Он просто ждёт, чтобы убедиться.

— Чего ждет?

— Чтобы проверить, не забеременела ли я. Чтобы узнать, была ли протечка.

— Забеременела? Протечка чего?

Я знаю, это удивительно, но я на самом деле понятия не имел, как наступает беременность. Просто тогда об этом не говорили ни родители, ни в приличном обществе.

Кэлли, однако, была во всем этом осведомлена и относилась к этому не так настороженно, как мама и папа. Она спросила:

— Хочешь знать, как девушка беременеет?

— Наверное.

— Ну, сначала позволь мне кое в чем тебя просветить. Я ни от кого ничего не получала… Запомни это. Ты помнишь тех собак во дворе? Тех, которых папа поливал из шланга?

— Тех, которые слиплись задницами?

— Их задницы не слиплись, — сказала Келли. — Мальчик-пес повернулся, и они оказались задом к заду, и у него там застряла его штучка.

— Его штучка?

— Верно. Его писюн.

— В ее попе?

— В ее пипиське.

Мне становилось очень неловко.

— Позволь мне объяснить тебе, — сказала Кэлли.

Когда она закончила, я был поражен.

— Люди так делают?

— Да.

— Почему?

— Потому что это приятно. По крайней мере, мне так сказали.

— С шариком будет приятно? В нём причина?

— Я не знаю, с ним приятно или без него.

— О-о-о, ты и набриолиненный Честер?

— У нас ничего не было. Позволь мне кое-что сказать тебе, Стэнли. На самом деле Честер мне не очень нравится. То есть, он мне нравится, но не в этом смысле. Он немного глуповат. Мне нравится кататься на его машине, но, по правде говоря, мне нравится Дрю Клевз.

— Никогда о нем не слышал.

— Он довольно популярен в старшей школе. Он на год старше меня. Он красивый. Играет в футбольной команде. Очень популярен. Правда, я не фанатка футбола. Хотя и хочу стать чирлидершей.

— Ты еще даже не начала ходить в школу, а уже все это знаешь?

— Да. В отличие от тебя, я не противная. Я нравлюсь людям. Ну, большинству из них. Думаю, мне придется вычеркнуть Джейн Джерси из списка.

Поскольку Кэлли так охотно делилась информацией, я решил задать вопрос, беспокоивший меня.

— Кэлли?

— Да?

— Папа говорит, что Рози Мэй — ниггер. Это так?

— Это ужасное слово, — ответила Кэлли. — Мама говорит, чтобы мы его никогда не употребляли. Папа не должен его говорить. Рози Мэй — негритянка. Или цветная.

— Он говорит, что нам не следует находиться рядом с Рози Мэй, если только она не работает здесь.

— Так не должно быть, Стэнли, но, наверно, так и есть. Я ничего не имею против цветных, но сомневаюсь, что буду пользоваться популярностью среди негров.

— Так вот почему они не ходят в нашу школу? Потому что они ниггеры?

— Стэнли, я надаю тебе по заднице, если ты еще раз произнесешь это ужасное слово. Цветным не нравится, когда их называют ниггерами. Может, мне и не хватает смелости проводить время с неграми, но я знаю, что это неправильно, и я знаю, что называть их ниггерами неправильно. И тебе тоже не стоит. Мир просто еще не пришел к тому, что мы должны относиться к ним, как к людям, Стэнли… Что это?

— Ты о чём?

— Что за старая ржавая коробка торчит у тебя из-под кровати?

— Я нашёл её.

Кэлли вытащила коробку.

— Что в ней?

— Просто несколько писем.

— Где ты её нашёл?

Кэлли открыла коробку.

— Она была закопана на заднем дворе. Мы с Нубом нашли её.

— Закопана? Ого!

Я сел на край кровати и стал смотреть, как Кэлли достает сумку, вынимает письма и развязывает ленточку.

— Это мои письма, — сказал я.

— Они принадлежат тому, кто их написал. Ты только нашел их, мелкий придурок.

— Это просто любовные письма.

Кэлли прочла первое письмо. Когда она закончила, в ее глазах стояли слезы.

— Это так мило.

— А мне показалось, что это слащаво.

— Это очень мило. И так старомодно. Ты видел дату?

Я покачала головой.

— Это было написано во время войны. В первый год.

— Это было так давно.

— Я родилась во время войны. В тысяча девятьсот сорок втором году. Значит, это было не так давно. Это похоже на письмо женщины своему возлюбленному.

— Ты хочешь сказать, что эти письма хранил парень?

— Определенно, похоже на то. Хотя, может быть, это могут быть письма от парня к девушке. Тут используются инициалы. От Эм к Джей, так что я не уверена. Может быть, если я прочту ещё…

— Как получилось, что они оказались там закопаны?

— Я не знаю.

Кэлли вытащила другой конверт и вынула письмо.

— Оно тоже подписано буквой «М». Думаю, для них это было в порядке вещей. Только инициалы. Ты заметил, что на конвертах нет ни марок, ни адресов?

— Что это значит?

— По-моему, это значит, что они, вероятно, не были отправлены по почте, а доставлены вручную.

Келли начала просматривать всю пачку.

— Эй, не все из них — письма. Только четыре верхних. Остальные — вырванные страницы из дневника, исписанные на обороте и лицевой стороне. И исписаны крест-накрест.

— Крест-накрест?

— Они исписаны так, как ты обычно пишешь, спереди и сзади, затем страницы переворачиваются и пишется поперек. Видишь?

Я взглянул. Конечно. Я спросил:

— Как можно читать такое?

— Люди делали так, чтобы сэкономить бумагу, особенно в старые времена. Я полагаю, что привыкали такое читать. Где именно ты нашёл всё это?

Я ей сказал.

— Пойдём посмотрим.

Мне больше нечем было заняться, и я согласился. Кэлли положила письма и страницы из дневника на место и задвинула коробку под кровать.

Она надела туфли, и мы вышли на улицу. На заднем дворе я показал ей, где нашел коробку. Нуб копал в яме, как будто в ней еще что-то могло быть, а потом внезапно бросил это занятие и кинулся в лес, неизвестно за чем.

Вскоре после этого мы услышали лай Нуба.

Я позвал его, но он не пришел.

— Странно, что их закопали прямо здесь, — сказала Кэлли, — на опушке леса… Нуб, заткнись!

— Не разговаривай с Нубом в таком тоне!

— У меня от него болит голова.

Я позвал его снова, но он так и не пришел.

— Давай посмотрим, — предложил я.

Лес был густым, с соснами и ежевикой. Идти за Нубом было трудно, но вскоре мы его нашли. Он стоял, опершись передними лапами о старый дуб и запрокинув голову, и лаял на белку. Все, что было видно от белки — это ее хвост, развевающийся на ветру.

Я схватил Нуба за ошейник и оттащил от дерева. От его резкого лая у меня разболелись зубы.

Я сказал:

— Тише, Нуб!

— Боже мой, Стэнли, посмотри!

Я обернулся, но не увидел никого, кроме Кэлли, но, присмотревшись, понял, что там были какие-то старые ступеньки крыльца, наполовину погруженные в землю. Затем я увидел очертания дома, большого дома.

Присмотревшись еще внимательнее, я увидел, что кое-где бревна сгнили и упали на землю и были в основном покрыты сосновой хвоей и дубовыми листьями.

Кэлли подняла глаза.

— Боже мой…

Я осмотрелся. С веток, словно уродливые рождественские украшения, свисали истлевшие доски. Там была оконная рама с осколком стекла, все еще торчавшим из нее, поддерживаемый сосновой веткой. Там же был большой кусок каркаса крыши. Даже почерневшая дверь, из которой на месте дверной ручки торчала ветка.

Самой необычной была спиральная железная лестница, начинавшаяся у земли между двумя соснами и поднимавшаяся на высоту тридцати футов, по пути натыкаясь на сосновые ветки, переплетающиеся с перилами так, что деревья и лестница слились воедино.

Я осмотрел ржавую лестницу и увидел, что она на самом деле не касается земли. Она была приподнята на несколько дюймов от земли. Я взялся за нее и потянул.

— Не надо, — попросила Келли. — Ты стянешь ее себе на голову.

Я поднялся на пару ступенек.

— Она прочная, Келли. Я мог бы подняться до самого верха.

— Ну… не надо.

— Ты думаешь, торнадо разнесло дом?

— Я не знаю. Это произошло не так давно, но и не так уж недавно. Этот большой дуб стоит здесь неизвестно сколько времени, но эти сосны совсем молодые. Дуб, вероятно, рос на заднем дворе, но сосны выросли уже потом. Смотри.

Кэлли наклонилась и подняла обломок дерева, частично спрятанный под сосновой хвоей.

Она протянула его мне. Это была неровная почерневшая доска толщиной менее фута. Она крошилась у меня в руке, оставляя черные следы на пальцах.

— Пожар, Стэнли. Дом сгорел дотла, и деревья по мере роста постепенно разламывали его на части. Разве это не удивительно?

— Это жутко.

— Это был большой дом, Стэнли. Держу пари, что мы сейчас в его центре. В сердце дома.

— Ты хочешь сказать, что это был здоровенный особняк?

— Похоже на то. Если так, то коробку могли вообще не закапывать. Во время пожара она провалилась сквозь горящие половицы и со временем её засыпало. Вокруг неё выросла трава, вода размыла грязь. Все изменилось. И она лежала там, пока вы с Нубом её не нашли.

Нуб снова сосредоточился на белке. Она бегала по веткам, глядя на Нуба, издавала тот странный стрекочущий звук, который издают все белки, и махала хвостом.

Нуб умудрился вскарабкаться по слегка наклонённому стволу дуба и теперь сидел на низко нависшей ветке, лая на белку.

Кэлли рассмеялась и сказала:

— Спусти этого глупого пса, а то он себе голову расшибёт.

Я позвала Нуба, но он не пришел. В конце концов я забрался наверх и стащил его, зацепившись ногами за ветку и передав Нуба Кэлли. Потом я вскарабкался обратно на ветку и спустился вниз.

— Ты такой плохой пес, — сказал я, гладя Нуба по голове.

Когда мы вышли из леса, белка громко защебетала, призывая меня вернуть ее товарища по играм.

Кэлли хотелось внимательнее изучить письма и дневник, но уже почти настало время ужина, а потом надо было готовиться к открытию драйв-ин.

Суббота была для нас самым важным вечером. В этот вечер папа нервничал больше всего. Он начинал заламывать руки и пить пищевую соду, разведенную в воде, чтобы успокоить желудок.

Успешная суббота часто означала наличие достаточного количества денег на предстоящую неделю. Все остальное, с понедельника по пятницу, было просто глазурью на торте. Но в субботу у вас бывали семьи и парочки на свидании, толпы людей собирались, чтобы поклониться богам большого белого экрана.

Поскольку Рози Мэй не работала по субботам, у нас вошло в привычку устраивать ужины с телевизором, хот-догами или жареными цыплятами из киоска при концессии. Но в этот вечер, возможно, из-за того, что мама не хотела, чтобы мы забывали, что она умеет готовить, когда это необходимо, мы плотно поужинали жареной ветчиной, зеленой фасолью с беконом, коричневой подливой и картофельным пюре, таким легким и пышным, что его можно было подбросить к небу, и оно воспарило бы облаком. Это было похоже на то, как если бы мама пыталась соревноваться с Рози. И какой бы вкусной ни была мамина еда, соревноваться с Рози было все равно что пытаться играть против флеш-рояля, ничего не имея на руках.

Мы закончили есть и уже собирались идти по своим делам, когда услышали, как открылась входная дверь, которую мы редко запирали (хотя со временем это изменится), и раздался голос:

— Митчелы, вы дома?

Это была Рози Мэй, она окликала нас от входной двери. Она стояла, наклонившись вперёд, как будто никогда раньше не переступала порог нашего дома.

Мама отозвалась:

— Входи, Рози Мэй.

Рози Мэй вошла и остановилась в дверях кухни, прижимая к себе свою пеструю сумку, как будто держала котенка.

Повязка на голове исчезла, и ее пушистые волосы были заплетены в косички, подпрыгивавшие вокруг головы, как кроватные пружины. На ее черном лице выделялись ещё более темные круги вокруг глаз, губы распухли, а на одной губе красовался порез, красный, как первородный грех. Ее платье было растянуто у ворота, а правый рукав порван до самого плеча.

— Боже мой! — воскликнула мама. — Что с тобой случилось?

— Я не хотела вас беспокоить, но я просто не знала, куда еще пойти. Мой старик, Бубба Джо, выбил из меня всю душу, и, может даже поделом, потому что я нахамила ему, но на этот раз он меня напугал. Вытащил нож. Он сказал, что порежет меня.

Мама подошла к холодильнику, открыла лоток для льда, высыпала лед на салфетку и свернула ее.

— Посмотрим, удастся ли нам хоть немного снять отек с твоего глаза. Бедная девочка. Хочешь, мы вызовем полицию?

— Нет, не надо. Это бесполезно. Я уже звонила в полицию. Они говорят, что это личное дело, и если негр хочет избить свою женщину, это не их дело. Кроме того, мы не женаты.

— Тогда у вас даже нет прав драться, — сказал папа.

— Нет, конечно.

— Это не смешно, Стэнли, — сказала мама.

Мама усадила Рози Мэй на стул у стола и приложила полотенце со льдом к левой стороне ее лица, выглядевшей наиболее опухшей. Под таким углом ее волосы казались спутанными змеями; она могла бы сойти за Медузу.

— Здесь больше всего досталось, — сказала мама.

— Да, он бьет меня в основном правой, так что это место пострадало сильнее всего. Левой он тоже бьет довольно хорошо. Но ему нравится бить меня в основном правой. И на этой руке у него кольцо.

— В чём, ради всего святого, причина? — спросил папа.

— Я дерзила ему.

— Из-за чего? — продолжил спрашивать папа.

— Из-за чего? — вмешалась мама. — Неважно, что она сказала. Она имеет право возразить мужчине, не боясь наказания.

— Ну, некоторые женщины не знают своего места, — возразил папа.

— Стэнли-старший, — продолжила мама. — Я тебе скажу, мое место там, где я сама решу. Ты слышишь?

Папа не ответил, но по цвету его лица было ясно, что он смущен, и по тому, как поникли его плечи, было ясно, что он понял, что пришло время заткнуться. Он тоже знал свое место.

— Если меня когда-нибудь ударит мужчина, — сказала мама, — лучше бы ему больше никогда не засыпать.

Она посмотрела на папу так, словно он мог подумать о чём-то подобном. Он в шоке посмотрел на нее в ответ.

— Да, — согласилась Рози Мэй. — Я как раз об этом и подумала. Убью его, когда он будет спать. У меня на заднем дворе под ведром есть старый топор. Я использую его, чтобы забивать кур, и я могла бы зарезать его, как курицу, если бы он спал. Он должен спать. Он крупный мужик. А ещё я подумала, что могла бы плеснуть щелочью в его злобную рожу. Многие ниггеры, которых я знаю, используют щелочь, и это, несомненно, хорошо помогает. Выжжет ему глаза, попортит краску на лице черномазого… Но у меня не хватает духу сделать ни то, ни другое… Я не знаю, зачем я пришла сюда, мисс Митчел. Я просто не знала, куда мне еще пойти. Он, вероятно, не станет приставать ко мне в доме белого человека. Вот о чем я подумала, понимаете?

— Ты просто посиди здесь, пока не почувствуешь себя лучше, — сказала мама. — И позволь мне положить тебе чего-нибудь на тарелку.

— Это очень мило с вашей стороны, мэм, но я не думаю, что мне следует сидеть здесь за вашим обеденным столом, чтобы вы накладывали мне еду в тарелку.

— Это другое дело, — сказала мама. — Если ты работаешь на нас, то с этого момента ты будешь сидеть с нами за одним столом и есть вместе с нами.

Я заметил, как папа бросил на маму взгляд, но мама ответила ему таким взглядом, который мог бы отрубить рога быку.

— Кэлли, принеси Рози Мэй вилку, нож, тарелку и салфетку. Положи всего и побольше. Стэнли-младший, принеси ей чай со льдом.

Мы с Келли собрали все необходимое и принесли. Когда Кэлли поставила тарелку перед Рози Мэй, она похлопала ее по плечу.

— Так за что он тебя ударил? — поинтересовалась мама.

— Это неважно, — заявил папа. — Ты же сама только что так сказала. Просто немного нахамила.

— Неважно, потому что он не должен был этого делать, — сказала мама. — Но мне важно знать, почему он ударил ее. Если, конечно, ты хочешь поговорить об этом, Рози.

— Он ударил меня, потому что я не отдавала ему все деньги, заработанные здесь. Он требует их все, но при этом тратит деньги на азартные игры и выпивку. Он хочет, чтобы я пошла и сделала еще одну небольшую работу, но я не желаю делать это.

— Какую небольшую работу? — спросила мама.

— Ну, мисс Митчел, я не могу обсуждать это при детях.

Мамины глаза расширились.

— О, — сказала она.

— Да, эту работу. И я не собираюсь подобным заниматься. Он и раньше заводил таких женщин, но я хорошая, порядочная женщина, и не собираюсь делать ничего подобного. Ни для кого. Даже если меня снова изобьют. Он убьет меня раньше, чем я это сделаю.

— Он избил тебя, потому что ты сказала ему «нет»?

— Я, пожалуй, выразилась слишком откровенно, слишком дерзко. Он этого не оценил. Но он остынет. Он всегда остывает. Когда денек-другой не пьёт и трезвеет. Тогда какое-то время он будет вести себя вполне прилично. Обычно по пятницам, когда приходит день моей зарплаты, он напивается. К понедельнику или вторнику ему становится лучше.

— Получается у тебя, возможно, два хороших дня в неделю, — сказала мама. — Рози Мэй, тебе не обязательно возвращаться к нему сегодня вечером. Ты поужинаешь, а потом ляжешь спать в гостиной. Я не хочу, чтобы ты приближалась к этому человеку.

Папа сидел с открытым ртом, не зная, что сказать. Мама убрала полотенце со льдом с лица Рози Мэй и сказала:

— А теперь ешь. Мы уже поели.

Сначала Рози Мэй вела себя неуверенно, но вскоре голод взял над ней верх.

— Как тебе? — спросила мама.

— Это действительно вкусно, мисс Митчел. Стручковую фасоль нужно немного посолить, но все очень вкусно, и я благодарю вас.

— Посолить? — спросила мама.

— Да, конечно. Совсем немного.

Когда она доела, мама сказала:

— Рози Мэй, если хочешь, иди приляг вон там, на диване. Нам пора открывать драйв-ин.

— Мисс Митчел, — ответила Рози Мэй. — Вы меня накормили и пустили переночевать. Я буду рада помочь вам на кухне с жареной курицей. Со всем, что вы будете делать.

— Ну, кроме курицы, ничего готовить не надо, — сказала мама. — Но, конечно. Ты можешь это сделать. Но если почувствуешь усталость или боль, иди и ложись на диван.

— Большое вам спасибо, мэм.

— Всегда пожалуйста, Рози Мэй.

Покончив с едой, Рози Мэй отправилась на кухню, чтобы помочь маме жарить курицу. Я знала, что это будет самая вкусная жареная курица, которую когда-либо подавали в нашем драйв-ин, а может, и где-либо вообще, и в ней будет как раз нужное количество соли.

Папа сидел за кухонным столом, глядя в сторону уходящих женщин, и на его лице было такое выражение, словно он только что проснулся и обнаружил, что его прежняя жизнь была сном, а левая нога превратилась в вяленый окорок.

Мы с Кэлли закончили убираться и, извинившись, сказали папе, что скоро вернемся и начнем помогать с работой в кинотеатре, а сами вернулись в мою комнату, где вытащили коробку, и Кэлли начала читать письма.

— Эти все от Эм к Джей. Упоминались ли где-нибудь настоящие имена?

— Не думаю… не знаю. Я не читал всего.

— Эти последние страницы, они как будто из дневника… Ну, это странно.

— Что странно?

— Это отрывки из дневника, но, похоже, это дневник девушки. Стиль письма совпадает со стилем писем. Он надёжно перевязан и уложен в запертую коробку, что наводит на мысль, что это что-то, чем кто-то дорожил, но хотел сохранить в тайне. Это заставляет меня думать, что все это принадлежит одному человеку, Джей. Я думаю, это могло принадлежать девушке, которая писала письма и вела дневник, но она никогда не отправляла письма. Ты понимаешь. Просто выдавала желаемое за действительное… Или, может быть, Джей отдал их обратно. Такое иногда случается, когда люди расстаются. Тогда, во время войны, письма ценились гораздо выше, чем сейчас, Стэнли.

— Почему из дневника вырваны только эти страницы? Где остальные?

— Странно, правда?

Кэлли внимательно изучила дневник.

— Здесь есть кое-что интересное, хотя, возможно, ты еще слишком мал, чтобы услышать подобное.

— В последнее время я узнал гораздо больше, чем рассчитывал, — сказал я. — Я не верю, что еще немного информации убьет меня.

— Она упоминает о сексуальных контактах в своем дневнике. Она пишет… Я не знаю, стоит ли мне читать это тебе. Может, тебе стоит самому прочесть это?

Она дала дневник мне. Я прочитал и спросил:

— Что это за фингеринг?

Кэлли покраснела.

— Вот почему я попросила тебя прочитать это самому, дурень. Я не хотела ничего произносить или объяснять.

— Ну, я прочитал, а теперь — объясняй.

Она так и сделала.

Я сказал:

— О, — и вернул ей дневник.

— В дневнике говорится о том, что они с этим парнем, Джеем, делали. Она пишет, что они занимались этим в лесу, на одеяле. Она ничего не рассказывает в деталях, просто упоминает, что они сделали друг друга счастливыми. Это значит, что у них всё получилось.

— Что получилось?

— О, ради всего святого, Стэнли, что ж ты такой тупой! Помнишь о собаках?

— О, да.

Я почувствовал себя еще хуже, чем когда обнаружил, что Санта-Клауса нет. Происходило что-то, о чем, казалось, знали все, кроме меня.

— Ты сказала, что они делали это в лесу. Ты имеешь в виду тот лес, где был старый дом?

— Не знаю. Я думаю, что дом был там, когда были написаны эти письма. Так что, скорее всего, нет. Я думаю, что Эм вырвала эти страницы из своего дневника и подарила их Джею на память. Думаю, так оно и есть, и именно поэтому у Джея есть страницы Эм. Я думаю, на сегодня с тебя этого достаточно. Я не хочу, чтобы у тебя мозги закипели. Тебе понадобится укрытие получше для этого, чем под кроватью. Мама или Рози Мэй рано или поздно узнают об этом… как узнала я.

Кэлли продолжила читать странички. Я спросил:

— Что там?

— Она думает, что, возможно, беременна… Вот послушай: «Мне жаль ребенка. Но все будет хорошо. Все можно устроить». Она говорит о том, чтобы избавиться от него до того, как он родится, Стэнли. И вот еще: «Или мы можем научиться жить с этой мыслью. Было бы не так уж плохо, если бы у нас был ребенок».

— Что ты имеешь в виду, говоря «избавиться от него»?

Кэлли потратила несколько минут на объяснение.

— Так делают?

— Некоторые врачи могут такое сделать, но это противозаконно.

— Значит, Джей, должно быть, жил в доме на деревьях?

— Наверное. Но тогда он не был на деревьях.

— Я понимаю.

— В тебе никогда нельзя быть уверенным, Стэнли. Когда у нас будет время, мы должны выяснить, кому принадлежал старый сгоревший дом. Это могло бы помочь нам решить, кому принадлежала коробка.

— Звучит заманчиво. Как загадка. Как у братьев Харди. Или Нэнси Дрю.

— Это интересно, Стэнли, но меня не особо цепляет. Понимаешь?

— Для меня это звучит как убийство.

— Может быть, дело как раз в нём, — сказала Кэлли. — Джей не любил ее так, как Эм любила его, и когда она забеременела, он решил от нее избавиться. Возможно, так оно и было. Но если он ненавидел ее, почему сохранил письма?

— Он спрятал их.

— Почему он просто не уничтожил их?

— Вот видишь, — сказал я. — Тебе тоже интересно.

— Я полагаю. Но это не значит, что я сумасшедшая, раз пытаясь разобраться в этом. Я просто хочу сказать, что, поскольку мне больше нечем заняться этим летом, может быть, мы сможем попробовать. А может, и нет. Посмотрим. Ну давай же. Нам ещё нужно помочь маме и папе.

Кэлли ушла. Я поставил коробку в шкаф на верхнюю полку и накрыл ее сложенной рубашкой, а сверху — своей енотовой шапкой Дэви Крокетта[15].

Последний показ «Головокружения» закончился далеко за полночь. Так было в разгар лета. Темнело поздно, поэтому, чтобы провести два сеанса, нужно было крутить фильмы почти до утра.

В тот вечер наше заведение было переполнено. Все хотели посмотреть новый фильм Хичкока. Я, конечно, ничего смотреть не стал. Я ждал наш семейный совместный просмотр.

Я помогал в кинотеатре, а когда в одиннадцать мы закрылись, папа занял позицию у выхода, чтобы убедиться, что никто не попытается проникнуть внутрь в течение последнего часа фильма.

На уборку ушло около часа, и настроение Рози Мэй, казалось, стало намного лучше. Она даже что-то напевала, пока, надев шерстяные рукавицы, переливала жир из сковороды в бочонок.

Рози Мэй вымыла кастрюлю и другую посуду, а когда закончила, спросила, не хочу ли я побыть на улице, пока она выкурит сигарету, так как она боится своего мужчину, Буббу Джо, а моя мама не разрешает курить в доме ни друзьям, ни родственникам.

Мама подслушала нас и сказала:

— Лучше бы тебе не выходить на улицу. Мне страшно подумать, что там может быть Бубба Джо. Почему бы тебе не подняться на крышу и не позволить Стэнли составить тебе компанию?

— Да, — согласилась Рози Мэй.

Мы поднялись наверх и прошли по наклонному пандусу, который вел на крышу через люк. Мы вышли прямо под гигантской каплей росы.

Было видно, как последние машины выезжают из драйв-ин, и их фары загораются, освещая ночь. Я видел, как Бастер выходит из киоска с термосом в руке и направляется к выходу, медленно двигаясь мимо отъезжающих машин. Мне показалось, я услышал, как кто-то крикнул «ниггер» из одной из машин.

Бастер не поднял головы. Он продолжал идти.

Рози Мэй достала банку «Сэра Уолтера Рэли» и высыпала немного табака на бумажку для самокруток. Она быстро свернула её одной рукой, облизала и сунула в рот с ловкостью ковбоя.

Она достала из своих растрепанных волос большую кухонную спичку, приподняла бедро, чиркнула ею сбоку об платье, и закурила.

— Oooooeeee, — сказала она. — Это то, что нужно.

Она начала кашлять практически сразу.

— А вот это не нужно. Хлопните меня по спине, мистер Стэнли.

Я хлопнул, и довольно резко.

— Спасибо. Не в то горло пошло.

— Вам не обязательно называть меня мистером, — сказал я. — Я всего лишь мальчик.

— Да, но вы белый мальчик.

— Зовите меня Стэнли.

— Хорошо, Стэнли.

— Этот ваш мужчина… Он опасен?

— Он пугает меня. Я знаю, что некоторые ниггеры переходят на другую сторону, когда видят, что он приближается. Я ношу с собой бритву.

Рози Мэй сунула руку в складки своего платья и достала бритву, щелкнула ею и открыла. Лезвие скользнуло, как язык, разрезало темноту, закрылось и нырнуло обратно в платье.

— Впрочем, у него тоже есть такая. И он резал ей людей. Я никогда никого не резала. Но однажды я пригрозила этим ниггеру. Он перешел мне дорогу, вот что я пытаюсь сказать. Но я не хочу никого резать. Особенно его.

— Вы его любите?

— Люблю, Стэнли. Люблю. Я не знаю, почему, и я не должна любить, но люблю. Мне следовало бы зарубить его старым куриным топором, но я не буду. Он только и делает, что сводит меня с ума и расстраивает. Он путается с другими женщинами, пьет какую-то гадость, играет в карты и кости. Он совсем никудышный.

— Тогда почему вы его любите?

— Я даже не могу сказать, милый. У меня нет причин. У мужчин есть свои причины, и их немного, и они недолговечны. Но у женщины… у нее нет настоящей причины. Она просто любит.

— Но вы же его боитесь?

— Боюсь. Люблю его, но и ненавижу тоже.

— Любит ли он вас?

— Я не знаю, любит ли он кого-нибудь. Он даже себя не любит. И мистер Стэнли… Стэнли. Ты должен полюбить себя, прежде чем сможешь полюбить кого-либо еще. Даже если это цветок или какой-нибудь старый куст, что ты выращиваешь. Ты слышишь, что я говорю?

— Да, мэм.

— Ты такой вежливый.

— Так вы думаете, он может причинить вам вред?

— Да. Но не суди его слишком строго. Ты помнишь, что Библия говорит о том, чтобы не судить других, если ты не хочешь, чтобы тебя судили самого?

— Не знаю, — сказал я.

— Ну, там так написано. Где-то. По крайней мере, так мне сказал один проповедник, но поскольку его рука лежала на моем колене, я не уверена, что он говорил правду. Я сказала ему, что если он хочет, то может не судить, но мне определенно нужно, чтобы он убрал руку с моего колена. И он это сделал…. Бубба Джо, ему пришлось несладко, мистер Стэнли.

— Просто Стэнли.

— Да, сэр. С ним плохо обращались белые люди.

— Белые люди? Как?

Рози Мэй рассмеялась.

— О, милый, ты просто прелесть. И пока ты ничего не знаешь, и это хорошо, потому что когда-нибудь ты кое-что узнаешь и станешь другим. Тогда все цветные станут ниггерами.

— Я так не думаю.

— Надеюсь, что ты прав, милый. Очень надеюсь.

— Как с ним обращались, Рози Мэй?

Рози Мэй затянулась сигаретой, выпустила дым маленьким белым облачком, повисшим у нее перед носом, расплывшимся и исчезнувшим.

— Он мужчина, Стэнли, такой же, каким будешь ты, когда вырастешь. Такой же, как твой папа. Он мужчина. А с Буббой Джо обращаются как с мальчиком. Белые называют его мальчиком, а он взрослый мужчина. Крупнее большинства мужчин, которых ты когда-либо видел. Он ростом шесть футов и три дюйма, весит около трехсот фунтов. Крепкий, как бык. И я скажу тебе еще кое-что. Он герой войны.

— Правда?

— Именно так. Он отправился в Корею, и он герой. У него было ранение, из-за которого он ходил с трудом. Но когда он вернулся, приехал в Даллас, ему сказали, чтобы он шел в заднюю часть автобуса. Ему сказали, что он не может сесть с белыми. Вот как с ним обошлись, Стэнли. И как обошлись с его семьей.

— Когда он был мальчишкой, эти клаксеры[16] узнали, что папа Буббы Джо украл арбуз и курицу, потому что его семья голодала, и они схватили папу Буббы Джо, отвезли в отдаленное место, где жестоко избили его. Потом они раздели его догола, а в джутовом мешке у них был большой старый щитомордник, и они заставили его папу засунуть ногу в мешок со змеей, завязали мешок вокруг его ноги и талии, чтобы он не мог от него избавиться, связали ему руки за спиной и ушли.

У меня было ощущение, будто кто-то провел кубиком льда по моей макушке.

— Что он сделал? — спросил я.

— Ну, Бубба Джо услышал эту историю от своего папы, и он рассказал ее мне в один из тех хороших дней, когда он был рад, что я с ним. Дескать, его папа не мог остаться в лесу, пока он или змея не умрут, поэтому он пытается вернуться домой пешком. Сначала у него все шло хорошо, потом змея сползла на дно мешка, он наступил на нее, и она вцепилась зубами в мешок. Он думал, что сможет идти дальше, пока змея застряла зубами, и какое-то время ему это удавалось, но потом змея вырвалась на свободу и укусила папу Буббы Джо, и к тому времени, как он добрался до дома, она его укусила три или четыре раза.

— Он умер? — спросил я.

— Почти. Но его отвели к цветному, занимавшемуся лошадьми и всем прочим, и тот отрезал ему ногу, потому что она почернела, как дно колодца, и раздулась, как ствол дуба. Папа Буббы Джо остался жив, но с тех пор он больше не мог работать. И он стал злым. Он передал часть этой злости Буббе Джо. У цветных людей есть причины быть злыми, но для цветного всё может быть еще хуже, потому что он никогда не сможет быть мужчиной вне своего дома, и он может переусердствовать. Он знает, что когда он выходит на улицу, он просто еще один ниггер. Если появляется маленький белый мальчик, он должен сойти с тротуара. Маленький белый мальчик может называть его «мальчик», и ему приходится улыбаться и жить с этим. Это сказывается на мужчине.

— А на вас это сказывается, Рози Мэй?

— Да, милый. Есть такое. Но все же это не оправдание для того, чтобы поступать с людьми плохо. Многие люди несчастливы, но ты не станешь счастливее, если будешь делать людей несчастными. По крайней мере, так не должно быть. Что ж, я выкурила свою сигарету. Мы должны вернуться и посмотреть, можем ли мы что-нибудь сделать, например, устроить пожар или ограбить банк.

— Рози Мэй? Вы знаете что-нибудь о доме, стоявшем там, где теперь растут вон те деревья?

Я указал в сторону сосновой рощи рядом с драйв-ин.

— Это старое место принадлежит Стилвиндам. Они известная и влиятельная семья, и они все еще здесь. Этот дом сгорел дотла в ту же ночь, когда погибла маленькая мисс Маргрет Вуд. Когда он сгорел, в нем сгорела и юная девушка из Стилвиндов, Джуэл Эллен. Трудно поверить, как быстро выросли сосны после того, как сгорел тот дом. Это было, дай-ка вспомнить, в тысяча девятьсот сорок пятом. Конечно, вон тот старый дуб, и несколько вязов, и те амбровые деревья, они всегда были там, сколько я себя помню. Они просто стали больше.

— Кто такая мисс Маргрет?

— Тогда она была совсем юной девушкой, лет пятнадцати. Думаю, мы с ней были примерно одного возраста, когда это случилось.

— Кто ее убил?

— Никто не знает.

— Ее убили в том доме?

— Откуда у тебя такие мысли? Мисс Джуэл Эллен погибла в том доме. Во время пожара. А мисс Маргарет была убита возле железнодорожных путей. Кто-то поступил с ней так жестоко. И, мистер Стэнли, нам не нужно обсуждать то, что произошло. Не наше дело говорить об этом. Но я слышала, что ее положили головой на железнодорожные пути, а проезжавший мимо старый поезд отрезал ее. По крайней мере, я так слышала. Ее голову так и не нашли. Говорят, ее призрак все еще бродит там, внизу, где лес подступает вплотную к железной дороге. Именно там ее и убили. Был человек, которому показалось, что он видел старую бездомную собаку, бегающую там с головой в пасти. Но это мог быть волк. Или человек-волк.

— Человек-волк?

— Мистер Стэнли…

— Стэнли.

— Стэнли. Белые люди в такое не верят, многие цветные тоже. Но я верю, что есть люди, которые могут превращаться в волков и тому подобное. Люди-волки. Как в фильме про человека-волка. Я не говорю, что у человека-волка теперь ее голова; я просто говорю, что это мог быть он. Это могла быть старая бездомная собака или какое-то другое животное. Возможно, ее раздавило, как тыкву, когда поезд сбил ее. Возможно, ее отрезали до того, как ее положили на рельсы. Никто никогда не находил голову мисс Маргрет. Но говорят, что ее призрак почти каждую ночь бродит там в поисках своей головы, и я в это верю. Сама я этого никогда не видела, но много слышала от тех, кто видел.

— Из-за чего начался пожар?

— О, милый, я не знаю. Я только помню, что все сгорело, и эта милая Джуэл Эллен тоже сгорела.

— Вы знали ее?

— Я знала их всех. Моя мама убиралась у всей этой семьи, а мисс Маргрет, она жила на другом конце города, в бедной части. Видишь ли, здесь раньше водились деньги. Как раз там, где находится драйв-ин. А потом деньги перекочевали вон туда. Ты знаешь все эти большие красивые дома по ту сторону шоссе?

— Да, мэм. Ну, я знаю, что они там есть. Я никогда к ним особо не присматривался.

— Не думаю, что присматриваться к ним — это хорошая идея. Когда я смотрю туда, я чувствую себя женой Лота в Библии, тоскующей по тому, что она оставила позади. Бог превратил ее в соляной столб. По крайней мере, ей хотя бы было по чём тосковать. А у меня не было. И никогда не будет. Бог не обратит меня в ничто, если я оглянусь назад. Оглядываться не на что. Место, где я живу, не что иное, как дом, сдаваемый внаем ниггерам. Я не смотрю ни вперед, ни назад.

— А что насчет Маргрет?

— Мисс Маргрет жила на другом конце города, за рельсами. Это место, где живут белые бедняки, рядом с болотами. Её дом стоял немного в стороне от других.

— Мисс Маргрет была бедна, но мне казалось, что жилось ей хорошо. Моя мама никогда бы не согласилась переехать так далеко. Для нее это был бы целый замок. У мисс Маргрет был задний двор, хотя там и была заболоченная земля, а дом был чистым, белым и достаточно большим, чтобы у нее могла быть своя спальня. Мисс Маргрет была просто красавицей. У нее были темные волосы, темные глаза и безупречная кожа. Ее улыбка была широкой и лучезарной, с большим серебряным зубом рядом с двумя передними.

— Я часто с ней встречалась. Отца у нее не было, потому что он сбежал, когда родилась мисс Маргрет. Так я слышала. Я думаю, он был вроде смеси мексиканца и белого или что-то подобное, а в ее маме текла индейская кровь.

— Значит, на самом деле они не были белыми?

— Ну, когда ты цветная девушка, они белые. Мисс Маргрет выглядела так, что, казалось, когда она вырастет, то непременно станет кинозвездой. Такой она была хорошенькой. Мне очень нравился её зуб, хотя я не уверена, стали бы белые делать кинозвезду из девушки с серебряным зубом.

— Я слышала, что ее мама была довольно злой. На самом деле я мало что знаю о них, но маленькая мисс Маргрет была милой. И она, и та Джуэл Эллен были милыми. Брат Джуэл Эллен, Джеймс Рэй, не всегда был милым. Однажды он ущипнул меня за зад. Я шла по улице, несла домой белье белых, чтобы мама его постирала, а он ущипнул меня за зад, засмеялся и сказал, что даст мне денег, если я кое-что для него сделаю. Я очень быстро оттуда сбежала.

Я подумал, что Эм — это Маргрет, а Джей — Джеймс. Кое-что в этой истории прояснилось.

— Джеймс все еще живёт здесь?

— После того, как их дом сгорел, он вырос и стал жить вон на том холме, где теперь все деньги. Думаю, он все еще живет там. У него большой магазин в центре города. Магазин мужских костюмов и маленькая аптека рядом с ним, а также кинотеатр. Цветные могут купить гамбургеры и перекусить в задней части аптеки. В кинотеатре есть большой верхний этаж, куда ходят цветные. Но вот о Джеймсе Рэе я знаю не так уж много. Он, видишь ли, не приглашал меня на ужин. Все, что я помню, это то, что он ущипнул меня за зад, когда была девчонкой.

— Ладно, пойдём. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, что я ушла, ведь твоя мама была так добра ко мне. Давай спустимся вниз, посмотрим, что еще можно сделать… И, Стэнли, скажи мне. Мне не следовало упоминать, что зеленые бобы недосолены, не так ли?

— Нет, мэм.

— Я поняла это, как только сказала. Но я просто не смогла удержаться.

В ту ночь, когда драйв-ин закрылся и Рози Мэй устроилась спать на диване, я выскользнул из своей комнаты, оставив свернувшегося калачиком Нуба на моей кровати, открыл дверь в комнату Кэлли и просунул голову внутрь.

— Кэлли?

— Ты чего надумал? — удивилась она.

— Я хотел поговорить.

— За последние два дня ты говорил со мной больше, чем с тех пор, как научился говорить.

— Я узнал кое-что о том старом доме, что сгорел дотла.

— О… входи.

Я присел в изножье ее кровати. Кэлли села в кровати и повернулась ко мне лицом. Я не мог полностью разглядеть ее черты. Ее темные волосы были распущены и падали на плечи. В лунном свете я мог разглядеть часть ее лица и узоры в виде лошадок на пижаме. Вентилятор с водяным охлаждением приглушал жару.

— Что ты узнал? — спросила она.

Я пересказал ей то, что рассказала мне Рози Мэй.

— Жутковато как-то, Стэнли. Подумать только, прямо там сгорела молодая девушка.

— Что самое жуткое, — сказал я, — так это то, что молодая девушка по имени Маргрет была убита в ту же ночь, что и Джуэл Эллен Стилвинд, а ее брата звали Джеймс. Тебе не кажется странным, Кэлли, что это наши инициалы — Эм и Джей? Маргрет и Джеймс, от которого она забеременела.

— Возможно, это вообще никак не связано. Ты ведь даже не знал, как девушка может забеременеть, пока я тебе не рассказала.

— Теперь знаю. Да ладно, это же интересно? Правда?

— Завтра, может быть, мы разберемся с этим. А сейчас мне нужно поспать. Я устала. Проваливай.

Я рассказала Кэлли, что Рози говорила о призраке Маргрет, о ее пропавшей голове и человеке-волке.

— Да ладно. Я в это не верю. Цветные всегда рассказывают истории о привидениях. Кроме того, я не хочу слышать про это прямо сейчас. Все это немного пугает меня, и я не хочу, чтобы мне снились плохие сны. А теперь проваливай.

— Поверить в это не сложнее, чем поверить, что кто-то засунул шарик в твое окно, когда твоя спальня была внизу.

— Стэнли, маленький засранец, убирайся из моей комнаты!

Я с сожалением признал, что не должен был добавлять эту колкость, если хотел, чтобы Кэлли помогла мне. Но, черт возьми, это был братский поступок, я ничего не мог с собой поделать.

Я не сразу заснул. Я достал письма из-под кровати и просмотрел их. Я внимательно прочитал дневник. Ни в письмах, ни в дневнике фамилия Маргрет не упоминалась. Но я был убежден, что эти письма были адресованы Джеймсу и что Маргрет вырвала страницы из дневника и отдала их ему, возможно, для того, чтобы ее мать их не увидела, или в качестве какого-то символа.

Я сложил письма и страницы, лег спать, и мне приснилась обезглавленная девушка, бредущая по железнодорожным путям в поисках своей пропавшей головы. Еще мне приснился человек-волк, как назвала его Рози, пробирающийся через кусты с головой Маргрет в пасти.

На следующее утро после завтрака я отозвал Кэлли в сторону, и мы вышли на площадку перед кинотеатром.

— Ты поможешь мне узнать больше?

— О, я не знаю.

— Вчера вечером ты сказала, что поможешь.

— Я ничего не обещала. Вчера вечером это звучало захватывающе. Но при свете дня я уже не так уверена в своём желании. Что, если это та самая Маргрет? И что с того?

— Она была убита. Убийцу так никто и не нашел. Это настоящая загадка, Кэлли. Джеймс Стилвинд живет на холме с богачами. Он может что-то знать.

— Ты просто постучишь к нему в дверь и спросишь о его сгоревшей сестре и убитой девушке по имени Маргрет, а также о коробке с письмами, которая могла ему принадлежать?

— Я пока не задумывался о том, что собираюсь делать. Не особо. Ты собираешься помочь или как?

— Мне запрещено куда-либо выходить. Так что я могу сделать?

— Но прошлой ночью…

— Я забыла. Я забываю об этом по десять раз на дню, потому что я ничего не делала. А потом случилась эта история с шариком… Так что сам разгадывай свою глупую загадку.

Кэлли зашагала по гравию площадки, возвращаясь к нашему дому. Казалось странным думать об этом сооружении как о доме, когда на самом деле это был киноэкран, достаточно большой, чтобы вместить два этажа, с выходом на крышу и всеми необходимыми удобствами.

Я вывел свой велосипед из сарая, устроил Нуба у себя на коленях и поехал через шоссе в жилой район, где жили богатеи.

Впервые я по-настоящему обратил внимание на здешние дома.

Они были построены по разным проектам, но все были большими и выглядели свежо, как будто кто-то каждый день приходил, чтобы вытереть их от крыши до крыльца. Крыльцо некоторых из них было достаточно большим, чтобы на нем могла жить семья из четырех человек. Все остальные дома были не менее великолепны.

Я опустил Нуба на землю, чтобы он мог бежать рядом со мной. Я катался по району, пока подъем на холм не стал слишком крутым, а затем слез с велосипеда и покатил его, проверяя имена на почтовых ящиках. Все почтовые ящики были аккуратными, с черными надписями, и ни один из них не отличался от другого ни размером, ни дизайном. Ни на одном из них не было написано «Стилвинд».

Я наткнулся на девочку, игравшую на переднем дворе, лужайка на котором, похоже, была не просто подстрижена, а обработана маникюрными ножницами. Она сидела на стуле за маленьким столиком с чайным сервизом и куклами. На ней было розовое платье, а в блестящих светлых волосах красовался розовый бант. Она выглядела так, словно собиралась в церковь.

Я окликнул ее с улицы.

— Ты знаешь, где живут Стилвинды?

— Нет. Почему ты одет как ниггер?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, на тебе эти синие джинсы с подвёрнутыми штанинами.

— Все дети так одеваются.

Она отхлебнула из своей чашки и сказала:

— Только не здесь. Это мама сшила тебе такую рубашку?

— Ну и что?

— Из мешка для кормов по выкройке Баттерика[17]?

— Это не мешок для кормов… Это шотландка.

— Я не ношу самодельную одежду и не ношу подержанную.

— И что?

— Эта маленькая собачка похожа на какую-то шавку.

— Ты сама похожа на шавку, — обиделся я.

— Я - ничуть, — сказала она, вставая со своего маленького стульчика и упирая руку в бедро.

Я покатил свой велосипед дальше и, отойдя от нее, оглядел себя. Мои синие джинсы были залатаны, а рубашка, которая была на мне, была немного протёртой и выцветшей, но в целом я выглядел нормально. Конечно не так, как здешние жители, наряжающиеся каждый раз, чтобы поиграть или покататься на велосипеде.

Я прошел мимо трех подростков, игравших в футбол. На них были джинсы и теннисные туфли, как и на мне. Но разница была. Они выглядели опрятными и уверенными в себе, как банкиры, и, как заметила маленькая девочка, не подворачивали штанины на джинсах.

Я уже собирался сесть на велосипед и снова тронуться в путь, когда один из мальчишек, игравших во дворе в мяч, окликнул меня.

— Кто ты?

Я обернулся и посмотрел на него. Он был высоким блондином. Наверное, лет семнадцати-восемнадцати. Он повторил свои слова. Я сказал ему, кто я такой.

— Ты вроде как зашёл не в тот район, да, пацан? Ты знаешь, что случилось в прошлый раз, когда сюда заявился пацан из белого отребья, притащивший с собой какую-то маленькую собачонку, размером с крысу. Я расскажу тебе, что произошло. Он исчез. Он и его маленькая собачонка.

Один из парней, более смуглый и коренастый, подошел ближе к краю тротуара. Когда он приблизился, я почувствовала запах его масла для волос. Аромат был сладким и дорогим, в отличие от Виталиса на моей голове.

— Они нашли того пацана мертвым у железнодорожного полотна со спущенными штанами и маленькой собачкой, засунутой головой в его задницу, — сказал крепыш. — Собака была еще жива, потому что, когда они подошли к ней, она завиляла хвостом.

Они с блондином рассмеялись.

Я знал, что это была шутка, но мне все равно стало не по себе.

— Я не белое отребье, — сказал я.

— Ты не с холма, — сказал светловолосый парень, — значит, ты из этих.

— Я из драйв-ин. Вон там.

Светловолосый парень посерьезнел.

— О. Ну, я бываю в драйв-ин время от времени. Все в порядке. Без обид. Я хожу на свидания в вашу киношку. Я не хочу неприятностей. Я просто пошутил. Ты же знаешь, что такое шутки.

Третий юноша, до сих пор не произнесший ни слова, подошел к бордюру, держа в руках футбольный мяч. Он был высоким и худым, с каштановыми волосами, вероятно, симпатичным. Остальные парни направились обратно во двор. Он повернулся и бросил им футбольный мяч. Светловолосый поймал его.

— Не обращайте на них внимания, — сказал он. — Они думают, что они забавные. Но они такие же забавные, как сетчатая дверь на подводной лодке. Не стоит обращать на них внимания. Меня зовут Дрю. Дрю Кливз.

Я знал это имя. Это был парень, о котором Кэлли упоминала вчера вечером, тот, который ей нравился. Я решил не упоминать об этом.

— Ты здесь живешь? — спросил я.

— Нет. Я живу в соседнем доме.

— Ты знаешь, где живут Стилвинды?

— О да. На вершине холма. За поворотом. В самом центре, там, где заканчивается улица. Но на самом деле они там больше не живут. Там никто не живет. Они выставили его на продажу. Но этот дом никому не нужен.

— Почему?

— Говорят, там водятся привидения. В детстве я слышал о нем много разных историй.

— Он похож на дом с привидениями?

— Просто немного запущенный дом. Но там произошло какое-то убийство. А может, это было и не убийство. История довольно туманная.

— Значит, Стилвинды не живут в Дьюмонте?

— О, они живут, но только не там. Я точно не знаю, где они живут. В разных местах. Их, знаешь ли, несколько. Но я не могу сказать тебе, где именно. А почему ты спрашиваешь?

— Просто любопытно. Много лет назад у них был дом на заднем дворе нашего кинотеатра. Сгоревший дотла.

— Я слышал об этом, — проговорил Дрю. — Мой отец знал их в то время. Насколько я понимаю, они построили тот, что здесь, вскоре после пожара. Меня это никогда особо не интересовало. Однажды мы ходили туда с Татумом, вот с ним.

Он указал на светловолосого парня.

— Нам было, наверное, по двенадцать. Никому не говори, но мы разбили камнем заднее окно. Он выглядел немного жутковато, вот и все. Эй, я слышал, ты сказал, что ты один из новеньких. Владельцы драйв-ин?

Я кивнул.

— Я познакомился с твоей сестрой Кэлли в «Пиггли-Виггли»[18] в начале лета. Она очень хорошенькая.

— Некоторые так думают. Она пыталась устроиться на неполный рабочий день в «Пиггли-Виггли».

— Ее взяли на работу?

— Нет. Хотя мои родители говорят, что это хорошее место для шопинга.

— Я просто иногда покупаю там шоколадные батончики и колу. Мои родители не стали бы делать покупки в «Пиггли-Виггли».

— О.

— Ну, они такие. Если бы я ходил за покупками, я бы ходил туда. Я считаю, что буханка хлеба есть буханка хлеба, независимо от того, где ты ее купишь.

— Наверное, ты прав.

— Кэлли встречается с Честером Уайтом, да?

— Больше нет. Моему отцу он не нравится. На самом деле, он избил его.

— Твой отец сделал правильный выбор. Я имею в виду, избил Честера. Он не самый лучший из людей. Почему он его избил?

Я решил соврать.

— Я точно не знаю.

— Я уверен, что у него была веская причина. Эй, тебе стоило бы как-нибудь зайти и погонять с нами в футбол.

— Точно.

— Если хочешь, можно прямо сейчас.

Я подумал: «Этот парень очень хочет увидеть мою сестру».

— Нет, спасибо, — сказала я. — Я собираюсь посмотреть на дом и вернуться домой. У меня ещё есть дела.

Дрю протянул мне руку. Я пожал ее. Он сказал:

— Приятно было познакомиться. Передавай привет сестре. И не обращай внимания на этих придурков. Они не отличат собачью какашку от шоколадки. Дом… он прямо на вершине холма.

Я кивнул и, толкая велосипед, пошел вверх по улице. Нуб семенил рядом, высунув язык, с него капала вода.

Не успели мы с Нубом отойти подальше, как стемнело и поднялся ветер. Взглянув на небо, я увидел, что огромная дождевая туча нависла над нами, как черный зонтик. Хотя ветер был очень кстати. Стало прохладно, запахло дождем, а воздух принялся потрескивать, и волоски у меня на руках встали дыбом.

Добравшись до вершины холма, мы обнаружили, что он плавно изгибается. Я, вновь усевшись на велосипед, зарулил на нём за изгиб. Там, в самом центре, как и описывал Дрю, стоял дом Стилвиндов. На переднем дворе висела табличка «ПРОДАЕТСЯ» с именем агента по недвижимости.

Издалека он не слишком отличался от других домов в округе, но, подойдя поближе, я увидел, что он очень нуждается в покраске, окна были засижены насекомыми и покрыты разводами от воды, а входная дверь раздулась, как брюхо пьяницы. Живая изгородь выросла слишком высокой, потеряв свою форму, а цементная дорожка вдоль фасада, боковых стен и задней части дома во многих местах покрылась тонкими трещинами. Дубы возле дома раскачивались на ветру и бились ветвями о крышу с таким звуком, словно кошки скреблись в ящике для мусора. Было видно, как раскачиваемые порывами ветра сучья срывают черепицу и разбрасывают её по двору, словно старик, сдирающий омертвевшую кожу со своих ног.

Тем не менее, от великолепия этого дома, стоявшего на обширной, поросшей лесом территории, у меня перехватило дыхание. Я слез с велосипеда, поставил его на подножку, и замер, глядя на дом.

Нуб уселся на улице и смотрел на дом вместе со мной, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

— Что ты об этом думаешь?

У Нуба, похоже, не было своего мнения.

Я прошел по подъездной дорожке, поднялся по ступенькам и постучал в массивную дверь, конечно же, уверенный, что никто не ответит. Нуб сидел, наблюдая за мной и пытаясь своим маленьким собачьим мозгом определить, что именно я делаю.

Никто не ответил.

Мы с Нубом обошли дом и увидели огромный бассейн в форме сердца с высоким трамплином для прыжков в воду. Когда я приблизился к нему, раздалось резкое карканье ворон, словно осколки ночи взлетевших с земли. Они взметнулись ввысь, ненадолго зависли в воздухе и разлетелись в разные стороны. Поодаль они вновь объединились, как будто так и было спланировано, и растворились среди деревьев.

На дне пустого бассейна лежал мертвый броненосец. Он был почти плоским — вороны вместе с погодой и временем уже потрудились над ним, урвав себе лучшие кусочки.

Кусты окаймляли остатки потрескавшегося и заросшего желтыми сорняками и колючками теннисного корта. За всем этим виднелся небольшой ореховый сад и обширный лес.

Я подошел к задней части дома и дотронулся до задней двери. Она слегка приоткрылась, но ее тут же заклинило, потому что внизу она разбухла от влаги. Я надавил сильнее, образовалась щель, достаточная для того, чтобы в нее можно было проскользнуть.

Внутри было темно, только сквозь пыльные окна пробивались пятна грязного света. Воздух был насыщен неприятным запахом, в котором преобладала едкая вонь крысиного помета и плесени.

Я проскользнул внутрь, и Нуб последовал за мной, держась поближе к моей ноге. Мои глаза быстро привыкли к темноте, но запах оставался практически невыносимым.

Я заметил следы в пыли. Некоторые принадлежали животным, например, белкам или, может быть, еноту, но были и человеческие следы. Маленькие ножки в узких туфельках. Когда мы подошли к широкой лестнице, я увидел, что отпечатки ног ведут наверх.

Мы остановились у её подножия, и я посмотрел вверх, поразмыслил, но решил не идти. Верхний этаж был переполнен тенями, как будто что-то спрессовало их в одно место, приковав к нему невидимой цепью.

У меня возникло тревожное ощущение, что что-то лежит на верхней площадке лестницы, как раз там, где ступеньки изгибались, ведя к верхней площадке.

Нуб посмотрел на лестницу. Я увидел, как шерсть у него на спине встала дыбом, как иглы дикобраза, а затем он зарычал. Я напрягся, пытаясь разглядеть, есть ли там что-нибудь, но ничего не увидел и не услышал.

Затем тень, похожая на старуху на карнавале в честь Хэллоуина, пробежала вдоль стены и исчезла.

Этого мне было достаточно.

Я тихонько позвал Нуба, и мы очень быстро ушли оттуда. Снаружи воздух был прохладным и пах дождем. Он вытеснил из моей головы вонь плесени, крысиных гнезд и избавил меня от неприятных ощущений. Тень, виденная мной, казалась теперь не более чем игрой света.

Я сел на велосипед. Под темной тучей, с запахом дождя, заполняющим мои ноздри, я начал крутить педали, Нуб бежал рядом со мной, высунув язык, похожий на маленький розовый носок.

Я мчался вперед, ветер развевал мои волосы, капли дождя падали мне на лицо. Когда я спустился к подножию холма, моя скорость возросла, и не успел я опомниться, как передо мной возникло шоссе.

Я изо всех сил нажал на педаль, резко тормозя, но большой «Джей Си Хиггинс»[19] отказался снижать скорость. Шины заскользили по слегка влажному цементу, «Хиггинс» развернулся боком, упал, а затем моя нога сильно ударилась о бетон.

Меня вынесло прямо на середину шоссе. Раздался такой громкий рев, что у меня волосы встали дыбом. Я увидел, как на меня надвигается решетка радиатора огромного грузовика «Мак», и сразу понял, что у меня есть все шансы пропустить запланированный просмотр фильма «Головокружение» с семьей и почти все остальное, что произойдёт секундой позже.

В тот момент я не почувствовал ни страха, ни сожаления, только покорность судьбе.

Продолжая скользить, я краем глаза заметил Нуба, бежавшего между мной и грузовиком. Снова раздался гудок, и что-то ударило меня.

— Тебе повезло, — сказал Ричард.

Это было через три дня после несчастного случая. Ричард Чепмен сидел на стуле у моей кровати и писал свое имя на гипсе на моей левой ноге огрызком карандаша, который он постоянно смачивал, засовывая его в рот. Буквы, выводимые им медленным и неторопливым почерком, получались настолько влажными, что расплывались.

— Наверное, это ненадолго, — заметил я.

— Я напишу еще раз, — сказал он. — И в следующий раз я воспользуюсь чернилами.

Когда он писал, то наклонился вперед так, что его длинные каштановые волосы свисали почти до подбородка. Когда они опустились к моей ноге, Нуб, лежавший рядом со мной, понюхал их кончики, сморщив нос. Учитывая, что Нуб мог лизать свою задницу часами напролет, а запах волос Ричарда казался ему оскорбительным, я предположил, что шевелюра моего друга срочно нуждалась в мытье.

— Мне бы невероятно повезло, если бы я вообще не пострадал, — ответил я. — У меня не было бы сломанной ноги. Мой велосипед не превратился бы в груду искореженного металла. Мне бы не нужно было проводить остаток лета в гипсе. Я рад, что хоть Нуб не пострадал.

— Такой большой грузовик мог раздавить тебя, как опоссума.

— Водитель увидел меня и ударил по тормозам. Нуб пронёсся мимо меня, а другая машина проехала прямо над ним. Миссис Джонсон стояла у себя во дворе, все это видела и рассказала маме, а мама рассказала мне.

— Кто она?

— Она живет неподалеку от нашего кинотеатра. Мама ее немного знает. Это она прибежала и утащила меня и мой велик с шоссе. Она и водитель грузовика. Он не был виноват. Я выскочил прямо перед ним.

— Ты подумал, что тебе конец, когда увидел тот грузовик?

— Я ни о чем особо не думал. По крайней мере, до больницы, где мне накладывали гипс.

— Ты действительно не помнишь подробностей? Не помнишь, как грузовик переехал твою ногу?

— Нет. Грузовик не ломал мне ногу. Я поскользнулся на дороге, вот что говорит миссис Джонсон. Я весь ободрался об бетон, это точно. А ещё я ударился головой. Если бы я сидел, грузовик снес бы мне голову. Я просто поднырнул под него, и он проехал надо мной, точно так же, как и другая машина над Нубом.

— Однажды мне в бок воткнулась стрела. Я сделал ее сам, заточил перочинным ножом и упал на нее, когда бежал. Она прошла насквозь через мясо у меня на боку. Было чертовски больно, но я не получил ничего, кроме дырки в боку и небольшого количества крови. Я быстро оклемался. Пришлось. Папа отправил меня работать в поле, срезать косой сухие стебли кукурузы. Он не очень-то жалует дурацкие травмы.

— Вот бы стрела попала мне в бок. Это было бы лучше.

Ричард закончил писать свое имя, пригладил жирные волосы и бросил карандаш на мою тумбочку, поверх стопки комиксов.

— Хочешь, я принесу тебе еще несколько комиксов? Мне надо их вернуть, но я могу принести их тебе.

— Есть еще Бэтмен?

— Нет, только эти. У меня есть несколько комиксов о Супермене. Я не могу купить новые. Они стоят десять центов. Но на задах магазина мистера и миссис Грин есть такие, у которых половина обложки отрезана. Может, там есть какой-нибудь Бэтмен. Они стоят всего пять центов. Я проверю, когда заполучу пять центов.

— Почему они так обрезаны?

— Если они не продаются за определённое время, они отрезают половину обложки, возвращают её, получают свои деньги обратно, а потом все равно продают комикс. За пять центов. Так нельзя делать, но они продают. Мне приходится прятать все свои, потому что папа их рвет. Вообще-то, он относит их в уборную и вытирает ими задницу. Он говорит, что это дьявольские книжки. Я как-то подумал об этом и не смог представить себе дьявола, читающего комиксы о Бэтмене.

— Он не разрешает тебе читать комиксы?

— Он считает, что не следует читать ничего, кроме Библии. Он называет все другие книги «учением, придуманным людьми». Он хочет, чтобы я бросил школу, когда немного подрасту, и пошел работать. Он говорит, что так поступают настоящие мужчины. Думаю, я брошу.

— Я удивлен, что твой папа не хочет, чтобы ты стал проповедником.

— Он не хочет, чтобы проповедовал кто-то, кроме него. Кем бы твой папа хотел, чтобы ты стал?

— Кем я захочу. Он всегда советует мне найти что-нибудь, что мне нравится делать бесплатно, и научиться зарабатывать этим на жизнь. Я пока не знаю, что это такое. Мама хочет, чтобы я стал учителем.

— Твой папа позволяет ей перечить ему, говорить тебе, что делать, после того как он сказал тебе делать, как хочешь?

Я был немного озадачен.

— Конечно. Ему все равно.

— В нашем доме всем заправляет папа, и как он говорит, так всё и делается.

— Думаю, здесь всем заправляет мама.

— Твоя мама?

— Папа думает, что всем заправляет он, но всем заправляет мама.

— Моя мама ничем не заправляет. Папа даст ей в зубы, если она будет ему перечить. Он сказал мне, что иногда с женщиной нужно обращаться как с ниггером.

— По-моему, это неправильно, — сказал я. — Ни с кем нельзя так обращаться.

— Ну, я просто говорю то, что он сказал. Мама, она постоянно читает Библию, и это единственное, за что папа её хвалит. Эй, ты знаешь Элвина Тернера?

— Нет.

— Он избил ниггера палкой. Это был всего лишь маленький ниггер, но Элвин все равно избил его. Он сказал, что ниггер как-то странно на него посмотрел.

— Я уверен, что Элвин гордится этим, — заметил я.

— Да, он очень гордится, но я не понимаю, как Элвин смог бы победить его без палки. Но даже с ней этот маленький ниггер неплохо отбивался… Пора уходить. Мой старик выбьет из меня всю дурь ремнем с этой чёртовой пряжкой, если я не вернусь вовремя, чтобы сделать работу по дому.

— Спасибо, Ричард, что принёс мне комиксы.

— Да всё нормально.

— Ричард. Не говори здесь «ниггер». Рози Мэй может услышать это слово, и оно может задеть ее чувства.

— О. Ну, ладно.

— И еще кое-что. Ты когда-нибудь слышал о привидении в доме на холме?

— Нет.

— А у железнодорожного полотна?

— Девушка, ищущая свою голову? Мой папа время от времени упоминает о ней и ее матери, и ничего хорошего в том, что он говорит, нет. С другой стороны, он ни о ком не может сказать ничего хорошего, кроме Иисуса. Я был там ночью пару раз, и там жутковато, вот что я хочу тебе сказать.

— Видел привидение?

— Нет. Нет, но говорят, что оно похоже на мерцающий свет.

— Я тут наткнулся на одну загадку, — сказал я. — Кажется, она как-то связана с этой девушкой.

— Что за загадка?

Я вкратце пересказал ему всё, что знал.

— Я слышал от своего папы, что дом Стилвиндов сгорел дотла. Он упоминал об этом несколько раз. Он работал у Стилвиндов, выполнял разную работу по дому и все такое. Но я не знал, что раньше этот дом стоял там, за драйв-ин.

— Тогда еще не было драйв-ин. Когда будешь возвращаться домой, подойди к деревьям на заднем дворе и посмотри наверх. Сам увидишь.

— Я так и сделаю.

Ричард ушел, почесываясь от вшей в волосах.

Рози Мэй поднялась через несколько минут после ухода Ричарда. Она жила с нами с той самой ночи, когда пришла к нам избитая и растерянная. Она все еще спала на диване. Она широко улыбнулась и сказала:

— Я точно говорю, маме мистера Ричарда нужно полить ему голову керосином, чтобы избавить его от этих насекомых. Или щелочного мыла дать. У меня есть одно средство, я его сама приготовила из свиного жира, щёлока и вареных листьев мяты, и я дам ему знатный кусок, если он согласится им попользоваться.

— С ним все в порядке, — сказала я.

— Он пришел навестить тебя, так?

— Да, мэм.

— Ты такой вежливый. Он принёс комиксы?

— Да, мэм.

— Значит, с ним все в порядке, так? Он лучше, чем его папаша.

— Что вы имеете в виду?

— Его папаша, он всегда нервный, как откормленная кукурузой утка перед Рождеством.

— Нервный?

— Ага. Он ударился в эту религию, но, в том виде, в каком он её понимает, она не годится ни для кого, кроме него. Знаешь, двадцать лет назад он был красивым мужчиной. Но не сейчас. Он позволил злобе поглотить его.

— Из-за чего он так зол?

— Господи, да кто бы знал! Просто некоторые люди похожи на хурму: вяжут при рождении, сладкие на короткое время, а потом быстро сгнивают.

Рози Мэй села на стул, на котором недавно сидел Ричард, взяла один из комиксов с моей тумбочки и немного полистала его.

— Я могу спокойно читать их и журналы про кино, но есть слова, которые я никогда не слышала, и которые сбивают меня с толку в книгах.

— Я могу помочь тебе научиться читать лучше, — предложил я.

— И сейчас сможешь?

— Смогу.

— Не думаю, что у меня хватит мозгов выучить больше, чем я уже выучила.

— Конечно же, хватит.

Рози Мэй просияла.

— Думаю, я могу научиться, если захочу. Я ведь научилась читать эти журналы, так? Даже если мне приходилось пропускать и угадывать некоторые слова. Научилась читать то, что читаю сейчас, чтобы знать цены в магазинах и всякое такое. Пришлось научиться, чтобы белый продавец в магазине, мистер Филлипс, не завышал мне цену. Он всегда добавляет лишнего, когда продаёт цветным. Конечно, поскольку нам приходится покупать через черный ход, трудно быть уверенным, что он не поднимет цены до того, как мы их увидим.

Рози Мэй почесала свою курчавую голову.

— Или у меня завелись жучки мистера Ричарда, или мне кажется, что они у меня есть. Я пойду вниз, умоюсь и приготовлю обед. Хочешь, я принесу тебе еду?

— Если вам не сложно.

— Ни сколько. И не вздумай лежать и жалеть себя. У тебя сломана нога. Есть мальчики, которые не могут и никогда не смогут ходить. С тобой все будет в порядке. Ты поправишься. Ты маленький белый мальчик из хорошего дома, с хорошими мамой и папой. А ведь ты мог бы быть мной.

— Хорошо, Рози Мэй. Я не буду жалеть себя. Но и с тобой все в порядке.

— Благодарю, мистер Стэнли.

— Просто Стэнли.

— Ага. Знаешь, твой папа починил велосипед. Он заменил несколько спиц, нашёл другой велосипед среди хлама и использовал его детали, чтобы починить твой. Он покрасил его для тебя. Он больше не ржавый. Теперь он синий.

— Это здорово.

Рози Мэй ушла, и, вопреки ее словам и моему с ними согласию, я лежал, жалея себя, а Нуб разлёгся у меня на груди, закрыв глаза и дрыгая одной ногой, как будто ему снился дурной сон.

Вероятно, про машину, которая его чуть не переехала.

В последующие несколько дней я в основном оставался в своей комнате с Нубом. Папа заставил Бастера запустить «Головокружение» на неделю, но так и не пригласил никого на специальный показ.

В конце концов я посмотрел его с веранды, где стояли колонки, и подумал, что он глупый. Я не мог поверить, что кто-то может быть таким глупым, каким был Джимми Стюарт в том фильме.

Вскоре после этого мы стали крутить ковбойский фильм с Джоном Уэйном. Этот фильм мне понравился.

У меня сильно чесалась нога, и я распрямил вешалку для одежды, чтобы засунуть ее под гипс и почесать. Я носил эту вешалку с собой, куда бы ни пошел. Я назвал ее Ларри.

Однако хуже зуда, меня доставала моя голова. Она действительно болела. Не все время, но достаточно часто, и когда появлялась боль, казалось, что меня снова сбил «Мак». Казалось, что в моей голове образовалась трещина, и мозги вот-вот вытекут наружу. Но все, что у меня было — это большая синяя шишка, пульсировавшая так, как будто у меня растёт вторая голова.

Когда голова не пыталась убить меня, я читал книги о братьях Харди, а когда мне это надоедало, я вытаскивал коробку из-под кровати и снова принимался за чтение писем и дневника, на этот раз более внимательно и до конца.

Я начал кое-что узнавать о Маргрет, у меня появилась уверенность, что это та самая Маргрет, что погибла у железнодорожного полотна с отрубленной головой. В письмах были намеки.

Она рассказывала о том, как по ночам слышала, как проезжают поезда, и как дребезжат стекла в окне ее спальни, как тоскливо звучал гудок, и как много ее мама пила и кричала на нее. Она писала о «друзьях» своей мамы и о том, как она принимала их у себя, а они платили ей деньги. Она никогда не упоминала, к чему все эти друзья и деньги, но теперь, после разговора с Кэлли, когда я немного узнал о мире, все начало быстро складываться воедино.

Я также начал замечать одну странность. По ночам, когда я ложился и закрывал глаза, чтобы уснуть, у меня возникало ощущение, что в комнате кто-то есть. Я чувствовал холод во всем теле и думал, что если открою глаза, то кто-то будет стоять у моей кровати, нависая надо мной, как тень, возможно, та самая тень, которую я видел в доме Стилвиндов на холме.

Я боялся что, чем бы это ни было, оно схватит меня и потащит за собой через тонкую темную линию, отделяющую мир живых от мира мертвых.

Через некоторое время это ощущение проходило, и я просыпался обессиленным, обычно в окно уже светило солнце, а Нуб лежал рядом со мной на спине, задрав ноги кверху, запрокинув голову, открыв рот и высунув язык.

Это чувство было настолько сильным, что я начал подозревать, что кто-то действительно заходит ночью в мою комнату.

Кэлли?

Может, мама или папа приходят проведать меня из-за ноги, чтобы убедиться, что со мной все в порядке?

Может быть, именно письма и записи в дневнике пробуждали во мне такие чувства. Думал о Маргрет (я больше не называл ее «Эм», потому что был уверен, что это должна быть Маргрет) и о том, как она умерла, там, внизу, у железнодорожного полотна, с отрубленной головой, о рассказах о ее призраке, бродящем вдоль рельсов.

В своих письмах Маргрет писала Джею, что скучает по нему и надеется скоро его увидеть. Она рассказывала о деревьях, растущих в том месте, где она жила, о больших кизиловых рощах и о том, что слышала, будто из кизила был сделан крест, на котором висел Иисус. Что белые цветы, распустившиеся на кизиловом дереве, имеют внутри маленькие красные пятнышки, похожие на капли крови, пролитой Иисусом. Что они — Божье послание, напоминающее нам о том, что Иисус отдал свою жизнь на кизиловом кресте.

История с кизиловым крестом была популярной в то время, хотя, когда я вырос и стал читать о подобных вещах, я никогда не встречал серьезных упоминаний об этом. Большинство соглашалось, что кресты, используемые римлянами, могли делаться почти из чего угодно, только не из кизила.

Но Маргрет писала о всяких подобных вещах. Она была мечтательницей, и мне нравились ее мечты.

В дневнике было много страниц, где Маргрет упоминала о беременности, рассказывала, что они могли бы сохранить ребенка, вырастить его, по ее словам, «несмотря ни на что».

Когда мне, наконец, надоели письма и страницы дневника, я сложил их обратно в коробку и, опираясь на костыли, прошёл через комнату к шкафу. Я поставил коробку на верхнюю полку за своей ковбойской шляпой и боевым индейским убором и заметил, что что-то съело кончики перьев.

Ну и ладно, я больше не носил этот убор. Я уже перерос игры в ковбоев и индейцев. Я даже убрал свою енотовую шапку Дэви Крокетта в деревянный сундук. Теперь идея носиться по двору верхом на невидимой лошади со шкурой енота на голове или в индейском боевом уборе казалась мне глупой.

Я доплелся на костылях до кровати и лег. С помощью Ларри я почесался под гипсом и на какое-то время перестал думать о Маргрет.

Следующий день я провел в шезлонге рядом с проекционной будкой, расположившись в тени и читая книгу Эдгара Райса Берроуза «Тарзан Ужасный». Нуб лежал у моих ног и дремал.

Я ненадолго прервал чтение, чтобы потянуться, и понял, что солнце садится. Я был поражен, обнаружив, что провел весь день, за исключением короткого похода в туалет и обеда, в шезлонге за чтением.

Несмотря на поздний час, было по-прежнему жарко, как на сковородке, и когда я вернулся к своей книге, по моему лицу тек пот.

— Тебе лучше надеть шляпу, парень. Только идиот может так сидеть на солнце.

Я испуганно обернулся. Нуб поднял голову, чтобы посмотреть, кто там, но снова опустил ее и закрыл глаза.

Это был Бастер Эббот Лайтхорс Смит, он нес два бумажных пакета. В один из них была плотно завернута бутылка. Лишь крышка и горлышко оставались на виду. Он отпер проекционную будку и скользнул внутрь.

Он оставил дверцу открытой, чтобы жаркий воздух выходил наружу. У него там был вентилятор, и он поднял его, поставил на стул и включил. Вентилятор мог поворачиваться слева направо, но он закрепил его, чтобы тот не двигался. Он сел на стул напротив, залез в бумажный пакет, достал открывашку, откупорил бутылку и сделал большой глоток.

— Дерьмо, — сказал он, опуская бутылку на стол. — Никогда не пробуй эту дрянь, парень. Видел, как она сбивала с ног многих ниггеров, и белому парню от нее тоже не будет проку. Если плеснуть её в стеклянную банку с крышкой и посадить туда насекомых, они погибнут. Это должно тебе о кое о чём сказать. Так что тебе ничего такого не нужно.

— Нет, сэр.

Он сдвинул вниз пакет и достал бутылку «RC Cola».

— Я тебя одурачил, да?

— Да, сэр.

Но я почувствовал запах алкоголя и понял, что он прикладывался к спиртному перед приходом сюда.

— Я просто шучу. Не хотелось бы, чтобы ты подумал, что я пью на работе. Твоему папе это может не понравиться, а мне бы не хотелось искать другую работу, где нужно разгребать гравий под таким палящим солнцем. Как тебе книга? Это та, где Тарзан находит динозавров, людей с хвостами.

— Вы читали её?

— Ты думаешь, ниггеры не читают?

— Я этого не говорил.

Бастер засмеялся.

— Вижу, у тебя тарелка стоит рядом со стулом. Ты обедал здесь?

— Обедал. Мне её принесла Рози Мэй.

— Эта старая толстая ниггерша?

Я не знал, что на это ответить, поэтому промолчал. Я никогда раньше не разговаривал с Бастером, и этот разговор показался мне необычным. Обычно он был задумчивым и угрюмым, его брови были хмуро сдвинуты. Но я предположил, что он перед приходом на работу выпил достаточно, чтобы настроиться на дружелюбный лад.

Папа знал, что Бастер пьет, но пока это не сказывалось на работе Бастера, то и не было серьезной проблемой.

— Ты знаешь, что сегодня мой день рождения? — сказал он.

— Нет, сэр.

— Ну, так оно и есть. Ты знаешь, сколько мне лет?

— Нет, сэр.

— Угадай.

— Сорок?

Он рассмеялся.

— Ты пытаешься мне польстить, малыш, вот что ты пытаешься сделать? Сорок я видал очень давно. Попробуй сказать «семьдесят один».

— Попробуй сказать «семьдесят восемь», — послышался голос Рози Мэй.

Она вышла из дома со стаканом лимонада для меня. Несмотря на свой рост, она могла двигаться бесшумно, как индеец, когда хотела. Я даже не услышал хруста гравия.

— Ты ничего не знаешь, женщина.

— Я знаю, что ты врёшь. Ты видал свои семьдесят по крайней мере восемь или девять лет назад.

— Ну, я ведь не выгляжу на семьдесят, правда?

— Конечно, выглядишь. Ты выглядишь примерно на сто сорок пять, если хочешь знать мое мнение.

— Иди в дом. Мы тут с молодым человеком разговариваем. Это не твое дело. Почему бы тебе не пойти туда и не пожарить курицу или что-нибудь в этом роде. Я бы и сам не отказался от курицы. У меня в пакете нет ничего, кроме сэндвича с болонской колбасой.

— Да ещё, в придачу, примерно две кварты виски уже в тебе, плюс полбутылки «RC», остальное — брехня.

— Я только что говорил этому парню, чтобы он держался подальше от алкоголя, да, парень? И он видел, как я открывал эту бутылку. Разве не так?

— Да, сэр.

— Почему бы вам не пойти в дом, мистер Стэнли? Я приготовила для вас свежее печенье. Я отнесу лимонад. Вам не обязательно торчать здесь с этим стариком.

— Да, мэм. Счастливого дня рождения, сэр.

— Ты чертовски прав, счастливого. Счастливого, счастливого, счастливого.

Я сунул книжку о Тарзане в задний карман и поковылял внутрь, Рози Мэй последовала за мной, Нуб тащился в хвосте.

Когда мы зашли внутрь, Бастер окликнул Рози:

— Твоя задница похожа на двух поросят, намазанных жиром, трущихся друг о друга в мешке, женщина. Но я хочу, чтобы ты знала: я ничего не имею против свинины.

— По крайней мере, это счастливые поросята, — сказала она. — А в тебе нет ничего счастливого.

— Раз они такие счастливые, почему бы тебе не выпустить их из мешка и не дать им повеселиться, побегать немного?

— Ты никогда не увидишь этих поросят, старый дурак.

Сидя за столом, я спросил:

— Ему правда за семьдесят?

— Он жил здесь задолго до моего рождения. Жил, когда моя мама была еще девочкой. Но он прав, он не выглядит на свой возраст. На самом деле он выглядит очень даже неплохо. У него такие белые вьющиеся волосы и все такое.

— Они черные, Рози Мэй.

— Нет, они белые, и выглядят лучше, когда он оставляет их белыми, как он делал это раньше. Сейчас он стал мазать их кремом для обуви.

— Кремом для обуви?

— Точно. Подойди к нему поближе, и почувствуешь запах. Он выглядел умным, когда оставлял их белыми. А он умный, не то что я.

— Вы не глупая, Рози Мэй. Я же вам говорил.

— Ну… я не образованная.

— Это не одно и то же.

— Что касается Бастера, то он мне не нравится.

— А говорите так, будто нравится.

— Нравится? Ну, он мог бы мне понравиться, если бы не пил. У меня уже есть пьющий мужчина. Я не собираюсь заводить второго. К тому же, он слишком стар для меня. И в нем есть что-то злое. Не такое злое, как у Буббы, наверное, но, я думаю, с меня хватит этих злых и склочных мужчин.

— Не похоже, что вы ему нравитесь, Рози.

— О, я ему нравлюсь. Я вижу.

Рози Мэй ушла по своим делам. Я сидел, пил лимонад и ел печенье. Я достал из кармана книгу о Тарзане и вернулся к чтению, но читал недолго.

Я вышел на улицу на костылях, Нуб был рядом со мной. Думаю, на самом деле он хотел остаться внутри, в комнате с вентилятором, но все же последовал за мной. У него была целеустремленная походка, которую он выбирал, когда долг брал верх над его желаниями. Двигался быстро, опустив голову и помахивая хвостом. Собака на задании.

Уже почти стемнело, и скоро должен был начаться фильм. Я оперся на костыли и посмотрел на колонки, торчащие, как чахлые деревца, на проекционную будку и заднюю ограду, думая о том, что находится за ней.

Бастер сидел в моем шезлонге со своей «RC». Он окликнул меня.

— Ты, наконец, избавился от этой старой ведьмы?

Я не хотел, чтобы Рози Мэй услышала подобные разговоры, поэтому, опираясь на костыли, направился к нему.

— Мы с Рози Мэй друзья, — сказал я.

— Правда? Часто ходишь к ней домой?

— Она живет здесь.

— Где она обитает?

— Она спит на диване.

— Что, не достойна кровати?

— У нас нет ещё одной кровати. Она поживет у нас, пока не найдёт другое жильё.

— А почему она живет у вас?

Я подумал, что это его не касается, и ответил:

— Просто ей сейчас негде жить.

— Когда ты говоришь «друзья», ты имеешь в виду, что она прислуживает тебе, заботится о тебе. Но это не делает вас друзьями.

— Это ее работа. Ей за это платят.

— Сколько?

— Я не знаю.

— Готов поспорить, это даже не половина того, что получала бы белая женщина за такую работу.

— Я не знаю ни одной белой женщины, которая бы выполняла такую работу.

— Это верно. Подумай об этом.

— Ну, мне пора возвращаться.

Я повернулся, чтобы уйти, и Нуб, снова улегшийся на землю, встал. Он как бы вздохнул, словно намекая на то, что я — пацан, который никак не может определиться.

— Эй, у меня же сегодня день рождения. Мне бы не помешала небольшая компания. Этот пес особенный — ходит за тобой по пятам.

— Это Нуб, — сказал я. — Он хороший пес.

— Да, он выглядит хорошо. Нет ничего лучше хорошей собаки, да?

— Да, сэр.

— Что случилось с твоей ногой?

Я рассказал ему. Я не упомянул, что заходил в дом Стилвиндов, но когда я закончил, он сказал:

— Ты, должно быть, испугался там, в доме на холме, раз так говоришь. Испугался настолько, что выехал прямо под колеса грузовика.

— Я этого не говорил.

— Нет, но я это сказал. Я постоянно слышу, что в том доме водятся привидения. Дети так думают. Но это не так. Знаешь, кого ты видел?

— Я не говорил, что я кого-то видел.

— Ты видел старую миссис Стилвинд. Она сумасшедшая. Убегает из дома престарелых, куда её поместили, и отправляется туда. Никто не спешит за ней. Они знают, где она. Они отправляются туда и забирают ее, когда им удобно. Она приходит к тому дому через заднюю дверь, там, где лес. Там есть тропинка, она ведет прямо к дому престарелых. Ты этого не знал, правда?

— Вы уверены?

— Я знаю цветных, что работают в доме престарелых, подтирают их старые белые задницы и дают им зеленый горошек. Они рассказали мне о ней. Я, конечно, мог тебе просто всё наплести, но какой вариант звучит более правдоподобно? Подумай. Разве знание о том, что это могла быть миссис Стилвинд, не делает то, что ты видел там, менее жутким?

— Наверное.

— Значит, ты все-таки видел ее?

— Я видел тень, похожую на старуху.

— Ты видел именно то, что тебе показалось. Тень пожилой женщины. Не призрак. Жизнь часто дает четкие ответы, но есть и такие ситуации, когда даже вопросы не ясны. Это не как в кино, где все всегда сходится. Ты знаешь, кто такой Шерлок Холмс?

— Я видел его по телевизору.

— Почитай рассказы. Мистер Шерлок Холмс говорил примерно следующее: отбросьте всё, что не могло иметь места, и то, что останется, каким бы невероятным ни казалось — и есть истина. Вот что он говорил. Или что-то близкое к этому. Но, видишь ли, сначала нужно избавиться от всего лишнего.

— Нужно смотреть на вещи внимательно. Как только ты решишь во что-то поверить, ты, скорее всего, будешь придерживаться этого убеждения, даже если оно не соответствует действительности. Понимаешь, о чем я?

— Да, сэр.

— Я просто болтаю, верно?

— Все нормально.

Бастер помолчал, словно решая математическую задачу. Потом отпил колы и вытер рот.

— Я хочу тебе кое-что сказать, парень, но только помалкивай. Я выпил. Я стараюсь не пить на работе. Ну, просто время от времени пропускаю по чуть-чуть. Но сегодня, в мой семьдесят четвертый день рождения, я выпил немного больше. У меня развязался язык. Не принимай это на свой счет. Обычно я не такой разговорчивый. Но сейчас, когда во мне столько выпивки и у меня день рождения, я настроен довольно дружелюбно. Ты понимаешь, о чём я?

— Да, сэр.

— Некоторое время назад, — он вытащил металлическую фляжку из своего пакета с ланчем, — я добавил немного вот этого в свою «RC». И я не хочу останавливаться на достигнутом. Не знаю, зачем я это рассказываю. Ты же не станешь рассказывать своему старику, правда? Он меня уволит. И, возможно, ему следовало бы так сделать.

— Нет, сэр. Я имею в виду, я не собираюсь этого делать.

Бастер кивнул и продолжил:

— Примерно через полчаса стемнеет. Они толпой припрутся сюда, чтобы посмотреть этот ковбойский фильм с Джоном Уэйном. Я сам с нетерпением жду его и смотрю каждый вечер. Лучшего места, чем здесь, в проекционной кабине, не найти. Ты здесь главный, сынок. Заходи. Я не кусаюсь.

Бастер встал с шезлонга и зашел в кабину. На самом деле мне не хотелось заходить с ним в домик, ведь он так напился, но и обижать его я тоже не хотел. Я поковылял за ним, а Нуб следовал за мной по пятам.

Бастер открыл круглую коробку, достал катушку, повертел ее в руках и вставил в проектор, плавно, как солдат, заряжающий пулемет.

— Когда я не пью, у меня не получается так плавно, — сказал он. — Останься здесь, со мной, я покажу тебе, как управлять машиной. Я могу в любой момент отключиться. Тогда твоему папочке понадобится кто-то, кто будет этим заниматься. Черт, я не думаю, что он знает, как это делается. Я просто занимаюсь тем же, чем занимался до того, как он купил этот кинотеатр. Знаешь, прямо за этим домом раньше стоял красивый дом, и перед ним была большая лужайка. Здесь не было ни драйв-ин, ни шоссе.

— Да, сэр, я знаю.

— Говоришь, знаешь?

Я рассказал ему об обломках дома на деревьях позади нас.

— Это был прекрасный дом. Сгорел дотла вместе с этой маленькой девчушкой Стилвиндов.

— Вы знали Стилвиндов?

— Ну, мы с ними не то чтобы ходили на одни и те же вечеринки. Понимаешь, о чем я говорю? Но я знал, кто они такие. Всегда было что-то странное с тем сгоревшим домом и той девчушкой в нем. Ходили разные разговоры, но в основном это были просто разговоры.

В проекционной будке было несколько стульев, и мы уселись на них.

— Что было странного? — спросил я.

— Слышал рассказ от Джукса[20] — его так зовут, потому что он иногда играет блюз в музыкальных клубах. Он мой двоюродный брат и ночной сторож в полицейском участке, средней школе и газете. Он собирает обрывки историй из разных мест. Белые люди не особо обращают внимание на цветных. Джукс сказал, что та девчушка сгорела, и полицейские нашли проволоку, обмотанную вокруг ее запястий и лодыжек.

— Проволоку?

— Кто-то привязал ее к кровати, паренёк.

— Вы уверены?

— Нет, не уверен. Джукс случайно услышал об этом, когда убирался. Если что-то и было, то никто никогда ничего не сделал и не сказал, потому что в этом были бы замешаны Стилвинды, а никто не хочет связываться с богатыми людьми.

— Они думали, что Стилвинд привязал ее к кровати и поджег дом вместе с ней?

— Вместе со всеми. Только остальные смогли выбраться. Кроме этой маленькой девчушки. Она сгорела, потому что пожар начался в ее комнате, и она не могла выбраться. Таковы факты со слов Джукса. Я не уверен, что правильно ли он расслышал и пересказал. Но, говорят, было слышно, как она кричала, когда дом горел. Голос был похож на вой старой раненой пантеры. Ее мама пыталась вернуться туда за ней. Но пламя было слишком сильным. Люди удержали ее, иначе она побежала бы прямо в огонь и сгорела бы сама.

— Если полиция считала, что это сделал один из Стилвиндов, почему они его не арестовали?

— Попридержи коней. Возможно, это и мог сделать кто-то из Стилвиндов. Если бы они арестовали Стилвинда, состав полиции изменился бы за одну ночь. В те времена Стилвинды были еще могущественнее, чем сейчас, потому что город был не таким большим, а они зарабатывали большие деньги.

— Почему Стилвинды не остались на холме после того, как переехали туда? Почему они съехали?

— Считается, что там обитает призрак той маленькой девчушки, что сгорела. Говорят, она последовала за ними в тот дом. Они не стали отстраивать его заново, потому что не хотели вспоминать о трагедии, поэтому построились вон там, на холме. Но я думаю, что воспоминания последовали за ними на тот холм, а не призраки. Они не смогли сбежать достаточно далеко. Может быть, они вообще не могли сбежать. Призраки — это ж воспоминания, сынок.

— Как вы думаете, кто из Стилвиндов устроил пожар?

Бастер рассмеялся.

— Парень, ты просто нечто. Я же говорил тебе, что ни у кого нет доказательств того, что кто-то из них устроил пожар… Конечно, думаю, что можно поиграть с идеями. Нужно рассмотреть все возможности. Многие думали, что это Джеймс, потому что он был молод и, возможно, играл с огнем. Но, черт возьми, он был подростком, так что, если он это сделал, то не просто забавляясь. И если это был он, то почему он связал свою сестру? Был ли он жесток? Ревновал? Имел на нее зуб? Кто знает? Семьи — это как окна с занавесками. Некоторые люди не закрывают занавески. Большинство из них открывают и закрывают их время от времени, а некоторые вообще не открывают, и никому никогда не удается заглянуть внутрь. Так что никто из нас, посторонних, на самом деле не знал, что происходило в их семье.

— Давай прикинем. Была старшая сестра, но она уехала до того, как все это случилось. Никто не думает, что это сделала мать, потому что она была так подавлена всем этим. Рассказывали, что, когда они переехали на холм, она увидела свою дочь ночью в изножье кровати, горящую, протягивающую руки за помощью. Это было выше ее сил. Она нашла спасение в безумии.

— А еще был отец. Старик, хотя и не такой старый, как я. Он съехал из дома, когда его жена сошла с ума, и стал жить в отеле в центре города. В отеле «Гриффит».

— Отец все еще живет в том отеле?

— Думаю, что да. Тебя очень интересуют эти люди, верно?

— Вы знали девушку по имени Маргрет?

— Маргрет? О ком ты говоришь, парень?

Я рассказал ему о шкатулке, письмах, призраке и обо всем остальном. Как только я начал, я уже не мог заткнуться. Можно было подумать, что я тоже был пьян.

— Я помню ту девушку. Я просто не помнил ее имени. Эти два события, произошедшие за одну ночь, стали большой неожиданностью. Пожар и убийство. Маргрет, ну, она была дочерью женщины, любившей принимать у себя мужчин, понимаешь, о чем я?

Будучи недавно посвящённым, я понял, что он имел в виду.

— Да, сэр.

— Я знаю маму этой маленькой девушки не понаслышке. У нас с ней были общие дела. Она до сих пор живет в том же доме. Она популярна среди цветных, потому что она светлее. В основном, я думаю, потому что похожа на белую или мексиканку. Печально, парень, когда темнокожий мужчина чувствует себя лучше, находясь рядом со светлой женщиной. Во всём этом есть какая-то боль.

— Поэтому вы и были с ней?

— Ты слишком молод, чтобы говорить о таком. Но я скажу, что не видел ее много лет. А что касается того, почему я был с ней, то это потому, что она была дешевкой. Это ужасная правда. Мне всегда нравились женщины, черные как ночь. Но более всего, мне нравится заключать выгодные сделки. Всегда нужно выбирать лучшее предложение. Не стоит бросаться на первое попавшееся предложение… Винни Вуд, так ее звали. Я только что вспомнил.

— Значит, ее дочь была Маргрет Вуд?

— Думаю, она пользовалась фамилией Вуд. Ты настоящий маленький сыщик, правда, парень? Это хорошо. Ты мог бы стать полицейским, когда вырастешь.

— Никогда об этом не думал.

— Ты расследуешь это дело, верно?

— Мне любопытно.

— Это как раз то, что нужно, чтобы стать законником. И самое приятное, это когда все части загадки встают на свои места, щелк, щелк, щелк, как замок в сейфе… Раньше я был законником.

— В самом деле? Техасским рейнджером?

— Никаких цветных рейнджеров, сынок. Но я был законником.

— Мой дедушка был известен как Дэдвуд Дик[21], как и многие другие. Он утверждал, что он настоящий, по крайней мере, так мне сказал мой папа. Говорил, что он был тем самым Дэдвудом Диком, о котором писали в грошовых романах. Ты ведь не знаешь, что такое грошовый роман, не так ли? Это вроде книги или журнала. Приключенческие истории о жителях Запада. Папа был следопытом в армии США. Он помог выследить Джеронимо[22]. Мой отец сам был наполовину индейцем, семинолом. Но он не был похож на меня. Он был черным, как старый уголёк, и ездил на большом белом коне с черными гривой и хвостом. Это я помню. На нем было белое сомбреро, застегивающееся спереди, брюки и прекрасные мексиканские сапоги со шпорами. В нем была своя изюминка. Говорили, что он гулял не только с цветными и индианками, но и с белыми мексиканками. Он был смертельно опасен и прекрасно обращался с оружием. Он познакомился с молодой женщиной, частично семинолкой, частично африканкой и частично каджункой, и она стала моей матерью. Так что во мне много индейского, а также цветного и каджунского. Я вырос в семье, занимавшейся торговлей, и в итоге жил с матерью на индейской территории, в Оклахоме. Однажды мой отец уехал торговать, и больше о нем никто ничего не слышал. Думаю, его схватили индейцы. Моя мать часто говорила, что индейцы его достали, это точно. Скво.

— Я стал называться семинолом Лайтхорсом[23], когда мне было шестнадцать. Позже я добавил к своему имени Лайтхорс. Лайтхорс — семинольский законник, представитель племени, бывшего частью Пяти Цивилизованных Племен[24]. Ты слышали о таком, верно?

— Нет, сэр.

— Индейцы. Крики. Чероки. Чокто. Семинолы. Чикасо. Все они составляли то, что белые люди называли Пятью Цивилизованными Племенами. У них были свои законы, и они управляли людьми, когда дело касалось индейцев. Мне нравилась эта жизнь, но она подошла к концу, и я переехал в Восточный Техас. С тех пор я здесь. Нигде и никогда мне не было так хорошо, как в те дни. Тогда никто не называл меня ниггером. По крайней мере, в лицо.

— Вы говорите это слово.

— Какое?

— Ниггер. Вы его говорите. Как и Рози Мэй.

— Это уже вошло в привычку. Но позволь мне дать тебе совет, как сказала бы моя мама. Цветным не нравится, когда белые так говорят. Понимаешь? Мне даже не нравится, когда так говорят цветные, если они говорят со злостью.

— Лайтхорс арестовывал людей?

— Арестовывал. Даже казнил, если было нужно.

— Правда?

— Именно так. Я знал парня по имени Боб Джонстон. Он был в основном семинолом. В нем было немного белой крови, но капля индейской делала его семинолом. Многие цветные, у которых была хоть капля, предпочитали быть семинолами. К ним относились лучше. Некоторые цветные просто присоединялись к семинолам, становясь членами племени. В них не было ни капли индейской крови.

— В общем, Боб подрался со своим другом, тоже семинолом, и убил его в пьяной драке. Совет племени приговорил его к смертной казни. Никто не собирался держать его в тюрьме, потому что ее не было, поэтому его отпустили, указав, в какой день ему следует прийти на казнь. Он явился в тот день, что не было чем-то необычным. Так было принято у наших людей. Они накормили его сытным обедом, посмеялись вместе с ним, дали ему покурить, глотнуть виски, и, если бы нашли кого, то они, возможно, дали бы ему и женщину. После того, как он поел, они прикололи ему на грудь белое бумажное сердечко в том месте, где, по их мнению, оно билось, и он растянулся на земле на одеяле, а мне и еще одному цветному парню дали задание застрелить его.

— Один человек зажал Бобу нос и рот, чтобы он не мог нормально дышать, и Боб даже не пытался сопротивляться. Я и еще один парень, Камси его звали, нагнулись и выстрелили ему прямо в это бумажное сердечко из наших винтовок. Я помню, у меня была старая винтовка Генри[25], и когда он лежал там, на земле, а я держал дуло винтовки всего в дюйме от его груди, и все еще боялся промахнуться, так сильно меня трясло.

— Мне нравился Боб. Он был хорошим парнем. Как и я, он слишком любил выпить, и из-за этого у него бывали неприятности. Черт возьми, у меня тоже бывали неприятности, но никто никогда не стрелял в меня из-за них. Я вспоминаю об этом время от времени. Вспоминаю о том, как старина Боб лежал там, не дыша, а мы с Камси выстрелили ему в грудь.

— Я бы не вернулся, если бы меня отпустили, — вставил я.

— Но Боб вернулся. У него была честь. Честь тогда была важна… Как тебя зовут?

— Стэнли.

— Не возражаешь, если я буду называть тебя просто Стэн?

— Нет.

— Если человек давал слово, он держал его, даже если это означало его смерть. По крайней мере, так было у семинолов. Не могу сказать, что я поступил бы так же, как старина Боб. Черт, думаю, я с тобой согласен. Я бы сбежал.

— Как вы могли застрелить его, если он вам нравился?

— Боб нарушил закон. Закон есть закон, и ему следовало его соблюдать. Моя работа заключалась в том, чтобы поддерживать закон племени, и я ее выполнял. Не могу сказать, что я был сильно доволен этим, но он действительно убил человека, и для этого не было никаких причин, кроме слишком большого количества огненной воды… Они уже начинают собираться.

Я увидел, как в мягкой темноте подкатывают машины, паркуются рядом с колонками и гасят фары.

— Как насчет того, чтобы я поподробнее рассказал тебе об этом проекторе? — спросил он.

Той ночью, лежа в постели, мне приснилось, что я почувствовал запах дыма. Ощущение было настолько сильным, что я попытался проснуться и посмотреть, не начался ли пожар в моей комнате.

Но было и другое ощущение, пугавшее больше, чем дым. Это было ощущение, что в комнате кто-то есть. На этот раз оно было сильнее, чем когда-либо, и мне потребовались все мои мужество и силы, чтобы открыть глаза.

Когда я сел в постели, запах дыма сразу же исчез. Но я все еще испытывал неприятное ощущение, что кто-то движется в тени. Я нащупал лампу у кровати, включил ее, но никого не увидел.

Комната была пуста.

Я попытался вспомнить, что Бастер говорил мне о том, что можно думать о чем-то, но не позволять себе принимать решение, пока не будешь уверен наверняка.

Но ночью, похоже, это не слишком помогало.

Я заметил, что дверца шкафа была слегка приоткрыта.

Перед сном я достал оттуда свежую подушку. Может, я не закрыл дверцу до конца?

Я долго сидел на кровати, потом медленно сбросил одеяло, взял костыли и направился к шкафу, опасаясь, что в любой момент дверца распахнется и за ней окажется…

Я пребывал в нерешительности.

Я взялся за дверную ручку, начал было открывать дверцу, но решил, что веду себя глупо. И захлопнул ее. Внутри послышалось какое-то шуршание. Возможно, что-то из моего барахла сдвинулось.

Или что-то легло.

Каждый дюйм моей кожи покрылся мурашками. Я добралась на костылях до кровати, спиной чувствуя холод, в комнате, которая была какой угодно, но только не холодной. Вентилятор на окне разгонял горячий воздух, а трубка водяного охлаждения за его задней стенкой создавала скорее духоту, чем комфорт, но в тот момент мне было холодно, как телу на охлаждающей доске[26]. Я забрался обратно в постель, сел, прислонившись к изголовью, натянул одеяло до шеи и уставился на дверцу шкафа. И не стал выключать свет.

Тогда я решил, что что-то, должно быть, последовало за мной из дома на холме и бродило по теням моей комнаты, а также пряталось в моем шкафу, возможно, под кроватью.

Что-то не из этого мира.

Однако со временем сон оказался сильнее страха, и я заснул с включенным светом и проспал до позднего утра.

В придающем здравомыслия свете дня я наконец набрался смелости заглянуть в шкаф.

Оттуда, виляя хвостом, вышел Нуб. Я почувствовал себя идиотом, вспомнил мудрые слова Бастера и навсегда запомнил их. По сей день я остаюсь скептиком.

На следующий день, жарким утром, около полудня, я выглянул в щель между водяным вентилятором и оконной рамой и увидел крупного чернокожего мужчину, стоявшего на обочине шоссе и смотревшего на наш драйв-ин.

Я никогда раньше его не видел. Я подобрался к щели, опустился на колени и выглянул наружу. Он был крупным и высоким, в широкополой шляпе, рабочей рубашке и комбинезоне. Он просто стоял и смотрел, покуривая сигарету. Возможно, он любовался фреской, кавалерией и индейцами.

Через некоторое время он выбросил окурок и ушел. В то время я не придал этому особого значения.

Внизу меня встретила Рози, она слонялась по гостиной, смахивая пыль тряпкой. Я прошёл на кухню, налил себе стакан молока.

Через раздвижную стеклянную дверь я увидел Бастера на заднем дворе. Он нес банку с краской и кисть. До времени его обычного выхода на работу оставалось ещё несколько часов, и я удивился, увидев его.

Когда я направился к выходу, Нуб посмотрел на меня, как будто собираясь встать, но на этот раз он остался лежать на прохладном кафельном полу кухни. Даже верный пес иногда нуждался в отдыхе.

Я подошел к проекционной будке, попытался завязать разговор, но он был не в настроении. Казалось, что над ним нависла темная туча, полная грома и молний. Он был не в настроении разговаривать и так и сказал мне об этом.

— Сегодня не мой день рождения, паренёк, и я не пьян. У меня много работы. Без обид, но мне действительно сейчас не нужна компания.

— Извините.

— Не извиняйся, просто оставь меня в покое.

Я доковылял на костылях до драйв-ин, зашел внутрь и сел за стол. Подошла Рози Мэй и спросила:

— Этот старик задел твои чувства, да?

— Нет.

— Да, задел. Я видела, как у тебя вытянулось лицо. Не обращай внимания на этого старого хрыча. Он просто испорченный старик. Сегодня он счастлив, а на следующий день злится.

— Вчера он был милым.

Рози Мэй села за стол.

- Мистер Стэнли… Стэнли, он такой. Капризный, как старая дойная корова, только хуже. Он считает себя крутым ниггером. Слышала, что он, по слухам, был кем-то вроде законника в индейских племенах. Якобы он наполовину индеец или что-то в этом роде.

— Он мне об этом рассказывал.

— Я даже не уверена, правда ли это. Он может быть просто одним из тех краснокожих ниггеров из Луизианы. Он пьет, и в один прекрасный момент это делает его дружелюбным, а в другой — похожим на ядовитую змею, которую встряхнули, а потом отпустили.

— Сегодня он не пил.

— Может быть, когда он не пьет, он и есть настоящий. А может, это желание выпить делает его таким. Таковы уж эти пьяницы, и это никогда не их вина, как они говорят. Слышал, как они говорят: «Никогда не доверяй никому, кто не пьет»? Это самая глупая вещь, когда-либо слышанная мной. Тебе лучше не доверять тем, кто пьет, потому что выпивка — это для несчастных. Вот только тогда, по правде говоря, мне следовало бы выпить целый галлон.

— Спасибо, Рози. Мне уже лучше.

— Хорошо. Твои мама и папа поехали в город с Кэлли, чтобы купить ей одежду для школы. Они сказали, что завтра возьмут тебя с собой. Я почитаю свои журналы, только не говори им.

— Вы же знаете, что я не скажу.

— Тогда ладно. Я перечитываю одни и те же слова снова и снова, потому что нигде не могу купить новые. Но я наткнулась на несколько слов, которые не знаю. Я их отметила, чтобы ты мне помог.

— Дайте мне посмотреть.

Она вытащила пару журналов из своей большой сумки, положила их на стол и аккуратно открыла на страницах с загнутыми уголками. Она показала мне слова, которые подчеркнула карандашом. Это были слова, которые я знал. Я объяснил ей, как их произносить и что они означают.

Она шмыгнула в гостиную, сбросила туфли, легла на диван и начала читать. Нуб забрался ей в ноги и прижался к ним. Она шевелила пальцами ног в его шерсти.

Я посмотрел на проекционную будку. Бастер красил ее в свежий зеленый цвет. Мне пришло в голову, что, возможно, именно он и раскрасил забор. Если так, то я подумал, не был ли он тем художником, рисовавшим инопланетян и тому подобное.

Я наблюдал за его работой. В отличие от Рози Мэй, он казался переполненным неиссякаемой энергией, и ему хотелось как-то выплеснуть ее. Я хотел спросить его о картинах на заборе, но не осмелился. Особенно после того, как он себя повел со мной.

Я поднялся наверх на костылях, взял свою книгу о Тарзане, вышел на улицу и сел на длинную веранду, выходившую на драйв-ин. Вскоре я погрузился в мир Тарзана.

Я дочитал книгу почти до конца, когда на меня упала тень. Я поднял глаза. Это был Бастер.

— Стэн, не мог бы ты попросить ту толстушку принести мне лимонада или еще чего-нибудь?

— Я слышала, — отозвалась Рози Мэй из гостиной.

Она открыла окна, чтобы впустить в комнату ветер, и сетки, конечно, не заглушали голоса.

— Мне все равно, слышала ты или нет, — сказал Бастер. — Я просто хочу лимонаду или что-нибудь в этом роде.

В дверях появилась Рози Мэй.

— У меня нет лимонада, ниггер.

— У тебя есть что-нибудь вместо него?

— У меня есть чай со льдом, но в дом ты заходить не будешь. Мистеру Большому Стэнли это не понравится.

— Возможно, у тебя есть что-то еще, что мне понравится. И до этого нет дела мистеру Большому Стэнли.

— Ну, ты получишь только чай со льдом.

Рози Мэй исчезла на кухне. Она вернулась с большой банкой для фруктов, до краев наполненной кубиками льда, и чаем.

— Будешь пить из этого, — сказала она. — Я не хочу, чтобы твои губы касались посуды мисс Гал.

Бастер взял чай и сделал большой глоток.

— Ничто так не освежает, как чай со льдом, особенно в сочетании с хорошей родниковой или сладкой колодезной водой. Я люблю хорошую сладкую воду. У тебя есть печенье, женщина?

— С чего ты взяла, что у меня есть печенье, которым мне захотелось бы угостить тебя?

— У тебя такой взгляд, перед которым трудно устоять мужчине. Сладкий и тёмный, как этот чай. Возможно, даже еще слаще… как печенье.

— Как печенье?

— Ты меня слышала.

Рози Мэй, все еще стоящая за оконной сеткой, улыбнулась.

— Будет тебе печенье, можешь не сомневаться.

Она ушла и вернулась с пригоршней шоколадных печений, испечённых ей накануне.

— А теперь возвращайся к работе, ниггер.

Бастер взял печенье, сел на стул рядом со мной, принялся жевать его и запивать чаем. Потом сказал:

— Позволь мне кое-что сказать тебе, парень. У меня есть свои привычки, и они не очень хорошие. Но я хочу, чтобы ты знал, что я не желаю никому вреда.

— Да, сэр.

— Я тот, кого называют унылым ниггером.

— Да, сэр.

— Я не против, если кто-то рассердится на меня, но я не хочу никого случайно обидеть. Это все, что я могу сказать по этому поводу.

— Да, сэр.

— Если хочешь поговорить сейчас, я поговорю с тобой. Я покрасил большую часть строения.

— Нет, сэр. Не думаю, что мне есть что сказать.

— Как хочешь.

Он пил чай и хрустел печеньем. Мы сидели в тени веранды и смотрели, как волны жара пробегают по территории кинотеатра.

Наконец, я спросил:

— Это вы нарисовали те рисунки на заборе? Космических созданий?

— Так и есть. Однажды я встретил человека, который сказал мне, что видел одну из этих летающих тарелок.

Он захрустел еще одним печеньем.

— Правда?

— Сказал, что видел ещё и маленького человечка. Это было в местечке под названием Аврора, штат Техас. Примерно в 1894 году. Он и еще несколько ковбоев видели, как разбилась большая летающая штука. Сейчас такое называют летающими тарелками. Он сказал, что видел маленького человечка, вывалившегося из нее. Он рассказал мне об этом, когда я работал на ранчо 101.

— Разве Том Микс[27] не работал на этом ранчо?

— Откуда ты знаешь об этом старом киноковбое?

— От моего отца.

— Он рассказывал тебе о нем?

— Да, сэр. Вы знали Тома Микса?

— Нет. Я видел его раз или два, но по-настоящему не был с ним знаком. Мне понравилось это ранчо. Там ко всем людям относились одинаково, если они могли выполнять свою работу. Что касается Тома Микса, то он был настоящим ковбоем, но больше всего меня впечатлил Билл Пикетт[28], и вот его я действительно хорошо его знал.

Я озадаченно посмотрел на него.

— Он был цветным. Он изобрел буллдоггинг, тот, что ты не раз видел на родео. Но Билл делал это зубами. Он спрыгивал с лошади на быка, кусал его за губу и валил на землю. Некоторые люди называли его «Темным демоном».

Мне пришло в голову, что мы отклонились от того, с чего изначально начался наш разговор с Бастером.

— А как насчет летающей тарелки?

— Ну, один парень сказал мне, что тело маленького человечка, виденного им, было похоронено на кладбище в Авроре. Он описал его мне, и я нарисовал его на заборе так, как он и рассказывал. Но зеленый цвет, ну… я сделал его таким, потому что позже люди стали называть их маленькими зелеными человечками. Тот парень, что видел это существо, сказал мне, что оно на самом деле было серым.

— Вы верите рассказу этого человека?

— Нет, но это не делает его рассказ хуже, правда?

— Почему вы не нарисовали еще что-нибудь на заборе?

— Устал и постеснялся попросить ещё красок. Осталась только зеленая.

— Вы рисуете дома?

— Ну, как сказать… Я на прошлой неделе покрасил хижину, в которой живу.

— У вас есть семья?

— Когда-то у меня была жена. Давным-давно, в другом штате. Она была индианкой, довольно красивой, хотя и немного полноватой. Она заболела оспой и умерла. Потом у меня появилась еще одна. Цветная девушка по имени Талли. У нас родилась дочь. Талли сбежала с ниггером с кожей светлее моей и забрала с собой мою дочь Хелен. После этого я больше не хотел жениться.

— Ваши жена и дочь живут здесь?

— В Минеоле[29]. У Хелен есть муж и семья. Мужчина, за которым она замужем, хорошо к ней относится. Работает где-то на железной дороге.

— Вы много о ней знаете.

— Я слежу за ней. У меня есть внуки, им восемь, четыре и два года. Все мальчики. Я видел их только издалека.

— Может, вам стоит с ними познакомиться?

— О да! Хелен будет очень рада встретиться со мной. Она думает, что я заделал ребёнка ее матери и сбежал, но это ее мать ушла, а не я. Но она этому не поверит… Что ж, время всё идёт, а прохладнее не становится, так что я должен посмотреть, смогу ли я закончить.

Войдя в дом, я уселся за стол, держа в руках книгу, но не читая ее. Я решил налить себе чаю, но не успел я, опираясь на костыли, направиться к холодильнику, как Рози Мэй вскочила на ноги. Журналы исчезли в ее сумке быстрее, чем испуганный броненосец в норе.

— Что ты хочешь, Стэнли-младший? Чаю? Давай я принесу его тебе.

— Я могу справиться и сам, — попытался остановить её я.

— Я знаю, — сказала она и подмигнула. — Но я слышу, как подъезжает машина твоего папы.

Я улыбнулся и снова сел за стол. Она налила мне чаю со льдом и поставила передо мной ярко-желтую тарелку с оставшимся печеньем.

— Ты же не скажешь, что я угостил того ниггера печеньем и чаем?

— А какая разница?

— Я не уверена, что твоему папе это понравится.

— Я никому не скажу.

Я услышал как, подтверждая остроту слуха Рози Мэй, открылась дверь и Кэлли, мама и папа со смехом ввалились в дом. У них было несколько пакетов. Они занесли их в гостиную и разложили на диване.

Мама, держа в руках маленький коричневый бумажный пакет с жирными пятнами, поздоровалась с нами и пошла на кухню, а за ней последовали Кэлли и папа. Мама сказала:

— Вы не поверите, на какую распродажу мы попали в магазине K-Woolens. Мы купили все необходимое для школы. Я тоже купила кое-что из одежды и тебе. Я знаю, ты не любишь ходить по магазинам, поэтому я купила тебе джинсы и рубашки. Завтра мы можем съездить туда опять и подобрать тебе обувь. Я хочу, чтобы ты купил тенниски и хорошие туфли. Можно еще купить тебе зимнее пальто. На них сейчас распродажа.

— Мы купили мне пальто, — сказала Кэлли, — но так сложно заставить себя купить его, когда на улице так жарко. Я нашла красивое, расклешённое снизу, я примерю его позже, и еще мне купили очень милые вещи. И мама нашла кое-что для себя. Она заставила папу купить красивые брюки, рубашку и обувь, и мы пошли пообедать в кафе при аптеке.

Папа ухмыльнулся. У него был такой озадаченный вид, как у человека, накупившего гораздо больше, чем ему хотелось. А ведь ему не нужно было почти ничего. Практически ничего.

Взглянув на книгу о Тарзане, папа спросил:

— В этой обезьяны похищают Тарзана?

— Нет, сэр. В этой книге — динозавры.

— Динозавры? Кажется, я мало что знаю о Тарзане.

— Я кое-что принесла тебе, дорогой, — сказала мама. — Вкусный гамбургер и картошку фри из кафе. Там есть и для тебя, Рози Мэй.

— Спасибо, мэм.

Мама положила жирный пакет на стол передо мной. Я открыл его, достал гамбургер и картошку фри и положил их на тарелку рядом с печеньем. Потом пододвинул пакет к Рози Мэй, которая без колебаний села за стол и принялась за еду.

Мама сказала мне:

— Сначала съешь гамбургер, а потом уже печенье. Слышишь, дорогой?

— Да, мэм.

Рози Мэй проговорила:

— Знаете, мой двоюродный брат Джу Уильям готовит в кафе при аптеке.

— Должно быть, у вас это семейное, — сказала Кэлли. — Наш обед был таким вкусным.

Папа выглянул из-за сетки и увидел, что Бастер красит проекционную будку.

— Какого черта Бастер здесь делает в такое время суток? Я не собираюсь платить ему сверхурочные.

Папа посмотрел на меня.

— Он уже был здесь, когда я встал.

— Ну, ему не стоит рассчитывать на дополнительные деньги, потому что у меня их нет… Хотя эту старую будку действительно нужно было покрасить… Не знаю. Может быть, я смогу с ним договориться. По крайней мере, мне не придется красить ее самому под этим ужасным палящим солнцем. Но, Боже мой, этот зеленый! Я бы купил ему краску получше. Может быть, синюю.

Папа вышел из-за экрана и направился к проекционной будке. Казалось, он гнал перед собой волны жара.

Бастер поднял глаза на папу, перестал красить и осторожно положил кисть на край банки с краской.

Папа поздоровался с ним, но не пожал руки. Я слышал папин голос, но не смог разобрать слов. Бастер кивал, пока папа говорил, и я подумал, что человек, с которым папа разговаривает, разговаривал с героем папиного детства, Томом Миксом. Мне было интересно, что бы папа подумал об этом.

Когда Рози Мэй доела свой гамбургер, что не заняло много времени, они с мамой пошли в гостиную, и мама показала ей, что они купили.

Рози Мэй вскрикнула и сказала:

— О, это так мило, мисс Гал!

Это было большое платье, размером с агитационную палатку и переливалось всеми цветами радуги. Оно называлось «муу-муу»[30], и мама купила его для Рози Мэй.

— Я подумала, что это будет приятный сюрприз, — сказала мама. — Яркое домашнее платье.

— Ну, оно действительно яркое. Спасибо, мисс Гал. Вы такая милая.

— Всегда пожалуйста, Рози Мэй.

Пока происходило всё это, Кэлли подошла и прошептала мне на ухо:

— Давай поговорим.

Мы вышли на веранду. Кэлли придержала для меня дверь, пока я выходил на улицу на костылях. Мы остановились в тени навеса, Келли — возле опорного столба, я рядом, опираясь на костыли.

— Я свободна. Мне больше не нужно сидеть дома.

— И что такое произошло?

— Ты, кажется, не рад за меня.

— Я просто счастлив… Это хорошо. Да-а-а.

Кэлли посмотрела на меня с подозрением. Когда она смотрела так, прищурив глаза, то выглядела немного пугающе. Она становилась похожа на папу.

Внимательно посмотрев на меня, она сказала:

— Мама поговорила с другими матерями, и знаешь что, у всех их дочерей в спальнях были найдены эти гадкие вещи, и это были дочери, встречавшиеся с Честером или, по крайней мере, знавшие его.

— Значит, они все занимались этим с ним.

— Нет, не занимались. И, Стэнли, не пытайся говорить так, как будто ты в этом разбираешься. Всего несколько дней назад ты даже не слышал о подобных вещах. У нескольких девушек в комнатах или домах обнаружили то же самое. Я не знаю всех подробностей. Но все они считают, что их подбросили, и мы все думаем, что знаем, кто это сделал. Джейн Джерси. Она на всех красивых девушек, что потенциально могут ему понравиться, зуб точит, хотя сама не может его заполучить. Она делает вид, что это из-за Честера, но, поверь мне, не так уж много девушек на самом деле хотят Честера.

— А что, говорят, что ты красивая?

— Ну… да. Мама так говорит

— Как будто мама скажет тебе правду. Она считает, что и Нуб симпатичный.

— Так он такой и… Ты хочешь услышать, что я хочу рассказать, или нет?

— Продолжай.

— Итак, теперь мне не нужно сидеть дома. Мама собирается поговорить с матерью Джейн, может, она сможет остановить то, что та творит. На самом деле, мне все равно. Главное, чтобы я не сидела здесь под замком.

— Что думает папа?

— Теперь он мне верит, просто не знает, кто за это в ответе. Но кто еще это мог быть? Кто мог знать нас всех и захотеть сделать такое?

— Ты меня раскрыла.

— Ты отвратительно ведешь себя, Стэнли Митчел-младший, а я ведь собирался сделать для тебя кое-что приятное.

— Что?

— Обещаешь не быть засранцем?

Я вздохнул:

— Я постараюсь.

— Завтра я собираюсь свозить тебя за обувью.

— И это все?

— Нет. И раз мы выберемся из дома, почему бы нам не попробовать разузнать что-нибудь о Джеймсе Стилвинде и убитой девушке. Ты знал, что кафе, в котором мы сегодня были, принадлежит ему? И он владеет кинотеатром по соседству. «Паласом».

— Ты его видела?

— Нет. Я не думаю, что он там часто бывает. Он нанимает людей, управляющих им. Но мы можем сходить туда завтра пообедать. Мама мне так сказала, и, пока мы будем там, может быть, нам удастся что-нибудь разузнать. А вдруг мы сможем что-нибудь узнать о той бедной девушке, что была убита у железнодорожных путей. И главное, я выберусь из дома.

— Я беру все свои слова обратно, если они могли задеть твои чувства, Кэлли.

— Молодец.

Рано утром следующего дня Кэлли разбудила меня, и я быстро оделся, надев синие джинсы, разрезанные мамой так, чтобы их можно было натянуть поверх гипса.

Кэлли отвезла меня на семейной машине в «JC Penney»[31], чтобы я смог присмотреть себе обувь. В итоге у меня оказалось две пары. Черная парадная пара и пара черно-белых теннисных туфель с высоким берцем. Гипс покрывал мне не только ногу, но и частично ступню, так что я мог примерить только один туфель из пары и надеяться, что другой подойдет.

Около одиннадцати мы отправились в кафе при аптеке, принадлежавшей Джеймсу Стилвинду. Пока мы ехали, слушая рок-н-ролл по радио в машине, я рассказал Кэлли все, что узнал от Бастера.

Когда мы приехали, я был уже очень голоден. По сути, я голодал уже пару часов, так как пропустил завтрак.

В аптеке было чисто и светло. Поскольку мы пришли рано, народу было немного. Мы заказали гамбургеры, картофель фри и вишневую колу, сели возле стойки и стали есть.

По радио в аптеке играла песня «Rock and Roll Is Here to Stay» в исполнении Danny and the Juniors[32], и к тому времени, как мы доели половину своих гамбургеров, мы услышали «Book of Love» в исполнении «The Monotones»[33] и «Splish Splash» Бобби Дарина[34].

Большинство песен я знал наизусть, так как слушал по радио Хопалонга Кэссиди[35] поздно вечером в своей комнате, только я, лунный свет и Нуб.

В тот момент я почувствовал, что мог бы просидеть там весь день, слушая музыку, может быть, выпить еще колы, а со временем и съесть еще один гамбургер. Гамбургер был вкусным, и я вспомнил, как Рози Мэй говорила, что у нее есть работающий поваром родственник.

Парень за стойкой выглядел ненамного старше Кэлли. На нем была шапка продавца содовой, и он сдвинул ее на затылок, чтобы Кэлли заметила, что у него вьющиеся волосы. Один локон падал ему на лоб. Мне показалось, что они завиты специально.

Он перегнулся через стойку и спросил:

— Как еда?

— Вкусная, — ответила Кэлли.

— Хорошо. Мы стараемся.

Кэлли сказала:

— Это же не ты готовил.

— Нет. Это готовил ниггер.

— Я бы хотела, чтобы ты не произносил это слово.

— Ниггер?

— Да.

— Ради тебя, пока ты здесь, я больше так не скажу. Я так же не скажу «енот»[36] или «кролик из джунглей»[37].

Он думал, что его слова вызовут у нас смех, но этого не произошло. Кэлли сказала:

— Спасибо. Это место принадлежит мистеру Стилвинду, правда?

— Так и есть. А что?

— Просто любопытно.

— Я знаю, почему тебе любопытно. У него есть деньги.

— Ты говоришь ужасные вещи.

— Таковы уж женщины. Они не обратят внимания на симпатичного молодого человека, еще не определившегося со своими планами, но готовы на всё ради какого-нибудь парня постарше, с «Корветом» и кучей денег.

Кэлли приподняла бровь.

— У него есть «Корвет»?

— Что и требовалось доказать, — заметил парень за стойкой.

— Я просто шучу, — ответила Кэлли. — Как тебя зовут?

— Тимоти Шоу. Все зовут меня Тим.

— Я Кэлли Митчел. Это мой брат Стэнли.

— Рад познакомиться… Если бы не время обеда, я бы угостил вас бесплатной газировкой. Приходите рано утром или ближе к вечеру, пока никто не смотрит, я вам налью газировки.

Поскольку мы пришли на обед пораньше и в аптеке особо никого не было, я предположил, что Тимоти солгал. Уверен, Кэлли подумала то же самое, но виду не подала. Она оставалась всё такой же очаровательной.

— Это так мило с твоей стороны, Тим. Но мне было бы интереснее узнать о мистере Стилвинде.

— Понятно. Знаешь, он красит волосы. Он хорошо выглядит для своего возраста, но он красит волосы.

— Сколько ему лет?

— Лет тридцать, наверное.

— Не такой уж он и старый.

— Довольно старый. И, кроме того, у него есть девушка. И он когда-то был женат.

— Дети есть?

— Не думаю, но его девушка так же молода, как и ты.

— Она красивая?

— Не такая красивая, как ты. Но да, она симпатичная. Почему он тебя так волнует? Я свободен, белый, мне двадцать один год, и у меня довольно приличный драндулет, немного денег в кармане. Кроме этого нам с тобой нужна только луна.

— Ты так думаешь? — спросила Кэлли.

— Конечно.

— Мистер Стилвинд ведь владеет не только этим бизнесом, но и кинотеатром по соседству?

— Он много чем владеет. Часто там бывает. Его девушка раньше работала в буфете. Так он с ней и познакомился. Она была королевой бала, чирлидершей или кем-то в этом роде. Или и тем, и другим. Я не знаю. Можешь представить себе такую молодую девушку рядом с таким стариком?

— Если напрячь воображение.

— Ну же, крошка, у нас с тобой есть шанс?

— Шанс есть практически всегда, Тимоти.

— У меня есть планы, сладкая. В следующем году я поступлю в колледж, если накоплю достаточно денег.

— Кем ты хочешь стать?

— Я хочу получить ассоциированную степень[38] и открыть собственное дело.

— Какое дело, Тим?

— Я еще не решил. Но могу сказать одно: я не буду работать продавцом газировки.

После обеда я просмотрел журналы в аптеке, купил Рози Мэй несколько новых журналов о кино, а себе — пару комиксов.

Мы пошли в кинотеатр Джеймса Стилвинда «Палас». Вернее, Кэлли пошла, а я поковылял на костылях.

— Я понравилась Тиму, да? — спросила Келли.

— Думаю, да.

— Он довольно симпатичный.

— Если тебе нравятся продавцы газировки. Или, в его случае, просто придурки.

— Он мог бы угостить меня газировкой или, может быть, мороженым. Но ты прав. Он действительно выглядел по-дурацки.

— Он и его локон.

— Я думала, что локон симпатичный, — сказала Кэлли.

С нами поравнялась колымага Честера Уайта. Он подъехал к обочине, припарковался, пересел на пассажирское сиденье и открыл дверь. Бриолин на его кокке отблескивал ярко-синим в солнечных лучах.

— Кэлли, как дела?

Кэлли не ответила.

— Привет, малышка, — продолжил он. — Что с тобой случилось?

Я тоже ничего ему не ответил.

— Твой старик все еще злится на меня, Кэлли?

— Да. И я тоже. Я слышала обо всех других девушках. И о том, что ты с ними делал, и о Джейн… Ну, из-за нее у меня были неприятности. По крайней мере, я так думаю.

— Да, я слышал об этом.

— Ты это сделал?

— Джейн сказала мне, что она сделала это, чтобы насолить тебе. Ты ей не нравишься. Другие девочки ей тоже не нравятся. Черт возьми, да ей вообще никто не нравится. Ее пёс не станет с ней играть, пока к её шее не повяжут свиную отбивную.

— Ты играешь с ней. Ей приходится привязывать на шею свиную отбивную, чтобы привлечь твое внимание?

— Иногда.

— Да, готова поспорить.

— Эй, она взяла эти штуки у своего брата и налила в них мыльной воды. Она думала, что это будет смешно.

— Правда?

— Я не думаю, что это смешно, — сказал Честер. — Она говорит, что это было моё мыло. Но это не так. Откуда у меня мыло?

— Это могло быть что-то другое, а не мыло. Правда, Честер?

— Я не идеален. Да, могло быть. Год назад могло быть. Но мы с ней сейчас не встречаемся. Она просто завидует, что ты встречалась со мной.

— Раз я теперь не встречаюсь с тобой, ей больше не нужно ревновать, верно, Честер? В таком случае, ты можешь вернуться к тому, чем занимался с ней. А если не сможешь, всегда есть миссис Палм и ее пять дочерей. Всего хорошего, Честер.

— Ой, детка, не будь такой.

— Не называй меня деткой, Честер. Почему бы тебе не проверить уровень масла в своих волосах? Если, конечно, найдешь достаточно длинный щуп.

— Это удар ниже пояса, дорогая.

Мы снова двинулись вперёд. Мгновение спустя колымага с визгом пронеслась мимо нас, вошла в поворот практически на двух колесах и скрылась из виду.

— Я все еще нравлюсь ему, — сказала она. — На самом деле, я думаю, что теперь нравлюсь ему еще больше.

— Тебе по сердцу подобное, да?

— Мне по сердцу наблюдать за тем, какими глупыми могут быть парни. Да.

Когда мы добрались до кинотеатра, к тротуару подъехал клёвый красно-белый «Тандербёрд». Дверь открылась. Из машины вышел высокий мужчина, похожий на кинозвезду. У него были светло-каштановые волосы, довольно длинные и вьющиеся, как у Тимоти, только выглядящие более естественно. Одет он был стильно и дорого. Белый пиджак, светло-коричневые брюки и туфли в тон — бело-бежевые.

Когда он вышел из машины, я увидел, что у него светло-голубые носки и темно-синие часы.

Он обошел машину, открыл пассажирскую дверцу «Тандербёрда», и из нее вышла девушка. У неё были волосы до плеч — пышные, выкрашенные в яркий пероксидный блонд. На ней были узкие золотистые брюки, доходившие до середины икры, белая блузка с кружевным воротничком и босоножки на толстом каблуке, застёгивающимися высоко на щиколотке. Когда она обошла машину спереди и ступила на тротуар, я понял, что она очень юна.

Мужчина взял ее за руку и, миновав нас, направился к кинотеатру. При этом он посмотрел на Кэлли и улыбнулся ей так широко, ярко и дико, словно эта улыбка принадлежала льву.

Проходя мимо билетной кассы, он кивнул женщине внутри, вошел в зал под руку с блондинкой и оглянулся через плечо на Кэлли.

— Держу пари, это он, — сказала Кэлли.

— Ты имеешь в виду Стилвинда?

— Ага. Это его девушка. Та, о которой Тим нам рассказывал. Как ты думаешь, я такая же милая, Стэнли?

— Я думаю, ты такая уродливая, что лимонад тебе придется украсть.

— Очень смешно, Стэнли.

— Мне показалось, Тим сказал, что он ездит на «Корвете».

— Может, он принял «Тандербёрд» за «Корвет». А может, у него есть и то, и другое.

— А может, это не он.

Никогда не сталкиваясь с такими деньгами, я с трудом мог представить, что у кого-то может быть столько, чтобы можно было иметь сразу две шикарные спортивные машины, красивый спортивный пиджак и хорошенькую блондинку.

— Я не понимаю, как он мог сделать то, в чем ты его подозреваешь, — сказала Келли.

— Я ни в чём его не подозреваю, — ответил я, пытаясь следовать тому, чему учил меня Бастер. — Ты делаешь поспешные выводы.

— Я уверена, что подобное приходило тебе в голову.

— Я думаю, это приходило тебе в голову, и теперь, когда ты его видишь, то не можешь в это поверить.

— А что ты думаешь?

— Он не выглядит таким уж чудовищем, правда?

— Да, не выглядит.

Кэлли подошла к билетной кассе. Я остался на месте, но хорошо слышал ее. Она спросила:

— Это был мистер Стилвинд?

Девушка в билетной кассе ответила:

— Да. Вам нужно с ним поговорить?

— Нет. Спасибо.

Она вернулась. Я сказал:

— Я всё слышал.

— Я просто не понимаю, как он мог сделать что-то подобное. Он выглядит очень мило.

— Ты хочешь сказать, что хотела бы встречаться с ним?

— Я такого не говорила.

— Может, этот придурок и был прав. Девушки любят красивые машины и деньги. Как ты думаешь, что бы сказал папа, если бы узнал, что ты хочешь встречаться со взрослым мужчиной?

— Он бы сказал «нет», — ответила Кэлли. — Или избил бы его. Давай на время забудем обо всём этом и пойдем домой, Стэнли. Я совсем вымоталась. Похоже, это одна из тех загадок, что так и останутся без разгадки. Но, по крайней мере, во всём этом есть и один плюс. Ты слышал, что Честер сказал о мыльной воде и тех ужасных вещах. Это укрепит мою позицию.

— Может, тебе не стоит слишком усердствовать?

— Нет уж. Я хочу, чтобы папа поверил мне безоговорочно. А ты, нравится тебе это или нет — мой свидетель.

Мне это не нравилось, но в тот день, когда мы вернулись домой, Кэлли рассказала маме и папе о том, что произошло с Честером, и мне пришлось присутствовать при этом разговоре, чтобы подтвердить ее слова.

Когда она закончила, я увидел, как папа тихо вздохнул. Потом похлопал Кэлли по спине и вышел на улицу.

— Так он… правда поверил мне? — тихо спросила Кэлли у мамы.

— Поверил, — мягко сказала мама. — Думаю, он просто ушёл, чтобы поплакать.

— Его внешность ничего не значит, — сказал Бастер. — Ты думаешь, что все люди, совершающие плохие поступки, уродливы? Или выглядят как монстры? Ссутулившись по траве волокут кулаки? А, паренёк? Ты так думаешь?

Была ночь, и мы сидели в будке автокинотеатра, и Бастер крутил фильм, вестерн с Оди Мёрфи[39].

— Я не знаю. Про Буббу Джо[40] говорят, что если он с виду злой — и он таким и окажется.

— Ты прав. Но это не значит, что все, кто выглядит злым, плохие. Сейчас, знаешь, бывает наоборот: тот, кто выглядит милым и добродушным, как Хауди Дуди[41] — вовсе не Хауди Дуди. Понял меня, паренёк?

— Да, сэр.

— Считай это важным уроком. На внешность приятно смотреть, но что под ней… никогда не знаешь наверняка. Как ты думаешь, почему у стольких мужчин возникают проблемы с женщинами? Из-за внешности. Мужчины идут на поводу у внешности, а под этой внешностью может скрываться гарпия. Ты знаешь, кто это такие?

— Нет, сэр.

— Злые крылатые женщины, мучающие людей. Только, насколько я знаю, у обычных женщин отличие одно — крыльев нет.

— Вы много чего знаете, Бастер.

— Я забыл больше, чем большинство людей знает. Послушай-ка, ты действительно интересуешься этим делом об убийстве, да?

— Да, интересуюсь.

— Ну, раз ты так серьёзно настроен, давай я тебе немного помогу в этом деле. Совсем немного. Я не стану вмешиваться по-крупному. Белые будут не в восторге от того, что ниггер разворошит их муравейник.

Хотя Бастер и предложил мне свою помощь, он отказался помогать, пока я не избавлюсь от костылей. На это ушла еще пара недель, и первое время после снятия я боялся слишком сильно нагружать ногу. Но через день или два я совсем забыл об этом и даже вновь начал ездить на велосипеде, починенном папой.

Правила гласили, что я не должен был подниматься на холм в район для богатых, и если я собирался ехать по шоссе, то только по траве или тротуару, когда никто не ехал навстречу.

Однажды рано утром я встал, сказав родителям, что собираюсь покататься на велосипеде, и, для разнообразия, оставив Нуба дома, поехал в город, в редакцию газеты, где должен был встретиться с Бастером.

Редакция находилась рядом с театром, принадлежащим Стилвинду. Проезжая мимо, я оглянулся посмотреть, нет ли поблизости Джеймса Стилвинда или его «Тандербёрда». Их не было.

Позади редакции, в мощёном кирпичом переулке, на шаткой скамейке сидел Бастер. Рядом с ним сидел худощавый чернокожий мужчина в широкополой шляпе. Худощавый вытряхивал сигарету из пачки «Лаки Страйк».

Между ними стояла картонная коробка. Когда я подъехал, худощавый прикурил сигарету от спички, чиркнув ей о кирпичную стену. Он сказал:

— Если они поймают меня на этом, Бастер, я потеряю работу.

— Они и не заметят. Я потом верну.

— Ну, тогда давай, иди уже, а мне пора возвращаться обратно к своей уборке.

— Спасибо, Джукс, — поблагодарил мужчину Бастер.

— Не за что. Ты мой двоюродный брат, Бастер, но ты перегибаешь палку.

— Кто вытаскивал твою задницу из огня раз шесть?

— Да, ты прав. Но мне все ещё нужна эта работа.

— У тебя полно работы, — заметил Бастер.

Джукс уронил сигарету и затоптал её.

— Я пойду внутрь. Тебе лучше уйти, а то кто-нибудь из газетчиков выйдет из задней двери и увидит двух ниггеров с белым парнишкой.

— Расслабься, Джукс.

— Ага, конечно.

— Эй, Джукс, сыграй пару нот для этого паренька.

— Ага, сейчас!

— Ну, давай.

Джукс огляделся.

- Ну, всего пару нот.

Он достал из заднего кармана губную гармошку, взял несколько нот, вынул ее изо рта и запел:

— У меня — баба двойной игры,

А я — парень честный, без хитроты.

Ей бы счастья, да не поймёт,

Что от верного мужа добро идёт.

Губная гармошка сыграла ещё несколько нот, затем:

— Она — баба двойной игры,

А я — парень честный, без хитроты.

Он взял ещё несколько нот на губной гармошке и вновь запел:

— Она твердит мистеру Джонсону, что ему делать,

А мистер Джонсон не слушает, не хочет знать.

Всё равно, малышка, что ты болтаешь,

Мистер Джонсон, чёрт возьми, так не играет.

Гармошка снова взвыла. Пара притопов ногой. Потом:

— Говори, что хочешь,

Кричи, что хочешь,

Но я сказал тебе, детка,

Мистер Джонсон — не из тех, кто прощает.

Джукс остановился и сказал:

— На сегодня хватит. Вы там поосторожнее, ладно?

Джукс ушел внутрь.

Бастер спросил:

— Ну как тебе, понравилось?

— Здорово, — искренне ответил я.

Только спустя несколько лет, вспоминая эту песню, я понял, что она на самом деле значит. Я подумал, не придумал ли ее старина Джукс.

— Нам пора идти.

Он взял картонную коробку и пошел прочь. Я последовал за ним, толкая свой велосипед.

Я спросил:

— Куда мы идём?

— Посмотреть, что у меня в коробке.

— А что там?

— Увидишь. Он неделю или около того собирал всё это для меня, пока я дожидался, когда твоя нога поправится. Как она?

— Странные ощущения, но не больно.

— Все дело в мышцах. Они ослабли без тренировки. Лучше всего для них подходит как раз езда на велосипеде.

— Я тренирую их.

— Ходьба пешком тоже не повредит. Это ведь тоже тренировка, правда?

— Куда мы идем?

— На Район[42].

— Что?

— Ну, возможно, тебе это место больше известно как Ниггер Таун. Мы пойдем ко мне домой и изучим всё это.

Мы свернули на улицу мощённую красным кирпичом, по обе стороны которой густо росли дубы. Когда ветер раскачивал ветви одного дерева, оно задевало своего собрата, растущего на другой стороне улицы.

Мы прошли мимо находившегося справа от нас обнесённого оградой парка и статуи Роберта Э. Ли, на которой гнездились черные как смоль вороны и гадили на неё, обрызгивая статую белой жижей. Я заметил, что одна из птичьих какашек засохла над правым глазом Роберта Э. Ли.

За парком находилось кладбище, где покоились тела ветеранов Гражданской войны. На некоторых могилах были маленькие, выцветшие от непогоды флаги Дикси и вазы, из которых торчали почерневшие и увядшие стебли засохших цветов; на других могилах были цветы посвежее, кое-где виднелись розы, яркие, как кровь.

Мы шли всё дальше, пока улица не стала уже. Местами кирпичи торчали кое-как — дождями и ветром их выбило из мостовой, а кое-где даже раскололо. Пробивавшиеся между кирпичами травинки засохли и пожелтели.

Внезапно изменились дубы. Я впервые осознал, что деревья на Оук-стрит[43], а она называлась именно так, те, что ближе к городу, были подрезаны, ухожены и о них заботились. Но по мере продвижения дальше по Оук-стрит, в глубь Района, дубы становились кривыми, больными, с чёрными наростами, запущенными, как и старая кирпичная улица.

То же самое можно было сказать и о кладбище для цветных, находившемся по левую сторону от улицы, за дубами, недалеко от ручья Дьюмонт. Там можно было увидеть камни, наклонившиеся влево или вправо. Многие из них упали, а некоторые были и вообще разбиты. Кладбище поросло высокой травой и тонкими деревцами, выросшими из случайных желудей, заброшенных туда ветром или оброненными беспечной белкой.

— Выглядит не так ладно, как кладбище крекеров[44], а?

— Сэр?

— Кладбище для цветных. Где похоронены цветные, паренёк. Не так опрятно, как на том крекерском кладбище, где хоронят всех этих южных уток[45], правда?

— Нет, сэр.

— Мы не ухаживаем за ним. Знаешь, почему?

— Нет, сэр.

— Потому что на Хэллоуин приходят белые парни, переворачивают камни и разбивают их. Так что лучше ничего не восстанавливать. Поправлять камни, подстригать траву — только привлекать этих дураков. Для этих юнцов нет ничего веселее и смелее, чем опрокинуть надгробный камень какого-нибудь цветного, бросить его в ручей или разбить. Они все трусы, паренёк. Скажу тебе почему. Они знают, что ни один цветной ничего им не сделает в открытую, потому что тогда они натравят на нас клаксеров или кто-то типа них. Это же нельзя назвать смелостью, да?

— Да, сэр. Думаю, что нельзя.

— Нельзя. Я тебе говорю. А ты слушай меня. Я тебе всё объясню.

Белые лица на улице начали исчезать, сменяясь цветными. Машины у обочин и рядом с домами были по большей части старыми, дома — всё менее симпатичными, некоторые из них были меньше, чем наша гостиная в драйв-ин. Краска на них облупилась, многие доски на верандах — поломаны, им была очень нужна новая черепица и оконные стекла, они клонились друг к другу, словно отчаянно нуждались в отдыхе. На задних дворах домов стояли уличные туалеты, к большинству которых них не тянулись электрические провода.

На ступеньках веранд или самих верандах сидели люди, молодые и старые, некоторые устроились в креслах, из которых хлопковыми облачками, похожими на поникшие облака ядерных взрывов, выбивалась набивка. На них была поношенная одежда и шляпы с опущенными полями, похожие на какую-то униформу. У них были такие лица, как будто они пережили одни побои и ожидали новых.

Когда мы проходили мимо, один из мужчин окликнул нас.

— Он за тобой домой увязался, Бастер?

— Ага, — ответил Бастер.

— Оставишь его себе?

— А почему нет — жены-то нет, чтобы запретила.

— Слыхал я, что эти беленькие мальчишки трудно приручаются.

— Да ну, — ответил Бастер. — Если хорошенько отлупить их крепкой удочкой да постелить газеты — проблем не будет.

— А чем ты его кормить собрался?

— Да вот, — он кивнул на картонную коробку. — Потроха с бойни. Свиная голова.

— Чёрт, да я бы и сам ту голову забрал, — сказал один из мужчин. — Почему бы тебе не прибить его, Бастер, и отдать мне его велосипед?

— Твоя жирная задница раздавит этот велосипед, — подколол его Бастер.

Смех поднялся, прокатился волной и стих, как только мы двинулись дальше.

Я, мягко говоря, начал немного нервничать. Что я вообще делал в этом Районе? С ума сошёл, что ли?

Мы свернули в переулок и прошли мимо играющих детей. Один из них был маленьким мальчиком с сопливым носом, под котором скопилась пыль и образовала грязные дорожки от ноздрей до губ. Когда мы проходили мимо, он посмотрел на нас так, словно хотел попросить предъявить документы.

Вдоль железнодорожных путей мы подошли к маленькому домику, окрашенному в тот же тошнотворно-зеленый цвет, как и забор нашего кинотеатра.

Я обратил на этот факт внимание Бастера. Он сказал:

— Он и должен быть такого цвета. Я взял немного краски. Вышло некрасиво, но так он не облущивается и выглядит лучше, чем серый.

К веранде вела большая каменная ступенька. Дом был простым, но выглядел чистым и ухоженным. Сетчатая перегородка перед дверью была новой, а окна чистыми, с открытыми ставнями. На веранде стояло металлическое садовое кресло. Оно тоже было выкрашено в тот же отвратительный зеленый цвет.

Позади дома, над всем этим, между железной дорогой и постройкой, возвышался старый рекламный щит, вероятно, не менявшийся со времен Второй мировой войны. На нем была изображена счастливая белая женщина с бутылкой Кока-Колы в руках, и улыбкой такой же яркой и широкой, как надежды идиота.

В уголке ее улыбки виднелась дыра. Ветер и дождь истрепали ее и оторвали кусочек. Вороны собрались на рекламном щите, и сделали с головой женщины то, что сделали с Робертом И. Ли.

Вороны смотрели на нас сверху вниз, как на лакомство. Я затащил велосипед на веранду. Бастер достал ключ, отворил сетку и отпер дверь.

— Добро пожаловать в рай для ниггеров, — заявил он.

Внутри было темно и пахло прелой бумагой. Когда Бастер включил единственную слабую лампочку на потолке, стало очевидно, что запах исходил от, заполненных книгами и журналами полок, занимавших большую часть стен.

В комнате был шкаф и маленький столик у стены, на котором стояли электроплитка, посуда и лежали столовые приборы. Посреди комнаты стоял большой дощатый стол со стульями. У одной стены, рядом с книжными полками, стояла узкая кровать. В центре комнаты стояла печка, сделанная из бочки из-под масла. От нее тянулась изогнутая труба, уходившая в потолок. Рядом с ней лежала груда дров, заготовленных на зиму.

Я спросил:

— Вы прочитали все эти книги?

— Что за вопрос, паренёк? Конечно. Ты же читаешь?

— Да, сэр.

— У тебя есть столько книг?

— Нет, сэр.

— Ну, тогда начни собирать коллекцию книг. Прочти их или, по крайней мере, попробуй прочесть. Я бы угостил тебя куском пирога, но у меня его нет.

— Ничего страшного.

— У меня есть кофе.

— Я не особо пью кофе.

— Я тоже. Только каждое утро, в течение дня и после обеда. Думаю, у меня есть теплая RC, если хочешь.

— Конечно. Спасибо.

Бастер поставил коробку на дощатый стол, дал мне RC, а себе заварил кофе. Он сел за стол, после чего достал из коробки несколько сложенных газет и вырезок.

— Садись, паренёк. Возьми стул.

Я так и сделал, а потом спросил:

— Что это?

— Я тебе уже говорил, что Джукс работает уборщиком в газете. Также он работает уборщиком в полицейском участке и в средней школе. В полицейском участке он работает только по выходным. В средней школе летом ему не нужно ничего делать. Когда начинаются занятия в школе, у него появляется целая команда помощников. Старина Джукс отлично устроился.

— Как эти вырезки могут нам помочь?

— Ты совсем не думаешь, парень… И перестань пялиться в заднее окно. У той девушки на рекламном щите не выпадут сиськи или что-то типа того. Она же бумажная.

Я покраснел. Бастер сказал:

— Эй, не злись, не обижайся. Я ж просто шучу. Мужик должен уметь посмеяться, в том числе над собой, и понимать, что нет ничего страшного в том, чтобы думать о сиськах. Если не умеешь — не стоишь и щепотки пороха, что пошла бы на то, чтобы взорвать твою задницу. Слишком много думать о сиськах — это одержимость, а не думать о них — признак какой-то анемии. Ты меня слушаешь?

— Да, сэр.

— Одна из вещей, над которыми тебе лучше научиться смеяться, — это женщины, которых ты не сможешь заполучить, потому что их будет много. А теперь подумай. Зачем нам нужны вырезки тех годов?

— Наверное, чтобы прочитать об убийстве.

— Хорошо. Теперь в твоём котелке что-тот явно забулькало. Но у нас здесь есть вырезки из времён до убийства и после него. Почему так?

— Я не знаю.

— Такие вещи иногда просто случаются. Человек, совершающий убийство, даже не знает, зачем он это делает. Когда я был в Оклахоме, в то время, о котором я тебе рассказывал, один индеец однажды утром ушел из дома, забил свою жену до смерти поленом для растопки печи, поджог дом и сжег их малышку прямо в кроватке. Затем он вышел и застрелил собаку, а после чего выстрелил себе в голову. Он оказался не таким хорошим стрелком, когда дело дошло до того, чтобы застрелиться самому. Он выжил, но остался без челюсти. Его спросили, почему он это сделал. Он не знал. Сказал, что они не ссорились, и на самом деле она была очень милой, и он действительно любил ребенка, и собака у него была просто отличная. Но однажды утром он встал и увидел, что его жена склонилась над плитой, пытаясь приготовить ему завтрак, и на него просто нашло. Он взял полено и приступил к делу. Сказал, что в тот момент это показалось ему хорошей идеей.

— Ему тоже выстрелили в сердце? — спросил я.

— Его не стали казнить. Посчитали, что его свели с ума боги или какой-то индейский злой дух. Его отпустили. К тому же ему пришлось жить с таким лицом, а пуля пробила ему голову и повредила мозги, и после этого он стал ни на что не годным. Ковылял, пил спиртное, гадил под себя, когда не падал. Может быть, ему было бы лучше, если бы ему прострелили сердце.

— То, что в его случае не было ни закономерностей, ни логики, ни причины, не означает, что в большинстве случаев в делах об убийствах их нет. Обычно они есть. Деньги. Любовь. Или, чаще всего, просто какая-то безудержная гордость. Гордость заставляет человека хотеть денег — а может, это как раз отсутствие гордости; она же заставляет стремиться к любви и не выносить унижения. Гордость лежит в основе всего, паренёк, кроме полного безумия.

— Есть ли какая-то закономерность в убийстве Маргрет и Джуэл?

— Пока не могу точно сказать, но, по-моему, думаю, что есть. Нам нужно выяснить, связаны ли эти два убийства, или они произошли по отдельности. Знаешь, как чистое совпадение.

— Если они связаны между собой, значит, у них имеется какая-то причина. Чтобы её обнаружить, можно проанализировать ситуацию в обратном или прямом порядке, в зависимости от обстоятельств. Ты меня понимаешь, паренёк?

— Вроде того… Ну, не совсем.

— Понимаешь, в редакции газеты есть так называемый морг, но не для покойников. Для мертвых газет. Все, что произошло давным-давно. То, что началось до убийства и продолжилось после убийства. Это только первая коробка. Джукс принесет мне и другие. Но это займет некоторое время, ему нужно много чего пересмотреть.

— Что мы ищем?

— Есть вещи, о которых, мы знаем, что мы их ищем, и есть вещи, о которых мы пока не знаем.

— Как мы узнаем то, чего не знаем?

— Это зависит от нас.

— Что, мы знаем, что мы ищем?

— Мы знаем, что ищем любые упоминания о семье Стилвинд и семье Вуд, к которой принадлежала Маргрет. Неважно, даже если это просто что-то о том, что они куда-то ездили, нам нужно это изучить.

— Куда-то ездили?

— Стилвинды. У них есть деньги, паренёк. Они путешествовали. В светской хронике может быть что-то на этот счет.

— Почему нас должно интересовать, куда они ездили?

— Может быть, и не должно. Но мы собираемся это изучить. Мы рассмотрим все, что имеет к ним отношение. Мы будем искать любые преступления, похожие на те, что нас интересуют, произошедшие до или после. Убийства на железной дороге, людей сгоревших при пожаре, даже если это был несчастный случай. И, возможно, у нас даже появятся полицейские досье, в которые нам не помешает заглянуть.

— Правда?

— Я надеюсь, что могу доверять тебе, Стэнли. Ты должен молчать об этом. И нигде не упоминай о газетах, слышишь?

— Да, сэр.

— Если выяснится, что Джукс копался в старых полицейских досье, он не только потеряет работу, но и рискует пострадать. Или того хуже. Я прошу его о большом одолжении, чтобы выяснить что-нибудь о белых, погибших несколько лет назад, только для того, чтобы нам с тобой было чем заняться.

— Почему Джукс этим занимается?

— Потому что я однажды помог ему. По-крупному.

— Как?

— Это касается только нас двоих.

— Зачем ты мне помогаешь?

- Мне скучно. Я хотел и дальше служить закону, Стэн. Но с некоторых пор для таких, как я, цветных, дороги туда закрыты. Я не хочу переезжать на Север, где я мог бы найти такую работу, потому что там холодно. К тому же, там ничем не лучше, чем здесь. Только говорят, что лучше.

— Когда мы будем читать полицейские досье?

— Когда Джукс их найдёт. Они достаточно старые, я не думаю, что их будут искать. По крайней мере, не сразу. Мы вернем их обратно, когда закончим.

— Что, если мы все-таки найдем того, кто это сделал?

— Вот найдём — тогда и будем ломать голову.

В газетах было много всякого о семье Стилвиндов. Там было о купленных ими зданиях, о посещённых ими свадьбах, о поездках за границу, заметка о том, что старшая дочь переехала в Англию, общие светские новости, благотворительные организации, которым они помогали.

Но ничто не бросалось в глаза и не говорило об убийстве.

Бастер внимательно читал и время от времени делал пометки в желтом блокноте толстым карандашом. Я спросил:

— Нашли что-нибудь?

— Не знаю. Вся картина должна сложиться воедино, как пазл. Ты находишь кусочек здесь, кусочек там. Иногда находишь что-то, что вроде бы подходит, почти вставляется, но всё же нет, поэтому ты это откладываешь. Но не выбрасываешь насовсем. Иногда приходится возвращаться и подбирать этот кусочек. В большинстве случаев ты распутываешь дело, просто занимаясь им. Тут подточишь, там подправишь. Подумал, прикинул. Хочешь сделать статую — начинаешь с глыбы камня. Когда закончишь обтёсывать, понимаешь, что пришлось убрать немало лишнего, чтобы получилось то, что надо.

— Но мы не будем делать статую?

— Стэн, это то, что называется сравнением. Это ж не буквально. Это метафора.

— Вы заговорили совсем по-другому — и слова у вас стали какие-то другие.

— А то! — ухмыльнулся он. — Дело в том, что когда все начинает складываться воедино, это как замок в сейфе. Ты понимаешь? Щелк, щелк, щелк. Ну-ка, сунь нос в эти бумаги, паренёк, и подумай над тем, что читаешь.

Через пару часов Бастер сказал:

— Я собираюсь сделать небольшой перерыв, принять лекарство. Тебе лучше пойти домой.

Бастер подошел к книжным полкам, отодвинул несколько книг в мягких обложках, достал из-за них маленькую плоскую бутылку с выпивкой.

— Эта штука заставляет мое сердце биться.

— А ничего, что я пойду назад один?

— Боишься, что тебя схватят цветные?

— Немного.

— По крайней мере, ты честен. Они тебя не тронут. Просто помаши тем мужикам на веранде. Впрочем, они, наверное, сейчас как раз принимают свои лекарства. Им всё равно заняться больше нечем — все места врачей давно заняты.

Я встал, чтобы уйти.

Бастер остановил меня:

— Возьми её домой и прочти. Она направит твои мысли в нужное русло.

Он вручил мне книгу в мягкой обложке, называвшуюся «Приключения Шерлока Холмса».

— У Холмса, паренёк, голова для этого работала. Он умел заглядывать за угол и видеть то, что прячут под ковёр.

— Как это?

— Почитай — и поймёшь, о чём я.

Я положил книгу в задний карман, стащил велосипед с веранды. Поездка по разбитым кирпичным улицам обещала быть нелегкой. Я подкатил к веранде, где сидели те мужчины, но их уже не было.

Я поехал дальше, пока деревья не стали более ухоженными, а кирпичи не выровнялись, мимо разрушенного кладбища цветных, мимо ухоженного кладбища белых, в Дьюмонт, а оттуда доехал до дома.

Через несколько дней Бастер принес старые газеты на работу. Он пришел по крайней мере за два часа до того, как ему нужно было запускать кинопроектор. Мы с Нубом провели с ним всё это время в проекционной будке. Мы просматривали вырезки. То есть, Бастер и я. Нуб разлегся на полу на спине, задрав лапы кверху. От него не было никакой пользы.

Мы с Бастером заносили все интересные факты в желтые блокноты, а просмотренные вырезки откладывали, чтобы при случае к ним вернуться.

По утрам, когда Бастера не было дома, я читал рассказы о Шерлоке Холмсе или учил Рози лучше читать. Она уже переросла киножурналы и комиксы и прочла несколько коротких рассказов из маминых журналов, таких как «The Saturday Evening Post».

Иногда Ричард приезжал навестить нас, и мы катались на велосипедах к ручью, окруженному лесом, и ловили раков на илистом мелководье.

Мы ловили раков, привязывая к веревочке кусочек бекона, и вытаскивали их из ручья, когда они хватались за него.

Ричард брал с собой ведро, и к полудню хорошего дня оно было наполовину заполнено раками. Потом относил домой, чтобы отдать матери, варившей их, пока они не становились розовыми. Затем она готовила рис и овощи и смешивала их вместе.

Я раз или два ел раков у них дома, и они мне не очень понравились. Мне казалось, что они по вкусу отдают илом. И было печально видеть, что мать Ричарда ходит, как побитая собака, под глазом у нее синяк, нос распух, губа вздулась, как заплатка на велосипедной шине. Одного взгляда через стол на отца Ричарда, склонившегося над тарелкой, как чёрная туча, готовая пролиться на весь мир, было достаточно, чтобы еда во рту теряла вкус.

Однажды Ричард приехал к нам домой на велосипеде, и у него был подбит глаз.

— Что случилось? — спросил я его.

— Папа и мама поссорились, — сказал он. — Я пытался помешать папе ударить маму. Он подбил мне глаз, а ее все равно избил.

— Сочувствую.

— Думаю, мы с мамой заслужили это.

— Нет, не заслужили.

— Ладно, пойдем ловить раков, — сказал он.

У ручья, ловя раков, мы с Ричардом заговорили о призраке у железнодорожных путей.

— Эй, хочешь сегодня вечером тайком смотаться туда и посмотреть? Ты будешь дома ещё до того, как тебя хватятся.

— Не знаю. Может быть.

— Всё жизнь будешь трусом, а?

— Я не трус.

— Тогда чего слушаешься родителей во всём? Я — рискую.

— А мой папа не лупит меня за любую мелочь. Он вообще меня не лупит.

— Мой папа говорит, что он просто пытается научить меня ответственности.

— Он не учит тебя ничему — просто вымещает на тебе злость. И твою маму он тоже бьет поэтому. Мой папа никогда маму не трогает.

— Она у тебя дерзкая, потому он её и не бьёт.

— Ну и что?

— Я ничего плохого не имел в виду, Стэнли. Но если хочешь драться, давай драться. Я не из пугливых.

— Может, ты и побьёшь меня, но не смей говорить так о моей маме или моей семье.

— Ты первый начал.

Я все еще сидел на корточках на берегу ручья, держа в руках верёвку с привязанным к ней беконом. На мгновение я задумался, а потом сказал:

— Наверное, да. Я не хотел ничего плохого.

— Я тоже. Я просто пошутил, когда назвал тебя трусом. Ты — не трус.

— Спасибо.

— Да ладно. Ты хочешь смотаться или нет?

— Почему бы и нет? — согласился я.

— Я могу зайти сегодня ночью. Часов в одиннадцать, нормально?

— Лучше заходи в полночь.

— Мы сможем доехать на велосипедах до лесопилки, а дальше придётся идти пешком — дальше только узкая, неровная тропка.

Мы намотали верёвки на палки и засунули их под мост, чтобы в следующий раз, когда мы сможем добыть бекон, их не потерять, а потом я пошёл домой с Ричардом, он нес ведро с раками.

Мы прошли мимо старой заброшенной лесопилки. Большая часть её сгнила, а ещё часть была разобрана на доски. Осталось одно целое здание. Оно стояло на столбах, и через окна без стекол было видно оборудование. Крыша была конической формы и сильно проржавела, и из-за этой ржавчины ночью в лунном свете она выглядела так, словно была сделана из золота.

Постройка была открыта спереди, и из неё свисал длинный металлический желоб, поддерживаемый ржавыми цепями, прикреплённых к шарнирным опорам. Желоб опускался к куче влажных, почерневших опилок, спрессованных сверху ветром и дождем. Из леса доносились крики голубых соек, и одна из них на мгновение присела на желоб. Даже ее небольшой вес заставил длинный желоб закачаться на цепях. Птица взмыла в небо и, превратившись в точку, исчезла.

Дьюмонт был полон историй, и одна из многих, что я слышал от Ричарда, была о цветном мальчике, пошедшем поиграть на развалины лесопилки и подумавшем, что было бы забавно скатиться по старому желобу в кучу опилок. Но, когда он оказался внизу, опилки сомкнулись над ним, и больше его никто не видел.

Согласно истории, где-то под этой огромной горой опилок лежали его кости, а может быть, и кости других людей.

Я всегда задавался вопросом, как люди узнали, что он там, если никто не видел, как это произошло. И если бы он был там, то наверняка кто-нибудь уже выкопал бы его тело.

Когда я заговорил об этом с Ричардом, он сказал:

— У мамы этого мальчика было еще двенадцать детей. Она не стала особо скучать по этому маленькому ниггеру.

Когда мы добрались до его дома, поведение Ричарда изменилось. Он сбился с шага и его плечи поникли.

Он сказал:

— Думаю, если я принесу этих раков, отец не станет сильно злиться, хоть меня и долго не было.

Я не знал, что на это ответить, поэтому мы просто зашли к нему во двор. По словам Ричарда, их дом достался им по наследству от родителей его матери. Когда-то он был огромным и величественным, но от этого величия не осталось и следа.

Заросший высокими сорняками двор, был разделён потрескавшейся бетонной дорожкой. Веранду перекосило, и входная дверь криво висела на петлях. В крыше веранды с одной стороны была дыра, и доски из неё свисали вниз, черные и мокрые на вид, мягкие, как будто их можно было разломать голыми руками.

От задней части дома доносился лай их большой черной собаки, бегавшей на цепи, скользящей по бельевой веревке.

Ричард остановился и посмотрел на собаку, бегавшую взад-вперед.

— Папа любит эту собаку, — сказал Ричард. — Он без ума от нее.

За бельевой веревкой и собакой находилось около двадцати акров земли, на которой мистер Чепмен выращивал картофель и горох. Там также были полуразрушенные хозяйственные постройки, плохо откормленный пахотный мул, запертый за шатким забором, и анемичного вида хряк в грязной яме, окруженной плотно пригнанными столбами из яблоневого дерева. Хряк питался вчерашней выпечкой, которую мистер Чепмен приобретал в пекарне, и кухонными объедками.

Когда мы ступили на веранду, дверь открылась, и вышел мистер Чепмен. Это был высокий худощавый мужчина, выглядевший так, словно его когда-то намочили и слишком сильно отжали в стиральной машине. Казалось, ни в нем, ни в его волосах не было ни капли влаги, а глаза были темными и сухими, как кедровые орешки.

Он посмотрел сначала на меня, а потом на Ричарда.

— Что у тебя в ведре, сынок?

— Раки, — сказал Ричард. — Думаю, на ужин хватит.

— Думаешь? Так хватит или нет?

— Хватит, сэр.

— Тебя не было весь день, сынок. А у меня для тебя была работа.

— Простите, сэр.

— Иди в дом, отдай их матери. А твой дружок пусть идёт домой.

— Увидимся, Стэнли, — сказал Ричард. В его взгляде было что-то безнадёжное, как в предсмертной записке.

— Конечно, — ответил я.

Позади меня хлопнула дверь, а затем раздался глухой звук удара. Из-за двери донёсся пронзительный крик Ричарда и резкий голос его отца. Я вышел на дорогу и быстро зашагал по ней, здесь, вдали от сорняков, деревьев и большого гниющего дома Чепменов, солнечный свет казался более теплым и чистым.

Я вернулся в драйв-ин и застал маму в возбужденном состоянии. Она ходила по магазинам с Кэлли, и с ней там кое-что произошло.

Она была одета в черное платье и черную шляпу с красным бантом; это было похоже на то, что надел бы Робин Гуд, если бы он был в трауре и был маменькиным сынком.

Мама сняла шляпу, прикреплённую к волосам парой заколок, и положила ее на сушилку рядом с раковиной. Ее руки дрожали.

— Он шёл за нами, по другой стороне улицы, — сказала она мне и Рози Мэй.

— Вы уверены, что это был он, мисс Гэл?

— Ну… нет. Я его никогда не видела. Но думаю, что это был он. Он был крупный и очень черный. На нём была федора[46], натянутая почти до бровей. И длинная куртка. Он выглядел сильным.

— А какие у него были ботинки? — спросила Рози Мэй.

— Я не подумала посмотреть на его ботинки, — сказала мама. — Откуда мне знать? На нем могли быть хоть балетные тапочки. Мне нужно присесть. Стэнли, не принесешь мне стакан воды?

— На нем были армейские ботинки с красными шнурками, — сказала Кэлли. — Я обратила внимание. Никогда раньше не видела мужчину с красными шнурками.

Я принес маме стакан воды. Она села за стол и, сделав несколько глотков, поставила стакан, после чего глубоко вздохнула.

Я не заметил, был ли мужчина, на днях куривший сигарету у входа в автокинотеатр, в армейских ботинках с красными шнурками, но все остальное — одежда, шляпа — совпадали.

Папа, работавший на заднем дворе и собиравший мусор в драйв-ин, зашел и сказал:

— Стэнли, я хочу, чтобы ты сейчас же шёл убирать мусор. Ты не можешь убегать на рыбалку, когда дома есть работа… Что тут вообще происходит?

— Не уверена, что вообще что-то, — ответила ему мама. — Может, мне просто показалось.

— И что, мне теперь самому догадываться, что произошло? — вспылил папа.

— Нет, — ответила мама. — Просто я не уверена, что произошло что-то серьезное. Видишь ли, мы с Кэлли поехали в город за покупками. Решили заехать в бакалейную лавку Филлипса, Пришлось припарковаться подальше — сегодня у них день купонов, они теперь свои купоны выпускают…

— Гэл, ради всего святого! — поторопил её папа.

— Ладно. В общем, когда мы возвращались к машине, на другой стороне улицы стоял крупный цветной мужчина в коричневой федоре. На вид страшный. Он… Ну, мне не понравилось, как он на нас смотрел. Когда мы пошли к машине, он пошел за нами по другой стороне улицы. Когда мы остановились, он тоже остановился и уставился на нас. Мне это не показалось, правда, Кэлли?

— Нет. Он наблюдал за нами, папочка.

— Он шёл за нами до самой машины, и когда мы сели внутрь, и я уже собралась ехать домой, он подошел к окну и заглянул внутрь. Ничего не сказал. Ничего не сделал. Но у него было странное выражение лица. И его глаза, они были такими…

— Пугающими, — подсказала Кэлли. — Как в фильмах про монстров.

— Да. Как в фильмах про монстров. Я так и застыла с ногой на педали тормоза.

— Это был он, мисс Гэл, — настаивала Рози Мэй. — Он все время носил эти красные шнурки. Я купила их ему. И у него был именно такой взгляд. Я видела его не раз — прямо перед тем, как он так меня ударит, что потом вся синяя хожу.

Рози Мэй пододвинула стул и села.

— Теперь он ходит за вами, и это всё моя вина.

— Я ведь сама тебя пригласила, — сказала мама.

— Да, — подтвердил папа. — Ты пригласила.

— Я соберу вещи и уйду за пятнадцать минут, — сказала Рози Мэй. — Никто не был так добр ко мне, как вы, мисс Гэл. Но я не хочу навлекать беду на вашу семью.

— Перестань, Рози, — оборвала её мама. — Ты никуда не пойдешь.

— Может, всё же стоит уйти, мисс Гэл.

— Если ты выйдешь на улицу, он тебя найдёт и покалечит, — сказала мама. — Я в этом уверена.

— А как же ты? — спросил папа. — Мне кажется, он может теперь обидеть и тебя. Или Кэлли.

Мама сердито посмотрела на него.

— И что ты предлагаешь?

Папа подумал и сказал:

— Я предлагаю оставить все как есть. Тебе здесь всегда рады, Рози. Я не хочу, чтобы ты бродила по улицам. Тебе ведь некуда идти… Так?

— Нет, сэр, мистер Стэнли, некуда.

— Ну, тогда ты останешься здесь. Вот только надо бы отбить у этого старого пса желание охотиться. Где ты видела этого нигг… этого типа?

— На Мейн-стрит, — ответила Кэлли. — Но он, наверное, уже ушёл. Ты бы знал, папочка, как было страшно, когда он заглядывал в машину.

— А где он живет, Рози? — спросил папа.

— На Районе.

— На каком районе?

Она объяснила ему.

— Я заеду туда, — сказал он. — Если не найду его, я сообщу в полицию.

— Нет, Стэнли, — попыталась отговорить его мама. — Этот человек опасен. У него может быть пистолет.

— Пистолет у него вряд ли есть, — сказала Рози. — Но он все время носит с собой нож или бритву, и он сможет вас порезать, не сомневайтесь.

— Иди сразу в полицию, — сказала мама.

— Я скоро вернусь, — сказал папа.

Он поднялся наверх, надел чистую рубашку, взял шляпу и ушел.

Я спросил:

— Думаешь, он пойдет в полицию?

Мама ответила:

— Я очень на это надеюсь.

Папы не было какое-то время. Мы все нервничали, не зная, где он. Мама и Кэлли занялись делами по дому, а я собирал мусор на участке палкой, с вбитым в неё гвоздём. Закончив, я прочитал последний рассказ о Шерлоке Холмсе из книги, что одолжил мне Бастер, но так и не смог до конца понять, о чём он, потому что мысли были заняты другим.

Мы, мягко говоря, обрадовались, когда папа, наконец, появился в дверях, снимая шляпу.

— Ты сообщил в полицию? — спросила Кэлли.

— Сообщил, — сказал папа. — Я дал им его описание, с ваших слов. Но сначала я наведался в лачугу, где он живет… где жила ты, Рози. Его там не было. И лачуги тоже не было.

— Как так, мистер Стэнли?

— Дом сгорел дотла.

— Он угрожал поджечь её, пока я там жила, — сказала Рози Мэй. — Я очень рада, что меня там не было.

— Полиция ищет его. Сказали, что будут держать нас в курсе.

— Я хочу, чтобы все двери были заперты, — сказала мама. — Я боюсь за всех нас.

— Неплохая мысль, — сказал папа, — но сомневаюсь, что он сюда сунется.

— Я бы не была так уверена, — сказала Рози Мэй. — Только не сейчас. Когда он под градусом — кто знает, что ему взбредёт в голову.

Наверное, мне следовало рассказать о встрече с Буббой Джо, и я не совсем уверен, почему я этого не сделал. Мне казалось, толку от этого не будет. Его ведь там уже не было, мама с Кэлли и так были напуганы, а если я расскажу папе, он может броситься его искать и сделать с ним что-нибудь такое, чего не следует делать. А может, наоборот, Бубба Джо причинит вред папе — хотя в такое верилось с трудом.

Меня переполняли эмоции.

В конце концов, я промолчал.

По крайней мере, ничего не сказал своей семье.

Остаток дня прошёл в напряжении. Я то и дело поглядывал — не появится ли Бубба Джо, не попытается ли перелезть через забор автокинотеатра или прорваться через запертые ворота, где обычно въезжали машины.

Когда в тот день объявился Бастер, я отправился его навестить.

— Ты какой-то нервный, паренёк.

— Да, есть немного, — ответил я и рассказал ему, в чём дело.

— Он сумасшедший ниггер, Стэнли. Всегда лезет с кулаками к женщинам и все такое. Никогда его не любил и дел с ним не имел. Но я не думаю, что он сунется сюда, в белый район. Он боится белых. Не конкретно кого-то — а всех сразу, в целом. Некоторые цветные, из тех, что я знаю, всерьёз верят, что если простуду подхватишь от белого, то будешь болеть вдвое тяжелее, чем если от своего.

— Я не думаю, что Бубба Джо из тех, кто будет беспокоиться из-за простуды.

— Тут ты прав.

— Кажется, я видел его на днях. Стоял перед драйв-ин и пялился.

— Он зашёл во двор?

— Нет, стоял на шоссе.

— Все равно не думаю, что тебе стоит пока паниковать. Вряд ли он сунется на землю белого без приглашения… Хотя, кто его знает. Никто не знает, на что способен сумасшедший.

От этих слов мне как-то не сильно полегчало, но я взялся разбирать газетные вырезки — в основном потому, что Бастеру это доставляло удовольствие.

Среди вырезок я наткнулся на одну, посвященную убийству и пожару и написанную всего через несколько дней после того, как всё это произошло. В ней подводились промежуточные итоги: рассказывалось, как охотник нашел тело Маргрет и сообщил об этом в полицию. Всё подавалось, как трагедия, но чувствовалось — для автора настоящей потерей была смерть девушки из семьи Стилвиндов и сожжённый дом уважаемых людей. В статье перечислялись все школьные награды мисс Стилвинд, рассказывалось, какая она была красавица. А Маргрет была просто убитой девушкой у железнодорожных путей.

Я показал Бастеру эту вырезку.

— Значит, этот парень, кто бы он ни был, тот, что убил Маргарет, — ты думаешь, он потом побежал и совершил второе убийство у Стилвиндов?

— Не знаю. Я ещё над этим думаю.

— Подумай-подумай. Возможно, у него было время добраться от железной дороги до дома Стилвиндов, но потом он должен был попасть внутрь дома, чтоб его никто не заметил, потом связать дочку Стилвиндов, заткнуть ей рот кляпом, чтобы не кричала. Дел-то немало, правда?

— Да, сэр.

— Ему ведь надо было успеть всё это: всё провернуть, поджечь дом, выбраться, чтобы его не поймали. Подумай об этом.

Я немного подумал и предположил:

— Может быть, он сначала связал ее и заткнул ей рот, потом пошел и убил Маргрет, а затем вернулся и устроил пожар.

— Слишком хлопотно.

— У меня от всех этих мыслей голова разболелась, — пожаловался я.

— Понимаю, — сказал Бастер. — У меня тоже немного болит.

К ночи я начал жалеть, что вообще согласился идти с Ричардом. Мысль о том, что придется ускользнуть из дома, пугала меня. Если мои родители узнают, меня могут заставить сидеть дома до конца лета.

К тому же я боялся, что где-то рядом может оказаться Бубба Джо. Весь день я чувствовал холодок вдоль спины, стоило только о нём подумать — и представить, что я выйду ночью и буду шляться по окрестностям, казалось чистым безумием.

Я мог бы всё объяснить Ричарду, но это прозвучало бы как отговорка. Я же дал слово — и не хотел подвести его. Или, если быть более честным, я не хотел, чтобы он считал, будто я трус, ведь он уже однажды намекал на это.

С заходом солнца мой страх усилился. После того, как вся семья отправилась спать, и я будто бы тоже, я лежал рядом с Нубом, глядя в потолок и думая о бедной Маргрет, Джуэл Эллен, безумной женщине в ее заброшенном доме, цветном мальчике, предположительно лежащим под кучей древесной трухи, и… конечно, о злобном старом Баббе Джо и обо всём, что крутилось у меня в голове последние недели. Не говоря уже о воспоминании о том, как визжал тормозами грузовик.

Я думал обо всем этом, пока все мысли не перепутались окончательно.

Я подумал, не включить ли радио, но не стал. Я просто лежал, сложив руки на животе, и ждал. Однако даже это оказалось для меня слишком. От напряжения я вспотел. Я решил встать.

Я надел пижаму перед тем, как лёг спать, но, убедившись, что в доме тихо, переоделся в синие джинсы, теннисные туфли и старую синюю рубашку. У меня были маленькие механические часы, и я поднес их к окну, чтобы в лунном свете разглядеть их циферблат.

Одиннадцать пятнадцать.

Придвинул стул к окну, чтобы, сидя, увидеть Ричарда в щель между окном и оконным вентилятором. Я положил часы рядом с собой и примерно каждые тридцать секунд проверял их.

В одиннадцать сорок пять появился Ричард. Я увидел, как он въехал во двор и остановился, поджидая меня.

Я взял с комода перочинный нож и сунул его в карман. Положил часы на прикроватную тумбочку. Рядом со мной оказался Нуб, готовый отправиться навстречу приключениям.

— Останься, Нуб. Останься здесь.

Нуб посмотрел на меня так, словно я его оскорбил.

— Не в этот раз, Нуб. Останься.

Приоткрыв дверь, я оглянулся на Нуба, лежавшего и смотревшего на меня таким печальным взглядом, на какой способен только пёс. Я закрыл дверь, вышел на лестничную площадку и тихо спустился вниз.

Когда я вошел на кухню, Кэлли, одетая в пижаму, стояла у холодильника и наливала молоко в стакан. Свет из холодильника очерчивал ее силуэт и разливался по полу.

— Стэнли?

— Почему не спишь?

— Захотела молока. А ты почему так одет?

— Нипочему.

— Врёшь. Ты собрался сбежать.

— Не собирался.

— Собрался. Говори, что задумал, или я разбужу маму с папой.

Я замялся. Ложь заметалась у меня в голове, как мелкая рыбёшка в большом рыболовном неводе — ни одна не была достаточно серьёзной или убедительной, чтобы её поймать и использовать.

— Ты разбудишь Рози, — в итоге сказал я.

Кэлли посмотрела в сторону гостиной. Было слышно, как Рози храпит. Звук был такой, словно кто-то пилит бревно тупой двуручной пилой.

— Давай выйдем на задний двор, — предложила она.

Она открыла заднюю дверь, и мы вышли на веранду.

— Ну, выкладывай, — скомандовала она.

Я коротко объяснил, в чём дело.

— Призраки? — переспросила Кэлли. — Ты что, правда веришь в призраков?

— Не знаю. Хотел проверить.

Келли молчала. В ее руке все еще был стакан молока, и она медленно пила его маленькими глотками.

— Ричард ждет меня у ворот.

— А ты понимаешь, что Бубба Джо может быть где-то поблизости?

— Понимаю.

— Это очень волнительно.

На самом деле, я не был так уж взволнован. Я просто боялся, что меня сочтут трусом.

— Я пойду с вами.

— Что?

— Я пойду с вами. Хочу увидеть призрака.

— Ты не можешь пойти с нами.

— Или я пойду, или расскажу про вас маме с папой.

— Я скажу им, что ты тоже хотела пойти.

— Они тебе не поверят.

— У тебя могут быть проблемы.

— У тебя тоже могут.

— У тебя уже были проблемы. Уверена, что хочешь рискнуть?

— Хочешь, чтобы проблемы были у тебя?

— Ну ладно.

— Мне нужно переодеться.

— Я скажу про тебя Ричарду.

— Если тебе дорога твоя шкура, не пытайся сбежать с ним. Понял, Стэнли?

— Мы поедем до лесопилки на велосипедах.

— Значит, я возьму свой велосипед.

— Ты еще помнишь, как ездить?

— Думаю, что смогу вспомнить. А теперь иди к воротам и там жди меня.

— Мне нужен ключ, чтобы взять велосипед.

Кэлли сняла ключи с крючка у двери.

— Хорошо. Ты откроешь ворота, оставишь их открытыми, повесишь ключ на защёлку, а я запру, когда вытащу велосипед. Я запру дом, уходя.

Открыв ворота и выкатив велосипед, я встретился с Ричардом.

— Я уже начал думать, что ты спишь, — сказал Ричард.

Я подумал: вот та отговорка, которую стоило использовать. Мог бы сказать, что задремал. Почему мне это не пришло в голову раньше? Теперь-то уже поздно.

— Моя сестра поймала меня. Она идёт с нами.

— Она не может с нами пойти.

— Может. Или настучит родителям.

— Девчонка!

— Да, Ричард. Девчонка. Сёстры, вообще-то, обычно девчонки.

Он вздохнул.

— Хорошо. Где она?

— Одевается.

Примерно через пять минут появилась Кэлли, толкавшая перед собой велосипед, ее волосы были собраны в конский хвост. На ней были джинсы, закатанные почти до колен, розовые теннисные туфли и просторная розовая рубашка, завязанная спереди узлом. В лунном свете я заметил, что она накрасила губы.

— Для кого эта боевая раскраска? — съехидничал я. — Для призраков?

— Никогда не знаешь, кого можешь встретить, — сказала Кэлли, перекинув ногу через велосипед. — Я готова.

Мы быстро ехали в свете неполной луны. Тени сосен острыми стрелами тихо ложились на дорогу впереди нас. Воздух был прохладен, над головой, охотясь на мошкару, кружили летучие мыши. Единственным звуком был шорох шин по бетону и скрип велосипедных цепей, перекатывающихся по звёздочкам, пока мы крутили педали.

Когда мы подъехали к заброшенной лесопилке, то остановились, глядя на нее. В лунном свете она выглядела внушительно. Я почти ожидал, что механизмы вот-вот заработают. Каждый раз, когда я замечал тень, мне казалось, что это призрачный рабочий лесопилки, занятый своим делом.

— У всех работников лесопилки, кого я знал, не хватало пальца, — заметил Ричард. — Мой отец тоже немного работал на лесопилке, и у него не хватает пальца на левой руке. Но так как он лупит меня ремнём правой, большого неудобства это ему не доставляет. К тому же, отсутствие пальца — не проблема, если ты можешь сжать кулак.

— Я пришла увидеть привидение, — сказала Кэлли. — Если оно вообще есть. Не хочу слышать про пальцы, отрезанные на лесопилках.

— Место, где оно обитает, по ту сторону лесопилки, — сказал Ричард. — Через лес, внизу у путей. Не могу гарантировать, что ты что-то увидишь. Но говорят, оно там.

— Через лес? — переспросила Келли.

— Именно, — ответил Ричард и посмотрел на меня. — Вот почему я не хотел, чтобы ты брал с собой девчонку.

— Это ещё почему? — спросила Кэлли.

— У тебя такой испуганный голос. «О-о-о, лес…» А вдруг у тебя в волосах запутаются колючки!

— Я не сказала, что боюсь или что не пойду. Я бы не стала такого делать. Я просто спросила, где привидение. Я ведь сюда пришла, чтобы увидеть привидение, верно? Думаешь, старая лесопилка и какие-то деревья меня остановят?

— А Стэнли тебе сказал, что у этого привидения нет головы?

— Если ты пытаешься меня напугать, даже не старайся. Если это привидение и правда существует, мне будет одинаково страшно — с головой оно или без.

— Велосипеды оставим у лесопилки, — предложил Ричард.

Мы откатили наши велосипеды в кусты у лесопилки, прислонили их к сгнившим столбам, поддерживавшим заднюю стену. Ричард посмотрел на Кэлли и спросил:

— Стэнли сказал тебе, что под этими опилками лежит мертвый пацан ниггер?

— Что?

Ричард на мгновение замолчал, а потом начал рассказывать историю о мёртвом негритёнке. Я понял, что он по-своему флиртовал с Келли, пытаясь произвести на нее впечатление.

— Я совершенно не верю в эту историю, — сказала она. — И предпочла бы, чтобы ты не употреблял это слово при мне.

— Какое слово?

— То, которым ты называешь негров.

— Ниггер?

— Именно это слово.

— Ниггер, ниггер, ниггер.

Кэлли так взглянула на него, что он немного попятился. В темноте я почувствовала этот взгляд, хотя он был направлен не на меня.

— Давайте просто пойдём смотреть на привидение, — предложила Кэлли.

Ричард уже открыл рот, чтобы отпустить очередную колкость, но вовремя остановился. И я подумал, что это было мудрое решение.

Лунный свет ложился лишь на тропу перед нами, всё остальное скрывал мрак между деревьями. Где-то вскрикнула ночная птица, и опоссум, застигнутый нами врасплох на повороте, зашипел, потом юркнул в кусты и исчез в лесу.

— Чуть штаны не наложила, — сообщила Кэлли.

— Я аж подпрыгнул чуть-чуть, — отозвался Ричард.

— Ты сильно подпрыгнул, — сказала Келли. — Я уж подумала, ты сейчас на руки ко мне запрыгнешь.

Ричард уже собрался что-то возразить, как вдруг послышался звук — будто кто-то всхлипывал. Потом раздался треск, за ним — глухой удар, снова треск… и всё это вперемешку с тихими рыданиями.

Шедший впереди Ричард поднял руку, и мы остановились.

— Сойдите с тропинки, — шепнул он. Его голос был немногим громче биения крыльев бабочки.

Мы присели за толстым деревом.

— Что это? — спросила Кэлли. — Животное?

— Если и животное, то я таких не знаю, — отозвался Ричард. — А я в этих лесах бываю постоянно.

— Может, это животное просто не попадалось тебе раньше, — заметила Кэлли. — До этого момента.

Мы снова прислушались. Теперь отчётливо слышались всхлипы, какой-то хруст, потом звук, будто кто-то шлёпает по земле.

— Это там, в лесу справа, — сказал Ричард. — Может, это привидение.

— Я думал, оно у железнодорожных путей, — сказал я.

— Может, ему надоело у путей сидеть.

— Похоже на мужской плач — заметила Кэлли.

— С той стороны тропы есть маленькая тропка, — сказал Ричард. — Если мы будем вести себя очень тихо, то сможем подойти достаточно близко и посмотреть, что там за шум.

— Мы уверены, что хотим этого? — усомнился я.

— Мы пришли посмотреть на привидение, разве нет? — сказал Ричард.

— Я не верю, что это привидение, — сказала Келли.

— Если мы не боимся привидений, — сказал Ричард, — то и того, кто плачет, бояться не должны, верно?

— Наверное, нет, — согласилась с ним Кэлли.

Мы вернулись на тропинку и пошли дальше. Ричард вывел нас на боковую тропинку, заросшую кустарником. Нам пришлось пригибаться, чтобы пройти по ней. Вскоре тропка расширилась, кусты исчезли, и вокруг остались только сосны, посаженные ровными рядами, будто в ожидании того, когда их срубят.

Сквозь стволы мы заметили движение. Мы замедлили шаг, держась ближе к деревьям. Когда наконец остановились и присели, стало видно: это был мужчина. Он стоял к нам спиной. На нем была шляпа, и он копал землю. Рядом с ним на земле лежало что-то большое, завернутое в одеяло. Мужчина всхлипывал, продолжая копать.

— Это мой отец, — сказал Ричард. — Я вижу.

— Почему он плачет? — спросил я.

— Откуда мне знать… Я никогда не видел, чтобы он плакал. Ни по какому поводу.

— Думаешь, он деньги закапывает?

— Какие деньги? Не верю. Просто не верю. Никогда не видел, чтобы он плакал.

— Все плачут, — сказала Кэлли.

— Я никогда не видел, чтобы мой отец плакал, — повторил Ричард.

— Теперь видел, — сказала Кэлли.

Мы продолжали сидеть на корточках, перешептываясь, потом замолчали. Мистер Чепмен перестал копать, бросил лопату на землю, взял топор и принялся что-то рубить. Через мгновение он отложил топор, схватил лопату и снова принялся копать. Наконец бросил её, стянул что-то, завернутое в одеяло, в яму и начал засыпать землёй.

Через некоторое время он прихлопал лопатой землю, тихо помолился, а затем, с инструментами в руках, ушёл в лес, всё ещё всхлипывая.

— Я хочу посмотреть, что это, — сказал Ричард.

— Может, не стоит, — попытался отговорить его я.

— Если мой отец плакал из-за этого, — сказал Ричард, — я хочу знать, что это.

— А ты что думаешь, Кэлли? — спросил я сестру.

— Не имеет значения, что вы оба думаете, — заявил Ричард. — Я собираюсь взглянуть.

Мы осторожно подошли к только что зарытой яме. Ричард опустился на колени и начал разгребать землю. Мы присоединились к нему. Понятно, что копать было тяжело, мешали корни, и именно их отец Ричарда рубил топором; в земле был полно кусков отрубленных корней.

Над нами было широкое пространство без веток деревьев, и лунный свет проникал сквозь него и падал прямо на яму. Он и помог увидеть нам, что мистер Чепмен стащил туда. Лоскутное одеяло.

— Это одно из одеял моей матери, — сказал Ричард.

— Оно очень красивое, — заметила Кэлли. Затем посмотрела на меня, как бы спрашивая: «Что я несу?»

Ричард ухватился за одеяло, потянул, но ничего не произошло. Он потянул сильнее. Одеяло развернулось. Из-под него показалась голова, и лунный свет упал на ее открытый, запятнанный грязью глаз.

Это была голова большой собаки.

Сначала я подумал, что голова отрублена, но нет — она лишь безвольно болталась на шее.

— Это Бутч, — сказал Ричард.

— Почему он хоронил собаку? — спросила Келли. — Ну, кроме того, что она мертва, конечно.

— Это его собака, — сказал я.

— Папа плакал из-за него, — сказал Ричард. — Он любил Бутча. Черт. Я не знал, что он умер. Он ведь уже старый был. Наверное, просто упал и всё… Чёрт, плакал…

Я заметил, что Ричард тоже плачет. Слёзы на его лице блестели в лунном свете, словно капли жидкого янтаря. Они катились по его щекам и подбородку. В тот момент я подумал, что он плачет из-за Бутча. Потом — понял, что не только из-за него.

— Никогда бы не подумал, что он может плакать. Но из-за Бутча… Черт возьми.

— Может, нам стоит снова его закопать? — спросила Кэлли.

Ричард завернул Бутча в одеяло. Мы вместе засыпали яму, потом разбросали сверху немного хвои, чтобы замаскировать следы.

— Завтра я принесу сюда несколько камней и положу их сверху, — сказал Ричард. — Чтобы звери не раскопали его.

— Может, просто пойдем домой? — предложил я.

Ричард покачал головой.

— Нет. Если вернусь сейчас, отец узнает, что я уходил. Может, он уже знает. Уж если я и буду бит, так пусть хотя бы за дело. Он бы не хотел, чтобы я видел, как он плачет… да и я не хочу, чтобы он знал.

Порыв ветра заставил сосны вздохнуть, будто стоять прямо им было утомительно. Когда мы вышли на тропу, ветер усилился, закружил листья, швыряя их нам в лицо, словно слепых птиц.

Пока мы шли, меня не покидало ощущение, что кто-то следует за нами. То самое чувство, будто в затылок впиваются острия кинжалов. Я обернулся, но там не было ничего, кроме деревьев, кроме качающихся шумящих деревьев и летящих листьев. Я гадал, не мистер ли Чепмен притаился там, наблюдая за нами, или приведение, или какой-то зверь. Или Бубба Джо. Или же это игра моего воображения.

Тропинка вывела нас на ровную площадку, усыпанную гравием. Там был небольшой железнодорожный сарай с большим висячим замком на двери. Чуть дальше виднелись рельсы, поблёскивающие в лунном свете, как серебряные ленты. Ещё до того, как мы подошли ближе, мы почувствовали запах креозота, исходящий от железнодорожных шпал. Он был настолько сильным, что у нас заслезились глаза.

— Ну, и где же привидение? — спросила Кэлли.

— Я не говорил, что оно будет стоять здесь и ждать нас, — огрызнулся Ричард. — Кстати, тело вообще нашли не здесь, а немного в стороне. И нет никакой гарантии, что ты что-то увидишь.

Мы подошли к путям, перешли их и направились дальше, туда, где лес вплотную подступал к насыпи, и рядом с рельсами оставалась лишь узкая полоска гравия.

— Не могу поверить, что я здесь этим занимаюсь, — сказала Кэлли. — Я, наверное, сошла с ума.

— Я тебя не заставлял, — напомнил ей я.

— Я не могла позволить тебе пойти одному. Господи, о чём я думала? Я могу вообще никогда больше из дома не выйти. Только-только папа разрешил мне выходить из дома, а я уже опять творю какие-то глупости. Хотя, если честно, первый раз я вообще ничего не делала.

— Зато теперь сделала, — поддел её я.

— Почему бы вам обоим не закрыть рты, — предложил Ричард. — Если мы наткнемся на привидение, вы его спугнете.

— Если мы сможем его напугать, то какое же это приведение? — заметила Кэлли.

Не знаю, сколько мы прошли, но в лесу уже поблёскивала болотная вода и можно было услышать, как огромные лягушки-быки перекрикиваются, словно в мегафон. По тому, как они шлепались в воду, казалось, что они размером с собак.

— Я знал одну цветную женщину, говорившую мне, что у лягушек-быков есть Король, — сказал Ричард.

— Король? — удивилась Келли.

— Огромная лягушка-бык. Говорят, раньше он был стариком-ниг… ну, цветным, но на него наложили заклятие, и он превратился в большую черную лягушку-быка. Теперь он правит всеми лягушками, змеями и прочими, кто в воде живёт.

— Повезло же ему… — хмыкнула Кэлли.

— Почему его превратили в лягушку? — спросил я.

— Он похаживал на сторону, а его жена была ведьмой, вот она это и сделала, чтоб знал, как себя вести.

— И правильно сделала, — сказала Кэлли.

— Говорят, он детей крадёт. Утаскивает в болото, лягушкам на съедение.

— У лягушек нет зубов, — возразила Кэлли.

— А они всё равно едят.

— Ну, они недостаточно большие, чтобы есть детей, — не сдавалась она.

— В основном их ест Король Лягушек. У него корона на голове. Он похож на большого цветного мужика, только сидит на корточках, как лягушка. Он не совсем человек и не совсем лягушка, а что-то среднее.

— Может, Честер стал бы хорошей белой лягушкой в пару к чёрной, — сказала Кэлли. — Он мог бы стать королевой лягушек… Не мог бы ты достать мне это лягушачье заклятье, Ричард?

— Я думал, тебе не нравится Честер, — сказал я.

— Так и есть. Если бы нравился — я бы не хотела, чтоб он стал лягушкой.

— Жена цветного мужика превратила его в лягушку, — сказал Ричард. — Он ей разве не нравился?

— После того, как в лягушку превратила — уже нет, — сказала Келли.

— Ш-ш-ш-ш, — прошипел Ричард. — Это ее дом.

— Чей дом? — спросил я.

— Ее. Маргрет. Той, что осталась без головы. Той, что стала привидением.

Меня пробрала дрожь. Странно было думать, что я, возможно, хожу по земле, по которой ходила она.

Сквозь деревья, за полосой тёмной, илистой воды, виднелся небольшой белый дом, обшитый досками. Луна, казалось, заливала его всем своим светом, и тот ослепительно сиял белизной посреди тьмы.

Вдалеке виднелись другие маленькие домики. Это было то, что некоторые называли бедняцким посёлком.

— Ее мать все еще живет там. Папа говорит, что она живет с ниггером… цветным мужиком. Я слышал, что она шлюха.

— Ты многое слышишь, — сказала Кэлли.

— Что это значит?

— Это значит, что ты слышишь разное, но это не значит, что всё это — правда.

— Говорю тебе, это тот самый дом. Там жила Маргрет. Тело её, без головы, нашли где-то здесь, неподалёку. Она ведь была совсем недалеко от дома.

— Что это? — воскликнул я.

Чуть поодаль, там, где рельсы огибали деревья и болото, я увидел нечто яркое. Оно не имело определенного цвета. То оно казалось зелёным, то золотистым. Оно двигалось в нашу сторону, подпрыгивая вверх-вниз, словно его кто-то подбрасывал. Затем оно начало метаться из стороны в сторону. Исчезло. Снова возникло в поле зрения и вновь поплыло по направлению к нам.

— Кто-то идет по рельсам, — предположила Кэлли.

— Ну и где же этот «кто-то»? — спросил Ричард. — Это привидение. Привидение Маргрет.

— С фонариком, — съязвила Келли.

Свет покачался вверх-вниз, пересек рельсы, немного поднялся, затем свернул в лес, завис над илистой водой, вернулся к краю насыпи и снова двинулся в нашу сторону.

— Если это фонарик, — сказал я, — то тот, кто его держит, очень суетливый. И акробат, к тому же. И по воде ходит.

У меня зашевелились волосы на шее и руках, и я почувствовал, как стягивает кожу на голове.

Свет, танцуя вдоль рельсов, проплыл мимо нас.

— Что это такое? — спросила Кэлли.

— Я же говорил, — сказал Ричард. — Это она. Привидение без головы. Она ходит тут с фонарём, ищет свою голову.

— А где привидения берут фонарики? — заинтересовалась Кэлли. — Они идут в магазин и просят фонарик? Покупают призрачные фонарики?

Я посмотрел на Кэлли. Она говорила спокойно, но я знал ее достаточно хорошо, чтобы понять, что она перепугалась.

Мы смотрели, как свет скользил вдоль рельсов, нырнул в лес, поплясал среди деревьев и по поверхности воды. И вдруг исчез.

Я понял, что всё это время задерживал дыхание.

— Не знаю, было ли это привидение, — сказал я. — Но что бы это ни было, с меня хватит. Пора домой.

— Давайте останемся по эту сторону путей, — предложила Кэлли. — Может, увидим его снова.

— Я не хочу видеть его снова, — сказал Ричард.

— Я тоже, — поддержал я Ричарда.

— О, не будьте такими трусами. Пошли уже.

Пока мы шли, стало очевидно, что в лесу рядом с нами, у воды, что-то движется. Мы все услышали это и замерли, прислушиваясь, и то, что двигалось, тоже замерло. Я вглядывался в деревья и в мерцающую между ними воду, но никого не мог разглядеть.

Мы посмотрели друг на друга и, не говоря ни слова, снова тронулись в путь. И стоило нам пойти, как шаги рядом с нами возобновились, и на этот раз я разглядел кого-то между деревьями: он двигался быстро и осторожно, перебегая от ствола к стволу. И, как будто этого было недостаточно, справа от меня я услышал гудящий звук.

Я обернулся, глянул — ничего. Но я уже знал, что это было.

Рельсы. Они гудели — значит, приближался поезд.

Кэлли бросила на меня взгляд, в котором читался настоящий, неподдельный страх.

— Идём быстрее, — сказала она.

Мы так и сделали. Пошли намного быстрее. Тот, кто шёл за нами в лесу, тоже ускорился. И он двигался всё ближе к опушке, приближаясь к нам. Позади нас вспыхнул прожектор поезда, наполнив ночь сиянием, похожим на вторую луну. Раздался пронзительный гудок, и я чуть не выскочил из штанов.

— Бежим, — крикнула Кэлли.

Мы рванули с места что было сил. Кто бы ни был (или что бы ни было) в лесу, он тоже побежал — чем быстрее бежали мы, тем быстрее бежал он.

Я оглянулся через плечо и увидел, как из леса выскочил человек и побежал за нами. С одного взгляда я понял — это Бубба Джо. Его массивная фигура вырисовывалась в свете поезда. Поля его шляпы загибались назад, а полы куртки тянулись за ним, как лохмотья призрака.

Поезд грохотал, фыркал, сыпал искрами, свистел, предупреждая всех впереди о своём скором приближении к мосту.

Когда он уже почти поравнялся с нами, Кэлли, тяжело дыша, выкрикнула:

— Надо перебежать пути! Иначе он нас поймает.

Она перескочила через пути, ее длинные ноги мелькали, как у кузнечика. Я кинулся следом. Ричард еле успел проскочить за мной. Порыв ветра от проходящего поезда взметнул мою рубашку и растрепал волосы. Поезд мчался мимо нас, грохоча и высекая искры из рельсов, наполняя наши ноздри вонью горелого масла и раскалённого металла.

Наш преследователь остался по другую сторону путей.

Я посмотрел вдоль путей — поезд тянулся вдаль, изгибаясь, как змея. Он будет ехать мимо нас еще некоторое время, прежде чем окончательно скроется из виду. Я наклонился, глубоко вдохнул и почувствовал, что меня вот-вот вырвет. Мы разминулись со смертью всего на несколько футов. Мне захотелось схватить Кэлли и начать бить её, и в то же самое время — схватить её и поцеловать, потому что если бы мы не перебежали на другую сторону, Бубба Джо, или кто бы это ни был, поймал бы нас. Я не знаю, что бы он с нами сделал, если бы он нас поймал.

Я сказал:

— Думаю это был Бубба Джо.

— Мог быть и просто какой-нибудь бродяга, — сказала Кэлли, глубоко дыша.

— Мне все равно, кто это был, — сказал Ричард. — Я иду домой, и мне плевать, если отец поймает меня и опять отлупит.

Мы пошли прочь, затем побежали и довольно скоро оказались на лесной тропинке, где ветер и летящие листья преследовали нас всю дорогу до лесопилки. Там мы остановились, чтобы перевести дух. Я взглянул на подвесную металлическую лестницу, что вела на верхний уровень того, что осталось от лесопилки, и услышал, как сдвинулся и заскрипел на ветру желоб для опилок.

Мы забрали наши велосипеды. Ричард поехал домой. Мы с Кэлли — тоже.

Тихо поставили велосипеды на место, пробрались в дом, немного поговорили у меня в комнате о том, чему мы стали свидетелями и что произошло. В конце концов Кэлли устала и отправилась спать.

Всю ночь я пролежал без сна, выглядывая в щель между окном и вентилятором, высматривая, не появится ли Бубба Джо. Но так его и не увидел. Когда солнце начало подниматься, сон всё-таки сморил меня.

Это был беспокойный сон: высокая темная лесопилка и скрипучий желоб для опилок. Танцующий огонек, возможно, являвшийся Маргрет. Чёрный Король Лягушек, которому следовало не шляться на сторону. Бубба Джо. Мертвая собака, завёрнутая в лоскутное одеяло. Рыдающий отец Ричарда, читающий молитву.

И, наконец, появился извивающийся чёрный поезд — его яркий свет и пронзительный гудок, холодный ветер от локомотива и вагонов, проносящихся мимо нас.

На следующий день, плохо выспавшись, я проснулся рано и проверил все замки на дверях и окнах. Не было никаких признаков того, что кто-то пытался вломиться в дом.

Я как раз проверял раздвижную заднюю дверь, когда вошел папа, откидывая рукой волосы и потирая предплечьем заспанные глазам.

Он заметил, чем я занят, некоторое время изучающе смотрел на меня, потом сказал:

— Сядь-ка, сынок.

Я сел за стол напротив него. Отчасти я ожидал, что он спросит меня, где я был прошлой ночью.

— Не позволяй этой истории с Буббой Джо выбить тебя из колеи, — начал он. — Он ничего нам не сделает. Я позабочусь о том, чтобы он оставил нас в покое. Я не удивлюсь, если полиция уже задержала его. Позвоню им сразу после того, как выпью кофе и позавтракаю. Хочешь помочь мне приготовить завтрак для мамы, Кэлли и Рози?

— Конечно.

Пока мы готовили завтрак, я думал о прошлой ночи. Возможно, папа ошибается, считая, что Бубба Джо не сможет нам навредить. Такой человек вполне может прийти к нам домой с ножом в руке.

А ведь, возможно, он был где-то рядом с нашим домом прошлой ночью, следил за нами до самой железной дороги. Я какое-то время обдумывал эту мысль и решил, что такое маловероятно. Учитывая, что мы были на велосипедах, сделать это было бы непросто, так что, возможно, он заметил нас на дороге к лесопилке. Он мог быть там. Прятался на лесопилке после того, как сжег дом, где они жили с Рози Мэй.

Или он вообще не следил за нами. Возможно, когда мы добрались до железнодорожных путей, он был где-то поблизости. Лес рядом с путями был густым, и он мог прятаться где угодно.

Как бы то ни было, я был уверен — он знал, кто такие Кэлли и я, и преследовал нас из мести за то, что мы приютили Рози.

Рози говорила, что он носит с собой нож или бритву, и у меня не было причин ей не верить. Если бы он поймал нас прошлой ночью… Ну, об этом даже не хотелось думать.

Размышляя обо всем этом, я достал хлеб из тостера, намазал его маслом, а сверху — джемом. Приготовление сосисок и кофе я оставил папе.

Когда все было готово, он сказал:

— Иди разбуди их, скажи, что завтрак готов.

Я уже выходил, когда папа добавил:

— Нам стоит наслаждаться этими летними днями. Скоро начнутся занятия в школе, и у нас не будет времени побездельничать вместе. Хорошо, что мы все сейчас дома.

— Да, сэр.

Я снова двинулся к выходу. Папа окликнул меня:

— Сынок?

Гэл (амер. разг.) девчонка. Здесь и далее прим. переводчика.

Шутка основанная на созвучии слов «sex» и «six» (шесть).

Дактейл (утиный хвост) — стиль мужской стрижки, популярный в 1950-х годах. Волосы зачёсывают назад по бокам и разделяют пробором по центру на затылке.

Хотрод — автомобиль, изначально американский, с серьёзными модификациями, рассчитанными на достижение максимально возможной скорости.

Помпадур — причёска, получившая своё название в честь фаворитки французского короля Людовика XV. Основной признак — высокий начёс на макушке головы, который создаёт иллюзию объёма.

Юбка-пудель — это широкая фетровая юбка-качель однотонного цвета с рисунком, нанесенным аппликацией или перенесенным на ткань.

Виталис — тоник для волос, популярный в 50-е годы.

Джонни Вайсмюллер (настоящее имя — Петер Йоханн Вайсмюллер) — американский спортсмен-пловец, пятикратный олимпийский чемпион. Первый пловец, преодолевший дистанцию 100 метров быстрее минуты.

Рой Роджерс (при рождении Леонард Франклин Слай; 5 ноября 1911 — 6 июля 1998), прозванный Королём ковбоев, американский певец, актёр, телеведущий и участник родео.

Голубой закон (или пуританский закон) — закон или подзаконный акт, ограничивающие осуществление деловых операций в воскресные дни (по религиозным причинам). В основном такие акты пуританского характера вводились в колониях Новой Англии. В ряде штатов законы о закрытии магазинов по воскресеньям существовали и в XX в. — в 1961 Верховный суд США подтвердил их конституционность. Возможно, название происходит от свода законов г. Нью-Хейвена, шт. Коннектикут, напечатанного на бумаге голубого цвета.

«Тетушка Джемайма» (Aunt Jemima) — американский бренд, выпускавший смесь для блинов, столовый сироп и другие продукты для завтрака.

Джеймс Мэйтленд Стюарт (англ. James Maitland Stewart, известный под именем Джимми Стюарт (Jimmy Stewart); 20 мая 1908, Индиана, Пенсильвания, США — 2 июля 1997, Лос-Анджелес, США) — американский киноактёр, лауреат премии «Оскар» (1941) за лучшую мужскую роль в картине «Филадельфийская история». Боевой лётчик, участник Второй мировой войны, также находился на службе во время войн в Корее и во Вьетнаме, бригадный генерал.

«Головокружение» (англ. Vertigo) — один из классических фильмов Альфреда Хичкока. Его жанр можно определить как триллер с элементами детектива. Сюжет основан на романе Буало и Нарсежака «Из царства мёртвых».

«Вторжение обитателей летающих тарелок» (англ. Invasion of the Saucer Men) — американский чёрно-белый комедийный научно-фантастический фильм ужасов 1957 года.

Дейвид Крокетт, более известный как Дэви Крокетт (англ. Davy Crockett; 17 августа 1786 — 6 марта 1836) — американский путешественник, офицер и политик, ставший персонажем фольклора США. Крокетт был знаменитостью при жизни (его называли «Королём Дикого фронтира»), а после смерти о нём писали книги и песни, снимали фильмы и телесериалы.

Клаксер — член ку-клукс-клана (разг.)

Выкройки Баттерика (Butterick Pattern) — бренд, предлагающий выкройки для шитья. Компания производит шаблоны для создания одежды, костюмов и аксессуаров. Компания была основана Эбенезером Баттериком в 1863 году.

Пиггли-Виггли (Piggly Wiggly) — американская сеть супермаркетов, работающая в регионах Юга и Среднего Запада США. Первый магазин сети открылся в 1916 году в Мемфисе.

Джей Си Хиггинс (J. C. Higgins) — торговая марка спортивных товаров и оборудования для отдыха, включая велосипеды, клюшки для гольфа, винтовки, дробовики и револьверы.

Джукс — музыкальный автомат (англ.).

Дэдвуд Дик — вымышленный персонаж, появляющийся в серии рассказов опубликованных в период с 1877 по 1897 год Эдвардом Литтоном Уилером (1854/5–1885). Это имя стало настолько широко известным в своё время, что его использовали в своих интересах несколько человек, которые на самом деле жили в Дэдвуде, Южная Дакота. Одним из тех, кто называл себя этим именем был Нэт Лав (1854–1921), чернокожий ковбой.

Джеронимо (1829–1909) — вождь племени чирикауа (Chiricahua), возглавил сопротивление индейцев в 1885-86 годах.

Лайтхорс — «Лёгкая кавалерия» (или «Лёгкая конница») — официальное или разговорное название полиции признанных на федеральном уровне племён в Соединённых Штатах. Некоторые правительства племён официально называют свою полицию «Лёгкой кавалерией», в то время как другие этого не делают. Исторически этот термин относился к конной полиции Пяти Цивилизованных Племен.

Пять Цивилизованных Племен — термин, обозначающий пять индейских народов США — чероки, чикасо, чокто, крики и семинолы — которые в начале XIX века уже усвоили многие обычаи и достижения белых поселенцев и установили довольно хорошие отношения с соседями.

Винтовка Генри — рычажно-зарядная винтовка с трубчатым магазином, разработанная и представленная Бенджамином Тайлером Генри в 1860 году.

Охлаждающая доска представляет собой перфорированную деревянную платформу, на которой временно хранилось и подготавливалось к похоронам тело умершего. Под неё клали лёд, чтобы тело оставалось холодным и процесс разложения замедлялся.

Томас Эдвин Микс (урождённый Томас Хезикия Микс; 6 января 1880 — 12 октября 1940) — американский киноактёр, звезда многих ранних вестернов в период с 1909 по 1935 год. Он снялся в 291 фильме, все из которых, кроме девяти, были немыми. Он был одной из первых звёзд Голливуда, снимавшихся в вестернах, и помог сформировать этот жанр на заре кинематографа. Одно время он работал на Ранчо 101 братьев Миллер, одном из крупнейших скотоводческих предприятий в США, занимавшем 101 000 акров (41 000 га), отсюда и его название.

Билл Пикетт (5 декабря 1870 — 2 апреля 1932) — американский чернокожий ковбой и родео-ковбой, считающийся родоначальником борьбы с быками — так называемого «буллдоггинга», впоследствии превратившегося в бычье родео — «буллрайдинг». Считался одним из лучших ковбоев своего времени.

Минеола — город в округе Вуд, штат Техас. Основан в 1877 году.

Муу-муу — одежда гавайского происхождения свободного покроя, свисающая с плеч. Женский аналог гавайских рубашек.

J. C. Penney Company, Inc — одно из крупнейших американских предприятий розничной торговли, сеть универмагов и производитель одежды и обуви под различными торговыми марками.

Danny and the Juniors — американская мужская вокальная группа из Филадельфии, работавшая в стиле ду-воп.

The Monotones — вокальный ду-воп секстет популярный в 1950-х годах.

Бобби Дарин (при рождении Уолден Роберт Кассотто; 14 мая 1936, Бронкс, Нью-Йорк — 20 декабря 1973, Лос-Анджелес) — американский певец и актёр итальянского происхождения. Один из самых популярных исполнителей джаза и рок-н-ролла в конце 1950-х и в начале 1960-х годов.

Хопалонг Кэссиди — вымышленный ковбой, первоначально появившийся в 1904 году как главный герой одного из рассказов американского писателя Кларенса Эдварда Мулфорда. Мулфорд впоследствии написал целую серию рассказов и несколько романов о данном персонаже; также впоследствии данный персонаж, ставший частью американского фольклора, появился в целом ряде фильмов, телесериалов, радиопостановок, комиксов и прочих произведениях, а также в романах других авторов.

Енот (coon: англ.) — презрительное прозвище негров.

Кролик из джунглей (jungle bunny; англ) сленговое выражение, означающее негра.

Ассоциированная степень (степень ассоциата) ― первая ступень высшего образования, присуждаемая после завершения курсов в высших учебных заведениях продолжительностью от двух до трёх лет.

Это уровень квалификации выше диплома средней школы, общеобразовательного развития или имматрикуляции и ниже степени бакалавра. В ряде стран ассоциированная степень может позволить перевестись на третий год обучения бакалавриата.

Оди Леон Мёрфи (20 июня 1925 Техас — 28 мая 1971 Роанок, Виргиния) — американский военный и киноактёр, участник Второй мировой войны, американский военнослужащий, удостоенный наибольшего количества наград за личное мужество.

Бубба Джо — типичное разговорное прозвище для простоватого, деревенского парня с Юга США. Часто используется не как конкретное имя, а как обобщённый образ “сельского громилы” или простака.

Хауди Дуди — это известный персонаж американского детского телешоу 1950-х годов, кукла-ковбой с добродушным лицом, веснушками и большой улыбкой. Шоу называлось “The Howdy Doody Show”, и оно шло на телевидении с 1947 по 1960 год. Это было одно из первых популярных детских телешоу в США.

В американской культуре XX века «the Section» (Район) иногда употреблялось как сокращение от “the Section of public housing”, то есть жилой район для бедных, построенный государством.

Это выражение часто использовалось в южных и центральных штатах США.

Оук-стрит — Дубовая улица (англ.).

Крекер — это разговорное (и нередко уничижительное) слово, которое на юге США может означать: белого бедняка (южанина, особенно из сельской местности) или просто белого человека, в противопоставлении афроамериканцам.

Южные утки (Dixie ducks, англ.) — ироничное или презрительное выражение по отношению к белым южанам (от Dixie — поэтичное название южных штатов США).

Федора — шляпа из мягкого фетра, обвитая один раз широкой лентой.

Джордж Рэндольф Скотт (23 января 1898 — 2 марта 1987) — американский киноактёр, чья голливудская карьера длилась с 1928 по 1962 год. Из более чем 100 фильмов, в которых он снялся, более 60 были вестернами.

«Elmer’s Glue-All» — американский бренд универсального клея, известного своим ярко-оранжевым колпачком и белой клеевой основой. При застывании становится прозрачным.

Биг Джо Тёрнер (настоящее имя — Joseph Vernon Turner Jr., 1911–1985) — легендарный американский блюзовый и ритм-н-блюзовый певец, один из тех, кто проложил дорогу рок-н-роллу.

Менестрель-шоу — форма американского народного театра XIX–XX века, в которой загримированные под негров белые актёры разыгрывали комические сцены из жизни чернокожих, а также исполняли стилизованную музыку и танцы африканских невольников.

Релиш — это кисло-сладкая, пряная и хрустящая заправка с неоднородной текстурой и кусочками овощей. Популярным представителем группы считается огуречный релиш, на основе маринованных огурцов.

Оригинальный батончик «PayDay» состоит из солёного арахиса в сладкой карамельной сердцевине, похожей на нугу.

Уайти Форд — американский профессиональный бейсболист, питчер команды «Нью-Йорк Янкиз». В 1974 году включён в Зал бейсбольной славы.

Блокнот «Big Chief» — это популярный блокнот для письма, предназначенный для детей младшего возраста в Соединённых Штатах. Он сделан из газетной бумаги и имеет широкие поля, что облегчает его использование для тех, кто учится писать. На обложке блокнота изображён американский индеец в полном головном уборе, отсюда и название «Big Chief» (Большой вождь).

«Плакса-убийца» — подростковый триллер 1958 года, снятый Роджером Корманом. Дебют Джека Николсона в кино.

Рой Роджерс (урождённый Леонард Франклин Слай), по прозвищу Король ковбоев. Американский певец, актёр, телеведущий и участник родео. Снялся почти в 90 фильмах, а также в многочисленных эпизодах одноимённой радиопрограммы, которая выходила в эфир в течение девяти лет.